Самуэль Беккет

Безымянный[1]

Где сейчас? Кто сейчас? Когда сейчас? Вопросов не задавать. Я, предположим, я. Ничего не предполагать. Вопросы, гипотезы, назовем их так. Только не останавливаться, двигаться дальше, назовем это движением, назовем это движением дальше. Может быть, однажды, однажды проходит, однажды я задержался, просто задержался, где-то задержался, вместо того чтобы уйти, как делал всегда, уйти и провести ночь, как можно дальше, далеко это не было. Вероятно, с этого и началось. Кажется, что просто отдыхаешь, чтобы лучше действовать потом или без всякой причины, и вдруг замечаешь, что силы тебя оставили и ты не в состоянии ничего сделать. Неважно, как все случилось. Все, предположим, все, не зная что. Возможно, я опять принялся, наконец, за прежнее. Но я ничего не делал. Кажется, я говорю, не я говорю, о себе, не о себе. Начнем с нескольких общих замечаний. Что мне делать, что я сделаю, что следует делать в моем положении? Прибегнуть к апориям? Или воспользоваться утверждениями и отрицаниями, теряющими смысл в момент произнесения, раньше или позже? Говоря вообще. Должны быть и другие средства, иначе все окажется безнадежным. Но все и так безнадежно. И прежде чем продолжать, продолжать куда бы то ни было, я заявляю, что упомянул об апориях, не зная, что это значит. Неужели надо не отдавать себе отчета для того, чтобы добиться результата? Не знаю. Все иначе, когда говоришь «да» и «нет», «да» и «нет» вернутся ко мне по мере продвижения, а сейчас я, как птичка, капну сверху на все «да» и на все «нет» без исключения. Фактом кажется то, если в моем положении можно говорить о фактах, что я не только собираюсь говорить о предметах мне неизвестных, но также и то, что еще интереснее, но также и то, что я, что, на мой взгляд, еще интереснее, что я должен буду, не помню что, да и не важно. При этом я вынужден говорить. Молчать я не буду. Никогда.

Одинок я не буду, вначале. Я, конечно же, одинок. Одинок. Преждевременно сказано. Но говорить надо преждевременно. Только откуда берется уверенность, в таких потемках? У меня будет общество. Вначале. Несколько кукол. Потом я их разбросаю, развею по ветру, если сумею. И вещи. Какое отношение к вещам следует признать правильным? И, прежде всего, нужны ли они? Вот в чем вопрос. Но у меня есть иллюзии на этот счет, вещи должны понадобиться, и самое лучшее в связи с этим — ничего не решать наперед, если вещь по той или иной причине появится, ее необходимо принять во внимание. Где есть люди, там, как говорится, есть и вещи. Означает ли это, что, принимая людей, следует принимать и вещи? Время покажет. Самое главное, не знаю почему, не иметь системы. Люди с вещами, люди без вещей, вещи без людей, какая разница, я льщу себя надеждой, что мне не понадобится много времени, когда я решусь выбросить их, развеять по ветру. Не представляю, как это удастся. Лучше бы не начинать, но начать я должен. Иными словами, я должен продолжать. Возможно, все кончится тем, что я задохнусь в толпе. Бесконечные приходы и уходы, толкотня, суета распродажи. Нет, это не грозит. Не это грозит.

Мэлон. Он там. От его предсмертной живости осталось совсем немного. Он появляется передо мной через равные промежутки времени, или, не исключено, это я появляюсь перед ним. Нет, однажды замерев, я больше не двигаюсь. Он проходит передо мной, неподвижный. Но по поводу Мэлона долгих разговоров не будет, особых надежд он больше не подает. Лично мне он надоел. Как-то, наблюдая за ним, я подумал, есть ли у нас тени. Сказать что-либо с уверенностью нельзя. Он проходит близко от меня, всего в нескольких шагах, медленно, всегда в одну и ту же сторону. Я почти уверен, что это он, — меня убеждает шляпа без полей. Обеими ладонями он подпирает подбородок. Он движется молча, возможно, просто меня не видит. В ближайшие дни я его окликну. Я скажу, не знаю что, я скажу что-нибудь, я что-нибудь придумаю, когда придет время. Здесь нет времени, но я использую обычное выражение. Я вижу Мэлона от пояса и выше, ниже пояса он для меня прекращается. Туловище его вертикально, но я не знаю, на ногах он стоит или на коленях. Может быть, сидит. Я вижу его профиль. Иногда мне кажется, что передо мной Моллой. Возможно, это Моллой в шляпе Мэлона. Хотя разумнее предположить, что передо мной Мэлон в собственной шляпе. Ого, как интересно, все дело в шляпе Мэлона. Другой одежды я не вижу. Не исключено, что Моллоя нет вовсе. Да и откуда ему взяться без моего ведома? Место здесь, несомненно, бескрайнее. Свет, тусклый и прерывистый, наводит на мысль о расстоянии. По правде говоря, я верю, что здесь собрались все, начиная с Мэрфи, я верю, что здесь мы все, но до сих пор на глаза попался только Мэлон. Другая гипотеза: они были здесь, но теперь их нет. Эту гипотезу я еще рассмотрю, по-своему. Других ям здесь нет? Глубже, подо мной, примыкающих к моей? Дурацкая мания глубины. Не отведены ли нам другие места, а то, где нахожусь я с Мэлоном, лишь преддверие? Мне казалось, что с предварениями я уже покончил. Да, да, все мы здесь были и всегда будем, я знаю.

Довольно вопросов. Разве это не то место, где человек прекращает исчезать? Разве наступит такой день, когда Мэлон не пройдет больше мимо? Разве наступит такой день, когда Мэлон пройдет мимо того места, где я был? Разве наступит такой день, когда другой пройдет мимо меня, мимо того места, где я был? У меня нет соображений по этому поводу.

Сохрани я хоть немного чувствительности, мое сердце исполнилось бы жалостью к его бороде. Борода свисает по обеим сторонам подбородка, двумя перекрученными завитками неравной длины. Неужели было время, когда и я периодически обращался? Нет, я всегда сидел здесь, на этом самом месте, положив руки на колени, всматриваясь в пространство перед собой, как ушастый филин в вольере. Из моих немигающих глаз по щекам струятся слезы. Отчего я плачу, иногда? Ничего печалящего взгляд здесь нет. Возможно, стекают не слезы, а разжиженный мозг. Во всяком случае, былое счастье не вспоминалось мне уже давно, если допустить, что память о нем все же была. Возможно, и другие телесные функции имеют здесь место, но я об этом ничего не знаю. Ничто меня не беспокоит. И все же я беспокоюсь. С тех пор, как я здесь, ничто не изменилось, но я боюсь сделать вывод, что ничто не изменится и впредь. Давайте разберемся, куда ведут такие мысли. Я нахожусь здесь с тех пор, как начал находиться, в других местах мои появления отмечены не были. Все это время, все, что здесь происходило, происходило неимоверно спокойно, в совершенном порядке, не считая нескольких явлений, смысл которых от меня ускользает. Нет, это собственный мой смысл ускользает от меня. Здесь все, нет, я так не скажу, мне так не сказать. Своим существованием я никому не обязан, эти тусклые отблески — не из тех, что освещают или сжигают. Уходя никуда, возвращаясь ниоткуда, проходит Мэлон. Мои представления о предках, о домах, где по ночам зажигают лампы, и прочее, откуда они у меня? И эти вопросы, которые я задаю сам себе? Не из любопытства. Я не умею молчать. Знать о себе мне не надо, здесь, по крайней мере, все ясно. Нет, все неясно. Но рассуждение прерываться не должно, и чтобы оно продолжалось, прибегают к неясностям, к риторике. Эти огни, смысл которых мне совершенно безразличен, что в них такого странного, такого необычного? Возможно, их беспорядочность, их неустойчивость, то внезапная яркость, хотя света от них как от пары свечей, не больше, то затухание? Мэлон появляется и исчезает с пунктуальностью часового механизма, на неизменном удалении, с неизменной скоростью, в неизменном направлении, в неизменной позе. Но игра световых отблесков воистину непредсказуема. Честно говоря, глазам менее искушенным эти огни и вовсе не видны. Но даже моим глазам, видны ли они всегда? Возможно, огни горят ровно, и колебания моей восприимчивости — единственная причина их непостоянства. Надеюсь, мне еще представится случай вернуться к этому вопросу. Но замечу, не откладывая на будущее, чтобы не забыть, что я уверен: эти огни, как и остальные подобные источники возможных осложнений, помогут мне продолжить, а возможно, и закончить. Я продолжаю, так как иного выбора не имею. На чем я остановился? Ах да, из совершенного порядка, царящего здесь, могу ли я заключить, что он неизменен и будет таковым впредь? Конечно, могу. Но сам факт постановки такого вопроса наводит меня на размышления. И тщетно убеждаю я себя, что вопрос задается с единственной целью — взбодрить медленно текущее повествование, такое блестящее объяснение уже не удовлетворяет. А вдруг я — жертва подлинной озабоченности, жажды познания, как говорится? Не знаю. Попробую иначе. Если однажды наступят перемены, как следствие принципа неорганизованности, уже наличной или предстоящей, что тогда? Тогда, возможно, все будет зависеть от природы перемен. О нет, здесь все перемены — с фатальным исходом, они немедленно вернут меня назад, в самую гущу ярмарочного веселья. Попробую иначе. Изменилось ли что-нибудь за то время, что я нахожусь здесь? Нет, честно говоря, положа руку на сердце, подождите секунду, нет, ничего, насколько мне известно. Но, как я уже сказал, место моего пребывания может быть бескрайним, а может иметь всего четыре метра в диаметре. Что одно и то же, если речь идет о его видимых пределах. Мне нравится думать, что я занимаю центр, хотя это весьма сомнительно. В некотором смысле мне было бы выгоднее находиться на окружности, так как взгляд мой неизменно устремлен в одну сторону. Но я, конечно же, не на окружности, ибо из нахождения на окружности следовало бы, что Мэлон, вращающийся вокруг меня, появляется при каждом обороте из-за какого-то укрытия, что вопиюще невозможно. Но вращается ли он в действительности, не продвигается ли он передо мной по прямой? Нет, он кружит, я чувствую это, вокруг меня, как планета вокруг Солнца. И если бы он производил во время движения шум, я слышал бы его последовательно, справа от меня, за своей спиной, слева от меня, до того, как увидеть его снова. Но он шума не производит, ибо я не глухой, в этом я уверен, ну, пусть не совсем, пусть наполовину. Во всяком случае, от центра до окружности еще далеко, и не исключено, что я нахожусь где-то посередине. Равно возможно и то, отрицать этого я не могу, что я тоже пребываю в вечном движении, а Мэлон меня сопровождает, как Луна сопровождает Землю. В таком случае нет никаких оснований жаловаться на неровный свет огней, это простое следствие того, что я рассматриваю их как неизменные, наблюдаемые с неподвижной точки. Все возможно, или почти все. Но лучше всего считать себя неподвижным и находящимся в центре данного места, какова бы ни была его форма и протяженность. Это мне, к тому же, всего приятнее. Одним словом, с тех пор как я здесь, никаких перемен не произошло, мерцание огоньков, скорее всего, иллюзия, всякой перемены следует остерегаться, непонятное беспокойство.

То, что я не абсолютно глух, подтверждают звуки, меня достигающие. Ибо хотя молчание здесь почти нерушимо, оно все же неполное. Я не забыл первый звук, услышанный мной в этом месте, с тех пор я слышал его часто. Для ясности я вынужден считать, что мое пребывание здесь имело начало. Даже ад, хотя он и вечен, берет свое начало с мятежа Люцифера, и потому допустимо, в свете этой отдаленной аналогии, считать, что я нахожусь здесь всегда, но не всегда здесь находился. Такой ход мысли весьма мне поможет. И память, в первую очередь, хотя я не считаю себя вправе к ней обращаться, скажет свое веское слово, в случае необходимости. Тысячу слов, я не считаю. Возможно, они меня порадуют. Итак, после долгого периода абсолютной тишины раздался слабый крик, я его услышал. Не знаю, слышал ли его Мэлон. Я был удивлен, это еще слабо сказано. После долгой тишины — слабый крик, немедленно прервавшийся. Что за тварь издала его и, если это по-прежнему она, все еще издает? Трудно сказать. Во всяком случае не человек, людей здесь нет, а если и есть, то они не кричат. Неужели виновен Мэлон? Или я? А может быть, кто-то из нас просто перднул? Скверная мания — когда что-то происходит, допытываться о причине. Но мой долг представить все как было. Только зачем говорить о крике? Возможно, что-то ломается, или сталкиваются два предмета. Здесь раздаются звуки, время от времени, этого достаточно. Этот крик, начнем с него, потому что он был первым. И другие, совсем не похожие. Я уже начинаю их распознавать, но еще не все. Можно умереть и в семьдесят, так и не повидав комету Галлея.

Мне безусловно поможет, так как я должен и себе приписать какое-то начало, если я свяжу его с началом моего пребывания. Ждал ли я где-нибудь того момента, когда это место приготовят для меня? Или оно ждало того момента, когда я появлюсь и заселю его? Из этих двух предположений, с точки зрения полезности, гораздо лучше первое, и я буду часто прибегать к нему. Но оба отвратительны, и потому я заявляю, что наши начала совпадают, что это место было создано для меня, а я — для него, одновременно. И звуки, которые я еще не распознаю, по-прежнему мне не слышны. Но звуки ничего не изменят. Ведь крик ничего не изменил, даже самый первый. А мое удивление? Должно быть, я ожидал его.

Несомненно, пора дать Мэлону спутника. Но сначала расскажу о происшествии, случившемся пока однажды. Я ожидаю его повторения, не сгорая от нетерпения. Две фигуры, удлиненные, похожие на человеческие, столкнулись прямо передо мной. Они упали, и больше я их не видел. Естественно, я подумал о псевдопаре Мерсье-Камье. В следующий раз, когда они появятся в поле зрения, медленно сближаясь, я буду знать, что вскоре они столкнутся, упадут и исчезнут, и это, возможно, позволит рассмотреть их лучше. Ошибаюсь. Я продолжаю видеть Мэлона так же смутно, как и в первый раз. Поскольку взгляд мой неподвижен, я вижу, не скажу отчетливо, но настолько отчетливо, насколько позволяет видимость, лишь то, что происходит непосредственно передо мной, то есть, в рассматриваемом нами случае, столкновение, последующее падение и исчезновение. Об их приближении мне сообщит только смазанное мимолетное видение, схваченное краешком глаза, и что за глаза! Путь, которым они следуют, конечно, кривая, две кривых, и встреча, разумеется, произойдет неподалеку от меня. Ибо видимость, а может быть, состояние моего зрения, позволяет мне видеть только то, что происходит в самой непосредственной близости. Могу добавить, что мое положение, кажется, несколько приподнято относительно грунта, если только это грунт, а не вода или другая жидкость. Таким образом, для того чтобы лучше видеть происходящее рядом, мне приходится немного опускать глаза. Но больше я их не опускаю. Одним словом, я вижу только то, что происходит прямо передо мной, я вижу только то, что происходит совсем рядом со мной, то, что я вижу лучше всего, я вижу плохо.

Почему меня изображали среди людей и дневного света? Кажется, я тут ни при чем, но сейчас не до этого, и разбираться мы не станем. Я все еще вижу их, моих представителей. А что они мне порассказали! О людях, о дневном свете. Я отказывался верить, Но кое-что запало в память. Когда, каким образом поддерживал я связь с этими господами? Неужели они вторглись ко мне, сюда? Нет, сюда никто не вторгался. Значит, это произошло в другом месте, хотя в других местах я никогда не был. А ведь только от них я мог узнать то, что знаю о людях и их способах выносить это. Впрочем, не столь много, так что я вполне мог обойтись без этого знания. Не скажу, что все оно бесполезно, оно мне пригодится, если меня вынудят им воспользоваться. Это будет не впервые. Итак, я в долгу за эти сведения перед теми, с кем я ни разу не встречался, что меня озадачивает. Может быть, у меня врожденное знание, вроде знания добра и зла? Это кажется невероятным. Врожденное знание о своей матери, например, разве такое можно представить? Я не могу. Моя мать была одним из излюбленных предметов их разговора. Кроме того, они открыли мне всю подноготную Господа Бога. Сообщили, что я завишу от Него, в конечном счете. Они опирались на вполне надежный авторитет Его представителей в Балл и, не помню как дальше, так называлось, по их словам, место, где бесценный дар жизни был заколочен в мою глотку. Но наибольшую решимость они проявили, заставив меня переварить ближних моих, в этом они были непреклонны. Из их лекций я помню мало, почти ничего. Многого я не смог понять. Но некоторые описания я, кажется, сохранил, вопреки собственному желанию. Они прочли мне курс о любви, о разуме, очень ценный, очень ценный. Они учили меня считать и даже рассуждать. Часть этого вздора мне пригодилась, были такие случаи, не отрицаю, но этих случаев не было бы, оставь они меня в покое. Я и сейчас им пользуюсь, почесывая задницу. Низкие они, должно быть, типы с карманами, переполненными ядами и противоядиями. Возможно, меня обучали заочно. И все-таки их лица кажутся знакомыми. По фотографиям, наверное. Когда вся эта чушь прекратилась? И прекратилась ли? Несколько последних вопросов. Может быть, это временный перерыв? Их было четверо или пятеро, они собирались у меня, это называлось представлением отчета. Один особенно, Базиль, так, кажется, его звали, наполнял мое сердце ненавистью. Не открывая рта, уставив на меня зоркие глаза — прогоревшие, но еще не потухшие угли, он понемногу изменял меня, превращая в того, кем хотел видеть. Неужели он все еще взирает на меня из мрака? Неужели, присвоив себе мое имя, то самое, которое мне всучили в их мире, он по-прежнему им владеет, упрямо, из года в год? Нет, нет, здесь я в безопасности, забавляя себя мыслями о том, кто именно мог нанести мне эти царапины.

Еще один появляется, прямо напротив. Он выдвигается из-за тяжелых портьер, так мне кажется, делает несколько шагов, смотрит на меня, уходит. Плечи его низко опущены, словно придавлены невидимой ношей. Шляпу я вижу лучше всего остального. Тулья протерлась насквозь, как подошва у старого сапога, пучок грязно-серых волос выбивается наружу. Он поднимает глаза и долго, пристально, умоляюще смотрит на меня, словно я могу чем-нибудь помочь. А то мне вдруг кажется, хотя, безусловно, я заблуждаюсь, что он приносит мне подарки и не осмеливается их вручить. И уносит с собой или роняет, и они исчезают. Он приходит не часто, сказать более точно не могу, но, несомненно, регулярно. Визит его ни разу не совпал, до сих пор, с проходом Мэлона. Возможно, когда-нибудь и совпадет, но это вряд ли вызовет нарушение царящего здесь распорядка. Ибо, если я могу с точностью до нескольких дюймов рассчитать орбиту Мэлона, полагая ее, вероятно, ошибочно, на расстоянии, скажем, одного метра от меня, то относительно продвижения другого я ничего сказать не могу. Ведь я не способен измерить не только время, которое само по себе в состоянии спутать все расчеты, но не в силах сравнить и соответствующие скорости перемещений. Так что ответить на вопрос, посчастливится ли мне когда-нибудь увидеть их двоих одновременно, я не могу. Но склонен полагать, что посчастливится. Ибо, если мне не суждено увидеть их одновременно, то из этого следует, по крайней мере, должно следовать, что интервал между их последовательными появлениями остается неизменным. Нет, неверно. Интервал может меняться, и мне действительно кажется, что он меняется, никогда не исчезая. Исходя из этого переменного интервала, я склонен полагать, что мои посетители рано или поздно встретятся прямо перед моими глазами, столкнутся и даже, возможно, собьют друг друга. Я уже говорил, что все, здесь происходящее, рано или поздно повторяется, нет, я собирался это сказать, но потом передумал. И разве исключено, что это правило не применимо к встречам? Единственная встреча, свидетелем которой я был, состоялась очень давно и до сих пор не повторилась. Возможно, я был свидетелем конца чего-то. И не исключено, что меня избавят от Мэлона и того, другого, хотя они меня не беспокоят, в тот день, когда они предстанут передо мной одновременно, то есть столкнутся. К сожалению, они — не единственные нарушители моего покоя. Многие меня осаждают, двигаясь передо мной, обращаясь вокруг меня. И, конечно же, многие еще, невидимые мной. Повторяю, меня они не беспокоят, но со временем это может утомить. Не представляю, каким образом, хотя исключать такую возможность не следует. Бывает, начинаешь что-нибудь, словно можно потом по собственной воле остановиться. Чтобы разговаривать. Начинаешь разговаривать, как будто можешь замолчать, когда захочешь. Но это все же лучше. Непрерывные поиски средств покончить с движением, покончить с разговором гарантируют непрерывность повествования. Нет, пытаться думать я не должен, только произносить. По системе или без системы, но я положу им всем конец, в конце концов, людям, предметам, формам, звукам и огням, которыми моя опрометчивая склонность к разговору загромоздила место, где я нахожусь. В пылу рассказа я не забыл об истине. Поэтому и подумываю разом покончить со всем, устроив столкновение, но не сразу. Сперва намусорить, а уж потом убрать.

Возможно, пора для разнообразия уделить внимание самому себе. Рано или поздно придется это сделать. На первый взгляд это кажется невероятным. Себя, произнести себя, заодно с моими созданиями, на одном дыхании? Говорить о себе, что я вижу это, чувствую то, чего-то боюсь, на что-то надеюсь, что-то знаю и чего-то не знаю? Да, все это я скажу, и только о себе. Бесстрастный, неподвижный, беззвучный, обращается вокруг меня Мэлон, не ведающий о моих немощах, тот, кто не есть, тогда как я не быть не могу, я не могу не быть. Вотще я неподвижен, бог — он. А другой? Я приписывал его глазам мольбу, снисхождение, призыв. А он не смотрит на меня, не знает обо мне, ни в чем не нуждается. Я — единственный человек, все остальное — божественно.

Воздух, этот воздух, что можно сказать о нем? Поближе ко мне он серый, мутно-прозрачный, чуть подальше густеет, расправляя тонкие непроницаемые завесы. Неужели я испускаю слабый свет, позволяющий видеть то, что происходит под самым моим носом? Такое предположение в настоящий момент не поможет. Нет такой глубокой ночи, по крайней мере, я так слышал, мрак которой не смог бы пронзить, в конце концов, свет, отбрасываемый потемневшим небом или самой землей. Ничего похожего на ночь там, где я нахожусь. Только серый туман, сперва дымный, потом вовсе непроницаемый, и все же светящийся. А может быть, этот непроницаемый для моего взгляда экран, похожий на уплотнившийся воздух, — не что иное, как сплошная стена, плотная как свинец? Чтобы выяснить это, понадобилась бы палка или шест и возможность управляться с ней, первая без последнего была бы малополезна, и наоборот. Синтаксис могу и усложнить. Я метнул бы эту палку, как дротик, и определил бы по звуку удара, является ли то, что меня окружает и ограничивает мой мир, обычной пустотой или наполненностью. Или же, не выпуская палку из рук, ткнул бы ею как мечом в воздух или в препятствие. Но палочные дни кончились, здесь я могу полагаться только на тело, на собственное тело, которому даже малейшее движение не под силу и чьи глаза уже не смыкаются, как смыкались они некогда, по утверждению Базиля и его команды, не дают мне отдыха от смотрения, от бодрствования, не погружают меня во мрак сна и просто не отворачиваются, не опускаются, не поднимаются к небесам — ничего этого они не делают, а смотрят прямо перед собой, на одно и то же ограниченное пространство, где нет ничего, где нечего видеть, и так- 99 % времени. Они, должно быть, раскалились, как угли. Иногда мне кажется, что зрачки мои устремлены друг на друга. И если приглядеться, серый туман пронизан розоватым, бывает такое оперение у птиц, среди которых припоминаю какаду.

Но чернеет ли все, или светлеет, или пребывает серым, предпочтем для начала серый цвет, потому что он — серый, и этого достаточно, составленный из светлого и черного, и тот и другой, становящийся только тем или только другим. Но, возможно, я пал жертвой, в вопросе о сером, галлюцинаций.

Как, в таких условиях, я могу писать, если иметь в виду технический аспект этого мучительного безумия? Не знаю. Мог бы узнать, но не узнаю. На этот раз. Но пишу я, хотя и не могу оторвать руку от колена. И думаю я ровно столько, чтобы записать, и голова моя далеко. Я — Матфей, и я — ангел, я, который пришел до креста, до греха, пришел в этот мир, пришел сюда.

Добавлю еще кое-что, на всякий случай. Тех вещей, о которых я говорю и буду говорить, если смогу, больше нет, или еще нет, или никогда не было, или никогда не будет, или они были, есть или будут, но не здесь, а где-то в другом месте. А я здесь, потому и вынужден сделать это добавление. Я, который здесь, не способен говорить, не способен думать, но должен говорить и потому, возможно, немного думать, не способен только по отношению ко мне, который здесь, здесь, где нахожусь я, но способен немного, достаточно, не знаю как, неважно, по отношению ко мне, который был где-то в другом месте, который будет где-то в другом месте, и по отношению к тем местам, где я был, где я буду. Но до сих пор я никогда не был в другом месте, будущее, конечно, неопределенно. И потому проще всего заявить, что то, что я говорю, и то, что скажу, если смогу, относится к тому месту, где я нахожусь, ко мне, который находится в этом месте, несмотря на мою неспособность думать и говорить об этом, из-за того что я вынужден говорить, и потому, возможно, немного думать. И еще одно. То, что я говорю, то, что я сумею сказать по этому поводу, то есть относительно меня и моего местопребывания, уже говорилось, так как, будучи здесь всегда, я все еще здесь. Наконец-то рассуждения доставляют мне удовольствие и соответствуют тому положению, в котором я оказался! Таким образом, причин для беспокойства нет. И все же я взволнован. Навстречу катастрофе я не устремлюсь, я никуда не устремляюсь, приключения мои кончились, я высказался, это я называю своими приключениями. И все же нет, так я чувствую. Я безмерно опасаюсь, так как могу вести речь только о себе и о месте, где нахожусь, что я снова собираюсь положить конец и тому, и другому. Что было бы совершенно неважно, если бы не обязанность, освободившись от того и другого, снова начать, отправиться из ниоткуда, из никогда, из ничего и достичь себя, снова себя, себя здесь, придти к себе новыми путями, или старыми, неузнаваемыми при каждом новом путешествии. Отсюда некоторая сбивчивость вступления, достаточно долгого, чтобы приготовить приговоренного к смертной казни. И все же я не теряю надежды дожить до дня-избавителя, не замолчав. И в этот день, не знаю почему, я смогу замолчать и положить конец, это я знаю. Да, надежда присутствует, снова присутствует, надежда не покончить с собой, не потерять себя, остаться здесь, где, как я уже сказал, я был всегда, но я должен был сказать что-то умное, кончить здесь, это было бы прекрасно. Но надо ли этого желать? Да, желать этого надо, кончить было бы прекрасно, независимо от того, кто я и где я.

Надеюсь, эта затянувшаяся преамбула скоро подойдет к концу, и начнется заявление, которое устранит меня. К сожалению, я, как всегда, боюсь идти дальше, ибо идти дальше — значит уйти отсюда, значит обнаружить себя, потерять себя, исчезнуть и снова возникнуть, снова совсем незнакомым, потом понемногу узнаваемым, тем же, но в другом месте, где, как я скажу, я был всегда, о котором я ничего не знаю, лишенный способности видеть, двигаться, думать, говорить, но о котором постепенно, несмотря на перечисленные помехи, начну кое-что узнавать, ровно столько, чтобы оно оказалось тем же местом, что и всегда, предназначенным, кажется, специально для меня и во мне не нуждающемся, которое я, кажется, хочу и не хочу, выбирайте сами, которое выплевывает меня или проглатывает, мне не узнать, которое, вполне возможно, всего-навсего внутренность моего отдаленного черепа, в котором я некогда блуждал, теперь я неподвижен, потерян, такой крохотный, или продираюсь сквозь стенки, работая спиной, головой, руками, ногами и не прекращаю бормотать свои давнишние истории, свою старую историю, словно впервые. Так что бояться нечего. И все же я боюсь, боюсь того, что сделают мои слова со мной, с моим убежищем, все же боюсь, снова. Неужели нельзя попробовать что-нибудь новое? Я упомянул надежду, но это несерьезно. Вот если бы я смог заговорить и при этом ничего не сказать, вообще ничего! Тогда, возможно, меня не загрызла бы до смерти какая-нибудь старая зажравшаяся крыса, и мою кроватку с балдахином заодно, колыбельку, или грызла бы, но не так быстро, в моей колыбели, так что изодранная плоть успевала бы срастись, как у Прометея, прежде, чем ее снова раздерут. Но, оказывается, невозможно говорить и при этом ничего не сказать, может показаться, что преуспел, но обязательно что-нибудь проглядишь, пустячное «да» или пустячное «нет», хватит, чтобы уничтожить драгунский полк. Все же я не отчаиваюсь, пока, говоря о том, кто я, где я, о том, что я себя не терплю, что отсюда не ухожу и здесь кончаю. И если чуда не происходит, то исключительно благодаря методу, которому, не спорю, я отчасти привержен. Тот факт, что Прометей искупил свое прегрешение через двадцать девять тысяч девятьсот семьдесят лет, оставляет меня, естественно, холодным, как камфора, ибо между мной и этим негодяем, который насмеялся над богами, изобрел огонь, изуродовал глину и приручил лошадь, одним словом, угождал толпе, нет, по-моему, ничего общего. Но упомянуть его стоило. Итак, смогу ли я говорить о себе и об этом месте, не покончив с нами обоими, сумею ли я когда-нибудь замолчать — существует ли связь между двумя этими вопросами? Обойдемся без прений. Их не так много, этих спорных вопросов, возможно, всего один.

Все эти Мэрфи, Моллои, Мэлоны голову мне не задурят. Они заставили меня терять зря время, страдать ни за что, говорить о них, а ведь для того, чтобы прекратить говорить, мне следовало говорить о себе, об одном себе. Но я только что упомянул, что говорил о себе, говорю о себе. Плевать на то, что упомянул. Сейчас, впервые, я заговорю о себе. Думаю, я был прав, перечислив страдальцев, мучившихся моей болью. Я ошибался. Они никогда не мучились моей болью, их боль — ничто, по сравнению с моей, одно название, которое я смог оторвать от себя, чтобы засвидетельствовать правду. Пусть они все исчезнут, они и все остальные, те, кого я использовал, и те, кого не использовал, верните мне боль, данную вам взаймы, и сгиньте из моей жизни, из моей памяти, из моего ужаса, из моего позора! Сейчас, кроме меня, здесь никого нет, никто не кружит вокруг меня, никто не приближается, никто ни с кем не встречался перед моими глазами, этих тварей никогда не было, только я и черная пустота — мы были всегда. А звуки? Нет, все тихо. А огни, о которых я столько распространялся, им тоже исчезнуть? Да, долой их, здесь нет света. Даже серого, черного следовало бы сказать. Ничего, кроме меня, о котором я ничего не знаю, не считая того, что я не издал ни звука, и этой черноты, о которой я тоже ничего не знаю, не считая того, что она черна и пуста. И, значит, именно об этом, а я ведь вынужден говорить, я буду говорить до тех пор, пока в этом не отпадет необходимость. А Базиль и его шайка? Не существуют, сочинены для того, чтобы объяснить, забыл что. О да, все ложь, Бог и человек, природа и дневной свет, сердечные излияния и средства понимания, все это бесстыдно выдумано, мною одним, без чьей-либо помощи, ибо никого нет, чтобы отдалить час, когда я должен заговорить о себе. О них больше ничего не будет.

Я, о котором я ничего не знаю, я знаю, что глаза мои открыты, потому что слезы льются из них непрерывно. Я знаю, что сижу, положив руки на колени, потому что чувствую давление на крестец, на подошвы, на ладони, на колени. На ладони давят колени, на колени давят ладони, но что давит на крестец, на подошвы? Не знаю. Позвоночник мой опоры не имеет. Я упоминаю эти подробности, чтобы удостовериться, что не лежу на спине, с поднятыми и согнутыми ногами, с закрытыми глазами. Полезно с самого начала установить положение тела, прежде чем перейти к более важным вопросам. Но почему я утверждаю, что взгляд мой устремлен прямо передо мной, как уже говорилось? Я чувствую, что спина моя выпрямлена, шея напряжена, не повернута и кончается головой, как палка — набалдашником. Неуместное сравнение. Потом, есть еще поток слез, стекающих по лицу, и даже ниже, по шее, что исключалось бы при опущенной или задранной голове. Но не надо смешивать прямую голову с прямым взглядом, а также вертикальную плоскость с горизонтальной. Однако вопрос этот, в любом случае, второстепенный, так как я ничего не вижу. Одет ли я? Я часто задавал себе этот вопрос, но всякий раз сбивался неожиданно на разговор о шляпе Мэлона, пальто Моллоя или костюме Мэрфи. Если и одет, то очень легко, ибо чувствую, как слезы стекают по груди, по бокам и ниже, по спине. Да, я поистине купаюсь в слезах. Они собираются в моей бороде, и оттуда, когда ее переполняют, — нет, никакой бороды у меня нет, и волос тоже нет, большой гладкий шар на плечах, лишенный подробностей, не считая глаз, от которых остались одни глазницы. И если бы не слабые свидетельства ладоней и подошв, отвести которые до сих пор не удалось, я бы с удовольствием решил, что по форме, а возможно, и по содержанию, я представляю собой яйцо, с двумя отверстиями, расположение которых не важно, чтобы не дать ему лопнуть, ибо его содержимое жидкое, как слизь. Но тише, тише, иначе я не доберусь. Итак, единственная одежда, которая приходит мне сейчас на ум, это обмотки и, может быть, еще несколько тряпок, кое-где. И никаких непристойностей. Да и почему у меня должен быть половой орган, если нет носа? Отпало уже все, все, что торчит: глаза, волосы, без следа, упали так глубоко, что не слышно было звука падения, возможно, еще падают, волосы, медленно-медленно, оседают как сажа, падения ушей я не слышал. Злые и ненужные слова, рожденные духом старой злобы, я придумал любовь, музыку, запах цветущей смородины, все от меня уходит. Органы, наружная сторона, представить легко, какой-то бог — это неизбежно, их представляешь, это легко, боль притупилась, ты задремал, на мгновение. Да, Господь, подстрекатель покоя, я никогда не верил, ни секунды. Больше никаких пауз. Сумею ли я ничего не сохранить, ничего из того, что породило мои бедные мысли, что скрыто под словами, пока я прячусь? И эти слезящиеся впадины я тоже высушу, закупорю их, вот так, готово, нет больше слез, я — большой говорящий шар, говорящий о том, что не существует или, возможно, существует, как знать, да и неважно. Ах да, позвольте переменить пластинку Почему, в конце концов, шар, а не что-нибудь другое, и почему большой? Почему не цилиндр, крохотный цилиндрик? Или яйцо, средних размеров яйцо? Нет, нет, все ерунда, я всегда знал, что я круглый, твердый и круглый, не осмеливаясь признаться в этом, без шероховатостей, без щелей, невидимые, может быть, и есть, или огромные, как Сириус из созвездия Большого Пса, это сравнение ни к чему не обязывает. Важно то, что я — круглый и твердый, а не какой-нибудь неправильной формы, и не имею впадин и выпуклостей, как следствия ударов, но с объяснениями я покончил. От всего остального отрекаюсь, в том числе от дурацкого черного света, который мне внезапно показался предпочтительнее серого, чтобы окружать меня. Чепуха вся эта болтовня о свете и мраке. И как я в нем блаженствовал. Но качусь ли я, как настоящий шар? Или пребываю в равновесии, на одном из моих бесчисленных полюсов? Сильнейшее желание выяснить все одолевает меня. Какую пространную речь можно произнести по поводу этого, на первый взгляд, вполне законного желания. Но толку от нее никакого. Да, между мной и правом на молчание, живым покоем, простирается все тот же старый урок, некогда выученный наизусть, я его не отвечу, не знаю почему, возможно, из-за боязни замолчать, или считая, что сойдет и так, и, значит, предпочитая ложь, чтобы остаться спрятанным, неважно. Но сейчас я отвечу этот урок, если вспомню его. Под небесами, на дорогах, в городах, лесах, полях, на побережье и на море я не всегда был грустен, я терял время, отказывался от своих прав, страдал бессмысленно, забывал урок. Потом — маленький ад, по собственному выбору, не слишком мучительный, несколько милых погибших душ, чтобы не прекратились стоны, вздохи и далекие вспышки жалости, дожидающиеся своего часа, чтобы испепелить нас. Я говорю, говорю, потому что должен, но я не слушаю, я вспоминаю урок, свою жизнь я знал и не исповедовался, вероятно, поэтому мне иногда не хватает ясности. И сейчас, возможно, я снова буду вспоминать свой урок, аккомпанемент языка, не моего. Но вместо того, чтобы говорить то, что мне говорить не следовало и что я больше не скажу, если смогу, и что я, может быть, скажу, если смогу, не сказать ли мне что-нибудь другое, пусть даже неуместное? Попробую, попробую в еще одном настоящем времени, пусть даже оно будет не мое, без пауз и без слез, без глаз, без рассуждений. Итак, предположим, что я пребываю в покое, хотя это и неважно, или в вечном движении, в воздухе или в контакте с другими поверхностями, или что я иногда двигаюсь, а иногда пребываю в покое, и так как я ничего не чувствую, ни покоя, ни изменения, то ничто не может послужить отправной точкой для суждения по этому вопросу, что было бы неважно, имей я несколько общих понятий, тогда я с успехом использовал бы разум, однако я ничего не чувствую, ничего не знаю, а что касается мышления, то я мыслю ровно настолько, чтобы не замолчать, а это мышлением не назовешь. Поэтому не будем ничего предполагать, ни моего движения, ни наоборот, это надежнее, так как все это неважно, и перейдем к тому, что важно. Что именно? Быть может, этот голос, который говорит, зная, что лжет, безразличный к тому, что говорит, слишком старый, возможно, и слишком униженный, чтобы произнести когда-нибудь последние слова, прекрасно зная свою бесполезность и бесполезность знания бесполезности, слушающий не себя, а нарушаемое им молчание, из которого, возможно, придет день, когда свершится неприметно пришествие и прощание? Вопросов я больше не задаю, вопросов больше нет, не знаю больше вопросов. Голос исходит от меня, он наполняет меня, звучит во мне, он не мой, я не могу заставить его замолчать, не могу помешать ему рвать меня на части, мучить меня, уничтожать. Голос не мой. Голоса у меня нет, у меня нет голоса, но я должен говорить, это все, что я знаю, я кружусь по его кружению, о нем я должен говорить, им, который не мой, но может быть только моим, потому что, кроме меня, здесь нет никого или, если есть те, кому он мог бы принадлежать, они ко мне не приближались, я не буду сейчас это выяснять, некогда. Возможно, они наблюдают за мной со стороны, я не возражаю, поскольку их не вижу, наблюдают как за лицом уже обуглившимся, обреченным, они знают, рассыпаться прахом, но что-то затянулось, становится поздно, глаза слипаются, а вставать им завтра рано. Итак, это я говорю, только я, ибо не говорить не могу. Нет, я безмолвствую. Кстати, о разговоре, а что если я замолкну? Что произойдет тогда со мной? Хуже, чем то, что происходит? Тьфу, снова вопросы! Это типично. Вопросов я не знаю, а они продолжают извергаться изо рта. Кажется, я догадываюсь, в чем дело. Все делается для того, чтобы помешать мне окончить речь, пустую речь, не приносящую мне лавров, ни на звук не приближающую к молчанию. Но я настороже, на вопросы я больше не буду отвечать и даже не буду делать вид, что отвечаю. Возможно, мне придется для того, чтобы не иссякнуть, придумать еще одну историю, все же придумать, о головах, туловищах, руках, ногах и всем прочем, выпущенном на волю, в неизменный круговорот несовершенных теней и сомнительного света. Но я надеюсь и верю, что не придется, хотя в случае необходимости всегда это сделаю. Ибо, отпуская шутки, со мной это случается, или с тем, кто выдает себя за меня, я не был невнимателен. И мне показалось, что я слышу шепот, открывающий еще один, менее неприятный способ покончить с моими бедами, и даже сумел понять его, не прекращая ни на мгновение извергать свои «он сказал», «он сказал себе», «он спросил», «он ответил», многообещающие формулировки, и обещал себе ими воспользоваться, непременно, при первой же возможности, то есть как только мне удастся покончить с моими придурками. Но все выветрилось из моей головы, ибо трудно говорить, даже ерунду, и одновременно сосредоточивать внимание на чем-то другом, действительно интересном, как судорожно подтверждает тихий шепот, словно извиняющийся за то, что он еще не затих. Кажется, я услышал то, что мне следует делать и говорить, чтобы ничего больше не делать и не говорить, но я едва это расслышал, из-за шума, который вынужден был производить, повинуясь непонятному требованию непостижимого проклятия. И все же отдельные слова произвели на меня немалое впечатление, и я дал клятву, продолжая скулить, никогда не забывать их и, более того, добиться, чтобы они породили другие и, в конце концов, полились неудержимым потоком, изгоняя из моего мерзкого рта все прочие высказывания, кроме моих собственных, наконец-то истинных и последних. Но все забыто, я ничего не добился, если только то, чего добиваюсь сейчас, не является чем-то, и ничто не могло принести мне большего удовлетворения. Ибо, если в такой момент до меня донеслась такая музыка, если я ее услышал, путаясь в нудных хрониках умирающих, вздрагивая, дергаясь, корчась и падая в недолгие обмороки, то с неизмеримо большим основанием я имею право не слышать ее сейчас, когда, по всей видимости, обременен одним собой. Но я снова произвожу мысль. И я вижу, как опускаюсь, пусть не до последней крайности, но все же до выдумки. Не лучше ли просто повторять, скажем, «ба-ба-ба», ожидая, пока выяснится истинная функция этого почтенного органа? Довольно вопросов, довольно рассуждений, я повторяю годы спустя, в том смысле, что я, полагаю, молчал все эти годы, могу замолчать на годы. И опять этот шепот. Все довольно непонятно. Я говорю «годы», хотя годов здесь нет. Разве важно, сколько? Годы — одна из идей Базиля. Долго ли, коротко ли — одно и то же. Я молчал, и это самое главное, если это главное, я забыл, считается ли это главным. И сейчас мне тоже не вспомнить. Молчание, но какое молчание! Прекрасно, конечно, молчать, но необходимо отдавать себе отчет, как именно молчишь. Я слушал. А мог бы и говорить, с тем же успехом. Какая свобода! Я из последних сил напрягал слух, пытаясь расслышать свой голос, очень тихий, очень далекий, похожий на гул моря, далекого безмятежно стихающего моря — нет, ничего подобного, никакого берега, а тем более побережья, довольно одного моря, хватит с меня гальки, хватит земли, да и моря тоже. Решительно, Базиль приобретает все большее значение, впредь буду называть его Махуд, так мне больше нравится, странный я. Это он рассказывал мне обо мне, жил вместо меня, исходил из меня, возвращался ко мне, входил в меня, заваливал мою голову всякой всячиной. Не знаю, как это ему удавалось. Мне нравилось не знать, но Махуд говорил, что я не прав. Он тоже не знал, но это его беспокоило. Это его голос часто, всегда, смешивался с моим, а иногда полностью заглушал. Пока, наконец, не оставил меня навсегда или отказался оставлять вообще, точно не знаю. Да, я не знаю, находится ли он сейчас здесь или далеко отсюда, но, кажется, я не слишком заблуждаюсь, заявляя, что он прекратил мне досаждать. Когда его не было, я пытался снова обрести себя, забыть сказанное им, забыть о себе, о своих бедах, дурацких бедах, об идиотских обидах, в свете своего истинного положения, отвратительное слово. Но его голос продолжал свидетельствовать вместо меня, словно вплетенный в мой собственный, не давая мне сказать, кто я, что я, и, таким образом, перестать говорить, перестать слушать. Даже сегодня, как сказал бы он, хотя он больше мне не досаждает, его голос по-прежнему здесь, в моем, но меньше, меньше. И поскольку он не обновляется, то исчезнет однажды из моего, надеюсь, полностью. Но для того, чтобы это произошло, я должен говорить, говорить. В то же время я не обманываюсь, он может вернуться снова, или снова уйти, чтобы затем снова вернуться. Тогда мой голос скажет: А это мысль, сейчас я расскажу одну из историй Махуда, мне надо отдохнуть. Да, именно так и произойдет. И голос скажет: Отдохну и снова начну говорить правду, с удвоенной энергией. Чтобы я считал себя свободным. Но это будет не мой голос, даже частично не мой. Именно так. Или плавно, осторожно польется из меня история, словно ничего не случилось, и я по-прежнему рассказчик и рассказ. Но я буду крепко спать, широко раскрыв рот, как обычно, я буду выглядеть как обычно. И из моего спящего рта будет литься ложь, обо мне. Нет, я не буду спать, я буду слушать, в слезах. Но я ли это, о себе? Иногда мне кажется, что да. А затем осознаю, что нет. Я стараюсь, как могу, но терплю неудачу, очередную неудачу. Я ничего не имею против неудач, мне это в удовольствие, но я хочу замолчать. Не так, как сейчас, чтобы лучше слышать, но мирно, победно, без скрытого мотива. Вот тогда началась бы настоящая жизнь, наконец-то жизнь. Мой голос, иссушенный словами, отдохнув, наполнился бы слюной, и она бы текла, а я, счастливый, наконец, источал бы жизнь по капле, выполнив задание молча. Я уже говорил, должно быть, об уроке, а следовало говорить о задании, я спутал задание с уроком. Да, мне необходимо выполнить задание, чтобы освободиться, чтобы истечь жизнью, свободно не разговаривать, свободно не слушать, я забыл, что это такое. Вырисовывается, наконец, истинная картина моего положения. Мне дали задание, при рождении, возможно, как наказание за то, что я родился, возможно, или просто так, без видимого основания, потому что меня не любят, а я забыл об этом. Но знал ли? Выдавливаю, выдавливаю слова, не слишком усердно, но выдавливаю дальше, возможно, и о вас, и о вашей ближайшей цели. После десяти тысяч слов? Скажем, о вашей цели, после нее будут другие. Разговариваю, да, но с самим собой, с собой я не наговорился и не наслушался себя, недостаточно себе отвечал, недостаточно жалел себя, я всегда говорил за своего хозяина, слушал слова хозяина, так и не произнесенные. Молодец, мальчик, молодец, сынок, можешь остановиться, можешь продолжать, ты свободен, ты оправдан, ты прощен. Хозяин. Благодатная тема, не следует упускать ее из виду. Но в данный момент меня волнует — да, чтобы не забыть: возможно, он не один, а целое собрание тиранов, имеющих различные взгляды на то, что следует со мной сделать, заседающих на тайном совете с момента пришествия времен или чуть позже, выслушивающих меня, время от времени, с перерывом для приема пищи или игры в карты — меня волнует мое задание, о котором, кажется, я могу без опаски сказать, не боясь опозориться, что оно имеет отношение, в некотором смысле, к уроку, о котором я слишком поспешно объявил и от которого слишком поспешно отказался. Я говорю вот о чем: если я вынужден выполнить задание, то лишь потому, что не знал урока, и даже если я выполню задание, мне все равно придется отвечать урок, дабы получить право пребывать там, где я нахожусь, живым и сочащимся, с закрытым ртом, с успокоившимся языком, далеким от всякого беспокойства, всякого звука, с отдыхающей, то есть пустой, головой. Но это мало что мне дает, так как даже если я выполню, наконец, свое задание, где-нибудь, в этой мешанине слов, все равно мне придется отвечать урок, если, конечно, оба не являются одним и тем же, что, яснее ясного, не невозможно. Странное заявление, во всяком случае, и откровенно подозрительное, о поставленной задаче, для человека, который собирается успокоиться. Странная задача: говорить о себе. Странная надежда, обращенная к молчанию и миру. Для не обладающего ничем, кроме голоса, вполне естественно, приняв на веру идею обязательства, интерпретировать ее как обязательство что-то сказать. Но возможно ли это? У безрукого земной долг вполне может заключаться в том, чтобы аплодировать или, ударяя ладонью о ладонь, подзывать официанта, у безногого — в том, чтобы танцевать карманьолу. Но предположим сначала, исключительно для того, чтобы немного продвинуться, затем мы предположим еще что-нибудь, чтобы продвинуться еще дальше, что от меня действительно требуется что-то сказать, нечто такое, чего не обнаружить во всем том, что я сказал до сих пор. Такое допущение представляется вероятным. Но ничем не оправданным явится вывод, что нечто, требуемое от меня, является чем-то относящимся ко мне. Может быть, от меня требуется вознести хвалу хозяину, чтобы получить его прощение? Или следует предположить, что, в конечном счете, я и есть Махуд, и все эти россказни о существе, чью личность он узурпировал и чей голос заглушает, — ложь, от начала и до конца? А что если Махуд и есть мой хозяин? Развивать эту мысль дальше я не буду, пока. Столько планов за такое короткое время — это многовато. Решительно, представляется невозможным, на данном этапе, что я обойдусь без вопросов, как я сам обещал. Нет, я просто давал слово перестать их задавать. И, возможно, уже недалек тот час, кто знает, когда меня озарит счастливое сочетание и положит конец появлению вопросов в моем — не будем слишком придирчивы — сознании. А ведь то, что я сейчас делаю, было бы невозможно без какого-то минимума сознания. Возможно, и не моего, отказываюсь заранее и с удовольствием, но я из него заимствую, по крайней мере, пытаюсь, и похоже, что мне это удается. Превосходная тема для разработки, она откормит на убой, если присосаться, позволит протянуть годы, а вкус-то какой, трепещу при одной мысли, честное слово, шучу, конечно, трепещу и спешу дальше, впереди вся жизнь, дальше, и забываю, что именно я говорю, как раз сейчас, что-то важное, прошло, вернется, жалеть не стоит, почти как новое, неотличимое, будем надеяться, что именно так, наступит день, когда я снова почувствую себя способным решать трудные задачи. Дальше. Хозяин. Я совсем не уделил ему внимания. И никаких «может быть», этот фокус протерт уже до дыр. Сначала я все себе запрещаю, потом, как ни в чем не бывало, продолжаю. Хозяин. Намеки, то там, то сям, на сатрапа, с явным намерением вызвать сочувствие. Они одевали меня и снабжали деньгами, или что-то в этом роде, ненавязчиво. Хватит. Или хозяин Морана, не помню его имя. О да, кое-что я выдумал, надеясь на лучшее, полный сомнений, подыхая от усталости, кое-что я помню, не всегда одно и то же. Но заняться выяснением этого дела серьезно, с бесплодным пылом мелкой сошки, то есть, как я надеялся, дела моего или близкого к моему, на пути к моему, нет, такое мне в голову не приходило. И если приходит сейчас, то только потому, что я отчаялся. Момент полного упадка духа, куй железо, пока горячо. Итак, мой хозяин, предполагая, что он один, как и я, желает мне всего наилучшего, бедненький, желает мне благоденствия, и если он ничего особенного не делает, не желая быть разочарованным, то лишь потому, что мало что и можно сделать или, лучше сказать, вообще ничего нельзя сделать, иначе он сделал бы, мой великий и добрый хозяин, конечно, сделал бы, и уже давно, бедняжка. Другое предположение: он предпринял необходимые шаги, его воля выполнена, по крайней мере, относительно меня, у него ведь могут быть и другие подопечные, и у меня все хорошо, а я об этом не знаю. Случай номер один и номер два. Рассмотрю сначала первый, если сумею. Затем полюбуюсь вторым, если мои глаза еще не закроются. Похоже на один из анекдотов Мэлона. Но быстрее рассматривай, не то забудешь. Итак, вот он, несчастный, в отчаянии из-за меня, потому что мне не помочь, а ему не терпится помочь мне, он так привык приказывать, так привык, чтобы ему подчинялись. Вот он, с моего появления на свет, возможно, по его инициативе, я бы не удивился, приказывает мне чувствовать себя хорошо, а как же иначе, всевозможными способами, я вовсе не жалуюсь, с успехом не большим, чем если бы он кричал на кусок неодушевленного вещества. Если ему не нравится мой панегирик, пусть я буду, чуть было не сказал повешен, повешен я буду, надеюсь, во всех случаях, без промедления, это прервало бы мою болтовню. Голову на отсечение! Я хочу, чтобы тебе было хорошо, ты слышишь меня? — не переставая вдалбливает он в меня. На что я, уважительно склонившись, отвечаю: Я тоже, Ваша Светлость. Я отвечаю так, чтобы его подбодрить, голос у него такой печальный. Сердце у меня доброе, снаружи. Нет, нет, разговоров мы не ведем, никаких секретов он мне не поверяет. Ему не повезло, это определенно, он выбрал, кажется, не меня. Что он подразумевает под «хорошо», под моим «хорошо», вопрос другой. Он способен желать мне счастья, такие вещи случались, по всей видимости. Или оказаться полезным. Или то и другое одновременно. Чуть больше ясности с его стороны, а инициатива принадлежит ему, не помешало бы, как с его точки зрения, так и с той точки зрения, которую он приписывает мне. Дать человеку высказаться и покончить с этим. Не мое дело задавать ему вопросы, даже если я и знаю, как с ним связаться. Пусть он сообщит мне раз и навсегда, чего именно он хочет от меня, для меня. Хочет он мне блага, это я знаю, по крайней мере, так говорю, надеясь подвести его к разумным намерениям, полагая, что он существует и, существуя, слышит меня. Но что это за благо, наверняка, оно не одно. Высшее, возможно. Одним словом, пусть он меня просветит, больше я не прошу ни о чем, чтобы я мог хотя бы с удовлетворением узнать, чего мне не хватает. Если он хочет, чтобы я сказал что-нибудь, для моего блага, естественно, ему достаточно только сообщить, что именно, и я издам необходимый рев, немедленно. Не исключено, что он сообщал мне все уже сто раз. Ну что ж, пусть сообщит в сто первый, и уж на этот раз я постараюсь ничего не пропустить мимо ушей. Но, возможно, я несправедлив к нему, к моему доброму хозяину, возможно, он не одинок, как я, не свободен, как я, возможно, он связан с другими, такими же добрыми, так же заботящимися о моем благополучии, но представляющими его себе иначе. Каждый день там, наверху, я хочу сказать надо мной, с одного установленного часа и до другого, а все установлено и решено, кроме того, что делать со мной, они собираются и обсуждают меня. Или, возможно, собираются их заместители, с предписанием выработать предварительное решение. Тот факт, что я остаюсь, пока они этим занимаются, таким же, каким я всегда был, следует, естественно, отнести на счет неудачно принятой резолюции, победившей, по всей видимости, с перевесом в один голос или вытащенной по жребию из старой шляпы. Они тоже несчастны, все это время, каждый в меру своих возможностей, потому что не все хорошо со мной. Но хватит об этом. Если такой ход событий их не смягчает, тем хуже для меня — подобную мысль я постичь вполне способен. Но еще одно предположение, прежде чем я забуду и перейду к серьезным вопросам. Почему бы им не умыть руки и не отпустить меня на свободу? Возможно, от этого мне стало бы хорошо. Не знаю. А может быть, тогда я замолчал бы, раз и навсегда. Праздный разговор, праздный разговор, я свободен, я покинут. Ни к чему все это. Даже Махуд покинул меня, я одинок. Весь этот труд, который необходимо завершить, прежде чем я смогу кончить, слова, которые надо произнести, правда, которую надо выяснить, для того чтобы ее произнести, прежде чем я смогу кончить, возложенная на меня задача, некогда известная, долго не выполняемая, наконец, забытая, которую надо решить, прежде чем покончить с говорением, покончить со слушанием — все это я придумал в надежде, что это утешит меня, поможет продолжить, позволит представить себя где-то на пути, движущимся, между началом и концом, завоевывающим пространство, теряющим пространство, потерянным, но как-то, в конечном итоге, продвигающимся. Все ложь. Делать мне нечего, то есть особенно нечего. Приходится говорить, что бы это ни значило. Не имея, что сказать, не зная слов, кроме чужих, я должен говорить. Говорить меня никто не вынуждает, да здесь никого и нет, это случайность, игра обстоятельств. И освободить от говорения тоже ничто не может, ничего и нет, нечего открывать, нечего восстанавливать, нет ничего, что может уменьшить то, что остается сказать, я должен выпить океан, следовательно, океан существует. Если я раньше не был обманут, это лучшее, что у меня есть, обманываться, не желая того, быть одураченным, незаметно для себя, зная, что одурачен, не такой я дурак, чтобы не быть одураченным. Ибо все, что угодно, нет, не получается, должно бы, но не получается. Бесконечная пытка, которую не осознать, и не ограничить, и не почувствовать, и не выстрадать, да, даже не выстрадать, и я страдаю-то неправильно, даже страдаю неправильно, как индюшка, умирающая стоя, цыплята облепили ей спину, а крысы не спускают с нее глаз. Следующая порция, быстро. И никаких слез, главное, никаких слез, будь благовоспитанным, это твой долг по отношению к искусству и правилам умирания, пока остальные болтают, я слышу их отсюда, как потрескивание колючек, нет, не помню, как что, не может быть, я слышу самого себя, воющего над своим сочинением. Так что не все, что угодно. Даже истории Махуда — не что попало, хотя они чужды этой незнакомой моей родине, столь же незнакомой, как та другая, где люди приходят и уходят, и чувствуют себя как дома, на путях, проложенных ими самими, чтобы посещать друг друга с максимумом удобства и быстроты, в свете избранных светил, озаряющих во мраке повороты, так что во мраке никогда не бывает темно и пустынно, что было бы ужасно. Да будет так. Не что угодно, но близко к этому. Махуд. До него были другие, изображающие меня, должно быть, это синекура, переходящая по наследству, судя по их сходству. Махуд не хуже своих предшественников. Но прежде чем выполнить его портрет, во весь рост, на одной ноге, позвольте заметить, что мой следующий заместитель — парень в вазе, это решено, с вазой на голове и с задницей в пыли, свалившийся на тысячегрудую матушку-Землю, так ему будет мягче. Ей-ей, неплохая мысль, потом еще один, уродуй их, уродуй, и, возможно, наступит день, не пройдет и пятнадцати поколений, как ты станешь похож на себя, среди других. Пока же Махуд, эта карикатура. А что если мы с ним одно и то же, в конечном итоге, как он утверждает, а я отрицаю? И я действительно бывал в тех местах, в которых, как он заявляет, я бывал, а не пребывал постоянно здесь, пытаясь воспользоваться его отсутствием, чтобы распутать клубок сомнений? Здесь, в моих владениях, что делает Махуд в моих владениях, и как он в них проникает? Опять мне приходится заниматься тем же безнадежным делом, опять мы с ним лицом к лицу, Махуд и я, словно мы- половинки, как я и считаю. Я никогда его не видел, не вижу его, он сам сказал мне, на кого он похож и на кого я похож, все это они мне сказали, должно быть, это — их главная обязанность. Мне мало знать, чем я занимаюсь, мне нужно еще знать, как я выгляжу. На этот раз у меня не хватает ноги. И все же, кажется, я помолодел. Так предусмотрено программой. Пустив меня на порог смерти — старческая гангрена — у меня отдирают ногу и оп-ля! я удаляюсь прочь, как молодой, рыщу по земле в поисках дыры, в которой можно спрятаться. Единственная нога, прочие стигматы под стать ей, человеческого происхождения, разумеется, но не слишком, чтобы я вдруг не испугался и не перестал размышлять. В конце концов, он покорится сам, в конце концов, он подчинится сам, таков пароль. Дадим ему на этот раз клинообразную безволосую голову, возможно, она ему понравится, такие вот разговоры. Единственная нога посередине, это наверняка его проймет. Жалкие подонки! Пусть даже прорубят задний проход у меня в ладони, я и тогда не буду с ними, жить их жизнью, почти человек, просто человек, достаточно человек, чтобы надеяться однажды стать человеком, оставив все прежние воплощения за спиной. И все же, иногда, мне кажется, что я там, среди инкриминируемых мне сцен, сгибающийся под тяжестью атрибутов, свойственных исключительно хозяевам творения, онемевший от стенаний, призывающих покончить с моим жалким существованием, а вокруг меня, повсюду, удовлетворенно шелестит голубой шпинат. Да, не единожды мне почти удавалось принять себя за другого, почти чувствовать его страдания, одно мгновение. Затем вылетала пробка от шампанского. Один из нас, наконец, открывал его. Ничтожный житель земли! Позеленевший от страданий! Подавившийся хлорофиллом! Цепляющийся за стены бойни! Жалкие жрецы неукротимой однодневки, как они, должно быть, ненавидели меня. Иди, ягненочек, попрыгай с нами, скоро все кончится, честное слово, а пока порезвись с овечкой, пошали с ней, какое счастье! О да, любовь, надежная приманка, мне то и дело приходилось пускать в ход шило. Я там жил, как мне иногда снилось, и даже спускал штаны. Сам Махуд пытался обмануть меня неоднократно. Я становился им на мгновение, ковыляя, как стреноженный, по природе, которая, честно говоря, была скудна и, более того, справедливо добавить, для начала, походила на пустыню. После каждого толчка, сообщаемого мне костылями, я останавливался, чтобы принять болеутоляющее и пожирал взглядом пройденный путь и путь, который еще предстоит пройти. Голова меня тоже не покидает, широкая в основании, с обнаженными склонами, увенчанная гребнем или нимбом из длинных, болтающихся в разные стороны волос, похожих на те, что растут на родимых пятнах. Не отрицаю, я чертовски хорошо осведомлен. Нельзя не признать, что это соблазнительно. Я говорю «на мгновение», возможно, на годы. После чего я отцеплялся, хорошего понемножку. Я продвинулся уже на добрых десять шагов, если можно назвать это шагами, не стоит, конечно, и говорить, что не по прямой линии, а по такой крутой кривой, которая, если ее продолжить, вернула бы меня в исходную или ближайшую к ней точку. Похоже, что я описывал обратную спираль, я имею в виду такую, витки которой, вместо того чтобы расширяться, все больше сужаются, пока, наконец, принимая во внимание свойства пространства, где, как предполагается, происходит все движение, не стянутся в точку. Столкнувшись с угрозой материальной невозможности продолжать движение, мне, вне всякого сомнения, пришлось бы остановиться, если, конечно, я не предпочел бы немедленно двинуться в противоположном направлении, как бы развинчиваясь, после того как завинтился — что явилось бы событием необычайно интересным и неисчерпаемо удивительным, если верить тому, что мне некогда говорили, несмотря на мои возражения, а именно, что нет пути скучнее, чем путь обратно, но он становится другим, скучным совсем иначе, чем дорога туда, и наоборот. К чему вилять, я — кладезь полезных знаний. Возникает, однако, следующее затруднение. Если, свертывая себя, я позволю себе подобный оборот, такое случается со мной сейчас нечасто, если, свертывая себя, похоже, времени я выиграл немного, если, свертывая себя, я неизбежно упрусь в конец, то, пущенный в противоположном направлении, не стану ли я развертываться ad infinitum, не имея возможности когда-либо остановиться, при допущении, что пространство, в котором я прохлаждаюсь, сфероидно или имеет форму Земли, не имеет значения, я знаю, что говорю. Но в чем, собственно, затруднение? Мгновение назад оно еще было, могу поклясться. Не говоря уже о том, что в любую минуту, буквально в любую, я могу налететь на стену, дерево или на иное препятствие, огибать которое, разумеется, непозволительно, и положить, таким образом, конец своему вращательному движению не менее эффективно, чем это сделало бы уже упомянутое свертывание. Но препятствия, кажется, с течением времени могут быть удалены, не мной, разумеется, они бы остановили меня навечно, живи я среди них. Но даже без посторонней помощи, мне кажется, что, оказавшись за экватором, начнешь свертываться снова, по необходимости, есть у меня такое чувство. В описываемый мной момент, то есть в тот момент, когда я принял себя за Махуда, я, должно быть, завершал кругосветное путешествие, пути осталось века на два-три, не больше. Мое состояние распада делает это предположение правдоподобным, левую ногу я, возможно, потерял в Тихом океане, безусловно, и никаких «возможно» на этот счет, я потерял ее где-то у берегов Явы, где джунгли заросли красной раффлезией, воняющей падалью, нет, это уже Индийский океан, я — ходячий географический справочник, неважно, где-то там. Одним словом, я возвращался домой, несколько сократившись в размерах и обреченный, несомненно, сокращаться и далее, до того как смогу вернуться к жене и родителям и, сами понимаете, к любимым деткам и сжать в объятиях, мне удалось сохранить обе руки, крошек, родившихся в мое отсутствие. Я оказался на огромном дворе, окруженном высокими стенами, поверхность которого представляла собой смесь пыли и пепла и казалась приятной, после преодоленных обширных и мрачных пустынь, не знаю, верна ли полученная информация. Я чувствовал себя почти в безопасности! Посреди этого огороженного двора высилась маленькая ротонда без окон, но со множеством круглых отверстий. Не вполне уверенный, что видел ее раньше — так долго я отсутствовал, — я то и дело повторял: Вот то гнездо, которое не следовало покидать, здесь дорогие покинутые терпеливо ожидают твоего возвращения, и тебе тоже следует быть терпеливым. Их был целый рой: дедушка, бабушка, мамочка и восемь или девять детишек. Вперив глаза в щели и обратив сердца ко мне, они наблюдали за моими усилиями. Этот двор, столь долго пустовавший, вновь ожил для них, с моей помощью. Так мы и вращались по своим орбитам: я — снаружи, они — внутри. По ночам, дежуря по очереди, они направляли на меня прожектор, чтобы не потерять из виду. Менялись времена года, дети увеличивались в размерах, облака трупного яда рассеивались, старики испепеляли друг друга взглядами, бормоча себе под нос; Я еще тебя переживу, или: Ты еще меня переживешь! С моим возвращением у них появилась тема для разговора и даже спора, та же, что и раньше, когда я уходил, и даже вновь возник, возможно, интерес к жизни, как и тогда. Время стало меньше обременять их. Не бросить ли ему объедков? Нет, нет, это может сбить его с курса. Они не хотели измерять импульс, стремивший меня к ним. Как он изменился! Верно, папа, и все же нельзя его не узнать. Это они, кто обычно не отвечал, когда к ним обращались, мои родители, моя жена, выбравшая меня, а не кого-нибудь из своих поклонников. Еще несколько раз наступит лето, и он будет среди нас. Куда его поместить? В подвал? Возможно, в конце концов, я нахожусь всего-навсего в подвале? Что заставляет его все время останавливаться? О, он всегда такой, он и в детстве был малоподвижный, правда, бабуля? Да, верно, трудный ребенок, совсем не двигался. Если верить Махуду, я так до них и не добрался, они все умерли раньше, все десять или одиннадцать, их унесло колбасным ядом, в мучительной агонии. Обеспокоенный сначала их пронзительными криками, затем вонью разлагающихся тел, я печально повернул обратно. Но не будем спешить, иначе мы никогда не доберемся. Во всяком случае, это больше не я. Он никогда не попадет к нам, если не сдвинется с места. Похоже, он замедлил движение, по сравнению с прошлым годом. О, последние круги много времени не займут. Моя отсутствующая нога их совсем не поразила, возможно, она уже отсутствовала, когда я уходил. Не бросить ли ему мочалку? Нет, нет, это только собьет его с толку. Вечером, после ужина, когда жена не сводила с меня глаз, бабуля и дедуля рассказывали засыпающим детям историю моей жизни. Сказка на сон грядущий. Один из любимых приёмчиков Махуда как раз и заключался в том, чтобы в подтверждение историчности моего существования фабриковать якобы не зависящие друг от друга свидетельства. Покончив с этим, все дружно заводили церковный гимн «В надежных руках Иисуса», например, или «Светоч души моей, Иисус, укрой меня на своей груди». После чего все шли спать, все, кроме ночного дежурного. Мои родители расходились во взглядах на меня, но соглашались в том, что я был славным малышом, в самом начале, первые две-три недели. И все же он был славный малыш! — этими словами они неизменно завершали свои рассказы. Часто они замолкали, погруженные в воспоминания. Затем один из деток обычно произносил заключительную формулу: И все же он был славный малыш. Взрыв звонкого, невинного смеха тех из них, кого еще не поборол сон, приветствовал это преждевременное заключение. Даже сами рассказчики, оторванные от своих грустных мыслей, с трудом сдерживали улыбку. Затем все поднимались, кроме матери, которую ноги не держали, и пели «Великодушный Иисус, кроткий и нежный», например, или «Иисус, единственный, незаменимый, услышь, как я зову Тебя». Он тоже, должно быть, был славный малыш. Моя жена сообщала последние новости, чтобы было с чем отойти ко сну: Он снова пятится, или: Он перестал чесаться, или: Жаль, вы не видели, как он прыгал вбок, или: Смотрите, дети, смотрите, он стоит на четвереньках, — это, надо думать, стоило увидеть. Затем, как было заведено, кто-нибудь спрашивал ее, приближаюсь ли я, несмотря ни на что, продолжаю ли двигаться вперед — они не могли заснуть, те, кто еще бодрствовал, не убедившись, что я не утратил достигнутого. Я двигался — и иных свидетельств не требовалось. Я так долго уже продвигался, что, и при условии моего дальнейшего пребывания в движении, оснований для беспокойства не было. Меня запустили, так с какой же стати я должен останавливаться, на это я просто не был способен. Затем, перецеловав друг друга и пожелав приятных снов, все засыпали, за исключением дежурного. А что если его окликнуть? Бедный папа, он сгорал от желания подбодрить меня. Держись, мальчик, это последняя твоя зима. Но мысль о моих трудах, о трудностях, которые я взял на себя, удерживала его, он понимал, что сейчас будоражить меня не стоит, момент неподходящий. Но что чувствовал лично я, в то время? О чем думал? Чем? Трудно ли мне было поддерживать в себе боевой дух? Ответ таков, цитирую Мэлона: Я был поглощен ближайшей задачей и совершенно не стремился выяснить, точно или хотя бы приблизительно, в чем она заключалась. Моя единственная трудность состояла в том, чтобы, максимально используя убывающие силы, продолжать, поскольку не продолжать я не мог, сообщенное мне движение. Это обязательство и кажущаяся невозможность его выполнения превратили меня в механизм, полностью исключая всякую игру разума или эмоций, так что в своем нынешнем положении я стал похож на старую надломленную ломовую клячу, не способную даже понять, ни инстинктом, ни из наблюдения, движется ли она к стойлу или прочь от него, впрочем, и безразличную к этому. Вопрос, как подобное возможно, наряду с другими вопросами, давно перестал меня занимать. Столь трогательное положение казалось мне довольно привлекательным, и, припоминая его, я снова задаюсь вопросом, не я ли вращался в этом дворе, как уверял меня Махуд. Имея достаточный запас болеутоляющих средств, я обильно использовал их, не позволяя себе, однако, принять смертельной дозы, что положило бы конец моим функциям, каковы бы они ни были. Заметив, так или иначе, жилище, и даже допустив про себя, что, возможно, видел его раньше, я бросил о нем думать, равно как и о дорогих родственниках, наполняющих жилище доверху, в поднимающейся лихорадке нетерпения. Хотя до цели оставалось рукой подать, шаг я не ускорил. Сомнений быть не могло, но необходимо беречь силы, если я хотел прибыть. Никакого желания прибывать. Никакого желания прибывать у меня не было, но сделать для прибытия все, что в моих силах, было необходимо. Желанная цель, нет, времени подумать об этом никогда не было. Продвигаться вперед, я по-прежнему называю это «вперед», продвигаться и приближаться — вот что было моей единственной заботой, если и не по прямой, то, по крайней мере, по предназначенной мне траектории, ни для чего другого в моей жизни места не оставалось. По-прежнему говорит Махуд. Ни разу я не остановился. Кратковременные привалы- не в счет, их целью было укрепить меня в движении вперед. Я пользовался ими не для размышления над судьбой, а для того, например, чтобы натереться мазью Эллимана или вколоть себе опиум, что не так-то просто для человека с одной ногой. Часто раздавался крик: Он упал! — но на самом деле я припадал к земле по собственной воле, для того чтобы отбросить костыли и иметь возможность воспользоваться, в покое и удобстве, обеими руками. Нелегко, разумеется, человеку всего с одной ногой припасть к земле, в полном смысле этого слова, особенно если он слаб головой и его единственная сохранившаяся нога обессилела, от недостатка упражнений или от их избытка. Самое простое, что остается в этом случае, — отшвырнуть костыли и рухнуть. Именно так я и делал. Таким образом, когда говорили о моем падении, то не слишком ошибались. Случалось, что я падал не по своей воле, но не часто, я закален в сражениях, поверьте мне. Впрочем, думайте, что угодно. Поднимаясь и падая, принимая лекарства, ожидая, когда боль стихнет, переводя дыхание, прежде чем продолжить путь, я останавливался, если вы настаиваете, но не в том смысле, в каком говорили они: Он снова упал, он никогда до нас не доберется. Когда я проникну в этот дом, если когда-нибудь проникну, я буду вращаться все быстрее и быстрее, все более и более конвульсивно, как собака, замученная запором или глистами, переворачивая мебель, в окружении семейства, когда все сразу постараются обнять меня, до тех пор пока последняя судорога не отбросит меня в противоположном направлении, и я не удалюсь прочь, задом наперед, так ни с кем и не поздоровавшись. Надо бы остановиться на этом подольше, кажется, в этом рассказе есть доля истины. Махуд, вероятно, уже отмечал, что я скептик, поскольку иногда он небрежно бросал, что у меня не хватает не только ноги, но и руки. Что касается соответствующего костыля, то я сохранил, по всей видимости, подмышку, чтобы удерживать его и им орудовать, прибегая к помощи единственной ноги для того, чтобы ударом выбрасывать конец костыля вперед, когда в этом возникала нужда. Но что потрясло меня буквально до основания, до той степени, когда сознание мое (Махуд говорит) обуяли непреодолимые сомнения, это предположение, что бедствия, пережитые моей семьей и замеченные мной сначала по доносящимся звукам агонии, а затем и по запаху разлагающихся тел, именно они заставили меня повернуть назад. Начиная с этого момента, я перестал ему верить. Объясню почему, это даст мне возможность подумать о чем-нибудь другом, и, в первую очередь, о том, как вернуться к самому себе, я бы охотно этого не делал, но это мой единственный шанс, по крайней мере, я так считаю, единственный шанс замолчать, сказать, наконец, что-нибудь правдивое, если именно этого от меня ждут, чтобы нечего было больше говорить. Итак, причины. Назову три или четыре, этого должно хватить. Во-первых, моя семья — сам факт наличия семьи должен был бы меня насторожить. Но в определенные моменты моя благожелательность такова, а мое желание, пусть кратковременное, пусть слабое, влиться в великий поток жизни, струящийся от простейших одноклеточных до сложнейших человекообразных, таково, что я, нет, вводное предложение еще не кончено. Начну снова. Моя семья. Начать с того, что она не имеет никакого отношения к тому, чем я занят. Отправившись в путь из данного места, вполне естественно сюда и вернуться, при условии точности моего передвижения. Моя семья могла бы сменить в мое отсутствие место жительства и поселиться в сотнях миль отсюда, но я при этом ни на волосок не отклонился бы от своего маршрута. Что касается предсмертных воплей и трупного запаха, при условии, что я был в состоянии обратить на них внимание, то они показались бы мне вполне естественными и привычными. Если бы такого рода явления всякий раз вынуждали меня поворачивать, недалеко бы я ушел. Омываемый снаружи только дождями, с головой, раскалывающейся от невысказанных проклятий, я повернул бы скорее от самого себя, чем от всего остального. В конце концов, вполне возможно, что именно это я и делал, должна же быть какая-то причина для моего почти кругового движения. Ложь, все ложь, не мне знать, не мне судить и проклинать, не мне, мне только идти. То, что колбасный яд в состоянии искоренить всю мою родню, никогда не устану повторять это, я признаю без всякого усилия, но при условии, что мое собственное поведение от этого никоим образом не пострадает. Выясним лучше, что же произошло на самом деле, если Махуд говорил правду. А зачем ему лгать мне, ведь он так хотел, чтобы я слился, а с чем? мне сейчас пришло это в голову, с его представлением обо мне. Зачем? Чтобы не причинять мне боль, возможно. Но я здесь, чтобы мучиться, и этого мои искусители не поняли. Все они, каждый согласно своим представлениям о выносимом, хотели, чтобы я существовал и, вместе с тем, умеренно или, лучше сказать, ограниченно мучился. Они даже прикончили меня с сочувственным замечанием, что, достигнув предела выносливости, я могу только исчезнуть. Предел выносливости! Достаточно было научить меня претерпеть всего мгновение, после чего я бы продержался целую вечность, насвистывая веселый мотив. И какие удары они изобрели специально для меня! А вершина всего — рассказ Махуда, в котором я оказывался расстроенным, аккуратно избавившись от своры родственников и двух п… впридачу, одна из которых, будь она проклята вовеки, извергла меня в этот мир, а другой, воронкообразной, я пытался отомстить, перекачивая в нее свои подобия. По правде говоря, будем все же честными, прошло уже немало времени с тех пор, когда я в последний раз понимал, о чем говорю. И все потому, что думал всегда о чем-то другом. Таким образом, я прощен. Если думать о чем-то другом, все позволено. Так что опасаться нечего, будем считать, что ничего не произошло. И выясним, что произошло на самом деле, если Махуд говорил правду, изображая, как я одним махом избавился от родителей, жены и наследников. У меня хватит времени взорвать весь этот цирк, где дышать — значит задыхаться, я вырвусь отсюда, все будет по-другому. Но я не хотел бы порочить того, кто опорочил меня, ибо, когда он заставил меня повернуть и двинуться в обратном направлении, еще до того как я исчерпал все возможности пути, по которому следовал, у него и в голове не было ущемить дух, ни на секунду, просто сугубо физиологическое потрясение, за которым последовал обычный приступ тошноты, как естественная реакция на вопли моего семейства, неохотно помиравшего, и на возникшую затем вонь — последнее обстоятельство и вынудило меня отступить под страхом полной потери создания. Восстановив подобную версию, остается только добавить, что она ничуть не лучше всякой другой и столь же совместима с тем сознанием, которым я мог бы стать, если бы они знали, как за меня взяться. Итак, выясним, что произошло на самом деле. В конце концов, я оказался, ничуть этому не удивившись, в строении, как уже говорилось, круглой формы, первый этаж которого занимала единственная комната, напоминающая арену, где я завершал свои обороты, ступая ногой прямо по нераспознаваемым останкам своей семьи, то по чьему-то лицу, то по животу, как придется, погружая в них наконечники костылей, уходя и возвращаясь. Сказать, что это доставляло мне удовольствие, было бы преувеличением, ибо я испытывал скорее раздражение из-за того, что приходится барахтаться в такой грязи именно тогда, когда для завершения пути необходима твердая и ровная опора. Мне приятно думать, даже если это и неправда, что последние дни своего долгого пути я провел на внутренностях мамочки и оттуда же отправился в следующее путешествие. Впрочем, мне все равно, грудь Изольды послужила бы не хуже, или папины половые органы, или сердце одного из моих ублюдков. Но так ли это? Не должен ли я сам, испытывая приступ внезапной независимости, доесть остатки роковой солонины? Сколько раз я падал на протяжении этого заключительного этапа, когда снаружи бушевала гроза? Довольно этого бреда. Я никогда нигде не был, только здесь, никто никогда меня отсюда не извлекал. Хватит вести себя словно ребенок, который, вдоволь наслушавшись сказок о том, как его нашли под капустным листом, вспоминает, наконец, точное место в огороде и жизнь, которую он там вел, прежде чем попал в лоно семьи. Не будет больше тел и траекторий, не будет неба и земли, я не знаю, что все это такое. Мне говорили, мне объясняли, мне описывали, что это такое, как все это выглядит, что все это означает, одно, и другое, и третье, тысячу раз, по тысяче поводов, до тех пор пока у меня на лице не появилось понимающее выражение. Кто бы подумал, услышав меня, что я никогда ничего не слышал и не видел, кроме их голосов? А сколько мне говорили о человеке, задолго до того, как начали пытаться уподоблять ему! Все, о чем я говорю, все, чем я говорю, все идет от них. Мне-то все равно, но это бессмысленно, этому нет конца. Сейчас я должен говорить о себе, даже если мне придется употребить для этого их язык, это будет начало, шаг к молчанию и конец безумию, безумию говорить по обязанности и не быть способным сказать ничего, не считая того, что меня не касается, того, что не важно, того, чему я не верю, того, чем меня до конца напичкали, чтобы не дать сказать, кто я и где я, чтобы не позволить сделать то, что я должен сделать единственным образом, который может положить конец этому, не дать сделать то, что я должен сделать. Как они, должно быть, ненавидят меня! До хорошенького состояния меня довели, а я все еще не их, не совсем их, еще не совсем. Свидетельствовать в их пользу, до самой своей смерти, как будто в этом балагане как-то можно умереть, вот до чего они поклялись довести меня. Открывать рот только затем, чтобы возвещать о них и о нашем братстве, вот до чего, они воображают, довели меня. Этот дешевый трюк заключается в том, чтобы забить мне глотку определенными словами в расчете на то, что, произнесенные, они немедленно выдадут во мне представителя их выводка. Но я разоблачу их тарабарщину. Во всяком случае, ни слова из нее я не понял, ни единого слова из рассказов, подобных отрыгнутым комкам полупережеванной пищи. Они не учли мою неспособность усваивать, мою гениальную способность забывать. Милое непонимание, благодаря тебе я останусь, в конце концов, самим собой. Ничего не останется от всей той лжи, которой меня пичкали, и я стану наконец самим собой. Так умирающий голодной смертью испускает в блаженстве комы газы, не имеющие запаха. Но кто, они? Нужно ли это выяснять? Тем более, моими скудными средствами? Нет, конечно, что вовсе не является основанием не выяснять. На их собственной территории, их собственными руками, я разбросаю их вместе с их уродливыми марионетками. Возможно, при этом я отыщу следы самого себя. Значит, решено. Странно только, что вот уже некоторое время они мне не надоедают, да, понятие времени им тоже удалось мне навязать. Какой же вывод, используя их методы, должен я сделать? Махуд безмолвствует, то есть голос его звучит, но не возобновляется. Неужели они считают, что их вздор настолько прочно засел во мне, что мне никогда не высвободиться и что любое мое движение оживит их гипсовую отливку, и ничего больше? Но под гипсом, неподвижный, я все еще живу и говорю себе, не для кого-то, только для себя. Они нагрузили меня своими побрякушками и, швыряя камни, прогнали на карнавал. А я прикинусь мертвым, им будет меня не оживить, и моя уродливая короста сойдет с меня. Все дело — в голосах, никакая другая метафора здесь не годится. Они наполнили меня своими голосами, словно воздушный шар, и даже спуская, я слышу только их. Кого их? И почему с некоторых пор от них ничего не доносится? Может быть, они покинули меня, сказав: Прекрасно, больше здесь делать нечего, оставим его как он есть, он не опасен. Всего лишь тихий шепот несогласного человека, что их человеколюбие душит, слабый вздох приговоренного к жизни, гниющего в темнице, вздернутого на дыбе, вздох, что приходится праздновать изгнание, берегитесь. Нет, бояться им нечего, я замурован в их криках, никто не узнает, кто я такой, никто не услышит, как я скажу это, я этого не скажу, мне этого не сказать, я говорю на их языке, другого у меня нет, нет, возможно, я скажу это, даже на их языке, для самого себя, чтобы не зря прожить и, таким образом, замолчать, если это дарует право на молчание, что вряд ли, молчание даруют они, они решают, гнусная шайка, между собой, неважно, к черту молчание, я скажу, кто я такой, чтобы не напрасно не родиться, использую их словечки, и потом что угодно, не важно что, все, что они захотят, добровольно, пока не кончится время, по крайней мере, охотно. Сначала я скажу о том, что не я, именно так они учили меня, затем о том, что я, уже начал, осталось только довести до того места, где я позволил себя усмирить. Я, не стоит и упоминать, не Мэрфи, не Уотт, не Мерсье, не — нет, мне не заставить себя перечислить их, не те другие, чьих имен я не помню, те, кто говорили мне, что я — это они, и кем я, должно быть, старался стать, по принуждению, или из-за страха, или чтобы избежать их признания, у меня с ними ничего общего. Я никогда не желал, не стремился, не страдал и никогда не знал, что значит иметь — вещи, врагов, чувства. Но об этом достаточно. Бесполезно отрицать, незачем ворошить старое, так хорошо мне известное, рассказать о нем легко, в конце концов, это приведет к тому, что я еще раз скажу именно так, как хотят они, то есть скажу о них, пусть даже с отвращением и недоверием. Возможно, они существуют так же, как и я, по их определению, может быть, не знаю, меня это не интересует. Если бы они научили меня желать, я пожелал бы, чтобы так и было. От них можно избавиться, только назвав их, вместе с их хитростями, надо бы не забыть. Можно также рассказать еще одну историю Махуда и больше к этому не возвращаться, чтобы меня поняли так же, как дали понять мне, а именно, что история обо мне. Хорошая мысль. Чтобы усилить свое отвращение, я ее изложу. После чего, освободившись, буду разбираться с самим собой, начиная с того момента, где мне пришлось прерваться, по принуждению, или из-за страха, или по неведению. Эта история будет последней. Постараюсь сделать вид, что рассказываю ее охотно, а не то они пожелают напомнить мне, как я вел себя раньше, на острове, среди соотечественников, современников, единоверцев, товарищей по несчастью. После чего, освободившись, буду думать, как представлять себя дальше. Никто ничего не заметит. Но кто эти маньяки, накинувшиеся на меня, чтобы творить то, что они считают моим благом, попытаемся сперва пролить свет на этот вопрос. По правде говоря, нет, сначала история. Остров, я на острове, я никогда не покидал острова, клянусь. У меня создалось впечатление, что жизнь я провел в движении по спирали вокруг Земли. Неверно, свои бесконечные витки я совершаю на острове. Остров — единственная земля, которую я знаю. Ее я тоже не знаю, ни разу не было сил осмотреть ее. Когда я добираюсь до побережья, то поворачиваю обратно, в глубь острова. И траектория, по которой я двигаюсь, не спиралевидная, в этом я тоже ошибся, а скорее ряд петель неправильной формы, то коротких и остроконечных, словно в вальсе, то параболического размаха, охватывающего чуть ли не все болота, а то нечто среднее между ними, совершенно непредсказуемое по направлению, иными словами, определяемое тревогами момента. Но в описываемый мной период активная жизнь прекратилась, я не двигаюсь и никогда больше не двинусь, если никто, конечно, не вмешается, ибо от того великого путешественника, каким я был, передвигаясь последнее время преимущественно на четвереньках, ползком на животе и, наконец, катаясь по земле, осталось одно туловище (в жалком виде), увенчанное головой, с которой мы уже знакомы, это та моя часть, описание которой я лучше всего усвоил и запомнил. Воткнутый, словно пучок цветов, в высокий кувшин, горлышко которого находится на уровне моего рта, на обочине тихой улицы, рядом с бойней, я отдыхаю, наконец. Когда я поворачиваю, не скажу голову, глаза, способные еще вращаться как угодно, я вижу статую поборника конины, бюст. Его каменные глаза без зрачков устремлены на меня. Таким образом, получается четыре глаза, считая глаза создателя, вездесущего, не подумайте, что я льщу себе мыслью о своей привилегированности. Хотя я и не совсем в порядке, полиция меня терпит. Они знают, что я нем и, следовательно, не в состоянии воспользоваться своим положением, чтобы возмущать население против правительства посредством зажигательных речей, в час пик, или подрывных призывов, шепотом, на закате дня, для запоздалых пьяных прохожих. А поскольку я потерял почти все члены, за исключением бывшего мужского, им также понятно, что я не способен просить жестами милостыню, за что полагалась бы тюрьма. Я вообще никого не беспокою, если не считать, возможно, тех сверхчувствительных особ, для которых любая мелочь — повод для жалоб и возмущения. Но и в этом случае риск ничтожен, поскольку такие люди избегают боен, где их может стошнить при виде свежеоткормленного скота, прямо с пастбищ следующего к гуманному умерщвлению. С этой точки зрения место выбрано идеально, с моей точки зрения. И даже тем, кто выбит из колеи настолько, что на них действует мой вид, я имею в виду лишившихся душевного равновесия и временно утративших работоспособность, достаточно им взглянуть на меня во второй раз, если они заставят себя это сделать, как им станет легче. Ибо мое лицо не выражает ничего, кроме удовлетворения заслуженным отдыхом. Верно, что рот мой был не виден большую часть времени, а глаза закрыты. О да, иногда прошедшее время, иногда настоящее. И, возможно, только состояние моей головы, усеянной прыщами и мясными мухами, которые, естественно, кишмя кишели по соседству с бойней, не позволило мне стать ни предметом зависти для многих, ни источником недовольства. Надеюсь, воссоздается правдивая картина моего положения. Раз в неделю меня вынимали из кувшина, чтобы его опорожнить. Эта обязанность возлагалась на хозяйку дешевого ресторанчика напротив, и она выполняла ее пунктуально и без жалоб, не считать же жалобой ее редкие добродушные замечания на тот счет, что я старая паршивая свинья, ибо у нее был огород. Ясно, что, возможно, и не завоевав полностью ее сердце, я не оставил ее равнодушной. И прежде, чем вложить меня обратно, она пользовалась тем случаем, что мой рот оказывался снаружи, и совала в него кусок легкого или мозговую кость. А когда шел снег, она покрывала меня брезентом, местами водонепроницаемым. Под его прикрытием, в уюте и сухости, я познал благословение слез, не понимая, чему я этим обязан, не чувствуя себя растроганным. Это случалось не однажды, но всякий раз, как она покрывала меня, то есть два-три раза в году. Да, это было неизбежно: стоило брезенту накрыть меня и стихнуть торопливым шагам моей благодетельницы, как начинали литься слезы. Следует ли, следовало ли отнести это на счет благодарности? Но в таком случае я должен был бы испытать благодарность. Кроме того, я смутно понимал, что если она подобным образом проявляет заботу, то не исключительно по доброте душевной, или я неверно понял смысл доброты, когда мне его объясняли. Не следует забывать, что я представлял для этой женщины определенную ценность, ибо, не говоря уже об услугах, оказываемых мной ее салату, я служил ориентиром ее заведения, если не сказать рекламой, гораздо более действенной, чем, скажем, картонный круглолицый повар с огромным животом. Она прекрасно это понимала, что видно хотя бы по гирляндам китайских фонариков, которыми она украсила мой кувшин, очень красивым в сумерках, а тем более ночью. И сам кувшин, чтобы прохожему лучше было видно прикрепленное к нему меню, был поднят на своего рода пьедестал, за ее счет. Именно благодаря этому я узнал, что ее репа в соусе не столь вкусна, как некогда, но зато морковь, тоже в соусе, несравненно лучше, чем прежде. Соус не менялся. Такой язык понятен мне почти всегда, понятия столь ясны и просты, что даже я могу их освоить, другой духовной пищи я не прошу. Репа, я знаю примерно, что это такое, морковь тоже, особенно флаккская или красный кальмар. Кажется, мне иногда удается ухватить нюанс, отделяющий плохое от худшего. И если я не всегда вполне ощущаю вчера и сегодня, то это почти не умаляет удовлетворения, получаемого мной при проникновении в суть дела. О ее салате, например, я ничего, кроме похвал, не слышал. Да, я представляю для нее некоторый капиталец и, случись мне умереть, уверен, что горевать она будет искренне. Это должно помочь мне жить. Приятно думать, что, когда пробьет роковой час подведения итогов, если пробьет, и с природой я, наконец, рассчитаюсь, хозяйка ресторанчика сделает все, что. в ее силах, и не позволит снять с того места, где он сейчас стоит, старый сосуд, в котором останутся, уже навсегда, мои останки. Возможно, в то место, которое занимает сейчас моя голова, она посадит дыню, кабачок или ананас с хохолком, а еще лучше, не знаю почему, брюкву, в память обо мне. Тогда весь я не умру, как часто случается с похороненными людьми. Но не для того, чтобы говорить о ней, начал я снова лгать. De nobis ipsis silemus явно должно было стать моим девизом. Да, несколько уроков кухонной латыни я тоже получил, неплохо окропить ею лжесвидетельство. Следует, возможно, отметить, что только снегопад, при условии, конечно, что он обильный, дает мне право на брезент. Никакая другая гнусная погода не пробуждает в ней материнского инстинкта. Я пытался дать ей понять, бешено колотя головой о край кувшина, что покрывать меня надо чаще. Одновременно я пускал слюни, чтобы показать свое недовольство. Тщетно. Интересно, как она объясняла мое поведение. Должно быть, обсудила его с мужем, и тот, вероятно, сказал, что я попросту задыхаюсь, что является прямой противоположностью истине. Но, что правда, то правда, напутали мы достаточно, я своими знаками, она их толкованием. Плохая у меня получается история, я сам начинаю в нее верить. Но доберемся до ее предполагаемого конца, это меня протрезвит. Вся беда в том, что я забыл, о чем там дальше. Да и знал ли когда-нибудь? Возможно, на этом история кончается, возможно, на этом они ее кончили, сказав, кто знает: Вот ты и добрался, больше мы тебе не нужны. Это один из их самых любимых трюков — останавливаться при малейшем проявлении доверия с моей стороны и покидать меня в беде, ничего мне не оставляя, кроме навязанной жизни. И только потом, увидев меня в затруднительном положении, они снова берут в свои руки нить моих бедствий, считая меня достаточно ожившим, чтобы самостоятельно и успешно выбрать ее до конца. Но вместо того, чтобы совершать стыковку, я часто это замечал, я хочу сказать, вместо того, чтобы возобновлять меня с того места, где меня оставили, они подбирают меня гораздо позже, надеясь, вероятно, таким образом вызвать во мне иллюзию того, что я одолел перерыв вполне самостоятельно, прожил его без чьей-либо помощи, причем длительное время и без всяких воспоминаний, каким образом и при каких обстоятельствах, или даже умер, совершенно самостоятельно, снова вернулся на землю, через влагалище, как настоящий новорожденный, и достиг зрелого возраста, даже дряхлости, без малейшей их помощи, не считая кое-каких советов. Обременить меня одной жизнью им кажется недостаточным, я должен испробовать два-три рождения. Но это не наверняка. Возможно, все сказанное ими относится к одному существованию, так что смешение личностей — не более чем иллюзия, обусловленная моей неспособностью обрести хотя бы одну из них. Если бы мне удалось умереть собственными силами, то им проще было бы решить, стоит ли наградить меня другим веком или снова испробовать ту же жизнь, чтобы я смог извлечь пользу из уже приобретенного опыта. И потому я вполне законно могу предположить, что однорукий и одноногий путник прошедшего мгновения и клиноголовое туловище, в котором я пребываю ныне, — лишь две стадии одной и той же телесной оболочки, причем душа заведомо невосприимчива к разложению и расчленению. Если я потерял одну ногу, разве не правдоподобно, что могу потерять и другую? То же относится и к рукам. Простое арифметическое действие. Но как же тогда с другой старостью, если я правильно помню, и с другой зрелостью, когда и руки и ноги были, и только пользоваться ими я разучился? А юность, когда меня бросили, решив, что я умер? Если у меня и есть теплое местечко, то уж всяко не в их сердцах. Нет, я вовсе не утверждаю, что они не сделали все возможное, чтобы угодить мне, чтобы извлечь меня отсюда, неважно под каким предлогом, неважно в каком обличье. Единственное, в чем я их упрекаю, так это в упорстве. Ведь помимо их, есть тот, другой, который не отвяжется от меня до тех пор, пока они окончательно не оставят меня в покое, как непригодного к употреблению, и не возвратят меня мне. Тогда, наконец, я смогу начать говорить о том, кем я был и где я был, все это долгое потерянное время. Но кто он, тот, если догадка верна, который ждет этого от меня? И кто те, другие, чьи замыслы так различны? И кому на руку я играю, когда задаю подобные вопросы? Но задаю ли я, задаю ли? Сидя в кувшине, задавал ли я себе вопросы? А на арене? Я уменьшался, я уменьшаюсь. Не так давно, втянув голову в плечи, как человек, которого бранят, я мог исчезнуть. Скоро, при данной скорости уменьшения, мне не придется делать и этого усилия. И не придется закрывать глаза, чтобы не видеть дневного света, ибо в нескольких сантиметрах перед ними будет стенка кувшина. Мне достаточно будет уронить голову вперед, на стенку, чтобы свет сверху, по ночам это свет луны, не отражался в этих маленьких голубых зеркалах, в которые прежде я так любил смотреться, озарять их. Неправда, снова неправда, этого усилия и беспокойства мне не избежать. Ибо женщина, недовольная моим погружением все глубже и глубже, подняла меня, насыпав на дно опилки, которые она меняет каждую неделю, когда чистит за мной. Опилки мягче, чем камень, но не столь гигиеничны. К тому же я привык к камню. Теперь привыкаю к опилкам. Тоже занятие. Безделья не терплю, оно истощает жизненную энергию. Я открываю и закрываю глаза, открываю и закрываю, как в прошлом, двигаю головой вверх-вниз, как некогда. Нередко на рассвете, просидев с высунутой из кувшина головой всю ночь, я втягиваю ее внутрь, чтобы подразнить женщину и сбить ее с толку. Ибо по утрам, когда она распахивает ставни, первый ее взгляд, еще затуманенный похотью, устремлен к кувшину. И если она не видит моей головы, она выбегает, чтобы выяснить, что случилось- исчез ли я за ночь или просто съежился. Но не успевает она дойти до кувшина, как я выскакиваю по самую шею, словно чертик из коробки, устремив на нее свои подслеповатые глаза. Я уже упоминал, что не в состоянии повернуть голову, и это правда, моя шея преждевременно высохла. Но это не означает, что голова постоянно устремлена в одну и ту же сторону, ибо, подпрыгивая и корчась, мне удается сообщить туловищу необходимый угол вращения, как в одном направлении, так и в другом. Шутка, которую я считал безобидной, дорого мне обходилась, и все же, могу поклясться, я был непредсказуем. Не спорю, что имеешь, то не ценишь, пока не потеряешь, и у меня, наверное, и сейчас полно богатств, которых я не замечу, пока их не украдут. И если сегодня я еще в состоянии открывать и закрывать глаза, как в прошлом, то больше не могу, из-за собственного проказливого характера, втягивать голову в кувшин и высовывать наружу, как в старые добрые времена. Ибо ошейник, приделанный к горлышку сосуда, обручем охватывает теперь мою шею, как раз под подбородком. И мои губы, которые я обычно прятал и иногда прижимал к прохладному камню, видны сейчас первому встречному. Я говорил, что ловлю мух? Я их цапаю, щелк! Значит, у меня есть зубы? Потерять конечности и сохранить зубы, умора! Но, возвращаясь к печальной стороне вопроса, могу сказать, что этот ошейник, или кольцо из цемента, очень мешает мне поворачиваться описанным образом. Я пользуюсь случаем, чтобы научиться пребывать в покое. Иметь всегда перед глазами, когда я их открываю, одни и те же галлюцинации, — та радость, которую я, возможно, так и не узнал бы, если бы не колодка на шее. Практически меня беспокоит только одно, а именно — перспектива задохнуться, если я буду укорачиваться дальше. Удушье! Я ведь принадлежал к дыхательному типу, чему свидетельство — грудная клетка, все еще моя, и брюшная полость. И бормотал при каждом вдохе: В меня поступает кислород, и при каждом выдохе: Из меня выходят нечистоты, кровь снова становится алой. Посиневшее лицо! Неприлично выпавший язык! Распухший пенис! Пенис, что такое, милый сюрприз, я и забыл, что у меня есть пенис. Жаль, нет рук, а то можно было бы постараться из него что-нибудь исторгнуть. Нет, пусть лучше так. В моем возрасте снова начать мастурбировать было бы нетактично. И бесплодно. Впрочем, наверняка неизвестно. С криком «раз-два взяли, еще взяли», изо всех сил сосредоточившись на лошадином заде, когда поднят хвост, кто знает, возможно, я не остался бы с пустыми руками. О небо! Кажется, он зашевелился. Неужели меня не выхолостили? А ведь я мог поклясться, что выхолостили. Вероятно, перепутал с другой мошонкой. Нет, больше не шевелится. Сосредоточусь снова. Битюг. Першерон. Давай, давай, работай, умирай же, это самое малое, что ты можешь сделать. Худшее позади. Тебя вполне прикончили, ты вполне себя прикончил, чтобы сейчас подняться на собственные ноги, как большой мальчик. Так я подбадриваю себя. И добавляю, увлеченный: Стряхни смертельную вялость, она в этом обществе неуместна. Нельзя, чтобы все делали за тебя. Тебе показали дорогу, подвели за руку к самому обрыву, теперь твой черед, сделай без посторонней помощи последний шаг, докажи свою признательность. Мне нравится такой цветастый язык, такие смелые метафоры. Через все великолепие природы протащили они паралитика, и теперь, когда восхищаться больше нечем, мой долг — совершить прыжок, чтобы можно было сказать: Еще один из тех, кто жил, уходит. Им, кажется, не приходит в голову, что меня никогда здесь не было, что этот остекленевший взгляд, отвисшая челюсть и пена изо рта не имеют никакого отношения ни к Неаполитанскому заливу, ни к Обервилье. Последний шаг! А я так и не успел сделать первый. Но, возможно, они сочтут себя вполне вознагражденными, если я просто подожду, пока меня сдует ветром. Во всяком случае, такое я предусматриваю. Вся беда в том, что ветры здесь дуют слабые, им меня не сдуть. Скорее уж обрыв обрушится подо мной. Если бы я был жив изнутри, то можно было бы надеяться на сердечный приступ, или на малюсенький инфарктик, или на что-нибудь подобное. От агонии они, как правило, избавляли меня палками, смысл заключался в том, чтобы продемонстрировать зевакам и болельщикам, что у меня было начало и есть конец. Затем ногу ставят мне на грудь, где все как обычно, для собравшихся. О, если бы вы видели его лет пятьдесят тому назад, какой натиск, какой напор! Зная прекрасно, что придется начать меня сначала. Но не исключено, что я преувеличиваю свою нужду в них. Себя я обвиняю в инертности и все же двигаюсь, по крайней мере, двигался, разве не мог я случайно пропустить нужное время? Рассмотрим голову. Что-то в ней, кажется, еще шевелится, время от времени, поэтому нет оснований отчаиваться в апоплексическом ударе. Что еще? Органы пищеварения и очищения хотя и медлительны, но не совсем бездействуют, раз приходится за мной убирать. Это ободряет. Пока живу, надеюсь. Мухи, как разносчики инфекций, вряд ли заслуживают упоминания. Думаю, они могли бы заразить меня тифом. Нет, тиф разносят крысы. Я видел несколько штук, но до меня они еще не снизошли. Непритязательный солитер? Неинтересно. Во всяком случае, ясно, что я пал духом без всякого сопротивления, вполне возможно, я располагаю сейчас всем, что может их удовлетворить. Но я начинаю больше — не быть, на этой несчастной улице, которую они мне так ясно показали. Я могу описать ее, мог бы, мгновение назад, словно я был там, в форме, выбранной для меня, уменьшенным, таким ли я был, не от мира сего, но с открытыми еще глазами для впечатлений, с одним ухом, достаточно, и головой, достаточно послушной, чтобы дать мне хотя бы слабое представление о деталях, которые следует удалить, чтобы все опустело и стихло. Так было всегда. Как раз в тот момент, когда мир, наконец, воздвигнут, и меня начинает осенять, как его можно покинуть, все блекнет и исчезает. Я больше никогда не увижу это место, где стоит на пьедестале моя ваза, с гирляндой разноцветных фонариков снаружи и мной внутри, я не сумел здесь задержаться. Возможно, меня поразят молнией, для разнообразия, или резаком мясника, чудесным праздничным вечером, завернут в саван и унесут, с глаз долой — из сердца вон. Или уберут живого, для разнообразия, вынут и положат в другое место, на всякий случай. И при моем следующем появлении, если я когда-нибудь появлюсь, все будет новым, новым и незнакомым. Но постепенно я привыкну к этому, поддамся их увещеваниям, привыкну к окружению, привыкну к самому себе, и постепенно старая проблема поднимет свою омерзительную голову, как жить, их жизнью, хотя бы секунду, молодым или старым, без поддержки и помощи. И вспомнив, таким образом, о других попытках, при других обстоятельствах, я начну задавать себе вопросы, по их подсказке, похожие на те, которые я уже задавал, касающиеся меня, и их, и этих неожиданных сдвигов во времени и возрасте, и как преуспеть, наконец, там, где я всегда терпел неудачу, так, чтобы мной были довольны, и, возможно, оставили меня, наконец, в покое, и позволили делать то, что я должен делать, а именно, попытаться угодить тому, другому, если это как раз то, что я должен делать, чтобы он оставил меня в покое, наконец, и освободил меня от обязательств, и дал право на отдых и молчание, если это в его силах. Слишком много ожидать от одного человека, слишком много просить у него, чтобы сначала он вел себя так, словно его вовсе нет, потом так, словно он есть, прежде чем его допустят сюда, где он и не есть, и не не есть, где умирает язык, позволяющий такие выражения. Две неправды, два ярлыка, чтобы дотерпеть до конца, пока меня не освободят, не оставят в покое, в невообразимом и невыразимом, где я не перестаю быть, где они не дают мне быть. Возможно, там не так покойно, как я, видимо, думаю, одному, никем не докучаемому. Неважно, отдыхать — их слово, думать — тоже. Но вот наконец, как мне кажется, пища для бреда. Какой позор будет, если я наткнусь на что-нибудь и не замечу, еще одна свеча прольет свой свет, а я не увижу. Да, чувствую, пришла пора оглянуться, если сумею, и сориентироваться, если собираюсь двигаться дальше. Если бы я только помнил, что говорил. Не стоит зря волноваться, это, конечно, то же, что и всегда. У меня есть недостатки, но перемена темы не относится к их числу. Я должен двигаться, словно что-то необходимо сделать, что-то начать, куда-то попасть. В конечном счете, все дело в словах, этого я не должен забывать, этого я не забыл. Но я, должно быть, говорил это раньше, поскольку говорю сейчас. Я должен говорить определенным образом, с душевной теплотой, возможно, все может быть, сначала о том, кто не я, словно я он, и затем, словно я он, о том, кто я. Прежде чем я сумею, и так далее. Все дело в голосах, которые должны звучать правильно, когда они замолкают, специально, чтобы испытать меня, как, например, сейчас тот, который, грубо говоря, отвечает за то, что я живой. Душевное тепло, непринужденность, уверенность, правильность, словно это мой голос, произносящий мои слова, слова, гласящие, что я жив, поскольку они хотят, чтобы именно таким я был, не знаю почему, вместе с их миллиардами живых и триллионами мертвых, этого им недостаточно, необходимо, чтобы и я внес свою слабую конвульсию, визг, вой, дыхание и болтовню, любя ближнего своего и осеняясь разумом. Но что значит «правильно», я не знаю. Это они диктуют подобную чепуху, они забили меня до отказа стонами, которые душат меня. И наружу она вырывается неизменной, от меня требуется только отрыгнуть, чтобы услышать все те же самые прокисшие нравоучения, я не могу изменить в них ни слова. Попугай, вот с кем они имеют дело, попугай. Если бы они поведали мне, что я должен сказать для того, чтобы заслужить их одобрение, я обязательно бы это сказал, рано или поздно. Но, Боже упаси, это было бы слишком легко, мое сердце оказалось бы к этому непричастно, а я должен изблевать и сердце, извергнуть его в потоке блевотины, только тогда наконец я стану похож на человека, говорящего серьезно, отвечающего за свои слова, это перестанет быть болтовней. Прекрасно, не теряй надежды, держи рот открытым, а желудок вывернутым, возможно, на днях тебе повезет. Но голос того, другого, кто не разделяет эту страсть к животному миру и хочет услышать что-то от меня, что он несет? Прекрасный вопрос, слишком хороший для меня. Ибо относительно меня, собственно, так называемого, я знаю, что я имею в виду, я не получил, насколько мне известно, никакой свежей информации. Можно ли в таком случае говорить о голосе? Вероятно, нет. И однако же я говорю. Значит, весь вопрос о голосах требует пересмотра, исправления и последующего отклонения. Ничего не слыша, я, тем не менее, подвергаюсь сообщениям. И я еще говорю о голосах! Впрочем, почему бы и нет, если уже известно, что это неправда. Но существуют пределы, кажется. Пусть они явятся. Итак, обо мне ничего. Иными словами, никакого, имеющего ко мне отношения, утверждения. Слабые призывы, редко звучащие. Услышь меня! Стань самим собой! Следовательно, кто-то должен мне что-то сказать. Но ни одного, пусть даже самого ничтожного сообщения обо мне, кроме намека, что я не в состоянии ничего услышать, поскольку меня здесь нет, что мне давно известно. Я, естественно, заметил, в момент исключительной восприимчивости, что эти увещевания передаются мне по тем же каналам, которые использовали для своих сообщений Мэлон и компания. Довольно подозрительно, или, скорее, было бы подозрительно, если бы я все еще надеялся извлечь из этих грядущих откровений правду более ценную, чем ту, которой меня пичкали с момента, когда им взбрело в головы, что мне лучше существовать. Но эта слабая надежда, которая поддерживала меня совсем недавно, мгновение назад, если я правильно помню, теперь оставила меня. В таком случае, две работы, которые, возможно, различаются как шахта от каменоломни, в смысле затраченных усилий, хотя одинаково лишены очарования и интереса. Я. Кто бы это мог быть? Галерник, плывущий к Геркулесовым Столбам, который опускает весло под покровом ночи и ползет между скамьями, навстречу поднимающемуся солнцу, незамеченный стражей, моля о буре. Только ведь я ни о чем не молю. Нет, нет, я по-прежнему проситель. Я покончу с этим, прежде чем снова пуститься по свинцовому морю. Еще одно безумие, глупая жажда узнать, вспомнить свои грехи. Теперь меня на это не поймаешь, оставим это тем, кто проклят в этом году. И давайте об этом не думать, не думать ни о чем, не думать. Один он или их много, все пристают ко мне на одном и том же языке, которому они меня научили. Они говорили мне, что есть и другие, я не жалею, что не знаю их. Как только молчание нарушено, дальше все одно и то же. Приказы, мольбы, угрозы, похвалы, упреки, доводы. Похвалы, да, они дали мне понять, что я делаю успехи. Молодец, детка, на сегодня хватит, а теперь возвращайся к себе во мрак, до завтра. И вот я, седобородый, сижу среди детей, лепечу, съеживаюсь при виде розог. Я умру в третьем классе, сломленный годами и наказаниями, ростом опять в метр двадцать, как тогда, когда у меня было будущее и я, босоногий, в своем старом слюнявчике, писал в штанишки. Ученик Махуд, в двадцатипятитысячный раз спрашиваю, что такое млекопитающее? И я упаду замертво, не выдержав этой премудрости. Но успехи налицо, говорили они мне, только их мало, мало. А-а! О чем это я, об уроках? Это они загубили мое развитие, лишили памяти, не сомневаюсь. Ученик Махуд, повторяй за мной: Человек- высшее млекопитающее. Я не мог. Вечные разговоры о млекопитающих, в этом зверинце. Честно говоря, между нами, какое, к черту, значение могло иметь для ученика Махуда, что человек- то, а не другое? Вероятно, и в этом случае ничто не потеряно, поскольку вся эта дребедень снова выползает, выпущенная на свободу ночным кошмаром. Я буду сыт по горло млекопитающими, я знаю заранее, прежде чем наступит пробуждение. Быстро дайте мне мать, и разрешите пососать, вцепившись ей в грудь. Но пора дать этому экземпляру имя, без собственных имен нельзя. Окрещу его Червем. Давно пора. Червь. Мне не нравится, но особого выбора нет. Оно же станет и моим именем, когда придет время, когда меня не надо будет называть Махудом, если это счастливое время когда-нибудь придет. До Махуда были другие, похожие на него, того же поля ягоды, с таким же половым органом. Зато Червь — первый в своем роде. Спешу с выводами. Не следует забывать, что я его не знаю. Возможно, он тоже утомится, откажется участвовать во мне и, заложив основы, уступит место другому. Он еще не способен высказать свое мнение, только шуршит, я не переставая слушал его шуршание, все время, пока говорили другие. Он пережил всех, Махуда тоже, если Махуд умер. Я по-прежнему слышу его, преданного, умоляющего меня угомонить этот мертвый язык живых. Думаю, что он говорит именно это, так монотонно. Если бы я мог молчать, то лучше бы понял, что он от меня хочет, кем он хочет, чтобы я стал, что он хочет, чтобы я сказал. Почему бы ему не прогромыхать это и не успокоиться? Слишком легко, замолчать должен я, задержать дыхание. Что-то здесь не так. Ведь если бы Махуд молчал, Червь молчал бы тоже. Что у меня попросят невозможного, это пусть, но бессмыслицу! Они же сами довели меня до рассудка. Верно, беднягу Червя в этом винить не следует. Опять спешу с выводами. Но позвольте мне высказать свою точку зрения, пока я на нее не наплевал. Ибо если я Махуд, то я и Червь, тьфу. А если я еще не Червь, то стану им, когда перестану быть Махудом, тьфу. А теперь вперед, к серьезным проблемам. Нет, рано. Еще одна история Махуда, пожалуй, чтобы задурманить мне голову, окончательно. Нет, не стоит беспокоиться, всему свое время, запись ведется с незапамятных времен. Да, громкие слова тоже прозвучат, в свой час. Проблема свободы непременно будет рассмотрена мной, в заранее установленное время. Возможно, я слишком поспешно противопоставляю этих двух разносчиков неудачи. Но разве не вина одного из них, что я не могу стать другим? Следовательно, они — сообщники. Так и нужно рассуждать, с душевной теплотой. Или надо считать, что некий tertius gaudens, то есть я сам, виновен в двойном провале? Примет ли, наконец, мое лицо свое истинное выражение, лучась улыбкой? У меня такое чувство, что этого зрелища меня лишат. Ни в один из моментов я не понимаю, о чем говорю, и о ком, и где, и как, и почему, но я мог бы использовать для этой зловещей операции еще пятьдесят негодяев, и все равно мне не хватит пятьдесят первого, чтобы замкнуть цепь, это я знаю, не знаю, что это значит. Главное- никуда не прибывать и нигде не быть, ни там, где Махуд, ни там, где Червь, ни там, где я, разницы почти никакой, благодаря особой милости. Главное — продолжать извиваться, вечно, на крючке, пока есть воды, и берега, и развлекающийся в небесах Господь-рыболов, охотящийся за своим созданием через посредство своих избранных мерзавцев. Я заглотил три крючка, но не насытился. Отсюда и стоны. Какая радость — знать, где находишься и где окажешься, не будучи там! Остается лишь поудобнее устроиться на дыбе в блаженном ведении, что ты навеки никто. Жаль, что мне одновременно пришлось лишиться языка, а то бы он мирно истекал кровью, облизывая губы. Разумеется, нельзя же сохранить все до конца. Они, конечно, вынесут меня однажды на поверхность, забудут о своих разногласиях и согласятся, что не стоило трудиться ради такой ничтожной добычи, ради таких ничтожных добытчиков. Какое молчание тогда наступит! А сейчас займемся новостями о Черве, доставим мудиле удовольствие. Я скоро выясню, следит ли еще тот, другой, за мной. Но даже если нет, из этого ничего не выйдет, ему меня не схватить, мне от него не освободиться, я говорю о Черве, клянусь, тот, другой, никогда меня не хватал, и никогда я от него не освобождался, старая история, дошла до наших дней. Я тот, кого никогда не схватят и кто никогда не освободится, кто ползет по днищу навстречу новому дню, обещающему быть великолепным, увешанный спасательными поясами, и молит о гибели. Третий крючок заброшен прямо с небес и предназначен для ее высочества моей души, я давно подцепил бы ее на крючок, если бы знал, где ее искать. Итого, получается четыре. Так я и знал, нас могло быть хоть сто, но и тогда не хватило бы сто первого, нам всегда не хватит меня. Червь, чуть было не сказал Зверь, Червь, что могу сказать я о Черве, у которого до сих пор не хватило ума объясниться, что успокоит этих грызущих термитов в моем балаганчике, что-нибудь такое, чего нельзя было бы с одинаковым успехом сказать о другом? Может быть, пытаясь стать Червем, мне, наконец, удастся стать Махудом? Об этом я не подумал. В таком случае, единственное, что от меня требуется, это стать Червем, и я, несомненно, этого достигну, пытаясь стать Джонсом. В таком случае, единственное, что от меня требуется, это стать Джонсом. Стоп, возможно, он избавит меня от этого, проявит сострадание и позволит остановиться. Не все же розоветь рассвету. Червь, Червь, дело касается нас троих, и черт побери последнего. Кроме того, мне кажется, что я уже сделал, вопреки тому, что, мне кажется, я уже сказал, определенные усилия в этом направлении. Надо бы их отметить, хотя бы мысленно. Но Червь не умеет отмечать. Появилось, по крайней мере, первое утверждение, то есть отрицание, на котором можно строить дальше. Червь не умеет отмечать. А Махуд умеет? Прекрасно, дело пошло на лад. Да, характерной чертой Махуда, среди прочих, является способность отмечать, даже если это ему не всегда удается, определенные вещи, вероятно, мне следовало бы сказать «все», с тем чтобы извлечь из них пользу, подчинить себе. И действительно, мы видели, как он этим занимался, во дворе, в кувшине, в некотором смысле. Я знал, что стоит только заговорить о Черве, как я начну говорить о Махуде, с большим красноречием и пониманием, чем прежде. Каким близким сейчас он мне кажется, когда искоса глядит на медали Дюкруа, пожирателя конины. Час аперитива, люди уже задерживаются, чтобы почитать меню. Очаровательный час дня, особенно если, так иногда случается, на него приходится заход солнца, последние лучи которого, обшаривая улицу из конца в конец, отбрасывают от моей гробницы нескончаемую тень, пересекающую канаву и тротуар. Я любил ее созерцать, тогда я поворачивал голову свободнее, чем сейчас, в ошейнике. Где-то там, далеко от меня, я знал, лежала моя голова, и люди наступали на нее и на моих мух, которые, тем не менее, продолжали красиво ползать по темной земле. И я видел, как люди шли ко мне, прямо по моей тени, а за ними преданно ползли их собственные дрожащие тени. Иногда я путаю себя со свой тенью, а иногда не путаю. И иногда я не путаю себя со своим кувшином, а иногда путаю. Все зависит от того, в каком мы настроении. И часто я смотрел и смотрел, не моргая, пока, переставая быть, я не переставал и видеть. Воистину восхитительный час, совпадающий иногда, как уже отмечалось, с часом аперитива. Но этой радости, которую лично я считал безвредной и неопасной для общества, я ныне лишен, поскольку из-за ошейника мое лицо направлено на поручни, как раз над меню, ибо крайне важно, чтобы предполагаемый посетитель был в состоянии изучить меню, не рискуя, что его собьют с ног. Мясо в этом квартале имело высокую репутацию, и люди приходили издалека, отовсюду, чтобы вкусить его. Исполнив задуманное, они спешили уйти. К десяти часам вечера вокруг становилось тихо, словно в могиле, как говорится. Таков плод моих наблюдений, накопленных за долгие годы и постоянно подвергаемых индукции. Здесь все — убиение и поедание. Сегодня вечером подают рубец. Это зимнее блюдо, или осеннее. Скоро придет Маргарита и осветит меня. Она запаздывает. Уже не один прохожий щелкал зажигалкой у меня перед носом, чтобы лучше разобрать то, что я назвал бы, ради разнообразия, прейскурантом. Слава Богу, с моей благодетельницей ничего не случилось. Я не услышу, как она идет, я не услышу ее шагов, из-за снега. Все утро я провел под брезентом. С наступлением первых морозов она устраивает мне гнездо из тряпок, как следует подоткнув их под меня, чтобы я не простудился. Уютно. Интересно, попудрит ли она сегодня мне голову своей большой пуховкой? Это ее последнее изобретение. Она вечно придумывает что-нибудь новенькое, для моей пользы. Ах, если бы случилось землетрясение, если бы бойня поглотила меня! Сквозь поручни, в конце двух сходящихся рядов зданий, виден кусочек неба. Прут поднимается и закрывает его, стоит мне захотеть. Если бы я мог поднять голову, то увидел бы, как этот кусочек впадает в небесный океан. Что добавить к этим деталям? Еще не поздно, я знаю, подождем, рано еще прощаться навсегда, с этой грудой мусора. А что если немного поразмышлять, ожидая появления чего-нибудь вразумительного? Только на этот раз. И почти тут же возникает мысль, и в самом деле, следует сосредоточиваться почаще. Позвольте побыстрее огласить ее, пока она не исчезла. Как получается, что люди не замечают меня? Кажется, я существую только для Мадлен. То, что прохожий, в спешке, очертя голову, в безудержной беготне, не замечает меня, вполне понятно. Но зеваки, собирающиеся здесь послушать предсмертный рев животных, у них-то, мерно прогуливающихся взад и вперед, в ожидании начала кровопролития, времени уйма? А голодные, вынужденные, подходя к меню, нравится им это или нет, смотреть мне буквально в лицо, обонять мои выдохи? А дети, резвящиеся на площадках за воротами, жадные до всякой забавы? Мне кажется, что даже обычная человеческая голова, недавно вымытая, с несколькими волосками на макушке, стала бы общественной достопримечательностью, окажись она на месте моей головы. Может быть, это из деликатности, не желая меня обидеть, все делают вид, что не подозревают о моем существовании? Но подобную душевную чуткость вряд ли можно приписать собакам, которые прибегают по нужде к моему жилищу и явно не подозревают, что в нем находится живая плоть и кровь. Отсюда следует, что запаха у меня тоже нет. А ведь если кто-нибудь и должен пахнуть, так это я. Как, учитывая вышеизложенное, Махуд может ожидать от меня нормального поведения? Мое наличие подтверждают, если угодно, мухи, но в достаточной ли мере? Разве не садились бы они с тем же удовольствием на коровью лепешку? Да, до тех пор, пока этот вопрос не найдет удовлетворительного разъяснения или пока меня не заметил кто-нибудь помимо Мадлен, я не сумею поверить настолько, чтобы продолжить свою деятельность, тому, что говорится обо мне. Это утверждение я считаю крайне важным, но, следует заметить, вскоре я уже не сумею воспринять его, настолько ухудшились за последнее время мои способности. Очевидно, мы сталкиваемся здесь с проблемой перехода, чреватой неожиданностями. Допустим, я преуспел в умирании, приму самую удобную гипотезу, так и не сумев поверить в то, что когда-либо жил, я знаю, на свою беду, что это не то, чего они хотят для меня. Ибо это случалось со мной уже неоднократно, причем они не жаловали меня даже коротким отпуском по болезни, среди червей, перед тем, как воскресить меня. Но кто знает, что на этот раз сулит будущее? Чем думаю умнее, тем под гору быстрее, — во всяком случае, это было бы неплохо. Возможно, когда-нибудь некий господин, случайно оказавшись рядом со мной, с возлюбленной под ручку, в тот самый момент, когда последнее издыхание одаривает меня заключительной сладостью отлетающего времени, воскликнет, достаточно громко, и я услышу: Послушай, этот человек нездоров, надо вызвать скорую помощь! Таким образом, одним выстрелом, когда, казалось бы, никакой надежды, два прекрасных зайца. Я умру, но я жил. Если только не предположить, что господин подвержен галлюцинациям. Тогда, чтобы рассеять все сомнения, его возлюбленной достаточно будет сказать: Ты прав, любовь моя, кажется, его сейчас вырвет. И тогда я буду знать наверняка и испущу дух под звуки икоты, так часто, увы, омрачающей торжественность происходящего. В бытность свою Махудом я знал одного доктора, который утверждал, что, с научной точки зрения, последний выдох исходит с другого конца, и именно там, а не у рта, семья должна подержать зеркальце, прежде чем вскрыть завещание. Но откуда бы он ни исходил, не вникая в эти мрачные подробности, я, бесспорно, серьезно заблуждаюсь, полагая, что смерть, самое по себе, можно считать следствием или хотя бы свидетельством предшествовавшей ей жизни. Лично я не имею впредь ни малейшего желания покидать этот мир, который они так старательно мне навязывают, не убедившись предварительно, что я действительно в нем был, по пинку в зад, например, или поцелую — любой знак внимания годится, лишь бы он исходил не от меня. Пусть хотя бы два независимых наблюдателя немедленно заметят меня здесь, и я позабочусь об остальных. Как все становится ясно и просто, когда открываешь глаза на внутренний мир, предварительно подвергнув их воздействию внешнего, чтобы извлечь выгоду из контраста. Я не хотел бы, хотя и устал смертельно, покидать преждевременно эту плодоносную жилу, ибо я второпях к ней уже не вернусь, о нет. Но довольно этого проклятого первого лица, оно сбивает с толку, так я совсем перестану себя понимать, если не буду осторожен. Но о ком, в таком случае, идет речь? О Махуде? Нет, еще нет. О Черве? Тем более. Ба, любое местоимение годится, если смотреть в корень. Дело привычки. Потом подправим. На чем я остановился? Ах да, блаженство ясности и простоты. Теперь надо как-то связать это с несчастной Мадлен и с ее великой добротой. Знаки внимания, подобные оказываемым ею, упрямство, с которым она продолжает замечать меня, разве все это не доказывает убедительно, что я действительно присутствую здесь, на улице Брансьон, неслыханное название на моем родном острове? Разве избавляла бы она меня от жалких моих экскрементов по воскресеньям, устраивала бы гнездо с наступлением зимы, защищала бы от снега, меняла бы опилки, втирала бы мне в голову соль, надеюсь, не забыл ничего, если бы меня здесь не было? Разве посадила бы она меня в кувшин, подняла бы на пьедестал, обвесила бы фонариками, если бы не была уверена в моей реальности? Какое счастье было бы покориться этой улике и следующему за ней приговору. К сожалению, я рассматриваю ее как весьма подозрительную, чтобы не сказать — незаконную. В самом деле, что можно подумать об удесятеренных знаках внимания, которыми она буквально заваливает меня в последнее время? Как непохоже это на безмятежность наших прежних отношений, когда я видел ее всего раз в неделю. Нет, от этого не уйти, женщина теряет в меня веру. И пытается отдалить момент окончательного признания своей ошибки ежеминутными приходами, дабы собственными глазами удостовериться, что я все еще более или менее воображаем на своем месте. Подобным же образом веру в Господа, говорю со всей подобающей мне скромностью, иногда утрачивают вслед за проявлением особого рвения и усердия, так кажется. В этом месте я делаю паузу, чтобы подчеркнуть некоторое различие. (По-видимому, я все еще думаю.) То, что кувшин в самом деле стоит там, где говорят, верно, я и не собирался это отрицать, в конце концов, не мое это дело, хотя его присутствие в подобном месте, реальность которого я также не берусь оспаривать, кажется не очень-то правдоподобным. Я всего-навсего сомневаюсь в том, что нахожусь в нем. Легче воздвигнуть храм, чем склонить божество посетить его. Однако к чему вся эта путаница? Вот что получается, когда начинаешь подчеркивать различия. Но это неважно. Она любит меня, я всегда это чувствовал. Я ей нужен. Ресторанчик, муж, дети, если таковые имеются, — ей уже недостаточны, в ней есть пустота, которую в состоянии заполнить только я. Не удивительно, что у нее бывают видения. Было время, когда она казалась мне близкой родственницей, матерью, сестрой, дочерью или чем-то в этом роде, возможно, даже женой, скрывающей меня от общества. Вернее, Махуд, видя, сколь мало впечатлило меня его главное свидетельство, шепнул мне на ухо это предположение, добавив: Я ничего не говорил. Должен признаться, что не так уж оно абсурдно, как кажется с первого взгляда, и вполне может объяснить некоторые странности, не поразившие меня в момент формулировки, среди прочих — мое несуществование в глазах тех, кто не в курсе, то есть в глазах всего человечества. Но если меня прячут в общественном месте, к чему привлекать внимание к моей голове, художественно освещенной с сумерек до полуночи? Вы можете, конечно, возразить, что важен только результат. И вот еще что. Эта женщина никогда со мной не разговаривала, насколько мне известно. Если я утверждал что-нибудь обратное, то ошибался. Если я скажу что-нибудь обратное, то снова ошибусь. Если, конечно, я не ошибаюсь сейчас. Во всяком случае, подошьем это в дело, в поддержку любого тезиса, который вам по душе. Ни одного нежного слова, ни одного упрека. Из опасения привлечь ко мне общественное внимание? Или чтобы не рассеять иллюзии? Подвожу итог. Близится момент, когда единственный верующий в меня должен меня отвергнуть. Ничего не произошло. Фонарики не зажжены. Неужели все тот же вечер? Возможно, обед уже кончился. Возможно, Маргарита приходила и уходила, снова приходила и снова уходила, а я ее не замечал. Возможно, я сиял, со всем присущим мне блеском, долгие часы и ничего не заметил. И все же что-то изменилось. Эта ночь не похожа на другие. Не потому, что я не вижу звезд, мне не часто удается увидеть звезду, высоко в глубине того клочка неба, который я обозреваю. И не потому, что я вообще ничего не вижу, даже поручней, такое нередко случалось. И не из-за тишины, место здесь тихое, по ночам. К тому же я почти глухой. Не впервые я напрягаю слух, тщетно пытаясь различить приглушенные звуки на конюшне. Вдруг заржет лошадь. И я пойму, что ничего не изменилось. Или увижу фонарь сторожа, в загоне, раскачивающийся на высоте колена. Надо быть терпеливым. Холодно, утром шел снег. Однако же моей голове не холодно. Вероятно, я все еще накрыт брезентом, возможно, она набросила его на меня, боясь, что ночью снова пойдет снег, пока я был погружен в размышления. Но ощущения, так мной любимого, давления брезента на голову, нет. Моя голова потеряла всякую чувствительность? Или меня хватил удар, пока я был погружен в размышления? Не знаю. Буду терпеливым, перестану задавать вопросы. Прошло несколько часов, кажется, снова наступил день, ничего не произошло, я ничего не слышу. Я напомнил им об обязанностях, возможно, они дали мне умереть. Ощущение, что я укутан, но не прикасаюсь ни к чему, такого никогда не было. Опилки больше не давят на культи, мне неизвестно, где я оканчиваюсь. Вчера я покинул мир Махуда — улицу, ресторанчик, бойню, статую и, сквозь поручни, серое небо. Я никогда больше не услышу мычания скота, звякания вилок и стаканов, раздраженных голосов мясников, названий блюд и цен. И никакая женщина не захочет, тщетно, чтобы я жил, и моя тень, вечером, не омрачит землю. Истории Махуда кончились. Он понял, что они — не обо мне, он сдался, я победитель, а я так старался проиграть, чтобы доставить ему удовольствие, чтобы он оставил меня в покое. Выиграв, буду ли я оставлен в покое? Не похоже, кажется, я продолжаю говорить. Во всяком случае, все эти предположения, вероятно, ошибочны. Несомненно, меня снова бросят в атаку, лучше вооруженного, на твердыню смерти. Куда важнее другое — знать, что происходит сейчас, чтобы немедленно сообщить об этом, как требует того моя функция. Не нужно забывать, иногда я забываю, что все упирается в голоса. Я говорю то, что они велят мне говорить, и надеюсь, что когда-нибудь им надоест разговаривать со мной. Вся беда в том, что я говорю неверно, не имея ни слуха, ни головы, ни памяти. Сейчас я, кажется, слышу, как они говорят, начинает голос Червя, я передаю новости, чего бы они ни стоили. Неужели они думают, что я думаю, что говорю я? Это тоже они. Чтобы заставить меня думать, будто у меня есть собственное «я», и я могу говорить о нем, как они говорят о своих. Еще одна ловушка, чтобы удержать меня среди живых. Вот только они вразумительно не объяснили, как мне в нее попасть, им не преодолеть мою глупость. Почему они говорят со мной подобным образом? Возможно ли, что сказанное изменяется, проходя через меня, и они не могут этому помешать? Неужели они думают, что я думаю, что это я задаю вопросы? Вопросы тоже их, слегка искаженные, возможно. Я не говорю, что это неверный метод. Я не говорю, что, в конце концов, они меня не поймают. Я хочу проиграть, чтобы меня выбросили. Но охота мне надоела, надоело быть дичью. Образы, они воображают, что, громоздя образ на образ, соблазнят меня, в конце концов. Как мать, которая приговаривает младенцу «пис-пис-пис», чтобы тот пописал, сходный случай. Да, сейчас мы все вместе, в одной галере. Черед Червя, ему водить, желаю ему хорошо провести время. Подумать только, я думал, что он против того, что они пытаются сделать со мной! Подумать только, я видел в нем если не себя, то шаг к себе! Заставить меня быть им, анти-Махудом, а потом сказать: Но я только тем и занимаюсь, что живу, в некотором смысле, в единственно возможном смысле, вот это заговор! Или с помощью абсурда доказать мне, что я есть и что абсурдно не быть. К сожалению, бесполезно предупреждать меня заранее, я быстро забываю. Во всяком случае, желаю ему всяческого успеха, в этом мужественном начинании. И даже готов сотрудничать с ним, как сотрудничал с Махудом и компанией, насколько сумею, не могу иначе, и знаю об этом. Сказать о Черве, что он не знает, кто он такой, где находится, что вокруг происходит, значит недооценивать его. Он не знает только того, что что-то можно знать. Его чувства ничего ему не говорят, ни о нем, ни об остальном, этого различия ему не постичь. Ничего не чувствуя, ничего не зная, он существует, тем не менее, не для себя, для других, другие постигают его и говорят: Червь существует, поскольку мы его постигаем, — как будто нельзя не существовать, но быть постигаемым. Другие. Один, потом другие. Один обратился к всенемогущему, к всеневедущему, преследующему его, потом другие. К тому, кого надо накормить, ему, умирающему с голода, и кто, не имея ничего человеческого, не имеет ничего иного, ничего не имеет, есть ничто. Войди в мир нерожденным, пребудь в нем неживущим, без всякой надежды на смерть, эпицентром радостей, скорбей, спокойствия. Кто кажется истинным достоянием, ибо не претерпевает изменений. Кто находится за пределами той жизни, в которой мы пребываем, всю нашу долгую тщетную жизнь. Кто не пощажен безумной нуждой говорить, думать, знать, где находишься, где находился, во время смятенного сна, наверху, под небесами, нападающей по ночам. Кто не знает о себе и молчит, не знает о своем молчании и молчит, кто не смог быть и перестал пытаться. Кто пресмыкается среди тех, кто видит в нем себя, и устремляет в их глаза свой неподвижный взор. Благодарю за исходные сведения. И это еще не все. Кто ищет свое истинное лицо, пусть не унывает, он найдет его, перекошенное от боли, с глазами, вылезшими из орбит. Кто так страстно желает жить, пока жив, будьте спокойны, жизнь подскажет ему способ. Все это очень утешает. Червь, будь Червем, ты увидишь, что это невозможно, бархатная перчатка протерлась, от сильных ударов, на суставах. Не страшно, подумаешь, синяк под глазом! И начинают, наконец, крахмалить старую тряпку, которую ты так терпеливо и тщетно мял, такую же вялую и безжизненную, как в первый день. Все дело исключительно в голосах, никакой другой образ не подходит. Пусть он пройдет сквозь меня, наконец, истинный, последний, принадлежащий тому, кто безголос, по его собственному признанию. Неужели они думают, что убаюкают меня этим шепотом? Какая для меня разница — добьюсь я успеха или потерплю неудачу? Не я это затеял, если они хотят, чтобы я преуспел, я провалюсь, и наоборот, чтобы не избавиться от своих мучителей. Есть ли хоть одно мое слово в том, что я говорю? Нет, голоса у меня нет, в этом вопросе голоса я не имею. Вот одна из причин, по которой я спутал себя с Червем. Нет у меня никаких причин, никакой причины, я похож на Червя, без голоса, без причины, я — Червь, нет, если бы я был Червем, то не знал бы этого, не сказал бы этого, я ничего не сказал бы, я был бы Червем. Но я ничего и не говорю, я ничего не знаю, эти голоса не мои и мысли тоже, это голоса и мысли бесов, осаждающих меня. Которые заставляют меня говорить, что я не могу быть Непобедимым Червем. Которые заставляют меня говорить, что я, возможно, он, как и они. Которые заставляют меня говорить, что поскольку я не могу им быть, то обязан быть им. Что поскольку я не сумел быть Махудом, которым быть мог, то должен быть Червем, которым быть не могу. Но они ли это по-прежнему говорят, что, не сумев быть Червем, я буду Махудом, автоматически? Словно, помолчим немного, словно я вырос и понимаю намеки и некоторые вещи, но они ошибаются, мне нужно все объяснять, и все равно я не понимаю, так я вызову в них отвращение своей тупостью, как они говорят, и меня убаюкают, заставят считать себя еще глупее. Они ли это по-прежнему говорят, что, когда я устрою им всем сюрприз и буду Червем, тогда, наконец, я буду Махудом? Червь оказывается Махудом, как только кто-то оказывается Червем. О, хоть бы они начали делать со мной все, что им хочется, и преуспели наконец, сделав со мной то, что им хочется, я готов стать всем, чем они хотят, я устал быть веществом, которое мнут и бьют без конца и без толку. Или от меня откажутся и оставят лежать кучей, настолько бесформенной, что не найдется больше никого, кто попытался бы придать ей форму. Но у них нет единого мнения, они все одного поля ягоды и все же не знают, что хотят со мной сделать, они не знают, где я и на кого похож, я подобен праху, они хотят сделать из праха человека. Слушать их, падая духом. Они убаюкают меня, пока я не воображу, что слышу себя, наконец, говорю с собой, наконец, что это не они так говорят, что это я так говорю. Ах, если бы я смог отыскать свой собственный голос, во всем этом бормотании, конец бы и их заботам, и моим. Вот зачем нужны эти маленькие паузы, чтобы заставить меня прервать их. Они думают, что мне не вынести тишины, что однажды, когда-нибудь, ужас молчания вынудит меня заговорить. Вот почему они то и дело замолкают, чтобы подтолкнуть меня к крайности. Но долго молчать они не осмеливаются, а то может рухнуть вся затея. Верно, я страшусь этих пучин, над которыми все они склонились, напрягая слух, чтобы разобрать шепот человека. Это не тишина, это яма, в которую я счастлив был бы провалиться, с коротким криком, похожим на человеческий, словно раненая обезьянка, первый и последний, и исчезнуть, пропищав, навсегда. Ну что ж, если им когда-нибудь удастся заставить меня наделить голосом Червя, в припадке эйфории, возможно, мне удастся этот голос присвоить, в припадке рассеянности. Есть шанс. Но им не удастся: удалось ли им заставить Махуда говорить? По-моему, нет. Мэрфи, кажется, говорил время от времени, другие, вероятно, тоже, не помню, но сделано это было довольно топорно, за всем этим проглядывал чревовещатель. А вот сейчас, чувствую, все начинается. Они, должно быть, считают, что совсем задурили меня, всей этой ерундой о бытии и существовании. Да, именно сейчас, забыв о том, кто такой Червь, где он и на кого похож, я начинаю быть им. Хуже всего эта профессорская ирония. Быстро, на место. Ни входа, ни выхода, надежное место. В отличие от Эдема. И посреди Червь. Ничего не чувствующий, ничего не знающий, ни на что не способный, ничего не желающий. Пока он не услышит некий несмолкающий звук. Это конец, Червя больше нет. Мы это знаем, но не говорим, мы говорим: Это пробуждение, начало Червя, — ибо сейчас мы должны говорить, и говорить о Черве. Это уже не он, но будем делать вид, что это все еще он, наконец, он, кто слышит и дрожит, рождаясь, которого ждет печаль и борьба с печалью, зоркий глаз, деятельный ум. И назовем получившееся Червем, так чтобы воскликнуть, завершив подмену: Ах, взгляните, снова жизнь, жизнь всегда и всюду, жизнь, которая у всех на устах, единственно возможная! Бедный Червь думал, что у него все иначе, но вот он — в пожизненном бедламе. Где я? Это мой первый вопрос, целый век только слушал. Если на него не ответят, я перейду к другим, более личным, значительно позже. Возможно, я даже, перед тем как снова впасть в кому, воображу себя живым. Но будем последовательны. Я сделаю все, что в моих силах, как всегда, поскольку поступать иначе не в состоянии. Я покорюсь, более трупоуслужливый, чем когда бы то ни было. Я передам слова, достигшие уха или вдутые через рупор в задний проход, во всей их чистоте и в том же порядке, насколько возможно. Ничтожно малый промежуток между прибытием и отправлением, пустяковая задержка при извержении — единственное, о чем мне стоит беспокоиться. Правда обо мне, наконец, выварится, пастеризуется, при условии, конечно, что они снова не начнут заикаться. Я слушаю. Довольно мешкать. Я Червь, то есть я уже не Червь, поскольку слышу. Но я забуду об этом в пылу страдания, я забуду, что я уже не Червь, а какой-то третьесортный Тиссен Лувертюр, именно на это они и рассчитывают. Червем я услышу тот звук, который никогда не прекратится, неописуемо монотонный и все же не лишенный некоторого разнообразия. В конце не знаю какой вечности, они не говорят, мой интеллект выбился из сил, пока понял, что этот надоедливый звук — голос и что царство природы, в которое, льщу себя надеждой, я уже вступил, может предложить и другие звуки, даже более неприятные, и возникнуть они не замедлят. Не говорите после этого, что я не гожусь в люди. Какой утомительный путь от первого потрясения, сколько нервов растерзано в бесчувственном сердце, какой ужас раскалил мозжечок. Как долго он привыкал к этой пытке. Понять, тьфу, ничего не значит. Пустяк. Общий удел, безвредная шутка. Это ненадолго. Снимать урожай мне пока дают. Они упомянули розы. Я успею их понюхать. Потом они заговорят о терниях. Поразительное разнообразие! Тернии им придется вонзить в меня, как в своего злосчастного Иисуса. Нет, мне не нужен никто, пусть прорастают у меня под задницей, как хотят, я воспарю над своим состоянием. Терновый венец в напоенном ароматами воздухе. Не будем спешить. Мне еще далеко до совершенства, у меня совсем нет навыков. Например, на тот случай, если вы мне не верите, я не умею еще двигаться, как локально, относительно себя, так и физически, относительно всего остального дерьма. Я не умею хотеть, я хочу уметь, но не могу. Все, что попадает ко мне не от меня, попадает не по адресу. Точно так же и мое соображение смазано еще слабо и не действует без каких-либо критических обстоятельств, вроде безумной боли, испытываемой впервые. Какая-нибудь семантическая тонкость, например, ради провождения времени, не могла бы удержать мое внимание. Развлечения и радости беспристрастного и бескорыстного суждения — не для меня. Я думаю, не тот же ли это головокружительный ужас, что и у ос, выкуриваемых из гнезда, когда страх превысит определенный предел? Означает ли это, что я не склонен к этому, по милости привычки? Заявлять так значило бы недооценивать размеры репертуара, мной освоенного и, по всей видимости, пустячного по сравнению с тем, который припасен для меня к завершению ученичества. Эти огни, мерцающие далеко внизу, слагающиеся затем в пламя, которое устремляется на меня, слепящее, пожирающее, — всего-навсего один из примеров. Я не могу к ним привыкнуть, они неизменно заставляют меня задуматься. И каждый раз, в последнее мгновение, уже опалив меня, они гаснут, дымясь и шипя, и каждый раз я лишаюсь хладнокровия. И в моей голове, которую я поворачиваю, как мне нравится, вверх и вправо, разлетаются искры. Иногда я говорю себе, что нахожусь в голове, это от ужаса, так хочется оказаться в безопасности, под защитой массивного черепа. И я добавляю, что глупо пугаться чужих мыслей, терзающих мое небо безобидными пожарами, изводящих меня ничего не значащими звуками. Но не все сразу. А часто все спит, как когда я по правде Червь, кроме того голоса, который лишил меня сути, который никогда не замолкает, но часто путано бормочет, словно собирается покинуть меня. Это, впрочем, преходящая слабость, если, конечно, все не устроено специально, чтобы научить меня надеяться. Странно, полностью разрушенный, но непривычный еще к тому унижению, до которого меня довели, я иногда, кажется, вспоминаю, каким я был, когда был Червем, но не попал еще в их руки. Тогда-то меня и подмывает сказать, что я на самом деле Червь, и подумать, что, в конце концов, он, возможно, стал тем, кем стал я. Не получается. К тому же они изыщут другие средства, не столь детские, чтобы заставить меня согласиться или сделать вид, что соглашаюсь, с тем, что я тот, чьим именем они меня называют, а не кто иной. Или они будут ждать, рассчитывая, что я устану, будут давить на меня все сильнее, чтобы стереть из моей памяти того, с кем нельзя сделать то, что сделали со мной, стереть вчерашний день, стереть завтрашний. И, однако же, мне кажется, что я помню и никогда не забуду, каким я был, когда был им, прежде чем все смешалось. Но это, конечно, невозможно, поскольку Червь не мог знать, каким он был или кем, именно так они хотят, чтобы я рассуждал. И мне также кажется, что еще прискорбнее, что я мог бы снова стать Червем, если бы меня оставили в покое. Отличный переход, но никуда не ведет. Только бы они перестали говорить ни о чем, до того как покончат со всем. Ни о чем? Поспешный вывод. Не мне судить. Исходя из чего мне судить? Новая провокация. Они хотят, чтобы я потерял выдержку и вне себя бросился их спасать. Как все очевидно! Иногда я говорю себе, они говорят мне, Червь говорит мне, подлежащее не имеет значения, что моих поставщиков больше, чем один, четыре или пять. Но более вероятно, что это одно и то же гнусное животное, развлекающееся игрой во многих, меняющее тон, акцент, тему своей болтовни. Если только это ему не свойственно. На пустой ржавый крючок я еще согласен, но приманки! Бывает, впрочем, и долгое молчание, изредка, когда, ничего не слыша, я ничего не говорю. То есть я слышу бормотание, если сильно прислушиваюсь, но это не мне, это они между собой, у них совещание. Я не слышу, о чем они говорят, но понимаю, что они по-прежнему здесь, что они еще не закончили со мной. Они чуть отодвинулись. Секреты. А если здесь всего один, значит, он советуется сам с собой, бормоча и жуя усы, готовясь к извержению нового потока бессмыслицы. Представить только, что я подслушиваю, в наступившей тишине! До хорошенького состояния они меня довели. Надеюсь, больше никого не осталось. Хотя говорить об этом не время. Согласен. О чем время говорить? О Черве, наконец. Согласен. Для начала вернемся к его истокам, а затем терпеливо проследим его на различных стадиях, с целью показать их роковое сцепление, которое довело его до моего состояния. И все это одним махом, отважно. Затем повседневные записи, пока не рухну. И наконец, под занавес, песни и пляски благодарной жертвы в честь рождения. Слава Богу, все идет хорошо. Махудом я не мог умереть. Могу ли я родиться Червем? Это одна проблема. Но, возможно, в конечном счете, другой персонаж. Тому, кто косит, все едино. Но вернемся назад, как планировалось, после чего бросимся вперед, как предполагалось. Наоборот звучит лучше, но не намного. Вверх по течению, вниз, какая разница, я импровизирую, так и надо! До этого момента время было во мраке. С этого момента — одно сияние! Сейчас, по крайней мере, я знаю, где я, насколько это касается моих истоков, я имею в виду те истоки, о которых можно поговорить, а это главное. Когда можно сказать: Некто в пути, все отлично. Возможно, мне идти еще тысячу лет, но это не имеет значения. Он в пути. Я начинаю осваивать местность. Кто знает, может быть, утром мне удастся ускользнуть, с булочкой и чашкой кофе. Нет, двигаться я не могу, пока еще не могу. То я оказываюсь в черепе, то в животе, странно, а то и вообще нигде. Возможно, это боталов проток, если вокруг меня все пульсирует и сжимается. Приманка, приманка. Разве не могу я иметь среди них друга, который печально покачивает головой и ничего не говорит или говорит изредка: Хватит, хватит. Можно быть и до начала, на это они согласны. Им нужны мои корни и прочее. Это несущееся время — то же самое, что раньше покоилось. И тишина, которую они тщетно нарушают, в один прекрасный день она восстановится, та же, что была, разве что слегка потрепанная. Согласен, согласен, в пути нахожусь я, слова надувают мои паруса, и я же — немыслимый предок, о ком ничего нельзя сказать. Но, может быть, я скажу о нем, когда-нибудь, и о том непостижимом времени, когда я был он, когда-нибудь, когда они смолкнут, убежденные, наконец, в том, что я не появлюсь на свет, ибо не буду зачат. Да, возможно, я буду говорить о нем, всего мгновение, подобно насмешнику-эху, прежде чем возродиться в нем, в том, от кого они так и не сумели меня отделить. И действительно, они уже слабеют, это заметно. Еще один ловкий финт, меня заставляют беспричинно радоваться, под их дудку, и принимать их условия, худой мир любой ценой. Но я ничего не могу сделать, а об этом они, кажется, ежеминутно забывают. Я не могу радоваться и не могу печалиться, зря они объяснили мне, как это делается, я так и не понял. И что это за условия? Я не знаю, чего они хотят. Я говорю об условиях, но не знаю их. Я издаю звуки все лучше и лучше, так мне кажется. Если им этого мало, ничем помочь не могу. Если я говорю о голове, о своей голове, то лишь потому, что слышу, как о ней говорят. Но к чему твердить одно и то же? Они надеются, что когда-нибудь все переменится, это естественно. Что когда-нибудь в моем дыхательном горле или в другой части воздухопровода образуется гнойник и прорвется мыслью, что эта зараза пойдет дальше. Это позволит мне ликовать, как простому человеку, знающему, почему он ликует. И не успеешь оглянуться, как я весь покроюсь свищами, брызжущими благословенным гноем разума. Будь я из плоти и крови, как они великодушно утверждают, то не протестовал бы, их уловка могла бы сработать. Они утверждают, что я страдаю как настоящая мыслящая плоть, но, к сожалению, я ничего не чувствую. Будучи Махудом, немного чувствовал, время от времени, но что им это дало? Да, лучше бы им попробовать что-нибудь другое. Я чувствовал ошейник, мух, опилки под культями, брезент на голове — после того, как мне о них говорили. Можно ли назвать это жизнью, которая исчезает, когда субъект меняется? А почему бы и нет? Но они, должно быть, вынесли постановление, что нельзя. Им невозможно угодить, они слишком многого требуют. Они хотят, чтобы я испытывал боль в шее, свидетельство одушевленности, слушая в то же время беседы в горних. Они хотят, чтобы у меня было сознание, каждую минуту свидетельствующее о боли в шее, мушиных укусах и бессилии небес. Пусть они карают меня беспрестанно и все более изощренно (учитывая адаптационный фактор), в итоге, возможно, будет похоже, что я понял смысл жизни. Они могли бы даже перекрывать, время от времени, дыхательную трубку, но так, чтобы я продолжал выть. Ибо они предупредили бы меня, перед тем как начать: Ты должен выть, слышишь, иначе мы ничего не докажем. И, изойдя на нет, наконец, или ослабев от старости и прекратив вопить от полного истощения, я дождусь, что они с полным основанием провозгласят меня мертвым. И вот, не пошевелив пальцем, я обрету покой и услышу, как они скажут, легонько потирая сухие старческие ладони, словно отряхивая пыль: Больше он не шевельнется. Нет, это было бы слишком просто. У нас должны быть небеса и Бог знает что еще, огни, светила, ежеквартальная радуга, надежды, проблески успокоения. Но позвольте закончить это вводное предложение и с легким сердцем начать следующее. Шум. Как долго внимал я ему? Вплоть до момента, когда он прекратился, он был слишком хорош, чтобы длиться вечно, по сравнению с тем, что шло ему на смену. Из-за миллионов различных звуков, все тех же, непрерывно повторяющихся, как не вырасти голове, сперва зачаточной, потом огромных размеров. Ее задача сначала заглушить, затем, когда прорежется глаз, дурной в полном смысле, уничтожить свою сокровищницу. Но довольно скользить по тонкому льду. Механика этого дела значит мало, при условии, что мне удастся сказать, прежде чем оглохнуть: Это голос, и он говорит мне. Выяснить, смело, не мой ли это голос. Решить, не важно как, что голоса у меня нет. Задыхаться, накалившись добела или посинев от холода, это ощущается одинаково. Отправная точка: он отправляется, они меня не видят, зато слышат, как я задыхаюсь, прикованный, они не знают, что я прикован. Он знает, что это слова, не уверен, что это не его собственные слова, именно так это и начинается, так начав, никто еще не оглядывался назад, настанет день, когда он сделает их своими, когда он решит, что он один, далеко ото всех, за пределами любого голоса, на подходе к дневному свету, о котором они непрерывно ему говорят. Да, я знаю, что это слова, было время, когда я этого не знал, и до сих пор не знаю, мои ли они. Их надежды, следовательно, обоснованы. На их месте я бы удовлетворился тем, что знаю, мне хватило бы знать, что слышимое мной — не невинный и непреложный звук немоты, вынужденной длиться, а пораженное ужасом бормотание приговоренного к молчанию. Я бы пожалел себя, отпустил, не толкал бы на самоуничтожение. Но они суровы и алчны, еще больше, чем когда я играл в Махуда. Трубили бы в свой рог! Верно, я еще не говорил. Впускать в ухо и немедленно выпускать через рот или в другое ухо, что тоже возможно. Нет смысла умножать ошибки. Две дырки — и я посередине, слегка придушенный. Или одна дырка, вход и выход, где слова кишат и давятся как муравьи, торопливые, незначительные, не несут и не уносят ничего, слишком легковесные, чтобы оставить след. Я не буду больше говорить «я», никогда, это нелепо! Поставлю на его место, всякий раз как услышу, третье лицо, если вспомню. Все что угодно, лишь бы доставить им удовольствие. Никакой разницы не будет. Там, где есть я, нет никого, кроме меня, которого нет. Так что об этом довольно. Слова, он говорит, что знает, что это слова. Но откуда он знает, если никогда не слышал ничего другого? Верно. Не говоря уже о другом, многом другом, на что, из-за обилия материала, к сожалению, до сих пор запрещено было ссылаться. Например, для начала, его дыхание. Вот он, со вздохом в ноздрях, ему остается только задохнуться. Грудная клетка подымается и опадает, долго он не протянет, порча распространяется книзу, вскоре у него появятся ноги, он сможет ползать. Снова ложь, он еще не дышит, он никогда не вздохнет. Тогда что же это за слабый шум, словно тайком спускаемый воздух, напоминающий дыхание жизни, тем, кто ею заражен? Плохой пример. А огни, которые с шипением гаснут? Не похоже ли это на приглушенный смех, при виде его ужаса и горя? Видеть сначала, как его переполняет свет, а потом как он внезапно низвергается во мрак, должно казаться им невообразимо забавным. Но они так давно здесь, со всех сторон, что могли уже проделать в стене дырку, дырочку, сквозь которую можно подглядывать, по очереди. А огни, наверное, — те самые, которыми они его освещают, время от времени, чтобы наблюдать его эволюцию. Вопрос относительно огней заслуживает рассмотрения в отдельной главе, настолько он увлекателен, досконального, неторопливого, и он будет рассмотрен, при первой возможности, когда время не будет так поджимать, а мысли утихомирятся. Резолюция номер двадцать три. А пока, какой можно сделать вывод? Что единственные звуки, достигавшие Червя до сих пор, — это звуки, издаваемые ртом. Правильно. И не забыть, как стонет обремененный воздух. А Червь приходит, и это главное. Когда позже на земле разразится шторм, подавляя свободу мысли, он поймет, что затевается, что конец света не близко. Нет, в том месте, где он находится, он ничего не узнает, голова не работает, он знает не более, чем в первый день, он просто слушает и страдает, не сознавая ничего, это вполне возможно. Голова выросла из уха, чтобы разъярить его еще больше, должно быть, именно так. Голова на месте, приделанная к уху, а в ней ничего, кроме злости, единственное, что важно, пока. Трансформатор, в котором звук превращается, без помощи разума, в злость и ужас, единственное, что требуется, пока. Извилины обнаружатся позже, когда его выгонят. И почему человеческий голос, а не завывание гиены или стук молотка? Ответ: Чтобы потрясение оказалось не слишком велико, когда его пристальный взгляд упадет на корчи настоящих губ. Вдвоем они на все найдут ответ. И как наслаждаются они беседой — им известно, что нет пытки мучительнее, чем неучастие в разговоре. Их много, собравшихся в кружок, возможно, сцепивших руки, образовав нескончаемую цепь, говорящих по очереди. Они движутся по кругу, рывками, так что голос доносится всегда из одного и того же места. Но нередко они говорят все сразу, произносят одновременно одно и то же, и столь идеально одновременно, что кто угодно решил бы, что это один голос, один рот, если бы не знал, что Господь может наполнить розу ветров, не сходя с места. Всякий, но не Червь, который ничего не говорит, ничего не знает, пока. Кружась таким вот образом, они не забывают и про глазок, те, кому это интересно. Пока один говорит, другой подглядывает, наверняка тот, кто будет говорить следующим, возможно, о том, что он только что видел, если, конечно, увиденное достаточно интересно, чтобы его упомянуть, хотя бы косвенно. Но какая надежда питает их, пока они заняты таким вот образом? Трудно допустить, что их не питает та или иная надежда. И каких перемен они ждут, так пристально высматривают, уткнувшись одним глазом в отверстие и закрыв другой? Дидактических целей они не преследуют, это несомненно. Нет речи и о передаче еще каких-либо инструкций, в данный момент. Язык опроса, медоточивый и вероломный, — единственный, который они знают. Пусть он движется, пытается двигаться — это все, чего они хотят, пока. Неважно, куда он идет, будучи в центре, он направляется к ним. Итак, он в центре, нащупывается довольно интересная ниточка, неважно к чему ведущая. Они смотрят, продвинулся ли он. Он- всего-навсего бесформенная куча, без лица, способного отразить нюансы пытки, однако положение этой кучи, большая или меньшая степень ее бесформенности и припадания к земле, несомненно, говорит специалистам многое и позволяет оценить вероятность неожиданного скачка, или бессильного уползания, словно после смертельного удара. Где-то в этой куче — глаз, безумный лошадиный глаз, всегда открытый, глаз им нужен, они позаботились, чтобы у него был глаз. Неважно, куда он движется, он движется к ним, к триумфальному пению, когда они узнают, что он пошевелился, или к их затихающему голосу, чтобы он думал, что удаляется от них, но еще недостаточно удалился, тогда как на самом деле он к ним приближается, все ближе и ближе. Нет, он ни о чем не может думать, ни о чем судить, кроме того, что данная ему плоть недурна и годится, чтобы добраться туда, где нет печали и волнений, свалиться и лежать, когда она уже больше не страдает, или страдает меньше, или уже не может двигаться дальше. Тогда снова раздастся голос, сперва тихий, затем громче, с той стороны, откуда они хотят его выжить, чтобы он думал, что за ним гонятся, и пробирался дальше, из последних сил, к ним. Таким образом они приведут его к стене, точно к тому месту, где они понаделали других дыр, сквозь которые можно просунуть руки и схватить его. Как телесно все это! И затем, не способный двигаться дальше, из-за стены, да и в любом случае не способный двигаться дальше, и не испытывая нужды двигаться в данный момент, из-за нисшедшего великого молчания, он упадет, полагая, что поднялся, даже пресмыкающееся может упасть после длительного перехода, сравнение вполне уместное. Он свалится, впервые он окажется в углу, встретится с вертикальной опорой, вертикальным заслоном, усиливающим опору и поддержку земли. В этом что-то есть- в ожидании забвения впервые ощутить опору и поддержку не только в одной из шести плоскостей, но и в двух других. Однако Червь, если и ощутит эту радость, то весьма смутно, будучи чем-то меньшим, чем животное, пока его не вернут, более или менее, в состояние, в котором он пребывал до начала своей предыстории. Тогда они овладеют им и заберут к себе. Ибо, если они сумели сделать отверстие для глаза и дыры для рук, им под силу сделать еще одну большую дыру для переноса Червя, из мрака в свет. Но какой смысл говорить о том, что они сделают, когда Червь придет в движение, чтобы перенести его к себе, если он не может двинуться, хотя часто этого желает, если только в разговоре о нем допустимо говорить о желании, а говорить о желании недопустимо и нехорошо, но что делать, иначе нельзя говорить о нем или с ним — будто он жив, будто в состоянии понимать, будто способен желать, пусть даже это и ни к чему, а это ни к чему. И благо для него, что он не может пошевелиться, хотя и страдает из-за этого, ибо это означало бы его жизненный приговор, двигаться прочь оттуда, где он находится, в поисках покоя и прежней тишины. Но, возможно, наступит день, и он пошевелится, тот день, когда незначительные усилия, предпринятые на начальном этапе, ничтожно слабые, преобразятся, накопившись, в одно большое усилие, достаточное, чтобы сдвинуть его с того места, где он лежит. Или, возможно, наступит день, когда они оставят его в покое, опустят руки, заделают дыры и отбудут, один за другим, к более полезным занятиям. Ибо решение должно быть принято, чаша весов должна наклониться в ту или другую сторону. Нет, можно прожить жизнь и так — неспособным жить, неспособным ожить, и глупо умереть, ничего не сделав, никем не побыв. Странно, что они не приходят за ним в его логово, хотя, кажется, могли бы. Они боятся, воздух, окружающий его, не годится для них, и однако же они хотят, чтобы он дышал их воздухом. Они могли бы натравить на него собаку, велев ей вытащить его наружу. Но и собака не протянула бы там и секунды. Можно попробовать длинный шест, с крюком на конце. Но место, где он лежит, просторно, что интересно, он далеко, слишком далеко, чтобы дотянуться до него даже очень длинным шестом. Крошечное пятно в глубине ямы — это он. Сейчас он в яме, изучаемый со всех сторон. Они говорят, что видят его, они видят только пятно, они говорят, что пятно — это он, может быть, это он. Они говорят, что он слышит их, откуда они знают, может быть, и слышит, да, он слышит, больше ни в чем нельзя быть уверенным. Червь слышит, хотя «слышать» — слово неуместное, но оно подойдет, должно подойти. Они взирают на него сверху, согласно последним сведениям, ему придется карабкаться, чтобы добраться до них. Ба, последние сведения, последние сведения устарели. Склоны в том месте, где он лежит, пологие, они распластываются под ним, это не седловина и не яма, смотрите, как быстро, скоро мы водрузим его на вершину. Они не знают, что сказать, чтобы суметь поверить в него, чтобы придумать, чтобы увериться, они ничего не видят, они видят серое пятно, похожее на струйку дыма, неподвижное, в том месте, где он мог бы быть, если он где-нибудь должен быть, там, где они предписали ему быть, и в это пятно они запускают голоса, один за другим, в надежде сдвинуть его, услышать, как он шевельнется, увидеть, как он замаячит в пределах досягаемости их багров, трезубцев, абордажных крючьев, спасенный наконец, вернувшийся домой, наконец. А сейчас о них хватит, больше они не нужны, нет, еще нет, пусть останутся, они могут еще пригодиться, пусть останутся там, где находятся, двигаясь по кругу, обрушивая свои голоса, через дыру, для голосов тоже должна быть дыра. Но их ли он слышит? Настолько ли они необходимы, чтобы он мог слышать, они и прочие марионетки? Довольно уступок духу геометрии. Он слышит, и все, он один, он нем, он затерялся в дыму, дым не настоящий, огня нет, неважно, странный ад, без жары и обитателей, возможно, это рай, возможно, это райский свет и уединение, а голос — голос незримых заступников за живых, за мертвых, все возможно. Здесь не земля, и это самое главное, это не может быть ни землей, ни дырой в земле, населенной одним Червем, или другими, если вам так угодно, бесформенно распростертыми, как и он, немыми, неподвижными, а этот голос — голос тех, кто оплакивает их, завидует им, взывает к ним и забывает их, это объяснило бы его бессвязность, все возможно. Да, тем хуже, он знает, что это голос, откуда знает — неизвестно, ничего не известно, он ничего не понимает из того, что голос говорит, самую малость, почти ничего, это необъяснимо, но необходимо, желательно, чтобы он понял самую малость, почти ничего, как собака, которая приносит одну и ту же дрянь, брошенную ей, получает одни и те же приказы, одни и те же угрозы, одни и те же подачки. Вопрос исчерпан, виден конец. Остается глаз, оставим ему глаз, чтобы он мог видеть, этим огромным безумным блестящим черно-белым глазом, чтобы он мог плакать, чтобы ему было чем заняться, прежде чем отправиться на бойню. Что он им делает, ничего он им не делает, глаз все время открыт, это глаз без век, веки здесь не нужны, здесь ничего не происходит или происходит слишком немногое, если бы он моргал, то мог бы пропустить какое-нибудь редкое зрелище, если бы он мог закрыть глаз, то, с его характером, он никогда не открыл бы его снова. Слезы льются из глаза, практически, не переставая, почему- не известно, ничего не известно, то ли от гнева, то ли от горя, факт, что льются, возможно, голос заставляет его рыдать, от гнева или какого-нибудь другого чувства, или от того, что приходится видеть, порой, то или иное зрелище, возможно, именно в этом все дело, возможно, он плачет для того, чтобы не видеть, хотя трудно допустить с его стороны столь сложное осмысленное действие. Негодяй, он очеловечивается, он проиграет, если не будет бдителен, если не побережется, но чем он может поберечься, как ему составить хотя бы самое слабое представление о состоянии, в которое они его заманивают — глазами, ушами, слезами, черепной коробкой, в которую можно запихать все что угодно? Его сила, единственная сила — в том, что он ничего не понимает, не в состоянии воспринять мысль, не знает, чего они хотят, не знает, что они здесь, ничего не чувствует, одну минуточку, он чувствует, он страдает, страдает от шума, и он знает, он знает, что шум — это голос, и понимает кое-какие слова, время от времени, кое-какие интонации, плохо дело, нет, пожалуй, нет, так они его описывают, не зная его, потому что именно такой он им нужен, может быть, он ничего не слышит, ни от чего не страдает, а этот глаз — еще один плод фантазии. Он слышит, верно, и хотя это опять их слова, отрицать это невозможно, лучше не отрицать. Червь слышит, это единственное, что можно сказать наверняка, а ведь было время, когда он не слышал, тот же самый, по их словам, Червь, следовательно, он изменился, это важно, это обещает, кто знает, до каких высот может его дотащить, но нет, на него можно положиться. Глаз, конечно, используют для того, чтобы обратить его в бегство, заставить напугаться настолько, чтобы разорвать оковы, они называют это оковами, они хотят освободить его, о матерь Божья, чего только не приходится выслушивать, возможно, это слезы радости. Да и неважно, шутку надо довести до конца, кажется, нам осталось уже немного, и посмотреть, что же они предложат ему, чем напугают. Кому это «нам»? Не говорите все сразу, это бессмысленно. Вечером все станет на свои места, все разойдутся, вернется тишина. И нет смысла тем временем пререкаться по поводу местоимений и прочего вздора. Подлежащее не имеет значения, подлежащего нет. Червь остается в единственном числе, как оказалось, они — во множественном, чтобы избежать путаницы, путаницы лучше избегать, в преддверии великой мешанины. Возможно, существует лишь один из них, один справился бы со всем не хуже, но тогда его можно было бы спутать с жертвой, что отвратительно, явная мастурбация. Мы делаем успехи. Итак, не слишком много, в смысле зрелищ, для воспаленных глаз. Но как может быть уверен тот, кого там не было, кто не жил там, они называют это жизнью, у них есть искра, готовая вспыхнуть пламенем, для этого нужна только проповедь, превратиться в живой факел, вопящий, разумеется. Тогда они, возможно, замолчат, не боясь услышать смущающее их молчание, когда, как говорится, слышны шаги по могиле, сущий ад. Несомненно, этот глаз плохо слышит. Звуки распространяются, проходят сквозь стены, а можно ли то же сказать о зрелищах? Ни в коем случае, говоря вообще. Однако данный случай — весьма особый. И какие именно зрелища, всегда полезно постараться выяснить, о чем говоришь, даже рискуя впасть в заблуждение. Этот серый цвет, начнем с него, его выбрали, чтобы нагнать тоску. И однако же в нем есть желтый и, очевидно, розовый, прелестный серый цвет, гармонирующий со всяким другим, теплый, как моча. В нем можно видеть, иначе зачем глаз, но смутно, это верно, без лишних подробностей, которые впоследствии пришлось бы оспаривать. Человек захотел бы узнать, где кончается его царство, его глаз стремился бы проникнуть сквозь мрак, он мечтал бы о палке, о руке, о пальцах, способных ухватить и в нужный момент выпустить камень, камни, или о способности издать крик и ждать, считая секунды, когда он вернется к нему, и страдал бы, разумеется, от того, что не имеет ни голоса, ни другого метательного снаряда, ни послушных конечностей, сгибающихся и разгибающихся по команде, и, возможно, даже жалел бы о том, что является человеком, в подобных условиях, то есть одной головой, без вспомогательных органов. Но Червь страдает только от шума, мешающего ему быть тем, чем он был до того, оцените тонкость. Если это все тот же Червь, как хотелось бы им. А если нет, то это не имеет значения, он страдает, как страдал всегда, от шума, который ничему не мешает, все вполне правдоподобно. Во всяком случае, серый цвет не усугубляет его несчастий, скорее это делали бы яркие тона, поскольку его глаз не закрывается. Он не может ни отвести его, ни опустить, ни поднять, глаз постоянно устремлен в одну точку, навсегда чуждый благам и удобствам аккомодации. Но, возможно, наступит день, когда появится свет, постепенно, или быстро, или хлынет безудержным потоком, и тогда трудно понять, как Червь его выдержит, и не менее трудно понять, что с ним станет. Но невозможные ситуации не могут длиться долго, это хорошо известно, они или исчерпывают себя, или становятся в конце концов возможными, иного и ожидать нельзя, не говоря о других возможностях. Да будет, в таком случае, свет, он не обязательно будет гибельным. Или пусть света не будет, обойдемся без него. Но эти огни, во множественном числе, которые парят в вышине, набухают, уменьшаются и гаснут, с шипением, напоминающим свист кобры, возможно, наступил момент бросить их на весы и покончить наконец с этим утомительным равновесием. Нет, момент еще не наступил. Ха-ха. Оставь надежду всяк сюда входящий, она бы все испортила. Пусть за него надеются другие, на свежем воздухе, на свету, если они этого желают, или если их к этому вынуждают, или если им за это платят, о да, за надежду надо платить, они ни на что не надеются, они надеются, что все будет идти как идет, неплохая работенка, их мысли блуждают, они взывают к Иуде, это они молятся, за Червя, Червю, взывают о жалости, жалости к ним, жалости к Червю, они называют это жалостью, Боже милостивый, что приходится терпеть, к счастью, для него это ровным счетом ничего не значит. Наглая темень, в конуру, адский песСерый цвет. Что еще? Спокойно, спокойно, должно быть что-нибудь еще к серому цвету, он идет ко всему. Здесь должно быть всего понемногу, как во всяком мире, всего понемногу. Очень понемногу, надо думать. Что, впрочем, к делу не относится. Сколько всякого вздора перед беззащитным глазным хрусталиком, сосредоточимся на этом. Лицо, как прекрасно было бы, будь это хоть иногда лицо, всегда одно и то же, регулярно меняющее свое выражение, настойчиво выражающее все, что может выразить настоящее лицо, оставаясь собой, переходя от чистейшей радости к зловещей неподвижности мрамора, минуя наиболее характерные оттенки разочарования, как было бы мило! Стоило бы десяти свиных задниц святого Антония. Проходя на должном расстоянии, на должном уровне, допустим, раз в месяц, что не чрезмерно, анфас и в профиль, как на фотографиях преступников. Оно могло бы даже задержаться, открыть рот, поднять брови, побормотать, повздыхать, постонать и, наконец, заткнуться, стиснув зубы до треска или откинув нижнюю челюсть и пуская слюни. Было бы славно. Наконец кто-то появился. Посетитель, пунктуальный, в назначенный день, в назначенный час, не засиживается, это было бы утомительно, не торопится, а занимает как раз столько времени, чтобы надежда успела родиться, вырасти, зачахнуть и умереть, скажем, пять минут. И даже если забрезжит во мраке понятие времени, благодаря этим регулярным явлениям, в чем же его-то вина? Естественно, и понятие пространства заодно, они ходят рука об руку, в определенных местах, так безопаснее. Игра будет выиграна, проиграна и выиграна, он неожиданно и непонятно как окажется среди нас, на месте встречи, и люди скажут: Взгляните на старину Червя, он ждет возлюбленную, а цветы-то, взгляните на цветы, можно подумать, что он спит, мы имеем в виду старину Червя, он ждет свою любовь, маргаритки, взгляните на маргаритки, можно подумать, что он умер. На такое стоило бы посмотреть. К счастью, все это мечты, ибо здесь нет лица, и ничего, что бы его напоминало, ничего, что выразило бы радость жизни и всего прочего, и потому придется попробовать что-нибудь другое. Что-нибудь простенькое, коробку, полено, появляющееся перед ним на мгновение, раз в год, раз в два года, мяч, катящийся непонятно как, непонятно вокруг чего, вокруг него, один оборот в два года, в три года, период обращения на первых порах не имеет значения, безостановочно, зачем ему останавливаться, это было бы лучше, чем ничего, он слышал бы его приближение, слышал бы удаление, это было бы событие, он мог бы научиться считать минуты, часы, волноваться, храбриться, хранить терпение, терять терпение, вертеть головой, вращать глазом, увесистый надежный камень, это было бы лучше, чем ничего, пока нет живой плоти. И даже если начнет, его сердце то есть, плясать, у него в ухе, тра-ля-ля, бум-бум, снова тра-ля-ля, бум-бум-бум, ре-ми-ре-до, бам-бам, кто упрекнет его за это? К сожалению, мы должны придерживаться фактов, ибо больше здесь ничего нет, придерживаться, цепляться, когда все рассыпается, кроме фактов, если они есть и по-прежнему всплывают в пределах досягаемости его сердца, какое удачное выражение, сердца, кричащего: Факты, факты, — а затем более спокойно, когда опасность минует, продолжаем рассматривать наш случай: Здесь нет ни деревьев, ни камней, а если и есть, то факты таковы, что их словно и нет, есть факты, нет растений, нет минералов, только Червь, неизвестно к какому царству относящийся, Червь есть, как будто. Но не так быстро, еще рано возвращаться туда, где нахожусь я, с пустыми руками, торжествующий, туда, где я жду, спокойный, сравнительно спокойный, зная, думая, что знаю, что ничего со мной не случилось, ничего не случится, ничего хорошего, ничего плохого, ничего, что могло бы явиться моей смертью или жизнью, это было бы преждевременно. Я вижу себя, вижу то место, где нахожусь, его ничто не выделяет, ничто не отличает от любых других мест, все они мои, все мое, если я захочу, я не хочу ничего, кроме своего, его нечем отметить, я здесь, я вижу свое место, чувствую его вокруг себя, оно обволакивает меня, покрывает, ах, если бы голос замолчал на мгновение, оно показалось бы мне вечностью, мгновение молчания. Я прислушался бы, я понял бы, собирается ли он возобновиться или умолк навсегда, как бы я это понял? Я понял бы. И я слушал бы дальше, чтобы попасть к ним в милость, чтобы они не разгневались на меня, я был бы готов, на тот случай, если бы они решили снова взяться за меня, или я перестал бы, перестал бы слушать, возможно ли, что наступит день, когда я перестану слушать, не боясь самого худшего, не знаю, что может быть еще хуже, разве что женский голос, об этом я не подумал, они могли бы выбрать сопрано. Но оставим мечты и попробуем снова. Если бы я только знал, чего они хотят, они хотят, чтобы я стал Червем, но я был им, был, в чем же дело, я был, но неудачно, должно быть, в этом все дело, наверняка в этом, в чем же еще, только в этом, я же доложился им при свете, при свете дня, чтобы услышать, как они скажут: Разве мы не говорили тебе, что ты живехонек? Я вытерпел, дело, должно быть, в этом, мне не следовало терпеть, но я ничего не чувствую, да-да, этот голос, я вынес его, я не бежал от него, мне надо было бежать, Червю надо было бежать, но куда и как, он прикован, Червю следовало ползти, неважно куда, к ним, в лазурь небес, но как, он не может пошевелиться, не из-за оков, похоже, что он прирос, это оковы, если вам угодно, земле пришлось бы треснуть, это не земля, никто не знает, что это, похоже на водоросли, нет, на патоку, нет, неважно, необходимо извержение, чтобы изрыгнуть его на свет. Но какая тишина, если не считать этих разговоров, ни дуновения, это подозрительно, тишина, предшествующая жизни, нет-нет, не все время, это как липкий ил, это рай, было бы раем, если бы не шум, жизнь пытается сюда проникнуть, нет, пытается вытащить его отсюда, или пузырьки лопаются вокруг, нет, здесь нет воздуха, воздух существует, чтобы в нем задыхаться, свет, чтобы ничего в нем не видеть, вот куда он должен идти, туда, где никогда нет мрака, но здесь тоже нет мрака, нет, здесь мрак, а серый свет- от них, от их светильников. Когда они уйдут, когда они замолчат, станет темно, ни звука, ни проблеска, но они никогда не уйдут, нет, они уйдут, возможно, они замолчат и уйдут, в один прекрасный день, в один прекрасный вечер, медленно, уныло, гуськом, отбрасывая длинные тени, к своему хозяину, который накажет их или пощадит, третьего не дано, там, наверху, тем, кто терпит неудачу, наказание или прощение, так говорят. Что вы сделали с сырьем? Оставили. Но когда их спросят, заделали они дыры или нет, они ответят: Заделали, или: Не заделали, или одни ответят: Заделали, а другие: Не заделали, одновременно, не зная, какой ответ угоден хозяину. Оба ответа уместны, и утвердительный и отрицательный, ибо, если угодно, они заделали дыры, а если не угодно, не заделали, поскольку они не знали, отбывая, нужно ли заделывать дыры или, наоборот, оставить их широко зияющими. И потому оставили в дырах свои фонари, многочисленные фонари, чтобы дыры не могли затянуться, вроде гончарной глины, мощные фонари, зажженные и направленные внутрь, чтобы заставить его думать, что они еще здесь, несмотря на молчание, или что серый свет — естественный, или чтобы он страдал по-прежнему, ибо он страдает не только от шума, но и от серого цвета, от света, он должен страдать, так предпочтительнее, или чтобы они могли вернуться, если хозяин прикажет, а он не знал, что они уходили, словно он может узнать, или просто по той причине, что они не ведают, что делать, то ли заделать дыры, то ли оставить их заделываться самостоятельно, как дерьмо, вот-вот, наконец-то нашлось подходящее слово, надо только искать, искать без всякой надежды, чтобы в конце концов наверняка найти, методом исключения. Довольно о дырах. Серый цвет ничего не означает, серое молчание не обязательно временное затишье, которое так или иначе минует, оно может быть окончательным, а может и не быть. Однако фонари, оставленные без присмотра, не будут гореть вечно, совсем наоборот, они погаснут, мало-помалу, некому будет их подзаряжать, и они рано или поздно умолкнут. Тогда станет черно. Но с черным цветом дела обстоят точно так же, как с серым, чернота ничего не говорит о природе тишины, которую она, так сказать, сгущает. Ибо они могут вернуться, долгое время спустя, когда фонари уже погаснут, тщетно оправдываясь много лет перед хозяином, но так и не сумев его убедить, что ничего невозможно сделать, с Червем, для Червя. И тогда все начнется, разумеется, сначала, и он так и не узнает — при черном молчании или при сером, он не может знать, пока молчание длится, окончательно оно или всего-навсего временное затишье, и что это за затишье, когда он должен слушать, напрягать слух, пытаясь услышать отголоски прежних молчаний, пребывать в постоянной готовности к следующей серии боли от новых раскатов грома. Но Червя не следует путать с тем, другим, хотя это на самом деле и не имеет никакого значения. Ибо тот, кому однажды довелось слушать, будет слушать всегда, независимо от того, знает он, что ничего больше не услышит, или не знает. Другими словами, а им нравятся другие слова, в этом нет сомнения, молчание, однажды нарушенное, никогда более не станет полным. Значит, нет никакой надежды? Боже упаси, нет, что за мысль! Слабая, возможно, от которой никакого толку. Но память подводит. И если есть только один из них, он отправится в одиночестве к своему хозяину, и его длинная тень последует за ним через пустыню. Это пустыня, вот новость. Червь увидит в пустыне свет, дневной свет, пустынный день, день, когда его схватят, здесь так же, как и везде, но они это отрицают, они говорят, что здесь чище и светлее, а что толку, о, пусть это не Сахара или Гоби, есть ведь и другие пустыни, важен озон, поначалу, да, безусловно, и в конце тоже, он стерилизует. А этот свинцово-тусклый глаз, зачем он ему? Чтобы увидеть свет, они называют это видеть, не возражаю, поскольку он страдает, они называют это страданием, они знают, как причинять страдание, хозяин объяснил им: Сделайте так-то и так-то, и увидите, как он скорчится, услышите, как он заплачет. Он плачет, это факт, не очень, конечно, надежный, но используем его, побыстрее. Так же как и его корчи, ничего не поделаешь. Но при любых обстоятельствах можно сказать следующее: Все лишь начинается, хотя давно начато, они не падут духом, они не забудут девиз Вильгельма Молчаливого и будут говорить и говорить, именно за это им платят, а не за результаты. О них довольно, ни о чем другом они говорить не могут, все принадлежит им, если бы не они, ничего бы не было, даже Червь, он всего лишь понятие, слово, которое они используют, когда говорят о себе, о них довольно. Но этот серый цвет, этот свет, если бы ему и удалось убежать от света, вызывающего его страдание, разве не очевидно, что он страдал бы еще больше и всякий раз возвращался бы назад, после любого числа тщетных походов? Нет, это не очевидно, ибо очевидно, что свет ослабевал бы, по мере его приближения к нему, они бы за этим присмотрели, чтобы заставить его думать, будто он на верном пути, и подвести к самой стене. Затем вспышка, захват, победная песнь. Пока он страдает — есть надежда, хотя она им и не нужна, чтобы заставить его страдать. Но откуда они знают, что он страдает? Видят ли они его? Они говорят, что видят, но это невозможно. Слышат? Конечно, нет, шума он не производит, разве что самую малость, скуля. Во всяком случае, они уверены, справедливо или нет, что он страдает благодаря им. О, еще недостаточно, но всему свое время, избыток жестокости, на данном этапе, мог бы навсегда помутить его рассудок. И еще один тонкий вопрос. Как они обходят притупляющую страдание привычку? Они могут, конечно, бороться с ней, повышая голос, усиливая свет. Но предположим, что страдание не ослабевает с течением времени, он продолжает страдать ровно так же, как и в первый день. Это вполне возможно. И предположим далее, что, вместо ослабевания страдания по сравнению с первым днем, или его неизменности, он страдает все сильнее, по мере того как неизменное будущее превращается в неизменное прошлое. А? И еще один щекотливый вопрос, но уже другого порядка. Не предпочтительнее ли равномерное страдание такому, которое своими взлетами и падениями способно иногда вызвать мысль, что, возможно, в конечном счете, страдание не вечно? Это зависит от цели. А именно? Небольшой приступ нетерпения со стороны пациента. Благодарю вас. Это ближайшая цель. Затем последуют другие, а потом его научат соблюдать спокойствие. А пока пусть его крутится и вертится, катается по земле, черт побери, что угодно, чтобы избежать однообразия, черт побери, взять хотя бы сжигаемых заживо, их не приходится просить, если они не привязаны накрепко к столбу, рваться во всех направлениях, беспорядочно, в поисках прохлады, есть даже настолько хладнокровные, что выбрасываются из окна. Доходить до такой крайности никто его не просит. Достаточно открыть, без дальнейшей помощи извне, облегчение, приносимое бегством от самого себя, и больше ничего, далеко он не уйдет, нет необходимости идти далеко. Просто обнаружить в самом себе замену тому, что он есть, без всякой вины. Подражать гусару, лезущему на стул, чтобы сподручнее было поправить перо на кивере, это самое малое, что он мог бы сделать. Никто не просит его думать, просто страдать, всегда одинаково, без надежды на конец, чего проще. Нет нужды думать, чтобы отчаяться. Согласимся на однообразие, оно стимулирует. Но как его обеспечить? Неважно, неважно как, они делают что могут, доступными средствами: голос, немного света, бедняги, именно за это им платят, они говорят: Ничуть не сильнее, ничуть не слабее, ничего, в общем неплохо, надо только продолжать, когда-нибудь он поймет, в один прекрасный день он вздрогнет, легкая судорога, сужение зрачка, и он наш. Постоянно бодрствовать и ничего не видеть, прислушиваться к стону, так и не слышному, жизнь тоже не из завидных. Но так они живут. Он на месте, говорит хозяин, где-то там, делайте, как я велю, доставьте его мне, мне не хватает его для славы. Последнее усилие, еще одно, вот так, хорошо, каждый раз словно последний, только так и можно удержаться. Глоток затхлого воздуха, и двинулись, скоро вернемся. Вперед! Легко сказать. Где перед? И почему? Грязная шайка липовых маньяков, они знают, что я не знаю, они знают, что я тут же забываю все, что они говорят. Эти маленькие паузы — тоже дешевый трюк. Когда они замолкают, я тоже замолкаю. Мгновение спустя, я отстаю от них на мгновение, я помню мгновение, на протяжении мгновения, то есть достаточно долго, чтобы выпалить все в том виде, в каком получаю, одновременно принимая следующую порцию, но это не мое дело. Ни одно мгновение я не могу назвать своим, а они еще хотят, чтобы я знал, где повернуть. О, я знаю, что бы я знал и куда бы я повернул, если бы имел голову, которая соображает. Пусть они напомнят мне, что я делаю, если хотят, чтобы я что-то делал. И тон, и слова, все, чтобы убедить меня, будто они мои. Вечно одни и те же уловки, с того самого момента, когда им взбрело в голову, что мое существование — всего-навсего вопрос времени. Полагаю, что в памяти моей были провалы, терялись целые предложения, нет, не целые. Возможно, я не расслышал ключевое слово, разгадку всего дела. Разумеется, я его не понял бы, но произнес бы, а это единственное, что требуется, это свидетельствовало бы в мою пользу, в следующий раз, когда они будут меня судить. Так-так, выходит, что они судят меня, время от времени, они ничего не упускают. Возможно, когда-нибудь я узнаю, в чем я виноват. Сколько нас здесь всего, в конце концов? И кто сейчас рассуждает? С кем? О чем? Пустые головоломки. Так пусть же они вложат наконец в мои уста те слова, которые спасут меня или погубят, и довольно об этом, никаких больше разговоров, ни о чем. Но это мое наказание, мое преступление и есть наказание, за это меня и судят, я искупаю вину отвратительно, как свинья, бессловесный, ничего не понимая, пользуясь исключительно их словами. Они упрячут меня в тюрьму, я уже в тюрьме, я всегда был в тюрьме, я слышу все, каждое слово, которое они говорят, это единственный звук, словно я разговариваю сам с собой, вслух, громко, впрочем, трудно понять, откуда доносится голос, который никогда не замолкает. Быть может, здесь есть и другие кроме меня, темно, как и должно быть, тюрьма не обязательно одиночная, возможно, у меня есть товарищ по несчастью, любящий поговорить или осужденный говорить, сами понимаете, все возможно, вслух, громко, непрестанно, но я не думаю, чего не думаю? что у меня есть товарищ по несчастью, вот что, это удивило бы меня, они ненавидят меня, но не до такой степени, они говорят, что это удивило бы меня. Кажется, я дремлю, время от времени, с открытыми глазами, но это ничего не меняет, никогда. Провалы, постоянные провалы, голос замолкает, голос не доносится до меня, какая разница, возможно, это важно, результат один, а какой именно, не важно, в виде исключения. Они сунули меня сюда, а сейчас пытаются вызволить, чтобы сунуть куда-нибудь еще или отпустить, они способны вытащить меня отсюда лишь для того, чтобы посмотреть, что я буду делать. Повернувшись спиной к двери, сложив руки на груди, скрестив ноги, они будут наблюдать за мной. Или они обнаружили меня здесь сразу по прибытии, или гораздо позже. Их интересую не я, а место, они подыскивают место для одного из своих. Ничего не остается, как размышлять и размышлять, пока вдруг не осенит счастливая мысль. Если все смолкнет и окончится, то произойдет это потому, что будут произнесены некие слова, те, которые надлежит произнести, незачем знать какие, невозможно узнать какие, они окажутся где-то там, среди других, в потоке, не обязательно последние, слова должны быть одобрены хозяином, на это уйдет время, он далеко отсюда, ему передают все дословно, ключевые слова ему известны, он сам их выбрал, тем временем голос продолжает, пока посыльный движется к хозяину, пока хозяин изучает сообщение, пока посыльный возвращается с его решением, слова продолжаются, ненужные слова, до тех пор пока не прибывает указ все прекратить или все продолжать, нет, это лишнее, все будет продолжаться автоматически, пока не прибудет указ все прекратить. Возможно, они где-то там, слова-пароли, в том, что только что было сказано, слова, которые надлежало произнести, много не надо, всего несколько. Они говорят «они», говоря о себе, чтобы заставить меня подумать, будто это говорю я. Или это я говорю «они», говоря Бог знает о чем, чтобы заставить себя думать, будто это говорю не я. Или, пожалуй, наступает молчание, с момента отбытия посыльного до его возвращения с указом, а именно: Продолжать. Ибо иногда наступают долгие паузы, затишья, и тогда я слышу, как они шепчут, некоторые, возможно, шепчут: Это конец, на этот раз мы попали в цель, — а другие: Надо повторить все сначала, с другими словами или с теми же словами, но в другом порядке. И наступает передышка, изредка, если можно назвать это передышкой, когда ждешь решения своей участи, говоря: Возможно, все совсем не так, или говоря: Откуда эти слова, извергающиеся из моего рта, и что они значат, — нет, ничего не говоря, ибо слов больше нет, если можно назвать это ожиданием, хотя для него нет никакого основания, и слушаешь эту паузу, без всякого основания, как слушал всегда, потому что однажды начал, потому что прекратить не можешь, это не основание, если можно назвать это передышкой. Но, в общем, все это слова- о неспособности умереть, жить, родиться, о необходимости терпеть, о пребывании там, где находишься, о смерти, жизни, рождении, о неспособности ни двинуться вперед, ни вернуться, ни знать откуда ты, где находишься, куда движешься, можно ли быть где-нибудь в другом месте, быть иным образом, ничего не предполагая, ни о чем себя не спрашивая, так нельзя, ты здесь, не зная кто, не зная где, все остается там, где находится, ничего не меняется, ни внутри, ни снаружи, по-видимому, по-видимому. И не остается ничего другого, как ждать конца, ничего, кроме наступающего конца, и в конце все будет то же самое, в конце, наконец, возможно, все будет прежним, как всегда и было, и можно было только идти к концу, или бежать от него, или ждать его, дрожа или не дрожа, смирившись или не смирившись, с тягостной обязанностью действовать и быть, что одно и то же для того, кто никогда не мог действовать, не мог быть. О, если бы только голос смолк, этот бессмысленный голос, который мешает быть ничем, просто мешает быть ничем и нигде, поддерживает горение, желтый язычок пламени слабо подергивается из стороны в сторону, трепещет, словно пытаясь оторваться от фитиля, этот огонек не надо было зажигать, не надо было поддерживать, надо было погасить его, позволить ему погаснуть. Сожаление — вот что держит тебя, вот что сохраняет тебя до самого конца мира, сожаление о сущем, сожаление о былом, это не одно и то же нет, одно, кто знает, сожаление о происходящем, о происшедшем, возможно, это одно и то же, одни и те же сожаления — вот что доводит тебя до конца всех сожалений. А пока немного жизни, из жалости, сейчас или никогда, небольшое воодушевление, оно ни к чему не приведет, ни на йоту, да и неважно, мы не лавочники, кто знает, кто-нибудь знает, нет. Может быть, Махуд вылезет из своей урны и отправится на Монмартр, ползя на животе и распевая; Я иду, я иду, и в душе моей восторг. Или Червь, старина Червь, возможно, он не сумеет больше вынести своего неумения, своего неумения больше выносить, жаль было бы пропустить такое. Будь я на их месте, натравил бы на него крыс, водяных, канализационных, они самые лучшие, нет, не слишком много, десятка полтора, это помогло бы ему решиться, тронуться с места, и как это подойдет к его будущим свойствам. Нет, ничего не выйдет, крысе там не выжить ни секунды. Но бросим еще один взгляд на его глаз, на него стоит посмотреть. Красноват, пожалуй, мокроват, он столько отливал, зато появился проблеск, чуть не сказал разума. Не считая всего этого, такой же, как всегда. Слегка выпучен, пожалуй, более парафимозно шаровиден. Кажется, слушает. Он слабеет, это неизбежно, тускнеет, давно пора придумать что-нибудь для полного извлечения его из глазницы, через десять лет будет поздно. Ошибочно, конечно, с их стороны говорить о нем как о действительно существовавшем, в конкретном месте, тогда как в настоящий момент он существует только мысленно. Но пусть они дойдут до предела своего недомыслия, тогда, возможно, они вернутся к этому вопросу, стараясь не опозорить себя употреблением терминов и понятий, доступных пониманию. И случай Махуда тоже был изучен недостаточно. Можно испытывать нужду в подобных созданиях (будем считать, что их двое) и даже подозревать, что они реально существуют, но зачем же исследовать их так грубо, так вслепую. Небольшое размышление показало бы им, что час говорить не только не пробил, но, возможно, никогда и не пробьет. И тем не менее говорить они вынуждены, молчать запрещено. Почему же тогда не поговорить о чем-нибудь таком, чье существование представляется в какой-то мере установленным, и о чем можно разглагольствовать, не краснея через каждые тридцать-сорок тысяч слов из-за необходимости использовать подобные обороты, и о чем, можете не сомневаться, с незапамятных времен мололи самые бойкие языки — это было бы предпочтительнее. Старая история, они хотят, чтобы их развлекали, пока они делают свою грязную работу, нет, не развлекали, успокаивали, нет, и не это, утешали, нет, совсем не то, не имеет значения, получив результат, они ничего не добьются, ни того, чего хотят, не зная точно, чего именно, ни той непонятной пакости, для которой они предназначены, старая история. Как вы думаете, это та же самая банда, о которой шла речь чуть раньше? Что тут думать, если они сами не знают, кто они, где они, что делают и почему все идет так скверно, так омерзительно, так-то. И потому они громоздят гипотезы, одна рушится на другую, это по-человечески, какому-нибудь раку ни за что так не суметь. В хорошеньком положении мы все, вся команда, возможно ли, что мы в одной лодке, нет, мы все в хорошеньком положении, но каждый в своем собственном. Со мной самим ужасно напортачили, до них это начинает доходить, на мне все держится или, лучше сказать, вокруг меня, гораздо лучше, все вращается, тяп-ляп, конечно, не возражайте, все вращается, я главный, я нахожусь в центре, и на меня плюют все, кому не лень. О, этот невнятный голос и эти мгновения спертого дыхания, когда все неистово слушают, а голос снова начинает мямлить, не зная, чего он хочет, и снова крошечная пауза, и снова слушаешь, а что, неизвестно, признаки жизни, возможно, наверняка, кто-то подает признаки жизни, ничему не нужные, несомненно, хоть бы это прекратилось, наступил бы покой, нет, слишком бы хорошо, слушаем дальше, голос, признак жизни, не выдаст ли кто-нибудь себя, не появится ли что-нибудь еще, что угодно, что еще может появиться, кроме признаков жизни, падения хвойной иголки, шелеста листа или чуть слышного крика, издаваемого лягушками, когда коса рассекает их пополам или когда их в прудах пронзает острога, примеры можно умножить, даже нужно, но нет, нельзя. Неплохо, наверное, было бы ослепнуть, слепые лучше слышат, мы сегодня сыплем сентенциями, про запас у нас имеются даже настройщики роялей, они ударяют «ля», а слышат «соль», две минуты спустя, в любом случае ничего не видно, глаз оставлен по недосмотру. Но это говорит не Червь. Пока, никто не спорит, это было/бы ни к чему. Собственно говоря, и не я, Махуд же — известный молчальник. Но дело совсем не в этом, в настоящий момент, никто не знает в чем, но не в этом, пока. Ах да, забавная штука происходит с глазом, он плачет по малейшему поводу, из-за каждого «да» и каждого «нет»; «да» — заставляет его рыдать, «нет» — тоже, «возможно» — более всего, в результате чего основания этих приговоров остаются без должного внимания. Махуд тоже, я хочу сказать, Червь, нет, Махуд, Махуд тоже великий плакальщик, не помню, говорил ли я об этом, его борода буквально не просыхает, очень забавно, но, главное, это не приносит ему ни малейшего облегчения, да и от чего его облегчать, бедняга холоден как рыба, не способен даже проклясть своего создателя, он плачет чисто механически. Однако пора забыть Махуда, о нем вообще не стоило упоминать. Вне всякого сомнения. Но как забыть его? Конечно, все забывается, и все же есть большие опасения, что Махуд не позволит устранить себя полностью. Червь, да, Червь исчезнет без следа, словно его никогда и не было. Скорее всего, его действительно не было. Но разве можно исчезнуть без следа, если тебя и не было? Все это легко сказать. Или взять опять Махуда. Неясно, увы, совсем неясно. Неважно, Махуд останется там, где его поставили, воткнули по шею в кувшин, напротив бойни, умоляя прохожих без слова, без жеста, без гримасы, его лицо не может гримасничать, заметить его, увидеть, вместе с порционным блюдом или независимо от него, непонятно зачем, возможно, убедиться, что он еще на плаву, то есть наверняка утонет, рано или поздно, для таких представлений не нужны размышления. Лично я исключительно слезлив, я предпочел бы это утаить, на их месте я упустил бы эту деталь, дело в том, что у меня нет никаких отдушин, ни упомянутой, ни тех, менее благородных, как крепнуть и здороветь в таких условиях, и во что верить, дело не в том, чтобы верить в то или это, главное — верно угадать, и больше ничего. Они говорят: Если не белое, то, скорее всего, черное, — нельзя не признать, что методу не хватает утонченности, поскольку все промежуточные оттенки равновозможны. Сколько времени теряют они напрасно, твердя одно и то же, должны же они знать, что несут чушь. Нетрудно отвергнуть эти обвинения, если они удосужатся и найдут время задуматься над их бессмысленностью. Но как можно думать и говорить одновременно, как можно думать о том, что сказал или скажешь, и в то же время говорить, думаешь о чем угодно, говоришь что угодно, более или менее, более или менее, коря себя без оснований и оправданий, вот почему они твердят одно и то же, одну и ту же старую литанию, единственную, которую знают наизусть, придумать бы что-нибудь другое, сказать бы что-нибудь новое, что-нибудь другое, сказать правду, правильно сказать, им не придумать, им нечего сказать, кроме того что не дает им думать, лучше бы они подумали, о чем говорят, для того чтобы, по крайней мере, сказать об этом по-другому, это самое главное, но как можно думать и говорить одновременно, не имея особого дара, мысли блуждают, слова тоже, далеко-далеко, нет, это преувеличение, далеко, между ними самое подходящее место для жизни, где страдаешь, радуешься, что лишен дара речи, лишен мысли, ничего не чувствуешь, ничего не слышишь, ничего не знаешь, ничего не говоришь, ты ничто, благословенное место для жизни, там и живу. Удачно, что и они там, в том смысле, что они везде, и несут ответственность за создавшееся положение, о котором хотя знаешь и немногое, но не хочешь иметь его на совести, хватит и того, что это все на твоей шее. Да, мне посчастливилось, у меня есть они, говорливые тени, мне будет жаль, когда они уйдут, они не останутся со мной надолго, все меняется, они заставили меня поверить, что я заговорил раньше, чем они со мной покончили. А уж хозяин, нет, мы не намерены слушать его околесицу, мы не намерены, разве что не будет другого выхода, им интересоваться, зачем, он окажется всего-навсего начальником, не хватало еще, чтобы нам понадобился Бог, пусть мы утратили всякий стыд, но есть еще глубины, в которые мы предпочитаем не погружаться. Ограничимся семейным кругом, так уютнее, все мы знаем друг друга, сюрпризов не боимся, завещание давно вскрыли, никому ничего. Этот глаз, любопытно, как глаз хочет внимания, требует сочувствия, молит о помощи, неясно в чем, хочет перестать плакать, оглядеться, вытаращиться на мгновение и закрыться навсегда. Виден он и он один, с него отправляешься на поиски лица, к нему возвращаешься, ничего не найдя, ничего особенного, ничего, кроме серого пятна, возможно, это седые космы, свалявшиеся вокруг рта, слипшиеся от слез, или край накидки, наброшенной на голову, или пальцы, разжимающиеся и сжимающиеся, отстраняющие мир, или все вместе — пальцы, волосы, тряпье, нерасторжимо перемешанные. Все предположения одинаково глупы, достаточно изречь их, чтобы тут же пожалеть о сказанном, знакомая боль, желание иного прошедшего, стоит узнать свое. Он безволос и наг, а его руки, раз и навсегда плашмя положенные на колени, не способны больше набедокурить. А лицо? Ерунда, все ерунда, и в глаз я не верю, здесь ничего нет, нечего смотреть, нечем смотреть, какое милосердное совпадение, хорош был бы мир без зрителя, или наоборот, брр! Итак, никакого зрителя, и, что гораздо лучше, скатертью дорога. Если бы еще и этот звук прекратился, не о чем было бы и говорить. О чем бишь я? О Черве, надо думать, не о Махуде же. Своей очереди жду я. Да, в самом деле, я не потерял надежды, учитывая все обстоятельства, привлечь их внимание к моему делу, рано или поздно. Не то чтобы оно представляло малейший интерес, нет, пусть так, не то чтобы оно представляло исключительный интерес, просто сейчас моя очередь, я тоже имею право доказать свою невозможность. Это никогда не кончится, нет смысла дурачить себя, нет, кончится, они дойдут до конца, после меня наступит конец, они опустят руки и скажут: Все это жульничество, нам наговорили много лжи, ему наговорили много лжи, — кому еще? хозяину, кто наговорил? никто не знает, вечный третий, он один виноват в существующем положении вещей, хозяин не виноват, они тоже, я тоже, я меньше всех, мы были дураками, обвиняя друг друга, хозяин — меня, их, себя, они — меня, хозяина, себя, я — их, хозяина, себя, мы все невинны, достаточно. Невинны в чем, никто не знает, в желании узнать, в желании суметь, во многом шуме из ничего, в этом долгом прегрешении против молчания, окутывающего нас, мы не спросим, что оно скрывает, эту невинность, в которую мы впали, оно скрывает все, все ошибки, все вопросы, оно кладет конец вопросам. Тогда все прекратится, благодаря мне все прекратится, и они удалятся, один за другим, или рухнут, позволят себе рухнуть, там, где стоят, и никогда больше не пошевелятся, благодаря мне, так и не сумевшему ничего понять из того, что они сочли своим долгом сообщить мне, не сумевшему ничего сделать, и молчание снова всех обоймёт и уляжется, как песок на арене, после корриды. Чудная перспектива, бесспорно, они склоняются к моему мнению, не исключено ведь, что оно у меня есть, они заставляют меня говорить: Если то, если это, — но идея их, нет, и идея не их. Что касается лично меня, я, скорее всего, не способен желать или отвергать что бы то ни было. Кому угодно было бы трудно, я имею в виду себя, домогаться положения, о котором, несмотря на обильные восторженные описания, не имеешь представления, или желать, вполне чистосердечно, прекращения уже существующего положения, столь же непонятного, изначально данного и неизменного. Тишины, о которой они твердят, из которой якобы он появился и которую обретет, когда представление закончится, он не знает, как не знает, что необходимо сделать, чтобы заслужить ее. Это говорит самый умный мальчик в классе, именно его всегда зовут на подмогу, когда дела складываются хуже некуда, он постоянно рассуждает о достоинстве и спас уже не одно положение, от страданий тоже, он умеет взбодрить ослабший дух, прервать полосу неудач, с помощью этого могущественного слова, даже если добавляет к нему, мгновение спустя, другие. Но какой силы страдание, он всегда страдал, это сводит на нет всякую радость. Впрочем, он быстро справляется, он приводит все в порядок, призвав на помощь известные соображения о количестве, привыкании, ослаблении и другие, у него их много, не перечислишь, и которые он может в следующем словоизвержении объявить непригодными к данному случаю, сообразительность его не имеет предела. Но, смотри выше, не склонялись ли они уже надо мной до посинения, да что я говорю, делали ли они что другое за последние — нет, умоляю, никаких дат, никаких сроков, и еще один вопрос, что делаю я в истории Махуда, в истории Червя, или, скорее, что делают они в моей истории, есть в запасе много такого, что помогло бы нам идти дальше, гори она огнем. О-о, я знаю, знаю, прошу внимания, возможно, это что-то означает, я знаю, ничего нового, все та же старая чушь, а именно: Но, мой дорогой, успокойся, одумайся, взгляни, это ты, посмотри на фотографию, а вот твое досье, судимостей не имел, прошу тебя, успокойся, сделай усилие, в твоем возрасте не иметь личности — это скандал, уверяю тебя, посмотри на фотографию, что? ты ничего не видишь? верно, не имеет значения, вот, взгляни на этот череп, видишь, тебе будет хорошо, долго это не протянется, вот, смотри, протокол, оскорбление полицейских, неприличное поведение, прегрешения против Святого Духа, неуважение к суду, неуважение к старшим, непочитание младших, помрачение рассудка, зато нет оскорбления действием, видишь, чего нет, того нет, это ничего, тебе будет хорошо, вот увидишь, прошу прощения, он работает? конечно, нет, речи быть не может, а вот и медицинское заключение, спазматическая сухотка спинного мозга, безболезненные язвы, повторяю, безболезненные, все безболезненное, многочисленные размягчения, бесчисленные затвердения, нечувствительность к ударам, слабеющее зрение, хронические колики, легкая диета, терпимый стул, слабеющий слух, нерегулярное сердцебиение, мягкий характер, слабеющее обоняние, чрезмерный сон, отсутствие эрекции, ты бы ее хотел? годен к службе во внутренних войсках, неоперабельный, нетранспортабельный, взгляни, вот лицо, нет-нет, с другой стороны, уверяю тебя, это выгодное дело, прошу прощения, пьет ли он? да, безудержно, прошу прощения, отец и мать, оба умерли, с интервалом в семь месяцев, он при зачатии, она при родах, уверяю тебя, лучше не получится, в твоем возрасте, полное отсутствие человеческого образа, жаль, взгляни, вот фотография, тебе будет хорошо, в конце концов, к чему все сводится, мучительное мгновение, на поверхности, затем покой, под ней, это единственный способ, поверь мне, единственный выход, прошу прощения, нет ли у меня еще чего-нибудь, конечно, есть, конечно, минуточку, любопытно, что это пришло тебе на ум, мне тоже интересно, минуточку, может быть, ты предпочитаешь, минуточку, вот, вот это, но хотелось, наверняка, что? ты не понимаешь, я тоже, неважно, на легкомыслие нет времени, да, верно, на этот раз никаких сомнений, это вылитый ты, взгляни, вот фотография, посмотри, умирающий стоя, ты бы лучше поторопился, нечего и думать, уверяю тебя, и так далее, пока я не соблазнюсь, нет, все вранье, они прекрасно это знают, я так и не понял, я не пошевелился, все, что я сказал, сказал, что я сделал, сказал, что я был, все это сказали они, я не сказал ничего, я не пошевелился, они не понимают, я не могу двигаться, они думают, что я не хочу двигаться, что меня не устраивают их условия, что они найдут другие, которые мне понравятся, тогда я двинусь, и дело в шляпе, именно так я это понимаю, я ничего не понимаю, они не понимают, я не могу прийти к ним, пусть придут и возьмут меня, если я им нужен, Махуд меня отсюда не вытащит, Червь тоже, они возлагают слишком большие надежды на Червя, он был чем-то новым, не таким как другие, должен был быть, возможно, и был, для меня они все одинаковы, они не понимают, я не могу пошевелиться, мне здесь очень хорошо, мне было бы здесь очень хорошо, если бы они оставили меня в покое, пусть они приходят и забирают меня, если я им нужен, они ничего не найдут, после чего могут отбыть со спокойной душой. А если их всего один, как и я, то и он может удалиться, без угрызений совести, сделав все, что было в его силах, и даже больше, чтобы достичь невозможного, потерять, таким образом, всю свою жизнь или остаться со мной, он мог бы это сделать и уподобиться мне, это было бы чудесно, мое первое подобие, эпохальное событие, узнать, что у меня есть подобие, ему не пришлось бы стараться быть похожим на меня, и все равно он был бы похож, достаточно только расслабиться, он мог бы верить во все, во что ему заблагорассудится, сначала, что он в аду или что место очаровательное, он мог бы даже воскликнуть: Я больше никогда не пошевелюсь, — по старой привычке объявлять о своих решениях во весь голос, чтобы лучше их расслышать, и добавить, на всякий случай: Пока, — это было бы его последней глупостью, стоит ему расслабиться, и он исчезнет, он тоже ничего не узнает, нас окажется здесь двое, неизвестных самим себе, неизвестных друг другу, очаровательную мечту я лелею, просто восторг. Но это не конец. Ибо сюда придет еще один, чтобы узнать, что случилось с его приятелем, чтобы вытащить его, наставить на путь истинный, вернуть родным, употребив для этого поток угроз и обещаний и прочие россказни, как, например, о материнских лонах и детских кроватках, об описанных пеленках и первых длинных брючках, о любовных грезах молодости и развратных утехах старости, о крови и слезах, о коже и костях, о беспокойном могильном сне, и таким образом уговорить его выйти, как он пытался уговорить меня, все правильно, знакомая тарабарщина, и наконец, прожив всю жизнь, нет, раньше, но вы меня поняли, нас уже трое, намного уютнее, нескончаемый сон, достаточно только уснуть, нет, даже и не это, совсем как в старинном стихотворении: У попа была собака, он ее любил, она съела забыл что, он ее убил, вторая строфа: И в землю закопал, и надпись написал, что, третья строфа совпадает с первой, четвертая со второй, пятая с третьей, дайте нам время, дайте нам только время, и нас будет много, тысяча, десять тысяч, места всем хватит, приидите же, приидите, все живущие сукины дети, всем будет хорошо, вы увидите, что никогда больше не родитесь, что я такое говорю? вас никогда больше не родят, приводите своих детишек, наш ад будет для них раем после того, что вы с ними сделали. Но, если подумать, разве мы уже не дружная компания, какое право я имею льстить себя мыслью, что я первый, первый во времени, я это имею в виду, конечно, вот и еще вопросы, слава Богу, они не собираются на них отвечать. Интересно, чем заняты их мысли, в этот одиннадцатый час? Допустимо ли, что они решились наконец взять меня за рога? Похоже на то. В таком случае, отметим каждую минуту. Да, да, я был похож на них, прежде чем стать похожим на себя, ну и свинья, с этим мне быстро не разделаться, ничего, ничего, сигнал к атаке прозвучал, руки, туловище, в ружье, пли! Я устал вести защиту непостижимого для меня дела, устал от дешевых цветов красноречия, позволю себе оказаться в числе не явившихся по вызову суда, прекрасный образ, объемный, заслуживающий Пулитцеровской премии, они хотят утомить меня, чтобы я уснул, долгосрочные планы, боятся возможной самообороны, они хотят захватить меня живьем, чтобы убить, чтобы получилось, что я жил, они думают, что я живой, ну и ну, если бы имелся хотя бы труп, пахло бы похищением тела, не из чрева, впрочем, эта сучка еще не готова ощениться мной, это значительно бы сузило область поиска, умирающий сперматозоид, от холода, в простынях, слабо виляющий хвостиком, возможно, я и есть умирающий сперматозоид, в простынях невинного отрока, даже для этого необходимо время, ни одной возможности нельзя упускать, не нужно бояться совершить ошибку, как узнать, что это ошибка, пока не совершишь ее, а это, безусловно, ошибка, теперь это отрицать невозможно, конечно, а вот и еще один, еще один сюда идет, если он вовремя не ускользнет от них, наивная надежда, отличник снова здесь, по важным причинам это тоже считается жизнью, считается убийством, это широко известно, ах, отрицать это невозможно, отдельным людям везет — родиться от поллюции и умереть до рассвета, должен сказать, я чувствую искушение, но нет, ни один сперматозоид не хочет иметь со мной ничего общего, это взаимно, еще одна блестящая мысль пошла насмарку. А теперь прощальный взгляд на Махуда, на Червя, другого случая не представится, ах. неужели они никогда не поймут, понимать нечего, эти истории совсем не поучительны. Где-то есть моя история, пусть они расскажут ее мне и поймут, что из нее тоже ничего нельзя извлечь, из меня им ничего не извлечь, и наступит конец этим чертовым россказням, можно подумать, что я проклинаю их, вечно все то же, вам было бы их очень жаль, возможно, я все-таки их прокляну, они узнают, что значит оказаться предметом разговора, я швырну им слова, которые не бросили бы и собаке, ухо, рот, а между ними отрепья разума, я получу свой назад, какие-то ошметки, они узнают, что это такое, я нацелю глаз, наугад, в самую гущу месива, на случай, если что-нибудь туда затешется, потом спущу штаны и наложу им кучу историй, фотографий, записей, пейзажей, огней, богов и тварей земных, ежедневного распорядка и общей задачи, говоря тем временем: Рождайтесь, дорогие друзья, рождайтесь, добро пожаловать в мою задницу, вы просто влюбитесь в мои желудочные рези, — это займет немного времени, у меня кровавый понос. Они узнают, что это такое, что это не так легко, как кажется, что к этому необходимо иметь склонность, что для этого надо родиться живым, что это не приобретается, возможно, это отучит их совать нос в мои дела. Да, если бы я мог, но я не могу, что бы то ни было, больше не могу, возможно, было время, когда я мог, когда я лез из кожи вон, в соответствии с инструкциями пытаясь вернуть в овчарню дорогую заблудшую овечку, мне сказали, что овечка дорога мне и я ей дорог, оба мы дороги друг другу, всю свою жизнь я обрушивал на нее свою болтовню, на дорогую усопшую, думая про себя, на кого же она похожа, думая, где же мы встречались, всю жизнь, ну, не всю, почти, к черту «почти», всю свою жизнь, до тех пор, пока мы с ней не встретились, а сейчас получилось так, что я им дорог, получилось так, что они дороги мне, рад это слышать, они присоединятся к нам, по одному, как жалко, что их бесчисленное множество, так же как и нас, полон склеп отступников, в этот вечер все так милы и дороги, ну и что, предки не слышат, а моя добыча возле меня, подо мной, мы навалены грудами, как ты поживаешь возле меня, подо мной, мы навалены грудами, нет, это тоже не поможет, ну и что, детали, для него все кончено, он был предпоследним, и для меня тоже, я последний, скоро все будет кончено, я ничего больше не услышу, мне нечего делать, просто ждать, это надолго, он придет и ляжет поверх меня, ляжет возле меня, мой дорогой мучитель, теперь его очередь страдать, как он заставлял страдать меня, моя очередь покоиться в мире. Как хорошо все образуется, в конце концов, благодаря терпению и времени, благодаря той земле, что вертится, земля больше не вертится, время кончает свою трапезу, и боль подходит к концу, надо только ждать, ничего не делая, делать что-либо бесполезно и понимать не надо, что толку понимать, все будет хорошо, хорошо не будет, ничего, ничего, это никогда не кончится, голос никогда не прекратится, я здесь один, первый и последний, от меня никто никогда не страдал, ничьих страданий я не утолял, никто не утолит моих, они никогда не уйдут, я никогда не двинусь с места, никогда не узнаю покоя, они тоже, разница та, что они и не хотят этого, они говорят, что не хотят, они говорят, что я тоже не хочу, не хочу покоя, в конце концов, возможно, они и правы, как я могу хотеть, что это такое, они говорят, что я страдаю, возможно, они правы, и что мне было бы лучше, если бы я сделал то, сказал это, если бы тело мое пошевелилось, если бы голова моя поняла, если бы они замолчали и удалились, возможно, они правы, откуда мне знать обо всем этом, как бы я понял, о чем они говорят, я никогда не шевельнусь, никогда не заговорю, они никогда не замолчат, никогда не уйдут, никогда меня не достанут, никогда не прекратят попыток, что делать. Я слушаю. Я это предпочитаю, вот именно, я предпочитаю это, что именно, о, все знают, кто это все? я имею в виду зрителей, прекрасно, значит, имеются зрители, идет спектакль, вы покупаете билет и ждете, возможно, он бесплатный, бесплатное представление, вы занимаете место и ждете начала, возможно, спектакль принудительный, вы ждете, когда начнется принудительный спектакль, для этого требуется время, вы слышите голос, вероятно, это декламация, такой спектакль, кто-то декламирует избранные отрывки, любимые места, поэтический утренник, или кто-то импровизирует, его едва слышно, такой спектакль, уйти нельзя, уйти вы боитесь, в другом месте может быть еще хуже, лучше остаться здесь, вы стараетесь быть разумным, вы пришли слишком рано, здесь нам пригодилась бы латынь, это только начало, представление еще не началось, он разминается, прочищает горло, у себя в уборной, один, он появится в любую секунду, начнет в любую секунду, возможно, это режиссер, он отдает распоряжения, последние указания, пока не поднялся занавес, такой спектакль, в ожидании спектакля, шепот, вы стараетесь быть разумным, возможно, это и не голос, а воздух, поднимается, опускается, проплывает, приливами и отливами, в поисках выхода, не находит выхода, и зрители, а где же они? вы не заметили, сгорая от нетерпения, так и не заметили, что ждете в одиночестве, такой спектакль, ждете в одиночестве, в мятущемся воздухе, ждете начала, начала чего-нибудь, появления еще кого-нибудь, кроме вас, силы подняться, мужества уйти, вы стараетесь быть разумным, возможно, вы слепой, возможно, глухой, представление окончилось, все окончилось, но где же тогда рука, рука помощи, или просто милосердия, или просто нанятая, потребуется немало времени, чтобы взять вас за руку и увести прочь, такой спектакль, бесплатный, открытый, задарма, ждете в одиночестве, слепой, глухой, неизвестно где, неизвестно чего, руки, которая протянется и уведет прочь, куда-нибудь в другое место, где, возможно, еще хуже. А теперь об этом, я предпочитаю это, должен сказать, что предпочитаю это, ну и память, настоящая липучка для мух, не знаю, я уже этого не предпочитаю, это все, что я знаю, так что нечего беспокоиться, о том, чего не предпочитаешь, просто думаешь об этом, беспокоишься, теряешь мысль, надо ждать, найти предпочтение, в своей груди, тогда вполне возможно начать расследование. Более того, вот именно, надо связать одно с другим, на всякий случай, более того, их отношение ко мне не изменилось, я обманут, они обмануты, они пытались обмануть меня, говоря, что их отношение ко мне изменилось, но они не обманули меня, я не понял, что они пытались сделать со мной, я говорю то, что мне велено говорить, вот и все, и все же я удивляюсь, не знаю, я не ощущаю своего рта, не чувствую тесноты слов во рту, а когда читаешь любимое стихотворение, если, случайно, любишь поэзию, под землей или в постели, для себя, то слова теснятся, где-то они есть, хотя и беззвучны, этого я тоже не чувствую, слова падают, неизвестно куда, неизвестно откуда, капли тишины, падающие в тишине, не чувствую этого, не чувствую рта, не чувствую головы, ухо чувствую? только честно, чувствую ли я ухо? если совсем честно, не чувствую, тем хуже, ухо я тоже не чувствую, это ужасно, напрягись, что-нибудь я должен чувствовать, да, что-то я чувствую, они говорят, что я что-то чувствую, не знаю, что именно, я не знаю, что я чувствую, скажите мне, что я чувствую, и я скажу вам, кто я, они скажут мне, кто я, я не пойму, но сказано будет, они скажут, кто я, а я услышу, услышу и без уха, и я скажу это, скажу безо рта, скажу внутри себя и на том же дыхании снаружи, возможно, это и есть то, что я чувствую, снаружи, внутри — я посередине, возможно, я — это как раз то, что делит мир пополам, по одну сторону то, что снаружи, по другую то, что внутри, граница не толще фольги, я — ни то, ни другое, я посередине, между ними, я обладаю двумя поверхностями и не имею толщины, возможно, именно это я и чувствую, собственную вибрацию, я — барабанная перепонка, по одну сторону от меня сознание, по другую — внешний мир, я не принадлежу ни тому, ни другому, не со мной они разговаривают, не обо мне, нет, ничего такого я не чувствую, попробуйте что-нибудь другое, вы, недоноски, скажите что-нибудь другое, чтобы я услышал, не знаю как, чтобы я сказал, не знаю как, ну и шуты гороховые — твердят одно и то же, но знают ведь, что это не то, нет, они тоже ничего не знают, они ничего не помнят, думают, что говорят разное, а говорят одно и то же, они будут повторять одно и то же, пока не умрут, затем, возможно, наступит недолгое молчание, и прибудет следующая шайка, я один бессмертен, чего еще ждать, родиться я не в состоянии, возможно, в этом и заключается их замысел — повторять одно и то же, из поколения в поколение, пока я не сойду с ума и не начну визжать, и тогда они скажут: Он издал звук, теперь он разговорится, это как дважды два, пойдем отсюда к черту, нет смысла ждать, в нас нуждаются другие, для него все кончено, его мучения прекратятся, он спасен, мы спасли его, все они одинаковы, все дают себя спасти, все позволяют себе родиться, крепкий был орешек, ему будет хорошо, он сделает прекрасную карьеру, в бешенстве и раскаянии, он никогда не простит себя, — и отправятся, беседуя таким образом, гуськом или парами, вдоль берега, теперь это побережье, по гальке, по песку, рассекая вечерний воздух, сейчас вечер, это единственное, что я знаю, длинные тени, где-то, везде, на земле. Я схожу с ума, да, но все дело в том, что мне не с чего сходить с ума, вечер тоже не наверняка, не обязательно вечер, на рассвете тоже бывают длинные тени, от всего, что еще держится вертикально, только это имеет значение, только тени без собственной жизни, без формы, без передышки, вероятно, это рассвет, вечер ночи, неважно, они отправятся к моим собратьям, нет, ничего подобного, никаких собратьев, вот именно, бери сказанное назад, они не соображают, они отправляются неизвестно куда, к своему хозяину, возможно, необходимо это отметить, вполне возможно, выпрашивать освобождения, для них это конец, для меня начало, начинается мой конец, они перестают слушать мои визги, они никогда не перестанут, нет, перестанут, мои визги будут прекращаться, время от времени, я буду прекращать визжать, чтобы прислушиваться, не ответит ли кто-нибудь, чтобы присматриваться, не приближается ли кто-нибудь, затем отбуду, закрою глаза и отбуду, визжа, визжать где-нибудь в другом месте. Да, еще рот, но дело в том, что я не открою его, у меня нет рта, ну и что из того, я его выращу, сначала небольшое отверстие, затем пошире, поглубже, в меня хлынет воздух и через мгновение вырвется наружу, визгом. Но не слишком ли много я прошу, просить так много, столь малого, правильная ли это тактика? Не достаточно ли будет, ничего не изменяя в устройстве предмета, оставив все так, как есть, оставив все так, как было, безо рта, открывающегося в том самом месте, где даже боль не смогла провести черту, не достаточно ли будет, чего? нить потеряна, неважно, вот еще одна, не достаточно ли будет слабого шевеления, мизерного оседания или сдвига, которые привели бы все в движение, принцип лавины, шар покатился бы, волнение передалось бы каждой частице, появились бы средства передвижения, путешествия, деловые и развлекательные, научные экспедиции, воскресные прогулки, пикники и экскурсии, медовые месяцы на родине и за границей, долгие, печальные и одинокие скитания под дождем, я перечисляю лишь самое важное, занятия спортом, беспокойные движения в постели, физзарядка, писчий спазм, агония, озноб и трупное окоченение, окостенение, этого достаточно. К сожалению, все упирается в слова, в голоса, этого не следует забывать, как бы не забыть это совсем, обязательно нужно сделать заявление, им, мне, здесь маленькая неясность, иногда чуть ли не думаешь, что вся эта хреновина о жизни и смерти столь же чужда их натуре, сколь и моей. Дело в том, что они забыли, насколько продвинулись в своем деле, насколько продвинулся я, а я этого никогда и не знал, я там, где и был всегда, где бы это ни было, а что касается их дела, не знаю, что под этим подразумевается, некий процесс, несомненно, в который я встрял или еще не встрял, я никуда не встрял, и в их дело тоже, это их и раздражает, они хотят втянуть меня в него, так или иначе, как-нибудь, хоть бы они перестали рассуждать, о себе, обо мне, о цели, которой необходимо достичь, и просто бы двигались дальше, не строя иллюзий о начале пути, о том, что когда-то надо дойти до конца, но как это трудно, очень трудно, тому, кто лишен цели, не ждать с нетерпением собственного конца, а кто лишен причины существовать- не тосковать по времени, когда он не существовал. Трудно также не забывать, томясь жаждой деятельности, в стремлении покончить с делом, чтобы дел осталось меньше, что делать-то нечего, никакого особенного дела нет, ничего нет, что можно сделать. И нет смысла в жажде, в голоде, нет, голод ни к чему, достаточно одной жажды, нет смысла рассказывать самому себе истории, чтобы убить время, истории время не убивают, ничто не убивает время, это не имеет значения, так именно все и обстоит, вы рассказываете самому себе истории, затем что попало, вы говорите: Впредь никаких историй, — а истории продолжаются, это по-прежнему истории, или нет, не было историй, всегда что попало, ибо, насколько вы помните, нет, еще раньше, всегда что попало, одно и то же, чтобы убить время, потом, поскольку время не убито, без всякой причины, томясь жаждой, пытаясь перестать, но так и не переставая, ища повод, повод поговорить, никогда не замолкая, находя повод, снова его теряя, снова находя, снова не находя, больше не ища, ища снова, находя, теряя, ничего не находя, находя наконец, теряя, не переставая говорить, еще более томясь жаждой, ища как всегда, как всегда теряя, болтая вздор, думая, что все это значит, ища, что же это может быть, то, что ищется, восклицая: Ах, да, — вздыхая: Нет, нет, — крича: Довольно, — восклицая: Еще нет, — говоря беспрестанно что попало, снова ища что попало, томясь жаждой неизвестно чего, ах да, жаждой деятельности, нет, нет, делать нечего, а теперь довольно об этом, если только, прекрасная мысль, поискать именно там, последнее небольшое усилие, что искать, хороший вопрос, попытаемся определить, прежде чем искать, что это может быть, прежде чем искать, где искать, не умолкая, искать без конца, в себе, вне себя, проклиная ближнего, проклиная Бога, переставая проклинать, терять терпение, терпеть дальше, искать неутомимо, в мире природы, в мире человека, где природа, где человек, где ты сам, где то, что ты ищешь, кто ищет? ищущий, кто ты? помрачение ума, где ты, что ты делаешь, что ты сделал с ними, что они сделали с тобой, под свою болтовню, где остальные, кто говорит, не я, где я? где то место, в котором я постоянно нахожусь, где остальные? это они говорят, говорят со мной, говорят обо мне, я слышу их и нем, чего они хотят? что я им сделал? что я сделал Господу? что сделали Господу они? что сделал нам Господь? ничего, и мы Ему ничего не сделали, Ему ничего нельзя сделать, Он ничего не может нам сделать, мы невинны, Он невинен, никто не виноват, в чем никто не виноват? в теперешнем состоянии дел, в каком состоянии дел? как есть, так пусть и будет, не стоит волноваться, так и будет, как так? снова болтовня, смерть от жажды, искать неустанно, чего они хотят? они хотят, чтобы я был, этим, тем, чтобы я визжал, двигался, уползал отсюда, рождался, умирал, слушал, я слушаю, этого недостаточно, я должен понимать, я стараюсь, мне не понять, я перестаю стараться, я не могу, я не могу больше, бедные, и они больше не могут, пусть они скажут, чего хотят, пусть дадут мне что-нибудь сделать, что-нибудь такое, что можно сделать, бедные, они не могут, они не знают, они похожи на меня, похожи все больше и больше, они больше не нужны, никто больше не нужен, никто ничего не может сделать, это я разговариваю, жажду, голодаю, пусть все так и останется, во льду и в жаровне, ведь ничего не чувствуешь, странно, не чувствуешь своего рта, своего собственного рта, рот больше не нужен, слова и так повсюду, внутри, снаружи, ну и ну, только что я был плоским, я слышу их, не нужно их слышать, голова не нужна, их не остановить, не остановиться, я весь в словах, сделан из слов, из чужих слов, чьих? место тоже, воздух, стены, пол, потолок, все слова, со мной здесь целый мир, я — воздух, стены, пространство между стен, все подается, открывается, расплывается, плывет, падает хлопьями, я и есть все эти хлопья, они сталкиваются, сливаются, разлетаются, куда бы я ни пошел, я нахожу себя, подхожу к себе, возвращаюсь от себя, ничего кроме меня, все это я, спасенный, потерянный, заблудший, я и есть все эти слова, все эти чужие слова, словесная труха, не имеющая почвы, куда могла бы опуститься, не имеющая неба, где могла бы развеяться, труха слов, слетающихся, чтобы сказать, распыляющихся, чтобы сказать, что я — это они, все они, и те, которые сливаются, и те, которые улетают, и те, которые никогда не встретятся, и ничего больше, нет, еще что-то, я — нечто совсем другое, совсем другое нечто, бессловесное нечто в пустоте, в твердом замкнутом сухом холодном черном месте, где ничто не движется, ничто не разговаривает, и что я слушаю и ищу, как зверь в клетке, рожденный от зверей в клетке, рожденных от зверей в клетке, рожденных от зверей в клетке, рожденных в клетке и умерших в клетке, рожденных и затем умерших, рожденных в клетке и затем умерших в клетке, одним словом, подобно зверю, это одно из их слов, подобно такому зверю, я ищу, подобно такому зверю, напрягая ничтожные силы, подобно такому зверю, у которого ничего не осталось, кроме страха и ярости, нет, ярость уже в прошлом, ничего кроме страха, ничего, на что он имел право, кроме стократно усиленного страха, страха перед собственной тенью, нет, он слеп от рождения, перед звуками, звуками животных и людей, дневными и ночными шорохами, страх перед всеми звуками, более или менее, более или менее страх, есть только один звук, постоянный, днем и ночью, что это за звук? звук приближающихся и удаляющихся шагов, звук на мгновение раздающихся голосов, звук бредущих наощупь тел, звук воздуха, звук предметов, звук воздуха между предметами, все, хватит, я ищу, подобно ему, нет, не подобно ему, подобно себе, как присуще мне, что я говорю? как я привык, я ищу, что я ищу? то, что есть, именно так, возможно, именно так, то, что есть, то, что может быть, то, что может быть, то я и ищу, нет, то, что я слышу, теперь вспомнил, все вернулось, они говорят, что я ищу то, что слышу, я слышу их, сейчас ко мне это возвращается, что же это может быть, и откуда оно может исходить, поскольку все здесь тихо, а стены толстые, и как я ухитряюсь, не ощущая ни уха, ни головы, ни тела, ни души, как я ухитряюсь, что? как я ухитряюсь, непонятно что, ну-ну, вы говорите: Непонятно, — чего-то не хватает, чтобы было понятно, я поищу, чего не достает, чтобы было все понятно, я всегда что-нибудь ищу, в конце концов, это утомительно, но это только начало, как я ухитряюсь в подобных условиях делать то, что я делаю, а что я делаю? я должен выяснить, что именно я делаю, скажите мне, что вы делаете, и я спрошу у вас, как это может быть, я слышу, вы говорите, что я слышу и что я ищу, это ложь, я ничего не ищу, больше ничего, какая разница, оставим это, не стоит прислушиваться, что я ищу, слушаю их, ворошащих мою память, что именно ищу? во-первых, что это такое, во-вторых, откуда это исходит, в-третьих, как я ухитряюсь, вот именно, то, что надо, в-третьих, как я ухитряюсь делать это, учитывая одно, принимая во внимание другое, один Господь знает что, теперь понятно, как я ухитряюсь слышать, как ухитряюсь понимать, это ложь, чем бы я мог понимать? меня очень интересует, как я ухитряюсь понимать, о, даже не половину, не сотую часть, и не пятитысячную, продолжим деление на пятьдесят, и не двухсотпятидесятитысячную, этого достаточно, мало, но кое-что, это существенно, так лучше, жаль, но, тем не менее, так и есть, как бы то ни было, кое-что, возможно, самую малость, это ценно, этого достаточно, общий смысл одного выражения из тысячи, из десяти тысяч, продолжим умножение на десять, что может быть успокоительнее арифметики, из ста тысяч, из миллиона, это слишком много, слишком мало, мы забрались не туда, неважно, здесь нет особой разницы между одним выражением и другим, понял одно — значит понял все, я не такой счастливчик, все, зачем преувеличивать? обязательно нужно все, все целиком и ничто целиком, и никогда не золотая середина, никогда, всегда, слишком много, слишком мало, часто, редко, позвольте после этого отступления подвести итоги, вот он я, да, я чувствую это, признаюсь, сдаюсь, вот он я, это важно, так лучше, я бы так не сказал, я не всегда буду так говорить, так что позвольте мне воспользоваться необходимостью сказать, так сказать, что вот он я, с одной стороны, а с другой стороны- шум, в нем я никогда не сомневался, нет, будем логичны, не было никакого сомнения, в этом шуме, с другой стороны, если только есть другая сторона, что, вероятно, станет темой нашего следующего размышления, я подвожу итог, теперь, когда я там, я буду подводить итог, я скажу то, что должно быть сказано, а затем скажу, что было, это будет восхитительно, итак, я и шум, больше я пока ничего не вижу, но я ведь только приступил, так вот, я и этот шум, ну и что, не перебивайте, я делаю все, что могу, повторяю, я и шум, о сути которого, меняя естественный порядок на обратный, мы, по всей видимости, узнаем наверняка, среди прочего, откуда следует, а именно, с одной стороны, относительно шума, что до сих пор не представилось возможным определить точно или хотя бы приблизительно, что это такое, я говорю о шуме, как он до меня доходит, каким органом производится, каким воспринимается, какой частью сознания постигается, в своем основном потоке, а с другой стороны, имея в виду меня, это займет у нас несколько больше времени, что касается меня, веселое времечко нам предстоит, то еще не посчастливилось установить сколько-нибудь точно, что я такое, где нахожусь, слова ли я среди слов или молчание среди молчания, упоминаю в этой связи только две гипотезы, хотя молчание, по правде говоря, до сих пор, кажется, не слишком бросалось в глаза, но впечатления могут быть порой обманчивы, итак, до сих пор не удалось установить, среди прочего, что я такое, нет, прошу прощения, это уже говорилось, что именно я делаю, как я ухитряюсь слышать, если я слышу, если слышу именно я, а кто в этом сомневается, не знаю, сомнение возникает, в этой связи, так или иначе, я продолжаю, как я ухитряюсь слышать, если слышу именно я, и как понимать, по возможности будем прибегать к эллиптическим оборотам, это сэкономит время, как понимать, смотри выше, и как получается, если говорю именно я, а можно предположить, что это так, хотя можно подозревать, что это иначе, как получается, если говорю все же я, что я говорю не переставая, что я хочу перестать, но не могу, я отмечаю только основные противоречия, для большей краткости, итак, не удалось установить, имея в виду меня, если ищу именно я, что именно я ищу, нахожу, теряю, снова нахожу, отбрасываю, опять ищу, опять нахожу, опять отбрасываю, нет, я никогда ничего не отбросил, ничего не отбросил из того, что нашел, ничего не нашел, чего бы не потерял, ничего не терял, чего бы не мог с таким же успехом выбросить, если ищу именно я, нахожу, теряю, снова нахожу, снова теряю, тщетно ищу, больше не ищу, я ли это все или это все не я, в настоящий момент я ничего другого не вижу, нет, вижу, я заключаю, не удалось установить, принимая во внимание, что говорить, даже что попало, чтобы убить время, совершенно бесполезно, почему я это делаю, если это именно я, словно нужны причины, чтобы делать что попало, чтобы убить время, все равно, вопрос можно задать, не для записи, почему время не проходит, не уходит, почему оно нагромождается, мгновение на мгновение, со всех сторон, погребает все глубже и глубже, становится все гуще и гуще, ваше время, чужое время, время умерших и еще не родившихся, почему оно засыпает вас, песчинка за песчинкой, ни мертвого, ни живого, не оставляя ни памяти, ни надежды, ни знания, ни истории, ни планов на будущее, погребает вас под мгновениями, вы говорите что попало, рот забит песком, о, я знаю, это все несущественно, время — одно, я — другое, но спросить-то можно, почему время не проходит, такой вот вопрос, не для записи, мимоходом, чтобы убить время, я думаю, что это все, пока, ничего больше я не вижу, я вообще ничего не вижу, пока. Но я больше не должен задавать себе вопросов, если это я, ни в коем случае. Больше ответов, на данном этапе, это несомненно, да, больше ответов. Как можно более щедро использовать принцип экономии, словно он мне когда-нибудь был знаком, еще не поздно. Предположим на будущее, что сказанное и услышанное имеют общий источник, отвергнув ради этого соблазн исследовать возможность предполагать хоть что-либо. Поместим указанный источник внутри меня, не уточняя, куда именно, не будем мелочны, все что угодно лучше, чем предполагать существование третьей стороны и вообще внешнего мира. Продолжим, если потребуется, процесс сужения, исключив, в конце концов, все возможности, кроме постулата о глухом идиоте, который ничего не слышит из того, что говорит, и еще меньше понимает. Вызовем в памяти, в самые мучительные моменты, когда грозит упадок духа, образ огромного кретинского рта, красного, ревущего, пускающего слюни, в полном уединении, неутомимо извергающего, наряду со звуками мокрых поцелуев и полоскания в лохани, загромождающие его слова. Отбросим, раз и навсегда, не только мысль о вечном проклятии, но и всякое представление о начале и конце. Преодолеем, само собой разумеется, фатальную тягу к мелочности описаний. Уравняем меня, без всякой жалости и угрызений совести, с тем, кто как-то существует, неважно как, не будем мелочны, с тем, чьей историей эта история некогда намеревается быть. Более того, припишем мне тело. Еще лучше, присвоим сознание. Поговорим о моем собственном мире, иногда называемом внутренним, без смеха. И никаких более сомнений. Никаких поисков. Откажемся от поисков и сомнений, пользуясь новенькой душой и благообретенной телесностью, откажемся, как только можно отказаться: глубоко внутри. И наконец, приняв эти и иные решения, пойдем дальше, жизнерадостно, как и раньше. Что-то, тем не менее, изменилось. Ни слова о Махуде и о Черве за последние — о да, чуть не забыл, я говорю о времени не моргнув глазом, и более того, мне только что подумалось, благодаря естественной ассоциации идей, упоминаю с той же непринужденностью и пространство, так, словно оно не сомкнулось вокруг меня, оставив несколько дюймов, в конце концов, не так и мало, несколько дюймов, спасибо и за это, можно дышать, есть куда высунуть язык, вот так, еще дальше. Когда я думаю, то есть нет, оставим как есть, когда я думаю о времени, которое потратил впустую на этих подменышей, начиная с Мэрфи, который даже не был первым, когда у меня был я, под рукой, в пределах досягаемости, трясся в этом моем мешке с костями, настоящими, гнил в одиночестве и забвении, пока я не усомнился в собственном существовании, даже сейчас, сегодня, я в него не верю, так что мне приходится говорить, когда я говорю: Кто говорит? — искать, и так далее, и сходным образом со всем остальным, что случается со мной, и для чего кто-то должен быть найден, ибо все, что случается, должно иметь кого-то, с кем оно случается, на ком оно кончается. Но Мэрфи, и все прочие, и, последние по порядку, но не по значению, два последних фантома, присутствующие здесь, на них это кончиться не могло, то, что случилось со мной, ничто не могло случиться с ними из того, что случилось со мной, но и ничего другого тоже, ничего другого нет, попробуем быть понятными, хоть однажды, нет ничего, кроме того, что случается со мной, например, я говорю, я ищу, и того, что не может случиться со мной и что рыщет вокруг меня, телами, погруженными в муку, муку неприкаянности, вечного беспокойства, нет, гиенами, зловеще кричащими и хохочущими, нет, так не лучше, но это неважно, я захлопнул двери, меня нет дома ни для чего, мой дом для них закрыт, возможно, я обрету, наконец, молчание и покой, распахнув двери и позволив себя сожрать, они перестанут выть, начнут жрать, эти рычащие хищники. Распахни, распахни, тебе будет хорошо, вот увидишь. Какая радость, оглянуться и посмотреть за корму, вынырнув только что из глубин, тщетно поискать взглядом парус на горизонте, какое удовольствие, честное слово, и ведь утонуть невозможно, в таких условиях. Да, но вот ведь как далеко мои двери, далеко мои стены, кому-то придется разбудить тюремщика, без тюремщика нельзя, мы слишком удалились от темы, давайте вернемся, а где она, нет, а там, где, казалось, я видел ее в последний раз, какая-то странная смесь твердого и жидкого, на чем я остановился? ах да, моя тема, ее больше там нет, или она изменилась, или я путаю место, нет, место то же самое, я все еще здесь, на одном и том же месте, жаль, приятнее было бы потерять его, приятнее было бы потерять себя, потерять себя так, как мне удавалось давным-давно, когда у меня имелось еще кое-какое воображение, закрыть глаза и оказаться в лесу, или на морском берегу, или в городе, где я никого не знаю, опускается ночь, все разбрелись по домам, я иду по улицам, миную их одну за другой, это город моей юности, я ищу свою мать, чтобы убить ее, следовало подумать об этом раньше, еще до рождения, идет дождь, я чувствую себя превосходно, рыскаю влево и вправо, проношусь по кромке улиц, теперь так не получается, с закрытыми глазами я вижу точно то же, что и с открытыми, а именно, подождите, сейчас попробую сказать, мне самому любопытно узнать, что это может быть, что же я вижу, с закрытыми глазами, с открытыми глазами, ничего, я ничего не вижу, экая досада, я надеялся на что-то, неужели это и значит не уметь потерять себя? я спрашиваю себя, неужели то же самое? ничего не видать, куда ни смотри, безглазая мелкая тварь в разных обличьях, то она есть, то нет ее, то во мраке, то на свету, мечется из последних сил, как бы остаться в живых, как бы разделаться с жизнью, умолкнуть, глядя из окна на вечно меняющееся небо, неужели это и значит не уметь потерять себя, не знаю, что видел я прежде? когда осмеливался взглянуть мельком, не знаю, не помню. Во всяком случае, сейчас мне даны глаза, они открываются и закрываются, два глаза, кажется, голубые, и это еще не все, у меня есть и голова, она знает разные вещи, неужели я говорю о себе, возможно ли это, конечно, нет, я знаю, что этого быть не может, я заговорю о себе, когда перестану говорить. Во всяком случае, дело не в том, чтобы говорить о себе, а в том, чтобы говорить, чтобы умолкнуть, небольшая путаница к добру, осталось только подыскать имя этому последнему подменышу, голова у него раскалывается от низких истин, а его кукольные глазки, потом, потом, сначала надо описать его как можно подробнее, посмотреть, на что он способен, откуда пришел и куда возвращается, мысленно, конечно, мы не собираемся снова описывать чужие похождения, не успев проветрить ноздри от вони Махуда с Червем. Сейчас оратор я, осаждающие удалились, я хозяин на борту, после крыс, я больше не прячусь под скамейками, в лунном свете, под угрозой хлыста, как странно: немного твердого, немного воды, чуть-чуть воздуха — и все стихии налицо, нет, я забываю об огне, необычный ад, если подумать, возможно, это рай, или земля, или берег подземного озера, едва дышится, но дышится, уверенности нет, ничего не видно, ничего не слышно, слышно чмоканье застоявшейся воды и тины, наверху, метрах в сорока отсюда, люди приходят и уходят, они снятся, в затянувшемся сне есть место и для пробуждения, интересно знать, откуда тебе известно то, что известно, ты видишь даже траву, траву на рассвете, в блестках росы, не так уж слепы мои глаза, глаза не мои, с моими кончено, они даже не плачут больше, они открываются и закрываются по привычке, пятнадцать минут экспозиция, пятнадцать минут затвор, как у совы, сидящей в гроте парка Баттерси, о убожество, неужели я все буду хотеть и себе жизни? Нет, нет, головы тоже нет, все, что угодно, только не голова, мысленно он тоже неподвижен, я пробовал, на эшафоте, с завязанными глазами, с кляпом в глотке, ты дышишь воздухом под вязами, бормоча Шелли, неуязвимый для стрел судьбы. Ну хорошо, пусть голова, только твердая, твердая кость, в эту кость ты замурован, как ископаемое — в камень. Возможно, это все-таки я. Продолжать, во всяком случае, я не в состоянии. Но должен. Так что буду продолжать. Воздух, воздух, я ищу воздух, воздух во времени, воздух времени, и в пространстве, в моей голове, так я и буду продолжать. Все прекрасно, но голос слабеет, впервые, нет, это я уже испытал, он даже прерывался, много раз, так он прервется снова, я смолкну, от нехватки воздуха, затем голос вернется, и я начну опять. Мой голос. Голос. Я едва его слышу. Скоро умолкну. Не слышать этого голоса — вот что я называю умолкнуть. То есть я по-прежнему его услышу, если прислушаюсь. Я прислушаюсь. Прислушиваться — это я и называю умолкнуть. Я услышу этот голос, надтреснутый, слабый, неразборчивый, если прислушаюсь. Слышать его, не разбирая, что он говорит, это я называю умолкнуть. Затем он вспыхнет, подобно разгорающемуся огню, гаснущему огню, так объяснил мне Махуд, и я восстану из молчания. Когда слышишь так мало, что не можешь говорить, это и есть мое молчание. То есть говорить я никогда не прекращаю, но иногда говорю очень тихо, слишком далеко, слишком глубоко, и ничего не слышу, нет, слышу, но не понимаю, я вообще никогда не понимаю. Он слабеет, уходит, он за дверью, скоро я умолкну, скоро наступит тишина, я начну слушать, это еще хуже, чем говорить, нет, не хуже, не лучше. Разве что на сей раз наступит истинная тишина, такая, которую никогда не придется нарушить, когда не надо больше прислушиваться, когда я смогу успокоиться в своем углу, без головы, умолкнуть, тишина, которую я всю жизнь пытался заслужить, которую, я думал, можно заслужить. Скоро я замолчу, то есть притворюсь, что замолчал, снаружи это незаметно. Как будто кто-то смотрит на меня! Как будто это я! Тишина будет все той же, как всегда, будет журчать приглушенными стенаниями, вздохами и стонами невыносимой скорби, похожей на отдаленные раскаты смеха, с короткими паузами гробового молчания, как у преждевременно похороненного. Длительное или короткое, все то же молчание. После чего я восстану и снова заговорю. Это единственное, что мне причитается за все мои страдания. Разве что на сей раз наступит подлинное молчание. Может быть, я уже сказал то, что должен был сказать, и это дает мне право умолкнуть, не прислушиваться, не слушать, а я и не знаю об этом. Я уже слушаю, я умолкаю. В следующий раз я не буду так стараться, я расскажу одну из старых историй Махуда, неважно какую, все они похожи друг на друга, меня они не утомят, о себе беспокоиться я больше не буду, я знаю, что бы я ни сказал — результат один и тот же, я никогда не замолчу, никогда не успокоюсь. Разве что попробую еще раз, всего один раз, последний, сказать то, что надо сказать, обо мне, я чувствую, что это обо мне, возможно, в этом и есть моя ошибка, возможно, это мой грех, чтобы нечего было больше говорить, нечего слышать, до самой смерти. Голос опять появился. Очень рад. Попробую снова, попробую успеть прежде, чем он смолкнет. Что попробую? Не знаю. Продолжать. Теперь уже никого не осталось. Это хорошо. Никого не осталось, это несколько смущает, будь у меня память, она сказала бы мне, что это предвещение конца, то, что не с кем поговорить, некому поговорить, и остается только сказать: Все это я, я сам разговариваю с собой, о себе. После чего дыхание прерывается, начинается конец, ты умолкаешь, это конец, ненадолго, ты начинаешь снова, ты забыл, кто-то все же есть, кто-то разговаривает с тобой, о тебе, о нем, потом второй, третий, опять второй, затем все три вместе, цифры нужны только для того, чтобы вы лучше это представили, они говорят с тобой, о тебе, о них, мне остается лишь слушать, затем они удаляются один за другим, а голос продолжается, не их, их голосов здесь не было, здесь никогда никого не было, кроме тебя, говорящего с тобой, о тебе, дыхание прерывается, почти конец, дыхание останавливается, конец, ненадолго, кто-то зовет, все сначала, должно быть, именно так все и происходит, будь у меня память. Если бы что-то оставалось, какой-нибудь обломок природы, о котором можно было бы поговорить, ты бы смирился с тем, что никого не осталось, что говорящий — это ты сам, если бы что-нибудь где-нибудь осталось, о чем можно поговорить, даже не видя этого, не зная, что это, просто почувствовать его рядом, ты нашел бы мужество не умолкать, нет, как раз для того, чтобы замолчать, необходимо мужество, тебя накажут, накажут за то, что ты умолк, и все же ты вынужден замолчать, принять наказание за молчание и наказание за то, что тебя наказали, и ты начинаешь опять, дыхание прерывается, хоть бы что-то было, а это что? нет, ничего нет, уходя, они все с собой забрали, забрали природу, никогда никого и не было, никого, кроме меня, ничего, кроме меня, говорящего с собой, о себе, невозможно прекратить, невозможно продолжать, но я должен продолжать, я буду продолжать, без никого, без ничего, только я, только мой голос, нет, я замолчу, я кончу, это уже конец, ненадолго, а это что? дырка, ты проваливаешься в нее, в молчание, это хуже шума, ты слушаешь, это хуже, чем говорить, нет, не хуже, хуже не бывает, ты ждешь в муках, неужели меня забыли? нет, да, нет, кто-то зовет меня, я выползаю, что это? дырка, в пустыне. Хуже всего конец, нет, хуже всего начало, затем середина, затем конец, в конце хуже всего конец, этот голос, который, не знаю, каждая секунда хуже всего, это целая летопись, секунды проходят, одна за другой, судорожно, толчками, это не поток, они являются, бац, трах, они колотятся о тебя, отскакивают, падают и больше не шевелятся, когда не о чем говорить, говоришь о времени, о секундах, есть люди, которые складывают их вместе и получают жизнь, я так не умею, каждая секунда- первая, нет, вторая, третья, мне три секунды от роду, о нет, не всегда. Я где-то был, что-то делал, был в дыре, только что выполз, возможно, я умолк, нет, я говорю это, чтобы что-то сказать, чтобы продержаться еще немного, необходимо немного продержаться, необходимо продержаться долго, держаться всегда, если бы я помнил, что сказал, то сумел бы это повторить, если бы я выучил что-нибудь наизусть, я был бы спасен, я должен бесконечно повторять одно и то же, это трудно, секунды, должно быть, все одинаковы, каждая из них — порождение бездны, что я такое говорю сейчас, я говорю, хотел бы я знать. И все же у меня есть воспоминания, я помню Червя, я удержал в памяти его имя, и другого, как бишь его? как его звали? в кувшине, я все еще могу его представить, лучше, чем себя, я знаю, как он жил, сейчас я помню, я один видел его, но никто не видит меня, и его, и я его больше не вижу. Махуд, его звали Махуд, я больше его не вижу, не знаю, как он жил, его больше нет, его никогда там не было, в кувшине, я никогда его не видел и все же помню, я помню, что говорил о нем, не мог не говорить, слова возвращаются, это и есть память. Это я придумал его, его и многих других, и места, которые они миновали, где они были, чтобы поговорить, поскольку я должен был говорить, не о себе, я не мог говорить о себе, мне никогда не говорили, что я должен говорить о себе, я выдумал свои воспоминания, не зная, что делаю, они не обо мне. Это они попросили меня рассказать о них, они хотели узнать, кто они такие, как они живут, меня это устраивало, я подумал, что меня это устраивает, поскольку говорить мне было не о чем, а говорить что-нибудь я был должен, я подумал, что могу рассказывать что попало, лишь бы не молчать. Потом я сказал себе, что, возможно, я говорю вовсе не что попало, что, вполне возможно, это и требуется от меня, при условии, что от меня что-то требуется. Нет, я ни о чем не думал и ничего себе не говорил, я делал что мог, что мне было не под силу, и часто изнемогал, а это все же продолжалось, голос слышался, голос, который не мог быть моим, у меня голоса не оставалось, хотя он мог быть только моим, я не умолкал, я был один, там, куда ничей голос не мог проникнуть. Да, в моей жизни, а как еще это назвать, я должен был извлечь все, что только можно, из трех вещей — неспособности говорить, неспособности молчать, одиночества Да, сейчас я могу говорить о своей жизни, мне не до тонкостей, но я не знаю, жил ли я когда-нибудь, у меня нет мнения по этому вопросу. Как бы то ни было, я полагаю, что скоро умолкну навсегда, хоть это и запрещено. А затем, да, фюить, так просто, как любой из живущих, я умру, я скоро умру, надеюсь, это будет что-то новенькое. Мне хотелось бы сначала умолкнуть, я мечтал иногда, что это будет наградой за то, что я говорил так долго, так доблестно, живым войти в молчание, чтобы насладиться им, нет, не знаю зачем, чтобы ощутить свое молчание, слиться с этим безмятежным воздухом, непрерывно сотрясаемым моим голосом, только им, нет, воздух не настоящий, мне этого не передать, не выразить, почему мне хотелось умолкнуть ненадолго перед смертью? чтобы в конце немного побыть таким, каким я всегда был, но так и не сумел стать, не опасаясь худшего — мирно войти туда, где я всегда находился, но не сумел обрести покой, нет, не знаю, все проще, мне нужен был я, на своей земле, недолго, я не хотел умереть чужим среди чужих, чужим среди самого себя, в окружении посторонних, нет, не знаю, чего я хотел, о чем думал, я хотел слишком многого, воображал многое, пока говорил, неизвестно что, хватит чаяний и видений, они лгут, хватит мешать одно с другим, от меня было бы больше проку, если бы я понимал, что говорю. Но так не получилось, получилось как сейчас, не знаю как, не надо верить тому, что я говорю, я не знаю, что говорю, я делаю то же, что всегда, я продолжаю, насколько это в моих силах. Что до веры в то, что я умолкну раз и навсегда, в это я не особенно верю, я всегда в это верил, как и в то, что никогда не умолкну, верой назвать это нельзя, это моя твердыня. Но неужели ничего не изменилось за все это время? Если бы вместо того, чтобы говорить, я должен был что-то делать, руками или ногами, пустяшную работенку, сортировать что-нибудь или просто раскладывать, допустим, например, что я должен перекладывать что-либо с места на место, я знал бы тогда, чего достиг и сколько осталось, нет, не обязательно, это ясно даже сейчас, они могли устроить все так хитро, что я не догадался бы, что два сосуда, один — опустошающийся, другой — наполняющийся, в действительности один и тот же, с водой, предположим, я черпал бы наперстком из одного сосуда и выливал содержимое в другой, или их могло быть четыре, даже сто, половину надо наполнять, другую — опустошать, они пронумерованы, четные опустошать, нечетные наполнять, нет, все было бы сложнее, не так симметрично, неважно, опустошать, наполнять, определенным образом, в определенном порядке, исходя из определенных соответствий, хорошее слово, чтобы я думал — сообщающиеся сосуды, соединенные под полом трубами, мне отсюда видно, всегда с одним и тем же уровнем жидкости, нет, это бы не сработало, слишком безнадежно, они устроили бы все так, чтобы я порой испытывал хотя бы крохотные приступы надежды, трубы и краны, мне их отсюда видно, чтобы я мог обманывать себя время от времени, если бы мне пришлось это делать, вместо того, что я делаю, пустяшную работенку с жидкостями, наполнять и выливать, а сосуд один, я бы прекрасно с этим справился, жить стало бы лучше, нет, не надо жаловаться, у меня было бы тело, я не должен был бы говорить, я слышал бы свои шаги, почти беспрестанно, шум воды, всхлипывание воздуха, попавшего в трубы, не понимаю, я рвался бы к работе и говорил бы себе: Раньше начнешь, раньше кончишь, — мне было бы к чему прислушиваться, вот когда появилась бы надежда, и не было бы темно, в темноте такую работу не сделать, все взаимосвязано, да, должен сказать, что я не вижу окон, отсюда, впрочем, это и неважно, что я не вижу окон, здесь мне не надо двигаться взад и вперед, к счастью, я не сумел бы, и проявлять ловкость тоже, ибо, естественно, вода имела бы большую ценность, и малейшая капля, расплесканная по пути, при зачерпывании или выливании, стоила бы мне дорого, а как заметить в темноте, если это одна капля, о чем все это? а ведь это история, я только что рассказал еще одну историю, о себе, о жизни, которая могла быть моей, несмотря на все изменения, к которым бы это привело, которая, возможно, была моей, возможно, я прожил ее до того, как меня признали достойным прожить эту, кто знает, навстречу какой высокой судьбе устремлен я, если только не удаляюсь от нее. Но нет, это история другого, я прекрасно представляю, как он ходит туда-сюда между бочек, пытается остановить дрожь в руке, роняет наперсток, слышит, как он ударяется об пол и катится по полу, нашаривает наперсток ногой, опускается на колени, ложится на живот, ползает, на этом все прерывается, кажется, это был я, но я никогда себя не видел, так что это не могу быть я, не знаю, как мне узнать себя, я с собой не знаком, на этом все кончается, это все, что я знаю, больше я его не вижу, я никогда не увижу его снова, нет, увижу, вот он уже среди остальных, я не стану их называть еще раз, ты говоришь это просто так, чтобы что-то сказать, ты скажешь что угодно, чтобы что-нибудь сказать, одни делают одно, другие — другое, он делает все так, как я сказал, не помню, он вернется, чтобы составить мне компанию, только нечестивцы одиноки, я увижу его снова, это его вина, он виноват в том, что хочет знать, кто он такой и как жил, или же он никогда не вернется, одно из двух, не все возвращаются, я имею в виду, что есть, наверное, и такие, которых я видел всего раз, пока, вполне возможно, что это только начало, чувствую, что конец совсем близко, так же как и начало, каждому своя орбита, это очевидно. Но, я снова возобновляю атаку, неужели и в самом деле ничего не изменилось? за весь этот долгий срок, я говорю сейчас о себе, да, и впредь буду говорить только о себе, решено, даже если у меня не получится, а почему должно получиться? так что обойдемся без сомнений. Ничего не изменилось? Тем не менее, я, кажется, старею, ба! я всегда был старым, всегда старел, но это ничего не меняет, не говоря уже о том, что все это — не обо мне, черт побери, я опять противоречу себе, неважно. До тех пор, пока не знаешь, о чем говоришь, и не можешь остановиться, чтобы выяснить это в спокойной обстановке, к счастью, к счастью, хочется остановиться, но без всяких условий, я продолжаю до тех пор, пока, до тех пор, пока, дайте подумать, до тех пор, пока человек, до тех пор, пока он, к чертям собачьим, до тех пор, пока это, потом то, да, неплохо, я чуть не застрял. Помогите, помогите, мне не описать это место, даже мне, несравненному живописателю мест, стен, потолков, полов, это моя специальность, дверей, окон, каких только окон я не воображал себе за время своей деятельности, некоторые выходили на море, в них было видно только море и небо, если бы я попал в какую-нибудь комнату, пусть без дверей, пусть без окон, только четыре поверхности, шесть, если бы я мог запереться, она стала бы моей, там могло быть темно, черно, я оставался бы неподвижен, на одном месте, я бы ее исследовал, слушал эхо, узнавал его, я бы его запомнил, я был бы дома и рассказал бы, что и как в моем доме, вместо того чтобы нести что попало, если бы я сумел описать это место, изобразить, я пытался, никакого места я не чувствую, вокруг меня нет никакого места, мне нет конца, не знаю, что это, это не плоть, она не кончается, похоже на воздух, вот оно, ты это говоришь, чтобы что-нибудь сказать, скоро ты запоешь иначе, похоже на газ, чепуха, место, там посмотрим, сначала место, затем я обнаружу в нем себя, помещу в- него себя, твердую массу, в самую середину, или в угол, хорошо подперев с трех сторон, место, если бы мне удалось нащупать для себя место, я уже пытался, попробую еще, никогда у меня не было своего места, море у меня под окном, за окном, и шлюпка, помните? и река, и залив, я знал, что у меня есть воспоминания, жаль, что они не мои, и звезды, и маяки, и огни бакенов, и пламя вулканов, я ни в чем себе тогда не отказывал, а воспользовались всем этим другие, они перемерли как мухи, или лес, можно ведь и без крыши над головой, если бы я оказался в лесу, заплутался в чаще или описывал круги, пришел бы конец этой болтовне, я бы описывал листья, один за другим, как они распускаются, какая от них тень, как они падают, все годится тому, кому не надо говорить: Но это не я, — не я, а где я? что я делаю все это время? как будто это важно, но в том-то и дело, это опустошает тебя, лишает души, твоя душа не здесь, она в зарослях ежевики, убаюканная тенями, поищи в море, поищи в городе, в горах и долах, это же естественно, ты нужен себе, ты хочешь обрести себя в собственном уголке, это не любовь, не любопытство, ты просто устал, ты хочешь остановиться, не двигаться, не искать, не лежать, не говорить, закрыть глаза, свои собственные, одним словом, найти себя, остальное легко. Я замечаю что-то одно, остальное исчезло, все это мне не нравится. Замечаю, ничего я не замечаю, я продолжаю, как могу, если это начинает что-то значить, то ничего не поделаешь, это я уже миновал, это меня уже миновало, и тысячи раз приходило снова, сейчас опять его очередь, минует и появится что-нибудь еще, другое мгновение моего прежнего мгновения, вот и он, старый смысл, я придам его себе, я не сумею сам, для проклятых есть какой-то бог, как в первый день, сегодня первый день, он начинается, я отлично это знаю, я не забуду его до тех пор, пока буду двигаться, я буду рождаться и рождаться, рождаться в ничто, и возвращаться в ночь, не побывав. Взгляните на пурпур розы, это заря, если бы я мог запереться, быстро, я запрусь, это буду не я, быстро, я приготовлю место, не мое, не имеет значения, я не чувствую своего места, возможно, ощущение придет, я сделаю место своим, помещу себя в него, помещу кого-то в него, найду в нем кого-то, помещу себя в того, кого найду, скажу, что он — это я, возможно, он сохранит меня, возможно, место сохранит нас, меня внутри другого, а место вокруг нас, тогда все кончится, кончится, мне не придется двигаться, я закрою глаза, мне останется только говорить, совсем нетрудно, мне есть что сказать, о себе, о своей жизни, жизнь получится хорошей, я буду знать, кто говорит и о чем, буду знать, где я, возможно, я сумею умолкнуть, вероятно, они только этого и ждут, снова появились они, чтобы простить меня, ждут, когда я вернусь, домой, чтобы простить меня, это ложь, которой они не хотят положить конец, я закрою глаза, обрету наконец-то счастье, сегодня утром получается именно так. Утро, я называю это утром, правильно, посомневайся еще чуть-чуть, я называю это утром, слов у меня немного, выбор невелик, я не выбираю, слово пришло само, мне следовало бы избегать яркого света, это весна дня, долго она не продлится, я знаю, я называю это весной дня, если бы вы только ее видели. Я отбываю, трудно даже подумать, возможно, пускаюсь в последний галоп, я чую стойло, всегда чуял, это от меня пахнет, нет никакого стойла, кроме меня, моего. Нет, я не буду этого делать, чего я не буду делать? Как будто это зависит от меня, я не буду больше искать свой дом, не знаю, что я буду делать, он будет уже занят, в нем кто-то уже будет, кто-то далеко зашедший, я ему не нужен, понимаю, я буду ему мешать, что я хочу сказать? хочу спросить себя, хочу задать вопрос, это предлог для задержки, задержаться мне не грозит, тогда к чему вся эта суета? верно, вопросы, я знаю миллионы вопросов, должен знать, и планы, когда не помогают вопросы, пробуем планы, говоришь, что будешь говорить и чего не будешь, это ни к чему не обязывает, но злая минута проходит, убита, мертва, и неожиданно ты слышишь, что говоришь Бог знает о чем, словно всю жизнь ничем другим не занимался, так оно и есть, ты возвращаешься издалека, возвращаешься к жизни, там твое место, ты там есть, далеко отсюда, отовсюду, если бы я смог туда добраться, если бы я сумел это место описать, я ведь так силен в топографии, верно, когда рушатся планы, остаются устремления, нужен навык, говорить надо медленно: Если бы то, если бы это, — выигрываешь время, время, чтобы захотелось отрыгнуть проглоченную жвачку, приходится делать вид, что жевал ее с наслаждением, неизвестно, куда это может завести, на тропы, исхоженные за долгий день, часто проходишь мимо себя, некто проходит мимо себя, если бы только знать, да, стремления, оборачиваешься и смотришь вслед себе, и тот тоже, ты его оплакиваешь, он оплакивает тебя, как грустно, прямо умора, все что угодно, но не смеяться. Что еще, мнения, сравнения, все что угодно, лишь бы не рассмеяться, все помогает, не может не помочь, покончить с этим, чего только не приходится выслушивать, говорю не я, слышу не я, не будем вдаваться в подробности, будем продолжать так, словно я один во всем мире, хотя на самом деле я единственный, кого в нем нет, или есть и другие, какая разница, есть другие, нет других, они не обязаны являться, все, что требуется, — это блуждать и давать блуждать другим, все захвачено медленным непрестанным вращением, каждая пылинка, нет, это невозможно. Кто-то говорит, кто-то слышит, незачем углубляться, это не он, это я, или другой, другие, не все ли равно, дело ясное, это не тот, про которого я знаю, что это я, все, что я знаю, я не могу сказать, что это я, я ничего не могу сказать, я пытался, я пытаюсь, он не знает ничего, не знает ни о чем, что значит говорить, что значит слышать, ничего не знать, ничего не уметь, пытаться, больше уже не пытаешься, незачем, все продолжается само собой, тянется само собой, слово за словом, неустанное вращение, и ты где-то там, везде, не тот, другой, о, хоть бы забыть его, хоть на секунду, в этом шуме, который уносит меня, не быть обязанным говорить: Не я, у меня нет времени, это не я, я это он, — в конце концов, почему бы и нет, почему не сказать, я, должно быть, уже сказал это, почему бы и нет, это не я, не я, не могу это сказать, это просто так, это говорится просто так, это не я, о, если бы это было о нем, если бы о нем, я бы с удовольствием отрицал его, если бы это помогло, это я, вот я, говорю себе о нем, разрешите поговорить о нем, это все, о чем я прошу, я никогда ни о чем не просил, заставьте меня говорить о нем, как сложно, никого не осталось, пусть это длится подольше. В конце концов доходит до того, что надо только выжить, а потом возвращаются слова, и кто-то недоверчиво говорит: Я. Если я мог собраться, сосредоточиться, понять, что происходит, что происходит со мной, что тогда? не знаю, я забыл, я пресмыкаюсь, я не могу, я больше не слышу, я сплю, они называют это сном, опять они, придется снова их убивать, ужасный шум, возвращение требует времени, не знаю откуда, я уже почти был там, я почти спал, я называю это сном, нет никого, кроме меня, и никогда никого не было, я имею в виду здесь, где-нибудь в другом месте — пожалуйста, я никогда не был в другом месте, здесь — мое единственное другое место, это я все делаю, со мной, как же иначе, но и так не может быть, я не виноват, единственное, что остается сказать, я не виноват, поскольку никого нет, то никто и не может быть виноват, поскольку никого, кроме меня, нет, то я не могу быть виноват, можно подумать, будто я иногда рассуждаю, не спорю, наверное, они научили меня и этому, они, должно быть, начали учить меня, прежде чем покинуть, я не помню этого периода, но он, должно быть, оставил на мне какой-то отпечаток, я не помню, как меня покинули, возможно, у меня был шок. Странно, эти беспричинно умирающие фразы, странно, а что в этом странного? здесь все странно, все странно, стоит только подумать об этом, нет, странно то, что об этом думаешь, должен ли я предположить, что я обитаем, я ничего не могу предполагать, я должен держаться, что я и делаю, пусть предполагают другие, должны же быть другие в других местах, каждый в своем маленьком другом месте, это слово не хочет уходить, каждый говорит себе, когда наступает время это сказать: Пусть предполагают другие, — и так далее, и так далее, пусть другие делают то, пусть другие делают это, если есть другие, это помогает держаться, это помогает двигаться вперед, я верю в прогресс, верить я тоже умею, должно быть, они научили меня и верить, нет, никто ничему меня не учил, я ничему не научился, я всегда находился здесь, здесь никого не было, кроме меня, никогда, всегда, кроме меня никого, и вечно месить эту слякоть, теперь слякоть, а только что была пыль, видно, дождик прошел. Должно быть, он путешествовал, тот, чей это голос, должно быть, он видел, собственными глазами, человека, а то и двух, один-другой предмет, побывал наверху, на свету, или слышал рассказы, путешественники рассказывали ему всякое, это доказывает, что я не виновен, кто сказал: Это доказывает, что я не виновен? — он, или они, те, кто рассуждает, те, кто верит, нет, в единственном числе, тот, кто жил или видел того, кто жил, он говорит обо мне так, словно я он, словно я не он, и то и другое, словно я — другие, один за другим, он пострадавший, а я далеко, вы слышите? он говорит, что я далеко, как будто я он, нет, как будто я не он, ибо он недалеко, он здесь, это он говорит, он говорит, что это я, затем он говорит, что это не я, я далеко, вы слышите его? он ищет меня, не знаю зачем, он не знает зачем, он зовет меня, хочет, чтобы я появился, думает, что я могу появиться, хочет, чтобы я стал им или кем-нибудь еще, будем справедливы, он хочет, чтобы я восстал и стал им, или восстал и стал другим, будем беспристрастны, он думает, что подловил меня, он чувствует меня в себе, поэтому и говорит «я», как будто я это он, или в другом, будем справедливы, поэтому он и говорит Мэрфи или Моллой, не помню, как будто я — это Мэлон, но их время прошло, ему нужен только он сам, для меня, он думает, что это его последний шанс, он так думает, они научили его думать, говорит только он, Мерсье не говорил никогда, Моран не говорил никогда, я не говорил никогда, кажется, я говорю, и все потому, что он говорит «я», как будто он — я, я чуть было не поверил ему, вы слышите его? как будто он — я, а я далеко, я не могу двигаться, меня нельзя обнаружить, его тоже, он умеет только говорить, если умеет, возможно, это не он, возможно, их много, один за другим, что за путаница, кто сказал «путаница»? это грех? здесь все грех, ты не знаешь почему, неизвестно чей, неизвестно против кого, кто сказал «ты»? виноваты местоимения, для меня нет имени, нет местоимения, все беды от этого, «это» — тоже нечто вроде местоимения, но не совсем, я тоже не совсем, оставим это, забудем обо всем, это нетрудно, нас интересует некто, или нас интересует нечто, это почти то, нечто или некто, кого здесь нет, или чего нет нигде, или которой здесь есть, почему бы, в конце концов, и нет, и нам интересно поговорить об этом, хорошо получилось, непонятно почему, почему необходимо об этом говорить, вот именно, об этом невозможно говорить, никто не может говорить об этом, ты говоришь о себе, кто-то говорит о себе, вот именно, в единственном числе, один человек, дежурный, он, я, неважно, дежурный говорит о себе, не то, о других, тоже не то, он не знает, откуда ему знать, говорил он об этом или нет, когда говорил о себе, когда говорил о других, когда говорил о чем угодно, откуда я знаю, я не знаю, говорил ли я о нем, я могу говорить только о себе, нет, я ни о чем не могу говорить и все же говорю, возможно, о нем, как знать, как бы я узнал? кто, знающий, мог бы сказать мне? я не знаю, о ком это все, вот и все, что я знаю, нет, должно быть, я знаю что-то еще, наверное, они научили меня чему-нибудь, это о том, другом, кто ничего не знает, ничего не хочет, ничего не может, если возможно ничего не мочь, когда ничего не хочешь, кто не слышит, не разговаривает, кто есть я, кто не может быть мной, о ком я не могу говорить, о ком я говорить должен, это все гипотезы, я ничего не сказал, кто-то ничего не сказал, дело не в гипотезах, дело в том, чтобы продолжать, продолжение следует, в гипотезах нет ничего особенного, они помогают продержаться, как будто для этого нужна помощь, прекрасно, в безличной форме, как будто нужно помогать держаться тому, что не может прекратиться, и все же оно прекратится, слышите? голос говорит, что прекратится, когда-нибудь, он говорит, что прекратится, и он же говорит, что не прекратится никогда, к счастью, у меня нет мнения, да и где бы ему быть? во рту, что ли, если он мой, я не чувствую рта, это ничего не значит, о, хоть бы я мог почувствовать рот, хоть бы я мог почувствовать что-то, попытаюсь, если сумею, я знаю, что это не я, это все, что я знаю, я говорю «я», зная, что это не я, я далеко-далеко, а что значит далеко? зачем быть далеко, возможно, он здесь, у меня в руках, не чувствую рук, если бы я мог что-нибудь почувствовать, для начала, начало, ах, если бы я мог смеяться, я знаю, что это такое, наверное, они говорили мне, что это такое, но я не умею этого, они не показали мне как, возможно, этому не научишься. Молчание, одно слово о молчании, в молчании, самое худшее — говорить о молчании, потом заприте меня, кого-то, что надо сказать? спокойно, спокойно, я спокоен, я заперт, я в чем-то, нет, не я, это все, что я знаю, довольно об этом, создадим себе место, мирок, он будет круглым, на этот раз круглым, не обязательно, с низким потолком, толстыми стенами, почему низким? почему толстыми? не знаю, не обязательно, посмотрим, я еще ничего не решил, мирок, как бы узнать, какой он, как бы догадаться, поместить в него кого-нибудь, поискать в нем кого-нибудь, выяснить, какой он, как он держится, это буду не я, неважно, может быть, и я, может быть, это мой мир, вполне вероятно совпадение, окон не будет, с окнами мы покончили, море меня отвергло, небо не видело, меня там не было, и воздух летнего вечера, лежащий на моих веках, веки должны быть, должны быть глазные яблоки, так лучше, они, наверное, объяснили мне, кто-то, наверное, объяснил мне, что такое глаз, у окна, море, земля, небо, у окна, и воздух, окно открывается, закрывается, и цвета, серый, черный, серый, черный, я, должно быть, понял, должно быть, я этого хотел, хотел глаз, себе, наверное, я испробовал все, о чем они мне говорили, все, что я испробовал, по-прежнему полезно, когда подумаешь обо всем, что я испробовал, и это тоже, приходится думать дальше, старые мысли, они называют это думать, видения, обрывки старых видений, это все, что можно увидеть, несколько старых картинок, окно, зачем им понадобилось показывать мне окно, говоря, нет, не помню, забыл, окно, говоря: Есть много другого, еще красивее, — и прочее, стены, небо, человек, похожий на Махуда, немного природы, слишком долго перечислять, слишком забыто, совсем не забыто, было ли это необходимо? но так ли все произошло? кто мог здесь появиться? наверное, черт, никто другой не приходит в голову, неужели это он показал мне, здесь, во мраке, как говорить и что говорить, немного природы, несколько имен, как выглядят люди, те, по образу моему, на кого я, возможно, похож, их образ жизни, в комнатах, в сараях, в пещерах, в лесах, их приходы и уходы, я все забыл, и кто ушел и оставил меня, зная, что меня искушают, зная, что я пропал, уступил ли я тогда или нет, поддался искушению или нет, не знаю, это не я, это все, что я знаю, с того дня это больше не я, с того дня никого больше нет, я, должно быть, поддался. Это все гипотезы, помогающие двигаться вперед, я верю в прогресс, я верю в молчание, о да, несколько слов о молчании, потом мирок, и хватит на оставшуюся вечность, можно подумать, что это я, говорю, слушаю, составляю планы, на текущий час, на остаток вечности, а я далеко, или где-то в собственных объятиях, или где-нибудь упрятан, за стены, несколько слов о молчании, после чего еще одно пространство, и кто-то внутри, возможно, до самого конца, я верю в это, уже вечер, я называю это вечером, как мне хотелось бы, чтобы вы его увидели, я верю в этот вечер, это произнесено, и я в это верю, сначала произносишь, потом отказываешься, так и есть, это помогает двигаться, приближает конец, те вечера, когда есть конец, я говорю о вечере, кто-то говорит о вечере, возможно, еще утро, возможно, еще ночь, лично у меня нет мнения на этот счет. Они любят друг друга, женятся, чтобы любить друг друга еще больше, так удобнее, он отправляется на войну, он погибает на войне, она оплакивает его, с душевным волнением, свою любовь к нему, свою утрату, да, она снова выходит замуж, чтобы снова любить, опять, так удобнее, они любят друг друга, вы любите столько раз, сколько нужно, чтобы быть счастливым, а тот возвращается, тот, другой, возвращается с войны, оказывается, он не погиб, она идет на станцию, чтобы встретить его, он умирает в поезде, от душевного волнения, при мысли, что снова ее увидит, снова ее обретет, она плачет, снова плачет, снова с душевным волнением, о том, что опять его потеряла, да, она возвращается домой, он мертв, этот, другой, мертв, свекровь вынимает его из петли, он повесился, от душевного волнения, при мысли, что теряет ее, она плачет, плачет еще громче, оплакивает свою любовь к нему, свою утрату, вот и получилась история, которая должна научить меня природе душевного волнения, так называемого душевного волнения, тому, что может совершить душевное волнение, при благоприятных условиях, тому, что может совершить любовь, прекрасно, прекрасно, итак, душевное волнение, любовь, поезда, природа поездов, зачем сидеть спиной к паровозу, проводники, станции, платформы, война, любовь, душераздирающие крики, это мать, ее крики раздирают душу, когда она вынимает своего сына из петли, или зятя, не знаю, должно быть, сына, поскольку она плачет, а дверь, входная дверь заперта на засов, когда она вернулась со станции, входная дверь, оказалась запертой, кто запер ее? он, чтобы ему не помешали повеситься, или свекровь, чтобы не мешали его снимать или чтобы помешать невестке вернуться домой, вот и история, это, наверное, невестка, это не зять и дочь, а невестка и сын, как я рассуждаю нынешним вечером, ну и ну, все, чтобы научить меня рассуждать, чтобы склонить меня тронуться с места, придти туда, где можно встретить конец, наверное, до поры до времени я был способным учеником, но дальше не пошло, понимаю их раздражение, нынешним вечером я начинаю понимать, нет, опасности никакой, это не я, это был не я, дверь, меня интересует дверь, деревянная дверь, кто же запер дверь и зачем, я никогда не узнаю, вот и получилась история, а я думал, что они кончились, возможно, это новая история, неужели меня возвращают к историям? нет, просто напоминают, чтобы я пожалел об утраченном, чтобы стремился в то место, откуда меня изгнали, к сожалению, она ни о чем мне не напоминает. Молчание, поговорим о молчании, прежде чем погружаться в него, был ли я уже в нем? не знаю, я там каждое мгновение, слушаю себя, как я говорю о молчании, я знал, что оно наступит, я появляюсь из него, чтобы поговорить о нем, я остаюсь в нем, чтобы поговорить о нем, если это говорю я, но это не я, а веду себя так, словно это я, иногда я веду себя так, словно это я, но недолго, а долго ли я там пребывал? долгое пребывание, я ничего не понимаю в длительности, не умею говорить об этом, о, я знаю, что говорю об этом, я не говорю никогда и говорю всегда, говорю о четырех временах года, о различных частях дня и ночи, у ночи нет частей, потому что по ночам спят, времена года, должно быть, очень похожи, вероятно, сейчас весна, они научили меня словам, не объяснив их значений, так я и научился рассуждать, я пользуюсь всеми словами, которые они мне показали, целые процессии слов, какое сияние, были целые списки слов, напротив каждого — картинка, я, наверное, забыл их, наверное, все перепутал, помню только картинки без слов и слова без картинок, эти окна следовало бы, вероятно, назвать дверьми, по крайней мере, каким-нибудь другим словом, слово «человек», возможно, не совсем подходит для того, что я вижу, когда слышу его, что же касается мгновения, часа и так далее, то, что можно обозначить «жизнь», как это может стать мне ясным, здесь, во мраке, я называю это мраком, а возможно, это небесная лазурь, пустые слова, но я пользуюсь ими, они постоянно возвращаются, те, которые мне показали, которые я помню, они нужны все, чтобы можно было продолжать, ложь, хватило бы и дюжины, опробованных и надежных, незабываемых, приятно разнообразных, получилась бы неплохая палитра. Я бы их смешал, видоизменил, они охватили бы достаточный диапазон, чего бы я не сделал, если бы только мог, если бы желал, если бы мог пожелать, незачем желать, так все и кончится, душераздирающими криками, нечленораздельным бормотанием, придумаю по мере продвижения, сочиню под свои стоны, я засмеюсь, так все и кончится, захихикаю, хи-хи-хи, ой, аи, поупражняюсь, ням, фу, плюх, пес, сплошные эмоции, трах, бах, это удары, ух, бух, что еще, о-о-о, а-а-а, это любовь, хватит, надоело, хи-хи, а это идиот, нет, тот, другой, в конце, это конец, кончающийся конец, молчание, какое-то бульканье в тишине, полная тишина, не та, в которую я был погружен лишь частично, тишина, покрывающая меня целиком, она раскрывает меня, дышит вместе со мной, как кошка вместе с мышкой, я утонул, и не впервые, это был не я, я задыхался, горел, меня били по голове палками и железом, это был не я, не было головы, не было палок, не было железа, я ничего с собой не делал, я ничего ни с кем не делал, никто ничего со мной не делал, да и нет никого, я смотрел, никого, кроме меня, нет, меня тоже нет, я смотрел везде, должен же кто-то быть, голос должен кому-то принадлежать, у меня нет возражений, чего хочет голос, и я хочу, я это он, я уже говорил, голос так говорит, время от времени он говорит так, потом он говорит иначе, у меня нет возражений, я хочу, чтобы голос умолк, голос хочет умолкнуть, но не может, умолкает на мгновение, затем снова раздается, это не настоящее молчание, он говорит, что это молчание не настоящее, что можно сказать о настоящем молчании? я не знаю, что я не знаю? что это такое, что такого нет, что, возможно, оно есть, да, возможно, есть, где-то, я никогда не узнаю. Но когда он запинается и прекращается, а запинается он каждое мгновение, и каждое мгновение прекращается, да, но когда он прекращается на несколько мгновений, на много мгновений, что такое много мгновений? что дальше? шепот, дальше, должно быть, шепот, прислушивание, кто-то слушает, ухо для этого не требуется, слушает голос, пока говорит, слушает собственное молчание, что и порождает шепот, что и порождает голос, тихий голос, тот же голос, только тихий, он застревает в горле, опять горло, опять рот, наполняет ухо, опять ухо, потом меня тошнит, кого-то тошнит, кого-то снова начинает тошнить, так, должно быть, все и происходит, объяснений предложить я не могу, их некому потребовать, запятая появится в том месте, где я утону навсегда, после чего наступит молчание, нынешним вечером я верю в это, все еще вечер, как долго он тянется, я не возражаю, возможно, сейчас весна, фиалки, нет, осень, всему свое время, и тому, что проходит, и тому, что кончается, они так и не сумели внушить мне это, все движется, исчезает, возвращается, меняет освещение, они не сумели показать мне это, и смерть впридачу, умирающий голос, это прекрасно, наконец-то молчание, ни шепота, ни воздуха, никто не слушает, нет, это не для таких, как я, аминь, идем дальше. Тюрьма огромная, как сто тысяч кафедральных соборов, и больше ничего, с этого момента, и где-то в ней, возможно, крошечный прикованный пленник, как его обнаружить, как обманчиво это место, какая фальшь — окружить тебя этим, поместить туда живое существо, хватило бы одной камеры, если бы я сдался, если бы только я мог сдаться, не начиная, прежде чем снова начать, нечем дышать, верно, внезапные восклицания помогают держаться, отодвигают роковой час, нет, наоборот, не знаю, начать заново, в этой необъятности, в этом мраке, снова пройти через начало, а ты не можешь пошевелиться, ты никогда не начинал, ты, кто? проделать движения, какие движения? не пошевелиться, не подать голоса, голос стихает в этом склепе, он называет это склепом, возможно, это пропасть, все это слова, он говорит о тюрьме, не возражаю, достаточно обширной для всех людей, для меня одного, или ожидающей меня, я отправлюсь туда немедленно, постараюсь отправиться немедленно, мне не пошевелиться, я уже там, я, конечно, уже там, я не один, возможно, там все, и этот голос — их голос, долетающий до меня, мы бы пожили, на мгновение освободились бы, сейчас мы говорим об этом, каждый сам с собой, каждый вслух сам себе, а мы слушаем, все люди, говорим и слушаем, все вместе, нет, я один, возможно, первый, или, возможно, последний, один говорю, один слушаю, совершенно один, остальные ушли, их успокоили, их голоса утихомирились, слух утихомирился, у одного за другим, вслед за каждым, кто приходит, идет следующий, последним я не буду, я буду с остальными, я так же уйду, в молчании, это буду не я, это не я, я еще не там, отправлюсь туда немедленно, постараюсь отправиться немедленно, незачем стараться, дождусь своей очереди, очереди отправиться туда, очереди говорить там, очереди слушать там, очереди дожидаться там своей очереди уйти, как бы уйти, конца этому не видать, куда уходишь оттуда? куда-нибудь еще, дожидаться где-то еще своей очереди снова уйти, и так далее, все люди, или я один, и вернуться, и начать сначала, нет, продолжать, снова продолжать, замкнутый круг, большой замкнутый круг, уж я-то знаю, должен знать, ложь, мне не двинуться, я не двигался, я подаю голос, я слышу голос, есть только здесь, больше ничего, нет двух мест, нет двух тюрем, это моя гостиная, это гостиная, в которой я ничего не жду, я не знаю, где она, не знаю какая, не мое это дело, не знаю, большая она или маленькая, закрыта или открыта, вот так, твердить одно и то же, это помогает держаться, а с видом на что? больше-то ничего нет, только гостиная, с видом на пустоту, с видом на ничто, не возражаю, все это слова, с видом на молчание, почему бы и нет, все это время на краю молчания, я знал это, на скале, привязанный к скале, среди молчания, оно нависает надо мной, я теку вместе с ним, это образ, слова, слова, это тело, а не я, я так и знал, что это окажусь не я, я не снаружи, а внутри, я в чем-то, я заперт, молчание — снаружи, снаружи, есть только здесь, а молчание снаружи, ничего, кроме этого голоса и молчания вокруг, стены не нужны, нет, стены необходимы, мне нужны стены, прочные и толстые, мне нужна тюрьма, я был прав, для меня одного, я отправлюсь туда немедленно, посажу себя в тюрьму, я уже там, я сейчас же начну себя искать, я где-то там, это буду не я, не имеет значения, скажу, что это я, возможно, это буду я, возможно, это как раз то, чего они ждут, снова они, чтобы освободить меня, ждут, когда я скажу, что я кто-то, что я где-то, чтобы выпустить меня в молчание, я ничего не вижу, это потому, что ничего нет, или потому, что у меня нет глаз, или по тому и другому вместе, всего три возможности, есть из чего выбирать, но действительно ли я ничего не вижу? сейчас не время лгать, но как можно не солгать, какая странная мысль, такой вот голос, кто может его проверить, он пробует все, он слеп, он слепо ищет меня во мраке, он ищет рот, чтобы войти в него, кто будет его проверять, больше ведь нет никого, нужна голова, многое нужно, не знаю, я часто делаю вид, будто знаю, это голос делает вид, он прикидывается всезнающим, чтобы заставить меня думать, будто я знаю, чтобы заставить меня думать, что он мой, глаза его не интересуют, он говорит, что глаз у меня нет, или что они мне не нужны, потом он говорит о слезах, потом о проблесках, он действительно в затруднении, проблески, да, далеко или близко, расстояния, знаете, о чем я? измерения, сказано достаточно, проблески, как на рассвете, которые гаснут затем, как на закате, или ярко вспыхивают, они так могут, сверкают ослепительнее снега, какое-то мгновение, очень недолго, затем с шипением гаснут, это все правда, как вам угодно, все забывается, я забываю, говорю, что ничего не вижу, или что все это происходит в моей голове, как будто я чувствую голову, все это гипотезы, вранье, и проблески тоже, они должны были спасти меня или поглотить, это ни к чему не привело, я ничего не вижу, по той или иной причине, и эти образы, которыми они напоили меня, словно верблюда, перед переходом через пустыню, не знаю, опять вранье, просто чтобы позабавиться, славно мы позабавились, какая тут забава, все вранье, это легко сказать, говорить надо легко, такова инструкция. Место, я все равно его сделаю, я устрою его в своей голове, извлеку из памяти, соберу вокруг себя, я сделаю себе голову, сделаю память, надо только послушать, голос мне все расскажет, снова расскажет все, все, в чем я нуждаюсь, урывками, бездыханный, похоже на исповедь, последняя исповедь, думаешь, что все кончено, потом все начинается сначала, было так много грехов, а память такая плохая, слова не приходят, слова исчезают, дыхание прерывается, нет, это что-то другое, обвинительное заключение, слабеющий голос, который обвиняет меня, кого-то надо же обвинять, свалить все на кого-то, голос говорит о моих грехах, о моей голове, говорит, что он мой, говорит, что я раскаиваюсь, что я жажду наказания, сверх уже полученного, что я хочу исчезнуть, сдаться, козел отпущения необходим, мне остается только слушать, голос укажет мне убежище, объяснит, какое оно, где дверь, если есть дверь, где в нем я, что между нами, что за местность, что за страна, есть ли море или горы, покажет, куда идти, чтобы я мог уйти, убежать, сдаться, дойти туда, где топор падает без всяких церемоний, на всякого, кто приходит отсюда, я не первый, первым быть не хочу, он обойдет меня в конце концов, он дурачил и не таких, как я, он скажет мне, что делать, чтобы подняться, отправиться, действовать как тот, кого одолевает отчаяние, так я рассуждаю, так я слышу свои рассуждения, все вранье, не меня они зовут, говорят не обо мне, не моя очередь, очередь другого, потому-то мне и не пошевелиться, потому я и не чувствую своего тела, я еще мало страдаю, не моя очередь, страдаю недостаточно, чтобы пошевелиться, почувствовать тело, полностью, вместе с головой, чтобы понимать, чтобы получить глаза, которые озарят путь, я просто слышу, ничего не понимая, я не в состоянии воспользоваться тем, что слышу, для чего? чтобы подняться, уйти и не слушать больше, я слышу не все, в этом все дело, все важное от меня ускользает, еще не моя очередь, в частности, совершенно не доходит топографическая и анатомическая информация, нет, я слышу все, а какая разница, раз очередь не моя, не моя очередь понимать, не моя очередь жить, ввинтиться в жизнь, голос называет это жизнью, жизненное пространство отсюда до порога, все где-то там, в том, что я слышу, если все сказано, за этот долгий срок, все должно было быть сказано, но еще не моя очередь знать, что именно, знать, кто я такой, где нахожусь и что необходимо сделать, чтобы перестать быть мной, перестать быть здесь, это взаимосвязано, чтобы стать другим, нет, тем же самым, не знаю, чтобы отбыть в жизнь, пройти весь путь, найти дверь, найти топор, или веревку, для шеи, для горла, или пальцев, у меня будут глаза, я увижу пальцы, наступит молчание, возможно, я упаду, я найду дверь, открою дверь, упаду, в молчание, это буду не я, я останусь здесь, или там, вероятнее всего, там, это никогда не буду я, это все, что я знаю, все уже совершалось, говорилось и опять говорилось, отбытие, восставшее тело, путь, в цвете, прибытие, дверь, которая открывается и закрывается, это всегда был не я, я никогда не двигался, я слушал и, должно быть, говорил, зачем отрицать, почему бы не признаться наконец, я ничего не отрицаю, ни в чем не признаюсь, я говорю, что слышу, я слышу, что говорю, не знаю, одно из двух, или то и другое вместе, всего три возможности, выбирай, что больше нравится, все эти истории о путешественниках, о паралитиках, все они мои, я, должно быть, невероятно старый, или память подшучивает, если бы я только знал, жил ли я, живу ли, буду ли жить, это бы все упростило, но выяснить это невозможно, вот в чем подвох, я не двигался, это все, что я знаю, нет, я знаю кое-что еще, это не я, все время об этом забываю, пойдем дальше, необходимо продолжать, итак, не двигался с места, не умолкая рассказывал истории, сам себе, почти не слыша их, слыша другое, слушая другое, удивляясь иногда, где я их раздобыл, был ли я в стране живых, были ли живые в моей стране, и где, где я их храню, эти истории, в голове? я не чувствую головы, и чем я их рассказываю, ртом? то же самое замечание, и чем я их слышу, и так далее, обычная чепуха, это не я, я невнимателен, старая моя привычка, я все делаю автоматически, словно я не здесь, опять я далеко, опять меня нет, опять его очередь, того, кто не говорит и не слушает, у кого нет ни тела, ни души, у него есть что-то, что-то должно же быть, где-то он должен быть, он создан из молчания, недурной анализ, он в молчании, он тот, кого надо искать, тот, кто будет, о ком будут говорить, кто будет говорить, хотя говорить он не умеет, а я тогда смог бы остановиться, я стал бы он, я стал бы молчанием, вернулся бы в молчание, мы бы воссоединились, его историю еще надо рассказать, но у него нет истории, он не участвовал ни в какой истории, вряд ли он в своей собственной истории, невообразимой, невыразимой, не имеет значения, надо попробовать, и в старых историях, непостижимым образом принадлежащих мне, найти его историю, она где-то там, она была моей, прежде чем стать его, я узнаю ее, рано или поздно, узнаю ее, историю молчания, которого он не покидал, которое мне не следовало покидать, возможно, я никогда больше его не обрету, и это будет он, это буду я, будет место, молчание, конец, начало, опять начало, как могу я это говорить? это все слова, но больше у меня ничего нет, и слов-то мало, слова теряют силу, голос умолкает, пусть, я прекрасно это знаю, наступит молчание, полное шепотов, отдаленных криков, обычное молчание, не надо больше слушать, не надо ждать, ждать этого голоса, крики стихают, подобно всем крикам, то есть они прекращаются, шепот прекращается, звуки сдаются, и опять раздается голос, он возобновляет попытки, торопится, пока он есть, скоро его не будет, ничего не осталось, кроме клубка шепотов и далеких криков, торопится, используя оставшиеся слова, куда торопится? не знаю, неважно, и никогда не знал, использовать оставшиеся слова, чтобы вернуть меня в мою историю, в мою старую историю, которую я забыл, далеко отсюда, сквозь шум, сквозь дверь, в молчание, именно так, слишком поздно, наверное, уже поздно, возможно, они вернули, откуда я знаю? в молчании не знаешь, возможно, это дверь, возможно, я у двери, меня бы это удивило, возможно, это я, возможно, где-то в другом месте это был я, я могу отправляться, все это время я путешествовал, не зная этого, сейчас я у двери, у какой двери, при чем здесь дверь, это последние слова, поистине последние, или шепот, приближается шепот, я хорошо это знаю, нет, даже не это, говоришь о шепоте, об отдаленных криках, пока в состоянии говорить, говоришь о них до, говоришь о них после, снова ложь, наступит молчание, без длительности, не надо слушать, не надо ждать, когда оно нарушится, когда его нарушит голос, возможно, другого нет, не знаю, оно не нужно, это все, что я знаю, это не я, это все, что я знаю, оно не мое, оно единственное, что у меня было, ложь, у меня, должно быть, было и другое, то, которое длится, но оно не длилось, не понимаю, то есть оно длилось, оно все еще длится, я по-прежнему в нем, я оставил себя в нем, я жду себя там, нет, там не ждешь, не слушаешь, не знаю, возможно, это сон, все сон, меня бы это удивило, я проснусь, в молчании, и никогда больше не усну, это буду я, или сон, опять сон, сон о молчании, о сонном молчании, полном шепота, не знаю, все это слова, никогда не просыпаться, слова, ничего больше нет, надо держаться, это все, что я знаю, они прекратятся, я хорошо это знаю, чувствую, они покинут меня, наступит молчание, на мгновение, на много мгновений, это будет мое молчание, длящееся молчание, то не длится, то все еще длится, это буду я, необходимо продолжать, я буду продолжать, необходимо говорить слова, пока есть слова, пока они меня не найдут, пока не скажут мне, странная боль, странный грех, необходимо продолжать, возможно, все уже кончено, возможно, они уже сказали мне, возможно, они донесли меня до порога моей истории, поднесли к двери, которая откроется навстречу моей истории, меня бы это удивило, если она откроется, это буду я, наступит молчание, где я, не знаю, никогда не узнаю, в молчании не знаешь, необходимо продолжать, я буду продолжать.

Примечания

1

Третья часть ТРИЛОГИИ:

1. Моллой Molloy (1951)

2. Мэлон умирает Malone Dies (1951)

3. Безымянный The Unnamable (1953)

Content

Самуэль Беккет
Безымянный

Примечания