Воздухоплаватели

Эта книга о мужестве и доблести воинов-воздухоплавателей одного из дивизионов аэростатов артиллерийского наблюдения. Написанные в живой форме, проникнутые любовью к редкой военной профессии, воспоминания В. В. Филиппова посвящены боевой работе воздухоплавателей в небе осажденного Ленинграда, на других фронтах Великой Отечественной войны.

Время строить и время защищать

Первое знакомство с воздухоплаванием. Работа в группе К. В. Русакова. Встречи с А. И. Микояном. Начало войны. Неудачная боевая операция. Госпиталь в блокадном Ленинграде.

Северная окраина Ленинграда. Поклонная гора. Название мало чем соответствовало тому невзрачному пейзажу, который являл моим глазам ровную местность, где ютились в рядок шесть неказистых сараев с темными от дождей и времени бревенчатыми стенами. Открытые всем ветрам, они, казалось, насупились и выжидающе глазели на меня своими узкими, маленькими оконцами, как бы недоверчиво оценивая уже издали старшего лейтенанта, который, как говорят в таких случаях, прибыл сюда для прохождения дальнейшей службы.

Стоял июнь 1942 года. В тот летний день даже здесь, на окраине блокированного Ленинграда, в нечаянной тишине жизнерадостно полыхало солнце. Впрочем, для меня после госпиталя, в который я попал с острова Лавансари в первых числах апреля, все было хорошо. И солнце, и ветер, и ливень, и вьюга — вряд ли что изменило бы тогда мое настроение.

Я шел по рыхлой, в выбоинах и рытвинах дороге, за плечами висел тощий вещмешок, который, как и весь мой вид, был молчаливым свидетелем страшной блокадной зимы. И, словно разглядев поближе, узкие оконца сараев распахнулись, озорно подмигивая солнечными бликами: мол, выше голову, старший лейтенант!

В этих сараях, которые до войны принадлежали Парголовскому животноводческому совхозу, располагалось хозяйство командира воздухоплавателей подполковника Виктора Васильевича Вавилонова.

* * *

С Вавилоновым мы были знакомы еще в мирные годы. Тогда он служил вместе с моим старшим братом Валентином, и я частенько бывал у них в воздухоплавательном парке, на полигонах, да и он иной раз захаживал к нам в гости.

С братом, который последнее время работал в Москве, в [4] Управлении ВВС, я редко переписывался. Но после того как он узнал о трагической голодной смерти родителей, о сестре, а затем и о моем положении, дал о себе знать, переслав мне в госпиталь весточку с Виктором Васильевичем.

Мальчишкой я завидовал брату, слушая его восторженные рассказы о воздухоплавании. Завидовал Виктору Васильевичу — этому вроде бы неприметному мужчине средних лет, с высоким крутым лбом и редкими седоватыми волосами. Казалось, что его мягкость, даже стеснительность вызваны лишь непривычной домашней обстановкой. Его же стихия — небо. Там он виделся мне дерзким, решительным. Впрочем, как я убедился позже, так оно и было.

А впервые с воздухоплаванием я начал знакомиться еще в 1925 году. В то время брат Валентин учился, а затем командовал дивизионом аэростатов, который дислоцировался в Ленинграде, на Волковом поле.

В апреле 1926 года под Ленинградом, помню, совершил посадку дирижабль «Норвегия» экспедиции Руаля Амундсена. Вылетев из Италии, он держал путь на Север. Вел дирижабль его конструктор Умберто Нобиле.

Прием дирижабля организовывали специалисты из Высшей военной воздухоплавательной школы, но участниками приема были и курсанты, в том числе мой брат и Виктор Вавилонов.

Вот что писали тогда ленинградские газеты:

«…Около восьми вечера дирижабль заметили на горизонте. Минут через десять серебристая «сигара» уже гудела моторами над огромным полем воздухоплавательного парка.

Внизу его ждали две длинные шеренги красноармейцев. Люди повисли на веревках. Дирижабль нужно было ввести в эллинг. И в этот момент погас электрический свет… Все закончилось благополучно, и воздушный корабль надежно укрылся в огромном ангаре.

Вел дирижабль его конструктор полковник Умберто Нобиле.

Умберто Нобиле не рассчитывал на долгую стоянку. Осмотр и регулировка моторов, дозаправка дирижабля водородом не могли занять много времени. Но в дирижабле обнаружились неполадки. Начался ремонт…»

Ленинградцы радушно встретили экспедицию. Посмотреть на воздушный корабль приезжали тысячи экскурсантов. Ехали из Москвы, Пскова, Новгорода.

Много позже Нобиле писал:

«Советские люди оказывали всем нам тысячи знаков внимания». [5]

Улетала «Норвегия» утром 5 мая. Был ясный, солнечный день. Помню, кто-то скомандовал:

— Отдать концы!

Оркестр грянул марш. И, отражая своими боками лучи солнца, дирижабль медленно, величаво проплыл над Невским проспектом, затем повернул к Неве и вскоре скрылся за крышами домов.

Экспедиция та завершилась успешно. «Норвегия» пересекла Арктический бассейн и сделала посадку на Аляске.

А в 1932 году был построен первый советский дирижабль В-3 «Ударник».

Недавно я прочел мемуары радиста легендарной папанинской четверки Героя Советского Союза Э. Т. Кренкеля «РАЕМ — мои позывные». И вот в тех главах, где автор повествует об итальянском ученом и конструкторе Умберто Нобиле, есть строки, в которых рассказывается о строительстве и перелете из Ленинграда в Москву в 1932 году дирижабля В-3 «Ударник».

Мой брат вместе с группой Умберто Нобиле подготавливал воздухоплавательную технику к полету. Помню, он рассказывал, как при попытке укрыть «Ударник» в эллинге порыв ветра шнырнул дирижабль на ворота, чуть не переломив его. Тогда Валентин предложил закреплять дирижабль наподобие флюгера у мачты — на открытом месте. Так и сделали.

Брат очень переживал, когда узнал о том, что дирижабль немного не дотянул до цели и совершил вынужденную посадку около Малаховки, в Подмосковье.

Словом, и родители, и я привыкли к рассказам о воздухоплавании. Как бы поддразнивая меня, Валентин азартно рассказывал о том, какие необычайные картины открываются из гондолы, какие непередаваемые чувства охватывают всякий раз в полете.

— Возьми с собой! — просил я и требовал, заискивал и негодовал, но ответом мне всякий раз был решительный отказ. О том, что работа аэронавта трудна, что, кроме того, таит в себе и немалую опасность, брат никогда не говорил.

Но вот в Майский праздник 1932 года произошел случай, который все мы тяжело пережили и после которого совсем по-иному стали воспринимать и восторженные рассказы брата, и его работу.

Тогда аэронавты обычно поднимались на привязных аэростатах немецкой фирмы «Парсеваль» и французской «Како». В полете они отрабатывали тактику применения аэростатов в боевых условиях, осваивали штурманское дело, метеорологию. [6] Применялись и сферические аэростаты для свободного полета. Так вот что сообщали ленинградские газеты о том майском полете:

«Вчера о площади Жертв Революции в 8 ч. 30 мин. вечера поднялся в учебный полет на продолжительность сферический аэростат под управлением пилота Филиппова с тт. Коноваловым и Солодовниковым. По направлению ветра полет предполагался на Москву — продолжительностью в 24 часа.

Однако при поднятии аэростата в воздух в верхних слоях атмосферы произошли крупные изменения. Аэростат попал в шквал. Его стало относить в противоположную от Москвы сторону, к Ладожскому озеру…

До сих пор никаких известий об аэронавтах нет. Все граждане должны оказать содействие аэростату при его снижении на землю и сообщить сведения в комендатуру города о его полете».

К счастью, несмотря на шквалистый, постоянно меняющий направление ветер, аэронавты смогли благополучно завершить свой полет. После того случая я и решил во что бы то ни стало познать «непередаваемые чувства» в гондоле аэростата. Опасность не только пугает, она ведь по-своему и притягивает.

Во время каникул целые дни я проводил в Луге, в Стругах Красных, где Валентин вместе со своим дивизионом находился в летних лагерях. Там проводились тактические занятия, учебные стрельбы. По характеру я был человеком общительным, и вскоре мне удалось перезнакомиться со всеми воздухоплавателями. А усилия же мои были нацелены только на одно — получить разрешение подняться в воздух. И наконец однажды я своего добился.

Неплохо рисуя, помню, настойчиво демонстрировал я свои способности в топографии и брату, и другим воздухоплавателям, чем доказывал необходимость моего подъема. Сдался Валентин — дал «добро». В воздухе мне предстояло сделать зарисовку местности с аэростата, создать артиллерийскую панораму, с тем чтобы потом использовать ее при тренировках по разведке обороны «противника», а также корректировке огня артиллерии по разведанным целям.

Но подъем на аэростате меня захватил настолько, что инструктору пришлось напомнить довольно крепкими выражениями, для чего мы находимся в воздухе. Тогда, успокоив разгулявшееся сердце, я постарался поработать на совесть карандашом. Первый блин не свернулся комом — панорама [7] получилась вполне удачной, и потом мне еще не раз давали такие задания.

Но разве думал-гадал я в те далекие дни, что эти уроки-развлечения сослужат мне добрую службу в самое ближайшее время! Что просто забава обратится в необходимую на этой войне работу, без которой трудно представить и оборону Ленинграда, без которой я не буду представлять и самого себя…

* * *

Когда я лежал в госпитале, в очередной свой приход Виктор Васильевич Вавилонов припомнил о моих подъемах на аэростатах, припомнил и предложил сменить профессию строителя, военного инженера-сапера на профессию воздухоплавателя.

— Мне поручено сформировать воздухоплавательный дивизион, и для его укомплектования разрешено отобрать необходимых специалистов и командиров из резерва и распредпунктов, — пояснял Вавилонов, но его предложение всерьез я никак не принимал. — Ты же обстрелянный командир, подумай. Предлагаю на должность помощника начальника штаба дивизиона.

Предложение было неожиданное, и я раздумывал.

Дело в том, что до войны моя трудовая жизнь полнилась насыщенным азартом к работе — на мой взгляд, самой нужной на земле, — строителя. Как бы там ни увлекало воздухоплавание, а поступил я в железнодорожный строительный техникум и в 1925 году строил уже свой первый железнодорожный мост через реку Крымзу, что в пяти километрах от Сызрани. А уже через два года сдавался в эксплуатацию третий мост — через реку Томашевку. Такое тогда было время — вся страна, изнуренная войнами, разрухой, засучив рукава крепила свое будущее лесами новостроек.

Осенью 1928 года меня призвали в армию. Год отслужил в Новороссийске. Этот год многому научил. Я добросовестно нес службу в армии, а она, в свою очередь, добросовестно служила мне — становилась настоящей жизненной школой. И может быть, самое главное — учила меня дисциплине. Не той дисциплине, которая выражается лишь чисто внешней исполнительностью, а той, которая воспитывает в тебе внутреннюю собранность, умение рационально использовать свои силы, время.

Маневры «красных» против «зеленых», которые успешно прошли в кубанских степях под конец моей службы, а затем, уже поздней осенью, высадка с десантом у берегов [8] Одессы, Туапсе и Новороссийска — все это укрепляло во мне именно такую дисциплину — дисциплину действий.

Вскоре мне, командиру взвода, вместе с теми, кто отлично закончил службу, разрешили выехать в любой город по желанию. Я поехал в Ленинград, к брату. Там по направлению комсомола с биржи труда поступил работать в «Хладстрой» и одновременно сдал экзамены на вечернее отделение института инженеров промышленного строительства.

Нелегкими, конечно, были те годы. Но молодость, вероятно, всегда притягательна в наших воспоминаниях, и прошлое зачастую видится в таких красках, с такими деталями и подробностями, на которые в свое время обращал лишь мимолетное внимание.

…Вот вижу себя старшим инженером «Мясохладстроя», где трудился до 1935 года. Тогда мы и проектировали, и строили- предприятия холодильной промышленности. Они до сих пор исправно, на совесть служат ленинградцам: холодильники на улицах Шкапина, Черниговской, Лиговке. Ударной стройкой пятилетки был наш мясокомбинат: он решал проблему мясоснабжения города.

А вот я в группе Константина Русакова, которая разрабатывала проекты убойно-разделочного корпуса, теплоэлектроцентрали и ремонтных цехов. Константин Викторович ныне секретарь ЦК КПСС. Обеденный перерыв, притихают рабочие шумы, и конструктор Слава Рогозин предлагает нам сеанс одновременной игры в шахматы или ставит любому желающему запрограммированный мат (много позже международный гроссмейстер Вячеслав Рогозин станет вице-президентом международной шахматной федерации).

…Взволнованным и собранным вижу себя у наркома пищевой промышленности А. И. Микояна, который говорит о ноем назначении главным инженером строительства мясокомбината в Луганске. Через полгода становлюсь одновременно и начальником строительства.

Закончилась эта стройка — и вновь прием у Микояна, уже с директором комбината.

Доклад наш проходит хорошо, а под конец директор на меня жалуется: мол, контора управления строителями сделана слишком тесно. Анастас Иванович смеется:

— Научил я тебя, Филиппов, экономить! — и к директору: — А какой штат? Да, тесновато. Ну что же, пожалуй, можно вполне… сократить управление!

Закончив строительство комбината в Луганске, я был назначен главным инженером треста «Владивостокпищестрой». Здесь, на Дальнем Востоке, пришлось с нуля осваивать бухту [9] Находка — закладывать первый камень на строительстве порта и города.

…В начале 1941 года я работаю главным конструктором в мастерской Наркомата обороны под руководством академика архитектуры Льва Владимировича Руднева — автора торжественного и строгого мемориала жертвам революции на Марсовом поле. В мастерской мы проектируем здания Наркомата обороны, Дворец Советов в Баку. Работается с Рудневым живо, интересно. Набирает темп и нате строительство. Но закончить его ни в Москве, ни в Баку не удается — война.

А уже 30 июня в Ленинграда началось формирование народного ополчения. Мужчины добровольно шли в военкоматы, семьи многих эвакуировались в глубь страны. Моя жена с сыном тоже выехали к своим родителям в Пензу, а я с товарищами пошел в военкомат, хотя мы имели возможность, работая в Наркомате обороны, получить броню. Нас зачислили во вновь формируемую в это время 281-ю стрелковую дивизию.

И вот шутка военной жизни: мне, как послужившему в свое время и уже имевшему на действительной службе кубик, дают под командование взвод саперов, а моим товарищам — без всякого военного образования — присваивают звания военных инженеров третьего ранга — со шпалой. Было несколько непонятно. Однако уже через пару недель меня назначают помощником начальника инженерной службы дивизии к майору Ионову.

Формируемся мы в Боровичах. Майор Ионов оказывается деловым инженером. За два дня мы успеваем проштудировать устав, саперное дело. Затем роем окопы, в точности придерживаясь уставных размеров и схем, дотошно проверяем снаряжение дивизии. Здесь, в Боровичах, я получаю и боевое крещение.

…Гитлеровцы налетели неожиданно. Словно огненный смерч свалился на нас и закрутил — закрутил по нашим красочно оформленным окопам. Признаюсь, впервые испытываю настоящий страх перед смертью. Ее вихрь, разметав и полузасыпав окопы, обдает меня своим холодком. А некоторые в этот день так и остались навсегда в могильном холоде, не успев ни рассмотреть своего врага, ни себя в бою показать.

Мы поспешно грузимся в эшелоны, расставляем охрану, дозорных, дежурных, сигнальщиков. Меня посылают на паровоз — вести разведку пути следования, я устраиваюсь на открытом мостике, тут же и телефон для связи с начальником эшелона. [10]

Что говорить, после испуга от того налета первый день пути у нас веселый. С шутками, песнями идет эшелон. К Тосно подъезжаем далеко за полночь. А тут на каждой железнодорожной ветке по эшелону. Не успеваем поужинать — тревога! Как зубная боль, опять этот тягучий гул моторов, взрывы, искореженные и горящие вагоны… Горят и взрываются цистерны с нефтью, бензином. В нашем эшелоне уже разбито вдребезги несколько вагонов в середине состава.

Налет прекращается так же неожиданно, как и начался. Фашистские бомбардировщики словно растворяются в зареве пожаров, а мы, задыхаясь и кашляя до слез от дыма и гари, расцепляем состав, оттаскиваем разбитые вагоны — то, что осталось от них, — относим раненых. Благо, на темень жаловаться не приходится. От пожаров светло до горизонта. Воздух прокален, лица и руки перепачканы гарью, грязью, а то и кровью…

Эшелон формируется заново. Теперь мы катим в направлении Гатчина, Кингисепп. Теперь нам не до песен, но дорога пока спокойна. В Волосово в лихорадочной спешке разгружаемся, потому что немцы опять бомбят, обстреливают эшелон с бреющего полета. И вновь искореженные вагоны, вновь кровь… Мне пока везет — ни царапины, лишь от натуги гудят руки, ломит в пояснице, да скрипит на зубах горькая пыль августа.

Здесь, под Волосово, наша дивизия занимает оборону и вступает наконец в бой. Фашисты прут больше на мотоциклах, на бронетранспортерах, реже — танковые атаки. Силы, конечно, не равны. Мы сдерживаем врага недолго — отступаем. Не успевая развернуться на новом рубеже, снова отходим, оставляем противнику селения, городки. Идем все ближе к Ленинграду.

Вплотную с фашистами мне пришлось встретиться лишь раза два. Сначала при разгрузке эшелона, а потом близ деревни Ильеши — за Волосовом. А было это так.

Я только что привез из Ленинграда на двух машинах бутылки с горючей смесью и мины в деревянных ящиках. Мы тут же их расставляем перед наступающим врагом. Другая машина стоит поодаль, на огородах деревни. Гляжу, катят три легковых автомобиля — мимо проезжает маршал Ворошилов. Деловито осмотрев занятые рубежи, он убежденно призывает нас к более активной обороне. И мы действительно долгое время прочно удерживаем рубеж. Пронзительный свист пуль, разрывы мин, утробное уханье тяжелых снарядов [11] — все это мало-помалу становится привычным и не таким уж пугающе-целенаправленным именно в тебя.

Расставив партию мин, я со своими саперами ползу по жухлой картофельной ботве к машине за очередной партией. Вдоль улицы, за избами, слышится лязг гусениц — это идут танки. Идут с тыла, — значит, наши. Но вот ненароком бросил взгляд на колонну, а на броне — черт побери! — уже знакомый крест… Настроение, если то состояние можно назвать настроением, резко меняется. Замираем в картофельной ботве, в руках у каждого по бутылке с горючей смесью. В голове суматошно подыскивается выход: что делать?.. Ждем, что будет дальше. Но танки проходят мимо. Значит, разведка. А гитлеровская пехота с танков успевает рассыпаться по деревне. То справа, то слева, словно отрывистый лай, короткие автоматные очереди, разрывы гранат…

Короткий бой в Ильешах быстро заканчивается. Танки успевают проскочить, но гитлеровской пехоты оказывается немного, и мы вместе с пехотинцами вскоре управляемся с нею.

Однако команда не заставляет себя ждать долго. Следует приказ оставить деревню и немедленно выехать в район Тешково, где инженер дивизии Ионов должен дать план создания обороны. Ничего не поделаешь, вновь отступаем.

Второй раз с немцами вплотную я столкнулся на рубеже Порожки, Петровское. Получив боевое задание пробраться в тыл врага и заминировать у деревни Гостилицы бойкий перекресток дорог, вместе с разведчиками ушел в ночь лейтенант С. Н. Бондаренко. На рассвете, уже по возвращении с задания, их замечают. Завязывается перестрелка. Несколько бойцов ранены, но дело сделано, и в штабе по крокам мы оформляем формуляры на минные поля. Вдруг стены штаба содрогаются от серии разрывов. Бревна, комья земли летят в разные стороны. Ошалевший связной первого батальона, козырнув командиру полка, выпаливает скороговоркой:

— Немцы пошли в психическую атаку! Связи со штабом нет, командир просит подкрепления…

Комполка приказывает собрать всех, кто есть на КП, и мы бросаемся на помощь первому батальону. Вот он, враг… Впервые вижу психическую атаку: пьяные немцы, щеря зубы в наглом оскале, идут на нас с засученными рукавами и с автоматами наперевес несколькими шеренгами. И вот что, стервецы, придумали: первая шеренга строчит разрывными пулями — они разрываются позади нас, и охватывает такое ощущение, будто ты уже в окружении. Красноармейцы беспокойно [12] вертят головами, оглядываются назад. В глазах тревога.

А первая шеренга гитлеровцев, расстреляв все патроны, падает по команде на землю и вновь заряжает автоматы. Стреляет вторая шеренга, потом третья… А ведь еще и танки…

Когда гитлеровские танки двинули на наше минное поле, поставленные очень близко одна к другой, все до единой противотанковые мины первых двух рядов детонируют и взрываются одновременно. Почти полторы тонны тола со страшным грохотом поднимают ввысь на десятки метров сплошную стену земли. Три танка остаются на месте с перебитыми гусеницами, а обалдевшие от такого невиданного взрыва фашисты бросают убитых, раненых и, резво обгоняя друг друга, панически бегут назад. Тут уж не до психической атаки.

Тревожное напряжение в наших окопах сменяется радостным возбуждением, шутками. Красноармейцы одобрительно кивают нам: ну, мол, саперы, молодцы. А мы многозначительно помалкиваем. Признаться, и сами не ожидали подобного.

* * *

В сентябре враг подходит вплотную к стенам Ленинграда. В это тяжелое время ленинградцы не знают ни минуты покоя. Фашисты беспрерывно бомбят город. Горят Бадаевские склады. Сирены воздушной тревоги, кажется, уже никогда не прервут свой надрывный вой. Гитлеровцы подтягивают дальнобойную артиллерию.

Уже захвачена Стрельна, Новый Петергоф, поселок Володарский. Линия фронта в каких-нибудь пяти-шести километрах от Кировского завода. Уже полностью переходят на фронтовые рельсы все его цехи. «Все для фронта, все для победы!» А для фронта и победы требуются танки, пушки, броневики…

Ленинградцы хорошо помнят мужество рабочих Кировского завода. Кто же были эти рабочие? Женщины, старики, подростки. Это они, сутками не покидая рабочие места, тут же облюбовывали уголок для скоротечного, беспокойного сна, урывали минуту-другую, чтобы поддержать силенки легковесным хлебным пайком, — и снова за работу.

А наша дивизия с боями отходила к Ораниенбауму… Прижатый к заливу, там образуется ораниенбаумский плацдарм. Враг занимает Гатчину, Пушкин… Ленинград готовится к уличным боям. А фашистам удается выйти на рубеж [13] Невы от Усть-Тосно до Ладожского озера, захватив Шлиссельбург. Кольцо блокады вокруг города замыкается…

Ленинград еще не знает, сколько горя таит в себе это слово — «блокада». На левом берегу Невы, у Невской Дубровки, что в двенадцати километрах южнее Шлиссельбурга, 115-я дивизия в ожесточенных боях отвоевывает у противника небольшой плацдарм. Его так и будут называть Невский пятачок. На этот пятачок перебрасываются части 8-й армии, куда входит и наша дивизия. Мы знаем — на прорыв блокады.

Но два месяца тяжелых кровопролитных боев ничего не дают. В конце декабря дивизию отправляют на пополнение и переформирование.

В Янино, куда мы приходим вечером, нас поджидают эшелоны товарных вагонов. Грузимся в густой темноте, но организованно, быстро. Поторапливает ночной мороз. Любопытствуем о маршруте, допытываемся друг у друга, но, как видно, его не ведают и наши командиры. Отшучиваются:

— Во всяком случае, из Невской Дубровки уезжаем…

Едем долго, больше стоим. Похоже, что эшелон крутится где-то по окружной дороге. Наконец далеко за полночь вагоны вздрагивают и останавливаются окончательно. Приказ: «Вылезай!» Станция Лисий Нос.

Невзрачненький деревянный вокзал, окрашенный, как и все железнодорожные сооружения, в желтый цвет, стоит намного ниже платформы, и кажется, что от частых бомбежек словно съежился в испуге, прижался к земле.

Так же быстро разгружаемся и цепочкой, по подразделениям, в путь — к заливу. Вскоре становится ясно: направляемся на тот же ораниенбаумский плацдарм, с которого ушли в октябре.

Через залив идем только ночью, скрытно. Днем фашисты хорошо просматривают и обстреливают из занятого ими Нового Петергофа эту ледовую трассу, ведущую через Кронштадт.

Вот и вновь так хорошо знакомые места переднего края: Порожки, Петровское, Гостилицы, Петергоф… В деревнях много пустых домов. Мы совсем неплохо устраиваемся в теплых избах.

Просторная, по-добротному, словно на века, срубленная деревенская изба после Невского пятачка нам видится настоящим раем. Орудийные и минометные разрывы ухают редко и вдалеке, пулеметов не слышно вообще. Но уже и тишина успела утерять свою привычность и кажется чем-то [14] противоестественным. Тут бы в самый раз отдохнуть вирой, а она как-то настораживает…

Неделю тем не менее мы отдыхаем. Отмываемся, чистим обмундирование, наводим порядок с инвентарем. Но вот утвержден план создания обороны, и отдых для саперов окончен.

Трудна, неподатлива мерзлая земля. Морозным вихрем обжигает лицо, гудят от усталости руки, спины саперов, ломит тело, но все глубже и глубже врастают в мерзлоту новые дзоты, их опутывают проволочные заграждения, вздыбливаются неприступной твердью завалы, «засеиваются» минами поля.

А тут подоспевает новая задача: создать минное заграждение по переднему краю Старого Петергофа с выходом к заливу — до Мартышкино.

Название-то какое — Мартышкино. Это забавляет саперов. А работать приходится в труднейших условиях — впритык с фашистами. Передний-то край проходит всего лишь по оврагу меж Старым и Новым Петергофом. Работаем, конечно, осторожно, не спеша. Морозище — руки к железу липнут, а ведь неосторожный, пусть даже приглушенный, звук металла в ночи слыхать далеко. И мины необходимо ставить скрытно, по возможности так, чтобы снег, каким лежал с вечера, таким и оставался под утро. Надо сделать и схемы их размещения — кроки, чтобы при необходимости разминировать проход для разведчиков.

Выполняем мы эту работу с самыми опытными саперами. Я определяю места установки, командир взвода составляет кроки. Пока все идет неплохо. Минное поле уже спускается к заливу. И тут трагический случай…

Сапер, как известно, ошибается только раз. И кто теперь может точно сказать, почему так вышло, что именно тогда помешало, но неожиданный взрыв сотряс ночную тишину. Не стало сапера. Бойцу, который ставил капсюли и подавал ему мины, оторвало руку. Меня и командира взвода контузило.

Вот так, мгновенно, мы обнаружили себя. Темнота вмиг пришла в движение, озарилась огненными всполохами. Противник начал обстрел. Удрученные нелепой гибелью одного из нас и ранением другого, мы укрылись среди старых деревьев и развалин. Работать вновь удается лишь через несколько дней. Противник берет это место под особый надзор. но с заданием мы управляемся в срок.

Интересная встреча произошла у меня в те трудные дни боевой работы на ораниенбаумском плацдарме. Как-то, в [15] начале февраля, я получаю задание сделать проходы в минных полях у деревни Калище для партизан, которые уходили в тыл врага. Черед пару дней их предстояло встретить и вновь закрыть проходы минами. На задание идем вчетвером. Я беру с собой отчетные карточки по минным полям местности, на продскладе получаю сухой паек, и вдруг в глаза бросается удивительно знакомое лицо начпрода. Я копаюсь в своей памяти, поспешно перебирая знакомых по институту, по работе, по боям на Дубровке… Ну никак не вспомнить. А лицо-то знакомое! Нет, не могу я ошибиться: видел не раз и эту напускную его важность, и легкую, озорную улыбку. Я пропускаюсвоих товарищей, топчусь и топчусь на месте, топчется на месте и моя память. Решаюсь наконец спросить у самого начпрода.

Тот, привычно не удивляясь, деловито швыряет на весы очередную порцию вяленой конины и как бы между делом, по-будничному отвечает:

— Виктора Набутова все ребята знают, а вот Набутов — мало кого из вас…

Вот так встреча, конечно же это он! Передо мной не кто иной, как любимый вратарь нашего ленинградского футбола.

Через пару дней я снова иду за пайком. Но — увы! — пайки выдает другой начпрод. Он и оповещает меня о том, что Виктора Набутова отозвали в Ленинград. Зачем, куда именно — кто знает!..

Об этом я узнал в Первомайские праздники 1942 года, уже лежа в госпитале. Вдруг слышу по радио репортаж: футбол! И проходит он не где-нибудь в далекой стране, на чужом континенте, а здесь, рядом, на ленинградском стадионе. И в воротах — Виктор Набутов. Все мы, кто мог ходить, протискиваемся поближе к темной тарелке динамика, что висит на стене палаты, и настроение у каждого по-настоящему праздничное. Вот так-то, знайте наших! Ленинград жив, живет и будет жить! Вон, даже в футбол играем…

Этот матч будет транслироваться и для немцев: пусть уразумеют себе да намотают на ус, что нет страха и подавленности в нашем городе, что жизнь продолжается.

Но это будет потом, а пока что предстоит ответственное дело, которое надо выполнять, как того требует обстановка. А обстановка, прямо скажем, складывалась не лучшим образом.

Ораниенбаумский плацдарм хотя был и невелик в размерах — всего-то около шестидесяти километров но берегу залива, — но имел немалое значение в обороне Ленинграда. Этот плацдарм не только прикрывал подступы к Кронштадту [16] на суше, но и боями местного значения оттягивал на себя не такие уж и малые силы врага. И потому мы так кропотливо и настойчиво день ото дня все строили и строили оборонительные сооружения. Строили в осатанелый мороз, строили в пургу, не по принуждению, а осознанно выкладывая все свои силы.

Враг не сможет прорвать нашу оборону и захватить плацдарм. Потом, уже в начале 1944 года, именно с этого плацдарма войска 2-й ударной армии нанесут гитлеровцам сокрушительный удар и вместе с войсками 42-й армии, которая действовала от Пулковских высот, к 27 января полностью снимут блокаду Ленинграда. Будет в той победе и наш скромный вклад.

* * *

Стрелка Васильевского острова. Построенный в начале прошлого века огромный прямоугольный корпус бывшего гостиного двора, где в последнее время размещался исторический факультет Ленинградского университета, с начала войны превратился в эвакуационный госпиталь № 1012.

Еще в Кронштадте моряк-хирург, осмотрев мои ноги, снял с них почерневшие ткани, удалил обмороженные ткани на суставах. И вот тогда, на операционном столе, меня охватила тоска. На миг я увидел себя тем беспомощным инвалидом, взывающим к состраданию прохожих, какого доводилось иногда встречать на улицах.

Очевидно разгадав мои мысли, моряк-хирург бодро заметил:

— Э, да ты счастливчик! Легко отделался. Кости есть — мясо нарастет!

Впервые за последние десять — двенадцать суток моряки нас покормили хорошим, а главное, горячим ужином и подкрепили положенным наркомовским пайком. А обмороженных и раненых все подвозили и подвозили. После перевязок, операций и ужина людей тут же отправляли в Ленинград, на Васильевский, где многим прямо с дороги пришлось вновь ложиться на операционный стол.

Так началась для меня госпитальная жизнь в блокированном фронтовом городе. В палате нас было шестеро. Лежали два моряка с тяжелыми ранениями. Одному ампутировали ногу до колена. Он очень мучился, нервничал. Нельзя было оставаться спокойным, глядя на его страдания, и мы чувствовали себя тягостно, пока моряка не перевели в палату к тяжелобольным.

В госпитале, несмотря на все блокадные трудности, обслуживание [17] было исключительным. На всю жизнь осталась благодарная память о хирурге П. Муратове, врачах Грачеве, Булашевиче, медсестре Лобановой, санитарке Дарье Петровой, которую мы уважительно звали тетя Даша. Кормили нас, конечно, по-тыловому. Обычно суп, в котором, как шутили, крупинка за крупинкой гоняется с дубинкой, а на второе — небольшой кусочек мяса со свеклой или чечевицей, но поначалу есть не хотелось даже и этого. Все лежали молча, почти не разговаривали. Каждый как бы отключился от внешнего мира, ушел в себя, в свои недуги и переживания, в свои надежды на скорое выздоровление.

Я не столько переживал случившееся (в критический момент диагноз хирурга «кости есть — мясо нарастет» подействовал, пожалуй, лучше многих лекарств), сколько вновь и вновь возвращался памятью к смерти родителей. Меня не переставало преследовать даже во сне то жуткое впечатление от блокадного Ленинграда, которое произвели на меня несколько морозных январских дней, проведенных в городе…

На фронте, до госпиталя, я часто получал письма из дома, где остались отец, мать и сестра. Писал в основном отец. Он всегда был оптимистом и писать старался жизнеутверждающе, с верой в то, что мы вот-вот прорвем блокаду и все наладится. И как бы мимоходом говорил о том, что жить стало тяжело, голодно. Как правило, в конце каждого письма отец воодушевлял меня и всех моих товарищей на стойкость.

А вот в последнем письме, в конце января, хотя и было оно все таким же жизнеутверждающим, руку отца я узнал с трудом. Чувствовалось, что каждая строчка стоила ему немалых усилий.

Я показал это письмо командиру полка, и тот разрешил недельный отпуск — проведать родителей. Со мной отпустили еще двух бойцов (фамилии не помню). Получив сухой паек и отпускные билеты-удостоверения, на полковой машине, которая шла на склады за довольствием, мы добрались до Ораниенбаума. На пирсе комендант пристроил нас на Попутную телегу до Кронштадта. Там переночевали у моряков в казарме — они специально выделили комнату для таких, как мы, «транзитных пассажиров».

А вот дальше добираться стало труднее. Шли пешком. На Лисьем Носу переночевали. В первой же избе нас приняли, как родных, напоили кипятком, уложили спать. После нелегкого дня пешего пути было отрадно ощущать заботу и человечность хозяев. [18]

До Старой деревни ехали на чем придется — кто только не останавливался на наше голосование! Далее пошли через Неву по проторенной глубоко в снегу узкой тропинке. И здесь мы увидели то, что вряд ли забудется до конца жизни.

То слева, то справа лежали замерзшие трупы. В морозной тишине, казалось, единственно живым было поскрипывание снега под ногами. Разогретые от быстрой ходьбы наши потные спины под шинелями будто кто окатил ледяной водой, отчего перехватило дыхание. В ясном морозном дне повеяло какой-то жутью.

Возле берега, у проруби, закоченели два трупа с протянутыми к воде руками — так и не дотянулись, а старик, не обращая внимания на замерзших, силился зачерпнуть воды небольшим детским ведерком.

Мы набрали ему воды, и то немногое, что услышали от него по дороге о блокадном городе, не укладывалось в воображении… [19]

Воздушные рабочие войны

Формирование 1-го воздухоплавательного дивизиона аэростатов артиллерийского наблюдения. Немного истории. Мои новые боевые товарищи

Итак, я на Поклонной горе. Шесть сараев — хозяйство воздухоплавателя Вавилонова. Здесь и штаб дивизиона, и место расположения личного состава.

В одном из сараев бывшего совхоза разыскал и представился начальнику штаба дивизиона. Высокий, чуть сутулящийся шатен, капитан М. М. Черкасов уже знал о моем назначении. И по тому, как он выслушал меня, как дружески просто улыбнулся, не соблюдая особой субординации, почувствовалось, что штабная работа ему не очень-то по душе. Однако командиру дивизиона капитан представил меня, как того требовал устав, строго и официально.

Виктор Васильевич Вавилонов, поначалу так же официально обращаясь ко мне, коротко поставил задачу: предстояло как можно быстрее войти в курс дела и взять на себя оперативную работу штаба. Черкасову он предложил ознакомить меня со всем хозяйством, техникой дивизиона, потом, улыбнувшись так хорошо знакомой мне сдержанно-застенчивой улыбкой, не преминул напомнить:

— Да покормите как следует прибывшего из госпиталя старшего лейтенанта — два месяца питался по тыловой норме.

И здесь, в штабе, в дружеской беседе с Вавилоновым я узнал, что в целях организации контрбатарейной борьбы с артиллерией противника Главное управление командующего артиллерией Красной Армии (ГУКАРТ) сформировало 1-й воздухоплавательный дивизион аэростатов артиллерийского наблюдения (1-й ВДААН) в составе шести отрядов и оперативно подчинило его штабу артиллерии фронта.

Нам предстояло закрепить эти отряды за артиллерийскими частями в зависимости от предполагаемых операций фронта, руководить их боевой работой, понятно, заботиться и о пополнении личного состава, обеспечении подразделений техникой, газом, приборами, картами, парашютами. Для нас выделили молодых командиров-артиллеристов, несколько [20] специалистов из служб аэростатов заграждения — метеорологов, газодобывателей.

— Теперь, — сказал под конец Вавилонов, — наша задача как можно быстрее провести реорганизацию дивизиона и отрядам приступить к боевой работе.

Так я начал знакомство с этой необычной для меня войсковой частью.

…До начала войны мои будущие фронтовые друзья несли службу по охране госграницы на Карельском перешейке.

22 июня сорок первого года три воздухоплавательных отряда принимают первые удары врага. Но в те тревожные дни летной работой они почти что не занимались. Так, 32-й отдельный воздухоплавательный отряд стойко сдерживал с соседними частями яростные атаки противника и неожиданно попал в окружение недалеко от станции Терийоки. Лишь немногим удалось пробиться к своим. Возглавлял группу капитан М. Черкасов. 31-й отряд под командованием капитана Суровова с боями отошел к заранее укрепленному району, где враг нарвался на такое жесткое сопротивление наших частей, что тут же и остановился.

Война как война: первые бои, первые потери. Но и первые уроки, крупицы боевого опыта. Так, например, вскрылись серьезные недостатки в организации воздухоплавателей, слабая подвижность отрядов. Ведь для того чтобы обслужить только один аэростат БД, кроме участников подъема и техники требовались вспомогательные службы. Нельзя было обойтись без газодобывательной станции, без транспортного взвода, без метеорологов, санитаров. В то же время всей этой необходимой надстройке только в одном воздухоплавательном отряде не создать и половины загруженности, которую она может выдюжить. А частые передислокации отрядов, почти беспорядочное перезакрепление их от одной артчасти к другой могут ли дать должный эффект в работе? Словом, боевая обстановка диктовала свои требования, и выход вскоре нашелся. Это создание дивизиона — ВДААН.

О боевой работе аэростатов наблюдения мало известно до сих пор. Когда мне приходится рассказывать о том, как воевали воздухоплаватели нашего дивизиона, то часто повторяется один и тот же вопрос:

— А разве у аэростатов были корзины с наблюдателями?

Все дело в том, что небо больших городов защищали от налетов вражеской авиации отряды АЗ (аэростатов заграждения). Поднятые в воздух, они создавали тросовое заграждения, [21] и самолеты противника, из-за опасности налететь на тросы, вынуждены были подниматься выше аэростатов, что, естественно, снижало точность прицельного бомбометания.

Ленинградцы часто видели, как днем, так и ночью, в распоротом лучами прожекторов небе именно аэростаты заграждения. Само собой разумеется, никаких наблюдателей они не поднимали, и хотя сделали многое для охраны неба, но в разведке целей противника и корректировке огня наших батарей не участвовали.

И когда в дивизионе Вавилонова вторым помощником начальника штаба, или, как его называли, ПНШ-2, был назначен старший лейтенант М. Скачков. Вместе с начальником штаба наперебой Михаил просвещал меня по своему хозяйству.

— Мы, воздухоплаватели, — глаза артиллерии, — говорил он. — Без нас им трудновато. Попробуй не поднять в воздух наблюдателя! Тут же — звонки, требования…

— А фашист, тот наоборот! — смеялся Черкасов. — Только увидит аэростат — начинает усиленно обстреливать и подъемную площадку, и аэростат в воздухе. Нервничает. Здесь мы для них — помеха!

Разные и внешне, и по складу характера, мои новые боевые товарищи казались мне в чем-то схожими и милыми людьми. А схожими, наверное, мы были все вместе в одном — в своей целеустремленности к делу, в желании принести ему наибольшую пользу и в яростном нежелании быть на этой войне, как говорится, сбоку припеку.

Именно в силу этого нежелания Михаил Черкасов тяготился штабной работой и рвался в отряд. «К настоящему делу!» — как он говорил. Участник финской войны, наш начальник штаба имел немалый боевой опыт. Отчаянная смелость и выдержка помогли ему в начале войны выйти во главе отряда из окружения и пробиться к нашим войскам.

Воздухоплаватель со стажем, Черкасов в конце концов добился своего. В начале октября он был назначен командиром третьего отряда нашего дивизиона.

Его тезка, Михаил Скачков, оказался, напротив, прирожденным талантливым штабным работником — требовательным, вдумчивым, аккуратным. В дивизионе Скачкова уважали, хотя, что греха таить, не всем нравилась его требовательность. Казавшаяся подчас неуместной во фронтовых условиях педантичность иных, бывало, просто бесила, но в то же время вежливость, мягкий юмор Михаила располагали к себе. Разница в годах (а я был старше его лет на двенадцать) [22] не помешала нам стать хорошими друзьями. И как тяжело переживали потом в дивизионе его неожиданную гибель. Впрочем, бывает ли на войне гибель неожиданной…

Познакомился я в первый же день появления в дивизионе еще с двумя профессиональными воздухоплавателями. Один из них — старший лейтенант С. Джилкишиев, казах по национальности. В хитроватом прищуре чуть раскосых глаз Саида, во всей его небольшой, даже щупловатой, фигуре, да и в самой манере держать себя, сразу угадывался человек, который, как говорится, прошел огни, воды и медные трубы.

Его товарищ — Владимир Судаков. Он — секретарь партийного бюро отряда.

Разговорились. Выяснилось, что оба командира в воздухоплавательных частях с тридцатых годов.

— Можно сказать, асы своего дела, — говорит Черкасов. — Володя, например, крупный специалист по охране памятников…

И тут я узнаю интересную историю, связанную с делами человека, о котором, пожалуй, никто даже из ленинградцев не знает.

…Тонкие, устремленные ввысь иглы Петропавловки и Адмиралтейства, золотой шлем Исаакиевского собора — гордость нашего города. В те грозные дни они притягивали внимание фашистов, как ориентиры для бомбардировок и артиллерийских обстрелов. Ленсовет принял меры по защите исторических памятников города.

Защитная окраска купола Исаакиевского собора особых трудностей не представляла, а вот с иглой Адмиралтейства дело обстояло намного сложнее. Единственный был выход — зачехлить иглу. Но как?

Поручили это дело спортсменам-альпинистам. А в помощь им, по просьбе Государственной инспекции по охране памятников, командование Ленинградского фронта выделило опытного воздухоплавателя Владимира Судакова.

— Вам, Владимир Григорьевич, прежде чем начнут работу альпинисты, надо суметь закрепить на верхушке шпиля блок и перекинуть через него канат, — объяснили Судакову. — Справитесь? Все необходимое мы приготовили.

Судаков еще при подходе подметил приготовленные баллоны с водородом, коллектор, оболочку аэростата, запакованную в конверт. По конверту сразу определил, что это БД — тысячекубовый. Конечно же, он не годится для такого, можно сказать, ювелирного дела. [23]

«Нужен шар-прыгунок с подвесным сиденьем», — решает он и предлагает достать его на заводе «Красный треугольник».

— И кроме того, — обращается он к руководителю работ, — разрешите взять бойцов из отряда. Они имеют опыт подъемов.

На другой день Судаков опробывает аэростат — поднимается на крышу главного здания, оттуда перелетает на балкон, к основанию шпиля. С земли шар за оттяжки направляют сержанты Пивоваров, Гущин, Сакович.

Непривычно смотреть на Адмиралтейство сверху, но очень уж оно красиво. Чуть ниже балкона башня украшена скульптурами. С земли-то они кажутся малюсенькими, а тут впервые вот так, нос к носу. Пытается Володя Судаков разобраться, какой же ветер символизирует каждая из скульптур. Где тут норд, где ост, а где зюйд, вест? Черт его разберет! Все перепуталось в голове.

Стихии перепутались в тот день не только в голове Судакова. Казалось, и наяву они повздорили между собой. Порывистые ветры то слева, то справа, то прямо в лицо — швыряют легкий шар из стороны в сторону. И вправду прыгунок! Нет возможности подняться выше. Приходится спускаться.

Погода не лучше и на следующий день. «Этак ведь можно просто разбиться, — прикидывает Судаков. — Каким бы ловкачом ни был, а ветром швырнет на стену — и готов…» Тогда воздухоплаватель решает дежурить на балконе Адмиралтейства круглосуточно и при первом же затишье попытаться взять кораблик «на абордаж». Но попытки нескольких дней подняться на иглу пропадают впустую. Никак не дает она себя обуздать.

И вот на рассвете 19 сентября Судаков вновь в воздухе. Отталкиваясь ногами от шпиля с наветренной стороны, он все ближе и ближе подбирается к его верхушке. И когда первый холодный луч солнца скользит, отражаясь багряным светом в парусах кораблика, Володя прочно привязывает себя к верхушке иглы, затем, пообвыкнув минуту и уняв учащенное дыхание, начинает установку блока на перекрестье короны. Десятки глаз внизу в безмолвном ожидании следят за каждым его движением. Но трудно что разглядеть в рассветной блеклой пелене. А Володя уже пропускает через блок канат и дает команду закрепить его концы на балконе. Их тут же закрепляют, и Володя спускается по канату вниз, тем самым как бы наглядно заверяя всех я надежности проделанной работы. [24]

Короткий перекур, немногословные, но участливые вопросы, одобряющие советы, вперемежку с незлобивой руганью в адрес стихий, символы которых, кажется, со злостью взирают на Судакова — зачем их прячут? Ведь сами-то стихии начинают разгуливаться вовсю в поднебесье. Но, как говорится, делу время…

Судаков крепит на аэростате небольшой чехол для кораблика, и шар-прыгунок вновь сдается на семидесятиметровую высоту. Там воздухоплаватель упирается ногами в корону и цепко хватается за кораблик, а тот, как флюгер, вертится во все стороны, словно норовистый конь пытается сбросить надоедливого седока. И никак не изловчится Судаков накрыть его чехлом — сшит он тютелька в тютельку, под размер. Ну что ты будешь делать?!

Приходится, отогрев дыханием руки, достать нож, подрезать по швам парусину. Затем Судаков выбирает момент секундного затишья и набрасывает чехол на кораблик. Есть! Теперь остается подвязать его у основания, чтобы не растрепало парусину. Удается и это. Порядок! Теперь можно немножко и расслабиться. Облегченный вздох. Сразу как-то и потеплее вроде стало, и ветер вроде подобрел, не шпыняет в бока, а лишь ласково овевает разгоряченное лицо. А хорошо-то как, черт побери, успокоясь, окинуть взглядом город сверху и набрать полные легкие свежего, еще не испоганенного пороховой гарью утреннего воздуха! Еще один полный вздох напоследок, и Судаков дает команду выбирать. Она тут же выполняется.

Теперь подоспевает и очередь альпинистов блеснуть своим мастерством. И они не заставляют себя ждать. Сноровисто натягивают на иглу гигантский маскхалат, но Володе с его командой некогда любоваться их работой. Они уже хлопочут у Инженерного замка. Здесь располагается госпиталь, но разве это может остановить фашистов? Смешно даже подумать о проявлении гуманности с их стороны, и потому замку тоже необходимы ставшие «модными» для блокадного города маскировочные одежды. И вновь подъем. И вновь Судаков — как былинка на холодном ветру. Кажется, еще один порыв — и унесет невесть куда. Только былинка эта особая — не к земле клонится, а из последних сил тянется все выше и выше — упрямая былинка.

…Проходит несколько дней, и неожиданно вызывают Судакова на Фонтанку, в Госинспекцию по охране памятников. Там зачитывают приказ об объявлении благодарности всем участникам этих необычных «абордажей» и награждают солидной денежной премией. Володе — две тысячи [25] рублей, сержанту Пивоварову — шестьсот, а красноармейцам — по четыреста. Конечно, радости много, но вопроса о Том, на что их потратить, практически не стояло: о каких покупках, о каких удовольствиях, которые можно приобрести за деньги, разговор?! Даже не слова, а взгляды каждого решают назначение этих денег — они перечисляются в фонд обороны…

— Однако еще один ас появился, — свел разговор в шутку Саид Джилкишиев, кивнув на дверь.

Все почему-то улыбнулись. Я оглянулся и увидел в ее проеме тоже жизнерадостно улыбающегося молодого лейтенанта.

— Кириков Евгений Александрович, — с несколько наигранной бравадой представился он и тут же напустил на себя крайнюю занятость. — Извините, дела. — И ушел.

Но разговор оживился, стал более непринужденным.

— Знаете, как он появился в отряде? — как бы поясняя мне причину общего оживления, начал Судаков. — В сороковом году Евгений поступил в Третье ленинградское артучилище. Успел проучиться год, а с июня сорок первого — в бой…

Вот что я узнал далее из рассказа Судакова.

За два месяца войны курсанты «прошли» в боях второй и третий курсы. Оставшимся в живых присвоили звание «лейтенант» и направили в резерв. В резерве Кириков пробыл всего четыре дня. Получив назначение в 31-й воздухоплавательный отряд, он попал в экипаж Джилкишиева.

И вот на следующий день спозаранку Джилкишиев дает своему подчиненному инструкцию по устройству аэростата наблюдения:

— Изучишь назубок.

Встретились за завтраком.

— Как инструкция? — спрашивает Саид.

— Все.

— Что — «все»?

— Изучил.

— Как это?

— Как приказано, назубок, товарищ старший лейтенант. — И Кириков пожал плечами: мол, чему здесь удивляться?!

После завтрака никто не уходил. Все с нетерпеливым любопытством дожидались, как требовательный, подчас до жестокости педантичный Джилкишиев будет гонять новичка.

— Ну что, начнем, пожалуй, — выдержав паузу, мягко, нараспев начал командир экипажа. [26]

— Как отвечать, товарищ старший лейтенант, на выдержку или по параграфам?

— С самого начала и серьезно. Здесь не цирк! — вскипел Джилкишиев. Заметнее стал его казахский акцент.

Кириков изобразил старательную ученическую серьезность и… слово в слово повторил инструкцию.

— Ай, молодец, лейтенант! — не удержался Джилкишиев.

— Я еще не то могу, — пообещал довольный собой Кириков.

Но командир экипажа хвалить своего подчиненного больше не собирался, по опыту зная, что лишние похвалы молодым лейтенантам не всегда уместны — они расслабляют волю, иногда придают и ненужную на войне самоуверенность, поэтому предложил:

— Пошли-ка на бивак.

— Куда? — изумился Кириков.

— На бивак. К месту стоянки аэростата.

Пройдя с километр, Кириков увидел поляну. Большую часть ее занимало огромное серебристое тело аэростата.

— Аэростат БД — боевого действия, объем тысяча кубических метров. Поднимает наблюдателя на полтора километра, — монотонно начал объяснение Саид Джилкишиев.

Тут к аэростату подошел невысокий, крепко сбитый воздухоплаватель, доложил командиру экипажа, что аэростат к работе готов, и протянул руку Кирикову:

— Давай знакомиться, Гущин Василий…

Гущин, оказалось, участвовал в советско-финской войне — был такелажным мастером, от которого во многом зависела боевая готовность аэростатов отряда, а уж личная жизнь наблюдателей была, как говорится, в его руках в прямом и переносном смысле. Таких, как Гущин, в отряде насчитывалось несколько человек: Николай Сысоев, Николай Заруба, Тимофей Рыжков.

Сам аэростат Кирикову, бывшему артиллеристу, пришелся не по душе.

— Вот так техника — пальцем проткнешь! — заметил он и потрогал шершавый упругий бок оболочки.

Гондола из ивовых прутьев и веревочные стропы, которыми она крепилась к аэростату, окончательно подорвали веру в этот наблюдательный пункт.

— На чем только жизнь держится, — мрачно заметил Кириков.

— Каждая стропа аэростата выдерживает на разрыв [27] шестьсот килограммов! — резко заметил Джилкишиев. — Еще не случалось такого, чтобы гондола грохнулась.

А после обеда они приступили к парашютной подготовке. Разобрав парашют, Джилкишиев так же монотонно начал поучать Кирикова. Со стороны могло показаться, что занудливый командир задался целью извести своего подчиненного. Но это было не так. Командир экипажа хорошо знал, что в воздухе им придется работать вдвоем и в минуты смертельной опасности очень многое будет зависеть от слаженных их действий.

— Кириков, при прыжке с подожженного аэростата сразу кольцо дергать нельзя. Нужно затяжку сделать пять секунд. Так и считай: сто один, сто два, сто три, сто четыре, сто пять. Тогда и дергай. Понял? Надевай парашют.

Кириков послушно накидывал ранец, подгонял подвесную систему, и тренировки продолжались до вечера.

Все это пригодилось обоим буквально через две недели. 23 сентября аэростат с Джилкишиевым и Кириковым подожгли вражеские истребители. А было это так.

В отряд аэростатов наблюдения приехал командующий артиллерией 42-й армии и поставил задачу обнаружить вражескую дальнобойную батарею, которая уже несколько дней обстреливала Кировский завод.

— Разведчики никак не могут обнаружить эту батарею. Когда она работает, фашисты открывают сильный минометный огонь и оглушают. Инструментальная разведка не может сделать засечки. И потому ваша задача точно определить координаты…

Два дня аэростат висел в воздухе — сторожил батарею, — но безрезультатно. Фашисты молчали, видимо, не хотели себя демаскировать.

Утром 23 сентября в воздух поднялись Джилкишиев и Кириков. За полчаса они обнаружили несколько стреляющих батарей, но той, главной, не было видно.

Наконец у Вороньей горы наблюдатели заметили яркие вспышки и тут же на Кировском заводе — разрывы снарядов.

— Есть цель! — радостно закричал в телефонную трубку Джилкишиев. — Дальнобойная артиллерия противника!.. — передал координаты.

В следующее же мгновение неожиданно сверху, из облаков, выскочили два «мессера» и полоснули по аэростату трассирующими очередями. Оболочка аэростата мгновенно вспыхнула, на глазах теряя упругие формы.

— Женя! Горим! Прыгай! — Джилкишиев стоял у задней [28] стенки корзины, наиболее удобной для прыжка. По-кошачьи перемахнув через борт, он выбросился из гондолы и раскрыл парашют.

Кириков выпрыгнул следом. Но то ли он упустил какую-то секунду, то ли затяжка была мала… Только с земли все видели, как парашютист скрылся за пылающей оболочкой и осталось в небе одно лишь черное облако горящего прорезиненного перкаля.

Упала на землю обгоревшая гондола, приземлился Джилкишиев, а Кирикова нет…

Получилось же, как выяснилось позже, вот что.

Пылающая оболочка хоть и пронеслась перед глазами воздухоплавателя, заглянув в них своим ослепляющим небытием, но парашют чудом не загорелся. А Кириков, чуть придя в себя, оторопел: он почувствовал, что не опускается с парашютом, а вопреки всем законам физики, наоборот, поднимается все выше и выше! «Что за чертовщина? — лихорадочно соображал он, вертя головой. — Уж не в рай ли?» Но наконец догадался, что его тянет вверх восходящий поток горячего воздуха — с физикой все было правильно.

Парашют отнесло далеко в сторону. Кириков приземлился, только не совсем удачно: сначала ударился о крышу невысокого здания, затем его потащило на сарай, а очнулся воздухоплаватель на груде старых железнодорожных шпал под глухой незнакомый голос:

— А ну-ка врежь ему еще разок! Ишь прикидывается…

С трудом разлепив глаза, Евгений увидел на фоне ясного неба свирепое лицо молодого бойца, который действительно приготовился еще раз ударить его прикладом.

— Ты что?! Свой я! — вмиг вскинулся Кириков.

Тут и разобрались, объяснились до конца.

Так, понемногу, знакомился я с новыми товарищами, и если что смущало при вступлении на должность заместителя начальника штаба, то лишь одно — некомпетентность в боевой работе воздухоплавателей. Пройдя немалую школу первых девяти месяцев войны, я, конечно, уже мог считать себя кадровым командиром, но тех обрывочных сведений по воздухоплаванию, которые почерпнул когда-то на учебном полигоне в Луге, для выполнения возложенных на меня обязанностей было недостаточно. Вывод напрашивался один — садиться за учебники, наставления, штудировать метеорологию, правила стрельбы, корректировки артогня. И здесь мне. повезло: в дивизион вскоре прибыло тридцать молодых артиллеристов и корректировщиков. Теперь уже, как штабной работник, я не только знакомился с начинающими [29] воздухоплавателями, но вместе с ними познавал таинства корректировки и разведки с аэростатов наблюдения.

* * *

В начале войны на Ленинградском фронте, как я уже говорил, действовали разрозненные воздухоплавательные отряды. Для боевой работы в отрядах использовали привязные аэростаты с гондолой на двух наблюдателей. Оборудование гондолы бесхитростное: высотомер, полевой телефон, иногда еще массивный фотоаппарат для съемки местности. Да и сама гондола, как уже упоминалось, представляла собой простецкую корзину из сплетенных прутьев ивняка. Этот наблюдательный пункт, как принято было говорить у воздухоплавателей, сдавался в воздух и выбирался на тонком стальном тросе диаметром 4,6 миллиметра с помощью специальной лебедки, смонтированной на автомашине.

Все данные наблюдатели передавали по телефонному кабелю в штаб отряда или непосредственно в артиллерийские части, когда проводилась корректировка артогня.

Казалось бы, действительно, чего проще: сиди в корзине да передавай. Однако враг хорошо понимал, чем грозит ему поднятый в воздух аэростат наблюдения. Практически каждый подъем сопровождался интенсивным обстрелом, атаками истребителей. Как же было непросто научиться вести наблюдения спокойно и хладнокровно, когда то слева, то справа воздух разрывают снаряды, завывают «мессеры»…

Наши обстрелянные воздухоплаватели учили этому новичков и словом, и делом с первых дней совместной работы. Вместе с новичками учился и я. Однако непринужденный разговор о боевой работе порой запоминается намного быстрее любых инструкций и наставлений, прочно держится в памяти долгие годы. И ветераны-воздухоплаватели не жалели времени для молодых — передавали свой боевой опыт.

— Ну вот, — начинает рассказ Судаков, вспоминая войну с финнами, — когда стало ясно, что линию Маннергейма с ходу не взять, мы получили приказ готовиться к штурму!

Для нас это — разведка, разведка и еще раз разведка. Иногда три часа болтаешься в корзине, смотришь: там финн тропинку проторил, а дота вроде нет. Зачем ходят? Прошу артиллерию: «Ну-ка, братцы, пощекотите холмик». Ага, огрызнулись. Нанесем на карту место вспышки. При штурме накроем, а пока думайте, что я вас не заметил.

Но противник был тоже не лыком шит — хитрый. Бывало, только поднимешься в небо — батареи начинают палить [30] в открытую, да как! Поначалу-то думал: вот лопухи, раскрылись! Засечешь быстренько огневые точки. Только потом научился распознавать: коль вспышки жидковатые, значит, ложные.

— А из гондолы вам приходилось прыгать? — спрашивает кто-то из молодых.

В кругу необстрелянных Володя Судаков выглядит этаким дядей из лермонтовского «Бородино», хотя сам чуть постарше новичков, и с достоинством отвечает:

— Выло дело, пытались как-то еще на подъеме срезать. Только наши истребители перехватили «мессера» вовремя — не получилось. Да и зенитчики подстраховывают.

К рассказу Судакова охотно подключается Саид Джилкишиев:

— Мороз в тридцать девятом стоял такой, что деревья лопались. Одевались мы, правда, хорошо, да и наркомовские сто граммов помогали, но все равно ветерком-то пробирало до костей. Приходилось укутываться, на лице маска из кротового меха. Наземные виды разведки в забитых снегом лесах Карельского перешейка мало, чем помогали артиллеристам. Вот мы и висели непрерывно над вражеским передним краем. А в феврале, как наши пошли на штурм линии Маннергейма, приказ командующего артиллерией: «Не опускать аэростат, пока идет бой!»

Было дело, я и лейтенант Швиркин поднялись на аэростате БД на тысячу двести метров. Мороз вот-вот, кажется, превратит тебя в ледышку, дыхание захватывает, но мы провисели час — удалось скорректировать огонь по пяти батареям. Вот тут-то на нашем участке пехота и ожила — яростно вклинилась в проклятую линию!

В мае вместе с большой группой командиров Красной Армии Саид Джилкишиев побывал в Москве с другими самыми решительными воздухоплавателями.

— Понимаешь, — с гордостью заканчивает он свои воспоминания, — меня, Тимохина, Судакова, Басалаева в Кремль вызывали. Сам товарищ Михаил Иванович орден давал. Веришь, мы очень рады были…

Так, день за днем, я узнавал не только своих товарищей, с которыми предстояло идти через войну, но постепенно начал определяться в деталях и круг моих обязанностей. Я все увереннее стал разбираться в оперативной работе, знакопился со всеми премудростями вспомогательных служб.

Поначалу, понятно, захватывала впечатляющая деятельность самих воздухоплавателей. Я проявлял повышенный [31] интерес к подъемам аэростатов, к отработке взаимодействий с артиллеристами, к слаживанию расчетов, научился умело пользоваться приборами артиллерийской разведки, но очень скоро заявила о своей значимости кропотливая и нелегкая работа по обеспечению самих подъемов. Выяснилось, что одно просто немыслимо без другого. Здесь даже самый малый сбой в одном-единственном звене неизбежно сказывался на всей системе. А ведь было дело, на первых порах такая повседневная и малоэффективная вроде бы работа, как газодобывание, ремонт оболочек, укладка парашютов, не удосуживалась моего внимания, просто не замечалась.

* * *

К концу июня сорок второго командный состав воздухоплавательной части укомплектован полностью.

Секретарем партийной организации избран Владимир Сергеевич Белов, комсомольской — Аркадий Зиновьевич Карлик. Есть у нас и свой штатный агитатор — Иван Григорьевич Панин. Есть и начальник клуба, библиотекарь, киномеханик с передвижной установкой. А вот младших командиров и красноармейцев у нас пока маловато.

Но вот в дивизион приезжает вновь назначенный начальник разведки артиллерии фронта полковник Н. П. Витте. Ему впредь мы и должны подчиняться. До этого Николай Петрович, командуя 14-м гвардейским артиллерийским полком, лично проводил корректировку огня своих батарей с легкой руки воздухоплавателей и на собственном опыте познал, на что способна наша служба. Вавилонов докладывает полковнику, что так, мол, и так — никуда не денешься без~ младших специалистов. Нет лебедчиков, газодобывателей, аэростатчиков. И действительно, получается, что есть на чем подниматься, есть кому подниматься, а вот снарядить аэростат и обеспечить подъем — некому.

Полковник, конечно, все понимает, сочувствует, обещает помочь, но замечает, что больно уж сейчас тяжело на всем фронте с людьми.

— А это значит, — начальник разведки артиллерии фронта выкладывает из загашника и свои требования, — что вам надо искать и искать самые эффективные методы борьбы с осадной артиллерией. Советуйтесь с артиллеристами, придумывайте, изобретайте, хватко держите любую возможность. Вот ваша задача.

Так и заканчивается первое знакомство с этим человеком. Стройный, подтянутый наш непосредственный начальник разведки артиллерии фронта. Деловит и немногословен [32] — уверенный в себе я в правоте своего дела командир. Эта уверенность передается нам.

Вскоре мы получаем новую технику. Вопрос о комплектовании отрядов младшим командным и красноармейским составом ставится, как говорится, впритык. Вавилонов в который раз сидят на телефоне штаба фронта:

— Прошу сто человек. И хотя бы десяток-полтора из них должны иметь хоть мало-мальский опыт в обслуживании аэростатов. — Пауза, командир дивизиона терпеливо слушает кого-то и вновь твердит: — Как «где взять»? Я же писал в рапорте, докладывал полковнику Витте. Сейчас авианалетов на город вроде поменьше, вот и снимите людей с аэростатов заграждения, давайте их нам…

Вавилонов кладет трубку и вздыхает с устатку.

— Ну, кажется, доконал я их, — кивает с улыбкой на телефонную трубку. — Будут люди. Давай, капитан, — глядит на Черкасова, — готовься принимать пополнение. Наберется тебе хлопот с помещениями, а паче… — здесь Вавилонов улыбается уже хитро, — с обмундированием. Девушек придется приодеть, девушек! И много — комсомольский призыв. Там толкуют, — вновь кивок на телефон, — что они защищали город, дежурили в отрядах МПВО, тушили зажигалки. Вот так-то! Да сами знаете — кто в Ленинграде не воин?! Но учить их придется. Назначай людей.

Еще день до вечера не добрался, а Черкасов и Скачков уже побывали на распредпункте и возвращаются довольные. Добровольцы-то наши почти все со средним образованием, жить можно. Ну а коль еще и опытных сержантов подкинут — быстро научим воевать.

И заволновались мы, забеспокоились. Как разместить девушек в отрядах? Каково должно быть политическое и воинское воспитание? Каков должен быть, наконец, их быт? Но проходят день, другой, и все вроде готово к приему. Казармы оборудуются тут же, в бывших сараях. Разве что название остается от их былого вида. Начальником карантина назначается девятнадцатилетний лейтенант Володя Грановский. Лишь месяц назад он стал командиром аэростатного взвода. Остряки шутят: козла в огород… и все такое прочее.

— Чтоб все было чин чином, — нагоняет на себя суровость Черкасов. — Учти, это девушки… Блокадницы!

— А мне, товарищ капитан, как-то все равно, — успокаивает его Грановский. — Красноармеец, он что? Он должен быть красноармейцем, верно? А кто он там — парень или девушка, — неважно. — И тут же спешит насупить брови от [33] непосильной вроде заботы. — Я, товарищ капитан, пот в размерах женского специфического обмундирования как-то не очень… Может, вы, как старший командир, поопытнее?

— Ничего, Володя, — с воодушевлением советует старший командир, — женишься после войны — разберешься!

И вот Михаил Скачков уходит в распредпункт, что на проспекте Карла Маркса, 62. Мы обеспокоенно ждем. Часа через четыре звонок:

— Выходим! Готовьте обед, да побольше. Уж очень наши бойцы худющие…

Долго идет колонна новобранцев к Поклонной горе. Вот девушки во главе со Скачковым сворачивают с Выборгского шоссе, у здания поликлиники видят обломки сбитого зенитчиками «юнкерса». Скачков усматривает в этих обломках искореженного, обгоревшего металла подходящий повод для воспитания и начинает подробно растолковывать, как был уничтожен в бою стервятник.

Наконец подходят к казармам, где с заждавшимся любопытством девчат поджидает почти весь наш дивизион. Какие огромные у всех глаза!.. Непогрешимо ясны, они словно озарены блеском — глаза девушек из блокадного Ленинграда. Никогда не забыть мне той первой встречи…

Однако замешательство наше вскоре сменяется оживлением, шумным знакомством, ободряющими репликами, смехом. Тотчас же устраивается небольшой митинг. Старший политрук И. Панин торжественно приветствует девушек, желает им успехов в боевой работе. Затем выступает с приветствием и комсомольский вожак, Аркадий Карлик.

Но вот приближается, можно сказать, кульминационный момент встречи: начинается обед. Девушки еще не подозревают, что их ждет, но за столы рассаживаются с охотой, ждать их не приходится. Шумливый говор, сдержанные смешки тому не помеха. Вдруг над столами зависает изумительная тишина — это дневальный по кухне выносит на большом подносе обеденные порции хлеба. Девушки ошарашенно таращатся то на дневального, то друг на друга: они еще никак не могут сообразить, что весь этот хлеб только для них, и ни для кого больше!..

Три недели начальник карантина и старший политрук Панин «выколачивают гражданку» из новобранцев: строевая подготовка, изучение уставов, материальная часть винтовки, политзанятия… Преображаются наши подопечные все заметнее и заметнее. Уходят в небытие гражданское, все прочнее занимает в их лексиконе необходимое в армии [34] «есть», а вместе с ним приходит настоящее ощущение того, что ты боец.

Мы зорко подмечаем, как каждая из девушек выполняет поручения, приглядываемся, где вон та, расторопная, иль та, сдержанная в своем старании, может обрести именно свое место в дивизионе. Но мы молоды. Многие из нас, может, непроизвольно, но пристально приглядываются к девушкам не только из соображений военно-тактического, так сказать, характера. Впоследствии выяснится, что не один холостяк вынашивал в те дни и планы своей личной послевоенной жизни…

Но пока — день торжественного принятия присяги. Мы стоим и наблюдаем, как заметно окрепшие бойцы четко и уверенно выполняют строевые приемы, лихо представляются своему юному командиру — в каждом движении девчат улавливается какая-то азартная бравада.

Быстро осваивается в армейской среде новое пополнение. Исполнительность, дисциплинированность, аккуратность присущи девушкам в не меньшей степени, чем нам. Мы успеваем привыкнуть к ним, но замечаем, что появление девчат в дивизионе облагораживающе действует на боевой коллектив. Они не терпят проявлений грубости, цинизма, хотя на справедливые замечания, если те звучат даже в резкой форме, реагируют правильно.

Большинство из молодых бойцов выказывают по-настоящему деловой интерес в постижении своей военной специальности. Среди них — Аня Кириевская, Нина Кочешкова, Муся Мосалева, Клава Тосич. А разве можно не заметить старательного упорства Шуры Еремеевой, Нины Лисицыной, Оли Мартыновой, Зои Шарагиной и многих, многих других!..

Вскоре капитан Черкасов зачитывает приказ о распределении девушек в отряды. И вот отъезжают машины — одни на Черную Речку, что западнее Шлиссельбурга, другие к деревне Манушкино, на Лисий Нос. Достается девичье пополнение и тому отряду, что в Лемболово, и тому, что в районе Автово и Мясокомбината. Никто не обделен, но мы и себя не забываем — оставляем несколько человек при штабе.

И тут неожиданно совсем чуть ли не бабий бунт! Не желают, оказывается, девушки корпеть, как они считают, над канцелярщиной, требуют немедленной отправки в отряды. В этой требовательности, настойчивости чувствуется настоящий боевой дух. Мы понимаем девушек и радуемся таким их боевитым настроениям. От этого, похоже, притихают [35] понемногу ваши скептики, которые ничего хорошего от женского воинства не ждут.

Что ж, по-своему правы и они. Совсем не женское это дело — война. Пройдет, однако, немного времени, и эти хрупкие, беспомощные на первый взгляд, наши девчата будут днем и ночью — в зной и в стужу — переводить огромные аэростаты, снаряжать их, подключать связь, сдавать технику в воздух. Чтобы закончить рассказ о формировании дивизиона, его ветеранах-воздухоплавателях и молодых бойцах, я назову еще одно имя. Дорог мне стал тот красноармеец — так уж вышло…

Как-то по делам был я в Ленинграде и на трамвайной остановке заметил девушку, чей румянец на щеках не вязался с изможденными лицами ленинградцев. Нам оказалось по пути, и я вскоре узнал, что моя попутчица, Зина Ословская, недавно приехала из Новосибирска, куда ее эвакуировали из Ленинграда еще в начале войны. Там, в Сибири, без отрыва от производства она окончила курсы медсестер. Очень хотелось Зинаиде на фронт, да вот выпускников курса направили в блокадный Ленинград, где и распределили по больницам и поликлиникам. Это совсем расходилось с желанием медсестры Ословской — быть на фронте. Тогда я, не долго думая, и предложил ей перевестись к нам, в воздухоплавательный дивизион. Зина с недоверием, но уважительно посмотрела на мою летную форму и, поняв, что предложение серьезное, по-детски обрадовалась: «Согласна!..»

Вскоре переводом через Смольнинский райвоенкомат красноармеец Зинаида Ословская прибыла в наш дивизион. Так с тех пор и шагаем вместе дорогой жизни…

1 ВДААН шестиотрядного состава был полностью укомплектован. [36]

Прорыв

Маневры с ложными аэростатами при защите города. Назначен начальником штаба дивизиона. Создание оперативной группы. Приказ о наступлении. Прорыв блокады

Оборону Ленинграда военные историки иногда называют артиллерийской войной, и если вы сегодня проедете по Невскому проспекту, то обратите внимание на надпись, которая появилась на постаменте одной из клодтовских конных групп, что на Аничковой мосту. Рядом с выщербленным гранитом слова:

ЭТО СЛЕДЫ ОДНОГО ИЗ 148478 СНАРЯДОВ, ВЫПУЩЕННЫХ ФАШИСТАМИ ПО ЛЕНИНГРАДУ В 1941-44 гг.

В осажденном Ленинграде создается такая обстановка, которая требует от командования фронтом решительных мер по защите города от варварских обстрелов. И Военный совет фронта ставит задачу организовать контрбатарейную борьбу с вражеской артиллерией.

Спустя годы генерал Н. Н. Жданов в своей книге «Огневой щит Ленинграда» напишет:

«Для решения поставленных задач штаб артиллерии фронта прежде всего установил тесную связь со всеми звеньями сложной контрбатарейной машины. Была установлена связь с каждым артиллерийским полком, огневыми подразделениями Краснознаменного Балтийского флота, отдельными разведывательными артиллерийскими дивизионами (орад), с эскадрильями корректировочной авиации, воздухоплавательным дивизионом и с основными наблюдательными пунктами»{1}.

С весны сорок второго года наша артиллерия уже не [37] ждет, когда противник начнет артобстрел города. Имея разведданные о его батареях, контрбатарейщики сами открывают по ним огонь и не на подавление, а на уничтожение. Управление контрбатарейной борьбой ведет штаб командующего артиллерийским фронтом. По его решению, чтобы обеспечить артиллерию разведывательными средствами, все шесть отрядов нашего дивизиона распределяются по армиям.

Один отряд придается КБФ, другой — 23-й армии, третий — Невской оперативной группе, а остальные три отряда, дислоцирующиеся на направлении Пулково, Колпино, закрепляются за 42-й и 55-й армиями.

Оперативные направленцы отдела фронта В. А. Огурцов, Н. А. Чохонелидзе и Ю. П. Харитонов проводят с нами занятия, на которых присутствуют и командиры отрядов. Штабу дивизиона выдаются оперативные карты с нанесенными на них огневыми средствами противника. Теперь и я свободно могу готовить каждому отряду оперативные карты боевой работы его района.

В то же время начальник штаба артиллерии фронта Н. Н. Жданов проводит совещание с командирами артиллерийских частей, инструментальной разведки, корректировочной эскадрильи и воздухоплавателей. Мы знакомимся с первоочередными задачами, которые намечает фронт в борьбе с вражеской артиллерией.

Вместе с Вавилоновым на таком совещании впервые присутствую и я. Это дает возможность установить личные контакты с разведотделом фронта, командирами артчастей, А у себя в дивизионе командирами отрядов мы имели самых опытных воздухоплавателей — С. Джилкишиева, В. Судакова, П. Степушкина, П. Осадчего, А. Шальопу и Г. Галата.

По просьбе артиллеристов из двух отрядов нам пришлось выделить экипажи с аэростатами для работы на отдельных особо важных направлениях. То есть практически на фронте начинают работать восемь наших отрядов. Но вот обеспечение отрядов материальной частью и газом оказывается не таким уж и простым делом. Если раньше в трех отрядах с большим обслуживающим составом хватало и транспорта, и газоводов «Окселит-ЗИС-12» большой производительности, то теперь для отрядов с сокращенными штатами принимается на вооружение новый аэростат АН-540, а оболочек для этих аэростатов при наших потерях не хватает.

А тут и помогающий нам химический завод, что называется, режет нас без ножа — из-за нехватки электроэнергии и сырья ощутимо убавляет выработку водорода, просто необходимого [38] в нашем деле! Приходится добывать газ на полевых газоводах, производительность которых чрезвычайно мала. Где выход?..

Узнав, что на складе дивизиона залежались оболочки снятого с вооружения аэростата АН-350 — объемом триста пятьдесят кубических метров, — я предложил использовать его. Пусть вынужденный, но все же выход. А вынужденный он потому, что этот аэростат может осилить высоту не больше семисот метров и поднять лишь одного наблюдателя. Двоих не тянет — силенки маловато. Это очень ограничивает нашу работу, к тому же сам аэростат при мало-мальски крепком ветре неустойчив в воздухе. А еще оказалось, что работа на АН-350 таит и свои секреты, открываются которые поначалу далеко не каждому.

Шальопа, к примеру, однажды оторопел в воздухе от неожиданного финта, который выкинул его аэростат. Резкий порыв ветра натянул трос, и аэростат, приняв отрицательный угол атаки, стремительно пошел к земле. Ударившись носом о стену разрушенного здания, он как мячик отскочил от него и как ни в чем не бывало занял отведенное ему в поднебесье место. Воздухоплаватель опомнился, только и успев изумленно покачать головой. Работать дальше в этот день он, конечно, не смог.

Судаков до войны тоже поднимался на таком аэростате, с готовностью поддержал меня:

— Работать можно! А коль шквалом бросит этого воздушного змея в пике, главное — лови момент касания с землей. Тут не теряйся. Покрепче хватайся за трапецию и мигом подтягивайся на руках. Гондола, естественно, принимает на себя удар, ну а потом спокойно уносит тебя опять вверх. Вот и все.

Все-то оно вроде все, да только в отрядах нетерпеливо ждали другие аэростаты — АН-540. И вскоре мы получили их. По душе пришлись они воздухоплавателям. Без особых потуг поднимал аэростат в корзине двух человек. В воздухе вел себя пристойно, не шарахался туда-сюда на ветру. А подъем и спуск занимали каких-нибудь четыре-пять минут. Лебедка была смонтирована на шасси знаменитой, исколесившей всю войну полуторки. Если противник обстреливал подъемное поле, машина сноровисто начинала лавировать со скоростью до двадцати пяти километров в час, увертливо уходя от снарядов, — за ней послушно тянулся в небе и аэростат.

А требования к корректировке и разведке с каждым днем повышались. Враг набирался опыта, становился хитрее, изворотливее, [39] коварнее. И конечно же, мы не имели права работать по-вчерашнему. Мы должны были упреждать его, чтобы в конечном счете победить. Ведь боеприпасов у артиллеристов не хватало. Их ежедневная норма доходила порой до трех-четырех снарядов на орудие.

Решаем точнее учитывать отклонение снарядов. Я предлагаю с этой целью график определения цены деления бинокля по дальности в зависимости от высоты подъема аэростата и на расстояниях до цели от пяти до двадцати километров. Этот график пришелся по душе всем наблюдателям, он быстро помогал улавливать отклонения снарядов. Теперь еще как-то учесть бы изменения погоды, научиться вносить поправки на метеоусловия.

Советуюсь с майором П. Г. Осадчим. Он подхватывает идею, и вот вместе с лейтенантом С. Тимошевским штудируем литературу, а затем кропотливо конструируем миниатюрный прибор поправки на метеоусловия. Наш мастер старший сержант Г. Просянников серийно изготовляет его для отрядов — и намного точнее начинают ложится на цель наши снаряды.

Недолго мне, к сожалению, довелось работать с Петром Григорьевичем Осадчим, но как много знаний успел я перепять у него, какую добрую службу сослужили они мне на практике!

В начале 1943 года грамотного и опытного командира 6-го отряда П. Г. Осадчего отзовут на формирование новых воздухоплавательных частей. Необходимое это дело, я понимал, но вот жаль было расставаться…

А пока что в сводках гитлеровское командование все чаще и чаще кичливо заявляло об обстрелах «военных объектов» Ленинграда — практически же фашисты стремились полностью уничтожить город и его жителей. Все жизненные центры Ленинграда они пронумеровали как цели обстрела. Под этими номерными целями значились больницы, школы, уникальные архитектурные памятники. Зимний дворец — цель № 236, Дворец пионеров — цель № 192, Гостиный двор — цель № 295…

В архиве ленинградского штаба МПВО хранятся показания пленного немецкого солдата 170-й пехотной дивизии:

«Батареи 240-го артполка вели огонь по Ленинграду утром в 8–9 часов, днем — с 11 до 12, вечером — наиболее интенсивно, с 20 до 22 часов — одиночными выстрелами. Основная задача была — разрушение жилых зданий и истребление жителей Ленинграда…»

Вот такие «военные объекты» ловила в свои прицелы [40] гитлеровская артиллерия. Для этого немцы развернули широкую сеть наблюдения, куда кроме инструментальной разведки и корректировочной авиации входили также аэростаты наблюдения. Вопрос кто кого — в прямом смысле висел в воздухе в виде наших и их аэростатов.

Однако у нас накапливался уже немалый опыт боевой работы. Так, в 5-м отряде, у старшего лейтенанта А. И. Выборнова, работавшего с моряками на Лисьем Носу, появился интересный метод — сопряженного наблюдения. Его суть была проста. Моряки поместили свои орудия в надежные бетонированные капониры, а огонь корректировали с наблюдательных пунктов, которые расположили далеко от огневых позиций: один — в Кронштадте, другой — в порту. И те и другие уточняли разрыв каждого снаряда по дальности, то есть вели сопряженные наблюдения. Я ознакомился с этим методом, мы переняли его, а вскоре во всех отрядах начали наблюдать огонь врага поначалу с двух, а потом уж и с трех аэростатов сразу.

В 12-й корректировочной эскадрилье мы подметили как-то фотопланшеты территории противника с дешифрованными целями. Решили использовать опыт, с которым работали летнабы. Затем прибор управления артогнем с самолета привяли на себя. Он стал основным прибором для воздухоплавателей.

В поисках совершенствования организации боевой работы добрались мы однажды и до знаменитого ленинградского ученого А. Б. Вериго. И вот, решив проконсультироваться, уточнили адрес профессора — жил он на улице Восстания, неподалеку от Знаменской церкви, — едем к нему.

Запомнилось: огромная, метров пятьдесят, похожая то ли на склад, то ли на мастерскую комната. У стены — токарный станок, в углу — куча автомобильных деталей, на полу — разобранный мотоцикл. С потолка свисает деревянный пропеллер, куда вмонтирована запыленная лампочка, а у голландской кафельной печи сооружено из шкафа и буфета нечто напоминающее и ярангу эскимоса, и медвежью берлогу одновременно. Сверху сооружения — матрац, портьеры, ковры, шубы. Внутри — койка, стол и табурет, где и работает знаменитый профессор. Железная труба маленькой печурки аккуратно вделана в кафель.

Помню, на кровати у профессора лежали три плитки столярного клея, из которых, как выяснилось потом, он готовил похлебку, и, по его словам, наваристую. Сам профессор, с обмотанной шалью головой, встретил нас дружелюбно, на вопрос «чем занимается?» не без гордости ответил, [41] что выполняет оборонное задание. И Александр Брониславович рассказал об изыскании запасов светящихся красок для заводов, изготовляющих приборы. Этот состав требовал радиоактивных препаратов, вот в «старой химичке», десятки лет работавшей с радием, теперь и сметают пыль со стен, с мебели, жгут столы и доски пола — из всего, даже из золы, специалисты извлекают радиоактивные концентраты.

Напоминаем ему о воздухоплавателях.

— Да, было время! — молодо отозвался профессор. — Летал, нырял, поднимался на горные вершины, опускался в глубины земные… Как же, как же, помню: Кристап Иванович Зилле выбросил меня из гондолы. Признаюсь, струсил я тогда основательно. Мало-мальски очухался, когда болтался уже под куполом парашюта…

Александр Брониславович с готовностью согласился нам помочь и стал частым гостем в дивизионе. По его рекомендации нам разрешили принять на вооружение восемнадцатикратную панократическую трубу. Он разработал новый оптический прибор для наблюдателей, обучил нас делать панорамные снимки фотоаппаратом АФА-27М. Эти панорамы с нанесением целей противника со временем стали для нас обязательными.

Немало и других новшеств ввели воздухоплаватели в свою боевую практику. И не случайно генерал Н. Н. Жданов писал в одном из отчетов:

«Штурманы 1-го воздухоплавательного дивизиона проявляли большую изобретательность и мастерство в создании различных приборов, графиков, номограмм, которые существенно помогали в разведке и корректировке огня…» И далее: «За два года осады города с помощью аэростатов наблюдения корректировалось 538 стрельб, из них 151 стрельба — по артиллерийским батареям противника».

Если внимательно вглядеться в карту, показывавшую работу наших отрядов в блокадные дни, то станет очевидным, что практически весь Ленинградский фронт просматривался воздухоплавателями. Немцам, понятно, это основательно мешало, и они во что бы то ни стало пытались нашу воздушную разведку остановить. Невдалеке от поселка Отрадное фашисты развернули зенитную батарею специально для обстрела аэростатов и гондол. Охотились за нами и «мессершмитты». Прямо открыли настоящий сезон для охоты!

Запомнился подъем 30 августа у поселка Отрадное. Часов в 6 утра поднялись в воздух лейтенант Ферцев и Граневский. [42] Для Володи Грановского это был первый подъем. Он, конечно, волновался, хотя виду не подавал. Разве что слегка бросалась в глаза излишняя скованность.

Еще при подготовке аэростата на подъемном поле нас предупредили, что в воздухе патрулируют два немецких истребителя. Но вот наблюдатели уже в корзине, однако капитан Галат приказывает задержать подъем в надежде, что гитлеровцы улетят, не заметив нашего приготовления. И действительно, через несколько минут самолеты исчезают. Аэростат сдается в воздух.

Ясное погожее утро конца лета. Воздух чист, местность хотя и незнакома — отряд только накануне переброшен сюда, — но просматривается далеко. Наблюдатели быстро ориентируются по карте, и уже с высоты двухсот метров в телефонной трубке слышится бодрый голос Ферцева.

Они довольны — Ферцев и Грановский. Еще не успевают подняться на заданную высоту — семьсот — восемьсот метров, — а результаты их разведки — пожалуйста, получите. И работа воздухоплавателя исподволь начинает мниться Володе Грановскому простой и доступной. Но вдруг стрелка высотомера замирает на цифре четыреста.

— Запроси, почему остановка? — удивляется Грановский.

А в следующий миг аэростат «клюет» и быстро снижается.

— Ты смотри, Володя, как скоро выбирают, даже нос аэростата ведет вниз! — еще больше удивляется Ферцев. — В чем дело?

И тут пулеметная очередь вносит ясность. «Мессершмитты», оказывается, схитрили: демонстративно покинули подъемное поле, выждали чуток, пока аэростат поднимут, и атаковали его.

Оболочка загорелась с первого же захода истребителей. Высота была чуть более двухсот метров. Прыгать, не прыгать?.. Ферцев, скользнув по гайдропу, раскрыл парашют, а Грановский так и не смог оторваться от корзины.

«Ну, все…» — мелькнуло в сознании. И тут гондола опрокидывается. Володя вылетает из нее, чудом успевает дернуть за кольцо парашюта и в ту же секунду одновременно ощущает рывок купола и удар о землю…

Воздухоплаватель нерешительно поднимается, смотрит на бегущих к нему бойцов. Он, конечно, горд первым боевым прыжком, жаль только вот, что полотнище парашюта запуталось в раскинутых ветвях двух берез. До сознания воздухоплавателя пока не доходит, что они-то, белоствольные, [43] и есть его спасительницы. Лишь к вечеру проходит возбуждение, и бравого лейтенанта догоняет страх, пронимая до озноба.

Вот так начинается изнурительно коварная охота за воздухоплавателями дивизиона. Ведь авиация противника пока еще господствует в воздухе, а наше зенитное прикрытие — две счетверенные пулеметные установки, — признаться, что слону дробина. Больше — символическая защита от врага. Но воздухоплаватели не собираются быть легкой добычей для стервятников. Мы анализируем разные уловки фашистов и придумываем тактический маневр — начинаем работать, так сказать, «уколами».

Обычно наблюдатель висит в воздухе часа два, а при «уколе» аэростат поднимают минут на десять — двенадцать. Быстрая разведка, пристрелка — и аэростат выбирается на четвертой скорости вниз. На земле корзина его загружается балластом, расчет прячется в укрытиях, а «мессер» тут как тут, но лишь порыскает в сторонке от подъемного поля — к самому-то полю подходить все-таки опасно, все-таки зенитки — и дует назад. Нам это только и надо: балласт долой — и снова в воздух.

Конечно, такие маневры проходят у нас с переменным, так сказать, успехом.

Как-то фашистский истребитель все-таки подкрался к аэростату; выбрать его не успели — и огненные трассы полоснули оболочку.

— Прыгай! — скомандовал по телефону Криушенкову Алексей Ферцев. Он руководил подъемом.

А в ответ в трубке спокойно-недоуменное:

— А зачем прыгать? Выбирайте. Аэростат ведь не горит.

Все на земле разом задирают головы — чудеса в решете! Действительно, ни привычно-черного смрадного дыма, ни огня. Оказывается, может случиться и такое. Правда, аэростат начинает дрябнуть прямо на глазах — теряется газ. И вот он уже просто падает. Мотористы еле-еле поспевают наматывать трос, но Криушенков-то уже на земле, целехонек!.. На оболочке же аэростата тогда нам пришлось залатать почти три сотни пробоин — не оболочка, а решето.

Вскоре за нас основательно принялась вражеская артиллерия. Бризантные снаряды действовали довольно эффективно, и гитлеровцы норовили уничтожить уже не только аэростат, но и автолебедку прямо на подъемном поле.

Особенно зловеще угрожала артиллерия врага вашим [44] отрядам у Колпино и у Средней Рогатки. Тогда лебедочные мотористы А. Лещенко и Т. Рыжков находчиво пристроили свою лебедку в тыловой части дота. Обстрелы артиллерии для них стали не страшны: чуть что — подъемная команда в дот, а там, случалось, даже прямые попадания никому вреда не приносили.

Эти частые обстрелы как-то навели меня на мысль подсунуть аэростат врагу как мишень. Пускай, думаю, бьет впустую.

А дальше все просто. На складах дивизиона для этой цели отыскали непригодные к боевой работе, снятые с вооружения оболочки. В корзине соорудили искусно, прямо-таки с любовью сделанное чучело, нахлобучили на него шлем, приспособили очки — консервные банки. И вот, по договоренности, артиллеристы ударили по врагу раза два-три — создали видимость пристрелки, — немцы всполошились и давай бить по аэростату! Несколько батарей работало. А как-то даже подняли и истребителей. Мы же спокойно сидим в укрытиях да подсчитываем впустую выпущенные вражеские снаряды, предназначавшиеся для города.

Первый удачный трюк с ложным аэростатом воодушевил нас, опыт переняли почти все отряды. К тому времени по задумке помпотеха капитана И. П. Торбы и техников старших лейтенантов Н. П. Чайко и С. В. Разумова модернизируется и автолебедка. В дивизионных мастерских они смастерили на ней броневую защиту, а чтобы заставить противника не сомневаться в реальности воздушных «разведчиков», мотористы в надежной броневой защите научились имитировать и боевую работу: маневрировать высотой, местом расположения.

У Лисьего Носа был случай, когда два «мессера» пошли в атаку на такой аэростат. Одного сбили наши зенитчики, а другой как-то прорвался сквозь заградительный огонь, атаковал ложный аэростат, поджег его, но сам так и не управился выскочить из пике — врезался в волны Финского залива.

Забегая вперед, хочу добавить, что за время боев под Ленинградом фашисты выпустили по аэростатам-ловушкам 7780 снарядов калибром свыше 150 миллиметров. А зенитчики сбили три гитлеровских самолета, атаковавшие ложные аэростаты.

Выходит, не впустую искали и мы пути, как бить врага «не числом, а уменьем…». [45]

В августе на совещании у командующего артиллерией франта генерал-майора Г. Ф. Одинцова, где присутствовал и Вавилонов, огласили приказ о создании на невском направлении специальной артиллерийской группы. Нам, воздухоплавателям, предстояло усилить воздушную разведку от Усть-Тосно до 8-й ГЭС в интересах артиллеристов. В эти дни в дивизионе прошла некоторая реорганизация.

Меня назначили начальником штаба вместо капитана Черкасова, который добился все-таки желаемого перевода — командиром отряда. Я дружески, с легкой грустью расстался с Михаилом Михайловичем Черкасовым: он успел передать мне свой опыт, помог быстро войти в курс воздухоплавательного дела, освоить штабную работу.

По приказу штаба артиллерии Невской оперативной группы отряд Джилкишиева мы разместили в трех километрах восточнее Большого Манушкина для работы в секторе 8-я ГЭС, Мга. Отряд Осадчего — у поселка Самарки для работы в секторе Мга, Отрадное.

Место для того и другого отрядов было выбрано удачно. Тут и лес — он надежно укрывает аэростаты на биваках — и хорошие дороги. А хорошая дорога — хороший маневр. Даже пугающе-зыбкое торфяное болото — и оно на руку воздухоплавателям. На картах-то болото значится непроходимым, а намости гать — и легко укрыться от особо неистовых обстрелов подъемного поля.

Наш 1-й отряд под командованием Галата занял было боевые порядки у поселка Сифолово, но вскоре его перебрасывают к поселку Ганнибаловка, что западнее Шлиссельбурга. Его задача — разведка стреляющих батарей противника по Дороге жизни, а также работа в секторе Шлиссельбург, 8-я ГЭС.

В расположении отряда Саида Джилкишиева я организовываю оперативную группу штаба во главе с моим помощником старшим лейтенантом Е. П. Юловым и начальником связи А. И. Бауровым. Эта группа должна будет обеспечивать отряды связью, оперативными документами, приказами, материальной частью, газом.

Вот так весь участок от Шлиссельбурга до поселка Отрадное был задействован разведкой с аэростатов, закрепленных за артиллерийскими частями. Приказ генерала Г. Ф. Одинцова был выполнен.

В начале сентября из штаба артиллерии фронта поступает новое указание — организовать еще одну оперативную группу. Вавилонов недоумевает: чем вызвано? Любопытствует у начальника разведки. [46]

— Вы дока оборудуйте себе командный пункт, изучайте оборону противника, — немногословно поясняет Витте. — Через Малое Манушкино проходит магистральная дорога из поселка Колтуши к Невской Дубровке. Перекресток дорог — самое опасное место. Он у противника на виду, хорошо пристрелян его артиллерией. Вот за ним и предстоит наблюдать.

А 26 сентября под прикрытием дымовых завес на левый берег Невы высаживается десант из двух стрелковых дивизий и морской бригады. Вновь захвачен плацдарм на Московской Дубровке — Арбузово. Отсюда должно быть наступление на Синявино — навстречу ударной группировке Волховского фронта. Противник чувствует реальную угрозу окружения под Шлиссельбургом. И Манштейн по личному приказу Гитлера бросает в бой свою вторую армию, холеную и лелеянную для штурма Ленинграда.

В эти дни мы напряженно работаем, корректируя огонь нашей артиллерии. Только за сентябрь было выполнено 148 подъемов в воздух.

План штурма города тогда был сорван. Но бои за Синявинско-Шлиссельбургокий выступ продолжались до октября. Затем поступил приказ об отходе наших частей. Только на левом берегу Невы остался у нас крохотный плацдарм — легендарный Невский пятачок. Как покажут дальнейшие события, ему вновь предстоит сыграть особую роль в борьбе за город.

За много тревожных дней и ночей поздней осенью сорок первого я исходил, а больше исползал, обдирая до крови руки, обжигая снегом лицо, все эти места. Мне хочется рассказать об этом личному составу дивизиона — людям, которых еще поджидают здесь бои. И вот стою я в полевом клубе. На меня смотрят десятки серьезных, по-доброму внимательных глаз, и память возвращает меня к началу войны.

…Морозная осень сорок первого. Предстоит наступление с Невского пятачка. Фронт для такого дела выделяет еще три дивизии. В головных отрядах формируются три Ударных коммунистических полка из добровольцев. Одним из них командует генерал-майор П. А. Зайцев. Я назначен к нему начальником инженерной службы.

Несколько дней в полку комплектуются батальоны, специальные роты, взводы. Комплектуется отдельная саперная рота увеличенного состава, в которую отбирают хорошо подготовленных и обстрелянных бойцов и командиров. Командует ротой лейтенант С. Н. Бондаренко. Мы все [47] гордимся, что попадаем в Ударный коммунистический полк.

В канун боев состоится митинг. Говорит член Военного совета фронта секретарь горкома партии А. А. Кузнецов. Он не многословен. Но из сказанного ясно, что жизнь многих тысяч ленинградцев в наших руках. Берет слово генерал Зайцев. Коренастый, с черными пушистыми усами, он кажется добродушным и поначалу даже каким-то домашним на вид. Но слова его суровы, голос решителен. Мужество и храбрость — вот что он ждет от нас в бою, наш генерал. Он говорит, что лично поведет ударный полк в атаку, что мы обязаны выполнить боевое задание. Не запахами домашних пирогов веет от этих слов — суровым холодом ненависти к врагу обдает ряды бойцов.

И мы готовимся к бою. Вместе с Бондаренко принимаем взрывчатку, мины, инструмент, с помощью которого надлежит наводить переправу.

Седьмого ноября узнаем о параде на Красной площади. Необычайное возбуждение охватывает всех нас. Казалось бы, такое тяжкое положение на фронтах — о каком параде речь! И вдруг… На трибуне Мавзолея, как всегда, руководители партии, Верховный Главнокомандующий И. В. Сталин. Трудно представить лучшую демонстрацию веры в победу. И мы верим. Иначе и быть не может…

На следующий день Ударный полк выстроен побатальонно. Смотр проводит командир. Мало у нас автоматов — лишь у половины бойцов. Остальные недовольны. Но что делать генералу? Фронт и так выделил до предела возможного.

Утром получаем паек, сухой спирт в коробочках — подогревать еду, и выходим по направлению к багряному зареву, багряному не от солнца, которое затаилось в мутно-серой пелене, а от ракет, пожаров и взрывов. Сполохи блуждают в поднебесье на десятки километров, заполняя тревожным гулом окрестности.

От Манушкино идем к исходным рубежам поначалу лесом, затем по промерзшим полевым тропам. Саперная рота раньше других знакомится с этими исходными рубежами.

Ноябрьский день короток. Вечер быстро переходит в ночь, и тогда особенно ярко горят деревянные дома, играют блики от ракет на черной железобетонной громаде 8-й ГЭС. До войны и я вложил в эту ГЭС долю своего труда в качестве конструктора. Больно теперь глядеть на ее израненный, [48] словно изгрызенный прожорливым чудовищем, силуэт.

Мы стоим в полкилометре от Невы, а то и ближе. У пологого спуска к реке то тут, то там темнеют разбитые машины, дымят танки… Над головой мечутся трассирующие очереди, всюду грохот, треск мин, разрывы снарядов. Справа от нашего «причала» слышен гул моторов, снуют бойцы. Надрывные команды, крики, стоны, ругань… И разрывы, разрывы. Они везде — спереди и сзади. Горит даже земля. Жутковато. В то же время охватывает какое-то чувство азарта. Наконец-то настоящее дело. Идем вперед! А то все отступаем да отступаем…

На левом берегу пятачка нам надлежит соорудить крепкий блиндаж для КП полка и ходы сообщения к нему, расчистить проходы в минных полях, где наши будут наступать на рощу Фигурную. Но сначала надо сделать переправу.

Мороз что ни ночь, то крепче, и вот мы решаем укреплять переправу намораживанием льда. Я хочу приспособить для этой цели обрывки проводов разрушенной электролинии. Так как переправа будет предназначена только для повозок и машин с боеприпасами, минами и ранеными, то мое решение соорудить настил из пластин и досок разрушенных строений, уложенных на провода, одобряется.

Трудимся по ночам, но освещения вполне хватает. Только вот лед ходуном ходит от разрывов. Много раненых, убитых. Гибнут саперы. А живые, обметанные снегом, прошпаклеванные поземкой, все кладут и кладут доски, выдалбливают проруби и обливают настил водой. Ночь, еще ночь. Наконец переправа готова. Потянулась, запульсировала цепочка жизни с пятачка на пятачок. Сани, повозки, машины… Но ударит в переправу точный снаряд, обдаст железно-ледяным осколочным вихрем, разорвет эту цепочку — и саперы вновь тут как тут. Заделывают ледяную брешь. Час, другой — и, глядишь, вновь пошло-поехало наше воинство.

А мы уже на пятачке. Долбим пробетонированную морозом землю. Генерал наш бесстрашен: приказал соорудить ему наблюдательный пункт под носом у врага. Да какой уж тут «нос», когда весь-то пятачок в глубину всего-навсего семьсот метров. Держит свое слово генерал Зайцев крепко: вновь и вновь ведет бойцов в атаку. Он поспевает везде, он просто вездесущ, наш генерал. И — вот чудо! — целехонек, ни тебе царапины, ни даже синяка. Вот уж поистине смелого пуля боится… [49]

А бои на плацдарме идут тяжелые, кровопролитнее. Пятачок настолько простреливается пулеметами и минометами врага, что приходится только ползать. Но почти каждый вражеский снаряд делает свое черное дело — лишает кого-нибудь из наших то руки, то ноги, а то и жизни. Нервы на пределе. Порой начинает охватывать такое состояние, что перестаешь остерегаться трассирующих пуль, свиста мин — становится как-то безразлично. И мы, саперы, работаем день и ночь под обстрелом — снимаем мины, заграждения врага, ставим свои, блокируем вражеские дзоты.

В тех ноябрьских боях наши ударные полки непосредственного успеха не добились. Но, приняв на себя удар, оттягивая силы врага, который в это время наступал на Тихвин, чтобы соединиться с финской армией и полностью замкнуть кольцо блокады, разве мы не выполнили боевого задания?! Наша 4-я армия в контрударе разбила замысел врага, и 9 декабря Тихвин был освобожден.

* * *

И вот я вновь еду в эти места — в оперативную группу. Еду по той же дороге через Малое Манушкино. А впереди, так же как и в сорок первом, на полнеба красное зарево от ракет и пожаров. Так же раскатисто громыхают орудия.

Со мной едет вновь назначенный заместитель командира дивизиона подполковник Зыков. Аэронавт Иван Иванович Зыков с 1915 года на военной службе, а с 1918 — в Красной Армии. Воевал с колчаковцами на Волге и Каме в воздухоплавательном отряде Волжской военной флотилии, а затем испытывал новую технику. Фронты гражданской войны, малярия, тиф, повреждение ног при неудачной посадке — все познал и испытал Иван Иванович. Небольшого роста, худощавый, он выглядит старше своих сорока шести лет. В противоположность Вавилонову, простодушие в нем отсутствует.

Вот и перекресток, и, как я предполагал, попадаем под обстрел. Наш «пикап» ведет лихой шофер Вася Романов. Он виртуозно научился лавировать между разрывами, но в этот раз малость сплоховал — осколками пробивает покрышку, и мы задерживаемся под обстрелом. Лишь поздней ночью добираемся в оперативную группу к Юлову. С утра пораньше знакомимся с работой группы, затем едем в отряды Джилкишиева, Осадчего.

В праздничные ноябрьские дни во всех отрядах приказано [50] установить особый контроль за целями противника. Надо дать возможность ленинградцам относительно спокойно провести праздник. В театрах намечена премьера спектакля А. Корнейчука «Фронт».

Но вот неожиданно получен еще один приказ. Вначале в нем шла речь об усилении противовоздушной обороны города — это понятно. А далее — как снег на голову: Виктор Васильевич Вавилонов назначен командиром полка аэростатов заграждения, а командиром 1 ВДААН — подполковник И. И. Зыков. Приказ есть приказ, и мы расстаемся с нашим первым командиром.

Наконец получаем конкретную задачу: 7 ноября скорректировать огонь артиллерии на уничтожение цели № 559 и тем самым отметить 25-ю годовщину Октября, что называется, с огоньком. Для прикрытия аэростата командующий выделяет пару истребителей. Выполнить это ответственное почетное задание поручается Кирикову.

Цель № 559 нам хорошо знакома. Это батарея 155-миллиметровых пушек. Но одно дело корректировать огонь на подавление, когда видны вспышки стреляющих орудий, и совсем иное — уничтожить батарею, хитроумно замаскированную, затаившуюся.

В отряде пытаются как можно ближе подобраться к передовой и сдать аэростат в такую высь, насколько позволит лебедка. И находят подходящую поляну, и переводят туда аэростат в ночь на седьмое, маскируют его. Только бы не закапризничала погода…

Но хмурое спозаранку, сыпавшее мокрые хлопья снега небо вскоре разведривается, лишь над головой шныряют под резким ветром холодные облака. Что ж, можно приступать к делу. Метеоролог Федор Иутинский запускает шар-пилот. Данные тревожат: на высоте 800 метров шквалистый ветер двадцать три метра в секунду. Однако принимаем решение работать. Аэростат наполняется водородом. В гондоле устраивается Кирилов. Проверяет связь, запрашивает артиллеристов. У тех все готово, орудия заряжены.

— Кто ведет стрельбу? — любопытствует Кириков.

— Начальник штаба второго дивизиона двадцать восьмого артполка старший лейтенант Амосов.

— Ну, Серафим, черт! — радостно восклицает Кириков. — Вот с кем задание выполнять!

С Серафимом Амосовым он учился в Ленинградском артучилище. Вместе попали на фронт, а там дороги разошлись. И вот — встреча. [51]

Аэростат поднимается в небо. Свист, пронзительно тревожный, закладывает уши. Давление водорода в оболочке превышает норму, это придает ей упругость, но вот очередной порыв ветра все же деформирует аэростат. На носу появляется так называемая «ложка» — углубление, которое придает ему парусность. А она совсем ни к чему. Черпает эта «ложка» через край небесную стихию, и гондолу яростно швыряет. Всех на земле охватывает беспокойство. Беспокоится и Кириков. Еще бы! А вдруг не выдержит и лопнет тонкий трос. До врага всего-навсего три минуты, свободного полета…

Наконец вот она — нужная отметка 800 метров. Кириков крепко цепляется за стропы и смотрит вниз. Далеко внизу из мутной зыби Невы выглядывают бетонные спины быков разрушенного моста. Почему-то именно эта серая твердь притягивает взгляд, словно гипнотизирует зазывно манящим притяжением к себе. Но наваждение быстро проходит, и все внимание теперь на цель. Кириков еще раз тщательно проверяет ориентиры.

— Четвертая, огонь! — Тут же залп, а Кириков вновь командует: — Пятая, огонь!

И снова залп, и снова основательная встряска.

— Шестая, огонь!..

Справа и немного дальше цели вздымаются черные разрывы. Вот незадача. Кириков никак не приладит бинокль — гондолу болтает и не поймать цель в поле зрения. Но не зря все-таки он вместе с друзьями корпел два дня над картой и аэрофотосъемками района цели. Ориентиры-то, как бы ни швырял ветер гондолу, как бы ни выбивал из-под ног ее гибкий полик, все же видны. Значит, можно работать.

— Четвертая, вправо пятнадцать, дальше двести…

— Пятая, вправо…

— Шестая…

И вот дивизион готов.

— Четвертая, огонь!..

— Пятая…

— Шестая…

Кириков выдерживает положенный в полминуты интервал между залпами, а мысль торопит: быстрее, быстрее! Снаряды ложатся все ближе к цели. И вновь нетерпеливые поправки воздухоплавателя, и вновь доклады о готовности.

Но немцы тоже не дремлют. Зенитные орудия переднего [52] края начинают палить по аэростату, а затем переносят огонь на подъемное поле.

Внизу дым, грохот, аэростат так встряхивает, что Кириков чуть-чуть не вылетает из корзины, а в телефоне спешный голос Саида Джилкишиева:

— Держись! Меняем позицию.

И связь обрывается.

Грузовик с лебедкой несется по бездорожью на полкилометра в сторону, оттягивает на тросе и аэростат. А Кириков все кричит и кричит в трубку:

— Четвертая, огонь! Пятая… Шестая… Огонь!

И тут словно лопается с треском сам воздух в округе. Над одним из вражеских орудий поднимается месиво земли и дыма — это взрываются боеприпасы. Значит, орудие точно уничтожено.

— Цель! Так держать! — радостно кричит в трубку Кириков, а зенитные снаряды ложатся совсем рядом с лебедкой.

— Женя, — волнуется внизу Саид, — будь внимателен! Трос лопнет — сразу прыгай!..

И связь вновь обрывается.

Кириков смотрит вниз. Лебедка мчит к переднему краю вместе с оболочкой на натянутом тросе. И вновь замирает в стороне, и вновь голос Саида предупреждает:

— Женя, смотри! Оторвет — прыгай!

— Прыгну, прыгну, — успокаивает его Кириков.

Маневр для врага неожиданный. Еще несколько залпов наших батарей, а затем аэростат споро выбирают и уводят на бивак.

Задание выполнено. Контрольная аэрофотосъемка подтвердила, что было уничтожено два орудия из трех. Таким оказался салют артиллерии Невской оперативной группы в честь 25-й годовщины Октября.

* * *

И снова приказ. На дивизион возлагалась задача обеспечения разведкой вновь сформированной 67-й армии. Работать предстояло в районах Шлиссельбург, Мга. И мы, конечно, поняли, что наконец-то началась активная подготовка к долгожданной операции — прорыву блокады.

Мы готовимся к наступлению вместе со всеми войсками фронта. С майором В. А. Огурцовым из штаба перераспределяем отряды по полкам. Штаб дивизиона размещаем на командном пункте, в трех километрах восточнее деревни Манушкино. А под КП приспосабливаем добротную, [53] в три наката, землянку. Тут и сосредоточивается вся наша оперативная работа. Здесь мы готовим схемы боевой работы отрядов, отрабатываем тактику подъемов, обобщаем донесения и сводки, издаем приказы и распоряжения, — в общем, все то, без чего немыслима любая штабная работа.

В предстоящей операции важнейшая роль отводится артиллерии. В этой связи нам, воздухоплавателям, приказано тщательно провести повторную разведку переднего края обороны и его глубину. И мы работаем, как правило, по ночам, стараемся не обнаружить себя. Потом получаем задание сделать фотопанораму переднего края. Для этого мы поднимаем аэростаты днем, да и то «уколами».

И вот наконец поздно вечером 11 января 1943 года на КП дивизиона собираются командиры и политработники отрядов. Зыков сообщает о переходе частей 67-й армии в наступление и об обращении Военного совета фронта к воинам армии. Я зачитываю приказ и в торжественной тишине слышу отчетливо каждое свое слово:

— «Вам, доблестным бойцам, командирам и политработникам 67-й армии, выпала честь освобождения Ленинграда от вражеской блокады. Поднимайтесь же, воины, на бой за освобождение Ленинграда, за беспощадное истребление ненавистных варваров-оккупантов, на кровавую расправу с врагом — за жертвы, муки и страдания ленинградцев, за замученных братьев и сестер, жен и матерей, за поруганную землю, за разоренные и разграбленные города и села, за наших погибших друзей и товарищей».

Я вижу возбужденный блеск глаз и волнуюсь, и кажется, что мой голос, звонкий, надрывистый, вот-вот вылетит из землянки и наполнит до краев затаившуюся морозную тишину.

Приказ зачитан. И словно радужный праздник распахивает свои широкие двери, обдает горячим дыханием лица, и они озаряются взволнованно-светлыми улыбками.

Всем пяти отрядам отдается приказ на подъем по первому требованию артиллеристов или штаба. Ну а коли не позволит погода — придавит облачность, — поднимать аэростат до облаков, но задания выполнять безоговорочно.

Запомнилось мне то раннее утро 12 января сорок третьего. Мороз двадцать три градуса. Передний край в белесой дымке. Мы все — само ожидание. И вот в 9 часов 30 минут началась артподготовка. Почти две тысячи орудий и минометов два с половиной часа крушили оборону фашистов на участке от Шлиссельбурга до Усть-Тосно. В непрерывном [54] гуле мелко-мелко дрожала земля под ногами. От снежной белизны на левом берегу не осталось и клочка. Но вот ставший привычным орудийный гул перешел в такой грохот, что кажется, трескается сам воздух. Это саперы начали подрывать подвесные заряды на минных полях. Однако и это еще не все. Под занавес нас ожидал сюрприз. В 11 часов 50 минут как бы заключительным аккордом ударили наши легендарные «катюши». Один дивизион реактивных минометов скрытно подобрался ночью почти что к самому КП нашего дивизиона, и, когда он неожиданно дал залп, земля не то чтобы задрожала, а, кажется, просто побежала из-под ног! Оглушенные, мы не сразу обрели вновь ее твердь. Представляю, как приняли этот наш «сюрприз» немцы…

Одновременно с залпом «катюш» на невский лед от Невской Дубровки до Шлиссельбурга высыпали штурмовые подразделения фронта. Прорыв блокады начался.

А мы с тревогой и надеждой посматривали на небо. Видимости никакой. Низкие тучи роняют снежные хлопья почти над самой землей. Так досадно! Такое дело началось, а тут сиди сложа руки.

В отряде Джилкишиева все же не утерпели: Криушенков решил подняться, но уже со ста метров передал, что видимости никакой — нос собственного аэростата еле проглядывается.

Ночью, правда, погода прояснилась, и на следующее утро все пять аэростатов, как фонарики, повисли в воздухе — заработали с артиллеристами.

Напряжение боев растет с каждым днем. Каждый наш подъем целенаправлен: выявить ожившую батарею врага, которая застопорила пехоту или танки, тотчас скорректировать огонь — и так до уничтожения цели. Подъемы прекращаются лишь для смены воздухоплавателей.

Немцы устроили за нами настоящую охоту. Уже через день после начала наступления они подожгли два аэростата. На следующий день истребители противника атакуют и сбивают еще три аэростата. Экипажи успевают покинуть корзины из-под горящих над головой оболочек — и снова в бой.

16 января фашисты сильным огнем останавливают пехоту генерала Симоняка. Батарея стреляет из рощи Тигр — это в районе действия отряда капитана Судакова. А погода нелетная: обжигающий, шквалистый ветер, мороз за двадцать градусов… Но что-то надо делать, что-то придумать — ведь там, на оголенной мерзлой земле, гибнут люди. И на задание поднимается опытный воздухоплаватель лейтенант [55] А. Ферцев. Он умеет переносить качку, умеет находить противника.

И на этот раз лейтенант не подкачал. Ферцев определяет точные координаты цели. С трех его корректировок артиллеристы накрывают ее, но дальше работать просто невозможно. Сильный шквальный ветер так раскачивает гондолу, что она задевает стабилизатор оболочки аэростата — верный признак того, что скорость ветра больше двадцати метров в секунду. Аэростат выбирают.

А положение наступающих частей становится критическим — фашисты открывают неистовый огонь из минометов и орудий. На КП летят тревожные звонки. Командир артиллеристов 81-й бригады полковник В. В. Гнидин не требует, не приказывает, как-то по-человечески просит:

— Знаю, братцы, работать опасно. Но выхода нет. Не можем выполнить приказ на подавление огня — не вижу цели. Выручайте!..

Полковника слышит и капитан Карчин, бывалый, смелый воздухоплаватель. Я молча гляжу на него. Приказать не могу и я. А он уже натягивает комбинезон, подхватывает ранец парашюта:

— Пойду…

Киваю согласно. Строгое рябоватое лицо карела невозмутимо. Он поворачивается и уходит. Морозный пар обдает его высокую, ладно сложенную фигуру. Я знаю, он выполнит боевое задание, ничто теперь не удержит воздухоплавателя Карчина.

Вскоре на КП поступают его первые сообщения. Воздухоплаватель точно определяет место стреляющих батарей и передает артиллеристам:

— К корректировке готов.

Сейчас пойдут данные об отклонениях снарядов. Но вдруг вместо этого слышим:

— Аэростат в свободном полете!..

Не выдержал трос снежного шквала, лопнул. И вот аэростат сносит к Ладожскому озеру…

Позже Карчин рассказывал о своем полете. Когда трос лопнул и ветер понес его к самой Ладоге, к своим, он решил ждать. Пронесло над занятым фашистами «бутылочным горлом». Но вот оно позади.

Пора! Карчин стравливает газ клапаном, затем вскрывает разрывное устройство, и ладожский лед спешит навстречу гондоле. Все ближе и ближе ледяные торосы, гондола уже скребет своим днищем по их выступам. Удар — и Карчин вылетает из корзины… [56]

Изрядно побитый, обмороженный, без малого сутки, зарываясь по пояс в снег, среди торосов пробирался он по Ладоге, только к утру следующего дня на него наткнулись моряки Ладожской флотилии.

В отряд Картин вернулся все таким же невозмутимо-спокойным, и вот первое, чем поинтересовался:

— Цель накрыли?

— Накрыли! Артиллеристы телефон обрывают, все допытываются, нашелся ли ты? Держи трубку — обрадуй их!

Но самая большая радость для Карчина была в том, что свой отряд он нашел уже невдалеке от той вражеской батареи, которую обнаружил.

* * *

Мое рабочее место в штабе дивизии напротив входной двери, рядом с единственным в бревенчатой стене, обметанным морозной наледью оконцем. Когда начинается сильный обстрел наших позиций — его тусклые стекла поскрипывают и вздрагивают, словно в лихорадке. А вот что нас никогда не лихорадит и работает четко — это связь. От КП тянутся проволочные нити в семи направлениях. Охватывают эти железные нервы отряды, артполки, дивизии, штаб 67-й армии. И хотя они трещат и рвутся в горячке боя как живые, но мы всегда уверены: наши связисты не подведут. Удалые мастера, до чего только не додумываются они! Ну вот, например, установили однажды связь по колючей проволоке. Под изоляторы научились приспосабливать автомобильные камеры, старые резиновые сапоги, даже… потертые «бабушкины» калоши! Хозяйством связи руководит капитан Бауров. А его находчивые подчиненные Василий Васин, Анатолий Хмелевской, Григорий Натрус.

Мои помощники по штабной работе — народ тоже толковый. Зина Ословская — уже ефрейтор. Как-то задает вопрос, я оборачиваюсь, и… вот оно — фронтовое счастье! Осколок снаряда влетает в невзрачное оконце штаба. А ведь метил именно туда, где миг назад была моя голова, но я повернулся к Зине, и он с хрустом вклинился в дверь, пробивая ее насквозь.

Он еще теплый, этот рваный лоскут железа, когда мне подают его. Оторопелый, я машинально подбрасываю его на ладони, словно пытаюсь определить вес предназначенной мне смерти. Ну спасибо, Зина, за твою непонятливость!..

Но штабная работа не ждет. Инцидент, как говорится, исчерпан — и к делу. А дела в те январские дни были такие, [57] что достаточно пролистать одну-две страницы журнала наших боевых действий, чтобы понять, сколько же труда, энергии, выдумки вложили воздухоплаватели за этот огневой месяц. Вот несколько только цифр: выполнено 411 подъемов, обнаружено 97 оживших батарей врага, проведено 230 корректировок огня на подавление. В дни прорыва с помощью воздухоплавателей артиллеристы уничтожили 11 целей, бронепоезд и эшелон с боеприпасами.

Нелегкой ценой были заработаны эти цифры.

25 января утром у Московской Дубровки фашистский самолет М-109 в одном заходе совершенно неожиданно поджег три наших аэростата. Лейтенант Кузенок был убит тогда прямо в гондоле пулеметной очередью. Пытаясь сохранить материальную часть, погиб и лейтенант Перлович.

Кузенка мы торжественно похоронили в Манушкино, а тело Перловича по просьбе его матери отправили в Ленинград.

Техник-лейтенант Мамчич был тяжело ранен на земле фашистским летчиком. Один Кириков остался цел-целехонек.

Горький же для нас день, но и радостный — ленинградская блокада прорвана!

* * *

О том, что войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились, первым на КП дивизиона сообщил Володя Судаков. Тут же эту радостную весть передали всем отрядам.

Вот он — долгожданный час! Здесь, между Невой и Назией, в августе сорок первого замкнулось это проклятое кольцо, и именно здесь в январе сорок третьего оно было) разорвано.

До войны требовалось всего-навсего полчаса езды автобусом, чтобы преодолеть дорогу от крутого левого берега Невы у поселка Марьино до этого места. Всего тридцать минут езды. А в январскую стужу сорок третьего этот путь пролег в семь бесконечных кровопролитных дней…

Много лет спустя с гордостью узнаю о том, как высоко оценивалась командованием роль аэростатов наблюдения. В одной из последних статей об операции «Искра» Маршал Советского Союза Г. К. Жуков отметил, что основное внимание тогда было уделено организации артиллерийского наступления. При составлении донесения Верховному Главнокомандующему об операции отмечалось:

«Сегодня был на командной пункте Романовского и Старикова, [58] с которыми подробно разобрал обстановку и принятые решения…

Основными недочетами в решениях и в обеспечении операции являются:

1. Дивизии, наступающие в общем направлении на Рабочий поселок № 8 в обход Синявинского узла сопротивления, не имели танков, и по опорному пункту Рабочий поселок № 8 недостаточно сосредоточено огневых средств. Отсутствие танков и ограниченное количество огневых средств не гарантировали успешного прорыва…

По всем обнаруженным недостаткам даны исчерпывающие указания Афанасьеву (псевдоним К. А. Мерецкова. — В. Ф.) и командирам.

У Афанасьева, по условиям местности, очень плохое артиллерийское наблюдение, которое будет еще более ухудшаться по мере продвижения наших войск по лесистому району. Для того чтобы зря не сыпать снаряды и мины, фронту необходимо срочно подать воздухоплавательный аэростатный отряд и одно-два звена самолетов-корректировщиков…»

Так, спустя тридцать лет мне стало известно, по чьей инициативе мы передали волховчанам отряд нашего воздухоплавателя капитана Джилкишиева. На базе этого отряда потом был сформирован 3-й дивизион аэростатов артиллерийского наблюдения. [59]

Ладожское озеро

Защита мостов Дороги жизни. Принимаю дивизион. Фашисты терпят новое поражение южнее Ладоги. Разгром штаба Голубой испанской дивизии. Война в собственной квартире…

Кому из советских людей не знакомы эти слова — Дорога жизни. Блокадный Ленинград, его безжизненные, заметенные снегом улицы, холод, голод и боль… Боль и надежда — вот что такое Дорога жизни для большинства ленинградцев, единственный путь через Ладожское озеро по Шлиссельбургской губе, от Кобоны до Ваганова.

Начиная с октября сорок первого года баржи и катера Ладожской флотилии в самых немыслимых навигационных условиях под постоянными атаками вражеской авиации поставляли в Ленинград продовольствие, боеприпасы, топливо.

19 ноября из поселка Кобоны на молодой, не окрепший еще лед выехали первые подводы, груженные мукой. Они и заложили начало новой ледовой дороги. А к декабрю по ней уже было организовано двустороннее движение машин. За зиму сорок первого — сорок второго года Дорога жизни поставила городу 361000 тонн грузов. По этой же дороге из города возвращались к жизни женщины, дети, старики, больные и раненые…

А в летнюю навигацию с 22 мая сорок второго года в непрерывных челночных рейсах живую связь осажденного города со страной поддерживали более двухсот судов. Трудно, конечно, подобрать более верные слова, до конца определяющие ту роль, которую сыграла эта дорога для Ленинграда — Дорога жизни…

Десятки тысяч людей в городе умирали от голода, уже не было в Ленинграде семьи, которая не потеряла бы родных и близких, и потому чудодейственная значимость этой дороги в душе каждого, оставшегося в живых, день ото дня набирала силу. И эту единственную исцеляющую души людей надежду во что бы то ни стало пытался враг уничтожить.

Массированные налеты авиации, методичные артиллерийские обстрелы — все применяли фашисты в своем неуемном желании разорвать эту коммуникацию. И конечно же, бесперебойная работа трассы была немыслима без ее надежной защиты. [60]

Побережье охраняли части 54-й и 23-й армий, усиленные бронемашинами и орудиями береговой артиллерии КБФ. Там же, на Ладоге, с сентября сорок второго работал и 1-й отряд нашего дивизиона под командованием капитана Г. Галата.

Отряд дислоцировался у поселка Ганнибаловка, имел два подъемных поля и с одного — на западной окраине поселка — работал днем, а ночью — с другого, который был ближе к крепости «Орешек». Как и всегда, основная задача отряда заключалась в корректировке стрельбы по дальнобойный батареям противника, обстреливающим из Рабочего поселка № 1 транспорты с грузами. Взаимодействовали воздухоплаватели с 320-м дивизионом корабельной артиллерии.

В ночную пору наблюдатели отряда имели интересный и надежный ориентир: защитники «Орешка» всякий раз зажигали внутри крепости небольшой фонарь, красный свет которого и направлялся в нашу сторону. Недоступный просмотру фашистов, этот крохотный свет четко просматривался из корзины аэростата, и всякий раз, выполняя задание, воздухоплаватели благодарили в душе горстку мужественных и находчивых защитников неприступной крепости.

В 1-м отряде подобрались опытные воздухоплаватели: сам командир отряда капитан Галат, и Володя Судаков, и лейтенанты В. Кравцов, С. Фетисов, Б. Надеждин…

19 января 1943 года, сразу же на другой день после встречи войск двух фронтов, по решению Государственного Комитета Обороны началось сооружение вдоль южного берега Ладожского озера железнодорожной линии Шлиссельбург — Поляна — Волховстрой.

Мне доводилось восстанавливать и строить мосты, даже рыбный порт в Находке, и потому я не просто представлял, а хорошо знал, что это за работа. Но то, что увидел зимой сорок третьего, в корне переломило все мои представления о возможном и невозможном в строительстве.

…Ошалелый артиллерийский обстрел, мороз, лютующие бураны, местность, усеянная минами, а саперы фронта, метростроевцы и рабочие города возводят и возводят уникальный низководный мост, который соединит берега Невы дугой в 1300 метров. В сутки забивается по семьсот свай при норме сто двадцать. И это, повторяю, при обстрелах, воздушных налетах… До переднего края тесть — восемь километров. И всего лишь через пятнадцать дней вот он — мост! Точнее, свайно-ледовая железнодорожная переправа [61] через Неву. А вдобавок к этой переправе — тридцать шесть километров железной дороги до станции Поляны. Но каких километров! Их пробивают через замерзшие приладожские болота.

2 февраля отправился по этой дороге первый поезд, через пару дней началось регулярное движение, а 7 февраля, гулким морозным утром, ленинградцы встретили эшелон с продовольствием из Челябинска. На паровозе, как знамя, лозунг: «Привет героическим защитникам Ленинграда!..»

Но бои южнее Ладожского озера не затихают. С Синявинских высот ведется усиленный обстрел моста и дороги. Зачастую под него попадают целые эшелоны, а длительных задержек грузов допускать никак нельзя. Как быть?

И решено строить второй, постоянный высоководный мост, прокладывать параллельно вторую железнодорожную колею.

Три недели беспрерывной канонадой грохочут на Неве копры. Надо вогнать 4500 свай, соорудить сто четырнадцать пролетных строений, пятнадцать металлических ферм и восемнадцать ряжевых ледоломов. Три недели грохочут копры под осадным вражеским огнем. А 18 марта начальник Ленинградского метростроя И. Зубков рапортует о том, что военные строители задание выполнили.

Мосты и железнодорожные ветки охраняют наши истребители и зенитные установки. Здесь же и специально созданная группа АДД-67 — артиллерия дальнего действия для контрбатарейной борьбы, куда входят и два наших отряда.

Другого выхода, кроме как разместить артиллерийские позиции на открытой низменной местности, нет. Гитлеровцы конечно же в выгодном положении на Синявинских высотах и в мгинских лесах. Тут нашим артиллеристам, как никогда, требуются «глаза и уши», то есть мы.

Особенно трудно определить позиции реактивных минометов врага в лесу у Синявино. Дело в том, что позиции эти на сорок с лишним метров выше наших.

А тут как-то звонит мне командир 28-го артполка подполковник Н. И. Лобанов и передает, что А. А. Жданов и Л. А. Говоров требуют ежедневного доклада о состоянии обороны путей и мостов.

До гитлеровцев, очевидно, доходит, что с воздуха мосты им не разбить — решают уничтожить артиллерией. Особенно коварной становится цель № 752 — четырехорудийная батарея в мгинских лесах. От нас, с низины, ее не разглядеть, а звукометристов гитлеровцы забивают фоном: стреляют [62] двумя орудиями в одной плоскости — так называемая стрельба в створе. Что тут делать? Конечно же, необходим аэростат.

Отряды Судакова — он теперь уже майор — и капитана Кирикова, только лишь назначенного командиром вместо переведенного на Волховский фронт Саида Джилкишиева, обосновываются у Ладожского озера. Наш КП у Манушкино после прорыва блокады утрачивает преимущества оперативного руководства, поэтому решено создать оперативную группу штаба при отряде Кирикова — он восточнее Шлиссельбурга, на отвоеванной у врага земле.

Но у Кирикова и Судакова не хватает наблюдателей — ощущаются потери во время прорыва блокады.

Советуемся с командиром полка Лобановым и решаем приобщить к воздухоплавательной работе артиллериста. Это сложное и опасное для новичка дело Лобанов поручает старшему лейтенанту Н. Гурову, командиру батареи, проявившему себя уже не в одном бою.

Я, естественно, на такое дело посылаю опытного разведчика лейтенанта С. Фетисова. Предварительно проводим необходимую в таких случаях подготовку к стрельбе — обрабатываем совместные действия по цели.

И вот наступает день, когда аэростат сдается в воздух. В гондоле — Сергей Фетисов и Николай Гуров. Ветерок слабый, небо безоблачно — погода благоволит начинающему воздухоплавателю. Гитлеровцы же, верные своей пунктуальности, открывают огонь в строго определенное время и, конечно, сразу обнаруживают себя.

Две батареи своего дивизиона Гуров пристреливает умело и скоро — чувствуется слаженность расчетов. Но как только открывает огонь третья батарея — тут же начинается обстрел аэростата бризантными снарядами. Фетисов дает команду на маневр высотой. Аэростат выбирают метров на пятьдесят. Гуров продолжает пристрелку. А тут, как всегда невесть откуда, появляются и идут в атаку два «мессера». Обстановка складывается угрожающей. Вражеская батарея примолкла — видно, боится шарахнуть по своим. Несколько секунд зловещей тишины. Мы тоже замерли, но наконец заработали наши зенитки, и «мессеры» скрываются. Артдивизион продолжает огонь на поражение.

Били мы по цели № 752 из 153-миллиметровых гаубиц. Удачный залп — и позиции противника вздыбились взрывами, все заволокло дымом. На карте для порядка обозначили красным кружком и поставили жирный крест. Нет больше фашистской батареи! [63]

Примерно так же вскоре мы разделались и с другой вражеской батареей — железнодорожной.

В густом раскидистом лесу наши разведчики М. Федоров и В. Кравцов подметили дым паровоза. Артиллеристы пристреляли небольшой участок дороги и ждут команды. Наконец момент пойман. По команде того же Гурова на цель обрушивается беглый огонь двух батарей — железнодорожная батарея умолкла…

Продолжая нести боевую вахту по охране коммуникаций, наши артиллеристы по команде Кирикова и командира батареи второго артдивизиона старшего лейтенанта Ю. С. Соболева нанесли точный удар по станции Мга, забитой составами. Несколько поправок корректировщиков — и с наблюдательного пункта долго потом виделся густой черный дым над Мгой…

В борьбе с гитлеровской артиллерией мы постоянно использовали и наш старый, испытанный метод: подъем ложных аэростатов. Рановато еще было о нем забывать.

Как-то мы разместили лебедку с ложным аэростатом южнее Второго поселка, в бывшей фашистской конюшне. По сигналу «Шум» (он означал выход нашего железнодорожного состава) ложный аэростат — в воздух, противник, естественно, по нему — огонь, а в это время начинает работать основной аэростат. Эффект, как правило, получался безошибочный. Артиллеристы стреляли точно, а вместе мы надежно охраняли временный, но тогда главный мост через Неву.

И вот как-то железнодорожники сообщают, что из Назии выходит «Шум». Тут же в воздух сдается ложный аэростат, а через пятнадцать минут на основном поднимается Михаил Горин. Обстрел аэростата не заставляет себя ждать. Горин передает своим артиллеристам отклонения, а вокруг его корзины с жестким звоном лопается воздух от черных клубов разрывов.

Неожиданно на землю, свиваясь в спираль, падает трос. Уникальный, можно сказать, случай — осколком снаряда перешибло стальной трос, связывающий аэростат с лебедкой.

Какой-то миг мы оторопело глядим вверх — ветер-то к передовой! Проходят томительные секунды, похоже, даже разрывы снарядов онемели. Но почему не прыгает Горин? Ранен? Убит?.. А аэростат поднимается все выше и выше…

Как потом выяснилось, поднялся он до двух километров и его понесло к Ладоге. Горин решил не торопиться, а попробовать спасти матчасть. Для этого он стравил газ клапаном, прикидывая так, чтоб приземлиться на берегу озера у [64] Морозовки. Но случай внес свои поправки. Клапан хоть и был открыт, только аэростат поднялся на высоту 2850 метров!

И вдруг над головой воздухоплавателя раздался звучный сухой треск. Горин, как он потом рассказывал, даже присел от неожиданности в корзине. Это лопнула оболочка, накрыла гондолу, и вся система штопором понеслась вниз.

«Ну вот, кажись, еще немного, и… точка!» — отчаянно пронеслось в сознании Михаила. А точкой в таких ситуациях, мы-то хорошо знали, надлежало быть самому воздухоплавателю.

Но тогда поток воздуха опрокинул корзину. Казалось бы, лететь из нее Горину кубарем, да не тут-то было. Титаническая сила прижала его ко дну, и тщетны были отчаянные попытки воздухоплавателя вырваться из катастрофы.

Спас случай. Борт корзины пересек штормовой поток встречного воздуха, она накренилась, и тогда Горин вывалился из ловушки наружу. Высота падала, и не мешкая Михаил рванул кольцо парашюта. Парашют раскрылся, но опять беда — запутался в такелаже.

Теперь, кажется, все… Ничто не могло спасти Михаила от так быстро спешащей к нему родной земли. Ей бы помедлить чуток…

И, словно внемля зову воздухоплавателя, мощный воздушный поток расправил оболочку аэростата куполом. Горин тут же подтянулся на стропах парашюта в гондолу, распутал парашют в корзине и стал ждать встречи с землей. Главное здесь оставалось — рассчитать точно и самортизировать удар о землю.

Хороший гимнаст, Михаил Горин ловко подтянулся к трапеции, на которой крепится гондола, замер, не замечая, как внизу бегут к нему люди. Еще мгновение — удар! Оболочка аэростата с гондолой скользят по кронам молодых деревьев — и тишина…

Однако то боевое задание, полное, как бы нынче сказали, экстремальных обстоятельств, никак не завершалось. Оболочка аэростата коварно обмякшим чудовищем заволокла Горина сверху, и утробным голосом во всю оставшуюся мощь легких он крикнул:

— Задыхаюсь!

Подоспевшие на ту пору солдаты вызволили Мишу. Вскоре из ближайшего госпиталя подкатила и санитарная машина.

— Непостижимо! — только и мог сказать врач с недоверием к самому себе, отпуская бойца. [65]

А Горин стоял и улыбался, абсолютно невредимый. Вот уж действительно на войне как на войне.

В отряде оболочку привели в исправное состояние, и на следующий день воздухоплаватель Горин снова поднялся на боевое задание.

* * *

В феврале 1943 года командующий артиллерией фронта генерал Г. Ф. Одинцов по рекомендации начальника разведки артиллерии фронта полковника Н. П. Витте назначил меня командиром нашего 1-го воздухоплавательного дивизиона. Моим заместителем был назначен майор Н. Басалаев.

В канун дня Красной Армии командующий провел сбор воздухоплавателей, на котором вручил многим ордена и медали. Особенно тепло генерал отметил корректировщиков К. М. Криушенкова и В. К. Ферцева, которые только за вторую половину января провели четырнадцать корректировок. Оба воздухоплавателя были награждены орденом Красного Знамени. Меня тоже не забыли — отметили орденом Отечественной войны I степени.

Торжества в годину войны проходили, в общем-то, как и в довоенное время. В ответных выступлениях, помню, Кириков и Криушенков благодарили генерала за награды, от всех нас заверили, что воздухоплаватели выполнят любые задания командования по разгрому врага у стен Ленинграда. А после торжественной части состоялся концерт с участием приглашенных ленинградских артистов.

Приподнятое песней настроение много значит на войне для солдата. Оно сродни высокому боевому духу. Помню, какое «взлетное» впечатление произвела на нас оперетта «Раскинулось море широко», просмотр которой организовал наш замполит. Она ставилась единственным ленинградским театром, который не закрывал свои двери в блокаду — Театром музыкальной комедии. Его коллектив попал в «яблочко» злободневностью своего жизнелюбивого представления. До сих пор всем нам нет-нет да и припомнится этот фронтовой культпоход и боевая, наэлектризованная радостным ощущением обязательной победы атмосфера зрительного зала.

Была неплохая самодеятельность и в самом дивизионе. Лейтенант Федоров и Бауров частенько пели под гитару, капитан Крючков взбадривал нас своей любимой гармошкой. Любили однополчане послушать в свободную минутку, как поет Евгения Жукова под аккомпанемент на пианино Зои Сечкаревой. Шофер Георгий Горюнов читал стихи, а Георгий [66] Васильев, до войны профессиональный танцор, иногда удивлял нас балетными номерами.

Так что сколько бы ни говорили пушки, но и музам тоже давалось слово в нашей фронтовой, жизни.

* * *

С весны 1943 года основная работа дивизиона воздухоплавателей переносится на западное и юго-западное направление фронта. В отместку за поражение южнее Ладожского озера фашисты усилили варварский обстрел города, и нам предстояло передислоцироваться в район 42-й и 55-й армий для работы с 12-м и 14-м гвардейскими и 73-м артполками. А у них, в свою очередь, была задача уничтожать и подавлять батареи врага, обстреливающие город. Так что, оставив для охраны дороги у Ладоги два отряда, мы вскоре перебрались и расположились у Колпино, Мясокомбината, Автово и у Лисьего Носа.

Начинался третий, последний этап в контрбатарейной борьбе на Ленинградском фронте, для которого характерно было прежде всего создание мощных контрбатарейных групп, работавших против осадной артиллерии гитлеровцев.

В 1943 году почти на всех фронтах — крупные наступательные операции. Бог войны, как стали называть артиллерию после Сталинградской битвы, все острее нуждался в корректировке и корректировщиках, разведчиках. И я получил приказ об откомандировании самых опытных воздухоплавателей и командиров отрядов для формирования новых воздухоплавательных частей на других фронтах.

Что там говорить, никто не хотел расставаться с боевыми товарищами. Тяжесть с души несколько снимало сознание того, что наш 1 ВДААН стал кузницей кадров воздухоплавателей. Ведь еще раньше от нас были откомандированы майоры П. Осадчий и П. Угрюмов, капитаны Г. Галат, П. Степушкин и С. Джилкишиев, старшие лейтенанты К. Криушенков и О. Широков. И вот мы расстаемся теперь с М. Черкасовым, В. Судаковым, А. Выборновым и многими другими боевыми друзьями.

Радужным весенним днем еду в отряд Черкасова — вручить направление в ГУКАРТ. Грустная, конечно, миссия, но что поделаешь.

И вот только начали с ним обговаривать передачу командования отрядом Карчину — Черкасова вызывают к телефону. Оказалось, срочное задание: командование штаба 55-й армии требовало немедля поднять аэростат. Предстояло обнаружить скопление вражеских танков — они, по данным [67] разведки, готовились к удару на Ям-Ижорском участке.

Задача эта, в общем-то, сложная. На аэродроме в Пушкине немцы специально держат пару истребителей для уничтожения аэростатов. И так же как и в отряде Крючкова, воздухоплавателей Черкасова персонально опекают несколько вражеских батарей. Но приказ есть приказ.

Невысокий, крепко сбитый лейтенант В. Битюк подходит к гондоле и, ухватившись за стропы, ловко бросает в нее свое ладное тело. Идут команды:

— Разобрать поясные!

— Есть, разобрать поясные!

— В корзине!

— Есть, в корзине!

— На поясных!

— Есть, на поясных!..

И наконец:

— Отдать поясные!

И тут же аэростат, вздрогнув, словно застоявшийся ретивый конь, трогает ввысь. А через минуту-другую фашисты уже бьют из своих орудий по его лебедке и оболочке.

Лебедочный моторист старший сержант Вердьян готов маневрировать, но поднимать аэростат и маневрировать машиной одновременно лебедка не может. А тут поступает сообщение и с поста ВНОС: из Пушкина летит пара «мессеров». К счастью, неподалеку в воздухе патрулирует четверка истребителей Покрышева. Наши, летчики быстро ориентируются в обстановке — два «яка» прикрывают аэростат, а два других идут навстречу «мессерам». Завязывается воздушный бой.

И меркнет радужность весеннего дня. Треск пулеметных очередей, уханье разрывов на подъемном поле, надсадный рев самолетных моторов, хлопанье бризантных гранат — на таком вот «фоне» работает Василий Битюк, но танки противника все-таки обнаруживает, сообщая их координаты.

— А сможет воздухоплаватель сразу же скорректировать по ним огонь? — интересуется у Черкасова по телефону командир артполка А. И. Потифоров.

Обстановка в небе — не приведи господь, но Битюк тем не менее дает «добро», и связь с артполком переключается напрямую.

В это время один «мессер», отвлекая прикрытие, — с земли это хорошо видно, — уходит к Красному бору, а второй несется к аэростату. Сверкнула очередь, и хотя немец не поджигает аэростат, но повреждает его. И тут же сам находит себе конец — подбитый нашими летчиками «мессер» [68] с надсадным, словно предсмертным, воем перегруженного мотора врезается в землю. Его приятель позорно спешит унести свои зловещие кресты на бреющем полете. «Яки» делают над нами вираж и, качнув крыльями, уходят на свой аэродром.

Молодцы пилоты из полка Покрышева! Не раз и не два они еще выручат нас в ленинградском небе.

Ну а Битюку вполне хватило времени в том коротком бою, чтобы скорректировать огонь по танкам, правда, команда на спуск прозвучала запоздало — аэростат был пробит и, теряя водород, снижался сам собой. На земле едва-едва успели выбирать трос и телефонный кабель.

Битюк тут же начал готовиться к ночному подъему, а командир отряда Черкасов, сдав свой отряд, отправился формировать новую часть.

* * *

Новые воздухоплавательные части формировались под Москвой — в поселке Крылатское, а также в Горьковской области. Подготовка наблюдателей, техников и аэростатчиков проводилась на специально созданных ускоренных курсах.

А нам, с переводом опытных воздухоплавателей в новые части, приходилось переукомплектовывать отряды, назначать командирами молодых специалистов, хорошо показавших себя не только в боевой работе, но и в работе с людьми. Такими командирами стали Е. Кириков, М. Крючков, В. Шестаков, И. Карчин.

В мартовские дни гитлеровцы интенсивно начинают обстреливать Смольный — центр города обороны, и 5-ю ГЭС. В Смольном размещался штаб фронта и Ленинградский горком партии. Какое для нас значение имел Смольный — объяснять не приходится. А вот о роли 5-й ГЭС хотелось бы рассказать поподробнее.

Этот первенец советской энергетики в блокаду оставался в Ленинграде единственной электростанцией. Случись с ней беда — вряд ли поправишь. А как без электростанции городу?..

И вот 6 марта в землянку 2-го отряда влетает его командир и приказывает немедленно подняться в воздух младшему лейтенанту Ф. Иняеву:

— Бьют по пятой ГЭС!

Федору не впервые корректировать огонь по бронетранспортеру, обстреливающему электростанцию. Цель знакома хорошо. И уже через какие-то пару минут из корзины [69] аэростата, поднятого неподалеку от Красной башни мясокомбината, слышится голос наблюдателя:

— Вижу цель! Бронетранспортер из Детского Села, на железнодорожном полотне близ станции. Даю координаты…

Поднятый одновременно с аэростатом самолет-корректировщик подтверждает цель, но сильный зенитный огонь врага заставляет его сесть.

— На тебя вся надежда, Федя! Не подкачай! — слышит Иняев в наушниках голос своего командира.

— Накроем, товарищ старший лейтенант!

Его пристрелка очень удачна: первые же залпы накрывают бронетранспортер. Аэростат быстро выбирают, и только тогда появляются три запоздалых немецких истребителя — опоздали, голубчики!

На другой день приходит приказ: Иняева вызывают в Смольный. А там оробевшего лейтенанта — чего с ним никогда не случалось в воздухе — представляют генералу Одинцову. Генерал крепко жмет Федору руку:

— Спасибо вам большое, Федор Егорович, за отличную работу! — и прикрепляет Иняеву на гимнастерку орден Отечественной войны II степени.

Ну а через неделю, в ночь на 12 марта, в землянке второго отряда — резкий телефонный звонок. Особенно резким и тревожным он кажется в тишине ночи. Дежурная телефонистка Саида Салихова хотя и шепотом зовет командира, но уже никто не спит.

— Товарищ старший лейтенант, вас к телефону Девятый.

Девятый — это позывной командующего артиллерией 42-й армии полковника М. С. Михалкина. Он звонит со своего наблюдательного пункта на водонапорной башне мясокомбината:

— Срочно произвести подъем! Наблюдение вести за Вороньей горой и Екатерининским дворцом в Пушкине…

Аэростатная команда уже на ногах — готовит технику к работе. Задание будет выполнять тот же Федор Иняев. Дерзкий, бесстрашный боец! Федор может вести боевую работу в самых трудных положениях: и под атаками «мессеров», и при обстреле аэростата, и в ночь, и в ветер… Было дело, Иняев как-то даже признался: «Мне, чем жарче, тем лучше! Злее становлюсь…»

И вот уже через восемь минут командир отряда Крючков докладывает Девятому, что воздухоплаватель наблюдает активную цель у Вороньей горы. [70]

Надо сказать, насиженные места фашисты тщательно оберегали. Поэтому, лишь увидят аэростат, открывают огонь и по нему, и по подъемному полю, заодно и по городу.

Не успеет порой наблюдатель подняться в воздух и толком оглядеться, как в районе своей батареи сразу же будто спички заполыхали, а над головой пули да снаряды полетели: четко работали немцы. Ну и пошла игра в кошки-мышки: мы маневрируем по подъемному полю, меняем высоту — немцы ловят нас. А на подъемном поле еще и потом остаются аэростатчики. Они под огнем должны удержать огромную, рвущуюся в небо оболочку, после того как наблюдатель закончит работу — должны закрепить балласт, на руках перенести аэростат в безопасное место. Только после этого могут уйти в укрытие. Неприметная, но какая же это трудная работа! И как мужественно справлялись с нею под огнем врага лебедочники, такелажники, аэростатчики Г. Никоненко, Т. Рыжков, В. Исаев, Т. Вердьян, А. Еремеева, Н. Лисицына, Г. Ракова, А. Кириевская, А. Иванова, И. Дедюрин, Н. Кочешкова, В. Савкина, Г. Прончанок, К. Тосич.

Сколько бы я мог назвать и других таких скромных, как привычно писали о них — неприметных тружеников войны!..

Однако вернемся к подъему Федора Иняева. В ту тревожную ночь на Ленинград был очередной налет гитлеровских бомбардировщиков, и зенитные батареи ПВО открыли по ним мощный заградительный огонь. Неожиданно после подъема Иняева в черной мути ночного неба мы замечаем, что громадина его аэростата, на глазах теряющего свои формы, то стремительно несется к земле, то, подхваченная порывом ветра, вновь взмывает ввысь, словно воздушный змей в неумелых руках.

Руки-то, конечно, здесь ни при чем — они умелые. Беда стряслась там, наверху. Вот-вот завяжется петля на тросе, а это — обрыв и свободный полет. Иняев тогда точно попадет к врагу — ветер в его сторону.

Что делать?.. И тут аэростат резко на большой скорости пикирует и врезается в землю. Подбежавшие к месту падения аэростатчики сразу же хватаются за оболочку, стаскивают ее с гондолы: задохнется человек водородом!

А человека нет. Все так и обмирают — в корзине никого…

Начинают искать. Командир отряда уже докладывает командующему артиллерией, что раскрытого парашюта никто не видел, связь была прервана. Словом, пропал без вести младший лейтенант Иняев. [71]

— Это тот самый, которому недавно вручили орден? — уточняет командующий артиллерией.

— Так точно.

— Не теряйте ни секунды! Ищите. Прямо сейчас, ночью! О результатах доложите.

Через полтора часа Федора находят в очень тяжелом состоянии. Он, оказалось, все же изловчился выброситься из корзины с парашютом, но высота была мала, и парашют не успел как следует раскрыться и наполниться воздухом. У Федора перебиты кости ступней обеих ног, поврежден позвоночник…

Докладываем Девятому: аэростат навылет был пробит шальным снарядом.

— Рад, что воздухоплаватель жив! — отвечает Михалкин. — Надеюсь, еще повоюет.

Пророческими окажутся его слова. Из госпиталя Иняев вернется в отряд. Все будут поначалу переживать: не сломлен ли Федор? Отважится ли вновь подниматься? А вдруг придется ему еще раз покидать корзину?..

Но опасения наши были напрасными. Ночное падение нисколько не лишило воздухоплавателя бесстрашия и решительности. Федор Иняев останется у нас лучшим воздухоплавателем до самой Победы.

* * *

25 июля 1943 года мы отмечаем День части. Уже два года исполняется нашему 1-му воздухоплавательному дивизиону аэростатов артиллерийского наблюдения. Для военного времени срок немалый.

В гости к нам приехал генерал Н. Н. Жданов. Он поздравил наш боевой коллектив, лучшим объявил благодарности, отметил, что не только ратными делами мы вносим свой вклад в борьбу с оккупантами. Подхваченный всей страной почин колхозника Ферапонта Головатого, который сдал сто тысяч рублей в Фонд обороны, не прошел мимо нас. Все воздухоплаватели дивизиона внесли по полтора-два оклада. Лейтенант А. В. Ячменев — пять тысяч рублей. А в целом мы сдали в Фонд обороны больше двухсот пятидесяти тысяч!

За этот подарок Родине мы получили телеграмму с благодарностью от Верховного Главнокомандующего…

Близятся долгожданные бои за окончательное освобождение Ленинграда. При наступлении управлять громоздким хозяйством в восемь отрядов, разбросанных по фронту чуть ли не на двести километров, становится затруднительно. [72]

И тогда из нашего дивизиона командование выделяет новый — 8-й воздухоплавательный. Его командиром назначают майора Н. Н. Басалаева, опытного воздухоплавателя, прошедшего школу войны еще с финнами в 1939 году.

В новый дивизион входят три отряда, те, которые охраняют железную дорогу и мосты через Неву у Ладоги. А на Волховском фронте одновременно создается 3 ВДААН на базе отряда С. Джилкишиева. Он и становится командиром этого дивизиона.

В моем подчинении остаются три отряда, два отдельных звена — пять аэростатов. Отряд Крючкова остается в старом, насиженном месте — у Средней Рогатки. Там же работает отдельное звено с наблюдателями В. Грановским и А. Можаевым.

На юго-западных подступах к городу действуют воздухоплаватели старшего лейтенанта В. Шестакова. В этом отряде как-то произошел редкий случай при подъеме аэростата, что случайно было зафиксировано фотоснимками. А дело было так. Лейтенант О. И. Широков поднимался в воздух. Метеорологи еще с утра давали неважную сводку: грозовая облачность, ветер, возможна гроза. Однако подъем начался. А тут лейтенант Л. Е. Сокольский решил проверить свою новую фотоаппаратуру и навел камеру на работающий аэростат — так, для пробы, не заботясь о сюжете снимков. И в этот миг в аэростат ударила молния! Ослепительный всполох — и он загорелся…

Снимки так и сохранили этот эпизод в нашей памяти. Вот Широков оставил корзину, но парашют находится еще под горящей оболочкой. Умело перетянув стропы, Широков скользит в сторону — горящая оболочка аэростата проносится мимо него к земле. Воздухоплаватель спокойно приземляется.

Соавтором редких снимков можно, наверное, назвать сам случай. Все обошлось, все рады!

Впрочем, это детали, я отвлекаюсь. Еще не назвал третий отряд нового состава моего дивизиона — Е. А. Кирикова и дополнительное звено лейтенанта В. И. Емельянова. Они обслуживают артиллерию на ораниенбаумском плацдарме.

В таком составе мы продолжаем боевую работу.

И однажды, в конце июля, меня вызывает генерал Н. Н. Жданов и приказывает перевести КП из-под Манушкино в район действия нашей артиллерии в полосе 42-й и 55-й армий. Новый командный пункт дивизиона приказано разместить как можно ближе к отрядам, которые стоят у Автово, мясокомбината и Колпино. Сама история с переводом [73] КП стоит, на мой взгляд, того, чтобы рассказать о ней поподробнее.

Итак, середина лета — пора белых ночей. На потертом грузовике ЗИС-5 я еду в отряд Крючкова, в кузове глухо постукивают баллоны с водородом, которые мы везем для него. И вот в белесой тишине ночи выезжаем на Международный проспект (ныне Московский). Кто из ленинградцев не знает его! Почти десятикилометровая магистраль пролегает точно по Пулковскому меридиану с севера, от Сенной площади, на юг — до поворота на Московское шоссе.

Куда ни глянешь по дороге — всюду следы бомбежек и артобстрелов. И чем ближе к южной окраине города, тем гуще баррикады, надолбы. Вот и дом № 98. Мой дом. Прошу шофера чуть тормознуть, а сам жадно всматриваюсь в томное, облицованное серыми плитами семиэтажное здание с магазинами на первом этаже. Зрительная память машинально фиксирует каждую приметную его деталь. Витрины заколочены досками, но магазины, судя по всему, работают. На стене взывает к вниманию голубое пятно предостережения: «Граждане! При артобстреле эта сторона улицы наиболее опасна».

А вот и окна моей квартиры. Одно сиротливо зияет чернотой, стекла второго, на удивление, целы. Балкон соседей разрушен, стены в осколочных выбоинах…

Но какой бы ни была в ночи угрюмая неприветливость дома — на меня веет полузабытым домашним уютом, чем-то дорогим, близким.

«До скорой встречи», — мысленно прощаюсь я с ним, оглядываясь назад, и кажется, будто уцелевшее окно тускло подмигивает мне — признает…

А машина уже объезжает баррикаду на площади у бывших Московских ворот. Здесь — один из рубежей обороны. У заставы нас останавливают: проверка документов, пропуска в прифронтовую полосу.

— Везет вам, товарищ майор, — говорит начальник заставы. — Фашист сегодня тихо себя ведет, может, и доберетесь спокойно.

Дома кончаются, и лишь на мглистых пустырях невдалеке простираются массивные стены Чесменского дворца да монументальное здание мясокомбината имени С. М. Кирова.

Сергей Миронович Киров. Давно ли не в военной форме в кабине ЗИСа, а на стройке у Средней Рогатки, где было выбрано место для мясного гиганта, стояли мы по колено в раскисшей вязкой глине с начальником строительства Георгием [74] Михайловичем Алексеевым. Строители спорила в проектировщиками — дело обычное, — и никто не заметил двух легковых машин, приткнувшихся неподалеку.

Но вдруг кто-то произнес:

— Киров!..

Широко улыбаясь (по всей видимости, мы, увязшие в грязном месиве, сердитые друг на друга, распаленные спором, да к тому же с внушительными рулонами ватмана в руках и под мышками, смотрелись со стороны довольно комично), Сергей Миронович поздоровался с нами и кивнул Алексееву:

— Ну, Георгий Михайлович, показывай свое строительство…

Алексеев рассказывал, Киров внимательно слушал, задавал вопросы. По разговору, по манере ставить к месту тот или иной вопрос чувствовалась кровная заинтересованность настоящего хозяина города, будущее которого и заботило, и беспокоило.

С Сергеем Мироновичем я встретился тогда уже вторично.

Годом раньше, в 1930 году, я работал нештатным техником-смотрителем по ремонту жилых домов на улице Чайковского. Вдруг рабочие, ремонтирующие фасады, окликают меня, энергично машут руками — скорее, мол. Я спускаюсь со строительных лесов:

— В чем дело?

— Да вас там… Киров спрашивает.

— Киров?!

Надо сказать, что Сергей Миронович часто ходил в Смольный пешком по улицам Воинова, Каляева и Чайковского. И вот его внимание, должно быть, насторожило то, как рабочие варварски сбивали на старинных домах украшения пилонов и карнизов. Я вышел на тротуар.

— Здравствуйте, Сергей Миронович! Филиппов — техник-смотритель, — представляюсь взволнованно.

— А не кажется ли вам, товарищ Филиппов, что, уничтожая украшения старинных домов, вы уродуете лицо нашего города? — опрашивает Сергей Миронович. — Штукатурите под правило, занимаетесь упрощенчеством. В конце концов и превратите прекрасный дом в сарай!

— Но ведь карнизы наполовину порушены, и по проекту после ремонта они должны быть простых форм. Хотя, честно говоря, жаль рубить лепку… — виновато оправдываюсь я.

— Вот и хорошо, что жаль. Так и договоримся: уродовать [75] фасад прекратите, а в шестнадцать часов зайдите в архитектурное управление — получите соответствующие указания. И я распоряжусь, чтобы подобных вещей больше не допускали. Всего хорошего. — Киров протянул мне руку и ушел в сторону Таврического сада.

А я, взволнованный встречей с таким человеком, взлетел на леса и гаркнул что было сил:

— Прекратить «отделочные» работы!..

Ох, спасибо Сергею Мироновичу… Сколько потом раз вспоминался нам, строителям, этот наш секретарь…

— С благополучным прибытием, товарищ майор! — бодрый голос шофера Васи Козуба вмиг водворил меня с лесов в кабину грузовика. Навстречу — командир отряда Крючков.

Михаил Павлович Крючков до войны был школьным учителем. Отсюда, наверное, и ясность суждений, и мягкое, уважительное отношение к подчиненным. Конечно, опыта пока маловато, но я уверен — он быстро освоится с новыми обязанностями. Проходим с ним в землянку, уточняем детали предстоящей работы по уничтожению орудийных группировок осадной артиллерии противника, но — звонок. Крючков подходит к телефону:

— Да, товарищ Девятый. Так точно. Оболочку уже ремонтируем. Газ есть — только что майор Филиппов привез в баллонах.

Крючков передает, что Михалкин требует меня к нему на НП.

Спешу к башне мясокомбината и докладываю о прибытии.

— Майор, — говорит генерал, — ты получил приказание Жданова о переводе своего КП из Манушкино? Так постарайся расположиться поближе к моему ЗКП — будешь пользоваться коммутатором. Главное — надежная связь.

Я даже вздрагиваю от неожиданности. Вот так случай! Ведь запасный КП Михалкина в подвале дома № 98 по Международному проспекту. Это же мой дом! В горле першит хрипотца.

— Товарищ генерал, я перемещу КП в свою квартиру. Она на пятом этаже — все равно пустует. На крыше наблюдательный пункт развернем.

— Как? — удивляется Михалкин.

Я объясняю ситуацию. Генерал и штабисты хохочут.

— Ну, майор! Хочешь воевать, не выходя из квартиры — с комфортом? — веселится Михалкин, потом серьезно: — А впрочем, резон здесь есть. Только… может, повыше забраться? [76]

— Дом-то семиэтажный. Да неудобно забираться в чужую квартиру. Ведь после войны соседи с меня деньги за ремонт потребуют! А моя квартира на углу. Тут и восток, и запад, я юг для наблюдения открыты. Потолки высокие — сам строил и проектировал. Да еще ваша связь с ЗКП. Лучшего не пожелаешь…

Мои слова обретали все большую уверенность. Воодушевленно убеждая Михалкина, я все больше и больше убеждался сам в целесообразности этого неожиданного варианта. В самом деле, из окон в бинокль видны Автово — отряд Шестакова, Пулково — отряд Крючкова, Колпино — отряд Карчина. А главное, рядом запасный КП Михалкина — надежная связь. Как это ни парадоксально — воевать в собственной квартире, — а лучше не придумать!

— Добро, — улыбаясь соглашается Михалкин. — Убедил. Давай-ка заезжай на обратном ходу в свою хату да на месте убедись во всем. Коль решишь окончательно, то я звоню Жданову и сообщаю о твоем выборе. Не будем терять времени.

И вот я вновь у своего дома. Нахожу бывшего старшего инженера-электрика Сергея Васильевича Васильева. Сейчас он здесь и комендант, и хранитель. У него ключи от моей квартиры.

Оставляю во дворе шофера, а сам поднимаюсь на пятый этаж. Гулкими кажутся в проеме мои шаги, а может, просто волнуюсь и это кровь стучит в висках? Вот и знакомая дверь. Машинальный когда-то, а теперь осторожный поворот ключа…

«Ну, здравствуй», — переступаю порог своего дома. На полу стекла, куски штукатурки. Из комнаты в комнату гуляет ветер, бередит запыленные шторы. В стенах торчат черные зазубрины осколков.

Подхожу к одному окну, ко второму, вглядываюсь в горизонт. Да отсюда хоть время засекай, которое уходит в отрядах на выполнение приказа «В воздух!».

Через дня два моя квартира — КП, именуется просто и ясно: «Арбуз». Это наш позывной. В спальне сооружены нары в два этажа, в гостиной размещаются связисты и техники. Иовов, Васин и Просянников сразу же проводят кабель к ЗКП и налаживают рацию. Оборудуется и оперативный зал. Там размещаем огневой планшет, телефоны, карты, приборы… На кухне, засучив рукава, хозяйничает наш повар Гога Сохашвили.

Теперь можно звонить Михалкину:

— На проводе «Арбуз». Все в порядке. [77]

— Ну жди, скоро заеду, посмотрю, — обещает генерал.

Рация и телефонный коммутатор обеспечивают нам надежную связь с отрядами, артчастями, контрбатарейным корпусом и штабом фронта. А фельдъегерскую связь обеспечивает лихой мотоциклист Василий Васин.

«Арбуз» становится в центре действия отрядов на южном направлении. И этот командный пункт будет держаться до конца сорок третьего…

Теперь, спустя сорок лет, я по-прежнему живу в этой квартире, но даже и мне порой трудно представить, что вот здесь, в этих домашних стенах, был командный пункт моего дивизиона. Одно лишь бурое пятно обгорелого паркета от печки-«буржуйки», обогревавшей нас в холода, напоминает о прошлом.

А за окнами — иной вид. Новые кварталы жилых домов, корпуса предприятий. Шумит за окнами, плещет через край мирная жизнь, только память и стережет те давние огневые дни нашей молодости. Да вот друзья-однополчане, заезжая ко мне на огонек, все так же именуют мою квартиру по-боевому: «Арбуз».

В сентябре сорок третьего на нашем фронте был создан 3-й контрбатарейный артиллерийский корпус (3 ЛКАК) под командованием генерала Н. Н. Жданова. В этот корпус вместе с пятью артполками, пушечным дивизионом, артиллерией ПОГа, частями инструментальной разведки и корректировочной эскадрильей входит и наш дивизион.

Так что на «Арбузе» нередко появляется начальство. А приезжает оно в последнее время в основном для того, чтобы ознакомиться с предложенным мною новым методом корректировки огня артиллерии несколькими аэростатами сразу, с помощью радиальных сеток.

— У нас есть кое-какие соображения по этому поводу, — докладываю я. — Метод корректировки огня с двух аэростатов, который мы применяем, конечно, дает свой эффект. Но сейчас, когда мы перебросили отряд капитана Кирикова в Приморскую оперативную группу, есть возможность корректировать огонь с трех аэростатов одновременно. Вот здесь мы и будем использовать радиальные сетки.

— Что это за радиальные сетки? В чем их смысл? — интересуется генерал Жданов.

И я поясняю, как на расчерченные на планшете радиальные сетки для трех аэростатов наносятся точки нахождения [78] аэростатов и цели, а также линии, соответствующие угловым расстояниям. Здесь наблюдателю нет необходимости определять перелеты и недолеты снарядов, а надо лишь следить за отклонениями их вправо или влево. Если наложить сетки одна на другую от всех трех аэростатов, то отклонения разрывов определяются с высокой точностью на расстоянии по дальности до двадцати пяти километров, то есть до места сосредоточения осадной вражеской артиллерии. А это значит, что огнем артиллерии с ораниенбаумского плацдарма можно не только подавлять, но и уничтожать ее.

Генерал Жданов внимательно выслушивает и советует для начала детально разработать варианты по трем целям.

Цель № 203 беззаботинской группировки врага регулярно нарушает ритм работы Кировского завода. Цели 373 и 373-а пушкинско-слуцкой группировки действуют по заводам «Ижорский» и «Большевик», а также по 5-й ГЭС. Мы готовим необходимые по этим целям материалы, генерал Жданов изучает их и дает «добро».

— Создайте фотопанораму местности, — говорит он. — Стрельбу на полное уничтожение двести третьей цели назначим на середину, а двух других — конец октября. Готовьте самых опытных воздухоплавателей.

И начинается подготовительная работа. Два экипажа каждого отряда отрабатывают свои действия.

Пользуясь радиальной сеткой, я указываю на планшете место предполагаемого разрыва снарядов, а Крючков, Можаев, Кириков, Ферцев, Иняев, Бишоков, Битюк, Шестаков называют «отклонения». Затем я, выполняющий роль оперативного, «сообщаю» артиллеристам разброс снарядов, занося его одновременно в специально заготовленные таблицы. Наши тренировки идут с азартом — наблюдателям по душе новый метод. Тут же уточняем и ориентиры. Для 203-й выбираем неказистый лесок у окраин поселков Настолово и Красино. 373-я, по нашим данным, — невдалеке от двух домиков. Они хорошо видны из гондолы.

Наконец докладываем Жданову о готовности к работе.

И настает день…

Погода, помню, была как по заказу. Видимость, как говорится, до горизонта. По команде с КП в воздух сдали сразу три аэростата. В первой гондоле — Крючков, во второй — Битюк, в третьей — Кириков.

Из окна штаб-квартиры мне хорошо были видны устремляющиеся ввысь оболочки-сигары. И вот слышу:

— «Арбуз»! Первый к корректировке готов!

— Второй готов! [79]

— Третий готов!

И тут же другое:

— Батареи к стрельбе готовы!

Оперативный надсадно кричит артиллеристам в трубку!

— Залп! — и чуть погодя заносит в таблицы первые данные корректировщиков.

— Данные принял! — Мы тут же пересчитываем полученные результаты и выдаем их артиллеристам: — Юг — сто метров! Запад — тридцать пять!

И снова залп. Снова корректировка. Потом третий, четвертый…

Фашисты спохватились, начали бить по подъемным полям. Поздно!

Слышу от Кирикова долгожданное:

— Товарищ майор! Товарищ майор! В районе цели двести три наблюдаю взрыв!

То же повторяют Крючков и Битюк. Цель уничтожена! Аэрофотосъемки на другой день подтвердили это.

Полный успех! Вот что значит продуманная подготовка. Но каким бы радостным ни был первый день боевой работы по новому методу, мы не забываем о том, что еще две цели ждут своего часа. И конечно, дождутся. В конце октября будут уничтожены и они.

Третья цель навсегда замолчит при непосредственном участии в стрельбе генерала Жданова. Вот как много лет спустя он расскажет об этом в книге «Огневой щит Ленинграда»:

«Запомнились мужество и отвага, находчивость и искусство наблюдателей-корректировщиков 1-го воздухоплавательного дивизиона капитана М. П. Крючкова, старших лейтенантов Е. А. Кирикова и А. К. Ферцева, лейтенанта Ф. Е. Иняева. С ними связано у меня воспоминание об одной стрельбе на уничтожение вражеской батареи, чрезвычайно активной в обстреле Ленинграда…

Для корректирования огня сначала предполагалось использовать самолет и аэростат артиллерийского наблюдения 1-го воздухоплавательного дивизиона. Но, как оказалось, самолет не мог обеспечить надежное корректирование из-за сильного зенитного огня противника и активных действий его истребителей…

Вот тогда-то и родилась мысль использовать для корректирования огня три аэростата, организовав с них своего рода сопряженное наблюдение. Определять отклонения разрывов от цели было решено с помощью радиальных сеток».

Генерал припомнит тот день, 27 октября 1943 года. Он [80] подробно расскажет, как наши корректировщики готовились к работе, как на командном пункте воздухоплавательного дивизиона мы получили первые сигналы, как результаты наблюдений наносились на радиальные сетки, с помощью которых было определено положение разрывов, наконец, как батареи 73-го артполка одновременно обрушились на врага и мощным огневым ударом заставили вражескую цель замолчать навсегда.

«Большое значение, — напомнит генерал, — имело для успешного решения огневых задач тесное боевое содружество и полное взаимопонимание артиллеристов-огневиков и наблюдателей-корректировщиков 1-го воздухоплавательного дивизиона и подразделений корректировочной авиации.

Своей отличной работой они внесли большой вклад в борьбу с артиллерией противника».

Вот так расчищался путь к полному освобождению Ленинграда от блокады, так уничтожалось все, что могло стать помехой, преградой в наступлении наших войск.

И мы ждали этого наступления. [81]

Разгром врага у Ленинграда

Подготовка к наступлению. Полное снятие блокады. Бои под Псковом. Передислокация дивизиона

В канун Нового года у нас вновь «новоселье». Штаб 3-го артиллерийского корпуса, куда придан наш дивизион, размещается в здании школы в Володарке, и по приказанию генерала Жданова туда перебираемся и мы со своим КП. Фронт готовится к прорыву мощной вражеской обороны с ораниенбаумского плацдарма, и в корпусном штабе у нас идет подготовка к наступлению с командирами и начальниками штабов частей корпуса.

В конце декабря ложная наступательная операция. Направление — Красное Село. Задача — отвлечь противника от предполагаемого удара и выявить как действующие, так и новые огневые средства.

…После артподготовки наши части пошли в атаку. Фашисты действительно сочли, что началось наступление, и ввели в бой свою основную артиллерию. Наземная разведка и два наших аэростата зафиксировали больше десяти новых батарей — до этого они ни разу не проявляли себя. Замысел ложного наступления был оправдан.

Скоро наступать по-настоящему. Командиры отрядов и политработники разъясняют бойцам характер предстоящих боев. За два с лишним года стабильной обороны воздухоплаватели конечно же успели узнать чуть ли не каждый холмик, каждый куст на занятой врагом территории, не хуже своих знают его батареи — и когда стреляют, и как стреляют.

Но в то же время за эти два долгих года в отрядах привыкли к оседлой жизни. А ведь в наступлении не то что каждый час — каждая минута может явить свой сюрприз. И это надо довести до сознания каждого.

31 декабря на своем КП я провожу последнее в минувшем году совещание с комсоставом и политработниками отрядов и дивизиона. И вот в ясную морозную ночь, незадолго до Нового, 1944 года, поздравляем друг друга, горячо желаем боевых успехов. Затем все офицеры разъезжаются по своим отрядам. [82]

Забот с подготовкой отрядов хватает и после Нового года. Связисты готовят свою технику — основной упор на радиосвязь. Капитан Бауров хлопочет, чтоб во всех отрядах и на КП были рации, их питание. Майор Иванов озабочен обеспечением отрядов газом. С химического завода до Красного Села и Гатчины газ будет доставляться в газгольдерах. Но в отрядах надо иметь запас баллонов, с тем чтобы в них доставлять газ далее, уже по прямому назначению. В дальнейшем продвижении зампотех части капитан Торба должен организовать добычу газа полевыми заводами ВУГ-120.

Притопывая на снегу ногами, скорее, больше от нетерпения, чем от мороза, меня окружают, обдавая парком дыхания, краснощекие девчата — аэростатчицы. Узнаю Еремееву, Мартынову, Иванову, Лисицыну…

— Что стряслось, девушки?

Взволнованно перебивая друг дружку, сетуют, что трудно, мол, с транспортировкой газгольдеров на далекие расстояния. А ведь на каждый аэростат их надо четыре-пять.

— Не то что до Гатчины, нам и до Красного Села их не дотянуть, — уверяет Шура Еремеева. — Мы его и мешками с балластом загружаем, но чуть посильнее ветерок — газгольдер так и норовит из стороны в сторону, так и рвется из рук, особенно на открытом месте. Девчата прямо виснут на поясных — все равно тащит и тащит… невесть куда.

— Конечно же, поможем, девчата, — заверяю я и поручаю зампотеху Торбе облегчить им труд.

Сообразительные механики Забелин и Шакин приспосабливают для газгольдеров обыкновенную лебедку. Получилось просто и надежно.

С парашютами сложнее. Ведь через строго определенный инструкцией срок парашют должен быть проверен, просушен, переложен от слеживания. Работа, что и говорить, ответственная, требует не только знаний, но и большого практического опыта, точности и любви к делу, к своим товарищам, которые доверяют тебе жизнь.

Доверенное лицо у нас по этой работе — парашютоукладчик Илья Тарасов. Воздухоплаватели знают: не было и не будет случая, чтобы уложенный им парашют не сработал. Но для большей уверенности и спокойствия в воздухе мы, посоветовавшись с Тарасовым и Торбой, решаем, что лучше укладывать парашюты в тылах дивизиона — на Яшумовом переулке, в бывшем музыкальном техникуме, куда мы переехали с тылами. А для доставки их в отряды выделить машину.

Хозяйственники капитана Шальопы изготавливают удобный [83] передвижной командный пункт (ПКП) на шасси автомобиля ЗИС-5. Плотники Миронов и Панов отделывают его изнутри. На ПКП есть все необходимое для оперативной работы — и телефонная, и радиосвязь, и планшеты, и документация. Даже электрическое освещение провели. Здесь же хранится и наше Боевое Знамя.

Этот ПКП пройдет с нами от Невы до самых берегов Эльбы.

* * *

И вот генерал Жданов ставит нашему дивизиону боевую задачу:

— Двумя отрядами и одним звеном работать с двенадцатым и четырнадцатым гвардейскими и семьдесят третьим артполками. Они нанесут удар в направлении Красного Села, Рошпи и Пушкина. Одним отрядом и звеном обеспечить наступление второй ударной армии с ораниенбаумского плацдарма на Ропшу, Дятлицы. Командному пункту передвигаться вместе с КП корпуса…

Близи гея, близится долгожданный день. Это заметно даже по настроению, какой-то особой подтянутости людей. Многие воздухоплаватели дивизиона вступают в ряды Коммунистической партии. Членами ВКП(б) становятся моторист Лещенко, связист Шувалов, воздухоплаватели Ферцев, Грановский, Крючков. Вступают в комсомол связист Васин, шоферы Разгуляев, Королев и многие другие.

И все-таки на душе беспокойно: вдруг что упустил, недоглядел, не проверил?.. Ведь какие события подступают! Решаю съездить в отряд Кирикова. Заодно прихватываю с собой запасную оболочку и газ в баллонах.

По льду Финского залива добираться приходится ночью, с затемненными фарами, и потому очень осторожно — можно угодить с машиной в воронку от снаряда. А воронок этих и справа, и слева — тут уж гляди в оба…

В отряде Кирикова, как обычно, порядок. И люди, и техника в полной боевой готовности. Все ждут сигнала к бою.

И тут мне на ум приходит, что ведь где-то здесь, в районе 2-й ударной армии, корпус генерала П. А. Зайцева. А что, если повидаться с ним? Поговорить о завтрашнем дне…

По рации выхожу на связь со своим штабом. И. Карчин, вновь назначенный начальник штаба, сообщает, что все отряды специальным донесением доложили о готовности. Уверенный, деловитый его голос сквозь легкие потрескивания эфира приглушает мое беспокойство. Все вроде складывается [84] так, как и должно быть. Но к генералу Зайцеву ехать я все-таки не решаюсь — как-нибудь потом…

Не доведется мне повидаться с генералом. В самых жестоких, самых отчаянных боях на Невском пятачке ни одна пуля не задела Пантелеймона Александровича, а вот под Нарвой погибнет генерал смертью храбрых.

Много лет спустя мы придем отдать долг нашему командиру, и я спрошу у служащей Александро-Невской лавры:

— А где захоронен генерал Зайцев?

— Вот там, на пятачке, — ответит она, и я даже вздрогну от этого слова «пятачок». И действительно, рядом с собором, где захоронены прославленные русские полководцы и герои нашей истории, отведен среди деревьев пятачок — там покоятся герои недавнего прошлого.

За оградой трехметровый обелиск, на нем надпись:

Генерал-майор

ЗАЙЦЕВ Пантелеймон Александрович,

1898 года рождения.

Убит — 1 марта 1944 года.

Сорок шесть лет было нашему генералу. Не дожил он до Дня Победы.

…Но пока еще январь сорок четвертого. Утром 14 января тысячи орудий и минометов начнут артподготовку с ораниенбаумского плацдарма, а мы, как при прорыве в январе сорок третьего, вступим в боевую работу чуть позже. Кромешная снежная пелена, ветер — погода для аэростатов негодная. Не работала первый день и авиация.

15 января в 9 часов 25 минут — огневой удар артиллерии 3-го арткорпуса и 42-й армии со стороны Пулкова. 2300 орудий и минометов работают на семнадцатикилометровом участке. Сто минут они крушат вражеские укрепления, доты и дзоты.

Погода здесь, в отличие от других районов города, сносная, работать можно и воздухоплавателям, и тут мы на высоте! Особенно перед фронтом, где наступает прославленный 30-й гвардейский корпус генерала Н. П. Симоняка.

Артиллерийский удар настолько эффективен, что стрелковые части к исходу дня продвигаются на пять километров.

16 и 17 января наши части штурмуют опорные пункты в направлении на Пушкин. Разрушать дворцовую часть [85] города артиллеристы не хотят, а наблюдатели с аэростатов приходят на помощь — переносят огонь в необходимое направление. Они непрерывно находятся в воздухе, спускаются на землю лишь для смены экипажей.

А мне приходит приказ о передислокации отряда Шестакова на аэродром у Пулковских высот. Срочно выезжаю в штаб артиллеристов, который расположен в конце проспекта Стачек. Вижу там аэростат в воздухе. Фашисты бьют по батареям, которые в городе, бьют по аэростату из дальнобойных орудий. Здесь и там, в дыму и грохоте, рвутся снаряды, разрушая дома, сея по проспекту осколки и смерть. Цепочка бойцов невдалеке жмется к стене дома. Я тоже вылезаю из машины и спешу в ближайшее укрытие.

И тут из-за угла не спеша, по-деловому, гляжу, выходит человек с метлой. На нем фирменный фартук, на груди — бляха. Ба, да это дворник!

Усердно помахивая метлой как ни в чем не бывало, он основательно сметает осколки и прочий мусор. И удивительное дело, сколько же сразу уверенности придает он всем нам таким вроде бы неприметным своим подвигом! Именно подвигом — ведь никто ему не приказывал мести под обстрелом. Казалось бы, сиди себе на здоровье в бомбоубежище, зачем понапрасну рисковать жизнью?

Но нет, если подумать, то совсем уже не таким напрасным и неоправданным окажется риск этого неизвестного труженика, ленинградца…

18 января 12-му гвардейскому артполку приказано обеспечить штурм Вороньей горы, той самой горы, откуда гитлеровцы руководили обстрелом Ленинграда из дальнобойных орудий. Командир полка Потифоров выдвигает вперед два передвижных артдивизиона с аэростатом Шестакова. В воздухе поочередно Битюк, Ольшанский, Гречаный. И на рассвете другого дня гвардейская дивизия полковника Щеглова поднимает над Вороньей горой красный флаг.

Мы наблюдали работу артиллеристов-гвардейцев с нашей корректировкой: прямые попадания в орудия противника и в склады с боеприпасами — это не такая уж плохая работа! За нее и нашим воздухоплавателям была объявлена благодарность. Лучших наградили орденами и медалями.

,20 января соединились в Ропше части 42-й и 2-й ударной армий. Петергофско-стрельнинская группировка противника была отрезана и уничтожена.

Но борьба за Ленинград еще продолжалась. Шли бои у 12-го гвардейского артполка — у деревни Долговка. Там помогал вести огонь В. Битюк. А передвижная группа этого [86] полка с аэростатом В. Шестакова буквально сопровождала пехоту.

Каждый день теперь приносит нам новые освобожденные от врага города, населенные пункты. 22 января противнику в последний раз удалось обстрелять Ленинград восемью снарядами из Пушкина. 24 января этот город был освобожден.

В этот же день Иняев и Ферцев просто блестяще корректируют огонь по дотам противника западнее Гатчины. Фашисты здесь принесли немало беды нашим наступающим частям. И вот решительный налет двух артдивизионов 12-го гвардейского полка — и доты разрушены.

26 января освобождены Гатчина и Тосно.

На машинах не столько по снегу, сколько по обугленным обломкам мы продвигаемся по освобожденной земле. Куда ни глянь — взорванные доты, дзоты, исковерканные орудия, разбитые обгорелые машины, повозки, глыбы вывороченных камней. Такова дорога в Гатчину.

Во что же фашисты превратили старинный русский город!.. Горят дома, взрываются фугасы, догорают почерневшие стены дворца. Два с половиной года варварского хозяйничанья, и вместо города — прифронтовой кабак. Взывают к мести, вознеся свои обугленные остовы, печные трубы. И мы продолжаем громить врага…

А 27 января все заслушали приказ Военного совета фронта. Он гласил:

«В итоге двенадцатидневных напряженных боев войсками… решена задача исторической важности: город Ленинград полностью освобожден от вражеской блокады…»

В тот день вечером Ленинград салютовал доблестным войскам фронта двадцатью четырьмя залпами из трехсот двадцати четырех орудий. Такого мощного салюта в Ленинграде еще не было. Радостно встретили мы и другой приказ, которым наш 1-й воздухоплавательный дивизион аэростатов артиллерийского наблюдения был награжден орденом Красной Звезды.

* * *

В конце января полностью очищается от врага Октябрьская железная дорога — путь на Москву открыт! А наши войска все преследуют и преследуют противника. Наступление настолько стремительно, что у нас получается заминка: одно звено из отряда Крючкова, поддерживая наступление на Вырицу, оказывается оторванным от КП дивизиона. К нему на подмогу я назначаю командиром Скачкова, который [87] так рвался в бой. И это подразделение показывает себя во всем мастерстве при взятии городов Толмачева, Луги. Там блестяще проводится корректировка огня старшим лейтенантом А. А. Можаевым: наши артиллеристы уничтожают батареи противника, мешающие продвижению пехоты в боях за Толмачево.

Луга… Стоит ли говорить, с какой болью встретил я город своей юности, как много было связано у меня с этим тихим, уютным в своей зелени местом на земле! Там служил и работал до войны мой брат, там когда-то начинал знакомство с воздухоплаванием и я. Кажется, будто прошла целая вечность, будто все происходило в иной жизни…

* * *

42-я армия уже наступала на Псков. Тяжело шло это наступление. Разбитые дороги, незамерзшие болота… Зачастую к батареям просто нельзя было подвезти снаряды. Порой приходилось передавать их по цепочке — из рук в руки — от намертво севших в грязь тягачей к орудиям.

По непролазной топи тащили тягачи и наши лебедки, газозаводы, прочее хозяйство. И аэростаты разведки не прерывали. Больше того, они в том положении оказались чуть ли не единственным для этого средством.

Через полтора месяца непрерывных боев уже под Псковом наш КП обрел временную «прописку» в поселке Елизарово. Впервые появилась возможность подвести итоги боевой и политической работы.

Командующий артиллерией фронта генерал Г. Ф. Одинцов приказал изучить все артиллерийские позиции противника, с которых обстреливался город во время блокады, и определить их истинные координаты. И выявилось, к немалой гордости всех разведчиков, что расхождения в данных всего-то пять — десять метров. Работали разведчики, как говорится, на совесть.

…Наступила весна. Работы прибавилось. В штаб дивизиона ежедневно поступали приказы на подъем наших аэростатов, и воздухоплаватели действовали в интересах артиллерии четко, с боевым настроем — ведь теперь мы наступали!

В один из мартовских дней на задание ушел старший лейтенант И. Решетников. Обнаружив скопление машин и живой силы противника, он вызвал огонь наших батарей, но тут же вражеский зенитный снаряд прямым попаданием поджег его аэростат. Решетников, как и положено по инструкции, не мешкая выбросился с парашютом из огненного [88] смерча и аккуратно приземлился. Действия воздухоплавателя в этой ситуации можно было назвать прямо-таки классическими — все точно по инструкции. Но война не вписывалась в параграфы и пункты. Чаще воздухоплаватели попадали в такие ситуации, которые не предполагала ни одна инструкция, более того, именно по таким неординарным, непредвиденным ситуациям и разрабатывались наши руководящие документы. Одну из таких инструкций поручили разработать и мне. Тогда вот невольно и припомнился «классический случай» Решетникова: он среди других закладывал основу для раздумий и выводов.

К слову, со времени наступления у нас это была первая потеря аэростата. Когда мой помощник майор Н. М. Иванов подал акт на списание в расход оболочки и корзины, штаб тыла фронта неожиданно предложил сдать опаленную и пробитую осколками корзину в музей артиллерии.

Если вам доведется побывать в Военно-историческом музее артиллерии в Ленинграде, не спешите пробежать мимо этого неброского экспоната. Хитрое сплетение тонких прутьев ивняка местами пробито, местами опалено. Представьте хотя бы на миг себя в летном комбинезоне и шлеме, с ранцем парашюта в этой корзине, которую воздухоплаватели солидно именовали гондолой, висящего живой мишенью в поднебесье на лютых ветрах и морозах, и, может, тогда вы пристальней вглядитесь в потемневший ее номер АН-Я-421807 и, может, яснее предстанут в воображении трудные людские судьбы, которые не раз и не два зависели от надежности этой вот обгорелой корзины.

Ну а что касается инструкций, которыми руководствовались воздухоплаватели, то писали их по таким вот не «типовым» примерам нашей боевой работы.

…На рубеже у реки Великой старшему лейтенанту Гречаному из отряда Кирикова предстояла ночная разведка шоссе и сбор данных о возможной перегруппировке сил противника.

Днем хоть и робко пока, но все же пригревало мартовское солнышко — бередило весну, а ночи стояли еще по-февральски морозные, но уже по-мартовски глухие. Трудно в такие ночи что-либо разглядеть. Но на то и разведка.

Настраивая себя на работу, Гречаный неторопливо натягивал лямки парашюта. Откуда ни возьмись появилась ефрейтор Лариса Дашко и просит Кирикова разрешить и ей подняться в корзине. Оказывается, она давно потихоньку училась у воздухоплавателей читать карту, вести разведку. А теперь вот решила, что пора бы и в воздух. [89]

— Незачем! — растревоженно вмешался моторист Николай Заруба. — Баба в корзине — все одно что на корабле: одни неприятности от этих затей…

— Не слушайте его, — отмахнулась от смурного Николая девушка. — Ну, товарищ капитан, ну, пожалуйста, я справлюсь.

— Давай! — великодушно взмахнул рукой Кириков. — Ежели не боишься…

— Есть, в воздух! — радостно крикнула Дашко. Недовольный Заруба что-то еще бурчит, однако аэростат пошел на высоту…

Уже полчаса висят над передним краем Гречаный и Дашко. Шоссе лишь изредка просвечивают фары машин, идущих на запад от Пскова, да время от времени темноту ночи озаряют разноцветные всполохи ракет. Ларисе хорошо в такие мгновения видно извилистую ленту реки Великой — она пересекает древний русский город Псков. Здесь, с высоты восемьсот метров, кажется, что название свое река получила в шутку — не такая она вроде бы и великая.

С северо-востока до разведчиков донесся гул самолета. Судя по звуку, это По-2.

— Наш… — спешит успокоить и обнадежить новичка в небе старший лейтенант Гречаный.

Но тут аэростат вдруг резко рвет вниз, Дашко инстинктивно хватается за его борт, стропы тут же свободно повисают, и становится на удивление тихо. Только прибор показывает, что идет быстрый набор высоты. Ефрейтор Дашко тревожно озирается, выглядывает из корзины вниз и недоуменно спрашивает Гречаного:

— Это что, Заруба так пугает меня? Дергает корзину…

— Да не совсем, — старший лейтенант Гречаный пытается быть игриво-беззаботным, — самолет оборвал наш трос, понимаешь ли. Мы, так сказать, в свободном полете. Летим, правда, к переднему краю. Очевидно, придется прыгать…

Девушке все еще не верится, что заманчивый на земле ночной полет обернулся в воздухе такой пугающей неожиданностью. Она медлит. Затем тряхнув головой — эх, была не была! — решительно переваливается через борт. Гречаный слегка подталкивает ее в ночную зияющую пустоту и напутственно кричит вдогонку:

— Не забудь дернуть за кольцо!

Некоторое время он напряженно вглядывается вниз, и вмиг с его лица смывает всю игривость — где же купол? Купола парашюта на фоне мутной снежной пелены он так и не замечает. А высота уже два с половиной километра. [90]

Тогда воздухоплаватель вскрывает аэростат при помощи разрывного устройства, собирает карты и выбрасывается через борт сам.

Глубокий снег смягчает удар. Гречаный освобождается от парашюта и, вобрав в себя сколько хватило сил морозного ночного воздуха, зычно призывает девушку. В ответ — лишь жутковатое в ночи, приглушенное эхо да таинственные лесные шорохи и вздохи.

С девушкой могло случиться что угодно. Ведь опыта парашютных прыжков никакого, а тем более ночных. Но кто же думал-гадал, что придется прыгать? Гречаный, потоптавшись на месте и покричав до хрипоты, решает прокладывать себе дорогу по ветру. Тяжел ночной мартовский снег, унты вязнут в сугробах, проваливаются в невидимые под снегом звериные норы, дышится тяжело…

Много ли, мало проходил Гречаный, но усталость сковала все тело — верный признак того, что не так уж и мало, и тогда он, достав пистолет, стреляет в воздух. Невдалеке послышался радостный девичий возглас:

— Я здесь!

Вот тебе и на! Он спешит на зов и замечает наконец в темноте ефрейтора Дашко. Она, оказывается, при прыжке потеряла унт, боится идти дальше.

— На вот, держи мой носок шерстяной, — снова обретает утраченную было бодрость Гречаный, и вместе они отправляются на поиски отряда…

Что тут говорить — прав был моторист Заруба или не прав, в чем-то, видимо, и не ошибался, опыт уже подсказывал. Ну а соответствующей строкой лег в инструкцию воздухоплавателей и этот эпизод.

* * *

Получив срочный вызов в штаб артиллерии 42-й армии, я явился и доложил о прибытии генералу М. С. Михалкину, никак не предполагая, чем вызвана эта срочность. За два года совместной работы многое узнал я об этом незаурядном в своей профессии артиллеристе. Еще до революции он трудился на Пулковском заводе, в восемнадцатом добровольцем вступил в Красную Армию и с тех пор уже не снимал шинели. Начинал солдатом — стал генералом.

Особенно прославился Михаил Семенович при отражении вражеских атак у Пулково в сентябре сорок первого года, когда дневал и ночевал на передовом наблюдательном пункте у развалин обсерватории. Он был в курсе всех боевых дел на своем фронте, а хозяйство ею немалое. Командиров частей, [91] как правило, вызывал к себе на КП. Глаз — у стереотрубы, ухо — у телефонной трубки. Тут у него и карта огней под руками, тут принимает решения, отдает команды…

Мы, воздухоплаватели, уважали требовательного генерала за оперативность, четкие и ясные распоряжения и, главное, умение использовать наши аэростаты. Михаил Семенович в свою очередь умел ценить самоотверженность корректировщиков и всегда благодарил нас за выполнение поставленных задач. Приятно было и приказы его выполнять, и просто общаться как с человеком.

В тот раз генерал Михалкин не сразу назвал причину вызова. Вымеряя шагами землянку, сначала сообщил, что наша 42-я армия вместе с 67-й и 54-й переходят в подчинение вновь образованному 3-му Прибалтийскому фронту, что командующим его назначен генерал И. И. Масленников.

У меня невольно вырвалось:

— А что же ждет нас, воздухоплавателей?

Михаил Семенович озабоченно поворошил седую прядь, которая резко высвечивала в темной шевелюре, и ответил:

— Поработаем с тобой на Ленфронте. Там еще много незавершенных дел…

Конечно, жаль было расставаться с друзьями-артиллеристами, но приказ есть приказ.

Генерал проинформировал меня о предстоящих наступательных операциях фронта на Карельском перешейке. Дело в том, что руководители реакционного правительства Финляндии отвергли условия нашего правительства, на которых она могла бы выйти из войны против СССР, поэтому Ставка Верховного Главнокомандования поставила задачу провести Выборгскую наступательную операцию по разгрому финнов на Карельском перешейке, освободить советскую территорию, восстановить государственную границу и заставить Финляндию выйти из войны.

— Выезжай, Филиппов, срочно в штаб артиллерии фронта — там получишь все необходимые указания о передислокации дивизиона, — заключил генерал Михалкин. — Отряды должны сняться с позиций скрытно и строго секретно. Все карты с нанесенными целями противника передай в разведотдел майору Огурцову. А на Третьем Прибалтийском фронте будет работать восьмой дивизион Басалаева.

В подробности генерал не вдавался, а я вопросов больше не задавал и, получив предложение отправиться с ним завтра же утром, с готовностью согласился.

Поездка с Михаилом Семеновичем запомнилась мне во многих подробностях. Хороший рассказчик, он интересно [92] умел говорить, казалось бы, о простых наших буднях войны. Многое я узнал и про военные дела, и про его жизнь, многое неожиданно рассказал и о себе, о том, как воевал сапером в сорок первом — сорок втором. Генерала это совсем не удивило. Он, выяснилось, тоже когда-то был сапером и даже кавалеристом, служил здесь, на Псковщине, вместе с Рокоссовским. Не удивило его и то, что я не кадровый офицер и не «коренной» воздухоплаватель и что в нашем дивизионе много таких, призванных во время войны.

— Известно, — после короткого раздумья заметил генерал, — что противник полагал, будто потери в командных кадрах в начале войны невосполнимы. А получилось так, что командный и рядовой состав из запаса быстро освоил военные специальности. Вот хотя бы в вашем дивизионе. А такое ведь во всех родах войск. Скорое становление воинов — мастеров своего дела — ныне типичное явление. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Есть где учиться, есть у кого учиться. Расскажу такой случай. — Михаил Семенович поудобнее умостился на сиденье и поведал мне одну историю.

В конце сорок третьего, перед самым началом наступления, он узнал от комдива Введенского о старшем сержанте — командире полкового орудия, который за десять дней разбил девятнадцать — девятнадцать! — огневых точек врага.

Урвав время — а в те дни его явно не хватало, — генерал выбрался на Пулковские высоты в полк, где и служил этот старший сержант. Его вызвали. И вот, пригнув голову под косяком, в землянку вошел несмело худощавый пожилой боец с лихими, прямо молодецкими усами, которые броско смотрелись на морщинистом лице.

«Вы же герой!..» — начал было беседу Михалкин. «Ай, какое там… — ответил старший сержант. — Расплачиваюсь вот за двенадцать дырок, которые схлопотал еще в первой мировой».

После встречи генерал Михалкин доложил командующему и члену Военного совета о мужественном артиллеристе. Тут же получил для вручения ему орден Красного Знамени, и на другой день — вновь на Пулковских высотах — вызывает старшего сержанта: «А ну снимите ватник!» Снимает артиллерист как-то нехотя, и Михалкин крепит к его гимнастерке орден. Но вот пальцы натыкаются на что-то металлическое, и он спрашивает: «Что там у вас, под гимнастеркой?» Смущенно расстегивает старый артиллерист воротник, [93] в Михалкин видит на внутреннем кармане четыре Георгиевских креста и медали.

«И все ваши?» — ахает удивленно. «Мои».

А под Псковом Михаилу Семеновичу вновь напомнили о доблестном командире расчета — он подбил два танка!

Генерал решил обязательно поехать и лично вручить ему новую награду. Но на день-два задержался, а когда приехал, узнал, что герой накануне погиб…

Долго проклинал Михаил Семенович свою нерасторопность и забывчивость — запамятовал вот имя сержанта, настоящего русского воина. Мирный мужик, который не гонялся ни за воинской славой, ни за воинскими подвигами, когда пришла пора, незаметно вроде день ото дня вершил он этот подвиг за свободу Отечества.

Сколько же таких солдат шло дорогами войны!.. [94]

На Карельском перешейке

Передислокация. Прорыв трех полос линяя Маннергейма. Штурм Выборга. Поездка в Москву. Встреча с главным маршалом артиллерии Н. Н. Вороновым. Дивизион передается в распоряжение командующего артиллерией 2-го Белорусского фронта

В Ленинграде у нас — тыловая база снабжения дивизиона. Она размещается в здании музыкального техникума в Лесном. Когда я добираюсь сюда, мой помощник по тылу майор Н. М. Иванов докладывает, что получен приказ фронта на передислокацию дивизиона из-под Пскова по железной дороге в Ленинград. А затем отрядам предстоит расположиться на Карельском перешейке вдоль бывшей государственной границы. Ведь именно там передний край ближе всего к Ленинграду — в тридцати километрах.

В штабе артиллерии от полковника Витте узнаю, что дивизион наш поступает в распоряжение командующего артиллерией 21-й армии.

— А кто будет командовать артиллерией 21-й армии? — интересуюсь я.

— А разве Михалкин вам не сказал? — удивился Витте. — Он и назначен на эту должность. Театр боевых действий ему знаком еще по финской… Тогда он был начальником артиллерии корпуса, а командующий фронтом Говоров в то время возглавлял штаб артиллерии седьмой армии, в которую входил корпус Михалкина. Он его хорошо знает.

«Не расходятся, выходит, у нас с Михалкиным фронтовые дороги, — подумал я. — Опять будем воевать вместе…»

Передислокация отрядов проходила тяжело. Весенняя распутица была в самом разгаре. Она размыла, расхлябала все дороги. Лебедки, газозаводы, другую технику — все это к вагонам буксировали артиллерийские тягачи по жидкой и топкой грязи. Но блестяще проявили свое умение скрытно сниматься с позиций воздухоплаватели дивизиона. В двухдневный срок перебазировались мы без потерь, организованно и, как было приказано, тут же принялись за подготовку к новым боевым делам.

Работать нам предстояло на четырех точках, поэтому штаб дивизиона предложил создать три отряда и звено под командованием Кирикова, Шестакова, Ферцева и Баурова. Два отряда закрепили за 3-м артиллерийским корпусом и [95] отряд со звеном — за артиллерией 21-й армии. Много пришлось поработать штабу, для того чтобы обеспечить отряды запасными оболочками, газом в баллонах и газгольдерах, картами с разведданными целей противника.

В штабе артиллерии 21-й армии нас проинформировали о действиях артиллерии в предстоящей наступательной операции. Дивизиону была поставлена первоочередная задача — до 9 июня уточнять цели (вести разведку), а за день до начала артподготовки корректировать огонь на их уничтожение. Многое невольно удивляло и заставляло задуматься: ведь за десять-одиннадцать дней нам предстояло пройти с армией от Сестрорецка и Белоострова более ста километров, освободить северные районы Ленинградской области и штурмом взять Выборг.

И вот воздухоплаватели принялись изучать укрепления Карельского перешейка. Здесь у финнов стояли и дот-«миллионер» с двухметровыми железобетонными перекрытиями, и другие чудеса трех полос обороны. В финскую войну этот район был освобожден за три с половиной месяца, а сейчас его предстояло взять всего за десять дней.

Конечно, учитывался большой опыт войск Ленинградского фронта, да и выделялось на эту операцию немало — 5,5 тысяч орудий и крупнокалиберных минометов, около 900 реактивных установок, около 1000 самолетов. И все же задача стояла очень сложная: за десять дней с боями — до Выборга!..

Для большей оперативности руководства отрядами наш ПКП с развитием боевых действий решено было держать вместе со штабом артиллерии 21-й армии, а отрядам продвигаться вместе с артчастями.

Надо сказать, что сама природа Карельского перешейка — густые леса, изрезанный рельеф — идеальная маскировка позиций, и противник так хорошо использовал это, что даже с самых ближних наземных наблюдательных пунктов отыскать его было очень непросто. К тому же звукометрическая разведка не успевала развертываться. Так что надежда на нас была основная.

В целях скрытности подготовки к наступлению работать воздухоплавателям пришлось ночами. А ведь июнь-то месяц белых ночей. Лишь полчаса, которые отводил поэт ночи, помните: «Одна заря сменить другую опешит, дав ночи полчаса» — использовали мы на совесть. Одиночные подъемы — в основном с целью разведки — до 9 июня. А с 9 июня наша дальнобойная артиллерия начала методическое разрушение обороны врага, и уже все аэростаты отрядов день и [96] ночь в воздухе. Но это еще шла только предварительная обработка позиций: выявлялись огневые средства противника, ранее скрытые.

На следующий день в шесть утра началась артиллерийская подготовка. Несколько тысяч наших дальнобойных орудий и минометов ударили по укреплениям первой оборонительной полосы и обрабатывали ее более двух часов. Затем пошел в наступление корпус генерала Симоняка.

К 12 июня гвардейцы штурмовали особо мощный узел обороны у Кивеннапа (Первомайское) — это в 25 километрах от второй полосы вражеской обороны. Здесь насчитывалось до пятнадцати мощных дотов на километр фронта с системой рвов, надолб, траншей. А воздухоплаватели то и дело отыскивали еще батареи противника и в глубине их обороны.

Наступление наших войск тем не менее развивалось быстро: пока поступит то или иное донесение, глядишь, ситуация изменилась. Огонь артиллерии на подавление и уничтожение врага вызвать порой было просто невозможно. ПКП дивизиона превратился в настоящий узел связи — командиры артполков то и дело требовали нашей работы в их секторах, но воздухоплавателей не хватало, постоянные выводы из строя аэростатов задерживали подъемы. Что делать?..

Было решено артиллеристов прикомандировывать прямо к нам. Они вместе с нашими воздухоплавателями стали корректировать огонь прямо с воздуха.

Но если в начале операции нас беспокоила только артиллерия противника и наши лебедочные мотористы приноровились к обстрелам, и Никоненко с Рыжковым, Лещенко с Дубовцом и Васютиным лихими маневрами по высоте и по земле уходили от разрывов, то с развитием боевых действий начала активизироваться авиация противника, и мы начали нести потери. То одна, то другая оболочка черной тучей распластывалась в небе, и все замирали в тревоге, устремив вопрошающие взгляды в поднебесье — ну, прыгай же!.. Мгновения нужны корректировщику, для того чтобы собрать в планшетку карты, артпанораму, другие драгоценные сведения, но эти мгновения порой казались вечностью.

У Кивеннапа в воздух поднялся Федор Иняев. Взяв с собой только фотоаппарат, планшет ПУАОС с картами и бинокль, он выполнил фотосъемки и решил подняться выше. Выбросил два балластных мешка. Аэростат пошел на высоту, и вскоре Федор заметил стреляющую по нашим колоннам артбатарею, скопление вражеских танков, машин. Он [97] запросил огня и удачно скорректировал его. Но тут другая батарея открыла огонь по лебедке. В сплошном грохоте разрывов со стороны нашего тыла внезапно вынырнули три вражеских истребителя. Иняев заметил их, но что из этого, если в корзине воздухоплавателя, кроме пистолета, ничего нет.

Аэростат уже обложило клубками разрывов наших зениток — зенитчики всегда старались выручить нас, однако самолеты противника сделали свое дело и ушли.

Оболочку аэростата охватило пламенем, кто-то из связистов еще передавал артиллеристам наблюдения, переданные Федором: «Цели накрыты! Давай беглый огонь!..» А из пламени и дыма вывалилась человеческая фигурка и, не раскрывая парашюта, падала к земле. Секунда, вторая… Пора бы раскрыть парашют, и Федор это выполнил, но «мессеры» будто того и ждали — парой пошли в атаку на зависшего в воздухе нашего товарища…

По-всякому заканчивались такие неравные поединки. Тогда один из «мессеров» был сбит нашими зенитками и упал на лес. Невдалеке приземляется Федор.

Вот она война. Все просто. Было и будто не было… Но за первые пять дней наступления так вот примерно мы потеряли шесть аэростатов. Воздухоплавателям пока везло. Бишоков, Киприянов, Клишин, Кириков, Битюк, Можаев, Белов, Ольшанский — все оказались удачниками в боях, да и парашюты наши срабатывали безотказно — спасибо Тарасову!

О больших потерях аэростатов я доложил командующему артиллерией фронта, поставил вопрос о необходимости более сильной защиты аэростатов зенитными средствами, а при выполнении особо сложных заданий — и истребителями: наши счетверенные установки станковых пулеметов не давали должного эффекта в борьбе с самолетами врага. По армии без промедления был издан приказ: всем зенитным средствам, какие только будут находиться во время нашей работы вблизи аэростата, непреклонно отражать нападения вражеской авиации!

Налеты на аэростаты, конечно, продолжались, но стараниями зенитчиков спесь у «мессеров» поубавилась.

* * *

12 июня генерал Н. Н. Жданов приказал соединениям и частям своего корпуса в двое суток передислоцироваться с центрального направления — Выборгского шоссе, где был нанесен первый удар, на левый приморский фланг 21-й армии. [98] Отсюда планировалось нанести главный удар по прорыву второй полосы обороны, так как разведка установила, что в направлении Выборгского шоссе противник подтянул большие резервы.

На следующий день генерал Жданов вызвал меня и приказал зачитать воздухоплавателям телеграмму главного маршала артиллерии Воронова, в которой нас и артиллеристов поздравляли с успешными боевыми действиями.

— А завтра с утра, — поставил новую задачу генерал Жданов, — будете вести разведку в районе прорыва. Для прикрытия от «мессеров» за вашим дивизионом закреплены зенитки…

И вот 14 июня утром — прорыв второй полосы вражеской обороны. Посменно поднимаются на задание Шестаков, Кириков, Битюк, Белов, Можаев, Гречаный, Когут. В корзине с нашими воздухоплавателями артиллеристы — они дело свое знают!

И все же как ни хорошо работают зенитчики, а приходится покидать горящие аэростаты в этот день и Можаеву, и опять Федору Иняеву, и раненому Когуту. Но наступление продолжается, значит, продолжаем работать и мы. Более того, поступает приказание усилить разведку: пехоту удерживает вражеский огонь.

В районе Сийранмяки работу 151-го артполка обеспечивает отряд Шестакова. Он располагается на опушке леса, метрах в двухстах от батареи.

Вместе с лейтенантом Дурницыным на задание поднимается и командир батареи артполка капитан Позомик. Четко работают они, корректируя огонь артиллеристов, но неожиданно показываются самолеты с красными звездами на крыльях и открывают по аэростату огонь. Это оказались «мессеры».

Выгадав миг растерянности зенитчиков, они атаковали и подожгли аэростат. Капитану Позомику так и не пришлось прыгать с парашютом. Убитый наповал, он упал вместе обгорелой корзиной невдалеке от своих батарей.

И тут, словно спохватившись, ударили все шестнадцать пулеметов прикрывавшей нас роты ДШК и батарея МЗА-8. Двумя самолетами поплатился враг за смерть Позомика. Горящие, они врезались на наших глазах в землю.

А в воздух на боевое задание пошел лейтенант Немещаев. Бой разгорался. Несмотря на мощь заградительного огня наших зенитчиков, в сплошном грохоте и реве моторов его аэростат атаковали уже три «мессершмитта».

Зенитчики сбили ведущего — он упал в озеро. Но два [99] других все-таки подожгли аэростат. Тогда снаряжается новый — со старшим лейтенантом Можаевым. Ему тоже приходится прыгать с парашютом — осколок бризантного снаряда перебивает трос аэростата. В последний миг Можаев все-таки успевает клапаном стравить газ и вскрыть аэростат при помощи разрывного устройства. Оболочка спасена. Она быстро восстанавливается и наполняется водородом для немедленного подъема.

Трудный это был день. Одиннадцать подъемов, шестнадцать корректировок по выявленным батареям противника. И непрерывное движение вперед.

К шести часам вечера наши войска штурмом овладели Кутерселькя, Мустамяки (Горьковское) и Саха-Кюля (Мухино).

На следующий день был взят форт Ино (Приветненское). Потерь в этот день у нас не было, и к вечеру начальник штаба дивизиона М. Скачков и его оперативный помощник С. Тимошевский отправились в отряд А. Баурова — передать распоряжения командования и запасные парашюты.

Дороги-то были запружены подбитыми орудиями, танками, автомашинами. Добираться группой решили по лесным просекам, а то и прямиком по лесу. Но случилось так, что ни в отряд не пришли, ни в штаб не вернулись. Не увидел я больше ни Миши Скачкова, ни Сергея Тимошевского. Наши боевые товарищи подорвались на мине.

Три долгих года вместе защищали Ленинград. Дождались наконец желанного наступления, о котором мечтали с первых дней войны, и вот…

Похоронили мы своих товарищей прямо на месте гибели, у воронки. Сколько еще останется таких могил по дорогам войны!..

А уже 18 июня 1944 года. В этот день — прорыв третьей Маннергеймовской полосы обороны, и у нас напряженная работа. Во время подъема Шестаков и Бауров замечают с воздуха кочующие батареи, отдельные кочующие орудия, и я доношу об этом в штаб артиллерии армии. В разведотделе сомневаются. Данные звукометристов они считают более точными.

Но мы оказываемся правы, и в этом артиллеристы убедились сами сразу же после прорыва. Противник таким способом пытался создать видимость насыщенности своей артиллерией. Не помогло. Не устояла перед мощью нашей техники и обновленная, усиленная маннергеймовская линия. Все ближе и ближе подступали мы вместе с артчастями к Выборгу. [100]

Только за три дня до штурма этого города в отрядах Кирикова и Ферцева аэростаты с воздухоплавателями А. Можаевым, Ф. Иняевым, В. Киприяновым, А. Клишиным и другими поднимались на задания девятнадцать раз. И молодые, и опытные «старички» задания артиллеристов выполняли отлично. Не одну благодарность получили тогда от них и от командования армии.

Хотя порой случалось и такое. Как-то выбрали мы очередную площадку для бивака и подъемов у местечка Кутерселькя. Подходит один из любопытствующих пехотинцев и допытывается:

— И что же вы собираетесь делать с этой грозной техникой?

— Как «что», воевать, — отвечают воздухоплаватели.

— Воюют на переднем крае, — не без иронии замечает служивый.

Но первый же подъем «разъясняет» недоверчивым пехотинцам, где и как воюют. Обстрел аэростата и подъемного поля заставляет с уважением взглянуть на нашу работу. Особенно когда один снаряд, предназначенный нам, угождает в походную кухню пехоты…

Война — везде война. У нас она и в воздухе, и на земле.

* * *

Все светлые июньские ночи дивизион воздухоплавателей вел боевую работу. Активные действия наших бомбардировщиков и прикрывающих их истребителей были надежной защитой и нам, а укрываться и уходить маневрами от артобстрелов мы научились.

Начался штурм Выборга — последнего опорного пункта противника на Карельском перешейке.

К этому времени из госпиталя вернулся М. П. Крючков и вступил вновь в командование отрядом. Грамотный артиллерист-воздухоплаватель, он умел держать свой отряд всегда в боевой готовности, четко ставить конкретные задачи, указывать на то главное, что должен делать на определенном этапе боевой работы каждый воин.

Помню, когда я приехал в отряд Крючкова, неожиданно налетели «мессершмитты». Михаил Павлович распоряжался огнем счетверенных установок, и один самолет удалось обить. Задымил и второй «мессер», но аэростат наш противник все-таки подбил.

Пришлось Крючкову срочно готовить к подъему новую оболочку, только что мной привезенную. А команды на [101] подъем долго ждать нам почти не приходилось. Из штаба артиллерии просили срочной корректировки огня для 5-го гвардейского артдивизиона особой мощности.

И вот серебристое тело аэростата, удерживаемое девчатами, готово к подъему. В корзине Когут и Гречаный проверяют связь с лебедкой, артдивизионом. Командир подъема лейтенант А. Можаев сообщает артиллеристам координаты аэростата и четко подает команды.

Мне очень нравился своей работой лейтенант А. Можаев.

Пришел он к нам в начале 1943 года. Не очень видный, по-мальчишески щупленький, розовощекий. Огромные тупоносые сапоги с широкими голенищами еще больше подчеркивали его мальчишеский вид. Да что там говорить, Анатолию Можаеву не исполнилось тогда и девятнадцати лет. На фронт он попал после окончания артиллерийской спецшколы и ускоренного курса военного училища и как-то сразу в дивизионе пришелся ко двору. Бывалые воины были значительно старше Можаева, но признали его своим командиром. Жадно впитывал Анатолий наш боевой опыт, изучая новое для себя воздухоплавательное дело, и скоро стал одним из ведущих аэростатчиков. Я не мог не радоваться успехам лейтенанта.

И в тот раз он действовал четко, уверенно.

Ориентиры под Выборгом были хорошие — малые озера да постройки пригорода. Так что воздухоплаватели быстро обнаружили цели, которые веля огонь по нашим наступающим частям, сообщили отклонение снарядов артдивизиону, и тот перевел огонь на поражение.

Это была последняя корректировка нашего дивизиона при взятии Выборга.

Но война за Карельский перешеек еще продолжалась. Как-то, ведя разведку, Киприянов, Смагин и Клишин в разное время заметили западнее Танхары взлеты и посадки самолетов. Доложили наблюдения. Наши летчики слетали туда, сфотографировали район и зафиксировали большой… сад.

Но вот 21 июня из этого «сада» выскакивает истребитель и атакует наш аэростат. Когда бомбардировщики как следует обработали весь район, оказалось, что за садом скрывался хорошо замаскированный полевой аэродром.

Еще больше меня удивило, когда на следующий день на правом фланге нашего отряда неожиданно поднялся в воздух неизвестно чей аэростат. «Это что же еще такое?» — недоумевали воздухоплаватели дивизиона. В разведотделе [102] армии я узнал, что в прибывшей 59-й армии действует отряд 8-го дивизиона под командованием капитана Е. Юлова, Но работать нашим товарищам — увы! — долго не пришлось. Группа «юнкерсов» под прикрытием четырех Ме-109 принялась бомбить наши батареи. Один из «мессеров» спикировал и на аэростат 8-го дивизиона и поджег его. На мгновение только опоздала пара наших истребителей. Врезавшись в строй самолетов противника, «яки» сбили три бомбардировщика и один «мессер». Понемногу воздушный бой смещался на территорию врага, но вот через несколько минут в нашу сторону с ревом на огромной скорости, чуть ли не задевая верхушки сосен, пронесся «як». Чуть поодаль от него на небольшой высоте — два Ме-109.

На другой день мы встретились с двумя техниками, которые искали не вернувшийся на базу самолет. Оказалось, что мы видели краснозвездный истребитель, которым управлял летчик Серов. Не раз он защищал и наши аэростаты.

А немного погодя из фронтовой газеты я узнаю о присвоении звания Героя Советского Союза летчику-истребителю старшему лейтенанту Серову, сбившему 39 вражеских самолетов!

Два из них в последнем бою он сбил на моих глазах.

* * *

За одиннадцать дней войска Ленинградского фронта продвинулись в глубь Карельского перешейка на 110–130 километров, освободили Выборг, всю северную часть Ленинградской области.

Нами за эти дни было проведено 302 подъема аэростатов наблюдения, 85 раз мы корректировали огонь наших батарей, при этом была подавлена 61 батарея противника и уничтожено 11 целей.

Приказом Верховного Главнокомандующего от 21 июня тридцати трем наиболее отличившимся в боях соединениям и частям присвоили наименование Выборгских. С этого дня и наш дивизион стал именоваться 1-й Выборгский ордена Красной Звезды воздухоплавательный дивизион аэростатов артиллерийского наблюдения.

Пятьдесят три воздухоплавателя были отмечены орденами и медалями. Наградили и меня — вторым орденом Красного Знамени.

Надо сказать, большая нагрузка в период наступлений выпадала на наши технические и хозяйственные службы. При больших потерях материальной части майорам Е. Шальопе и И. Торбе требовалось без задержек обеспечивать отряды [103] оболочками, парашютами, химикатами, газом. И наши отрядные техники Г. Шакин, А. Забелин, Н. Чайко, Л. Парчуф с газодобывателями М. Еремеевым, Н. Куракиным, Г. Гришко в труднейших полевых условиях, зачастую при обстрелах и налетах самолетов, днем и ночью вели газодобывание на полевых газозаводах ВУГ-120. А девушки-аэростатчицы доставляли в газгольдерах газ до отрядного бивака. Они прошли в дивизионе большую школу боевой работы и уже нисколько не походили на тех беспомощных девчушек, которых обучал у Поклонной горы лейтенант Грановский. Девушки стали настоящими солдатами, умело действовали на многих ответственных наших работах. Я не могу не назвать их. Это С. Салихова, А. Кириевская, М. Мосалева, Е. Гробовская, В. Костоусова, М. Михайлова, А. Еремеева, О. Мартынова, З. Гусева, Л. Гуревич и многие другие.

А как не отдать должное и нашим врачам, фельдшерам, медсестрам! Участник гражданской войны майор медицинской службы Сергей Федорович Шишко и фельдшер Александра Ивановна Смирнова прекрасно организовали в дивизионе медицинское обслуживание. Отрядные фельдшера лейтенанты медицинской службы Валентина Малоземова, Игорь Данилов, Григорий Лютцев, Дина Соболева, Федя Лутин помогали раненым, заботились о нашей постоянной боевой форме. За все время боевых действий на Ленинградском фронте у нас в дивизионе не было никаких серьезных заболеваний.

Словом, боевой коллектив воздухоплавателей обрел опыт, мастерство. Немало сделали мы и для пополнения специалистами вновь сформированных дивизионов. Так что, когда мне пришло распоряжение явиться в ГУКАРТ, в Москву, я понял, что это — предвестие каких-то новых перемен, возможно, передислокации нашего дивизиона.

…Впервые с начала войны из окна вагона смотрел я на искромсанную, словно оспой, покрытую воронками бомб и снарядов железнодорожную насыпь. Движение хотя и было налажено, но скорый поезд добирался до столицы больше чем пятнадцать часов.

В оперативном отделе ГУКАРТа меня ждали. Встретил подполковник Степан Михайлович Шилин, воздухоплаватель еще тридцатых годов. От него узнал, что главный маршал артиллерии Николай Николаевич Воронов хорошо осведомлен о работе воздухоплавательных частей и доволен нашей работой не только по отчетам и оперативным сводкам, но и [104] по отзывам командующих артиллерией фронтов. Что ж, такое слышать было отрадно.

Степан Михайлович заметил, что главный маршал артиллерии подробно ознакомился с моей докладной, в которой приводились итоговые данные работы дивизиона по годам. Я приведу несколько цифр этого документа войны.

1942 г.

1943 г.

1944 г.

проведено подъемов

2620

1702

1022

время нахождения в воздухе (часы)

3710

1757

1153

обнаружено батарей

739

864

230

проведено корректировок

405

444

205

подавлено батарей

345

285

131

уничтожено целей противника

33

51

24

В оперативном отделе меня кратко ознакомили с обстановкой на фронтах, рассказали, какие предстоят боевые действия. Узнал я, какие дивизионы и отдельные отряды, сформированные еще в сорок втором — сорок третьем годах, работают на других фронтах.

Летом 1944 года при освобождении Карельского перешейка и Южной Карелии на участок станции Свирь-3 был передислоцирован 3-й воздухоплавательный дивизион.

Во время Свирской операции, а она длилась с 21 июня по 16 июля, наблюдатели дивизиона провели в воздухе 88 часов. С их помощью артиллерия уничтожила пять минометных и три артиллерийских батареи врага, до двух батальонов пехоты, разбила одну переправу. Дивизиону было присвоено почетное наименование «Свирский», и он был награжден орденом Красной Звезды.

В мае 1944 года на базе двух других воздухоплавательных отрядов сформировался 10-й дивизион. Позже он будет участвовать в Львовско-Сандомирской операции и с боями пройдет до Берлина.

Здесь же, в ГУКАРТе, выяснилось, что артиллеристы 2-го Белорусского фронта, которому предстояло освобождать северную часть Польши (Померанию), пока не имели воздухоплавательной части и потому при формировании армий на этом направлении намечалось придать фронту наш, 1 ВДААН.

На совещании работников управления я встретил своих боевых товарищей — Осадчего, Черкасова, Кораблева. [105]

Всех нас здесь приветствовал главный маршал артиллерии Н. Н. Воронов. Его я видел впервые и, признаться, волновался.

А главный маршал с интересом расспрашивал меня о разработанных нами приборах и о фотопанорамах, о применении ложных аэростатов. По разговору я понял, что расспрашивает меня человек, хорошо осведомленный в наших делах. Сравнив стоимость уничтоженных противником пяти старых оболочек аэростата АН-350 со стоимостью его трех самолетов (не считая того, что на ложные аэростаты враг истратил восемь тысяч снарядов!), главный маршал заметил:

— За такую инициативу надо бы награждать.

Я ответил, что о наградах для воздухоплавателей заботился генерал Одинцов, хотя для нас это было, конечно, не самым важным.

Н. Н. Воронов в конце беседы предложил мне доложить начальнику отдела обеспечения генералу А. А. Сахарову о наших нуждах по материально-техническому снабжению. Так что возвращался я к своим товарищам в дивизией с интересной информацией о новых аэростатах АН-640, которые уже были приняты на вооружение, которые уже и оформил, с обещанием доставки техники по месту нашей новой дислокации. [106]

Вперед на запад!

Воздухоплаватели над польской землей и над Восточной Пруссией. Впереди Данциг. Трехсоткилометровый марш. Форсирование Одера

С ноября 1944 года в дивизионе началась подготовка к возможной передислокации. Хозяйство у нас не такое уж и малое — о многом предстояло позаботиться, все продумать. Сказывались и потери в боях, и отсутствие Кирикова, Битюка, Когута, которых послали на курсы переподготовки для работы с новой техникой. Требовалось переукомплектовать и отряды, и штаб.

И вот приходит приказ. У генерала Одинцова мне зачитывают телеграмму главного маршала артиллерии Н. Н. Воронова о передаче нашего дивизиона в распоряжение командующего артиллерией 2-го Белорусского фронта. Срок прибытия на новое место дислокации — в город Острув-Мазовецки — до 15 января 1945 года.

Приказ этот воодушевляет воздухоплавателей. Еще бы, скоро мы будем громить фашистов на их собственной земле!..

* * *

14 января еще на подходе к Острув-Мазовецки слышим из теплушек грохот орудий. «Неужто опоздали?» — тревожно спрашиваем друг друга. Ведь должны были приехать до 15 января, с тем чтобы иметь несколько дней для подготовки и связи с артчастями 2-го Белорусского.

Чуть позже в штабе артиллерии фронта я узнаю, что Ставка перенесла срок наступления. А пока что мы срочно разгружаемся, Ночь промозглая, валит мокрый снег, к утру все окрест застит туманом. Он словно накатывает гигантскими волнами, поднимаясь перед глазами призрачной седой пеленой. От коменданта получаем команду колонной продвигаться к месту сосредоточения, населенному пункту Пожондзе. Мы удивлены таким названием польской деревни. Оно нам кажется грузинским. Узнаю я от коменданта также, где размещается штаб фронта — в лесу, у местечка Другоседло.

Размещаются все отряды в землянках танкистов и артиллеристов, [107] тылы которых ушли вперед — фронт-то врага, уже прорван. Ну а для штабистов Шальопа находит в деревне добротный дом. Хозяин-поляк радушно угощает нас чаем, то и дело повторяя при этом «добже, пано, добже». Понимаем мы их с трудом, но радость на лицах нескрываема. Да и как не радоваться изгнанию фашистов с польской земли, как не приветствовать нас, своих освободителей!

В штабе артиллерии фронта наши отряды закрепляют за армиями и артдивизиями. Когда начальник разведотдела подполковник Федорович называет действующие в прорыве 2-ю ударную армию И. И. Федюнинского, 3-й арткорпус прорыва Н. Н. Жданова, я с удовлетворением отмечаю, что фактически мы будем продолжать боевую работу Ленфронта, что наш опыт пригодится.

В разведотделе с командирами отрядов изучаем обстановку на фронте, знакомимся с задачами, которые предстоит решать. Тут же получаем и топографические карты с нанесенными опорными пунктами обороны противника. С тем и разъезжаемся — разыскивать соединения, с которыми надлежит теперь работать: 18-ю артдивизию прорыва, 48-ю гвардейскую тяжелую гаубичную артбригаду и штаб 3-го арткорпуса прорыва.

Но в стремительном наступлении войск не так-то просто найти своих артиллеристов. На наши расспросы о дислокации той или иной части в лучшем случае никто не отвечает. Зачастую — недоумение, а то и просто настороженность и подозрение.

Но наши связные ефрейторы В. Васин, А. Хмелевской, Н. Иванов скоро наловчатся и в такой вот обстановке безошибочно выискивать то, что нам нужно. Общительность их натур сделает свое дело, позволит запросто найти общий язык и с встречными солдатами, и с офицерами. Не испытывая особого стеснения, они смогут подчас остановить и легковую машину с начальством, но своего добьются. Так что уже в Цехануве через тылы 18-й артдивизии мы наконец находим первый эшелон. Тут, в районе Млавы, встречаемся со старыми нашими ленинградскими знакомыми. Начальник штаба полковник Е. Н. Гуревич, начальник оперативного отдела полковник В. В. Моргунов — они рады нам. Еще бы! Артиллеристы пока фактически работают без разведки, а без разведки — как без глаз.

И нам сразу же ставится задача по старому ленинградскому методу — работать с подвижной артгруппой. Это нашим бойцам-воздухоплавателям тоже по душе. [108]

Но вот и первые затруднения, которые начинают мешать: электрические линии, телефонные линии, деревья — они, кажется, специально поразбросаны по всем дорогам Польши. Из-за них нет никакой возможности продвигаться на боевом тросе. Вот тогда-то и появляется идея передвигаться на двух тросах — на боевом и маневровом.

Лебедка спокойно двигается по дороге, а аэростат, переведенный на маневровый трос, плывет с балластом и наблюдателем в корзине на высоте метров семьдесят — восемьдесят. Но вот на пути препятствие. Оно преодолевается поочередно каждым из тросов: сначала отсоединяют один трос, потом другой — примерно так, как перешагивают через барьер.

Ну а случись приказ — тут же подъем на боевом, тут же разведка и корректировка огня. Вот так и плывут в корзинах по дорогам Польши наши воздухоплаватели Клишин, Гречаный, Бишоков…

Сзади непременно кто-то подгоняет. Вот колонна наших танков торопится на запад. Головной тормозит, и его командир подбегает к лебедке и просит Гречаного, который командует подъемом:

— Эй, браток! Будь добр, дай команду наверх — глянуть, в каком направлении пошла наша передовая колонна?

Как не выполнить просьбу танкиста! Тут же Бишоков и просматривает окрестность. А куда ни глянь, в самом прямом смысле горячие следы недавнего боя. И слева, и справа от дороги трупы гитлеровцев, разбитая дымящаяся техника, развороченные доты…

Вот так и продвигаемся с наступающими частями, по сути сразу же включившись в боевую работу в интересах наших артиллеристов.

Здесь, на дорогах Польши, произошла встреча с Маршалом Советского Союза К. К. Рокоссовским. Он в сопровождении нескольких машин был вынужден остановиться из-за образовавшейся на дороге пробки. Выйдя из машины, маршал завел разговор с танкистами, и я наблюдал, с каким вниманием они слушали полководца. Нага аэростат на маневровом тросе находился неподалеку. Тогда сопровождавший Рокоссовского генерал приказал мне отвести в сторону действительно всегда привлекавшую внимание «колбасу», дабы исключить возможность обстрела противником, что мы срочно и сделали.

Маршал посмотрел в сторону нашего аэростата, и я [109] тогда, конечно, не мог даже и предположить, что судьба совсем скоро сведет меня с прославленным полководцем в другой обстановке…

* * *

В конце января при взятии сильно укрепленного пункта Грауденц, раскинувшегося на восточном берегу Вислы, и при ее форсировании воздухоплаватели по заданию штаба армии несколько дней вели разведку западного берега, выявляли движение вражеских войск, корректировали огонь 18-й артдивизии по обнаруженным целям.

Здесь мне довелось видеть, как инженерные войска наводили под обстрелом противника переправу с укреплением льда досками и пластинами. Невольно вспомнился наш Невский пятачок… Только вот лед здесь был слабоват. Мороз лишь несколько дней подержался чуть больше двадцати градусов, так что переправа действовала недолго.

А работа дивизиона не прекращалась ни на день. Отряд Шестакова за неделю выполнил около сорока подъемов, десятки корректировок. Особенно удачной получилась корректировка у Клишина по танковой колонне, которую уничтожала наша артиллерия.

Отряд Смолянникова в районе действия 70-й армии хорошо сработал при уничтожении гарнизона блокированного города-крепости Торн. Здесь, правда, на наши аэростаты сильно обрушилась вражеская артиллерия. Два раза приходилось посылать сюда и новую технику, и химикаты для добычи газа. И как ни буйствовали немцы, как ни обстреливали аэростат, наши бойцы поднимались над городом-крепостью более двадцати раз.

Отряд Крючкова действовал со 2-й ударной армией и держал путь к Балтийскому морю через Дойтш-Айлау, Штум, затем — на Данциг.

А наш КП только и успевал менять места: сначала перебрался в Велтки-Лотщы, 13 февраля — в Гросс-Кребс. Но и здесь мы задержались недолго.

Названия населенных пунктов, еще вчера неизвестные, ничего не говорящие нашему слуху, тем не менее волновали бойцов, брали за душу. На фронте-то текущий день долог, обстрел кажется бесконечным, но вот возвращаешься мысленно назад — и невольно ощущаешь, как это время скоротечно. Давно ли из сводок Совинформбюро мы с болью узнавали, что фашистами взяты Орша, Смоленск, Ростов. Совсем недавно, чуть ли не вчера, освобождены Курск, Минск. А для кого-то музыкой отзывались вести [110] об изгнании врага с родных его мест — Порхова, Луги, Полоцка…

Теперь же вот эти розенбурги, мариенбурги, ризенау. Гонит русский солдат врага к его логову. Это не география — наш путь по Восточной Пруссии. Это история, которую пишем мы в жестокой борьбе с врагом своей кровью.

А стремительность наступления по Восточной Пруссии настолько велика, что нашим отрядам просто не приходится работать на одном месте. Надо все время продвигаться вперед с аэростатом в боевом положении — в боевых порядках артиллерии.

В небольшом поместье Штумсдорф, где выпала мимоходная передышка, воочию убеждаемся в том, что будущее народов отвоевываем у тех, у кого нет ничего святого, — у фашистских зверей. Заняв дом для ночлега, помню, посовещались и решили осмотреть его: фашисты умели оставлять для нас самые неожиданные «сюрпризы». Наши связисты Иванов и Ковалев вбежали и на чердак. Но вот проходит минута, вторая какой-то неживой тишины, и, растерянные до белизны в лицах, они спускаются обратно.

На чердаке, оказывается, висели четыре трупа: мужчина в морской форме, женщина, девочка лет десяти и мальчик лет шести. Работающие на этой зажиточной ферме итальянцы, потрясенные случившимся не меньше нашего, принялись рассказывать, что хозяин фермы — морской офицер, ярый фашист, что он ворвался накануне в дом и бросился было уничтожать свое хозяйство, но, заслышав нарастающую канонаду фронта, набросился на семью.

Фашист повесил сначала детей, потом жену, а затем повесился и сам. Предсмертные крики обреченных им детей и жены были слышны на всю округу…

Вот он — звериный облик фашизма во всей своей наготе!

В том доме мы не остались, ушли дальше.

А 21 февраля короткая передышка у меня с отрядом Крючкова не где-нибудь, а в замке самой княгини Шнейдер. Это был очень красивый и богатый замок, правда пострадавший основательно. И отдельные обеденные залы, и игральные комнаты с роскошными бильярдными столами, и картинные галереи — все было разрушено, везде обломки кирпича, пыль. На территории замка разгуливал брошенный и голодный скот. Из окон домой тут и там белели флаги, а то и просто простыни или наволочки. [111]

Через пару дней все наши отряды вновь двинулись вперед — на Данциг. Расположенные рядом военно-морские базы Гдыня и Данциг с суши были прикрыты мощнейшими укреплениями, железобетонными дотами. На всем побережье, даже в курортном городке Сопот, — тяжелая артиллерия. Так что командир корпуса, ставя нашему дивизиону задачу — вести разведку огневых средств в укреплениях противника, подчеркнул, что работа воздухоплавателей не должна прерываться. Прикрытие же нас должны были обеспечить истребители.

Но не так-то просто оказалось пробиться к месту дислокации нашим отрядам — дороги были забиты беженцами. Геббельсовская пропаганда наплела немцам таких ужасов о советских «зверствах», нагнала такого страху на мирных жителей, что те, в панике побросав свои жилища, плелись невесть куда, лишь бы подальше от русских.

А по шоссе к Данцигу шли и шли колонны наших мощных танков ИС. Автомашины перед ними непрерывными сигналами требовали освободить путь, но вот зазевается какой-нибудь шофер, не срулит вовремя на обочину — и, глядишь, танк задел его за борт и протащил юзом, оставив в стороне от дороги.

Семен Смирновский, один из лучших наших шоферов, не зевает, всегда заблаговременно приткнет свой старенький ЗИС-5 к деревьям на обочине, а сам с завистью ласкает взглядом новенькие облицовки, кабины и мощные задние мосты студебеккеров. Очень хочется Семену и самому пересесть за баранку такой вот машины. Не знает, не ведает он, что совсем мало осталось кручиниться по новой технике — вот возьмем Данциг и сменим старенький, расхлябанный на трудных фронтовых дорогах ЗИС на новую машину.

Однако ворваться в Данциг с ходу танковым соединениям, как говорится, не подмастило — остановил крепостной вал с орудийными дотами. У врага было в избытке пристрелянных ориентиров (реперов), и он мгновенно переносил огонь на любую цель.

Добротную вражескую пристрелку мы ощущали и на себе. Что ни подъем, то обязательный обстрел аэростата и в воздухе, и на земле, и, что характерно, с большой точностью. Но ведь и наши артиллеристы за годы войны неплохо научились стрелять. Вот один дот противника уничтожен, второй подавили, третий… А помогаем артиллеристам в их боевой работе конечно же мы, воздухоплаватели. И как бы метко ни стрелял враг, но под надежным [112] прикрытием истребителей порой часами удавалось провисеть в воздухе и Иняеву, и Ферцеву, и Можаеву…

Что говорить, все воздухоплаватели рвались в воздух. Артиллеристы снарядов теперь не жалели, и по любым целям мы корректировали огонь до полного их уничтожения. Правда, потерь хватало и у нас — в основном на земле. «А что, если попробовать при обстреле имитировать поджог аэростата?..» — пришла кому-то мысль. И мы решили испытать нашу, так сказать, военную хитрость. Метрах в ста от места подъема к полусгнившему сарайчику приваливаем кучу дров, прошлогодней травы, и как только артобстрел — сарайчик поджигаем. Немцы попались на нашу хитрость — огонь, как правило, прекращают.

А боевая обстановка — что ни день, то какие-то неожиданности, изменения. Как-то ранним утром в воздух поднялись Клишин и Гречаный.

— Наблюдаем район населенного пункта Прауста и не узнаем знакомой местности — все залито водой, лишь кое-где виднеются островки, — докладывают на землю. — С некоторых ведет огонь артиллерия противника.

Дальше — больше. Наблюдатели выявили, что фашисты взорвали дамбы на Висле и затопили всю низменность района Прауста. Таким образом немцы еще надеялись защитить левый фланг обороны Данцига.

Сведения о залитом водой районе с «поднятыми» островками и артиллерийскими точками на них мы тут же передаем в штаб корпуса.

А через каких-то пару часов снова идут в воздух Клишин и Бишоков, и по команде с аэростата наша тяжелая артиллерия наваливается всей своей «тяжестью» на эти островки.

Невдалеке маячит в воздухе и аэростат Смолянникова, который работает на левом фланге наших частей. Враг бьет по нему бризантными снарядами с кораблей из Данцигской бухты. Чуть погодя с северо-восточной стороны города к воздухоплавателям начинают рваться «фоккеры». Такие визиты совсем не вовремя, и мы спешим передать данные в корпус о вновь обнаруженной взлетной полосе.

У артиллеристов, оказалось, не хватает «запала», чтобы достать эту полосу, — далековато. Но по наведению воздухоплавателей аэродром бомбят наши авиаторы, и, судя по всему, довольно эффективно — немцы свои полеты прекращают. [113]

И вновь отряды дивизиона перебрасываются — на этот раз в район Картхауз. И последнее задание в последних числах марта, перед самым штурмом Гдыни и Данцига, выполняют Виталий Белов, Ибрагим Бишоков и Алексей Клишин.

Неудачный это был для нас подъем. С воздуха обнаружив цель — крейсеры противника, — Клишин сообщил о них, но тут же немцы открыли по аэростату ураганный огонь. Командуя подъемом, Бишоков приказал опустить аэростат и сам пошел в воздух. Опытный корректировщик, Ибрагим Бишоков сначала направил огонь артиллеристов по кораблям, затем — по скоплению вражеской техники, но вот неожиданно аэростат атаковали два «фоккера» и подбили его.

Бишоков успел выброситься из корзины с парашютом, но приземлился, раненный в обо ноги. Его без сознания подобрали артиллеристы и отвезли в полевой госпиталь. Так закончилась наша работа перед штурмом Данцига.

А город этот был взят нашими войсками сразу же после того, как фашистский гарнизон отверг ультиматум о капитуляции. И 30 марта 1945 года в приказе Верховного Главнокомандующего сообщалось, что войска 2-го Белорусского фронта полностью овладели городом и портом Данциг.

31 марта в газетах был опубликован Указ Верховного Совета СССР о награждении маршала К. К. Рокоссовского орденом «Победа». Приказом по фронту и наши участники этой операции отмечались боевыми наградами.

Поначалу на партийных собраниях в отрядах, а затем, и на общедивизионном собрании мы подвели итоги нашей первой боевой операции на 2-м Белорусском фронте. Боевые листки рассказывали о мужестве и героизме воздухоплавателей Клишина, Можаева, Иняева, Гречаного и многих других.

Но вот новое распоряжение штаба артиллерии фронта: нам предстоит трехсоткилометровый марш в район города Штатгарда (Кольтбатц) для работы с 65, 70 и 49-й армиями.

И дивизион снова готовится к маршу.

В тылах фронта майор И. П. Торба оформляет новые грузовые машины для всех отрядов. Только мой шофер ефрейтор Василий Козуб не желает расстаться со своей старенькой эмкой, на ней и готовится к маршу.

Вскоре выступаем. Впервые за всю войну видим кавалерийские части. Как-то непривычно наблюдать бравых [114] конников на стройных и красивых лошадях в этой мешанине танков, мощных машин, бронетранспортеров. Но чувствуется, что кавалеристы попривыкли к особому вниманию со стороны технарей, а лошади их — к гулу и треску моторов: не шарахаются, ведут себя гордо и независимо.

7 апреля дивизион на подходе к Штатгарду. В этот день мы получаем распоряжение о закреплении отрядов за тремя армиями, которым предстоит форсировать Одер, и, обеспечив, по старому правилу, отряды всем необходимым, несколько перераспределив воздухоплавателей, я еду с командирами отрядов в артштабы армий знакомиться с конкретными задачами.

А задачи наши те же, что и раньше, — разведка огневых средств противника, его инженерных сооружений, наблюдение за передвижением и сосредоточением войск и техники и конечно же корректировка огня артиллерии. Особенность же предстоящей работы — в условиях местности. Дело в том, что Одер в этом районе делится на два рукава — Ост-Одер и Вест-Одер, — каждый шириной метров двести пятьдесят. Между рукавами — трех-четырехкилометровая пойма с каналами, болотами. К тому же западный берег, так сказать, господствует над нашими позициями, основательно возвышается. Командование поэтому и возлагает большие надежды на разведку воздухоплавателей. Не случайно командующий артиллерией генерал А. К. Сокольский результаты наблюдений с аэростатов при наведении переправ и форсировании реки приказал передавать непосредственно в штаб фронта.

КП дивизиона мы разместили в центре действий отрядов, в пригороде Вольтина. До начала наступления аэростаты поднимать решили только с запасных позиций. Но враг тоже начеку, тоже не дремлет.

Невдалеке от нашего КП, помню, была невзрачная церквушка. Стоит да стоит. Вокруг нее кружатся голуби. Тоже, казалось бы, какое отношение к войне имеют? Только вот чем-то насторожили они старшего лейтенанта А. В. Ячменева. Он возьми да и подстрели на лету из малокалиберной винтовки пару голубей. И что же? На ноге одного оказалась прикреплена зашифрованная врагом почта!

Вразведотделе штаба фронта установили, что и так вот немцы передавали данные о дислокации наших войск здесь, на восточном берегу Одера. [115]

19 апреля к нам на КП приехал начальник разведки артиллерии фронта и сообщил, в каких местах инженерные части будут наводить переправы. Наша задача охранять их, засекать любые средства, мешающие наведению.

На следующий день с утра на всем участке фронта началась мощная артподготовка. В это время саперы принялись за переправы, а аэростаты наши поднялись в воздух.

Прошел час — половина переправ была наведена. Но как только артподготовка закончилась, неподавленные огневые точки противника тут же принялись за ответный огонь.

Форсирование Одера живо напомнило мне чем-то форсирование Невы. Но разве можно было сравнить оснащенность переправочными средствами с той, которой располагали наши инженерные войска в начале войны?! Невольно подумалось: вот бы нам тогда такие переправочные средства…

Первые сведения в штаб передали Иняев, Можаев и Клишин. Артиллерийская канонада не смолкала ни на миг, и больше часа они вели разведку, корректировали огонь. Переправы в центре прорыва и на правом фланге тщательно уберегались от артиллерии противника. Так что на правом фланге наши войска даже захватили плацдарм на западном берегу. Но тут из района Штеттинских укреплений по этому плацдарму и переправам гитлеровская тяжелая артиллерия открыла огонь.

Ферцев и Иняев быстро обнаружили эти батареи, вызвав огонь артдивизионов на их уничтожение. Однако командир артиллерийского полка попросил уточнить координаты противника. Дело в том, что стало известно о складах с цистернами, в которых, по данным разведки, находился газ иприт. С этими складами лучше быть поосторожнее, и наши воздухоплаватели действуют предельно точно. Вражеские батареи вскоре замолкают.

…Шесть дней и шесть ночей наши аэростаты беспрерывно находились в воздухе на восточном берегу Одера. Как и прежде, блеснули мастерством опытные воздухоплаватели Можаев, Ферцев, Белов, Гречаный, Клишин, Киприяпов, Ольшанский.

Дивизионом было проведено более 100 подъемов, обнаружено 160 целей, по которым семьдесят раз корректировался огонь. Со всех трех аэростатов воздухоплаватели передавали в штаб данные наблюдений за полем боя, то и [116] дело по ходу операции выполняли и специальные поручения штаба фронта.

И как же мы были благодарны нашим летчикам-истребителям за поддержку, за то, что дали нам возможность спокойно работать.

Вот как рассказывал о тех днях в газете «Красная звезда» подполковник П. Трояновский:

«…25 апреля фашистская столица была полностью окружена и отрезана от всей страны. Берлин перестал быть похожим на Берлин. Он молчал, на улицах замерли трамваи, остановились поезда метро, потухли лампочки, берлинцы спешно копали колодцы и ходили за водой на Шпрее.

Аэропорт Темпельгоф, оставшийся в руках врага, нейтрализовала наша артиллерия. Это была замечательная работа. Однажды вечером артиллеристы одного советского соединения подняли в воздух аэростат. Корректировщик майор А. Филиппов увидел в бинокль взлетные площадки Центрального берлинского аэропорта, ангары, много самолетов самых различных систем.

— Прошу огня! — сказал Филиппов по телефону в штаб.

Ударили пушки. Филиппов наблюдал разрывы снарядов и сообщал по телефону необходимые поправки.

Немцы на аэродроме засуетились. Многие самолеты начали рулить к старту. Вражеские зенитки открыли огонь по аэростату.

— Спустите меня ниже! — скомандовал Филиппов. Немецкие снаряды начали рваться высоко над ним, а наши пушки, пристрелявшись, перешли на поражение. Филиппов сообщал:

— Горят три самолета.

— Подбит истребитель!

— Вспыхнули две автоцистерны…

За два часа непрерывного огня наша артиллерия сожгла и подбила 22 немецких самолета, из них 4 загорелись на взлете.

Ночью советская артиллерия обрушила на Темпельгоф новый удар. После него, вплоть до занятия аэропорта нашей пехотой, ни один немецкий самолет не поднимался отсюда в воздух и не садился здесь».

Все задачи фронта и артчастей по разведке и корректировке огня по целям противника в те дни мы выполнили с честью. Дивизиону была объявлена благодарность командующим артиллерией фронта генералом А. К. Сокольским, [117] а приказом фронта дивизион наградили орденом Александра Невского. Отметили и особо отличившихся наших товарищей.

Но война еще продолжалась.

Переправившись через Одер, мы еще продолжали боевую работу. Наступление наших войск было настолько стремительное, что времени на отдых оставалось в обрез: ночью переводили аэростаты на маневровом тросе, днем работали по заданиям. Кратковременная «безработица» выпадала лишь в пасмурные дни, когда высота облачности опускалась ниже ста метров. Но и в таких случаях мы держали технику наготове и по первой же команде хотя бы на сто метров, но на задание поднимались.

А путь наш лежал в направлении Темплинга, Нойбранденбурга, Варена, Ростока. В предместье Темплинга мы еще раз столкнулись со зверствами фашистов.

Помню, разместились мы в окрестностях города ночью. Еще никто толком не устроился на ночлег, как вбегает встревоженный фельдшер Дина Соболева и просит командира отряда и метеоролога Павлова скорее пройти с ней в соседний дом.

Страшную картину увидели они там: четыре женщины — бабушка, мать и две дочки, истекая кровью, лежали с перерезанными венами… Тот же страх перед большевиками заставил и эту семью наложить на себя руки. Не мешкая, бойцы помогли фельдшеру Соболевой перевязать им раны, затем всю немецкую семью отправили в госпиталь.

На следующий день с отрядом Шестакова мы подъехали к окраинам Ростока, где нам было приказано сосредоточиться, и, к удивлению своему, видим, как жители города, в основном женщины и дети, бегут в лес.

На центральной улице ни души — она словно вымерла в одночасье. И старшина Степанов, уловив момент, благоприятный для его кулинарных дел, развернул кухню, чтобы приготовить обед — надо же успеть накормить весь личный состав горячей пищей.

Вдруг в дом, где мы остановились, робко вошла женщина с девочкой на руках. В глазах испуг, ребенка прижимает к груди, да так, будто его вот-вот отнимут.

— Почему удрало население? — решил выяснить Шестаков.

И женщина рассказала, как по немецкому радио каждый день передавали, что русские солдаты убивают детей [118] на глазах матерей, а потом и самих родителей. Мы только расстерянно переглядывались. А когда обед был готов и Степанов предложил матери и ребенку дышащие горячей снедью миски, немка не сдержала слез.

Ну а дальше все было, очевидно, как и во многих городах и деревнях Германии, где проходили наши войска. У кухни ко времени обеда собиралась очередь детишек с мисками и кастрюлями. Наш повар, широко улыбаясь, щедро одаривал каждого по черпаку солдатского супа, и дети, возбужденно-радостные такому неожиданному подарку, спешили по домам.

Сколько женских делегаций приходило к нам в те дни поблагодарить за заботу о немецких детях. И, признаюсь, отрадно было на душе, когда, снявшись с места, мы прошли по улицам города под приветственные возгласы местного населения. Людям хотелось проводить нас и искренне поблагодарить за доброе к ним отношение и помощь. Немцы воочию убеждались в лживости гитлеровской пропаганды и, кажется, начинали понимать, что русский солдат пришел в Германию не как завоеватель. Он пришел освободить народы Европы от фашизма.

* * *

Начальник связи дивизиона капитан Бауров принял по радио и довел до всех отрядов торжественные слова первомайского приказа, в котором было обращение крепче бить ненавистного врага, решительно взламывать его оборону… А к концу дня стало известно о взятии Берлина. Всем было ясно — войне скоро конец. Но пока что война продолжалась, и мы по-прежнему выполняли задания артиллеристов по разведке, корректировали их огонь по очагам сопротивления в Нойбранденбурге, Варене, Анкламе.

В эти горячие майские дни мы с замполитом дивизиона Гарйбашвили большую часть суток проводили в эмке, пробираясь по запруженным техникой дорогам от отряда к отряду. Наш шофер ефрейтор Василий Козуб, честный, исполнительный, бесстрашный и веселый парень, проявил незаурядное умение в вождении автомобиля и на дорогах Германии. На своей-то эмке он проехал от Невы до Эльбы! «Старушка», как ласково называл эмку Василий, могла бы и закапризничать — все-таки изрядно поизносилась на фронтовых дорогах, но такого не случалось. Видно, особый подход имел к ней ефрейтор Козуб.

8 мая по распоряжению штаба артиллерии фронта я приказал всем воздухоплавательным отрядам прекратить [119] боевую работу и сосредоточиться в пригороде Нойбранденбурга.

А 9 мая… Кто из фронтовиков не запомнил тот день! Даже как-то не верилось, что войны больше нет, что в руинах дымящихся развалин погребены бесчеловечные идеи третьего рейха, и вот ликует, возносится к небесам залпами салютов наша неуемная радость — свершилось!..

На праздничном митинге дивизиону был вручен орден Александра Невского, а тридцати девяти наиболее отличившимся в боевых действиях на 2-м Белорусском фронте нашим воздухоплавателям — ордена и медали.

По приказу командования в Москву на Парад Победы нами был командирован лебедочник-моторист старший сержант Афанасий Лещенко. Афанасий был награжден орденом Красная Звезда и медалью «За отвагу».

Мы искренно радовались этому событию. Ведь иметь в составе сводного полка на Параде Победы в Москве своего представителя — это ли не честь и гордость для такого, в общем-то, не слишком большого армейского подразделения… [120]

Последняя дислокация

Встреча с К. К. Рокоссовским. Подъем маршала на аэростате. Обращение Военного совета фронта. Возвращение на Родину

Последняя дислокация КП нашего воздухоплавательного дивизиона — Нойбранденбург. Здесь сосредоточились все воздухоплавательные отряды. И вот как-то я получил разрешение командования съездить с группой товарищей в Берлин. Что говорить, любопытно было посмотреть на поверженное фашистское логово!

Но в германской столице единственное, что запомнилось тогда, — это руины. Кроме руин, кажется, ничего и не сохранилось в памяти о мрачном Берлине.

На стенах рейхстага, как и было положено в те дни, наши воздухоплаватели оставили свои автографы: «Мы из Ленинграда! Иняев, Просянников и Васин…»

А вскоре в дивизион пришла весть: с 15 по 20 августа командование 2-го Белорусского фронта в Доме офицеров города Лигница организует конференцию по обобщению боевого опыта войск фронта. От нашего дивизиона на этой конференции предложили присутствовать начальнику штаба майору А. И. Баурову и мне.

В парке, вокруг Дома офицеров, готовилась выставка боевой техники. Мы решили представить на выставку аэростат наблюдения нашего лучшего отряда под командованием капитана Кирикова. Аэростат украсили изображениями орденов Александра Невского, Красной Звезды и почетным наименованием дивизиона — «Выборгский». По бокам аэростата через резину стягивающей системы продели два красных двадцатиметровых лозунга: «Артиллерия — бог войны», а весь такелаж обвешали красными флажками.

И вот выставка готова. Тут сыскавшие себе славу в боях пушки и самоходки, танки и самолеты, минометы и понтонные машины, старательно очищенные от походной ныли и пороховой гари, заново покрашенные. На бортах боевых машин звезды — яркое свидетельство ратных подвигов.

Экипажи и расчеты, представляющие технику, — при [121] орденах и Медалях, сверкающих до рези в глазах. Одно слово — выставка.

У своего аэростата мы установили стенд с красочно оформленными показателями боевой работы дивизиона на 2-м Белорусском фронте с января 1945 года:

Произведено 900 подъемов в воздух.

Обнаружено 340 целей противника.

Проведено 140 корректировок огня нашей артиллерии.

Уничтожено 18 целей.

В ночь накануне открытия конференции мы сделали несколько подъемов, чтобы ка «следует проверить надежность материальной части и не ударить в грязь лицом.

Но утром следующего дня ударила гроза. Оболочка, снаряжение и особенно лозунги на аэростате намокли и опасно утяжелили нашу боевую технику. И все же к 9 часам мы подготовили аэростат к подъему — на собственный страх и риск. Чуть погодя, словно отголоском недавней грозы, накатила команда:

— Приготовиться к осмотру!..

И тут мы увидели в группе генералов и офицеров командующего нашим фронтом Маршала Советского Союза К. К. Рокоссовского. Краснея и заикаясь от волнения, закончила свой рапорт наша соседка по строю девушка-лейтенант, начальник радиолокационной станции.

«Пора бы докладывать Кирикову», — прикидываю я, а он уже начинает доклад, но сразу же после слов «представлен Третий отряд первого воздухоплавательного» Рокоссовский улыбается и прерывает Кирикова:

— Знаю, знаю, заслуженные…

Взгляд, улыбка, эти простые, будничные слева и жест маршала как-то сразу ободряют и расковывают нас всех. Коротко и ясно Кириков рассказывает ему об устройстве, тактико-технических данных аэростата АН-540, условиях наблюдения и корректировки из гондолы.

Но как только маршал услышал, что аэростат может поднять двух наблюдателей на высоту до километра, он проявил неожиданное для нас любопытство.

— Аэростат к подъему готов? — спросил Кирикова.

— Готов! В полном боевом!

— Давай рискнем? — Маршал с вопрошающей улыбкой посмотрел на генерала Сокольского — командующего артиллерией фронта — и, не дожидаясь его согласия, забрался в гондолу.

Надо сказать, тут произошла небольшая заминка. Пришлось доложить маршалу Рокоссовскому, что, по наставлению, [122] подъем без парашюта и инструктажа проводить нельзя, а при подъеме в гондоле аэростата должен быть сопровождающий воздухоплаватель.

— Нет, нет, — не согласился маршал, — вы уже налетались, а нам с генералом интересно проверить вашу технику…

Тогда воздухоплаватели отряда помогли надеть им парашюты, старший лейтенант Грановский пропел короткий инструктаж, объяснив новичкам, когда и как надо прыгать с парашютом, как поддерживать связь с землей. И «наблюдатели» заняли места в гондоле.

— Освободить поясные! — привычно летит команда.

— На лебедке — сдавай!..

И аэростат плавно идет вверх. Но на высоте 40–50 метров он неожиданно остановился. Произошло то, что, собственно, и должно было произойти согласно закону физики: аэростат выдохся в своей подъемной силе, поскольку все-таки сказалась утренняя гроза с дождем.

— На лебедке — выбирай! — пришлось скомандовать Кирикову.

Капитан технической службы Забелин эту команду выполнил осторожно, аккуратно. Аэростат приземлился, и Кирикову пришлось объяснять, почему он не пошел на высоту дальше.

— Это ты такой тяжелый, — шутливо бросает Константин Константинович Рокоссовский командующему артиллерией.

Тот с готовностью покидает корзину, а маршал просит поднять его в воздух еще раз — одного.

И вновь звучит команда на подъем. И вновь аэростат набирает высоту, но уже заметно быстрее. При отметке 500 метров Кириков командует:

— На лебедке — стой!

И хотя аэростат ведет себя нормально, но для всех нас время, кажется, остановилось. Как-никак, а в гондоле не просто новичок-воздухоплаватель — Маршал Советского Союза! И не кто-нибудь, а мы в ответе за его жизнь и безопасность. Проходит минута, вторая, третья… На десятой минуте адъютант отряда старший лейтенант Грановский не выдерживает и спрашивает по телефону:

— Прикажете опустить аэростат?

Маршал не торопится на землю — видимо, понравилась высота с птичьего полета, — и он отвечает, что, мол, рановато еще, что не все еще хорошо рассмотрел. [123]

Наконец в телефонной трубке слышится: — Земля! (Именно так: земля!) Ну, теперь можно вниз…

* * *

Конференция по обобщению боевого опыта длилась три дня. Мы слушали доклады командующих армиями и отдельными соединениями о проведенных операциях. Затем К. К. Рокоссовский подвел итог работы конференции, и вскоре мы начали готовиться к демобилизации.

В обращении Военного совета фронта к нам, фронтовикам, говорилось:

«Славные воины-победители! Провожая вас сегодня на Родину, Военный совет обращается к вам с призывом: всегда и всюду, где бы ни приходилось вам жить и трудиться, помните одно: мы победили врага, потому что горячо и беззаветно любили нашу Отчизну и не жалели ни своих сил, ни крови, ни самой жизни для ее защиты…

Будьте же и впредь верными сынами Родины, пламенными советскими патриотами. Вы были героями на фронте, будьте же героями и в труде!

Счастливого пути, боевые друзья!»

* * *

…Стучат и стучат вагонные колеса, взметают позади состава вихри на насыпи, а под синим небом и под ясными звездами на полуразрушенных и обгорелых станциях ждут нас, фронтовиков. И оживает при отходе эшелона в истомленных войной солдатских сердцах марш «Прощание славянки». Кажется, будто именно эта жизнеутверждающая маршевая музыка заполонила все просторы России. И на каждой станции, на каждом полустанке — выстраданная неуемная радость в глазах, смех, слезы, ожидание… Оно, это ожидание, словно стынет синевой в распахнутых до бесконечности российских просторах, который год никем не паханных, поросших чертополохом на взгорках да плакун-травой в низинах. Оно, это ожидание, немеет в скорби обугленных деревень и разрушенных городов и плещется, плещется радостью в глазах живых.

Это страна встречала нас, победителей…

Примечания

Жданов Н. Н. Огневой щит Ленинграда. М., Воениздат, 1965, с. 71.

Content

Воздухоплаватели