Беккет Сэмюэль

Опустошитель

Сэмюэль Беккет

Опустошитель

Место, где бродят тела в поисках каждое своего опустошителя[1]. Просторное настолько, что поиски могут остаться напрасными. Тесное настолько, что напрасны любые попытки побега. Оно расположено внутри сплюснутого цилиндра периметром в пятьдесят метров, а высотой в шестнадцать, для соразмерности. Свет. Его приглушенность. Его желтизна. Его вездесущность, словно около восьмидесяти тысяч квадратных сантиметров[2] общей поверхности испускают каждый свой собственный свет. Он колеблется, мигая. Время от времени замирает, как дыхание на излете. Тогда все застывают на месте. Может быть, их пребывание здесь подходит к концу. Спустя несколько секунд все возобновляется. Воздействие этого света на ищущий глаз. Воздействие на глаз, который, ничего больше не ища, пристально смотрит в землю или поднимается к далекому потолку, где никого не может быть. Температура. Колеблется, но в более медленном ритме, между теплом и холодом. Переходит от одной крайней отметки к другой примерно за четыре секунды. Иногда на миг замирает на холоде или тепле. Это совпадает с мгновениями, когда замирает свет. Тогда все застывают на месте. Может быть, все подходит к концу. Спустя несколько секунд все возобновляется. Воздействие этого температурного режима на кожу. Она становится пергаментной. Тела, задевая одно за другое, шуршат, как сухие листья. Даже для слизистых оболочек это даром не проходит. Звук поцелуя неописуем. У тех, кто еще пытается совокупляться, ничего не выходит. Но они не хотят это признать. Пол и стена из чего-то вроде жесткой резины. Если грохнуть по ним со всей силы ногой, или кулаком, или головой, они едва отзываются. Шаги, естественно, совершенно беззвучны. Единственные звуки, достойные этого наименования, происходят от манипуляций с лестницами и от столкновения тел, а также тела с самим собой, когда оно внезапно на всем ходу бьет себя в грудь. Это что касается плоти и крови. Лестницы. Это единственные здесь предметы. Очень разные в высоту, но все до единой простые. Самые маленькие не ниже шести метров. Иногда складные, с опорой. Они как попало приставлены к стенам. Стоя наверху самой высокой из них, самые высокие в состоянии кончиками пальцев дотянуться до потолка. Поэтому его состав известен, так же как состав пола и стены. Если грохнуть по нему со всей силы перекладиной, он едва отзывается. Эти лестницы идут нарасхват. У подножия каждой всегда маленькая очередь, или почти всегда. Однако, чтобы пользоваться лестницами, нужна известная смелость. У всех не хватает половины перекладин, причем не по порядку, а как попало. Если бы не хватало каждой второй, это бы еще не беда. Но когда отсутствуют три ступеньки подряд, приходится заниматься акробатикой. Тем не менее эти лестницы идут нарасхват, и нет ни малейшей опасности, что их низведут до уровня простых стоек, соединенных сверху и у основания. Потому что потребность карабкаться наблюдается у слишком многих. Избавиться от нее — облегчение, которое мало кому дается. Выломанные ступеньки находятся в руках у горстки привилегированных. Они ими пользуются исключительно для нападения и защиты. Отдельные попытки проломить ими собственный череп приводят в лучшем случае к кратковременным потерям сознания. Назначение лестниц — поднимать искателей к нишам. Те, кто больше туда не стремится, пользуются ими, просто чтобы подняться над землей. Забираться на лестницы по двое не принято. Беглец, которому посчастливилось найти свободную, может взобраться на нее и переждать, когда утихнет ярость. Ниши, или впадины[3]. Это углубления, выдолбленные в той же самой стене на уровне воображаемого пояса, который тянется на полдороге от пола к потолку. Так что они имеют отношение только к верхней половине. Более или менее широкий вход быстро приводит в камеры, которые бывают более просторными и менее просторными, однако в них всегда достаточно места для того, чтобы тело, сгибаясь и разгибаясь обычным образом, могло туда проникнуть и с грехом пополам улечься внутри. Они располагаются в нестрогом шахматном порядке, с точно отмеренными погрешностями, каждая сторона равна в среднем семи метрам. Гармоничность расположения может оценить только тот, кто долго посещал все эти ниши и изучил их так основательно, что у него в голове сложилось идеальное представление об их устройстве. Вряд ли есть такой. Потому что у каждого верхолаза есть любимые ниши, а лазить в другие он по мере возможности избегает. Некоторые ниши связаны между собой туннелями, пробитыми в толще стен, такие туннели достигают порой пятидесяти метров. Но у большинства выход там же, где вход. Словно в какой-то момент начало сказываться уныние. Именно под этим углом зрения можно рассматривать существование длинного заброшенного туннеля-тупика. Горе телу, которое туда легкомысленно сунется, — после долгих усилий ему придется возвращаться ползком задом наперед, иначе никак. Эта драма, по правде сказать, — не отличительная черта именно этого туннеля как недостроенного. Стоит только посмотреть, что происходит неотвратимо, когда в обычный туннель с противоположных сторон одновременно заползают два тела. В нишах и туннелях поддерживается то же освещение и тот же температурный режим, что во всем помещении. Вот краткое описание помещения.

Из расчета одно тело на квадратный метр получаем ровным счетом двести тел. Близкие и дальние родственники и более или менее добрые друзья в принципе знакомы друг с другом. Узнавание затрудняется давкой и темнотой. Под определенным углом зрения эти тела можно разбить на четыре вида. Во-первых, те, кто циркулирует безостановочно. Во-вторых, те, кто иногда останавливается. В-третьих, те, которые, если не сгонят, никогда не сходят с отвоеванного места, а когда их сгоняют, бросаются на первый же свободный клочок и снова замирают. Это не совсем точно. Потому что хотя у этих последних, или сидячих, потребность карабкаться отмерла, тем не менее иногда они непонятным образом оживают. В таком случае данная особь покидает свой пост и отправляется на поиски свободной лестницы или пристраивается к наименее длинной или наиболее близкой очереди. На самом деле искателю трудно отказаться от лестницы. Парадоксальным образом именно сидячие своей яростью нарушают спокойствие в цилиндре. В-четвертых, те, кто не ищет, или неискатели, — они, как правило, сидят у стены в позе, которая исторгла у Данте одну из его редких бледных улыбок[4]. Под неискателями, несмотря на пропасть, в которую это заводит, в итоге оказывается невозможно понимать что бы то ни было, кроме бывших искателей. Чтобы отчасти лишить это понятие оттенка безнадежности, достаточно предположить, что потребность искать может воскреснуть с тем же успехом, что и потребность в лестнице, а глаза, явно и навсегда потупленные или прикрытые, обладают странной способностью вспыхивать опять среди лиц и тел. Но несмотря на это, неискателей все равно оказывается достаточно, чтобы за более или менее длительный срок в этом народце уничтожились последние остатки энергии. Изнеможение — к счастью неощутимое, по причине его крайней постепенности и внезапных пробуждений к жизни, частично его компенсирующих, а также рассеянности заинтересованных лиц, оглушенных то страстями, которые еще их волнуют, то состоянием истомы, в которое они неощутимо впадают. И будучи далеко не в силах представить себе, что с ними будет под конец, когда каждое тело застынет без движения, а взгляд опустеет, они дойдут до этого незаметно для себя, да так и останутся. Даже при том же освещении и температурном режиме нетрудно предугадать, что с ними тогда произойдет. Но предположим, что освещение за ненадобностью отключится, а температура упадет приблизительно до нуля. Тьма, холод, застывшая плоть. Вот в общих чертах что касается взгляда на эти тела под определенным углом зрения, а также самого этого понятия и его последствий, коль скоро такое понятие у нас принято.

Площадь внутренней поверхности сплюснутого цилиндра, периметром в пятьдесят метров и высотой, для соразмерности, в шестнадцать, в целом равна приблизительно тысяче двумстам квадратным метрам, восемьсот из которых приходятся на долю стены. Это не считая ниш и туннелей. Вездесущий слабый желтый свет, постоянно одержимый головокружительными метаниями из одной крайности в другую и обратно. Температура, подверженная аналогичным колебаниям, но в тридцать-сорок раз более замедленным, под влиянием которых она быстро падает от максимума порядка двадцати пяти градусов до минимума порядка пяти, что дает регулярное изменение на пять градусов в секунду. Это не вполне точно. Поскольку очевидно, что в крайних точках амплитуды разница может сократиться только до одного градуса. Но такая ремиссия длится от силы секунду. Очень редко — остановка обоих колебаний, зависящих, вне всякого сомнения, от одного и того же двигателя, и одновременное их возобновление после затишья различной длительности, достигающего максимум секунд десяти. Соответственная приостановка какого бы то ни было движения у движущихся тел и возрастающее окоченение у неподвижных. Единственные предметы — полтора десятка простых лестниц, из них несколько складных, с опорой, приставленных к стене через неравномерные промежутки. В верхней части стены по всей окружности — расположенные в шахматном порядке, для соразмерности, два десятка ниш, причем некоторые из них связаны между собой туннелями.

Постоянно проносится слух, или, вернее, имеет хождение идея о том, что существует выход. Те, которые в это больше не верят, не застрахованы от того, чтобы верить новым подтверждениям понятия, согласно которому, пока оно сохраняется, все здесь умирает, но смертью настолько постепенной и, в сущности говоря, настолько мерцающей, что она даже ускользает от взгляда посетителя. Относительно природы выхода и его местонахождения имеются два главных мнения, которые разделяют, не противопоставляя, всех тех, кто остался верен этому древнему поверью. Для одних речь может идти только о тайном ходе, берущем начало в одном из туннелей и ведущем, как сказал поэт, в убежища, нам данные природой. Другие грезят о замаскированном люке в центре потолка, ведущем в трубу, в конце которой могут блистать солнце и другие звезды[5]. Курс часто меняется в ту и другую сторону, и тот, кто в какой-то момент только и твердит о люке, запросто может сам себя опровергать минутой позже. Однако не менее очевидно и то, что из этих двух партий первая убывает за счет второй. Но убывает так медленно, непоследовательно, и, разумеется, столь незначительно отражаясь на поведении тех и других, что обнаружить это могут только посвященные. Такое перетекание в порядке вещей. Потому что те, которые верят в доступность выхода, берущего начало в каком-нибудь туннеле, даже если при этом они и не мечтают им воспользоваться, могут соблазниться поисками. Тогда как сторонникам люка этот демон-искуситель не страшен по той причине, что центр потолка недосягаем. Таким образом, выход неощутимо перемещается из туннеля на потолок, не успев оказаться никогда не существовавшим. Вот краткое описание этого поверья, такого странного и по существу, и по причине той преданности, которую оно внушает множеству одержимых сердец. Его бесполезный огонек последним покинет их, если окажется, что их ожидает тьма.

Самые высокие, стоя на верхней перекладине большой лестницы, максимально раздвинутой и приставленной к стене, кончиками пальцев могут коснуться краешка потолка. Тем же телам та же лестница, установленная вертикально в центре пола, позволяя выиграть полметра, даст возможность спокойно исследовать баснословную зону, слывущую недоступной, которая в принципе таковой отнюдь не является. Ибо такое использование лестницы вполне можно себе представить. Достаточно было бы двух десятков добровольцев, решивших объединить усилия, чтобы удержать ее в равновесии с помощью, если понадобится, других лестниц, которые выполняли бы функцию подпорок. Братское единение. Но это последнее, даже если забыть о вспышках ярости, так же чуждо им, как бабочкам. И дело не в нехватке мужества или ума, а в идеале, снедающем каждого из них. Это что касается того неприкосновенного зенита, где, по мнению любителей мифологии, скрывается выход с земли на небо.

Употребление лестниц регулируется соглашениями, источник которых неизвестен, а своей определенностью и тем, что требуют от верхолазов безусловного повиновения, они скорее напоминают законы. Есть проступки, которые обрушивают на виновного коллективную ярость, удивительную в существах в своей массе столь мирных и обращающих друг на друга так мало внимания во всем, что не имеет отношения к главному делу. Другие, напротив, почти не нарушают всеобщего равнодушия. Это на первый взгляд весьма любопытно. Все основано на запрете взбираться на одну лестницу более чем по одному. Пока тот, который ею пользуется, не спустится на землю, лестница остается под запретом для следующего. Бесполезно даже пытаться представить себе неразбериху, которая возникла бы, если бы этого правила не было или если бы оно не соблюдалось. Но поскольку оно создано для всеобщего удобства, не может быть и речи о том, чтобы оно функционировало без ограничений, или о том, чтобы оно позволяло бестактному верхолазу удерживать у себя лестницу сверх разумных пределов. Потому что если этого как-то не обуздать, тот, кому придет в голову фантазия поселиться в нише или в туннеле, оставит за собой неиспользуемую лестницу вообще навсегда. А если его примеру последуют другие, что неизбежно, то в итоге сто восемьдесят пять тел верхолазов, за вычетом побежденных, никогда больше не смогут оторваться от земли. Не говоря о том, как нестерпимо было бы наличие оборудования, которое никак не используется. Итак, было решено, что спустя определенный срок, который трудно выразить в цифрах, но все умеют его определить с точностью до секунды, лестница снова освобождается, то есть поступает на тех же условиях в распоряжение следующего верхолаза, которого легко распознать по его месту в голове очереди, а кто допустил злоупотребление, тот пускай пеняет на себя. Положение этого последнего, утратившего свою лестницу, в самом деле щекотливо, и может показаться, что возможность для него когда-либо вернуться на землю исключается априори. К счастью, рано или поздно ему это все-таки удается благодаря другому установлению, согласно которому в любых обстоятельствах спуск имеет приоритет перед подъемом. Таким образом, ему остается только караулить у выхода из своей ниши, пока вблизи не окажется лестница, а затем преспокойно ступить на нее в уверенности, что тот внизу, который собирается или уже начал подниматься, уступит дорогу. Худшее, что ему грозит, это долгое ожидание подходящей лестницы. В самом деле, тот, чья очередь наступила, редко хочет подняться в ту самую нишу, что и его предшественник, причины самоочевидны и могут быть изложены в любое время. Итак, он, а за ним и очередь, вместе со своей лестницей уходит в другое место и устанавливает ее под одной из пяти ниш, остающихся в его распоряжении, поскольку такова разность между числом этих последних и числом лестниц. Возвращаясь к несчастным, не уложившимся в срок, очевидно, что шансы на быстрый спуск будут расти, хотя далеко не вдвое, если благодаря туннелю тело имеет в своем распоряжении две ниши, возле которых можно караулить. Правда, даже и в этом случае тело чаще всего, а если туннель длинный, то и всегда предпочтет сделать ставку на одну из двух ниш, опасаясь, как бы лестница не оказалась вблизи в тот момент, когда оно будет на пути от одной ниши к другой. Но лестницы служат не только для того, чтобы добираться до ниш и туннелей, и те, кого это больше не интересует, хотя бы временно, пользуются ими просто для того, чтобы подняться над землей… Они взбираются наверх и останавливаются на той высоте, какую выберут, и чаще всего устраиваются стоя лицом к стене. Этой категории верхолазов тоже случается превышать предписанные сроки. В таком случае предусмотрено, чтобы тот, к кому переходит лестница, поднялся к виновнику и одним или несколькими ударами в спину вернул его к действительности. Большего и не требуется, чтобы этот последний поспешил спуститься следом за своим преемником, которому потом остается только вступить во владение лестницей на обычных основаниях. Такая уступчивость нарушителя ясно показывает, что проступок был совершен неумышленно, но в силу временного сбоя его внутренних песочных часов, что легко понять и соответственно простить. Вот почему эта провинность, впрочем, не столь частая, как со стороны тех, кто поднимается к нишам и туннелям, так и со стороны тех, которые останавливаются на лестнице, никогда не влечет за собой вспышек гнева, приберегаемых для несчастных, которые, когда подходит их очередь, вздумают подниматься до истечения срока и чья поспешность, между прочим, могла бы, кажется, получить объяснение, а следовательно, и прощение с тем же успехом, что противоположная крайность. Это в самом деле любопытно. Но имеется основной принцип, запрещающий подниматься больше чем по одному, и постоянное пренебрежение этим принципом быстро превратило бы цилиндр в ад кромешный. В то время как запоздалое возвращение на землю вредит в конечном счете только опоздавшему. Вот краткое изложение кодекса верхолазов.

Перемещение тоже происходит не как попало, а всегда вдоль стены в направлении всеобщего движения, по кругу. Это такое же суровое правило, как запрет подниматься больше чем по одному, и его нарушение не сулит ничего хорошего. И это более чем естественно. Потому что, если во имя сокращения пути разрешить беспрепятственно носить лестницы сквозь толпу или даже вдоль стены, но в обоих направлениях, жизнь в цилиндре скоро станет невозможной. Поэтому для переносчиков лестниц предусмотрена вдоль всей стены дорожка шириной около метра. Там же размещаются те, которые ждут своей очереди на подъем и должны избегать вторжения на арену как таковую, стараясь держаться как можно ближе к соседям по очереди и прижиматься спиной к стене, занимая как можно меньше места.

Любопытно отметить, что на дорожке, сидя или стоя спиной к стене, присутствует некоторое количество сидячих. Хотя для лестниц они практически мертвы и создают помехи как для переноски лестниц, так и для ожидания, тем не менее их терпят. Дело в том, что эти своеобразные полумудрецы, среди которых, кстати, представлены все возрасты, внушают тем, кто еще суетится, если не поклонение, то во всяком случае некоторое почтение. Те дорожат этим как почестями, которые им полагаются по праву, и болезненно чувствительны к малейшему недостатку уважения?. Сидячий искатель, на которого наступили, вместо того чтобы через него перешагнуть, может взорваться и перебудоражить весь цилиндр. Равным образом прижимаются к стене и четыре пятых побежденных, как сидя, так и стоя. На этих можно наступить, и они не среагируют.

Наконец, следует отметить, как стараются искатели на арене не вторгаться в пространство, отведенное верхолазам. Если, устав от бесплодных поисков в толпе, они поворачиваются к дорожке, то медленно продвигаются по воображаемой кромке, так и пожирая глазами тех, кто там находится. Их медленный хоровод в направлении, противоположном переносчикам лестниц, создает вторую дорожку, еще более узкую, и в свою очередь большинство искателей ее придерживается. При надлежащем освещении, если смотреть сверху, это похоже на два тонких кольца, вращающихся в противоположных направлениях вокруг кишения в центре.

Из расчета одно тело на квадратный метр получаем ровным счетом двести тел. Тела обоего пола и всех возрастов от старости до малолетства. Грудные младенцы, которые, когда им больше не нужно сосать грудь, ищут глазами, сидя на коленях у старших или на земле, на корточках, в позах, необычных для столь нежного возраста. Другие, немного постарше, передвигаются на четвереньках и ищут под ногами у других тел. Живописная деталь: женщина с седыми волосами, похоже, еще молодая, в забытье притулилась к стене, глаза закрыты, руки машинально прижимают к груди малыша, а тот выгибается и норовит повернуть головку и посмотреть, что там у него за спиной. Но таких, совсем маленьких, очень мало. Никто не смотрит просто так, туда, где никого не может быть. Потупленные или прикрытые глаза означают забытье и принадлежат только побежденным. Эти последние, которых с большой точностью можно было бы пересчитать по пальцам одной руки, не обязательно хранят неподвижность. Они могут блуждать в толпе и никого не видеть. Физически они ничем не отличаются от тел, которые еще упорствуют. Эти последние их узнают и пропускают. Они могут ждать у подножия лестниц, а когда подходит их очередь, забираться в ниши или просто подниматься над землей. Они могут ползать на ощупь по туннелям в поисках неизвестно чего. Но обычно они скованы забытьем, пригвождающим их к одному и тому же месту в одной и той же позе. Чаще всего именно поза, для которой характерна крайняя сутулость как у тех, кто сидит, так и у тех, кто стоит, позволяет отличать их от сидячих искателей, пожирающих глазами каждое проходящее тело, пускай при этом головы их не совершают ни малейшего движения. Эти же сидят или стоят, прижавшись к стене, кроме одного, которого оцепенение застигло прямо на арене, где он стоит посреди беспокойных. Эти последние его узнают и стараются не беспокоить. Они постоянно подвержены резким приступам глазной лихорадки, точно так же, как те, которые, отказавшись от лестницы, внезапно снова за нее хватаются. Точно так же справедливо, что в цилиндре то немногое, что возможно там, где ничто не возможно, обращается в ничто и даже в целом менее того, коль скоро у нас принято такое понятие. Вдруг ни с того ни с сего глаза вновь принимаются искать с таким же остервенением, как это было в непредставимый первый день, но потом без какой бы то ни было видимой причины вдруг опять закрываются, а голова падает на грудь. Словно от большой кучи песка, защищенной от ветра, каждые два года по три песчинки убавляют и по две добавляют, коль скоро у нас принято такое понятие. Если у побежденных еще есть куда идти, то что говорить об остальных и каким словом их назвать, кроме красивого слова «искатели». Одни из этой далеко не самой многочисленной категории никогда не останавливаются, разве только чтобы дождаться лестницы или покараулить возле ниши. Другие время от времени ненадолго застывают в неподвижности, не переставая искать глазами. Что касается сидячих искателей, то эти больше не циркулируют, прикинув и рассчитав, что имеют больше шансов, оставаясь на месте, которое себе отвоевали, и если они больше почти не поднимаются в ниши и в туннели, то это потому, что слишком часто поднимались туда напрасно или потому, что у них произошли там слишком неудачные встречи. Возникает вполне разумное искушение видеть в этих последних будущих побежденных и настойчиво требовать и ждать от тех, которые циркулируют без передышки, чтобы рано или поздно все они кончили тем же, чем кончают те, которые иногда останавливаются, а от этих последних равным образом — чтобы они кончили на положении сидячих, а от сидячих — чтобы они превратились в побежденных, а от двухсот побежденных, полученных таким образом, чтобы каждый из них без исключения рано или поздно в свою очередь окончательно превратился из побежденного в настоящего оцепеневшего, застывшего на своем месте и в своей позе. Но если присвоить этим категориям порядковые номера, то опыт показывает, что из первой категории возможно перейти в третью, пропустив вторую, и из первой — в четвертую, пропустив вторую, или третью, или обе из них, а из второй — в четвертую, пропустив третью. И наоборот: изредка, причем каждый раз на все более недолгий срок, не до конца побежденные возвращаются в состояние сидячих, наименее надежные из которых, всегда одни и те же, в свою очередь могут опять поддаться лестничному соблазну, пускай даже по-прежнему не подавая признаков жизни на арене. Но больше никогда не будут неустанно циркулировать те, которые совершают периодические остановки, не переставая одновременно искать глазами. Следовательно, в час начала, непредставимого, как и конец, все, вплоть до грудных младенцев, которые, правда, передвигались на руках у взрослых, блуждали без остановки и передышки, за исключением, естественно, тех, которые уже ждали у подножия лестниц, или караулили, вжавшись в ниши, или застывали в туннелях, чтобы лучше слышать, и блуждали таким образом очень долгое время, которое невозможно выразить в точных цифрах, и только потом первый из них замер в неподвижности, за ним второй и так далее. Но что касается положения вещей на данный момент, если зафиксировать количество тех не сдавшихся, которые неустанно ходят взад и вперед, никогда не давая себе ни малейшей передышки, и тех, которые время от времени делают остановки, и сидячих, и так называемых побежденных, то можно ограничиться утверждением, что на текущий момент, с точностью до одного тела, несмотря на давку и темноту, первые в два раза более многочисленны, чем вторые, которые втрое более многочисленны, чем третьи, которые вчетверо более многочисленны, чем четвертые, то есть на всех про всех пятеро побежденных. Широко представлены родственники и друзья, не говоря о просто знакомых. Давка и темнота затрудняют идентификацию. Приведем в пример только самые близкие родственные отношения — муж и жена не узнают друг друга на расстоянии в два шага. Пускай они даже подойдут друг к другу еще немного ближе, настолько, чтобы быть в состоянии коснуться друг друга, и, не останавливаясь, обменяются взглядом. Если они и припомнят друг друга, со стороны это не заметно. Что бы они ни искали, это явно что-то другое.

Что первым делом поражает в этой полутьме, это исходящее от нее ощущение желтизны, чтоб не сказать сернистости, учитывая возникающие ассоциации. Затем то, что она постоянно и равномерно вибрирует с такой частотой, которая, будучи высокой, никогда не превосходит уровня, делающего пульсацию незаметной. И наконец, более чем изредка и на очень короткое время пульсация прекращается. Эти редкие и короткие перерывы оказывают невыразимо трагическое воздействие, и это еще очень мягко сказано. Беспокойные от них застывают, словно их пригвоздили к месту, в позах, зачастую диковинных, а что до побежденных и сидячих, то их обычная неподвижность выглядит просто смехотворной по сравнению с этим удесятеренным оцепенением. Уже занесенные под воздействием ярости или отчаяния кулаки застывают в какой-то точке кривой и не довершают удара или серии ударов, пока не пройдет тревога. То же самое и с теми, которые были застигнуты, когда карабкались или несли лестницу, или занимались любовью, что, конечно, неисполнимо, или забились в ниши, или ползли по туннелям, каждый по-своему, но не будем вдаваться в ненужные подробности. Однако секунд через десять дрожание возобновляется и в тот же момент все вновь приходит в порядок. Те, которые блуждали, вновь начинают блуждать, неподвижные расслабляются. Парочки вновь замыкают объятия, а кулаки приходят в движение. Шум, который затих было, словно повернули рубильник, теперь вновь заполняет цилиндр. Из всех составляющих этого шума ухо в конце концов начинает различать слабое стрекотание, которое исходит от самого света, оно одно остается неизменным. Разница между крайними значениями силы света при вибрации не превосходит двух-трех свечей. Вследствие чего к ощущению желтого добавляется более слабый оттенок красного. Короче, освещение, которое не только затемняет, но вдобавок еще и размывает. Ничто не мешает утверждать, что глаз в конце концов привыкает к этим условиям и приспосабливается к ним, хотя на деле скорее происходит обратное, что проявляется в форме медленной деградации зрения[6], постепенно разрушающегося из-за этого туманного и колеблющегося красного отблеска и непрестанного усилия, никогда не достигающего цели, не говоря о чувстве отчаяния, сказывающемся на органе зрения. И если бы удалось в течение достаточно длительного времени тщательно наблюдать за определенной парой глаз, лучше всего синих, поскольку они более подвержены пагубным воздействиям, обнаружилось бы, что они все сильнее вылезают из орбит и наливаются кровью, а зрачки неуклонно расширяются, пока окончательно не вытеснят радужную оболочку. Все это, разумеется, происходит так медленно и неощутимо, что сами заинтересованные лица ничего не замечают, коль скоро у нас принято такое понятие. И мыслящему существу, хладнокровно рассмотревшему все данные и факты, в самом деле нелегко в итоге своего анализа не счесть ошибкой то, что вместо термина «побежденные», который в самом деле имеет неприятный патетический оттенок, речь не ведется просто о слепых. Наконец, отрешаясь от первых неожиданностей, в этом освещении еще то необычно, что, хотя отнюдь не удается обнаружить один или несколько источников света, видимых или скрытых, создается впечатление, что свет этот исходит со всех сторон сразу[7], а его источник располагается всюду одновременно, будто светится все место в целом, включая частички циркулирующего в нем воздуха. До того доходит, что даже лестницы — и те, кажется, скорее излучают свет, чем поглощают его, так что чуть ли не само слово «свет» начинает выглядеть неуместным. Тени соответственно возможны только, если их создают неосвещенные тела, нарочно или вынужденно прижимаясь одно к другому, например, когда на какую-нибудь грудь, чтобы загородить ее от света, или на какой-нибудь половой орган кладут непрозрачную руку, ладонь которой тоже сразу же исчезает из виду. Между тем у верхолаза, который находится один на лестнице или забрался в недра туннеля, вся кожа без изъятия мерцает тем же красно-желтым свечением, вплоть до известных складок и углублений, в той мере, в какой в. них попадает воздух. Что касается температуры, она колеблется в намного более широком диапазоне и с гораздо менее высокой скоростью, поскольку она не меньше чем за четыре секунды переходит от минимума, равного пяти градусам, к максимуму в двадцать пять градусов, то есть меняется в среднем всего лишь на пять градусов в секунду. Значит ли это, что каждую новую секунду происходит подъем или падение температуры ровно на пять градусов, не больше и не меньше? Не совсем так. Потому что ясно, что в два определенных момента, а именно, в верхней и в нижней точке диапазона, а именно начиная от двадцати одного градуса в нисходящем направлении и от четырех градусов в обратном, этот интервал пройден не будет. Итак, только в течение от силы семи секунд из тех восьми, за которые осуществляется полный цикл, тела подвергаются максимальному режиму смены нагревания и охлаждения, что дает, однако, в этой области, если прибегнуть к сложению, или, еще лучше, к делению, итоговое число от двенадцати до тринадцати лет частичной задержки в столетие. Поначалу есть нечто настораживающее в относительной медлительности этого челночного движения, если сравнивать его с вибрацией света. Но анализ быстро рассеет эту настороженность. Потому что, если хорошенько подумать, разница учитывается не между скоростями, а между разницей в их изменении. Если бы разницу в изменении температуры можно было приравнять к разнице в несколько свечей, имея в виду силу света, тогда оба воздействия, mutatis mutandis, оказались бы равносильными. Но цилиндру бы это не помогло. Так что все к лучшему. Тем более что оба бедствия роднит то, что если внезапно прервется одно, то и второе, повинуясь незримому волшебству, прервется тоже, словно оба связаны с существующим где-то одним и тем же единственным коммутатором. Потому что только внутри цилиндра все очевидно, а снаружи сплошная тайна. Таким образом, тела испытывают то жару, то прохладу, то среднюю температуру, и каждый из этих режимов может продлиться вплоть до десяти секунд, но это не может считаться передышкой, поскольку в других отношениях напряжение не спадает.

Дно цилиндра можно разбить на три различные зоны, имеющие точные мысленные, или воображаемые, то есть неуловимые физическим зрением, границы. Прежде всего, внешний пояс шириной приблизительно в метр, отведенный верхолазам, в котором, как это ни смешно, держится также большая часть сидячих и побежденных. Затем внутренний пояс, слегка поуже, там медленно шествуют гуськом те, кто, устав от поисков в центре, обратился к периферии. Наконец, собственно арена, представляющая собой поверхность ровным счетом в сто пятьдесят квадратных метров, это излюбленные охотничьи угодья большинства. Если присвоить этим трем зонам порядковые номера, станет ясно, что из третьей во вторую и обратно искатель переходит свободно, тогда как, чтобы проникнуть в первую, как, впрочем, и чтобы из нее выйти, он должен соблюдать некоторые ограничения, налагаемые дисциплиной. Один из тысячи примеров царящей в цилиндре гармонии между порядком и вседозволенностью. Итак, доступ в пространство верхолазов разрешен только, когда один из этих последних оттуда уходит и присоединяется к искателям на арене или в виде исключения к искателям промежуточной зоны. Покушения на это правило происходят редко, но случается тем не менее, что какой-нибудь особо нервный искатель больше не в силах устоять перед призывом ниш и туннелей и пытается затесаться среди верхолазов, не дождавшись, пока кто-либо из этих последних своим уходом узаконит для него эту попытку. В таком случае ему неотвратимо даст отпор ближайшая к месту вторжения очередь, и тем дело кончится. Итак, в обязанности искателя на арене, желающего примкнуть к верхолазам, входит дождаться удобного случая среди промежуточных, или искателей-караульщиков, или просто караульщиков. Это что касается доступа к лестницам. В другую сторону переход тоже не является неограниченным, и, оказавшись среди верхолазов, караульщик некоторое время там находится, пускай как минимум на тот в разных случаях очень разный срок, который нужен каждому, чтобы перейти из хвоста своей очереди в ее голову. Потому что если у каждого тела есть право карабкаться или не карабкаться, согласно своему желанию, то есть у него и неуклонная обязанность отстоять до конца добровольно избранную очередь. Всякая попытка покинуть ее преждевременно решительно пресекается участниками очереди, и нарушителя возвращают на его место в строю. Но едва он доходит до подножия лестницы и ему остается только дождаться возвращения на землю предшественника, чтобы завладеть лестницей самому, тут заинтересованное лицо получает право беспрепятственно присоединиться к искателям на арене или, в виде исключения, к караульщикам из второй зоны. Соответственно именно первые в очереди способны освободить столь страстно желаемое место, которое караулят искатели из второй зоны, снедаемые жаждой перейти в первую. Объекты этого их ожидания перестают быть таковыми только в тот момент, когда реализуют свое право на лестницу, вступив во владение ею. Потому что нередко верхолаз может добраться до головы очереди с твердым намерением подняться и увидеть, как это намерение мало-помалу тает, а вместо него возникает желание уйти, но решиться на это трудно до самого последнего момента, когда его предшественник уже спускается и лестница фактически уже принадлежит ему. Следует отметить также, что верхолаз, имея возможность покинуть очередь сразу по достижении ее головы, не обязан при этом покидать зону. Чтобы остаться, он должен лишь присоединиться к любой другой очереди среди четырнадцати имеющихся в его распоряжении или даже вернуться на последнее место своей собственной. Но редко бывает, во-первых, чтобы тело покидало свою очередь, а во-вторых, чтобы, покинув ее, оно не покидало зону. Итак, в обязанности верхолазов входит оставаться в зоне по меньшей мере на то время, которое требуется для перемещения из хвоста в голову выбранной очереди. Продолжительность пребывания зависит от длины этой последней и от того, как долго лестница остается занята. Некоторые пользователи держат ее до самого конца максимально разрешенного срока. Другим хватает половины или любой другой доли этого времени. Таким образом, короткая очередь не обязательно самая быстрая, и тот, кто занял очередь десятым по счету, может оказаться первым раньше, чем другой, занявший свою очередь пятым, считая, разумеется, что они присоединились к своим очередям одновременно. Неудивительно в таких условиях, что выбор очереди определяется обстоятельствами, не имеющими ничего или почти ничего общего с ее длиной. Нельзя сказать, чтобы все, или хотя бы большинство, выбирали себе очередь. Скорее существует тенденция сразу вставать в ту очередь, которая ближе к пункту проникновения, при непременном условии, что это не повлечет за собой перемещения в запрещенном направлении. Для того, кто вступает в эту зону, ближайшая очередь расположена справа, если стоять вперед лицом, а если она ему не по вкусу и он желает встать в другую, он должен идти на поиски вправо. Существует запрет проходить более одного круга, иначе тела в этих условиях, прежде чем займут место в хвосте какой-нибудь очереди и замрут в ожидании, пробегали бы по арене тысячи градусов. Всякая попытка преступить этот запрет пресекается ближайшей от точки замыкания очередью, а нарушителю вменяется в обязанность присоединиться к этой очереди, потому что вернуться назад он также не имеет права. То, что разрешается совершить один полный круг по арене, достаточно наглядно свидетельствует о духе терпимости, смягчающем дисциплину внутри цилиндра. Но как только место в очереди, выбранной или первой попавшейся, занято, остается все та же обязанность отстоять ее до конца, и только после этого можно перейти к верхолазам. Таким образом, первый переход возможен в любой момент между достижением головы очереди и возвращением на землю предшественника. Остается уточнить в этой связи ситуацию тела, которое, отстояв свою очередь, и пропустив первую возможность перехода, и осуществив свое право на лестницу, возвращается на землю. В этот момент оно опять свободно уйти без каких бы то ни было дополнительных действий, хотя, с другой стороны, ничто его к этому не вынуждает, и, чтобы остаться у верхолазов, ему достаточно повторно простоять на тех же условиях очередь, которую оно только что простояло, и получить повторную возможность уйти, как только оно окажется на первом месте. А если по той или иной причине оно сочтет предпочтительным сменить очередь и лестницу, оно имеет право, с целью зафиксировать свой выбор, совершить полный круг на тех же основаниях, что и только что пришедшее тело, и приблизительно на тех же условиях, с той только разницей, что, поскольку оно уже раньше отстояло до конца одну очередь, теперь на этом новом этапе оно свободно в любой момент покинуть зону. И так далее до бесконечности. Откуда теоретически возможность для тех, кто уже находится среди верхолазов, остаться там постоянно, а для тех, кто еще не там, никогда туда не попасть. Отсутствие какого-либо установления, направленного на предупреждение подобной несправедливости, ясно показывает, что она не грозит воцариться на вечные времена. В самом деле. Ведь страсть искать по природе своей понуждает искать повсюду. Тем не менее падкому на свободное место караульщику ожидание может показаться бесконечным. Подчас, не в силах больше терпеть и вдохновленный долгим отсутствием, он отказывается от лестницы и уходит искать на арену. Вот в общих чертах на какие зоны делится пол и каковы права и обязанности тел при переходе из одной в другую. Сказанное не исчерпывает всего и никогда не исчерпает. Каким принципам очередности должны следовать караульщики, желающие воспользоваться первым же освободившимся местом у верхолазов, учитывая, что их очередь занять позицию готовности не может быть установлена ни в порядке очереди, поскольку саму очередь среди них установить невозможно, ни другим способом? Не следует ли опасаться перенасыщения промежуточной зоны, и каковы будут последствия этого для совокупности тел и особо для тех, что находятся на арене, отрезанные таким образом от лестниц? За более или менее длительный срок не придет ли цилиндр в беспорядок, управляемый исключительно законом ярости и насилия? Ответы на эти и многие другие вопросы еще понятны и дать их нетрудно, но надо ли. Поскольку лишь искушение лестницей может нарушить неподвижность сидячих, их случай не представляет собой ничего особенного. Побежденные, по всей очевидности, в этом отношении в расчет не идут.

Воздействие здешнего климата на душу тоже нельзя недооценивать. Но она страдает от этого безусловно меньше, чем кожа, все защитные механизмы которой, от пота до гусиной кожи, ежесекундно испытывают нагрузку. Тем не менее кожа продолжает защищаться, без особого успеха конечно, но успешнее глаза, которому даже при наилучших на свете намерениях трудно, когда предел его возможностей будет исчерпан, не предречь слепоту. Потому что будучи в своем роде тоже кожей, не считая входящих в его состав жидкостей и век, он имеет только одного противника. Это иссушение оболочки, которое во многом лишает наготу очарования, придавая ей серый цвет, и превращает естественную сочность плоти, прижимающейся к другой плоти, в шуршание крапивы. Это распространяется даже на слизистые, что было бы не так страшно, если бы не затруднения, которые вытекают из этого для любви. Но даже с этой точки зрения зло не столь велико, поскольку эрекция в цилиндре наблюдается редко. Хотя она все же происходит, а за ней и проникновение, более или менее удачное, в ближайший канал. Согласно закону вероятности, таким образом изредка удается совокупиться даже супругам, хотя они и не отдают себе в этом отчета. В подобных случаях любопытно наблюдать мучительные и безнадежные забавы, которые длятся намного дольше, чем у наиболее искусных любовников в спальне. Дело в том, что у каждого и каждой присутствует острое сознание того, какой редкостный случай им выпал и как маловероятно его повторение. Но и здесь наблюдается напряжение и смертельная неподвижность в позах, доходящая подчас до непристойности, когда вибрации останавливаются, и все это на протяжении всего времени, пока длится кризис. Еще более любопытно наблюдать в этот момент, если бы они не были так плохо видны, все эти ищущие глаза, которые застывают по ходу дела и вперяются в пустоту или в вечную мерзость других глаз, и как тогда одни глаза впиваются в другие взглядами, которые должны были избегать друг друга. Нерегулярные перерывы между такими отключками, достаточно длинные для того, чтобы для этих беспамятных все каждый раз оказывалось словно впервые. Откуда всякий раз та же бурная реакция, словно конец света наступил, и то же короткое удивление, когда отшумит двойная гроза и они опять начинают искать, не испытав ни облегчения, ни даже разочарования.

Если смотреть с земли, стена по всей окружности представляет собой сплошную поверхность. Однако ее верхняя часть испещрена нишами. Этот парадокс объясняется природой освещения, вездесущность которого, не говоря о его слабости, смазывает шероховатости. Никогда не видано, чтобы нишу искали глазами снизу. Глаза поднимают редко. А если поднимают, то к потолку. Пол и стены не запятнаны ни единой отметиной, которая могла бы служить опознавательным знаком. Лестницы ставят всегда на одни и те же места, а ноги следов не оставляют. Удары кулаками и головами по стенам тоже. Если бы были отметины, их нельзя было бы разглядеть из-за освещения. Верхолаз, который несет свою лестницу, чтобы поставить ее в другом месте, делает это на глазок. Редко он ошибается больше чем на несколько сантиметров. Ниши расположены таким образом, что максимально возможная ошибка не превышает метра или около того. В силу его страсти проворство его таково, что даже такой зазор не мешает ему ни попасть в выбранную или на худой конец любую другую нишу, ни выбраться из нее, хотя встать на лестницу, чтобы спуститься вниз, труднее. При всем том север существует в форме побежденного, или, вернее, побежденной, или, еще вернее, одной конкретной побежденной. Она сидит у стены, подтянув к себе ноги. Голову она уронила в колени, руками обвила ноги[8]. Левая рука держится за правую ногу, а правая рука за левое предплечье. Рыжие волосы, поблекшие от освещения, падают до земли. Они прячут лицо и всю переднюю часть тела, включая промежность. Ноги скрещены, левая впереди. Она и есть север. Именно она, а не какой-нибудь другой побежденный, потому что она неподвижнее всех. Кто в виде исключения нуждается в точке отсчета, может ее использовать. Такая-то ниша для верхолаза, мало склонного к излишним акробатическим упражнениям, может находиться в стольких-то шагах или метрах к востоку или к западу от этой побежденной, хотя он, естественно, даже мысленно не называет ее ни так, ни как-нибудь еще. Само собой, лица прячут только побежденные. Однако не все. Некоторые сидят или стоят высоко держа голову и довольствуются тем, что больше не открывают глаз. Разумеется, запрещено прятать лицо или любую другую часть тела от искателя, если он попросит посмотреть, а кроме того, искатель может, не опасаясь сопротивления, отвести руки от плоти, которую они прикрывают, и поднять веки, чтобы осмотреть глаза. Есть искатели, которые приходят к верхолазам, не собираясь карабкаться, а с единственным намерением с близкого расстояния осмотреть того или иного побежденного или сидячего. Таким образом, волосы той самой побежденной много раз приподнимали и отводили в сторону, и приподнимали ей голову, и обнажали лицо и всю переднюю часть тела вплоть до промежности. По окончании осмотра принято аккуратно восстановить все в прежнем виде, насколько это удастся. Своего рода мораль требует не делать другому того, что причинило бы страдание, если бы исходило от него по отношению к тебе. Это предписание строго исполняется в цилиндре в той мере, в какой от него не страдают розыски. Эти последние обратились бы в насмешку, не будь возможности в случае сомнения проверить некоторые детали. Прямое вмешательство для их прояснения происходит только применительно к личности побежденных и сидячих. В самом деле, сидя лицом или спиной к стене, эти последние обычно видны только с одной стороны и соответственно подвергаются переворачиванию. Но там, где происходит движение, как то на арене или у караульщиков, и существует возможность обойти кругом объекта, в этих манипуляциях нет никакой необходимости. Случается, конечно, что одно тело вынуждено обездвижить другое тело, чтобы получить возможность заняться им определенным образом, подробно осмотреть отдельный участок, найти, например, шрам или родимое пятно. Наконец, следует отметить неприкосновенность в этом отношении тех, кто стоит в очереди за лестницей. Вынужденные из-за нехватки пространства жаться друг к другу во время длительного периода, они доступны для обзора только частично, отдельными местами, и то вперемешку. Горе отважному, захлестываемому страстью, который посмеет поднять руку на самого ничтожного из них. Вся очередь набросится на него, как единое тело. Эта сцена по жестокости превосходит все в подобном роде, что может произойти в цилиндре.

И так далее до бесконечности, пока ближе к непредставимому концу, коль скоро у нас принято такое понятие, вялые, с перебоями, поиски не будет вести последний оставшийся. На первый взгляд ничто не отличает его от других тел, застывших сидя или стоя в безвозвратном забытьи. Прилечь, вытянуться во весь рост здесь, в цилиндре, есть нечто неслыханное, и в этой утешительной для побежденных позе им здесь навсегда отказано. Лишение, которое частично объясняется недостатком места на полу, на каждое тело от силы один квадратный метр, каковое может быть дополнено только за счет пространства внутри ниш и туннелей. Так или иначе, зажатость этих иссохших тел, вынужденных беспрестанно задевать друг друга и одержимых отвращением к контактам, никогда не доходит до своего естественного предела. Но упорное продолжение двойной вибрации наводит на мысль, что в этом старом месте не все еще пока устроено наилучшим образом[9]. И вот в самом деле медленно выпрямляется последний, если это мужчина, и через какое-то время вновь открывает выжженные глаза. У подножия лестниц, беспорядочно прислоненных к стенам, не ждет больше ни один верхолаз. В темных отблесках потолка по-прежнему хранит свою тайну зенит. Вокруг старика-побежденного из третьей зоны лежат, прижавшись к земле скрюченными торсами, только такие же оцепеневшие, как он сам. Малыш, еще обнимающий седую молодую женщину, уже неотличим от ее колен. Рыжая голова понурилась уже до последнего предела, так что спереди виден затылок. И вот он — если это мужчина — вновь открывает глаза и через какое-то время прокладывает себе дорогу до этой первой побежденной, которую так часто принимали за точку отсчета. Став на колени, он отводит в сторону тяжелую массу волос и приподнимает голову, не оказывающую сопротивления. На изможденном лице, таким образом, становятся видны глаза, которые без труда открываются с помощью больших пальцев. В эти спокойные пустыни он погружает свои[10] на какое-то время, пока и первые, и последние не закрываются, и голова, которую он отпустил, не возвращается на прежнее место. Сам он в свою очередь спустя время, которое невозможно выразить в точных цифрах, находит наконец свое место и опускается на него, вслед за чем наступает темнота и в то же время температура устанавливается около нуля. В тот же момент затихает вышеупомянутое стрекотание, что создает внезапную тишину, которая громче всех этих слабых дуновений вместе взятых. Вот в общих чертах последнее состояние цилиндра и этого маленького народца искателей, первый из которых — если это был мужчина — когда-то в непредставимом прошлом наконец впервые понурил голову, коль скоро, конечно, у нас принято такое понятие.

Примечания

1

…в поисках каждое своего опустошителя. — В английском варианте своего текста Беккет предпочёл употребить не слово «depopulator», которое соответствовало бы употреблённому в оригинале и не существующему во французском языке слову «depeupler», а словосочетание «lost one». Если слово «depopulator» обозначает в первую очередь активного деятеля, того, кто уничтожает других, то «lost one» — деятельность пассивного, того, кто утерян или умер. В то же время было отмечено, что возможным источником появления во французском оригинале слова «depeupler» было стихотворение Альфонса де Ламартина «Одиночество», одна из строчек которого гласит: «Un seul etre vous manque, et tout est depeupler!» («Нет в мире одного — мир весь опустел»; пер. Ф. Тютчева). Получается, что «depeupler» — это не только тот, кто уничтожает другого, но и тот, чьё исчезновение, чья смерть опустошает мир, превращает его в пустыню для того, кто перенёс эту потерю. Введя во французский текст слово «depeupler», Беккет смог добиться поразительного эффекта, когда одно и то же слово несёт в себе два противоположных смысла (в английском варианте этой двусмысленностью пришлось пожертвовать). Теперь становится ясным и смысл первой фразы: «опустошитель» — это тот, кто уже «опустошён» (или, как сказал бы Делез, «изнурён»); сам «опустошитель» никого не ищет, ибо уже не принадлежит миру «искателей». Задача «искателей», напротив, состоит в поисках того, кто ничего не ищет, то есть «неискателя». Найти «опустошителя», или «неискателя», — значит «причаститься» его пассивности, его выключенности из бытия, самому стать «опустошённым опустошителем». В конце текста даётся описание того, кому первому удалось достичь состояния абсолютного опустошения и неподвижности. Это женщина, поза которой заставляет ещё раз вспомнить о дантовском Белакве. Именно она является точкой отсчёта и источником «опустошения» для остальных, количество которых неуклонно уменьшается, «пока ближе к непредставимому концу, коль скоро у нас принято такое понятие, вялые, с перебоями, поиски не будет вести последний оставшийся». В тот момент, когда он погружает свои глаза в «спокойные пустыни» глаз первой опустошённой, он сам превращается в своего собственного «опустошителя».

2

…восьмидесяти тысяч квадратных сантиметров… — То есть 8 м^2, в то время как несложные подсчёты показывают, что площадь цилиндра (точнее, его стен), при условии, что его периметр 50 м, а высота 16, должна равняться 8 000 000 см^2, или 800 м^2. Заметив эту ошибку, редакторы американских изданий «Опустошителя» попытались её исправить, внеся свои коррективы и — ещё больше запутав ситуацию. Кстати, в оригинальном тексте ошибка больше не повторяется, и, когда рассказчик вновь возвращается к подсчёту площади цилиндра, он даёт верную цифру: 1200 м^2 общей площади, из которых 800 м^2 приходится на долю стены. Чем же тогда вызвана данная ошибка: несёт ли она какую-то смысловую нагрузку или объясняется простой невнимательностью? На этот вопрос определённого ответа не существует. Если предположить, что Беккет сознательно допустил погрешность в расчётах, то, возможно, им двигало желание привлечь внимание читателя к тому, что происходящее в цилиндре является чисто умозрительной проекцией, ментальным конструктом, созданным «мертвым», «опустошённым» воображением (см. Текст «Воображение мертво воображайте»). Возможно и другое объяснение, связанное с тем, что цилиндр даётся как внешний объект фиксации, который осматривается глазом-камерой. Тогда колебания в определении точной площади (8 м^2 или 800 м^2) могут быть вызваны перемещениями камеры: когда она приближается, срабатывает эффект «зума», объектива с переменным фокусным расстоянием, и цилиндр даётся крупным планом; и наоборот, когда они отъезжает, цилиндр кажется меньше, чем он есть на самом деле.

3

Ниши, или впадины. — Внутренность цилиндра напоминает гробницу семьи Августа, изображённую на гравюре Пиранези.

4

…сидят у стены в позе, которая исторгла у Данте одну из его редких бледных улыбок. — То есть в бозе Белаквы. Как указывает биограф Беккета Джеймс Ноулсон, писатель на отдельном листке отметил все те места в «Божественной комедии», где Данте улыбался.

5

Другие грезят о замаскированном люке в центре потолка, ведущем в трубу, в конце которой могут блистать солнце и другие звёзды. — Ср. в последней песне «Ада»: «Там место есть, вдали от Вельзевула, / Насколько стены склепа вдаль ведут; / Оно приметно только из-за гула / Ручья, который вытекает тут, / Пробившись через камень, им точимый; / Он вьётся сверху, и наклон не крут. / мой вождь и я на этот путь незримый / Ступили, чтоб вернуться в ясный свет, / И двигались всё вверх, неутомимы, / Он — впереди, а я ему вослед, / Пока моих очей не озарила / Краса небес в зияющий просвет; / И здесь мы вышли вновь узреть светила» (Данте Альгьери. Божественная комедия // Данте Альгьери. Новая жизнь. Божественная комедия. М., 1967. С. 224).

В своей статье о Джойсе, написанной в 1929 году, Беккет подробно останавливается на том, чем отличается Чистилище Джойса от Чистилища Данте: «Чистилище Данте имеет конусообразную форму, что подразумевает наличие вершины. Чистилище г. Джойса имеет форму сферическую, что наличие вершины исключает. В первом из них реальная вегетация — Предчистилище — превращается в вегетацию идеальную — Земной Рай. Во втором нет ни превращения, ни идеальной вегетации. В первом — развитие носит абсолютный характер и устремлено к конечной точке, наличие которой гарантировано. Во втором — есть только вечное колебание, между движением вперёд и движением назад нет разницы, а конечная точка оказывается мнимой. В первом — движение не прерывается, и шаг вперёд означает явную прогрессию; во втором — движение не имеет направления, если это только не движение во всех направлениях сразу, и шаг вперёд по определению равносилен шагу назад». Очевидно, что цилиндр, в котором находятся беккетовские персонажи, больше похож на джойсовское Чистилище.

6

…медленной деградации зрения… — такие же невидящие, с расширившимися зрачками глаза у старухи из «Недовидено недосказано» и у господина Эндона из «Мэрфи». См. также в «Как есть».

7

…свет этот исходит со всех сторон сразу… — Свет, подобно взгляду Божества, проникает повсюду, не оставляя ни малейшего укрытия.

8

Голову она уронила на колени, руками обвила ноги. — В такой же позе сидят многие фигуры на рисунках Уильяма Блэйка (см., в частности, «Заснувшее человечество» и «Hyle»)

9

…в этом старом месте не всё ещё пока устроено наилучшим образом. — иронический намёк на «Теодицею» Лейбница, в которой философ доказывал, что наш мир является наилучшим из всех, которые мог бы сотворить Бог.

10

В эти спокойные пустыни он погружает свои… — В романе «Мэрфи» отсутствие контакта между Мэрфи и господином Эндоном также служит «катализатором» внутреннего перерождения героя и в конце концов приводит его к смерти. Эндон не видит ничего вокруг себя, и «общение» с ним делает слепым также и Мэрфи. Ослепление, будь оно реальным или метафорическим, — это залог освобождения из-под власти материального мира, освобождения духовного, за которым неизбежно последует и освобождение физическое — телесная смерть.

Content

Беккет Сэмюэль Опустошитель

Сэмюэль Беккет Опустошитель

Примечания