Уинтерз Ребекка

Перст судьбы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

— Всем встать! — крикнул шериф, когда присяжные заседатели, и среди них Андреа Мейерс, друг за другом вернулись в зал заседаний. Она почти сразу отыскала взглядом подсудимого, сидящего рядом со своим адвокатом. Двенадцать присяжных совещались более четырех часов, поскольку для вынесения приговора необходимо было их единодушное мнение. Видимо, для обвиняемого эти часы тянулись как годы.

Хотя все улики говорили о его несомненной вине, в глубине души Андреа сомневалась. Возможно, ей трудно было принять обвинение потому, что она была священником и, как правило, не спешила осуждать людей. Именно ее возражения заставили присяжных совещаться так долго, хотя у нее не было веских доводов.

— Прошу садиться! — произнес судья в белом парике и повернулся к присяжным: — Пришли ли господа заседатели к единому мнению?

Поднялся тот, кого избрали старшим:

— Да, ваша честь. Наше мнение единодушно.

Андреа снова стала смотреть на обвиняемого, как делала уже много раз за десять дней процесса. Она рассматривала этого высокого стройного мужчину, от которого веяло силой и уверенностью; в зале суда он выглядел значительнее всех остальных. Блестящие темно-каштановые волосы, зачесанные на косой пробор, подчеркивали красоту лица с прямым носом и волевым подбородком. Этому типичному дельцу, профессионалу, какие встречаются на Уолл-стрите, на вид было лет тридцать пять. Одет он был в безукоризненно сшитый темно-синий костюм. Если он вдруг улыбнется, подумала Андреа, он будет красивейшим мужчиной из всех, кого я видела за свою жизнь.

— Мы считаем подсудимого виновным. Что и соответствует выдвинутому против него иску. В зале раздался истерический крик — это не выдержала элегантная брюнетка, стоящая у самых задних скамей; за полторы недели процесса она появилась всего второй раз. Может, на ее месте я тоже не смогла бы высидеть здесь все эти дни и часы, подумала Андреа. Но кто она? Подсудимый не женат, это известно. Может, близкая приятельница?

Тут же в публике поднялся невообразимый шум. Судья стукнул молотком:

— Тишина в зале! — и добавил: — Мистер Гастингс, мы можем продлить срок вашего поручительства до дня вынесения приговора. Либо, по вашему желанию, зачитаем приговор прямо сейчас.

Рыжеволосый защитник Гастингса вскочил со своего места:

— Мы желаем продлить время взятия на поруки, всего на шесть недель, считая с...

Ему не удалось закончить: подсудимый заставил его сесть, потянув за руку, и что-то зашептал на ухо.

Изумление на лице адвоката постепенно исчезло, и он повернулся к судье:

— Ваша честь, мой подзащитный желает выслушать приговор прямо сейчас.

— В таком случае я попрошу подсудимого Гастингса вместе с адвокатом мистером Ричем приблизиться ко мне и выслушать приговор.

Андреа, не отрываясь, наблюдала за тем, как на лице Гастингса появилась маска, скрывающая какие бы то ни было чувства. Он легко поднялся и пошел, и во всей фигуре не было ни тени нервозности. Вот он стоит перед судьей, сцепив руки перед собой и высоко подняв темноволосую голову. Как может человек, обвиняемый в тяжком преступлении, держаться так уверенно, даже вызывающе?

— Мистер Гастингс, желаете ли вы сделать заявление до того, как я зачитаю приговор?

— Я желаю всего лишь повторить уже сказанное. Я не виновен, и в свое время надеюсь это доказать.

Слушая эти отчетливые слова, произнесенные бархатным баритоном, Андреа не могла отделаться от чувства тревоги.

Все заседатели, кроме нее, без всяких сомнений сочли его виновным, и ее колебания не заставили их пересмотреть свое решение.

Почему же она не может успокоиться? Почему ее одну терзает уверенность, что он невиновен? Потому что тебя однажды тоже обвинили в том, чего ты не совершала, Андреа Мейерс. Тогда никто тебе не поверил, и последствия были ужасны.

Как бы ни был страшен тот эпизод, она смогла предать его забвению и продолжать жить. Но этот суд пробудил в ее душе забытое чувство безысходности и беспомощности, возродил их с беспощадной ясностью. Наверное, Лукас Гастингс страдает сейчас точно так же, как она — тогда.

Судья предупредил присяжных, что они могут сделать вывод о виновности лишь в случае, если для этого не останется никаких сомнений. Андреа следовала этому указанию, она препарировала улики до мельчайших подробностей, пытаясь найти в них хоть какие-то противоречия. Однако, не найдя ничего конкретного, она вынуждена была присоединиться к мнению остальных. И продолжала думать: почему обвинение окружного юриста кажется ей слишком гладким, каким-то фальшиво-безупречным?

Иногда самые тяжкие обвинения не дают полной картины, подумала она. Или совершенно ее искажают.

Терзаемая сомнениями, уходящими корнями в ее собственное прошлое, Андреа в глубине души молилась о том, чтобы ее отношение к обвиняемому оказалось непредвзятым. Все дело в том, что приговор не ощущался справедливым.

Взглянув исподтишка на остальных заседателей, она не увидела тайной борьбы мотивов ни на одном лице. Наоборот, одинаково упрямое выражение говорило об их полном единодушии.

— Мистер Гастингс, — начал судья, — я вынужден напомнить, что такой процветающей и престижной фирме, как «Гастингс, Рэдли и Файанс», наносит непоправимый урон выдвинутое против вас — совладельца фирмы биржевого маклерства — обвинение в мошенничестве и растрате средств ваших вкладчиков.

Не найдя для вас никаких оправданий, — продолжал судья, — я приговариваю вас к пяти годам заключения в федеральной тюрьме Ред Блаф, с тем чтобы после полугодового испытательного срока пересмотреть судебное решение. Это будет зависеть от вашего поведения в тюрьме. Я также принимаю во внимание тот факт, что вы выплатили свой долг вкладчикам, сняв со счетов фирмы собственный вклад.

При слове «тюрьма» Андреа почувствовала, как ее желудок свело судорогой. Приводила в ужас мысль о том, чтобы провести там одни сутки, не говоря уже о шести месяцах. Утешало лишь то, что тюрьма Ред Блаф считалась не очень страшной.

Старший священник Пол Ейтс проводил церковную службу в этой тюрьме; он рассказывал, что она предназначена для интеллигентных преступников, так называемых «белых воротничков», иногда крупных бизнесменов, обвиняемых в сокрытии налогов или других финансовых махинациях. Эта тюрьма ограждает их от уголовников, содержащихся в тюрьмах строгого режима.

По крайней мере он не будет сидеть рядом с настоящими головорезами. Андреа не могла себе представить его в одной с ними камере, даже если он и был виновен.

Погруженная в свои мысли, она не заметила, что неотрывно смотрит на подсудимого. И вздрогнула, увидев, что он тоже мрачно уставился на нее, отведя взгляд от судьи. Впрочем, это было не ново: за время процесса она много раз замечала, что он смотрит на нее. Иногда их глаза вели неслышный разговор, и ей даже удавалось угадать его настроение. Гастингс смотрел на нее то испытующе, то оценивающе, а то и просто задумчиво, но всегда — без тени улыбки.

Но этот, последний взгляд заставил ее вздрогнуть: на миг в нем мелькнуло замешательство и душевная боль. Потом адвокат отвлек его, и связь оборвалась. Снова она задумалась над тем, была ли допущена грубая судебная ошибка и за решетку отправят невинного человека.

Стремясь (уже в который раз!) с кем-то поделиться своими сомнениями, Андреа обернулась к соседу-присяжному. И с удивлением обнаружила, что ни одного из них уже нет рядом, они поспешили к своим повседневным делам и семьям. Эта деятельность сильно мешала их жизни и основной работе, хота и была неотъемлемой частью государственной судебной системы.

Видя, как шериф надевает на Гастингса наручники, она внутренне сжалась. Ограничить в движениях такого человека, надеть на него путы, как на дикого зверя, казалось верхом несправедливости. Но он уходил из зала с гордо поднятой головой и плотно сжатыми губами. Казалось, все происходящее его не трогает.

Вслед за Гастингсом устремилась группа людей, в том числе его деловые партнеры, изображавшие заботу о нем и теперь выглядевшие потрясенными унизительной процедурой ареста. Адвокат Гастингса остановил эту толпу, но нашел минуту времени, чтобы поговорить с убитой горем женщиной, которую Гастингс даже не заметил, уходя.

Слезы выступили на глазах у пастора Мейерс, глубокая тоска овладела ею при мысли о том, как изменчива судьба: за несколько секунд рухнул целый мир, в котором жил человек, сделав несчастными его и близких ему людей. Андреа сама испытала нечто подобное. Восемь лет назад она вместе с Марком — ее женихом и единственным родным человеком — ехали в машине в церковь, чтобы договориться о процедуре венчания. Откуда ни возьмись, тяжелый трейлер выехал на встречную полосу и на полном ходу врезался в их автомобиль.

За несколько секунд исчезло все, что было дорого девушке, ее прошлое перестало существовать, о будущем не могло быть и речи. Марк погиб, Андреа была при смерти и за несколько месяцев пребывания в больнице много раз хотела умереть. Однако со временем она стала считать чудом то, что осталась жива. Размышляя о своей судьбе, она стала находить в ней случаи явного вмешательства небесного провидения. Это определило для нее выбор профессии.

Очнувшись, Андреа удивилась тому, как далеко увели ее воспоминания, потом заспешила к стоянке, где оставила свою машину. Обязанности присяжного заседателя на целых полторы недели оторвали ее от церковных дел, и теперь она спешила вернуться к ним; как всегда, больше всего накопилось «бумажных» проблем. К тому же она надеялась, что работа вылечит ее от тоски и досады, порожденных этим злосчастным судом.

Однако мысленно она все время возвращалась к его подробностям, особенно к убийственным «показаниям» коллег Гастингса. Правда, некоторые из них свидетельствовали как бы нехотя, и это наводило ее на мысль, что они подставили его и теперь разыгрывают роли, одурачивая присутствующих.

Когда Андреа высказала эту мысль своим коллегам-заседателям, они категорически отвергли эту идею на том основании, что лжесвидетельство сурово наказуемо и ни один из партнеров Гастингса не пошел бы на такой риск.

Видимо, они были правы. Если собственный защитник Гастингса не увидел ничего подозрительного, то — кто она такая? Подумаешь, борец за справедливость...

Одно ей было ясно: никогда, ни за что на свете не станет она больше присяжным заседателем. Тем, кто будет настаивать, она скажет, что подчас пристрастна, что ее профессия предполагает веру в человека, его внутреннее благородство и что чаще всего она делает свои выводы интуитивно, отвергая доводы рассудка. Решать чью-то судьбу, как, например, сейчас судьбу Гастингса, стало для девушки самым тяжелым испытанием за всю ее жизнь. Второй раз она такого не вынесет, это было ей слишком ясно.

Легкий июньский ветерок растрепал ее темные волосы, когда она села в машину и направилась из центра к своей церкви. Построенная в новом юго-западном стиле, с островерхой соборной крышей, она была видна издалека. Через десять минут Андреа уже вбегала в кабинет старшего священника, отца Пола. Ей не терпелось поделиться с ним своими переживаниями. Считая его своим другом и учителем, она знала, что только он сможет ей помочь.

Старше ее лет на сорок, этот вдовец обладал даром понимания чужих проблем, и Андреа советовалась с ним, как с родным отцом (тем более что была сиротой). С другой стороны, это был человек могучего телосложения, с сильным характером. Она любила и уважала его, и он отвечал ей тем же.

Единственный сын отца Пола, Бретт, жил и работал в Японии, и Андреа была для священника как бы дочерью.

— Насколько я понимаю, процесс закончен. Но чем ты так озабочена? Где твоя сверкающая улыбка? — спросил он, как только ее увидел.

— Он сядет в тюрьму, отец Пол.

Лицо священника помрачнело:

— Хочешь обсудить это со мной?

Она кивнула, не скрывая слез.

— И я была в числе тех, кто его засадил.

Подумав с минуту, отец Пол сказал:

— А теперь не можешь себе этого простить. Но ведь приговор требовал, чтобы все высказались единогласно?

— Да, конечно.

— Значит, остальные присяжные тоже считали его виновным.

— Верно. — Она вытерла слезы. — Но меня не оставляет мысль, что мы упекли в тюрьму невиновного.

Сидя в кресле, старший священник наклонился к ней.

— Меня не удивляют эти слова. Ты всегда идешь на поводу у чувств. — Он остановил жестом ее возражения: — Пожалуйста, не обижайся, это очень хорошая черта, можно сказать — Божий дар. Побольше бы таких людей, и весь мир стал бы лучше.

— Вы не можете меня обидеть при всем желании. — Андреа заулыбалась. Она и сама знала, что руководствуется чувствами. Когда она была подростком, ее обвинили в тяжком преступлении, которого она не совершала. Эта душевная травма оставила свой след, и с тех пор она всегда заступалась за обиженных, подчиняясь не рассудку, а эмоциям. Андреа прекрасно понимала, что это мешает ей быть объективной в оценке людей и событий. — Вы заговорили как раз о том, что меня тревожит, — вздохнула она. — Ведь я единственная сопротивлялась, все присяжные считали дело ясным как день.

— Значит, ты не хотела, чтобы его обвинили.

— Не знаю, отец Пол. Речь идет не о моих желаниях, все это гораздо серьезнее. Во время суда появилось ощущение, что концы с концами не сходятся, но ни одной конкретной зацепки у меня не было. А что, если он невиновен?

— Это было бы ужасно. Самое печальное здесь то, что он не первый и не последний человек, отсиживающий ни за что. Однако поправить ничего нельзя.

— Если бы вы сами услышали, как он себя защищал! Вас бы это потрясло.

— Не сомневаюсь. Однако нужно признать, что его осудили на основании улик. Значит, вероятнее всего, ты не ошиблась. Подумай еще вот о чем: чаще всего человеку свойственно отрицать свою вину, даже если он виноват, потому что в нем говорит ложная гордость. Кстати, никто из нас не безгрешен. Ни ты, ни я, ни он.

— Да, конечно, вы правы, — прошептала Андреа.

— Мне хотелось бы помочь тебе, но, видимо, против твоих сомнений есть только два лекарства: время и молитва. Ты взяла на свои плечи моральную ношу, с которой пока что не можешь справиться.

— Я знаю.

— Андреа, — он посмотрел ей прямо в глаза, — иди домой и отдыхай. Развлекись как-нибудь. Это я советовал своей жене, когда она бывала слегка не в духе. Знаешь, это помогало, через пару часов она возвращалась домой, купив новое платье или туфли, а главное — совсем в другом настроении.

Бегом обогнув письменный стол, Андреа порывисто обняла священника.

— Спасибо за беседу и совет. Побегу домой. Увидимся позже, отец Пол.

Андреа направила машину домой: она снимала квартиру в районе, где цены были несколько ниже, чем в центре Альбукерке. У нее была мечта: накопить денег и когда-нибудь купить маленький домик, но это стало бы возможным только через несколько лет.

Затормозив, она увидела у парадного крыльца, среди клумб с петуньей, свою квартирную хозяйку — Мейбл Джонс. Значит, не удастся проскользнуть домой незаметно, придется выдержать град вопросов, которые та на нее обрушит. Можно было понять пожилую вдову — ей не хватало общества, но уж слишком она любила сплетни, которые Андреа плохо переносила.

Сейчас она была выжата как лимон и жалела, что не увидела Мейбл на расстоянии, потому что была не в силах ни с кем разговаривать. Однако хозяйка ее уже заметила, а снова отъехать от дома значило бы кровно ее обидеть, а может, в будущем и потерять квартиру. Что было крайне нежелательно: комнаты были удобными и не так дорого стоили. Кроме того, Мейбл являлась бессменным членом церковного совета их собственного прихода.

Андреа с мрачным лицом вышла из машины, готовясь сражаться с вдовой, которая двинулась на нее с садовой лопаткой в руке. Прядь волос, выбившаяся из шиньона, дополняла ее воинственный вид.

— Ну что, пастор, все кончилось или вы приехали только, перекусить и снова вернуться в суд?

— Все кончено, а я просто падаю с ног.

— Меня в жар бросает, когда я думаю, что и в нашем приходе есть люди, доверившие свои вклады этому прохвосту.

— Их деньги в целости и сохранности, — резко ответила Андреа, — он выплатил каждый цент из собственного вклада. Читайте газеты — там все написано.

Такое заступничество лишь подзадорило квартирную хозяйку. Она пошла в наступление:

— Подозрительно, что этот тип имел такие деньжищи. Мало того, что он зверски красив. Одним — все, другим ничего, да? Считал ниже своего достоинства зарабатывать деньги честным трудом, как все нормальные люди. Предпочел наживаться моментально, за счет чужих денег, заработанных потом и кровью. Все это — надувательство чистой воды, и я убеждена: на каждого такого фирмача надо науськать судебного инспектора. Видно, этот дьявол получил по заслугам? Расскажите мне, как все было.

Андреа сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться. Перед ней снова возник взгляд, брошенный Гастингсом, когда его уводили в наручниках.

— Приговорили к шести месяцам испытательного срока. Или к пяти годам заключения. Все скажут по телевизору в шесть вечера.

Хозяйка сдвинула брови, что было признаком гнева.

— Всего на шесть месяцев?! — завопила она, явно сгорая от желания узнать подробности. Но к этому моменту Андреа уже вбежала на крыльцо и вставила ключ в дверь.

— Пожалуйста, простите меня, я должна слегка перекусить и вернуться в церковь. Цветы, которые вы не успеете посадить, оставьте на крыльце, я это сделаю утром. Они такие красивые! У нас будут чудесные клумбы.

Андреа скользнула в дом, не слушая, что ответила Мейбл. Сначала пыталась съесть бутерброд, но была так слаба, что пришлось лечь. Через час она встала, нисколько не отдохнув, потому что мысли об осужденном не давали ей покоя. Твердо решив избавиться от них, она приняла душ, надела другое платье и снова поехала в церковь. Те десять дней, что она заседала в суде, отец Пол выполнял и свои и ее обязанности, и теперь настало время его освободить. Его совет отправиться по магазинам как-то не соблазнил, и она решила, что работа отвлечет ее гораздо лучше.

В церкви она узнала, что старший священник уехал в город на совещание Союза молодых христиан, где, вероятно, пробудет до самого вечера. Это вполне ее устраивало, так как давало возможность разобраться без него с горой писем и других бумаг, накопившихся на ее столе, при этом не слыша его уговоров идти домой и отдыхать. Сначала она позвонила в десяток мест, где срочно ждали ответа, после чего стала сортировать письма и читать их. Взглянув на часы, она поняла, что два часа пролетели незаметно.

— Дорис! — позвала она секретаршу-регистратора. — Зайди ко мне, пожалуйста.

Андреа иногда смотрелась, как в зеркало, в библейскую заповедь, в рамке под стеклом висящую на стене. Так она поступила и сейчас. Из «зеркала» на нее смотрела женщина в желто-белом костюме-тройке с белым воротником-стойкой — этот символ духовного сана надевался в официальных случаях. Андреа прошлась жесткой щеткой по волосам, тронула губы помадой кораллового цвета с перламутром — и была готова. Голубые с сиреневым отливом глаза были достаточно выразительны без всякой косметики.

— Можешь не говорить, куда ты собралась, — сказала Дорис, входя в кабинетик. — Навещать болящих и страждущих. А почему бы тебе не пропустить один вечерок? Просидев полторы недели в суде, любой бы валился с ног.

Андреа призадумалась.

— Да, этот процесс выбил меня из колеи. Я пытаюсь чем-то себя занять, чтобы не вспоминать о нем.

— Если хочешь это обсудить, я — вся внимание, — сочувственно сказала Дорис.

— Как-нибудь мы этим займемся, — ответила Андреа. И в самом деле, если она и стала бы с кем-то говорить на эту тему, это была бы Дорис. — Но сейчас я направляюсь к женщине по имени Барбара Монтгомери. К ней только что приехала из другого штата мать, у которой нашли рак. Видимо, мать очень испугана и расстроена, и Барбара просила меня заскочить к ним домой.

— Да, визит пастора Анди, как тебя многие называют, будет очень кстати.

Андреа улыбнулась в ответ. Дорис — привлекательная блондинка лет тридцати, мать троих детей — стала ей подругой почти с первого дня знакомства. Пару лет назад, когда Андреа была посвящена в сан священника, не всем это понравилось. Кое-кто до сих пор не смирился с этим. Но Андреа научилась игнорировать эту неприязнь и добиваться своих целей любой ценой.

Подойдя к Дорис, она крепко ее обняла:

— Спасибо, ты настоящий друг.

— У тебя много друзей, помни об этом. Ты золото, а у тех, кто этого не понимает, не все в порядке с головой.

— А когда ты пришла в нашу церковь работать секретарем — сам Бог тебя послал. — Андреа взяла в руки портфель и сумочку. — В соседней комнате занимается хор; пожалуйста, напомни Тому все запереть, когда они уйдут. Тебе не нужно ждать, пока они кончат, а то ты поздно заберешь детей у матери. Ты и так получаешь меньше, чем следует, а тут сверхурочные, да еще в пятницу.

— Ладно, неважно. Крейг уехал до следующей среды, мама тоже не возражает.

— Зато я возражаю. — Андреа произнесла это твердо.

— А как насчет тебя? — Дорис посмотрела с укоризной. — Сплошная работа, никаких развлечений. Знаешь, что говорят...

— Я люблю свою работу.

— А как насчет другой любви, например мужчины к женщине?

— Про эту любовь расскажешь мне ты.

— Я заметила двух парней, которые аккуратно приходят на каждую воскресную службу, — они по тебе с ума сходят, а ты их в упор не видишь. Где же твоя любовь к ближнему?

— Я знаю, о ком ты говоришь, они оба мне нравятся. — Андреа сказала это уже на ходу. — Но ни один меня не трогает в смысле той любви, о которой ты говорила. Кроме того, церковь не одобряет романов между священником и прихожанином. Не говоря уж о том, — скривилась Андреа, — что такой роман сильно не понравится супругам Слоан, чего мы никак не можем допустить.

— Во-первых, эта пара — далеко не весь приход, во-вторых, они живут в мире собственных выдумок.

— Не считай меня глупой, — ответила Андреа. Такие, как Марго Слоан, действительно опасны, и их хватает во всем мире (уж это-то она знала прекрасно).

Дорис догнала ее.

— Черт с ними, Слоанами, скажи мне другое. Если бы ты встретила человека, симпатичного тебе, неужели ты бы его отвергла?

В ее воображении вдруг возник образ Гастингса, ни с того ни с сего. Значит, он все еще меня волнует? — подумала Андреа и сказала вслух:

— Если бы я встретила человека, который заставил бы меня забыть Марка, может быть, я бы его и не отвергла. А теперь забудь про всякое сватовство. Мне надо идти, увидимся в воскресенье.

Через двадцать минут Андреа припарковала машину перед высотным жилым домом в центре города и нажала кнопку домофона у подъезда. Когда ей ответили, она вошла внутрь и поднялась в лифте на пятый этаж.

Более двух часов ей пришлось провести в квартире Барбары Монтгомери, в основном разговаривая с ее матерью, которую близкие люди называли Зиной. Зина много плакала, делясь своими страхами и предчувствиями, а Андреа утешала ее, как могла.

Она предложила включить Зину в группу поддержки, организованную ею самой для людей, страдающих какими-то недугами: эмоциональными, физическими или психическими. Кружок этот собирался в квартире Анди раз в две недели, по воскресным вечерам.

Эти люди то смотрели видеофильмы на определенную тему, то слушали лекцию приглашенного специалиста. А иногда «всем миром» оказывали помощь кому-то из прихожан.

Выслушав это предложение, Барбара загорелась, однако уговорить ее мать оказалось труднее. Тогда Андреа осторожно предложила следующее: возможно, Зине стоит познакомиться с кем-то, кто страдает еще больше, чем она? Они бы как-то успокаивали и подбадривали друг друга.

Зина сначала молчала, а потом сказала, что она, пожалуй, над этим подумает. Барбара горячо поблагодарила взглядом, а когда Андреа уходила, прошептала в передней:

— Я вам так благодарна, пастор Анди...

— Всегда к вашим услугам, Барбара.

Как это ни странно, не успела она сесть в машину, как Лукас Гастингс снова возник в ее мыслях. Она видела его то в одной ситуации, то в другой. Каково ему в камере, думала она, ведь сегодня он ночует там впервые. Даже матерому преступнику не очень-то уютно спать за семью замками, а тем более новичку, да еще невиновному, каковым он себя считает.

Чтобы отвлечься от этих мыслей, Андреа стала продумывать проповедь, которую произнесет в воскресенье. Собственно, к такой проповеди она готовилась всю жизнь: «Не суди сам, да не судим будешь». С ее точки зрения, только небесная сила может проникнуть в тайны чьей-то души, разгадать истинные намерения человека.

И снова мысли молодой служительницы церкви вернулись к этому выразительному лицу, которое она не в силах забыть. Как-то он проведет все эти недели и месяцы в клетке — мужчина, благодаря которому солидная брокерская фирма работала, как отлаженный механизм, и процветала?

Все полторы недели судебного процесса она слушала слова его защитника о том, что Гастингс обладает необычайной энергией и талантом, что это блестящий математик, бизнесмен, выросший в богатой семье. Как мог такой человек позариться на чужие деньги? Что им руководило — жадность? Невозможно.

Андреа была согласна с судьей в том, что поступку Гастингса нет оправдания. Она знала и другое: его поступок не имел смысла, за ним не просматривалось никаких побудительных мотивов, хотя факты говорили о его вине. Она пришла к выводу: его вина или невиновность навсегда останутся тайной.

Однако, как сказал отец Пол, суд закончен и дело закрыто. Свой гражданский долг она выполнила, и теперь осталось лишь одно: считать и суд, и Лукаса Гастингса в прошлом. Незачем тратить время и силы на душевные муки, это ни к чему не приведет. Она — пастор, и прихожанам нужны ее забота и внимание. Лучшее, что она может теперь делать, — это отдавать им все силы. По крайней мере такая работа приносит плоды.

ГЛАВА ВТОРАЯ

В сентябре состоялось заседание церковного совета в приходе, где работала Андреа. Оно утвердило план работы на ближайший год. И хотя оно уже закончилось, несколько вопросов остались нерешенными.

— Можно поговорить с тобой с глазу на глаз? — спросил отец Пол, когда Андреа поднялась со своего места.

Она кивнула и пристроилась на краешке письменного стола, поскольку остальные члены совета уже ушли.

— Я знаю, о чем пойдет речь, — заметила она, — я тоже озабочена тем, что Рэй от нас уходит. У вас есть кто-нибудь на примете, кто мог бы тренировать нашу команду подростков? Новый начальник Рэя ждет его в Калифорнии сразу после Дня благодарения, так что у нас совсем мало времени на то, чтобы подыскать ему замену.

— Не знаю, как быть, — отец Пол покачал головой. — Может, дать объявление в газете: нужен тренер спортивной команды — и кто-то из прихожан откликнется? А может, опросить старшеклассников: нет ли у кого приятеля, желающего поработать раз в неделю по вечерам? Но не волнуйся. Мы найдем выход, ведь всегда находили. Пока что Ричи Грин вызвался потренировать ребят. Впрочем, я не об этом хотел с тобой говорить.

Отец Пол наклонился к ней. Глаза его радостно блестели. Андреа решила его поддразнить:

— Как вы можете выглядеть таким счастливым, когда на наши плечи давит вся мировая скорбь?

— Я получил письмо от сына. Они с невесткой приглашают меня в Токио, навестить их и познакомиться с детьми. Прислали мне авиабилет туда и обратно.

— Но это же прекрасно! — воскликнула Андреа. — Вы заслуживаете отпуск больше, чем кто-либо другой. Когда вы улетаете?

— Через две недели, если улечу вообще.

— Как это понимать — «если»? Он похлопал ее по руке.

— Я не могу оставить тебя в такое время, когда нужно ремонтировать церковь, а договор заключен с ненадежной конторой.

Улыбка на лице Анди погасла.

— Что это — вежливая форма отказа? Хотите сказать, что я ни с чем не справлюсь без вас?

— Ты знаешь, что это не так, — ответил он серьезно. — Просто мне совестно уезжать и наслаждаться отпуском, оставив на тебя массу дел.

— Но ведь я оставила все на вас, когда полторы недели сидела в суде? Теперь я смогу хоть как-то это компенсировать.

— Уверена, что справишься?

— Укладывайте чемодан! — Андреа широко улыбнулась. — Остальное я беру на себя. — И добавила, соскользнув со стола: — Вам следует прямо сейчас отправиться домой и позвонить Бретту. Он будет рад вашему приезду. Кстати, вам давно пора познакомиться с внуками. Вы будете замечательным дедушкой.

— Спасибо, Анди. Именно так я и сделаю. — Глаза его увлажнились.

Следующие две недели пролетели незаметно: нужно было многое организовать и утрясти, чтобы отец Пол мог спокойно улететь в Японию. Не успели оглянуться, и вот уже Андреа везет священника в аэропорт, обсуждая по дороге оставшиеся дела. Где-то на последнем километре отец Пол повернулся к ней.

— Помнишь, я тебе говорил: в следующее воскресенье — наша очередь читать проповедь и проводить причастие в тюрьме Ред Блаф. На случай, если ты забудешь, я записал это на твоем календаре. Поскольку у них большие строгости при входе, я уже предупредил о твоем визите по телефону. Тебе придется только предъявить водительское удостоверение.

Андреа растерянно молчала. Ред Блаф! Это же тюрьма, где сидит Лукас Гастингс. За последние два месяца ей все же удалось выбросить из головы и судебный процесс, и этого парня.

— Не знаю, что и сказать, святой отец. Мне ни разу не приходилось вести службу в тюрьме.

Усмехнувшись, он сделал вид, что занят сумкой с фотоаппаратом.

— Когда-нибудь нужно начинать. Только помни: служба в тюрьме ничем не отличается от службы в церкви.

При мысли о помещении, сплошь набитом преступниками мужского пола, Андреа запаниковала.

— Но вы хоть оставили текст проповеди, чтобы я могла подготовить ее к воскресенью?

— С каких это пор мы с тобой обмениваемся проповедями? Ты их прекрасно пишешь, и я знаю, что оставил это дело в надежных руках. — Машина остановилась, отец Пол вышел из нее, говоря: — Не провожай меня. До отлета еще целый час, что тебе здесь делать?

— Но, отец Пол...

— До свидания, дорогая Анди. Огромное спасибо за проводы и домашние сладости в дорогу. Я воспользуюсь твоим советом и буду развлекаться на полную катушку. Увидимся через пару недель.

Она смотрела, как крупная фигура священника продвигается к зданию аэровокзала — и вот уже он затерялся в толпе.

Конечно, она была рада за него, но, ведя машину по дороге домой, от всей души пожалела, что отец Пол не улетел неделей позже, тогда ей не пришлось бы ехать в эту тюрьму. Вполне возможно, что Лукас Гастингс придет послушать ее проповедь — от этой мысли сразу стало как-то неспокойно.

Может, стоит позвонить в Духовную коллегию и попросить, чтобы вместо нее послали священника из другой церкви? Однако эта мысль ей не понравилась, потому что она никогда еще не манкировала своими обязанностями — не такой она человек. Кроме того, отец Пол считал, что может на нее положиться, и будет разочарован, если она испугается этого поручения.

Взвесив еще раз все обстоятельства, Андреа пришла к мысли, что отец Пол оказал ей высочайшее доверие, поручив одну из своих обязанностей. Мужские тюрьмы посещают, как правило, мужчины-священники, значит, отец Пол был абсолютно уверен в ее способностях. Как же она может его подвести?

Конец недели Андреа провела, обзванивая ремонтные конторы, и наконец-то нашла ту, на которую можно было положиться: эти люди обещали за скромную плату вполне прилично подновить церковь. Свалив с себя эту нагрузку, Андреа сосредоточилась на сочинении проповеди, которая дошла бы до сердца каждого заключенного. Это было не так легко.

Однако, оказавшись перед чистым листом бумаги, она снова задумалась о судьбе Лукаса Гастингса. Судья провозгласил, что его выпустят через шесть месяцев, если он не будет нарушать порядка. Привык ли он ходить в церковь? Она вспомнила слова отца Пола о том, что мало кто из заключенных верит в Бога, так что возможность увидеть Гастингса на проповеди показалась ей маловероятной.

А что, если он все-таки придет? Узнает ли он в ней присяжного заседателя — одного из тех, кто загнал его за решетку? Она-то его узнает, в этом нет сомнений. Но ведь с того жуткого дня прошло почти три месяца, и распознает ли он в женщине-священнике женщину-заседателя? Тем более что она ни разу не надевала в суд свой пасторский воротник.

К воскресенью Андреа уже чувствовала себя увереннее; проведя утреннюю службу в собственной церкви, она пообедала на скорую руку и повела машину в Ред Блаф — поселок примерно в восьмидесяти милях от Альбукерке. Сидя за рулем, она повторяла про себя слова проповеди; хорошо бы, чтобы они дошли до осужденных и слегка их подбодрили.

Вокруг одноэтажного здания тюрьмы не было ни стены, ни забора, вид у нее был абсолютно мирный. У входа в зал для посетителей часовой проверил удостоверение пастора и проводил ее в небольшую часовню, устроенную так, что она годилась для любой христианской религии.

Войдя в часовню, Андреа услышала голоса, поющие псалмы; отец Пол говорил ей, что заключенные образовали свой хор, и тут она увидела с десяток мужчин, одетых в одинаковую форму цвета хаки, — они репетировали, стоя полукругом у пианино.

При виде женщины кое-кто из заключенных уставился на нее, не скрывая любопытства, но часовой сразу провел ее в небольшой закуток, вернее, отгороженный угол часовни, где она могла бы переодеться. Часовой объяснил, что это помещение с одним столом и двумя стульями используется также как исповедальня.

Часовой ушел, плотно прикрыв за собой дверь. Андреа раскрыла свой чемоданчик и надела белое церковное облачение, потом, захватив все нужное для службы, вышла в часовню. На часах было почти два, времени оставалось немного. Поставив у выхода складной стул (теперь у двери стоял другой часовой), она положила пачку листовок — это были ксерокопии ее проповеди и другие тексты, которые заключенные могли бы, уходя, взять с собой. У алтаря, рядом с кафедрой, она разложила на прямоугольном столике все необходимое для богослужения. Потом подошла к хору, представилась и попросила пианиста о том, чтобы хор начал и кончил службу пением гимнов.

Заключенные разглядывали ее с интересом: кроме посетительниц в дни свиданий, женщин здесь не видели, не говоря уж о священнослужительницах.

Ровно в два часа дня примерно два десятка мужчин разного возраста вошли строем в часовню и заняли места на стульях. Лукаса Гастингса среди них не было — она непременно заметила бы его.

Вздохнув с облегчением, Андреа кивнула хору, и заключенные запели. Дальше служба пошла своим чередом, и у пастора отлегло от сердца. После молитвы и причастия Андреа заметила, что часовой у двери впустил нескольких опоздавших; усевшись в самом последнем раду, они стали ее слушать.

И, только дойдя до середины проповеди — она как раз говорила о том, что и здесь, в тюрьме, можно совершать небольшие добрые дела, — она увидела ЕГО. Только у него было это запоминающееся лицо, эти блестящие темные волосы.

Секунду голос ее дрожал и она пыталась овладеть собой. Не спуская глаз с первого ряда, чтобы не видеть последнего, она наконец закончила проповедь.

— Можно расширить круг этих добрых деяний, можно добровольно помогать тому, кому в жизни повезло меньше вашего, — говорила Андреа. — Во всем мире столько страждущих, что каждому из вас найдется дело, причем в той роли, которую вы сами для себя изберете. Кстати, я привезла для вас тексты, из которых вы узнаете, какую пользу можно приносить людям вокруг вас. Вы можете разобрать их, уходя отсюда.

Потом она благословила собравшихся, хор пропел заключительный гимн, и мужчины шеренгой по одному покинули часовню. Гастингс тоже ушел, видимо, он не заметил ничего подозрительного — у девушки гора упала с плеч. Несколько заключенных подошли к ней, чтобы поблагодарить за слово, обращенное к ним, и пожать руку. Парень лет двадцати с заплаканными глазами задержался дольше остальных и, когда часовня опустела, спросил, не может ли он поговорить с пастором наедине. Он уже получил разрешение у часового.

Не успел парень войти в исповедальню, как заплакал навзрыд. Он просил, чтобы Андреа связалась с его матерью, передала, что он старается исправиться и умоляет его простить. Видимо, его письма к матери возвращались нераспечатанными.

Сердце Анди преисполнилось жалости к парню. Она записала адрес его матери и пообещала, что напишет ей и передаст все, о чем он говорил. Он долго с жаром благодарил ее, потом ушел. Андреа стала переодеваться, спеша вернуться в Альбукерке. День был долгий и утомительный, нервное напряжение, державшее ее с той секунды, когда она увидела Гастингса, теперь обернулось страшной усталостью.

Но, повернувшись, чтобы выйти из исповедальни, она увидела того, кто был причиной всех ее тревог. Он преградил ей дорогу. Андреа приросла к месту, едва дыша.

— Пастор Мейерс? — Голос, который она так и не смогла забыть, прервал тишину. — Можно вас на пару слов?

Она смотрела на него, не сводя глаз, — на большее была неспособна. Раньше она видела его только в строгих деловых костюмах, выбритым и лощеным. Теперь он был другим: облегающая тюремная форма позволяла разглядеть широкие плечи, хорошо развитую грудную клетку, под брюками угадывались мускулистые ноги.

Естественный запах, исходивший от него, нельзя было назвать неприятным, усики над верхней губой и бородка, скрывающая твердую нижнюю челюсть, придавали ему некоторый шарм. Взгляд ее скользнул по волосам: несколько отросшие теперь, они чуть вились на концах, падая на лоб и спускаясь с затылка.

Гастингс тоже разглядывал девушку, ее стройную фигуру и длинные ноги. Восхищенный взгляд не спеша переместился на аппетитные округлости под белым полотняным платьем, которые не смог скрыть даже синий жакет. Пока он так смотрел, ее бросало то в жар, то в холод.

Но вот его взгляд наткнулся на ее пасторский воротник, темные глаза сузились и стали черными как ночь. Красивое лицо превратилось в застывшую маску — таким она его видела, когда судья произносил приговор.

— Так это в самом деле вы, — сказал он ледяным тоном.

— Да, мистер Гастингс, — только и смогла она выдавить. Значит, узнал. Андреа попятилась назад и наткнулась на стул.

— За время фарса, который они назвали судом, я выучил наизусть вашу внешность, запомнил каждую черточку. Но этого воротника не было. Значит, пока я гнил в тюрьме, вам вручили символ святости?

Растерявшись, она глотала воздух, не зная, что сказать.

— Меня посвятили в сан священника более двух лет назад, но я не надевала этот «символ» в суд, так как дело было гражданское.

— А может, и стоило надевать. — Лицо его помрачнело. — Может, это помогло бы вам получить прозрение свыше. Бог мой, как мне нужна была ваша помощь!

Он сложил руки на груди, короткие рукава рубашки позволили увидеть, какие они мускулистые. Еще раньше она заметила поросль черных волос на груди, там, где была расстегнута верхняя пуговица.

— Что же привело вас в этот модный загородный клуб? Или, напротив, вы решили посетить трущобы и познакомиться с тем, как живут бесчестные, порочные типы?

Теперь Андреа изо всех сил сдерживала злость.

— Раз в неделю Духовная коллегия проводит здесь богослужения, — ответила она. — Сегодня была очередь нашей церкви.

Он нагло рассматривал ее лицо и фигуру, приводя ее в замешательство.

— Ну что ж, желая приумножить число верующих, ваша церковь поступила гениально — бросила вас в это скопище мужиков. Они могли бы разорвать вас на куски. Странно, что до этого не дошло.

Андреа не была готова с ним спорить, и теперь его злые нападки выбивали ее из колеи. За какие-то считанные секунды он проник за воздвигнутую ею защиту, даже разгадал ее страх перед этой поездкой в тюрьму, можно сказать — разоблачил ее.

— Собственно говоря, я здесь вместо Пола Ейтса, старшего священника, он ненадолго уехал из страны, — оправдывалась она.

Откинув голову назад, Гастингс разразился злорадным смехом. Часовой, успевший за это время подвинуться к исповедальне, повернул к ним голову, но Лукас Гастингс не обращал на это внимания.

— Бьюсь об заклад, вы не умеете врать. С тех пор как я здесь, ни одна женщина-священник не проникала в эту тюрьму. А давайте поиграем в «правду»! Вы слышали мой приговор, знали, куда меня упекли. Льщу себя надеждой, что вы решили навестить меня, увидеть своими глазами, какой причинили вред. Может, хотели узнать, жив ли я? Если жив — ваша совесть была бы спокойна, не так ли? Это что же — первое в вашей жизни знакомство с матерым преступником?

— Вы себе льстите, мистер Гастингс. Да, я знала, что вы здесь, но не думала, что вы появитесь на богослужении. А приехала я затем, чтобы приблизить заключенных к Богу и слегка облегчить их страдания.

— Это так же вероятно, как то, что вы станете Римским папой.

— Бывают случаи, когда человеку нужна помощь свыше. — Андреа продолжала настаивать, хотя едва держалась на ногах. Она говорила, а он жадно смотрел на ее губы, и ей казалось, что смысл ее слов его не интересует.

— Из ваших уст так гладко текут прописные истины, словно вы родились в воротничке священника. Давайте говорить начистоту, пастор, — последнее слово он произнес иронически. — Если бы Бог существовал, я бы не сидел здесь!

В свое время Андреа тоже так думала. Ей было немногим более двадцати, когда она очнулась в больничной палате, не в силах шевельнуть ни рукой, ни ногой. Но излагать свое прошлое этому человеку сейчас — бесполезно, он слишком враждебно настроен. Видимо, он ничего не станет слушать и не поверит ей.

Он пробормотал проклятие, которое заставило ее напрячься.

— Как! Вы не читаете мне мораль? Вы не осуждаете меня за богохульство? — воскликнул он.

— Разве это поможет? — возразила Андреа и тут же пожалела о сказанном.

— Вы отлично знаете, что не поможет! — взорвался Гастингс.

— Зачем же вы пришли на проповедь?

— Пусть думают, что я хорошо себя веду. Только для этого.

Понимая, что она безнадежно проигрывает спор, Андреа сказала:

— Простите, мистер Гастингс, мне нужно собрать свои материалы в часовне.

— Что такое? Испугались настоящего, живого зека?

— Никогда не думала о вас как о зеке.

— Ага! Значит, вы все же думали обо мне. — Глаза его опасно сверкнули.

— Думаю, о вас думает каждый из двенадцати присяжных. Не каждый день бывает, что...

— Невинного сажают в тюрьму? — перебил он.

Андреа не нашлась, что ответить; он продолжает настаивать на своей правоте. Сейчас это потрясло ее больше, чем три месяца назад, в суде.

— Но заседатели тщательно взвесили каждую улику против вас.

— И что, мне сразу стало легче? — Он подошел вплотную, но она не отодвинулась, словно окаменела. — К чему была вся эта комедия?

Снова в душе девушки возникло горькое сожаление о том, что она не нашла себе замену и сама приехала в эту чертову тюрьму.

— Послушайте, мистер Гастингс, когда вас осудили, меня очень мучила совесть. Вы, конечно, не поверите...

— Ну ясно, вы мучились. Целых четыре часа, насколько я помню.

— Вы меня перебили. — Она не смогла закончить фразу, потому что он обхватил руками ее голову, притянул к себе и впился взглядом в глаза. У нее не было никаких ощущений, лишь боль от его пальцев, сжимающих виски. Она видела только его губы рядом со своими собственными. Эта близость отняла у нее всякую способность соображать.

— Скажите мне, пастор, — теперь это слово прозвучало как ругательство, — неужели у вас в душе не было страшных сомнений? Адского раскаяния? Чувства, что вы не сможете жить спокойно? Не было желания рухнуть и не подняться?

Терпя поражение в этой войне нервов, Андреа хотела крикнуть: «Да! Я испытывала раскаяние, и, возможно, гораздо дольше, чем вы могли представить!» Но почему-то язык ее присох к гортани. Может, потому, что его лицо тоже побелело от напряжения.

— Молчите? — Одной рукой он схватил ее за плечо и как следует тряхнул. Она знала: это жест бессознательный, Гастингс только стремится дать выход своему гневу. Но часовой у двери снова насторожился, он даже положил руку на кобуру.

Андреа мгновенно поняла, чем может грозить заключенному такая сцена. Это она довела его до исступления, а часовой может расценить увиденное как нападение. Значит, ей самой и следует выкручиваться.

— Люк, дорогой! — закричала она. — Ты не хотел, чтобы я здесь появлялась, я знаю! Но я должна была приехать!

С этими словами она впилась в его рот поцелуем, обвила шею руками, потом обняла за плечи — все это ради часового. Только бы Гастингс понял и подыграл ей...

Могла бы и не сомневаться. В тот же миг руки его скользнули ей под пиджак, обхватили ее спину, прижали к твердой, мускулистой груди. Ее «ах!» лишь послужило ему сигналом: он впился в ее губы еще крепче.

Боясь выйти из образа, она отдавалась поцелуям страстно, почти до самозабвения: ей было все равно, где она и как сюда попала. Вкус его губ, легкое покалывание щетины наполняли все ее существо каким-то радостным возбуждением. Но, испугавшись вольностей, которые допускал Гастингс, и главное — своей чувственности, Андреа прервала поцелуй и украдкой взглянула на часового. Он убрал руку с кобуры (что было очень кстати) и наблюдал за парочкой с большим интересом.

Ослабев от бурных чувств и слегка успокоившись за его судьбу, Андреа прошептала:

— Можно больше так не прижиматься.

— А мне понравилось, — ответил он с дьявольской усмешкой и снова заглянул ей в глаза. — Еще немножко. Вы должны мне рассказать, ради чего вы разработали хитроумный план посещения тюрьмы. И еще — зачем вы стали этим «живым щитом», неужели вам хотелось выгородить меня?

— Я вам уже объясняла: я приехала вместо старшего священника, — пробормотала Андреа едва слышно. Ей мешали не только противоречия, раздирающие душу, — она все еще ощущала его тело, прижатое к ней, слышала удары его сердца сквозь рубашку хаки, его ладони все еще прижимались к ее спине. — Теперь я понимаю, что не стоило этого делать.

— Мое поведение вас шокирует? — спросил он с кривой улыбочкой. — Я же мужик, хоть и преступник. И женщину давно не видел. А вы себя сами преподнесли, на тарелочке с голубой каемочкой. — Потом продолжал: — Должен признаться, что, едва вдохнув запах ваших духов, почувствовав ваши губы, я не только забыл ваш духовный сан — я представил вас вообще без всяких этих украшений.

— Как вы смеете?!

— Смею. Вы сами бросились ко мне в объятия. — Его усмешка снова стала дьявольской, и не успела Андреа ахнуть, как его рот снова впился в нее. Теперь он целовал медленно, не торопясь, словно стремясь возбуждать ее до тех пор, пока она не лишится всякой воли. Андреа старалась не загораться, оставаться жесткой и отстраненной, но он лишь хмыкал в ответ на ее жалкие попытки.

Хуже всего было то, что ее охватывало желание, горячая волна разливалась по всему телу, чего не случалось раньше никогда, даже с Марком. Андреа боролась со страстью и не могла ее унять, не могла вырваться из плена тесно прижавшегося к ней его тела.

Наконец ей удалось отстраниться, но он снова приник к ее лицу, касался его своей щекой и шептал:

— Значит, меня не стоит спасать? Даже во имя твоего возлюбленного Бога? Ну что ж, скажи часовому, что мы притворяемся. Уж он сделает все для того, чтобы я больше не нападал на беспомощных женщин. Да к тому же пасторов. Этих дурочек, забредающих в мужскую тюрьму.

— Время истекло, Гастингс! — закричал часовой, словно подслушав. — Назад, в камеру!

В последний раз он охватил ее голову ладонями и приподнял, глядя ей прямо в глаза:

— Спасибо за визит. Может, вы не были готовы к такому. Но теперь мне есть о чем мечтать. Ну, в последний раз, на дорожку. — И снова впился в нее губами.

Хриплый стон вырвался из ее горла. Гастингс понимающе улыбнулся.

— Вот, вот. Ты чувствуешь то же самое, что и я. — Он провел большим пальцем по ее губам. — Совершенно то же самое. А теперь — прочь отсюда. Беги домой, спасайся от большого серого волка.

Сверкнув на прощанье разбойничьей улыбкой, Гастингс бегом выскочил из часовни.

Андреа была как выжатый лимон. Не в силах держаться на ногах, она оперлась на спинку стула. Через пару минут, придя в себя, она зашла в часовню, побросала в чемодан свои вещи и пошла вон из тюрьмы.

Позже она не могла вспомнить, как ей удалось пересечь приемную для посетителей, сесть в машину и добраться до Альбукерке. Остались только ощущения — греха, того, что она преступила грань и, главное, убедилась в том, что Лукас Гастингс получил свой срок не зря. Решение присяжных, в том числе и ее собственное, казалось ей теперь правильным.

Как же она не разгадала эту натуру еще во время суда? Не поняла, сколько в его характере неукротимой наглости, презрения к закону?

Видимо, эти вопросы навсегда останутся без ответа. И слава Богу, больше она с ним не встретится.

Чтобы забыть его, нужно выбросить из головы все с ним связанное, главное — не рассказывать об инциденте в Ред Блаф ни одной живой душе, даже отцу Полу. Со временем все потускнеет и уйдет в прошлое.

А пока что придется изменить свое восприятие жизни. В дальнейшем отец Пол не сможет упрекнуть ее в том, что она живет скорее сердцем, чем головой. Отныне с этим покончено.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

— Извини меня, Анди, но мяч надо брать вот так. — Ричи демонстрировал высокий класс игры в спортзале при церкви. Две команды подростков, собравшись по обе стороны волейбольной сетки, смотрели и слушали.

— Может, мальчики будут стоять в первом ряду, а мы с Лизой прикроем тыл? — предложила Анди, подмигнув застенчивой старшекласснице, которой точно так же «везло», как и Анди, когда нужно было отбить мяч.

Ричи весьма серьезно относился к своим обязанностям временного тренера и капитана команды. Андреа честно пыталась следовать его указаниям, но каждый раз, когда мяч летел на нее, она принимала его неудачно. Хорошей игрой в волейбол она никогда не могла похвастаться, но сейчас решила лечь костьми, но овладеть этим видом спорта.

В конце февраля должен был состояться матч между командами разных религиозных конфессий, входящих в Молодежный церковный союз. До матча оставалось меньше двух месяцев. Видимо, чтобы привлечь к соревнованию больше зрителей, церковное начальство Западного района ввело новое правило: в каждой приходской команде должно играть одно духовное лицо. Поскольку отцу Полу такая сверхспортивная деятельность была явно не по возрасту, защищать честь команды выпало на долю его заместительницы. Прослышав об этом, Андреа застонала как от зубной боли, и все же пришлось согласиться.

Сейчас, поправив косу, уложенную на макушке, Андреа заняла свое место — там, где указал Ричи. Видя мяч, летящий с сильной подачи прямо на нее, она сжалась как пружина, чтобы изо всех сил отбить его назад. Но, к ужасу ее и всей команды, мяч описал плавную дугу и упал на той же площадке.

Расхохотались обе команды по обе стороны сетки. Ричи упал на пол, изображая отчаяние; он дрыгал ногами и колотил руками по свеженатертому паркету.

Красная от возбуждения и стыда, в белой футболке, которая намокла и прилипла к телу, четко описывая ее фигуру, Андреа смущенно разглаживала на себе розовые шорты.

— Я знаю, Ричи, мне нужно долго учиться, но не считай меня безнадежной.

— Это нужно доказать, — сказал Мэт Гаранза, ослепив ее улыбкой, за которую его прозвали в школе «красавчиком».

— Благодарю за доверие, — съязвила Андреа, — в следующий раз, когда тебе понадобится моя помощь, вспомни, что произошло здесь сегодня. — Подмигнув ему, она побежала на свое место.

— Ребята по-своему правы, — услышала Андреа, поднимая с пола мяч.

Мяч выпал у нее из рук.

Она узнала голос, произнесший эту фразу.

Он принадлежал человеку, которого три месяца назад она поклялась забыть, этот голос нельзя было спутать ни с чьим другим. Когда его освободили? Как он меня нашел? — изумленно подумала она.

В кровь девушки стал поступать адреналин, повергая ее в панику, взбудораживая психику. Когда она решилась поднять голову, ее взгляд встретился с глазами Гастингса, который смотрел на нее в упор. Андреа приросла к месту.

В голове ее понеслись воспоминания, словно кадры из цветного кинофильма. На лице проступили пятна.

Он стоял, прислонившись к дверному косяку, — гладко выбритый, в белых джинсах и синей спортивной рубашке — и казался еще выше, чем раньше. Она вспомнила, каким неуправляемым он был в крошечной исповедальне. Поглядев на нее долгим оценивающим взглядом, он сказал:

— Приятно, что вы меня помните. Есть вещи, которые не забываются, правда?

Ей казалось, что судьба не преподнесет ей большего унижения, чем тогда, в тюрьме. Видимо, это не так. Гастингс, кажется, наслаждается, напоминая ей о том эпизоде, который она тщательно старается стереть из своей памяти. Он знал уже тогда, что она потеряла голову, едва он к ней прикоснулся, и, видимо, получает от этого воспоминания море удовольствия.

Наконец она выпрямилась, окончательно забыв про мяч, и стала говорить, что его никто не приглашал сюда, в церковный спортзал, и тем более лично к ней. Он не стал слушать; подняв мяч, он направился к подросткам, собравшимся у сетки.

— Куда вы? — закричала Андреа, устремившись вслед за ним. Он ее проигнорировал.

— Привет, ребята, — сказал он. — Меня зовут Лукас Гастингс, но друзья зовут меня Люк. — Его глаза встретились со злыми глазами девушки и на мгновение задержались: он словно напоминал ей тот момент, когда она воскликнула: «Люк, дорогой!» И снова ее обдало жаром и холодом. — Преподобный Ейтс сказал мне, что у вас нет тренера с самого Дня благодарения. А поскольку, учась в колледже, я сильно увлекался волейболом, я решил попробовать себя в этой роли.

Анди казалось, что ей все это снится. Но дети совершенно не заметили ее замешательства. Им сразу понравился этот атлетически сложенный красавец, их новый тренер, а ее поразило то, как быстро он их завоевал.

Подростки закричали, захлопали в ладоши, стали задавать Гастингсу уйму вопросов, причем все сразу. Знает ли он, что у них соревнования через месяц? Смогут ли они положить на лопатки своих соперников — может, он знает какие-то приемчики? Сможет ли он провести столько тренировок, сколько надо? Научит ли он пастора Мейерс брать мяч?

Последний вопрос снова поверг всех в бурное веселье, дети повернулись к незадачливой спортсменке, желая увидеть ее реакцию. Однако Андреа еще не пришла в себя от неожиданного появления Лукаса. Половину ее существа охватила бурная радость, в другой нарастал протест против его беспардонного появления в ее епархии — в буквальном смысле.

Почему отец Пол ни словом не обмолвился об этом со мной?

Горя желанием объясниться со старшим священником, она выбежала из спортзала. И пока за ней не захлопнулась тяжелая двойная дверь, она чувствовала на себе пристальный взгляд Гастингса, следящий за движением ее длинных голых ног.

Отца Пола она нашла в боковом приделе, где он показывал ненадежные вентили стоящим рядом слесарям. Увидев заместительницу, он пошел ей навстречу.

— Что случилось, Анди? У тебя очень недовольный вид.

— Да, я недовольна. Несколько минут назад Лукас Гастингс свалился как снег на голову и объявил, что он наш новый тренер. Я совершенно забыла, что ему уже пора выйти из тюрьмы. А главное — я понятия не имела, что вы с ним договорились. Хотелось бы знать — где, когда и как? Я думала, что вы обсудите вопрос о новом тренере со мной, прежде чем его брать. — Она говорила все это, пытаясь успокоиться.

— Давай пройдем в мой кабинет и поговорим наедине, — ответил отец Пол. Сказав рабочим, что он скоро вернется, он повел ее через холл. Андреа не помнила случая, чтобы старый священник когда-нибудь ее огорчил. Однако появление Лукаса Гастингса не предвещало ничего хорошего. — Присядь, — сказал отец Пол, закрыв дверь кабинета.

— Не могу, я слишком взбудоражена. — Действительно, грудь ее вздымалась от сильного волнения.

Священник примостился на краешке письменного стола.

— Я сам увидел Гастингса полчаса назад. Впервые в жизни.

— Вы шутите, — пробормотала Андреа.

— Нет, — он задумчиво покачал седой головой, — насколько я понял, он позвонил в церковь в четверг, и Дорис сказала ему, что священники бывают здесь по субботам. Он пришел сегодня и попросил принять его. Я был удивлен не меньше тебя, когда он назвал свою фамилию.

— Не могу поверить, — сказала Андреа скорее самой себе, чем священнику.

— Он сказал вполне откровенно, что неделю назад вышел из тюрьмы и хотел бы с какой-то пользой проводить свободное время. Он принес листовку — одну из тех, которые ты раздавала в тюрьме в день твоей проповеди. Там есть телефон.

Как просто он меня нашел.

— Он добавил, — продолжал отец Пол, — что твои слова о пользе труда на благо людей произвели на него глубокое впечатление.

— Неужели? — подумала она вслух, вспомнив, как нахально он с ней разговаривал в исповедальне.

— Да, да, — ответил отец Пол, все еще не замечая, какую бурю чувств вызывает в ней этот разговор. — Он говорил, что ты была как раз тем человеком, который ему помог.

— Нет. — Андреа покачала головой, считая, что отец Пол приписывает ей несуществующую заслугу. Она уже приготовилась рассказать все как на духу.

— Не скромничай. — Священник протянул руку и погладил ее по плечу. — Естественно, мне понравилось его предложение, и я рассказал, что у нас в приходе намечен целый список мероприятий, в которых можно применить свои силы. А просмотрев его, Гастингс решил, что больше всего его привлекает спорт. — Отец Пол широко улыбнулся, довольный собой. — Учитывая предстоящие соревнования, Анди, можно считать, что этого парня сам Бог послал.

— Как он все-таки меня разыскал?

— Я сказал, что ты в спортзале играешь в волейбол. На что он ответил, что прямо сейчас и начнет тренировать нашу команду.

Андреа смущенно отвела глаза, не зная, что сказать. Нужно было смириться с мыслью, что Лукас Гастингс вот так запросто, одним движением, пролез в ее жизнь. Ход конем, ничего не скажешь.

— Ты могла бы радоваться тому, что он уже на свободе, — сказал отец Пол. — Вспомни, как ты болела за него во время суда.

Андреа слушала, не отвечая.

— Я не стал с тобой советоваться, — продолжал отец Пол, — потому что хотел сделать тебе сюрприз: ты бы увидела результат своей проповеди. Я горжусь тобой, Анди, за один лишь визит в тюрьму ты смогла так повлиять на человека.

— Боже мой, святой отец, — прошептала Андреа. Но не смогла сдерживаться дальше: за несколько минут она подробно описала всю сцену в исповедальне, опустив лишь некоторые интимные подробности, при воспоминании о которых ее лицо и сейчас залилось краской. — Теперь вы понимаете, что значит для меня его приход, почему я так взвинченна? Я не верю, что он явился тренировать волейболистов, и вообще не доверяю ему. И не отдала бы ему наших подростков так бездумно. Будем откровенны, — продолжала Андреа, — Гастингс бывший зек, то есть прямая противоположность идеалу, на который бы хотели равняться наши дети. То, что он здесь, — моя вина; найди я себе замену для проведения службы в Ред Блаф, мы бы не ломали сейчас голову, как быть. Так что я возьму на себя труд сказать ему, что мы передумали и тренер нам не нужен.

Отец Пол долго молчал, прежде чем ответить.

— Знаешь, я давно живу на свете и думал, что уже никто и ничто не сможет меня удивить. Но ты меня удивляешь. Анди, почему ты так изменилась к этому человеку? Да, он был назойлив в тюрьме, даже груб, но ведь ты — одна из тех, кто его засадил. Не мог же он встретить тебя с распростертыми объятиями.

Андреа молчала: слишком противоречивые чувства боролись в ее душе.

— Виновен он или нет — неважно, он отсидел свой срок и теперь будет жить с клеймом зека на лбу до конца своих дней. Значит, ты хочешь раздавить его окончательно — сейчас, когда ему и так несладко?

— Конечно, нет. Просто я не хочу иметь с ним никаких дел. — Она умолчала о том, что не доверяет самой себе, когда он рядом. Он умеет ее возбудить, а это самое страшное.

— Сегодня я не узнаю ту Анди, которую всегда знал и любил. Гастингс — тоже дитя Богово, и ему нужна помощь.

— Отец Пол, подумайте, что о нас будут говорить. Дочь Слоанов Бетси скажет родителям, что мы взяли бывшего заключенного на должность тренера, и у нас сразу возникнет уйма неприятностей. А как о нем отзывается Мейбл Джонс — вы бы только слышали! Подумайте: половина подростков перестанет ходить на тренировки, как только их родители что-то узнают.

— Именно поэтому я и попросил мистера Гастингса посидеть с детьми и рассказать им все о себе. Пусть они сами решают, я им доверяю.

— Я беспокоюсь не о подростках, они всегда заступятся за обиженного. Да он и завоевал их сразу, едва лишь вошел в спортзал.

— Он симпатичный, этого не отнять.

Андреа скорее умерла бы, чем позволила бы себе согласиться с ним.

— Видимо, он не сказал вам, что не верит в Бога.

— Этот вопрос не возникал. Кстати, меня больше интересуют дела человека, чем его слова. Согласись, Анди: во-первых, ты встретилась с ним при тяжелых обстоятельствах, во-вторых, на человека часто возводят напраслину. Ты знаешь это по собственному опыту.

Андреа вздрогнула, настолько это было справедливо. Но сказала другое:

— Я сделала огромную ошибку, проведя службу в тюрьме вместо вас, и теперь за это расплачиваюсь. Если вы не против, я поеду домой — не хочу думать о том, что происходит в спортзале. Увидимся завтра, я с нетерпением жду вашу проповедь. — Ласково похлопав отца Пола по руке, она добавила: — Очень сожалею, что я вас подвела. Я тоже собой недовольна, и... и мне хотелось бы просто побыть одной.

Не успел он ответить, как Андреа выбежала из кабинета. У себя она переоделась в брюки и теплую куртку с капюшоном, что как раз соответствовало погоде в январский день. Дружелюбно помахала рабочим у выхода. И уже снаружи, у церкви, увидела новенький «БМВ» нефритового цвета, припаркованный между «крайслером» отца Пола и рабочим фургончиком. Эту машину нельзя было не заметить.

Н-да, далеко не каждый экс-арестант ездит в такой престижной машине, подумала Андреа. Она завела свою малолитражку и поехала в потоке транспорта, а в голове у нее вертелись слова хозяйки Мейбл о том, что хорошо бы науськать фининспектора на каждого биржевого дельца. Завтра утром весь приход будет взбудоражен новостью о спортивном тренере, а Мейбл займет пост у дверей, чтобы наброситься на нее с расспросами.

Андреа застонала от этой мысли. Потом остановилась у маленького кафе, где съела гамбургер, и поехала прочь из города, куда глаза глядят. Хотелось хоть на время отвлечься от мрачных мыслей, все равно впереди маячила бессонная ночь. Сразу после суда у нее ушло несколько недель на то, чтобы забыть Гастингса, а после злосчастной проповеди, три месяца назад, к ней снова вернулась бессонница. Сейчас начнется все сначала, подумала она, и совершенно невозможно направить мысли по другому руслу. Разве что просить срочно перевести в другую епархию.

Мейбл назвала его красивым дьяволом. И правильно, он явно любит дьявольские дела. Теперь, когда он на воле, с такими жуткими деньгами и без определенных занятий (они хоть занимали бы его время и мысли), у него будет уйма возможностей шантажировать меня просто так, чтобы развлечься, думала она.

Неожиданно Андреа вспомнила вкус его губ и все остальное, что так возбудило ее тогда, — и ее снова бросило в жар. Крепко сжимая руль, она повернула машину к дому.

И, только проезжая по своему микрорайону, она поняла, что Гастингса, вероятнее всего, тяготит его свобода и работа тренера для него — единственная возможность как-то вписаться в эту жизнь.

Придя домой, Андреа приняла душ и совсем было приготовилась лечь спать. И вдруг, неожиданно для себя, села к письменному столу и стала набрасывать проекты будущих проповедей. В результате их оказалось столько, что хватило бы на полгода вперед. Андреа просидела над ними до трех часов ночи, потом авторучка выпала у нее из рук. Следовало хоть немного поспать перед тем, как наступит воскресенье, плотно забитое делами.

Андреа не смогла бы припомнить случая, чтобы она опоздала в церковь. Но с тех пор, как в ее жизнь ворвался Лукас Гастингс, размеренному распорядку ее жизни пришел конец. Она выбилась из колеи и физически, и эмоционально. А это не случалось с ней с тех пор, как ее посвятили в сан священника.

Детский хор, как правило, репетировал с 8.30, занятия в воскресной школе начинались в 9.15, а утреннее богослужение — в 10.30. Обычно Андреа приезжала к 7 утра, чтобы открыть библиотеку для учителей, ответить на телефонные звонки и сделать все для того, чтобы мероприятия сменяли друг друга без сучка и без задоринки весь день.

Сегодня было уже без четверти 10, когда она с трудом втиснула машину на забитой до отказа стоянке и бросилась в церковь. Однако выяснилось, что волноваться незачем, потому что отец Пол был уже на месте.

И все же она чувствовала себя воришкой, пробираясь в свой кабинет черным ходом, в надежде, что никого не встретит. Надев облачение, она вышла к главному входу, где, стоя рядом с отцом Полом, стала здороваться с прибывающими прихожанами.

Старший священник давно завел обычай встречать верующих, чтобы перекинуться с каждым несколькими словами. Когда Андреа окончила духовную семинарию в Окленде, штат Калифорния, и приехала в Альбукерке, она с готовностью встала рядом с ним. Как правило, она одобряла все его методы, ведь он старался сделать все возможное, чтобы сблизиться с людьми, для которых он — духовный пастырь.

Красуясь в белых одеяниях, певчие взрослого хора уже собирались в боковом приделе. Андреа здоровалась с ними, когда из органа уже лились торжественные звуки фуги Баха, возносясь под купол.

Встав напротив отца Пола у главного входа, Андреа заметила, как он ей подмигнул, хотя казался увлеченным беседой с молодоженами, только что поселившимися в их приходе. Это был его обычный знак, означающий, что он знает причину ее опоздания и не злится. Андреа любила все эти его «штучки».

Поскольку был уже январь и вернулись многие из тех, кто уезжал на рождественские каникулы, помещение церкви заполнялось очень быстро. Андреа со многими обнималась — она вообще считала приход своей семьей, справлялась о здоровье, радовалась хорошим новостям и сочувствовала в случае плохих. Она пожимала руки новым прихожанам, отвечала на их вопросы и предлагала брошюры и листовки, лежащие рядом.

— Зина! — воскликнула Андреа, когда увидела эту женщину с дочерью; они продвигались к ней.

— Доброе утро, пастор, — сказала миссис Монтгомери, — всю эту неделю я чувствовала себя совсем неплохо и подумала: может, мне стоит приехать к вам сегодня вечером, на ваше собрание?

Довольная, что Зина проявила желание попасть в группу поддержки, Андреа ответила:

— Очень даже стоит! Я буду вас ждать с нетерпением. Значит — в семь часов!

— Мы обязательно будем, — заверила Барбара.

Когда они отошли, Андреа автоматически протянула руку, чтобы поздороваться со следующим, и почувствовала, что чья-то сильная рука поглотила ее ладонь. Перед ней стоял Лукас Гастингс. К ее огорчению, прямо за ним возникла Марго Слоан.

С самого утра где-то в тайнике ее мозга шевелилась мысль: появится ли он в церкви? А теперь эта теплая ладонь взяла ее в плен и пробудила волну радости, заполнившую все ее существо. Он, конечно, почувствовал ее реакцию, и сознание это унижало еще более, может быть, потому, что Марго Слоан наблюдала за ними во все глаза.

Старуха, конечно, не знала, какие токи пробегают между женщиной-пастором и этим мужчиной. А в его глазах светился насмешливый вызов.

— Хочется сказать, как безумно вам идет это церковное одеяние, — прошептал он. — А молния не поразит меня за эти слова?

Не успела она ахнуть, как он слегка притянул ее за руку, чтобы она была поближе.

— Мужчины в тюрьме говорили только о вас, — продолжал Гастингс. — Неудивительно! Вы правильно сделали, что больше не появлялись. Из-за одних ваших глаз мог бы вспыхнуть бунт заключенных. — Хотя он говорил тихо, от него можно было ждать любой выходки, и Андреа думала о том, как бы от него отвертеться.

Неожиданно она «сморозила» такое, чего и сама не ждала:

— Полгода в тюрьме не отучили вас от привычки говорить дерзости. Так можно снова загреметь за решетку.

Он хмыкнул, сжал ее руку посильнее, улыбнулся беззлобно и весело. Все это свело ее угрозу на нет, она показалась глупостью. Более того, Андреа еще раз ощутила его сексуальность, сейчас скрытую. Сердце ее затрепетало, хотя и осталось подозрение, что он снова «отколет номер».

— Не верю я, — сказал Гастингс, — что мужчину можно засадить всего лишь за комплимент. Даже если он бывший зек, а она — священник. — Говоря это, он поглаживал ее руку большим пальцем своей руки, и ей это было приятно. Но, к ужасу своему, она осознала, что Марго Слоан все видит.

— Вы задерживаете очередь, — сказала она. — К тому же служба вот-вот начнется. У вас есть совесть?

Она подергала руку, пытаясь незаметно ее освободить, но не тут-то было.

— Я вас отпущу при одном условии, — сказал он, но ее щеки уже горели от возмущения.

— Вы несносны! — рявкнула Андреа.

— Хотите знать, каково это условие? — он перешел на шепот.

Не в силах произнести ни слова, она обдала его ледяным взглядом.

— Я приеду к вам домой сегодня вечером.

— Нет! Я занята.

— Лиза Дженнингс сказала, что по воскресеньям у вас собирается некая группа. Я обязательно буду. До вечера, пастор.

Отпустив ее руку, он развязной походочкой вошел в церковь. Андреа была вне себя: уж этот-то обязательно явится, если обещал. А то, что она против, подстегнет его еще больше. Лиза наверняка подтвердила, что на эти вечера приходят все, кто пожелает. И он уверен, что его не выставят за дверь.

И ведь как верно выбрал, с кем посоветоваться! Лиза — самая тихая, застенчивая девочка в волейбольной команде, и этот разговор с тренером заставил ее почувствовать свою значимость, а он получил нужную информацию. Ничего не скажешь, хитер этот Гастингс, а значит, и опасен.

— Доброе утро, пастор, — скрипучий голос Марго Слоан нарушил ход ее мыслей. Андреа увидела и взгляд — острый как нож — и приготовилась к отпору.

— Доброе утро, миссис Слоан. Как здоровье сегодня?

— Я намерена поговорить с преподобным Ейтсом о его безответственном поступке: он нанял бывшего арестанта на работу. Но после всего увиденного только что я поняла, что здесь не обошлось без вашей помощи.

У Анди появилось неукротимое желание — рассказать все как есть: что она сама против этого человека, что чуть не поссорилась из-за него со старшим священником, что... Однако вовремя остановилась. Марго Слоан с самого начала не могла смириться с тем, что Андреа имеет духовный сан, и считала своим долгом разносить по всему приходу слухи о ее малейших ошибках.

— Если вас это беспокоит, — сухо заметила пастор, — поставьте вопрос перед церковным советом. У нас новый председатель, Хэл Неф, вот с ним и поговорите. А сейчас извините меня, служба начинается. — Она увидела, что отец Пол направился к алтарю.

Не дожидаясь ответа, Андреа вошла в церковь, где присоединилась к хору, который тоже продвигался в алтарную часть храма, соразмеряя свои шаги с музыкой, льющейся из органа. Медленно двигаясь, Андреа не отрываясь смотрела на цветные витражи над алтарем, чтобы отвлечься, и все же не могла избавиться от мысли, что Лукас Гастингс здесь, среди паствы. Дойдя до алтаря, она повернулась и встала лицом к прихожанам, все еще находясь в каком-то трансе.

Обычно все то время — час пятнадцать минут, — которое длится богослужение, Андреа с неподдельной искренностью возносила молитвы к Господу. Сейчас же она была во власти сильного стресса и время от времени поддавалась искушению — поглядывала на человека, сидящего где-то в среднем ряду; его красивое лицо и дорогой светло-коричневый костюм выделяли его из толпы.

Сразу после суда Андреа какое-то время мечтала о Лукасе Гастингсе, она представляла себе их встречу где-то совсем в другой обстановке, где она сможет познакомиться с ним поближе. Потом наступил этот несчастный день с ее проповедью, и она узнала грубые стороны его натуры. И сейчас ее снова охватил жгучий стыд при воспоминании о том, как она обвила его шею руками и стала искать его губы — но ведь для того, чтобы его защитить! Разве она знала, что их уста сольются в поцелуе и он вызовет такой порыв страсти, который отодвинет остальной мир за пределы сознания!

Настолько сильным было ее смятение, что она совершенно не слышала вдохновенной проповеди отца Пола, а он говорил о заблудших, несмотря ни на что сумевших начать все сначала и пойти по праведному пути. Когда Андреа поняла, как далеко она ушла в своих мыслях, она заставила себя сосредоточиться и внимательно слушать.

Услышанное убедило ее в том, что если кто-то из прихожан таит в душе неприязнь к ближнему своему, то проповедь отца Пола заставит его заглянуть внутрь себя, осознать собственные грехи и покаяться, хоть немного.

Андреа не сомневалась в том, что, выбирая тему, отец Пол думал о Лукасе Гастингсе, который вполне пригоден для служения обществу. Девушка невольно пришла в восторг от своего старшего товарища: он выступил в защиту явного, всем известного грешника, и сделал это в присутствии всего прихода, в том числе и таких «пуритан», как миссис Марго Слоан.

Но он не просто грешник, он не кающийся, подумала Андреа. И в тот же миг она вновь нашла его в толпе, их взгляды встретились, и снова перед ней встала картина суда и те несколько секунд, когда они смотрели друг на друга и она прочла в его глазах отчаянную боль, а потом его увели, надев наручники.

Сейчас, хотя он отбыл наказание и готов занять то место в жизни, какое заслуживает, она все еще не знает, был ли он тогда прав или виноват. И вопрос этот терзает ее еще больше, чем тогда.

Да мне-то что? Почему хоть что-то, касающееся этого человека, должно меня тревожить?

Боясь задуматься над этим, Андреа после службы скользнула в боковой придел, ведущий в ее кабинетик. Там уже ждала целая очередь из тех, кто хотел договориться о днях конфирмации, благословений и венчаний. Время ее было так плотно заполнено, что она совсем не думала о планах на вечер. И вспомнила о них лишь в машине, по дороге домой.

Внезапно она представила, что будет, если она впустит Гастингса к себе в квартиру. Вне себя от страха, она не заметила красный светофор и, продолжая двигаться, чуть не столкнулась с машиной, идущей с боковой улицы. Их разделяли какие-то дюймы. Водитель выглянул со зверским лицом и выругался. Он был прав! Он еще долго гудел после того, как они разминулись, а она дрожала всем телом.

Однако она не поняла, была ли эта дрожь результатом испуга от дорожного происшествия или от мысли, что Лукас Гастингс врывается в ее жизнь. А она-то думала, что с ним давно покончено.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

Андреа обвела взглядом свою гостиную, в которой собралось девять человек. Барбара с матерью пока еще не приехали, не было также и Гастингса. Зная, как он любит ее дразнить, Андреа подозревала, что он только пообещал приехать, а сам этого не сделает. Его козни всегда заставали ее врасплох. Человек, отсидевший свой срок, способен на что угодно, думала она, уже в который раз сожалея об этом знакомстве.

Ирония судьбы заключалась в том, что винить было некого, только самое себя. Именно она создала эту ситуацию. Вот в таком нервном напряжении она и провела полдня между обедом и вечером — пытаясь предугадать, какие разрушительные последствия может иметь приход Гастингса к ней домой. И каждый раз, когда звенел дверной звонок, она покрывалась холодным потом.

— Десять минут восьмого, — сказала Андреа гостям. — Хотя пришли еще не все, я предлагаю включить видео, а то у нас останется мало времени для обсуждения фильма. Он называется «Преодоление», его любезно предоставил мне профессор психологии в духовной семинарии Окленда. Признаться, это лучший фильм из всех, что я видела на данную тему. Хорошо бы, если бы его посмотрел весь наш приход.

Все дружно согласились: действительно, пора начинать просмотр.

— Разрешите вам помочь, — предложил Нед Стивенс, широко улыбаясь. Пока Андреа включала видео, он погасил в гостиной свет.

Это был один из тех молодых людей, о которых Дорис говорила, что они очень даже неравнодушны к Анди. Все это было похоже на правду, потому что он посещал все подобные вечера, а сегодня специально пришел пораньше, чтобы расставить складные стулья, которые Андреа одолжили в церкви.

Получив развод у жены, которая его бросила, Нед Стивенс переехал жить в этот район Альбукерке. Светловолосый фармацевт сам воспитывал двоих детей — совсем маленьких, которые только что начали ходить. Андреа очень сочувствовала Неду, притом он был настолько симпатичен, что уступал в этом смысле только Марку. Но какие-то отношения между девушкой и Недом, кроме дружеских, были невозможны: во-первых, церковь сурово смотрела на каждый роман между духовным лицом и мирянином; во-вторых, Андреа не питала к нему любовных чувств — сердце ее молчало.

Не успела она сесть на тахту, как позвонили в дверь. Андреа вскочила и пошла открывать, но Нед опередил ее. Когда оказалось, что пришла Мейбл, а вовсе не Гастингс, у Анди возникло нечто вроде нервного шока. Она прислонилась к стене в передней и какое-то время пыталась прийти в себя.

Никогда раньше Мейбл не появлялась на этих сборищах, а теперь пришла — значит, Марго Слоан славно потрудилась, обзванивая соседей. В темноте прихожей Андреа лихорадочно соображала, чем может грозить ей этот приход.

Хотя документальный видеофильм был посвящен тому, как справиться с той или иной трудной для психики ситуацией, он не отвечал на вопрос: как быть с таким необычным феноменом, как Лукас Гастингс? Андреа уже подумывала о том, чтобы после фильма отменить дальнейшие мероприятия и попросить гостей разойтись. Как было бы хорошо выпроводить их и поехать ночевать к Дорис...

— Телефон звонит! — возвестило несколько голосов сразу. Андреа пробормотала «спасибо» и побежала на кухню. Единственный аппарат стоял у нее на кухне потому, что она могла говорить и что-то записывать на кухонном столе, а второго аппарата не выдержал бы ее бюджет.

Андреа дрожащей рукой сняла трубку и услышала голос Барбары. Женщина сообщила, что мать ее чувствует себя неважно и они не смогут приехать. Андрея заверила ее, что все понимает, пообещала заглянуть к ним на неделе и поблагодарила за звонок.

Она почти успокоилась: часть вечера уже прошла и едва ли Лукас Гастингс будет настолько невоспитан, что явится с большим опозданием. Вот так, потеряв бдительность, она открыла дверь из кухни в гостиную. И тут же сильные руки схватили ее за талию и привлекли к себе.

— Виноват, я опоздал, — прошептал он в полумраке. То ли нечаянно, то ли нарочно он коснулся щекой ее горячей щеки. — Я проскользнул, как раз когда вы говорили по телефону.

— Вы никогда не бываете виноватым, — съязвила она, злясь скорее на себя, чем на него.

Несколько человек повернули головы в их сторону, и среди них, конечно, Мейбл и Нед. Андреа молчала, возмущенная его фамильярностью, а тело ее уже тянулось к нему, готовое ответить на это легкое прикосновение щеки. И снова ее возмутила собственная способность так быстро возбуждаться. Андреа рванулась в сторону. Лукас не стал ее удерживать и, хотя в гостиной оставалось еще несколько незанятых стульев, уселся рядом с Недом, который, видимо, приберегал этот стул для Анди.

Нед нахмурился, а губы Лукаса сложились в довольную ухмылочку — значит, ее догадка верна. Андреа стояла у стены, стараясь успокоиться. Ей стало ясно, что Гастингс всю жизнь делает, что хочет, и для него цель оправдывает средства.

Снова ее раздосадовало то, что она не смогла разгадать его характер еще в тюрьме. Что заставило меня разыграть эту комедию перед часовым? — думала она. Как можно было действовать так безрассудно?

Как только видеофильм кончился, Нед встал и зажег свет, но без прежней довольной улыбки. Не только он, но и вся компания, видимо, заметила нежные прикосновения Лукаса к хозяйке дома. Что, естественно, приведет их к ложным выводам, думала она, и через пару дней весь приход будет жужжать, как растревоженный улей.

Андреа была готова провалиться сквозь землю или как минимум исчезнуть из комнаты. Она сделала знак Диане Майлз («разведенке» с сыном-инвалидом), прося помочь ей подать угощение. И та с удовольствием последовала за ней на кухню.

Разрезав испеченный ею сухой шоколадный торт на ломтики и положив на каждый ложечку мороженого, Андреа попросила Диану поставить сладкое перед каждым гостем. Больше не было повода оставаться на кухне, и она понесла в гостиную поднос с фруктовым соком, после чего нашла стул как можно дальше от Гастингса и присела со стаканом в руках. Андреа живо включилась в обсуждение фильма, а Лукаса словно бы не замечала.

Это длилось недолго; говоря, видимо, от лица всей группы, Мелани Холл сказала:

— Мы вас ждали, пастор. Среди нас есть мужчина, очень застенчивый, он просит вас официально его представить. Говорит, что это вы вдохновили его на посещение церкви в нашем приходе.

Андреа чуть не поперхнулась соком; он потек на обитый розовым вельветом стул, взятый напрокат у Мейбл. Застенчивый! Ничего себе шуточки, беспомощно сказала она себе, пока промокала стул салфеткой. И не поднимала глаз на Лукаса, боясь, что скажет ему все, что о нем думает, прямо сейчас.

— Возможно, пастор не решается оскорбить мои чувства, — сказал он, заполнив неловкую паузу. Она взглянула на него, но выражения лица не поняла: он смотрел в сторону. — Загвоздка в том, что последние полгода я провел в федеральной тюрьме Ред Блаф, куда был заключен за мошенничество.

Теперь все внимание было приковано к Гастингсу: слишком откровенным было его заявление. Андреа жаждала услышать, что он не совершал преступления. Но он молчал.

Ее поразила его прямота и то, что он не спешит оправдываться. И в то же время его слова заставили ее сжаться, закрыться, как это делают некоторые цветы с заходом солнца. А может, он скажет, что в самом деле виноват?

— Но вы ведь отдали деньги акционерам и все неприятности позади? — спросил Арнольд Лемс. Ему самому пришлось несколько лет назад объявить себя банкротом; он нашел другую работу и сейчас очень медленно, с трудом расплачивался со своими кредиторами.

Все так же сидя на стуле, Гастингс наклонился вперед и сцепил руки перед собой.

— Я никогда не забуду того, что я там пережил. Но я отсидел свой срок и теперь хочу жить нормальной жизнью.

Он говорил серьезно, и Андреа почувствовала: она вслушивается в звуки его бархатного голоса так, словно от него зависит ее жизнь.

— Есть одна цитата, которая мне запомнилась с детства, — продолжал Гастингс. — «И был я брошен в темницу, и ты навестила меня там». Я давно ее забыл, но вспомнил, когда к нам в тюрьму приехала пастор Мейерс.

Слушатели согласно закивали головами. Андреа посмотрела на него, не поверив. Их взгляды встретились, и на миг им показалось, что они в комнате одни.

— После ее проповеди, — продолжал Гастингс, — я попросил у часового разрешения поговорить с ней, но боюсь — в разговоре я позволил себе кое-что лишнее, точнее говоря — непростительное. Да и вел себя так, что мог получить большие неприятности, например, попасть в тюрьму более строгого режима. Однако пастор меня спасла. — Он снова посмотрел ей в глаза. — Никогда не забуду, как она меня утешила в трудный час.

Андреа припомнила некоторые, самые пикантные подробности этого «утешения», и ее снова бросило в жар.

— Сможете ли вы поверить, что до сих пор в моей жизни не было ни одного человека, который бы так самоотверженно меня защищал?

На глаза Анди навернулись слезы; судя по тишине, наступившей в комнате, все присутствовавшие были растроганы не меньше. Его речь была такой искренней, он раскрывал перед ними душу.

— Вполне поверим, — сказал Арнольд срывающимся голосом, — ничего в этом нет удивительного, все знают, что у нашего пастора золотое сердце.

Мелани вздохнула очень жалостливо, наверно выражая настроение всех, кроме Мейбл, которая всегда ухитрялась выглядеть злой на весь мир, а что она думает — было неясно.

— Спасибо, Лукас, теперь мы кое-что о вас знаем, — продолжил Арнольд. — А каковы ваши планы на будущее?

Андреа никому бы не созналась, что ее мучает тот же вопрос и еще множество других.

— Не все знают, — ответил Гастингс, — что человеку, отсидевшему по такой статье, как я, запрещается заниматься финансовой и биржевой деятельностью в течение ближайших пяти лет.

— Значит, вы сейчас безработный? — ахнула Диана.

— Совершенно верно.

Мейбл выпрямилась на своем стуле.

— Я думаю, после отсидки в тюрьме вам будет трудно найти работу.

Анди покоробило это полное отсутствие такта, даже простого сочувствия другому человеку.

Лукас пристально посмотрел на пожилую матрону.

— Пока не могу сказать ничего определенного, но я продумываю некоторые возможности.

— Хозяин бакалейной лавки недалеко от моего дома ищет кассира, — вмешался Реди Ормсби. — Я понимаю, это слишком далеко от того, что вы до сих пор делали, но если у вас совсем нет денег — это выход из положения. Если хотите, я замолвлю за вас слово.

Предложение словно бы прорвало плотину: все наперебой стали вспоминать, где он может найти работу. Они не знают, думала Андреа, что с работой ли, без нее Лукасу есть на что жить, и при этом очень даже неплохо.

— Благодарю вас за ваши предложения, — искренне сказал Гастингс, посмотрев в глаза каждому из присутствующих. — Если из моих планов ничего не выйдет, я обращусь к вам.

— Пастор Мейерс помогла нескольким членам нашей общины найти работу, — сказал Арнольд. — Она же устроила меня на мою нынешнюю должность и поручилась за меня.

Лукас снова взглянул на Анди. Ее нисколько не удивило сочувствие, проявленное по отношению к нему: он заставил их слушать себя затаив дыхание.

— Пастор Мейерс вместе со священником Ейтсом уже сделали очень много для меня, — продолжал Гастингс. — Они взяли меня на работу, я буду тренером по волейболу в команде вашего прихода.

— А у вас есть нужные навыки? — спросила Мейбл агрессивно.

— В тюрьме я играл в волейбол каждый день, — спокойно ответил Лукас, — не говоря уж о том, что студентом Принстонского университета я был капитаном двух команд — волейбольной и баскетбольной.

Это заявление поставило Мейбл на место, и она больше не возражала. Андреа почувствовала, что ей нужно как-то разобраться со своими переживаниями; вскочив с места, она стала собирать тарелки и бокалы. Она поняла, что до этого вечера знала Лукаса Гастингса очень мало, она видела всего лишь верхушку айсберга над водой. Сегодня ей словно бы позволили заглянуть в таинственную глубину и увидеть весь монолит. И надо сказать — он привел ее в восторг, несмотря на сомнения, терзавшие ее раньше.

Нед вошел на кухню вслед за ней.

— Все собираются уходить, но мне хотелось бы остаться и помочь с уборкой. Не возражаете?

Андреа ждала этого предложения и уже собиралась сказать, что справится одна, когда за спиной Неда увидела Лукаса, тоже нагруженного посудой и салфетками.

— Извините, сейчас у меня деловая встреча с пастором, — сказал он, — я договорился еще утром, через секретаря.

Андреа снова пришла в изумление: какая наглая ложь! И это тот самый человек, который несколько минут назад убедил всех, и ее в том числе, в своей честности, открытости и даже ранимости!

— Ну что ж, в другой раз, — сказал Нед с недовольным лицом и исчез из кухни.

Андреа проскочила мимо Лукаса, проигнорировав его снисходительную улыбочку: ей хотелось утешить Неда. Но едва она вошла в комнату, гости стали благодарить ее за интересный вечер, а когда со всеми распрощалась, Неда и след простыл.

— Наконец-то мы одни, — услышала она, — я думал, они никогда не уйдут.

Андреа обернулась в панике. Чтобы унять нервную дрожь, она стала собирать складные стулья. Лукас стоял слишком близко, непредсказуемый, как всегда, и, как всегда, невероятно привлекательный. Легкий голубой костюм и галстук с шотландским рисунком удивительно ему шли, казалось, тюремное заключение ничуть не убавило его утонченности и силы. Но что было хуже всего — его вид и физическое присутствие так возбудили ее чувственность, что она уже не могла бы ответить, кто он и зачем здесь.

— Затем же так резко о людях, которых вы только что растрогали до слез? — возмутилась Андреа.

— Правда почти всегда сильно действует на людей, — бросил он небрежно, — но прежде, чем мы начнем что-то обсуждать, давайте уточним один вопрос. Мне очень понравилось ваше окружение, это люди честные, порядочные и добрые, и я готов познакомиться с каждым поближе. Но — не сегодня.

Андреа вцепилась в один из стульев так, что пальцы ее побелели, и понесла его в кладовку. Лукас предупредительно открыл для нее дверь. Но, едва прислонив стул к стене, она поняла свою ошибку: когда она повернулась, чтобы выйти, то обнаружила Лукаса стоящим на пороге.

— Вы не представляете, как я ждал такого момента.

Он не иронизировал, он говорил серьезно. Андреа почувствовала, как забилось сердце: она знала, чего он хочет. Ей и самой давно хотелось его поцеловать — с тех пор как она увидела его в спортзале.

— Хотите сказать, что тюрьма способствовала вашему духовному росту, мистер Гастингс? — пробормотала она.

Его дьявольская улыбка только усилила ее нервозность: бывший арестант захлопнул за ней ловушку в собственном доме и сам ее стережет. И этот же человек умеет ее возбуждать. Он изменил ее представления о себе: оказывается, она такая же женщина из плоти и крови, со своими желаниями и потребностями, как все другие. Он пробудил в ней сексуальное желание — нечто такое, от чего она раньше отмахивалась. И своим исключительным, шестым чувством он это понял.

— На нашем последнем свидании вы называли меня Люк, дорогой, я отлично это помню.

Она перевела дух.

— Мы оба знаем, ради чего я так говорила.

— Да нет, это было не только ради спасения.

— Я с вами не согласна.

— Почему же? Стыдитесь признаться, что я вам тоже нравлюсь, не только вы мне? Это из-за вашего сана или моего прошлого? А может, замешано и то и другое?

Она попятилась в глубь кладовки.

— Почему вы больше не приезжали в тюрьму? Боялись повторения пройденного?

— Церковные службы в тюрьме — обязанность отца Пола, — процедила она сквозь зубы.

— И это правильно. Мужское исправительное заведение — не место для такой женщины, как вы. Как бы мне ни хотелось вас видеть, я готов был испугать вас до полусмерти, лишь бы вы больше не приезжали.

— Вы с успехом делаете это сейчас, даже не прикасаясь ко мне.

Он не отрываясь смотрел на ее губы.

— Это было моей самой большой ошибкой — я прикоснулся.

Андреа сунула руки в карманы, не зная, что предпринять.

— Не вижу никакого смысла в нашем разговоре. Мы ничего не добьемся.

— Не согласен, — он перешел на шепот. — Во время процесса ты наблюдала за мной, а я за тобой. Вижу, ты готова возразить, но это так, день ото дня мы узнавали друг друга все лучше и лучше.

— Это абсурд.

— С самого начала суда я понимая, что меня подставили и я проиграю дело, поэтому я занялся другим: я мечтал о тебе. О том, как хорошо было бы поговорить с тобой, прикоснуться к тебе и обнять. Но я был совсем не готов к тому, что мой темноволосый ангел как по волшебству окажется в тюрьме, упадет в мои объятия и подарит поцелуй, за который любой мужчина отдал бы жизнь.

Андреа ахнула: он говорил так, словно читал ее мысли. Он описал ее собственные чувства, ее ощущения. Но она не смела в этом признаться.

— Мне кажется, вы все понимаете неверно, это тюрьма на вас так подействовала?

— Наоборот, она мне многое прояснила.

— Вы не возражаете, если мы перенесем наш разговор в гостиную? Я чувствую, что здесь, в кладовке, у меня начинается клаустрофобия.

— Зачем же вы приезжали в тюрьму, где за каждым поворотом запирают решетку?

Его находчивость просто потрясала.

— Чего же вы хотите, мистер Гастингс?

— Люк. И вы прекрасно знаете, чего я хочу.

— Наверняка у вас есть женщина, которая...

Губы его сложились в гримасу.

— Их было несколько, но ни одна не запомнилась надолго. И уж тем более не добилась того, чего добились вы.

Видимо, это замечание можно было толковать по-разному, но она не стала вдаваться в подробности.

— А как насчет брюнетки, убитой горем, которую я видела в суде?

Лицо его приняло жесткое выражение.

— Это жена моего близкого друга, погибшего в авиакатастрофе несколько лет назад. Если я и питал к ней какие-то чувства, то лишь дружеские. Они совсем не похожи на то, что я испытываю к вам.

Андреа с трудом проговорила:

— Боюсь, что я вела себя как последняя дура и влезла в вашу личную жизнь.

— Это мой личный ад, а не жизнь. Вам не кажется, что вы непредсказуемы? Сначала вы голосуете против моего оправдания, потом бросаетесь меня спасать.

— Я понимала, что, если вы начнете конфликтовать с часовым, — она упрямо смотрела в пол, чтобы не видеть его, — это будет по моей вине, и не хотела этого. Вы и так достаточно... настрадались.

— Скажите, — начал он мягко, — наверно, вы были тем самым присяжным, который четыре часа меня отстаивал? Вы все так долго сидели в комнате для совещаний, что у меня появилась надежда.

— Боюсь, это закрытая информация, — ответила она уклончиво.

— Это были вы, — глаза его сверкнули. — Я это чувствовал.

— Я считала, что показания против вас предвзяты и вообще на вас слишком навалились. Нельзя было поверить, что человек вашего ума, знающий биржевой рынок, как вы, наделает таких ошибок. В это не поверил бы даже ребенок. Но в конце концов и мне пришлось проголосовать против — слишком весомы были улики.

После молчания, показавшегося ей бесконечным, он сказал:

— Спасибо вам за честность.

— Однако ваше поведение в тюрьме заставило меня усомниться в вашей невиновности. Кстати, чем дольше вы продержите меня в этом шкафу, тем больше я поверю в правильность приговора.

Его обычное, бархатным голосом произнесенное «ха-ха» лишь усилило его сексуальную привлекательность.

— Ну раз вы так обо мне думаете, я буду делать что хочу. Все равно репутация подмочена.

— Отодвиньтесь, мистер Гастингс. — Ее испугало собственное желание, то, что рядом с ним она теряет самообладание. Еще чуть-чуть, и она — в его власти.

— Не отодвинусь, что угодно, только не это.

— Мистер Гастингс, я — духовное лицо!

— Вы женщина, случайно ставшая духовным лицом. Кстати, сейчас на вас нет пасторского облачения. Почему вы его не надели, зная, что я приду? Думаю, вы ждали от этой встречи того же, что и я.

А может, он прав? — забилась мысль. Действительно, почему я не надела пасторский воротник? Андреа прогнала эту мысль и поменяла тактику:

— Если вы получите, что хотите, обещаете ли вы уйти и оставить меня в покое, навсегда?

— Да как же это возможно? Начиная с завтрашнего дня мы будем ежедневно видеться на тренировках, до самого матча!

— Я могу избавить вас от тренерства, для этого нужен один телефонный звонок, и только.

— Звоните. Вы восстановите против себя подростков, так как их команда проиграет соревнования. И все же не избавитесь от меня: я намерен стать активным членом вашей религиозной общины. Мы будем встречаться на репетициях хора, в кружке по интересам, на воскресных службах. Список можно продолжить!

Андреа поняла, что загнана в угол.

— Зачем вам это все? Вы даже не верите в Бога.

— Я верю в вас. Мое спасение давно уже в ваших руках, нравится вам это или нет.

— Ваше спасение!

— Я уже объяснял, что вы приехали в Ред Блаф в самые мрачные для меня дни, и я их не так-то скоро забуду.

Он произнес это тихо, и Андреа испугалась еще больше, чем раньше, — не его, а своих ощущений, вызванных этим голосом.

— Если вы прикоснетесь ко мне, я закричу. Мейбл услышит и вызовет полицию, и вы будете в тюрьме еще до рассвета.

— А я рискну.

Он придвинулся поближе; Андреа отступила на шаг и прижалась к одежде, висящей на вешалках.

— Прекратите, Люк. — Она возбужденно дышала, голос стал хриплым. — Ради Бога, мы же взрослые люди.

— Ммм, — он мычал от удовольствия, заключив ее в свои объятия и прижимая к себе. — Взрослые, и пользуемся взаимностью. Это прекрасно. Я буду целовать вас, Андреа Мейерс, и, если на небесах есть Бог, вы тоже меня поцелуете. Вы будете целовать меня, потому что вы этого хотите. И не можете с этим бороться.

— Вы еще пожал... — Она не смогла закончить: он зажал ей рот поцелуем, и вместо слов раздался стон. Все было как в первый раз, с той лишь разницей, что сейчас никто за ними не наблюдал, никто не крикнул бы: «Назад, в камеру!» Никто и ничто не мешало девушке, она уже чувствовала, как волна наслаждения подхватила ее и понесла, и вот она уже страстно целует его, забыв все на свете.

— Бог услышал мои молитвы, — прохрипел Лукас, блуждая губами по ее лицу.

Их тела слились так гармонично, что ей пришлось собрать всю силу воли, чтобы от него оторваться. Было неимоверно трудно утихомирить страсть, которую он в ней разжег.

— Не отпущу, — бормотал Лукас, но она уже вырвалась из его объятий и убежала в гостиную, где попыталась собраться с мыслями. Стоя к нему спиной, Андреа сказала твердо и решительно:

— Теперь, когда вам стало легче, пожалуйста, уходите. Я хочу остаться одна.

— Как мало вы знаете мужчин! Вы меня только раззадорили.

— А вы ничего не знаете о женщинах. — Она обернулась к нему, сжимая кулачки. — Набрасываетесь на первую встречную после шести месяцев воздержания и... — голос ее прервался от гнева.

— Я согласен, что обстановка в этой кладовке возбуждает, там можно потерять голову. Но — давайте разберемся. Что мы в ней делали? Только целовались. Я же вас не насиловал — согласны? Все было взаимно.

Он подошел вплотную и снова зажал ей рот поцелуем; это был поцелуй полновластного хозяина.

— Когда я захочу наброситься, вы это почувствуете. Потому что захотите того же самого.

— Ваши фантазии принесут вам одни неприятности, — сказала она ледяным тоном.

— А я и так весь в неприятностях. И все из-за вас. — Он говорил низким, мягким голосом, в котором снова таилась опасность. — Вспомните, что это вы вступили во владения дьявола, приехав в Ред Блаф. Вся наша история — на вашей совести. Я не желаю вам «спокойной ночи», потому что она будет беспокойной: мы оба не скоро заснем. До свидания.

ГЛАВА ПЯТАЯ

Вечером в следующую пятницу Андреа выскочила из своего кабинетика при церкви, неся большой сверток, обернутый в яркую, нарядную бумагу.

Ее догнала Дорис, тоже уходившая с работы:

— Ты что, опять бежишь в больницу? Уже пятый раз за эту неделю!

— Сегодня утром Мэри Дрискол родила девочку. Если я не поздравлю ее сейчас — завтра никак не смогу из-за этой поездки за город с подростками.

— Да пусть отец Пол играет с ними в кегли! Тебе же нужен выходной, — воскликнула Дорис.

— Не могу я отдыхать сейчас, — ответила Андреа.

По совести говоря, она не позволяла себе отдыхать, боясь, что Лукас Гастингс нагрянет к ней домой. После того, что произошло неделю назад, она дала себе клятву не оставаться с ним наедине ни под каким видом. Для этого ей пришлось дела, рассчитанные на две недели, провернуть в одну, что практически не оставляло ей свободного времени.

Ей не удавалось не видеть Гастингса совсем: она хотела играть в волейбол. Но взяла себе за правило уходить на десять-пятнадцать минут раньше остальных, чтобы он не мог задержать ее, завести какой-то личный разговор или затеять что-нибудь похуже.

Однако время шло, и ее опасения, что он опорочит ее в глазах других, не оправдались. Его поведение на волейбольной площадке было безупречным — полная противоположность тому, что происходило наедине. Он, несомненно, был спортсменом, дети от него в восторге, и Андреа тоже. Она изо всех сил старалась не подавать виду, но было трудно, почти невозможно оставаться к нему равнодушной.

Бог наделил Лукаса многими способностями; кроме того, в нем жил дух соревнования, и этим он заразил всю команду. Он смог убедить ребят в том, что они обязательно получат награду, присуждаемую на межприходских соревнованиях, если будут аккуратно ходить на тренировки, подчиняться его инструкциям и сохранят хорошую форму.

К следующему воскресенью Андреа поверила, что Лукас безопасен. Он ни разу не намекнул на то, что между ними произошло, и не вышел за рамки дозволенного. Он даже не просил встречи через Дорис — к чему легко мог бы прибегнуть. Андреа представления не имела о том, как он проводит дни или часы, свободные от тренировок, и пыталась себя убедить, что не хочет этого знать.

Разумеется, она лгала себе. Ее сжигало любопытство, ее интересовали все мелочи, заполняющие его жизнь. Особенно ее интриговали женщины. Мужчина с такой внешностью, как у Гастингса, исполненный чисто мужских достоинств, мог выбрать себе любую красотку. Откуда я знаю, думала Андреа, может, он каждую ночь спит с другой?

Когда он заявил о своем намерении быть активным членом церковной общины, он явно не лгал. Он хотел быть рядом с ней. Ведь она сама бросилась к нему в объятия, а он поступил как нормальный мужчина, то есть воспользовался случаем. Да и отец Пол расценил это так же.

Теперь казалось, что он к ней поостыл, а работа тренера явно ему нравилась: у него были для нее способности; не оправдались подозрения Анди в том, что она была лишь предлогом. Впрочем, может быть, он доведет команду до матча и начнет искать другое занятие? А ее жизнь потечет по старому руслу. Но в том-то и была проблема, что теперь Андреа не представляла себе дальнейшей жизни без Гастингса. Каким-то образом он ухитрился завладеть ее вниманием еще на суде, а теперь он рядом и с каждым днем проникает к ней в душу все больше и больше, овладевая ее мыслями и чувствами. Если я не смогу держать себя в руках, думала она, я стану его рабой.

В субботу — в день поездки за город — Андреа подъехала к парковочной площадке у церкви и увидела четырех мальчишек, явно дожидавшихся ее; это были Ричи, Дуэйн, Кейси и Мэт. Они отделились от остальных подростков, сидящих на церковных ступеньках, и побежали к машине.

Андреа любила этот «квартет», но питала особую слабость к Мэту, который жил с пьющей матерью и с раннего детства пытался с ней справиться. Когда он хотел поговорить по душам, Андреа никогда ему не отказывала. А иногда он и спал у нее на кушетке, если дома была невыносимая обстановка. Они стали близкими друзьями.

Мэт сел на переднее сиденье рядом с ней (остальные уселись сзади) и сказал:

— Мы уж думали, что вы не появитесь.

Андреа притворно нахмурилась:

— Я когда-нибудь вас подводила?

— Не знаю, — ответил Мэт. — Надо подумать.

— А кто везет остальных ребят? — спросила она.

— Миллеры уже взяли одну группу, а отец Ейтс берет всех остальных. Он как раз запирает церковь. Поехали, мы же опаздываем!

Андреа удивилась:

— Я не думала, что вы так горите желанием играть в кегли. Вчера на волейболе кое-кто говорил, что не хочет.

— Ну да, — вмешался Кейси, — когда Люк об этом узнал, он предложил отцу Ейтсу покатать нас на самолете.

— На самолете?

— Вы разве не знали? Он же летчик. — Мэт поглядел на нее с укором.

— Лукас Гастингс — летчик!

— Да-а-а! — заорали они хором. — У него есть самолет, и он прокатит каждого из нас — полетаем над городом!

— Если будем ковыряться, как сейчас, мы приедем на аэродром последними, — проворчал Мэт.

Помолчав несколько секунд — от изумления, — Андреа выскочила из машины:

— Минуточку! Я сейчас вернусь.

Подростки взвыли, а она бросилась навстречу отцу Полу, загружавшему остальных ребят в свою машину. Он улыбнулся ей:

— Какая ясная погода, а? В самый раз для полетов!

— Да, — ответила Андреа машинально, хотя мысли ее были заняты совсем другим, а небо было действительно голубым и безоблачным, только похолодало. — Отец Пол, я не знала, что вы поменяли наши планы.

— Я звонил тебе много раз: вчера вечером и сегодня утром, но тебя не было дома. Ты сама знаешь, дети были не в восторге от предстоящей прогулки, и, как только Лукас заикнулся про самолет, каждый выпросил разрешение у родителей, и все было решено. Анди, — вполголоса сказал он, когда она ничего не ответила, — Лукас водит самолет с шестнадцати лет, неужели ты думаешь, что он стал бы рисковать жизнью ребят? Тебе все мешает его тюремная отсидка, и ты его неверно воспринимаешь.

— Нет, нет, — она покачала головой. — Дело не в этом. Мне кажется странным, что ребята так сильно к нему привязались. И за такое короткое время.

Он как раз этим и грозил. Если она не повезет ребят, то прямо сейчас вернется назад, потому что почувствовала страх за себя: она тоже привязывается к нему все больше и больше.

— Мне кажется, с его стороны это замечательный поступок, — продолжал отец Пол. — У него есть подход к детям; у них растет обоюдная симпатия. Нам давно нужен был такой человек, и, если обстоятельства не изменятся, я думаю, церковный совет сделает его лидером юниоров.

Но он даже не член нашего прихода, думала Андреа, и вряд ли наши местные дела надолго его привяжут. При этой мысли в душу заползала странная тоска.

Пока ехали к маленькому частному аэропорту за Альбукерке, у нее не выходили из головы слова отца Пола. Впервые в жизни она почти не разговаривала с детьми. Лукас рассказал Ричи, как найти его ангар, и Андреа увидела его почти сразу.

Догнав остальных, они узнали, что самолет у Люка двухместный и он катает Лизу. Один из подростков уже вернулся из полета и, захлебываясь от восторга, рассказывал, что летчик даже позволил ему управлять самолетом. Пока дети ждали своей очереди, Андреа пересчитала их по головам и увидела, что Бетси Слоан отсутствует. Значит, ее не пустила Марго, ее мать. Но долго раздумывать об этом не пришлось, потому что белый с голубым двухмоторный «Бичкрафт» пошел на посадку. Когда он подкатил по летной полосе к ангару, Андреа увидела Люка в прозрачной кабине, хотя его было не так легко узнать в наушниках и затемненных очках. Он ничем не выдал того, что видит ее.

Пару часов дети катались в самолете, и, пока наступила очередь отца Пола, у всех созрело решение учиться летному делу. Судя по всему, Люк поставил себе цель завоевать их души, значит, он и за это возьмется с энтузиазмом, подумала Андреа, и наш бедный приход больше не будет прежним. Видимо, я тоже не буду.

Улыбаясь от уха до уха, отец Пол шел к ней:

— Твоя очередь, Анди!

У нее забилось сердце, а желудок сделал сальто-мортале.

— Мне как-то не хочется, я до сих пор не летала в легких самолетах.

— Боитесь, боитесь! — закричали дети.

— Уж если такой старик, как я, не испугался, — подмигнул отец Пол, — я уверен, что ты получишь удовольствие.

Чем дольше я буду стоять вот так, подумала она, тем больше будет у Люка поводов надо мной подшучивать. А мне совсем не хочется, чтобы он имел власть надо мной, понимал, что я привязываюсь к нему все больше и больше, душой и телом. Я каждый раз открываю в нем что-то новое, притом совершенно замечательное. А главное — я все больше убеждаюсь в его порядочности; такой человек не мог обманывать своих клиентов.

— Вперед! — подстегнул ее Мэт. — Это же фантастика!

— Молитесь за меня! — крикнула она на бегу и вдруг почувствовала себя легкомысленной и смелой.

В кабине было тепло, что радовало после ожидания на открытом поле. Люк сверкнул белозубой улыбкой:

— Добро пожаловать на борт, — и помог застегнуть ремень.

По тону было ясно, что он терпеливо ждал: он знал, что она придет.

— Наверно, мне лучше заранее сознаться, что я ни разу не летала на спортивных самолетах, — пробормотала Андреа, стараясь скрыть радость от встречи.

— Это удовольствие, которое засасывает, — сказал он, — как наши с вами поцелуи.

Андреа вспыхнула и отвернулась:

— У вас примитивное мышление: все время об одном и том же.

— А у вас такое же. — Опять он хмыкнул в той манере, которая всегда ее возбуждала. Андреа хотела поменять тему, но он уже связался с главным диспетчером, прося разрешения на взлет.

В следующие несколько секунд они выруливали на взлетную полосу. В это время поднималось много самолетов, и им пришлось несколько минут ждать своей очереди. Пока самолет набирал высоту, ей казалось, что ее желудок остался там, на земле, но, когда они достигли нужной высоты, ей стало легче, она стала смотреть вниз и даже любоваться панорамой. Однако всем своим существом, каждой клеткой она чувствовала его присутствие.

Как он мог выдержать шесть месяцев заключения после той свободы, что дарит этот небесный простор?

— Воспоминания о полетах помогли мне не сойти с ума, — ответил он на ее мысли.

— Наверно, вам было страшно тяжело там, — сказала Андреа, пораженная этой телепатией. В то же время она не могла оторвать глаз от раскинувшегося под ними города.

— Скажи мне правду, — начал он мягко, — как ты поняла, что суд надо мной — сплошная ложь? Остальные-то не додумались.

Вопрос прозвучал просто, почти небрежно, но он был явно давно заготовлен. Ей так захотелось снять с него дымчатые очки и заглянуть в самую глубину глаз, потому что иногда, в редкие моменты, они его выдавали.

— Я была уверена, что среди присутствующих есть люди, понимающие, что этот процесс очень хорошо подтасован.

— Ты имеешь в виду моего адвоката, а я говорю о присяжных.

— Нам сказали, что вас нужно признать виновным. Вы сами знаете, что против вас было слишком много улик.

— Но у пастора Анди доброе сердце, и она верила в меня, не так ли? — спросил он все так же мягко.

— Я все надеялась, что ваш адвокат приведет какие-то доказательства, способные заткнуть рот прокурору. Все присяжные этого ждали. Но он не нашел ничего в вашу защиту. Все это напомнило мне жуткий эпизод из моей собственной жизни, когда меня тоже оболгали.

— Жуткий эпизод? Какой же? Вы уже знаете всю мою подноготную, а я в полном неведении о вас, Андреа Мейерс.

Она молча смотрела на приборную панель.

— Это было так давно, что уже не имеет значения.

— Хотите сказать, что не готовы это обсуждать? Ну что ж, тогда ответьте, вы всегда жили в Альбукерке?

— Нет.

Снова наступило молчание, в тишине был слышен только гул моторов. Чтобы не смотреть на Люка, Андреа уставилась в окно. Он прервал затянувшуюся паузу:

— Не хотите откровенничать с бывшим арестантом?

— Совсем не в этом дело.

— Я же знаю, вы ко мне неравнодушны. Значит, в вашем прошлом было какое-то несчастье, воспоминания эти все еще ранят. — И добавил: — Мне знакома такая ситуация.

Андреа не могла возразить: его откровенность обезоруживала; видимо, ему приходилось так страдать, что даже не хотелось говорить об этом. Неожиданно для себя она сказала:

— Я всю жизнь жила в Калифорнии, а в Альбукерке приехала всего два года назад.

— А ваша семья все еще там?

— Не имею представления. — Люк, видимо, не понял, и она пояснила: — Я почти ничего не знаю о своих родителях. Когда я родилась, они жили в Окленде, штат Калифорния. Потом я узнала от инспектрисы, занимавшейся моим делом, что мою мать выгнали родители за то, что она забеременела мной, будучи подростком. Ее «приятель», то есть мой отец, скрылся, и она до самых родов жила в приюте для беременных, на содержании у государства. А родив, она меня бросила, поскольку ей было не на что меня содержать.

— А кто были родители, усыновившие вас? — он повернул к ней голову.

— Меня никто не усыновил и не удочерил. Разные люди брали меня на время, по очереди.

— Видно, вам приходилось нелегко.

— Да нет, многие хорошо со мной обращались. Но когда мне было шестнадцать лет, мой очередной «отец» потерял работу и меня отправили в другую семью.

— Продолжайте, — попросил он, когда она замолчала.

— Это были неплохие люди, но я заметила, что их сын, живший отдельно, — он как раз развелся — стал наведываться к родителям, как раз когда их не было дома. — Люк произнес ругательство, которое она не поняла. — В первый раз, когда он стал приставать, я испугалась, но мне удалось от него вырваться. Он продолжал приходить; как-то он ухитрялся заставать меня одну. А потом я от них сбежала.

— Что же дальше? — Он явно нервничал.

— Меня подобрала полиция, и моя инспектриса устроила целое расследование. Началась страшная история: парень врал, родители поддерживали это вранье, а мне никто не верил. У них была репутация честнейших людей.

— Могу себе представить, чем это кончилось, — сказал Люк сердито.

— Меня заклеймили, назвали аферисткой, которая пыталась женить на себе их сына. Все было враньем: у меня не было ни времени, ни желания этим заниматься; я всегда хорошо училась и за каждый год получала грамоту. В свободное время я делала уроки или помогала по дому. Теперь-то я понимаю, что они старались выгородить своего сына, он, видимо, делал такие вещи уже не один раз. Но тогда, в шестнадцать лет, я не могла опомниться. Меня называли потаскухой, это был кошмар для меня. И хотя инспектриса взяла меня из той семьи, мне казалось, что она тоже мне не верит.

— Слава Богу, у нее хватило ума хотя бы забрать вас.

— Конечно, я была рада уйти из той обстановки, но тогда мне казалось, что весь мир отвернулся от меня. Никто мне не верил, никто не заступился, ни одна живая душа. — Она замолчала, чтобы передохнуть, и взглянула на Люка. — Во время суда, — продолжала Андреа, — когда прокурор обвинял вас во всех смертных грехах, старался утопить, я вспоминала собственный горький опыт. Тогда все мои поступки толковались наоборот, как и ваши. Глядя на ваших партнеров, я думала, не стремятся ли они вас ложно обвинить? Именно тогда у меня зародились сомнения в вашей виновности. Но, к несчастью, не было ни одного показания в вашу пользу, ничего такого, что...

— Андреа, — попытался перебить ее Люк. Но она уже не могла остановиться.

— За те недели, что прошли после суда, я много думала о вас. Я молилась. Увидев вас в тюрьме, я поняла, почему вы так разозлились на мой приход. Вы думали: какая двурушница, сначала помогла меня засадить, теперь пытается утешить проповедью. Но я знала твердо: виновны вы или нет, я не хотела для вас больших страданий. Не хотела, чтобы вам на долю выпало такое же одиночество, то же отчуждение, что выпали когда-то мне.

В наступившей тишине он взял ее руку, поднес к своим губам и горячо поцеловал. Это было неожиданно; тепло этого поцелуя, дойдя до кончиков пальцев, стало разливаться по всему ее телу. У нее вырвалось невольное «ах!», и он повернул к ней голову. Андреа отняла руку.

— Наконец-то я услышал правду, — сказал Люк, нервно вздохнув. — Может, ответите мне еще на один вопрос? Что вы думаете обо мне сейчас? Как по-вашему, я виновен или нет?

— Это знаете только вы сами, да еще Господь Бог.

Снова повисло молчание.

— А если я скажу вам, что виновен, это изменит ваше отношение ко мне?

Этот вопрос породил новую душевную боль, она ее почти парализовала. Что он хочет этим сказать? Что она зря за него заступалась? Она отвернулась, не отвечая.

— Я задал вам вопрос, — повторил он с настойчивостью, неожиданной в этот момент.

— Люк, мы уже не в зале суда, и вы искупили свою вину перед обществом. Я никогда не хотела быть вашим судьей, и эта глава нашей жизни закрыта.

— Вы знаете, что я говорю совсем об иных вещах, о личных, о наших отношениях. Между вами и мной, и больше никем.

— Боюсь, я вас не понимаю. — Она пыталась сообразить, чего он добивается. Хочет ли он близости с ней так же сильно, как и она? Если да, то о каких отношениях он думает и надолго ли? Андреа знала, что, если он втянет ее в серьезный роман, она захочет принадлежать ему навсегда.

Люк сердито выпалил:

— Даю вам срок до вечера. Вы должны что-то решить и дать мне ответ.

Сердце ее учащенно забилось.

— А сегодня вечером я приглашена на ужин. — Она взглянула на часы. — А почему мы не возвращаемся? Они, видимо, уже заметили, что мы летаем слишком долго.

— Я мог бы вернуть вас на землю, если бы вы сказали мне, — холодно произнес он. Из чего следовало, что это по ее вине они болтаются в воздухе. Ей захотелось возразить, но он ее уже не слушал, так как начал переговоры с диспетчером. — Держитесь, — предупредил Люк, когда они начали спуск.

Андреа вцепилась в кресло и неожиданно для себя испуганно вскрикнула, когда земля понеслась им навстречу. Однако, когда самолет покатился по асфальту, она поняла, что аэродром выглядит как-то иначе.

— Это не наш аэродром! — воскликнула она.

— Ну если не наш — мы попали в переплет.

— Люк, я серьезно. Где мы находимся?

Он не отвечал до тех пор, пока не остановил самолет окончательно, среди совершенно незнакомых ангаров и спортивных самолетов. Хоть он и повернулся к ней, глаз не было видно за темными очками.

— Мы в Санта-Фе.

— Где?!

Он не торопясь снял с головы наушники и отстегнул ремень. Она заволновалась, когда он протянул руки, чтобы отстегнуть ее ремень; лица их сблизились, и она уловила тонкий запах его лосьона.

— Когда вы были здесь в последний раз? — спросил он.

Ей было так стыдно, что она медлила с ответом.

— Никогда. Я все собиралась здесь побывать, но вечно что-то мешало.

— Значит, вы получите большое удовольствие, хотя сейчас и зима. — Он ухитрился поцеловать ее в губы, пока она молчала.

— Люк! — воскликнула Андреа. — Мы не можем здесь остаться. Что будут делать дети и отец Пол, которые нас ждут?

— Отец Пол уже договорился с родителями, которые увезут детей с аэродрома.

— Да, но как же ужин, на который я приглашена? Я не успею переодеться.

— Не волнуйтесь об ужине. Я знаю в этом городе отличный ресторанчик.

Андреа онемела. Это могло бы быть самым волнующим событием за всю ее жизнь, и как она выглядит? В теплой куртке и в джинсах, под курткой старая «мужская» рубашка, волосы собраны в примитивный хвост. Едва ли подходящий вид для «ресторанчика», где часто бывает этот человек, с его деньгами и вкусом. Он и сам был одет просто: в темно-коричневую кожаную куртку, джинсы, а под курткой — водолазка вишневого цвета. Но его одежда подчеркивала стройную, мускулистую фигуру. Собственно говоря, он был воплощением мечты любой женщины — ее мечты прежде всего!

— Я говорю серьезно, Люк. — Она вздохнула. — Церковный совет штата Нью-Мексико отчитывается за полгода работы, по этому поводу — ужин, на котором я и отец Пол обязаны быть.

— Отец Пол извинится за вас. Когда я открыл ему свои планы, он согласился, что вам полагается выходной. Он сам сказал, что вы очень много работаете, причем без перерыва.

— Значит, вы меня украли?

— А разве вас иначе получишь?

— Конечно, нет, — проворчала Андреа. — Суббота — самый насыщенный день для церкви. — Могла бы и промолчать: стоя спиной к ней в проеме двери, он не слушал ее.

Уже оказавшись на земле, он сказал:

— Я всегда сначала оценивал имущество, а потом вел переговоры. Это годится и тогда, когда имеешь дело с «трудной» женщиной. Прыгай, Андреа!

О, как ей этого хотелось, как хотелось, но она боялась его объятий.

— Я лучше выйду нормальным путем, — сказала она. Со времени того первого поцелуя она позволяла себе иметь с ним дело только на приличном расстоянии, избегая всяких физических контактов.

— Представляю, как вы хотите есть и пить, — сказал Люк, — видимо, не меньше, чем я. Вон там, совсем рядом, есть кафе, где мы можем заморить червячка, а потом возьмем такси и поедем в город.

Как только она спрыгнула на землю, он обнял ее за талию и прибегал к этой уловке в течение всего вечера.

Часы, проведенные с Люком в Санта-Фе, запомнились ей как волшебный сон. Они бродили по улицам этого симпатичного городка, сохранившего испанскую и индейскую архитектуру и культуру во всем их очаровании; они заходили в маленькие магазинчики и большие музеи, где Люк рассказывал ей об индейцах племени тива, основавших Санта-Фе в незапамятные времена. (Как выяснилось, Люк унаследовал любовь к археологии от своего деда.) Потом он повел ее в музей народного искусства, от которого она пришла в полный восторг, но ближе к вечеру Люк стал твердить, что им необходимо поужинать, прежде чем настанет время возвращаться в Альбукерке.

Мексиканская пища стала для нее новым открытием. Совсем не похожая на ту подделку «под Мексику», которую она ела в забегаловках, эта еда имела тонкий, возбуждающий вкус. Хотя надо сказать, внимание ее было настолько поглощено кавалером, что она могла бы с тем же удовольствием поедать опилки.

Андреа была вся внимание: ей нравилось, как он спорит, дразнит ее, смеется, а иногда говорит с ней без слов, одними взглядами. Было ясно, что он считает секунды до того момента, когда они останутся совсем одни. Сидя в маленькой нише со свечами, они слушали мексиканский ансамблик, и Андреа была на верху блаженства, забыв про все заботы и тяготы своей профессии. Сгорая желанием узнать побольше о Лукасе, она попросила его рассказать о родителях.

— Нечего особенно рассказывать, — сказал он без всякого энтузиазма. — Да и неинтересно. Когда я был маленьким, мои родители и старший брат погибли в автокатастрофе. Дедушка, к тому времени уже вдовец, решил посвятить себя мне, целиком. У него было право на вождение самолета, и он приохотил меня к этому делу, проще говоря, он купил мне самолет, когда мне не было еще и двадцати. Можете себе представить, каким я рос избалованным. В соответствующем возрасте он отдал меня в колледж, где учили искусству делать деньги. К моменту своей смерти дед владел порядочной недвижимостью в нашем милом городе, она-то и помогла мне основать посредническую фирму. И все это я получил в том возрасте, когда люди еще только начинают карабкаться вверх по служебной лестнице.

Разве это неинтересно? Андреа жаждала задать ему тысячу вопросов обо всем, что он утаил. Но сейчас речь шла не столько о фактах, сколько о чувствах, к тому же Лукас Гастингс был одним из самых скрытных, загадочных людей, которых она когда-либо знала. Ей хотелось, чтобы этот вечер тянулся вечно; она бы запомнила каждую мелочь, а потом бережно хранила ее в тайном уголке своего сердца, чтобы иногда доставать ее оттуда и наслаждаться.

Когда настало время возвращаться в аэропорт, душа ее взбунтовалась. Впервые в жизни она почувствовала себя Золушкой, которой пришлось расстаться с принцем, когда чары еще не кончились. Но она знала, что часы пробьют 12 — и она снова превратится в обычную, простую девушку.

На обратном пути Люк говорил очень мало: Андреа решила, что полет в ночное время требует особого внимания. Что касается ее самой, ее настолько переполняли впечатления, что ей почти не хотелось говорить. Она перебирала в памяти все драгоценные минуты прошедшего вечера.

Чем ближе был Альбукерке, тем более чужим становился Лукас. Время от времени он смотрел на нее без улыбки. Она не могла себе представить, какие мысли им владеют, и это было настолько обидно, что к моменту посадки она уже придумала месть.

Застегивая молнию на куртке до самого горла, она сказала с деланным равнодушием:

— Спасибо за этот день и вечер. Вы, наверно, догадались, что это были самые прекрасные часы за всю мою жизнь. Но уже поздно, и мне нужно спешить. Моя машина стоит вон там. Вам совершенно незачем меня провожать.

— Мне есть зачем, — ответил он резко. И та же самая рука, что гладила ее руку в ресторанчике так ласково, что она была готова переползти через стол и устроиться у него на коленях, — та же рука схватила ее за плечо железной хваткой.

Он повел ее мимо ангара, а сердце Анди билось как сумасшедшее. Достав ключи, Андреа открыла машину, но он загородил дверь. Она удивленно посмотрела вверх, ему в лицо.

— Я все еще жду ответа на тот вопрос. У вас было много времени, чтобы его продумать.

Это был не тот человек, которому можно было бы сказать: «Я не помню вопроса».

— Мне нужно очень много сделать завтра утром, еще до службы. Может, мы отложим этот разговор? — ответила она.

— Мой вопрос не требует пространной речи, мне нужно лишь простое «да» или «нет».

Ей хотелось бы сказать, что после сегодняшнего вечера она не сможет с ним расстаться, что он мог бы стать ее судьбой, если бы только захотел, и, проведи он даже двадцать лет за решеткой, ей бы это не помешало. Но Лукас — человек, умудренный опытом, и баловень судьбы, подумала она, он просто поиграет со мной до той поры, пока не вернется в свой собственный мир, такой далекий от моего.

— Ваше молчание весьма красноречиво, — сказал он ядовито. — Значит, ваши проповеди и заповеди — только для других?

— Вы ошибаетесь! — воскликнула она. — Если бы меня смущала ваша тюрьма, я давно попросила бы отца Пола отделаться от вас!

Он приподнял ее лицо за подбородок, чтобы заглянуть в глаза, — он смотрел так долго, словно хотел проникнуть в ее душу.

— Тогда почему вы колеблетесь?

Какого труда ей стоило удержаться и не поцеловать ему руку!

— У меня вся жизнь — в нашем приходе, — только и удалось ей выдавить из себя.

— Я думал, вы принимаете чужаков.

— Мы приняли вас! Вы можете оставаться с нами сколько угодно. Пока не захотите нас бросить. — Последнее прозвучало грустно.

— Разве я хочу вас бросить? — он сжал ее подбородок.

— Я не знаю. А как вы считаете? — Она пытливо смотрела ему в глаза. — Вам придется принимать серьезные решения по поводу вашей дальнейшей жизни, искать работу, интересную не менее, чем биржевая деятельность. Вероятнее всего, вам придется переехать в другое место.

Этот вопрос — уедет ли он отсюда в один прекрасный день — терзал ее больше всего.

— В этом вы правы, я сейчас на перепутье.

Андреа вздрогнула: это был совсем не тот ответ, который она хотела — нет, жаждала — услышать. Что же их ждет? У них нет ничего общего. Начать с того, что у нее — духовный сан, а он вообще не верит в Бога. Любовные отношения без брака? Она считает их невозможными; что касается Люка, то неизвестно, захочет ли он жениться. Он уже так долго жил холостяком, что, вероятно, к этому привык. Да если он и захочет жениться, выберет ли он в жены священнослужительницу («Боже, что за специальность!»)? С какой бы стороны она ни смотрела на эту проблему, надежды на серьезные отношения между ними не было. И продолжать видеться с ним — значит только причинять себе боль.

— Мне действительно пора ехать, — сказала она.

В глазах у него не было ничего, кроме холодной пустоты.

— Ну что ж, не смею задерживать.

Он освободил ее руку, она села в машину. В зеркало заднего обзора она видела, как он удаляется, и в душе ее росло чувство невозвратной потери.

Боже мой, Боже, что же я наделала...

ГЛАВА ШЕСТАЯ

Через неделю, в пятницу вечером, Андреа пришла в спортивный зал как обычно. Однако впервые за все дни тренировок Лукас почему-то опаздывал. Девушка сказала себе, что она этому рада.

После поездки в Санта-Фе ей было очень трудно притворяться, что его равнодушие ее не трогает, и держать себя в руках. Это порождало стресс. Она понимала, что рядом с детьми нужно вести себя так, будто ничего не случилось, но нервы ее были на пределе.

Ричи начал тренировать команду, но через десять минут Кейси сказал, что пойдет звонить Лукасу на работу, чтобы узнать, что случилось.

— На работу? — переспросила Андреа. Она уже открывала свой кабинет с телефоном.

Семнадцатилетний Кейси рос без отца и обожал Гастингса. Он кивнул, нажимая на кнопки, — видимо, знал номер телефона наизусть.

— Ага, на прошлой неделе он нашел работу.

— Какого рода?

— Перевозит самолетом грузы для какой-то компании. Здорово, правда?

Отвечать ей не пришлось: Кейси уже просил к телефону мистера Гастингса.

Андреа почувствовала себя так, словно ей дали под дых. Почему Люк ничего не сказал о работе в тот вечер в Санта-Фе? Ему вообще не нужна работа, судя по всему. А может быть, нужна? Возможно, когда он вернул деньги вкладчикам своей фирмы, у него остались только машина и самолет. Или он считал, что работа эта временная и незачем о ней говорить?

Андреа опустилась в кресло. Судья сказал тогда, что Гастингс выплатил все, что был должен, и ей не приходило в голову, что он может нуждаться в деньгах. Кстати, он не тот человек, который стал бы обсуждать свои проблемы. Сейчас она поняла, что не знает даже, где он живет. Или как живет. После владения фирмой по продаже недвижимости, где он ворочал сотнями тысяч долларов, зарплата воздушного «перевозчика», видимо, кажется ему нищенской.

Она очнулась от своих мыслей, только услышав, что Кейси бросил трубку.

— Кейси, что случилось?

— Люка ждали несколько часов назад, но его задержала нелетная погода. Они ждут от него вестей.

Ей это не понравилось, но она не хотела выдавать свои чувства.

— Я думаю, такие задержки случаются при его работе. Лукас отличный летчик, ты не забыл?

— Он самый лучший! — воскликнул Кейси. Он никого еще так не хвалил. Люк, видимо, и не подозревал, какое влияние он оказал на членов своей команды за такое короткое время. Ни один из них не заикнулся о его тюремном прошлом, что подтвердило теорию Анди о том, что молодежь незлопамятна. Но если бы Лукас узнал, как они его любят, на душе у него потеплело бы.

— Давай вернемся в спортзал, — сказала Андреа. — Может, он появится до того, как мы закончим. — Она не верила в это, но хотела успокоить Кейси и других ребят.

Тренировка продолжалась, хотя настроение у всех было испорчено; Лиза так волновалась, что даже расплакалась. После волейбола Андреа пригласила подростков в маленькое кафе прямо за углом, торгующее горячими пончиками. Она отложила свою поездку в больницу, так как решила прежде всего поднять ребятам настроение.

Это было наивно с ее стороны — пытаться отвлечь их от мрачных мыслей. Не успели они вбежать в кафе, как тут же сгрудились у телефона-автомата, а Кейси уже нажимал на кнопки набора. Андреа держалась поодаль: сердце ее так стучало, что она боялась — услышат. По огорченному лицу Кейси ей стало понятно, что Лукас еще не вернулся. Ее охватила дрожь, ничего общего не имеющая с зимней погодой.

— Никаких известий, — сказал Кейси.

— А вы вспомните поговорку. «Нет вестей — уже хорошая новость», — бодро произнесла Андреа.

Мэт посмотрел на нее как на безумную:

— Почему вы так говорите?

— Потому, что про несчастный случай уже было бы известно. Они же говорят про плохую погоду, значит, Лукас где-то сидит и пытается ее переждать. Знаете что? Давайте я запишу этот номер телефона, а потом позвоню — чуть позже. Если я что-нибудь узнаю, тут же обзвоню вас всех. Идет?

Подростки согласно кивнули, а Кейси сказал:

— Взрослые, как правило, отфутболивают ребят. А когда вы скажете, что звонит пастор, с вами поговорят как следует.

— Ты и правда так думаешь?

— Ну-у, да, — сказал он, кисло улыбнувшись.

— И все же, кто хочет пончиков?

Часть ребят сели с ней за стол, остальные предпочли идти ужинать домой. Андреа записала номер телефона и пообещала Кейси, что, если будут какие-то вести, она их передаст всем. Лица у мальчишек были угрюмые: видно, они готовились ждать новостей всю ночь.

Как только дети разошлись, Андреа набрала номер и услышала то же, что говорили Кейси. Но ей сообщили название фирмы, где работает Лукас, — «Авиаперевозки Рейнольдса» — и ее адрес: прямо на территории аэропорта.

Когда Андреа вернулась в церковь, она решила не ездить домой, а направиться в аэропорт и узнать на месте, что же случилось. Одно — делать вид при детях, что все в порядке, и совсем другое — остаться наедине со своими страхами. Ночью температура будет явно ниже нуля, и думать о том, что Лукас застрял где-то, а может быть, и ранен...

Мчась по шоссе, она пыталась успокаивать себя теми же доводами, что приводила подросткам, но это не помогало. Ничто не сможет ее успокоить до тех пор, пока она не увидит Люка живым и здоровым, с улыбочкой, означающей «черт меня не возьмет».

В эти минуты она поняла, что он — самое дорогое, что у нее есть на свете.

Поставив машину на временной стоянке, Андреа бросилась в главное здание аэропорта, где ей пришлось опросить пять-шесть человек, прежде чем она узнала, что контора фирмы по авиаперевозкам расположена совсем в другом здании. Там же сидят летчики, свободные от полетов.

После розысков, занявших минут двадцать, Андреа наконец нашла нужное строение. Летчик лет двадцати с небольшим, с нашивками фирмы «Рейнольдс» на кителе откровенно с восхищением уставился на нее, пока она подбегала к стойке, отделяющей часть комнаты. Из комнаты за стеной слышались чьи-то разговоры и смех.

— Чем могу помочь, мисс?

Эластичная лента, связывающая ее «хвост», развязалась, и темные волосы в беспорядке рассыпались по плечам. Она заложила за уши мешающие ей пряди и стала объяснять:

— Лукас Гастингс — один из ваших пилотов, я правильно поняла? Я хочу знать, нет ли от него каких-то вестей. Его самолет должен был вернуться несколько часов назад.

Он смотрел на нее, размышляя.

— А вы кто — родственница?

Случилось что-то серьезное, раз он задает такой вопрос. Комната покачнулась у нее перед глазами.

— Не родственница, но я его друг. Пожалуйста, скажите мне, в чем дело, — в ее голосе звучала мольба.

Он теребил мочку уха.

— Как вы сказали — кто вы?

— Меня зовут Андреа Мейерс, я пастор той церкви, где мистер Гастингс работает тренером. Сегодня вечером он не приехал, и мы все очень волнуемся.

— Вы — пастор? — Он явно не верил своим ушам. Глаза его оценивающе заскользили по ее фигуре. Она вспомнила, что на ней теплая куртка и джинсы, а под расстегнутой курткой — только спортивная рубашка.

— Я вас очень прошу, — умоляла она, ей хотелось заплакать и в то же время тряхнуть изо всех сил этого бесчувственного болвана. Теперь ясно было, каким тоном он отвечал, когда звонил Кейси.

Наконец он, видимо, понял ее отчаяние, потому что, бросив: «Минуточку», исчез в комнате за стеной. Через несколько секунд он появился и изрек:

— Я нарушаю правила, но — черт с ними. Пройдите в то помещение, там один парень вам все расскажет.

Объятая страхом, Андреа обогнула стойку и вбежала в заднюю комнату, а ее сердце уже стучало как молот. Трое мужчин в летной форме о чем-то совещались, но, когда она вошла, замолчали. Один обернулся.

— Люк!! — не веря своим глазам, закричала Андреа. Это был возглас облегчения и радости, который она не смогла сдержать. — Ты жив! — Поняв, как она выглядит со стороны, девушка покраснела. — Извините, я не знала, что... — начала она, заикаясь от смущения. Она увидела, что Люк не просто смотрит на нее, а разглядывает ее, пожирает глазами, не думая о том, что они не одни. — Вы не приехали на тренировку, и ребята попросили меня узнать, что случилось, — наконец-то закончила она.

— Я очень рад, что ребята по мне соскучились, — ответил Лукас. И добавил после паузы: — Расти, Сэм, познакомьтесь, это пастор Мейерс.

Они пожали ей руку, а рыжеволосый Расти обошел девушку со всех сторон, разглядывая ее.

— Если бы в нашей церкви был такой пастор, я, пожалуй, начал бы ее посещать, — сказал он.

Андреа засмеялась, несмотря на свое смущение. Она старалась не встречаться глазами с Лукасом, но другие два летчика смотрели на нее и Гастингса с живым интересом, и это смущало ее еще больше. Им что, совсем нечего делать? — думала она.

— Я думаю, было бы неплохо, — сказала Андреа Лукасу, — если бы вы сообщили Кейси, что с вами все в порядке. До того, как вы отсюда уедете. — И добавила: — Он к вам очень привязан.

— Отличный парень, — сказал Лукас, улыбнувшись так, как она любила. — Я ему только что звонил, мы договорились провести завтра утром тренировку вместо сегодняшней. А он сообщит всем остальным.

У девушки вырвался вздох облегчения.

— Слава Богу, они сегодня будут спать спокойно.

— Вот это как раз то, чего мне очень не хватает, — ответил Лукас. Слегка потянувшись, он придвинулся к ней поближе. — А не хочет ли пастор совершить еще один акт милосердия?

Под глазами его появились морщинки, вызвавшие у нее сострадание. Андреа жаждала узнать, что случилось с Лукасом, что его так задержало, но она решила повременить с вопросами.

— Конечно, хочу. Что нужно делать?

— Не могли бы вы забросить меня домой, по дороге к себе? Я собирался попросить одного из этих типов, но они оба будут работать еще пару часов.

Ноги у нее подкосились.

— А что с вашей машиной?

— Ничего, она просто на обслуживании. Я не успел ее взять, а автосервис уже закрыт.

— Я с удовольствием вас отвезу, если вы не возражаете делить переднее сиденье с настольной лампой.

Глаза его заблестели.

— Ну что ж, погнали? Домой!

Он надел куртку, одновременно говоря «до свидания», сжал рукой локоть девушки и вывел ее из комнаты. Молодой летчик попрощался с ними. Обняв Анди за талию, Люк повел ее к машине.

Она даже не пыталась выскользнуть из объятий: после всех ее страхов, сомнений в том, жив ли он, было приятно идти вот так, чувствуя рядом его сильное тело.

Лукас изобразил на лице комическое удивление, увидев, что творится внутри машины. От сидений и пола до самого потолка в ней лежали простыни, полотенца, одеяла и складные стулья; стоял карточный столик, корзина с посудой и пресловутая настольная лампа. Присвистнув, Лукас проделал гимнастический трюк, с помощью которого уместился на переднем сиденье, поставив лампу между ног. Потом посмотрел на нее с укором:

— Почему вы не сказали, что переезжаете? Я бы помог.

— Но я не переезжаю. Просто у Херба Уилсона на прошлой неделе был пожар. Сгорело все, он живет пока что у отца Пола. Андерсоны предложили ему жить у них во флигеле, но в нем нет мебели. А я уже пару дней собираю у прихожан вещи — кто что может пожертвовать. Завтра он переедет.

Лукас стал серьезным.

— Я слышал об этом пожаре по радио. Хорошо, что сам Херб остался жив.

Однако Андреа не была расположена говорить о Хербе.

— А что случилось с вами? — спросила она дрожащим голосом. — Что вас так задержало?

— Ничего страшного, — ответил он.

— У вас вечно «ничего страшного»! — разозлилась Андреа. — Хоть раз в жизни скажите правду!

Протянув руку, он положил ладонь ей на бедро и погладил. У нее руль чуть не вылетел из рук, она ахнула.

— Анди, я умираю с голоду и падаю с ног. Мне бы добраться домой. Прошу вас, зайдите ко мне. Я приведу себя в порядок и все расскажу, если у вас не пропадет интерес.

Это звучало соблазнительно. Но она боялась: она так его любила, что согласилась бы на все, чего он захочет. А потом настанет расплата.

— Я даже не знаю, где вы живете, — сказала она после долгого молчания. Он слегка сжал ее ногу, отчего горячая волна разлилась по всему телу. Слава Богу, он убрал руку.

— Ну, это поправимо. Дом стоит на улице Норт-Велли, по бульвару Рио-Гранде.

Услышав адрес, Андреа не удивилась. Так и должно быть: они живут на разных полюсах, в буквальном смысле слова. И если он продолжает, после расчетов со всеми акционерами, жить в самом роскошном районе Альбукерке, значит, он потерял далеко не все. Ее же церковь объединяет людей, которые всю жизнь пытаются свести концы с концами. И еще проблема: какие же он покрывает расстояния, ежедневно добираясь в свой аэропорт и совсем в другую сторону — раз в неделю на тренировки!

Андреа чуть скосила на него глаза. Голова его откинулась назад, он как будто спал, прижав лампу к своей груди. Ее охватила жалость при виде синяков под глазами и осунувшегося лица. Судя по всему, ему выпали на долю тяжкие испытания. Какое счастье, что я, именно я везу его домой, подумала Андреа.

— Люк, — она потрогала его за руку, — мы едем по Рио-Гранде, где сворачивать?

Не открывая глаз, он сжал ее ладонь.

— Проедешь три квартала и увидишь на правой стороне хижину, как бы отступившую в глубь сада; крыша плоская, кирпичная отделка.

Андреа увидела дом почти сразу: он был единственным на этой улице воплощением местного колорита. Выделяясь среди особняков, построенных в разном стиле — от старого английского «тюдор» до самого последнего модерна, — этот дом был словно порожден древней землей, на которой стоит, от него веяло ни с чем не сравнимым духом штата Нью-Мексико.

Изнутри дом был устроен по классическим канонам, но всюду были разбросаны яркие пятна картин и вытканных вручную ковров. Темная мебель, украшенная ручной резьбой, напоминала о прекрасных традициях испанского и индейского искусства, еще живых на юго-западе США. Это жилье было бы идеальным для большой семьи: просторное, оно в то же время дышало теплом и уютом. Едва войдя в дом, Андреа получила новое представление о Лукасе, о его происхождении. Какой жуткой, видимо, казалась ему тюремная камера после этого великолепия, подумала она и вздрогнула. Обняв за плечи, Лукас привел ее в очаровательную кухню с камином, отделанным белой керамической плиткой.

— Нальешь мне выпивку? — спросил он. — Я держу виски в шкафчике над раковиной.

— Думаю, я с этим справлюсь.

— Хорошо. — Он снял с нее куртку, потом жестом фокусника выкрал ключи от машины из ее кармана и позвенел ими у нее перед глазами: — Беру их с собой, чтобы ты не ускользнула, пока я буду мыться. Я быстро.

Ненужная уловка, подумала она, я и так не уйду.

Он действительно вышел из ванной минут через десять, шлепая босыми ногами, одетый в темно-коричневый бархатный халат, не скрывающий мускулистых ног и похожий по цвету на его мокрые волосы.

Лукас присел к столику для завтраков, проглотил виски и откинулся на спинку стула, глубоко вздохнув от удовольствия. Посмеиваясь, Андреа стояла рядом, держа на подносе бутерброд по-турецки, а к нему — помидоры и салат-латук. Он проглотил все это в один момент.

Андреа поняла, что самое большое наслаждение — это смотреть, как насыщается голодный человек. Собственно говоря, ей нравилось разглядывать в нем все — от ушей изящной формы до ухоженных ногтей. Наверно, ей просто нравилось быть с ним рядом — только и всего.

— Люк, я долго терпела и ничего не спрашивала. Может, расскажете мне, что все-таки случилось? — Она подала еще один бутерброд.

Он начал говорить, не забывая жевать:

— Вчера вечером мне нужно было срочно лететь в Байард, чтобы отвезти плазму крови в больницу. Я отвез, переночевал в мотеле и сегодня в шесть утра взял старт в аэропорту Грант-Каунти при плотной облачности. На полпути к Альбукерке меня встретил страшный ветер. Есть такой ветер, называется «стригун» — слыхала?

Она кивнула, ожидая продолжения.

— Короче говоря, мне пришлось сделать вынужденную посадку на какой-то поляне, на самом краю Национального парка Сибола. Пока я садился, правый мотор зачах, а радио сдохло.

— Боже мой! — Андреа почувствовала, что кровь стынет у нее в жилах.

Он откусил еще от одного бутерброда.

— Ничего страшного. Однако мне пришлось совершить прогулочку в двадцать миль при почти нулевой температуре, чтобы добраться до ближайшего городка, Магдалена, — это было довольно интересно. Особенно если учесть, что предыдущим вечером я не ужинал, а утром не успел ничего проглотить.

Андреа непроизвольно зажмурилась. Я могла его потерять.

— Как же вы добрались до Альбукерке?

— На автобусе.

— Вы шутите? Неужели никто не вылетел за вами на самолете?

Он покачал головой:

— Нет. Был слишком сильный ветер. Кроме того, в Магдалене, куда я добрался, все телефонные провода были сорваны.

— Да это же чудо, что вы живы! — воскликнула Андреа. — А как же ваш бедный самолет...

Он по-доброму засмеялся.

— Не волнуйся, я летал на самолете компании, а он застрахован. Страховка покроет весь ремонт. Мой «Бичкрафт» — прогулочная машина.

— А-а. — Она почувствовала себя страшной дурой. Но ведь в его жизни столько всего, незнакомого ей.

— А ваш босс, оценит он, что вы рискуете жизнью, выполняя его задания?

— Какой босс?

— Мистер Рейнольдс, или кто там у вас. Владелец компании, который вас нанял.

Он засмеялся, вернее — захохотал от всей души. Она снова увидела во всей красе его белозубый рот и поняла, как неиссякаема его любовь к жизни. Удовольствие от созерцания этого человека было так велико, что отдавалось в ее сердце почти болью.

— Что тут смешного? Я не понимаю.

— Дорогая, если бы на суде вы внимательно прослушали список того, что у меня осталось, вы бы заметили там фирму «Авиаперевозки Рейнольдса». Одну из тех, которыми я владею.

Эта новость настолько ошеломила ее, что она проглотила свое виски одним обжигающим глотком. Что правда, то правда — в первые два часа судебного заседания она не очень-то слушала обвинение: сам подсудимый настолько завладел ее вниманием, что ей пришлось заставить себя сосредоточиться.

— Кейси сказал совершенно определенно, что неделю назад вас наняли пилотом.

— Ну, скажем так: я сам себя нанял, потому что эту работу я люблю больше всего.

— Я думала, что недвижимость и акции — ваше самое любимое дело.

— Так оно и было в течение многих лет. — Его взгляд стал жестким. — Но тюрьма помогла мне взглянуть на это дело иначе. Пока я в ней находился, я стал презирать оголтелое стремление к наживе, царящее на Уолл-стрите, да и у нас тоже.

Ну что ж, подумала Андреа, после того как его осудили за мифическое мошенничество, нет ничего удивительного в этом выводе. Сейчас важно другое: после мучений, которые он перенес сегодня, ему нужен хороший, крепкий сон. Он должен спать несколько часов, чтобы разгладились наконец эти морщины у глаз.

Он выпил, сколько хотел, и съел все до крошки. Когда она снова заглянула ему в глаза, то увидела в них лукавство вместо прежней жесткости. Значит, я могу уйти, подумала Андреа.

— Чего еще пожелает Ваше высочество, прежде чем отправится почивать? — спросила она шутливо.

— Я вкусил хлеба и испил вина, — сказал он торжественно, — а теперь я возжелал ТЕБЯ. — В одно мгновенье он схватил ее за руку и усадил себе на колени, она успела только пискнуть от неожиданности. Обняв девушку за талию, он крепко прижал ее к груди.

Побуду с ним еще минутку, подумала Андреа. Она зарылась носом в его шею, вдыхая запах свежевыбритой кожи и пробуя эту кожу на вкус.

— Благодарение Богу, ты жив, — сказала она, не понимая, что произносит это вслух.

— Благодарна ли ты Богу настолько, чтобы спать со мной? — Этот прямой, без обиняков вопрос вернул ее к действительности; она попыталась соскользнуть с колен, но его руки зажали ее, как тиски. — Спала ли ты с мужчиной? — продолжал он. — Была ли влюблена?

Андреа онемела от этой манеры спрашивать, как на допросе, хотя могла бы к ней и привыкнуть.

— Да.

— Что именно «да»? — Губы его сжались напряженно.

Играя его волосами, прикрывающими шею, Андреа начала неторопливо рассказывать:

— Я не была с мужчиной в постели, если ты именно об этом спрашиваешь. Но я влюбилась в Марка еще на первом курсе колледжа. У него была мать-инвалид, она нуждалась в уходе, им нужна была живущая в доме экономка. Слава Богу, мне было уже восемнадцать лет и меня не могли отдать очередным «родителям». Марк дал объявление в газету, и я взялась за эту работу, потому что она давала мне кусок хлеба и крышу над головой. Кроме того, вечерами я была свободна и могла ходить в школу.

— Ты не упомянула Марка среди этих соблазнов, — холодно вставил он.

— Я не воспринимала его в таком... романтическом плане; я видела в нем человека добрейшей души — во всяком случае, поначалу. Мне так нравилась моя независимость, что я ни о чем другом не думала. И только когда его мать умерла, мне пришлось об этом задуматься.

— Почему же ты не замужем сейчас? — снова он вопрошал суровым тоном.

— Мы как раз ехали в машине в церковь, чтобы договориться о дне венчания, когда какой-то трейлер вырулил на середину и стремглав понесся на нас. Марк умер на месте, а я пролежала в больнице почти год. Я была парализована.

— Боже милостивый, — прошептал Лукас.

— Это были не лучшие дни в моей жизни, — голос ее дрожал. — Я проклинала Бога и думала, что, видимо, я тоже проклята им, если мне так не везет — ни в чем.

— Ты хочешь сказать, что были парализованы ноги?

— Было парализовано все, от самой шеи и до пяток.

Крепкое слово сорвалось с его губ, он стиснул ее руку.

— Но как же... ты выздоровела?

— Сначала врачи думали, что у меня поврежден позвоночник, но, делая один анализ за другим, поняли, что он цел. Мне мешало то, что специалисты называют «неодолимой жаждой смерти». Она-то и мешала мне двигаться.

После долгого молчания он спросил:

— Что же вернуло тебя к жизни? Церковь и твоя вера в Бога?

— Думаю, что да, в конечном итоге. Вера была мне до этого неведома, потому что ни в одной из семей, где я воспитывалась, не ходили в церковь. Потом Марк взял меня с собой, я пошла просто для того, чтобы сделать ему приятное. И он, и его мать были очень религиозны.

Андреа вдруг подумала, как просто и легко она рассказывает все это, раскрывает ему душу. Никогда бы не поверила, что это возможно после того свидания в тюрьме.

— Пока я лежала в больнице, меня стали навещать люди из того же церковного прихода, к которому принадлежал Марк. С кем-то из них я была знакома раньше, с кем-то — нет, они были мне совсем чужими и имели полное право не приходить. Но они навещали меня, всячески развлекали и подбадривали. Моя палата была забита подарками, открытками и цветами.

Но лучшими врачами для меня оказались подростки. Кто-то из церковной общины организовал их так, чтобы они дежурили у меня; они приходили каждый день после школы, при любых обстоятельствах. Сначала они играли на всяких инструментах, рассказывали какие-то глупости, смешили меня. Потом выяснилось, что парень по имени Род любит карточные игры, особенно покер. И он научил своих приятелей играть на деньги — суммы были пустяковые, — раскладывая карты на мне, поверх одеяла. — Она весело взглянула на Лукаса. — Ага, подумала я, вот почему вы так охотно меня навещаете. Разумеется, я их не выдала, потому что мне с ними было очень весело. — Она улыбалась, вспоминая все это. — Позже я к ним присоединилась, но с помощью Рода: он показывал мне мои карты, а я говорила ему, какой именно ходить. Но поскольку я лежала долгими часами, то после ухода ребят продумывала ходы и научилась хорошо играть. Думаю, что азарт появился у меня в характере именно тогда. Прошло какое-то время, и я уже с нетерпением ждала своих ребят, чтобы начать игру. Просто жила ради нее. В один прекрасный день Род взял мои карты, чтобы сделать ход, а я протянула руку и сделала его сама. Остальное, как говорят, дело техники: я стала выздоравливать.

— Тебя спасло чудо, — сказал Лукас голосом, хриплым от волнения.

— Да, — она согласно кивнула. — И еще — привязанность тех мальчишек и девчонок. Это странно звучит, но я начала ходить в церковь, чтобы понять, что могло сделать их такими... душевными. Они не жалели для меня ни времени, ни сил. Потом я стала членом этой бригады; постепенно я перестала мечтать о работе в бизнесе после школы — мною овладело желание помогать ближнему. А когда местный пастор предложил мне стипендию в духовной семинарии, я согласилась без колебаний.

Лукас осторожно взял в руку прядь ее волос и стал ее гладить.

— Да, судьба проделывала с нами странные вещи, — начал он. — Если бы меня не отдали под суд, мы никогда бы не встретились. — Он запустил в ее волосы всю пятерню.

— Нет, не встретились бы, — прошептала она, — и в том случае, если бы я не стала присяжным.

Неожиданно он отпустил ее волосы и вложил ей в ладонь ключи от машины. Она взглянула на него с удивлением.

— Я мечтал провести эту ночь с тобой, — сказал он, — мы бы занимались любовью до самого утра. Но тогда сегодняшний день и твой пасторский акт милосердия слишком бы затянулись. Я не согласен на меньшее, но не хочу тебя мучить. Так что беги домой, пока я не передумал.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Стоя в кухне новой квартиры Херба Уилсона, Андреа раскладывала на полки полотенца, ставила в шкафчики тарелки и вдруг услышала голоса, доносящиеся из передней. Судя по времени — десять минут девятого, — это, возможно, прибыли отец Пол и Херб. Андреа поспешила в переднюю, но увидела Кейси и Мэта: они привезли большой телевизор, который с трудом втаскивали в дверь. Весело поздоровавшись с ней, мальчишки поставили его около стены с розеткой.

— Кто же это подарил?

— Я подарил, — ответил знакомый голос; резко обернувшись, Андреа увидела Лукаса, одетого в тренировочный костюм, как и подростки. Он втащил в квартиру удобное кресло, обитое черной кожей.

Их взгляды встретились, но Андреа не заметила в его глазах такого же откровенного желания, какое видела вчера вечером. Сердце ее упало.

— Доброе утро, пастор.

— Доброе утро, — ответила она тихо. Такое холодное приветствие яснее ясного говорило о том, что он пытается выйти из игры. Вчера вечером они ни о чем не договорились, но Лукас знал ее достаточно, чтобы решить: она не будет спать с ним невенчанная. А раз он не сделал предложения, значит, собирается ее бросить. И, видимо, не откладывая.

Было незачем убеждать себя: «Я знала, что такой день наступит». Но кто мог предвидеть, что их взаимное притяжение достигнет такой степени, что всего лишь после месяца знакомства они не смогут быть наедине даже час — их будет тянуть в постель. Зачем же лгать себе? Она страстно влюблена в Лукаса Гастингса и хочет быть рядом с ним — неважно, в каком качестве.

— Херб не поверит своим глазам, когда увидит, что вы привезли, — сказала она. — У него артрит, он не часто выходит из дома, и телевизор будет для него просто спасением. Как вам удалось найти магазин, открытый в такую рань?

— А я его не искал. — Люк говорил это уже из-за телевизора, где подсоединял кабель и включал приемник в сеть. — Я вытащил его из своего кабинета, где он по большей части простаивает зря, и решил перевезти его туда, где он будет приносить пользу.

— Это очень щедро с вашей стороны, Люк, — искренне сказала Андреа.

— Ничего подобного, — ответил он. — Я нисколько себя не обидел, потому что в доме еще два телевизора. Щедростью называют поступок, когда человек что-то отрывает от себя, причем что-то для него дорогое.

Андреа не нашла ответа, но призадумалась. Почему он никогда не позволяет хвалить себя, не любит говорить о бескорыстных поступках? — думала она, укладывая в ящик ножи, вилки и ложки. Ящик вылетел из пазов, и, пока она старалась поставить его на место, Лукас появился в дверях кухни.

— Сегодня тренировка начинается в девять, пастор, — сказал он. — Попытайтесь не опаздывать, хоть раз в жизни.

Эта колкость так разозлила ее, что захотелось запустить в него ящиком, вместе с содержимым.

Всего через несколько минут после отъезда Лукаса и мальчишек прибыли Херб Уилсон, отец Пол и еще несколько женщин из прихода. Закончив дела на кухне, Андреа вышла с ними поздороваться и только тут поняла, от чего они пришли в такой восторг. Лукас не ограничился телевизором и черным креслом; он еще привез двойное кресло, обитое полосатым бархатом, кофейный столик во вкусе французской провинции, заваленный самыми разными журналами, среди них «Тайм» и «Поле и ручей». Новосел стоял посреди комнаты и плакал, глаза отца Пола тоже подозрительно блестели. Сердце девушки-пастора готово было разорваться от благодарности.

Приехала и Марго Слоан; вместе с другими женщинами она привезла из магазинов продукты, чтобы заполнить ими шкафчики и холодильник. По дороге в кухню она прошла мимо Анди и сказала так, чтобы слышали все:

— Как это, скажите на милость, вам удалось все заполучить?

— Многие дарили, кто что мог, — спокойно сказала Андреа. И добавила: — Думаю, Лукас Гастингс хотел целиком обставить гостиную.

Выражение лица у Марго было такое, что Анди чуть не расхохоталась.

— Интересно, сколько он за все это заплатил, — съязвила Марго, — и как отнесся к этому офицер, отпустивший его на поруки?

— Насколько я знаю, все вещи до единой — из его дома. Он ничего не покупал.

В глазах старухи сверкнуло явное осуждение.

— Да, в нашем приходе все заметили, как вы сблизились за последнее время. На вашем месте я бы осторожнее выбирала знакомых. Вот именно, осторожнее.

— Ради Бога, не запугивайте меня, миссис Слоан. Иначе я сама поставлю вопрос обо всем этом на церковном совете. Лукас Гастингс имеет право жить, как хочет, а уж если он посильно помогает нашим прихожанам, мы всегда будем ему рады.

— Это мы еще посмотрим, — процедила Марго.

Готовая задушить Марго, Андреа успокоилась, лишь найдя отца Пола.

— Я еду в церковь, у нас волейбольная тренировка.

— Как идут дела?

— О-о, вы нас не узнаете. Совсем другая команда.

Потирая руки от удовольствия, отец Пол сказал:

— Позавчера на званом ужине только и разговору было что о предстоящем матче. Я умышленно не сказал ни слова о нашем тренере: боялся, что переманят.

— Подростки этого не допустят, — улыбнулась она. — Увидимся в церкви, попозже. Нам с вами нужно пройтись вместе по финансовым отчетам, пока ревизор не нагрянул.

— Пастор, — вмешался Херб Уилсон, — я хотел поблагодарить вас за все, что вы сделали.

— Я вполне понимаю ваши чувства, — сказала Андреа, пожимая ему руку. — В свое время я тоже испытала на себе доброту соседей прихожан. Если будет что-нибудь нужно — не стесняйтесь.

Попрощавшись со всеми, Андреа бросилась к машине: едкое замечание Лукаса все еще звучало в ее ушах. Если поднажать, удастся приехать вовремя. Так хотелось его удивить!

Опоздав всего на несколько минут, Андреа присоединилась к команде, уже начавшей разминку. Потом пошла игра, и она не чувствовала особого внимания со стороны Люка, если не считать одного долгого взгляда.

Андреа давно поняла на личном опыте, что Лукас хороший тренер: она больше не замирала от страха, когда на нее летел мяч. Более того, она овладела ударом настолько сильным, что могла послать мяч до самой сетки, откуда его перебрасывали к противнику. Лиза тоже стала намного смелее и пыталась отбивать мяч вместо того, чтобы шарахаться от него. До матча оставалось всего десять дней, и было похоже, что команда к нему готова.

Отсутствие Бетси, дочери Марго Слоан, было единственной неприятностью. Она пропустила уже целую неделю тренировок. Ребята это не обсуждали, но было ясно, что дело не в Бетси, а в ее матери. Разве могла девочка справиться с такой стервой?

Игра окончилась, Лукас всех отпустил. Андреа заперла шкаф со спортивными принадлежностями и направилась к своему кабинету. Он шел за ней, почти прикасаясь, и, войдя внутрь, захлопнул дверь. Андреа насторожилась: она знала, что значит остаться с ним в закрытом помещении.

— Не бойтесь, пастор, я не наброшусь на вас. Только отниму несколько минут.

— Что, я сегодня плохо играла? — пошутила Андреа, желая разрядить обстановку.

— Я бы не сказал, вы способная ученица и делаете успехи. С каждой игрой вы становитесь все более «опасным противником», это я цитирую Мэта. По-моему, он обожает землю, по которой вы ступаете.

— Это хорошо, что вы вовремя ушли от Херба Уилсона. Иначе Мэт изменил бы свое мнение обо мне.

— Расскажи, что произошло, — он помрачнел, — не ходи вокруг да около.

Андреа оперлась на край стола и сложила руки на груди.

— У меня была стычка с Марго Слоан, своего рода словесная дуэль.

— Из-за меня?

— Люк, я хочу, чтобы вы были в курсе. Марго с первого дня не признавала во мне помощника отца Пола, она избегает меня и вообще считает, что это не женская должность. Доносит всем о моих ошибках, старается унизить меня на людях. До сих пор я ей спускала это с рук. Но если она будет придираться к вам и впутывать вас в нашу с ней борьбу, я этого не потерплю.

Положив руки девушке на плечи, он заглянул ей прямо в глаза.

— Я большой мальчик; говорю вам на тот случай, если вы сами не заметили, — сказал он, — и могу за себя постоять. Это вас нужно защищать, а не меня. Если бы не волейбольный матч, я бы освободил вас от своего присутствия. Но я еще нужен детям, пока.

Что он говорит? Неужели, не будь этого матча, он исчез бы из ее жизни? И что же будет потом, когда матч пройдет?

— О чем вы?! Разве я хочу избавиться от вас? — воскликнула Андреа, не замечая, что вцепилась в его рубашку. — Единственное, о чем я прошу вас: будьте настороже, если Марго что-нибудь затеет. Я не хочу, чтобы она вам навредила. Она так смотрит иногда...

— Марго может принести мне вред только в одном случае: обидев вас. Я буду ее игнорировать до самых соревнований. Как раз об этом я и хотел поговорить.

— О чем именно? — Сердце ее заныло.

— Всю следующую неделю меня не будет в городе. Я уже обговорил это с Ричи, в мое отсутствие он будет тренировать вас по моей методике. Но я вернусь вовремя: у нас будет еще как минимум три тренировки до соревнований.

— Это связано с вашей работой? — Она наконец отпустила его рубашку.

Он ответил не сразу.

— Нет, — сказал он тихо. Какое-то мгновенье его руки лежали у нее на плечах, потом он отодвинулся.

Андреа чувствовала, что отчуждение с его стороны — скорее эмоциональное, чем физическое. Но он словно бы отвергал ее, воздвигал преграду, не давая никаких объяснений. Она старалась себя убедить, что ей пора к этому привыкнуть, но душевная боль становилась невыносимой. Какого же нервного напряжения мне стоит эта приятная улыбка, думала она, когда я готова залиться слезами.

— Мы с ребятами будем заниматься так, как вы нас учили, — сказала она, — а вам — успеха в ваших делах, какими бы они ни были.

— Андреа...

— Да? — она ухватилась за малейшую возможность поговорить с ним, что-то узнать.

— Увидимся через неделю, — сказал он и ушел.

Когда дверь за ним закрылась, сердце ее словно сжалось в комок. Он хотел ей что-то сказать, в этом почти нет сомнений, а потом передумал. В чем же причина?

Раньше Андреа слышала выражение «жить в вакууме», но не понимала его значения. Но когда ей пришлось прожить неделю без Люка, она поняла смысл этих слов. Вокруг была пустота, сама Андреа недовольна жизнью, будущее ее пугало. Она бросалась к телефону каждый раз, когда он звонил у нее в кабинете или дома, ожидая услышать голос Люка, а позже ругала себя за эту веру в мечту, которой не суждено сбыться.

Вечером в пятницу, вернувшись из своей поездки в больницу, Андреа увидела машину Дорис у дома. Андреа припарковалась позади нее, и обе одновременно вышли из машин.

— Дорис, какой сюрприз! Ты давно меня ждешь?

— Около часа.

Лицо Анди вытянулось.

— Боже, извини. Почему же ты не остановила меня, когда я спешила в больницу? Мы бы назначили время встречи.

— Проблема возникла, когда ты уже ушла. Я решила тебе все рассказать, даже если придется ждать целую ночь.

Что-то случилось с Люком? У нее тотчас закружилась голова.

— П-п-плохие новости?

— Лукас Гастингс жив-здоров, если ты об этом. — Дорис всегда умела читать ее мысли. — Давай войдем в квартиру, и я все расскажу.

Пока подруги шли по дорожке к дому, домовладелица Мейбл не отрываясь смотрела в окно. Делая вид, что не замечает ее, Андреа отперла дверь, зажгла свет в комнате и пригласила Дорис сесть.

— Я думаю, что сесть нужно тебе, чтобы не упасть, — заметила та.

— Не могу, когда я нервничаю, я стою или хожу. Скажи, в чем дело.

— Короче говоря, дело в Марго Слоан. — Дорис вздохнула.

— Я могла бы догадаться.

— Нет, Андреа. Ты и половины не знаешь.

— Она хочет от меня избавиться.

— Пока только пытается, — последовала загадочная фраза.

— Расскажи толком. — Андреа перестала шагать по комнате.

— Начнем с того, что источник достоверный, на сто процентов.

Они обе выдохнули:

— Бетси.

— Ты знаешь, — продолжала Дорис, — что она приходит ко мне посидеть с детьми по пятницам, когда мужа нет в городе, а мама тоже не может. Сегодня она пришла ко мне очень расстроенная, и мне стоило большого труда заставить ее рассказать обо всем.

— Она была расстроена еще тогда, когда мать запретила ей ходить на волейбол.

— Дело гораздо серьезнее, Андреа. Марго написала письмо в Объединенный церковный совет с просьбой уволить тебя. Причем с волчьим билетом, чтобы ты никогда больше не была священником.

— Ч-ч-что?!

— Она, видно, вынашивала эту мысль давно. Вы вместе с отцом Полом взяли Лукаса на работу и этим вложили оружие Маргошке в руки. А позже она видела твою машину около его дома; не спрашивай меня, как она сама туда попала, этого мы не узнаем. Но она сделала свои выводы.

Андреа была так огорошена, что не смогла ничего ответить.

— Одно из ее обвинений заключается в том, что ты якобы пренебрегаешь своими обязанностями: например, был случай, когда вы с экс-арестантом катали детей на самолете, подвергая их жизнь опасности.

— А она не понимает, что своим доносом бросает тень и на отца Пола? — Злость Анди быстро перерастала в ярость.

— Она никогда не скрывала, что считает отца Пола пустым местом, а тебя — заправилой. Мечтает убрать и тебя и его.

— У нее что — нет ничего святого?

— Я думаю, эта женщина не в себе. Но она идет напролом, и этим опасна. Она обратилась в высшую инстанцию; пишет, что тренер наших подростков имеет пятно в биографии в виде тюремной отсидки, и требует, чтобы его отстранили от должности еще до соревнований.

— Никогда я этого не позволю!

— Это еще не самое худшее. Она требует скрупулезного изучения твоей биографии.

— За что она меня так ненавидит? — Андреа приросла к месту.

— Дело не в тебе лично.

— Даже смешно: в семинарии я всегда боялась, что какой-нибудь мужчина выступит против женщины-священника. А тут... — Она взглянула на Дорис. — Есть что-нибудь еще?

Подруга кивнула с грустью в глазах.

— Марго узнала, что несколько месяцев назад ты читала проповедь в тюрьме, куда отправилась вместо отца Пола. А потом Мейбл доложила ей, что вы с Люком флиртовали в тот вечер, когда у тебя смотрели видео. Она сделала вывод, что вы «снюхались» давно, задолго до того, как его отпустили из тюрьмы.

Именно «снюхались», пошутила про себя Андреа: если бы, не дай Бог, Марго могла поговорить с часовым в тюрьме, который видел ту любовную сцену, у нее был бы большой праздник.

— Меня удивляет, что Бетси была так откровенна.

— Она запугана, Андреа. Она знает, что мать у нее немного «того», а отец даже боится повысить на нее голос. Я все это тебе рассказала, чтобы Маргошка не застала тебя врасплох. — Дорис поднялась с дивана, и женщины обнялись.

— Всю жизнь я мечтала иметь подругу, которой могла бы доверять и делиться с ней сокровенными мыслями, — сказала Андреа. — Ты и есть такая подруга.

Растроганная Дорис смахнула слезу.

— А что ты думаешь предпринять?

— Отец Пол всегда был моим духовным наставником; прежде всего посоветуюсь с ним.

— Конечно, и чем раньше, тем лучше. А сейчас я поеду домой, если не нужна тебе. Звони мне в любое время, даже среди ночи, я примчусь, если надо.

— Ты пожалеешь, что пообещала такое, — усмехнулась Андреа, провожая подругу до двери.

Как только та ушла, Андреа тут же набрала номер телефона отца Пола.

— Слава Богу, вы дома, — сказала она, едва он ответил.

— Что случилось, Андреа?

— Нам нужно срочно поговорить. Если можно — сегодня.

— Чем я могу помочь?

— На это уйдет какое-то время.

— Ну что ж, у нас вся ночь впереди.

— Благослови вас Бог, — прошептала Андреа. — Дорис ждала меня около моего дома, пока я не вернулась из больницы. Она рассказала, что Бетси Слоан сегодня была у нее, девочка... решилась быть откровенной, и... — От слез она не смогла продолжать.

— Андреа, что с тобой? — в испуге спросил отец Пол.

С трудом овладев собой, Андреа подробно пересказала сообщение Дорис, не пропуская ничего. Она призналась даже в своей любви к Лукасу, а закончила словами:

— Я в такой растерянности; даже не знаю, что предпринять.

— Дорогая, это неудивительно, но я сообщу тебе нечто успокаивающее. За пятьдесят с лишним лет моего служения церкви мне пришлось пережить гораздо более серьезные неприятности, чем твоя. И эту мы тоже переживем. Помни, что Марго Слоан всегда была психически нездорова, это знают все, и никто не принимает ее всерьез.

— Надеюсь, вы правы. Больше всего я боюсь того, что она будет лить грязь на Люка. После того, что он испытал и сколько сделал для нашего прихода, это такая страшная несправедливость.

— Ты права. И даже если она зашла так далеко, что отправила свою «петицию» в Объединенный церковный совет, там встанут на твою сторону. Лукас уже расплатился за свои грехи, они прощены и забыты. Поверь мне: Марго ничего не добьется. То, что она делает, — типичная буря в стакане воды.

— Это все теория, и я тут с вами согласна. Но что касается практики...

— На практике она старается тебя запугать, — закончил он. — Не поддавайся ей, это именно то, чего она хочет. Покажи ей, что ты тоже не из пугливых, борись с ней. В один прекрасный день ей все это надоест и она объявит войну кому-то другому.

Андреа поблагодарила священника, пожелала ему спокойной ночи и легла сама, но долго еще ворочалась в постели, обдумывая его совет начать борьбу с Марго. Этого требовало ее чувство к Люку, все другие доводы казались несостоятельными.

Он отсутствует уже пять дней, они кажутся вечностью. Господи, как бы дожить до конца этой недели! Если бы эта разлука была так же невыносима для него...

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

В то утро Андреа, прежде чем уехать в церковь, старательно занималась своей внешностью. Она надела темно-розовое платье, которое Люк еще не видел. Мелкие складки, падающие вниз от зауженной талии, подчеркивали плавные линии ее бедер. А волосы, по которым она много раз прошлась жесткой щеткой, рассыпались по плечам, играя в лучах света.

Если сегодня есть хоть малейший шанс появления Лукаса в церкви, она должна являть собой незабываемое зрелище. Отец Пол советует не пасовать перед Марго, но она пойдет еще дальше: она заставит Гастингса влюбиться так, что он захочет немедленно сделать ее подругой жизни.

Мурлыча простенькую песенку, Андреа вошла в ванную, где аккуратно подкрасила ресницы, слегка подрумянила щеки и тронула помадой губы. Чуть-чуть надушившись, она надела на шею полупрозрачный жемчуг — подарок отца Пола к Рождеству. Розовый цвет платья отразился в жемчужинах, а перламутровая помада на губах показалась еще ярче.

Наконец, удовлетворенная результатом, Андреа отбыла в церковь в шесть тридцать утра, не в силах больше ждать и откладывать. Она надеялась встретить Лукаса, знающего ее привычку по воскресеньям появляться в церкви раньше других. Но — что за досада! На парковочной площадке еще нет его «БМВ». Ну что ж, решила она, не будем горевать, день еще только начинается.

— Андреа! — ахнула Дорис, войдя в кабинет пастора чуть позже девяти. — Мой Бог, как ты этого добилась? Ты сегодня совершенно роскошная, сногсшибательная женщина!

Андреа, смеясь, обняла подругу:

— Если бы ты этого не сказала, мне пришлось бы вернуться домой и начать все сначала.

— Я думаю, у Лукаса Гастингса не остается шансов.

— Для этого и старалась.

Дорис целую минуту смотрела на нее испытующе.

— Знаешь, мне кажется, ты влюбилась в него еще тогда, на суде.

Андреа улыбнулась с сияющими глазами:

— Мне тоже так кажется.

Еще немного помолчав, Дорис добавила:

— Я думала, что после нашего разговора в пятницу ты здесь вообще не появишься. Я бы тебя не осудила.

— Это было в пятницу, — Андреа глубоко вздохнула, — а сегодня весь мир изменился для меня.

— И причина — Лукас Гастингс?

— Во-первых, он, во-вторых, отец Пол, который доказал мне, что Марго — просто псих и никто не принимает ее всерьез.

— Я уверена, что он прав, — согласилась Дорис.

В дверь постучали, и обе девушки обернулись. В дверях стоял Хэл Неф, новый председатель церковного совета.

— Простите, пастор. — Он замер, глядя на Анди с нескрываемым восторгом. Видимо, ее новый облик ошеломил его больше, чем можно было ожидать. Он несколько раз откашлялся, прежде чем закончить мысль: Церковный совет будет заседать сегодня сразу после службы.

— Но этого нет в повестке дня, — возразила Андреа нарочито деловым тоном и обменялась взглядом с Дорис.

Хэл Неф переступил с ноги на ногу.

— И правда, нет. — Он снова прокашлялся. — Но один вопрос, требующий нашего внимания, возник... хм... после того, как план работы на неделю был уже размножен.

— Благодарю за то, что предупредили, — сказала Андреа. — Надеюсь, отец Пол тоже в курсе?

— Я как раз к нему направляюсь, — ответил Неф.

Не успел он закрыть дверь, как Дорис расхохоталась, тут же к ней присоединилась Андреа. С того вечера в пятницу настроение последней сильно изменилось, теперь она наслаждалась собственной твердостью и волей: наконец-то она приняла решение, которое сочла правильным.

Однако оптимизм оказалось трудно сохранить, когда Лукас так и не появился во время службы. Андреа настойчиво гнала от себя мысль, что он мог совсем уйти из прихода: он ведь знает, какие разногласия возникли здесь из-за него, и, может быть, во имя всеобщего спокойствия... Но нет, об этом лучше не думать.

После службы Андреа вела разговор с одним из учителей воскресной школы, который хотел уйти в отпуск, и следовало найти ему замену.

И вдруг она представила, что церковный совет начал свое заседание. Извинившись, Андреа вышла из кабинета и с бьющимся сердцем пошла в зал заседаний через главный холл церкви, в самый его конец. Она старалась сохранить твердость не только походки, но и духа.

Уже войдя в зал, она почувствовала ЕГО присутствие: скользнув глазами по рядам, где сидело человек пятнадцать, она наткнулась на взгляд Лукаса.

Это было таким наслаждением — увидеть знакомое красивое лицо после недельной разлуки, что она долго смотрела на него, не заботясь о том, что все это видят... Его строгий серый костюм и галстук в тон прекрасно сочетались с темными волосами, слегка касающимися воротника, и Андреа почувствовала восторг уже от одного созерцания этого человека.

Голос Хэла вернул ее к действительности. Андреа села на ближайший свободный стул, довольно далеко от Лукаса. К тому же здесь она была вне досягаемости испепеляющего взгляда Марго Слоан, и одно это уже радовало.

— Ну вот, пастор Мейерс на месте, и мы можем начать, — произнес Хэл. Он все еще прокашливался время от времени, и теперь Андреа могла его понять: он был незлобным по натуре человеком и на посту председателя совета должен был рассмотреть первый неприятный случай.

— Позавчера мне позвонили от имени церковного начальства, — продолжал Хэл, — к ним пришло письмо от одной нашей прихожанки с просьбой разрешить ее... э-э... проблему. Они переслали письмо мне, потому что у них свой подход к делу. Позвольте процитировать: «Местные приходы отвечают за все в них происходящее, в том числе за сбор и расход денежных средств, а также социальные вопросы». По этому поводу я и собрал наш совет, а именно рассмотреть жалобу и, — он заключил скороговоркой, — решить дело ко всеобщему удовлетворению.

Отец Пол подмигнул своей помощнице, Андреа нагнула голову, чтобы скрыть улыбку. Похоже, что бурю удастся загнать обратно в стакан, как он и предсказывал, подумала она.

— Передо мной жалоба, — продолжал Хэл Неф, — написанная миссис Слоан, за подписями некоторых наших прихожан, в том числе миссис Мейбл Джонс, являющейся также членом нашего совета. Все они выражают недовольство тем фактом, что мистер Гастингс был взят на роль тренера волейбольной команды, а причина недовольства — его тюремное заключение, имевшее место в прошлом. Они против того, чтобы человек, отсидевший срок, общался в нашими детьми, потому что он якобы не может служить идеалом для подрастающего поколения. Они требуют его уволить.

Хэл выдержал паузу и посмотрел в упор на Марго Слоан:

— Может быть, я что-то упустил?

Марго вскочила с места:

— Прежде чем мы пойдем дальше, я попросила бы мистера Гастингса покинуть помещение.

В этот момент отец Пол попросил слова. Он начал с приятной улыбкой на лице:

— Возможно, вы забыли, миссис Слоан, что на этот совет приглашены все желающие. Когда я узнал о характере жалобы, я сам позвонил мистеру Гастингсу и попросил его приехать. Секретничать за закрытой дверью никогда не было в наших правилах. И поскольку вы выдвигаете серьезные обвинения против своего собрата по религии, я уверен, что он имеет право знать, в чем они состоят.

Андреа почувствовала желание броситься на шею отцу Полу и расцеловать его.

— Обстоятельства этого дела, — громко провозгласила Марго, — сильно отличаются от всего, с чем мы сталкивались раньше. Мы разбираем дело человека, который украл два миллиона долларов на... свои прихоти. Едва ли нам пристало общаться с таким типом.

Андреа не могла больше молчать ни секунды. Она подняла руку, а когда Хэл дал ей слово, вскочила. Успела заметить тревогу в глазах Лукаса, он явно не хотел впутывать ее в эти дела. Но его забота только подогрела ее решимость.

— Общественность давно уже извещена о том, — начала Андреа, — что мистер Гастингс пожертвовал своими личными сбережениями, чтобы расплатиться с клиентами, и сделал это еще до суда. Поэтому его и отпустили из тюрьмы задолго до конца пятилетнего срока.

Она остановилась на секунду.

— Вам всем следовало бы знать, что наше собрание — не судебный процесс. Мистер Гастингс уже был судим и отсидел свой срок. Думаю, вы не забыли, что я была среди присяжных заседателей.

Все согласно закивали головами.

— Прежде чем вынести приговор, судья спросил мистера Гастингса, хочет ли он что-нибудь сказать. — Она отыскала глазами Лукаса; он смотрел на нее так, словно видел впервые. — Мистер Гастингс сказал спокойно, что он невиновен и что со временем это докажет.

Волна восклицаний прокатилась по комнате, но она чувствовала присутствие только его, Люка.

— В сентябре прошлого года, — продолжала Андреа, — я посетила тюрьму Ред Блаф и впервые поговорила с мистером Гастингсом. Если кто-то из вас побывал в тюрьме, он знает, что ад на земле существует. Он может это подтвердить. Виновен Гастингс или нет, он заплатил такую цену, какую не дай Бог заплатить никому из сидящих здесь. И вот теперь я вас спрашиваю: неужели мы с вами настолько непогрешимы, что имеем право судить его во второй раз и выносить приговор? И если да, то за что? Я могу перечислить вам все его преступления. Во-первых, он виноват в том, что пришел в нашу церковь через неделю после освобождения и попросил дать ему общественную бесплатную работу. Во-вторых, в том, что подготовил нашу волейбольную команду так, что она имеет шанс выиграть соревнования. Кстати, он не явился на тренировку один-единственный раз, да и то потому, что был занят на основной работе, он, между прочим, летчик. В этом полете он чуть не погиб, ему пришлось пойти на вынужденную посадку, а потом прошагать двадцать миль по морозу, через лес.

Присутствующие ахнули от неожиданности и разразились сочувственными восклицаниями.

— Он виноват также в том, — продолжала Андреа, — что шефствует над Кейси, которому давно уже нужна мужская поддержка. Что же еще? Ах да, он виноват в том, что обставил погорельцу Хербу Уилсону целую комнату, по собственной инициативе. А еще он жутко виноват в том, что устроил нашим подросткам прогулку, какой не видывал наш приход и от которой дети в восторге. Все это он делал за счет собственного времени и средств. Кто из вас потратил бы столько часов на дела прихода после шести месяцев безработицы?

В комнате поднялся такой шум и гам, что Андреа была вынуждена повысить голос:

— Как помощник старшего священника данного прихода я ставлю на голосование вопрос о пригодности мистера Гастингса к данной работе. Требую также записать в протокол, что жалоба миссис Слоан — сплошная ложь и клевета. У мистера Гастингса есть право, дарованное Конституцией, нанять адвоката и передать дело в суд.

Совершенно обессиленная, Андреа села на место. К ее удивлению, Марго выскочила из комнаты, являя собой трагическую фигуру. Андреа тут же испытала к ней жалость, несмотря ни на что. Мейбл, однако, не последовала за приятельницей.

— Е-есть ли желающие ч-что-то добавить? — заикаясь, произнес Хэл Неф. — Нет? Кто за то, чтобы разрешить мистеру Гастингсу продолжать работу с молодежью? Прошу поднять руки.

Все до единого проголосовали «за», а у Анди от счастья спазм сжал горло.

— Кто против? — продолжал Хэл.

— Прекрати ради Бога, Хэл! — вскричала Мейбл, и почему-то это так позабавило Анди, что она рассмеялась. Это послужило сигналом: все, включая Мейбл, вскочили с мест, стали пожимать Лукасу руку, хлопать его по плечу, уверять его, что никто не подписывал этой жалобы. Судя по выражению лица, он был очень тронут таким бурным проявлением дружелюбия.

Отец Пол пробрался сквозь толпу, подошел к своей помощнице и сжал ее руки в своих.

— Андреа, Андреа. Ты потрясла меня сегодня. Я так горжусь тобой, что из моей груди чуть не выскочил моторчик.

Она тут же забеспокоилась:

— С вами все в порядке?

Он, смеясь, покачал головой:

— Никогда еще мне не было так хорошо. Если бы Бог не привел тебя сюда и не сделал пастором, из тебя вышел бы отличный адвокат.

— А по-моему, Бог хотел, чтобы вы были моим наставником, иначе из вас получился бы отличный психолог.

— Мы с тобой составили неплохую команду, не правда ли? — Он ласково похлопал ладонью по ее руке.

— Самую лучшую! — ее голос дрожал. — Однако меня волнует Марго, отец Пол.

— Ты угадала мои мысли. Я отвезу ее домой в своей машине и поговорю с ней.

— Я бы тоже хотела поговорить, но меня она не послушает. Через пару дней я напишу ей письмо. Возможно, она его порвет, но попробовать нужно. Отец Пол, спасибо еще раз от всей души, и желаю удачи с Марго.

Когда отец Пол ушел, Андреа беспомощно оглянулась. Ей хотелось подойти к Люку, но он еще говорил с мужчинами. Считая, что у нее есть несколько минут, она пошла в свой кабинет, чтобы взять пальто и сумочку.

Но не успела она подойти к двери, как кто-то сжал ее руку повыше локтя. Сердце забилось.

— Не спеши, — прошептал он. — Я знаю, что ты сегодня принимаешь прихожан у себя дома, но тебе придется отменить это мероприятие, потому что я придумал для нас другое.

Он сказал как раз то, что она жаждала услышать. Подняв к нему зардевшееся лицо, Андреа пыталась увидеть перемену, произошедшую за эту неделю. Он-то, конечно, увидит, как она возбуждена, ничто никогда не ускользало от его взгляда.

— В конце утренней службы я объявила, — сказала Андреа, — что откладываю это собрание на неделю. Так что я вся — ваша. Вот только возьму свою сумочку.

Судя по тому, как он сжал ее руку, ее капитуляция была для него совершенно неожиданной. Поняв, что она не ускользнет, он отпустил ее, но проводил в самый кабинет.

Андреа достала сумочку из нижнего ящика письменного стола и, выпрямившись, посмотрела Люку прямо в глаза. Уж очень неестественной показалась ей повисшая в комнате тишина.

— Как приятно видеть вас снова, Люк.

Пробормотав нечто невразумительное, он запустил пальцы в ее волосы и стал перебирать их. Однако напряжение не проходило. От близости Люка атмосфера стала наэлектризованной.

— Вы готовы? — спросил он, подавая ей пальто.

— Да, — прошептала она.

— Тогда поехали, — произнес он едва слышно.

Холодный ветер растрепал ее волосы, как только они вышли из церкви. Забыв, как глубоки сиденья в его машине, Андреа села так неловко, что платье поднялось намного выше колен; она заливалась краской, пока Люк не спускал глаз с ее длинных стройных ног. Только после того, как она натянула на них подол, он наконец-то захлопнул дверь.

Пока он обходил машину, чтобы сесть за руль, Андреа глубоко вдыхала запах, царящий в салоне: здесь пахло дорогой кожей обивки и чем-то неуловимым, что можно было определить как «сам Люк». Он сел в машину, взялся за руль, но не стал включать зажигание.

Потом повернулся к ней и с серьезным видом спросил:

— Ну что ж, следует ли мне, как порядочному человеку, отпустить вас домой в вашей машине, или мы поедем прямо на закат?

Ответ не заставил себя ждать. Бесшабашно и весело она сказала:

— На закат.

Он крепче сжал руль.

— Отдаете ли вы себе отчет в том, что это значит?

— Если вы передумали и не хотите быть со мной — так и скажите, — заметила она.

— Я не передумал, Андреа. — Он положил руку ей на колено, словно подчеркивая важность своих слов. — Но если вы поедете со мной, назад дороги не будет.

Андреа не хотела назад. Она жаждала мчаться вперед, но только с ним, как его жена. Она верила всем сердцем, что он хочет того же самого, несмотря на ее духовный сан.

— Если вы приглашаете меня провести несколько дней с вами, я согласна. У меня вообще не было выходных за эти два года, если не считать дней вашего суда.

Он подумал, прежде чем ответить:

— Желание провести с вами несколько дней отпуска не оставляет меня с тех пор, как я вас увидел. Но мы не можем уехать до соревнований, и, кроме того, у меня есть еще кое-какие личные обязательства.

— Тогда в чем проблема?

Он снял руку с ее ноги.

— Вы знаете, в чем. Я хочу провести с вами ночь, я хочу быть с вами до тех пор, пока не уйду утром на работу.

— Я тоже этого хочу, но это невозможно. — Она отвела глаза. — В таких отношениях, как наши, мне нужно нечто большее... И потом, вы же знаете — я не признаю секса без брачных уз. — Помолчав, она добавила: — Может, мне правда лучше уехать домой? В своей машине?

Не ожидая ответа, она открыла дверцу, но он схватил ее за руку.

— Я обещаю отвезти вас домой еще до полуночи. Вас это устроит? — Он говорил почти сердито.

— Я не... зна...

— Не волнуйтесь ни о чем!

Если напряжение существовало и раньше, то теперь оно потрескивало, как электрические разряды. Лукас вел машину к своему дому, и оба они молчали. Андреа молила Бога о том, чтобы он хотел быть с ней, хотел так же сильно, как и она, и чтобы она в этом не ошиблась.

Войдя к нему в дом, она сразу увидела чемоданы, составленные в передней, ярлыки на чемоданах ясно говорили о том, откуда он прибыл.

— Так вы были в Нью-Йорке, — сказала Андреа.

— Правильно. — Он смотрел в сторону. Судя по всему, Лукас не намерен объяснять, зачем он летал в Нью-Йорк. Решив не обижаться, она подняла на него глаза:

— Позвольте мне немножко позабавиться, давайте сегодня поиграем в семейный дом. В прошлый раз я кормила вас всего лишь бутербродами, а сегодня хочу приготовить шикарный ужин. Вас не затруднит дойти до ближайшей лавочки и принести кое-какие продукты? Я дам вам список.

Андреа достала из сумочки записную книжку, которая всегда была при ней, и стала выписывать то, что понадобится ей для открытого пирога с крабами, салата «Цезарь» и своего любимого шоколадного торта. Лукас ждал, разглядывая ее.

— Вот, — она протянула ему записку. — Надеюсь, основные ингредиенты у вас найдутся, а именно мука, масло и яйца? — (Он кивнул.) — Остальное на ваше усмотрение.

Просмотрев список, Лукас сказал:

— Вон на той полке есть бутылка белого вина. Я люблю его охлажденным.

— Я тоже.

— Я думал, вы не пьете.

— Если я устраиваю себе праздничный обед вне дома, я иногда шикую и беру стакан белого вина. Но это бывает не часто, потому что я экономлю каждый цент, хочу купить себе небольшой домик.

— А какова зарплата священника, если не секрет?

— Она не так уж велика. — Анди усмехнулась. — Если бы я хотела прилично зарабатывать, никогда бы не выбрала эту работу.

Он почему-то возмутился:

— Но вы чертовски здорово с ней справляетесь. Смотрите, что вы сделали сегодня с людьми: они вас слушали открыв рот. Если бы вы подвели их к пропасти и сказали: «Прыгайте!» — они бы с радостью бросились вниз, да еще благословляли бы вас на лету.

Андреа засмеялась, но умолкла, как только он встал слишком близко к ней.

— Ты меня потрясла, — прошептал он, гладя ее руки так, словно больше собой не владел.

— Не могла же я позволить Марго лишить нас блестящего тренера, да еще без борьбы. — Она тоже придвинулась к нему.

— Я пришел на это собрание с одной целью — защитить тебя. Но вскоре убедился, что ты сама защитишь кого угодно. В конце я даже пожалел несчастную Марго Слоан.

— Мне тоже стало ее жаль, — улыбнулась Андреа.

— Но ее нужно было остановить, Андреа, ради ее же собственной пользы.

— Да, я знаю.

Он наклонился к ней, и она с готовностью ответила на его долгий, глубокий, обжигающий поцелуй. Она ощущала себя более чувственной, чем когда-либо за всю свою жизнь. Она слышала его дыхание, которое он прервал словами:

— Я скоро вернусь. Чувствуй себя как дома.

Несколько минут Андреа не могла двинуться с места, потом стала приходить в себя. Лукас долго был для нее наваждением, от которого трудно избавиться, а теперь становился наркотиком, без которого нельзя жить. Но сегодня он будет принадлежать ей целый вечер! Ей захотелось петь.

Прежде всего она вынула из шкафчика вино и положила его в морозилку. Потом, порывшись в его запасах, нашла все нужное для коржа, который будет основой открытого пирога. Хорошо бы сделать его до возвращения Люка.

Обвязавшись широким посудным полотенцем, Андреа принялась замешивать тесто. И, как назло, в это время зазвонил телефон. Быстро ополоснув руки, она сняла трубку с висящего на стене аппарата и сказала «алло?», прежде чем сообразила, что можно не отвечать совсем. Но было поздно. Боже, хоть бы человек на другом конце провода не имел отношения к ее церкви... Она не боялась «засветиться» в доме Люка, но было бы противно опять стать мишенью для сплетен.

— Эрин, это ты? — спросил мужской голос. — Черт меня возьми, я помешал твоему примирению с Люком. Теперь ясно, почему он до сих пор не позвонил мне. К сожалению, у меня срочное дело, до утра откладывать нельзя. Передай ему трубку.

Слегка оправившись от шока, Андреа сказала:

— Лукаса нет дома, но он скоро вернется. Если вы назовете свое имя и телефон, я все ему передам, как только он войдет.

— А-а, так вы не Эрин. Скажите ему, что Чак сейчас подъедет. — Прозвучал щелчок.

Андреа машинально повесила трубку. Одного звонка хватило на то, чтобы все очарование этого вечера испарилось. Ее мечта поиграть в мужа и жену, дать Люку почувствовать уют семейной жизни — все унеслось как дым.

Когда Лукас вошел на кухню, нагруженный двумя большими пакетами, она все еще была в трансе. Поскольку он был для нее всем, всем на свете, Андреа думала, что и она — главная в его жизни и для другой женщины просто нет места.

Но прежде, чем произнести слова, которые разрушат романтику их свидания, она решила еще какое-то время играть роль жены, встречающей любимого мужа после работы.

Лучшего мужа, чем этот, было трудно себе представить. Он снял пиджак и галстук, расстегнул верхние пуговицы рубашки и закатал рукава. Потом стал медленно приближаться к ней, оглядывая ее: сначала ноги, потом обвязанные полотенцем бедра, потом разрумянившееся лицо, — и все это время в глазах его прыгали чертики.

— Ты не представляешь, какую сексуальность тебе придает домашний вид, — сказал он. По мере его приближения ее сердце билось все сильнее. Уткнувшись в ее шею, он бормотал: — Так хочется снять с тебя все и ощутить тело, которое ты от меня прячешь. — В один миг его руки проникли под полотенце, и он ухитрился погладить ей и бедра и живот одним страстным, возбуждающим движением. Она вся загорелась.

Потом, словно упав с высоты, вернулась к реальности. Не исключено, что когда-то Люк делал то же самое, говорил те же слова женщине по имени Эрин. И так же страстно ее целовал. В тот раз, когда она спрашивала его о прежних увлечениях, он сказал, что ни одного серьезного не было. Но может, он просто сам не считал эти романы «серьезными»?

«До чего же я наивна! — думала Андреа. — Я считала, что у него те же ценности, что и у меня. И все это время я надеялась на чудо. Но может, чудеса, отпущенные мне судьбой, уже кончились? И то, что я потеряю Люка, будет еще одним, самым жестоким испытанием?»

— Люк, послушай. — Она оторвалась от него и отступила, пытаясь справиться с болью в сердце. — Боюсь, что наш ужин придется отменить. Тебе звонил некто по имени Чак, у него срочное дело.

При этих словах Люк, только что радостный и возбужденный, помрачнел как туча и выругался вполголоса.

— Что он сказал? Ты так изменилась после этого звонка. Что случилось?

— Он сказал, что едет сюда. Должен быть с минуты на минуту.

— Но это не все. Что заставило тебя так упасть духом?

Ну вот, выдала себя. Если я скажу ему про Эрин, Люк подумает, что я до неприличия ревнива. А это как раз тот женский недостаток, который необходимо скрыть.

— Ничего особенного он не сказал, просто ему нужно срочно тебя видеть.

— Не верю.

— Ты поверил бы, если бы услышал его взволнованный голос. Он добавил, что дело это нельзя откладывать до утра. Может, ты отвезешь меня домой? И спокойно будешь с ним разговаривать.

В глазах Люка полыхал огонь.

— Кого ты хочешь этим обмануть? Мы оба знаем, что ты боишься оставаться со мной наедине. Звонок Чака — это для тебя предлог улизнуть до того, как что-то началось!

Когда позвонили в дверь, у Люка был вид единственного человека, оставшегося в живых после землетрясения. Но он взял себя в руки.

— Ты никуда не поедешь, — сказал Люк угрожающе. Все еще сжимая в руках полотенце, сорванное с ее бедер, он выскочил в переднюю.

Андреа осталась, дрожа от возбуждения. Эта несчастная ревность — даже невысказанная — разбудила зверя в Люке Гастингсе.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Пока Андреа убирала продукты назад в холодильник и в кухонные шкафчики, Лукас влетел в кухню и бросил полотенце на стол. Подняв на него глаза, она прочла в его взгляде нечто, никогда прежде не виданное. Он больше не злился, но мысли его было так же трудно расшифровать, как письмена на египетских дощечках.

— Ты была права, Андреа, — тихо сказал он. — У Чака есть новость, жизненно важная для меня; пожалуй, мы будем с ним совещаться до самого утра. Я отвезу тебя к церкви, где ты оставила свою машину.

Других разъяснений она не получила; Лукас терпеливо ждал, пока она надевала туфли, пальто, потом вывел ее к машине через черный ход. Всю дорогу они молчали. Лукас размышлял о чем-то, был далек и недосягаем. Когда Андреа вышла из машины и пересела в свою, сердце ее готово было разорваться на куски. Он ехал следом в своем «БМВ».

Из каких-то соображений он не познакомил ее с поздним гостем. Анализируя свои отношения с Люком, Андреа пришла к выводу, что он намеренно скрывает от нее содержание своей жизни. Кстати, ни разу не признался ей в любви. Значит, она себя обманывала, надеясь, что когда-нибудь займет в его душе важное место и станет его женой.

Доехав до ее квартиры, Лукас тоже вышел из машины и поднялся на крыльцо. Ключи нее были наготове, Андреа открыла дверь в долгом молчании, которое уже становилось мучительным. Единственным ее желанием стало как можно скорее остаться одной...

— Спокойной ночи, — пробормотала она, входя в квартиру и радуясь, что она на первом этаже. Но, к ее ужасу, Лукас протиснулся в дверь вместе с ней, неожиданно схватил ее за талию и поднял, прижимая к себе, так что ноги ее повисли на полметра от пола. Глядя на него сверху вниз, Андреа поражалась его физической силе.

Придя в себя от неожиданности, она смогла опереться о его руки.

— Люк! Что ты делаешь? Отпусти меня на пол. Тебя ждет Чак, и...

— Чак сказал, что по ошибке назвал тебя Эрин. Это правда? — (Андреа покраснела.) — Правда? — Он слегка тряхнул ее, и одна туфля свалилась с ноги.

— Назвал — не назвал, какая разница? Отпусти меня.

Его лицо, насколько она могла рассмотреть, было неумолимо.

— Будешь висеть, пока не ответишь.

— Ну хорошо, назвал. Да, он сказал «Эрин».

— И ты по привычке сделала свои выводы, на сей раз негативные. Теперь твоя очередь спрашивать. Давай.

— Я не настолько любопытна.

— Не притворяйся.

— Люк! Опусти меня на пол. — Она начала сердиться.

— Ни за что.

Сердце ее забилось, как испуганный птенец.

— Я решила, что с этой женщиной ты встречался до тюрьмы.

Глаза его сверкнули.

— Правильно. Что еще ты хочешь знать?

Андреа извивалась, пытаясь освободиться, но тщетно.

— Судя по тону, которым говорил Чак, ты с ней был в... близких отношениях.

— Это твое больное воображение. Эрин — жена погибшего летчика, это она явилась на последнее заседание суда. С тех пор как я вышел из тюрьмы, она мне звонит и пытается встретиться. Поскольку она так этого жаждет, Чак сделал вывод, что я этим пользуюсь. Но он ни черта не понял. Ты мне веришь?

— Только Господь Бог и ты сам знаете истину, — ответила Андреа, но сердце ее начало оттаивать.

— Как могло случиться, что ты, верившая мне во всем до сих пор, не смогла преодолеть ревности и поверить сейчас?

— Ревности? — этим словом она чуть не поперхнулась.

— Я угадал?

— Но я ничего не говорила про ревность.

— Меня устраивает наша поза: я могу тебя продержать так всю ночь, любуясь тобой.

— Ну ладно, что же ты хочешь услышать?

— Правду, и только правду.

— А тебе понравилось бы, если я, встречаясь с тобой, была бы связана еще с кем-то?

— Ты что, правда связана?

— Люк!!

— Видишь ли, существует такая простая вещь, как доверие.

— Еще бы! Тебе легко доверять мне, ты все время знаешь, где я, с кем я, что делаю и когда. Ты знаешь мою жизнь по минутам! А я, извини, не знаю о тебе почти ничего.

— Значит, ты хочешь знать больше?

— Если бы ты рассказал мне об Эрин чуть раньше, я сейчас не болталась бы в воздухе.

— Отчетливо помню, что я рассказывал тебе о ней.

— Но ты не называл имени. Это могла быть одна из толпы твоих поклонниц.

— Вижу, ты меня наделяешь исключительными сексуальными способностями. Так и видишь женщин, стадами бегущих в мой дом и обратно. Твоя ревность вышла из-под контроля.

— Нечего ехидничать, я сама знаю свои недостатки.

Он засмеялся очень ласково, и это вселило надежду.

— Хорошо, Андреа, даю тебе слово. Что еще ты хочешь узнать?

— Кто такой Чак?

— Разве ты не узнала его по голосу?

— Может, один из летчиков, которых я видела в аэропорту?

— Даю еще одну попытку.

— Не могу сказать. — Ей уже надоело висеть. — Я же не знаю никого из твоих знакомых.

Он опустил ее так, что ноги коснулись пола, но все еще прижимал к своей груди. Свободной рукой убрал волосы с ее лица.

— Ты знаешь его и вспомнишь завтра, часа в три. А теперь мне нужно идти, Чак не любит ждать. Ты меня провоцируешь на такие поцелуи, после которых я вообще не попаду домой.

— Я... провоцирую? — возмутилась Андреа, но в это время он отпустил ее, и она пошатнулась, потеряв равновесие.

Подхватив девушку, Люк запечатлел вежливый поцелуй на ее лбу.

— Пастор, я уверен, что вы желаете вернуться к нашему разговору с того самого места, на котором мы остановились. Я тоже желаю. Но нам придется потерпеть до завтрашней тренировки.

Люк исчез так быстро, что она не успела сказать ему, что завтра после обеда участвует в церемонии венчания: Ради Ормсби выдает замуж свою дочь Бонни, и после церкви намечен торжественный обед и прием в одном из отелей в центре Альбукерке. Андреа никуда не попадет, в том числе и на тренировку.

Кто такой Чак, она смогла вспомнить только на следующий день. Сразу после венчания. Чак — сокращенное от Чарльз, ну конечно же, Чарльз Рич, адвокат Люка, его защитник на суде. Мужчина с рыжими, жесткими волосами, боровшийся как лев за своего клиента.

Ей показалось, что втайне от нее происходит нечто чрезвычайно важное: не случайно звонок Чака прозвучал именно после возвращения Люка из Нью-Йорка. Андреа сгорала от желания проигнорировать свадьбу, примчаться в спортзал и потребовать от Люка объяснений.

Но ей пришлось взять себя в руки и внутренне подготовиться к исполнению обряда, который она считала одним из самых священных на земле. После окончания церемонии она поспешила в свой кабинет, чтобы снять церковное облачение. Мрачный Мэт ожидал ее у двери.

Пригласив его войти, Андреа закрыла дверь.

— Эй, что случилось? Почему такой мрачный? — спросила Анди, снимая сутану за ширмой. — До матча осталась пара дней, ты должен быть доволен.

— Это все из-за Кейси. Он не пришел на тренировку, и Люк отправился к нему домой узнать, в чем дело. А я встретил их соседа пару минут назад, и тот сказал, что отец Кейси приехал.

— Ну что ж, могу себе представить, как Кейси рад, отец не появлялся больше года. Парень должен быть на седьмом небе.

— Н-н-ну... — Мэт с досадой стукнул кулаком по ладони. — Дело в том, что его отец появляется только на один день, а потом уезжает, и Кейси расстраивается. Этот приезд сорвет нам матч, это точно.

Андреа согласилась с ним в душе. Кейси и Ричи — лучшие игроки в команде; если Кейси пропустит одну тренировку, это отразится на всех, а уж если он уедет, не стоит даже думать, чем это грозит. Однако семья должна быть на первом месте, и никто не посмеет мешать Кейси: он будет видеться с отцом, сколько захочет.

Из того, что Андреа слышала раньше, ей было известно, что отец Кейси давно развелся с матерью и уехал жить в штат Вашингтон. Внешне это как будто не отражалось на подростке: он понял, что у отца отсутствуют родительские чувства, и смирился с этим. Но Андреа лучше других понимала, что парень любит отца и тянется к нему, жаждет ответной любви. Она его очень жалела.

— Я рада, что Люк поехал туда, — сказала она. — Если Кейси плохо, Люк поможет ему, как никто.

Мэт посмотрел на нее каким-то проницательным взглядом:

— Вы его любите, правда?

Она никогда не умела врать, особенно Мэту.

— Да, очень.

— Пойдете за него замуж?

— Мэт, как ты можешь спрашивать...

Он пожал плечами:

— А что я такого сказал? У нас все бьются об заклад, что вы обвенчаетесь к Новому году.

Андреа молчала, опустив голову. Она и Мэт всегда полностью доверяли друг другу. А вчера вечером она упорно думала о себе и Люке.

— Знаешь, в этом деле существует два препятствия, — сказала она. — Первое: я не получила предложения руки и сердца. Второе: Люк не признает церковных обрядов.

Мэт призадумался, склонив голову:

— А пастор может жениться гражданским браком?

— Да. Но семейная жизнь дело сложное, даже в самых благополучных случаях. А уж когда женятся люди с совершенно разными взглядами на жизнь — им еще сложнее. Я, например, священник и предана своему приходу. Не всякий муж смирился бы с этим.

— Люк сам прекрасно работает в приходе. — Он улыбнулся от уха до уха.

Андреа грустно улыбнулась в ответ.

— Когда он только что вышел из тюрьмы, то считал, что никому не нужен, ему был необходим какой-то коллектив, в котором он будет как дома, пока не устроит свою жизнь заново. Теперь он понемножку ее налаживает.

— Вы думаете, он нас бросит в один прекрасный день? — В голосе была тревога.

— Я в этом уверена. — Она решила, что не стоит себя больше обманывать.

— Что вы будете делать, когда он уедет?

На этот вопрос у нее не было ответа.

— Мэт, если ты услышишь еще что-нибудь о Кейси, позвони мне домой вечером, попозже, когда я вернусь со свадебного торжества.

— Идет.

— Если сегодня не дозвонишься, мы увидимся завтра на тренировке. Это будет последняя.

— Люк говорит, что теперь нужно продумать стратегию и тактику, поэтому мы не будем играть в зале.

— Он знает, что говорит, он был капитаном команды еще в колледже. Думаю, у него в запасе есть какие-то приемчики, которые он покажет в последнюю минуту.

Мэт задержался в дверях.

— Хорошо бы он остался в нашем приходе. У нас еще никогда не было такого лидера.

— Согласна, — прошептала Андреа. Эта мысль была ей очень знакома: уже в первый день суда она решила, что таких людей — один на тысячу. И он перевернул ее жизнь вверх дном.

— Анди? — прошептал Мэт.

Взглянув на него, она увидела в глазах парня жалость и сочувствие.

— Очень жалко будет, если у вас с ним ничего не выйдет. Лично я думаю — вы прекрасная пара.

Зачем он это сказал? Андреа отчаянно разрыдалась, как только за ним закрылась дверь. А потом пришлось приводить себя в порядок, прежде чем идти к машине.

Свадебный обед и прием удались на славу. Отец Пол и Андреа болтали с женихом и невестой, потом с разными гостями, переходя от одной группы к другой. Побыв на свадьбе столько, сколько требовали приличия, она уехала домой, так как ее беспокоила история с Кейси.

Почти сразу, как только она вошла в дом, зазвонил телефон. Это был Люк. Сердце ее забилось как пойманная птица.

— Нам не хватало тебя на тренировке, Анди, но ребята сказали, где ты находишься. Ну что ж, свадьба — это предлог не хуже другого, лишь бы улизнуть от меня. Пожалуйста, будь завтра на тренировке.

А я-то надеялась, дурочка, что он захочет увидеть меня сегодня, подумала она. Сидя за кухонным столом у телефона, она оперлась о стену.

— Мэт сказал, что ты наметил инструктаж на завтра. Еще он сказал, что Кейси не явился. Ты узнал что-нибудь новое про его отца?

После паузы Люк ответил:

— Приготовься услышать плохие новости.

— Какие именно?

— Его отец через неделю начнет сплавлять лес по реке Колорадо со своей бригадой. Ни с того ни с сего он берет Кейси с собой.

— Но это же прекрасно!

— Если не считать того, что его отец уезжает завтра утром. Представь, что Кейси захочет уехать; значит, его не будет на матче.

Вскочив на ноги, Андреа зашагала по кухне, сжимая в руке телефонную трубку.

— Неужели его отец не подождет пару дней?

— Ты с ним знакома?

— Нет.

Люк сердито выдохнул.

— Он сказал: «Теперь или никогда». Такой вот мужик. Кейси разрывается на части, он хочет ехать с отцом, но не хочет пропускать матч.

— Как он может поступать так с сыном?

— Запросто. Мать Кейси говорит, что он всю жизнь так себя вел: делал, что хотел, когда хотел, и — плевать на всех остальных.

— Господи, что же нам делать?

— Мы зависим от решения Кейси.

— Как ты думаешь, есть такой вариант — парень не поедет с отцом?

— Не знаю, но Кейси уже не ребенок и начинает понимать, что за фрукт его отец. На сей раз он, может быть, и откажется плясать под его дудку.

— В твоих словах звучит что-то личное.

— Так и есть. Я со временем расколол своего деда. И хотя очень его любил, но понял, что он во всех делах исходит из своего эгоизма. А я с этим не захотел мириться.

Андреа заметила это и раньше: во всех значимых делах Люк проявлял себя как человек, живущий для других.

— Я благодарна тебе за то, что ты делаешь для Кейси, Люк. Ему как раз сейчас страшно нужен такой человек.

— Ему страшно нужен отец, не временный, а постоянный.

— Ну почему ты никогда не принимаешь добрые слова в свой адрес?

— А почему это так тебя беспокоит?

Он так быстро перевел разговор на нее, что Андреа растерялась.

— Потому что я всегда думаю о тех, кто делает добро, помогает тем, кто нуждается в помощи. А ты почему-то всегда отвергаешь благодарность.

— Это в тебе говорит пастор Мейерс. А что думает обо мне Андреа? Почему она беспокоится обо мне?

Ее рука крепче сжала телефонную трубку.

— Ты говоришь обо мне как о двух разных людях, а я — один человек.

— Значит, ты заботишься обо мне точно так же, как и обо всех других прихожанах?

— Конечно.

— Можно ли сделать вывод, что Нед Стивенс, к примеру, значит для тебя то же, что и я? И целовал тебя так же, как я?

Он заставляет меня краснеть даже по телефону, подумала она.

— Это не смешно, Люк.

— Совершенно с тобой согласен, — сказал он неожиданно серьезным тоном. — Еще хотел тебе сказать: после матча в среду я приглашаю тебя к себе домой.

— На какой срок? — спросила она. Наконец-то решилась заговорить о том, что ее мучает так давно. От его ответа зависит все: или он сделает предложение, или любые отношения с ним отпадают. Если он предложит обычный любовный роман, у нее будет лишь один выход: бежать из этого прихода — может быть, даже в другой штат. Она не сможет остаться в одном с ним городе, это будет слишком больно.

— На всю долгую, долгую ночь, — сказал он после паузы.

Этими словами он захлопнул дверь в их будущее. Он подтолкнул ее к решению, которое она продумывала уже давно.

— Люк, сразу после матча я уеду из города. — Он молчал, и она заговорила быстрее: — Я тебе уже говорила в Санта-Фе, что у меня не было отпуска больше двух лет.

— Я поеду с тобой.

— Эт-т-то невозможно, — пролепетала она.

— Почему же?

— Потому что в этой поездке будет сразу и работа, и отдых.

— Как прикажешь это понимать?

Она сжалась от злости, прозвучавшей в его голосе.

— Это будет нечто вроде командировки, я еду вместе с друзьями, двумя священниками из Окленда.

— Едешь куда?

— На Аляску.

— Как долго ты там пробудешь?

Она зажмурилась от охватившего ее страдания.

— Это зависит не от меня.

— Андреа, перестань говорить загадками, черт возьми!

У нее чуть не сорвалась с языка фраза о том, что он всегда именно так и говорит. Но сейчас не стоило ссориться, это ни к чему бы не привело.

— Дело в том, что я собираюсь перевестись в другой приход, — сказала она, хотя предполагала это сделать по крайней мере лет через пять.

После долгого молчания он проговорил:

— Я думал, что этот приход для тебя — дом родной.

— Да, но не вечный. Церковное начальство вообще считает, что мы должны время от времени перемещаться. Такая система как бы обновляет нас, священников, напоминает нам, что мы служим Богу, а не конкретным людям. Здесь, в Альбукерке, я была под крылом у отца Пола, теперь у меня будет возможность поработать самостоятельно, и это интересно.

— Значит, ты после двух лет работы просто хлопнешь дверью и уйдешь? Бросишь ребят, отца Пола, всех верующих, которые тебя любят?

Он вонзил нож так глубоко и с таким знанием дела, что сердце у нее почти закровоточило. Но все равно, сегодня ночью она напишет два заявления об уходе: одно — отцу Полу, другое — прихожанам.

— А что за спешка? Почему именно на этой неделе? — Его вопросы звучали как ружейные выстрелы.

— Потому что такая возможность возникает не каждый день. Мне нужно срочно принимать решение.

Вот так-то, чем скорее, тем лучше. Слава Богу, устав церкви требует, чтобы священник подавал заявление не раньше чем за месяц. Если у нее не будет Люка, она может начать новую жизнь в любом месте, но подальше от него, чтобы не было ни малейшей возможности встретиться случайно.

— Не понимаю, где ты сможешь получать такую же радость от своей работы, какую получаешь здесь, в Альбукерке? Что это за место?

— Оно может быть расположено на воде.

— Не понял.

— Это церковь, размещенная на корабле, она обслуживает поселки, где живут рыбаки и лесорубы, в основном в отдаленных местах. В них живут семьи, редко бывающие в городах: наверняка не чаще чем раз в год. Получается, что церковь сама приходит к ним. Это новый метод, и он мне очень нравится.

Лукас ответил ей изменившимся голосом:

— В этих поселках полным-полно мужиков без всяких моральных устоев, и каждый стремится затащить в постель любую бабу. У тебя будет такая работенка, после которой арестанты Ред Блаф покажутся тебе святыми.

— Если бы все было так плохо, Объединенный церковный совет не вел бы там никакой религиозной работы.

— Знаешь, мне почему-то кажется, что причина твоего бегства — я сам. И ты только из-за меня придумала этот путь к самоубийству. Ты меня защищала перед людьми, а в душе считала бывшим зеком, видимо, таким я и остался для тебя. И эту горькую пилюлю ты не можешь проглотить.

— Нет, Люк, нет! — закричала она во весь голос. — Ты не должен так думать. — В эту секунду она решила сказать ему все; пусть им обоим будет неловко, но это после, а сейчас не имеет значения. — Если хочешь знать, настоящая причи...

— Прибереги свои общие фразы для кого-нибудь другого, — грубо перебил он. — Не советую тебе совершать необдуманный поступок, который навредит всему приходу. Клянусь, что сразу после матча я сам исчезну из твоей жизни, оставив тебя такой же непорочной, какой ты была. Увидимся в спортзале, пастор.

Щелчок в трубке прервал между ними связь в прямом и переносном смысле. На нее упала темная ночь.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

— Анди, я смогла отвязаться от всех, кто звонил по телефону, но на сей раз к тебе посетитель.

Услышав голос своей секретарши, Андреа подняла от бумаг измученное лицо. После бессонной ночи, в начале которой она написала заявление об уходе, она сидела с раннего утра в своем кабинете, не в силах сосредоточиться.

Необходимо было выбросить из головы вчерашний разговор с Люком.

— Кто там, Дорис? Знакомый?

— Нет, и он не захотел назваться. Если хочешь, я его отошью. — Дорис знала, что произошло между Анди и Люком, и ограждала ее от ненужных встреч и разговоров.

Андреа взглянула на часы из-под опухших век: три тридцать, а тренировка начнется в пять. Ей нужно обработать еще уйму всяких бумаг, которые не хочется сваливать на отца Пола после своей отставки.

— Дорис, дай мне пару минут, чтобы привести себя в порядок, а потом впусти его.

Улыбнувшись с пониманием, Дорис удалилась к себе, а Андреа достала косметичку. Она застонала, увидев свое лицо в стекле библейского «зеркала», потом провела помадой по губам и напудрила покрасневший нос. С глазами ничего нельзя сделать, подумала Андреа, ну хоть волосы, связанные в «хвост» для тренировки, выглядят прилично. Что касается платья, то опять же она приехала в церковь одетая для волейбола, так как не рассчитывала увидеть кого-нибудь, кроме Дорис. Андреа резко повернулась к двери, услышав легкий стук.

— Входите!

— Пастор Мейерс?

— Да. — Положив косметичку в ящик стола, она увидела входящего в комнату Чарльза Рича и не удержалась от удивленного восклицания. Один его вид оживил воспоминания о проклятом суде.

Он и одет был так, словно только что вышел из судебного зала, и невеселая улыбка соответствовала его настроению.

— Уверен, что вы меньше всего ожидали увидеть меня здесь, — сказал он. — Пожалуйста, простите меня за то, что я принял вас по телефону за Эрин. Люк задал мне хорошую взбучку, и был совершенно прав. — Улыбка сменилась серьезным выражением. — Я не представился вашей секретарше, потому что она бы меня не впустила. А мне обязательно нужно было увидеться с вами.

После такого искреннего признания Андреа больше не могла на него злиться. Этот человек, как и Люк, вызывал симпатию. Однако зачем он пришел?

— Все в порядке, мистер Рич. Такую ошибку вполне можно простить.

— Вы очень любезны, пастор, но все же с моей стороны это было непростительно. Я все знаю об отношениях между Эрин и Люком. Она давным-давно влюблена в него, но пару дней назад — а ей еще раньше — он дал мне понять, что никогда ее не любил. Он дружил с ней, оказывал поддержку, но не более того. Еще он разъяснил мне (не стесняясь в выражениях), что, если я когда-нибудь вас обижу, он ни за что меня не простит. — Подумав, он добавил: — Я знаю Люка гораздо дольше, чем вы, и давно понял, что он держит свое слово.

Если бы он знал, как хорошо я испытала это на себе, подумала Андреа, еще в день посещения Люка в тюрьме.

— Мистер Рич, когда Люк провожал меня домой, он объяснился по поводу Эрин. Так что все в порядке, и мне жаль, что вы оторвались от срочных дел, чтобы приехать сюда для объяснений.

— Я приехал потому, что на самом деле все не так уж прекрасно, — возразил он своим судейским тоном. — Сядьте, пастор. У меня есть для вас кое-что важное.

Мысли Анди понеслись сразу вскачь: Люк — что с ним?

— С ним что-то случилось?

Авария в полете? Несколько невыносимо долгих секунд он изучал ее лицо.

— Когда я расстался с ним в его доме менее часа назад, он был приблизительно в том же виде, что и вы.

Облегчение, испытанное ею, помешало Анди вдуматься в слова Чарльза. Ей стало неловко: она так откровенна с этим человеком, а ведь он, возможно, самый близкий друг Люка, значит, тот будет все знать.

— Пожалуйста, — пролепетала она, слегка придя в себя, — продолжайте.

Губы Чарльза сложились в усмешку, тоже почти как у Люка. От этого мужчины ничего не ускользало, как и от того. Он наклонился вперед, сцепив руки, и смотрел на нее в упор, словно ждал показаний.

— Люк рассказал мне, что вы собираетесь уехать и ищете место пастора где-то в другом городе.

— Сожалею, мистер Рич, — ответила Андреа бесцветным голосом, — но я не вижу никакой связи между моими планами и вашим визитом.

Он снова откинулся на спинку стула, но все так же сверлил ее глазами.

— Я был обязан сюда приехать, хотя Люк убьет меня, если об этом узнает. Хочу сообщить вам, что утром в воскресенье газеты выйдут с крупными заголовками: Лукас Гастингс был обвинен в преступлении, которого не совершал. Виноваты два его партнера, за них он и отсидел.

Какое-то время, пока эта новость доходила до нее, Андреа смотрела на адвоката недоверчиво. Потом увидела его широкую улыбку, означающую, что он сам страшно доволен исходом этого дела.

— Я так и знала! — закричала Андреа, вскакивая с места. Не помня себя от радости, она обогнула стол и бросилась в объятия Чарльза, который тоже успел подняться. Он обнял ее, а она разрыдалась. — Я всегда в это верила, всем сердцем.

Встав на цыпочки, Андреа поцеловала Чарльза в щеку.

— Спасибо за все, что вы для него сделали, — сказала она, не стесняясь своих слез. — Знаете, когда обсуждался приговор, я спросила заседателей: не могут ли партнеры Люка откровенно врать? Они сказали, что ни один из них не осмелился бы нарушить клятву на Библии. — Она всхлипнула. — Господи, Люк будет так счастлив, у него гора спадет с плеч.

При этих словах улыбка адвоката стала как-то бледнеть. Он осторожно отпустил ее и подал свой платок, чтобы она вытерла слезы.

— Как ни странно, он не выглядит счастливым, поэтому я и приехал.

— Не понимаю вас.

— Увидев вашу радость, я тоже перестал понимать. По словам Люка, вы убегаете от него из-за его тюремного прошлого. Но если вы все это время верили в его невиновность — где же логика? Позвольте мне снова вмешаться и спросить напрямую: почему вы уезжаете из Альбукерке?

Андреа не ждала такого допроса, она снова обошла стол, стараясь выиграть время и собраться с мыслями, и села на свое место. Не могла она открыть причину своих страданий — свое неведение по поводу намерений Люка, боязнь того, что брак между полным атеистом и женщиной-священником не принесет ничего хорошего.

— Знаете, — сказала она, — церковное начальство время от времени перемещает пасторов, вот и мне сделали одно интересное предложение. Я знаю, Люк объясняет все это его тюремной отсидкой, но дело совсем не в ней.

— Я верю вам, — сказал адвокат, помолчав. — Ну что ж, не буду отнимать у вас время. Желаю удачи на новом месте. И позвольте добавить: хорошо бы остальные присяжные на суде думали так же, как вы.

Не успела за адвокатом закрыться дверь, как в нее влетела Дорис.

— Какой интересный мужчина, — она широко улыбалась, — хотя я и не люблю рыжих. Что ему было надо?

Андреа, счастливая по поводу оправдания Люка, была готова кричать об этом на весь мир.

— Просто фантастика, — сказала Дорис, услышав новость. — Но самое удивительное то, что ты всегда в него верила. А все эти фомы неверующие здорово смутятся, когда узнают правду. Анди, я помню: ты вела себя так, словно мнение остальных присяжных тебя не волнует. И когда вы с Люком поженитесь, это вам очень пригодится.

— Поженимся? — Андреа побледнела. — Я уже назвала тебе причины, по которым это не произойдет. Между мной и Люком все кончено.

— Выслушайте меня, пастор, — произнесла Дорис спокойно, но твердо. — Я тоже кое-что за это время поняла, а именно: вера творит чудеса. Сейчас вы оба еще бродите в тумане, но через какое-то время все станет ясным как день. Анди, сделай мне одолжение: обещай, что уедешь на Аляску не раньше чем через неделю.

Андреа глубоко вздохнула.

— А какое значение могут иметь какие-то несколько дней?

— Давай подождем до понедельника, а потом посмотрим, — сказала Дорис. — Кстати, несколько минут назад принесли посылку. Большая коробка на твое имя. Можно, я открою?

— Давай откроем вместе. — Андреа подумала, что сегодня уже не сможет сосредоточиться на бумагах, да и тренировка скоро начнется, и прошла с Дорис в ее комнатушку. — Боже, что это такое? — пробормотала она несколькими минутами позже, вытащив из коробки целую кипу спортивных рубашек бело-голубой расцветки. — Нам же сказали на церковном совете, что денег нет и ребята будут играть кто в чем.

— Значит, у тебя есть тайный спонсор. — Дорис подмигнула. — Сама знаешь, у кого есть деньги и желание делать тебе такие подарки. Команда будет выглядеть шикарно!

Андреа кивнула; не было сомнений, на кого намекает Дорис. Сама-то она сразу подумала о нем.

— Дети с ума сойдут от восторга, — сказала Андреа. Сейчас она любила Люка еще больше, чем раньше, хотя не каждая женщина сможет влюбиться в человека, который думает одно, а делает другое.

— Весь приход будет гордиться нашей командой, — Дорис прервала ее мысли. — Я думаю, прихожане все как один явятся завтра на игру. Ты дашь мне отгул, я надеюсь?

— А как ты думаешь? — улыбнулась Андреа. — Пока что помоги мне раздать ребятам эти рубашки.

Собрав обновки, Андреа и Дорис направились в спортивный зал. Там уже собралась вся команда, не было только Люка и Кейси. Андреа постаралась не выдать своего расстройства, но никто бы и не заметил ее убитого лица — все взгляды были прикованы к яркой охапке в руках у женщин.

Потом команда взорвалась криками восторга и началась дикая возня: мальчишки бросились разбирать рубашки, отыскивая свой размер. Насмотревшись на их радость, Дорис вернулась к себе.

Дети окружили девушку-пастора, чтобы поблагодарить ее, но она покачала головой.

— Я здесь совершенно ни при чем, — начала она. — Это придумал ваш тренер, и мне хотелось бы, чтобы он сам и раздал вам форму. Но раз уж его нет, я сообщу вам одну новость. Успокойтесь на минуту.

Серьезный тон возымел свое действие, и подростки затихли. Когда они уселись вокруг нее, Андреа сообщила им то, что узнала от адвоката — о полной невиновности Люка. Как только дети услышали эти слова, они снова вскочили, стали орать во все горло и хлопать в ладоши.

— Я понимаю ваши чувства, — Андреа постаралась их успокоить, — и предлагаю вам отблагодарить Люка за все, что он делает для команды. Лучший подарок для него — ваша хорошая игра. Постараемся же завтра выиграть во что бы то ни стало. А если Кейси все же уедет со своим отцом — Андреа переглянулась с Мэтом, — тогда нам придется удвоить свои силы и положиться на Божье провидение. А сейчас, пока нет тренера, Ричи его заменит.

Тренировка началась, но довольно скоро Дорис вошла в зал, чтобы сообщить Анди, что Барбара звонила из больницы. Ее мать проходит первый сеанс химиотерапии и очень просит пастора Анди тоже приехать, если она сможет.

Андреа снова попросила слова и объяснила команде, почему ей придется уйти.

— Если я не успею вернуться до конца тренировки, — сказала она, — то буду ждать вас завтра, в восемь тридцать, в Центральной средней школе, где состоится матч. Те, кого нужно подвезти в машине, позвоните мне сегодня вечером, попозже.

Ребята согласились (они прониклись серьезностью момента), просили передать пожелания здоровья миссис Монтгомери и попрощались с пастором.

Вернувшись в свой кабинет, Андреа переоделась в платье и туфли, которые держала там на всякий случай. Потом пристегнула пасторский воротник, взяла сумочку, накинула на плечи пальто и направилась к машине. Выруливая на главную улицу, она случайно взглянула в зеркало заднего обзора и увидела «БМВ» нефритового цвета, свернувший к церковной стоянке.

Люк не мог не заметить ее машины. Значит, он демонстративно показывает, что их отношения кончены, — в противном случае он бы посигналил или поехал за ней, как уже сделал однажды. Больше всего на свете ей хотелось сейчас поговорить: сказать, как она рада, что с него сняли обвинение, поблагодарить его за форму для ребят. Однако он проигнорировал ее, всем своим видом подчеркнул, что не хочет иметь с ней никаких дел. Нажав на акселератор, Андреа помчалась к больнице, страдая от душевной боли. Как она будет утешать кого-то, сама нуждаясь в утешении?

— Барбара, — окликнула Андреа свою прихожанку в приемной. — Я не знала, что уже сегодня ваша мама приедет на химиотерапию.

— Понимаете, я сама не ожидала, но вчера у нас была Хелен Сарджент, которая ее уговорила. Я очень удивилась тому, что мама согласилась. Скажите, это вы послали к нам Хелен, правда?

— Да. Хелен уже принимает эти процедуры, и я надеялась, что она подействует своим примером.

— И ваш план сработал! — Барбара вытерла глаза. — Спасибо, пастор. Доктор уверяет меня, что ей поможет это лечение, почти наверняка. Это может спасти ей жизнь! — Барбара порывисто обняла девушку. — Мне совестно вас беспокоить, но мама будет так рада видеть вас, выйдя из кабинета.

Хорошая новость пролила бальзам на душу Анди, и на какое-то время ее собственные неприятности отошли на второй план. Зина была в восторге оттого, что ее навестила пастор.

Все трое с полчаса проговорили в приемной, потом Андреа проводила Барбару с матерью до их машины и пообещала как-нибудь заглянуть к ним домой и посидеть подольше.

Сев в свою машину, девушка помчалась к дому Кейси, но никого не застала. Думая, что, возможно, Люк все еще занимается с частью команды, она поспешила к церкви, но, подъехав, увидела замок на входной двери. Андреа отправилась домой и из своей квартиры сразу позвонила Мэту, однако и там никто не ответил. Обзвонив еще пятерых ребят, Андреа поняла, что ни один подросток не вернулся домой с тренировки. Значит, Люк куда-то с ними отправился.

Они исключили меня из своей компании, подумала Андреа, и ей стало так тоскливо. За вечер телефон звонил раз десять, но все разговоры касались приходских дел. И только один звонок ее обрадовал — это был отец Пол. Видимо, Дорис рассказала ему про Люка, и священник жаждал обсудить эту новость со своей помощницей.

— Ты же всегда знала, что он невиновен, — сказал отец Пол, — и на этом строила свое отношение к нему: вселяла в него надежду. И вот результат! Люк Гастингс получил новую путевку в жизнь, а вместе с ним воспрянет и наша волейбольная команда. Не могу дождаться завтрашнего соревнования, — признался он и продолжал: — Я должен тебе сказать, что завтра вечером благотворительный комитет устраивает торжественный ужин в церкви, независимо от того, выиграете вы или проиграете. Я слышал, что послезавтра ты уезжаешь на пару дней на Аляску, но прошу тебя быть на торжестве. После ужина намечается концерт, пожалуйста, останься и на него. Все прихожане будут рады тебе.

— Спасибо, отец Пол, я обязательно буду. — Она не могла больше ничего добавить: душу ее раздирали противоречия и слишком больно было говорить об отъезде. Пока она будет пару дней на Аляске, отец Пол получит ее заявление об уходе, а вернувшись, ей придется лицом к лицу столкнуться с проблемой, которую она пока не может решить.

— Благослови вас Господь, и пусть ваша команда победит, — сказал отец Пол в конце беседы.

Победа команды! Если бы дело было только в этом, подумала Андреа, собираясь лечь, как все было бы просто! Слишком много этих «если бы» накопилось в ее жизни за последнее время...

Приехав на следующее утро в Центральную среднюю школу, она сразу увидела Люка, стоящего в очереди к столу регистрации вместе с другими тренерами. Он бросался в глаза: его рост, блестящие каштановые волосы и темно-голубая спортивная рубашка выделяли его из толпы.

С трудом отведя от него взгляд, Андреа стала разглядывать публику, толкающуюся в холлах и коридорах в ожидании матча. Свою команду она быстро нашла по бело-голубым рубашкам: это была, пожалуй, самая красивая форма из всех. Автоматически пересчитывая ребят, она увидела голову платинового блондина — это же Кейси!

Она не знала, как выразить свою радость, и, подбежав к нему, похлопала его по плечу. Обернувшись, Кейси одарил ее сверкающей улыбкой.

— Привет, Анди. Держу пари, вы думали, что я не явлюсь. — Лицо его сияло от счастья.

— Я думала, что ты уедешь с отцом. Может, эта игра и не стоит такой жертвы?

— А я понял, что Люк на меня рассчитывает, значит, я не могу подвести его, да и всю команду тоже. — Он дернул головой, отбрасывая волосы со лба.

— Но он не стал бы требовать, чтобы ты не поехал.

— Да-а. Я знаю, он говорил мне. Но я уже решил. И знаете, что он предложил? — Андреа с удивлением заметила, что глаза у Кейси предательски заблестели. — Он сказал: передай своему отцу, что на следующий день после матча я отвезу тебя в Моаб, где начинается лесосплав, так что ты ничего не пропустишь. Люк говорит, что туда всего полтора часа лёта. Что за тренер у нас, а? — Он с трудом сглотнул комок в горле, изо всех сил стараясь сдержаться.

Теплая волна снова прилила к сердцу Анди. Она стала искать глазами Люка, но не нашла; видимо, он уже прошел в спортзал вместе с остальной командой.

— Когда я рассказал про это отцу, — продолжал Кейси, — он как-то сразу затих. Сначала я думал, он скажет: не езди со мной; вместо этого он предложил заплатить Люку за горючее, если на то пошло. Потом стал говорить, что он плохой отец, и знает это, и боялся говорить мне про лесосплав заранее — а вдруг я откажусь, но теперь, он говорит, мы будем бывать вместе больше, чем раньше. Даже приглашает меня в штат Вашингтон на каникулы.

— О, Кейси, — только и смогла выговорить Андреа.

— Еще отец сказал, что остался бы посмотреть, как я играю, если бы мог, но он должен помочь своей бригаде подготовить все. Он встретит нас на аэродроме Кеньонлэндс-Фидд, сегодня в три часа.

Сердце Анди так трепетало, что она извинилась и убежала от Кейси. В умывальной комнате она несколько раз плеснула в лицо холодной водой и поправила эластичную ленту, скрепляющую «хвост». И только минут через пять решилась присоединиться к команде.

Пройдя быстрым шагом через заполненные народом вестибюли, она вошла в главный спортзал, вмещающий сразу шесть волейбольных площадок. Центральную среднюю школу выбрали для этого матча именно потому, что она может разместить огромное количество зрителей, оснащена электрическим табло и другой техникой. Количество народа, прибывшего на матч, намного превзошло ожидания Анди, и она почувствовала, что начинает волноваться.

Она без труда нашла глазами Люка и всю команду, которая уже перебрасывалась мячом для разогрева, и тут услышала, что кто-то ее окликает: это был отец Пол, а с ним Дорис и целая толпа прихожан. Все они приветственно махали ей; она помахала в ответ и побежала к своей команде. Люк холодно кивнул.

— Очень любезно с вашей стороны, пастор, что вы нас не оставили, — сказал он. — Если бы вы были вчера у меня вместе с командой, вы знали бы, что в первой игре вы стоите у сетки, рядом с Карлой.

Боясь, что подростки заметят его недовольство, она постаралась ответить как можно тише и вежливее:

— Мне пришлось поехать в больницу; вернувшись в церковь, я увидела, что никого из вас нет, и не могла понять, куда вы делись.

— А если бы вы не опоздали на тренировку, вы бы знали, что после игры мы собираемся смотреть видеофильмы про волейбол у меня дома.

Щеки Анди запылали, она приготовилась выдать какой-нибудь ехидный ответ, но услышала свисток главного судьи, возвещающий начало соревнований. Люк сел на скамью для тренеров, а Андреа направила свою ярость на отбивание летящих на нее мячей.

Андреа была среднего роста, но под руководством Люка научилась как можно более растягиваться в прыжке. При нем она впервые в жизни стала наслаждаться игрой. А сейчас недовольство Люка усилило ее бойцовский дух, и она бросалась на мячи как тигрица.

Игру с первой командой они выиграли без труда. Но во время перерыва, при подготовке к следующему раунду, Люк убеждал их не успокаиваться на достигнутом. Андреа слушала внимательно, стараясь, однако, на него не смотреть.

Началась восьмиминутная игра со второй командой, и хотя она была далеко не слабой, ей явно не хватало такой отработанной стратегии, как у команды Люка. Последняя быстро зарабатывала очки; однако был момент, когда Андреа повернулась в сторону Люка и поймала его восхищенный взгляд. От изумления она пропустила мяч, из-за чего ее команда потеряла очко. И все же они выиграли.

Андреа безумно разозлилась на себя: ну зачем она засмотрелась на Люка! Она поклялась себе не смотреть на него совсем, даже если это будет стоить ей жизни.

Третья игра была похожа на первую. Противники были тренированы не хуже, чем команда Люка, но действия их были гораздо менее согласованными. Они и получили хороший урок. Во время тайм-аута вся команда побежала к фонтанчику пить, где к ним присоединился отец Пол. Улыбаясь от уха до уха, он успел обнять каждого игрока. Теперь Андреа хотела выиграть игру не только ради Люка, но и ради доброго старика.

После четвертого раунда, который оказалось не так-то просто выиграть, команда Люка вышла в полуфинал. Люк собрал ребят вокруг себя и сказал:

— Слушайте меня внимательно. Я наблюдал команду, с которой вам сейчас предстоит сразиться. Эти ребята хорошо играют, но у них бывают проколы. Так что постарайтесь им вмазать.

— Они свое получат, Люк, — заверил Ричи. Команда выбежала на площадку и заняла свои места. Андреа снова стояла у сетки; она быстро определила, где слабое место у противников, и посылала мячи именно туда. Так же действовал Мэт, и вдвоем они заработали порядочное количество очков, что приближало победу команды. Мэт посылал ей задорные улыбки, она отвечала тем же, но была минута, когда Люк испортил ей настроение: оказавшись рядом с ней, он сказал:

— Не очень-то задавайтесь, пастор. Ваши соперники тоже не потеряли ни одного раунда. У них нет слабых мест. Так что придется попотеть.

Андреа отвернулась от него; она разозлилась, обиделась и боялась за себя: она могла так его отбрить, что смутила бы всю команду.

— О'кей, ребята. — В перерыве они снова сгрудились вокруг Люка. — Сейчас наступит момент, ради которого мы выкладывались, работали не жалея сил. Включайте фактор быстроты и натиска, не давайте тем, за сеткой, опомниться, отбивайте мячи так, чтобы они не успевали глазом моргнуть. Это требует полной, я повторяю, полной сосредоточенности с вашей стороны. — Глядя Анди в глаза, он спросил: — Есть вопросы?

Все отрицательно потрясли головами и выбежали на площадку. Прозвучал свисток, и началась битва. Именно так Андреа назвала этот раунд про себя: настоящая битва. Команда-соперник играла ожесточенно, но через несколько минут стало ясно, что у команды Люка более сильная воля к победе. Кейси превзошел самого себя: он засылал такие «ядра» через сетку, что мог бы стать чемпионом какого-нибудь колледжа, если бы в нем учился. Это был его звездный час. Он приводил соперников в замешательство своими точными, моментальными подачами, перехватить которые было очень трудно.

Раздался свисток судьи, и весь огромный зал взорвался: это был даже не крик, а рев одобрения. Команда Люка слегка обезумела: ребята орали, смеялись, обнимали тренера и тащили на площадку. Сквозь дымку, застилающую глаза, Андреа увидела, что они несут его на плечах, а он дарит им свою ослепительную улыбку. Никогда раньше она не видела у него таких сияющих глаз, такого счастливого лица.

— Картина, способная развеселить сердце прекрасной дамы, — услышала она голос Дорис. Обернувшись, Андреа порывисто ее обняла. — Поздравляю, пастор. Ты еще не согнулась под тяжестью благословений Божиих? — Однако, увидев странный взгляд подруги, Дорис сказала: — Впрочем, не отвечай, если не хочешь. Но я уверена, что эта радость — не последняя.

— Ты никогда не сдаешься, а? — спросила Андреа.

— Но здесь же все ясно как день. Увидимся на праздничном ужине. — Дорис смешалась с толпой, а главный судья уже просил публику занять свои места, так как приступил к вручению наград.

Главный приз — деревянный орнамент с золотой отделкой — мог стать самым видным украшением в витрине, где каждая церковь выставляет свои трофеи.

Команды, занявшие первое, второе и третье места, получили соответствующие вымпелы, и выдача их сопровождалась громом аплодисментов. Но когда главный судья объявил, что команда прихода отца Пола стала чемпионом, весь огромный спортзал поднялся с мест, публика разразилась настоящей овацией. Судья пригласил всю команду, а также Люка и отца Пола в центр зала, к микрофону. Представив публике каждого игрока, он вручил приз тренеру, который тут же передал его Ричи, капитану команды. Сердце Андреа преисполнилось благодарности Люку за его скромность. Ричи обнимал Люка, потом Кейси, потом всю команду по очереди. Все были вне себя от восторга и выражали свою любовь к тренеру широкими улыбками и хлопали его по плечам и по спине.

До этого Андреа старалась не смотреть на Люка. Но сейчас не могла удержаться и не отрываясь смотрела на этого замечательного парня, сумевшего преодолеть истинный ад в своей душе, собрать воедино разношерстную компанию подростков, не очень уверенных в себе, и сделать из них коллектив людей, сплоченных и преданных друг другу.

Анди неожиданно сообразила, что он пристально смотрит ей в глаза, и она вспомнила тот день в зале суда, когда зачитывали приговор. Он смотрел тогда так же сердито и недоумевающе. И еще ей почудилась в его взгляде боль, такая же, как тогда.

Отвернувшись, Анди стала отвечать на поздравления других пасторов и пожимать им руки. Они осыпали ее комплиментами. Когда же она поискала глазами Кейси, чтобы поздравить его и попрощаться, то поняла, что они вместе с Люком уже покинули зал. На часах больше двенадцати, подумала она, значит, они уехали в аэропорт, а потом самолетом — в Моаб.

Значит, теперь, подумала Андреа, когда матч окончился, Люк наверняка исчезнет: он ведь всегда верен своему слову.

От мысли, что предстоит прожить жизнь без него, ей показалось, что она падает в темную, бездонную пропасть, пугающую своей пустотой.

В тот же вечер, в десять минут восьмого, Андреа входила в спортзал своей родной церкви. Она шла уверенным, твердым шагом; волосы падали на плечи словно плотное темное облако.

Большая часть собравшихся уже толпилась вокруг шведского стола, уставленного различными деликатесами, и наполняла свои тарелки. Благотворительный комитет постарался — закуски были отличные. Приз, завоеванный командой, занимал почетное место в самом центре стола, где все могли его видеть. Со стропил под потолком свисали знамена, а народу собралось — практически весь приход.

Вокруг стола, где сидел Люк, теснилась группа подростков и их родители, и каждый старался поговорить с ним лично. Андреа вознесла Богу благодарность за то, что он вернулся живым после полета. С загадочной точностью он поднял темноволосую голову как раз в ту секунду, когда она отыскала его глазами, и взгляд его замер на ее лице, хотя их разделяло большое пространство. Андреа мысленно порадовалась тому, что поработала над своей внешностью.

Еще в полдень, уверенная в том, что сегодняшний вечер будет последним, и не способная оставаться в одиночестве, Андреа отправилась по магазинам. Она купила дымчато-голубое платье без рукавов, с треугольным вырезом у шеи и узкой, прямой юбкой. Оно было наряднее всего, что она надевала раньше на всякие церковные мероприятия. Сегодня был особый вечер: Андреа хотела быть строгой и элегантной в глазах прихожан и в то же время произвести впечатление на Люка.

Прервав этот немой разговор глазами, она двинулась вдоль шведского стола, выбирая закуски; потом увидела отца Пола, сберегающего ей место. Она села рядом с ним, радуясь тому, что он не будет занимать ее пустой болтовней, угадав ее настроение. И еще тому, что сидит спиной к Люку.

Андреа слегка удивилась, когда Хэл Неф, выбранный распорядителем вечера, поднялся со своего места. Он прочистил горло, забыв про включенный микрофон, чем рассмешил весь зал. Андреа тоже хихикнула, несмотря на сердечную боль.

Казалось, не будет конца поздравлениям и восхвалениям, которые Хэл адресовал волейбольной команде. Затем предоставил слово отцу Полу, а вслед за ним — капитану команды.

Когда Ричи закончил, Хэл сказал:

— А теперь давайте послушаем, что скажет герой дня, человек, ставший причиной сегодняшнего торжества. Это наш друг и тренер команды, Люк Гастингс. Прошу вас сюда, к микрофону.

Люк вышел в центр зала. На нем был костюм, по цвету очень подходящий к платью Анди; галстук в голубую и серебряную полоску намекал на то, что после ужина он отправится на свидание. Представив его с другой женщиной, она пришла в отчаяние.

С присущей ему грациозной простотой он подошел к Хэлу и взял у него из рук микрофон. В зале воцарилась тишина.

— Я в своей жизни занимался многими видами спорта, — начал Люк, — и участвовал во многих увлекательных соревнованиях. Но в этом приходе я познакомился с совершенно замечательной группой подростков. Я благодарю ребят, а также их родителей за упорные занятия на тренировках, за точное выполнение правил. Они доказали, что стали мастерами. Вы со мной согласны?

Аплодисменты не смолкали очень долго, затем он продолжил:

— Сожалею, что с нами нет Кейси. Но знаю из достоверных источников, что Молодежный комитет Объединенного церковного совета наметил на эту осень соревнования по бейсболу, сразу после всемирного чемпионата. Кейси заверил меня, что на следующем матче он будет с нами и мы тоже победим. — С минуту Люк помолчал. — Если вы хотите еще раз рискнуть, я снова буду вашим тренером.

В зале поднялся невообразимый шум и гвалт: все кричали «Да, да!» сначала вразнобой, а потом стали скандировать. Подростки вскакивали со своих мест, и вскоре весь зал был на ногах. Андреа тоже вскочила, поддавшись общему порыву.

Наконец крики затихли, все уселись. Андреа ждала, что Люк вернется на свое место и Хэл будет вести программу дальше. Но ничего подобного. Когда Люк повернулся в ее сторону, у нее мурашки побежали по спине. А он продолжал:

— Напрасно мистер Неф назвал меня героем дня. В самом деле честь называться так принадлежит женщине, настоящей героине дня. Это пастор Андреа Мейерс, которую я про себя называю темноволосым ангелом.

Все зашумели и уставились на Анди, она растерялась. Краска залила ей лицо, потом сменилась бледностью, затем она снова покраснела.

— Все, кто был сегодня на матче, — продолжал Люк, — согласятся, что этот титул она заслужила: она совершала чудеса на волейбольной площадке и без нее мы бы не победили.

Снова раздались аплодисменты и одобрительные выкрики, отец Пол нежно похлопывал ее по руке, а героиня дня готова была провалиться сквозь землю.

— Далеко не все знают, как мы познакомились, — продолжал Люк, — и сейчас самый подходящий момент, чтобы вы узнали. Это был романтический случай. В мучительные для меня дни судебного процесса она сидела среди присяжных и испытывала ту же душевную муку, что и я. Я знал, что она мне сочувствует, хотя мы не обменялись ни единым словом.

Сидя в тюрьме, я начал сомневаться в том, что когда-нибудь наступит день освобождения. Стыдно признаться, но я почти потерял надежду. Я думал, что Бог, в которого я верил с детства, забыл обо мне. И как только я начал богохульствовать, она появилась в нашей тюрьме.

В зале наступила мертвая тишина, Андреа затаила дыхание, как и все остальные.

— Словно видение, явилась мне красавица, чье лицо и доброе отношение к себе я не мог забыть с самого суда. Сначала я думал, что она мне пригрезилась. Но когда она обвила мою шею руками (это был акт милосердия), я будто снова родился на свет. И дал себе клятву не только выжить в тюрьме, но сделать этот срок полезным для себя. — Его голос дрожал от волнения. — Я поклялся также заслужить ее любовь, даже если на это уйдет вся моя жизнь. — Андреа застонала; она вскочила на ноги, забыв, что они оба в центре внимания.

— Что было дальше, вы знаете, — продолжал Люк. — Я пришел в церковь и попросил работу. Любую работу, лишь бы быть поближе к ней. Мой план себя оправдал, и сейчас мы подошли к той черте, откуда нет возврата. Поскольку она призналась, что данный приход для нее семья, а священник заменил ей отца, я прямо сейчас, на этом самом месте и в вашем присутствии прошу отца Пола отдать Анди мне в жены. Чтобы жить с ней в горе и в радости, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас.

— Люк! — воскликнула Андреа, не помня себя.

Отец Пол поднялся, сияя улыбкой, и заговорил, держа Анди за руку:

— Люк, я понял, что Анди влюблена в вас, уже в тот день, когда она вернулась расстроенная из суда. Она не знает, что я придумал себе отпуск в Японии, чтобы ей пришлось посетить тюрьму вместо меня.

Андреа ахнула, Люк послал ей ослепительную улыбку, а отец Пол продолжал:

— Я решил, что если ее интуиция верна и вы порядочный человек, то не грех слегка подтолкнуть судьбу в нужном направлении. И я каждый день взывал к Господу: «Сделай так, чтобы эти двое поженились». Когда Люк появился в нашей церкви сразу после освобождения, я понял: молитвы мои услышаны. Лукас Гастингс, я благословляю вас на брак с Анди Мейерс. Я уверен, что все присутствующие тоже ко мне присоединятся.

Снова все стали аплодировать, шум нарастал, пока не достиг крещендо, а потом снова затих.

— Любимая, — позвал Люк, — подойди сюда, поближе.

Он никогда не называл ее так ласково раньше. С бьющимся сердцем Андреа пошла через зал к Люку, не чувствуя земли под ногами. Когда она встала рядом, Люк обнял ее за талию и прижал к себе, с улыбкой глядя ей в глаза.

— Теперь, когда отец Пол нас благословил, — сказал он, — тебе придется выйти за меня. — Присутствующие в зале разразились смехом и подбадривающими криками. Голос Люка был уверенным, но Андреа уловила какую-то мольбу и беззащитность в его глазах. Таким она его еще не видела. — Может быть, вот это тебя убедит?

Он полез во внутренний карман пиджака, и не успела она оглянуться, как на ее руке засверкало кольцо с изумительным бриллиантом. Глаза Люка подозрительно заблестели, когда он произнес слова, которые она уже не надеялась от него услышать:

— «Да пребудешь ты со мной навек, чтобы я был с тобой; куда направишься ты — и я направлюсь; где ты найдешь пристанище — и я найду, и да будет твой народ моим, и твой Бог — моим».

Андреа прижалась лицом к его плечу.

— Это означает «да» или «нет»? — спросил Люк, и все засмеялись: после возвышенных слов эта шутка разрядила обстановку. За несколько секунд любящая пара оказалась в плотном кольце тех, кто поздравлял их и желал счастья.

Дорис была среди первых поздравивших. Крепко обняв Анди, она прошептала:

— Я же говорила, что все будет в порядке. Когда начнешь готовить свадьбу, я обязательно помогу.

— Спасибо, — горячо отозвалась Андреа. Она хотела что-нибудь добавить, но тут Хэл Неф заговорил снова:

— Я знаю, что вы, молодожены, будете строить разные планы, но учтите, что нашему приходу давно нужен хороший молодежный лидер.

— Истинно так, — подтвердил отец Пол.

— Что ты скажешь на это, любимая? — Спрашивая, Люк покусывал ей мочку уха.

— А ты хочешь здесь работать? — Она подняла на него глаза, полные любви.

— Еще бы! — Улыбка сделала его намного моложе. — Мой дед не верил в то, что можно организовать молодежь в лоне церкви. И поэтому мои подростковые годы пропали для меня зря.

Отец Пол и Хэл обменялись с Люком рукопожатием, скрепляя договор.

Когда мужчины отошли, Люк обнял невесту за плечи.

— До сих пор я делил тебя со всем приходом, — сказал он, — а теперь ты будешь только моей. Пошли.

Не давая ей опомниться, он потащил ее за руку сквозь толпу, к самому выходу из зала.

— Куда мы бежим? — задыхаясь, спросила Андреа, пока, они мчались по коридору.

— Мне все равно куда, хотя бы в твой кабинет. Лишь бы остаться с тобой наедине.

Андреа лихорадочно искала ключи в сумочке, наконец, нашла нужный и вставила в замок. После чего за дело взялся Люк: он запер дверь изнутри, бросил ключи на стол и приблизился к девушке. Наступила долгая тишина, каждый искал губы другого в темноте, потом они стали исступленно целоваться, давая выход давно подавляемому желанию. Андреа ласкала губами и пальцами любимое лицо, словно заново его узнавая, горя желанием любить этого человека без конца.

— Всю жизнь я чувствовала, что мне кого-то не хватает, — прошептала Андреа. — Это была тоска по какому-то идеальному мужчине, безликому и безымянному, всегда ускользающему от меня: вместо него оставалась пустота. Но, бросив на тебя всего один взгляд на суде, я поняла, что это ты, Люк, что ты будешь другом, любовником, моим вторым «Я». Благодарю Бога за то, что отец Пол послал меня в тюрьму провести службу вместо себя. Я люблю тебя, я всю жизнь посвящу тому, чтобы ты забыл тюремный кошмар.

Его ответ был красноречивее слов: он прижался лицом к ее шее. Андреа чувствовала себя так, словно душа ее отделилась от тела и парит в небесах. Люк шептал:

— А я всегда буду благодарен моим сволочам партнерам за то, что они отправили меня в тюрьму. Где бы еще я встретил женщину, просто созданную для меня? Если бы меня снова осудили на пять лет, я отсидел бы с радостью, мне только нужно было бы знать, что в конце срока я получу тебя насовсем. Я люблю тебя, Андреа, ты даже не представляешь, как сильно люблю.

Он целовал ее снова и снова, с какой-то первобытной страстью, пробуждая в ней такой же страстный отклик. Вспомнив, что она его чуть не потеряла, Андреа вздрогнула и еще крепче прижалась к нему. Люк прервал поцелуй, чтобы спросить, что случилось.

— Я... я думала еще сегодня, что вечером увижу тебя в последний раз. Эта мысль была невыносима, и я была готова уехать на край света, чтобы попытаться забыть тебя.

Вздыхая, он нежно сжимал ее плечо.

— Мое поведение на матче не очень тебе помогло, правда? Но ты должна понять причину: я боялся, что ты так и не решишься выйти за меня. — Он добавил хриплым шепотом: — Простишь меня?

— О Люк, конечно же! — Андреа не смогла сдержать слез.

— Кстати, — сказал он, улыбаясь, — Дорис по моей просьбе уже отменила твою Аляску.

— Когда же ты успел?

— После того, как мы с Мэтом вернулись из Моаба.

— Вы с Мэтом? — Андреа не знала, что и думать.

Он снова поцеловал ее в губы.

— Совершенно верно. Не думай, что он просто захотел полетать. Он намеревался поговорить серьезно. Сообщить, что ты в меня влюблена, и потребовать от меня срочных действий, пока ты не укатила на свою Аляску.

— Не может быть! — Андреа обняла жениха еще крепче.

— Подожди, это еще не все. — Он усмехнулся. — Он меня как следует отчитал за то, что я играю твоими чувствами. И потребовал, чтобы я раскрыл свои намерения. — (У Анди вырвался стон.) — Он сказал, что, если я тебя люблю, я должен верить в Бога и посещать нашу церковь: это сильно облегчит нашу семейную жизнь.

— О, дорогой, нет!

Он успокоил ее еще одним поцелуем.

— Тогда я признался, что я уже член вашего прихода.

— С каких пор? Ты же мне ничего не говорил.

— Да. И просил отца Пола держать это в секрете.

— Если вспомнить, как ты высказывался о религии в тюрьме...

— Но ты же все равно в меня влюбилась! — сказал он, дразня ее.

— Ничего не могла с собой поделать.

— Выслушай меня и пойми: я был намерен ждать до тех пор, пока меня не реабилитируют, чтобы сказать тебе все сразу. — Он обнял ее так, что она оказалась как в коконе. — Делая тебе предложение, я хотел иметь незапятнанное имя.

— И поэтому ты ни разу не признался в любви?

— Андреа, не мог же я навязаться тебе в мужья как бывший арестант.

— Лукас Гастингс! — закричала она сердито. — Это же не имело для меня никакого значения, ты же знаешь!

— Чак сказал мне то же самое после того, как побывал у тебя. Сказал, что я — ненормальный идиот, вполне заслуживающий оказаться в психушке. Потому что я не беру того, что само идет ко мне в руки.

— Он мне очень понравился, — улыбнулась Андреа.

— Если рассказать, что он говорил о тебе, ты будешь краснеть на каждом слове. Хорошо, что он уже женат, причем удачно. После нашего медового месяца мы пригласим его и Стаей к нам на ужин. Кстати, он отлично играет в покер.

— А я больше не играю. — За то, что он планирует медовый месяц, она снова стала его целовать.

— Может, один раз сыграешь? Хотелось бы увидеть его лицо, когда ты будешь выигрывать у него кон за коном. Так ему и надо, знаешь, как он меня отчитывал?

— Да, но мы ему так обязаны. Твое оправдание означает, что ты снова можешь стать бизнесменом.

— Правильно. Но я уже объяснял тебе, что никогда не возвращаюсь на старое место. И потом, когда осудили моих партнеров, фирму аннулировали. А сейчас я продумываю создание инвестиционного банка с совсем другими людьми. Причем сам хочу остаться в стороне, я буду как бы советником. То же самое я намерен сделать и с компанией «Авиаперевозки Рейнольдса». Это даст мне свободное время, и я буду ездить вместе с тобой, если ты захочешь менять приходы. Ведь я женюсь для того, чтобы быть рядом, помогать тебе во всем. А пока что, — продолжал он, щекоча ее шею, — ты будешь со мной. Командировку, которую я отменил, я мечтал провести с тобой в постели. Но, уважая твой духовный сан, я подожду неделю, пока мы обвенчаемся. На большее меня не хватит.

— Отец Пол ускорит нам процедуру, — вполголоса пообещала Андреа.

— Вот и хорошо. Как только эта неделя кончится, я начну делать то, о чем мечтал все эти долгие месяцы. И ты не сможешь меня остановить.

— А я и не буду останавливать.

Ровно через неделю после этого разговора Андреа стояла в вестибюле церкви, куда проникали звуки органа. Рядом была Дорис в роли подружки невесты, в платье из тафты изумрудного цвета. Повернувшись к Анди, она вручила ей свадебный букет из белых роз и жасмина.

— Вы готовы, пастор?

— Ты же знаешь, что да, — ответила Андреа, вдыхая божественный запах цветов. — По-моему, я бессовестная невеста: я совсем не волнуюсь.

— Когда жених любит так, как твой, тебе не о чем волноваться.

— Тетя Анди, вы такая красивая в мамином подвенечном платье. — Это произнесла четырехлетняя дочь Дорис, Кэмми. На ней было платьице из той же материи, что и на Дорис, а на головке — венок из живых цветов. Она поддерживала длинную кружевную фату невесты, готовая следовать за ней. И добавила: — Вы похожи на принцессу из сказки.

Действительно, платье Анди было волшебным творением из светло-кремового шелка и алансонских кружев, с вышивкой из мелкого жемчуга на кокетке и подоле. Андреа повернулась к девочке, и ее темные блестящие волосы взметнулись. Глядя на белокурую очаровашку, она ответила:

— Ты тоже очень красивая, дорогая Кэмми. — И подумала при этом, что когда-нибудь и у нее будет такая же прелестная дочь или сыночек.

Девочка расцвела улыбкой, а Андреа услышала первые аккорды свадебного марша.

— Пора, — сказала Дорис, в последний раз оглядывая невесту.

— Да, знаю. — Андреа поглубже вздохнула, чтобы успокоиться. — Знаешь, все это как-то нереально. И Люка я не видела со вчерашнего дня: сегодня он помчался утрясать последние детали свадебного путешествия. Куда мы едем — держит в секрете.

— А говорила, что не нервничаешь, — улыбнулась Дорис. — Все нормально, через несколько минут он будет твоим навеки.

Навеки. Какое красивое слово!

Дорис, тоже с букетом в руках, прошла вперед; Андреа наблюдала, как она вошла в главный неф церкви, соразмеряя свои шаги с музыкальными тактами. Кивнув Кэмми, Андреа последовала за Дорис по длинному проходу.

Церковные скамьи были забиты до отказа: друзья невесты, друзья жениха, знакомые из ближних и дальних мест и почти весь приход; здесь были стар и млад. Все улыбались и шепотом обменивались мнениями по поводу красоты Анди. Сколько раз она шла по этому проходу как священнослужитель, но никогда не мечтала о своей свадьбе. Магия Люка Гастингса совершенно ее преобразила.

В ту секунду, когда их взгляды встретились над головами присутствующих, ей показалось, что в ее сердце сфокусировалось счастье людей всего мира. Он не опускал глаз, пока она шла, великолепный в своем черном смокинге с белой розой из ее букета в петлице. Андреа еле сдержалась: ей так хотелось пробежать бегом последние шаги и броситься к нему в объятия. Испытывая такое же желание, он двинулся ей навстречу, взял ее за руку и притянул к себе, а потом переплел свои пальцы с ее. Они сблизились так, что она услышала биение его сердца; оно колотилось так же громко, как и ее.

Андреа не могла оторвать взгляд от жениха. Его лицо и глаза обещали столько любви... Она даже не услышала, как отец Пол попросил прихожан садиться, поскольку он начинает самый священный в мире обряд.

Потом она заставила себя слушать отца Пола:

— Я люблю пастора Анди, она мне и коллега, и друг. И поскольку она по возрасту годится мне в дочери, сегодня я выступаю в почетной роли ее отца, отдающего свое дитя человеку, которого мы все знаем и любим.

Кашлянув, отец Пол продолжал:

— Люк, судя по тому, как ты держишь руку невесты в своей руке, ты давно жаждешь стать ее мужем.

Люк улыбнулся, публика — засмеялась, а Андреа покраснела.

Когда все успокоились, отец Пол приступил к обряду многовековой давности. После того как были произнесены клятвы верности и жених с невестой обменялись кольцами, отец Пол торжественно объявил их мужем и женой.

Люк взял лицо Анди в свои ладони, наклонился над ней и прошептал:

— Сейчас, в присутствии всех, я обещаю сдерживаться, миссис Гастингс. Дальше я за себя не отвечаю.

Его губы слились с ее губами, и он поцелуем заглушил ее ответ. Любовь, наполнившая ее сердце, рвалась наружу, но она смогла выразить ее только поцелуем.

Все прихожане согласились в том, что на глазах у них произошло нечто неповторимое и божественное.

КОНЕЦ.

Content

Уинтерз Ребекка Перст судьбы

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ