Алина Знаменская

Рябиновый мед. Августина

роман

Любовь сильнее смерти и страха смерти. Только ею, только любовью держится и движется жизнь.

Иван Тургенев

Ибо любовь есть Бог. Ему хвала, Ему

держава, и Ему сила; В Нем начало всех благ

и есть, и было, и будет в бесконечные веки.

Святой Иоанн Лествичник Лествина

Часть 1

ДОМ

Я посею смолоду, младенька.

Цветиков маленько.

Я на те, на те цветы взирала,

Сердце обмирало.

Русская народная песня

Проселочная дорога петляла среди лугов, ныряла в чашу прохладного хвойного леса, где меж раскидистых еловых лап оказывалась более гладкой и укатанной, чем на воле. Покинув лес, дорога местами становилась совсем разбитой, превращаясь в настоящее испытание для путешественника.

Июльским жарким утром, на самой заре века минувшего, по дороге той, поскрипывая и подрагивая на кочках и охая на колдобинах, продвигалась одноконная подвода.

В подводе, кроме круглолицего добродушного возчика в засаленном картузе, сидели три пассажира.

Мужчина, черная густая борода которого делала затруднительным определить его возраст, был одет по-мещански: в серый суконный сюртук, такие же штаны, заправленные в козловые сапоги. Козырек нового картуза, несмотря на жару, был надвинут на глаза, скрывая от окружающих их выражение.

Кроме него, на подводе ехали нестарая общительная монахиня в черном и девочка лет пяти-шести в длинном миткалевом платьице и белом бумазейном платочке. Девочка испуганно прижималась к монахине, время от времени поднимая на нее большие серые глаза, в которых плескался вопрос.

Монахиня, словно нарочно не замечая вопроса в глазах малышки, всю дорогу поддерживала оживленный разговор с возницей.

Бородатый мужчина в разговор не вступал, и было непонятно — опечален он чем-то или же попросту равнодушен к предмету беседы.

А разговор поначалу крутился вокруг красот здешней природы, богатой лесами и реками.

Местность эта издревле привлекала к себе сановную знать — для охоты, а мужей благочестивых — для уединения и духовных подвигов.

Монастыри, деревни, города и пустыньки соседствовали на Пошехонье и Ярославщине так тесно, что жизнь одного вплеталась в жизнь другого, смешивалась и становилась неразделимой. Отшельники устраивались в лесах недалеко от поселений, частенько бывали притесняемы суеверным темным людом, но, терпеливо неся свой крест, не роптали и потихоньку становились старцами. После смерти последних, как водится, тот же люд принимал их святость, ходил на оставленные святыми колодчики, поклонялся светлым ликам, просил о помощи. Святые, в свою очередь, не держали обид и уже с небес продолжали помогать потомкам бывших соседей. Так и жили. И чудеса случались. Об одном таком чуде и подмывало поведать попутчикам разговорчивую сестру Степаниду. Она наслаждалась нежданно выпавшей праздностью, приятной беседой и молчаливым вниманием попутчиков. И едва возница коснулся в разговоре чудесного свойства лесного ключа, возле которого им довелось остановиться, сестра Степанида с готовностью подхватила:

— И-и, мил человек, чудес в мире великое множество, и все дела Божьи!

Она обращалась одновременно и к спине разговорчивого возницы, и к угрюмой фигуре бородатого. Монахиня словно не замечала его угрюмости и расточала свою тихую улыбку на всех, не боясь не встретить улыбки в ответ.

— Взять хотя бы нашу пустынь. Сколько уж ей веков, не упомнить. Бывала она, батенька мой, и мужскою, и девичьей. А вот называлась всегда одинаково: Рябининой Ильинской.

— Это почему ж?

— В незапамятные времена стояла на том месте церковка, в честь Ильи-пророка построенная. Да стала разрушаться. Забросили ее. А в лесах недалече монастырь стоял, и игуменом в нем был преподобный Адриан. Праведник, каких поискать.

Мученическую кончину принял. Разбойники ночью ворвались в обитель, думали богатства найти несметные, а там пусто. Измывались над старцем, пытаясь дознаться, где сокровища спрятаны, только все зря. Убили старца и монахов, взяли, что нашли, и тело убиенного игумена унесли да на реке Ушломе и бросили. А на месте старой Ильиной церкви, аккурат год спустя, возьми да и вырасти известное дерево — рябина.

— Обычное дело.

— Обычное, мил человек, да не обычное. Стало то деревце смолкой истекать, вроде как медом. Люди пригляделись, а это не смолка вовсе, а миро.

— Таки и миро?

— Миро. Люди стали приходить и получали исцеление у дерева от разных хворей.

— Как так? — Возчик причмокнул языком. По всему было видно, что не слишком доверяет он словам монахини.

— А так. Поклонится человек деревцу, прикоснется к веточкам, и хвори как не бывало.

— Дерево же! — не верил возчик.

Мужчина с бородой безучастно смотрел в сторону. Не понять — слышит ли он, или же мысли его находятся в ином месте, далеко отсюда, от разговора о праведниках. Рядом с ним покоилась его поклажа — небольшой фанерный сундучок и тряпичный узел. Изредка мужчина взглядывал на ребенка, жмущегося к монахине. Взгляд этот был не ласков и не злобен. Таилась в нем думка, но о чем она?

Встречаясь с бородачом глазами, девочка прятала лицо в складках одежды сестры Степаниды.

— Дерево, — согласилась монахиня, поглаживая ребенка по голове. — Только непростое. Люди так и потекли с окрестных сел к рябине. Поток не иссякал. И издалека приезжали. А один раз пришел на сие место причетник из ближнего села и разъяснил, что по правилам святых отцов негоже кланяться дереву. Нужно, мол, на этом месте прежнюю церковь выстроить заново. Народ понял разумную речь. Обратились к боярыне, помещице местной.

— И что боярыня?

— Благочестивая была, разрешила строить, денег дала. Рябину не тронули, храм отстроили рядом, а после позвали игумена и попросили устроить монастырь. Так и стало. Постригся в том монастыре и житель ближнего села Иван. Принял имя Ионы. Тихий был и незаметный. А перед смертию открыл Иона игумену благочестивый поступок отца своего с убиенным мучеником Адрианом.

— Отец этого Ионы, выходит, знавал старца Адриана?

— Рассказал Иона, что отец его поверженные при реке Ушломе мощи убиенного старца ночью вывез и похоронил в разрушенной церкви, а на месте погребения посадил рябину, и якобы теперь на том месте и совершаются чудеса и исцеления.

— Вон оно что! — воскликнул возница. — Так это мощи Адриана-мученика миро источали!

— После, батенька мой, братия мощи святого извлекла, а рябину игумен трогать не велел. И с тех времен в приходской церкви Рябининой пустыни бывает праздник перенесения святых мощей.

— Это о какую же пору, матушка?

— В ноябре месяце, мил человек. Аккурат рябины-то в лесу огнем полыхают…

После рассказа монахини путешественники долго молчали.

Леса отступили. Подвода выехала на открытое место. Полевую сторону точно море разливанное синел лен — глаз не отвести. С другой стороны дороги золотом отливала рожь. Впереди то показывалась, то пряталась река. Зигзаги ее терялись в необозримых полях. На увалах вдалеке паслись белые как снег овцы и черные, с белыми лбами коровы.

Подвода влезла на пригорок, и путешественникам открылся вид на лежащий вдали городок. Сам городок прятался за сенью деревьев, но окаймлявшая его с ближней стороны неширокая река неожиданно предстала во всей красе, разливаясь в зелени своих берегов, украшенная мостами, купальнями и лодками с рыбаками, а также россыпями ульев, то тут, то там обрамлявшими береговые луга.

Вот показались луковки церквей, сверкая на солнце позолотой крестов. Если приглядеться, можно было увидеть, что ближе к востоку река сливается с другой рекой, образуя стрелку. На этой-то стрелке и был когда-то давно выстроен город. Поначалу появилось городище за частоколом, окруженное, как водится, рвом с водой — от набегов неприятеля. Затем, конечно, город разросся, и к описываемому времени улицы его широким веером разбегались в разные стороны от городского вала, украшенные резными чердачными оконцами, чешуйчатыми шишечками своих церквей да башней пожарной колокольни.

Густые ярославские леса почти вплотную окружали город, отделяя его и пряча от остального мира в дикой, но необыкновенно красивой глуши. Местность эта, говорят, исстари была населена кочевым народом меря, дикий нрав которого, вероятно, и стал причиной того, что город с сердечным названием Любим долго не был известен истории.

Впрочем, дикость этого места была на руку многочисленным сподвижникам духа, старцам-отшельникам, подвизающимся в окрестных лесах. В посте и молитве они понемногу накапливали вокруг города незримый Дух Места, что, бесспорно, ощущался в той стороне и поныне…

Когда подвода с нашими путешественниками неспешно приближалась по дороге к кузницам и острогу, предваряющим въезд в город, навстречу стали попадаться люди, шагающие по своим делам. То и дело обгоняли подводу возки, доверху груженные душистым сеном.

Монахиня обращала внимание девочки на то, что видела сама. Но девочка вроде и не была рада выпавшему на ее долю длительному путешествию и ярким впечатлениям, до которых так жадно бывает детство.

Она не замечала ни мальчишек-рыбаков, облепивших берег, ни пасечника, колдующего над своими ульями, ни красоты разнотравья. Малышка лишь с опаской взглядывала на бородатого мужчину, молчаливо сидевшего впереди.

Но вот с другой стороны моста, куда уже намеревалась въехать наша телега, показалось красочное семейство местного батюшки. Впереди бежали мальчики с корзинками в руках, обгоняя друг друга и дурачась. За ребятами степенно шагал поп в широкополой шляпе. Батюшка держал на обеих руках по младенцу, добродушно улыбался и кивал возчику, мол, проезжай, пропускаю. Рядом с ним, так же добродушно улыбаясь, стояла матушка с корзиной.

— Отец Сергий по грибы собрался, — пояснил возчик и, поравнявшись с попом и попадьей, приподнял картуз и поклонился. А потом добавил: — Душа-человек. Но — строгий.

Поп и попадья улыбались, оба младенца тоже улыбались и резво махали ручками. Только тут девочка-путешественница выглянула из своего укрытия и несмело улыбнулась в ответ.

— Строгий, но справедливый, — сам себе добавил возчик и легонько ударил лошадку вожжами.

Когда подвода миновала каменное здание острога и город стал очевиден, надвинулся своими, в основном деревянными, строениями, девочка вдруг порывисто обхватила монахиню обеими руками и спрятала лицо у нее на груди.

— Ну-ну, моя… — наклонилась к ней сестра Степанида. — Господь милостив, ласточка, свыкнешься.

Подвода въехала на улицу, мощенную булыжником, и сразу от колес прибавилось шума, а копыта отчетливо застучали: цок! цок! цок!

Проехали мимо каменных казенных зданий. У ворот двухэтажного тесового дома с каменным цокольным этажом возница остановил лошадь.

Девочка открыла глаза, только когда большие руки бородатого человека подняли ее с телеги и поставили на землю. Она хотела было вырваться и убежать к монахине, но бородатый крепко держал ее за руку.

Ворота, скрипнув, распахнулись. Перед приехавшими предстал мощенный гладким камнем двор, широкое парадное крыльцо, на котором, как перед треногой заезжего фотографа, колоритно выстроилось семейство обитателей дома.

Дама в светлом длинном платье с высоким воротом и длинными рукавами держала за руку карапуза в кружевной рубашонке. Рядом с ними стояли удивительно похожие на даму и друг на друга девочки в соломенных шляпках. Одна — ростом с нашу путешественницу, другая — на голову повыше. У обеих девочек волосы были неестественно белые, белее пшеничных колосьев, пожалуй, как тополиный пух. Такие же белые у них были брови и ресницы.

Сзади стояла деревенская нянька с младенцем на руках.

Бородатый человек поклонился и подтолкнул вперед себя девочку.

Она споткнулась, остановилась в растерянности. Поняла, что должна что-то сделать, но что? Дама на крыльце и обе девочки выжидательно смотрели на приехавших.

Малышка оглянулась, ища глазами сестру Степаниду… и не увидела ее!

Глаза, всю дорогу успешно боровшиеся со слезами, подвели. Мгновенно наполнились чем-то горячим, затем переполнились…

Затмившая свет влага безудержно побежала по щекам.

— Поздоровайся с господами, — подсказал сзади бородатый человек, но девочка ничего не могла с собой поделать. Слезы катились тяжелыми горячими горошинами, прокладывая чистые полоски среди серого налета дорожной пыли на щеках.

Девочка на крыльце, та, что постарше, скривилась, поджала губы. Проговорила негромко, но так, что гостья расслышала:

— Плакса!

Положение поправил хозяин дома.

Крупный высокий мужчина с красным от загара лицом и большими пушистыми усами, в синем мундире с золотыми пуговицами, появившись на крыльце, немедленно разрушил неловкую статичность, возникшую минуту назад. Он остановился, повел плечами. Лицо его расплылось в довольной улыбке.

В его движениях присутствовала важность, диктуемая чином. В то же время чувствовалась в нем некоторая простота, располагающая к нему людей, расположения коих он мог искать.

— Тихон Макарыч! — пророкотал хозяин, широко шагая навстречу гостям. — Давно ждем! А я уж было решил, что ты, каналья, передумал!

— Как можно, ваше благородие… Обещал ведь!

— А то не бывает? Хорошего повара ведь и сманить могут. Ну, рад. Рад. Где твоя поклажа? А это что? Дочка твоя? Не замечая слез перепуганной крохи, важный мужчина поднял ее высоко над головой и опустил уже на добела выскобленные доски крыльца.

— Подружкой будешь воображалкам моим. Знакомьтесь.

Все пришло в движение, с телеги сняли незатейливую поклажу; монахиню и бородача повели в дом, а к заплаканной девочке повернулись обе хозяйкины старшие дочки.

— На вот, утрись. — Та, что поменьше, протянула девочке белый кружевной платок. — Тебя как зовут?

— Августина, — проговорила девочка, растерянно разглядывая нарядный кружевной платочек и явно не решаясь приложить его к перепачканному лицу.

— Августина… как длинно! — снова скривилась старшая. Выдернув из рук гостьи платок, сама вытерла ей лицо и вернула грязный сестре.

— Можно — Ася, — понемногу успокаиваясь, добавила девочка.

— Меня — Анна. Можно Анхен. А ее — Эмили. У нас мама немка, а папа русский. А у тебя?

— Что… у меня? — заморгала Ася.

— Ну, у тебя мама русская?

— Мама? Не знаю…

— У тебя вообще хоть мама-то есть?

Ася молча пожала плечами.

— Не знаешь? — в унисон спросили белесые девочки, одинаково расширив глаза. — С кем же ты жила?

— С сестрами, — улыбнулась девочка. Улыбка неожиданно преобразила ее смуглое личико, обозначив на щеках привлекательные ямки.

— У тебя есть сестры? А где они?

— В монастыре.

— Ты… жила в монастыре?

Глаза девочек совершенно распахнулись, и обе шляпки, склонившись над гостьей, образовали соломенный навес.

— Да. Я жила с сестрой Степанидой в келье, но иной раз меня забирали к себе сестры Аксинья и Феоктиста. Они добрые.

— Вот это да! — выдохнули девочки, разглядывая новую знакомую с неподдельным интересом. — И что ты делала там… в монастыре?

— Гусей пасла с сестрой Агафьей, курочек кормила. А то вышивать училась. У нас сестра Аксинья лики вышивает.

— Что?

— Лики святые. И лен хаживала молотить. Коробочку разотрешь, в ней семечки. Вкусные…

— Лен молотить! — передразнила Анна, впрочем, не так уверенно, как прежде. — Ты же маленькая!

— А сестры меня всюду с собой брали. И по грибы, и по ягоды.

— Вот жизнь!

Сестры вцепились в обе руки новой подружки. Было ясно, что каждая хочет заполучить Августину себе. Еще бы! Она была столь не похожа на них самих, что не могла не вызвать интереса.

— Идем, мы тебе что-то покажем.

Сестры потащили Асю за собой. Обогнули большой дом и оказались в саду.

В сад выходило черное крыльцо, дорожка от него вела к деревянной уборной. Вдоль забора росли кусты смородины. Сам сад состоял из трех деревьев — черемухи, рябины и одинокой яблони.

Девочки подвели Асю к забору, соединяющему сад с соседним участком.

Эмили вынула из доски сучок.

— Смотри!

Ася приложила глаз к образовавшейся дырке. За забором был точно такой же садик, и в нем играли несколько детей.

— Это наши враги! — зловеще прошипела Анхен за спиной у Аси.

— Но иногда мы с ними играем, — грустно вздохнула Эмили. — Когда не воюем.

— А как вы… воюете?

— Мы им камни бросаем в огород и еще обзываемся! — хвасталась Анна. — Наш папа главнее ихнего. Они нам ничего не сделают.

— А кто ваш папа?

— Начальник полиции. Он самый главный в городе и еще в уезде. Уездный исправник. Поняла?

Ася кивнула. Она впервые слышала слова «уезд» и «полиция».

— А у них отец — земский доктор.

— Он нам лекарство горькое давал, — пожаловалась Эмили.

— Наш папа может ихнего запросто арестовать, — добавила Анна. — Теперь у нас повар будет, а у них всего-навсего — кухарка! У них только нянька старая, а нам гувернантку из Германии выписали.

— Кого? — осторожно переспросила Ася.

— Ну, такую даму, которая станет кругом с нами ходить.

— Как сестра Степанида со мной, — поняла Ася. — Это послушание такое?

Сестры переглянулись. Вышла заминка. Затем Анна уверенно добавила:

— Конечно. Если эта гувернантка слушаться не станет, маменька ее назад отправит.

Анна отодвинула Асю и наклонилась к дырке забора:

— В огороде пусто, выросла капуста!

Сию же минуту раздался удар камня о доски забора. Визгливый девчачий голос ответил:

— Анка, Анка, дырявая баранка! Дохлую Эмили покормить забыли!

— Слыхала? — удовлетворенно кивнула Анхен. — Они еще не знают, что нашего полку прибыло!

Потрясенная Ася молчала.

Военные действия пришлось прервать — сестер позвали в дом. Ася побежала было следом, но Анна показала ей на черное крыльцо:

— Тебе сюда!

Совершенно придавленная обилием впечатлений, Ася вошла и дом с черного хода и сразу увидела сестру Степаниду — на кухне ее поила чаем толстая улыбчивая нянька.

Ася подошла.

— Хорошо тебе здесь будет, ласточка, — грустно улыбнулась монахиня. — Дом большой, богатый…

— Что правда, то правда! — согласилась нянька. — Прислуги одной сколько! Две горничные приходящие, конюх, повар… А теперь еще немку барышням привезут…

На последних словах нянька обиженно поджала губы, и Асе стало ясно, что скорый приезд немки няньку отчего-то не радует.

— И деток много, — продолжала монахиня. — Скучать тебе не придется.

— Зачем скучать? — подхватила нянька, подвигая девочке табурет. — Мы с ней вместе деток нянчить будем. Грету и Петеньку. Они детки маленькие, а она девочка большая уже.

Нянька с монахиней переглянулись, и Асе это не понравилось. Она молча пила предложенный нянькой чай, понемножку откусывая от круглого сдобного бублика.

Потом ей наскучило слушать разговоры няньки и монахини, она вышла в сени. Деревянная лестница вела наверх. Ася, стараясь не шуметь, поднялась по ней. Наверху была дверь, створки ее чуть приоткрыты. Ася заглянула и увидела большую светлую залу. За столом, накрытым белой скатертью, обедали хозяева дома. Отец девочек сидел во главе стола. Под высокий ворот мундира была подоткнута салфетка. Хозяин с аппетитным хрустом расправлялся с куриной ножкой. Его супруга сидела рядом с дочерьми. Все трое чинно и неслышно ели суп. Посредине стола стояла чудная посудина, которую прежде Асе видеть не доводилось. Посудина эта была белая, пузатая, на изогнутых ножках, по бокам изящно изгибались белые же ручки. Сверху посудина закрывалась дутой крышечкой. Женщина и белом переднике, как догадалась Ася — та самая приходящая прислуга, снимала крышечку, запускала в посудину блестящий половник, не иначе — серебряный и наливала суп в тарелку с золочеными краями.

Ася постояла немного, с затаенным восхищением созерцая чужую удивительную жизнь, и вернулась назад, в сени. Из сеней она попала в темный коридор, где имелось несколько дверей.

Толкнула одну дверь — и… от неожиданности застыла, прижми руки к груди. Посреди каморки размером с келью возле топчана стоял бородатый и разбирал свои вещи. — Что стоишь? Входи, — кивнул он.

Девочка не двинулась с места. Бородатый едва уловимо изменился в лице. Ася подумала, что рассердила его. Но голос прозвучал не сердито:

— Не бойся. Я — твой отец. Теперь стану служить вот… в этом доме. И ты будешь жить здесь, со мной. Называй меня папенькой. Поняла?

— Да, папенька, — пролепетала девочка и попятилась в коридор.

Ночевала она в каморке няньки, вместе с сестрой Степанидой. А наутро, проснувшись, не увидела монахини. Сердце стукнуло больно, подбросило Асю на ноги. Выскочила в коридор — нет. В сени — нет! Босиком во двор, в сад — нигде нет…

У крыльца незнакомая баба в платке толкла в жестянке кирпич. Рядом стоял медный самовар.

— Что мечешься как угорелая?

— А вы сестру Степаниду не видали?

— Укатила твоя Степанида спозаранку. И чаю не стала дожидаться.

Ася задохнулась. Как так? Не простилась! Уехала! Слезы душили, подкатывали к глазам.

— Будить тебя не захотела, — примирительно добавила баба. — А ты не реви. Помогай мне самовар чистить. Бери-ка тряпочку, макай сюда и три вот так. Вот так.

Когда новый повар семейства Сычевых вышел во двор наколоть щепок для плиты, его дочка уже вовсю натирала медный самовар тертым кирпичом.

В ту же зиму ей довелось сильно захворать. Приходил сосед-доктор, давал микстуру, качал головой, пожимал плечами. Нянька приносила куриный бульон, но Ася не хотела есть. Ей совсем ничего не хотелось, только спать.

Один свой сон она запомнила — само собой отворилось окно, и в комнату вплыл ангел. Он был в длинной белой рубахе. Крылья за спиной доставали до пола. У ангела было женское лицо.

Ася попыталась улыбнуться, потому что ангел улыбался, но не вышло — пересохшие губы не слушались. Вдруг испугалась, что ангел исчезнет, а она так и не успеет спросить о чем-то важном!

Мешал разговор, звучащий до того назойливо, что стучало в голове. Говорила нянька с пришедшей к хозяйке портнихой. Ася различала размытые пятна их лиц в резком свете керосиновой лампы и хотела сказать, чтобы замолчали.

При этом ангела она видела четко, даже детально, а вот няньку с портнихой — смутно, в виде двух размытых пятен. Разговор их, крутившийся возле нее самой, хоть и не понимала вовсе, отчего-то запомнила четко, чтобы потом, через время, вдруг вспомнить все до единого словечка и задуматься.

— Плоха, видать, девчонка-то?

— Плоха. Не иначе — мать к себе забирает.

— А мать у ней отчего померла?

— Да кто ж знает? Нездешние они. Сам-то у господ служил, в имении под Питером. А к нам один приехал, с дочкой. Так бобылем и живет.

— Хозяйка небось расспросила его, что да как?

— Не знаю, как фрау Марта, а я дак с ним двух слов не сказала. Он молчит все. Хоть вроде мужик и незлой, но молчун, никто о них ничего не знает.

— А девчонка бы рассказала.

— Она сама не знает. В монастыре росла, пока отец не забрал.

— Вона как…

— То-то и оно. Говорят, любовь с тамошней барыней имел. От нее и дочка.

Портниха почмокала губами, ее изображение стало раскачиваться туда-сюда, как игрушка ванька-встанька.

— Выходит, девчонка-то не из простых? С голубыми кровями?

— Что толку-то? Горшки-то за чужими детьми выносить? Тут хоть голубая, хоть синяя.

— А барыня-то, говоришь, померла?

— Может, и не померла. Но может, и померла… Разговор смешался, поплыл. Асе хотелось пить, но вместо слов получался лишь слабый стон. Брала досада — для чего так жарко натопили печь? Она кричала, но нянька не слышала. Ангел шевельнулся, приблизился. От его одежд веяло прохладой. Она вспомнила — так и должно быть, ведь он зашел с мороза.

Ангел стал удаляться, а прохлада осталась. Ася начала поправляться.

Свой горячечный бред она вспомнила гораздо позже, когда подросла. Ей сравнялось десять, когда, делая свою обычную работу — вынося ночные горшки за хозяйскими детьми Петькой и Гретой, пробегая босиком по утоптанному снегу до уборной во дворе, она вдруг отчетливо вспомнила весь разговор.

«Что толку-то? Горшки за чужими детьми выносить? Тут хоть голубая, хоть синяя!»

Это о ней! Она, Ася, — голубая кровь! Она достойна лучшей доли, чем прислуживать детям градоначальника. Ее мама — владелица богатого имения, и… никто в точности не уверен, что она умерла. Смерть обманчива. Ася тоже умирала, но не умерла.

Все эти мысли в какое-то мгновение острыми иголками прокололи затылок. Иголочки поменьше вонзились в спину. Ноги холода не ощущали, они привыкли. Вычистив горшки снегом, девочка вернулась в дом и села причесываться.

Старая няня, которую все продолжали называть по-молодому — Маришей, кончив молитвы перед закопченным ликом Богородицы, взяла гребень и повернулась к усевшейся на табурете Асе. Когда нянька справилась с упрямыми, пытающимися закрутиться в кольца густыми Асиными волосами и сумела разделить их на пряди, девочка, глядя в зеркало поверх своей головы, спросила:

— Мариша, а это правда, что я — голубая кровь? Нянька выронила гребенку.

— Что несешь хоть?

Но Асю было не так-то просто провести. Она хорошо знала Маришу, все оттенки ее голоса, все выражения круглого морщинистого лица. И теперь наблюдала за ней в осколок зеркала.

— Я все слышала. Я болела, а вы с портнихой говорили, что я — голубая кровь, потому что папенька любил графиню.

— Тьфу ты! Вот напридумала! При папеньке своем не вздумай хоть, не скажи!

— А чего ты испугалась, Мариша?

— Да с чего ты взяла, что я испугалась? В горячке ты была, привиделось тебе!

— Не бойся, Мариша, я папеньке не скажу. Я только хочу знать, это правда?

Нянька в сердцах бросила гребень и, переваливаясь, поковыляла к выходу.

Мариша в глазах Аси выглядела старой и толстой. Она вырастила двух старших детей хозяина и теперь ходила за младшими. Заодно свою ворчливую любовь распространяла и на Асю, хотя была не обязана.

Постепенно Ася привыкла к жизни в большом доме Сычевых. Хозяйка дома, фрау Марта, любила идеальный порядок во всем и поддерживала культ чистоты. В ее доме с утра до вечера натирали зеркала, чистили посуду и вытирали пыль.

В обязанности Аси входила помощь няне Марише, а также кое-какая работа в кухне. Отец доверял ей поначалу лишь начищать серебряные ложки и вилки, но некоторое время спустя она уже ловко управлялась с большими тарелками столового сервиза, чистила речным песком большие кастрюли, терла дресвой широкую парадную лестницу и мыла полы в нижнем этаже, у прислуги. Но ее манил верхний этаж, где жили хозяева и куда она могла подняться только по делу. Там, наверху, царила невиданная роскошь — на окнах висели тяжелые занавеси с кистями, кругом стояли кресла и диванчики, обитые точно такой же тканью, как и занавеси. У стены стояли высокие узкие часы с маятником, которые били каждые полчаса. В углу гостиной, на тумбочке, стоял волшебный ящик с чудным нездешним названием — герофон. К ящику прилагались картонные пластины с ровными дырочками. Пластины ставились дырочками на торчащие сверху иголочки, крутилась прилаженная сбоку ручка, и герофон издавал чудную музыку!

Герофоном пользовались по праздникам или же когда приходили гости.

Ася решила, что непременно, когда вырастет, устроит у себя такую же гостиную с музыкой.

Все было бы хорошо, если бы не гувернантка. Воспитательница Анны и Эмили, Фрида Карловна, приехала и дом и то же лето, что и повар с дочкой, и сразу внесла изменения к прежние отношения. Вопреки ожиданиям Анны слушаться гувернантку должны были они с сестрой, а не наоборот. Родители даже слушать не желали жалоб на эту нескладную сухопарую особу с поджатыми губами, велели во всем ей подражать и говорить в ее присутствии только по-немецки.

Фрида Карловна сидела теперь между Анной и Эмили во время обеда и без конца делала им замечания. Она занималась с ними и детской, сопровождала во время прогулок и даже в саду, в беседке, они должны были гулять только в ее присутствии. Для Анны это было настоящее испытание. Как она злилась, бушевала и протестовала! Тщетно.

А как радовались враги! Теперь дети доктора злорадно хихикали, наблюдая из-за забора за муками сестер.

Зато Ася вдруг проявила большой интерес к гувернантке, быстро переняла ее манеру держать спину, научилась носить толстую книгу на голове не роняя. Таким образом тренировалась безупречная, на взгляд Фриды Карловны, походка.

— Здорово ты ее передразниваешь! — одобрила Анхен, наблюдая за тренировками Августины.

— Я не передразниваю, — возразила та. — Я тоже хочу научиться…

Анна усмехнулась:

— Это ты Карловне сказки рассказывай. Она, кстати, уверена, что ты ее передразниваешь.

Ася растерялась.

Она не сказала девочкам, призналась только себе самой, что очень хотела бы, чтобы это у нее была гувернантка, которая учила бы манерам. Но Фрида Карловна вела себя так, словно Аси просто не было рядом. Та, выбрав минутку, прибегала в сад, чтоб послушать стихи на немецком языке, что нараспев читала гувернантка позевывающим Анне и Эмили. Ася даже наизусть выучила две первые строки и хотела продемонстрировать свои успехи, но Фрида Карловна лишь скользнула по пей невидящим взглядом и сразу обратилась к Эмили. Так было несколько раз. Обида, зародившаяся и неясная, росла и искала выхода. За что? Ведь даже хозяйка дома не скупилась на похвалу и отмечала Асину старательность. Даже хозяин, Богдан Аполлонович, не позволял себе скользить по прислуге таким холодным невидящим взглядом! А Фрида Карловна всего лишь гувернантка!

Няня Мариша не скрывала своей антипатии к Фридке, как потихоньку за глаза звала ее.

— Злыдня! — шептала нянька, вышивая крестиком наволочку. — Без году неделя в доме, а уж нос-то дерет!

Однажды, когда Анна уже перешла в четвертый класс гимназии, к ней в гости пришла соученица и подруга Липочка Карыгина. Что это была за девочка! На ней была шляпка с лентами и ботиночки с блестящими черными пуговками. На руках девочки были митенки — такие ажурные летние перчатки, глаз не отвести! Липочка была чудо как красива.

Она весело щебетала, поднимаясь по лестнице, весело щебетала в горнице, едва кивнув гувернантке, не переставала щебетать, когда Анна провела ее в детскую и захлопнула дверь перед самым носом у Фриды Карловны.

Та постучала было в дверь, но ей не открыли. Анна не собиралась делить Липочку ни с кем, тем более позориться перед подругой зависимостью от гувернантки.

Потерпевшая первое поражение Фрида Карловна развернулась и наткнулась на Асю, протирающую толстые листья фикуса.

— Кто эта девочка? — впервые обратилась воспитательница к ней. Немка говорила по-русски с сильным акцентом, тщательно отделяя слова одно от другого, словно те могли испачкаться друг о друга.

— Это Липочка, дочка городского головы, купца Карыгина, — не без тайного удовольствия произнесла Ася. К тому времени она уже окончила церковно-приходскую школу и научилась четко и грамотно говорить. Ася догадалась, что статус Липочки должен каким-то образом повлиять на действия гувернантки. Либо она побежит докладывать о поведении Анны фрау Марте, либо оставит все как есть.

Не побежала. Но смотрела на Асю уже обычным своим взглядом, не видя. Тогда Ася оставила фикус и сказала, глядя ей в лицо — А моя мама — графиня. У нее большое имение, лес и озеро. Она умеет говорить не только по-немецки, но и по-французски и по-итальянски.

Гувернантка наклонилась к девочке, словно плохо слышала и хотела расслышать получше.

— Она скоро вернется из-за границы и заберет меня отсюда!

Гувернантка наклонилась к самому лицу Аси, и та увидела волоски, торчащие у дамы из носа.

— Маленькая дикая лгунья! — проговорила гувернантка. — Ступай вниз!

Ася никому не сказала об этом разговоре. Обида выросла в ней как большая грозовая туча. Она не могла понять до конца, что именно так обижает ее в поведении гувернантки, но слезы, которые она позволяла себе крайне редко, просто душили в тот день, когда Фрида Карловна обозвала ее лгуньей.

Она убежала к реке, сидела там до темноты.

— Я не лгунья, не лгунья! — повторяла она, кусая губы.

Тучи ползали над ее головой, словно желая усилить настроение. Ася знала — это всего лишь вновь собирается гроза^ не первая за неделю. Но именно сегодня девочка решила — пусть гроза застанет ее здесь, пусть ей будет еще хуже, пусть льет дождь, сверкает молния, и пусть вспомнят, что она не приходила на кухню ужинать, пускай спросят эту Фриду, не видела ли она… Пусть ищут!

И тут Ася вспомнила про волшебное свойство молнии, о котором рассказывала девочкам все та же Фрида. Спасительное решение озарило голову!

Ася тут же поднялась, побежала к дому. Она решила не спать сегодня. Дожидаться грозы.

Долго не спала, а заснув, то и дело просыпалась от ночной колотушки сторожа. Было необходимо застать молнию, встретиться с ней лицом к лицу.

Стихия смилостивилась. Девочка проснулась от того, что в окно будто бросили ком земли. Открыла глаза. Каморку, где она спала вместе с Маришей, озарил прозрачный синий свет. Неестественный звук, похожий на треск сухого дерева, прорезал ночь.

Ася обрадованно вскрикнула, спустила ноги с лавки, спрыгнула на пол.

В одной длинной, до пят, ситцевой ночной рубашке босиком выбежала на крыльцо.

Ветер с силой стукнул дверью за спиной. Стихия бушевала — ветер трепал юбку, забытую на веревке, норовя сорвать, закружить, унести. Остатки соломы носились по двору, кружась вместе с пылью, бились о забор, это поднимались выше и уносились на улицу. Было совсем темно.

В углу у конюшни скулил хозяйский пес Север — боялся грозы. У ворот на столбе скрипел фонарь.

Ветер подхватил подол, задрал к коленям.

Чтобы устоять на ногах, Ася ухватилась за перила, при этом вся устремилась вверх. Ориентируясь на скрип фонаря, наметила место, где, по ее предположению, должна появиться молния.

Собака, почуяв девочку, загремела цепью, заскулила, жалуясь.

Молния появилась сбоку, над конюшней. Прорезала небо наискось. Оно разорвалось неровным белым зигзагом, и, прежде чем последовали грозные раскаты грома, девочка выпалила в ослепительный режущий свет:

— Пусть моя маменька окажется жива и мы встретимся!

Страстно выговорив заготовленную фразу и видя, что молния не успела до конца растаять, торопливо добавила, жадно глядя в бело-голубые всполохи:

— И пусть у меня будет шляпка с лентами, как у Липочки Карыгиной!

Едва девочка выпалила заготовленные тайные желания, новые угрожающие раскаты вывернули рваное небо наизнанку, сотрясая летнюю ночь.

— Августина!

Грозный голос прогрохотал сверху. Он был столь громок и неожидан, что немудрено было принять его за глас с небес.

Колени подкосились. Она присела, отпустив перила, и зажмурилась. Все, ее час настал! Она как последняя язычница дерзнула обратиться с просьбой не к Божьим угодникам, а к стихиям… Кары не миновать. Разверзнутся хляби небесные, и…Она открыла один глаз. Темнота у крыльца зашевелилась. Девочка дрожа прижалась к перилам. Язык не повиновался ей.

Темнота дохнула дымом и табаком. Затем в темноте возник огонек.

Затеплился, задрожал, стал расти, приобретая очертания ручного керосинового фонаря. За стеклом фонаря блеснули глаза, обрисовалось суровое лицо под картузом. Ниже носа лицо пряталось в густой черной бороде. Отец!

Ася открыла второй глаз, но осталась сидеть, прижав колени к подбородку.

— Ты чего тут? — строго спросил отец, приближая к дочери фонарь. — Отвечай, коли спрашивают!

Ася облизала губы и, не сводя глаз с фонаря, призналась:

— Фрида Карловна сказывала, будто на молнию можно желание загадать. Успеешь проговорить — сбудется… Я только… Я хотела…

— Тьфу, немчура! — шепотом выругался он и поставил фонарь под навес. Отец редко высказывал свое мнение об окружающих, но Ася догадывалась, что он недолюбливает гувернантку. Или, точнее, относится к ней с некоторым пренебрежением. Может быть, потому, что та свысока взирала на русскую прислугу, считала себя выше по рангу. Немка обедала за одним столом с хозяевами и жила во втором этаже, тогда как вся прислуга обитала внизу. Отец же — повар и знает себе цену. Гувернанток, тех, по его словам, пруд пруди, а вот хорошего повара по нынешним временам еще поискать надо.

Ася мучительно ожидала дальнейших расспросов, гадая, слышал ли отец только вторую часть ее желания или же разобрал все, от начала до конца?

— Чтобы из головы выбросила эти глупости! Шляпки… ленты… Это для барышень! Твое дело — по хозяйству помогать, делать, что скажут. Уяснила?

— Да, папенька…

— Ступай спать!

Она поднялась и сразу увидела — на том самом месте, где только что сверкала молния, вспыхивали оранжевые всполохи. Далеко над крышами, в стороне Учи, взлетали в небо рыжие снопы искр.

— Пожар!

Ее слова подтвердил тревожный тяжелый набат. Звонили в церкви, что на рву. Север, услышав набат, жалобно завыл.

— Запри за мной, — бросил отец, широкими шагами пересекая двор.

Ася закрыла за отцом ворота, задвинула тяжелый засов.

— Сейчас, Северка, я тебя отпущу, — кинулась к собаке, отвязала ошейник, обняла огромную лохматую голову. Крупная палевая сторожевая торопливо лизнула девочку в лицо и тут же пригнула голову к земле, виновато поскуливая. Собака стеснялась своего страха, и Ася подбодрила пса: — Я тоже грозы боюсь. И еще — пауков. Идем со мной.

Ася толкнула дверь конюшни. Собака и девочка пробрались внутрь. Лошади беспокойно топтались в стойлах, фыркали. Собака легла на солому, свернулась клубком.

— Ты полежи тут, а я залезу на сеновал, погляжу, что горит.

Ася забралась по деревянной лестнице наверх, стала пробираться через ворохи сена к окошку. Вдруг наступила на что-то упругое, отпрыгнула в сторону.

— Кто здесь? — раздалось в темноте.

— Это я, Ася. А ты кто?

— Кто, кто. Дед Пихто!

Но Ася уже и сама поняла, что наступила на Егора, который служил в доме одновременно конюхом и дворником.

— Я пожар хотела поглядеть.

— Пожар? Ну гляди…

Зевнув, Егор перевернулся на другой бок и засопел.

Хорошо было видно зарево вдалеке, изредка выбрасывающее кверху острые языки рыжего пламени. Набат на рву усилился, его подхватили в Богоявленском соборе на площади. Гул стоял над деревянным спящим городом. Ася слышала, что в тот год, когда родилась Эмили, а это как раз год рождения Аси, в Любиме выгорело полгорода. Тогда пожар сожрал весь центр и Нижний посад. Сгорели два завода, мельница, еще много чего. Всей губернией потом собирали средства, чтобы восстановить Любим. Город отстроили заново. Представить такое трудно. И тем не менее сейчас на глазах у девочки пламя разрасталось, подтверждая свою мощь и неукротимость силою набата. А шестнадцатилетний здоровый детина Егор плевать хотел на весь пожар. Он даже не проснулся, когда Ася перебралась через его длинные ноги, чтобы спуститься вниз.

Она уже собиралась вернуться в дом, но в щель меж досок заметила, что парадная дверь дома отворилась, на крыльцо выплыл ореол керосиновой лампы. За ним — в ночном чепце заспанная старая дева Фрида Карловна. Позади нее появилась хозяйка. Неизменная длинная юбка, блуза под горлышко, узкие рукава.

Поразительно, но даже ночью хозяйка умудрялась выглядеть так, будто и не ложилась! Вот вроде как вышла к обеду и сейчас станет отдавать распоряжения. Блеснули стеклышки пенсне, фрау Марта вгляделась в зарево. По легким царапающим звукам Ася догадалась, что начинается дождь.

По двору разнесся громовой бас хозяина, а затем появился он сам. Богдан Аполлонович успел уже облачиться в форменный китель с золочеными пуговицами.

— Егор-р! — пророкотал хозяин, и немедленно сверху над головой девочки скрипнули доски, послышалась возня, и парень кубарем скатился с сеновала. На ходу натянул рубаху, пятерней пригладил вихры. Подмигнул Асе и вылетел из конюшни на мощеный двор. — Пожар проспишь, соня! — добродушно пошутил хозяин.

Ася слышала, как открылись ворота, простучали подковы по мостовой — за хозяином прислали бричку. Сапоги исправника протопали к воротам, снова цоканье копыт, скрип колес, стуканье дверей в соседних домах. Город просыпался.

Ася шмыгнула на черный ход, сверху ее окликнули:

— Эй, Аська! Поднимайся к нам!

Сверху, перевесившись через перила лестницы, на нее смотрели Анна и Эмили. Она взлетела наверх, все трое бесшумно пересекли столовую и скрылись в комнате девочек.

— Ты видела, что горит?

В темноте обе девочки — старшая, четырнадцатилетняя Анна, и ровесница Аси, Эмили, в белых ночных чепцах и длинных батистовых сорочках походили на привидения. Белесые брови и ресницы делали в темноте их бледные лица совсем плоскими.

— Кажется, трактир, — предположила девочка, боясь даже думать, что горит чей-то жилой дом. Трактиры горели довольно часто.

— Сильно горит?

— Полыхает! Искры так и летят!

— Ты пожарных видела?

— А пламя от нас далеко?

— За папа бричка приехала или тарантас?

Ася перевела дух. Внимание девочек ее опьянило.

— Видела, — соврала она про пожарных. — Каски блестят, колокол гремит. Мой отец сразу на пожар пошел, как только началось. Соседи тоже побежали. А за Богданом Аполлоновичем — бричка. Так горит! Я поднималась на сеновал и все видела.

Не скрывая зависти, сестры вздохнули. Фрау Марта не позволяла своим дочерям лазить на сеновал. Это была привилегия Аси.

— Вот бы гимназия сгорела! — вдруг сказала Анна, скрипнув пружинами кровати.

— Ты что?! — ужаснулась Эмили, которая только еще готовилась сдавать вступительные испытания в первый класс. Ей должны были заказать форменное платье с фартуком и манжетами у лучшего портного в городе.

Ася завидовала Эмили. Она, не задумываясь, отдала бы все свои привилегии и свободы — ходить в лес с ребятами без взрослых, купаться в реке не на территории купальни, а там, где вздумается, гулять по городу без гувернантки — все это она отдала бы не моргнув глазом за возможность учиться в гимназии для девочек и носить форменное платье с манжетами.

— Зачем? — спросила она у Анны в полном недоумении.

Анна, похоже, была удовлетворена произведенным на младших эффектом. Она любила уязвить ближнего, но даже не представляла, насколько расстроила своим заявлением подругу своих детских игр, поварову дочку Асю. — Фи! Вы мальки и еще не знаете, каково это, учиться там! Одна латынь чего стоит! А математика? Уж я не говорю о географии. Зубришь, зубришь все эти названия… Забудешься на уроке, а тебя классная дама линейкой по пальцам — хрясь!

Анна проворно выставила вперед, в направлении сестры, длинную худую руку. Эмили с визгом отпрыгнула. Глаза ее от испуга стали, как у кошки Маруськи.

— Маленьких не бьют, — неуверенно возразила Эмили, Ася не знала, что тут можно возразить, но ей ужасно хотелось что-нибудь сказать в защиту гимназии.

— А у нас в церковно-приходской школе все учителя добрые были. Батюшка Федор нас в лес водил и про птиц рассказывал.

— Сравнила! То школа, а то — гимназия! Вот у нас в прошлом году одну девочку из третьего класса на всю неделю без обеда оставили!

Видя, что наказание не произвело должного трепета на девочек с плохим аппетитом, Анна продолжала:

— А первоклашку одну стоять поставили на весь урок! А потом к директору вызывали!

— За что? — угрюмо спросила Ася, чувствуя, что глаза наливаются горячим. Она уже сожалела, что зашла к девочкам.

— А вот за то! — злобно подытожила Анна. — Забыла латинские глаголы!

Асе не хотелось продолжать разговор, тем более Эмили уже начинала хныкать, совершенно расстроенная рассказами сестры.

— Ну, зареви, плакса! — подначивала старшая.

Эмили угрожающе усилила тон зарождающегося плача. Ася буркнула «спокойной ночи» и юркнула за дверь. Нянька спала, прихрапывая. За окном хлестал ливень. «Значит, пожар не разрастется», — успокоенно подумала Ася.

Маришин храп мешал заснуть. Ася лежала и думала.

Не может быть, чтобы в гимназии было так плохо, как расписывает Анна.

Всякий раз, когда Асю посылали в булочную или же в лавку, она выбирала дорогу так, чтобы пройти мимо гимназии. Здание женской гимназии — двухэтажное, каменное, с широким парадным крыльцом. На переменах веселые гимназистки стайками высыпают на улицу и принимаются парами ходить по дощатым дорожкам, а в сухую погоду и бегать по всей улице в догонялки.

Гимназистки бывают разные. Те, что победнее, ходят в платочках, зимой — в шалях. Но большинство носит шляпки с лентами в тон форменному платью и высокие кожаные ботики на каблучках, со шнуровкой по всей высоте или на пуговках.

У Аси дух захватывало, когда она любовалась гимназистками. Особенно шикарно выглядела, конечно же, Липочка. В отличие от белесой Анны Липочка была яркой — чернобровой, румяной, в меру округлой. Красавица. Ее платья, а в особенности шляпки, всегда были самыми лучшими и очень шли к ее свежему личику и фигуре.

Ася не раз останавливалась напротив гимназии, чтобы полюбоваться Липочкой. Вот если бы ей, Асе, выпало счастье дружить с такими девочками, иметь форменное платье чуть ниже колен, с фартуком, с белым кружевным воротником, белый шелковый передник с оборками и пальто с пелериной!

Сотни раз рисовала она себе картину: вот она важно прогуливается с подругой по узким дощатым мосткам, даже не глядя в сторону простых смертных, бегущих по своим делам по пыльной улице…

Мечты терзали ее больше тем, что им не суждено было сбыться. После того как Ася окончила третий класс церковно-приходской школы, отец однозначно заявил:

— Все, выучилась. Теперь дело знай.

А разве раньше она не «знала дело»? Учеба в школе никоим образом не освобождала ее от домашних обязанностей. Летом она пасла гусей на лужайке у пруда, ходила на Обнору полоскать белье, вышивала вместе с Маришей. Заодно тайком схватывала и то, чему учила девочек Фрида Карловна.

— Фрейлейн! Спина! Голова!

Спину нужно было держать так, будто к ней привязана доска. Эмили эта наука давалась с трудом. У Аси получалось.

Она научилась держаться прямо и изящно, высоко держать голову и всегда чинно ходить, без лишних суетливых движений. Так, по мнению Фриды Карловны, должны вести себя барыш-ни. И все же гимназия, ставшая сущим наказанием для Анны, оставалась недосягаемой мечтой для Августины. За гимназию нужно было платить, а отец считал это излишней роскошью.

Слизав соленую слезу, Ася скороговоркой помолилась Богу — попросила прощения за легкомысленные желания и зависть. Напоследок она попросила Бога позаботиться о маменьке — где бы та ни была — на земле или на небесах.

Этой же ночью, в то самое время, когда Ася выбежала на крыльцо, узрев синие отсветы молнии, в доме отца Сергия, священника Троицкой церкви, что на рву, не спали. Горело совсем недалеко, в двухэтажном деревянном доме причта. Внизу жил псаломщик Юрьев, уволенный тремя днями раньше за воровство. Во втором этаже — дьякон с женой и ребятами.

Пламя вырывалось из нижнего этажа, звенели стекла, летели вещи.

— Бегите на колокольню, — велел отец Сергий старшим сыновьям, Владимиру и Артему. — Звоните в набат! А ты, — взглянул на подлетевшего среднего, Алешу, — беги к бочке, снимай замок!

Алексей схватил ключи, метнулся во двор за братьями. Впереди мелькнули светлячками их фонарики. Наклонившись у крыльца за ботинками, услышал скрип качелей. Алексей заглянул за угол дома — на качелях, повернувшись лицом к пожару, сидел младший братишка, Ваня, и, держа перед собой икону, горячо молился.

Алексей улыбнулся, но не окликнул брата, побежал к церкви, возле которой когда-то был сооружен насос на случай пожара. Пока возился с замком, сверху, с колокольни, раздались первые удары среднего колокола. Ему вторил тот, что побольше. Удары вначале получились зловещие, мороз по коже, а затем колокола зазвонили без всякого ритма — беспокойно, тревожно и немножко весело. Ни разу Алексею не удавалось звонить заполошный! И вот снова без него. Ему не терпелось оказаться рядом с братьями, попробовать раскачать самый большой колокол. Просто руки чесались! Он вприпрыжку помчался к церкви. Отсюда хорошо был виден пожар. С гулом и треском бушевал огонь. Гром и то и дело вспыхивающие молнии усиливали общую картину. Алексей чувствовал, как внутри закипает какая-то шальная буйная сила. Взлетел по лестнице на колокольню. Там, наверху, хозяйничал ветер — рубашку так и сдирало с тела, волосы рвались куда-то. Вот где силища!

Братья вовсю трудились — колокола гудели над самыми головами.

— Дай я попробую! — попросил Алексей Владимира. Старший брат уступил место.

— Почаще бей, чаще, — уже исчезая в люке, наставлял Владимир.

— А ты куда?

— На кудыкины горы!

Ясное дело, Владимир помчался на пожар. Вот ведь досада! И почему Алексею не пришло это в голову раньше? Вечно старший брат опережает его на несколько шагов! Наверняка тому удастся помочь пожарным, а может, даже спасти кого-нибудь!

С колокольни как на ладони было видно все. Возле горящего дома колготятся люди — кто с баграми, кто с лопатами. Пожарные вытащили со второго этажа дьяконовых младших ребят — двух перепуганных девочек. Сам дьякон передавал из верхнего окна свое богатство — клетки с певчими птицами. Старший сын отца Федора, Митька, таскал из дома иконы. Начальник охраны в серебристой каске, судя по всему, страшно ругался и приказывал дьякону спускаться самому, а не спасать птах небесных. Тот в ответ лишь кашлял в дыму, делая дело.

Видели мальчики и своего отца, который подхватил на руки дьяконовых малышей и отнес их подальше от пожара.

Но больше всего внимание Алексея привлекали пожарные. Вот уж кто действует без всякой суеты!

— Вот бы в такой каске да на пожарной машине! — вырвалось у мальчика.

— Пожарным хочешь стать? — подхватил Артем, двигаясь в такт набату, почти повиснув на веревках.

— Я еще не решил, — небрежно бросил Алексей. Он несколько кривил душой, ибо в мечтах уносился далеко, видел себя у походных костров, среди боевых товарищей, преследующих коварного неприятеля. Он давно решил, кем хочет стать. но пока держал это в тайне, не хотел огорчать отца. Тот не уставал повторять, что видит Алексея священником.

— А вот Володька решил, — сказал Артем, бросая веревку. Колокола теперь звонили в городском соборе, этого было достаточно.

— Что? — осторожно поинтересовался Алексей, внутренне напрягаясь. Он предчувствовал и потому боялся услышать ответ.

— Родители ждут в гости дядю Георгия, тогда Володька и объявит.

— В военное? — выдохнул Алексей, отчего-то мучительно краснея. Будто кто-то выведал его тайну. — После семинарии?

— Ну да. Будем спускаться?

Увалень Артем не придавал значения тому, что так взволновало брата. Алексей же не мог успокоиться. Так он и знал! Владимир здорово придумал! Приедет дядя Георгий, полковник и герой Японской войны, он поможет Володьке уговорить отца. А когда подойдет очередь Алексея, родители напомнят о традиции, о том, что один из сыновей должен продолжить дело отца и все такое… Настроение Алексея, до того боевое и решительное, было поколеблено.

Отец, конечно, ни о чем не подозревает, надеется, что старший сын, Владимир, как принято в роду Вознесенских, отучившись в семинарии, станет священником, примет у отца приход. Так было в семье деда, где старший, Сергей, пошел по стопам отца, служит Богу, а младший стал офицером и служит царю и Отечеству. Жизнь отца протекала перед глазами и казалась обычной, даже — обыденной, а жизнь дяди проходила где-то там, далеко, и долетала до патриархального Любима яркими заманчивыми картинками, отзвуками героических событий на страницах газет, насыщенными рассказами дяди.

Семья дяди жила в Петербурге, а сам он со своим полком где только не побывал! В свои приезды к брату в Любим непременно затевал охоту, таскал за собой племянников, учил их стрелять и тешил армейскими байками. Теперь Алексею казалось, что он чуть ли не с пеленок мечтал о карьере военного, представлял себя на коне, в красивом мундире, как у дяди Георгия, во всей офицерской выправке! Теперь Владимир втихомолку присвоил себе его мечту, а что остается ему, Алексею?

Спустившись, братья попали под первые крупные капли начинающегося дождя. Пожарные сворачивали шланги. Дьякон, окруженный своим семейством и многочисленными клетками с птицами, сиротливо взирал на догорающий дом.

Остаток ночи Вознесенские устраивали погорельцев. Им отвели церковную сторожку, и мальчики носили туда из своего дома одеяла, подушки, кое-какую утварь.

Вернулись, когда небо посветлело. Слышался в конце улицы бич пастуха и протяжный зов его дудки.

Мать раскатывала тесто на белой доске.

Владимир подошел, поцеловал мать. Алексей и это заметил. Понятно, старший брат теперь особенно ласков с родителями, будто уже прощается. Но еще неясно, согласятся ли они, отпустят ли его?

— Чаю хотите?

— Нет, мам, не хочется.

У открытой двери в детскую стоял отец, любовался малышами. Владимир подошел, Алексей тоже.

Десятилетняя Манечка во сне походила на куклу — румяные щечки, рассыпанные по подушке волосы. Единственная девочка в семье, она была всеобщей любимицей, слабостью отца.

— Манюня как ангелочек, — прошептал Владимир. Отец ничего не ответил, но Алеша угадал сквозь усы его улыбку.

Ванечка спал в одежде, поверх одеяла, левой рукой прижимая к себе Иверскую икону Богоматери.

— А Ванька струхнул, — беззлобно пошутил Алеша. — Полночи на качелях с иконой просидел.

И сразу почувствовал, что отцу не понравились эти слова. Отец прикрыл дверь и повернулся к Алеше:

— Кто-то должен пожар тушить, а кто-то — молиться. И что полезней — не нам судить.

И больше ничего не сказал, ушел к себе. Артем щелкнул младшего брата по носу. Тот в ответ толкнул увальня. Пока братья возились, Владимир появился в дверях с удочками. — Я с тобой! — выпалил Алексей и метнулся в чулан за своими рыбацкими снастями.

— Ну, вы как хотите, а я — спать! — Артем зевнул и ушел к себе.

Отец Сергий стоял у окна в горнице, перебирая четки. Он видел, как сыновья с удочками вышли за калитку. Владимир шагал широко, Алешка копировал его осанку и походку, старался выглядеть старше. Отчего-то грусть коснулась сердца священника, когда он смотрел в удаляющиеся спины сыновей. Отец Сергий попытался отыскать причину своей грусти, и мысли привели его в детскую. Впечатлительность младшего сына сегодня согрела его. Если бы каждый человек мог или хотя бы старался сохранить в себе душу ребенка, не дать обрасти ей коркой черствости, как это бывает… Давно ли старшие дети были такими, как Иван? Плакали над рассказом, который читала им мать, таскали домой бездомных котят? Теперь же зачерствели или же стремятся выглядеть черствыми. Даже Алеша, которому всего-то двенадцать, уже не плачет над погибшим птенцом, над книгой или во время пасхальной всенощной. Старшие сыновья все больше норовят удрать на охоту, любят бродить с ружьем. Все трое пока еще поют в церковном хоре, помогают во время службы, но душа их ищет чего-то острого, вольного, чего сам он никогда, даже в ранней юности, не искал.

Он жаждал духовного служения, подвига. И еще — одобрения отца, потомственного священника, которого боготворил и даже немного побаивался. Всегда стремился быть похожим на него. Вот Георгий выбрал ратную службу и преуспел. И карьера дяди, пожалуй, прельщает молодых Вознесенских. Что ж, в вопросах воспитания отец Сергий диктатором не был и не собирался изменять своим принципам.

Захватив для погорельцев собранные женой продукты, священник вышел на улицу. Мокрая после дождя трава щедро сверкала на утреннем солнце. Рябина в палисаднике мелко вздрагивала, сбрасывая лишнюю влагу. Отцу Сергию достаточно было перейти дорогу, чтобы оказаться в возлюбленной обители. На улице, идущей вдоль Учи, на взгорке была когда-то давно воздвигнута живописная группа, состоящая из трех церквей и колокольни. Старшая из них, Троицкая, что на рву, церковь больше походит на костромские храмы, увенчана пятиглавием. Наружное убранство Троицкой церкви великолепно. Отец Сергий не уставал любоваться — дивное узорочье окон, барабаны глав церкви украшены поясками и рельефами. У самого края рва — приземистая теплая Казанская церковь. Декор здесь поскромнее. А у дороги — целый комплекс: одноглавая Тихвинская церковь, выдержанная в традициях московского барокко, с луковичной главкой на двухъярусном световом барабане, да у северо-западного угла Тихвинской церкви возведена надвратная колокольня. Всякий раз, проходя по многочисленным галереям церковных зданий, отец Сергий ощущал в себе некий трепет, сродни вдохновению или же восторгу художника. Потемневшие от времени росписи молча взирают со стен, и кажется — само время дышит у тебя за спиной. Вот и сейчас, поднявшись на второй этаж и направляясь в библиотечную комнату, он поймал себя на мысли, что особенно любит эти редкие мгновения, когда остается наедине с храмом.

Не зажигая лампы, он нашел среди книг на отдельной полке толстую самодельную тетрадь из пергамента, поставил на стол чернильницу. Перелистав исписанные каллиграфическим почерком страницы и найдя последнюю запись, обмакнул перо в чернила. Записал:

20 числа июня месяца, 1908 г., ночью, произошел пожар недалеко от Троицкой церкви. Сгорел церковный дом, где проживали: дьякон оной церкви с семейством, а также бывший псаломщик Юрьев. Все остались живы. Пожар не тронул соседние дома благодаря сильному дождю, который помог довольно быстро справиться с огнем.

Священник вновь обмакнул перо в чернила и добавил:

Нынешнее лето весьма богато грозами с дождями. За сим обычно следует скорое в реках водоразлитие…

Кончив запись, священник вернул тетрадь на место, перекрестился на образ Святой Троицы и спустился вниз — готовиться к службе. «Скорое в реках водоразлитие», которое предугадал отец Сергий, и подготовило то небольшое, но важное событие, что перевернуло жизнь нашей маленькой героини. Хотя на укладе старинного, удаленного от железной дороги провинциального города Любима это событие никак не отразилось, все же остановимся на нем, ибо жизнь человеческая — вечная загадка, а история полна белых пятен.

В городке, основанном в XV веке самим Иваном Грозным, любившим охотиться в этих благодатных местах, протекали две реки — Уча и Обнора. Конечно, теперь они заметно обмелели и наводили грусть на случайно попавшего сюда путешественника, все же бесспорно, что когда-то эти реки, гармонично вписываясь в ландшафт, приводили человека в трепет, побуждая любоваться собой и задумываться о величии Творца.

Уча и Обнора весело текли, местами выходя из берегов, затейливо извиваясь, у мельниц завьючиваясь в омуты, в тот день, когда начальник местной полиции Богдан Аполлонович Сычев ждал с визитом в город большое начальство. Ехал губернатор в сопровождении главы полицейского управления губернии.

Губернатор со свитой, по своему обыкновению, собирался посетить присутственные места, отстоять позднюю обедню, переночевать у городского головы, а наутро отправиться на охоту в Соколену.

Сопровождающий губернатора начальник полиции, как правило, оставался обедать у своего подчиненного Богдана Сычева, которого горожане по старой привычке звали городничим, хотя давно уж должность эта была упразднена. Любимцы отлично понимали, что, хотя и считается главой города выбираемый раз в три года городской голова, но все же настоящей властью обладает лишь назначаемый губернатором начальник уездной полиции — исправник.

Гость Сычевых, полицмейстер Турукин, после рюмки водки делался таким ругателем, что присутствие в доме детей становилось крайне нежелательным. Наследник городничего, шестилетний сын Петька, как губка впитывал любые бранные слова и мог выдать их в самый неподходящий момент, что забавляло самого Богдана Аполлоновича и ужасало фрау Марту.

Было решено отправить детей в сопровождении гувернантки и работника Егора на пикник.

Маршрут разрабатывался загодя. Отец семейства предлагал детям пешком пройти до Троицкой церкви, спуститься к Уче и на лодке прокатиться вниз по течению, до моста. Затем подняться к Валу и там расположиться на пикник. Петька, которого фрау Марта неизменно называла «мой Петер», заупрямился:

— Плохой маршрут! Короткий!

— Ах ты, мой отважный путешественник! — с удовольствием крякнул Богдан Аполлонович и высоко поднял щуплого белобрысого наследника.

Ася раскусила хитрость Петьки — на самом деле он страшно боялся заучских мальчишек, те — драчуны и кидались камнями.

«Отважный» путешественник важно нахмурил брови. Гувернантка втайне надеялась, что прогулка ограничится ближайшей набережной Обноры, но не тут-то было. Вступили барышни:

— За Обнору, в останковский лес!

— В рощу!

— В рощу нельзя, там трава ядовитая, забыла?

— На колодчик Геннадия Любимоградского!

— На колодчик далеко, пешком малыши устанут!

Наконец общими усилиями маршрут был разработан, собрана корзина со снедью, взяты удочки, зонтик для Фриды Карловны, сачок для Греты.

— А что же ты, Ася? Разве ты не хочешь пойти со всеми?

— Я… я хотела помочь сервировать стол! — выпалила она и прикусила губу.

Трудно объяснить, почему ей иногда так невыносимо хочется выделиться, сделать не как все. Например, остаться одной из детей, чтобы вдвоем с фрау Мартой накрывать стол. Аккуратно скрипят ступеньки лестницы, когда она с ворохом начищенных до блеска вилок поднимается наверх, в столовую. Там на столе уже выставлен парадный сервиз с картинками. Фарфор тонкий, почти как бумага. Кайма по краю золотая, а в серединке — целая картина из сказки. Зеленые деревья, домики с красными крышами, человечки в чудных одеждах… На большую тарелку кладется еще одна, поменьше. Рядом — нож, ложка, стройный ряд серебряных вилок. Она умеет сервировать стол и любит это делать. Фрау Марта останется довольна.

Ася не просто сервирует стол, она играет. Представляет. Вот она — хозяйка дома и ждет гостей к обеду. Дом у нее, как у фрау Марты или даже лучше, но стол — непременно такой. И несколько сервизов.

На каждый день — белый, с каймой. Для торжественных обедов — непременно с картинками. Сама она, Ася, — дама. Иногда — графиня, иногда — княгиня. А бывает, и королева. Это ее тайная игра, никто о ней не знает.

Но стол накрыт, и ее отсылают на реку. Мариша собирается полоскать белье. Ася идет с ней. У них большая плетеная корзина с бельем. На мостках бабы полощут, Мариша и Ася пристраиваются к ним. Носовые платки, нижние юбки девочек, штаны Петера, кухонные полотенца… Ася быстро расправляется с бельем и, побросав его в корзину, садится на склон.

— Сходи погуляй, — советует нянька. Ей хочется поболтать с бабами.

День жаркий, безветренный. У воды роятся стрекозы. Синие, поменьше, и зеленые, большие, пучеглазые.

Ася начинает играть. Вот она — принцесса и поджидает принца на берегу реки. Ей нужен зонтик. Дочь короля непременно должна сидеть под зонтиком. В сказках, которые им с Эмили иногда читает Фрида Карловна, живут короли, рыцари и принцессы.

Покрутив головой, она находит подходящий лопух и срывает его. Она сидит на склоне неподвижно, немного свысока взирая на плещущихся у берега ребятишек.

Внизу на мостках бабы продолжают полоскать белье. О том, что она сама только что, стоя на коленках, теребила в воде платье Гретхен, Ася уже не помнит.

По левую руку от нее длинный наплавной мост через Обнору. Телега ползет по мосту, и на круглых его бревнах выступает вода, мост почти весь скрывается под водой, и пешеход вынужден отойти на самый край, ждать, пока проедет телега. На другом берегу — Останково. Река после дождей разлилась, рыбаки на том берегу кажутся букашками. Но для Аси ничего этого нет. За деревьями — сказочный замок, лес, населенный колдуньями, а она ждет принца.

Бабы гомонят, колотят белье, это отвлекает. Ася встает и отправляется вдоль берега подальше, туда, где Обнора сливается с Учей, где лодочные катания и много интересного можно увидеть.

Найдя подходящее местечко, Ася уселась на траву, продолжая держать над головой свой «зонтик».

В это время сбоку показались одна за другой две лодки. На одной в окружении нарядной молодежи сидела дама в белой шляпе. В руках у дамы гитара. На веслах разместился веселый военный в великолепном мундире с аксельбантами. Военный шутил, а молодежь отвечала звонким смехом на его шутки. Вторая лодка шла следом за первой, в ней тоже была нарядная молодежь. На веслах сидел батюшка. Рядом с ним — девочка не старше Аси с букетом водяных лилий на коленях. И батюшка, и молодые люди в его лодке были в прекрасном расположении духа и перебрасывались шутками с компанией из лодки военного.

Погруженная в свои мечты, Ася не обратила бы внимания на отдыхающих, если бы мальчик из второй лодки не показал на нее пальцем. Подросток-увалень рядом с ним взглянул в сторону Аси, затем оба они обидно захохотали.

Ася опустила лопух и отвернулась. Когда лодки отплыли подальше, она не удержалась от соблазна взглянуть на веселую компанию еще раз.

Дама с гитарой, веселый красивый военный, катание на лодке в компании хорошо одетых людей — все это было из той жизни, о которой она грезила. И она ясно представила, как выглядела сама для тех мальчишек с лодки: босая девчонка в ситцевом выгоревшем платьице под лопухом вместо зонтика.

Как было бы хорошо, умей мы быстро избавляться от мимолетных неприятных впечатлений! Нет, теперь она станет рассматривать исчезнувшую картинку чужой благополучной жизни, додумывать и складывать как мозаику. Размышления привели ее к тому, что стало ясно: в лодках столичные гости Вознесенских, поскольку в священнике она узнала отца Сергия, который по воскресеньям служит литургию в Троицкой церкви. А противный мальчишка, показавший на нее пальцем, прислуживает в алтаре, облачившись в вышитый золотом стихарь. Подумаешь…

Она уже немного успокоилась, когда показалась другая лодка. Да это же Сычевы!

На веслах, спиной к Асе, восседал Егор. Рубаха на его спине потемнела от пота. Со спины он выглядел совсем взрослым. Прямо перед ним — Грета и Петер, за ними на скамейке — Анна и Эмили, а завершала картину Фрида Карловна под зонтиком. У Анны в руках были водяные лилии, которыми она прикрывала лицо, что-то говоря Егору.

— Ася! Ася! — закричали младшие Сычевы. Она поднялась и махнула им рукой.

— Причаливать! Причаливать! — скомандовал Петька, Анна что-то возразила ему, и на лодке возникли пререкания. Все же орущего Петьку трудно переспорить. Ася уверена была, что лодка сейчас повернет к берегу.

Так и вышло. Лодка причалила, Егор выпрыгнул, размял ноги.

Все спрыгнули на берег, кроме Анны.

— Хочу в купальню! — громко сказала она, ни на кого не глядя.

— Я буду рыбачить! — заявил Петер. Он разматывал свои удочки, не обращая никакого внимания на слова старшей сестры.

— В купальню! — еще более грозно повторила Анна.

— Но как же так, дети? — растерялась Фрида Карловна. Она не знала, кого слушать. Ася подозревала, что гувернантка и сама не прочь доплыть на лодке до купальни, чтобы освежиться в жаркий день.

— Я буду ловить стрекоз, — уверенная в победе брата, объявила Грета.

— Я здесь старшая, и я решаю! — краснея от досады, повторила Анна. — Егор, поплыли!

Егор, улыбаясь, сидел на травке.

— Ась, хочешь в купальню? — предложила Эмили, желая поддержать сестру. Но Ася прикинула — сейчас с той стороны должны возвращаться две лодки Вознесенских с противным мальчиком на борту. Хотелось бы ей встретиться с ним снова, покрутить в ответ пальцем у виска, показать, что он дурак и выскочка. И она отказалась.

— Киндер, цузаммен! — умоляла Фрида Карловна. Ее не слушали. Петер уже размотал свои удочки и, закатав коротенькие штанишки — на манер останковских рыбаков — до самой попы, искал место для ловли. Грета носилась с сачком за стрекозами. Анна решила сменить тактику.

— Фрида Карловна! — вкрадчивым голосом заговорила она, играя букетом лилий. — Вы оставайтесь с малышами, а мы с Эмили проплывем до купальни. Егор нас быстренько отвезет.

Фрида Карловна поколебалась для виду и сдалась.

В воздухе носились стрекозы, по траве ползали божьи коровки. Слышно было, как на том берегу скрипит телега, груженная сеном. Гувернантка под зонтиком клевала носом. Грета тихо кралась за стрекозой. Ася присоединилась к ней — стала охотиться за большими, зелеными. Ловля стрекоз оказалась занятием увлекательнейшим! Выследить, дать приземлиться у твоих ног, не спугнуть! А еще не протянуть руку раньше времени, иначе все пропало…

— Эй! Там пацан ваш тонет!

Кричали с противоположного берега. Ася и Грета заинтересовались. Мальчишки, недавно с увлечением рыбачившие, побросали удочки. Они махали руками и кричали все разом.

— Мальчишка ваш тонет, кажись! Как бы в омут не затянуло!

— Петька! — ойкнула Грета и прикусила край сетки сачка. Вот тогда Ася увидела перепуганное лицо Петера и его руки — то появляющиеся над водой, то исчезающие совсем.

Ася оглянулась. Далеко вокруг не было видно никого из взрослых. Гувернантка мирно дремала под зонтиком.

Грета громко заревела.

Белое лицо Петера снова на миг показалось над водой. Глаза, полные ужаса, смотрели прямо на Асю. Она не вспомнила потом, как освободилась от фартука и верхней юбки, как оказалась в воде. Они столкнулись головами. Мальчик мертвой хваткой вцепился ей в плечо и потянул вниз. Она хлебнула воды. Петька неожиданно проворно стал лезть ей на голову. Ася оказалась внизу. Попыталась высвободиться, изловчилась, ухватила мальчика за рубашку, свободной левой рукой отчаянно помогая себе плыть наверх. У тщедушного Петьки оказались невероятно сильные руки — они упрямо тянули ее вниз, под воду. Она оттолкнула его, пытаясь сообразить, в какой стороне берег. Но все было не так просто — Петька упрямо пытался влезть ей на голову. Она вынырнула, увидела бегающую по берегу немку, набрала воздуха и нырнула снова. Она выталкивала Петьку прочь от себя, к берегу. Он мешал ей, но она отчаянно продолжала толкать, еще и еще! Она поняла, что глотать воду нельзя нив коем случае. Нырнув, задерживала дыхание, а когда уже не могла больше дышать, отталкивала мальчика и, вынырнув, жадно хватала ртом воздух.

Она делала так, пока были силы, пока чьи-то руки у самого берега не приняли у нее Петьку. Тогда она, не чувствуя ни рук, ни ног, выбралась на берег и упала в изнеможении на песок.

Вечером в гостиной дома Сычевых собралось все семейство. Фрау Марта стояла у стола в своей обычной позе — прямая спина, немного назидательный, требовательный взгляд. Только пальцы, теребящие край вышитого платка, говорили, что она не совсем спокойна. Рядом, на обитом шелком канапе, сидели три сестры в одинаковых платьях. Из коридора выглядывала прислуга. Петьки не было. Он лежал в детской в своей кровати, ему пришлось вызвать доктора.

Ася стояла посреди гостиной, робея, не зная, куда деть руки. Больше всего ее напрягало непонятное выражение на лице отца, когда он велел ей подняться к хозяевам. Что он? Сердится?

Она никогда не могла в точности определить, как относится к ней отец. Любит ли он ее? Эмили и Анна много раз при ней произносили фразу «папа' мне не откажет» или «папа' обожает меня». Она никогда бы не осмелилась заявить такое. Вот и сейчас, проходя мимо по коридору, он взглянул в ее сторону, и она не успела понять — что же таится в его взгляде.

В гостиную важной походкой вошел Богдан Аполлонович. Он приблизился, наклонился к Асе и пророкотал над ее головой:

— Ну, Августина!

Отойдя к окну, он, будто примериваясь, еще раз окинул взглядом девочку с головы до пят.

— Проси чего желаешь! Я у тебя в долгу!

Ася не понимала, чего от нее хотят. Ей было неловко стоять тут под взглядами. Хотелось уйти, но никак нельзя.

Насупившись, она исподлобья взирала на исправника.

— Августа, — обратилась к ней фрау Марта, сжав в кулаке платок. — Сегодня ты… ты спасла нашего сына Петера…

Фрау Марта, обычно такая сдержанная, полная достоинства, вдруг не смогла говорить, стала хватать ртом воздух, совсем как Петька, когда тонул.

Ася опустила глаза.

Хозяйка быстро справилась с собой, поправила кружева на груди, продолжила:

— Богдан Аполлонович желает отблагодарить тебя. Не бойся, дитя, скажи, чего бы ты хотела.

Ася машинально взглянула туда, где стояла прислуга, но отца там не оказалось.

Тогда она быстро выпалила:

— Я хотела бы учиться в гимназии.

Испугалась повисшей паузы. Тишина оглушила на миг. Но вот уже городничий стремительно приближается к ней, большими своими ручищами поднимает и ставит на стул.

— Августина! Считай, что ты — гимназистка, уж я об этом позабочусь!

Асю вместе с Эмили повели к портному! Впервые ей предстояла примерка у настоящего портного. Она шла, ошарашенная внезапно свалившимся на нее счастьем, и все люди, встречающиеся на этом волшебном пути, казались ей необычными, сказочными.

Вот в конце улицы показался кузнец. Высокий, сильный. От работы в кузнице его лицо казалось бронзовым. Он громко ругался на кого-то, размахивая руками. Не он ли победил трехголового змея? Вполне мог быть и он.

Когда кузнец приблизился, стало ясно, что он пьян. Фрау Марта даже бровью не повела. Ася тоже постаралась держаться с достоинством и все же не удержалась — взглянула в налитые кровью страшные глаза кузнеца.

Жуть, а не глаза!

Заметив, что на него смотрят, кузнец остановился и изобразил руками в воздухе что-то эдакое.

Но они уже прошли мимо. Вдруг из-за угла выскочил черт!

Девочки остановились как вкопанные. Фрау Марте все нипочем — идет себе, покачивая полями шляпки.

Страшное существо приблизилось и подмигнуло девочкам.

Сверкнули в улыбке розовые губы. Трубочист!

Фрау Марта и трубочиста не удостоила вниманием. Голова высоко, нос кверху.

Ася и Эмили взялись за руки. Читали вывески и шепотом сообщали друг другу, кто живет в домах на этой улице: нотариус, врач-окулист, полковник, купец, бывший царский повар.

И вот еще одна встреча.

— Сумасшедший пьяница! — страшно шепчет Эмили и сжимает Асе руку.

Прохожий поет и сам себе командует рукой, как регент в церковном хоре.

Вот он останавливается у дома церковнослужителей и поет:

Протопопы и попы, все вы, верно, дураки!

Девочки переглянулись, сдерживая смех. Возле дома купца Шаповалова он снова останавливается. До девочек доносятся его складные вирши:

Александр Авакумыч, разве я не пьяница?

Да и сам ты ничего, разве что — по пятницам!

Эмили не выдерживает, прыскает в кулак. Фрау Марта строгим взглядом осаживает дочь.

Они почти пришли. Но сумасшедший уже поравнялся с ними, и Ася понимает, что сейчас он споет что-то, относящееся лично к ним. Девочки смотрят на чудака во все глаза.

Вот и девочки идут,

Как цветы они цветут!

Девочки переглядываются, им весело.

А вот из переулка показалась нищенка по прозвищу Скорлупка. Она приходит в город в конце лета, после Петрова поста, обходит все дома на центральных улицах. И у Сычевых утром была, фрау Марта велела вынести ей пирога и отдать старый вязаный жилет. Теперь же Скорлупка, наряженная в этот жилет, идет с полной котомкой и тоже улыбается!

Ах, до чего же волшебный день! Асе будут шить настоящее гимназическое платье с манжетами. Может, это всего лишь сон?

Но — нет!

Проснувшись однажды утром, она обнаруживает рядом с собой на табурете удивительные богатства: ранец, перья, карандаши, ножичек для разрезания бумаги, пенал!

Солнечным прохладным утром вместе с Анной и Эмили в сопровождении Фриды Карловны Ася шествует в гимназию. Уже на березах листья золотятся, трава подернулась инеем. Зябко. Девочки невольно ежатся.

— Фрейлейн, спина! — шипит сзади гувернантка.

Анна кривит личико, изображая вечно брезгливое выражение лица наставницы. Эмили и Ася выпрямляются. После того случая на реке Фрида Карловна была вынуждена изменить свое отношение к Асе. Не спаси Ася Петьку, что было бы с гувернанткой? Можно представить.

В коридоре гимназии они расстаются. По результатам испытаний Асю зачислили во второй класс, Эмили идет в первый. Анна же сразу делает вид, что с девочками ее ничего не связывает. У нее свой круг. Анна обнимает Липочку Карыгину, подруги принимаются упоенно щебетать. Эмили уводит гувернантка.

Ася входит в класс и в растерянности останавливается. Так много девочек! Все одинаково одеты, все улыбаются, разговаривают, а на нее никто не смотрит.

Все парты заняты, некуда сесть. Вот уже и звонок, а она все стоит у порога, никем не замеченная. Уже дрожит что-то внутри, закипают слезы…

О, спасение! В класс входит учительница, внося с собой облако аромата лаванды и жасмина. Хлопают крышки парт.

Учительница кладет руку на плечо новенькой.

— У нас новая ученица? Как тебя зовут?

— Августина.

— Какое красивое имя. Правда, девочки?

Девочки молчат. Прямо напротив Аси знакомое приветливое лицо. Где она видела эту девочку?

— Я буду звать тебя Инной. Можно? Ася механически кивает.

— Девочки, с кем же мы посадим Инну?

Несколько рук поднимаются одновременно. В том числе и знакомая девочка подняла руку. И ее соседка. Ася села между ними, третьей, за парту.

— Я тебя знаю, — прошептала знакомая девочка. — Мне папа рассказывал, что ты спасла утопающего мальчика. Ты смелая.

— А кто твой папа?

— Отец Сергий.

Ася сразу вспомнила. Та самая девочка, с кувшинками, в лодке.

— Меня Маней зовут. Но Зоя Александровна называет Мари.

— А меня — Соня. Софи, — прошептала другая соседка. Учительница сделала замечание, и разговор прервался. Но уж зато на перемене!..

Девочки торопились расспросить друг друга обо всем. От новых подруг Ася узнала имена всех учителей, названия предметов и еще много полезного.

Оказывается, отец Манечки преподает в гимназии закон Божий, а их классная дама, Зоя Александровна, настоящая графиня, живет в Любиме с отцом. Приехала из Петербурга и стала учительницей.

Страхи, которые напускала Анна, развеялись в первую же неделю. Никто в классе линейкой по пальцам не бил, никого не приходилось строго наказывать.

Учеба Асе давалась легко. Переделав домашние дела, она садилась за книги. Больше всего ей нравились уроки географии и истории, которые вела Зоя Александровна.

В один из теплых весенних дней после Пасхи, когда уже солнце припекало и не усидеть было в душном классе, Зоя Александровна повела своих воспитанниц любоваться природой. Выстроившись по парам, длинная вереница второклассниц шествовала через торговую площадь в сторону Заучья. Возле небольшой каменной часовни учительница остановила их.

— Девочки, кто из вас знает, в память о каком событии построена часовня?

Манечка первая подняла руку:

— В память о том дне, когда плохие люди убили государя Александра II.

Кто-то громко ахнул.

— Правильно, Мари.

Учительница всех девочек называла по-своему. На французский манер. Асе это очень нравилось.

— К сожалению, всегда находятся люди, которых не устраивает существующая власть. — Учительница оглядела лица детей. — Но мы с вами будем молиться за здоровье нашего государя, и с ним ничего не случится.

Повернувшись к часовне, Зоя Александровна перекрестилась. Дети последовали ее примеру.

Дальше мимо большого каменного собора она повела своих питомиц к мосту. За мостом они расположились на берегу Учи со стороны слободы, откуда открывался прекрасный вид на городской Вал. Отсюда просматривались торговые ряды, хорошо были видны здания собора и Троицкая церковь, даже верх каланчи торчал над домами. Птицы галдели в ветвях деревьев на противоположном берегу, строили гнезда. Река — широкая, вобравшая в себя все весенние снега, — бурлила и важно текла, ныряя под мост. На берегу среди травы уже попадались первые цветы ветреницы, мать-и-мачехи, медуницы.

— Взгляните, девочки, как красив наш край, — сказала учительница.

Гимназистки послушно завертели головами. С места, где они стояли, в обе стороны открывалась широкая панорама. Две реки, сливаясь в одну, образовывали стрелку. Кругом их опоясывали луга в яркой молодой зелени. Дома по обе стороны стояли в окружении деревьев. Березы, елки, рябины, сирень в произвольном порядке тесно соседствовали с домами, украшенными резьбой и декоративными балкончиками под крышами, и соседство это придавало картине несколько сказочный вид.

— Смотрите внимательно вокруг, а потом расскажете мне о своих наблюдениях.

Девочки разбрелись по берегу. Ася стояла у самого моста и смотрела вдаль. С противоположного берега, сверкая на солнце позолотой куполов, красовался Троицкий ансамбль. Маковки его отражались в Уче и тихо плыли в ее водах, никуда не уплывая. Наверху же, окутанные первой зеленью деревьев, купола словно парили над землей. А прямо напротив, через реку, на том берегу, где сейчас стояла Ася, словно отвечая на величавую красоту красных кирпичных церквей Троицкого, красовалась белая красавица — кладбищенская церковь с высокой колокольней. Они стояли на двух берегах и словно живые смотрелись друг в друга. От этой красоты замирало сердце и что-то тоненько и знакомо начинало петь в груди. Ася вздохнула, ей не хватало воздуха.

Когда учительница позвала класс, все стали тянуть руки, как на уроке.

— У нас в городе много мостов! Отсюда видно два, но их больше!

— Кругом лес! Вон там — еловый, а дальше, за Обнорой, — смешанный.

— Правильно. Кто еще?

— И еще здесь много рябин, — сказала Соня. — Осенью от них так красиво!

— Вот это ты хорошо заметила, Софи. Рябина украшает эти места.

Ася хотела сказать про церкви, но вдруг поняла, что не сумеет выразить так, как чувствует. Для этого не хватает слов.

— Журавли прилетели! — крикнул кто-то, и все задрали головы.

Вдалеке, со стороны останковского леса, высоко летели журавли. Они летели косяком. Приблизившись к городу, птицы стали делать круг, чтобы опуститься у леса, на болотце. И прежде чем скрыться из виду, журавли издали приветственный клич, гортанный и радостный. Он полился с неба, как пасхальный звон — торжественно, светло. Сонечка Круглова сняла с шеи косынку и взмахнула ею, приветствуя птиц. Девочки сняли шляпки и тоже стали весело махать птицам, покуда те не скрылись за деревьями.

— Ой, смотрите! — Одна из девочек показывала совсем в другую сторону. На противоположном берегу Учи, над самым обрывом, бегали несколько человек — взрослый мужчина с бородой и ребята.

Мужчина держал натянутую веревку, которая завершалась цветным бумажным змеем.

Большущий змей с длинным мочальным хвостом и кистью ни конце рвался в небо, словно стремясь во что бы то ни стало догнать журавлей.

Длинный хвост извивался, дразнил бегущих за ним людей.

Это было настоящее чудо.

Мимо девочек проходила баба-крестьянка с корзиной, остановилась, задрала голову.

— Вот чуда какая! — крякнула она.

— Это дьякон, отец Федор, — узнала Манечка. — Он наш сосед, сам змеев мастерит.

Мужчина носился за своим детищем резвее ребятишек. Ветер трепал его бороду, и было трудно представить этого человека чинно стоящим у аналоя.

Кто-то из девочек засмеялся.

Баба поставила корзину на землю, прищелкнула языком:

— У него вся имущества сгорела, а он скачет себе… — И, помолчав, добавила: — Божий человек…

Змей весело парил над деревьями, и Асе нестерпимо захотелось самой подержать за нитку, побежать за ним по берегу. К дьяконовым ребятам присоединились еще несколько мальчиков. Маня узнала кого-то, поднялась на носочки, отчаянно замахала рукой. На том берегу не заметили знаков.

— Это кто?

— Мои братья, Алеша и Артем. И кажется, Ванечка с ними. Змея передали одному из подошедших мальчиков. Громко треща, змей бросался из стороны в сторону, как бы желая сорваться и улететь. Потом пошел плавно вверх, все выше и выше.

Змей рвался в небеса, мальчишка едва справлялся с ним. Ему пришлось ускорить шаг, а потом и побежать следом. Дьякон двигался позади, отчаянно жестикулируя и что-то объясняя на ходу. Ребятня бежала вдоль берега. Компания остановилась как раз напротив гимназисток. Все любовались змеем, который плавно парил в небесах. Вдруг под порывом ветра с усиленным жужжанием змей круто поднялся вверх, а затем начал садиться и завилял хвостом, петляя из стороны в сторону.

Теперь мальчик заметил зрителей, покосился, но сделал вид, что ему все равно. Манечка вновь махнула братьям. На этот раз ее заметил самый младший, Ванечка, сорвал фуражку, ответил на приветствие сестры.

Ася узнала в держащем змея того самого мальчишку из лодки, показавшего на нее пальцем.

Мстительная мысль на миг закралась в голову: что, если бы мальчик не справился с веревкой и веселый хвостатый змей вырвался бы у него…

Не успела додумать до конца, порыв ветра рванул бумажное чудо, мочальный хвост взвился, веревка натянулась… Мальчишка упустил сокровище!

Змей, освобожденный, рванулся в небеса, дразня хвостом, вильнул влево, понесся над рекой…

Дружное «а-ах» прокатилось среди гимназисток.

Мальчик на том берегу схватился за голову. Ребята помчались вдоль берега вниз против течения. Дьякон вприпрыжку бежал следом.

— Девочки! Кажется, змей направляется к нам, — заметила учительница. Повторять не пришлось. Стайка гимназисток сорвалась с места и полетела вдоль линии воды. С соборного моста прохожие могли наблюдать, как по двум противоположным берегам, устремившись в одну сторону, несутся две ватаги — мальчиков и девочек.

Правда, одна девочка посчитала неприличным для себя нестись сломя голову. Она важно и неторопливо шла, словно вся эта суета ее никоим образом не касалась. Спина прямая, нос — кверху. Вот еще, заниматься ерундой!

Учительница и все девочки были уже далеко, когда вдруг капризный ветер сменил свое направление. Бумажный змей завис над Учей, покачался в вышине и, словно повинуясь минутной слабости, поплыл в противоположную сторону. Туда, куда и устремлялась сама река, — вверх по течению.

Мальчики, бородатый дьякон, а также гимназистки и учительница — все остановились, удивленные, и повернули головы.

Бумажный проказник потанцевал, качая хвостом, над самой головой одинокой важной девочки и… приземлился у ее ног.

На секунду и мальчики, и дьякон, и девочки с учительницей, бабы на мосту — все замерли. Но снова все пришло в движение. Только теперь в обратном порядке.

Ася подняла змея. Он был довольно тяжелый. Сразу и не поверишь, что это сооружение способно летать.

Она неторопливо шествовала к мосту, краем глаза наблюдая, как туда же направляется делегация мальчиков. Среди них был и ее недоброжелатель, Алексей Вознесенский.

Интересно, что он теперь скажет? Ведь она может и не отдать ему змея. Пройдет мимо, будто и не заметила, не удостоит даже взглядом.

Шла и думала, что бы такое сказать этому выскочке… Придумывая обидные фразы, даже не слышала, что кричат ей девочки. Войдя на мост, она остановилась, словно решив подождать подруг. Мальчики на том берегу замешкались. Дьякон сидел на травке, улыбаясь в усы.

Ася, склонив голову набок, выжидательно поглядывала на мальчишек. Ее поза говорила: подойдите сами, вам нужнее. Должен был подойти тот, кто упустил змея. Но вероятно, он подозревал, что в голове гимназистки уже крутится язвительная фразочка… Он остановился, нарочно небрежно облокотившись о перила моста, и вызывающе уставился на нее. Выражение лица его было насмешливым и даже несколько высокомерным. Он легонько подтолкнул вперед младшего брата. Ступай, мол, забери!

«Не отдам!» — решила Ася.

Ванечка уже бежал к ней, широко улыбаясь.

— Девочка! Спасибо, что вы его поймали!

Не успела она рта открыть, мальчик принял у нее из рук змея, развернулся и — только его и видели.

Ася невольно подалась следом, словно желая задержать парламентера.

Едва братья поравнялись, старший отделился от перил, усмехнулся и сквозь зубы залихватски плюнул в реку. Ася отвернулась и пошла навстречу девочкам.

Как приятно дружить втроем! Еще в первую неделю гимназического ученичества подружки уединились под лестницей во время большой перемены и поклялись дружить вечно и делить на троих все свои тайны.

— И никого не принимать в наш кружок! — добавила Сонечка, на что Ася, которую подруги называли не иначе как Инна, торопливо кивнула, не желая делить новых подружек ни с кем.

— Теперь мы — три подружки-неразлучницы, — серьезно вздохнула Маня Вознесенская и добавила: — Нужно есть землю…

Повисла пауза, во время которой Асина уверенность в собственной стойкости слегка поколебалась. Кушать землю она не рассчитывала.

— Землю только парни едят, — живо возразила Сонечка. — Для девочек достаточно съесть один бублик на троих и запить чаем.

И повела подруг в чайную. Там их напоили чаем со сдобными калачами. Ася долго сомневалась — удалось ли столь странным образом закрепить их клятву дружбы, поскольку калачи были непростительно пышные, а услужливый половой так подобострастно увивался вокруг их стола, что совершенно не было возможности придать ритуалу необходимую таинственность. Впрочем, эта чайная стала на долгие годы местом их маленьких пиршеств… Ася — аккуратистка и молчунья, надежная хранительница чужих секретов, Манечка — добрая душа, напрочь лишенная эгоизма и зависти, и Сонечка — огонь и ветер. Только втроем они ощущали себя по-настоящему счастливыми и на протяжении гимназических лет оставались неизменной неразлучной троицей.

Отец Сонечки, Данила Фролович Круглов, держал чайную с постоялым двором на углу торговой площади. Дом Кругловых находился в Останкове, за Обнорой. Там же Кругловы имели землю, на которой трудились старшие братья девочки и наемные работники. Сонечку привозили в гимназию на двуколке.

В просторном ореховом шифоньере, что стоял в светелке верхнего этажа дома, чего только не было! Платья, шляпки, каморы, пелерины, капоты и палантин. А лент, бисера, цветных пуговиц!

Но сама-то Сонечка была абсолютно равнодушна к содержимому своего шифоньера и однажды призналась Асе, что хотела бы родиться мальчиком и всегда сожалеет, что это невозможно.

— Честно говоря, я до самой гимназии надеялась, что когда-нибудь стану мальчиком, как братья, — со вздохом сказала ома, наблюдая, как Ася перед зеркалом крутится в ее капоре.

— Зачем?

— Да затем, что мне нравилось все, что нравится им. Лазать по деревьям, скакать на лошади, играть в войну! А меня наряжают в эти неудобные длинные платья, которые вечно цепляются за ветки да колючки.

Ася находила интересным такой взгляд на вещи, но не больше. К тринадцати годам ее начала немного смущать растущая грудь, но в остальном роль будущей женщины ее вполне устраивала. Она подозревала, что богатая подружка немного кокетничает, и легко прощала этот маленький грех. Сонечка, в свою очередь, находила в аскетизме тоненькой гордой Инны что-то притягательное. Старалась перенять у той манеру держаться, двигаться, говорить.

Уклад дома Кругловых существенно отличался от хозяйства Сычевых, где жила Ася. Из всех детей Кругловых в гимназии училась лишь одна дочь. Мальчики же, окончив начальную школу, становились помощниками отца, работали в многоотраслевом хозяйстве Кругловых. Голос Данилы Фроловича — зычный, густой — раздавался то там, то здесь. Хозяину до всего было дело. Порой казалось, что этот неутомимый беспокойный дядька находится одновременно в нескольких местах — только что распекал кого-то во дворе, вот он уже в кухне, а замешкаешься, его и след простыл — только мелькает на дороге в город из легкой брички его высокий картуз с лаковым козырьком.

Просторный бревенчатый дом, обшитый тесом, как большинство домов в этом лесном краю, выкрашенный коричневой краской, с двумя парадными крыльцами, под железной оцинкованной крышей, был просторен, наряден и удобен. В этом доме чувствовалась особенная основательность и надежность.

Ася бы назвала его дом-склад. Однажды ей пришла мысль, что если бы Данила Фролович решил строить ковчег на манер Ноя, то длительное путешествие вполне могли бы обеспечить запасы собственного дома.

В кладовых, погребах, ледниках, подвалах хранились продукты. Здесь висели мясные окорока, лежали рулоны колбас, в бочках хранились соленое сало, сельдь. Стояли на полках высокие крынки со сметаной, желтые кругляши масла.

Чего здесь только не было! Рыба, соленья, варенье, овощи, моченые яблоки… Бывая здесь вместе с Софи, Ася почтительно оглядывала плоды трудов семьи, и это налаженное хозяйство вызывало невольное почтение.

Никто в доме Кругловых не сидел без дела. Все — от хозяина до самого младшего Сонечкиного братца, Кирьки, — были вечно чем-то заняты. Работали в поле, на конюшне, во дворе, в чайной, на постоялом дворе, в доме.

Одной только Сонечке разрешали гулять с подружками или заниматься уроками, что тоже, по подозрению Аси, в этом доме считалось забавой. Она смутно догадывалась почему: единственную дочку в семье баловали, как в доме исправника баловали Петера.

Ася невольно сравнивала эти два хозяйства и постепенно пришла к выводу, что для фрау Марты главным является порядок, а для Данилы Фроловича Круглова — достаток.

Сонечка в учебе не блистала, поэтому Асе и Мане приходилось частенько подтягивать подругу по разным предметам. Как-то раз подружки сидели в комнате Сонечки, пытаясь втолковать ей премудрости математики. Но Сонечка ухитрялась ловко уводить своих наставниц далеко от темы, время шло, а подруги топтались все на том же месте.

— Софи! Если вы не возьметесь за ум, — произнесла наконец Маня голосом Зои Александровны, — вам грозит переэкзаменовка!

В это время за окном послышались шум подъехавшей подводы, голоса, скрип отворяемых ворот. В ту же секунду Соня оказалась на окне, перегнулась через подоконник.

— Мари, за тобой батюшка приехал, а на козлах — Алешка. Маня и Ася вмиг оказались у окна. Навстречу отцу Сергию вышел хозяин, степенно поклонился и, по-видимому, пригласил в дом. Батюшка развел руками, пытаясь отказаться и что-то объясняя хозяину.

— Мне пора, — засобиралась Манечка, но Соня остановила ее:

— Если папенька вышел, он уж не отпустит. Отец Сергий аккурат к чаю прибыли. Теперь уж не отвертеться! Вот увидишь — уговорит. И вы оставайтесь! Они тебя, Ася, после домой отвезут.

Соня как в воду глядела — переговоры окончились тем, что отец Сергий сдался. Алешка спрыгнул с козел, и Вознесенские направились в дом следом за хозяином.

— Варвара! Накрывай на стол! — рокотал внизу голос хозяина. Дом пришел в движение. Собственно, в нем никогда не бывало особой тишины, разве что ночами, — разговаривали здесь громко, перекрикивались, все обитатели дома шумно ходили, наступая на пятки, отбивая каждый шаг. А уж визит священника совершенно взбудоражил дом Кругловых. От образовавшейся суматохи отец Сергий пришел в некоторое замешательство. Круглолицая улыбчивая Сонечкина мать пригласила подружек к чаю. Те не посмели отказаться. К тому же Асе было любопытно взглянуть, как происходит чаепитие в других домах. То, что она увидела, сильно озадачило.

В большой зале стол был накрыт мятой по краям и не слишком свежей скатертью. На ней стояли разного калибра бокалы вперемежку со стаканами и гора блюдец. Заварочный чайник с отколотым носиком по форме и расцветке не подходил ни к сахарнице, ни к молочнику. Посреди стола безо всякой симметрии и порядка стояли блюда с плюшками, возле большого куска сыра лежал нож, здесь же находились неровный кусок масла на блюде, а не в масленке, коробка сардин, открытая банка с вареньем и, прямо на бумаге, внушительный осколок сахарной головы. Чайные ложки лежали горой посередине стола и тоже, как и чашки, были все разные, не из набора.

— Благословите трапезу, батюшка, — не без важности попросил хозяин.

Отец Сергий прочитал молитву. Все уселись. Подружек разместили в конце стола, напротив мальчиков — Алешки Вознесенского и Кирьки Круглова. Мать Сони, Варвара Власьевна, села у самовара — разливать чай.

Старшие парни Кругловы сидели рядом с отцом, были серьезны и молчаливы. Говорил за столом в основном Сонечкин отец. Ему изредка отвечал отец Сергий. Прямо напротив Аси сидел Алешка, и выражение лица у него было такое, будто какая-то каверза так и зудит внутри его существа. Ася сделала, как она полагала, неприступное и гордое лицо и решила не обращать на врага внимания, что бы он ни затеял.

Речь за столом шла о видах на урожай, о делах в земстве и незаметно перешла на предметы конкретные.

— Я вот, Данила Фролыч, сейчас проведывал учеников наших на Вшивой горке… — поделился отец Сергий. — Какое все же бедственное положение во многих домах! Удручающее впечатление…

Данила Фролович шумно подул в блюдце, отхлебнул и с хрустом разгрыз кусок сахару.

— Я, батюшка, на этот вопрос так смотрю, — отозвался он, обстоятельно и не спеша намазывая маслом толстый кусок сдобной булки. — Есть инвалиды, вдовы и сироты. Я всегда готов помочь им, и вы знаете, что не только на словах.

Отец Сергий согласно кивнул.

— Но у нас развелось лодырей, что не счесть, которые хотят на боку лежать да вкусно кушать. А пьяниц? Он пустит свое состояние по ветру, пропьет, а потом нальет зенки да еще вирши про меня сочиняет. Да чтобы я ему хоть копейку? Не будет этого!

— Возможно, вы правы, — соглашался отец Сергий, скромно потягивая чай из белой кружки, не притрагиваясь ни к крупно нарезанной колбасе, ни к сардинам. Он помнил, что дома к ужину ждет его матушка Сашенька, как он называл супругу, и ее пирожки с капустой, и чай со смородиновым листом. Хозяйка не любила, когда он чаевничал у прихожан.

Ася догадалась, что Данила Фролович имеет в виду городского сумасшедшего, которого дразнили дети и который кричал в своих стихах то, что за глаза говорили многие. Круглов разошелся:

— Я сам тружусь не покладая рук и своей семье спуску не даю. Мы с петухами встаем. А Васька Утехин спит до полудня, печь только к обеду затапливает! Разве он будет сыт? А вы говорите — беднота. Оттого и беднота. Ты трудись от зари до зари, тогда никак беднотой не будешь.

— Я, Данила Фролыч, на заседаниях благотворительной комиссии всегда вас в пример привожу, — сказал отец Сергий, пытаясь увести разговор от осуждения ближних. — Вы ведь не только церкви помогаете, но, кажется, и богадельню не обделяете.

— Правда ваша, — охотно согласился Круглов. — Стариков жалею. Все там будем. По части продуктов богадельне хорошо помогаю. И в городскую казну вношу не меньше, чем другие. С Карыгиным, почитай, наравне. Хотя он купец, а я так, считай, крестьянин.

— Господь не оставит вас в трудах ваших, — отозвался отец Сергий.

Кругловы шумно дули в блюдца, большим ножом кололи сахар и громко стучали ложками, размешивая его. Дети, которым за общим столом полагалось сидеть тихо, заметно скучали. Алешке, похоже, не терпелось выдать каверзу, и он откровенно уставился на Асю, даже стакан свой отставил в сторону. Поскольку стол был широк и достать девочку он не мог, она до поры чувствовала себя в относительной безопасности. Однако едва она поднесла чашку к губам, намереваясь отпить глоток, Алешка на своей стороне шумно хлебнул. Только снова Ася собралась запить пряник чаем, как Алешка с шумом изобразил за нее этот глоток и даже зачавкал! Кирька громко засмеялся. Маня и Соня в недоумении уставились на него. Взрослые повернулись в сторону детей. Ася готова пыла сквозь пол провалиться! Зато Алешке удалось сделать совершенно невинное лицо и чистыми глазами взглянуть на отца.

— Сынок-то большой уже, — заметил Данила Фролович, стараясь сделать приятное гостю. — В семинарию определять будете? По стопам батюшки?

Алешка опустил глаза в стол. Ну ягненок, да и только! Ася кипела внутри, ужасно желая отомстить противному мальчишке.

— Не хочет он у нас в семинарию, — с улыбкой отвечал отец Сергий.

— Как так? А куда же, извините за любопытство, они хотят?

— По военной части, — коротко ответил батюшка, взглянув в сторону сына. — Мнение родителей им нынче не указ.

Асе показалось, что отец Сергий сказал последнюю фразу не для Данилы Фроловича, а для Алешки, словно продолжая их неоконченный спор.

Хозяин дома покачал головой, подвинул жене свою кружку и отколол себе большой кусок сахару.

— Ну вот здесь, батюшка, я с вами не могу согласиться, — покачал он головой. — Дети должны во всем слушаться родителей. Отцу, я полагаю, виднее, что хорошо для сына, а что — нет.

Отец Сергий не возражал, отхлебывал чай и хитро поглядывал в сторону сына.

— Я своим сыновьям воли не даю. У меня — слушай знай! Да они и понятия такого не знают — отцу перечить. У меня кто из воли выйдет — пущай пеняет на себя!

На категоричное высказывание Данилы Фроловича Алешка упрямо дернул плечом.

— Что ж, пусть ратно послужит Отечеству, — сказал отец Сергий, и глаза его осветились любовью и нежностью. Это отчего-то раздосадовало Асю. Она подумала, что хулиган Алешка не заслуживает такого взгляда и такого поощрения.

Отец Сергий поблагодарил за чай и стал откланиваться. Маня и Ася поднялись. После благодарственной молитвы спустились во двор.

Алешка забрался на козлы, Ася и Маня залезли в телегу. Всю дорогу Ася думала о том, что увидела во время чаепития. Она вполуха слушала разговоры, успела отойти от Алешкиной проказы. Ее заботило другое — насколько порядок в доме Кругловых отличался от того, к чему она привыкла у Сычевых!

Она еще не отдавала себе отчета в том, насколько глубоко внедрилось в нее воспитание фрау Марты, но осознавала, что ни за что не хотела бы иметь в своем доме стол такой, как у Кругловых. Ибо было совершенно понятно, что стол — центр любого дома.

И какие бы яства ни были выставлены на нем, гораздо важнее, как они преподнесены. В ее представлении любое застолье — это крахмальная скатерть, одинаковые чашки, подходящие друг к другу остальные приборы. В доме Сычевых варенье непременно разливалось по специальным вазочкам, кроме того, каждому подавалась стеклянная розетка. Нужно упомянуть, что с того памятного случая на реке Ася стала обедать вместе с хозяевами, но дело не в этом. Она постоянно неукоснительно сама воспитывала себя соответственно своим детским фантазиям и добилась результатов.

Эстетическое чувство по-настоящему страдало, когда жизнь посылала ей испытания, подобные чаепитию у Кругловых.

Совершенно иначе обстояло с Вознесенскими.

Здесь было не все так просто, и Ася так до конца и не поняла, что именно притягивало и грело ее в этом доме. Было что-то такое, что не ограничивалось порядком и не исходило из особого достатка, хотя в известной мере здесь имелось и то и другое.

Впервые Ася попала в дом к Вознесенским в воскресенье, сразу после ранней обедни. Маня догнала их с отцом на крыльце церкви и обратилась к нему со своей всегдашней мягкой улыбкой:

— Тихон Макарович, отпустите, пожалуйста, Асю со мной ненадолго. Мама пригласила ее к нам на завтрак.

Ася не ожидала, что отец отпустит. Сама бы она не дерзнула обратиться к нему, но Манечке он не отказал. Манечка всегда вела себя как маленькая учительница, эта манера удивительным образом помогала ей управляться с разными людьми.

Так Ася оказалась в просторном доме напротив Троицкой церкви. Здесь на стенах кругом были иконы, а на полу поверх выскобленных досок лежали длинные тканные дорожки и круглые половички из лоскутков.

— Идем ко мне, — пригласила Манечка и провела подружку в свою светелку. Здесь стояла узкая железная кропить, застеленная белым покрывалом, этажерка с книгами. Широкий подоконник был весь заставлен цветами в горшках. На длинной полочке в ряд сидели Манины куклы.

— Девочки, помогайте-ка мне накрывать па стол! — позвала матушка Александра.

Кухня у Вознесенских располагалась внизу, в большом полуподвальном помещении. Там стояли плита, (большой разделочный стол, буфет с посудой, по стенам на крюках были развешаны дуршлаги, половники, сковородки. Ни столе, накрытые чистыми полотенцами, стояли противни с пирожками, а рядом, присыпанные мукой, ждали своей очереди слоеные треугольнички и звездочки песочного печенья.

— Берите, девочки, тарелки из буфета и несите наверх. Ася и Маня со стопками тарелок поднялись на верхний этаж. Посередине большой комнаты стоял длинный стол, накрытый белой вышитой гладью скатертью. Манечка принесла льняные крахмальные салфетки и положила стопкой рядом с тарелками.

— Я сейчас.

Маня убежала зачем-то вниз, а Ася начала привычно накрывать на стол. Расставила тарелки — большую вниз, маленькую плоскую — наверх, на каждую водрузила сложенную горкой салфетку, положила рядом ножи и вилочки. До блеска натерла принесенные Маней стаканы.

— Какая же ты молодец, Ася!

Матушка Александра стояла в дверях с большим блюдом пирожков.

— Как у тебя все ловко получилось! А салфетки-то! Надо же… Я так не умею.

От похвалы Маниной матери у Аси голова закружилась. Она не нашлась что ответить и принялась раскладывать пирожки в принесенные Маней плетеные корзинки. Вниз — салфетку, чтобы углы свисали по краям, а затем — пирожки. Сладкие в одну корзинку, с капустой и картошкой — в другую. Затем фигурно разложила на блюде подоспевшие слоеные треугольнички, а вокруг — звездочки печенья.

— Папе понравится, — шепнула Маня, и, легок на помине, вошел отец Сергий в сопровождении сыновей.

— Мам! Мы голодные как звери! — с порога крикнул Алексей, но, увидев гостью, осекся и покраснел. От досады не сдержался и показал Асе язык. Она отвернулась.

— Со Светлым воскресеньем вас, девицы! — вроде бы серьезно проговорил батюшка, но не успела Ася и рта открыть, как отец Сергий подхватил их с Маней на руки и закружил по горнице, рискуя опрокинуть приборы на столе.

Вот уж тут пришел черед Аси конфузиться! Вот уж не ожидала она от серьезного и степенного отца Сергия подобной выходки… Платье задралось, обнажив нижнюю юбку! Какой кошмар!

— Папочка! И меня! И меня! — скакал вокруг Ванечка. А Маня знай себе хохочет, вцепившись отцу в бороду.

Хорошо хоть матушка подоспела и отослала старших мальчиков за самоваром.

— Кто же это так красиво стол сегодня устроил? — хитро прищурился отец Сергий. — Или помощницы у матушки объявились?

— Это она, она! — хохотала Маня, показывая на подружку. Наконец батюшка опустил их на пол. Ваня тут же взобрался отцу на руки.

— Что же вы гостью работать заставили? Молодцы…

— Она не гостья, она своя. — И матушка Александра погладила девочку по голове. И Ася словно уплыла куда-то. В доме Сычевых были не приняты подобные нежности…

От начищенного до блеска медного самовара, на который из окна лился щедрый солнечный свет, отскакивал солнечный зайчик. Он скользил по скатерти, прыгал в стакан с чаем, полз поруке. Отчего-то всем было весело. Наверняка ни ной тому являлся шаловливый посланец солнечного луча.

— Папа, ты видел, Ванькина яблоня зацвела! — объявил Артем, поглядывая на младшего братишку. Тот скромно дул в блюдце, делая вид, что разговор его не касается.

— Не может быть! — воскликнул отец Сергий. — Георгий грозился спилить ее еще в прошлый свой приезд! Выходит, напугалась?

— Это не яблоня напугалась, папа, это наш ботаник напугался, — возразил Алексей. — Поверил дядиным угрозам и давай яблоню уговаривать!

— Пять лет не цвела! — добавила матушка Александра, пододвигая Асе печенье. — Думали — все, засыхать начала.

— И уговорил-таки? — с прищуром попросил отец Сергий.

— Да ты сам посмотри, папа! — не выдержала Маня. Цветение яблони являлось сюрпризом для родителей, а Артем проговорился! Ей не терпелось вывести всех н сад.

— А я, как снег сошел, стал с ней разговаривать, — признался польщенный вниманием Ванечка. — Ты, говорю, цвети давай, а то спилят.

— А она тебе что? — с хитрецой поддел Алексей.

— А она слушала, слушала, да и зацвела! — радостно закончил мальчик.

— Ты бы, Ванятка, соседкину кошку уговорил пореже котят приносить, — подсказал Артем. — А то соседка всякий раз грозится их утопить, а нам с Алешкой приходится бедных котят спасать и пристраивать в надежные руки.

— А надежных рук все меньше… — притворно вздохнул Алексей.

— Кошка не послушает, — серьезно ответил Ванечка. — Она своих котят любит…

И матушка Александра погладила младшенького по голове.

Став взрослее, Ася стала подозревать, что ходила к Вознесенским именно за этим — чтобы матушка Александра погладила ее по голове. Когда Вознесенские собирались за столом, то создавалось ощущение, что они не проголодались, а просто соскучились. Они подшучивали друг над другом, рассказывали новости о котенке, запутавшем нитки; о цветке, который наконец расцвел аккурат к приезду гостей из Питера; о носке, который связала Маня и который потерялся, а потом оказалось, что его облюбовала для себя мышь… О старшем, Владимире, который пожелал выучиться на трубе и теперь играл в учебном оркестре…

Здесь не велось скучных взрослых разговоров, в которых не могли бы участвовать дети.

Отец Сергий, которого Ася обычно видела в церкви и в гимназии, приоткрылся для нее с новой стороны. Раньше она была убеждена, что священник, отягощенный ответственностью перед Богом и знанием чужих грехов, должен всегда быть суровым, величественным и несколько отстраненным от людей. Именно таким он виделся ей в церкви. В гимназии он оказался тем учителем, которого обожают гимназистки. На его уроках всегда стояла идеальная тишина, ловилось каждое его слово. Он говорил так, словно обращался лично к каждой из них, и Ася всегда была уверена, что говорит он для нее и отвечает на ее вопросы. И ей казалось, что из всего класса отец Сергий выделяет ее и особенно рад, когда она обращается к нему с вопросом. Став старше, поняла: он относится так ко всем своим духовным чадам. К каждому — особенно.

Дома же отец Сергий бывал весел, живо интересовался делами детей, называл жену «матушка Сашенька», а с маленьким Иваном вел долгие серьезные беседы вечерами, сидя на ступеньках крыльца.

Как-то раз Маня под большим секретом рассказала, что за матерью раньше ухаживал брат отца, Георгий, офицер царской гвардии. А мать предпочла будущего священника.

— Жила бы ты сейчас в столице… — сказала Ася. Манечка лишь с улыбкой недоумения взглянула на нее.

— А разве у нас в Любиме плохо? Ася пожала плечами.

— Это место… Ну, ты же слышала про Геннадия Любимоградского?

— Это старец, что жил когда-то в лесу недалеко от города. Так?

— Да, но говорят, однажды на переправе с него потребовали плату, а когда денег не оказалось, то перевозчики со святого сняли в уплату рукавицы. А было холодно, и…

— Ну да, старец рассердился и напророчил — быть городу Любиму не сыту, не голодну, не бедну, не богату. Так здесь с тех пор люди и живут — не бедные, не богатые.

— А ты хочешь стать богатой, Ася? — улыбнулась Манечка. Сони при этом разговоре не было.

Ася задумалась. То, чего она ждала от жизни, не вмещалось в грубое и ограниченное слово «богатство».

— Я… Я хочу чего-то необыкновенного! Понимаешь?

— Мама говорит, что необыкновенное — что для мужчин. А нам нужно мечтать о самом обычном.

— Как это скучно!

Так или иначе, благодаря дружбе с Маней у Аси появилась своя компания, которая организовывалась на каникулах и состояла из подруг Манечки, мальчиков Вознесенских и их товарищей. Зимой непременно на Обноре по тонкому прозрачному льду катались на коньках. Можно было разогнаться и докатиться до ближнего омута. Потом постепенно снег засыпал ледяное поле, и молодежь отвоевывала у снега территорию — напротив Вала расчищался каток, где компания весело проводила все дни. Каждый день до темноты молодежь выделывала фигуры на льду. Катались по одному и парами, взявшись за руки крест-накрест. Часто старший брат Манечки, Владимир, затевал цепочку — все вставали друг за другом и, держась за одежду, скользили за ведущим. Бывало, ведущий зазевается, столкнется с кем-нибудь, и вся цепочка посыплется друг на друга. Смех, суматоха!

Хозяйский Петер шустро носился по катку, подобно жуку-плавунцу. Он подталкивал сестер, ставил подножки знакомым и незнакомым девочкам. Когда проделки Петьки надоедали, девочки бросались за ним вдогонку, стремясь поймать. Юркий как ртуть, Петер крутился юлой, зная, что девочки мечтают посадить его в сугроб. Впрочем, хозяйский сын был не так уж страшен для Аси.

У нее на катке имелся личный преследователь.

Ей то и дело портил настроение Алешка Вознесенский. Так и норовил толкнуть ее в сугроб или поставить подножку на льду. Он тут же подавал руку, делая вид, что это вышло случайно, но она-то знала! Не глядя на протянутую руку, Ася кое-как поднималась сама и старалась оказаться как можно дальше от него. Но он, похоже, нарочно преследовал ее, словно задался целью извести. Однажды после очередной подножки Ася схватила его за руку и посмотрела в лицо. Глаза у него были цвета темного льда. Он не мигая смотрел на нее.

— Послушай, за что ты меня так ненавидишь? — негромко спросила она. Он моргнул, лицо его вытянулось. Ася что-то хотела добавить, но, увидев приближающегося к ним Артема, развернулась и уехала.

С этих пор Вознесенский не приставал к ней на катке. Он вообще стал вести себя так, будто ее не было. Ася решила, что ее это вполне устраивает.

К Рождеству каток обычно заваливало снегом, и молодежь перебиралась на гору — кататься на санях.

Здесь тоже не было покоя от парней. Они так и норовили перевернуть сани с девочками. В этот раз Ася приехала на гору с Сычевыми. Катались в небольшой лодке с обледенелым днищем.

Их привез на Орлике Егор, за эти годы ставший совсем взрослым. Девочки попрыгали в снег, Егор собрался развернуться, чтобы ехать домой, но его остановила Анна. В свойственной ей манере склонила голову набок, прищурилась и, играя мехом своей пушистой муфты, предложила:

— Прокатись с нами, Егор!

— Что я, маленький, что ли… — пожал плечами Егор, даже не думая подчиняться Анне.

— Нас парни переворачивают! — настаивала она и незаметно дернула за руку Эмили. Та сейчас же стала уговаривать Егора не отказываться. Ася совершенно не понимала, зачем Анна донимает Егора. Она замечала, что с некоторых пор Егор испытывает неудобство от внимания старшей дочки хозяина. Она все чаще являлась в конюшню под предлогом интереса к лошадям. Вызывала Егора по разным придуманным надобностям. Было в цепляниях Анны что-то такое, что вызывало неодобрение Аси. И она была солидарна с Егором и желала, чтобы он отказался и спокойно уехал по своим делам. Но не такова была Анна, чтобы отступить. Ее поддержал Петер:

— Егор, Егор, миленький, прокатись с нами! Ну пожалуйста!

Петька повис на рукаве Егорова тулупа. Егор уже мялся, склоняясь остаться. Ася поняла, что Анна добилась желаемого. Но зачем? Что за каприз?

— Ну, забирайтесь в лодку.

Девочки попрыгали, Егор оттолкнул обледенелую посудину, разбежался и прыгнул внутрь. В это же время с горы вниз устремились еще несколько саней, полных румяными пассажирами. Визг стоял на горе.

На самой середине горы в лодку врезались чьи-то тяжелые сани. Посудина накренилась влево, все полетели в снег. За Асю уцепилась Эмили, сверху колобком в них врезался Петер, их настигла Грета. Клубок из тел, шуб, валенок покатился вниз.

Наверху остались лишь Анна, упавшая навзничь, и Егор, возящийся с перевернутой лодкой.

Анна лежала в снегу на спине и наблюдала за Егором. Ей было шестнадцать, пора расцвета. Но это всеобщее правило коснулось ее лишь отчасти. Анна оставалась все такой же худой, плоской и белесой. Эта бесцветная оболочка никоим образом не была способна отобразить тот пожар, который вспыхивал всякий раз, когда рядом оказывался красивый парень. К сожалению, интересным парням не было дела до переживаний бесцветной Анны. Ее затмевала подружка Липочка. Лишь дома, осознавая свою власть, Анна давала волю желаниям. Она привыкла, что ее капризы удовлетворяются.

— Помоги же мне подняться, медведь!

Егор оставил лодку и подошел к ней. Едва он протянул Анне руку, она ловко дернула его на себя. От неожиданности парень не устоял и повалился, совершенно вмяв Анну в глубокий мягкий снег. Она же быстро обхватила руками его курчавую голову, приподнялась и впилась губами в его губы.

— Смотрите! Они целуются! — заорал Петер снизу.

Девочки Сычевы, Ася, Соня и Манечка, а заодно все, кто к этой минуте столпился у подножия горы, задрали головы.

Егор, бросив хозяйскую дочь в снегу, шагал наверх. Анна смеялась ему вслед.

Сестры Сычевы побежали на помощь своей Анхен.

— Не понимаю, зачем она это делает, — пожала плечами Ася.

— А может, у них любовь? — предположила Сонечка. Этой зимой она влюбилась в бравого Володю Вознесенского и вздыхала по нему издали. Теперь во всех проявлениях человеческих отношений ей грезилась любовь.

— Тогда уж совсем не понимаю, — фыркнула Ася. — Как может девушка ее круга полюбить конюха? Это недопустимо.

Она рассуждала совсем как фрау Марта. Подруги не нашлись что возразить на это разумное замечание.

На другой день вечером за чаем у Сычевых, когда все семейство собралось за столом и разговор шел совсем обычный, вышло неожиданное.

Говорили о погоде, о предстоящих крещенских морозах и водосвятии. Вспомнили о том, что на Рождество нужно ждать церковный причт с иконой и по этому случаю необходимо заказать у Круглова особой рождественской ветчины, какую любит дьякон. Кстати, Богдан Аполлонович припомнил тот самый пожар двухгодичной давности и обратился к супруге:

— Так ведь все-таки дом-то поповский тогда псаломщик поджег, каналья!

— Но как же так, папа, ведь Юрьев сам пострадал от пожара? — немедленно встряла Анна, которой разрешалось участвовать во взрослых разговорах.

— Думал, что это обстоятельство отведет от него подозрения. Его батюшка от службы отстранил за нерадение, а он, значит, решил таким образом отомстить. Сперва хотел было Вознесенского поджечь, ему сумасшедший пьяница помешал, застукал, когда тот паклю подкладывал. Тогда Юрьев решил дом причта подпалить, чтобы хоть дьякону досталось!

— Как веревочке ни виться… — вспомнила фрау Марта русскую поговорку.

— Вот именно! — подхватил Богдан Аполлонович. — Так намедни этого Юрьева взяли на воровстве.

— Что на этот раз?

— В деревенской церкви кадило украл, с позолотой. В скупку приволок. Ну а скупщик, наш человек, донес…

Петер томился за столом. Он очень не любил, когда нельзя было поучаствовать в разговоре взрослых. Он уже несколько раз дернул Грету за косу и получил замечание от Фриды Карловны. Под столом он искал ногой ногу Аси, чтобы наступить, но перепутал с ногой maman, и вышел конфуз. Пришлось извиниться. Зато эта Анхен сидела по правую руку от папеньки и вовсю щебетала со взрослыми как большая!

— А я вчера кое-чего видел, — склонив голову к самому столу, пропел свою ябеду наследник. Затем он хитро взглянул на папеньку и перевел взгляд на старшую сестрицу. Та окатила проказника столь испепеляющим взглядом, что он едва не подавился бубликом.

Хозяин, обычно чуткий и внимательный к своему единственному сыну, немедленно повернул голову в сторону чада:

— Ну-с, Петр Богданович, весьма и весьма интересно…

— Я, папенька, вчера видал, как Анхен с Егором…

Ася заметила, как у Эмили загорелись кончики ушей, словно это о ней, а не о сестре сейчас во всеуслышание объявят ужасное.

— Как Анхен с Егором на горе…

Фрау Марта повернула лицо и устремила свой вопрошающий взор на старшую дочь.

— Ах, ах! — передразнила братца порозовевшая до самых волос Анна. — Мы свалились в снег с саней, а ты и рад!

Она поднялась и, проходя мимо, больно ткнула в шею Петера ногтем.

— Папенька, будет у нас вечер на Рождество или нет? — Анна дошла до окна, и когда повернулась, краска несколько поблекла на лице, оставшись пятнами лишь на шее. — Я хочу, чтобы в этот раз непременно был у нас, а то всегда у Карыгиных!

Разговор горячо поддержала Эмили, которая тоже мечтала, чтобы у них собралась молодежь, а не та мелюзга, которую приглашали на елку для Греты и Петеньки. Начался горячий спор, и о Петькиной ябеде забыли. До поры.

На Святки девочки уговорились гадать. Нужно было в полночь выйти на улицу и бросить валенок. Анна и Эмили спустились к Асе. Осенью няня Мариша вернулась в деревню, и теперь комната полностью принадлежала Асе. Сначала гадали на воске — лили горячий воск в миску с водой и долго разглядывали тень от полученного застывшего изображения.

— Рыба?

— Какая же это рыба? По-моему, волк. Глянь, пасть какая.

— Вот у рыбы как раз и пасть.

— Тогда это акула. А к чему акула?

— Это неприятность.

— Тогда я еще раз перелью.

Асе выпала птица. Ясно прорисовывался шикарный высокий хвост, длинная шея и маленькая голова с хохолком. Но объяснить значение никто не мог.

Анна считала, что птица — к путешествиям, а Эмили склонялась к тому, что непонятная птица с хвостом — к неприятности.

— Нет, это птица счастья! — проявив настойчивость, завершила спор Ася. — И я ее сохраню.

Она положила застывшую восковую фигурку в коробку из-под халвы и убрала в сундук.

Спорить никто не стал — сейчас они как-никак находились на ее территории. Анне досталась груша, Эмили утверждала, что это чье-то лицо.

— Ты у кого-нибудь такое лицо видела? Это харя, а не лицо! — возмутилась Анна.

— Ну и что ж, что харя.

— Нет, это груша. Августина, к чему груша?

— К изобилию.

На том и порешили. Эмили выпала лодка. Лодку крутили и так и эдак, ничего больше не выходило.

— Я еще раз перелью.

— Так нечестно. Ты уже переливала.

— Ну и вы перелейте, кто ж вам мешает?

В это время в коридоре раздались шаги. Анна резво подбежала к двери и прислушалась. Остановились у соседней двери, Ася уже догадалась, что это Егор вернулся из конюшни.

Анна распахнула дверь:

— Егор, зайди к нам! Ну, скорее же!

Ася и Эмили переглянулись. Ася готова была поклясться, что Эмили подумала то же, что она. Анне все нипочем — втащила Егора в комнату, усадила на табурет и подвинула блюдце.

— Вот мы сейчас тебе погадаем. Все про тебя узнаем, Егор!

— Я лучше пойду, барышни.

Егор смущался, Асе было жаль его. Большой и несколько неуклюжий от смущения, Егор был все же красив. Его светлые жесткие волосы вились надо лбом и ложились волной. И еще у Егора были густые длинные ресницы. Но он — конюх! Понимать Анну Ася отказывалась. И когда Эмили заявила, что здесь душно и притом пора уже во двор, Ася немедленно поддержала ее.

— Вы идите, я вас догоню, — сказала Анна.

Девочки вышли в морозную звездную ночь. Кое-где дымы поднимались из труб прямиком к звездам. Тьма и тишь стояла такая, что скрип снега под валенками оглушал.

— А я рада, что Анхен не пошла с нами! — призналась Эмили.

— Почему?

— Хоть она мне и сестра, но иногда я просто устаю от нее! — по-взрослому вздохнула Эмили. — Что ей дался этот Егор? Не понимаю. Если маменька узнает…

— Эмили, а тебе кто-нибудь нравится?

— Да! — обернулась к ней Эмили и остановилась. Ее лицо в свете луны было особенно бледным, без того белые ресницы покрылись инеем на морозе. — Один наш кузен. Прошлым летом, когда мы гостили у тети Эльзы, он учил меня кататься на велосипеде… А тебе?

Признание Эмили до самого нутра проняло Асю. Кузен, тетя Эльза, велосипед… Сами слова эти звучали волнующей музыкой из той самой жизни, из грез. Ей тоже захотелось сказать что-то такое…

— Да! — выдохнула она. — Это один человек, ты его не знаешь. Это пока тайна.

— Я понимаю… — шепотом ответила Эмили. Они стояли, прислонившись спинами к забору, и ждали.

— Как ты думаешь, уже полночь?

— Думаю, да.

— Бросай!

Эмили зачем-то зажмурилась и, высоко подняв руку, бросила валенок через забор.

Девочки побежали к калитке — нужно было определить, в какую сторону показывает носок валенка. Откуда взялась старуха, ни одна из них сказать не могла. Она словно из сугроба выросла — лохматая, в старом черном платке. Пальто, скрывающее костлявую фигуру, было длинным, до пят. Старуха трясла над головой найденным валенком и что-то выкрикивала. Девочки окаменели. Ася хотела схватить подружку за руку, но руки не слушались. Вероятно, с Эмили происходило что-то подобное, она тенью качалась рядом с Асей.

— Все гореть будете в геенне огненной! — вещала старуха, размахивая руками в сторону девочек. — Никто не укроется! Смрад! Кругом смрад и тьма! Кыш! Кыш, проклятая! Смерть! Одна она кругом! Придет расплата! Горючими слезами умоетесь!

Совершенно онемев от ужаса, девочки сорвались с места в один момент и помчались прочь от страшного места. Они пролетели калитку, обе стукнулись о дубовые заледеневшие ворота. Боясь оглянуться, без толку потыкались в запертые ворота, схватились за руки и помчались дальше, в обход. В проулке, задохнувшись от бега и режущего морозного воздуха, девочки на миг остановились, чтобы, не сговариваясь, влезть на соседский забор, спрыгнуть вниз и, утопая в сугробах, пробираться к спасению. Ужас дышал в затылок, и беглянки молча, сопя и кряхтя, преодолевали заснеженное поле соседского огорода.

Разбуженные собаки вовсю ругали нарушителей. Но уже громовым лаем им отвечал Север. Спасение близко!

В снегу с головы до ног — снег в карманах, за шиворотом, в валенках, в чулках — они влетели в спасительный коридор. Осыпали безукоризненно чистый половик хлопьями снега. Эмили смотрела на Асю широко распахнутыми глазами и хотела что-то сказать. Но вместо слов выходило лишь подобие икания. Она выставила вперед указательный палец, а сама поехала по стене и уселась в нападавший с нее самой снег.

— Ты… по-по-смотри на с-себя, — икала Эмили. Ее корчило от смеха.

Ася упала рядом. Они не могли успокоиться. Смех тряс их, укладывал на пол, поднимал и снопа бросал. Едва одна успокаивалась, другая вспоминала какую-нибудь подробность, и все продолжалось.

Они совершенно обессилели, когда сверху раздалось:

— Это что за явление?

На верху парадной лестницы стоял хозяин дома в длинном атласном халате и ночном колпаке. В руке он держал керосиновую лампу.

Увидев отца, Эмили прыснула последний раз, а Ася совершенно успокоилась.

— Папенька, мы башмак кидать ходили. Вернее, валенок… — доложила она, поднимаясь. — А там старуха из богадельни… нас напугала…

Неизвестно, чем бы кончился этот святочный вечер, не возникни рядом с супругом фрау Марта. Даже в ночном чепце она выглядела безупречно.

Она заглянула за перила, смерила строгим взглядом провинившихся и задала невинный вопрос:

— А где Анна?

Девочки переглянулись. Они и забыли про нее!

— Анхен с нами не пошла, — совсем уже успокоившись, ответила Эмили. — Она уже спит.

Фрау Марта молча ушла, но тут же вернулась. Она что-то негромко сказала мужу, и тот уставился на нее. Девочки ждали приказаний, но их не было. Городничий направился вниз так решительно, что можно было подумать, будто он намеревается самолично расправиться с «гадалками». Они прижались к стене, но он пронесся мимо с застывшим лицом.

Он распахнул дверь Асиной каморки, вошел туда и вышел. Вспомнил про девочек, молча показал им на дверь. Повторять не пришлось, девочки мышками юркнули в комнату. Не зажигая лампы, сели на сундук, замерли.

Громкое биение собственных сердец не помешало услышать, как скрипнула соседняя дверь. Визг Анны. Возня в коридоре. Что-то упало.

— Папенька, не бей Анхен!

Эмили метнулась на помощь сестре, распахнула дверь, и в грязно-желтом свете Ася на миг увидела голые плечи Анны под слабым прикрытием распущенных волос.

— Папенька, не надо! — Эмили упала, пытаясь прикрыть собой сестру.

Звук пощечины. Ася втащила рыдающую Эмили к себе и закрыла дверь.

Остаток ночи отпаивала бедную Эмили оставшимися от няни Мариши мятными каплями, утешала как могла. К ним больше никто не спустился, и они не могли знать, что происходит наверху. Обессилевшая от переживаний Эмили уснула. А Ася все думала: что же будет теперь с Анной, если всегда добрый Богдан Аполлонович не пожалел подвернувшуюся под руку Эмили?

Всплыло в памяти голое плечо. Анна была в каморке Егора голая! Ночью. Тайно.

Масштаб этого факта не помещался в голове тринадцатилетней Августины, волновал и внушал какой-то священный трепет. Она не могла спать. Представить, что именно могли делать Анна с Егором в его каморке, где стоял один топчан и не было даже табурета, было трудно. Не думать об этом — невозможно. Если они целовались в снегу на горе, то теперь они целовались… голые! Лежа рядом на узком топчане!

У Аси пылали щеки. Смесь разнообразных неведомых чувств кипела внутри ее, заставляя ворочаться с боку на бок. Только она зажмуривал а глаза, честно пытаясь думать о чем-то безобидном, как воображение подбрасывало голую спину Егора, его мускулистые ручищи, обнимающие худое, маленькое тело Анхен. Самым волнующим было то обстоятельство, что Анхен добивалась этого сама. На протяжении последних двух или даже трех лет Ася не без раздражения наблюдала, как Анна липнет к конюху, словно муха к ложке, вымазанной медом. Было совершенно непонятно, чего та добивается. Уж не замуж ли хочет выйти за Егора? Других отношений воспитанные пуританкой фрау Мартой дети представить не могли.

И вот теперь, ворочаясь на нянькином сундуке, Ася пришла к выводу: Анна и добивалась того, что сегодня произошло, — она хотела спать с Егором. И для нее это было так же сладко, как мед для мухи.

И теперь, как муха, пойманная на ложке, Анна должна погибнуть.

Анна знала, на что идет. Отношение Аси к старшей хозяйской дочери с презрительного, и даже брезгливого, переменилось. Она почувствовала некоторое уважение к бунтарскому поступку.

Совершенно измученная решением сложнейшей задачи, Ася уснула только под утро.

К завтраку девочек никто не позвал, а когда они проснулись, Егора в доме уже не было, не появился он и вечером. И больше никогда.

По версии Фриды Карловны, «наглого конюха» спрятали в острог, «куда ему и дорога». Петер, который, конечно же, ни о чем не подозревал, утверждал, что Егор поступил работником на мельницу и теперь там носит тяжеленные мешки с мукой. Ему об этом сказала maman, а ее слово сомнению не подвергалось. Но девочки сомневались.

Анна сидела в своей комнате под домашним арестом. Младшим объявили, что у нее краснуха и можно заразиться. Ни Асю, ни Эмили к ней не пускали. Как перед грозой, в доме назревало что-то, что делало атмосферу в нем напряженной до крайности.

Фрида Карловна по секрету сообщила девочкам, что назревает сватовство и в субботу ждут гостей.

Из лавки Кругловых привезли целый воз продуктов, и отец, как обычно, молча сортировал их. Весь его вид говорил, что ничего особенного в доме не происходит. Обед и гости — дело обычное. И Ася даже усомнилась — знает ли отец, что произошло на самом деле? Казалось, для него самым важным на свете было то, чтобы соус не вышел гуще, чем полагается. Хотя Ася не помнила случая, когда хоть одно блюдо у отца не получилось.

Им с Эмили разрешили подавать на стол во время обеда. Гостей было двое.

Разряженная особа в ярких бусах и мужчина в мундире чиновника. По меркам девочек, мужчина был ужасно старым — лет тридцать, не меньше. У него была узкая сухая фигура и смешные маленькие усики. Особа старалась, чтобы всем было весело, и все время говорила что-то такое, отчего Фрида Карловна возмущенно фыркала и вращала глазами. Фрау Марта деланно улыбалась, хотя это было совершенно не в ее манере.

Анна сидела между матерью и гувернанткой в новом кисейном платье и молчала, не поднимая глаз на гостей. Ася с некоторым трепетом смотрела на нес, втайне надеясь, что та вот-вот покажет себя. Взбунтуется, проявит характер. Скажет что-нибудь язвительное.

Но обед подходил к концу, Анна не проронила ни слова.

Глава дома вел себя так, словно старшей дочери не было за столом. Обслуживали гостей Ася и Эмили.

На десерт был фруктовый суп, который подавали в глубоких тарелках из парадного сервиза.

Эмили поставила прибор перед сестрой. Звякнула ложка, Анна мешком повалилась на Фриду Карловну.

Ася с Эмили застыли с тарелками в руках. Но Богдан Аполлонович так взглянул на них, что они сразу ожили.

Анну увели, и обед продолжался как ни в чем не бывало. Обсуждали детали предстоящего бракосочетания.

Свадьбу старшей дочери городничего играли накануне Масленой недели. После венчания молодые уехали в Ярославль, где им предстояло, по выражению городничего, «вить гнездо».

События последних дней так потрясли среднюю дочь начальника уездной полиции, что она решила вовсе не выходить замуж, а лучше принять постриг. Теперь она ходила погруженная в свои невеселые думы и уже начала понемножку репетировать новую роль. Асе идея не понравилась, ей очень хотелось развеселить Эмили. Подруги отправились на масленичное гулянье. Народ катался на тройках. Красиво украшенных саней было так много, что они едва разъезжались на улице. На площади был установлен столб с призами, и пьяные мужики пытались влезть на верх. Кругом торговали блинами, из самоваров наливали горячий чай. С горы катались на санях не только ребятишки, но и взрослые.

На Уче мужики устраивали «стенку». Бились жестоко, до крови, до выбитых зубов. Особой горячностью славились заучские. Смотреть на это зрелище Эмили не захотела. Но и домой возвращаться было жаль.

Казалось, весь город высыпал на улицу и хочет нагуляться впрок перед длинным скучным постом, когда даже бабы в церковь ходят во всем черном.

— Смотри, Петька! С Севером!

Ужасно обрадовались девочки, что Петька вывел Севера погулять. Нельзя точно сказать, кто больше радовался беготне и возне в снегу — шустрый Петька, девочки или собака. Вместе они облазили весь Нижний посад. Огромная лохматая псина носилась вдоль берега, взрывая снег, подпрыгивая и радостно лая.

— Сейчас останковские станут чучело жечь! — доложил Петька. — Нам отсюда хорошо видать будет!

И на самом деле вскоре они увидели, как мужики на том берегу спустили на лед огромное чучело из соломы, вытащили на середину реки и, установив, подожгли.

Ребятишки скакали вокруг и кричали. Всполохи огня возносились к небу и рассыпались там на тысячи искр. Ася, Петер и Эмили завороженно наблюдали за далекой огневой феерией. Небо над Обнорой посинело, даже снег казался синеватого оттенка, а вот лес за рекой — черным и зубчатым, как забор. Костер, сжигающий Масленицу, был последней точкой праздника. Стало немножко грустно.

Ранние сумерки легли на город, а вдалеке, в центре, все еще искрились и шумели отзвуки широкой Масленицы. Где-то вдали звенели бубенцы. Вдруг поднялась легкая поземка.

Ася с Эмили, обнявшись, пели. Песня была протяжная и грустная:

Чудный месяц плывет над рекою,

Все объято ночной тишиной.

Ничего мне на свете не надо,

Только видеть тебя, милый мой…

Петька носился вокруг саней, дразня Севера. Он был далек от настроения девочек, выводивших с неподдельной тоской:

Только видеть тебя бесконечно,

Любоваться твоей красотой.

Но, увы, коротки наши встречи,

Ты спешишь на свиданье к другой.

Здесь, на Нижнем посаде, было уже совсем темно. В редких домах горели свет. За мостом, кажется, совсем близко, темнел хвойный лес, все еще плотно окруженный высокими снегами. Март хоть и предзнаменовал приход весны, но до настоящих весенних оттепелей было еще ох как далеко! Сейчас вдруг особенно почувствовалась коварная власть затяжной северной зимы. Днем качалось, что снег вот-вот примется оседать и подтаивать, а сейчас, вечером, поднявшаяся внезапно поземка принялась закручиваться и вихриться, а в ветвях завыл ветер. Стало жутковато.

— Пора домой, — вздохнула Эмили. — А где Север?

— Север! Север! Домой! — закричали все втроем. Но ответом была лишь странная жутковатая тишина. Даже крики пьяных мужиков от трактира не доносились сюда — им препятствовал ветер.

Вдруг со стороны низинки от реки раздался тонкий, леденящий душу вой.

— Волки, — выдохнул Петер.

И тут же сорвался, побежал вдоль дороги в сторону жутких звуков.

— Петька, назад! — вместе крикнули Ася и Эмили. Мальчик только рукой махнул.

Девочки несмело двинулись следом. Обогнули темную церковь Иоанна Предтечи, за которой открылась небольшая кулига. На бело-синем снеговом насте четко выделялись темные вздрагивающие комки. Палевая собака, едва различимая на снегу, глухо рычала, прижав морду к земле. Ася ощутила ледяное прикосновение ужаса.

— Э-гей! — громко крикнул Петер и топнул ногой. Север даже не повернулся на крик хозяина. Темные комья шевельнулись, но не двинулись с места. Асе показалось, что она видит, как зловеще блеснули их голодные глаза. По крайней мере один, центральный, казалось, взглянул прямо на девочку. Широкий лоб, стоящие трубами, направленные вперед уши, узкая лисья морда и толстая сильная шея, взгляд исподлобья, хвост, прижатый к ногам, — все это мгновенно вонзилось и ее сознание и заставило похолодеть изнутри.

— Петька! Беги за папа'! — громко зашептала Эмили. — Ну же! Скорей!

Взявшись за руки, девочки пятились назад, к дороге. Теряя па ходу шапку и варежки, Петер помчался по улице.

— Что делать? Что делать? — широко расширив глаза, шептала Эмили.

— Давай кричать! — предложила Ася.

Они принялись кричать все, что приходило в голову.

Со стороны, должно быть, это выглядело полным сумасшествием. Две девочки бежали но дороге и с перекошенными лицами орали латинские глаголы.

Но странное их поведение возымело некоторое действие на волков. Серые комки чуть отодвинулись вглубь, к кустам, окаймляющим берег. Но Север! Он даже и не подумал воспользоваться замешательством врагов, чтобы убежать! Куда там! Узрев маневры волков, собака приподнялась и стала рычать еще яростнее, продвигаясь к берегу.

— Беги! Беги! — чуть не плача от досады, подсказывала Эмили.

Им не приходило в голову, что Север, верный сторожевой пес, выполняет свой священный долг — защищает хозяев от врага.

Еще свежи были в памяти у девочек леденящие душу рассказы гимназисток о найденном возле посадского моста (совсем рядом!) трупе домашней собаки с выгрызенным животом! Волки, оголодавшие за лютую зиму, нагло охотились на городских собак.

— Эй! Кто кричал?

Девочки оглянулись и разом вскрикнули.

Впервые в жизни Ася обрадовалась, увидев своего врага.

В шапке набекрень, в старом коротком пальтишке, на самодельных лыжах двигался к ним Алешка Вознесенский.

Он подкатил и лихо остановился, развернувшись боком. — Там волки! — едва сдерживая слезы, объяснила Эмили. — Они нашего Севера загрызут!

Ася молчала. Впрочем, Вознесенский, кажется, и не взглянул в се сторону. Он сбросил лыжи. В руках у него были лыжные палки с заостренными наконечниками.

— Ох, божечки! Ох, божечки! — без конца повторяла Эмили на манер старой няньки Мариши, кружась вокруг Алексея. Он отодвинул Эмили и двинулся в опасное место.

— А ну, пшли вон! — закричал он, размахивая палками. — Пшли вон, сказал!

Эмили зажмурилась. Но Ася продолжала смотреть, как мальчишка, продвигаясь все ближе к кустам, бесстрашно вступая в темноту, отчаянно размахивает своим жалким ненадежным оружием — лыжными палками.

И все же он смутил волков и заставил слегка отступить. Прижимаясь к насту, они нехотя отползали вниз по склону. Притворно они пригибали свои мускулистые плечи и сухие крепкие ноги, готовые в любую минуту сделать рывок вперед. Чуткость, жадность и лютость зверя читалась в их позах без труда.

Север выпрямился и приготовился прыгнуть вслед за врагами. Он грозно залаял.

— Север, назад! — закричала Ася что было сил.

Еще не хватало, чтобы пес начал преследовать хищников и погиб в неравном бою где-нибудь на снегу Обноры! Так не раз бывало — напускной робостью один из волков завлекал собаку за околицу, а там уж вся стая набрасывалась, и…

— Назад, Север! — приказал Алешка и выставил как преграду на пути пса лыжную палку.

Но разгоряченный пес оказался не в состоянии подчиниться. Да еще кому? Мальчишке, который и хозяином-то ему не был? Север поступил совсем неожиданно — вдруг сделал короткий рывок в сторону мальчика и цапнул своего защитника за ногу!

Алешка от неожиданности выбросил палки. Охнув от боли, согнулся пополам.

Девочки вскрикнули — волки, только было отступившие, стали возвращаться. Вот уже снова меж кустов маячат их черные зловещие фигуры.

— Па-па-а-а! — что есть мочи завизжала Эмили.

В ту же секунду в переулке один за другим раздались два выстрела.

От дома градоначальника бежали люди с фонарями.

Ася не могла отвести глаз от этой пары — скрюченного от боли Вознесенского и виноватого, пристыженного Севера, который, осознав содеянное и чуя приближение сильного и строгого хозяина, скулил и юлил, покручивая хвостом.

Волки, заслышав шум, позорно бежали. Черным пунктиром своих тел расчертили сиреневатое полотно реки наискосок к лесу.

Ася вдруг почувствовала, как большие сильные руки подхватили ее и поставили куда-то на возвышение. Прямо перед ней оказалось спрятанное бородой лицо отца. В глазах его читалась тревога.

Назавтра вся гимназия только и говорила, что о вчерашнем происшествии. Когда три подруги возвращались с уроков, по традиции провожая сначала Маню, не дойдя до дома Вознесенских, они увидели Эмили, выходящую из калитки. В руках у нее была корзинка. Вслед за Эмили с крыльца, прихрамывая, спускался Алешка в наброшенной поверх рубашки телогрейке.

— Стойте! — громко зашептала Сонечка. — Поглядим, что будет!

Алешка закрыл за гостьей калитку, учтиво поклонился, что-то сказал, прощаясь.

— Да он у вас джентльмен! — прищелкнула языком Сонечка.

— Обычная вежливость, — пожала плечиком Маня. — Она пришла его навестить, раненого. Он проводил до калитки. И что такого?

— А она, наверное, пирожков принесла, — продолжала Сонечка, выглядывая над забором.

Эмили улыбнулась и тихонько пошла прочь, но, прежде чем завернуть за угол, пару раз оглянулась.

Алешка же заметил наблюдателей и не уходил с крыльца. Лицо его успело принять то самодовольное, чуть высокомерное выражение, которое было так знакомо Асе.

— Хотите, зайдем проверим, что она ему принесла? — предложила Маня.

— Нет, мне некогда! — поспешно отказалась Ася. Она прямо-таки физически ощущала на себе Алешкин победный взгляд. Как же! Он теперь герой и от собаки пострадал.

Когда Эмили скрылась за углом, подружки-неразлучницы вывернули из своего укрытия. Алешка сделал вид, что ему дела нет до них. Задрал голову кверху и стал сбивать с крыши длинную сосульку.

— Зайди, Алешка, простудишься! — не удержалась от замечания Маня. И это позволило Алешке обратить внимание на девочек и посмотреть Асе прямо в глаза.

«Ну что, сдрейфила вчера?» — ясно читалось в его взгляде.

Ася сомкнула губы в тонкую полоску, нахмурилась и пошла своей дорогой.

Наверное, он ожидал, что она станет расспрашивать его о самочувствии. Или что она, подобно Эмили, явится к нему с корзинкой пирожков и станет вздыхать над ним и восхищаться подвигом? Не дождется! Сам виноват, повел себя глупо. Всем известно, что нельзя прикасаться к собаке, когда она ест или злится.

Сонечка догнала подружку, взяла под руку и громко зашептала в самое ухо:

— Терпеть не могу эту твою Эмили! Вовсе стыд потеряла! Она что, влюблена в него? Ну пусть влюблена, но нельзя же так откровенно…

— Глупости, — оборвала Ася. — Это милосердие, понимаешь? Эмили решила постричься в монахини.

— О-о… — Сонечка была сражена. Разговоры о мальчиках, признания и мечтания о любви были обычным делом в средних классах гимназии. Но Эмили в один миг обошла их всех, поднялась на ступеньку выше и стала недосягаемой! Соня загрустила.

— А я влюблена… — вздохнула она.

— В Вознесенского?!

Асе казалось, что надменность Вознесенского, его зазнайство и вредность видны всем. И было открытием, что другие этого не замечают.

— Да, то есть не совсем.

— Не совсем влюблена или не совсем в Вознесенского?

— Мне нравится Алексей, он интересный, — рассуждала Сонечка. — Но…

Она оглянулась. Дом Вознесенских был так далеко, что, конечно уж, Сонечкиных признаний никто из его обитателей услышать не мог.

— Но?

— Но… я обожаю его брата Володю!

Щеки Сони пылали, а глаза блестели. Ася покачала головой:

— Но он же… Соня, он старый для тебя! То есть, я хотела сказать, слишком взрослый.

— Да, я понимаю! — горячо подхватила Соня. — Но, Инночка (подруги называли ее так, на гимназический манер), ты согласись, какой он душка!

— Давно ты любишь его?

— С Рождества. С того самого дня, как мы были у Вознесенских на елке и он читал «Мороз и солнце, день чудесный…».

И Соня начала читать с начала до конца это длинное стихотворение. Конечно, Ася прекрасно помнила это Рождество. Все они были приглашены к Вознесенским. В большой комнате была роскошная елка, они сначала как маленькие водили хоровод, доже Володя не стеснялся этой детской забавы, пел «Елочку» со всеми. Потом играли в фанты, было ужасно весело. Асе выпало поцеловать отца Сергия, она склонилась, чтобы приложиться к руке, как на службе, а отец Сергий подставил щеку.

Потом все пели романсы и русские народные. Матушка Александра аккомпанировала на фортепиано, и Ася ей немного завидовала. Хотелось так же хорошо играть, и в тот вечер она твердо решила выучиться хотя бы на гитаре. Выходит, в это самое время ее подруга Соня успела влюбиться и теперь страдает!

— Конечно, Владимир достоин твоей любви, Софи, — серьезно сказала она. — Не то что этот выскочка Алексей.

К лету все поголовно в этой большой пестрой компании были влюблены. Заразная бацилла влюбленности распространялась с невероятной скоростью, поражала юные создания направо и налево, коварно проникая в незащищенные опытом сердца. Центром компании являлись молодые Вознесенские, большие выдумщики на всевозможные массовые вылазки.

На именины Манечки было решено отправиться вниз по Обиоре, в Бужениново. В тех краях один чудак строил не что иное, как настоящий немецкий замок готической архитектуры. Замок, говорят, был почти что готов, и ужасно любопытно было взглянуть на него.

Отправились на двух лодках. Ася с Соней сидели в лодке, на борту которой белой краской было выведено название: «Волна».

«Волна» неспешно двигалась вниз по течению, направляемая веслами. На веслах сидел Владимир.

Всем было весело. То и дело перебрасывались шутками с соседней лодкой. По пути набрали кувшинок. Девочки соорудили из цветов украшения на шляпки, молодые люди — подобие часов.

— И кому могло прийти в голову в наших краях построить немецкий замок? — явно кому-то подражая, растягивая слова, проговорила Сонечка. Она смотрела мимо девочек, явно ожидая ответа от Владимира.

Он недавно получил офицерское звание, приехал к родителям при полном параде. Все девочки сошлись на том, что мундир ему необычайно подходит и дает полное право на превосходство перед остальными кавалерами. Владимир Вознесенский купался во всеобщем обожании и снисходительно относился к неумелому кокетству подружек сестры.

— Как же, Софи? Разве вы не слышали историю рыцаря Ливонского ордена, который был пленен войсками Ивана Грозного, и…

— Ну да, слышала. Ливонец был поселен в Любиме, и до конца его дней жители города кормили его. Кажется, немцу неплохо тут жилось, и где-то в этих краях он и похоронен.

— И дух его бродит ночами по лесу за оврагом! — донеслось с соседней лодки. Это, конечно же, Алексей. Ася и глазом не повела в ту сторону, откуда раздалось замечание.

— Продолжайте, Володя. Так интересно!

— Так вот. Ливонец, судя по всему, оставил потомство. И вот один из его потомков, владелец Буженинова, решил увековечить память предка и…

— И выстроил замок?

— Вот мы с вами и посмотрим, что он там выстроил.

— Эй, там, на «Волне»! Кто первый причалит у замка, тот король! — крикнули с соседней лодки.

— Идет! Тогда другая лодка — свита!

Вторая лодка, где на веслах сидел Алексей, называлась «Мария».

Вызов был принят.

— Да мы же перевернемся! — ахнула Эмили.

Соня с обожанием взирала на своего кумира. Сомнений в том, кто победит, она не допускала.

Лодки поравнялись бортами. Братья обменялись рукопожатиями, Манечка подняла платок… Взмах — и гонка началась!

Лодку качнуло, кто-то охнул… Весла противников стукнулись друг о друга. Но уже в следующую минуту «Волна» оказалась впереди. Соня захлопала в ладоши. Владимир вел свою лодку играючи. Казалось, ему не приходится прилагать никаких усилий, чтобы управлять этой посудиной. Чтобы плыть наравне, гребцу «Марии» приходилось напрягаться. Ася видела, как ходили мышцы на его руках, как тонкая шея вытянулась, жилы на ней проступили, как веревки.

На миг упрямец добился своего — «Мария» вышла вперед. Победный вопль Артема огласил реку. Владимир шутливо охнул, налег на весла и догнал «противника».

Девушки на обеих лодках заволновались. Они старались подбодрить своих гребцов и хоть как-то помешать соперникам. Гребцы уже устали, а замка по-прежнему не было видно.

Асе на глаза то и дело попадалось напряженное от усилий лицо Алешки Вознесенского. Она отвернулась и первая увидела замок.

Шпили готических башен сказочно возвышались над верхушками деревьев.

— Вот он! — громко крикнула Ася. Все разом обернулись и не сумели подавить вздох восхищения.

Нездешняя величественная красота немецкого замка оглушала своей реальностью. Лишь на пару секунд Владимир забыл свою роль, позволив восхититься шедевром, как с соседней лодки раздались дикие победные вопли.

— Я — король!

«Мария» первая коснулась носом берега.

— Да здравствует король! — заорали мальчики. Владимир со снисходительной улыбкой, хорошо скрывая досаду, подвел лодку к берегу. Все принялись играть свиту. Маня и Соня забежали вперед на лужайку и склонились в глубоких поклонах.

— Сначала ты должен выбрать себе королеву, — пряча улыбку, подсказал Владимир.

— Сам знаю.

Девочки стояли стайкой и выжидательно взирали на новоиспеченного короля. Мальчики позади него молчаливо ожидали приказаний. Владимир нашел несколько подходящих для опахала веток. Игра началась.

У Аси уже закипал внутри тот молчаливый протест, который и заставлял время от времени поступать вразрез с общим настроением. Она стояла среди девочек, когда король с важным и надменным видом направлялся выбрать себе королеву. Он прошел мимо сестры, немного задержался возле Сони, но все же обошел и ее. Остановился напротив Аси и Эмили. Ася видела только кружева на шляпке низко склонившейся в поклоне Эмили. Сама Ася и не думала кланяться, и потому был миг, когда они скрестились взглядами, и… В глазах короля она впервые не увидела надменности и превосходства, которые привыкла находить всегда. В них прятался осторожный вопрос. Она укололась об этот вопрос, отступила назад и громко сказала:

— Я совсем не желаю участвовать в этой глупой затее!

И побежала, будто ее могли догнать, вернуть, заставить играть со всеми.

За ней было кинулся Ванечка, Алешкин верный паж, но король сделал знак, и брат вернулся на место.

Алексей протянул руку Эмили.

Ася была уже довольно далеко, когда услышала позади себя:

— Да здравствует королева!

Ася шла по дорожке, усыпанной мелким красным песком. Замок был прямо перед ней. О, это было настоящее чудо!

Он стоял на взгорке, окруженный молодыми акациям. Башни, зубцы стен, ажурная вязь вытянутых вверх окон — все украшало это нездешнее строение. Как, должно быть, волшебно жить в таком доме, гулять по аллеям среди фигурно постриженных кустов, любоваться догорающим закатом из узкого окна западной башни…

Дорожки парка спускались к пруду. Ася пошла вдоль акаций, обрамляющих территорию парка, сквозь ветви вглядываясь в то, что происходило внутри. Вдоль стены рабочий вез что-то в тележке. Несколько человек перетаскивали тяжелые мешки со ступенек крыльца внутрь замка.

Человек с большими садовыми ножницами стриг и без того ровные кусты.

И вдруг она увидела то, что заставило ее остановиться в странном волнении. По коротко постриженной траве гуляла необычайной красоты птица с веерообразным цветным хвостом.

Птица то горделиво шла, неся свой хохолок, высоко подняв маленькую голову, то останавливалась и поворачивала нос в сторону Аси, будто желала спросить, зачем она тут.

У девочки гулко застучало сердце. Так бывает, когда тебя вдруг охватывает необъяснимое, радостное предчувствие. Оно волнует, манит, целиком захватывает тебя в свою власть.

Задержавшись возле птицы, Ася двинулась дальше. Она ускоряла шаг, словно встреча с птицей была только началом, обещанием чего-то большего.

Солнце, трава, свежая зелень деревьев, блеск воды на пруду, величественные, полные достоинства белые лебеди, скользящие по его поверхности… Все это, подобно вину, ударило в голову, в ноги.

Ася побежала, не в силах сдержать охватившего ее порыва. Она бежала туда, где кончалась территория парка, где долина уходила вниз, к пруду, а затем полого устремлялась наверх, где соединяла свою родную зелень с полотняной голубизной горизонта.

Далеко позади остался смех шумной компании. Только щебет птиц в ветвях напоминал, что она не во сне.

Ася остановилась. Уже тогда она поняла, что случилось одно из тех мгновений, которые ярко запоминаются на всю жизнь.

Что-то подобное когда-то уже было в ее жизни или могло быть… Или она просто всегда очень сильно этого хотела?

Она зажмурилась, совсем как в ту ночь, когда загадывала на молнию. Не зная, чего ожидать, повернулась через левое плечо, остановилась и осторожно открыла глаза.

На линии горизонта появилась движущаяся точка. Она приближалась, становясь черно-белой. Черной — внизу, белой — наверху. Вскоре не осталось сомнений — это всадник, и он скачет в ее сторону. Вот уже можно различить, что конь у всадника шоколадного цвета, а сам всадник в светлой широкой рубахе. Просторные белые рукава красиво трепетали на ветру, рубаха за спиной всадника надулась пузырем.

Шагов за сто до того места, где стояла Ася, конь замедлил бег. Затем, подчиняясь движению хозяина, остановился.

— Да у нас, кажется, гости, Байрон! — похлопывая коня по холке, приятным баритоном произнес всадник.

Ася не отвечала.

Всадник спешился и предстал перед ней. Он был прекрасно сложен, высок.

— Здравствуйте, барышня, — немного насмешливо произнес он. — Не ожидал встретить в этих безмолвных местах столь очаровательное юное создание.

Ася прикусила губу и продолжала молчать. Конечно, то, что он говорит, совсем не правда, и они оба это понимают. Если бы ей было не тринадцать, а хотя бы шестнадцать, то, конечно же, он не позволил бы себе допустить в тоне эту насмешливость, снисходительность большого по отношению к маленькой. Конечно, она юная, но отнюдь не прекрасная, и сама это знает. Эти худые длинные руки… и совсем детское лицо!

Она продолжала молчать, при этом не переставая во все глаза смотреть на незнакомца.

Он взрослый. Слишком взрослый, пожалуй, старше Владимира. Наверное, ему лет двадцать пять, не меньше. Его темные волосы спадали на лоб, и он то и дело убирал их назад нетерпеливым движением головы. Тонкие правильные черты лица — темные ровные брови, узкий нос и глаза цвета сосновой коры. Никогда прежде Ася не видела такого притягивающего взгляд лица. Было в нем что-то, заставляющее смотреть и смотреть…

— Как вас зовут, лесная нимфа?

Она вспомнила, что на голове у нее венок из речных лилий. Действительно — нимфа.

— Августина.

— Августина… — нараспев повторил он. — Ав-гу-сти-на. Какое красивое имя! Ваша матушка не лишена вкуса… Оно вам очень подходит.

— А вас как зовут? — Ася уже справилась со смущением и сумела задать этот естественный вопрос.

— Лев.

— Лев?

Она улыбнулась. Имя развеселило ее.

Он вдруг отбежал от нее, взъерошил волосы и зарычал. Ася никогда не видела живого льва и не могла оценить, насколько похоже получилось. Но все же рассмеялась. Было забавно, что взрослый мужчина так дурачится.

Они пошли в сторону замка. Лев держал поводья, Байрон послушно шагал за ним.

— Вы — хозяин замка?

— Если бы вы знали, Августина, как велик соблазн ответить утвердительно, а значит — соврать вам. И все же я преодолею соблазн и скажу честно: увы, увы… Я не хозяин.

Сожаление Льва выглядело притворным, в его глазах блестело озорство.

— Значит, гость?

— М-м-м… — Он снова весело взглянул на девочку, похлопал по спине коня. — Я здесь работаю.

— В самом деле?

Ася отнеслась к его словам недоверчиво. Люди, которые работают, могут быть похожими на Егора, на ее отца, на мельника. Но Лев… Высокий, щеголеватый, с белыми чистыми руками, с неким небрежным шиком. Его можно было принять за графа или даже князя.

— Милое дитя, я — архитектор. Работаю у Остенмайеров. Ася остановилась. Она смотрела на своего нового знакомого с нескрываемым восхищением.

— Вы… придумали этот замок?

Открытие потрясло девочку. Под ее взглядом Лев отчего-то смешался.

Он озадаченно потер переносицу.

— Чистота ваших глаз, Августина, не позволяет лгать. Скажем так — слово «придумал» в этом случае не подходит. Я его построил. Но… я его не придумал. Я его… украл.

— Но… как же это может быть? — в недоумении воззрилась на него Ася.

Они подошли довольно близко к парку. Отсюда замок был как на ладони. Он выглядел старинным, средневековым. Легко можно было представить, что они сейчас не в лесах Центральной России, а на берегу Рейна.

— Вам нравится? — кивнул он в сторону замка.

— Очень, — призналась Августина.

— Мне тоже. Хозяева Буженинова, как вы, наверное, слышали, потомки того самого ливонца, у которого замок родовой остался в Германии. Остенмайеры пожелали, чтобы их родовое гнездо в точности повторяло тот самый замок.

— И вы…

— Я совершил незабываемое путешествие в Германию, изучил архитектуру замка знаменитого ливонца, сделал чертежи, ну и… Я разочаровал вас, Августина?

Слава Богу, он не назвал ее снова «прекрасное дитя». Она честно углубилась в себя в поисках ответа. Разочарована ли она?

Нет. Ведь он не для себя украл чужую идею, а по прихоти заказчика. Она так и сказала. Лев покачал головой:

— Вы определенно мне нравитесь, Августина.

— Вы мне тоже, — серьезно ответила она.

— Несмотря на то что строили в России, это не подделка, — горячо заговорил Лев. — Это настоящий немецкий замок. Все материалы были завезены из Германии. Камень везли вагонами, даже песок. Сейчас приступили к внутренней отделке. Вот приходите сюда года через два-три, думаю, все будет шикарно не только снаружи, но и внутри.

— Мне пора, — улыбнулась Ася. Не хотелось говорить о грустном. Вряд ли когда-нибудь она увидит, каков замок внутри.

Они подошли к пруду. У берега свита короля ловила рыбу.

— Господа, господа, я поймала! — кричала Сонечка, держа прямо перед собой удилище с блестящей полупрозрачной рыбкой, трепещущей на натянутой леске. Мальчики зааплодировали. Манечка Вознесенская училась забрасывать леску, ей помогал Митя Смиренный, сын отца Федора, неизменный спутник всех ее детских забав.

— Не дергай раньше времени, — кипятился Митя. — Жди, когда клюнет!

— Да она уже клюет! — возражала Маня. — Дай-ка я сама!

Первым Асю и архитектора заметил король. Он стоял, скрестив руки на груди, и сурово взирал на них, переводя взгляд с Аси на незнакомца.

— В пруду водится рыба? — спросила Ася, чтобы издали было видно, что они разговаривают.

— Садовник нарочно разводит форель. Вы познакомите меня с вашими друзьями?

Теперь уже все заметили их. К ним были прикованы взгляды всей компании. Ася испытала двойственное чувство. Конечно, внимание, которое предназначалось незнакомцу и невольно распространилось на нее, было приятно. В то же время появилось и росло чувство досады. Теперь она должна поделиться с остальными тем, что должно… что могло принадлежать только ей! Ей одной! Стать ее тайной! Как жаль…

Она представила Льва, и знакомство состоялось. Он распорядился, чтобы на кухне приготовили пойманную форель, живо отвечал на вопросы гостей о замке, а Сонечка самозабвенно кокетничала с ним! Ася, только недавно полная счастливых мечтаний, стояла у пруда абсолютно несчастная. Король тоже грустил. Вероятно, ему наскучила прогулка.

— А привидения в замке живут? — интересовалась Сонечка, не забывая поглядывать в сторону старшего Вознесенского.

— Думаю, через пару столетий непременно заведутся, — успокаивал Лев. — Пока же здесь даже хозяева не живут. Работы еще много.

Девочки кокетничали, мальчики старались блеснуть умом. Ася отошла к деревьям и издали смотрела на архитектора. У него были изящные топкие кисти. Когда он рассказывал, то ловко помогал себе руками, словно рисовал в воздухе.

Потом, расположившись прямо на траве, ели форель и пироги матушки Александры, привезенные с собой. Когда уходили, Владимир, по праву старшего, пригласил архитектора в город.

— Наш город небольшой, но по-своему красивый. Словами это не расскажешь, нужно увидеть.

— Непременно побываю, — пообещал Лев.

Он помог оттолкнуть лодку от берега и долго стоял на берегу, на фоне своего величественного творения — дома-замка с готическими шпилями.

Несколько дней после прогулки в Бужениново Ася сторонилась подруг, задушевных разговоров и вообще людей. Ей вдруг полюбилось бывать одной, уходить к реке, молчать и смотреть на воду. Ее стала раздражать Эмили, старающаяся всюду увязаться следом. Подруги обижались, но объяснить свое состояние она не могла.

Как-то утром фрау Марта попросила Асю сходить за маслом на мельницу. Эмили тут как тут:

— Можно, маменька, я с Асей?

Ася едва раздражение сдержала. Взяла кувшин и пошла нарочно быстро, зная, что через пару шагов у нежной Эмили начнет колоть в боку и она примется ныть и умолять идти помедленнее.

«И зачем она везде за мной таскается? — сердито думала Ася, нарочно большими шагами отмеряя мощеную дорогу главной улицы. — Наверняка влюбилась в Алешку Вознесенского — думает, что мы теперь пойдем по Троицкой мимо их дома. А я вот возьму и нарочно пойду в обход!»

Эмили семенила за ней следом, не жалуясь и будто бы не замечая, что идут они более длинной дорогой, чем обычно.

Уже вышли за город, дальше начинались березовые аллейки, где можно поискать грибы. И раньше, бывало, когда за маслом отправлялись большой компанией — с няней Маришей, Анной и Фридой Карловной, здесь обязательно делали привал, искали грибы, съедали бутерброды, а затем уже отправлялись дальше.

Теперь же Ася нарочно не останавливалась, шла, сердито насупившись, пока не заметила, что идет одна.

Она оглянулась. Эмили сидела на поваленной березе и плакала.

Конечно, этого и следовало ожидать. Устала, разнюнилась. Нечего было и увязываться!

Пришлось вернуться и сесть рядом.

— Устала?

Эмили отрицательно покрутила головой. Она выглядела совершенно несчастной.

— Что случилось?

— Ася! Мне так плохо! Мне так одиноко!

— Ты скучаешь по Анне?

— И это тоже. Но теперь все не так! — Глаза Эмили покраснели, и стало еще заметнее, что ресницы и брови совершенно белые. Волосы выбились из-под шляпки, прилипли к мокрой щеке. — Папенька больше меня не любит, Фриду Карловну уволили, будто все мы были в заговоре с Аннон!

Плач Эмили перешел в настоящие рыдания, Ася обняла ее, не зная, чем утешить. Эмили права, в доме Сычевых все изменилось с замужеством Анны.

Но для Аси, поглощенной своими переживаниями, эти изменения не оказались столь болезненными, как для Эмили.

— Ты ведь не слишком любила Фриду Карловну? — рассуждала Ася, обнимая подругу. — А к Анне ты можешь поехать в гости.

— Ничего не вернешь, Ася! Все теперь не так! Все по-другому… Я очень любила папу. А он так жестоко поступил с Егором! Ведь Егор не виноват, Анна сама, ты же помнишь?

— Ты для этого пошла со мной на мельницу? — догадалась Ася. Было совершенно ясно: Эмили все еще надеется, что Егор действительно работает на мельнице. Тогда мир для нее окажется не таким ужасным и равновесие его восстановится. Но Ася поймала себя на мысли, что в отличие от Эмили не питает подобных иллюзий.

Держась за руки, как прежде, они прошли большой мост через Учу, миновали маленькую, в два дома, деревушку Стряпово и вышли на мельницу.

Их встретил непрерывный шум воды высокой плотины. Вода растекалась на два желоба, из них падала на деревянные колеса, а те медленно вращались. Мукомольная мельница соединялась с маслобойкой.

Девочки вошли в помещение маслобойки, где гудели и постукивали жернова, глухо и тяжело ударял пест, бьющий льняное семя. Туда-сюда сновали люди, покрытые мучной пылью. Впрочем, все предметы здесь, как снегом, были припорошены мукой.

Большой белый мельник с белыми усами и бородой взял у Аси кувшин, подставил под струю масла, текущую из-под песта.

Назад она приняла кувшин теплый, с приятно ароматным льняным маслом.

Девочки вышли на улицу. Сбоку мельницы был устроен въезд под ее крышу.

Лошадь с возом въезжала по нему, а работник готовился принять у заказчика мешки с зерном. Увидев, что барышни не уходят, а ждут чего-то, работник повернулся к ним и вопросительно мотнул головой.

— Нам бы Егора, — осторожно попросила Ася. Парень свистнул и прокричал куда-то наверх:

— Эй, Егорша!

Из-под навеса высунулась кудлатая голова. Она принадлежала мальчику лет десяти. Как и все вокруг, голова эта была усыпана мукой и напоминала голову рождественского сахарного ангелочка в лавке Кругловых.

— Чего надо?

Девочки дружно покачали головой.

— А других Егоров у нас нету!

И работник принялся снимать мешки с зерном.

Возвращались большой Даниловской дорогой мимо кузниц и острога.

Не сговариваясь, девочки свернули к острогу и подошли совсем близко.

Тюрьму в Любиме почему-то называли тюремным замком. На замок это двухэтажное каменное здание могло походить разве что высоким забором, напоминающим укрепления крепостей. Больше ничем. С одного боку на крыше даже торчал небольшой купол тюремной церкви. Из рассказов отца Эмили знала, что это последний любимский городничий, предшественник отца, бывший военный, на собственные средства устроил при городской тюрьме церковь и всегда следил, пока жив был, чтобы она ни в чем не нуждалась.

В будке возле полосатого столба сидел часовой с ружьем.

Ася с Эмили обошли острог кругом. В зарешеченных окнах мелькали чьи-то лица, но разглядеть их было невозможно. Представить за этими мрачными стенами добродушного Егора было еще труднее. Эмили выглядела совершенно подавленной.

— Мы сейчас подойдем и спросим, — решительно заявила Ася и отдала подруге кувшин.

Часовой в будке разомлел от жары. Осоловелыми глазами он пялился на барышень, что-то требующих от него.

— Не могу знать, барышни, не положено, — вяло отмахнулся он.

— Нужны деньги, — шепнула Ася, и Эмили извлекла из своей сумочки пятак.

Пятак перекочевал в будку, и часовой велел ждать. Они раз пять обошли вокруг острога, прежде чем получили ответ на свой вопрос.

В остроге Егора не было, более того, он туда никогда не поступал.

— Что же с ним стало? Как ты думаешь, Ася? Он… жив?

Ася не знала, что ответить Эмили.

Вопросы копились, и было немыслимо от кого-то добиться ответов. Ужасно хотелось ругаться теми грубыми словами, которыми ругался пьяный кузнец.

Почему, почему от детей все скрывают? Будто то, что голова будет пухнуть от вопросов, может от чего-то оградить! Какой противный, невыносимый возраст, эти тринадцать лет! Как пережить их, куда от них деться?

Никогда прежде Ася не замечала в себе такого скопления дурных мыслей. Она словно разделилась надвое и не могла совладать с той, новой, Асей, которая мучила и удивляла. Это состояние, охватившее ее по дороге с мельницы, не покидало до воскресенья, когда пришло время идти к обедне.

Они с Эмили посещали разные церкви. Эмили вместе с Петером и Гретой стояли службу в соборе, куда ходили состоятельные жители города — купцы, чиновники и дворяне. Ася ходила в Троицкую, что на рву.

Она любила эти моменты, потому что именно здесь она могла что-то сделать для своей мамы. А именно — поставить свечку перед распятием и написать записочку «за упокой». Еще она любила стоять перед иконой «Нечаянная радость» и плакать. Она плакала не от горя, обиды или еще почему. Просто так. И еще она ходила сюда из-за отца Сергия. И подозревала, что многие ходят сюда, чтобы послушать, что он скажет на проповеди. Казалось, он знает ответ на любой вопрос.

Пожарный, молочница, пастух, купец, нотариус и бывший царский повар, а также городская нищенка Скорлупка со свечами в руках ожидали начала службы. Там, в алтаре, за Царскими вратами, уже началось священнодейство. Были слышны отдельные фразы, произносимые строгим голосом священика. Сквозь узоры на вратах она видит, как на звездицу (два металлических полукружия крест-накрест), кладутся «воздуха» — три плата из парчи.

Выходит дьякон с кадилом. Сейчас он полон достоинства и нежности, будто и не бегал никогда с мальчишками за бумажным змеем. Посторонние мысли немного мешают настроиться на молитвенный лад. Бужениново, птица, незнакомец, острог, пропавший Егор, разговоры с Эмили, мысли о собственном теле и его изменениях…

В церкви происходит легкое движение, которое чуть колеблет пламя свечей. Кадило, раскачиваясь, наполняет храм благовонием.

Появление отца Сергия на амвоне все преображает.

Батюшка начинает молитву. Его глаза охватывают пространство церкви. Кажется, каждое слово он предназначает именно тебе.

Вступает хор, и вот уже ощущается легкий молитвенный трепет души. Благодарственная молитва самая чистая и прекрасная. Асе все понятно в ней. Никто ни о чем не просит Бога. Все благодарят за то, что имеют.

Ася тоже искренне благодарит — за то, что она живет в теплом доме, учится, имеет друзей. Скорлупке, например, гораздо хуже приходится. Она вынуждена стоять на паперти и просить подаяние. Бог щадит гордыню Аси, не заставляет просить.

В церкви было много знакомых: учителя из гимназии, городовой, половой из чайной Кругловых, портниха, торговка из рядов. Все они благодарили зато, что имели.

Здесь, в церкви, Ася всегда вспоминала монастырь, в кельях которого так же пахло ладаном и воском. Любовь, в которую сестры кутали ее, Асю, как в пуховую шаль. Тогда же, в монастыре, она пришла к выводу, что сестры все любят Бога и Асю. А друг друга не очень любят и ябедничают друг на друга матушке-настоятельнице.

Бог в Асиной жизни появился прежде отца. Бога она любила и была уверена в ответной любви. А когда за ней приехал отец, которого она не помнила, то она плакала и не хотела идти к нему. Сестра Степанида вызвалась проводить их. Асе в память врезалась эта печальная дорога. Телега, безмолвная спина бородатого человека, которого она теперь должна любить и называть папенькой, и теплый бок сестры Степаниды, к которому она прижималась всю дорогу.

Она до сих пор не понимает, любит ли ее отец, но сама уже любила — робко и преданно. Он ни разу не прижал ее к себе, как это делает Богдан Аполлонович со своими детьми, ни разу не поговорил с ней по душам. Они жили рядом и ничего друг о друге не знали. Единственное, что поняла Ася о своем отце, — он был хорошим поваром, и его работа была в своем роде искусством. И вот когда он готовил, ей разрешалось стоять рядом и смотреть. Иногда он вдруг начинал объяснять ей, как и для чего он делает. Такие минуты Ася особенно любила. Но они выпадали редко — каждый из них был занят своими делами.

Вот и выходило, что Бог, которого она даже никогда не видела, знал о ней больше, чем родной отец. Еще отец Сергий как-то объяснил ей, что девочкам, у кого нет своей мамы, можно обращаться в молитвах к матери Христа, рассказывать обо всем и просить так часто, как хочется. И она не будет считать эту девочку надоедливой или плаксой. Ася всегда на службе вставала у одной и той же иконы, Казанской, и все свои просьбы обращала к ней.

Читали «Символ веры». Литургия подходила к своей вершине — анафоре. Священник обращается к собравшимся, ему вторит хор.

Если не смотреть вокруг, а закрыть глаза, то почувствуешь, что воздух от звука вибрирует. Можно представить, что сейчас ночь и ангелы поют среди звезд. А можно вообразить, что купол растаял и облако спустилось в церковь. Сесть на облако и унестись высоко, далеко…

Ася выплывает из своих мечтаний уже во время проповеди. Пытается вникнуть в смысл притчи, излагаемой отцом Сергием. Батюшка рассказывает о подвижнике Исааке, который на уста свои налагал хранилище молчания. По дороге в храм и из храма Исаак ни с кем не вступал в разговоры. Люди думали, что это гордыня, а это было сердечное безмолвие.

Словосочетание завораживает девочку.

Сердечное безмолвие. Она загадала: сейчас то, что скажет отец Сергий, будет для нее. О ней. Она жадно слушает.

— Так вот, возлюбленные братья и сестры, если мы все умом и сердцем поймем значение сердечного безмолвия, то, конечно, положим с вами начало к охранению своих чувств. Да, это о ней. Это она сейчас ищет безмолвия, чтобы хранить внутри себя, как в ларце, впечатление от поездки в Бужениново. Замок. Волшебная птица. Лев…

А отец, вечно молчаливый? Не означает ли это, что когда-то он был другим? А если и он тоже что-то хранит внутри себя?

Ее вдруг осенило: отец хранит в своем безмолвии любовь к ее матери!

Это для нее стало совершенно ясно. Как-то вдруг здесь, во время службы, она примирилась с его угрюмостью и отстраненностью. Она уже чувствовала, что чем-то неуловимым все же походит на него.

Она вышла из церкви немного другая.

В Любиме все текло по давным-давно заведенному порядку. В городе, где на три с половиной тысячи жителей было пять церквей, включая тюремную, люди придерживались церковного календаря. В Петров день проводилась большая ярмарка. С этого же дня разрешалась охота. Совершались крестные ходы, паломничества в монастырь или на святой колодчик. Осенью убирали лен. В приходах справляли храмовые праздники. Но иногда врывалось в эту размеренную жизнь что-то стихийное, грубо нарушающее ее, как пожар.

В то лето ничто не предвещало беды. Большая ярмарка готовилась как обычно. Загодя съехались торговцы из окрестных сел и деревень. Постоялый двор Сонечкиного отца был переполнен. С утра в Петров день на торговой площади толпился народ. На углу, в доме дворянина Черемисова, отца Зои Александровны, было открыто окно, на подоконнике стоял граммофон. Звучала музыка, придавая ярмарочной суете особенный, волнующий тон.

Подруги договорились встретиться у часовни. Ася едва не опоздала из-за Эмили, которая снова увязалась за ней и, конечно же, собиралась непростительно медленно. Теперь подруги шли вдоль рядов, разглядывая товар. Чего здесь только не продавалось! Леденцы, большие малиновые и желтые петухи на палочках, засахаренные пряники, блины с начинкой, какую душа пожелает, горы огурцов, малина и смородина… А мед! Туески с медом самого разного оттенка — гречишный, липовый, луговой, майский и подсолнечный, мед в сотах и медовые тянучки… Пироги с различными начинками, творог, несколько сортов местного сыра, кругляши масла, а в колбасном ряду можно было купить настоящую редкость — сардельки!

Гимназистки подходили к лоткам, пробовали товар, приценивались, отходили. Особенно бойко торговалась Софи. В лавке у отца она научилась отличать качественный товар от залежалого, разбиралась в марках и названиях. Было весело ходить с ней от лотка к лотку.

— Ой, смотрите!

Девочки дружно повернулись в ту сторону, куда показывала Соня. Братья Вознесенские, а вместе с ними Митя Смиренный покупали горячие пышки. Они стояли возле палаток, в которых орудовали бойкие женщины, громко приглашая:

— Пышки! Горячие пышки!

Одна из женщин бросала в кипящее льняное масло куски сдобного теста. О, что это были за пышки! Хотя девочки и стояли далеко от жаровни, Ася как по мановению волшебной палочки почувствовала во рту вкус этих пышек, которые продавались только на большой ярмарке, два раза в год.

Мальчики, обжигаясь, откусывали от горячих пышек, смеялись чему-то. Торговки подшучивали над ними. Рядом толпился народ.

— Давайте подойдем, — предложила Эмили. — Я тоже пышек хочу.

— Давайте! — подхватила Соня.

Ася заметила, что Алексей Вознесенский искоса поглядывает в их сторону.

— Я не пойду, — заявила она. Чем выслушивать колкости Вознесенского, лучше обойтись без пышек.

Манечка в недоумении уставилась на нее. Внимание Сони и Эмили было сосредоточено на мальчиках.

— Я пышек не хочу, — соврала Ася. — Вы ступайте. А я пойду куплю квасу.

Манечка вздохнула. Ее огорчала непонятная глупая вражда между любимым братом и лучшей подругой. Когда эти двое оказываются рядом, воздух вокруг накаляется. Манечка хотела что-то сказать, но Соня уже тянула ее за собой. Эмили побежала следом.

Ася осталась одна. Она отправилась искать бочку с квасом, но невольно краем глаза держала в поле зрения палатку с пышками.

Вот подруги подошли, вот начался дежурный обмен любезностями, вот уже девочки угощаются. Алексей крутит головой, словно ищет в толпе кого-то.

Ася живо спряталась за квасной бочкой.

— Позолоти ручку, красавица!

Перед Асей возникла ярко одетая смуглая женщина. Цветастый платок, монисты на шее. Руки в браслетах, шаль поверх юбок. Цыганка!

— Позолоти ручку, любезная, всю правду расскажу!

Ася впервые видела цыганку. Она слышала, что цыгане кочуют из города в город, воруют детей и промышляют конокрадством и гаданием.

Как завороженная, послушно вынула из кармана монетку и протянула цыганке. Та, не церемонясь, ухватила маленькую ладонь. Провела по ней пальцем. Чему-то усмехнулась. Потом взглянула на девочку пристально, немного удивленно.

У Аси сердце гулко забилось от таких цыганкиных действий. Почему она так смотрит? Что там, на ладони?

— Много ждешь от жизни, красавица… Мужем твоим станет человек на коне.

Сердце девочки подскочило и ударилось обо что-то в груди. Кровь прилила к щекам.

— Далеко тебя увезет, красавица. Много мест повидаешь. А потом…

Цыганка еще раз взглянула на ее ладонь и вдруг обожгла взглядом. Оттолкнула Асину руку, крикнула что-то по-цыгански, тряхнула юбкой — и исчезла в толпе.

Как же так? На самом интересном оборвать гадание!

У Аси было такое чувство, будто ее обокрали.

Она стала пробираться сквозь толпу, надеясь догнать цыганку, дать еще денег, упросить сказать еще хоть немножечко!

Но цыганки след простыл.

Зато лоб в лоб столкнулась со своим врагом. Он как из-под земли вырос. Конечно же, он нарочно нашел ее, чтобы испортить настроение.

Алексей держал в руках глиняную кружку.

— Добрый день. Кажется, вы хотели квасу? И он протянул ей кружку.

Ася отступила на шаг. Может быть, он следил за ней? А вдруг он видел, как она разговаривала с цыганкой? Только этого не хватало!

Возле лотка со сладостями хохотала вся их компания. У всех в руках были сахарные петухи. Эмили, совершенно счастливая, махала своим петухом Асе.

— Вас, кажется, ждут, — гневно сверкнула глазами девочка, повернулась и почти побежала прочь. Ей просто необходимо было остаться наедине со своей трепещущей тайной. Она бежала по аллее Вала на берег Обноры, подальше от людских глаз.

Села на склоне, пытаясь унять гулко бьющееся сердце.

«Мужем твоим станет… человек на коне… человек на коне… человек на коне».

Как волшебная музыка сейчас звучали для нее эти слова. Вместе с этим предсказанием в ее жизнь властно вошла мечта. Сладкое томление предчувствий, волнение перед неизведанным.

После традиционной ярмарки город потрясла весть: накануне собственной свадьбы умерла красавица Липочка Карыгина.

В самом центре города, близ торговой площади, выстроил купец Карыгин просторный каменный особняк — подарок молодым.

Но Липочка, не дожив до собственной свадьбы нескольких дней, умерла от напасти, обрушившейся на город внезапно и каверзно. Холера. Это слово со смертью красавицы Липочки на улицах Любима можно было услышать во всех домах.

Хоронили Липочку невестой — в белом тюлевом платье и фате. Прежде чем передать в руки смерти, болезнь отобрала у девушки красоту. Желтое восковое лицо уже не было лицом красавицы, а являло собой отталкивающую в своей завершенности маску болезни. За гробом, богато убранным цветами, шел суровый насупленный отец. Согнувшуюся безутешную мать, всю в черном, вели под руки братья покойной. Рядом с купцом Карыгиным шел важный серьезный жених — всей повадкой своей он в точности копировал несостоявшегося тестя.

Зловеще и заунывно звонил колокол городского собора, из которого после отпевания и несли Липочку. Эхом отзывался большой колокол заучской кладбищенской церкви, куда направлялась через соборный мост печальная процессия.

День был серый, мелко накрапывал дождь. Ася вместе с Маней и Соней шли среди гимназисток и прочей молодежи.

Впереди девочек шли женщины и тихо переговаривались:

— Богатая, а смерть не пощадила.

— И не говори. Неужто опять эта напасть на город? И откуда берется только?

— Холера, она по воздуху приходит.

— Что мелешь-то хоть? По воздуху… Это чума по воздуху. А холера, она в воде.

— Как же в воде, когда фельдшер велел огурцы водой мыть, чтобы не заболеть? В земле она, а с жарой наружу выходит.

У Аси в голове крутилась одна-единственная мысль: Липочка, которую совсем недавно она видела на ярмарке весело хохочущей с подругами, теперь лежит без движения, сурово сомкнув посиневшие губы, а подруги молча несут перед гробом похоронные венки.

Почему смерть выбрала самую красивую? И неужели нельзя обмануть эту самую смерть?

Процессия миновала соборный мост, свернула к кладбищу. По правую руку от церкви виднелись богатые мраморные надгробия, памятники с ангелами — здесь хоронили купцов. Яма, приготовленная для Липочки, зияла своей откровенностью. Поп кладбищенской церкви читал заупокойную. Окончив, он осенил себя крестом. К нему подошел отец Сергий. Он провожал в последний путь одну из своих учениц. Оглядев собравшихся, отец Сергий сказал:

— Братья и сестры! Удручающе тяжело и искусительно для веры внешнее впечатление смерти. Но да не сокрушается понапрасну сердце ваше и не смущается вера ваша. Утешительна истина — смерть дает человеку новую жизнь. Молодая душа не успела отяготеть грехом. Будем же молиться о душе усопшей, дабы Господь простил ей малые прегрешения земные и принял в обители свои небесные. Аминь.

Крышку опустили на гроб, и два работника в картузах и жилетках стали заколачивать.

Вдруг Ася совершенно отчетливо поняла: Липочки они не увидят больше НИКОГДА. Никогда… Мысль эта так потрясла ее, что находиться на кладбище стало невыносимо.

— Я хочу уйти! — Ася потянула за руку Соню.

— Подожди, надо землю бросать.

Но Маня, заметив, как побледнела подружка, без вопросов повела ее за ворота. Они торопливо удалялись от кладбища, где причитали плакальщицы и слышался стук влажной земли о крышку соснового гроба.

Ася все ускоряла шаг, к соборному мосту они почти бежали.

И только оказавшись по ту сторону Учи, девочки остановились и перевели дух.

Казалось — смерть осталась там, на кладбище, занята своим делом. А они — живы, здоровы. Их дело — веселиться и радоваться жизни.

Но уже на площади их поджидала тревожная весть. Торговка сообщила, что в городе появилось еще два покойника. Причиной была холера.

Что-то страшное и позорное слышалось в этом названии. Холера представлялась Асе худющей, изможденной злобной теткой, вроде той, что напугала их с Эмили на Святки. Тетка ходила по домам и выбирала жертву. Не обошла она и дом городничего.

Утром следующего дня фрау Марта спустилась в нижний. этаж отдать распоряжения насчет обеда и обнаружила, что плиту в кухне до сих пор не разожгли. Она постучала в комнату повара. Из-за двери ей ответили не сразу.

— Плохо мое дело, фрау Марта, — клацая зубами, проговорил Тихон Макарович. — Посылайте за доктором…

Заключение доктора было однозначным:

— Холера.

Ася из своей каморки все слышала.

— Что мы должны предпринять? — не теряя самообладания, спросила хозяйка.

— Я пришлю карболки, обработайте уборные. Мебель в доме необходимо протереть щелоком.

Фрау Марта невозмутимо слушала.

— Я бы рекомендовал полы в доме опрыскать раствором креолина. Кто будет ухаживать за больным?

Вопрос, вероятно, застал хозяйку врасплох. Повисла пауза. Ася вышла из своей каморки:

— Я буду ухаживать за папенькой.

— Матери нет? — уточнил доктор. — Ну что ж, пойдем, я объясню, что делать.

Когда Ася вошла в каморку, вид больного отца ошеломил ее. Лицо осунулось за ночь, нос заострился. Глаза блестели незнакомым лихорадочным блеском. Было по-летнему тепло, но отец, накрытый одеялом, крупно дрожал.

— Зачем ты пришла? — стуча зубами, спросил отец. — Уйди.

— Мне доктор велел, — возразила Ася.

— Нельзя тебе… тут…

— Я никуда не уйду.

Она занялась делом. Она не думала ни о чем, кроме того, что отец беспомощен и нуждается в ней. Было в этом что-то притягательное, новое, примиряющее и простое. Целыми днями она находилась рядом. Она мыла раствором полы в помещениях нижнего этажа, кормила с ложечки отца микстурой. Белье больного сожгли на костре, как велел доктор. Иногда в помощь Асе присылали фельдшера из больницы. Он рассказал, что за городом строят холерный барак — зараженных с каждым днем становится все больше. Особенно много случаев в ближних деревнях.

О состоянии отца фельдшер молчал. Но и без его заключений Ася видела, что с каждым днем тому становится все хуже. Обложенный грелками отец не мог согреться.

Ася притащила свое одеяло и собиралась укрыть отца, но он попросил одними глазами: «Сядь».

Она присела на кровать. Он накрыл своей холодной рукой ее ладонь.

Было слышно, как колокол на городском соборе звонит ко всенощной.

Отец смотрел на нее как-то особенно. Она молчала.

— Как на мать похожа, — сказал он. Она замерла, желая только одного — чтобы он сказал еще что-нибудь. Но каждое слово давалось ему с трудом.

— Я кипятку принесла, папенька.

— Сиди. Помру я. Ты… возьми там потом, в сундучке… Деньги. Там немного. Работать придется. Замуж выйдешь… за хорошего человека… Сычевы не оставят тебя, я просил…

— Папенька, вы молчите, вам нельзя.

— Слушай отца. Кого Сычевы подберут, за того и выходи. Это мое слово. Без глупостей там. Любви не ищи, запомнила? Все беды от нее. А теперь иди. Устал я.

Она не могла произнести ни слова. Словно железный обруч сковал горло.

— Что-нибудь о матушке… — пересилила она себя. — Скажите что-нибудь о матушке!

— Померла родами… — выговорил отец. — Там, в сундучке, медальон найдешь. Это она…

Колокола замолкли. Теперь было отчетливо слышно, как звенит комар.

Ася ушла к себе, но даже когда легла и укрылась, все еще чувствовала холод большой руки отца, словно он продолжал держать ее ладонь в своей. Так, значит, маменька умерла, едва успев дать жизнь ей, Асе… Значит, маменька никогда не держала ее на руках, не качала колыбель…

Она озябла и не могла согреться. Сон не шел. Потом ей вдруг стало жарко, а к утру сильно заболел живот. Она едва успела добежать до уборной. Но едва переступила порог своей комнатки, повернула назад и побежала снова.

Болезнь развивалась бурно. Утром одежду Аси сожгли на костре.

Сквозь полусон и приступы боли Ася слышала возню за стеной, голоса и топанье ног. Дом, сурово притихший с болезнью повара, теперь вдруг пришел в движение.

Вошла фрау Марта, лицо ее было более обычного бесстрастно. На него словно маску попытались натянуть. Губы сжаты в узкую подрагивающую полоску.

— Папенька? — догадалась Ася.

Фрау Марта кивнула:

— Крепись, дитя. Твой отец на небесах.

Запнувшись на последних словах, фрау Марта повернулась и быстро вышла.

У Аси не было сил на горе. Тетка в лохмотьях незримо стояла в изножье кровати и самодовольно скалилась. Болезнь нагло взирала на свою жертву, и Ася была готова поклясться, что слышит се скрипучий голос:

— Выжму до капли и выкину на тот берег Учи!

К вечеру приехал толстый усатый фельдшер и на телеге увез ее в холерный барак.

Наскоро сколоченный барак был разделен на две половины — мужскую и женскую. В женской было занято несколько коек. Асю положили в самом углу, у окна. И здесь, в бараке, она потеряла счет времени. Усатый фельдшер приходил, осматривал. Его помощница, девушка в белом, давала микстуру, какой-то горький отвар. Асе было все равно. Настал момент, когда она подумала: «Ну и умру. На небесах встречусь с маменькой. И папенька уже там».

И ей стало легко и радостно. Она уже не думала о кладбище за рекой, о могилах и крестах, а только лишь об этой долгожданной встрече. И слеза катилась по бледной щеке и скатывалась в ухо.

Итак, Августина приготовилась отдать себя в костлявые руки смерти. Когда помощница фельдшера, Тоня, пришла вечером дать лекарство, у Аси не хватило сил сесть на кровати.

Но та самая костлявая тетка, что стояла в изножье кровати вот уже который день, отчего-то замешкалась и оставила свою жертву до утра.

Утром Ася открыла глаза, и первое, что она увидела, было ярко-синее пятно на фоне бледно-серого света раннего утра, сочащегося в окно. Пятно было явно лишним в привычной картине. Ася смотрела на него, пока не поняла, что это цветы. Синие цветы стояли на открытом окне в белой кружке и смотрели прямо на нее.

Ася знала эти цветы. Они растут на меже, в поле. Никогда не думала, что, собранные вместе, они бывают так красивы.

— Ну, как у нас дела? — бодрым голосом спросила Тоня, убирая склянки на столе. — Кто тебе цветочки принес? Кавалер?

— Это разве мне? — шепотом возразила Ася.

— А кому же? Тут в палате из молодежи ты осталась да тетка Степанида. Вы уж разбирайтесь, кому из вас кавалеры цветочки таскают.

И Тоня звонко рассмеялась. Тетка Степанида в глубине барака заохала и заворочалась.

Перед тем как уйти, Тоня наклонилась к Асе и, блестя глазами, добавила:

— Одно могу сказать тебе, девонька: муж Степаниды в нашем же бараке лежит и в поле за васильками бегать никак не может. При всем его желании. Насилу до ведра доползает!

Тоня ушла, похохатывая. Ася стала смотреть на цветы. И чем дольше она на них смотрела, тем больше ее занимал вопрос — кто же принес их сюда? И что значат эти цветы?

К вечеру ее любопытство стало таким большим, что вытеснило все другие чувства.

А утром, открыв глаза, она первым делом взглянула на окно. Там, в той же белой кружке, вместо вчерашних васильков стояли лиловые колокольчики! Они были такие милые, умытые росой. Их головки вздрагивали от легкого ветерка. И у нее внутри тоже что-то вздрагивало и трепетало.

Тетке в серых лохмотьях, похоже, наскучило играть с девочкой. Отметив дом городничего, холера отправилась шнырять по другим дворам, не брезгуя ни богатыми, ни бедными. Кругом старалась поставить свою смрадную отметину. Врачи в земской больнице работали не покладая рук. В окрестных деревнях, где свирепствовала зараза, строились холерные бараки. Кругом горели костры, сжигающие зараженную одежду. Артем Вознесенский, студент медицинского факультета, попросился помогать. Его направили в зараженное село. Врачи ходили по домам, проводя дезинфекцию.

Но жители города были уверены — без помощи святого не справиться с бедой.

Послали на Кострому, в монастырь преподобного Геннадия, что за двадцать верст от Любима, за иконой.

Когда святыня прибыла в город, возле городского собора на площади уже толпился народ. Пройти по зараженному городу крестным ходом пришли все, кто мог ходить.

За иконой преподобного Геннадия Любимоградского и другими иконами несли хоругви. Затем шествовали церковнослужители всех любимских церквей, следом шел народ.

Пели певчие, женщины в рядах старались подпевать.

От собора через площадь к Троицкой церкви, затем на большую дорогу, мимо острога с тюремной церковью, обходя город, крестный ход направлялся к храму Предтечи и завершал свой путь там, откуда начался.

Сонечка Круглова шла вместе с Маней и Эмили. Ей повезло — она попала в ряд сразу после церковников. Посчастливилось Сонечке, конечно же, только благодаря дружбе с Маней Вознесенской. Иначе тащилась бы сейчас с братьями в самом конце колонны.

Церковнослужители шли широко, и в промежутки ей было видно тех, кто несет хоругви, а это было самое необходимое. Ведь как раз вышитую хоругвь с изображением Георгия Победоносца нес Володя Вознесенский, который вот уже несколько месяцев занимал ее воображение. Всякий раз, когда Соне доводилось видеть его — бравого, с военной выправкой, в мундире с золотыми пуговицами и блестящей пряжкой ремня, сердце ее начинало восторженно биться, а кровь приливала к щекам, делая их пунцовыми.

Поначалу она оправдывала свои чувства тем, что всегда немного завидовала мальчикам и, пожалуй, сама могла бы блеснуть в таком мундире, лихо проскакать на коне и тому подобное.

Потом она поняла, что смирилась со своей женской участью, и зависть перешла в обожание. Нарочно, в дни отпуска Владимира, она каждый день навещала подружку, чтобы полюбоваться своим кумиром. Она приносила свой альбом, куда он вписал несколько строк о юных розах.

Теперь, шествуя позади него и издали бросая горестные взгляды, Соня страдала — ее кумир должен так скоро отправиться на место службы! И у нее нет никакой надежды на взаимность — ей всего тринадцать лет!

Рядом с Соней шла Эмили, которая тоже совсем не думала об эпидемии холеры. Ее мысли о монастыре тоже начали блекнуть. Сначала на нее воздействовала Ася, хладнокровно заявив, что монастырской жизни изнеженная Эмили не выдержит.

— Но почему?

— А потому. Ты думаешь, монахини только молятся Богу и бродят в размышлениях по саду?

— Ну…

— Монахини все делают сами. Сеют хлеб и убирают его, обрабатывают лен, готовят еду, стирают. Они даже строят сами, ведь мужчин у них нет.

— Но…

— А зимой монахини ездят в лес за дровами, возят их на санях, сами пилят и сами колют дрова.

— Но… когда же они молятся Богу?

— А вот во время работы и молятся.

Асины утверждения не могли подвергаться сомнению, поскольку все знали, что первые годы своей жизни она провела в монастыре.

И все же сильнее Аси воздействовал на Эмили Алеша Вознесенский, однажды выбрав ее королевой.

После того случая Эмили вдруг поняла, что это совершенно особенный мальчик. В его облике, в его худом лице и глазах цвета речной гальки теперь она видела непохожесть, резкое отличие от остальных. И то, что он выделил ее из всех девочек, было, конечно же, главным его достоинством.

Но сегодня он шел рядом со своим старшим братом, нес хоругвь и походил на архангела Михаила. Она шла позади него и видела тонкую шею со спускающимися на нее русыми волосами и левое ухо, не торчащее, как у некоторых, а, напротив, прижатое к голове.

— Пойдем пролезем под иконой! — дернула ее за руку Соня. Соня вместе с Манечкой Вознесенской уже выходили из своего ряда, чтобы пробежать вперед.

Пролезть под иконой преподобного считалось большой удачей. Так ты приобщаешься к святому и, конечно же, получаешь от него защиту и благодать.

Эмили не долго раздумывала и кинулась вслед за девочками. Дождавшись своей очереди, нырнула под большую старую икону, которую несли два причетника.

— Теперь мы точно не заболеем! — шепнула Соня и стрельнула глазами туда, где золотом отливали хоругви.

Эмили тоже взглянула туда и робко улыбнулась. Алеша Вознесенский, серьезный и бледный, скользнул по ней взглядом и не ответил на улыбку.

Он не увидел ее!

Эмили остановилась как вкопанная. Если бы Соня не утянула ее за собой, она бы так и осталась стоять, и ее, пожалуй, затолкали бы совсем.

Нет, он, конечно же, видел ее, но не обратил никакого внимания! Это еще хуже, чем если бы он не заметил или не узнал. Как же так? Ведь совсем недавно, в Петров день, на ярмарке, куда она отправилась вместе с Асей, Алеша так мило оказывал ей знаки внимания! Он купил Эмили сахарного петуха, катал на каруселях, а когда они всей большой компанией гуляли на Валу, то шел с ней рядом и буквально заглядывал в глаза. И вдруг такой холод!

Эмили так расстроилась, что уже ничего не видела и не слышала вокруг.

Отец Сергий повернулся к ним и негромко сказал:

— Помолитесь за свою подружку, дети мои. Ей теперь нужна ваша помощь.

Эмили устыдилась своих мыслей и стала думать об Асе.

Маменька сказала недавно, что Августина теперь круглая сирота. И что «если бедняжка выживет», то заботой маменьки станет «устройство ее судьбы». Предположение, высказанное вслух, было столь чудовищно, что Эмили похолодела. Ни смерть одноклассницы Анхен, Липочки, ни кончина повара не подействовали на девочку так, как только одно это предположение, высказанное маменькой. Ася, подруга ее детских игр, почти что сестра!

Эмили стало стыдно, что во время крестного хода позволила себе эгоистические светские мысли, и она начала истово, искренне молиться любимскому святому, вымаливая подружке избавление от хвори.

О чудодейственном свойстве крестных ходов в городе существовало неоспоримое мнение большинства.

Отец Сергий спустя несколько дней после описанного события сделал запись в летописи своего прихода:

28 числа июня, в подторжье Петровской ярмарки, открылись я городе Любим признаки холеры, а около 10-го и смертность от оной и продолжалась долее половины августа. Умерших от болезни было по городу тридцать человек возрастных. Когда же граждане усердно решились принять к себе образ преподобного Геннадия, тогда болезнь начала умягчаться; а когда обнесли сей образ с крестным ходом вокруг города, тогда начала прекращаться, и очень скоро прекратилась. Эти события сильно укрепляют любимцев в той вере, что настоящее явление холеры, как и прежние, прекратилось по ходатайству и молитвам преподобного о. нашего Геннадия, Любимоградского Чудотворца.

После того как сделана была в летописи эта запись и в городском соборе отслужили благодарственный молебен святому Геннадию, Ася, еще сильно слабая, уже вернулась в дом городничего. Ей так и не удалось выяснить, кто же приносил ей каждое утро цветы в барак, который здоровые люди старались обходить стороной.

В старшем классе гимназии у Августины появился воздыхатель.

Первой его обнаружила Сонечка.

— Смотрите, девочки, опять стоит! Давеча стоял пялился, третьего дня его здесь видела… Интересно, для кого из нас?

И она хитро прищурилась.

Маша с Асей переглянулись и покосились в сторону пруда, где в тени деревьев маячил парень в мундире городского училища. Из-под козырька форменной фуражки поблескивали стеклышки очков.

— Симпатичный, — милостиво улыбнулась Маня, наблюдая, как парень, заметив, что девушки обратили на него внимание, смутился и покраснел.

— С чего ты взяла, что он для нас тут стоит?

— Говорю тебе, всю неделю маячит, я давно заметила. То на лавочке сидит, а то, как мы подходим, вокруг пруда прогуливается. И всегда — в обед, как нам из гимназии идти!

Пруд этот, устроенный жителями для пожарных нужд, был ровный, почти квадратной формы и скрывался в тени кленов и лип. Парень, будто прогуливаясь, обошел его и остановился на прежнем месте.

Девушки обычно шли домой длинной дорогой — вначале на Троицкую, провожать Машу, затем — уже вдвоем — к наплавному мосту, где прощались и каждая отправлялась в свою сторону.

— Вот мы сейчас и проверим, ради кого он тут дежурит!

Девушки обогнули пруд, неторопливо двинулись в направлении Машиного дома. Кавалер двинулся следом, но у Троицкого моста отстал. Дойдя до Машиного дома, подруги не расстались, а втроем отправились дальше — мимо торговой площади к мосту.

— Выдохся, — обернувшись, усмехнулась Соня.

Но она ошиблась. У торговых рядов преследователь вырос как черт из табакерки! Стоял в галерее и улыбался.

У моста подружки приостановились и стали прощаться. Парень тоже остановился и, отвернувшись, стал глазеть на ворон, облепивших крышу часовни.

Затем, прячась за деревьями в аллее, подобрался ближе и стал прохаживаться, вероятно, ожидая, когда же они начнут расходиться.

Ася двинулась одна по набережной. Ее так и подмывало оглянуться! За кем из них двоих теперь следует незнакомец?

У беседки она приостановилась, сделала вид, что желает взглянуть на воду. И сразу же боковым зрением увидела: он идет за ней.

Это ради нее он всю неделю прятался в тени листвы у пруда!

Сильное чувство, что-то сродни взлету удовлетворенного тщеславия, всколыхнулось внутри.

У нее есть тайный воздыхатель! Сам факт этот волновал и заставлял сердце биться сильнее.

Он стал ходить за ней на расстоянии, не смея приблизиться, чтобы завязать знакомство. Он провожал ее теперь до дому каждый день. Это была волнующая игра.

Маня узнала для нее, что парень живет в Заучье вдвоем с матерью. Зовут его странно, по-девичьи — Лелька. Мать его очень бедна, и по ее просьбе Лельку определили в училище на казенный кошт.

Странное дело — все эти сведения мало интересовали Асю. Сам Лелька, его руки, торчащие из рукавов куцего пиджачка, который стал явно маловат, его улыбка, его голос — не это занимало Асю. Ее волновало новое ощущение самой себя. Она будто стала видеть себя со стороны его глазами.

Вот он смотрит на нее и думает: какая милая барышня! Какой у нее профиль, глаза… Какие у нее плавные руки и приятная походка… Как идет ей эта пелерина и длинная юбка-гофре…

Думал ли Лелька что-нибудь подобное, оставалось тайной. Асе вполне хватало собственных фантазий для нового самоощущения.

Были и неудобства в этом новом обстоятельстве. Например, когда она отправлялась на мостки полоскать белье или, повязав волосы выгоревшей на солнце косынкой, полола грядки, ей совсем не хотелось, чтобы кавалер видел ее.

И так получалось, что в эти минуты он и не появлялся в поле ее зрения. И у нее оставалась стойкая иллюзия, будто воздыхатель наблюдает ее только в самом выгодном свете.

То, что у Аси появился кавалер, не укрылось от глаз проницательной фрау Марты. Она ничего не сказала по этому поводу, и долго Ася находилась в заблуждении, что фрау Марте невдомек, чем заняты мысли ее подопечной.

Как же она ошибалась!

Однажды хозяйка позвала Асю сопровождать ее по делу. Асе не впервой было ходить с хозяйкой с деловыми визитами. Ни о чем не подозревая, Ася отправилась вслед за фрау Мартой. Ее не смутило даже то, что Эмили было отказано в предложении сопровождать их.

— Займись грамматикой с Гретой! — на ходу бросила мать озадаченной дочери.

Ася несла пустую корзинку и вежливо отвечала на вопросы фрау Марты, пока они миновали торговую площадь, перешли соборный мост и очутились на одной из грязных улиц Заучья.

Грязной улица была по причине осеннего ненастья. Приходилось жаться к заборам, и все равно ноги соскальзывали в жидкую грязь. Здесь не было деревянных настилов, и чем дальше они углублялись в улицу, тем беднее были домишки и реже заборы.

Ася в толк не могла взять, зачем понадобилось фрау Марте тащиться в такую погоду в такую даль! Да она, пожалуй, пешком дальше собора и не хаживала прежде!

Между тем фрау Марта решительно толкнула покосившуюся калитку и ступила на скользкую дорожку чьего-то бедного двора. Убогая халупа в глубине его светилась подслеповатым окошком. Еще не войдя в сени этого строения, Ася почувствовала себя неуютно. Отсутствие сторожевой собаки уже говорило о том, что хозяева бедны как церковные мыши.

Супруга городского исправника решительно постучала в дверь, обитую клеенкой.

Открывать им не торопились. Затем все же дверь отворили, и Ася увидела хозяйку — небольшого роста женщину, показавшуюся ей старой.

Увидев фрау Марту, женщина ужасно смутилась, не знала, куда деть руки. Стала приглашать их войти, поспешила что-то убрать с табуретки.

— Зачем же вы сами-то, фрау Марта? — суетилась хозяйка убогого жилища, из всех углов которого сочилась нищета. — По грязи-то, по распутице? Я бы сына прислала. У меня почти все готово, я бы сама…

В углу комнаты трещала лучина, перед которой была установлена кудель. Рядом были разложены кучки необработанной овечьей шерсти. Ужасно пахло этой шерстью. Похоже, женщина до их прихода занималась переработкой пряжи.

— Не беспокойтесь, — остановила ее фрау Марта. — Мы вот с Августиной решили прогуляться.

— Это дочка ваша? — сделав умильное лицо, уточнила женщина.

— Нет, это моя воспитанница.

— Вот как? Бедная сиротка? — Женщина приблизила к Августине свое морщинистое лицо, и та невольно отпрянула.

Бедная сиротка! Как она посмела так о ней сказать?!

Возмущение, брезгливость, жалость, гнев — вся эта смесь забурлила в стоящей столбом девушке.

Фрау Марте как с гуся вода. Она сидела посреди полутемной комнаты с прогнившими полами вполне довольная, будто каждый день имела дело с чем-то подобным.

— Так вы говорите, заказ готов?

— Готов, готов, почти весь, готов! — засуетилась женщина. — Сейчас принесу. Большие носочки уже готовы, а деткам Лелечка на неделе занесет.

Августину жаром обдало. Но она все еще отказывалась до конца верить, ушам. Может, это всего лишь совпадение?

Женщина вынесла горку вонючих шерстяных носков. Фрау Марта невозмутимо осмотрела товар и осталась довольна. Так вот у кого каждый год она покупала носки из овечьей шерсти, которые Августина потом стирала и подолгу сушила во дворе, чтобы выветрить этот невыносимый запах!

В то время, когда скрипнула входная дверь, Ася еще на что-то надеялась. Она нарочно отвернулась, наблюдая, как фрау Марта отсчитывает деньги.

— Мама, почему дверь-то нараспашку? — раздалось из сеней.

Аси зажмурилась.

Когда она открыла глаза, прямо перед ней, подпирая головой потолок, стоял ее воздыхатель.

Как он был смущен! Конечно, он был потрясен не меньше Августины и тоже, как она, наверняка был готов провалиться сквозь пол своей халупы.

Фрау Марта еще о чем-то говорила с матерью Лельки, а Ася уже торопилась на воздух, во двор, за калитку. Она ждала хозяйку там и кипела, бурлила.

Так вот зачем фрау Марта потащила ее в эту Тмутаракань! Она все знала!

Она нарочно привела ее, чтобы наглядно показать, что собой представляет Лелька! Ткнуть носом в его нищету, чтобы она, Ася, знала, кто оказывает ей знаки внимания!

Как гадко, унизительно, противно! Как жестоко!

Ася шагала впереди хозяйки, нарочно не выбирая дороги, наступая ботинками в самую жижу, пачкая подол платья, зло размахивая корзинкой со злосчастными носками.

Фрау Марта, казалось, не замечала ее состояния. Когда вышли на мощеную улицу, она вздохнула, будто выныривая из своих невеселых мыслей, и грустно произнесла:

— Бедный молодой человек! Какая жизнь ждет его будущую жену? Больная мать, нищета, беспросветность!

Ася ничего не ответила, зло стуча каблуками по мостовой. Что за манера чуть что — сразу выдавать замуж? Неужели нельзя просто быть счастливой оттого, что тебя кто-то боготворит? Какая разница — бедный он или богатый? Она ведь не собирается за него замуж!

Словно подслушав ее мысли, фрау Марта сказала:

— К сожалению, в наше время девушка не может позволить себе общаться с молодым человеком просто так, без перспективы. Это наносит огромный урон репутации, хотим мы того или не хотим. В таком городке, как у нас, — особенно.

Ася не посмела перечить вслух. Более того, в ее внутреннем мире, находящемся последнее время в состоянии постоянного праздника, что-то нарушилось в результате этого визита. Она должна была подумать. И она думала. И чем больше она думала, тем сильнее в ее душе разрастался протест. Она не позволит делать из себя безвольную куклу! Она не Анхен! Она желает, чтобы у нее был обожатель, и никто не посмеет ей в этом помешать!

Но Лелька на другой день не появился в поле ее зрения. Не пришел он к пруду и день спустя, и всю неделю. А в субботу в земстве давали благотворительный спектакль. Ася не хотела идти, переживая свое горе, но подруги притащили ее почти силой. Маша держала в руках маленький букет незабудок — у матушки Александры имелся настоящий зимний сад. И букет этот был так мил, что Ася грустно на него смотрела и думала о том, как безрадостна жизнь. Наступает осень, а впереди длинная зима — без любви!

Гимназисток набилось в зал полным-полно. Подружки едва поместились втроем на двух стульях. Ася все любовалась букетом, и Маша отдала ей:

— Держи! Подаришь артистам.

Пришли и парни из городского училища, но Лельки среди них не было. Ася почувствовала, как комок подкатывает к горлу. Она была близка к слезам.

Соня толкнула ее в бок:

— Смотрите, девочки, дьякон-то, дьякон!

Ася с Маней оглянулись — молоденький дьякон, новый служащий собора, пробирался вдоль стенки в последний ряд. Оттого, что его заметили и оглядываются, он хмурился и напускал на себя важный вид. Переодевшись в светское платье, он скорее всего надеялся остаться неузнанным, но не тут-то было! Гимназистки оглядывались, хихикали. Вот разговоров-то будет!

На сцену вышел чиновник из земства, объявил пьесу.

Каково же было изумление Аси, когда в одном из исполнителей она узнала своего воздыхателя!

На Лельке был красивый сюртук. Волосы причесаны на пробор и напомажены.

Роль у Лельки была положительная, слова полны преувеличенного благородства. Гимназистки пришли в восторг.

После первого акта устроили овацию. А когда в самом конце спектакля, в его финальной сцене, герой Лельки вдруг начал читать страстный обличительный монолог, раздались крики «Браво!» и «Бис!». Августина приподнялась и бросила на сцену свой букет.

Лелька виртуозно поймал его, поднес к губам и подарил Августине взгляд, полный смиренного обожания.

Так скромный рыцарь должен был взирать на даму своего сердца.

— Вот пример настоящей платонической любви! — вдохновенно заявила Сонечка, когда после спектакля они выходили из здания земства. — Он тебе еще стихов не писал?

Словно отвечая на Сонино предположение, Лелька стал присылать Асе переписанные от руки стихи разных поэтов.

Здесь были и строки Лермонтова, и поэта Анненского, не обошлось и без Пушкина, конечно. Но более всего Лелька жаловал молодого поэта Блока. Сонечка притащила в гимназию номер «Нивы» с публикациями поэта и его портретом. Подруги нашли, что Асин рыцарь даже внешне несколько смахивает на своего кумира. К тому же имя его странное оказалось производным от имени Александр. Как у Блока.

Стихи доставлялись Асе в запечатанных надушенных конвертах. Приносил их один и тот же ушастый мальчишка из церковно-приходской школы. В посланиях этих не было ничего, кроме чужой поэзии, переписанной от руки ровным красивым почерком. На открытках с посланиями были помещены репродукции картин различных художников. Больше всего ей понравился Иван Царевич на сером волке, обнимающий девушку. В подборе картин она чувствовала особое значение. Страшный сильный зверь, несущий парочку сквозь непроходимый лес, — согласитесь, в этом что-то присутствует. Лелькины открытки она складывала в альбом.

Это ужасно забавляло Асиных подруг, но даже они, самые близкие, не могли представить в полной мере, насколько глубоко вошли в Асину жизнь эти стихи, это обожание издали, эти мимолетные встречи без обмена любезностями и витиеватых разговоров. Казалось, они способны понимать друг друга вообще без слов!

Это был год ее взросления. Она начала чувствовать свою значимость. Ее волновало предчувствие вступления во взрослую жизнь. Ася ходила по улицам родного города как королева, на которую издали взирает преданный паж.

Так продолжалось всю зиму, вплоть до Масленицы.

Накануне праздника Ася получила от своего воздыхателя открытку без стихов. На ней старательно, почерком заправского писаря было выведено следующее:

«Поздравляю Вас, Инночка, с широкой Масленицей, а в Великом посту спасайте душу. Пока что».

После «пока что» стояла залихватская подпись: Алекс Яхонтов. После «в» была выведена закорючка. Ася и так и эдак покрутила эту открытку, втайне надеясь найти какое-нибудь волнующее значение в картинке, но — увы! — там была репродукция картины Палезье «Пропавшие». На картине опрокинутый, поверженный волнами корабль страшно тонет в пучине морской. Она пожала плечами и не стала показывать открытку даже Эмили. И не стала посылать ответное поздравление.

А на Масленицу на двух тройках в Любим прикатили Вознесенские. Генерал Вознесенский с семьей, Владимир, получивший отпуск в полку, и Алексей, которому каникулы не полагались, но влиятельный дядя устроил их для него.

Их бесцеремонное и вместе с тем всегда желанное вторжение в жизнь любимской молодежи внесло совершенно пьянящий привкус в этот последний праздник зимы. До одури катались на санях, обжигали друг друга откровенными взглядами и головокружительными намеками, устраивали вечеринки с танцами, фантами и пели под аккомпанемент Владимира, который выучился на всем, что было возможно. Он мог аккомпанировать хоть на ложках и кастрюлях. Сонечка не сводила с него влюбленных глаз, дико ревновала его к хорошеньким кузинам, которые, в свою очередь, уделяли внимание всем мальчикам, включая Митю Смиренного. Впрочем, все здесь были безумно влюблены, вовсю флиртовали, и когда компания бежала по улице, казалось, что снег вот-вот начнет таять под ногами этой влюбленной толпы.

Лелька издали с беспокойством наблюдал за буйством этой веселой дружбы, ходил кругами, так, что все заметили и уже начали подшучивать над бессердечием Аси, и наконец приблизился настолько, что Манечка сжалилась и позвала:

— Что же вы стоите, Александр? Идемте с нами! Самовар со столба стаскивать.

И они толпой двинулись на площадь.

Было Прощеное воскресенье. Все просили друг у друга прощения за прошлые обиды. И утром произошел маленький эпизод, который несколько смутил Асю своей неожиданностью. Они с Сонечкой зашли к Вознесенским, расцеловались с Машей, матушкой Александрой, поймали подростка Ванечку, который не хотел целоваться с девицами и прятался в чулане. Отец Сергий тоже вызвался спрятаться, с тем чтобы девицы нашли его и расцеловали. Всем было ужасно весело. А после блинов, когда Ася с Соней уже вышли на крыльцо, поджидая подружку, вслед за ними вышел Алексей. Едва взглянув на Сонечку, он шагнул к Асе и сказал:

— Простите меня, Ася, за все!

У него было столь непривычное выражение лица, что Сонечка невольно попятилась и скрылась в сенях. Ася осталась с Вознесенским наедине и совершенно растерялась. Она даже отступила чуть, на случай если он вздумает целоваться. И проворно кивнула. Да, она прощает.

— Правда прощаете? — спросил он и совершенно серьезно взглянул на нее.

Вот уж к чему она оказалась не готова! Ей хотелось, чтобы минута неловкости быстрее прошла, чтобы копуша Маша поскорее вышла на крыльцо.

Вознесенский взял ее руку, на которую она не успела надеть варежку. Наклонился и поцеловал. И тотчас отступил в сени, закрыл за собой дверь.

Ася почувствовала, как начинают пылать щеки, как кружится голова. Она прижалась щекой к морозному окошку веранды и оставила на стекле подтаявший след сноси щеки.

На площади уже кипели страсти. На столбе — высоком, обледенелом — висели сапоги, муфта из куницы и на самом верху — самовар. Мужики и парни один за другим пытались влезть на столб, но это оказалось не так просто.

Подошел генерал с шикарно одетой женой и дочками в одинаковых серых шубках.

Толпа на площади все прибывала, а призы оставались на столбе.

— Ну что такое! — рокотал генерал. — Где орлы-то? Володька, покажи им! Видеть не могу!

Володя, смеясь, только головой покачал:

— Больно высоко, дядя Георгий! Пусть вон Артемка слазит, он помоложе.

Артем долез только до середины и пулей вернулся вниз. Кузины чуть слышно хихикнули.

— Да ну… — отдуваясь, ворчал он. — Скользкая, зараза…

— Александр, что же вы? — вдруг обратилась Маша к Лельке. — Не хотите разве подарить муфту даме вашего сердца?

Лелька, сверкнув очками, учтиво поклонился:

— Я бы с превеликим удовольствием, Мари. Но нахожу эту забаву излишне плебейской.

— Вот как? — живо на его реплику повернулся Алексей, который стоял довольно далеко, возле своих кузин, и слышать разговора вроде бы был не должен.

Лелька только снисходительно пожал плечами:

— Разве вы не согласны со мной, господа?

— Я — нет! — отозвался Алексей, сбросил шинель, сорвал с Артема варежки и подступил к столбу.

— Браво, Алекс! — крикнула одна из кузин. — Мы ждем тебя с победой!

— Хочу муфту! Хочу муфту! — запрыгала та, что помладше.

Все задрали головы и стали следить за движениями Алексея. Он так плотно обхватил руками и ногами обледенелый столб, что казалось — сросся с ним. Худой, жилистый, он вроде бы состоял из одних сухожилий. Ася невольно наблюдала, как напрягаются жилы на его худой шее, как он ловко подтягивается на руках и как ноги его, цепкие, сильные, толкают упрямца вверх…

Она отвернулась.

— Нахожу эту забаву довольно глупой, — сказал Лелька, видя, что она не хочет смотреть. — Не лучше ли прогуляться?

— Да, да… — согласилась Ася, чувствуя, что краснеет.

Они едва отошли, как единый вздох толпы заставил их остановиться. Ася обернулась. Алексей благополучно миновал сапоги, добрался до второго крючка, где висела муфта.

— Орел! — рокотал генерал. — Славный юнкер! Молодца!

— Берите муфту, Алекс! — верещала кузина.

Но впереди, выше, висел самовар! Ася уже догадалась, как поступит Вознесенский. Так и есть — он полез выше!

И вот, уцепив самовар, перевесив его за веревку себе за плечи, Алексей под восторженные крики публики спускается вниз.

Генерал принимает из рук племянника заветный приз и высоко поднимает над головой. Все кричат, целуются, смеются…

Алексей со своим самоваром направляется к стоящим в сторонке родителям. Матушка сдержанно улыбается, качает головой. Она довольна.

Но победа брата разжигает Владимира. Он бросает шинель в руки Мити Смиренного и лезет на столб!

Сонечка не спускает с него глаз. Но эти кузины! Они прямо-таки визжат от восторга, когда Владимир достигает заветного приза и с муфтой за пазухой съезжает вниз!

Он становится на одно колено и протягивает приз… тетушке!

— О мой верный рыцарь! — произносит та по-французски. Она растрогана.

Генерал лихо закручивает усы. Сонечка довольна: не кузинам! Она не в состоянии справиться с ревностью. К тетушке, рядом с которой такой бравый муж, можно не ревновать.

— Ты получишь свою муфту, не хнычь, — шепчет старшая кузина младшей. — Позволь мама насладиться праздником!

От этой семейной идиллии у Аси кружится голова. Вот как должно быть в жизни, вот о каких отношениях стоит мечтать. «О мой верный рыцарь!»

Ей хочется плакать, она сама не понимает отчего…

— Стенка! Стенка! — раздалось со всех сторон. Это был сигнал к старинной традиционной масленичной забаве. Повторять не пришлось. Народ хлынул с площади в сторону Учи, где всегда проходили кулачные бои.

— Господа, прошу! — Алексей делает широкий жест в сторону реки и тут же поворачивается к Лельке: — Конечно, ежели и эта забава не покажется вам слишком плебейской…

Ася видела, что Лелька задет. Это был открытый вызов, не принять который невозможно. Она не успела понять своих чувств, уловила только обычное недовольство Вознесенским. Видимо, его не исправить…

Но компания уже неслась в общем потоке мимо часовни, мимо собора — на берег Учи. На двух берегах реки собрались мужики, молодые парни, мальчишки. Они стояли двумя большими кучами, подначивая друг друга грубоватыми замечаниями, — заучские против любимских. К ним отовсюду стекались желающие почесать кулаки.

Заучские голодаи все заходы оглодали,

К нам пришли набивать кишки.

Не солены, не варены пополам с дерьмом!

— кричали городские парни, обращаясь к противнику.

Любимские калачи отлежались на печи,

Нету краюшки, отведайте юшки!

— отвечали с противоположного берега.

Оба берега были облеплены любопытными. Со стороны Заучья — все больше бабы с коромыслами да корзинами, молодые девки и детвора. На берегу со стороны города публика собралась поизысканнее — гимназистки в капорах и муфтах, дамы в длинных шубках, купцы в распахнутых тулупах, служащие в форменных шинелях, духовенство.

Все стояли, притопывая на морозце, переговаривались, смеялись, лузгали семечки.

Вдруг кто-то подал знак, обе «стенки» побросали на снег тулупы и ушанки. Заучские, славившиеся особой ловкостью и жестокостью, стали потирать кулаки и снисходительно посмеиваться в сторону противников.

И вдруг в этой толпе Асины глаза выхватили Лельку. Он стоял среди пьяных мужиков в наглухо застегнутой форменной тужурке и близоруко щурился. Так нелепо он смотрелся в этой толпе, что Асе стало неловко.

Любимские, в ответ на подначивания заучских, уплотнились, встали плечо к плечу. Среди голых по пояс торсов выделялись белые исподние рубахи братьев Вознесенских — Алексея и Владимира. Их мундиры держал верный Митя.

Вот кто-то взмахнул ушанкой, гаркнул что-то, и «стенки» сошлись. Кулаки в остервенелом упоении принялись за дело. Кто-то падал, кого-то выталкивали на снег, наступали ногами, топтали.

Что-то отталкивающее и одновременно притягательное было в этом диком зрелище, в этой древней русской забаве.

— Ну! Лупи их! — орал генерал, потрясая кулаком.

Ася наблюдала Алексея со спины, тогда как Лельку — с лица. И сейчас во всей этой смеси тел она почему-то видела только этих двух и не могла оторвать взгляда. Она боялась пропустить малейшую деталь.

Ася видела перекошенное лицо своего воздыхателя, который пытался заслониться от ударов Алексея. А тот будто и не видел других парней, а, сосредоточившись на одном, вымещал на нем непонятно откуда взявшуюся ярость.

Но ее сейчас занимало то, что Лелька практически не дрался! Ее воздыхатель, ее рыцарь, от которого она вправе ждать подвигов и побед на турнирах, всего лишь терпел удары этого выскочки и задиры!

«Ну поддай же ему!» — хотелось крикнуть Асе, но она знала, что Лелька ее не услышит. Ох, как хотела она, чтобы ее верный рыцарь разбил Вознесенскому нос!

Но Лелька неловко взмахивал длинными руками, сгибался и откуда-то снизу неловко тыкал в противника кулаком, при этом пытаясь заслониться свободной рукой.

Тогда как Вознесенский, играючи, ловко и даже весело уворачиваясь от ударов, непринужденно теснил противника к противоположному берегу.

Вот они выпали из общей кучи, Вознесенский сбил противника с ног, но, почувствовав, что их теснят сзади, протянул ему руку. Он помог Лельке подняться и одним движением, как мать — неловкого ребенка, вытолкнул парня на берег, к бабам.

А сам тут же, с разбега — назад, в общую кучу, где крики, мат, кровавые плевки и выбитые зубы.

Асе казалось, что не только она одна, но и все девочки, да и вообще все на берегу наблюдают сейчас бесславное поражение ее рыцаря. Да и какой это рыцарь?

Лелька карабкался по склону, скользя ногами, пару раз съехал вниз, на лед, пока не догадался обойти скользкое место и выбраться на пологий склон.

Кто-то из девушек подал ему фуражку. Лелька отряхивал снег и виновато улыбался, будто хотел сказать: «Это так, ничего, пустяки, забава…»

Горечь разливалась у Аси в душе. Зачем он вообще сюда полез, если не умеет драться? Отчего прежде она не замечала в нем этой неловкости, этой суетливости? Откуда в нем это взялось?

Она стояла, неприятно потрясенная, усталая, совершенно опустошенная. Она даже не поняла, кто же победил. В один миг все кончилось. Заучские отошли к своему берегу, любимские — к своему. Посередине — снег, весь в кровяных плевках.

Ася хотела уйти, но на ее руке висла Эмили и громко шептала в ухо:

— Подожди, подожди!

Снизу от реки поднимались братья. Их окружили родственники, но Алексей обошел кузин и продолжил путь в сторону подруг. Его разбитое в кровь лицо имело самое счастливое выражение.

— Алешка! — ахнула Маша. — Вот мама увидит! Вознесенский только снисходительно улыбнулся в ответ.

Митя бежал к нему с мундиром. Эмили наконец оторвалась от Аси и шагнула к Вознесенскому.

— Разрешите, я вас вытру? — Она протянула к его лицу чистейший батистовый платочек с каймой из вологодских кружев и приложила к разбитой щеке.

— Платок испачкаете, — небрежно отстранился он, зачерпнул пригоршню снега и умылся ею. И посмотрел на Асю. Глаза его ничего не говорили. Напротив, они словно о чем-то спрашивали.

И весь стыд, возмущение, разочарование — все вместе подкатило у нее к горлу, и Ася прикусила губу, чтобы не заплакать. Как он смеет после того, что сделал, еще так смотреть на нее?! Он влез в ее жизнь, отнял у нее очарование… Это из-за него она теперь не сможет прежними глазами смотреть на Лельку… Это он, он один во всем виноват!

Вознесенский застегнул мундир и шагнул в ее сторону, собираясь что-то сказать.

— Никогда больше не подходите ко мне! — выпалила она ему в лицо. — Я не прощаю вас, не прощаю! Слышите? Никогда!

И она повернулась и пошла прочь так быстро, как только могла. Праздник кончился.

Часть 2

ЗАМОК ИЗ ПЕСКА

Мне удивительный вчера приснился сон:

Я ехал с девушкой, стихи читавшей Блока.

Лошадка тихо шла. Шуршало колесо.

И слезы капали. И вился русый локон…

Игорь Северянин

В Богоявленском соборе шел молебен по случаю выпуска в женской гимназии. Выпускницы — семнадцатилетние барышни — даже в строгих гимназических платьях выглядели подчеркнуто великолепно, поскольку сама пора, в коей они пребывали, не позволяла выглядеть иначе. Лица задумчивые или же мечтательные, томные и, напротив, оживленные — в соборе присутствовала вся палитра — все без исключения юные девичьи лица казались трогательно-прекрасными, исполненными высоких дум и чистых устремлений.

Выпускницы стояли близ иконостаса, позади них разместились преподаватели, родители, прихожане собора и просто любопытные.

Маша Вознесенская торжествовала победу — удалось-таки уговорить отца отпустить ее в Ярославль держать экзамен в пансион для девиц духовного звания. Там когда-то училась мать, но ее, Машу, отец ни за что не соглашался отпускать от себя.

— Достаточно, что парни разлетелись! — отвечал отец на ее уговоры. — Владимир в действующей армии, Алешка вот-вот за ним следом отправится. Артем из дома улетел, больницу принял в селе. Ванятка — и тот в Ярославле. Одна ты у нас с матерью, и не просись!

— Хитрый ты, папенька, — не отставала Маша. — Сам женился на образованной, а…

— А отца Федора сыну Митьке хочу необразованную подбросить! — смеялся отец.

— Папа! Ну, всегда ты так! При чем здесь Митька? Что ты меня сватаешь? Он мне как брат все равно, а ты… Вот обижусь, скажу, чтобы он вообще к нам больше не ходил…

— Ну, ну… Распушила перья! Пошутить нельзя.

— К тебе с серьезным делом, а ты шутишь…

— Ну давай серьезно, — соглашался отец Сергий и садился напротив дочери. — Во-первых, дочка, гимназия уже дала вам неплохое образование. Ты окончила педагогический класс, имеешь право преподавать. Как и твоя мама. Чего же тебе не хватает?

— Но я хочу учиться дальше, папа!

— Ты хочешь уехать от нас с мамой, — обижался отец Сергий. Но в конце концов он сдался, победа осталась за Машей.

В свою благодарственную молитву она сегодня вкладывала весь жар своей души. Впервые ей предстояло уехать из родного дома, попробовать что-то самой!

Рядом с Машей стояла Сонечка Круглова, и мысли ее текли в совершенно ином направлении.

Поставив свечу у иконы Георгия Победоносца, она молилась о Владимире Вознесенском.

Наконец-то она взрослая! Теперь, когда старший Вознесенский приедет в Любим и увидит ее, не станет смотреть как на маленькую. Да, он неподражаем — красив, образован, играет на разных музыкальных инструментах. Но ведь и она, Сонечка, стала прелесть как хороша собой. Все это отмечают. Он обязательно будет очарован и… Много раз Сонечка рисовала себе в мечтах тот день, когда Володя Вознесенский сделает ей предложение. Вот они катаются в лодке вдвоем. Конечно, они никогда прежде не катались вдвоем, но… Но тут так получится, что непременно вдвоем. Они вспоминают детские годы, и вдруг он берет ее за руку…

Эти мечты занимали Сонечку весь последний гимназический класс. С тех самых пор, как в рождественский отпуск Вознесенских они все вместе, большой компанией, предавались зимним забавам и Владимир часто оказывался рядом с ней, Сонечка уверовала, что это не случайно. Конечно же, это не могло быть случайно! На катке он чаще других выбирал в пару именно ее, Сонечку! Сильными властными руками увлекал по звенящему льду прочь от всех, учил различным фигурам и даже один раз грел ее озябшие руки — дышал на пальцы сквозь вязаные рукавицы. От этого рукавички ее стали влажными.

— Согрелись? — спросил он.

И Соня отрицательно повертела головой. Ей хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Чтобы он дышал ей в варежки и стоял рядом. И ей казалось, что ничего не может быть острее и прекраснее. Но оказалось, что — может. Когда она покрутила головой, он осторожно стянул с ее пальцев рукавички и обхватил ее холодные ладони своими — горячими. Огонь, взявшийся непонятно откуда, охватил Соню с ног до головы. Ее лицо запылало. Казалось, отпусти он ее — она тотчас упадет в обморок. Это были невероятные ощущения. Она смотрела на него и думала: «Знает ли он, что я чувствую? Чувствовал ли кто-нибудь до меня… что-то подобное?»

Она смотрела на него, а он смотрел на нее. Было уже совсем темно, только отблеск керосиновых фонарей с Вала едва долетал до катка.

Тогда он наклонился и дотронулся губами до ее пальцев.

— Какая вы хорошенькая, Сонечка. Подрастайте скорее. «Я уже выросла!» — хотелось закричать Сонечке, но она не смогла произнести ни звука. Гимназия! Полгода гимназии, и она — взрослая.

Он продолжал держать ее руки в своих.

— Вы уезжаете… скоро.

— Да. Я еду в действующую армию.

— На войну? — ужаснулась Соня. Он кивнул. Эта война, как она некстати! — Я буду молиться за вас, Володя.

Вот и все. И он уехал. Но этот эпизод на катке, это так много! Всю зиму Сонечка ходила к Вознесенским, чтобы, закрывшись у Маши в комнате, читать Володины письма к родным, учить наизусть, а потом, дома, вспоминать приписки: «Кланяйся, Манюня, своим подружкам. Передай особенный привет Сонечке Кругловой».

Это было обещание. Сонечка не сомневалась — обещание счастья.

После окончания молебна выпускницы вышли на улицу, чтобы сделать фотоснимок. Фотограф расставлял собравшихся в три ряда. Средний ряд заняли сплошь преподаватели, среди которых была и Зоя Александровна, классная дама подруг, и отец Сергий, незаметно любующийся подросшей дочкой. Со стороны могло показаться, что всеобщая суета совершенно не занимает одну из гимназисток — с упрямым точеным профилем и волной остриженных по последней моде — на уровне лица — слегка вьющихся волос. Девушка не смотрела в объектив, не старалась «сделать лицо», взгляд ее был устремлен вдаль, за черту березовой аллеи, за синюю полосу реки…

Она, словно пренебрегая важностью момента, заранее погрузилась в свое будущее, но оно было туманно, и разглядеть в нем не удавалось ровным счетом ничего.

Асе исполнилось шестнадцать, она была на год старше своего века и казалась старше своих подруг уже потому, что реже смеялась и в общем разговоре вдруг замолкала и задумывалась. Она умела делать все, что должна уметь хозяйка большого уютного дома, но, увы, должна была признать, что дома у нее нет. Особенно остро она это чувствовала сейчас, когда все вокруг говорили о взрослой жизни, о предстоящем замужестве, о предстоящих переменах.

В отличие от своих подруг Ася не витала в облаках. Ее занимали конкретные вопросы, ответить на которые необходимо было в ближайшие дни. Пока она была гимназисткой и жила в доме Сычевых под опекой фрау Марты, многие вопросы для нее решались сами собой. Она работала по дому, старалась выполнить любое поручение хозяйки. У Аси были свои обязанности, и она знала, что отрабатывает свой хлеб. Теперь же Сычевы уезжают. Известие о том, что Богдана Аполлоновича переводят в Ярославль, застало Асю врасплох. Жизнь ее покачнулась. Что ее ждет?

Фрау Марта не ходила вокруг да около. Она пригласила Асю к себе в гостиную и в свойственной ей суховатой манере заявила:

— Августа, ты должна выйти замуж.

Не дождавшись от девушки никакого ответа, хозяйка продолжала:

— Ты достаточно взрослая для такого шага и, на мой взгляд, уже готова стать хозяйкой и женой.

Ася продолжала молчать. В памяти мгновенно всплыли детские воспоминания, свадьба Анны, ее безучастные глаза, обморок во время обеда.

Теперь Анна раз в год, на Пасху, приезжала в Любим вместе с мужем и маленьким сыном, который как две капли воды походил на своего дядю, подростка Петера.

— Августа, ты меня слышишь?

— Да, фрау Марта.

— Поскольку у тебя нет родителей, я считаю своим долгом лично заняться устройством твоей жизни. Задачу подобрать тебе мужа я возьму на себя. От тебя требуется лишь благоразумие, в наличии которого я не сомневаюсь. Надеюсь, ты меня понимаешь, дитя?

Ася молчала. Рой мыслей поднялся в голове. Она еще не забыла, как быстро подобрали мужа Анне, как та, обычно своевольная и упрямая, была сломлена. Если Сычевы поступили так со своей дочерью, то уж с ней, Асей, церемониться не станут. Ясно как день.

— Ступай, — не дождавшись ни слова, разрешила хозяйка. Ася стояла рядом с ней возле большого зеркала в гостиной и краем глаза видела свой силуэт на фоне окна. Силуэт был прямым, спина ровной, а голова чуть повернута в сторону. Безупречная осанка. Но внешняя Ася разнилась с Асей внутренней. Огромный мир, живший собственной жизнью внутри ее, рушился. Фрау Марта даже не подозревала о том, какие бури бушуют в груди ее воспитанницы.

— Я… я прошу вас… — наконец выговорила Ася, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я прошу вас, фрау Марта, разрешить мне работать.

— Работать? Что значит — работать? Я тебя не понимаю.

— Я не хотела бы торопиться с замужеством. Я могла бы… устроиться работать и…

Фрау Марта помолчала.

— Дитя, я понимаю тебя. Ты, как и все девицы твоего возраста, веришь сказкам о любви и прочим глупостям. Ты ждешь принца?

— Я только…

— Послушай меня. Поверь моему опыту. То, что молодые девицы называют любовью, — сущий вздор! Он не имеет ничего общего с семейной жизнью. Гораздо важнее подобрать подходящую партию. Чтобы твой избранник соответствовал тебе по статусу и сумел обеспечить твою жизнь. Я дала обещание твоему отцу. Ступай. Мы вернемся к этому разговору позднее.

Самое ужасное, что фрау Марта говорила правильные вещи. Ася и сама рассуждала точно так же, когда дело не касалось ее лично. Сейчас же ее фактически лишали выбора. Это обстоятельство все меняло.

К тому же Эмили удалось узнать о планах фрау Марты, и она прибежала к Асе в каморку. Закрыв за собой дверь, Эмили громким шепотом сообщила:

— Я знаю, кто хочет тебя сватать! Это приказчик Карыгиных, Антип Юдаев!

Ася почувствовала, как кровь отливает от лица.

— Согласишься?

Антип Юдаев был вдовец — его жена умерла во время последней холеры. Сам Антип — невысокий крепкий дядька, в глазах гимназисток — старик. На ярмарке и в городском парке Юдаев любил кружиться возле молоденьких барышень, нашептывать им сальности. Это все знали. Однажды, на Пасху, он подошел к Асе и Эмили, когда они выходили из церкви. Неожиданно растопырил руки, будто собирался сгрести их в охапку, и, расплывшись в улыбке, предложил:

— Похристосуемся, девушки?

Эмили с Асей переглянулись — пьяный, что ли? И Ася сухо ответила:

— По-моему, мы с вами не родня.

— Не родня, так породнимся, — с непонятной ухмылкой ответил Юдаев и достал из кармана два крашеных яичка. Протянул одно Эмили, другое Асе.

Девушки засмеялись и убежали прочь и через минуту уже думать забыли об этом странном дядьке, что заглядывается на молоденьких.

А теперь вот пришлось вспомнить.

Ася молчала, потрясенная. Неужели это может быть правдой?

— Я бы нипочем не согласилась! — горячо проговорила Эмили, сверкая глазами.

С тяжелым сердцем выдержала Ася выпускные торжества. На общей фотографии она и осталась такой — печальной и отрешенной.

— Пойдемте на берег! — шумела Сонечка. — Зоя Александровна, пойдемте с нами!

Выпускницы окружили классную даму, двинулись по аллее к берегу, там расселись на траве. Внизу несла свои воды река, вверху по голубому полотну неба ползли стада облаков.

— Поговорите с нами, Зоя Александровна! — просила Сонечка. Она была сегодня особенно оживленной. Радость так и била из нее, улыбка не сходила с лица.

— О чем же поговорить с вами, девочки? Наверное, мы уже обо всем переговорили за эти годы.

— О любви! — предложил кто-то.

— О любви? Учительница задумалась.

— Что же о ней скажешь? Она у каждого своя.

— А есть она, любовь? — вдруг спросила Ася, до сих пор молчавшая.

Зоя Александровна взглянула на нее.

— Ну, я думаю, этой болезнью должен переболеть каждый человек хоть однажды.

— Болезнь?

Сонечка удивленно, если не сказать обиженно, уставилась на учительницу.

— Если это болезнь, тогда почему… тогда зачем о ней столько разговоров, столько шума?

— И стихи, и песни, и книги? — подхватили девочки.

— Потому что это самая неизученная болезнь, — улыбнулась учительница. — И если бы от нее придумали лекарство, то жизнь стала бы… пресной.

— Вот как? — не унималась Сонечка. — Выходит, переболел — и все? И уже не заболеешь?

— Может, и не заболеешь, а может, будешь болеть всю жизнь, — совершенно серьезно продолжала учительница.

— Но ведь можно… и не заболеть? — спросила Маша. — Если вот не влюбляешься?

— Это просто ты пока еще не выросла! — оборвала ее Соня. — Так не бывает.

— Нет, бывает! — не сдавалась Маша. — Ведь бывает, Зоя Александровна? Можно же и не влюбляться, можно вообще замуж не выходить, а посвятить себя… какому-нибудь делу. Вот как вы, Зоя Александровна?

— Не бывает, — поднимаясь с травы, возразила учительница. — И вы, Мари, обязательно заболеете любовью. И вспомните меня. И я от души желаю вам всем любви. На всю жизнь.

— Спойте, Зоя Александровна! — попросила Ася.

— Лучше ты, Асенька, — возразила учительница. — Ты прекрасно себе аккомпанируешь на гитаре.

— Нет, спойте нам напоследок, — возразила Ася. — Пусть это будет как благословение.

Девочки передали семиструнную гитару с бантом, на которой многие из класса к выпуску научились неплохо играть, подражая любимой учительнице.

Я все еще его, безумная, люблю…

При имени его душа моя трепещет,

Тоска по-прежнему сжигает грудь мою,

И взор горячею слезою блещет…

Учительница пела романс на стихи Юлии Жадовской, известной поэтессы, родившейся недалеко от Любима и поэтому своей. Жадовская родилась без одной руки. Она росла без матери, к тому же отец, богатый помещик, не позволил ей соединить свою судьбу с человеком ниже по сословию. Все девушки знали о полной драматизма судьбе поэтессы, но теперь всем казалось, что учительница поет о своем, и когда она умолкла, все некоторое время молчали, грезя о той страстной и единственной любви, которая бывает раз в жизни и оставляет столь глубокий след.

Когда учительница ушла, спор разгорелся с новой силой.

— Значит, у Зои Александровны был роман! — заключила Сонечка, и все согласились. Это открытие еще больше разагрело интерес к волнующей теме. Ася поднялась и пошла вдоль берега. Ее догнала Маша Вознесенская, подруги побрели вместе, обнявшись, как прежде бродили по коридорам гимназии.

— Идем к нам, — пригласила Маша. — Мама звала тебя. У нас сегодня пироги.

— По случаю твоего выпуска?

— По случаю нашего выпуска, — поправила подруга. — Ты же знаешь, что у нас ты не чужая.

Маша немножко лукавила. В доме затевалось настоящее торжество, но причины было две. Кроме Маши, в семье имелся еще один выпускник. Алексей окончил военное училище и вчера явился домой в чине подпоручика. Новая офицерская форма очень шла ему. И Маша, и мать, и глава семьи — все любовались молодым офицером. Только этот факт Маша почему-то решила утаить от подруги. До поры.

— Я приду, — пообещала Ася. — Только переоденусь. Ладно?

— Смотри же! Мама сказала, что без тебя стол накрывать не начнет. Нужно, чтобы ты все украсила по-своему. У нас так никто не умеет.

— Обязательно приду.

Не успела выйти из аллеи, как из-под земли появился Юдаев — гладкий, напомаженный, с цепочкой в нагрудном кармане. Улыбался, обнажая прокуренные желтые зубы.

— Не желаете ли прогуляться, барышня?

Ася отступила на шаг и оглянулась — подруги были далеко.

— Не желаю я с вами прогуляться!

— А напрасно вы мною так пренебрегаете, Августиночка! — прищурился приказчик и как ни в чем не бывало пошел с ней рядом. От него воняло луком. И даже одеколон не смог перебить этого запаха. Вероятно, зайдя в трактир, Юдаев не удержался и отведал селедки. — Я, между прочим, не голытьба какая-то. Капиталец скопил-с. Теперь вот от Карыгина ушел, получше местечко сыскалось. Как куколку вас содержать бы мог, ежели бы вы…

— Глупости какие! И не мечтайте об этом! — пробормотала Ася, прибавляя шагу, и почти бегом побежала по деревянной лесенке прочь с Вала.

— Ну поглядим, чья возьмет… — донеслось до нее сверху.

Она, не оглядываясь, быстро шла в сторону набережной, у беседки остановилась перевести дух. Сердце колотилось. Противно, грустно, страшно! Детство кончилось… В этой самой беседке возникали мечты, навеянные очарованием детства. И вот эти мечты готовы рассыпаться, как замок из песка!

Как часто они с подругами сиживали здесь, делясь самым сокровенным…

Сны рассказывали, записки от мальчиков читали, стихи, что присылал ей Лелька… Все кончилось!

Грусть горьким медом разливалась в душе.

Она вошла в беседку и постояла у колонны, глядя на воду.

Осторожный кашель позади нее заставил оглянуться. У беседки стоял незнакомый парень в сатиновой рубахе. Он прятал руки за спиной и выжидательно смотрел на нее.

— Что вам нужно? — строго спросила она.

— Вы — Августина? — Да.

— Тогда это вам.

Парень протянул ей букет желто-белых цветов. С минуту Ася переводила взгляд с парня на цветы и обратно.

— От кого? — так же строго спросила она.

Парень усмехнулся, переминаясь с ноги на ногу.

— Говорить не велено. Примите цветы.

— Что значит — не велено? Говорите, иначе не возьму.

Парень вошел в беседку, положил цветы на столик, оглянулся и заявил:

— Поцелуете, тогда скажу!

— Что?!

Парень захохотал, перепрыгнул через перила беседки и двинулся вразвалочку в сторону торговой площади.

Асины щеки пылали.

Она смотрела на цветы, на набережную… Видел ли кто-нибудь, как ей передали букет? Кто это? Конечно же, Юдаев!

Она приложила холодные пальцы к пылающим щекам. Неужели фрау Марта всерьез вознамерилась отдать ее за этого неприятного человека?

Ася поспешно вышла из беседки и почти бегом двинулась к дому. Букет остался лежать на столе.

Дома ее ждали дела. Фрау Марта велела вымыть окна в гостиной и натереть до блеска зеркала. Она уже почти справилась с работой, когда вернулась от портнихи Эмили.

— Идем ко мне в комнату! Я тебе кое-что покажу!

— Я уже опаздываю, меня Маша ждет.

— Ну одну минуту, умоляю тебя! Эмили затащила ее в свою комнату.

— Платье готово, а я не могу понять, идет ли мне. Эмили разложила на обеих кроватях свои наряды. Ася села на стул.

— Ася, я так волнуюсь! Теперь приедет Вознесенский, и все решится. Мне идет зеленое? Взгляни.

— Что решится?

— Как — что? Только не делай вид, что ты не понимаешь!

Ася, погруженная в переживания последних дней, совершенно забыла о чувствах Эмили. Та весь учебный год только и твердила, что об Алешке Вознесенском. Ася была ее ушами и свидетелем романа. Собственно, то, что Эмили называла романом, происходило исключительно у Аси на глазах и в ее присутствии. Она слышала каждое слово, сказанное Вознесенским, и потом еще многократно была вынуждена выслушивать пересказ разговора из уст Эмили.

— Я уже взрослая, — рассуждала Эмили. — Я не собираюсь париться в гимназии еще целый год, чтобы, как ты, закончить дополнительный, педагогический, класс. С меня хватит.

— Ты… собралась замуж?

— А почему бы и нет? — Эмили покрутилась в своем новом кисейном платьице. Она действительно была хорошенькой. В отличие от Анны Эмили хоть и была бледной и белесой, имела в облике какую-то детскую трогательность и беззащитность. Это делало ее привлекательной.

— А что говорит фрау Марта?

— Мама говорит, что Вознесенский — хорошая партия. Он офицер, имеет влиятельную родню в Петербурге. Он может сделать карьеру.

— Но почему ты решила, что…

— Ой, Ася! Скажу тебе по секрету, я подслушала, это нехорошо. — Она быстро оглянулась на дверь и склонила голову к Асиному лицу. — Папа' говорил мама', что встретился на каком-то заседании с отцом Сергием, и тот сказал, что думает Алексея женить.

— Вот как…

— Да! И почему-то отец Сергий сказал об этом папа'! Теперь ты понимаешь?!

— Да…но…

Эмили оставила в покое подол нового платья, подлетела к подруге, повисла на шее:

— Ведь он прелесть, Ася! Скажи, ну признайся, он тебе нравится?

— Ну ты же знаешь, Эмили, как мы друг к другу относимся. Я не в восторге. Мы почти враги.

— Это глупости. Это детское. И вы должны подружиться ради меня. Пообещай.

— Ну уж нет, — отстранилась Ася. — Этого я тебе обещать но могу. Уж если кто меня не любит, я того любить не могу.

— Какая ты! — надулась Эмили. Впрочем, личико ее тут же разгладилось. — Все равно, Ася! Я так жду, так жду!

Когда Ася наконец освободилась и собралась, было уже довольно поздно. Солнце заканчивало свой моцион над Заучьем, дабы окончательно скрыться где-то за изгибом Обноры. Закат был ярко-малиновым. В Троицком овраге отчаянно пел соловей. Запах сирени к вечеру стал острее, пьянил голову. Она подошла к калитке, отворила ее, и… что-то остановило ее. Она стояла возле дорожки, ведущей в сад, и смотрела на клумбу, разбитую недалеко от кустов смородины. На клумбе росли те самые бело-желтые цветы. У края с десяток стеблей были срезаны.

В Любиме мало кто разводил цветы, а у матушки Александры всегда был богатый цветник. Садом с удовольствием занимались все Вознесенские, Ася это знала. Но почему-то ей и в голову не пришло вспомнить об этом днем.

Она постояла в раздумье перед клумбой, повернулась и замерла, не успев сделать ни шага.

На крыльце, облокотившись о перила, стоял Алексей. Он был в новом офицерском темно-зеленого цвета мундире. На ногах блестели лихо начищенные яловые сапожки.

— Здравствуйте, Ася.

Он быстро сбежал со ступенек, подошел. Она машинально сделала движение назад, но он поймал ее за руки.

— Ну что вы. Я не кусаюсь и даже язык разучился показывать…

— Неужели?

Ася уже пришла в себя и заговорила в той манере, в какой привыкла общаться с ним и которая существовала у нее, похоже, специально для него.

— Что же с вами произошло? Вы заболели?

— Увы, Ася, я вырос.

— Я заметила, — бросила она, осторожно убирая руки и продвигаясь вдоль веранды к крыльцу. Он действительно вырос за последний год. Она упиралась взглядом ему в грудь и должна была отметить, не только видит, но и чувствует перемену, произошедшую в нем. Он был так близко, что она уловила его запах. Кожа его нового ремня, табак и, вероятно, одеколон составляли волнующую смесь. Она поспешила взойти на крыльцо, он двинулся за ней следом.

На пороге горницы они появились вместе, и все взоры обратились на них. За большим столом сидели все Вознесенские, кроме Владимира, который находился теперь на германском фронте.

— Иннуся! Ну наконец-то! — обрадовалась Манечка. — Иди сюда!

— Нет, сюда! — шутливо запротестовал отец Сергий. — У меня и местечко припасено по левую руку. По правую у меня сегодня вояка…

Ася села рядом с отцом Сергием. С другой стороны от отца сел Алексей.

— Узнала, Ася, Алешку-то? — рокотал священник. — Орел! Выше отца вымахал. Владимира, поди, перегнал?

Алексей пожал плечами.

— Куда ему до Владимира, — поддел Артем. — Тот уже орден Святого Георгия имеет.

— Какие мои годы, — усмехнулся Алексей.

— Перегнал, — повторил отец Сергий и повернулся к Асе: — Ну, чем не жених?

Отец Сергий смотрел на Асю, которая не ожидала подобых разговоров и не знала, как себя вести, что отвечать.

— Ты, батюшка, совсем гостью смутил, — вмешалась хозяйка. — Асенька, отведай кулебяки. Маша начинку готовила.

— А чего ей смущаться? — не отставал отец Сергий. — Она у нас в доме не чужая. Выросла на глазах. У нас с ней секретов друг от друга нету. Правда, Ася?

Ася кивнула, втайне молясь о том, чтобы отец Сергий перенес свое внимание на кого-нибудь другого. Но больше всего она сердилась на Машу. Почему не предупредила, что брат приехал? Нарочно ведь! Знала, что Ася не придет, коли будет знать, что Алексей дома. Прекрасно знает, что отношения между средним братом и подругой напряженные, так нет ведь!

Ася через стол посылала сердитые взгляды подруге, но той хоть бы что! Сидит себе, ничего не замечает!

Отец Сергий налил Асе в рюмку кагору.

— Не грех отметить выпуск наших маленьких гимназисток. Пусть дорожка их будет гладкой!

Ася пригубила вино.

— Как дальше-то решила, Асенька? — наклонилась к ней матушка Александра. — Хозяева твои в Ярославль перебирается?

— Да, Александра Павловна.

— А ты-то как? С ними?

— А ее замуж отдают! — неожиданно громко сказала Маша. Ася вскинула на нее глаза, но та даже не взглянула на подругу. Маша смотрела на Алексея, будто известие это предназначаюсь именно ему.

— За кого же? — спросила матушка Александра. И снова за Асю ответила Маша:

— За Антипа Юдаева! Завидный жених. Правда, папа? Ася не услышала, что ответил отец Сергий. Она вскочила, пробормотала извинения и побежала к двери.

Выбежала в сумерки летнего вечера, хлопнула калиткой. Она бежала вдоль улицы, не замечая ничего вокруг. Выбежала на городскую площадь. Здесь только перешла на шаг, дошла до моста, свернула на набережную.

Обида на подругу стучала в голове. Зачем она так? При всех… Ужасно! Ужасно… Что делать? Куда идти? Невозможно сейчас прийти домой, слушать восторженные вздохи Эмили…

Ася побрела в беседку, где на столике все еще лежали оставленные ею цветы.

— Вы быстро бегаете, Ася.

Она обернулась. Позади нее стоял Алексей. Она вспыхнула, вскочила, хотела пройти мимо, по он снова поймал ее за руки.

— Послушайте меня, Ася. Не уходите. Мне нужно вам кое-что сказать.

Ася освободила руки и отошла к перилам, повернулась к реке. Отсюда были видны мостки для полоскания белья, наплавной мост, омут, где тонул Петер. Все было прежним, из детства. Только они были другими.

— Вот здесь я впервые вас увидел, — сказал Алексей. — Помните?

— Прекрасно помню. Я сидела под лопухом. А вы показали мне язык. Очень романтично.

— Вы не любите цветы?

Ася повернулась к нему. Он стоял возле столика и смотрел на нарциссы, которые, конечно же, завяли.

— Это вы прислали? К чему?

— Считайте, что в знак примирения. Мы оба повзрослели, давайте не будем больше враждовать?

Она пожала плечами.

— И не думала с вами враждовать. Скорее всего мы с вами и не увидимся больше.

— А вы бы хотели… не видеть меня больше?

— Послушайте, Алексей. К чему эти витиеватые разговоры? Что-то не пойму я вас. Чего вы хотите?

— Я хочу, чтобы вы стали моей женой.

— Что?

— По-моему, я ясно выразился.

— Вы собираетесь жениться… в девятнадцать лет?

— Да, именно. И хочу, чтобы моей женой стали вы.

— Но почему я? Ведь вы… вы не любите меня!

— Вы верите в любовь, Ася? Вот уж никогда бы не подумал! Все эти ахи, вздохи… Вам не идет. Я вас представлял такой рассудительной, строгой, умной…

— Я вам не верю, — оборвала Ася. — Вы снова хотите меня подразнить и заставить злиться. Только у вас ничего не получится.

— Глупости, — остановил он ее и повернулся к реке. Теперь они оба смотрели на воду. Она краем глаза видела его нервные пальцы, теребящие листик цветка, почувствовала его напряжение. Ей вдруг передалось его волнение и стало трудно дышать.

— Глупости. Я все обдумал. Война скоро закончится, вы переедете со мной в Петербург. У вас будет все, что вы захотите. Я… обещаю вам, что… не разочарую вас.

— Я поняла! — вдруг медленно заговорила Ася. — Вас Маня надоумила! Вы пожалели меня! Вот уж совершенно напрасно! Я не нуждаюсь в вашей жалости, Вознесенский, ясно? Я… сама сумею… позаботиться о себе…

Алексей скривился, как от боли, смял в пальцах и выбросил истерзанный цветок.

— Ну что вы говорите, Ася… — покачал он головой.

— Вы на моих глазах постоянно оказывали знаки внимания Эмили Сычевой! Вы вскружили голову девушке и так трезво, так холодно теперь рассуждаете о браке со мной?

Он поморщился:

— Терпеть не могу глупых влюбленных барышень. Я это делал, лишь чтобы вас позлить, но вы…

— Да вы страшный человек, Вознесенский! Я и слушать вас не желаю! Пустите меня!

Алексей загородил ей выход из беседки. Они стояли так близко, что она снова уловила его особенный запах. Она отступила на шаг.

— У меня мало времени, — сказал он. — Я скоро уезжаю… Могу дать вам лишь сутки на размышление.

— Не о чем мне размышлять!

Вознесенский вышел, остановился на тропинке.

— Я подожду до завтра.

Ася вышла из беседки, торопливо прошла мимо Алексея и возле земской больницы свернула в улицу.

Как она ни возмущалась, как ни злилась и ни уговаривала себя, что думать здесь не о чем, все же в эту ночь уснуть она не смогла. Она была в смятении.

Разговор с Алексеем все перевернул с ног на голову. Во всей этой детской горячности и очевидной для нее нелепице просматривалось что-то неуловимо привлекательное. И чем больше она об этом думала, тем яснее для нее становилось, что предложение Вознесенского, если только не имеет цели разыграть или посмеяться над ней, несет в себе рациональное зерно смысла.

По крайней мере он не врал ей о любви, в которую с его стороны она бы не поверила однозначно. Он обещал ей дом, положение в обществе — то, к чему она стремилась и чего ждала от жизни. И, что самое главное, брак с Вознесенским сразу, безоговорочно дал бы ей семью, большую семью — отца и мать, братьев и любимую сестру. То, чего ей больше всего не хватало в жизни. К тому же он — офицер и с годами станет похож на своего дядю, бравого военного из лодки. А она, пожалуй, будет походить на ту даму, супругу дяди… О! Это так заманчиво…

К утру Ася так разволновалась, что у нее разыгрался жар. Она с самого утра заняла себя работой в кухне и молча, с каким-то немым упорством скребла сковороды и кастрюли. К обеду фрау Марта попросила помочь накрыть стол, но у Аси все валилось из рук, она разбила стакан и дождалась, что фрау Марта взяла ее за руку и внимательно на нее посмотрела.

— Ты здорова, Августа?

— Да, фрау Марта. Я просто… у меня немного голова болит.

— Тебя так расстроили мои разговоры о замужестве?

Ася молчала, теребя передник.

— Может быть, у тебя имеется личная симпатия, дитя? Скажи мне.

Ася покрутила головой.

Фрау Марта села на стул возле кухонного стола и показала место рядом с собой Асе:

— Сядь.

Та послушно опустилась на табурет.

— Ты не старше Эмили, но кажешься мне более серьезной. Удивительно, но Эмили в отличие от тебя рада выскочить замуж хоть сегодня. И похоже, нам придется уступить ей в этом.

Ася молчала, пытаясь угадать, куда клонит хозяйка.

— Скажи, Ася, ты ведь, кажется, дружишь с Марией Вознесенской?

— Да, мы учились вместе. Маня… очень хорошая.

— А ее братья? Что они собой представляют? Ну, например, Алексей?

Ася застыла, зажав подол передника в побелевших пальцах.

— Я… почти не общалась с ним, фрау Марта. Он, кажется, офицер.

— Да. Но так молод… Впрочем, у него хорошая протекция в столице. Я слышала, брат отца Сергия лично знаком с государем?

— Я… я не знаю, — пролепетала Ася, не поднимая глаз.

— Это правда, что Вознесенский ухаживает за Эмили?

Асе хотелось провалиться сквозь пол кухни, оказаться в темном подполе среди мышей, чтобы только не отвечать на вопросы фрау Марты.

— Разве Эмили не рассказывала вам? — выкрутилась она.

— Иногда мне кажется, что Эмили слишком романтична и подвержена фантазиям. Впрочем, я была бы довольна, окажись это правдой. Я была бы спокойна, устроив столь удачно среднюю дочь. Это для нас неплохой вариант.

«А для меня — похотливый вдовец Юдаев», — с обидой подумала Ася.

Вдруг разом, пеной, поднялись в душе все ее детские мечты, перемешиваясь с обидами. Ей вдруг захотелось закричать, затопать ногами, разбить тарелку. Но она знала, что никогда не позволит себе ничего подобного в присутствии фрау Марты.

После обеда, по обыкновению, семья Сычевых находилась в гостиной. Фрау Марта раскладывала пасьянс, Эмили и Грета вышивали гладью, Богдан Аполлонович курил трубку и шелестел газетами, изредка цитируя особенно интересные, на его взгляд, выдержки. Фрау Марта качала головой, что могло означать как согласие, так и сомнение.

В раскрытое окно доносились равномерные удары — Петер тренировался в метании ножичка. Вся стена сарая была испещрена следами этих тренировок.

Ася на кухне перебирала крупу, когда Петер — долговязый подросток — вбежал в дом с парадного крыльца и, перепрыгивая через три ступеньки, поскакал наверх.

— Папа! Папа! Там парни пришли! Свататься!

Ася застыла со своей крупой, осталась сидеть, склонившись над столом, не сделав ни одного движения. Она слышала, как наверху все пришло в движение, что-то уронили, кто-то побежал по лестнице.

В кухню влетела бледная Эмили. Глаза ее были широко раскрыты, губы трепетали. Она показала в сторону окна:

— Ася! Посмотри, это он?

Ася встала и подошла к окну. Во дворе стояли братья Вознесенские — Алексей и Артем. У Алексея в руках был огромный букет сирени.

— Да.

Эмили прислонилась спиной к двери. Вид ее говорил, что силы вот-вот покинут ее.

— Тили-тили тесто, — ехидно пищал под дверью Петер.

— Петька, исчезни!

Эмили пересекла кухню и рухнула на табурет у стола. Ася стояла спиной к стене рядом с окном и смотрела на Эмили. Но не видела ее.

Они обе слышали, как парни протопали наверх, как рокотал там, наверху, голос хозяина.

Минуты стучали в висках, звуки проникали в кухню и таяли в ней — вот цокот копыт по мостовой, вот часы пробили на Троицкой церкви, вот Север залаял на кого-то… А наверху было тихо, и оставалось только ждать. Но это ожидание отнимало у Аси последние силы. Выйти из дома, убежать… Конечно, она должна уйти сейчас, немедленно!

Ася сделала движение к двери, но Эмили перегородила ей дорогу:

— Не уходи, Асенька! Побудь со мной! Мама велела мне ждать внизу, я одна не выдержу этого ожидания. Сядь со мной, послушай!

Ася позволила усадить себя на табурет у стола. Эмили держала ее за руку и сверлила горячечным возбужденным взглядом.

— Я не верю, что это случилось! Нет, нет! Что я говорю, ты же знаешь, я всегда верила, я ждала! Это не могло быть иначе, это должно было случиться, я знала! Помнишь, я говорила тебе, что непременно в этот приезд… Ведь такие вещи чувствуешь? Ах, что я говорю, тебе не понять, ведь ты не любила. Но это так, это такое… Только бы папенька ничего не сказал, ведь ты его знаешь. Он обидеть может, а Алексей такой гордый…

Эмили говорила не переставая, как говорит человек возбужденный — не в силах остановиться. Для Аси было настоящей пыткой слушать ее монолог. Но еще больше заставляло содрогаться предчувствие развязки. И если бы Эмили была в состоянии видеть и слышать сейчас хоть что-то, помимо самой себя, она обратила бы внимание, что ее подруга сегодня какая-то странная.

— Но почему так долго? Ася, ты заметила, сколько времени они уже там? Да когда же, наконец?

Простучали по лестнице каблучки фрау Марты, открылась дверь. Ася и Эмили одновременно поднялись.

Эмили вся устремилась навстречу матери, но та остановила ее:

— Эмили, выйди.

— Но я…

— Выйди, мне надо поговорить с Августиной. Наедине.

Чего стоило Эмили подчиниться матери на этот раз! Мольба, обида, гнев, возмущение — все это отразилось на ее малиновом от эмоций лице, когда она закрывала за собой дверь. Но Ася не сомневалась — она ни на шаг не отойдет от двери и услышит каждое слово.

— Ты знала?

В голосе фрау Марты слышался металл. Ася хорошо помнила эту интонацию и знала, что она означает. Ася молчала.

— Ты знала, что Вознесенский сегодня придет сватать тебя?

— Нет.

— Но я же вижу, ты даже не удивлена.

— Я говорю правду, фрау Марта! У меня и в мыслях не было, что он… придет сюда…

— Вот как? Значит, ты все же разговаривала с ним? Он делал тебе предложение?

Ася молчала. Она чувствовала себя пойманной в ловушку. Выхода не было.

В кухню влетела Эмили. Лицо ее пылало. Эффект усиливало белое обрамление прически.

— Мама, это правда? Вы сказали, что Алексей сватал… ее?

— Возьми себя в руки! — все с тем же металлом в голосе приказала фрау Марта.

— Но как же так, Ася? — Эмили все еще отказывалась верить. — Ведь ты же знала… Ведь когда мы вместе гуляли, он мне… он со мной…

— Я не хотела!

— Ты не хотела? Ты даже не предупредила меня, что у вас какие-то отношения! — взвизгнула Эмили. — Ты ни разу не обмолвилась, что он нравится тебе! Все это время я открывалась тебе как лучшей подруге! Все свои чувства, а ты! У меня за спиной!

Эмили была близка к истерике. Ася не могла на нее смотреть. Эмили кричала, и крик ее был визгливым, на одной ноте. Он звучал, пока фрау Марта не влепила дочери пощечину.

— Веди себя прилично! — отчеканила мать.

Эмили в рыданиях опустилась на табурет. Ася кинулась за водой, но фрау Марта остановила ее:

— Августина. В этом доме ты видела только добро. Вместе с нашими детьми ты училась в гимназии. Ты донашивала платья за Анной, но и Эмили делала то же, не так ли?

— Я все помню, фрау Марта! — горячо отозвалась Ася. — Я очень благодарна вам, и я…

— Мы всегда старались относиться к тебе, как к дочери. И что же? Ты обманула нас!

— Нет, нет! — Теперь уже Ася была близка к слезам. — Я не хотела! Я отказала ему еще вчера, я…

— Ты виделась с ним вчера?! — взвизгнула Эмили. — Ты была у Вознесенских и виделась с ним! А мне ничего не сказала! Обманщица! Двуличная!

— Как я могла сказать? Что бы я сказала?

Ася слабо отбивалась, понимая, что любые оправдания не пойдут ей на пользу.

— Кажется, я начинаю понимать. Эмили, уймись! Итак, Августина, ты вчера была у подруги. Ведь она знала о намечающемся сватовстве Юдаева? Знала?

— Да.

— Конечно, она рассказала брату. Тот, как человек благородный, не мог не откликнуться. Ведь он вчера сделал тебе предложение?

— Да, вчера вечером.

— И ты ответила отказом.

— Да.

Металл из голоса фрау Марты понемногу исчезал.

— Что ж. Ты, кажется, хотела устроиться на службу?

— Да, я хотела бы работать.

— Отлично. Думаю, я смогу тебе в этом помочь. А сейчас… Ты сама поговоришь с гостями или… мне сделать это за тебя, дитя?

— Я была бы вам очень признательна, фрау Марта. Мне не хочется выходить.

Фрау Марта прошествовала в коридор, неторопливо поднялась наверх.

Эмили продолжала рыдать, сотрясаясь всем телом. Ася смотрела на нее и понимала, что не может теперь все остаться по-прежнему. Все изменилось. В любом случае ей придется уйти из этого дома.

На другой день фрау Марта с утра уехала куда-то на бричке и вернулась только к вечеру. Эмили не выходила из своей комнаты. В доме стало тяжело находиться. Только верный старый Север по-прежнему ластился к Асе и сочувственно взирал на нее подслеповатыми глазами.

Через два дня фрау Марта объявила, что хозяева бужениновского замка, недавно обосновавшиеся там всем семейством, готовы принять Асю в качестве гувернантки для своей дочери. Конечно, благодаря рекомендациям фрау Марты. «Надеюсь, ты понимаешь, что это место…»

О! Она все понимает, она очень довольна, очень благодарна…

К вечеру того же дня Ася стояла у ворот бужениновского замка. Отчего-то теперь замок не казался ей столь величественным, как прежде. Впрочем, конечно же, он был прекрасен. Но теперь, пожалуй, слишком реален.

Аллеи подросших акаций спускались к реке, обрамляя территорию парка, клумбы роскошных цветов украшали вход с двух сторон. Две изящные борзые подошли к Асе и задумчиво уставились на нее.

Садовник заметил гостью и проводил ее до дверей. Ася вошла в гулкий высокий холл с вытянутыми вверх узкими окнами. Меж окон в стенах были устроены длинные узкие выемки, в каждой из которых помещалась античная статуя. Мраморная плитка пола с рисунком терракотовых оттенков отражала свет, льющийся из окон. Ася не знала, что делать дальше, но вовремя заметила, что в холле она не одна. От колонны к колонне тенью скользил женский силуэт. Присмотревшись, Ася догадалась, что это горничная, неслышно передвигаясь, натирает до блеска бронзовые ручки дверей.

Ася осторожно кашлянула. Горничная замерла. Затем осторожно повернулась и, увидев Асю, неслышно подошла ближе, сделала книксен и заскользила наверх — доложить.

Некоторое время Ася находилась в холле одна и успела более-менее освоиться. Широкая мраморная лестница с ковровой дорожкой, галереи верхнего этажа, обрамляющие холл по периметру, и великолепие самого холла совершенно потрясли ее.

«Приезжайте сюда года через три…» — вспомнила она. Смутный образ всадника в белой рубахе, почти нереальный, возник в памяти. Ведь именно он создавал всю эту красоту!

— Если я не ошибаюсь, вы — Августина?

Дама спустилась по широкой лестнице и, обойдя гостью, остановилась напротив.

Ася протянула даме бумаги — свидетельство об окончании гимназии и рекомендательное письмо.

— Меня зовут Ирина Николаевна. Присядьте.

Пока дама знакомилась с документами, Ася успела ее рассмотреть. Ирина Николаевна была довольно молода, моложе фрау Марты. На даме было интересное платье из мягкого атласа — гладкая юбка, скругленная в подоле, соединялась посередине вереницей пуговиц. Длинные рукава чуть-чуть собраны к гладкой манжете. В наряде дамы не присутствовало никаких украшений — ни кружев, ни воланов. И все же нетрудно было догадаться, что платье сшито по последней парижской моде. И в отсутствии украшательства и заключается его шик. Платье хозяйки замка выглядело до того необычно, что Ася засмотрелась и едва успела отвести взгляд, когда та закончила просматривать бумаги.

— Вы действительно столь безупречны, как вас описывает госпожа Сычева?

В голосе новой хозяйки Ася услышала странные нотки. Что это? Насмешка, вызов или недоверие? Ася промолчала.

— Вы мне подходите. Но не потому, что вы отлично учились в гимназии и имеете хорошие манеры, а потому, что вы молоды и здоровы. Ведь вы здоровы?

От удивления Ася смогла только кивнуть.

— Вы будете заниматься нашей дочерью Лизой. Ей тринадцать лет, и… она больна. Ей нужно больше гулять, двигаться… Смеяться. Да, смеяться. Именно поэтому я искала для дочери не чопорную бонну, а молодую русскую девушку. Идемте, я покажу вам вашу комнату и познакомлю с дочерью.

Они поднялись на второй этаж, где сразу за галереей располагалась просторная гостиная, от нее вправо и влево уходили два крыла с комнатами.

— В правом крыле — спальни моя и мужа, комнаты для гостей. В левом — детская, классная и ваша. Вам там будет удобно. Наверху, в башне, находится библиотека. Судя по вашему аттестату, вы должны любить чтение. Можете приходить туда в любое время и брать книги. Но не приучайте к этому Лизу, прошу вас. Ей нужны свежий воздух и подвижный образ жизни. Договорились?

Похоже, хозяйку мало интересовали ответы Аси. Она уже успела составить мнение о новоиспеченной гувернантке, и этого мнения ей вполне хватало. Ася молча слушала.

Ее привели в светлую комнату в самом конце левого крыла. Комната сразу понравилась. Кроме деревянной кровати, здесь стоял дубовый шкаф, стол под цвет шкафу и висело большое тяжелое зеркало, в котором Ася отражалась вся — с головы до ног. На окнах (одно выходило на задний двор, где стоял флигель для прислуги, а другое — в парк) висели длинные льняные занавеси. Но вот чудо — вместо ожидаемого медного рукомойника с тазом за ширмой в углу прямо из стены выходила труба, заканчивающаяся изогнутой книзу шеей с краником. Из отверстия в «шее» капала вода в начищенную медную емкость с тумбочкой внизу. Ася повернула краник, вода побежала быстро. Ася испуганно вернула вентиль в исходное положение.

— В вашем распоряжении еще и ванна, она дальше по коридору, — сказала хозяйка. — Оставьте вещи. Пройдемте со мною, я познакомлю вас с Лизой.

Рядом с комнатой гувернантки находилась классная, где висела доска, стояли парта и стол. Ася осталась в классной — дожидаться свою воспитанницу. Она была потрясена. Подумать только! В Любиме до сих пор воду носят с реки, используют даже для чая, а здесь, всего в нескольких верстах, — настоящий водопровод!

Вскоре Ирина Николаевна привела дочь — угловатая нескладность тринадцатилетней Лизы бросалась в глаза. Длинные худые руки, торчащие ключицы, болезненная бледность. В глазах вместо любопытства настороженность и недовольство. Ася под взглядом девочки внутренне сжалась. «Ну вот… смогу ли? Она еще не знает меня, а уже волчонком смотрит. Как с такой разговаривать?»

— Лиза, это твоя новая гувернантка. Фрейлейн Августина. Знакомьтесь и спускайтесь обедать.

Хозяйка ушла, а насупленная Лиза встала у окна.

— Как вам наш замок? — спросила девочка, пристально рассматривая Августину. Той неловко стало под таким осмотром.

— Мне очень нравится, — призналась Ася. — А вам?

— Нисколько. Если бы он стоял в Австрии или Германии, где ему и место, в этом был бы какой-то смысл. А так…

— Вы хотите жить за границей? — предположила Ася.

— Я хочу жить среди людей! — резко ответила девочка. — Вот вы, наверное, учились в гимназии, у вас были подруги?

— Да, конечно.

— Конечно! Для вас это естественно, а для меня — недосягаемая мечта!

— Всегда то, что для одних естественно, для других — лишь недосягаемая мечта.

— Мне от этого не легче. Мы живем в лесу, и папа очень доволен. Охота, рыбалка, разговоры с доктором… Ему нет дела до того, что кому-то не нравится жить в глуши.

— Вероятно, причиной ваше здоровье?

— Мое нездоровье, вы хотели сказать? Ася благоразумно промолчала.

Обедали в столовой, внизу. Впрочем, зала эта, называемая столовой, была устроена совершенно в духе средневековых феодальных владений — серые каменные стены, дубовый длинный стол и тяжелые стулья с высокими спинками. Бронзовые светильники, свисающие на цепях, добавляли величия в общую атмосферу.

Ася подошла к столу и едва не остолбенела — за столом, по правую руку от хозяина, сидел Антип Юдаев собственной персоной и, потягивая воду из фужера, вызывающе смотрел ей в лицо. Ася стиснула зубы.

Спина прямая, сдержанная полуулыбка, кивок-поклон всем присутствующим — прошла вдоль стола за своей воспитанницей и села на указанное место. О, незабываемые уроки Фриды Карловны! Сослужили-таки свою службу… Она не позволит себе упасть в грязь лицом. Но неужели фрау Марта знала? Неужели она нарочно устроила свою воспитанницу именно сюда?!

Во главе стола восседал господин Остенмайер — отставной полковник русской армии, некогда объявивший себя одним из потомков плененного ливонца. Полковник был моложав, и Ася, как ни пыталась, не смогла даже приблизительно определить его настоящий возраст. По левую руку от полковника находилась его супруга, успевшая переодеться к обеду в еще более замысловатое платье. Скроенное на манер хитона платье показалось Асе эпатажным и потому заслуживающим внимания. Прическа госпожи Остенмайер теперь была на греческий манер перетянута атласной лентой, концы которой спадали на плечо.

Приказчик, сидящий напротив хозяйки, скосил глаза в сторону Аси и подмигнул ей. Затем самодовольно ухмыльнулся и несколько задержал на ней свой взгляд. Взгляд этот говорил: ну что? Попалась, птичка?

Ася, впрочем, быстро справилась с собой, ответила приказчику совершенно невозмутимым взглядом и переключила свое внимание на сервировку стола — это ее всегда занимало.

Тончайшие тарелки голландского, должно быть, фарфора, соусники, вазочки, креманки — все сияло великолепием. Серебряные ножи, ложки, вилочки на тончайших витых ручках — все было начищено до блеска, было новым, выписанным из-за границы. Замок приоткрывал для гостьи лишь малую часть себя, но даже этим уже оправдывал ее ожидания. Впрочем, то обстоятельство, что фрау Марта перехитрила ее и сумела тем самым испортить праздник, здорово вывело Асю из равновесия. Она негодовала. Оставалась маленькая надежда, что приказчик — всего лишь гость.

Сквозь распахнутые высокие дубовые двери столовой Ася наблюдала все то же неслышное скольжение горничной. Теперь эта труженица натирала зеркала — ловко водя фланелью по гладкой поверхности.

Ася наблюдала движения горничной, чтобы не видеть самодовольного взгляда Юдаева.

Речь за обедом шла о войне. Ася постаралась вслушаться в то, что говорят, но, увы, мысли ее метались и спешили, убегая далеко от предмета разговора.

— Я всегда — за короткую победоносную войну. Она укрепляет дух армии. Но кампания явно затянулась, — рассуждал полковник, внимательно осматривая кушанье тарелки. — Я не понимаю одного, почему я теперь должен лишиться хорошего повара из-за того, что его призвали и отправили во Францию?

Ел он обстоятельно, неторопливо, с аппетитом, изредка вытирая аккуратно подстриженные усики льняной салфеткой.

— Мой блестящий повар, выписанный из Петербурга, теперь варит кашу в окопах для солдат, а я, отставной полковник, должен довольствоваться стряпней полуграмотной кухарки.

— Не преувеличивай, дорогой. Матрена неплохо научилась готовить судака в шампиньонах. Отведайте» господа.

Хозяйка почти ничего не ела, была очень оживлена и то и дело обращалась в разговоре то к доктору, сидящему против нее, то к приказчику.

Приказчик войной был недоволен, поскольку мобилизовали самых молодых и крепких мужиков.

— Кто работать будет? — вопрошал он главным образом доктора. — С кем урожай собирать прикажете-с? С бабами, извиняюсь?

Ел приказчик много и неразборчиво, не заостряя внимания на изысканности блюд. Его манеры показались Асе отталкивающими, но хозяева словно не замечали ничего особенного в том, что приказчик говорит, не до конца прожевав, громко и шумно пьет воду из фужера, а прозрачное как слеза сухое вино залпом отправляет в рот, словно это водка. Она же давно убедилась — в том, как человек ест, видна его сущность.

Она уже догадалась — не гость он. Бужениново — то самое место, о котором он пытался намекнуть ей тогда, на Валу. Увы, она должна была смириться — Юдаев теперь управляющий Остенмайеров.

И отныне она обречена на пытку ежедневно созерцать вблизи этого отвратительного для нее человека. Фрау Марта знала, и Юдаев знал! Как это жестоко!

Ирина Николаевна с сочувствием отнеслась к словам приказчика.

— Вот у нашей кухарки Матрены муж — отставной, — сказала она. — Так и отставных призывают зачем-то! У нее, у бедной, руки опускаются. Деток четверо, а мужа забрали воевать! Будто уж кроме-то и некому! Я так ей и сказала: жаловаться надо. Это форменное безобразие. У государя у самого дети. Ну пусть бы шел воевать от них тогда уж! Но ведь своих-то жалко. А у мужиков будто не дети!

— А вот это вы, милая Ирина Николаевна, зря, — вмешался доктор. Ел он осторожно, осматривая каждый кусочек, словно ожидал увидеть в тарелке что-то несъедобное. — Разговаривать с мужиками о таких вещах никак нельзя.

— Это точно! — поддержал приказчик. — Вы их сегодня пожалели, они вам завтра на шею сядут.

— Пусть попробуют, — усмехнулся хозяин.

— Отчего же, Дмитрий Ильич? — возразила хозяйка. — Мужики заботу чувствуют. Я ко всем с участием отношусь. А как же иначе? Ведь мы живем среди них.

— Это лишь говорит о вашей душевной чуткости, Ирина Николаевна, голубушка, — подал голос доктор, и Асе послышалась в его тоне некоторая насмешливость. — Но однако же необходимо помнить, что у них совсем другая психология. Как волка ни корми, он все в лес смотрит.

— Правда ваша, Дмитрий Ильич! — поддержал приказчик. — Ему палец в рот, он и откусит.

На последнее замечание хозяин отреагировал усмешкой.

— Кстати, о волках, — оживился он. — Вы, Степан Митрофанович, не слышали, в Соколене нынче зайца много?

Разговор перешел на охоту.

Ася догадалась, что разговоры взрослых злят Лизу. Девочка катала по тарелке спаржу. Сжав в ниточку губы, переводила колючий взгляд с доктора на управляющего. Заметив, что гувернантка наблюдает за ней, отложила вилку и откровенно уставилась на ту. Раздражение бурлило в девочке, готовое вырваться наружу в форме какой-нибудь дикой выходки.

Ася не подала виду, что подобное поведение может смутить ее — спокойно расправилась со спаржей, попробовала жаркое. Кухарке Остенмайеров далеко до отца. Сухари для панировки он готовил сам и умел соблюдать ту меру, которая была необходима. Крошки получались одна к одной. Кухарка же переусердствовала, разбив сухари до состояния муки, и эффект хрустящей корочки исчез.

— Вкусно? — язвительно поинтересовалась Лиза, но так, чтобы слышала одна Ася. В ее вопросе можно было прочесть все: мол, наголодалась, отъедаться сюда пришла? Как, мол, вам наши разносолы после щей да каши?

Подумав, Ася кивнула и, промокнув рот салфеткой, добавила:

— На мой взгляд, мясо можно было чуть дольше подержать в вине. Тогда вкус был бы более совершенен.

Девочка с трудом проглотила ответ гувернантки и заскучала.

После обеда отправились на прогулку. Гуляли по берегу реки — здесь было чуть прохладнее. Летний зной не располагал к разговорам, но Ася сочла нужным спросить:

— Лиза, не могли бы вы посвятить меня в причины вашего поведения за столом?

— Нормальное поведение. Вам что-то не понравилось?

— Мне показалось, вы едва выдерживаете церемонию обеда. У вас плохой аппетит?

— У меня нормальный аппетит! Нормальный! Просто… просто мне невыносимы эти разговоры о войне, мужиках и охоте! Каждый день одно и то же! Это вся наша жизнь! Папа делает вид, что самое приятное — подстерегать с ружьем несчастных зверей, мама всерьез считает, что разбирается в политике и вправе осуждать… кого! Самого государя! Неужели она не видит, что это смешно?! Смешно же, вы не находите?

— Не нахожу. И считаю, дети не вправе осуждать родителей.

— Какая же вы скучная! — в том же истеричном тоне вскричала Лиза. — Это невыносимо, понимаете вы, невыносимо!

Лиза сорвалась и помчалась, бросив зонтик в траву. Пожалуйте управиться с истеричной особой, которой к тому же тринадцать лет! Ася слишком хорошо помнила свои тринадцать, которые ноющей душевной болью отзывались до сих пор. Она подняла зонтик и неторопливо направилась на поиски воспитанницы. Та стояла у пруда и смотрела на лебедей.

Крупная белая птица, изящно изгибая шею, что-то поправляла у себя под крылом. Девочка отвернула лицо в сторону, но по вздрагивающему, порозовевшему кончику носа легко было догадаться, что без слез не обошлось.

— Все пройдет, Лиза, — спокойно сказала Ася, отдавая девочке зонтик. — Поверьте мне, я знаю, что говорю.

— Что? Что пройдет?!

— Ваш возраст. Вы станете взрослой, и все изменится.

— Вы говорите как наставница! А ведь вы ненамного старше меня. Хорошо вам рассуждать! Вы красивы и вы свободны! И еще вы здоровы! А я… я повязана своей болезнью! То нельзя, это нельзя!

— Но давайте попытаемся думать не о том, что нельзя, а о том, что можно. Вы слышали о поэтессе Жадовской?

— Нет.

— Между тем она наша землячка, жила в этих краях. Так вот. Жадовская родилась без правой руки. Можете себе такое представить? Она была умной, талантливой, но, как и вы, одинокой…

— Что с ней стало?

— Она полюбила. Но отец, дворянин, не разрешил ей вступить в брак с человеком из мещан.

— Как же она жила?

— Она не позволила унынию взять верх над собой. Свою любовь она переносила в стихи, рассказы. В свое творчество. Потом она все же вышла замуж, вероятнее всего — без любви, продолжала писать. Хотите, я прочту ее стихи?

— Да.

Ася по памяти прочла несколько строк из Жадовской:

Любви не может быть меж нами.

Ее мы оба далеки,

Зачем же взглядами, речами

Ты льешь мне в сердце яд тоски?

Зачем тревогою, заботой с тобой полна душа моя?

Да, есть в тебе такое что-то, чего забыть не в силах я…

— Что же вы мне прикажете — стихи писать? — не очень уверенно, но пытаясь попасть в прежний тон, поинтересовалась Лиза.

— Я думаю, прежде всего вам нужно заняться своим здоровьем.

— Я только это и делаю!

— А мне сдается, что вы не пытались заняться закаливанием, плаванием, гимнастикой.

— Мне и в голову не приходило… Вы думаете, доктор разрешит?

— Я поговорю с вашей матушкой сегодня же.

Ася сдержала обещание. Она приготовилась к некоторому сопротивлению, но, удивительное дело, все прошло гладко.

Ася застала Ирину Николаевну в библиотеке в обществе доктора.

— Плавание? Гимнастика? Что ж, спросим у Дмитрия Ильича…

И Ирина Николаевна обратила взор на углубившегося в чтение газет доктора.

— Дмитрий Ильич, что вы на это скажете?

— Что ж… с известной осторожностью, я думаю, можно попробовать… — Дмитрий Ильич взглянул на хозяйку, та ничего не ответила, задержав взгляд на его лице чуть дольше необходимого.

Ася не знала, можно ли уже идти или нужно испросить разрешения.

Поскольку на нее больше не обращали внимания, она сочла возможным удалиться без церемоний.

С этого дня начались ее занятия с Лизой. Замок находился фактически в лесу, вдали от селений, можно было не опасаться, что их занятия привлекут любопытных зевак. Лиза, поначалу скептически относясь к рвению Аси, вскоре увлеклась занятиями и начала стараться. Для занятий плаванием выбрали место с пологим чистым берегом, где дно было ровным и песчаным. Ася поначалу разрешала Лизе лишь недолго плескаться в воде, затем время водных процедур увеличивалось, через неделю девочку было не вытащить из воды.

— Мама! Я научилась плавать!

Лиза бежала по галерее, заглядывая во все комнаты. Ей не терпелось поскорее поделиться успехами. Ася не поспевала за своей воспитанницей. Поднявшись на второй этаж, она решила остаться в гостиной и явиться к хозяйке, только если ее позовут.

— Где же она? — заглянув во все двери, озадачилась Лиза. — А! Знаю! Наверняка в библиотеке! Играют с Дмитрий Ильичом в подкидного!

— Лиза, я думаю, не следует сейчас тревожить маменьку. За обедом все расскажешь.

— За обедом! До обеда почти час! Да и что значит — тревожить? Не будете же вы утверждать, что игра в дурака важнее успехов дочери?

Лиза сияла, она была возбуждена удачей, и Ася оставила ее в покое. Девочка, которая прежде задыхалась при ходьбе, легко взбежала по витой лестнице в башню. Она толкнула дверь в библиотеку. Та оказалась заперта. Кроме библиотеки, в башне имелись диванная и обсерватория — комната, в которой стоял телескоп, чтобы ночью можно было обозревать звезды. Но и эти двери были заперты. Сердитая, нахохленная, Лиза спустилась в гостиную. Плюхнулась в кресло рядом с Асей.

— Почему? Ну почему, когда они мне нужны, их не бывает рядом?

— Не грустите, Лиза. У вас будет возможность поделиться. Сыграйте лучше мне что-нибудь из Шопена…

Лиза вздохнула, села за инструмент и начала мучить клавиши.

Под музыкальные потуги своей воспитанницы Ася мысленно уносилась в Любим, пытаясь представить, что там сейчас в доме Сычевых. Эмили наверняка до сих пор злится на нее… А у Вознесенских? Рассказал ли Алексей о своей выходке родным? А Маша? Ну, тоже хороша! Кто просил ее вмешиваться?

И все же Ася осознавала, что ужасно скучает по своим подругам. По всем любимским знакомым. Нужно будет отпроситься на воскресенье. Сходить на службу в Троицкую церковь и зайти к Вознесенским…

За окнами замка царил летний зной, а здесь, в гостиной, было прохладно и тихо. Если бы не Лизина музыка, Ася могла бы задремать и почти задремала, когда легкое движение на лестнице заставило ее разомкнуть ресницы. По витой лестнице, идущей из башни, спускалась Ирина Николаевна. Ася поднялась, с колен ее упала книжка и громко стукнулась о мрамор пола. Лиза повернула голову.

— Мама! Где вы были? Я вас искала!

— Лиза, что за манеры? Зачем меня искать? Сколько раз тебе повторять — некрасиво бегать по дому, распахивая все двери! Ты уже не маленькая!

— Но где вы были? — не унималась девочка. — Я поднимаюсь в башню! Все двери там были заперты! Вы закрылись?

— Лиза! Что за допрос? Да, я закрылась, чтобы наконец отучить тебя от дурной привычки. А теперь, будь добра, ступай переоденься к обеду. Что у тебя с прической?

— Я плавала! — дрожащим голосом объявила девочка. — И мои волосы намокли! Я научилась плавать и хотела сказать вам, чтобы вы порадовались за меня, а вы…

Девочка не выдержала. Обида брала свое — Лиза подхватила подол платья и, глотая слезы, ринулась в левое крыло.

Ася извинилась и хотела последовать за воспитанницей, когда Ирина Николаевна проговорила:

— Я довольна вами, фрейлейн Августина. У Лизы более здоровый вид, чем прежде. А вот над ее манерами придется потрудиться.

Ася открыла было рот, чтобы возразить, но не успела — по витой лестнице осторожно спускался доктор. Увидев гувернантку, он остановился и только после некоторой заминки продолжил свой путь. Ася была озадачена.

Ирина Николаевна никак не отреагировала на его появлеие, а лишь, продолжая держать Асю под прицелом своих глаз, добавила:

— Вы, кажется, хотели в воскресенье взять выходной? Что ж, я отпускаю вас на весь день. Ступайте.

Ася нарочно прошла к себе, не зайдя к Лизе. Она негодовала. Сколько раз она представляла себе возможность жить рядом с матерью! Сколько раз рисовала в мечтах свои разговоры с ней, прогулки по саду, множество всяких мелочей, составляющих прелесть женского общения! Но таких отношений, когда единственный ребенок мешает, раздражает, таких отношений она не пожелала бы никому!

Ей было жаль Лизу, но она понимала, что должна найти оправдание Ирине Николаевне. И не могла этого оправдания найти.

В воскресенье Ася отправилась в город. До Останково ее подвезла баба-возница, а там Ася добралась пешком. Отстояв службу, поставив свечки за упокой родителей, Ася стояла на крыльце, поджидая отца Сергия.

Отец Сергий обычно заканчивал воскресную службу кратким напутственным словом. Народ привык к этому и ждал. Он собирался сказать несколько слов о трудах наших праведных, но заметил недалеко от входа солдатку, жену взятого на фронт кузнеца Суворина, Аксинью. Она держала в руках грошовую свечку и рассеянно смотрела куда-то в угол. Ее толкали, двигали, а она не замечала неудобств, погруженная в свои мысли. Недалеко от нее стояла заплаканная Марфа Утехина, мать Володькиного товарища по городскому училищу. Товарищ сына был призван на войну год назад, в самом ее начале, и сгинул там. Совсем недавно получила Марфа казенную бумагу, в которой говорилось, что сын ее Федор пал смертью храбрых за царя и Отечество.

Отец Сергий ясно ощутил, что большинство прихожан, находящихся сегодня в церкви, ждут от него не наставления, а слов поддержки. И он на ходу поменял тему задуманного слова.

— Тяжело было Господу нашему нести свой Крест на Голгофу, — сказал он, глядя немного в сторону, в проем бокового окошка, где сквозь вязь решетки синело летнее небо. — Но легче ли было Деве Марии отпустить Сына в жестокий мир, дабы осуществил он предначертанное ему? Не привязать к себе, не запретить силой своего материнского слова?

Отец Сергий вздохнул и обвел взглядом свою паству. Аксинья Суворина смотрела на него с такой надеждой, будто в его власти было сейчас вернуть ей мужа и кормильца Никиту Суворина, который по субботам обычно напивался и бродил по улицам Любима, нарываясь на драку.

Глазами, полными надежды, смотрели на него и матери, отдавшие своих сыновей войне и теперь готовые к проклятию больше, чем к смирению.

— Вот и нам тяжело, дорогие мои, отпускать детей на ратный труд, чтобы в тревоге считать дни до их возвращения, а то и теряя всякую надежду, получая горькую весть. Но давайте же будем мужественны и не станем роптать. Будем смиренно молиться и помогать тем, кому тяжело. Возьмем свой крест и понесем его следом за Христом…

В храме стало так тихо, что слышно было, как шипит раскаленный воск свечей. Несколько секунд никто не смел пошевельнуться. Все знали, что отец Сергий говорит сегодня не по долгу службы или велению многолетней привычки, а всем сердцем своим. Два его сына — Владимир и Алексей — сейчас на фронте, а третий сын отправляется туда же в составе военного госпиталя.

— Чем же мы, мирные жители городов и весей, при наступивших событиях можем содействовать царю нашему и православным воинам и Отечеству? Самое важное, для всех близкое и могущественное средство к сему — это молитва. Она сильнее всякого оружия вещественного. Молитесь неустанно за живых и за мертвых. И да пребудет с вами Господь. Аминь.

Горожане чувствовали сейчас, что он — как они сами, и были благодарны ему за это.

И только когда священник повернулся и направился к Царским вратам, кто-то вздохнул глубоко, кто-то, шаркая сапогами, подошел к иконе. Возобновилось движение.

Сняв облачение, отец Сергий вышел на крыльцо храма и сразу увидел Асю. Девушка стояла у рва и смотрела в сторону кладбища.

Отец Сергий подошел.

— Здравствуйте, батюшка. А я вас дожидаюсь.

— Догадался. Соскучилась, стало быть?

— Соскучилась.

— Ты к нам не заходила?

— Нет еще…

— Ну так пойдем, матушка обрадуется. Наших-то нет никого. Мария в Ярославле, экзамены сдает. Ванятка в Сергиев Посад подался, на богомолье. Мы с матушкой одни теперь.

Ася не спросила про Алексея, а отец Сергий не сказал. «Знает?» — подумалось Асе.

— Ну а ты что же, работаешь?

— Работаю, батюшка.

— Довольна ли?

Ася замялась на миг. А потом сказала:

— Довольна. Только скучаю немного…

Она не соврала. Все в Буженинове устраивало ее, кроме навязчивого общества Юдаева. Он считал своим долгом появляться в местах их с Лизой прогулок, и обед за общим столом превратился для Аси в сущее наказание. Но она не стала рассказывать об этом.

Отец Сергий вдруг остановился, повернулся к ней и, нажав указательным пальцем на кончик ее носа, хитро проговорил:

— Молодые девицы должны выходить замуж! «Знает! Наверное знает. И что обо всем этом думает?»

— Ну не все же выходят замуж? Вот Зоя Александровна…

— Э, девица, равняй! У Зои Александровны батюшка жив был. А ты одна!

— Я… я, конечно, когда-нибудь выйду замуж, — возразила Ася. — Но ведь сначала полюбить нужно человека.

— А можно и наоборот! — живо возразил священник. — Сначала выйти, а уж потом полюбить. Так-то оно вернее будет.

— Но разве так бывает? — усомнилась Ася. — Вот вы сами, батюшка, разве Александру Павловну до свадьбы не любили?

— «Любили», — передразнил священник. — Любили мы уже потом, когда деток вместе поднимали, дом обустраивали, помогали друг другу. А поначалу… Присмотрел я ее, поняла?

— Как это?

— Обыкновенно и присмотрел. В семинарии ведь как? Хочешь в храме служить — женись. Волей-неволей нужно невесту присматривать. А она — сама дочка попа деревенского, толковая, в строгости воспитанная, аккуратная. Образованная к тому же. Я все учел, милая моя. И не прогадал. Вот как мужчина-то умный женщину присматривает. Я и сыновей своих так же наставляю. Жениться надо раз и навсегда, и выбирать так, чтобы не жаловаться потом!

Подошли к дому Вознесенских. Матушка Александра работала в саду. Увидев гостью, улыбнулась приветливо. У Аси от сердца отлегло. Что ж, если и знает — не сердится, что она Алешке отказала.

Сели завтракать на открытой веранде.

— Мы вот с Асей все о любви рассуждали, — хитро сверкнув глазами, сказал отец Сергий.

— Что ж, хорошая тема, — уклончиво откликнулась хозяйка.

— Не верит девица, что ты, матушка, за меня без любви пошла!

— Отчего же без любви? — серьезно возразила матушка Александра.

— Али любила? — прищурившись, вопросил супруг.

— Как не любить? Профиль-то у тебя орлиный был. Так и пронзал глазищами. А сам серьезный… Просто патриарх будущий!

— Вот те раз! — расхохотался отец Сергий. — Вот так попадья! Я с девушкой благочестивые беседы веду, на путь истинный наставляю, а она, проказница, сказки о любви распускает!

— Да ну тебя, — отмахнулась супруга.

Но отец Сергий не унимался:

— Профиль ей мой приглянулся! Слово-то какое нашла!

У Вознесенских Ася отогрелась душой. Уходила тихая, задумчивая. Отец Сергий проводил ее до моста, постоял, глядя, как она удаляется по качающимся доскам.

Он нарочно не заговаривал с девушкой о сыне. Сердит был на отпрыска. Ну что за сватовство тот устроил! Смех один. Вот если бы открылся родителям, да благословения попросил, да доверил это дело отцу, а не брату неопытному! Все вышло бы по-другому.

То, что с ранних лет Алешка неравнодушен к этой девочке, они с матушкой замечали. И меж собой посмеивались над сыном. Тот, малец, злился на себя за слабость — надо же, влюбился в девчонку! И от этой злости на самого себя, стремясь быть похожим на старшего брата, который казался занятым только сугубо мужскими увлечениями — охотой, рыбалкой, — Алешка всеми способами стремился вытравить в себе свою слабость, обижал девочку, а потом сам же и страдал.

Алешка горячий, наломал дров. Да и взрывной — сразу вспылил, закрылся. Рапорт подал на фронт. Мать просила, чтобы хоть к брату Владимиру поближе попросился, а он, дурачок, уперся: «Куда пошлют!»

Одно оставалось отцу: молиться.

По вечерам после службы, оставшись в храме один, он молился всем святым воинам, клал земные поклоны бесчисленные.

Только лишь образа, освещенные дрожащим светом восковых огарков, видели отца Сергия таким: смиренным, покорным, просящим.

Ни домашние, ни тем более прихожане не подозревали, что их батюшка способен так истово, самозабвенно молиться, с обильными слезами, стекающими в начинающую седеть бороду. Обычно во время службы он виделся прихожанам как повелитель, как мудрый и сильный пастырь, знающий, куда вести свое стадо. Ныне в его уединенных молитвах присутствовало столько страстной мольбы и слез, что, поднимаясь с колен, он оказывался совершенно опустошенным. И чтобы не явиться таким пред всевидящее око супруги, он частенько после подолгу стоял на берегу и любовался закатом или же спускался к воде, сидел на траве, наблюдая неспешное течение Учи, игру мальков на мелководье или беспокойную деятельность ласточек.

Никогда отцу Сергию не доводилось брать в руки ружье или же удочку.

По молодости некогда было — много времени и сил отдавал службе и общественной деятельности. Хотелось все успеть. Теперь, когда возникла острая необходимость в общении с природой, он понял вдруг, что уже не сможет убить живое существо, будьте волк или карась, все едино. Когда в нем появилась эта нежданная жалость ко всему живому? Эта боль обо всех, берущая за сердце так, что трудно дышать…

Духовные перемены, незаметно происходящие внутри, наблюдала лишь его удивленная душа. Внешне он оставался все тем же отцом — добрым, но строгим, иной раз и суровым. Впрочем, с подросшими детьми все больше шутил. Вот и с подружкой дочери, Асей, он взял в разговоре все тот же шутливый тон, хотя иной раз хотелось и пожалеть. Легко ли девочке так рано остаться без родителей?

Только у самого моста, прощаясь, он сказал вдруг совершенно серьезно, чем удивил Асю:

— Давай, дочь моя, договоримся. Что бы ни случилось… Если тебе даже только погрезилось, что может что-то случиться, ты сразу придешь ко мне. Хорошо?

— Хорошо, батюшка.

Ася шагала по тропинке в сторону Буженинова и улыбалась. И что плохое может с ней случиться, когда теперь она как раз ждет от жизни только хорошее? Одного только счастья, от предчувствия которого замирает сердце и томительно жжет внутри?

Приятно идти по утоптанной проселочной дороге вдоль берега с его камышами и кувшинками, слушать доносящийся из-за реки вечерний перезвон городских колоколов, ощущать свою легкость и молодость, нести с собой грусть и спасительные мечты, которые частенько молодым девицам благополучно заменяют действительность.

На лугах по обе стороны тропинки тут и там пестреют колокольчики, ромашки и лютики. Розовый клевер покачивает головками, высоко-высоко в небе висит жаворонок, часто-часто взмахивая крыльями. Его песня разносится вокруг, улетая в поля…

Стоял июль — месяц душистых ягод, краса лета, зеленое пиршество года. Цвела липа, наполняя окрестности медовым запахом. В полях за Останковом бабы ворошили сено. И все это — тепло солнца, спелость земляники, душистые травы, песня жаворонка, — все вместе как-то так ловко подхватило Асино настроение и закружило по-своему, как хотелось озорному месяцу июлю.

По мере того как она удалялась от города и приближалась к замку, нечаянно-негаданная радость откуда ни возьмись замаячила, приблизилась, пробралась внутрь ее существа и начала там свой праздник. Это было ничем не объяснимое состояние. Она не понимала его причины, но не противилась ему.

Асе захотелось кружиться и петь, и она позволила себе закружиться и запеть. Кружась и напевая, она не услышала вовремя скрипа колес, а когда тень почтовой коляски настигла ее, она смущенно отошла с дороги, уступая место двум лошадкам.

Бричкой правил важный усатый кучер, пассажиром был господин в клетчатой крылатке и английского фасона кепи. Неужели пассажир мог наблюдать, как она кружится? Какой конфуз! Ася вспыхнула.

Больше всего ее занимало в тот момент, заметил ли путешественник ее легкомысленные пассы на дороге, и она, нахмурясь, — взглянула ему прямо в лицо. И только она это сделала, сердце выстрелило в голову, румянец затопил щеки, и она не сумела скрыть своего удивления.

Незнакомец по-своему растолковал отразившиеся на лице девушки эмоции, велел кучеру остановиться и, перегнувшись через борт коляски, спросил:

— Мадемуазель, может быть, вас подвезти?

— Лев! — вырвалось у нее, когда не осталось сомнений в том, что это действительно он. Глядя в веселые приветливые глаза под козырьком щегольского летнего кепи, она с опозданием поняла, что допустила неучтивость и немыслимую для девушки вольность, и что она уже не тринадцатилетнее дитя, и что, возможно, он вовсе забыл ее и, конечно же, не узнает… Но дело было сделано.

Путешественник в бричке на секунду опешил. Внимательно вглядываясь в темно-серые, цвета грозового неба, взволнованные глаза девушки, в ее привлекательное строгое лицо с легкими крылышками бровей, он все же не смог узнать ее. Заинтригованный, он выпрыгнул из коляски и велел кучеру потихоньку ехать, тогда как сам направился к Асе. Она уже понемногу начала справляться со смущением.

— Не припомню… мы знакомы?

— Не припомните! В таком случае вынуждена отказаться от вашего предложения, — притворно сокрушаясь, вздохнула Ася. — Я не сажусь в бричку к незнакомым мужчинам.

— Но вы назвали мое имя. Я буду не я, ежели не разгадаю эту загадку.

Они пошли рядом. Некоторое время Лев молчал, сбоку взглядывая на девушку, теряясь в догадках.

— Умоляю вас, хоть одну подсказку. Всего одну! Ася задумалась.

— Пожалуй, я подскажу вам. Моя подсказка будет состоять из трех слов. Лошадь. Форель. Король.

Лев молча шел рядом с ней, добросовестно размышляя, и она успела поймать себя на мысли, что он, настоящий, конечно же, весьма отличается от того прежнего, поселившегося в стране ее детских грез. Это был взрослый человек, черты лица которого успели утратить юношескую мягкость и приобрели мужскую завершенность линий, большинство из которых были прямыми, короткими, резкими. И только глаза, сохранившие прежний веселый блеск, соединяли нового Льва с тем, прежним,

придуманным. Думая так, она совершенно успокоилась, пришла в себя. От первого сильного всплеска эмоций не осталось и следа.

— Лошадь… форель… король… — медленно повторял он, не сводя с нее глаз. Что-то мелькнуло в его взгляде, он даже приостановился, словно надеясь в ее облике найти недостающее звено головоломки. — Лодка… костер… — выстраивал он предполагаемую цепочку, цепко следя за выражением лица своей спутницы. Но она отвернулась и с легкой улыбкой смотрела в сторону. — Стойте! — радостно закричал он. — Я вспомнил! У вас редкое и очень красивое имя…

Захваченный игрой, он остановился сам и остановил ее, взяв за кончики пальцев и заглядывая в глаза, словно там можно было увидеть следующую подсказку. Но она была безжалостна. Как он мог забыть? Ведь она-то не забыла!

— Я не помню имя. Молю вас о подсказке. Ведь я на правильном пути?

— Один из летних месяцев.

— Август! Ну конечно же, вы — Августина! Боже… но как вы повзрослели… Никогда бы не узнал!

Его восхищение выглядело искренним. Она улыбнулась.

Вернулось то ощущение легкости в общении, которое возникло сразу тогда, три года назад. Они вновь познакомились. Лев направлялся в замок по приглашению хозяев. Как, она там работает? Вот так сюрприз! Ну и как ей замок изнутри? Не хуже, чем снаружи? А что понравилось больше?

— Конечно же, водопровод!

— Вот это да! И это ответ женщины? Августина, вы меня поражаете! Водопровод!

Так, весело болтая, они дошли до парка. Чемоданы архитектора уже заносили в дом. Навстречу им по дорожке бежала Лиза. Ее глаза беспокойно блестели. Она приготовилась что-то сказать своей гувернантке, но увидела гостя, остановилась как вкопанная, затем лицо ее озарила улыбка радостного узнавания.

— Лев! — И девочка бросилась гостю на шею. Тот подхватил ее, закружил.

Ирина Николаевна бросила с крыльца:

— Лиза! Манеры! Вам уже не десять лет.

Архитектор опустил девочку на землю и теперь смотрел только на хозяйку, забыв поздороваться.

— Вы к нам надолго? — не обращая внимания на замечание матери, тараторила Лиза. — Какое счастье, что вы приехали! Теперь будет весело!

— Лиза, папа пригласил господина архитектора на охоту. А не для того, чтобы играть с тобой. Как добрались, Лев?

— Благодарю вас, Ирина Николаевна. Вы, как всегда, затмеваете солнце…

— А вы, как всегда, щедры на комплименты. Вы уже успели познакомиться с фрейлейн Августиной?

— Да. Лизе повезло с учительницей. — Сказав это, Лев даже не взглянул в сторону Аси.

Ася с удивлением наблюдала за диалогом хозяйки и гостя. Слова, что они говорили, были словно лишними. Поединок взглядов, возобновляющий давнюю дуэль, был гораздо выразительнее слов.

— Я заждалась вас, фрейлейн Августина! Я думала уже, что вы не вернетесь! — вдруг сказала девочка.

— Откуда такие мысли, Лиза?

— Ну что ж, мы рады, что вы посетили нас вновь, Лев, — сказала хозяйка, и вся процессия направилась в дом. На крыльце стоял приказчик и с кислой миной смотрел на них. Впрочем, когда процессия приблизилась, он поклонился и исчез.

Архитектора поселили в левое крыло, напротив классной.

За завтраком Лиза сразу же попыталась завладеть вниманием нового лица, заявив, что в прошлый свой приезд он обещал научить ее кататься на лошади.

— Здесь всем некогда научить меня! — заявила она.

— В наше время девушке вашего круга это необходимо, — согласился Лев. — Может быть, ваша матушка не откажет составить нам компанию?

И Лев и Лиза разом повернулись к Ирине Николаевне.

— Вот уж увольте, — поспешно отказалась та и повернулась к Асе: — А вы, Августина? Вы ведь не против конных прогулок в обществе Лизы и господина архитектора?

— Я, собственно, никогда не ездила верхом, — призналась Ася.

— Нет, это никуда не годится! — убедительно возмутился Лев. — Это нужно срочно исправить. Ирина Николаевна, если вы позволите, я возьмусь обучать юных дам верховой езде…

И он взглянул на хозяйку странным, испытующим взглядом. Она выдержала взгляд и с улыбкой ответила:

— Лев, делайте что хотите! Этот дом — ваше творение, и вы для нас самый почетный гость! Ведь я права, дорогой?

Полковник, занятый омлетом, что-то буркнул и кивнул. Лев даже не взглянул в его сторону. Он, не мигая, смотрел на хозяйку, тщетно пытаясь разглядеть что-то за шелухой слов.

— Мама, но у меня нет амазонки! — поспешно заявила Лиза. Она хорошо усвоила, что с матерью нужно договариваться сразу, пока та не передумала.

— Завтра же папа пошлет за портным — и тебе, и фрейлейн Августине сошьют необходимое платье, дорогая.

И снова Ася поймала на себе сальный взгляд приказчика. Вероятно, на лице ее отразилось что-то такое, отчего архитектор попеременно взглянул на них обоих — на нее и на приказчика.

Лев сдержал слово и на следующий же день начал обучение. Через несколько уроков Ася уже неплохо держалась в седле. Хуже дело обстояло с Лизой — ей мешал характер. Если у девочки не получалось что-либо, она надувала губки и садилась под дерево, отказываясь продолжать занятия.

В это время Лев и Августина скакали по лугу, не обращая на девочку никакого внимания.

Они болтали о разных вещах, а однажды он спросил:

— Августина, я заметил, что вам чем-то неприятен один человек в замке. Можете не отвечать, если не хотите.

— Вы весьма наблюдательны. Увы, это так.

— Он докучает вам?

Ася промолчала. Она не знала, как обозначить поведение приказчика. Ей просто неприятно его присутствие.

— Вы мне очень симпатичны, Августина, и я не хотел бы, чтобы вам кто-то досаждал. Хотите, я сделаю так, что он не посмеет к вам приблизиться?

Она с интересом взглянула на него. Впрочем, ей хотелось постоянно смотреть на него. Его лицо настолько притягивало взгляд, что она с трудом заставляла себя не смотреть на него слишком долго.

— Как же вы это сделаете?

— Это уж моя забота. Вам только нужно будет мне немного подыграть. Согласны?

— Согласна.

О! Как ей приятно было сказать ему это слово: согласна! Она готова была подыграть, она готова была находиться с ним рядом весь день! Они разговаривали, совершенно позабыв о воспитаннице.

Выдержать такое наказание для Лизы было трудной задачкой. Подувшись какое-то время, она поднималась и подходила к своей лошади. Тогда Ася и Лев возвращались, и урок продолжался.

С появлением в Буженинове архитектора жизнь для Аси приобрела новые краски. Просыпаясь поутру, она сразу вспоминала: Лев.

У нее были прежние занятия и прежние обязанности, и все же музыка ее жизни звучала иначе. Совсем иначе.

Его «игра», в которой она согласилась подыгрывать, состояла в их взаимном флирте, который они затевали, находясь в обществе приказчика. О, это была увлекательная и волнующая игра! Поначалу Ася опасалась, как посмотрит на это Ирина Николаевна, но хозяйка была настроена благодушно и к дружбе Аси и архитектора отнеслась снисходительно. Приказчик хмурился, злился, но теперь не имел никакой возможности вырасти перед Асей как из-под земли — почти всегда рядом с ней находился Лев. Конечно, она понимала, что отчасти их игра предназначена Ирине Николаевне. Но иногда ей начинало казаться, что это уже и не игра…

Всей большой компанией ходили в лес на пикники, и среди множества разговоров один обязательно принадлежал ей и ему. Позже наедине она мысленно перебирала каждое слово.

— Взгляните на этот гриб. Белый?

— Нет, подосиновик.

— Не может быть, Августина. Здесь и осин-то нет. Вы нарочно меня дразните?

— Какой же это белый? Как вам не стыдно!

— Я нарочно спросил, чтобы вы бранились. Мне нравится, когда у вас строгое лицо.

«Мне нравится, когда у вас строгое лицо… мне нравится… лицо». На все лады она перебирала подаренные ей фразы.

Он приходил в классную во время урока и смешил Лизу. Ася делала вид, что сердится, но на самом деле любила, когда он приходил.

— Ваша фрейлейн, Лиза, вас совсем замучила. Предлагаю отправиться на рыбалку. Возражения имеются?

Лиза отвечала ему обожающим взглядом, который Ася себе позволить не могла.

И они надевали соломенные шляпы и отправлялись на рыбалку. У них было специальное место — пологий бережок весь в камышах, в тени старого дуба. Здесь хорошо было сиживать в жаркий день, перебрасываясь словами, смотреть на поплавок и радоваться улову.

Правда, улов этот по большей части шел кошкам, которых на ночь запускали в подвал замка для ловли крыс.

Уложив Лизу, Ася отправлялась в библиотеку. В тот вечер она решила написать письмо Мане Вознесенской. Усевшись за длинным дубовым столом, крытым зеленым сукном, она обмакнула перо в чернила и вывела верхнюю строчку: «Милая Мари, здравствуй!»

Едва начертав приветствие, положила перо. Что писать о себе? Как описать то состояние предчувствия, которое полностью захватило ее и ведет за собой?

Хотела описать замок и свои занятия с подопечной, но что-то мешало. Что-то томило внутри. Словно то, что происходило с ней по внешнему плану, было не главным. И пока не станет происходить что-то главное, писать вроде бы и не о чем. Она забыла о письме и сидела, подперев кулачком щеку, глядя на догорающую за окном зарю.

Она услышала шаги и сразу узнала их. Шаги были мужские, но не тяжелые, как у полковника, не небрежные, как у приказчика, и не осторожные, как у доктора. Шаги были молодые, уверенные, волнующие.

— Августина! Вам не совестно?

Лев прошел к окну и сел на подоконник.

— Почему же мне должно быть совестно?

— Вам шестнадцать лет! А вы проводите свои вечера в библиотеке! Это безобразие.

Тембр его голоса касался кожи, заставлял волноваться. Ася с замиранием сердца прислушивалась к себе. Догадывается ли он, как действует на нее его голос?

— Где же я должна проводить свои вечера, Лев? Может быть, вы мне подскажете?

— Взгляните, какая ночь за окном!

Она подошла к окну, и ощущения, подстерегающие теперь повсюду, обрушились на нее. Его голос, его запах, его рука в темных коротких волосках…

— Вы предлагаете прогуляться? А Ирина Николаевна? Остальные?

— Доктор опасается простуды для нее, — ответил он с некоторым раздражением. — Но ведь вы, Августина, не боитесь простуды?

— Я могу простудиться только зимой. У меня крепкое здоровье.

— Я так и подумал.

Они спустились из башни через гостиную, в которой шла оживленная игра. Доктор что-то говорил, пряча карты от полковника, Ирина Николаевна смеялась. Приказчик ворошил угли в камине.

— Никто не надумал прогуляться к реке? — громко спросил Лев, на что полковник ответил:

— По-моему, вам, молодые люди, будет веселее без сопровождающих. Не так ли?

Юдаев открыл было рот, но хозяйка позвала его раздавать карты. После секундного колебания он повиновался.

Доктор что-то сказал, должно быть, соглашаясь с хозяином. От Аси не укрылась некоторая досада в глазах архитектора. Впрочем, это было мимолетным впечатлением, которое тут же испарилось, едва он повернул к ней свое лицо и заговорил. Они спустились вниз и направились к реке.

Здесь, уткнувшись носами в песок, стояли в ряд несколько лодок.

Ася забралась в одну из них, Лев оттолкнул посудину и прыгнул сам.

Замок — едва освещенный окнами среднего этажа — казался отсюда мрачным, таинственным. Луна вынырнула из-за макушки сосны и последовала за лодкой.

Только лишь редкий всплеск рыбины или скрип уключины нарушали волшебную тишину. Они были одни, и необходимость в их игре отпала, и от этого возникла некоторая неловкость.

— Расскажите мне о себе, — попросила она и удивилась, как звучит в ночи ее голос. Словно чужой.

— Рассказать? А не лучше ли ничего не знать… Тогда вы, Августина, можете сами придумать мою историю, а я — вашу.

— Я уже придумала вашу историю. Давно. Когда увидела вас впервые.

Пытаясь не выбиваться из созвучия ночи, Ася заговорила тише. Слова, сказанные шепотом, сокращают расстояние между людьми. Ася поняла, что готова рассказать ему все — все свои мысли, мечты, открыть чувства! Она испугалась на миг, но лишь на миг.

— Интересно.

— Вы показались мне сказочным принцем из далекой страны. Мне подумалось, что вы можете все и мир лежит у ваших ног… Вы были так не похожи на тех, кого я знала до вас.

— Теперь ваши представления обо мне изменились?

— Теперь… да, наверное. Но ведь это не важно. Я знаю точно, что наша встреча неслучайна.

— Вот как? Откуда же такая… уверенность?

Ася не видела в темноте выражения его лица. Он стал разворачивать лодку, и теперь они поплыли против течения. Грести приходилось с усилием. Асе показалось, что Лев чем-то огорчен или недоволен. Но интуиция не подсказала ей, что теперь лучше уйти от разговора, применив невинное женское кокетство. Вернее, она не стала слушать голос интуиции.

Но с самых первых минут их новой встречи она чувствовала к нему такое доверие, которое исключало любую возможность недосказанности.

— Цыганка нагадала мне, что моим мужем станет человек на коне, и я увижу далекие края.

Повисла пауза. Ася тотчас пожалела о сказанном. Она почувствовала себя будто бы раздетой.

— Человек на коне, по-вашему, — это я?

Только бы он не засмеялся, она этого не перенесет!

Остаток пути прошел в молчании. Ася не знала, как расценить это молчание, и полагала, что объяснение произойдет на берегу.

Лев молча привязал лодку, подал ей руку. На лице его теперь легко читалась досада. Очарование прогулки разрушилось.

— Вам не нужно было мне этого говорить, Августина. Он двинулся к замку, оставив ее стоять на тропинке.

Она нарушила правила игры! Она сделала неверный ход. Все рухнуло. Как дальше жить?

Совершенно подавленная, Ася поплелась в замок и черным ходом, чтобы не попадаться никому на глаза, пробралась к себе.

Нужно ли говорить, что в эту ночь ей так и не удалось уснуть? Она мучилась от собственной глупости, перебирала в памяти каждое слово, заливалась краской стыда и навзрыд плакала в подушку.

Утром поднялась с красными от бессонной ночи глазами и совершенно разбитая, не вышла к завтраку. Сказавшись больной, решила целый день провести в комнате.

Ирина Николаевна привела доктора.

— Типичная инфлюэнца! — заявил Дмитрий Ильич, проведя довольно поверхностный осмотр. — А я, заметьте, предупреждал о вреде этих поздних прогулок…

Ася уже решила, что ее оставили в покое, но примчалась Лиза и принялась с порога выговаривать:

— Вы нарочно заболели, нарочно! Мы ведь уговаривались сегодня кататься верхом! И день отличный!

— Лиза, попросите Льва. Он вам не откажет. Вы же видите, мне нехорошо.

— Льва! Он с самого утра куда-то делся, и за завтраком его не было!

Лиза обиженно надулась. Ася отвернулась к окну.

«Ну и пусть! Ну и пусть! — твердила Ася про себя, глядя, как за окном в ясном небе плывут редкие облака. — Теперь он станет избегать меня. Ну и пусть!»

— Ну и пусть, ну и пусть, ну и пусть! — бурчала себе под нос Лиза, торопливо шагая через хозяйственный двор к конюшне.

Подойдя ближе, она огляделась. Конюх торчал возле кухни, где кухарка чистила рыбу.

Возле конюшни, привязанный к столбику, топтался оседланный Байрон. Значит, архитектор где-то поблизости…

Не теряя времени, Лиза отвязала коня, подвела его к скамье и довольно ловко, по крайней мере без посторонней помощи, со скамьи забралась в седло.

Байрон, чувствуя непривычную легкость седока, капризничал, гарцевал по кругу, пока красная от усилий Лиза пыталась направить его куда следует. Наконец ей это удалось — конь, повинуясь ее требованиям, тихонько пошел прочь от конюшни, по дорожке к пруду и, обогнув пруд, оказался на просторе. Лизе показалось, что она слышит чей-то окрик со стороны замка. Не оглядываясь, Лиза ударила коня пятками по бокам, тот взвился и взял с места в галоп. Девочка не ожидала от коня подобной прыти, пригнулась, вцепилась в поводья, но остановить Байрона не сумела. Конь несся по лугу, привыкший на этом участке двигаться галопом. Лиза зажмурилась и закричала. От ее крика конь шарахнулся в сторону, свернул к лесу и помчался, уже совершенно неуправляемый.

Теперь Лиза думала об одном — не вылететь из седла. Они промчались мимо березовой рощи, миновали опушку соснового леса, и вдруг Байрон остановился как вкопанный. Лиза открыла глаза. Вокруг был смешанный лес. Солнце продиралось сквозь ветки, било в глаза. Пальцы девочки побелели от напряжения, но она не рискнула их разжать. Вдруг где-то в глубине заржала лошадь. Байрон ответил ей и двинулся на зов.

Лиза не смела пошевелиться. Конь двигался по лесной дороге и вскоре пришел на поляну, где стояла привязанная лошадь отца. Там за мохнатыми хвойными ветками стоял бревенчатый охотничий домик. Лиза с облегчением вздохнула. Лошади терлись мордами друг о друга. Она осторожно размотала с ладоней поводья, пошевелила пальцами. Обессиленная, она сползла с коня и уселась на траве. Лиза растирала онемевшие пальцы и с упоением плакала. Сейчас выйдет отец, пожалеет ее, как прежде, и все будет хорошо. Так сладко было жалеть себя, тихо плакать и знать, что сейчас тебя непременно пожалеет еще и близкий человек! И утрет твои слезы. А слез было много, они не кончались. Лиза была готова зареветь громче, когда услышала голоса.

То, что отец может появиться не один, ей почему-то не пришло в голову. Чтобы приказчик или кто-нибудь еще из прислуги увидел ее слезы? Ну уж нет!

Она проворно наклонилась и подолом утерла лицо.

Девочка сидела в тени раскидистой ели, со стороны поляны ее не было заметно. Зато для нее вся поляна и домик были на виду. И она сразу увидела, как на поляну со стороны реки вышли двое. Впереди шла женщина, она вытирала мокрые волосы. Из одежды на ней была только прозрачная батистовая сорочка на тонких бретельках. Местами сорочка намокла и бесстыже липла к телу.

— Полковник, догоняйте же! — крикнула женщина и побежала.

Лиза приросла к земле. Это была их тихая как мышь горничная Татьяна, которую никто не замечал — так скромно и незаметно она вела себя в доме. Лиза поняла, что по голосу она никогда не узнала бы горничную, поскольку голоса ее скорее всего прежде не слышала.

— У, какой вы! Неужели устали? — смеялась Татьяна, бегая вокруг кустов и отмахиваясь от своего спутника полотенцем.

Отец Лизы был в одних кальсонах, которые тоже местами промокли.

— Уморила, бестия, — усмехнулся он и упал на траву. Горничная подбежала и упала сверху.

Лиза с ужасом и отвращением наблюдала, как отец обнимает Татьяну, как они катятся с пригорка под уклон. В ушах звенел довольный смех горничной.

Лиза попятилась назад, пролезла под елью и, оказавшись на просторе, побежала куда глаза глядят.

Выйдя из леса, она оказалась на дороге и поплелась, не зная направления. Через какое-то время ей почудилось, что за ней кто-то идет. Оказалось, пристыженный Байрон в сопровождении лошади отца. Некоторое время Лиза шла впереди лошадей, затем устала, забралась на коня и предоставила ему привезти ее домой.

Она была уверена, что в замке подняли переполох, что все, включая конюха и кухарку, ищут ее. Сначала придумывала себе оправдания, затем решила, что будет гордо молчать.

Спешившись у пруда, она вошла в замок через черный ход и решила спрятаться в библиотеке, дабы избежать расспросов матери.

Поднявшись в башню, тенью скользнула мимо диванной и остановилась. Там кто-то был. Девочка сделала шаг назад, остановилась как раз напротив приоткрытой двери и увидела мать. Та сидела совсем близко к доктору и обеими руками обнимала его за шею. Ее длинные пальцы перебирали волосы на затылке Дмитрия Ильича, а тот гладил обнаженное колено матери!

Лиза машинально отступила назад, к лестнице, но что-то заставило ее вернуться. Она толкнула дверь в диванную:

— Вы все гадкие! Гадкие!

Мать и доктор вскочили. Лиза схватилась за горло — что-то сильно сдавило ей грудь, она не могла дышать. Она сползала по стене вниз, хватая ртом воздух.

— Ненавижу… вас всех…

Ася твердо решила не выходить к обеду. Ее терзали противоречивые чувства. Она в сотый раз со стороны пересматривала собственное поведение во время вчерашней прогулки, и находила его ужасным. Ей пришли на ум слова Вознесенского относительно Эмили: «Терпеть не могу влюбленных восторженных барышень…» Это ужасно! Вчера она вела себя совсем как Эмили! Хуже, чем Эмили! Она достойна презрения, которое архитектор ей в полной мере и демонстрирует.

Позже, обругав себя как следует, Ася начала наступление па архитектора. Но он-то каков! Заманил ее кататься на лодке, предложил выдумать его историю… Это ведь не ее идея, его! И вот ее история ему не понравилась! И она же виновата!

Злость помогла ей. Ася убедилась, что куда-то делся налет обожания, с которым она готова была взирать на этого человека. Она больше не будет смотреть в его сторону! Подумаешь, ему не понравились ее слова! Она такая, какая есть. А кому не нравится…

Размышлениям помешал шум, доносившийся из правого крыла. Там что-то упало, раздался крик, кто-то пробежал по галерее.

Ася выглянула в коридор. Первое, что бросилось в глаза, — плетью повисшая рука Лизы. Девочку нес перепуганный доктор.

Следом бежала Ирина Николаевна и что-то говорила, говорила не переставая.

— Где Татьяна? В этом доме есть хоть одна горничная? Августина? Да найдите хоть кого-нибудь из прислуги!

— Что с Лизой?!

— Приступ, — на ходу ответил доктор. — Принесите лед! Скажите кухарке, пусть вытащит с ледника…

Ася побежала вниз и на лестнице столкнулась с архитектором.

— Августина, я хотел…

— Извините, я спешу. Лизе плохо, нужен лед.

Они вместе прибежали на кухню. Лев отобрал у копуши-кухарки ключи, сам побежал на ледник.

Когда они вернулись в детскую, доктор уже уложил девочку в подушки и, засучив рукава, колдовал над ней.

Ирина Николаевна беспокойно металась по комнате, хватая вещи дочери, бессмысленно перекладывая их с места на место.

— Откройте окно! — приказал Дмитрий Ильич.

Лев распахнул окно, в комнату влетел летний теплый ветер.

— Ирина Николаевна, выпейте валериановых капель. — Ася усадила хозяйку, протянула ей склянку с лекарством. Та, похоже, с трудом понимала то, что ей говорят. Она оттолкнула руку гувернантки и крикнула в спину доктора:

— Ну сделайте же что-нибудь! Почему у нее губы синие? Почему у нее губы синие, я вас спрашиваю, доктор!

— Сейчас все пройдет, — повторял тот, — сейчас пройдет. — Но почему так долго? Почему долго?!

У Ирины Николаевны началась истерика. Лев обнял ее за плечи, вывел из комнаты, а Ася взяла Лизину руку. Ладонь девочки была холодной и вялой.

— Может быть, я разотру ей руки?

— Вы, Августина, посидите с ней. Просто подержите ее за руку. Я пойду взгляну, чем можно помочь Ирине Николаевне.

Доктор ушел. Ася устроилась на стуле рядом с кроватью девочки. Она держала ее руку в своей и приговаривала:

— Все позади, Лиза. Все позади. Теперь нужно собраться с силами и открыть глазки. Ну же, Лиза, я знаю, что вы меня слышите.

Ася сейчас вдруг захотела быть сильной. Такой сильной, что-бы поделиться с воспитанницей, перелить ей часть своих сил.

И она взяла в свои руки вторую ладошку Лизы и стала держать их обе и приговаривать что-то ободряющее. Хотя по большей части она ободряла саму себя.

Через некоторое время ресницы Лизы дрогнули, и она отрыла глаза.

— Боже, Лиза! Как вы нас напугали!

— Где я? Что со мной?

— У вас был приступ, но теперь все позади.

— Приступ… Мне холодно.

— Ах да. У вас лед на груди. Я сейчас уберу.

— Не уходите. Дайте мне вашу руку.

— Да-да. Сейчас.

Ася вернулась на место.

По коридору раздались шаги. Тяжелые — мужские — и торопливые, мелкие — женские. Распахнулась дверь, в комнату вошел полковник. Из-за его плеча выглядывала Ирина Николаевна.

— Ты очнулась? Тебе лучше, дорогая? Как же ты нас напугала, глупышка…

— Вы не любите меня! Уходите! — Лиза пыталась подняться. От усилий ее шея вытянулась, сквозь тонкую ткань сорочки поступили острые ключицы. Лицо, и без того всегда болезненно-бледное, исказила боль.

— Лиза! Доченька, что с тобой? — недоумевал полковник.

— Уходите все! Вы не любите меня! Уходите! Все уходите, кроме Августины.

Полковник, совершенно потрясенный, отступил в коридор.

— Лиза, лежите, все ушли. Мы с вами одни.

Было слышно, как в коридоре полковник раздраженно допрашивает доктора.

— Так бывает. Это шок. Шок. Это бывает, — твердил Дмитрий Ильич.

Ирина Николаевна плакала.

Ася по-настоящему испугалась. Она не понимала Лизу и боялась нового приступа.

В дверь осторожно поскреблись. Лиза умоляюще воззрилась на гувернантку.

— Не волнуйтесь, Лиза, я с вами.

Дверь скрипнула, показалась физиономия архитектора. Собрав, вероятно, все запасы своего артистизма, он состроил такую мину, что было невозможно не улыбнуться.

— Можно войти? — на манер опоздавшего ученика спросил он. Ася взглянула на девочку.

— Войдите, — разрешила та.

Лев, продолжая изображать грустного клоуна, втащил себя в комнату. Покрутился возле стола, взял в руки карандаш и листок бумаги.

Он что-то набросал на нем и протянул дамам. Ася взглянула. Это был шарж на доктора. Дмитрий Ильич на рисунке был очень похож. Немного преувеличенно вырисованный нос и приподнятые высоко густые брови делали его весьма потешным.

Ася передала картинку Лизе. Девочка улыбнулась.

А Лев уже рисовал кого-то еще, и еще…

Приказчик вышел надутым, точь-в-точь индюк!

Лиза посмеялась. На следующей картинке была горничная Татьяна. Ася сразу узнала ее по острому носику и волосам, собранным в пучок.

Лиза будто обожглась о картинку. Отдернула руку.

— Ненавижу! Нарисуйте ей бородавку на носу.

— Лиза, но у нее нет бородавки!

— Так пускай будет! Жаба!

Ася в недоумении оглянулась на архитектора — тот лишь плечами пожал. Ася взяла книгу и начала вслух читать. Девочка не возражала. Лежала, отвернувшись к стене, и молчала.

Позже, когда Лиза уснула, они вышли в классную.

— Она пугает меня, — тихо проговорила Ася. — Я не понимаю, в чем дело. Может быть, вы понимаете?

— Возможно, девочку обидели? В чем-то отказали ей, мало ли?

— Но откуда столько ненависти? Она единственный ребенок в этом огромном доме…

— Очень одинокий ребенок, — заметил Лев.

— Но только вчера Лиза была весела, оживленна, а сегодня…

— Будем надеяться, что после сна она станет другой.

— Да. Я должна теперь пойти к Ирине Николаевне. Спасибо вам за помощь, Лев.

— О чем вы? Сущие пустяки. Я хотел попросить у вас прощения за вчерашнее. Я лишь хотел предостеречь вас. Ваши слова…

— О нет. Давайте не будем вспоминать мои слова. — Ася поднялась и устремилась к выходу. — Я прошу вас, обещайте считать их неудачной шуткой!

Она вышла, не дожидаясь его ответа.

Ася пересекла пустую гостиную и направилась в правое крыло. Постучала в спальню хозяйки, но на ее стук никто не отозвался. Тогда Ася решила, что Ирина Николаевна могла сейчас находиться в кабинете мужа. Прошла по коврам в сторону кабинета. Еще издали она увидела, что у дверей кабинета, замерев в позе суслика, стоит горничная Татьяна. Ее остренький носик, так удачно скопированный архитектором, был вытянут в сторону приоткрытых дверей. Зажатая в пальцах фланель бездействовала.

Ковры скрадывали звук шагов, и Ася, подойдя ближе, негромко поздоровалась. Горничная замерла, точь-в-точь как в тот день, когда Ася впервые переступила порог замка, затем быстро, если не сказать резко, обернулась и взглянула на Асю так, как если бы та собиралась ударить ее.

— Что с вами? — испугалась Ася. Но уже в следующее мгновение услышала, как за дверью кабинета разговаривают на повышенных тонах. Она поняла, что Татьяна подслушивала.

— Ах, Августина, что с девочкой? — прижимая фланелевую тряпку к горлу, с придыханием зашептала горничная. — Я слышала, она так страдает, бедняжка!

Горничная уводила гувернантку прочь от кабинета, и Асе отчего-то хотелось ответить резко на ее приторные вопросы. Но она уже догадалась — к хозяйке сейчас не стоит обращаться.

— Девочке лучше. Даст Бог, к утру все образуется.

— Да, да. Дай-то Бог… Такая болезненная, бедняжка…

Ася поторопилась вернуться в детскую.

Следующую ночь она провела в комнате своей воспитанницы, то и дело просыпаясь и прислушиваясь к ее дыханию.

Их разбудили птицы.

Лесные птахи подняли такой щебет, что было невозможно не проснуться. Где-то невдалеке мерно выстукивал дятел. Он разбудил кукушку, и та принялась куковать. Лиза открыла глаза и, увидев Асю, разулыбалась.

— Я хочу плавать! — заявила она. — Давайте сегодня пойдем плавать?

— Нельзя. Олень копытце обмочил. С этого дня не купаются.

— Жаль… Что это — кукушка? Кукушка, кукушка, сколько мне жить?

— Лиза! Что за глупости вы спрашиваете? Такая взрослая девочка, и какие-то суеверия?

Кукушка умолкла.

Некоторое время обе молчали, слушая, как работает в парке дятел.

— Давайте, фрейлейн Августина, сегодня не выйдем к завтраку? Пусть нам принесут сюда.

— Пусть.

Они уже оделись, когда в дверь детской постучали. На пороге стояла горничная с подносом в руках.

— С добрым утром! Как вы себя чувствуете, барышня?

Лиза и не думала отвечать. Она насупилась, сжала губы и смотрела на горничную зверьком. Ася попыталась сгладить бестактность, поддержала разговор, строго взглянув на свою воспитанницу.

Но даже когда горничная вышла, Лизино настроение не изменилось. Она отодвинула от себя тарелку с кашей.

— Я не буду это есть. Вдруг она хочет меня отравить?

— Лиза! Что вы такое говорите! — вскричала Ася. — Зачем ей вас травить? Что за фантазия?

— Вы не знаете… — понизив голос до шепота, проговорила Лиза. — Ее нужно опасаться.

Ася несколько секунд не сводила со своей подопечной пристального взгляда. А не подействовал ли вчерашний приступ на психику девочки?

— Еду готовила не горничная, а кухарка, — возразила гувернантка. — И если вы опасаетесь, что Татьяна что-то подсыпала вам по пути из кухни в детскую, то я возьму вашу тарелку, а вы возьмите мою.

— Я вовсе не желаю, чтобы вы рисковали жизнью из-за меня, — серьезно ответила девочка. — Откройте окно.

Ася не стала возражать, открыла окно, и в комнату влетели утренняя свежесть, запахи сосны, ели и дуба, головокружительная смесь августовского леса и его ненавязчивые звуки.

Ася залюбовалась видом из окна, которое выходило как раз на центральную аллею. Меж молодых акаций гуляли задумчивые борзые.

— Альма, Альма! — позвала девочка.

Одна из собак подошла на зов и вопросительно задрала голову. Ася взглянула на Лизу — у той в руках был кусок хлеба, поверх которого горкой лежала рисовая каша.

Хлеб полетел вниз, борзая неторопливо подошла и, как бы извиняясь, взглянув в окно, столь же неторопливо слизала кашу и съела хлеб.

— Лиза, ваша игра мне не нравится, — объявила Ася.

— Подождите! Смотрите за Альмой!

— Покуда мы будем наблюдать за собакой, каша остынет! — сказала Ася и вернулась к столу.

Она расправилась со своей порцией, а Лиза все стояла у окна и смотрела вниз.

— Ну, что Альма? — поинтересовалась Ася, принимаясь за молоко.

— Ася! К нам бричка прибыла, а в ней полиция. И конный урядник!

— Что вы выдумываете, Лиза? Вы начитались книжек о Шерлоке Холмсе?

— Посмотрите сами, ежели не верите.

Ася подошла и, к своему удивлению, обнаружила у ворот бричку, запряженную в пару лошадок, и рядом — урядника с помощником.

— Что я вам говорила? — горячо зашептала Лиза. — Теперь эту крысу непременно арестуют и посадят в острог!

— О ком вы?

— О Татьяне, о ком же еще?! Что же вы стоите, пойдемте же вниз, а то все самое интересное произойдет без нас!

И девочка, не слушая возражений, ринулась вниз. Ася догнала Лизу на галерее. Отсюда как на ладони открывался холл, где собрались почти все обитатели замка.

— Госпожа Остенмайер? — недружелюбно поинтересовался урядник.

— Да, это я. Что вам угодно? — поинтересовалась хозяйка. Она сегодня была в строгом сером платье с высоким воротом и чем-то напомнила Асе классную даму. С ней рядом стоял полковник и сверху вниз взирал на урядника. — В чем, собственно, дело?

— Вынужден вас арестовать, госпожа Остенмайер. До выяснения всех деталей дела.

— Меня? Меня арестовать? — Ирина Николаевна усмехнулась, затем растерянно обвела взглядом всех присутствующих. Ее недоумевающий взгляд искал, за что зацепиться. Она была уверена, что это чей-то нелепый розыгрыш. Но ни на чьем лице не находила зацепки. Все были одинаково ошеломлены.

— Урядник, вы в своем уме?! — прогрохотал полковник. — Что вы себе позволяете?

— Извините, господин полковник, но у полиции имеются все основания к задержанию. Дело серьезное.

— Что? Какое еще дело? Женщину?! За что?! Да я… Да я вас…

— Госпожа Остенмайер, прошу вас последовать со мной.

— Да объясните же, в чем дело! — с трудом сдерживаясь, подступил к уряднику архитектор. Ася видела, как напряжены его скулы, как потемнела кожа на щеках. Лев тяжело дышал.

— А кто вы такой, собственно, чтобы я с вами объяснялся? — недобро усмехнулся полицейский.

Ирина Николаевна инстинктивно спряталась за мужа. Тот побагровел. Он шагнул навстречу уряднику:

— В чем вы обвиняете мою жену? Что такое она могла натворить?

— Госпожа Остенмайер арестовывается по подозрению в немецком шпионаже.

— Да вы шутите, урядник!

— Мне не до шуток, Генрих Аскольдович, — вздохнул урядник. — Вы лучше бы без шума… В управе разберутся…

Когда Ирина Николаевна поняла, что происходящее не розыгрыш, она как-то неуклюже взмахнула рукой, словно ища, на что опереться, и, не найдя, попыталась улыбнуться и сказала:

— Господа, это какая-то нелепая ошибка. Дурацкая ошибка. Скоро все прояснится и…

Ирина Николаевна еще раз рассеянным взглядом обвела собравшихся и увидела дочь. Лиза стояла на галерее рядом с гувернанткой и сверху смотрела на происходящее.

— Лиза, детка, прости меня! Я тебя очень люблю… Лиза сорвалась с места и помчалась на зов.

— Мамочка, мамочка! — повторяла она, повиснув на шее у матери. — Не уходите!

Урядник отвернулся. Видно было, что ему самому неприятна эта сцена.

— Лиза, пойди же к фрейлейн Августине! — взмолилась Ирина Николаевна. Она не хотела плакать, не хотела, чтобы у дочери началась истерика. Но было поздно. Лизу пытались оторвать от нее, уговаривали все, включая приказчика. Но только когда урядник подошел к ним и что-то сказал над самой головой девочки, она попятилась, натолкнулась на доктора, взлетела по лестнице и мимо Аси — вверх, вверх, в башню…

Ася хотела было кинуться за девочкой, но окрик урядника остановил ее.

— Прошу всех не покидать помещение без моего разрешения.

Полковник вызвался сопровождать жену, но урядник отклонил эту просьбу.

Ирину Николаевну увели. Оставшийся урядник долго переписывал собравшихся, расспрашивал каждого о роде занятий, возрасте и происхождении. Все были обескуражены случившимся.

Наконец собравшимся было предложено разойтись по своим комнатам и ожидать приглашения для допроса. Ася отправилась на поиски воспитанницы. Тревога гнала ее из комнаты в комнату — Лизы нигде не было.

Гувернантка обошла все помещения замка, постоянно задавая его обитателям один и тот же вопрос — не видел ли кто-нибудь девочку.

Никто не смог дать ей вразумительного ответа. Она спустилась вниз, намереваясь расспросить кухарку, в холле ее догнал Лев.

— Это просто фарс какой-то! — зло бросил он. — Я еду в город. Нужно разобраться, что за фрукт у них исправник и что за порядки…

— Нет, умоляю вас, не уезжайте! — Ася схватила его за рукав. — Лизы нигде нет! Помогите найти ее, пожалуйста.

Лев с минуту смотрел на нее, затем махнул рукой и широкими шагами вышел из замка. Ася поторопилась за ним.

— В конюшне нет Маркизы, — доложил конюх. Ася и Лев поняли друг друга без слов.

Лев вывел из конюшни Байрона для себя и Орлика для Аси. Сначала они объехали все места, где гуляли втроем. Затем проскакали несколько верст вдоль реки. Безуспешно. Ася была в отчаянии.

— Я думаю, нам нужно вернуться в замок и подключить всех на поиски. Скорее всего урядник закончил свой допрос… — предположил архитектор. — В конце концов, этот доктор! Сидит как сыч…

Как только они вернулись, Асю пригласили в кабинет для разговора с полицейским.

— Итак, барышня, вы — гувернантка Лизаветы Генриховны? — постукивая карандашом по сукну стола, спросил урядник.

— Да.

— Давно ли служите в замке, барышня?

— Один месяц.

— Прекрасно. Скажите… м-м-м… — Урядник заглянул в бумаги и поднял глаза на Асю: — Скажите, Августина Тихоновна… Не замечали ли вы в поведении вашей хозяйки чего-либо необычного?

Ася пожала плечами. Еще не хватало с посторонними обсуждать свою хозяйку!

— Не замечала.

— Может быть, Ирина Николаевна отлучалась куда-то… надолго? Или, напротив, принимала у себя… подозрительных гостей?

— Ирина Николаевна — человек домашний, редко выходила. При мне гостей, кроме господина архитектора, не было.

— Но ведь она, хозяйка ваша, настроена против военной политики нашего государя… Вы ведь не станете этого отрицать?

— Да? Я не знала.

— Ой ли, Августина Тихоновна? Так-таки и не знали? А вот кухарка ваша показала, что разговоры велись… И другие обитатели замка подтвердили.

Ася словно в ледяную воду вступила. Ее обожгло изнутри — до того мерзким представилось ей то, что происходило сейчас. Урядник внимательно наблюдал за ней.

— Со мною Ирина Николаевна обсуждала только вопросы воспитания дочери. В мои обязанности не входили разговоры с хозяевами о политике.

— Браво! — усмехнулся урядник. — К вам не подступишься, барышня. Я слышал, что вы воспитывались в семье господина Сычева? Что ж, это дает мне все основания быть уверенным в вашей благонадежности. Надеюсь, вы сочтете своим долгом помочь следствию.

Ася молчала. Допрос доставлял ей массу неприятных ощущений.

— Мы располагаем сведениями, барышня, что во время обеда, на котором присутствовали вы лично, велись разговоры о подстрекательстве крестьян к бунту…

Ася посмотрела на урядника с искренним изумлением. Он, кашлянув, сделал поправку:

— О подстрекательстве оных к отказу от мобилизации.

«Кто? — лихорадочно думала Ася. — Приказчик? Но зачем? Он сам сетовал на то, что урожай не с кем убирать… Ну не доктор же?»

У нее голова шла кругом. На щеках выступил проклятый румянец.

— Вижу, вижу, барышня, что на памятном обеде вы присутствовали…

— Да что вы такое говорите? — возмутилась Ася, не в силах более сдерживать эмоции. — Какое подстрекательство? Ирина Николаевна — мирный человек, и никого она не подстрекала! И если нужно, я и в суде могу подтвердить! И если хозяйка и рассуждала о войне, так все сейчас об этом только и говорят, это же ясно!

— А в каких именно выражениях ваша хозяйка высказывалась о положении на фронте? — вкрадчивым голосом спросил урядник.

Ася глубоко вздохнула. Она чувствовала себя совершенно вымотанной. И где теперь Лиза? Каково бедняжке осознавать, что мать арестовали и увезли в острог, где держат воров и убийц?

— Я не помню. В самом деле — не помню. Это был первый мой день в замке, и я была озабочена своей воспитанницей — она дерзила за столом, и мне было не до разговоров о войне.

Урядник внимательно слушал Асю, и она уверена была, что у него на языке крутится новый вопрос. Но она опередила его:

— Я вообще не интересуюсь политикой. А сейчас я должна разыскать Лизу. Ее отсутствие меня очень беспокоит. Девочка больна…

— Что ж… не смею задерживать… пока. Но к нашему разговору мы еще вернемся, фрейлейн Августина.

С пылающим лицом Ася покинула кабинет. В гостиной сидел Лев. Она никогда его таким не видела — он сидел, безвольно опустив голову и обхватив ее обеими руками.

— Она не вынесет… — сказал он непонятную фразу.

— Вы нашли Лизу?

Он ответил не сразу. Медленно поднял голову и взглянул на нее, будто с трудом узнавая.

— Да… то есть нашел не я, но все равно…

— Где она?

— В библиотеке.

— Слава Богу. Но я была в библиотеке! Она пряталась от меня?

— Нет… она не пряталась.

Лицо архитектора менялось. Оно то искажалось, как от зубной боли, то вдруг становилось злым. Ася смотрела на него и понимала, что думает не о проказах Лизы, даже не о чудовищной ситуации с Ириной Николаевной. Она думает, как он прекрасен. И как он далек от нее, хотя стоит в двух шагах. И о том, что…

— Я поднимусь и поговорю с ней.

— Вы не сможете с ней поговорить.

И тогда она испугалась. Поняла — произошло страшное.

— Мне необходимо поговорить с Лизой!

— Лиза умерла.

— Нет!

Ася отступила на шаг. Она натолкнулась на столик для игры в покер. Со столика упал фужер и покатился по ковру.

Она побежала. Ее нога догнала злосчастный фужер, толкнула его на мрамор пола, фужер докатился до ступенек и, рассыпаясь, со звоном полетел вниз.

Лиза лежала в библиотеке на полу у самого окна. Возле нее на коленях стоял полковник, вмиг ставший старым и немощным. Рядом суетился доктор со своим саквояжем. Горничная сновала туда-сюда, перенося стулья с прохода к стеллажам.

Ася опустилась на пол и взяла в руки холодную ладонь Лизы.

— Ничего нельзя было сделать, — повторял доктор, наверное, в сотый раз, теперь для Аси. — Когда ее нашли, было уже поздно. Вероятно, приступ повторился сразу же после отъезда Ирины Николаевны… Такое потрясение для ребенка! Лизе совершенно нельзя было волноваться, когда болезнь обостряется. А тут сразу столько… И никого не оказалось поблизости…

…К вечеру в замок внесли гроб. Его установили внизу, в холле. Зеркала, коих здесь было множество, завесили черной материей. В холле стояла мрачная атмосфера с оттенком таинственности, который придавали мерцающие в бронзовых подсвечниках огни.

Обряжать покойницу Асе помогала кухарка Матрена — баба сноровистая и суровая. Вдвоем они обмыли девочку, надели на нее белое с розовым нарядное платье.

— Что ж Танька-то не захотела Лизоньку собирать? — поинтересовалась кухарка, разглаживая нежные оборки своей грубой широкой ладонью.

— Хотела. Только я отказалась, — призналась Ася. — Уж больно Лиза не любила горничную. Не знаю, за что, но…

— За что! Известное дело за что! За бесстыдство ейное и не любила. Как любить-то, ежели она, Танька-то, с хозяином кувыркается!

— Что ты такое говоришь, Матрена?

— Что вижу, то и говорю. Вижу, как она по утрам в лес-то бегает. Там и избушка для этого дела имеется.

— Ты думаешь, Лиза знала?

Матрена кивнула. А потом, оглянувшись, добавила:

— И в полицию на хозяйку она, змеюка, донесла. Больше некому.

— Татьяна? Да зачем?

— Как зачем? Спит и видит в замке хозяйкой стать!

Ася только головой покачала. К пересудам она всегда относилась с недоверием и потому разговор не поддержала. Кухарка ушла.

Замок погрузился в молчание.

Ася сидела рядом с гробом, куда уложили девочку, и смотрела в окно. Сумерки стремительно густели, делая силуэты в ночи чернильными.

Длинные высокие окна, выходящие в сумрак, ловили пугливый трепет свечей. Пламя их, подобно пойманным в сеть мотылькам, билось во тьме, дрожало, делая холл замка обозреваемым для мрачных теней, которые, казалось, так и теснятся снаружи.

«Хоть бы кто-нибудь пришел, — молила Ася, леденея от ужаса. — Хоть бы кто-нибудь!»

Скрипнув, отворилась высокая дверь.

— Лев!

Она вскочила и сделала несколько шагов навстречу. Он нес цветы. Их было так много, что они едва помещались в руках.

— Давайте я помогу вам…

Она подхватила цветы с другой стороны, и они оказались лицом к лицу, очень близко.

— Как жаль… — сказал он.

И она поняла его. Как жаль, что это именно сейчас… Когда такая ночь и цветы, и эта смерть, которая всегда неуместна, но смерть ребенка… Как жаль!

Они вместе пошли в кухню за вазами, вместе расставляли цветы, которые Лев принес из оранжереи. И когда их руки случайно соприкасались, они улыбались друг другу немного грустно. Как жаль…

Они сидели неподалеку от гроба на диванчике и молчали. Ася прислушивалась к себе и удивлялась — как же легко ужас и отчаяние тают для нее рядом с этим человеком. А слезы, подступающие к глазам и сжимающие горло, — это не слезы горя, а слезы любви, которая не находит иного выхода, разве что вырваться наружу таким вот странным образом. И больно, и сладко, и мучительно, и безнадежно…

«Какая я эгоистка! — думала Ася обреченно. — Умерла Лиза, а я думаю о том, что все кончено для меня в этом доме. Что я теперь должна уехать, и со Львом тоже все кончено, не начавшись. И чудовищность предстоящей разлуки меня пугает больше, чем смерть девочки. И собственная участь заботит больше, чем участь других. Я ужасная, ужасная…»

Слеза побежала, скатилась с подбородка, упала на подол платья, за ней другая… Асина рука нервно теребила обивку дивана. Лев накрыл ее ладонь своей, и… все вокруг для нее закружилось в медленном танце. Сила и нежность его пальцев. И больше ничего — ни черных зеркал, ни белых цветов, ни злобной карги, скалящей зубы в темноте за окном.

Смерти нет. Есть только любовь, любовь, любовь… Только бы он не убрал руку. Только бы держал вот так же…

— Августина, вы дрожите. Вам холодно? Я принесу плед.

— Нет! Только не уходите, прошу вас!

— Хорошо, хорошо. Только не надо так дрожать. Давайте вашу вторую руку.

Кроме их голосов, в замке не осталось звуков.

— Давайте будем разговаривать, Августина. Спросите меня о чем-нибудь.

— Почему вы приехали в Бужениново?

— Сам не знаю.

— Зато я знаю. Вы любите Ирину Николаевну.

— Вы очень проницательны.

— Это потому, что я люблю, вас.

— Вы прекрасны, Августина. И я рад, что вновь познакомился с вами. Но вам лучше выбросить меня из головы. Я вас недостоин, — сказал он устало. И несмотря на то что слова его были безрадостны для нее, его пальцы, сплетающиеся с ее пальцами, доставляли ей неизъяснимое наслаждение. И говорили совсем другое. — Для вас любовь имеет несколько иной смысл, чем для меня, для Ирины Николаевны, — сказал он и повторил: — Как жаль…

Ася взглянула на него. Лев не улыбался. Его профиль был четок, линии рта суровы. Янтарь глаз сверкал в дрожащем пламени свечей.

— А что вас привело сюда? Не детские же мечты о принце на коне? — спросил он.

— Вовсе нет. После гимназии надо как-то жить. У меня не осталось никого из близких, сюда меня привел случай.

— Что же вы станете делать теперь?

— Я не успела подумать об этом. Наверное, стану сельской учительницей.

— Вам нужно выйти замуж.

Он держал ее за руки. И торжественная суровость обстановки, и тишина ночи, и полумрак — все заставляло придавать словам особый смысл. Возможно, в иное время, в иной обстановке те же слова показались бы не более чем дружеским советом. Теперь же они были исполнены особого смысла. Звучали как предложение. Если бы это было так!

Наутро Лев верхом отправился в город. Его не было целый день. Он вернулся злой, раздраженный, сразу заперся в своей комнате и к ужину не вышел.

В день похорон в замок привезли Ирину Николаевну. Теперь она лишь отдаленно напоминала ту уверенную в себе экстравагантную даму, что хозяйничала в замке неделю назад. Ирина Николаевна согнулась, стала будто бы меньше ростом и больше походила на тень, чем на прежнюю хозяйку.

Полковник пил, закрывшись у себя в кабинете. Прислуга была предоставлена самой себе. Сразу после похорон доктор исчез. Впрочем, Ирина Николаевна, похоже, и не заметила его исчезновения. Ася не знала, чем помочь и как поддержать хозяйку. Та тенью бродила по замку и что-то тихо бормотала. Лев подошел было к ней, но она прогнала его, сказав безразлично:

— Оставьте меня в покое…

Ася все же налила в склянку капель и подошла к хозяйке:

— Ирина Николаевна, выпейте.

— Что? — Та обернулась и взглянула на девушку так, будто впервые видела. — Августина? Она любила вас… Чужих всегда легче любить, чем своих. Вы не находите?

— Я… я не знаю. Я привязалась к Лизе, и мне жаль…

— Это я виновата. Я одна виновата. И Бог наказал меня, и правильно.

— Зачем вы так?

— Вы еще очень молоды. Вы не знаете, как сладок бывает грех. Так сладок, что человек готов все самое дорогое забыть, пренебречь… Всегда есть выбор… Но сладость греха манит, очень сильно манит…

Ася всерьез опасалась за рассудок Ирины Николаевны и стояла перед ней со своими каплями, думая лишь об одном — уговорить хозяйку выпить лекарство.

— Я ведь столько Лизоньку по врачам возила. И на воды, и за границу… А потом мне люди подсказали — к старцу, в пустынь. Поехала я, упала в ноги, плачу. А старец тот… знаете, что мне сказал?

— Что же? — Ася терпеливо дожидалась, когда хозяйка выговорится и согласится выпить капли.

Если мать действительно желает блага своему чаду, то должна сама сделаться святой.

— Сделаться, святой?

— Такая малость, правда? — Ирина Николаевна вымученно засмеялась — Я тогда разозлилась. Не желала нравоучения слушать. Хотелось, чтобы старец воды из колодчика дал или слово такое целительное над Лизой проговорил, а ничего этого не было. Он больше не стал со мной говорить, прогнал.

— И что же… потом?

— Потом… Потом мы взяли для Лизы доктора…Потом меня арестовали. Потом Лизы не стало!

Ирина Николаевна вдруг громко, надрывно засмеялась, затем лицо ее исказилось и смех перешел в рыдания. Ася протянула склянку с каплями, но Ирина Николаевна неловко взмахнула рукой, склянка упала на ковер.

— Помогите же кто-нибудь! — испуганно закричала Ася. На ее зов подоспел урядник.

— Нам пора, — объявил он. И Ирина Николаевна покорно поднялась и, безучастная, последовала за ним.

Стояло как раз то пограничное время суток, когда день, изжив себя, не успел перейти в вечер. В замке еще не зажигали ламп, и было не слишком приятно идти по сумеречному коридору мимо детской, в которой совсем недавно лежала больная девочка.

Стараясь не смотреть в сторону приоткрытой двери, Ася все же поймала боковым зрением какое-то легкое движение в детской. Ей почудилось, будто белая ткань проплыла на фоне окна. Холодея от внезапно нахлынувшего ужаса, Ася остановилась напротив двери.

— Кто здесь?

Несколько секунд из детской не доносилось ни звука. Затем дверь, скрипнув, отворилась. Перед Асей предстала горничная Татьяна с тряпочной куклой в руках.

— Татьяна?! Зачем вы здесь? Вы напугали меня!

От испуга Ася почти кричала. На лбу выступили холодные капли.

— Вы тоже меня напугали. Я подумала, что это… она.

— Кто — она?

— Покойница. Будто вы не знаете. Вы ведь тоже так подумали? Покойники всегда являются за своими вещами. Если умер молодой, то уж наверное.

— Являются? — холодея спиной, переспросила Ася.

— Молоденькая она была, не нажилась. Наверняка нынче явится…

— Что вы такое говорите! — нарочно громко вскричала Ася. Ей хотелось развеять ужас, который нагнетала Татьяна. Но почему-то получалось плохо. — Зачем вы куклу взяли?

— Надобно куклы и вообще все вещи покойницы вниз снести. Чтобы она наверх не пришла. Пусть уж внизу…

— Глупости! — как можно решительнее проговорила Ася. — Положите все на место.

— Как знаете. Ваша комната рядом… Ежели вы не боитесь, тогда конечно. Только вас она больше любила, к вам и придет. Это уж как пить дать.

— Ступайте! — строго сказала Ася и уже в спину Татьяне добавила: — Это суеверия! Живых надо бояться, а не мертвых.

Ей так удачно пришли на ум слова батюшки Сергия.

Некоторое время Ася чувствовала себя довольно бодро. Но вдруг поняла, что в огромном левом крыле она осталась сейчас одна. Совсем одна. За окном начинался дождь. И как обычно в самом начале, капли дождя противно царапали по стеклу, будто невидимый зверек задумал своими коготками привлечь внимание той, что была внутри. А если Лев тоже уехал? Поехал следом за Ириной Николаевной?

Ася поспешила зажечь лампу. Свет, пятном отражаясь в окне, создавал иллюзию чьего-то присутствия там, в темноте за окном. И этот кто-то видел ее, Асю, наблюдал каждое движение.

Если бы он был здесь! Держал бы ее за руку, как прошлой ночью… Страхи отступили бы сами собой!

Дождь усиливался, настойчиво колотил каплями в стекло, белые всполохи начавшейся грозы освещали комнату мертвенным светом. Гром за окном, смешиваемый с шумом ветра, заставлял с возрастающим беспокойством прислушиваться к звукам. Казалось, что звуки везде — в комнате за стеной, в коридоре, на верхнем этаже…

Тени, отбрасываемые предметами в свете керосиновой лампы, казались неестественно огромными. Ужас разрастался вместе с ними, заполнял комнату. Вот страх уже заполнил все темные места — в шкафу, под кроватью, за ширмой… Только круг, обрисованный светом лампы, еще оставлял слабую надежду на спасение. Теперь она явственно слышала шорох в конце коридора. Ася распахнула дверь, выскочила из комнаты, держа перед собой лампу как щит.

Со стороны гостиной по коридору шел архитектор.

— Лев… — Она едва сумела выговорить имя. Страх парализовал ее. Лев подошел и взял у нее лампу. Она обвила руками его шею, прижалась лбом к его подбородку. — Не уходи! Не уходи…

Они очутились в ее комнате. Она держалась за него, боясь отпустить. Лампа выпала из его рук, стекло треснуло, свет погас…

Пусть. Все равно…

В темноте он взял в руки ее лицо и поцеловал наугад. Она не видела его глаз, не видела вообще ничего. Но каждое прикосновение его губ обжигало ее, как, наверное, в этот миг всполохи молний за окном обжигали мокрое небо. Ни с чем, испытанным прежде, Ася не могла сравнить новые, льющиеся изнутри ощущения.

За окном терзалась гроза — деревья парка то гнуло к земле, то поднимало вверх, грозя вырвать из земли с корнями и унести в бушующее небо.

«Вот и я… — успела подумать Ася. — Вот и со мной так же…»

Она не видела его лица, не видела рук, плеч. Она могла их только чувствовать и находить на ощупь. И она чувствовала и находила. И то, что творил с ней сейчас мужчина, в точности походило на то, что творилось за окном. Та нежность, которая подразумевалась накануне, когда он осторожно держал ее пальцы в своих, вдруг стремительно, вмиг уступила место какой-то неведомой ярости, которой она бездумно, покорно поддавалась, находя в этом острое, незнакомое наслаждение. Она то гнулась, как слабая акация за окном, покорная его рукам, то выпрямлялась, сама обвивая руками, как ветками, его упругое сильное тело, припадала губами к его груди, шее, губам, торопилась, будто стремясь напиться заветной влаги, покуда не кончился дождь. Торопливо и покорно она помогла ему избавить ее от одежды и с почти равной настойчивостью бросилась к его рукам, как только он освободился от собственной. Его ладонь, не встречай больше препятствий на своем пути, тяжело и горячо поползла по синие вниз. Ася чувствовала, как пылает ее лицо и вся она загорается от прикосновений. Впервые ее тела касался мужчина. И эти прикосновения, она чувствовала, делали его неистовым — таким, каким она его не знала. Она не могла даже подозревать, что все бывает так.

Ее рукам, губам, ей самой уже не осталось места в этом бушующем водовороте. Как щепка в штормовом море, она отдавала себя на милость стихии, которую представлял собой сейчас ее возлюбленный. И эта стихия терзала ее, крутила и сладко мучила.

И в эти мгновения Ася чувствовала — она не одна, она нужна ему так же, как он нужен ей. И хоть в яростной темноте этого поединка не было сказано ни слова, Асе казалось, что все ясно без слов.

К встрече нового, 1916-го, года Сонечка Круглова отнеслась без обычного воодушевления. Она отказалась сразу после Рождества поехать с матерью к тете в Ярославль и осталась дома. Закрывшись у себя в комнате, Сонечка достала берестяной короб с рукоделием и принялась вязать. Она вязала теплые рукавицы и шарф. Шарф получился с первого раза — мягкий, пушистый и ровный. Рукавицы не поддавались. Сложнее всего было вывязать палец — приходилось несколько раз распускать и начинать вновь.

Это занятие настолько увлекло ее, что ни разу за праздничные дни она не выбралась на каток или хотя бы на гору, покататься на санях. Как привязанная сидела она над своим рукоделием и с завидным упорством распускала и начинала вновь. Необходимо было добиться, чтобы рукавицы выглядели безупречно, были теплыми и удобными. Это занятие, от которого никто и не думал ее отвлекать, давало возможность наедине с собой думать о нем, мысленно быть рядом с ним.

На ее рабочем столике под стеклом лежали открытки с фотографиями и картинками военных событий. На обратной стороне карточки значилось: дозволено военной цензурой. На одной карточке, называвшейся «У польского местечка», был запечатлен момент оказания первой помощи. Крестьяне держат носилки, на которых лежит раненый солдат. Возле носилок стоит человек в форме и папахе, оказывает помощь. Молодая крестьянка в длинном клетчатом фартуке скорбно смотрит на раненого. На другой карточке двое русских офицеров стоят над больничной койкой в изголовье раненого германца. Впрочем, за бинтами не разобрать, кто там лежит — германец, француз или наш. Только из названия карточки становится ясно.

Особенно Сонечкино внимание притягивала карточка с картиной Малышева «За что?». На снегу в поле убитая сестра милосердия, на которой поверх пальто — белый фартук с крестом. А рядом валяется лукошко с медикаментами. Эта карточка заставляла Сонечку уронить слезу и навевала фантазии. Впрочем, карточка эта выбивалась из общего настроения открыток, и девушка вскоре спрятала ее.

Распуская рукавичку, которую Соня вязала для посылки на фронт, она словно разматывала нитку своих воспоминаний вплоть до лета, когда в последний раз виделась со старшим Вознесенским. Причиняя себе боль, девушка иногда не удерживалась и даже роняла слезу на шерстяные нитки. Слез этих никто не видел, и никто, кроме подруги Маши, не знал, как она страдает. Увы, Сонечка вынуждена была признать, что надежды ее, которые так грели на выпускных торжествах и были очевидны, не сбылись. Володя Вознесенский, приехав в Любим всего на несколько дней, не уделил Соне даже одного вечера! Ни катания вдвоем на лодке, ни гулянья в парке — ничего не было! Если бы Сонечка не пришла сама в гости к Вознесенским, она бы не увидела Володю совсем.

Но она, отчаявшись увидеть его случайно, все же отправилась к Маше. Ужасно волновалась, долго выбирала платье и вот, вконец перенервничав, переступила порог заветного дома. Володя и отец Сергий сидели вдвоем в библиотеке и о чем-то говорили. До нее доносились обрывки фраз: Карпатские горы, Перемышль, невиданные потери, сдача Лемберга…

Они видели, что пришла Соня, и при ее появлении Володя привстал и поклонился, но не поспешил выйти в горницу, не выразил своего восхищения… Он остался с отцом до самого чая, а за чаем почти не смотрел на Соню.

Он был совсем другим, чем прежде! Он показался ей рассеянным и каким-то слишком взрослым. Сонечка подумала, что Володя, должно быть, совсем недоволен ходом войны. Что-то происходит не так, как ему хотелось бы…

Соня засиделась допоздна, и Володя вышел проводить ее. Но и наедине он томился, рассеянно отвечал на вопросы. Он словно разучился разговаривать с барышнями — Соня была в отчаянии. Он проводил ее до моста, и они расстались.

— Прощайте, Соня, — сказал он, не глядя ей в глаза.

— Прощайте, — тихо ответила она, уже ему в спину.

Он удалялся от нее по улице, и она вдруг поняла, что вот он снова уедет — туда, где люди убивают друг друга, где он в любое время может погибнуть! И они так сухо простились…

Она побежала назад, чтобы догнать Вознесенского и сказать что-нибудь хорошее… Сказать, что она будет ждать его возвращения или что-нибудь еще…

Но он шел быстро, а ей мешал подол платья, в которое она так некстати вырядилась. Она была на углу торговой площади, когда Вознесенский остановился у калитки Клавдии Куракиной. Клавдия сама его окликнула, Соня видела. Эта Клавдия жила одна, была молодой вдовой и репутацию имела нехорошую. Соня даже не могла предположить, о чем можно разговаривать с Этой Клавдией. Вдова улыбалась, что-то говорила, а потом положила руку на погон офицеру и склонила голову набок, в глаза заглядывая. Соня решила не приближаться, а подождать Володю на углу. Сейчас он повернется и… Но Володя открыл калитку и вошел. И пошел за Клавдией. И вошел в дом, закрыв за собой дверь. А Соня битый час простояла на углу торговой площади, дожидаясь своего возлюбленного. Но так и не дождалась. А на другой день он уехал.

Это был удар для Сони. Сначала она не хотела рассказывать подруге то, что видела, но потом все же рассказала. Маша стала уверять, что к Куракиной ходят все, что это случайная связь… Но Володя Вознесенский и порочное слово «связь» не могли стать в один ряд в голове влюбленной Сонечки Кругловой. Всю осень она страдала, решив забыть навсегда свою первую любовь, но к зиме не выдержала — очень уж захотелось простить Владимира и дать ему еще один шанс.

Когда Вознесенские собирали посылку для старшего сына, она непременно передавала что-нибудь от себя. Вот и на этот раз, закончив рукавицы, Сонечка собралась и отправилась к подруге. Под валенками поскрипывал снежок, от дыхания валил пар. Она почти бежала, прижимая к груди сверток с подарком. Сонечка любила такие морозные зимние дни, в которые приятно зайти в протопленный дом, отряхнуть веником снег с валенок и ждать, когда тепло окутает тебя, заставит гореть щеки… Когда на окнах тяжелые синие узоры и по вечерам их подкрашивает розовым, так приятно сидеть с подружкой у теплой печки и шептаться о любви!

Сонечка отряхнула снег с валенок и толкнула дверь в сени. Привычный запах дома — смесь ладана, воска и свежей сдобы встретил ее на пороге. Но сегодня в этот запах вмешивалось что-то еще, и Сонечка не сразу поняла — что?

— Идем ко мне, — шепотом позвала Маша и повела подругу мимо прикрытой занавесками двери горницы в свою комнатку. — Мама только что уснула. Всю ночь не спала, расстроилась вчера.

Тут только Сонечка догадалась — пахнет лекарством — сердечными каплями.

— Из-за Алексея? Так и нет письма?

Маша закрыла за собой дверь и подошла к столу, на котором лежали собранные для посылки вещи.

— Нет писем от Алешки. Но мы ждем, и я уверена была…

— Такое бывает! — горячо поддержала Сонечка. — Возможно, ранен, в госпитале, или же письмо затерялось…

— Мы тоже так думали до вчерашнего дня. Но вчера мы получили бумагу… официальную бумагу, Софи. Алексей считается пропавшим без вести.

— О Боже!

Соня порывисто обняла подругу и с готовностью всплакнула вместе с той, но втайне облегченно вздохнула: не Владимир! И горе, совершенно искреннее горе, перевитое с тайной радостью, неприятно разлилось в душе.

— Он найдется, Мари. Будем молиться. Помнишь, как мы маленькие были и молились перед экзаменом?

— Да, да, мы все молимся, но ведь испытания… Если это нам испытания, Софи? Боюсь, мама не выдержит. Трое сейчас там.

— От Владимира… было письмо?

Сонечка вновь втайне порадовалась, что разговор так удачно перешел на Владимира. Она уже забыла то злополучное расставание и теперь вновь искренне верила, что новая встреча неизбежно и счастливо соединит их.

— От Володи… да. Хочешь прочесть?

— Конечно! Вот… я ему связала. Посмотри, ничего?

— Думаю, он будет доволен.

Соня с жадностью принялась читать.

Володя писал о войне бодро, легким слогом. Он описывал походный марш, которым полк его переправлялся из одного пункта в другой.

Впереди на конях: командир полка, штабные офицеры, старший врач. За ними — наша команда музыкантов — пешая. Дальше — батальоны: первый, второй и т. д. Оглянешься — и не видишь конца густым, широким массам солдат. Идем 45 минут, затем 5 или 10 отдых. Солдаты сидят или лежат на тех местах, где остановились. Мы спешиваемся, разминаем ноги. Слышится команда «Подъем!». Все строятся и идут дальше. Во время движения, когда чувствуется, что солдаты начинают уставать, командир полка дает знак — играть музыке. Сразу начинается громко наш походный марш. Громкие звуки музыки покрывают все другие, они захватывают, вливают бодрость в уставшее тело. В душевном подъеме возникает готовность все преодолеть. Только здесь, на фронте, я ощутил по-настоящему, какое значение имеет в армии музыка.

— Что же он ничего о себе не пишет? — огорченно спросила Соня.

— Ты знаешь, Софи, мне кажется, Володя пишет только хорошее, чтобы не огорчать родителей. Он их всячески подбадривает, знает, что им тяжело. Другое дело — Артем. Тот работает в госпитале, он волей-неволей касается ужасного. Вот недавно обмолвился — «участились случаи самострелов среди солдат».

— Самострелов?

— Это когда солдат отстреливает сам себе пальцы на руке, чтобы не воевать.

— Кошмар!

— Мы можем только догадываться, что им приходится испытывать там…

— Мари… знаешь, я хочу тебе признаться в одной вещи. — Софи оглянулась на дверь, Маша придвинулась ближе к подруге. — Я долго думала о том, что сейчас война и все они… солдаты, офицеры… Все они испытывают лишения, а мы сидим здесь…

— Я понимаю, о чем ты, — подхватила Маша. — Но что мы можем? Ведь не можем мы с тобой отправиться воевать?

Соня вздохнула:

— Конечно, воевать нас не возьмут. Но я читала в газетке, в Петербурге открыли курсы сестер милосердия. Я бы смогла! Если бы только отец…

— Соня, об этом не может быть и речи. Данила Фролыч ни за что тебя не отпустит, ты сама это знаешь.

— И все же есть случаи, когда женщины воюют наравне с мужчинами!

— Софи, даже не думай об этом!

Соня покраснела от досады. Подруга права. Тысячу раз права. Отец суров и не потерпит никакого своеволия. Он откупил от мобилизации старшего сына, и теперь то же предстояло со средним. Вчера, не стесняясь начальника воинской команды, отец на площади возле своего трактира ругал воинских начальников, великого князя и германского кайзера заодно:

— Они пирог не поделят, а я — свое отдай? Благо бы воевать умели, губошлепы! Развели тягомотину! Тянут резину!

Вечером к Кругловым заявился новый исправник, пенял отцу за его неосторожные слова и предупредил:

— Впредь поаккуратней бы, Данила Фролыч. Вы, конечно, человек в городе значительный, но и время теперь особенное. Как бы чего не вышло…

— А мне время не указ! — отрезал отец. — Что думаю, то и говорю. В чужой стране нечего делать, а в своей делов невпроворот! Довоюемся, скоро жрать нечего будет! По миру пойдем! Обнищала Рассея донекуда! Сколь еще в войну-то играть станем?

— Ну, вы-то, Данила Фролыч, не скоро по миру-то пойдете, — усмехнулся исправник, разглаживая усы. — Ваши-то дела небось в порядке?

— Потому, что я — хозяин и свои интересы блюду. А в войне Антанты, господин исправник, я своих интересов не вижу. Народу-то сколь положили! Мужиков-то! Скоро девку замуж не за кого отдать станет!

И здесь отец указал пальцем на нее, на Соню. Она поставила перед гостем графин с водкой и юркнула в соседнюю комнату. Вот уж чего не любила, так это когда отец начинал разговоры с посторонними об ее замужестве. Уйти-то ушла, но далеко отходить не стала, все же интересно было послушать, поскольку исправник коснулся случая в Буженинове.

— Барыня тамошняя тоже разговоры неосторожные вела. Только дело это плохо кончилось, Данила Фролыч. Слыхали небось?

— Слыхал… — неохотно отозвался отец. — Что ж она теперь? Оправдали?

— Была отпущена под домашний арест, только того… умом тронулась от горя-то. Хозяин устроил ее в лечебницу, а сам подался то ли в Крым, то ли на воды… Замок, дорогой мой Данила Фролыч, выставлен на торги. А вы говорите — хозяин… Тоже ведь хозяйка была и за что пострадала? За язык свой.

— Каждому рот не заткнешь, — отрезал отец. — Это год назад, может, Остенмайериха что-то ляпнула по бабьей глупости, да ее в шпионки и записали скорей. А тепереча таких шпионов не переловишь, господин исправник. Все кругом войной недовольны, не я один, поди-ка. Али не так?

— Так, — согласился исправник, и по изменившемуся голосу Соня догадалась, что он пропустил рюмку водки. — Беспорядков много… Недовольства, бунты… Только ведь, дорогой Данила Фролыч, одно дело — Ванька какой-нибудь, что валенки катает, выскажется, другое дело — вы, человек всеми уважаемый… Уж я вас прошу, вы уж…

— Да ладно, — смягчился отец, — неужто я не понимаю?

Дальше разговор пошел менее внятный, но из того, что удалось услышать, Соня сделала вывод, что отец в сестры милосердия ее не отпустит ни за что.

Зато на другой день после разговора с исправником отец неожиданно собрался в Буженинове и согласился взять с собой Соню.

Поехали на санях и мчались так скоро, что у Сони щеки замерзли. Воротники снега на елях и высокие сугробы на увалах богато искрились, морозно скрипели полозья саней.

Отец сам правил и, оглядываясь на дочку, щурил глаза и весело подначивал:

— Что, Сонька, хочешь хозяйкою замка стать? Сонечка, видя хорошее расположение духа отца, засмеялась, поддержала. Любила, когда отец шутит.

— Вот куплю замок и тебе в приданое припишу. Тогда уж такого жениха тебе отыщем… Все ахнут.

Соня не слушала речи про женихов, она знала, что только одному она станет невестой. И больше ей никто не нужен. Хочет этого отец или не хочет — все равно. А в замок она напросилась, чтобы узнать хоть что-то о своей подружке Инночке. С самого лета о той не было в Любиме никаких вестей. О происходящем в замке, конечно, говорили много, но вот что стало с гувернанткой — не мог сказать никто. Теперь, сидя рядом с Машей, она вспомнила свою поездку с отцом и не знала, как рассказать подружке о том, что ей удалось узнать в Буженинове. С одной стороны, верить рассказам прислуги — никуда не годится. С другой — иных сведений все равно взять неоткуда. Поэтому…

— Маша, я с отцом ездила в Бужениново и…

— Что же ты молчишь?! Ты видела Инну?

— Нет, но я разговаривала о ней с прислугой.

— Что-то удалось узнать?

И тогда Соня честно рассказала все, как было, ничего не добавляя от себя и не приукрашивая. Когда они приехали в замок, к ним вышел управляющий и весьма неохотно согласился показать владения. Между прочим, это тот самый, бывший приказчик Карыгиных, Антип Юдаев. Пока отец смотрел верхний этаж, Соня познакомилась с ключницей, что бродила по нижнему холлу, раскладывая отраву для крыс. Эта ключница утверждала, будто бы у гувернантки были шуры-муры с архитектором. Кругом, дескать, она с ним ходила.

А после похорон дочери хозяев гувернантка укатила. А куда — никому не сказала.

Больше ничего вразумительного от старухи Соня не добилась, дождалась отца, и они уехали. Назад отец возвращался в другом настроении, ругал управляющего, бывших хозяев замка, а дома заявил матери, что немецкий дом ему вовсе не понравился, потому что устроен он не по уму и русскому человеку абсолютно не подходит.

«Разве что какая взбалмошная барынька купит скуки ради», — сказал. И о замке больше в семье Кругловых не заговаривали.

— Значит, у Инны был роман, — задумчиво проговорила Маша. — А мне она так и не написала ни разу. Обиделась из-за Алексея.

— На тебя обиделась, а я-то при чем? Мне-то она почему ничего не сказала? Когда-то клятву давали… Вот я бы не стала от подруг таиться.

— Как знать, — все в том же задумчивом настроении сказала Маша. — Как знать… Неужели это тот самый архитектор? Помнишь?

— Может, и тот… Только это теперь не важно. Куда она пошла, что с ней? Почему она поступила так, будто и не было у нее близких подруг?

— Подожди, Софи. Давай мы с тобой не станем торопиться осуждать Инну, время покажет. Если не сказала ничего, значит, были на то причины. Только бы… только бы с ней ничего плохого не случилось! Мне что-то страшно за нее. Я сон недавно видела…

Маша не договорила, потому что в эту самую минуту в окно со стороны улицы залепили снежком. Соня отодвинула занавеску. За калиткой, притаптывая валенками снег, маячил Митя Смиренный. Увидев девушек, разулыбался и махнул рукой. Маша погрозила пальцем, как нерадивому ученику. Митя слепил новый снежок и повторил свое хулиганство.

— Ты смотри-ка! — ахнула Сонечка. — Митя-то у нас ухажером стал! Он теперь так и будет в окошко кидать, пока ты не выйдешь?

— Да ну его! Надоест ему и уйдет.

— Нет, давай выйдем! — загорелась Сонечка. — Что мы сидим с тобой, как две тетерки? Он нас хоть развеселит немножко!

Сонечка растормошила подругу, заставила одеться, и вот уже они втроем — по дорожке к Валу, как в детстве… На Валу затеяли пальбу снежками, потом снежную бабу лепили, и даже втроем хоровод устроили вокруг нее. И Сонечка видела, как Митька посматривает на Машу, а та не замечает, разговаривает с ним совсем как с братьями.

— Митя, застегни пуговицу! Надень варежки сейчас же!

И еще Сонечка заметила, что от этого Машиного невнимания и покровительственного тона Митя терялся, и взгляд у него становился такой… умоляющий, что ли… Соне жалко стало парня, но и Машу она понимала тоже — трудно увидеть мужчину в соседском мальчишке, которого ты знаешь с детства и который никуда не уезжал, а всегда находился перед глазами.

Маша с Митей проводили Сонечку до моста, и она оглянулась — посмотреть, как они пойдут. Парень попытался взять Машу за руку, но она руку выдернула, стала толкать его в спину. Они так и пошли — Маша толкала его впереди себя, а он упирался. И Сонечке стало грустно. Время уходит! Лучшее ее время уходит, а она одна! И этому нет конца! Жизнь остановилась и топчется на месте — нет пути ни вперед, ни назад! А в настоящем нет ничего сколько-нибудь ценного! Если бы только он оказался здесь! Если бы…

…Летом того же года благочинный священник Троицкой церкви Сергий Вознесенский был возведен в сан протоиерея.

Теперь батюшка служил в Богоявленском городском соборе и поначалу немного скучал по привычным стенам ставшего своим храма, по колокольне с часами и открывающейся сразу с паперти панораме Заучья. Впрочем, необходимость службы для батюшки всегда стояла выше личных пристрастий, и он передал приход новому священнику, присланному из Ярославля, а летопись достопамятностей забрал с собой в собор, ибо новый священник признался, что не любитель письменно излагать события и пусть бы этим занимался кто-нибудь другой… Отец Сергий не возражал.

Он шел из гимназии по направлению к городскому собору, привычно благословляя на своем пути встречных прихожан. У часовни приостановился и, отдав поясной поклон и перекрестившись на образок, направился было уже к воротам, когда заметил велосипед почтальона.

Почтальон, подъехав, притормозил, приподнял картуз:

— Доброго здоровьица, батюшка. Хороший денек нынче — останковские бабы косить пошли…

— Слава Богу, — согласился протоиерей. — Писем нет ли нам, Николай?

Почтальон расплылся в довольной улыбке. Уж как приятно ответить на подобный вопрос утвердительно!

— Везу, батюшка! Вот… — Он полез в свою бездонную сумку. — От сынка вашего, Артемия. Аккурат собирался к вам на Троицкую сворачивать, гляжу, а тут вы…

Взяв письмо, отец Сергий некоторое время постоял, глядя вслед удаляющемуся велосипеду, словно позабыв, куда направлялся.

Придя в собор, священник уединился в библиотеке. Это второе за месяц письмо от Артема. На прошлой неделе, слава Богу, получили, после большого перерыва, от старшего, Владимира. А от Алешки писем по-прежнему нет.

Теперь, когда сыновья так далеко и они с матушкой могли только своими молитвами помочь им, все чаще отец Сергий задавал себе вопрос — правильно ли он сделал, дав им волю в выборе пути? Неужели же они с Сашей растили сыновей лишь для того, чтобы отдать их на бойню, добровольно отпустить в ад?

Может быть, прав не он, а Данила Круглов, который сам все решил за своих сыновей? Но ведь «возьми свой крест и ступай за мной»… Думал протоиерей и не находил ответов на свои вопросы.

Читая письма своих сыновей, отец Сергий сквозь строчки бытовых описаний, сквозь милые сердцу мелочи ухватывал внутренним зрением общую картину ужаса, в которую были втянуты множество государств, включая Россию. Правители-словно состязались между собой в создании новых, все более изощренных орудий убийства. Мало ружья? Так вот вам пулемет. Самолеты, бьющие с неба, танки — неуклюжие тяжелые коробки, перед которыми человек — букашка! А что же дальше? Что нужно еще, чтобы людская агрессия была удовлетворена?

И грядет ли такое время, когда настанет мир и людская злоба уступит место любви?

Гигантская мясорубка, захватившая его детей, грозит поглотить их безвозвратно и втянуть в себя новые и новые жертвы.

Артем писал о делах госпиталя:

…Один раз был у нас тяжелейший случай. Противник начал обстреливать снарядами, начиненными газом. К нам доставили несколько человек отравленных. От них сильно пахло хлором. Нам пришлось надевать противогазы, пока их раздевали, отмывали и отхаживали. Троих пришлось эвакуировать — были поражены легкие.

Отец Сергий, холодея сердцем, читал письмо. Дальше Артем подробно описывал свой быт, рассказывал, как праздновали в полку Пасху. В конце письма была приписка:

На мой запрос об Алексее пришел тот же ответ, что и вам.

Несколько раз перечитав письмо, отец Сергий аккуратно сложил его — теперь можно отнести домой, Саше. Последнее время он старался сам прежде прочесть письма с фронта, а потом уж — вместе с женой. Мало ли что там…

Батюшка вышел из библиотеки и сразу же увидел Данилу Круглова, выходящего из собора. Вид у Данилы Фроловича был суровый, сосредоточенный.

— Добрый день, батюшка, — буркнул он, явно намереваясь избежать разговора и юркнуть мимо отца Сергия в ворота.

— Добрый. Две субботы, Данила Фролыч, не видел вас на причастии. Беспокоился — не заболели, часом?

Данила Фролович в сердцах махнул рукой:

— Кабы заболел! Так ведь нет, батюшка, здоров как бык. А вот дочка-то моя любезная… удружила.

— Что случилось, Данила Фролыч? Могу ли я чем помочь?

— В армию надумала сбежать! Хотели вы этого? Собрала узелок, мы с матерью не видали, когда она и из дому-то улизнула! Записку-то на другой день в чулане нашли. Я к исправнику. А сам обещание дал — ежели найдется дочка-то, молебен Пресвятой Деве закажу.

— Ну так нашли?

— Нашли. Хорошо, знакомый в ярославской полиции — Богдан Аполлонович Сычев — помог. С поезда сняли! Так я уж скорей в собор — молебен дьячку заказал и на нужды причта две ассигнации оставил.

— А что ж Соня-то?

— Под домашним арестом Соня. Уж я ей… Дома сидит, братья приглядывают. Вот так вот, отец Сергий, — ростишь детей-то, а они…

— С Божьей помощью, Данила Фролыч, все образуется.

— Дай-то Бог…

Отслужив вечерню, отец Сергий шел домой и все время помнил о письме, которое нес жене.

В госпитале, устроенном в имении «Осинки» близ Петербурга, принимали раненых. Подводы, наводнившие господский двор, были до отказа забиты изувеченными, наскоро перевязанными солдатами. Главный врач госпиталя ходил от подводы к подводе, отдавал распоряжения, следил за разгрузкой раненых. Стояла поздняя осень. Снег, выпавший в ночь, едва прикрыл густо насыпанные в саду листья, а во дворе так и вовсе был живо превращен в грязную жижу копытами лошадей и колесами телег. На балконе, выходящем во двор, в плетеном кресле сидела старая барыня, укутанная в плед, и внимательно наблюдала за происходящим. На первый взгляд могло показаться, что старушка из праздного любопытства старости предается этому занятию. Однако барыня принимала живое участие в событии сегодняшнего дня, отдавая дельные приказания тем, кто находился позади нее в комнате.

— Диван снесите вниз, — не поворачивая головы, приказывала она. — И одеяла возьмите в холодной, отдайте тоже.

Позади нее, в комнате, которая теперь служила столовой, сидела не менее старая ключница и, наблюдая за работой прислуги, состоящей из старого конюха и поварихи, ворчала себе под нос:

— Ага. Все им отдайте. Пусть хозяйское добро-то перепортют. Вон стул-то венский поломали — мало! Одеялы отдай, как же.

— Не бухти, Нюся. Отдай.

Ключница с шумом поднялась и, гремя связкой ключей, отправилась в холодную за одеялами. Сердито достала из шкафа несколько шерстяных одеял, вздохнула, одно, которое получше, вернула на место. Продолжая ворчать, спустилась на первый этаж.

Просторная зала внизу, служившая прежде гостиной, была сплошь заставлена походными кроватями, на которых стонали, бредили, корчились от боли изувеченные мужики. В прежнем кабинете была устроена операционная, где уже несколько дней шла непрерывная работа. Ключница прошла мимо операционной и остановилась у офицерской палаты. Здесь лежал народ почище. Уж по крайней мере можно было надеяться, что здесь нет вшей.

— Вот. Барыня одеяла передала, — сказала она угрюмо раненому, лежавшему ближе к двери.

— Благодарствуйте, тетенька.

— Кому тетенька, а кому и Анисья Саввишна.

Она развернулась и шаркающей походкой направилась назад. В зале, где разместили новеньких и где невыносимо воняло кровью, потом, махоркой и грязными портянками, от одной койки к другой двигалась девушка в длинном темно-синем платье и в белом, как у монахини, платке сестры милосердия. Девушка наклонялась к раненым, поила их водой, меняла повязки, что-то поправляла, относила, приносила и вновь кружилась по палате от одного к другому.

— Тина! — позвала ее ключница. Девушка оглянулась, подошла.

— Чего ты, Саввишна?

— Снова барыня добро отдала. Одеяла теплые. Ну пошто, скажи на милость, им наши одеяла? Поговорила бы ты, Тиночка, с барыней. Твое добро-то раздает.

— Не говори глупостей, Саввишна. Война ведь.

— Это теперь война. А потом? Ты об ребенке подумала?

— Ты иди, Саввишна. Некогда мне. Тяжелораненых полно привезли, не видишь?

— Вижу. Обратно до ночи с ними провозишься? Сама-то с ног падаешь, поди?

— Ничего.

Саввишна оказалась права — девушка освободилась только к ночи. С трудом передвигая ноги, приковыляла наверх. Первым делом в пустующей холодной сняла с себя одежду, которая насквозь пропиталась запахами госпиталя. Здесь же стоял приготовленный Саввишной таз с водой. Вымылась, надела домашнее платье. Расчесала коротко подстриженные волосы, которые сразу же легли волной у щеки. В поставленном у стены, принесенном из бывшей гостиной зеркале она увидела свое похудевшее лицо с темными кругами у глаз.

«А мне идет», — невесело подумала она, разглядывая в зеркале свое новое, изменившееся за последний год отражение. Исчез смуглый румянец, придававший прежде ее лицу свежую живость, исчез и блеск ожидания в глазах. Зато теперь, бледная и усталая, она приобрела некоторую утонченность, которой, как сама считала, прежде недоставало.

— Ну и зачем? — спросила она свое отражение. — Для кого?

Она сложила госпитальное обмундирование на стул — с тем чтобы утром вновь надеть его.

— Тина, иди же пить чай! — донеслось из столовой. Девушка вышла и увидела старушку в капоте, восседающую в своем кресле теперь у самовара.

— Софья Аркадьевна! Вы опять не ложитесь? Я же говорила, не стоит меня дожидаться…

— Я тоже говорила тебе — называй меня бабушкой. И еще, я все равно не могу спать. Так уж доставь мне такое удовольствие, дай посидеть с тобой.

— Ну хорошо.

Девушка села рядом со старушкой, разрешив той налить себе чаю, подвинуть пирожки. И хотя глаза слипались от усталости, она заставила себя поесть и выпить горячего чаю со сливками.

— И все же я настаиваю, Тиночка, чтобы ты работала хотя бы до обеда.

— Так и будет, бабушка, просто сегодня не совсем обычный день. Вы же видели?

— Конечно, я все видела. Эти несчастные…

— Они являются к нам, как люди из другого мира, — задумчиво проговорила девушка, глядя в чашку. — В рваных прожженных шинелях, обросшие щетиной, с черными руками и лицами — закопченными или обмороженными, — изможденные. Некоторые причитают, охают, ахают, ругаются, некоторые угрюмо молчат. И все они, бабушка, после того как их накормят и обработают, начинают без конца спать в самых неудобных позах… Что же это такое? Кому нужна эта война?

— Ах, Тина! Меня не оставляет ощущение, что каждое утро ты нарочно заставляешь себя спускаться в ад. Зачем? Это совсем не обязательно…

В это время где-то в глубине дома заплакал ребенок. Девушка отставила чашку и поднялась.

— Благодарю вас, бабушка. Спокойной ночи.

Она поцеловала старушку и торопливо пошла туда, откуда доносился плач. Навстречу ей поднялась заспанная внучка ключницы, Маруся.

— Ревет чего-то… Вроде сухой.

— Ты иди, Маруся, ложись. Я сама тут.

Ребенок вовсю сучил ножками и ручками, а увидев мать, залился плачем пуще прежнего. Еще за чаем она почувствовала, как приливает молоко. Теперь же оно побежало, не дожидаясь, когда она расстегнет платье и приложит к груди ребенка.

Мать и сын лежали рядом на кровати, став на какое-то время единым целым. Ребенок жадно сосал, помогая себе правой ручкой. Глазки его были закрыты, на ресницах остались следы слез.

— Красавец мой. Солнце мое, — повторяла она, указательным пальцем гладя его щечку. Ребенок зацепил в кулачок медальон, который молодая женщина никогда не снимала. На медальоне по эмали был сделан женский портрет. Точная копия того, что висел сейчас на стене в этой комнате. Девушка с французскими буклями и немного грустными глазами.

Во время кормления мать с сыном уснули. А под утро ее пробудил сон, повторяющийся последнее время с завидным постоянством. Она бежала по галерее замка. Галерея была длинной и не кончалась. Ее подгонял страх, но она не могла найти выход. Витая лестница, ведущая в башню, тоже казалась бесконечной. И когда она преодолевала ступеньки, ужас подгонял ее, заставлял торопиться и задыхаться, поднимаясь все выше и выше. Но вот и последняя ступенька. Тот, кто преследует, — уже близко. Она ищет выход. Но в башне единственное узкое окошко. Она распахивает его, забирается на подоконник. Внизу, в сумраке ночи, топчется конь. Она узнает всадника по белой рубахе. Он ждет ее! Он машет рукой! Какже ей спуститься? Лестницы нет, и очень высоко. Но тот, кто догонял, почти настиг! Сейчас протянет руку — и… Она прыгает, летит. Еще миг — и разобьется. Ася просыпается.

Ребенок тихо посапывает под боком. Сумерки раннего утра. Сильно колотится сердце. Почему снова этот сон? Этот лабиринт, из которого не выбраться… Что это?

— Господи, прости меня, грешную! — горячо повторяет Ася в молчаливую темноту. — Прости меня, Господи! Спаси и сохрани!

Ася взяла ребенка на руки, чтобы переложить в колыбель, и залюбовалась им. Смуглая кожа, четко обрисованные губы, темные длинные ресницы.

Принц мой. Счастье мое. Моя любовь. Мой грех.

Теперь после ночного кошмара она не сможет заснуть. Ночь за окном потихоньку рассеивается, вырисовывая очертания сада. Совсем как в то утро, когда она проснулась на смятой постели в левом крыле осиротевшего замка Остенмайеров.

Она проснулась одна, но ни на секунду не усомнилась, что сейчас услышит его шаги.

Она лежала и слушала себя. Свое тело. Слушала звуки за окном: капли, падающие с крыши, — последствие дождя, первые распевки птиц. Она ждала шагов в коридоре. Сейчас он придет, одетый в дорожный костюм, и саквояж его будет собран. И он скажет: «Едем». И она ни о чем не спросит, ни в чем не упрекнет. Он возьмет ее за руку и поведет за собой.

Нужно привести себя в порядок до его прихода. Ася вскочила и стала заправлять кровать. Потом подошла к умывальнику. Из зеркала смотрела на нее бледная и красивая женщина, Блестящие глаза, в глубине которых дрожит и трепещет тайна. Рот… Припухшие губы, при взгляде на которые сразу все становится ясно. Она другая!

Ася надела платье с высоким воротом, застегнула рукава и повернулась к полочке с иконами. Из красного угла на нее взирал грустный Иисус. Ася почувствовала, что краснеет. Впервые она не смогла прочесть утреннее молитвенное правило — отступила, отвернулась и стала торопливо собирать вещи. Сложить несколько платьев не составило труда. Вскоре она сидела на стуле перед дверью и с замиранием сердца ждала шагов. Его шагов, которые выучила наизусть.

Внутри зародилась мелкая дрожь. Ася встала и прошлась по комнате. Вскоре она вся дрожала. Ее трясло. Стало невыносимо сидеть и ждать. Ася вышла из комнаты и приблизилась к его двери. Дернула за ручку — дверь оказалась не заперта. Она вошла и наткнулась на пустоту, как на препятствие. Никаких вещей. Разинутая пасть комода зияла пустотой.

Ася вышла и прислонилась спиной к двери. Никакие мысли еще не успели прийти ей в голову. Увидеть его — сейчас, немедленно. Одно это желание существовало для нее и управляло ею.

Ася шла на звуки. Первое, что привлекло ее внимание, — шорох в правом крыле, и она направилась туда. Дверь в спальню Ирины Николаевны была приоткрыта. Она вошла и увидела Татьяну. Горничная примеряла перед зеркалом платье хозяйки. На покрывале кровати лежал ворох нарядов и рассыпанные украшения.

— Что вы здесь делаете?

— Вам-то что? Хотите, возьмите себе. Вон то, шелковое, вам подойдет. Уверена, вы отродясь не нашивали шелковых платьев! Берите.

— Положите все на место! — Ася готова была броситься на горничную с кулаками. — Рано вам здесь хозяйничать!

— Ну это как знать, — проговорила Татьяна, поворачиваясь в сторону Аси. — Вы кого-то искали? Ася молча повернулась, собираясь уйти.

— Кажется, я догадываюсь — кого, — продолжала горничная. — Он уехал.

— Как… уехал? Совсем… уехал?

— С вещами.

Горничная в парижском платье, смотревшемся на ней до того нелепо, что хотелось отвернуться, с любопытством наблюдала за гувернанткой. Она ждала эмоций, и Ася это уловила, хотя мысли ее были заняты другим. Они больно кололи голову, стучали в виски. Он уехал. Он бросил ее. Она ему не нужна.

— Вышел утром из вашей комнаты, собрал вещи и был таков, — с удовольствием доложила Татьяна.

Ася подняла голову. Холодно и отстраненно взглянула на нее, повернулась и вышла вон. После разговора с горничной к ней вернулось самообладание. Никто не увидит ее слез. Она пришла к себе в комнату. Стояла у окна и думала, как ей быть. Боль стучала фоном, отняла звуки. Но она думала. И тогда вспомнила про вещи отца, лежащие на дне ее саквояжа.

Достала их — трубку, коробочку из-под табака и рождественскую открытку с ангелочками. Эту открытку писала ее мать. Мелким аккуратным почерком она поздравляла с Рождеством какую-то Нинель. Жаловалась на морозы, из-за которых здесь, в «Осинках», «мы совсем не выходим». «Мама теперь в Италии, теплый климат ей на пользу».

Она несколько раз перечитала текст, который знала наизусть. Зачем отец хранил столько лет открытку, написанную не ему? Открытку, предназначенную далекой Нинель, но так и не отправленную? Наверное, чтобы иметь у себя хоть что-то, принадлежащее ей лично, написанное ее рукой. Теперь уже для нее не оставалось сомнений — это любовь… А вот у нее, Аси, ничего не останется. Даже такой мелочи, как записка. Ася рассмотрела почтовый штемпель. Он слегка подмок, но все же она смогла разобрать оставшееся от слова «Санкт-Петербург».

Итак, решено. Это был как раз тот самый случай, когда дело делается прежде, чем обдумывается. Не слушая язвительных намеков приказчика, она объявила о том, что оставляет место.

Получив расчет, попросила конюха отвезти ее на станцию Пречистое, где купила билет до Питера. Села в поезд, еще не зная, как и зачем она станет искать деревню Осинки.

Ее толкало туда детское сильное желание знать свои истоки. Что она ожидала там увидеть? Она совершенно не могла представить себе даже приблизительно. Когда баба-возница привезла ее в поместье и Ася увидела белый с колоннами двухэтажный господский дом, решимость покинула ее. Она остановилась на дорожке, не смея взойти на крыльцо. Возле дома стояла большая серая крытая машина с красным крестом на боку, ходили военные. Солдаты что-то переносили из машины в дом в больших ящиках. На Асю никто не обратил внимания. Она набралась храбрости и зашла в дом следом за солдатами.

В нижнем этаже суетилось много народу — военные бегали туда-сюда с озабоченным видом, прислуга носила из второго этажа белье и мебель. Над всем этим на площадке широкой лестницы в плетеном кресле восседала пожилая дама в капоте и сквозь стеклышки пенсне внимательно наблюдала за действиями людей.

— Нюся! Отнеси салфетки господину майору! Я, кажется, тебе велела? Степан! Ковер положи в холодную, а вниз снесите стол, доктор просил. Девушка! А вы что встали, как на ярмарке?

— Я? — Ася не сразу поняла, что грозная барыня обращается к ней.

— Вы что стоите, когда все работают?

— А что мне делать?

— Помогать. Подите-ка сюда.

Ася поднялась по лестнице и остановилась возле барыни.

— Видите в углу горшки с цветами? Думаю, они будут мешать. Отнесите их наверх, там найдут, куда поставить.

Ася поискала, куда положить свою поклажу, опустила рядом с креслом и отправилась исполнять приказание. Она несла наверх огромную азалию, а навстречу спускалась ключница с белоснежными салфетками в морщинистых руках.

— Где это видано, чтоб солдатам — салфетки изо льна? Не солдатам, а раненым, — поправил ее бородатый Степан, которому велено было нести стол, что он и делал.

— Здесь… устраивают лазарет? — догадалась Ася. Ключница с охотой остановилась.

— Ну! Нашей барыне вздумалось под больничку дом свой приспособить! Добра-то сколько! Столы им отдай, табуреты с кухни! Добро-то наживи! Барыня, почитай, всю жизнь наживала, а теперича задумала все раздать. Сердце кровью обливается! Была бы дочь жива, не допустила бы до такого!

— Дочь у барыни… умерла?

— Померла сердешная, совсем молоденькая померла.

— Саввишна! — донеслось снизу, с площадки. — Чего ты там прохлаждаешься?

Ключница, продолжая ворчать, поковыляла вниз. Ася мигом сбегала за новым горшком с растением.

— Проворная! — похвалила барыня, когда Ася снесла последний цветок. — Сестра милосердия?

Ася озадаченно уставилась на барыню. Спасительная подсказка была как нельзя кстати!

— Хотела, но… не знаю, возьмут ли?

— Как не взять? А сейчас мы у господина майора и спросим. Господин майор! — обратилась дама к проходящему мимо доктору.

То, что майор доктор, Ася догадалась как-то сразу — мундир на нем сидел вовсе не так ладно, как на петербургском родственнике Вознесенских. Было заметно, что майор мало занимался строевой подготовкой.

— Вот, весьма расторопная и сообразительная барышня желает работать у нас сестрой милосердия. Возьмем?

— Ну если сообразительная… Курсы закончили?

— Нет, я… только гимназию… я научусь. В это время в огромное окно холла они увидели, как к парадному крыльцу подъехала санитарная машина. — Раненых привезли, — бросил доктор и, не глядя на Асю, добавил: — Найдите Елену Павловну, она вас обучит.

То, что увидела Ася, когда разгрузили первую машину с ранеными, совершенно потрясло ее.

Они лежали и сидели на траве перед домом в обгорелых гимнастерках, некоторые — с кровавыми грязными бинтами на головах, кто-то кричал, кто-то плакал. Бледный офицер с закрытыми глазами быстро-быстро бессвязно говорил не переставая. Ася подошла, чтобы помочь положить солдата на носилки, и увидела, что в голове его копошатся вши.

— Этих — на санобработку, — приказал доктор. — Офицера — в операционную.

Еленой Павловной оказалась женщина лет сорока, неразговорчивая и строгая. Первое время Ася стояла у нее за спиной и смотрела. Подмечала все, что видела. Она быстро научилась делать перевязки, обрабатывать раны, не тревожа раненого, быстро перестилать постель.

Все места для персонала внизу оказались заняты, и хозяйка разрешила Асе спать наверху, в маленькой комнате вместе с дочкой ключницы, девятилетней Марусей.

В первый же вечер, придя наверх после работы, Ася обнаружила у самовара барыню.

— Составьте мне компанию, барышня, — пригласила хозяйка.

Ася не посмела отказаться. Она прошла через столовую к круглому столу и ярко представила в этот момент, как здесь когда-то ходила ее мать.

В просторной зале, где накрыли чай, вся мебель была красного дерева — добротная, прочная. В простенках, в рамах из того же красного дерева, висели зеркала, одно из которых неимоверно вытянуло фигуру проходящей мимо Аси, другое же, напротив, — приплюснуло и расширило до неузнаваемости Под зеркалами стояли подзеркальники и на них стеклянные подсвечники в медной оправе.

— Как вас зовут, барышня?

— Августина.

— А я — Софья Аркадьевна. Кто ваши родители?

— Мои родители умерли. Матушку я не знала, а отец служил у уездного исправника… в доме.

— Бедняжка. Трудное времечко вам выпало, моя дорогая. А знаете, вы мне сразу понравились. Да, да, я зря таких слов не говорю. Вы ешьте, не смотрите на меня. Я теперь ем мало и больше люблю, знаете, поболтать за чаем с новым человеком.

Ася боялась вопросов и потому стала пить чай, пробовать пирожки, предоставив хозяйке возможность поговорить. Сама она с ревностным вниманием, украдкой оглядывала убранство гостиной, хранящей то, что могло бы напрямую относиться и к ней, Асе.

По стенам висели «портреты предков». Здесь имелся лейтенант флота в голубом кафтане, мужчина в пехотной форме с медалью 1812 года. Почетное место над диваном занимал господин в синем фраке, в парике и кружевной манишке, а рядом с ним — важная дама в роброне.

— Это мой прапрадед, — пояснила барыня, заметив интерес девушки. — Был лично знаком с правительницей Софьей. Впрочем, какое это может иметь значение для нас, живущих совсем в другое время. Кушайте, милая, у вас был трудный день…

Ася отхлебнула чай, но интерес к обстановке гостиной не утолила. Она изучала ее, с трудом скрывая любопытство. Здесь бегала девочкой ее мать! Она, наверное, забиралась на кожаный диван и придвигала к себе большую бронзовую лампу. Она читала здесь письма от подруги Нинель, разрезала ножичком страницы новых, пахнущих типографской краской французских журналов…

По бокам от изразцовой печки стояли две с застекленным верхом горки. Под стеклом там красовались вещи тонкого дорогого фарфора: чашки, фигурки людей и пасхальные яйца.

— Я вижу, вы любите красивую посуду. Подойдите, если желаете посмотреть поближе. Это николаевский фарфор.

Ася смутилась, но все же не удержалась, подошла. На верхних полках обеих горок стояло несколько десятков разносортных бокалов из тонкого стекла на длинных тонких ножках и очень узких. Вероятно, во время парадных обедов сюда наливалось шампанское, то самое, про которое писал Пушкин: «Между жарким и бланманже цимлянское несут уже».

В простенке около окна, рядом с дверью в диванную, Ася увидела старый английский барометр с винтом на нижней крышке. Точно такой же, как тот, что был установлен в верхнем холле бужениновского замка. Наткнувшись взглядом на этот предмет, Ася невольно потянулась к нему рукой. Будто в нем мог заключаться ответ на мучающий ее вопрос.

— Сколько ни крути винт, — вдруг сказала Софья Аркадьевна от стола, — сколько ни стучи пальцем по стеклу, этот прибор всегда неукоснительно показывает «ясно». В бурю, в грозу, в проливной дождь… — Старушка засмеялась собственным мыслям. — Покойный супруг мой, царство ему небесное, все сражался с этим прибором. Все наладить его хотел. А по мне, так пусть уж показывает «ясно». От бурь и потрясений мы все устали. Не правда ли?

Асе показалось, что старушка пытается заглянуть ей в самую душу. Стало неуютно под ее цепким взглядом.

— Трудное время вам выпало, новому поколению. Но лично для вас, милочка, оно может оказаться спасением.

— В чем же?

— Война многое меняет местами. Женщины, дорогая моя, которые прежде не могли без мужа шага сделать, теперь, видите, поневоле получили кое-какие возможности. Конечно, для сельской местности это тяжело — женщины-извозчики, бабы-пахари. Но для города… Теперь уж никого не удивишь женщиной-доктором, женщиной-секретарем. Война многие сословные условности сводит на нет. Уж я, окажись я сейчас так же молода, как вы, не растерялась бы. Подождите, милочка, женщина еще покажет себя, пока мужчины машут кулаками…

Ася слушала хозяйку имения и все больше убеждалась, что перед ней интересная, сильная и непростая женщина.

Теперь каждый вечер Ася, возвращаясь к себе, находила у самовара старушку. Вечерняя беседа за чашкой чая стада их совместным ритуалом. Старушка любила поговорить. И ей по душе пришлась милая молчаливая девушка, которая слушала ее с неподдельным интересом. Все, о чем бы ни заводила речь Софья Аркадьевна, находило живой отклик у юной собеседницы. Жизнь имения? Позднее замужество Софьи Аркадьевны? Ее единственная дочь? О, любая тема увлекала слушательницу настолько, что вскоре Софья Аркадьевна не чувствовала совершенно, что они едва знакомы. При этом девушка умудрялась почти ничего не рассказывать о себе, о чем спохватывалась хозяйка всякий раз, когда гостья уходила отдыхать.

«Завтра расспрошу непременно», — решала Софья Аркадьевна. Но как-то так получалось, что их чаепитие вновь начиналось с вопроса Августины, и Софья Аркадьевна погружалась в воспоминания…

Неделю к ним прибывали и прибывали раненые. С утра до ночи весь персонал госпиталя был на ногах. Асе приходилось кормить тяжелораненых, разносить кашу лежачим. Бесконечно на кухне кипел огромный чайник. Постоянно кто-то просил есть, пить, стонал от боли, бредил. Добираясь до подушки, Ася падала без сил, и у нее перед глазами мелькали искаженные болью лица, искалеченные конечности, ужасающие гноящиеся раны, и только под утро, в свежем раннем сне, к ней приходил Лев. Он приходил как хозяин, обнимал ее властно, и во сне она принадлежала ему, а он принадлежал ей. Он проступал сквозь ужасы чужих страданий и заставлял страдать ее, просыпаясь, горько плакать в подушку утром. Зачем ты снишься? Не смей сниться! Ушел, так уходи совсем!

В утренние часы, когда Ася с трудом поднимала свое непослушное, разбитое усталостью тело, она радовалась, что сейчас пойдет туда, где не будет минуты свободной, чтобы думать о нем и страдать. Там, внизу, она не принадлежала себе, она распинала себя сама, чтобы смыть грех. Чтобы иметь право прямо смотреть в глаза тому, кому привыкла молиться с детства.

Ася дождалась Марусю, с рук на руки передала ей сонного сынишку, оделась и спустилась на первый этаж. Доктор Грачев на ходу кивнул ей и попросил:

— Асенька, помогите мне сегодня в сортировочной. С утра прибыла еще машина, битком набитая. Рук не хватает.

Сортировочная была устроена во флигеле. В тесных помещениях лежали вповалку, сидели, стояли раненые. Как только Ася вошла, на нее посыпались просьбы, упреки и вопросы:

— Перевязку сделайте!

— Когда нас накормят? Битый час сидим…

— Воды дайте!

Доктор Грачев отрывисто, по-командному отвечал на вопросы и негромко говорил Асе:

— Этого в перевязочную. Этих на санобработку и кормить. Этого срочно в операционную.

Ася шла позади доктора и записывала фамилии и указания. Ей приходилось ходить среди раненых, выбирая, где можно ступить, перешагивать через людей, носилки, котелки с кашей.

В углу на полу лежал бледный как бумага офицер. Доктор наклонился, взял руку.

— Пульс не прощупывается, — бросил Асе. Она кивнула. Таких случаев было сколько угодно — среди живых с прибывших подвод частенько снимали и мертвых.

— Его бы убрать, доктор, помирает ведь, — сказал солдат, рядом на полу пьющий из жестяной кружки перепревший мутный чай. — Тут живым негде.

К Грачеву подошел санитар, они тихо переговаривались. Ася отправилась выполнять распоряжения. Когда возвращалась из перевязочной, навстречу ей попались санитары с носилками. Они выносили из флигеля умирающего офицера. Голова его, повернутая набок, качалась в такт шагам санитаров. Обычно раненые для персонала были обезличены. За одинаковыми серыми грязными гимнастерками и окровавленными бинтами не разглядишь лиц. Но этот был без бинтов и тем выделялся из общей массы. Худой, бледный до синевы, словно уже не из мира живых. Вдруг он открыл глаза и мутным взором обвел двор. Ася остановилась. Ей показалось…

Что-то родное, такое близкое, что живет в нас в самой глубине, неузнанное, посеянное детством, вдруг всколыхнулось, вспыхнуло мгновенной радостью и одновременно — страхом. Неужели?!

Она пошла рядом с носилками. Видимо, беспокойство проявилось на лице ее слишком очевидно. Доктор Грачев, который торопился в операционную, приостановился и приказал встать санитарам.

— Знакомый ваш? — кивнул он Асе.

— Да. Это брат моей подруги. Доктор, что с ним? Неужели ничего нельзя сделать?

— Я подозреваю внутреннее кровоизлияние. Надо бы срочно сделать переливание крови или на худой конец ввести физиологический раствор. Ни того ни другого в госпитале нет, закончилось. Ждем поставки из Питера, но сами знаете, как они там торопятся… — И, уже обращаясь к санитарам, приказал: — Несите в офицерскую палату. Попробуем камфору под кожу и что-нибудь возбуждающее сердечную деятельность. Но, повернувшись к Асе, добавил: — Надежды мало. Вы сами видите, в каком он состоянии.

Ася с тревогой смотрела, как едва живого Алексея несут санитары. У нее было много дел, однако же при первой возможности Ася прибежала во вторую палату. Вознесенскому уже сделали необходимые уколы, и теперь его бледное лицо не казалось лицом мертвеца. Ася с волнением наблюдала, как вздрагивает жилка на виске, как губы, полчаса назад синевато-серые, темнеют, приобретая более живой, розоватый оттенок. И Ася, глядя на него, думала сейчас не о нем самом, не о тех страданиях, которые, возможно, ему довелось перенести, а о Мане, о матушке Александре, об отце Сергие. Вознесенский должен выжить во что бы то ни стало! Ради них, для них!

Она дотронулась до его щеки — он открыл глаза. Мутный взгляд обвел потолок, окружающее пространство и остановился на ней. Алексей смотрел на нее несколько секунд, потом закрыл глаза. И вновь открыл.

— Где я? — спросил он, глядя на нее и либо не узнавая, либо не слишком доверяя себе.

— В госпитале.

— Вы?!

Ася улыбнулась.

В комнате, выходящей окнами в сад, тесно стояли узкие походные кровати. На них лежали раненые, которые не без любопытства наблюдали за их разговором.

— Вы лежите, Алексей, не разговаривайте, я доктора позову.

Она разыскала Грачева и привела его к Вознесенскому. Сама ждала за дверью. В копилке ее девичьей памяти уже имелось несколько смертей небезразличных ей людей. Сейчас она была полна решимости побороться со смертью. Хотя бы ради матушки Александры, которая когда-то давно, в другой жизни, гладила девочку Асю по голове.

— Будем наблюдать, — коротко резюмировал доктор и разрешил покормить жидким.

Ася побежала в кухню, где хозяйская кухарка готовила обед. Вернулась в палату с миской бульона. Вознесенский молча и будто бы все еще недоверчиво наблюдал за ней.

— Это действительно я, а вы действительно живы, — твердо сказала Ася и села на табурет между кроватями. — Вам не помешает поесть.

— Не помешает, — попытался улыбнуться Алексей. Ася стала кормить его с ложечки, после каждого глотка заставляя прислушиваться к себе. Нет ли боли в животе? В горле?

— Как вы сюда попали? — шепотом спрашивал он между глотками.

— Обещаю рассказать, как только вы поправитесь.

— А если не поправлюсь? Так и унесу свое любопытство в могилу?

— Ну и не смешно! — строго оборвал а Ася. — Ешьте лучше.

— Вы давно из Любима?

— Очень давно.

— Вышли замуж?

— Слишком много вопросов, господин подпоручик!

— Поручик.

— Вот как? Поздравляю.

— Значит, не вышли. От наших письма получаете? Как они?.

— Нет, я… Мы не переписываемся с Машей. Так получилось.

— Но почему?

— Ну вот, бульон пошел вам на пользу, вы разговорились. Мне пора.

— Вы придете? Приходите скорее, Ася.

— Если вы не станете задавать вопросов.

— Обещаю.

Вечером все так же в своем кресле ее ожидала Софья Аркадьевна.

Ася покачала головой:

— Снова вы не ложитесь!

— Тиночка, ты обо мне не тужи, на том свете отосплюсь. Расскажи, что сегодня было. Неужели новые раненые прибыли? Саввишна говорила, флигель забит?

— Да, бабушка. Раненые все прибывают, медикаментов не хватает, врачи не высыпаются, санитары шевелиться не хотят. И еще… Вы знаете, я сегодня встретила своего земляка. Более того, он брат моей гимназической подруги, ужасный был задира в детстве… А теперь лежит абсолютно без сил, и врач был уверен, что он сегодня умрет. Но он, кажется, поправляется.

— Вот ведь как бывает… А что у него?

— Истощение. Доктор считает, что он долго голодал, а потом еще и замерз на снегу. А у нас его отогрели, вот он и пошел на поправку.

— Надо же! — оживилась старушка. — Вы знаете, Тиночка, что я подумала — раз уж он ваш хороший знакомый и у него нет ранения, то не поместить ли его у нас, наверху?

— Бабушка! Думаю, это лишнее…

— Ведь ему необходимо диетическое питание, особый уход… Я сама могла бы чем-то помочь. А то чувствую себя какой-то старой ненужной вещью.

— Как вы можете наговаривать на себя что-то подобное? — возмутилась Ася. — Вы отдали свой дом под военный госпиталь! Постоянно помогаете всем, чем можете!

— Ну, ну, ну! И все же это гораздо меньше того, что делаешь ты.

— Я… я должна что-то делать.

Да, она сразу поняла, еще год назад, что должна постоянно что-то делать. Только так она сможет победить острую колючую боль души. Тогда это оказалось спасением для нее.

Она хваталась даже за то, о чем ее не просили. Приползая к себе наверх, она заставляла себя тщательно вымыться и падала в сон как и пропасть. То, что прошли все сроки ее женских недомоганий, поначалу ее не смутило. Она списала это на переутомление, а потом и вовсе забыла думать об этом. Работа не оставляла времени на мысли о себе. Она поняла, что беременна, когда начал округляться живот. Моясь вечером, как обычно, в холодной, она увидела себя в зеркале и застыла. Ошпаренная подозрением, Ася повернулась. Показалось? Она встала к зеркалу боком. Живот, обычно плоский, упруго торчал. На ощупь он был жестким, и как она ни пыталась его втянуть, он продолжал выпячиваться, заявляя очевидное. Неужели это возможно? Господи!

Ася торопливо нацепила платье, застегнула все пуговицы. Ее кашемировое платье, сшитое в стиле «гимназистка», имело широкую юбку, а сверху — пелерину. Платье сестры милосердия и вовсе напоминало одежду монахини — было широким, без затей. Пожалуй, какое-то время она сможет скрывать. Допустим. А дальше? Как только в госпитале узнают, ее уволят, это ясно. Куда она пойдет?

Ася смотрела в зеркало и спрашивала себя: что делать?

И ответ у нее находился один: как можно дольше скрывать. А там — будь что будет Ася держалась стойко. Она работала как машина, научившись отключать эмоции. Вскоре она даже стала чем-то похожа в поведении на Елену Павловну — строгая, немногословная. С каждым днем ей становилось все тяжелее работать, к концу зимы она стала задыхаться, поднимаясь к себе наверх после работы. Теперь постоянно перед ней даже ночью стоял вопрос: как быть дальше? В молитвах, которые Ася возносила Богу по вечерам, была одна-единственная просьба: позаботиться о ней и ребенке. Сама она выхода не видела.

Весной, когда мартовский рыхлый снег посерел и заметно просел вдоль дорог, а на проталинах в саду стала деловито прогуливаться большая черно-серая ворона, Ася родила мальчика.

Она почувствовала недомогание еще днем, во время дежурства, но не придала этому значения. Вечером, зайдя переодеться в холодную, Ася внезапно почувствовала резкую боль и поняла, что не сможет сделать ни шагу.

Не дождавшись девушки к чаю, барыня послала на ее поиски ключницу та и нашла на полу в холодной скрюченную от боли Асю. Поднялся переполох, послали за доктором. Слава Богу, Грачев оказался на операции, и на зов ключницы явилась Елена Павловна.

Женщина вошла, глянула на распластавшуюся свою помощницу, увидела явно обозначенный сквозь складки одежды живот и бесстрастно заявила:

— Да она у нас сейчас родит.

Елена Павловна отодвинула ошарашенных барыню и ключницу, подхватила роженицу и, на ходу отдавая распоряжения, повела ее в комнату. Сонную Марусю отправили за полотенцами, ключница побежала за водой. А барыня велела принести свое кресло в комнату роженицы и вознамерилась присутствовать на родах лично, дабы руководить своей бестолковой и нерасторопной прислугой. Судя по всему, Софью Аркадьевну не слишком поразил тот факт, что Августина оказалась на сносях, — пожилая женщина много чего повидала на своем веку. Но вот когда Елена Павловна стащила с Аси больничное платье и сняла медальон, который машинально передала Софье Аркадьевне, та вдруг затихла в своем кресле, склонилась над вещицей, и, когда подняла голову, лицо ее преобразилось — на нем читалось потрясение, которое она никому из присутствующих не объяснила.

Ася об этом не знала. Эти важные минуты своей жизни она переживала обособленно — не видя и не слыша ничего вокруг. Боль и короткие передышки, в которые она словно проваливалась в небытие. Снова боль, и она, стиснув зубы, пытается выполнить указания Елены Павловны. Кто заходил, выходил, кто был в комнате — ничего этого она не замечала. И когда под утро наконец Ася услышала настырный, словно обиженный крик младенца, она закрыла глаза и отвернулась к стене, совершенно обессиленная.

В это утро она не обнаружила пропажу медальона. Ей принесли завтрак, и она с аппетитом съела большой кусок теплого пшеничного хлеба с маслом и яйцо всмятку, выпила чаю с молоком. Вошла сияющая Маруся, держа, как куклу, тугой сверток с младенцем.

— Мальчик, — сказала она, словно хвастаясь.

Следом вошла ключница, как и внучка, сияя сдержанной радостью.

— Кормить пора. Молоко-то прибыло?

Ася неумело приложила ребенка к груди. Он потешно сосредоточился, напряг лобик и стал жадно тыкаться в поисках еды. Ася помогла, он больно уцепил сосок и жадно зачмокал. У мальчика были темные волосики, спускающиеся на лоб славным завитком, и серо-коричневые, как земля, глаза, которые он жмурил от удовольствия, чмокая.

— Ну, позовешь, коли что понадобится, — сказала Саввишна, не дождавшись от Аси ни слова. Маруся тоже ушла.

Ася любовалась сыном и находила, что он необыкновенно красив, когда в комнату вошла Софья Аркадьевна и, усевшись в свое кресло, как Асе показалось, стала ждать объяснений.

— Вы на меня сердитесь? — спросила Ася.

Софья Аркадьевна словно не расслышала вопроса. Она раскрыла на своей дрожащей руке какую-то вещицу и, протянув ее Асе, строго поинтересовалась:

— Откуда это у вас?

— Мне подарил отец. Я думаю, что это портрет моей матери.

Старушка помолчала, строго поджав губы.

— Теперь, Тина, вы расскажете мне о себе все, что вы помните. Это очень важно.

Ася рассказала о своем детстве, об отце, о рождественской открытке для Нинель. И пока она говорила, Софья Аркадьевна смотрела на нее и не перебивала. Смотрела она так, будто слушала глазами, — все Асино повествование отражалось на ее морщинистом породистом лице, а глаза словно искали чего-то еще, того, что за словами Аси видела эта старая женщина.

Когда Ася замолчала, Софья Аркадьевна некоторое время безмолвствовала, губы ее, сжатые в неровную линию, вздрагивали. Затем барыня поднялась и сказала:

— Я распоряжусь, чтобы для тебя и ребенка приготовили другую комнату.

Войдя в ту комнату, Ася сразу увидела портрет на стене. Это был портрет, в точности повторяющий медальон. Вернее, медальон был миниатюрной копией портрета. Теперь Ася точно знала — это ее мать. С замирающим сердцем она ходила по комнате, хранящей вещи ее матери. Вероятно, здесь все оставили так, как было при ней. На комоде стояли часы в тяжелой серебряной оправе и несколько фарфоровых статуэток — фигурки пастушек и пастушков. У окна было небольшое бюро с чернильницей. Ася живо представила, как, сидя за бюро, мать писала открытку той самой Нинель. Как же Асе остро захотелось узнать все о матери! Что она читала по вечерам, какие носила платья, о чем разговаривала с подругой, где любила гулять…

Но Маруся несла ей сына. Подошло время кормления.

Несколько дней после родов хозяйка имения не заходила к Асе. Та уже решила, что рождение ребенка — незаконнорожденного — положило пропасть между ней и строгой Софьей Аркадьевной. Но однажды, зайдя в комнату к ключнице, которая готовила ванну для малыша, увидела Софью Аркадьевну, склонившуюся над правнуком. Старушка внимательно наблюдала за барахтаньем освобожденного от пеленок младенца и покачивала головой. Увидев Асю, она выпрямилась и спросила:

— Как ты решила назвать сына?

— Юлианом.

— Это совершенно в духе твоей матери. Только она могла дать ребенку такое замысловатое имя — Августина. Вероятно, в знак того, что роман с твоим отцом у них развернулся как раз в августе, когда я выехала на воды…

— Расскажите мне о ней, Софья Аркадьевна!

— Я думаю, у нас впереди достаточно времени для этого, дитя мое… Теперь тебе нужно выкупать этого баловня.

Каждое утро Ася приходила в палату к Вознесенскому, чтобы принести ему горячий чай со сливками, свежий омлет и хлеб с маслом. Алексей шел на поправку.

Однажды, когда возвращалась из сортировочной, Ася застала его на крыльце — он курил.

— Вы курите! — Она покачала головой. — Разве можно?

— Это пустяки. Я здоров, и меня скоро отправят назад. Я хотел с вами поговорить, Ася.

— Как назад? Вам нельзя назад, — растерялась она. Таким нелепым и противоестественным представилось ей то, что человека, только что с трудом отвоеванного у смерти, вдруг вернут назад, в ее костлявые хищные лапы.

— В госпитале нет мест, и никто не станет держать здесь практически здорового человека. А на фронте не хватает людей.

— Бабушка… Я хотела сказать, хозяйка этого дома предлагала приготовить для вас комнату наверху. Я поговорю с доктором. Вам нельзя сейчас выписываться, Вознесенский. А если вы будете курить, то еще очень долго не выздоровеете.

— Так вы поговорите со мной?

— После того, как поговорю с доктором.

К вечеру Вознесенский перебрался в кабинет наверху. Там стоял огромный кожаный диван, огромный же письменный стол и во всю стену книжный шкаф, где под стеклом покоились Дарвин, Бокль, «Жизнь животных» Брема, полное собрание сочинений Белинского и целые полки «Современника» и «Отечественных записок». На стене над диваном было развешано оружие: морской палаш, кавалеристские сабли и несколько шпаг в кожаных потрескавшихся ножнах, эпохи Екатерины и Александра I.

— Былое вооружение наших воинственных предков, — усмехнулся Алексей и остался доволен. В его взгляде, потухшем было, появилось прежнее озорное и задиристое выражение, которое сразу покорило хозяйку дома.

— У Алексея глаза настоящего гусара, — поделилась она с Асей. — В наше время такие молодые люди имели невероятный успех у девиц.

Софья Аркадьевна немедленно взялась опекать гостя и вскоре знала о нем, его семье и его учебе в военном училище гораздо больше Аси. Та заподозрила, что даже свои детские неловкие ухаживания за подружкой сестры Вознесенский не утаил от любопытной старушки. Всякий раз, возвращаясь с дежурства, она заставала эту парочку весело воркующей у самовара.

И всякий раз, едва Ася, переодевшись, выходила в гостиную, Софья Аркадьевна ссылалась на усталость и начинала собираться:

— Тина, займи гостя, я, детка, право, устала что-то сегодня. Молодой человек умудрился расположить меня к себе за столь короткое время, и у меня открылся приступ болтливости. Я совершенно утомила молодого человека своими разговорами.

— Как можно, Софья Аркадьевна! Мне очень приятно было беседовать с вами! — неизменно уверял Вознесенский, но старушка поднималась с извинениями:

— Что-то устала я сегодня, Тиночка. Пойду лягу. Вы уж тут без меня…

— Спокойной ночи, бабушка.

Между тем Ася валилась с ног, и ей было не до разговоров с Алексеем. И еще, если он начнет задавать вопросы…

Но все же она садилась к самовару, и некоторое время спустя усталость понемногу уходила, уступая место давно забытому умиротворению и легкой грусти. Иногда они разговаривали подолгу, покуда Маруся не выглядывала из комнаты, возвещая время кормления.

В самый первый вечер переселения Вознесенского наверх между ними произошел совсем короткий разговор, который впоследствии оба вспоминали как очень важный.

— Ваша родственница — просто фея из сказки. Я не знал, что у вас есть бабушка.

— Я тоже до некоторого времени не знала, что у меня есть бабушка. Мы подружились. Я хотела вас спросить, Вознесенский… Как получилось, что вы оказались… в таком состоянии? Что с вами произошло?

— Я был в плену. Бежал. Долго пробирался к своим, пришлось несколько суток пролежать в снегу… В общем, история банальная и довольно неприятная.

— В плену… Домашние знают?

— Нет, думаю, считают без вести пропавшим. Но я написал им отсюда.

— Слава Богу, вы живы.

— Это благодаря вам, Ася.

— Глупости. Я ни при чем. Вам просто повезло.

— Я открыл глаза, увидел вас и понял, что…

— Извините, Алексей, мне нужно идти.

Она почувствовала, как приливает молоко. Ася торопливо поднялась. В это самое время из дальней комнаты выглянула нянька.

— Снова вы убегаете от меня! Впрочем, как всегда…

— Я не от вас убегаю, Вознесенский. Мне нужно кормить ребенка.

Она взглянула ему в глаза, повернулась и спокойно пошла — спина прямая, голова высоко. Так, как она ходила всегда, когда другие опускали голову. Она шла, а Вознесенский смотрел ей вслед. Это был момент, который мог повернуть эту историю в любую сторону. Они могли встретиться наутро и поздороваться как чужие люди, как просто земляки, случайно встретившиеся вдали от дома. То, что было в детстве, было прощено и забыто. А то, что случилось у каждого за минувшие полтора года, грозило перевесить всю прошлую жизнь.

Когда Ася ушла, он подошел к изразцовой печке, подставил кресло поближе. Приоткрыл заслонку и закурил, выпуская дым в топку. Какое блаженство — сидеть в тепле, в уютной гостиной, в тишине и не ожидать стрельбы! Тикают часы, пахнет чаем и сдобой. И от всего этого сжимает горло. А ведь там, среди грязи, стрельбы, посреди ежедневной смерти, он не плакал. И в плену, в длинной вырытой яме под решеткой из стальных прутьев, где их держали до самых холодов, он тоже не плакал. И ему казалось, что стал черствым и безразличным ко всему. И только мысли о доме что-то отогревали внутри, и там горячо стучало: выжить, выжить… И вот она, как весть из дома, сама как часть дома, детства, счастья…

«Если она выйдет и обратится ко мне — все будет хорошо», — загадал он.

И как только он так подумал, Ася вышла, взглянула в его сторону и сказала:

— Пора спать, Алексей. Спокойной ночи.

После того первого вечера в гостиной было много других совместных чаепитий.

Вознесенский вначале передвигался лишь по верхней части дома, затем стал выходить в сад, обходить дом кругом, после чего должен был отдохнуть на крыльце.

Алексей поправлялся, и неминуемо приближался день, когда ему надлежало покинуть госпиталь. О приближении этого дня Ася узнала первая, от доктора Грачева. Что ж, Алексей сможет заехать к своим, навестить и обрадовать домашних. То-то радости будет…

Она думала о том, что напишет в своей записке Маше и Сонечке. Она должна написать…

В тот вечер она переодевалась в холодной и слышала, как Вознесенский мерил шагами столовую, поправлял гирьки на часах, передвигал стул.

— Ася, прошу вас, уделите мне полчаса. Это необходимо. Пока она пила чай, он курил и молчал. Она тоже не была расположена к разговорам. Покормив сына, Ася вернулась в гостиную и подошла к печке. Она любила постоять, прислонившись спиной к теплым изразцам. Вознесенский стоял рядом у окна.

— Говорите, — попросила она. — Завтра рано вставать. Вам тоже нужно выспаться, вас вызовут на комиссию.

— Ася… Вы, конечно же, помните, как год назад я неудачно сделал вам предложение.

— Да, помнится, вы обещали мне блестящую жизнь в Петербурге.

— Я теперь не могу пообещать вам Петербурга, но… хочу повторить свое предложение. Не согласитесь ли вы стать моей женой?

Она молчала. Она очень устала, и у нее не было сил вести эти бестолковые разговоры. У нее ребенок от другого, вне брака, это позор, и она не сможет никогда прямо посмотреть в лицо матушке Александре. А отец Сергий, которому она привыкла исповедаться и который заклинал ее: если ты только почувствуешь что-то… Как она теперь предстанет перед ним?

Он тоже молчал, хотя хотел сказать очень многое. Что он видел смерть. Столько смерти, что стало казаться — она заполонила собой землю. А ребенок — ее ребенок — это жизнь. Это назло смерти, которая кругом. И если он даже не вернется, у ребенка будет его фамилия. И никто на него не посмеет показывать пальцем. И что он любит ее, всегда любил.

Но почему-то он не осмелился сказать ей этого.

— Этот брак может быть абсолютно формальным, если вы пожелаете, — небрежно добавил он, покачивая носком сапога. — К тому же война. Я не стану докучать вам своим присутствием.

Она так долго молчала, что у него зазвенело в ушах. Если сейчас он, как барышня, брякнется в обморок, будет весело…

— Я подумаю, Вознесенский. Но если вы ответите на мой вопрос.

— Спрашивайте.

— Когда восемь лет назад, летом, я лежала в холерном бараке за городом… какие цветы появлялись по утрам на окне?

— Васильки и колокольчики, — без запинки ответил он. Сейчас у него был тот самый детский взгляд, как в тот день, когда в Буженинове он выбирал себе королеву.

— Я согласна.

Венчались в сельской церкви. Старый попик с добрыми глазами проводил обряд. Ася краем глаза видела доктора Грачева, ключницу Саввишну. Вознесенский был бледен, взволнован. В деревянной церкви тихо горели свечи и пахло ладаном. Когда Алексей надел ей на палец кольцо, Асе вдруг показалось все очень знакомым, будто она знала и эту церковь и видела раньше этих старушек — все-все… Обручальные кольца им подарила Софья Аркадьевна. Узнав, что внучка выходит замуж, она вынесла из своего будуара шкатулку, открыла ее с некоторой торжественностью и достала два золотых кольца — маленькое и побольше.

— Это, Тиночка, кольца твоих дедушки и бабушки. Мы с Сергеем Павловичем прожили жизнь счастливую и были вполне довольны друг другом. Если бы смерть не разлучила нас так рано, то…

В этом моменте не обошлось без слез, которые присутствуют на всякой свадьбе.

Софья Аркадьевна считала этот брак делом собственных рук, и ничто не могло поколебать ее в этой уверенности. Она была очень довольна.

Дома на парадном крыльце молодоженов ждали ходячие раненые. При приближении свадебных саней по команде фельдшера они прокричали троекратное «ура», выстрелили в воздух.

Молодожены спрыгнули с саней на снег.

— Невеста ножки-то поморозит! — крикнул кто-то.

Вознесенский подхватил жену на руки и понес в дом. Ася охнула, испугавшись за него, но ничего не сказала.

И наверху в столовой был накрыт стол, и были гости — доктор, два офицера из второй палаты и Елена Павловна. И даже песни были — кто-то принес гитару и пели все по очереди. Доктор Грачев был центром компании — шутил, ухаживал за бабушкой.

Омрачало праздник лишь то обстоятельство, что молодожен должен так скоро покинуть супругу и вернуться в часть.

— А теперь просим молодую спеть! — воскликнул вдруг доктор Грачев, передавая Асе гитару. — Асенька, не отказывайтесь! Я знаю, что вы поете.

Ася покачала головой. Меньше всего ей сейчас хотелось петь. Но не заставлять же упрашивать себя? Она взяла гитару, перебрала струны. На память пришел романс на стихи Жадовской, что любила исполнять Зоя Александровна.

Я помню взгляд, мне не забыть тот взгляд.

Он предо мной горит неотразимо.

В нем счастья блеск, в нем чудной страсти яд,

Огонь тоски, любви невыразимой…

Она случайно взглянула на Вознесенского. Он был бледен, скулы его вздрагивали. Неужто прочел ее мысли? Да, она вспомнила замок, Льва. Что же делать…

Алексей весь вечер молчал, в какие-то моменты совершенно выпадая из общего оживления, и когда гости ушли, молодожен рассеянно отвечал на вопросы Софьи Аркадьевны. А когда старушка отправилась спать, оставив молодых в столовой одних, поднялся и, глядя куда-то мимо Аси, бросил «спокойной ночи» и ушел в кабинет.

Она покормила ребенка, уложила в колыбель и вышла. В столовой было темно. Она толкнула дверь кабинета — та отворилась, скрипнув. Алексей стоял у окна и курил. Он, не оборачиваясь, бросил в ее сторону:

— Ты совершенно свободна, Ася… И не обязана… ничего, Она подошла, забрала папироску из его рук и затушила в тяжелой хрустальной пепельнице. Вознесенский повернулся, собираясь что-то сказать, но она положила ладонь ему на губы. Он поцеловал ее в ладонь. Она не убрала — он стал целовать ее ладони, руки до локтей, пока они не сомкнулись у него на шее. Теперь ее лицо оказалось прямо перед его лицом, она поцеловала его в губы — властно и повелительно. Как королева. Затем отстранилась, повернулась спиной — расстегни. Вознесенский, путаясь в мелких пуговицах, кое-как справился с задачей. Она спустила рукава и вышла из своего платья, как из волн, оставшись абсолютно голой. Он смотрел, не приближаясь. На нем все еще оставалась расстегнутая белая сорочка с чужого плеча. Ася подошла, провела ладонями по его груди — дрожь прошла по его телу, он судорожно вздохнул, обнял ее и стал осторожно трогать, с трудом сдерживая дрожь.

И хотя робкий и неумелый Вознесенский легко обнаружил перед молодой женой свою неискушенность, в этом поединке он не проиграл. Асю неожиданно обрадовала его неумелая нежность, она помогла ему. Что ж, ее интимный опыт тоже был весьма невелик, однако она обнаружила в себе запасы инстинктивных знаний, которые и выпустила на волю, почувствовав, что любима.

За 1917 год в летописи любимских достопамятностей не появилось ни одной записи собственно о городе. Рукой отца Сергия были начертаны лишь скупые сухие сведения о событиях, значение которых любимцы в полной мере оценят лишь годы спустя.

Август. Созыв в Москве Церковного собора.

25 октября. Октябрьская революция. Свержение Временного правительства. Переход власти к большевикам.

20 декабря. Декрет Советской власти о признании законным лишь гражданского брака, церковный же брак является частным делом брачующихся. Устанавливается порядок ведения записи рождения, а расторжение браков возлагается на местный суд.

***

Год назад, завершая последнюю запись за прошлый, 1916-й, год, отец Сергий уповал на то, что в грядущем семнадцатом году все вернется на круги своя — окончится проклятая война, вернутся дети. Жизнь в городе, словно застывшая в тревожном ожидании, снова потечет, как две веселые реки — то замедляя свое течение, то ускоряя.

Однако же семнадцатый год насмехался над чаяниями священника — каждая новая запись в летописи оказывалась тревожнее и неправдоподобнее предыдущей. Но и наступивший восемнадцатый оказался еще более непредсказуемым, чем прежний. Зима принесла только неутешительные новости.

Записи за новый год начались с лаконичного сообщения:

20 января Совнарком принял декрет об отделении церкви от государства и школы от церкви.

Отец Сергий никак не прокомментировал в летописи эту строку, но сам отлично понимал: декрет сей открыл дорогу гонениям на церковь.

В воскресенье после литургии отец Сергий обратился к прихожанам со словом:

— Слышали ли вы сегодняшнее евангелие? Наши грехи, наши страсти сделались убийцами нашими и телесными, и духовными. Каин убил Авеля, и теперь убийства не прекращаются. Кругом льется кровь, брат поднял руку на брата своего! Сам сатана вселился в мир. Душами своими мы всякий день умираем через грехи свои, но можем и воскресать всякий день, всякий час, да и на одном часе — несколько раз, — через веру и сердечное покаяние перед Богом. Слышите, дорогие мои братья и сестры, грех умерщвляет наши души, омрачает. Оскверняет, расслабляет и влечет за собою смерть духовную. Не спите же, а бодрствуйте, ибо не знаете, в какой день и час придет сын человеческий и осудит нас, если не покаемся, на муку вечную.

Но именно когда он говорил, взглядывая в лица своих прихожан, он вдруг ясно ощутил — кровь пролита, и теперь не остановить. Этот прожорливый зверь, разбуженный войной, обожравшийся кровью и горем, уже разбушевался — ему все мало, и он толкает людей на безумства, порожденные ненавистью, эгоизмом, алчностью. Он почувствовал боль и жалость к своим землякам, стоящим, как и он сам, на пороге новых испытаний.

— Старайтесь же, дорогие братья и сестры, заботиться о приобретении не временных благ, а вечных — в Царствии Божием, возненавидьте грех и полюбите правду.

После службы к протоиерею подошли любимские священнослужители отец Федор и отец Иона.

— Что же это будет теперь, отец Сергий? Ведь это что удумали? Хоронить без отпевания! Как такое святотатство возможно и что мне теперь делать прикажете? — спросил отец Иона, священник кладбищенской церкви.

— Терпеть, — улыбнулся отец Сергий. — Терпеть и молиться. Даст Бог, все образуется. Кто закажет отпевание — отпой. А кто так хочет — пусть. Но, сдается мне, отец Иона, без отпевания-то побоятся. Не тот у нас народ. У нас народ в вере воспитан отцами нашими, а город в намоленном месте стоит, не мне вам напоминать, дорогие мои.

— Не понимаю я, батюшка Сергий, этих большевиков. Россия — и без церкви? Когда ж это было? Любим — город махонький, а, почитай, пять церквей, ежели считать тюремную. А кто их открывал, кто содержит? Люди! Сами же люди! Введенскую ведь думали упразднить, за малостью прихода, так человек свой капитал отдал, чтобы церковь на него существовала.

— И казалось, так будет всегда… — задумчиво произнес протоиерей.

— Ну а как же иначе? Ежели сейчас мы венчать не будем, отпевать не станем, капитал отымут, на что же церковь-то станет жить? На пожертвования прихожан? Так наши прихожане-то нищие! Им самим церковь, чем могла, всегда помогала. Они на нее одну могли всегда духовно, а то и материально опереться. Как же теперь? — присоединился отец Федор.

— Не знаю, Федор. Одно скажу — хорошо нам жилось при старой-то власти? Ты вот, Федор, птиц ловил да рыбку удил со своей лодочки. Состоятельные прихожане причт своим вниманием не обходили. Служили мы с вами, но за Христа не страдали. Правда?

— Да уж, правда ваша. Я, бывало, и в пост скоромного отведаю, не утерплю… И все ничего — детки здоровы, сам как сыр в масле… Бог милостив…

— А вот теперь нам, братья, Господь испытание посылает. Так что не роптать мы должны, а укрепиться духом и паству нашу укрепить. Это только начало,

— Неужто церкви закрывать начнут?

Отец Сергий покачал головой. Что он мог сказать?

— Не пророк я, Федор. Что ты меня пытаешь?

— Шел я сейчас к вам, батюшка, а навстречу мне знаете кто попался? Юрьев наш, псаломщик, вор и поджигатель!

— Вернулся в город?

— Не только вернулся, но и у власти встал! Идет в чесучовом пиджаке, сапоги блестят. Остановился передо мною и заявляет: скоро мы вас, попишек, всех попереведем. Религия, говорит, — опиум для народа. Я ему отвечаю — вор ты, Васька, был, вор и остался. Так он знаете как на меня петухом запрыгал? Я, говорит, поповская твоя душонка, не вор, а нынешняя власть большевиков! И ты, говорит, дьячок, еще поклонишься мне. Я вот теперь и думаю: это что же за власть такая, что она наглеца необразованного к себе допустила?

— Заслужили, значит, мы грехами своими такую власть.

После разговора с дьяконом отец Сергий, и без того озабоченный последними событиями, несколько смутился духом. Сколько раз уж приходилось вести последнее время подобные беседы со священниками. Тучи над церковью сгущались, и это было ощутимо. Спираль урагана закручивалась все сильнее, захватывая в себя все новые и новые территории. А Любим будто сердцевина урагана, где обманчивая тишина — лишь свидетельство бесчинства вокруг этой сердцевины. По стране, подобно стихии, неслась волна бунтов, погромов, разрушений. Эта волна тащила за собой разруху, голод, смерть.

Однако отец Сергий, научившись чувствовать чужую общую боль, не мог роптать на собственную долю: внимая его молитвам, Господь все еще хранил в этой неимоверной бойне его детей. Вот и Алешка, переживший плен, полумертвым попавший в госпиталь, выжил. Мало того — женился на той, которую они с матушкой прочили ему всегда. Это событие, однако, добавило новое беспокойство в жизнь Вознесенских. Августина никак не решалась приехать в Любим — писала, что не может бросить старую бабушку, которая дорогу не перенесет. Но сдавалось батюшке, что имеются у Аси и иные причины.

А ведь оставаться в имении теперь небезопасно. Кругом жгут и грабят господские усадьбы. Бывает, не разбирая, расправляются и с хозяевами.

Возвращаясь домой после службы, отец Сергий издали увидал подводу, остановившуюся на углу возле их дома. К ним или к соседям?

Протоиерей прибавил шагу и, подойдя с колотящимся сердцем, увидел возле подводы молодую женщину и деревенскую девчонку с ребенком на руках. В молодой женщине он узнал свою новоиспеченную невестку Августину.

— Ну слава Богу! — выдохнул священник, обнимая поочередно всех троих. — Добрались! Замерзли? Скорее в дом.

Ася вошла и в нерешительности установилась на пороге. Ребенок на руках, Маруся выглядывает боязливо из-за плеча — никогда прежде в доме у попа не бывала.

Ася не знала, как вести-то себя, ждала, как встретят ее в этом доме после всего, что случилось.

Маша и матушка Александра появились в дверях одновременно, и обе замерли на миг. Но тут же одновременно кинулись к гостям — принять ребенка, обнять крепко, по-родственному. Неловкость ушла куда-то сразу, чтобы больше не возвращаться.

Сняли с чердака старую люльку, нагрели молока для ребенка и — заодно — для няньки, накрыли стол. Расспросы, охи-вздохи, воспоминания…

Всю ночь подруги проговорили. Два года они не виделись и не переписывались и теперь, встретившись в новом качестве, потихоньку преодолевали некоторое отчуждение. Они старательно обходили тему «Бужениново», оставляя ее на неопределенное «потом». Зато встречу с Алексеем, уже рассказанную во всех подробностях родителям за столом, Маша просила повторить снова и снова. Но Ася, только что пережившая большую потерю — смерть бабушки, не могла говорить ни о чем другом. Слишком свежа в памяти была картина пережитого.

***

Весной восемнадцатого госпиталь свернули, перебросили ближе к фронту. Опустел нижний этаж, флигель, сараи. Все выглядело пустым, разоренным, брошенным. Саввишна бродила по нижнему этажу, ворчала, пытаясь навести подобие порядка.

Софья Аркадьевна Великим постом простудилась, слегла. Ася теперь стала сиделкой бабушки, находилась возле нее неотлучно. Держа в руке высохшую, вдруг ставшую маленькой и легкой ручку старой женщины, она чувствовала, как из этой ручки уходит жизнь, и жалость к бабушке, и сожаление о том, что так мало они были на этом свете вместе, что не довелось познакомиться раньше и окрасить любовью и заботой друг другу дни,

— Бедная моя Тина, — вздыхала старушка и качала головой. И в эти минуты Ася готова была поделиться своей молодостью и здоровьем, лишь бы вдохнуть в нее ускользающую жизнь.

Однажды Асе показалось, что болезнь отступила и Софья Аркадьевна приободрилась. К ней приехал из города хорошо одетый господин, которого она приняла у себя без свидетелей. А когда гость уехал, позвала к себе Асю и велела сесть рядом. Глаза бабушки сосредоточенно блестели. Она велела поднять себе подушки. Устроилась в них, взяла Асю за руку и сказала:

— Я, Тиночка, имение на тебя переписала. Вот документ. Ты здесь живи, жди Алексея. А вернется он, вместе решите, как с домом быть.

— Бабушка! Вы так добры, так добры! Я не знаю, как благодарить вас…

— Как же… добра… Скажешь! — недовольно оборвала ее Софья Аркадьевна. — Добра! Почем ты знаешь о моей-то доброте?

— Ну как же? Вы все готовы отдать, вы…

— Э! Нашла за что хвалить! Я что ж, по-твоему, с собой на тот свет дом-то да мебель потащу? Не надо это там. В тех местах иные богатства ценятся.

— Господь не оставит вас, бабушка. Вы для раненых…

— Много ты понимаешь — для раненых. Э-эх… В молодости, детка, мы успеваем натворить столько суетного зла, что к старости нужно делать много добра. Столько добра, чтобы успеть перекрыть все зло, что по недомыслию либо же из упрямства совершили когда-то. Я ведь, пока старела одна в этом доме, обо всем передумала. Все вспомнила. И вот ведь, как нарочно, вспоминаются не те обиды, что тебе сделали, а именно те, что ты кому-то сделала да и позабыть успела.

— Вы бы, бабушка, не думали о плохом.

— Я вот тебе говорила, что мы с дедом твоим душа в душу прожили. Соврала. Гуляка он был и скандалист. Но дело не в этом. Молодость проскандалили, а как он Богу душу-то отдал, я решила для себя жить. Дочь в дорогой пансион определила, сама — по заграницам. Далеки мы с ней были духовно, я ведать не ведала, что у нее, бедняжки, на сердце. После пансиона Наташа в имении затворилась, про балы и выезды слышать не желала. Когда приехала я однажды из своего путешествия, а она на сносях, со мною чуть удар не сделался. Отца твоего, конечно, я рассчитала и прогнала из дому. Но он в селе остался, кругами ходил. Роды-то трудные оказались, не чета твоим. Когда мне доктор объявил, что дочка-то умерла, я весь свет возненавидела. А в первую очередь твоего отца. Акушерка ребеночка-то обмыла, запеленала, я его у ней из рук выхватила и твоему отцу-то, черному от горя, в руки-то и сую. Делай, мол, с этим теперь, что хочешь!

— Не надо, бабушка! Не вспоминайте! — взмолилась Ася, видя, как у той дрожат пальцы.

— Гнев свой не знала, куда деть. Позже кормилица ребенка-то унесла, я уж и забыла о своих словах-то, в сердцах брошенных. А после похорон-то отец твой из села исчез. Да вместе с тобой!

Софья Аркадьевна помолчала.

— Плохо мне потом было, на поиски посылала. А нет бы — сразу простить. И его оставить, и тебя — себе на радость? Ну хоть перед смертью свиделись. — Софья Аркадьевна улыбнулась Асе и нашла ее руку.

— Бабушка, вы будто уж оставить меня собрались! — покачала головой внучка.

— Хватит, пожила. Теперь ты за меня живи — долго и счастливо. Алексея люби, хороший он человек. Теперь свечи вели Саввишне принести. Пошлите за батюшкой. Смертное мое в комоде, в верхнем ящичке. Гроб готовый на чердаке стоит. Положите меня рядом с Сергеем Павловичем и Наташей, матерью твоей. А теперь ступай, устала я.

Ася вышла из бабушкиной спальни. Отдав распоряжения, пришла в гостиную. Ей захотелось остаться одной. Она прошла в диванную, где ей особенно нравилась нижняя часть оконных переплетов. Туда были вставлены разноцветные стекла — красные, синие, желтые и зеленые. Если смотреть на мир через эти стекла, то и сад, и беседка, и качающиеся березы приобретали волшебный и фантастический характер. Наверняка здесь любила сиживать ее мать. Ася впервые смотрела на этот дом как хозяйка, и он казался ей особенно прекрасным. Впрочем, все в нем говорило о прежних обитателях, о Софье Аркадьевне, о ее отношении к жизни и отзывалось у Аси в душе щемящей грустной мелодией. И она плакала искренне, навзрыд — приходилось терять по-настоящему близкого человека. Жизнь зачем-то свела их, чтобы разлучить. Но это не были слезы отчаяния, скорее — слезы благодарности за встречу.

Сделали, как велела хозяйка, — зажгли несколько восковых свечей, позвали попа. Даже на смертном одре Софья Аркадьевна оставалась распорядительницей — все предусмотрела, обо всем позаботилась.

И утром умерла. Это утро все перевернуло в жизни обитателей имения. Ася рассказывала Маше, а сама в который раз как наяву переживала случившееся.

В утро похорон внизу послышался шум. Будто кто мебель двигал. Сначала не придали значения, подумали — дворник готовит нижнее помещение к выносу гроба. Но вскоре шум шагов и громкие голоса на лестнице заставили думать иначе. Дверь распахнулась, и в проеме показались незнакомые люди. Это были грабители, Ася сразу определила их этим словом. Во взглядах и лицах, в одежде — небрежной, подобранной случайно, с чужого плеча, — во всем проглядывались разбойники. Все, а их было трое, были вооружены. Не найдя чем поживиться внизу, они поднялись наверх. Это все Ася осознала потом. А тогда вторжение нежданных гостей настолько возмутило ее, что она потребовала объяснений.

— А ты, барынька, не шуми, — предложил ей высоченный детина в распахнутом кафтане и тельняшке. — Цацки давай, золотишко там, и мы уберемся подобру-поздорову.

Сопровождающие его парни бесцеремонно заглядывали в ящики стола, открывали стеклянные дверцы горок. Ссыпали в мешок столовое серебро, снимали со стен старинное оружие.

— Вас даже смерть не смущает? — презрительно поинтересовалась Ася. Она уже слышала от бабушкиных соседей о безнаказанных грабежах и бесчинствах, но оказалась не готова к этому.

— Не смущаеть, — хмыкнул верзила. — Хороните себе, кто ж вам мешаеть? Золотишко-то давай, жду…

— Что ж творите-то, окаянные! — взвилась Саввишна, появившись из холодной с двумя длинными полотенцами (гроб опускать) и не понимая, что происходит. — Посуду не трожь! — вскрикнула она. — Посуда-то парадная, для обеда!

Верзила легонько отодвинул ключницу, толкнул к столу. Маруся тоненько-завыла, прижимая к себе младенца. Саввишна ухватилась за обеденный стол, удивленно обернулась на грабителей, взглянула на гроб, где лежала безразличная к разграблению собственного дома, некогда столь грозная хозяйка. Всхлипнула ключница и запричитала.

— Не стыдно так со старой женщиной? — не сдержалась Ася. — Забирайте, что найдете, и уходите. Золота у нас нет — хозяйка все пожертвовала на нужды военного госпиталя, что тут размещался.

— Ну, выносите, выносите покойничка-то, — поторопил один из грабителей. — Некогда тут с вами…

После похорон они вернулись в разоренное гнездо. Обе горки были пусты. В столовой валялись осколки синего с позолотой сливочника из того самого сервиза, который всегда стоял на чайном столе Софьи Аркадьевны. Увидев эти осколки, Ася опустилась на пол и заплакала горько, безутешно. Вместе с сервизом николаевского фарфора пропали ее мечты о красивом доме. В один день она потеряла только что обретенную бабушку и дом, о котором грезила всегда. Оставаться здесь было опасно. Нужно было что-то решать.

Вид разоренного господского дома особенно подействовал на старую Саввишну. Из деятельной, энергичной ключницы она в один миг превратилась в тень. Ася еще копошилась, перетаскивая оставшиеся вещи в домик управляющего, а Саввишна с безразличием двигалась по дому, изредка тяжело вздыхая и качая головой.

Приехал сосед и рассказал, что недалеко от его имения крестьяне подожгли господский дом. Сам он задумал ехать за границу и Асе советовал позаботиться о себе.

С тяжелым сердцем она собирала вещи свои и ребенка. Что ждет их в дороге? Как доберутся они до Любима в смутное время, когда все куда-то едут и бегут? Решено было, что Маруся поедет с ними в качестве няньки Юлиана.

— Ты, Тина, не бросай девку, — просила Саввишна. — Выведи ее в люди. Стара я для нее, да и сил вовсе не осталось.

И только когда сборы были закончены и сторож-дворник привел подводу и стал перетаскивать на нее поклажу, Саввишна поманила Асю в дом и повела за собой в холодную, где за сундуком был устроен тайник.

— Не все барыня госпиталю-то отдала, — сказала ключница и достала небольшую шкатулку резного дерева. Внутри шкатулки лежали несколько золотых вещиц — булавка с зеленым камнем, золотой, на цепочке крестик, несколько колец и брошь из рубинов. — Возьми. Свое-то хозяйка отдала на госпиталь, а бабкино не посмела. Пригодится.

— Не беспокойся, Саввишна, за Марусю. Все будет хорошо. Приедет Алексей, мы вернемся.

— Дай-то Бог…

Ася обняла ключницу, к которой привязалась за эти два года как к родной.

Рано утром они были на станции, где едва втиснулись в поезд, направляющийся на Москву.

Ася не была в Любиме два года, а казалось, что десять лет. В городе появились новые лица, новые настроения. Какие-то иностранные военные, Ася позже узнала, что это солдаты-румыны; фронтовики, многие из которых были теперь инвалидами; незнакомые парни в кожаных тужурках; рабочие, строящие за городом железную дорогу. Над зданиями земства и Думы развевались красные флаги.

Подруги отправились навестить Соню Круглову. На Обноре у мельницы все так же бабы полоскали белье, скрипел под тяжестью подводы наплавной мост. По мосту шла одетая в тряпье нищенка с ребенком на руках. Нищенка ступала по самому краю моста, но натекающая под тяжестью подводы вода мочила ей ноги в лаптях.

— Нищих стало больше, — сказала Маша. — Только вот подают им теперь мало — карточки ввели, голодно. В городе создали ревком, больно грозное название. Так вот этот ревком ходит по домам и забирает все, что найдет, — зерно, оружие.

— У вас были?

— У нас ничего не взяли, а вот у Кругловых — конечно. Тут вообще, Инночка, такое творится… Арестовали кучу народу, все больше из бывших дворян, купцов, офицеров, вернувшихся с фронта. Говорят, этот ревком раскрыл заговор.

— Заговор? Кто же зачинщик?

— По слухам, один из бывших офицеров. Тебе его фамилия ни о чем не скажет, у него якобы нашли список заговорщиков и план мятежа. Так вот среди заговорщиков — купец Карыгин, ну и, конечно, полно офицеров. Есть Володины однокашники.

— Карыгин — в заговоре?

— Не только он, там еще много народу оказалось из бывшего земства, из разных партий — эсеры, кадеты, меньшевики. Ты не представляешь, что тут творилось! В уездной газетке писали, что…

— Гляди-ка, что это там?

Возле чайной толпился народ, двери были распахнуты настежь. Девушки вернулись на площадь, подошли.

— Что тут? — спросила Маша у бабы с коромыслом, в котором плавали поверх воды два ровных деревянных кружка — чтобы вода не расплескалась.

— Дак чайную у Круглова отнимают.

— Кто отнимает?

— Дак ясно кто — большевики.

В распахнутые двери чайной было видно все, что там происходит. Отец Сони, Данила Фролович Круглое, стоял у прилавка своей чайной, сложив на груди тяжелые руки, и исподлобья угрюмо наблюдал за происходящим. Двое парней вытаскивали из подсобных помещений посуду, утварь, продукты.

Мужчина в кожаной куртке диктовал сидящей у стола девушке в красной косынке:

— Миски фаянсовые, двадцать штук. Бочонок вологодского масла, одна штука. Кружки пивные, глиняные, двадцать штук. Столы дубовые, пять штук. Лавки дубовые же, десять штук.

— Давай, давай, Ленька! Может, с моего добра-то богаче станешь, — не сдержался Данила Фролович.

Кожаный невозмутимо продолжал диктовать:

— Ложки деревянные, тридцать штук. Ложки алюминиевые, двадцать штук. Стаканы…

— Отольются тебе, Ленька, мои слезыньки. Помяни — отольются! — пообещал Круглов.

— А ты, дядя Данила, меня не стращай. У меня приказ сверху — добро у богачей реквизировать и отдать народу! Мы, дядя Данила, новый мир строить собираемся. Богатых там не будет. Все равны.

— Ну строй, строй, Ленька. Много ты понастроишь моими ложками. Я-то свое добро сызнова вот этим горбом наживу, а ты, голозад, богаче никого не сделаешь и сам не станешь, помяни мое слово!

— Это почему же? — усмехнулся Кожаный, оглядываясь на своих помощников. — Или я глупей тебя?

— Вкалывать ты не любишь, Ленька. Я же тебя как облупленного знаю. Ты прежде-то норовил в Питере на отхожем промысле в люди выбиться. Да не вышло. Теперь вот вернулся и думаешь за чужой счет разбогатеть?

— Вы, гражданин Круглов, эту демагогию-то бросьте. Не мешайте людям работать.

— Это кто здесь работает? — возмутился Круглов. — Вы не работаете, вы грабите средь бела дня!

— Так ведь вы, гражданин Круглов, сами-то на блюдечке не принесете.

— Ах, вам на блюдечке? Нате, возьмите, граждане-товарищи!

Данила Фролович дотянулся до полки, где картинно были расставлены чайные чашки с блюдцами, и одним движением смахнул все на пол. Гора посуды одним движением была превращена в груду осколков.

— Ах, какой, однако, вышел конфуз! — закривлялся Данила Фролович, входя в раж.

Парни схватились за наганы. Кожаный посерел лицом.

В эту минуту с улицы в чайную вбежала жена Круглова, тетка Варвара, а за ней следом два старших парня Кругловых, за ними — Соня и Кирька.

— Грабят нас, дети! Средь бела дня, подлые, добро расхищают! — заорал Круглое, увидев своих.

— Уймите батяню, не то порешу! — пригрозил Кожаный. Двое старших вцепились отцу в руки, но тот легко отбросил сыновей к двери.

— Удавлю! — шипел он на ненавистного Леньку, не видя никого вокруг. — Своими руками сопляка удавлю!

— Данилушка, пойдем домой! — умоляла Варвара.

Но Круглов разошелся. Покориться теперь ему стало совсем трудно, и он отодвинул супругу:

— Уйди. Все уйдите. Пущай убивают.

Услышав последнее, подросток Кирька кинулся отцу в ноги, обнял, уткнулся в сапоги, завыл срывающимся неровным голосом. Данила Фролович как от сна очнулся. В сердцах махнув рукой, молча вышел из чайной, а за ним следом — все его семейство.

На крыльце Сонечку остановил Кожаный:

— Круглова! Плохо воспитываешь родителей. Сама активистка, в ячейке состоишь, грамотная. А отец у тебя… просто темный, несознательный элемент.

— Вы уж простите его, Леонид Матвеич. Он у нас вспыльчивый.

— Вспыльчивый! Если бы не твои синие глаза, Круглова, сидеть бы твоему батюшке сегодня в остроге. Ради тебя пожалел…

— Так уж сразу и в остроге!

— А там за саботаж и под расстрел подвести могут. Дано такое разрешение, между прочим.

— Слова-то у вас какие-то, — скривилась Сонечка. — Батюшка же не со зла. Да и отходчив он…

Кожаный глазами обшаривал Сонечку, намереваясь продолжить интересный разговор, но тут она заметила подружек. Забыв про собеседника, охнула, кинулась к ним. Радость долгожданной встречи заслонила неприятный эпизод. Объятия, слезы, снова объятия — и вот уже подружки-неразлучницы втроем шаг в шаг — к Валу, где любили гулять прежде.

Сказать хочется так много, а спросить еще больше. Ася лаконично отвечала на вопросы. Да, она вышла замуж за Вознесенского — кто бы подумал… Да, у нее ребенок… Но как теперь Соня? Откуда такое внимание властей?

— Я работаю в школе для взрослых. Учу грамоте. Можешь ты такое представить, Ася? У нас ячейка молодежи. Вот Машу никак не затащу. Все с Митькой своим над книжками вдвоем сидят, любезничают.

— Да ну тебя, — отмахнулась Маша. — Мы к урокам готовимся. Оба преподаем в начальной школе. Пособий не хватает, учебников тоже. Митя с ног сбился…

— А ты, Мари, рассказала Инночке, как он тебя замуж звал?

— Правда? — повернулась Ася. — И ты молчала? Маша пожала плечами.

— Так знаешь, что она ему заявила? Нет, ты послушай, послушай! Мне, говорит, Митя, муж не нужен, зато нужен друг.

— Софи, ты набралась манер у своих неграмотных учениц, — оборвала Маша.

— С кем поведешься, — согласилась Соня. — И ведь парень из-за этой ее философии не смог принять сан! Теперь так вместе с ней в школе и работает! Чтобы ежедневно созерцать объект вожделения!

— Ах, отстань, пожалуйста. Ты просто завидуешь.

— Конечно, завидую. Если бы Володенька вернулся…

— Маша, он пишет что-нибудь? — встряла Ася.

— Сейчас на фронте такая же неразбериха, как везде. Что он напишет? Слава Богу, жив. Артем из своего госпиталя чаще пишет.

— Кстати, Инна, ты ведь работала в госпитале? — вспомнила Сонечка. — Кажется, я нашла тебе работу! Доктор в больнице искал помощницу.

Инна… Как давно ее так никто не называл! Вместе с этим гимназическим именем к ней вернулась вдруг радостная надежда — все еще будет! Все образуется. Вот вернется Алексей…

Впрочем, он будто бы и не торопится. Как долго еще продлится эта бесконечная война?

«Как был вояка, так и остался, — с обидой думала она. — Неужели же им не надоело драться? Вернется, а я — старуха! Лучшие годы уходят безвозвратно…»

Так думала она, шагая утром на свое новое место работы, в расположенную на берегу Обноры земскую больницу, фасадом глядящую на город.

Ася научилась спокойно, без острой боли вспоминать Льва. Она научилась думать о нем как о красивой, придуманной сказке. Это была прививка любовью. Теперь она переболела и абсолютно здорова. Но ей нужен смысл! Воплощение мечты — уютный дом с круглым столом, значительный муж, воспитанные дети. И возможно ли это все в том мире, который, надвигаясь, показывает не лучшую свою сторону? Дождаться Алексея, уехать с ним туда, где иная, лучшая жизнь!

Начальник Аси, уже пожилой земский доктор, прописывавший когда-то детям Сычевых горькие пилюли, был настроен по-своему оптимистично.

— Ничего, Асенька. Вот скоро наши подключат союзников, ударят с запада. Попомните мое слово — не долго варварам пировать.

— Вы полагаете, доктор, война будет продолжаться?

— А как же вы думали, матушка? Кто же большевиков-то выкурит? Наша армия основательно разбита, а та, что осталась, заражена бациллой большевизма. Нужны значительные силы, и за пару месяцев, уверен, с этим безобразием будет покончено.

Ася поспешила закруглить опасный разговор. Все еще свеж в памяти был инцидент в Буженинове, переросший в трагедию.

Стояла парная весна — в саду матушки Александры проклюнулись нарциссы. В Троицком овраге, по сухим краям его, уже желтели крапины мать-и-мачехи, а по вечерам затевали свои первые запевы соловьи.

Матушка Александра возилась в саду, рядом с ней топал маленький Юлик, разгребая лопаткой приготовленный для клумбы навоз.

Одинокий путник в серой шинели, с походным рюкзаком, шагающий по улице со стороны Даниловской дороги, привлек внимание женщины. Она вытерла руки, поставила ладонь козырьком к глазам. Прежде чем он свернул к калитке, выдохнула:

— Володя!

Ноги подвели — дошла до крыльца и прислонилась к перилам. Молча смотрела, как сын открывает калитку. Юлик бросил лопатку и настороженно наблюдал за незнакомцем. Зареветь? Не зареветь?

На крыльцо выскочила Маша, за ней — Иван. Владимир уже обнимал мать.

— В отпуск?

— Совсем.

— Как, ты шутишь?

— Потом. Все потом. А это чей карапуз? — Владимир подошел к Юлику.-Неужели Алешкин?

— Это мой. — Ася торопливо спустилась с крыльца. Увидев мать, карапуз позволил себе выразить недовольство и громко заревел.

И вот уже всей толпой в дом — и самовар, и постные щи, еще теплые, из печки, и драники с топленым маслом…

Рядом с отцом, по правую руку, — Владимир. Он изменился. Юношеская молодцеватая красота утратила плавность, огрубела, превратившись в суровую притягательность мужчины. Каждый жест, слово, поворот головы, еще более, чем прежде, выдавали в нем офицера.

— Как же теперь ты, Володя, без армии?

— Теперь совсем не та армия. Я царю на верность присягал и своих убивать не желаю. Найду себе дело, не пропаду.

— Вот и верно! — воскликнула Маша. — Женим тебя тут..

— Хорошо бы, — поддержала дочь матушка Александра. — Пора уж, Володенька.

— Может, вы мне уже и невесту присмотрели? — прищурился Владимир.

Дочь с матерью переглянулись.

— Понятно, — покачал головой гость. — Дайте осмотреться-то… Сто лет дома не был! По лесу соскучился, по речкам нашим…

Владимир и в самом деле вскоре нашел работу — его взяли преподавателем в городское училище для мальчиков. По утрам он в саду делал гимнастику, яростно отмахивая локтями, обливался из бочки, а после шел по тихим улицам города своей военно-строевой походкой в училище. Там с первых дней своего появления Владимир поразил всех неукротимой энергией, выдумкой и авторитетом, который довольно быстро завоевал среди учеников. Первым делом Владимира стал его поход в воинскую команду, где он попросил для училища бездействующие духовые инструменты. Ему не отказали, и в городском училище начались репетиции оркестра. Он сам учил мальчишек азам музыкальной грамоты, сам расписывал партитуру для каждого инструмента, и к концу мая, когда улицы достаточно подсохли, его оркестр впервые вышел на улицу и заиграл марш. Впереди всех шел парнишка с красным флагом, а рядом вышагивал Владимир.

Когда оркестр шествовал по улицам, люди выглядывали из окон, частенько бросали дела и пристраивались позади, чтобы почувствовать то единение, которого, вероятно, не хватало городу с упразднением крестных ходов.

Сонечка Круглова долго ждала хоть какого-то знака внимания от предмета своей любви, но Владимир ограничивался вежливым кивком, не искал встреч и, казалось, с головой погрузился в работу, сделав ее смыслом существования.

Поначалу Сонечку терзала обида. Разве же она заслужила подобное отношение? Разве она не думала лишь о нем все эти годы, не просила в своих молитвах вернуть его живым и невредимым? И вот он здесь, рядом, но делает вид, что она для него ничего не значит. Возможно ли, что он все забыл, тогда как она питалась воспоминаниями и жила только ими?

Однако, наобижавшись всласть, Соня пришла к заключению, что первый шаг придется делать самой. Нужно было только выбрать подходящий момент.

Был Первомай. Школа рабочей молодежи, в которой преподавала Сонечка, вышла на маевку. Ждали лектора. Играл духовой оркестр.

Ученицы Сонечки танцевать были не обучены — лузгали семечки, расположившись на травке, и разговаривали.

Владимир дирижировал оркестром, но, вероятно, и в этом непростом деле он успел подготовить ученика. Учитель доверил парню руководство оркестром, отошел, встал у березы, закурил. Оркестр, хоть и не слишком виртуозно, но зато старательно, исполнял «На сопках Маньчжурии».

Соня, с сильно колотящимся сердцем, подошла и встала рядом. Вознесенский по-военному четко кивнул, затушил сигарету и оборотился в сторону Сонечки.

— Вы совсем позабыли старых друзей, Володя, — стараясь казаться беспечной, проговорила девушка. — Неужели несколько лет, что отделяют нас от детства, так сильно изменили… ваши привязанности?

— Отнюдь. Просто теперь, Софи, вы перестали быть тем ребенком, которого я мог учить кататься на коньках.

— Значит, дело в этом?

Владимир неопределенно пожал плечами.

— Ваши ребята неплохо исполняют вальс. Сделайте одолжение, пригласите меня танцевать.

От нее не укрылось некоторое замешательство, мелькнувшее на его лице.

Что это? Досада от ее навязчивости? Смущение перед учениками? Так или иначе, но кивком он пригласил ее к танцу, она взяла его под руку. Они вышли на середину открытой площадки, она положила руку ему на плечо. Вот когда Сонечка Круглова благословила уроки танцев, которые преподавали в женской гимназии!

Молодая листва берез кружилась перед взором, все пять куполов собора весело и одновременно торжественно проплывали в вальсе вместе с ними. Сонечка не видела никого, кроме Вознесенского. Ее щеки пылали, глаза блестели восторгом счастья, а он серьезно и вопросительно смотрел в эти глаза.

Поскольку Соня была занята переживанием важной минуты, она не заметила, как на площадке Вала появились новые лица. Леонид Матвеевич по прозвищу Кожаный привел лектора. И лектор, и Кожаный не без интереса наблюдали за вальсирующей парой, причем на лице представителя власти легко читалось явное неодобрение. Оно усилилось, когда оркестранты, вместо того чтобы завершить произведение, продолжили его по второму кругу. Виной тому являлся вошедший во вкус дирижер.

Вознесенский и Сонечка кружились в вальсе, тогда как работницы праздно сидели на травке, а лектор был вынужден ожидать тишины.

Кожаный в раздражении подошел к мальчишкам, что-то сказал дирижеру, музыка смялась и иссякла.

Вальсирующие остановились. Вознесенский галантно предложил партнерше руку и проводил туда, где ее давно ожидали.

— Вы, товарищ Круглова, сюда танцевать пришли? — нарочно не замечая Вознесенского, поинтересовался Кожаный.

Владимир напрягся, собираясь ответить, но Сонечка опередила его:

— Какой вы, однако, скучный, Леонид Матвеич. Начинайте лекцию, мы уже заждались.

Лектор прокашлялся и приступил к изложению коварных замыслов Антанты.

— Вы так смотрите на меня, гражданин Вознесенский, будто собираетесь вызвать на дуэль, — усмехнулся Кожаный, снизу вверх поглядывая на Владимира. Его неимоверно раздражала способность последнего даже в поношенном френче выглядеть безупречно и молодцевато. Вот уж чего не умел Леонид Матвеевич, так это щегольски носить одежду. Кожаная тужурка не добавляла ему очарования, штаны пузырились на коленях, и сапоги, недавно реквизированные в одном поместье, успели натереть мозоль.

— Вы не слишком вежливы с дамой, — заметил Владимир, повернулся и направился к своим воспитанникам.

— Дамы закончились, господин Вознесенский! — прошипел ему в спину Кожаный. — Теперь есть товарищи женщины! И вам лучше с этим считаться.

Кожаный мог бы еще много чего сказать оппоненту, но тот дал негромкую команду воспитанникам, мальчики взяли инструменты, быстренько построились и дружно двинулись к выходу.

На торговой площади они заиграли бравый марш, и Леонид Матвеевич видел, как босоногие пацаны, бросив лапту, пристроились в конец колонны и маршируют, стараясь не отставать,

Сонечка ходила на занятия в свою школу мимо городского училища и частенько слышала, как репетирует оркестр. Возвращалась она довольно поздно и однажды, проходя мимо подъезда училища, заметила боковым зрением, как оттуда вышел Владимир. Она шла и улыбалась, зная наверняка, что он догонит ее. Так и вышло. Они продолжили путь вместе, и разговор сложился сам собой, легко, как это бывало прежде. Они говорили каждый о своих учениках, о достижениях и неудачах. Дойди до Вала, не захотели расстаться и прошли дальше, к реке. Сели на берегу на траву.

— Как я мечтала: вот закончится война, и мы всей компанией снова поплывем в Буженинова, — сказала Сонечка.

— Я тоже часто об этом думал, — признался Владимир, и Сонечка воспряла духом,

— У нас в субботу в клубе благотворительный спектакль. Вы придете?

Вознесенский покачал головой:

— По выходным меня в городе не удержишь. Я ведь рыбак и охотник. К тому же на войне, в землянках, в тесноте и не всегда приятном обществе, возникало дикое желание одиночества. Больше всего мечтал вернуться и с удочками, одному, куда-нибудь подальше, в заводи, в наши с Алешкой места… Не могу без нашего леса. Омут у старой мельницы даже снился.

Нельзя сказать, чтобы Сонечка не была озадачена таким ответом. Она крутила его слова и так и этак и, вконец измучившись на следующий день, пошла к больнице, чтобы встретить Асю после работы.

— Может быть, я какая-то не такая? — едва сдерживая слезы, плакалась она. — Скажи, почему он так холоден со мной? Я думала, может, у него кто-то есть, но Маша говорит, он не получает писем. А здесь… здесь бы я узнала. Инна! Я так несчастна!

— Знаешь, Софи, я думаю, Владимир еще не освоился в новом качестве. Он присматривается, выжидает… Переменилась вся его жизнь, он, я думаю, страшно переживает свой уход из армии. Дай ему время.

— Время! Инна, милая, я столько ждала и снова — дай время?! Он красивый, он на виду… Найдется такая, которая окажется проворней меня, и тогда что? Я не переживу. Это любовь всей моей жизни.

— В таком случае, Софи, сама будь… проворней.

— Но как?

— Ну уж это ты сама подумай — как! — улыбнулась Ася. — Ну объяснись с ним…

В то время, когда у больницы происходил этот девичий животрепещущий разговор, в городском училище мальчиков проходила проверка.

В кабинете директора просматривал бумаги средних лет мужчина в пенсне. Перед ним сидел Владимир Вознесенский и молча ожидал. Он уже рассказал вкратце о своей деятельности в училище, после чего директор, извинившись, вышел, оставив молодого преподавателя с проверяющим наедине.

— Музыка, конечно, хорошо, Владимир Сергеевич, — не отрываясь от бумаг, произнес чиновник. — Однако вы делаете упор на военные марши, тогда как политика молодого государства — конец позорной войне.

— Марши — самый удобный материал для оркестра, — без запинки ответил Вознесенский. — К тому же у нас в репертуаре имеются и вальсы… Но ведь это только начало!

— Правда ли, Владимир Сергеевич, что вы ввели в классах строевую подготовку?

— Да, правда. Это дисциплинирует.

— Но ведь вы не солдат воспитываете….

— Отчего же? Мальчики — будущие солдаты.

— К тому же вам так привычней. Не так ли? — усмехнулся чиновник.

— Легче управлять взводом, чем классом. Ведь они вас так слушаются…

На последнее замечание Владимир промолчал.

Чиновник прошелся, постоял у окна, покачался на носках.

— Эдак вы у нас тут дух царской гвардии посеете, милейший. Погоны введете с позолотой, дескать, красиво, аксельбанты навесите… Дисциплина дисциплиной, но ведь меру нужно какую-то знать…

— Я лишь хочу научить детей тому, что умею сам. Не вижу ничего плохого.

— Вот и учите их математике, физике, что вы у них еще преподаете? Но вводить казарменную муштру… Это, знаете ли… для вас опасно.

Последнюю фразу чиновник сказал тише обычного, но именно она была ключевой. Владимир это понял. Когда после разговора он вышел на крыльцо и увидел на углу Кожаного, эта фраза догнала его, эхом отозвалась. Вознесенский разозлился.

— Я одного не понимаю, папа, — горячо вопрошал он вечером и кабинете отца. — Что они хотят сделать из молодежи? Аксельбанты — плохо, а кожанка с мятыми штанами — хорошо? Стрелки на брюках, как я от своих требую, — это царская гвардия, а грязный воротник — это что? Светлое будущее?

— Ты, Володька, не должен злиться на них… Они не ведают, что творят.

— Ты ошибаешься, папа! Они ведают, что творят. Они у нас победу отняли! Солдат натравили на офицеров! Такого никогда не было, чтобы солдат посмел с офицера погоны сорвать! А ведь срывали, папа, и до убийств доходило! А ведь они со мною хлеб в окопах делили, мы вместе под пули шли! И сколько среди них героев было! Разложили армию, унизили. Так нет, этого мало! Давайте и на гражданке мы офицера достанем, добьем…

Владимир метался по кабинету отца, терзаясь душевной болью. Со стен на него скорбно взирали лики святых.

— Что я тебе могу сказать, сынок? Армии тяжело, но и церкви тяжело. Людям вокруг тоже нелегко. Настало время испытаний, и надо их выдержать. Перенести. Человек для испытания на землю пришел, Володька, а не для игр в солдатики. Испытай самого себя, выдержал — молодец, а не выдержал — зря, выходит, Бог на тебя надеялся, в этот мир прислал. Вот так.

Владимир молчал, чувствуя, как всегда это бывало в разговоре с отцом, как злость и раздражение потихоньку оставляют душу, уступая место чему-то такому, что схватывает горло и трудно становится говорить.

Отец сидел за своим столом, обложившись бумагами. Перед ним стояла тяжелая чернильница из яшмы — подарок Георгия и горкой лежали перья.

— Над чем ты сейчас работаешь, папа? — немного успокоившись, спросил Владимир. Сколько он помнил отца, тот всегда что-то писал — статьи в «Епархиальные ведомости», наблюдения из жизни прихода, доклад для гимназии или слово для проповеди. Отец всегда занимался просветительской деятельностью, хотя это не приносило ему никакого дохода. Так он понимал свое служение.

— Задумал я, Володька, начать историю храмов и монастырей Любимского края. Вот уже описал городские, все пять. После двинусь прямо по реке Обноре, и вот как она течет, так и святые уголки все по порядку опишу. Позже за жития местных святых примусь.

— Иордан Любимского края… — глядя куда-то поверх отцовых бумаг, задумчиво произнес сын.

— Что?

— Я, пап, завтра на рыбалку пойду. С ночевкой.

— Вот это дело, сходи, сынок, развейся. У нас и лодки ваши в порядке, Иван следил за ними.

На другой день, ближе к вечеру, сложив в старую лодку свои пожитки, Владимир отправился вверх по Обноре. Едва по правую руку проплыло Останково с его дубом и кедром — двумя маяками и старыми друзьями, начались волнующие узнавания — одно за другим. Это были те самые волшебные приветы из беззаботной юности, которые всегда бережно хранит для нас родная сторона.

«Сейчас будет сосна-шапочка», — предвкушал Владимир. И вот она, сосна — громадная, одинокая, с огромной кроной-шапкой. Ствол голый, без сучьев. Немного выше по течению — четырехугольная площадка среди молодых сосен, поляна для ближних пикников. Любимое место дяди Георгия. Мгновенно в памяти всплывает картинка — разноцветные фонарики по периметру площадки, в середине — костер. Переборы гитары — это тетушка начинает романс. Кузины подхватывают…

Где-то они теперь? Удалось ли выехать за границу?

Река широкая, гораздо шире Учи. Приятно шуршит разогнанная лодка, прихватывая тростники и разгоняя сидящих на них стрекоз. Где-то воркует горлинка. Вот сейчас покажется елка-перо, как прозвала это дерево сестренка. Ель, обгоревшая с одной стороны.

И вот уже Анциферовский омут. В середине реки остров на остатках мельничной плотины. Напротив острова высокий мыс, вдающийся в реку, на нем площадка, с трех сторон окруженная лесом. Алешка утверждал, что там, на глубине омута, лежит огромный тяжелый сом, а может, и не один. Это была их основная стоянка, и Владимир решил остановиться сегодня именно здесь. Он привязал лодку, размял ноги.

Прошелся в ту сторону, где был когда-то у них с братом устроен шалаш. Надо же — сохранился! Владимир заглянул в шалаш — хвоя, шишки. А крыша из еловых лап целая, только подновить. Шишки выбросил, постелил на хвою свою шинель. Поставил жерлицы на ночь, набрал веток для костра, установил вилашки для чайника, достал из рюкзака картошку. Неторопливо сделав основные задуманные дела, Владимир сел на взгорке. Горел костер. Вечер таял, забирая у дня последние краски. Где-то недалеко всплеснулась крупная рыбина. Как волшебно это время суток! Замолкают дневные птицы, укладываются спать. Зато ночные уже изредка дают о себе знать. Вот начал бурчать козодой.

Сколько раз на фронте он мечтал об этой минуте! Он пришел на свидание с рекой, и она, казалось, осознает это и радуется встрече вместе с ним.

Не хотелось думать ни о чем — ни о прошлом, ни о будущем. Минуты, подаренные настоящим, оказались прозрачными как слеза и потрясали своей внезапной откровенностью.

Чай кипел, и картошка пеклась в тлеющих углях костра, когда со стороны противоположного берега стали доноситься какие-то звуки. Похоже, одинокая лошадь рысцой двигается вдоль реки. Неясные звуки приближались, и через полминуты он уже был уверен, что на берегу сейчас появится всадник. Он тихо выругался, с раздражением думая о суетности и людском любопытстве, поднялся и тотчас увидел того, кто так торопился нарушить его уединение. Это была всадница. Ее светлая лошадь и светлое же платье отчетливо проступали на фоне темно-синего, почти черного неба в россыпи мелких звезд.

— Ну, что же вы стоите? Помогите перебраться к вам, иначе мне придется плыть.

— Здесь глубоко, плыть не стоит, — откликнулся Владимир, плохо скрывая раздражение в голосе.

Он отвязал лодку, направился к пологому берегу, на котором нетерпеливо перебирала копытами Сонечкина лошадь.

— Оказывается, Софи, вы большая любительница приключений, — буркнул он, подавая ей руку и дожидаясь, пока нежданная гостья усядется.

Она промолчала. Когда причалили, она подошла к костру. Владимир понял, что девушка замерзла, что поступок, на который она отважилась ради того, чтобы остаться с ним наедине, дался ей непросто. И что сейчас она волнуется и его невольная грубость и неприветливость причиняют ей боль. Все эти мысли и ощущения мгновенно пронеслись в его голове, он подошел и сказал:

— Вы как раз поспели к ужину, Софи. Хотите печеной картошки?

— Хочу! — воскликнула она с благодарностью, улыбнулась, вздохнула и стала прежней Сонечкой, которую он знал всегда.

А ей и в самом деле непросто было решиться на такое! Сразу после работы она, озираясь, стараясь остаться незамеченной, пробежала на берег Учи. Спустилась к мосткам и пробралась в заброшенную купальню Карыгиных, чтобы убедиться, что Владимир действительно отправляется на рыбалку. Тропинка к купальне сплошь заросла крапивой, Сонечка обожгла ноги, а войдя в купальню, тотчас обмочила подол и едва не свалилась с мостка, потому что одна из досок подломилась прямо у нее под ногой. Выглядывая в небольшое оконце, неудобно устроенное на самом верху, Соня проторчала битый час безрезультатно. Мальчишки удили рыбу в кустах, на том берегу заучские шумно купались, а она, учительница из школы рабочей молодежи, пряталась в своей засаде и ждала! А если бы кому пришло в голову заглянуть в купальню? Впрочем, все ее мучения были сторицей вознаграждены, когда раздался стук весел о дно лодки. Собралась выглянуть и тут же заметила… что она в купальне не одна! В глубине темной воды среди колышущейся травы замерла длинная крупная щука. Глаз ее — круглый, блестящий — косил в сторону Сонечки и выражал полное презрение. Сонечка готова была поклясться, что щука все поняла о ней, знает, зачем она здесь, и втайне смеется над влюбленной барышней. Сонечка вспыхнула, топнула ногой, рыбина неторопливо вильнула и скрылась за бревнами. Когда девушка наконец выглянула из своего укрытия, лодка «Волна» уже отчалила. Сонечка увидела спину своего возлюбленного, плечи, легко управляющие веслами… Она тотчас решила, как поступит дальше.

…Они сидели на бревнышках, чистили обжигающую картошку, и Владимир с удивлением осознавал, что вторжение Сонечки уже не вызывает в нем прежнего раздражения. Сбоку ему было видно, как вздрагивают ее ресницы и смешно вытягиваются губы над горячим чаем. Его всегда прежде немного смешила ее детская влюбленность, он, как мог, подыгрывал ей, бывая в Любиме. Понимал, как важно не обидеть, не спугнуть первую любовь. Сам пережил что-то подобное, тайком вздыхая по своей молодой тетушке, жене дяди Георгия. Когда случайно тайна раскрылась и отец стал подтрунивать над ним, он по-настоящему страдал и всерьез обижался. Когда это было? С ним ли это было?

А Соня выросла и стала совсем даже ничего. И кажется, по-прежнему влюблена. Когда он это обнаружил, то перестал подыгрывать. Пусть девушка оглядится и выберет кого-то для себя, игры кончились.

Но Соня, похоже, думает иначе. А она хорошенькая…

«Женюсь, — подумал Владимир. — Женюсь, поселюсь рядом с родителями, буду ходить на охоту, сын вырастет, стану его за собой таскать. Все будет хорошо». Наверное, так и должно было быть.

— Хотите порыбачить? — неожиданно для самого себя предложил Вознесенский, на что Сонечка живо откликнулась:

— Хочу!

Они забрались в лодку, отплыли немного от острова. Владимир забросил леску и отдал удилище Сонечке.

— Вы, наверное… плохо думаете обо мне? — спросила Сонечка вдруг.

— Почему я должен думать о вас плохо?

— Вы сами знаете. Вы меня не звали, а я пришла. Я просто… Я не могу больше ждать, понимаете? Я так долго ждала, когда война кончится и начнется прежняя жизнь, и вы приедете…

— Смотрите, у вас клюет.

Сонечка не увидела, а почувствовала — удилище едва не выскользнуло у нее из рук. Сильная рыбина тянула леску на себя, Сонечка пыталась тянуть на себя.

— Погодите, я помогу вам.

— Нет, я сама!

Вознесенский все же шагнул к ней, надеясь успеть поправить ситуацию, но Сонечка не выдержала неравной борьбы с рыбиной, покачнулась, изо всех сил стараясь удержать в руках удилище, и… плюхнулась в воду.

Пришлось снова разводить костер. Вознесенский набросал побольше веток, пока она, стуча зубами, пыталась обсушиться.

— Так не пойдет. Раздевайтесь, мы развесим ваше платье на ветках. А вы завернитесь в шинель.

Он ушел в лес за ветками, чуть ли не на ощупь набрал сушняка. Он не торопился. И все же, когда собрался возвращаться, отчетливо увидел ее силуэт на фоне ярко горящего костра. Она была без одежды и выжимала свое платье. На ее бедрах плясали блики огня. Он не мог оторвать глаз от этого зрелища. Соня была стройной, но крепкой. В ней не было искусственной хрупкости его кузин, для которых хотелось читать стихи и писать в альбомы комплименты. В ней присутствовало что-то крестьянское, и это волновало. Она отжала платье и теперь развешивала его, наклоняясь над кустами. Вознесенский стоял с охапкой сушняка и смотрел на эти ее действия, чувствуя, как в паху пульсирует кровь. Она побежала за шинелью, но, вероятно, наступила на сучок или сосновую иголку. Запрыгала на одной ноге, наклонилась, убирая колючку. Где-то над самой головой Владимира заухал филин. Сонечка оглянулась, прыгнула к шинели, в одно движение зарылась в нее, как в нору.

Когда Вознесенский вернулся к костру, она смирнехонько сидела на бревнышке. Из-под полы шинели выглядывали розовые пальцы ноги.

Он сложил поодаль сушняк и остался стоять у кустов, по ту сторону костра, глядя на эти розовые пальцы.

Сонечка чувствовала себя виноватой. Все у нее не так получается! Ну почему она не может с изяществом, как другие? Он никогда не полюбит ее! Он никогда не будет смотреть на нее с обожанием, как Митька смотрит на Манечку. Костер полыхнул, выбросив стаю искр, Сонечка вскочила — уголек обжег ей пальцы. Она запрыгала по траве. Вознесенский моментально оказался у ее ног, взял ступню, сорвал подорожник и обернул листком обожженный палец. Он держал Сонечкину ступню в своих руках. Прямо перед его носом оказалась ее круглая коленка. Над коленкой сходились полы шинели, придерживаемые ее дрожащими пальцами. Вознесенский поцеловал коленку. Сонечка вздрогнула и инстинктивно сильнее сжала пальцы, придерживающие шинель. Но лишь на миг. Ее пальцы разжались, выпустив грубую ткань. Вознесенский ладонями гладил икры и целовал ее коленки. Сонечка дрожала, но не сделала ни одного движения. Она все еще придерживала шинель у самого ворота. Его руки поехали выше. Кожа под ними горела. Он трогал ее всю и целовал. Сонечка, очень отдаленно и приблизительно просвещенная, как это бывает между мужчиной и женщиной, с удивлением и возрастающим потрясением принимала чувственные ощущения, которые дарил ей Вознесенский. Когда он поцеловал ее в темный треугольник, она отпустила шинель, та упала к ногам, а Сонечка опустилась в траву рядом с ним. Они оказались лицом к лицу. Она обняла его. Мышцы спины под ее пальцами упруго подрагивали. Она поняла, что он едва сдерживается. В несколько следующих минут она в полной мере успела почувствовать его силу, неистовость и нежность — все, к чему, как оказалось, стремилось ее тело. Он уснул, а Сонечка смотрела на него, спящего, и любила. Она любила его влажные от пота волосы на лбу, его губы, такие красивые — нижняя губа полнее верхней. Считается, что такие губы предназначены природой для девушек, а та взяла да и одарила всех мальчиков Вознесенских… Она любила его руки с длинными аристократическими пальцами, его прямой узкий нос. Она любила так, что хотелось плакать. Костер догорал. Она высвободила руку, поднялась, подбросила веток. Вознесенский открыл глаза:

— Иди сюда.

Она послушно легла рядом.

Он гладил её волосы, закручивал на палец кончик косы.

— Завтра я приду к твоему отцу свататься. Будь готова. Сонечка счастливо вздохнула и поцеловала его в шею.

— Мы будем жить долго и счастливо, и у нас будет много детей, — продолжал он немного насмешливо, как бы нарочно говоря именно то, что она хотела услышать.

Сонечка целовала его подбородок. Она гладила его руки, трогала пальцы, рисовала кончиком косы узоры у него на груди, пока он не положил конец ее нежностям, крепко обхватив руками и прижав к себе. Все повторилось вновь.

На рассвете Вознесенский проводил девушку на берег, где мирно паслась привязанная к березе лошадь. Соня возвращалась к себе в Останково в совершенно новом состоянии обостренного восприятия. Она смотрела вокруг, и все, что видела, мгновенной печатью откладывалось в ее сердце. Обгорелая ель-перо, сосна-шапка, поляна для пикников… Все это он, о нем, с ним… Все это принадлежит им двоим, потому что с самого детства существовало в их жизни, объединяло их, было общим.

— Слышишь, Ласка, он — мой… Мы поженимся, — шептала она, наклоняясь к голове лошади. — Совсем скоро.

Сонечка ехала полями, делая крюк, и к своему дому приблизилась с задов, намереваясь потихоньку поставить Ласку в стойло и через кухню пробраться к себе. Но едва она вышла из конюшни, сохраняя на лице блаженную улыбку, дверь дома распахнулась и на крыльце появился Данила Фролович — в жилетке и сапогах, будто давно был на ногах или же не ложился вовсе.

— Где была?! — грозно спросил он, уперев кулаки в упругие бока.

Сонечка продолжала смотреть на отца с улыбкой, которая пожившему человеку могла сказать многое, если не все.

— Говори, где была! С кем?! — Ноздри Данилы Фроловича вздрагивали, крупное лицо наливалось краской.

Сонечка смотрела на отца и медленно, очень медленно возвращалась в реальность. В эту ночь она потеряла голову от любви и забыла, что она послушная дочь, что гулять без спросу по ночам недопустимо, что отец бывает грозен в приступах ярости. Впервые она обо всем забыла, а вспомнив, не испугалась, а разозлилась. В нее потихоньку, исподволь, толчками, вливалась бешеная ярость отца, их кругловское упрямство, и у нее тоже стали вздрагивать ноздри.

На крыльцо выскочила босая мать, стала делать знаки за спиной отца.

Соня нарочно на нее не смотрела. Она не маленькая. Думают, вечно будут ей указывать? Достаточно того, что с позором сняли ее с поезда, когда она, объятая благородным порывом, пробиралась на фронт! Тогда она покорилась, сдалась. Но теперь — ни за что!

— Уйди, Варвара! — заорал отец на жену. — Пусть ответит, с кем шлялась всю ночь! Хорошую ты дочку вырастила! Стыд потеряла! Родителей позорит!

— Ну, Соня, скажи отцу-то, чего молчишь?..

— Не скажу! — заявила Соня, слушая, как упрямая уверенность затмевает в ней все остальные чувства.

— Отцу перечить? — Данила Фролович схватил висевшие на перилах крыльца вожжи. — С Ленькой Кожаным милуешься? Который отца родного гноит? Убью!

Вожжи просвистели в воздухе, Соня зажмурилась. Удар прошелся по руке и груди. Почувствовав обжигающую волну боли, девушка метнулась к воротам, распахнула их.

— Довольно с меня! — клокоча обидой, бросила она в искаженное гневом лицо отца. — Ухожу от вас совсем! Не маленькая!

— Сонька, вернись! — истошно выкрикнула мать, пытаясь догнать дочь.

Но Данила Фролович остановил жену:

— Пускай скачет к своим голодранцам! Поголодует — прибежит! Ничего, ей Ленька-сатрап наше добро презентует! Не пропадет!

Давясь обидой, Сонечка бежала по избитой дороге к наплавному мосту. Перебежав длинный, чуть подрагивающий от шагов мост, она остановилась, чтобы перевести дух. Коса растрепалась, кое-где в прядях запуталась сухая трава. Подол юбки был сильно помят. Невеста… Сонечка невесело усмехнулась.

Было еще очень рано. Город только-только просыпался. В Останково и в Заучье кричали первые петухи, кое-где в Нижнем посаде выгоняли коров. Не может же она в такое время в таком виде заявиться к Вознесенским?! Нет, это исключено. Она пойдет в школу, где ночами дежурит знакомая сторожиха и где можно хотя бы привести себя в порядок.

Приняв такое решение, Сонечка в ту минуту почти успокоилась. Только какой-то внутренний тревожный мотив тоненько звал ее в другую сторону, на Троицкую улицу. Что-то, что пыталась она притушить здравыми доводами рассудка, толкало ее туда, где сквозь зелень тополей проступал силуэт Троицкой колокольни. Потом, позже, Сонечка тысячу раз задаст себе неумолимый в своей жесткости вопрос: почему тогда, летним утром 1918 года, она не послушала сердца, а вняла холодным доводам рассудка?

И, не найдя оправдания, так и не сможет себя простить.

Тем временем Владимир, привязав лодку и захватив снасти, возвращался домой. Калитка в палисаднике была не заперта, значит, кто-то проснулся. Может быть, матушка успела гречневых блинов испечь…

Он влетел на крыльцо, сложил снасти в сенях. Распахнул дверь и остановился на пороге. В большой прихожей на лавке сидели двое в военной форме старого образца, но без знаков отличий — по-новому. По их суровым неприязненным лицам он понял сразу, зачем пришли.

Сонечка о случившемся узнала от Аси. Они столкнулись у больницы, Ася молча схватила Соню за рукав и увела на берег,

— Владимира арестовали.

Сонечка смотрела на подругу, плохо вникая в смысл. Что значит — арестовали? Кто арестовал? Этого никак не может быть, ведь сегодня… До нее наконец докатился смысл сказанного Асей. — Кто?! Когда?!

— Ночью пришли двое. Сказали, что из военной комендатуры… Все обыскивали, даже Юлиана из кроватки велели поднять… Ничего не нашли, кроме наградного пистолета. Ты знаешь, Соня, я думаю, его отпустят. Или же призовут снова. У них там, напорное, военных специалистов не хватает…

Утешая потрясенную Сонечку, Ася и сама верила в то, что говорит. Она не могла знать, что именно сейчас, в эту самую минуту, конвойный солдат закрыл дверь камеры за ее мужем — Алексея Вознесенского арестовали прямо в полку, предъявив обвинение и немецком шпионаже. И что теперь жизнь обоих братьев висит на волоске.

Когда Августина шла на работу, Алексея вели на допрос по гулкому коридору.

В кабинете, куда его привели, сидел уставший от бессонных ночей военный. Из бывших — определил Алексей и с некоторым облегчением подумал: свой. Они смотрели друг на друга, и, как Алексею казалось, они оба понимают, но вынуждены делать вид, что не понимают друг друга. Происходит то самое, что отец называет «игра в солдатики».

— Расскажите, Вознесенским, как попали в плен. Сотый раз, наверное, за последний год Алексей рассказывал свою историю. Как попадают в плен? Был ранен. Пришел в себя уже в плену.

Рассказал, как держали, как обращались. Он говорил бесстрастно, потому что тысячу раз рассказывал это в различных инстанциях после возвращения из госпиталя.

— Как удалось бежать?

Вот. Это тот самый пункт, который вызывает подозрения. Как бежал, как выжил, как к своим пробирался. Да жить хотелось, вот и выжил. Домой хотелось, вот и бежал. Ему теперь самому кажутся нереальными и его побег, и госпиталь, и Ася… Было ли это?

— Это ваш рапорт?

Следователь неожиданно достал из папки листок. Алексей сразу узнал свой мелкий почерк. Сам листок был несколько потрепан. '

— Мой.

— Значит, решили уволиться из армии, гражданин Вознесенский, в самый критический для нее момент?

— За Родину умереть готов, но в своих стрелять не намерен,

— Чистеньким, значит, хотите остаться, поручик? Вознесенский молчал. Вот, значит, в чем дело? Не напиши он рапорт о намерении уйти в отставку, никто не вспомнил бы этот злополучный плен! Новой армии нужны военные специалисты. Следователь поднялся, прошелся по кабинету, остановился у окна, забранного крупной решеткой.

— Вы, кажется, женаты?

— Так точно.

— И ребенок у вас, не так ли?

— И ребенок.

— Вы молоды, Вознесенский. В этой круговерти у каждого из нас имеется шанс выжить. Пусть крошечный, но имеется. Вы согласны со мной?

— Шанс есть всегда.

— Но только не тогда, когда ты приговорен к расстрелу. Алексея окатило холодной волной. Вот оно!

— Так вот, Вознесенский, как старший по возрасту… заметьте — не по званию, хотя я старше вас и по званию, а по возрасту, советую вам немедленно написать иной рапорт на имя командующего. Надеюсь, вы меня поняли.

Он понял. Он думал. Провел бессонную ночь. А утром на столе следователя лежал новый рапорт Вознесенского. Взяв в руки бумагу, следователь прежде всего отыскал в тексте разборчиво начертанные слова «направить на фронт», чтобы «смыть кровью подозрения». И только после этого перечитал весь рапорт от начала до конца.

Тем временем старшего Вознесенского, Владимира, привезли на станцию Пречистое, где, ничего не объясняя, закрыли в арестантской камере местной управы. В тесной грязной комнате с заплеванным полом находилось несколько мужиков-крестьян и сухонький попик с деревянными четками в руках. Мужики посторонились, Вознесенский сел на лавку рядом с попом.

— Из офицеров, — сразу определил мужичок с шустрыми глазами, сворачивающий козью ножку.

— За что вас? — спросил Владимир у попа, почувствовав некоторое облегчение, что не один в этой неожиданной неприятности.

— Некоторые расхождения имею с властями в вопросах культа, — скромно отозвался попик, забирая в пальцы очередной кругляш четок.

— Попов они не любят, — встрял все тот же шустрый мужичок. — Но и офицериков тоже… Больно умные.

— А вас в таком случае за что забрали? — обратился Владимир к мужику.

— А он тоже шибко умный! — хихикнул парень в лаптях, лузгающий семечки. Шелуху он плевал прямо на пол.

— За что! Ясно — за что! Зерно не хотел отдавать. Кто же свое отдаст? Своим-то детям голодать теперича? И они вот тоже за зерно.

— Я не за зерно, я ни за что ни про что, — возразил мужичок, свернувшийся калачиком на лавке. — Съездил в город, продуктов купил — крупы, сахару, мыла, свечей. У меня и бумага была, разрешение от сельсовета. Я все по-честному. Еду себе. А они, разбойники, меня на дороге остановили, отобрали все подчистую. Самого кулаком обозвали — и в каталажку! А у меня дома семеро малых и баба на сносях! — Мужичонка жалкий, нервный, видимо, рассказывал свою историю уже раз десять, его перебили, не дали договорить. Тот, что сидел за зерно, обратился к Владимиру:

— А твое дело плохо, служивый…

— Это почему же мое хуже, чем ваше?

Ответить мужичок не успел, дверь грубо лязгнула, показался солдат в линялой гимнастерке и объявил:

— Митюхин, Санько и Потапов — на выход! Руки за голову!

Мужики вышли. В камере остались Вознесенский и священник.

— Разве вы вчерашних газет не читали? — спросил поп, теребя четки.

— Не читал. А что случилось?

— В Ярославле эсеры подняли мятеж. Нынешняя власть опасается поддержки мятежа бывшими офицерами. Да и союзники-чехи спешат на подмогу мятежникам.

— Вот как… Но я из армии уволился.

— Уволились не уволились, а в душе-то вы офицер. Они вас в покое не оставят.

— Вот черт!

— Вам не черта, батенька мой, надо поминать теперь, а только лишь Господа Бога нашего.

— Простите, батюшка.

— Бог простит.

Со стороны площади перед зданием, где находился сейчас Владимир, слышались шум, голоса. Владимир влез на лавку и сквозь зарешеченное окошко увидел, что на площади идет построение одетых в штатское, но вооруженных людей.

«Собирают отряды для подавления мятежа, ~ понял он. — Дело плохо. В такой критической ситуации с арестованным возиться не станут. Тюрем у новой власти нет, содержать арестованных не на что. Неужели — расстрел?»

Все эти мысли неслись в голове у Вознесенского вихрем. Время шло — на допрос не вызывали. К вечеру на площадь прибыла крытая машина, добровольцы забрались в кузов. Машина с шумом уехала — площадь опустела. Стремительно стало темнеть.

Когда раздались тяжелые шаги в коридоре и дверь, лязгнув, открылась, Владимир и поп разом поднялись и оборотились в сторону тусклого света, сочившегося из коридора.

— Поп, на выход!

Батюшка кивнул Владимиру и, шепнув: «Господь с тобою!» — вышел.

Владимир слышал, как в конце коридора кто-то сказал:

— Еще раз намекнешь в проповеди про власть антихриста, пеняй на себя!

— Вознесенский! Руки за спину!

Руки за спиной крепко стянули, вывели на пустой темный двор.

— Куда меня? — спросил Вознесенский, видя, кроме своего тюремщика, еще и бородатого солдата с винтовкой.

— Куда, куда! На кудыкину гору… — отозвался тюремщик и отошел к солдату. Закурил.

В эту минуту Владимир вдруг ясно почувствовал, что и самому тюремщику не по душе эта ситуация, и солдату бородатому, который по годам наверняка был ровесником Владимира, все это как-то не с руки. И горе матери, и боль отца, и отчаяние Сонечки Кругловой — все это он охватил разом, чувствуя за всех и понимая, что, при всей нелепости ситуации, никто ничего не может изменить и ему сейчас никто не в силах помочь, разве что ангел-хранитель. — Этого куда? — спросил солдат. Спросил негромко, но Владимир услышал. — Отведи в лесок и… в расход.

Эта короткая фраза ничего не добавила к силе того, что он чувствовал сейчас, лишь что-то оборвала. Словно с нее начиналось уже нечто другое, более важное.

Сейчас его поведут, и дуло винтовки будет смотреть в спину… А потом для него настанет что-то другое, а здесь все останется как было, только уже без него. — Пошли, — буркнул солдат, и они направились мимо слепых темных домов, мимо черных силуэтов рябин и черемух в палисадниках. И Владимиру приходили такие странные мысли, что вот — и станция называется Пречистое, и последний день он провел не с кем-нибудь, а с деревенским батюшкой, и что жизнь, испытывая, напоминает ему, что он не один сейчас. Неужели — все? И это — прощание? Только бы в последний момент не сломаться, не заплакать, не попросить… Этого Владимир боялся больше всего. Поэтому он не заговаривал с солдатом, не просил закурить. А впереди темнел лес. Как знакомы эти места. Сейчас прямо лесом, лесом, и дальше — Любим…

Когда кончились дома и конвоир с арестованным вышли на открытое место перед тем, где начаться лесу, вдруг подумалось: а если побежать? Прыгнуть в сторону, потом бежать, петляя… Но руки связаны — шансов мало… Мысль, допущенная в голову, бешено застучала в висках, и одновременно остро, всем существом Вознесенский понял, как хочет жить. Запахи близкого смешанного леса, травы, реки властно и неумолимо врезались в сознание, будоражили и звали. Еще только вчера ночью он обладал прекрасной девушкой, которая любила его, а сегодня его тело будет лежать среди кустов, никчемное, брошенное на растерзание волкам и воронам.

— Стой! — вдруг остановил его солдат. Владимир понял, что момент упущен.

— Ты из каких Вознесенских? Не любимский ли?

— Батюшки отца Сергия старший сын. А ты… земляк? — Маленькая надежда светлячком блеснула в темноте.

— Да вроде… Володька, что ли? Звонарь троицкий?

У Владимира горло перекрыло. Он не смог ответить, только кивнул.

— Я пацаном к тебе звонить бегал на Пасху, — разулыбался вдруг солдат. — Батюшка твой всем трезвонить позволял в праздник, не то что в соборе… Повернись-ко.

Солдат разрезал штыком веревки.

— А на Пасху-то перед храмом бочки горели… красота! Нигде так нет, как у нас в Любиме! — радостно продолжал бородатый.

Владимир молчал, все еще не веря в чудо.

— Ты, земляк, слышь, лесом иди. Леса-то здешние знавал?

— Охотник.

— Я стрельну пару раз, не бойсь. Ежели охотник — не заблудишься. На-ко.

И конвоир сунул в ладонь Владимиру кисет с махоркой и спички.

— Чей ты? — спросил Владимир уже с опушки. — За чье здоровье свечки ставить?

— Егор я, исправника Богдана Аполлоныча Сычева бывший конюх! — ответил солдат.

Часть 3

ЧЕЛОВЕК НА КОНЕ

…А я один стою меж них

В ревущем пламени и дыме

И всеми силами своими

Молюсь за тех и за других…

Максимилиан Волошин

Доктор Потехин поставил чайник на керосинку, вернулся к столу и продолжил прерванное занятие. Он писал своему давнишнему приятелю, с которым подружился еще в студентах, вел переписку всегда, живо описывая интересные медицинские случаи из практики, и просто делился животрепещущим. Сегодня доктор был особенно взволнован, и от этого строчки выходили неровными, а буквы острыми и стремительными.

Чем ближе конец, а он, уверяю тебя, близок, тем сильнее напряжение. Порою так и бросился бы в водоворот борьбы Колчака с большевиками! Так все надоело. Особенно с утра и до вечера думать о жратве. Люди начинают сума сходить от этой вакханалии. Это же надо: за фунт творога — 100 рублей! Мясо — 40 рублей. Мануфактура — 500! Туфли дамские — 1000–1500. Разве хватит денег даже малосемейным? Мне же с моими женщинами — и говорить не приходится. Так дальше продолжаться не может. Я уверен, скоро на помощь Колчаку придет само население.

Доктор встал из-за стола, потер руки. Подошел к окну, назидательно взглянул, словно кому-то невидимому собирался внушить весьма важную мысль, взял с блюдца кусочек жмыха, положил за щеку и вернулся к письму:

Меня интересует теперь, дорогой мой Пано, кто из нас — вы или мы — скорее уйдет из-под власти большевиков? Ведь у вас там скоро должны разыграться события. Польские легионы, подкрепленные немцами, вот-вот начнут наступление и прогонят красных. Около Питера тоже зашевелятся.

А Колчак идет не останавливаясь. К тому моменту, когда получите письмо, Вятка, Казань, Самара, наверное, уже будут взяты. А там — на Москву! Говорят, что к Петрову дню Колчака ждут в Москве.

Поставив подпись, доктор задумался, потом окунул перо в чернила и сделал приписку:

P.S. Сейчас узнал интересную и и то же время кошмарную вещь: бутылка спирта стоит 1600 рублей! А сколько мы их с тобой когда-то выпили?

Запечатав письмо, доктор решил немедленно лично отнести его на почту, а заодно и прогуляться. Он сделал приличный крюк, дойдя до Троицкой церкви, ансамбль которой обычно услаждал его эстетическое чувство, сверил собственные часы с часами на колокольне и собирался уже отправиться дальше, когда увидел, что у дома отца Федора стоит груженная скарбом телега и ребятишки дьякона выносят на улицу клетки с птицами. Потехин подошел, поздоровался. Супруга дьякона, матушка Галина — маленькая улыбчивая женщина, держала на руках младшего, трехгодовалого ребенка.

— Неужто покидаете нас? — удивился доктор. Старший сын отца Федора, Дмитрий, выносил и укладывал на телегу вещи.

— Уезжаем, — кивнула женщина. — Батюшке предложили храм принять в Закобякине, дом просторный выделили, вот и уезжаем. А Митя остается, не хочет с нами ехать. Большой…

Отец Федор что-то наставительно внушал «большому», а младшие тащили клетки с птицами куда-то в сторону берега.

— Как же это вы так решились? — обратился Потехин к дьякону. — Нам будет вас недоставать…

— Тяжело, Семен Николаевич, стало при таком семействе большом кормиться-то. Все ж в селе-то, думаю, полегче будет. Село-то зажиточное, авось не пропадем.

— А я так думаю, причина-то в другом, батюшка… — проговорил доктор тем тоном, каким обычно говорил с пациентами. — Притесняют, наверное, нынешние? Церковь-то теперь вне закона оказалась?

— Не без этого, — уклончиво ответил отец Федор, наблюдая, как дети пытаются выпустить птиц. Птахи, взлетая и паря над Учей, тут же возвращались и кружили над головами детей, ища свои клетки. — Я так себе думаю, Семен Николаич. Чтобы выжить в этой круговерти, священнику безопасней перебираться периодически с места на место. Пока присмотрятся к тебе, пока привыкнут… Подкопаться не успеют, как ты уже собрался и поменялся местом с соседом.

— Вот какая у вас, батюшка, теория интересная… — удивился доктор и задумался.

— Унеси клетки, Ариша, — крикнул дьякон дочери, — они покружат да и улетят!

— И все же, я думаю, зря вы торопитесь, батенька мой. Сдается мне, все это скоро кончится, вернется на круги своя. Что ж торопиться-то, с насиженного местечка срываться? Все будет по-старому, помяните мое слово!

Дьякон не ответил, снова обратился к детям, а потом стал делать знаки птицам, будто те могли его понять.

— Летите, глупые, чего вы? — говорил он, взмахивал руками и показывал в сторону леса, где, вероятно, он их ловил.

Доктор догадался вдруг, что момент прощания со своими птахами для дьякона важнее, чем беседа о политике. Доктор попрощался и отправился восвояси. К дому дьякона тем временем подъехала вторая подвода, и в молодых парнях-возчиках Потехин узнал братьев Кругловых. Увидев доктора, братья сняли картузы, поздоровались.

— Что же, вы теперь извозом кормитесь? — поинтересовался доктор, вспомнив, что у Круглова отобрали чайную с постоялым двором.

— Точно так-с, — лаконично ответил старший сын Круглова.

— Ну-ну, — задумчиво проговорил доктор и направился к площади, чтобы опустить письмо в ящик.

Примерно с неделю после отправки письма доктор находился в некотором боевом, приподнятом состоянии, которое замечали все его немногочисленные подчиненные.

Доктор объявил собрание и в ожидании персонала мурлыкал себе под нос мотивчик из оперы «Жизнь за царя».

Когда все собрались, он, потирая руки, будто намереваясь объявить что-то необыкновенно приятное, многозначительно проговорил:

— Ну-с, дорогие мои… придется поработать. Объявлена мобилизация на борьбу с Колчаком. Имеются желающие выехать в село?

— Вы об этом так объявляете, Семен Николаевич, — обиженно забурчал фельдшер Опосон, — будто на пикник приглашаете.

— Я покамест действительно приглашаю, а там вынужден буду назначать! Вот, полюбуйтесь, официальная бумага пришла, в которой черным по белому сказано, что наша больница должна обеспечить медицинский осмотр мобилизуемых в селе Закобякино. Возражения имеются?

— Кому же захочется в деревню-то из дома срываться? Ясно, к чему вы клоните, Семен Николаевич. У Вознесенской ребенок малый, Лобко по преклонности лет не может ехать… Кому остается?

— Нам с вами, милейший! — почти весело закончил доктор. — Да вы не переживайте, это ненадолго. За неделю, думаю, управимся. Ну максимум две. Сметанки закобякинской поедим…

— Как же! Так и разбежались тамошние куркули нам с вами сметанки… Да и неспокойно нынче в деревнях-то. Банды по лесам прячутся, по ночам набеги делают. Вот недавно…

— Какой вы, однако, бука, господин Оносов! Веселее надо глядеть, батенька мой, веселее!

Доктор остался доволен собранием и вечером домой шел, все также многозначительно вглядываясь в окружающий пейзаж, словно бы и в нем желая отыскать подтверждения своим мыслям.

На другое утро Ася, как обычно, пришла на работу и, едва переступив порог, почувствовала неясную вибрирующую тревогу, витающую в больнице.

— Семена Николаевича арестовали! — объявил бледный взволнованный фельдшер, когда коллеги собрались в ординаторской. — Ночью пришли двое вооруженных людей, все перевернули вверх дном и… увели нашего доктора… в неизвестном направлении.

— Господи! — воскликнул старый врач Лобко. — Он-то кому дорогу перешел?

— Давайте, коллеги, поосторожней с комментариями, — попросил фельдшер. — Это нас всех коснуться может! Вот Семен Николаевич не стеснялся своих настроений, за то и поплатился… Но что же теперь делать с деревней? Кто поедет со мной? Не один же я, в конце концов? Мне необходима помощь, хотя бы с документацией!

— Я не поеду, — раздраженно заявил Лобко, оглаживая бородку. — Здесь тоже полно больных и опять же — та же мобилизация.

— Тогда пусть едет Вознесенская, — заявил фельдшер так, будто Аси в комнате не было.

— Надо, значит, поеду, — сказала Ася.

Ее раздражали брюзжание фельдшера, его суета, казавшаяся ей совершенно лишней. Ну в деревню так в деревню. Юлика придется оставить на Александру Павловну, которая и без того постоянно с ним. Маша поможет.

— Ничего, Асенька, ты не одна там будешь, — поддержал ее дома отец Сергий. — В Закобякине все семейство отца Федора, люди тебе не чужие, у них сможешь остановиться. А за сына не беспокойся. Матушка Саша пятерых вырастила, и все, слава Богу, здоровы. И теперь ей ребенок как нельзя кстати. Как Владимира забрали, она места себе не находит.

С неспокойным сердцем отправлялась Ася в Закобякино — трудно оставлять ребенка. Но куда деваться? Пожалуй, ослушайся, уклонись — попадешь туда же, куда увели доктора Потехина.

В закобякинском сельском совете — большой просторной избе в два этажа — фельдшеру и Асе выделили отдельную комнату для осмотра мобилизованных. Напротив сельсовета — длинный ряд лабазов. Все дома на улице добротные, с каменным первым этажом и деревянным — верхним. Резные наличники, мезонины. Не дома — терема. На площади возле бронзового памятника Александру II шел митинг. Выступал городской оратор в военной гимнастерке с портупеей.

— Молодая республика в опасности! — орал он, разрубая кулаком воздух перед своим лицом. — Встанем на ее защиту, не дадим потоптать завоевания революции! Власть — Советам! Земля — крестьянам!

Кучкой стояли закобякинские мужики — крепкие, круглолицые, в жилетках и картузах с блестящими козырьками. Не крестьяне, купцы. Так и веяло от этой кучки скрытой недоброжелательной силой. Рядом толпились мужики из окрестных деревень, приехавшие на телегах, уставшие сидеть без дела на жаре. Они лузгали семечки и посмеивались над оратором. Потом кто-то не выдержал:

— Надоело воевать! Сеять некому!

— Мы той земли не видали еще!

За первой репликой посыпались еще более решительные. Мало кто из крестьян горел желанием сразиться с Колчаком.

Оратор, не вступая в дискуссию, уступил место другому военному, который не стал агитировать, а резко и деловито разъяснил порядок мобилизации.

Ася с фельдшером стояли на крыльце сельсовета и наблюдали за происходящим.

— Только мужик до дома добрался, до земли, а его хвать за шкирку — и вновь на войну, — рассуждал Оносов. — Чует мое сердце, обернется им кровушкой сия мобилизация. Не наберут.

— Как не наберут? — возразила Ася. — Село большое, наберут…

— Большое да зажиточное. Мужики свое добро не бросят, Мало лошадей для армии позабирали, излишки конфискуют, так теперь и самих хозяев повыкурят на войну… Нет, Августина Тихоновна, что-то будет…

Вопреки прогнозам фельдшера закобякинцы в открытую протеста не проявили. Выстроились в очередь на медосмотр и, как один, стали жаловаться на различные застарелые хвори, на что фельдшер не реагировал. Зато когда военные отправились по домам, сверяя списки, половины молодых мужиков недосчитались.

— Попрятались! — негодовал оратор в портупее. — Ну ничего, жрать захотят, приползут, переловим…

Неделю работала комиссия по мобилизации, но уклонившихся не дождалась. Отряд красноармейцев стоял в селе для соблюдения революционного порядка.

Ася ночевала в доме отца Федора. Дом, как все дома в Закобякине — высокий и просторный, стоял крайним в улице, ближе к церкви и погосту. Ася видела, как садились в машину члены комиссии — следом за мобилизованными мужиками, как бабы ругались и причитали. Наконец машина уехала, подняв за собой хвост пыли. Бабы с детьми на руках еще некоторое время стояли и галдели — обсуждали последние события.

— Полно народу от мобилизации укрывается. Где же они прячутся? — удивлялась Ася.

— По лесам, — охотно пояснил отец Федор. — Тут есть два брата Зориных, бывшие офицеры, так они в свою компанию и принимают тех, кто недоволен властью. Мы, говорят, сами себе власть и по-вашему жить, мол, не желаем. А сельчане им потихоньку помогают…

— Вот как… И что же они?

— Озоруют. На прошлой неделе праздник был новый, в сельском совете. Гармонь, песни, пляски — как водится. Так вот одна девица, шибко бойкая, с председателем вызвалась плясать. Она к нему и так и сяк, и он перед ней петухом… Поплясали… А вечером председатель в кармане сюртука записку обнаружил. Мол, привет тебе от Арсения Зорина. До скорого, мол, свиданьица!

— Женщиной переоделся? — не поверила Ася.

— А что ж? Молодые, веселые, кровь кипит, — вздохнул отец Федор. — Наломают дров.

Ася спала в горнице, где, кроме нее, ночевали две дочери священника — пятнадцатилетняя Ариша и двенадцатилетняя Нюся. Они долго шептались, хихикали, мешая Асе уснуть, и когда наконец угомонились, стали мелькать навязчивые образы, которые всегда бывают после долгой однообразной работы. Закроет она глаза, а перед взором мелькают фигуры и лица закобякинских мужиков. Асе казалось, что она едва заснула, когда шум на улице, выстрелы и пляшущий по стенам свет разбудили ее. Она вскочила и подбежала к окну.

В самой середине улицы пылал факел. В его неровном порывистом свете плясали кони, норовя стряхнуть беспокойных седоков. Узкие изломанные тени заполнили площадь. Они колыхались, вздрагивали, метались. Из домов выбегали люди. Слышались пальба, крики. Кто-то неумело ударил в колокол, тот загудел низко, протяжно.

— Вот они, легки на помине! — сказал отец Федор, глянув в окно.

Где-то вдалеке, за селом, стояло зарево. Горело в соседней деревне. На мгновение огонь ослаб, темнота будто бы сжала его со всех сторон, но ненадолго — вырвался, метнулся в небо.

— Боже святый! — ахнула матушка Галина и схватилась рукой за горло. — Что ж это будет-то?

На фоне далекого зарева хорошо было видно, что творится вблизи — из домов выбегали в исподнем красноармейцы и, не успев сообразить ничего, падали убитые. Всадников было много, казалось, они все прибывают, заполняют собой тесную улицу. Несколько всадников, по-видимому главные, гарцевали вокруг памятника, отдавая распоряжения.

Кони погарцевали и направились в сторону церкви.

— Господи, пронеси! — Матушка перекрестились на образа.

— Эй, батя, спишь долго! — заорали с улицы.

Отец Федор вздохнул, облачился в рясу и, приказав жене не выходить, поспешил на зов. Ася, сестры Ариша и Нюся и матушка с младенцем на руках приникли к окнам.

— Ну, батя, радуйся! Свергли мы самозванцев-советчиков, вернули свое! — хвастался всадник в военной форме с погонами поручика. — Служи молебен нашему оружию!

— Как так — молебен? — опешил отец Федор. — Побойтесь Бога…

— А что нам его бояться? Мы чужого не брали, мы свое вернули и собираемся защищать. Правду говорю, братки?

Братки ответили дружно и охотно, боевое настроение не иссякло, требовало продолжения.

— Или ты, может, батя, за Советы? Тогда конечно, тогда мы с тобою по-другому поговорим…

— Я, сын мой, Богу служу, а не властям! — возразил отец Федор. — А Богу смертоубийство не угодно.

— Ты что же, поп, отказываешься правое дело поддержать? — с угрозой в голосе вступил другой всадник, чем-то неуловимо похожий на первого. Отец Федор уже догадался, что перед ним братья Зорины. Он оглянулся на дом и увидел в окнах перепуганные лица своего семейства.

Вздохнул и направился к церкви.

С тяжелым сердцем служил отец Федор этот молебен. Нес вокруг церкви образ Спасителя, шел и спотыкался. Знал, что спотыкается не от тьмы ночной, а от того, что так нехорошо, гадко на душе. Мелкие бледные звезды взирали на него из вечности с грустным немым упреком. Кладбищенские кресты уныло темнели вокруг белой красавицы церкви, четыре столетия простоявшей здесь и видевшей всякое. Но такого, когда свои убивают своих, эти стены, пожалуй, не видели прежде.

К окончанию молебна начало светать. Народ стекался к площади, на которой под полыхающим факелом были сложены тела убитых сельсоветчиков и красноармейцев. Женщина в синей сатиновой юбке причитала над кем-то из покойников. Кто-то плакал, кто-то ругался, кто-то потрясение молчал. Иные приникли к окнам, боясь выходить. Всадники окружили площадь, Арсений Зорин выступил вперед:

— Земляки! Совета больше нет! Установим свою власть, по совести. Освободительные отряды спешат нам на помощь. Еще пару дней, и мы освободим от Советов всю территорию Ярославской, Костромской и Вологодской губерний. В селе объявляется военное положение.

— То есть как это? — встрял бородатый старик. — Недовольных стрелять, что ли, будете?

— Стрелять тебя, дед Силантий, никто не собирается, а вот от большевиков оборону держать придется. Объявляем всеобщую мобилизацию в нашу освободительную армию!

— Вы чего хоть: — не выдержал кто-то из баб, — Те — мобилизацию, эти — мобилизацию. Кто ж дома-то останется, на хозяйстве?

— Вот ты, тетка Матрена, и останешься! — хмыкнул Зорин и добавил: — С этого дня никто из села без уведомления новых властей — ни ногой.

Ася похолодела. Как же так?

— А если кто не местный?. — громко спросила она.

— Кто такая?

— Медичка из города, — ответили за нее. — На мобилизацию прислали!

— Медичка, говоришь?

Арсений спешился, подошел к Асе и взглянул в упор. Холодок побежал по спине. Она выдержала взгляд его холодных светлых глаз — не стушевалась, уже знала в себе эту черту, определяющую характер, — в критический момент она умела собраться и стать вдруг чужой для себя самой. Она держала повисшую опасную паузу, как держат за голову змею с ядовитым жалом. Презрение и какое-то упрямое бесстрашие читалось в ее глазах, тогда как сжавшееся в комок внутреннее существо обмирало от страха.

— И куда ж мы так торопимся? — усмехнулся Зорин. — К милому под бочок?

— Милые нынче все больше на войне, — ответила Ася. — А дома у меня ребенок.

— Сочувствую.

Зорин подошел и пальцами тронул ее подбородок. Ася отвернулась. Но от нее не укрылось, как братья переглянулись, словно взглядами договорились о чем-то.

— С ним пойдешь! — приказал Арсений, кивнув на своего брата,

— Куда?! — ахнула Ася, но сильные руки уже поднимали ее в седло.

Брат Арсения обхватил ее крепко и приказал:

— Без фокусов!

Когда они выезжали за околицу в сопровождении двух вооруженных всадников, Ася видела, как бандиты, подтащив трупы к оврагу, сбрасывают их вниз.

Они долго мчались полем, потом петляли по смешанному лесу. Наконец остановились. Асю сняли с седла и завязали глаза платком. Шли лесом — овражками и буераками. Пахло сосновой смолой, хвоей. Страх, сковавший ее поначалу и вытеснивший все другие чувства, постепенно уступал место злости. Ася негодовала. Споткнувшись о ветку в очередной раз, она выругалась и сдернула с глаз дурацкий платок. Ее тюремщик ничего не сказал на это. Шли долго — попадались березы, осины, целые заросли орешника. Оврага, буераки, снова хвойный лес — густой, непроходимый. Ася устала, ноги отказывались идти.

— Пришли, — объявил бандит. — Меня зовут Анатолий. А вас?

— Августина Тихоновна! — рявкнула Ася, кипя от злости. Весь подол юбки был в колючках и репьях. — Приятно познакомиться!

Но бандит не воспринял ее иронии. Передав лошадь своим товарищам, он направился к сооружению из веток, напоминавшему шалаш.

Со злостью отдирая репьи от подола, Ася все же краем глаза посматривала в сторону лесного лагеря дезертиров. Здесь имелось несколько землянок, закрытых сверху лапником, и множество шалашей. Посередине было устроено кострище, вокруг которого лежали гладкие бревна. Густой непролазный еловый лес надежно скрывал это урочище от посторонних глаз.

— Идите сюда!

Анатолий стоял возле шалаша и смотрел на Асю. Двух других бандитов видно не было.

— Не бойтесь, не трону.

— Я вам не верю, — сказала Ася и машинально отступила назад.

— Идите сюда! — Бандит выхватил из кобуры пистолет. Ася подошла. Он показал пистолетом на вход в шалаш. Ася вошла. Посреди шалаша на тряпках, набросанных поверх соломы, лежала женщина. Даже не подходя близко, Ася поняла, что у той сильный жар. Женщина металась, что-то бессвязно бормотала. Лицо ее было покрыто испариной.

— Что с ней?

— Это вы мне скажите, что с ней! — отозвался Анатолий. — Вылечите ее!

Ася подошла поближе, посмотрела. Затем вышла на воздух, где ее ждал Зорин.

— Я ведь не врач. Помогаю в больнице, но…

— Мне все равно. Если вы ей не поможете, я вас убью.

— Да что это за угрозы! — не выдержала Ася. — Вы ведь образованный человек! Ей доктор необходим. Или хотя бы фельдшер. А я всего лишь сиделка!

— Фельдшер ваш сбежал, зараза. Скажите, что у нее?

— Скорее всего тиф. Понимаете вы, что это такое?

— Я без нее жить не могу, ясно вам? — Скулы лесного разбойника дернулись. — Говорите, что нужно.

Ася огляделась. Ей хотелось накричать на Зорина, взорваться, но она понимала, что это бесполезно. Что можно сделать здесь, в лесу?

— Ее бы в село отвезти…

— Это исключено. Вы же видите, в каком она состоянии. Лечите здесь.

— Нужно жаропонижающее. Наберите листьев лесной малины, что ли… Холодной воды из ключа. Ее бы переодеть в чистое и сухое, а старую одежду лучше сжечь. Нужен самогон и, пожалуй, деготь.

Зорин послал одного из мужиков в село за одеждой. Весь день Ася делала холодные компрессы на пылающее жаром лицо больной. Женщина бредила — торопливо и бессвязно говорила. Иногда открывала глаза, но, когда Зорин обращался к ней, не узнавала его, продолжая бормотать свое.

Вечером привезли одежду. С помощью Зорина Ася раздела больную. На сгибах локтей, на животе у той розовела пятнами тифозная сыпь — Ася не ошиблась.

— Она выживет? — шепотом спросил Зорин, увидев охваченное болезнью тело любимой женщины.

— Будет ясно через несколько дней, — так же шепотом ответила Ася. — Две недели держится жар. А после — либо человек начинает выздоравливать, либо…

— Ясно.

Зорин выбрался на воздух, сел у костра. Ася обработала тело больной самогоном.

Когда Ася вышла, он сидел неподвижно, то ли глядя в костер, то ли не видя перед собой ничего. Сосны шумели в вышине, разлапистые ели казались черными суровыми стражниками.

— Подойдите, — приказал он.

Ася подошла и села на бревно напротив Зорина.

— Поговорите со мной.

— О чем же пленник может говорить со своим тюремщиком?

— Не иронизируйте. Мы все сейчас пленники и тюремщики. Разница невелика. Сегодня мы убиваем, завтра нас убивают…

Зорин криво усмехнулся, и Ася заподозрила, что он пьян.

— А вы не убивайте.

— Не получится. Разве вы сами не видите — иначе нельзя! Они отобрали мой дом — память о родителях, детстве. Они отобрали у меня все права. Я бесправен, милейшая! Даже если я смирюсь, стану жить, как они придумали, они не оставят меня в покое!

Ася вспомнила, как уводили на рассвете Владимира, и промолчала.

— Может быть, вы, женщина, знаете, как надо жить? Подскажите мне! Я, Анатоль Зорин, дворянин и офицер, не знаю.

— Я тоже не знаю, — призналась Ася.

— Вот! — подхватил Зорин. — Все мы несемся по воле волн, а корабль наш разбит в щепки. Кто ваш муж?

— Как и вы, офицер. Поручик.

— В самом деле? И на чьей же он теперь стороне?

— Я не знаю. Мы не виделись больше двух лет.

— Любите?

Ася ответила не сразу. Затем призналась:

— Я любила другого человека. А замуж вышла без любви.

— А что же ваш другой человек?

— Жизнь развела. Я ничего о нем не знаю. Неужели вам это интересно?

— Ах, женщины… Пасть на поле брани, зная, что жена не любит тебя… Да знаете ли вы, что это такое? Стоять лицом к смерти и знать, что любимая женщина не зарыдает от того, что тебя больше нет…

— Но разве же в моей власти полюбить?

— В вашей! Конечно же, в вашей! — горячо возразил Зорин. — Обещайте мне, когда вы встретитесь, то научитесь любить его, как он любит вас!

Ася поняла, что чем-то, не нарочно, задела его за живое,

— Если, конечно, вы оставите мне эту возможность, — усмехнулась она.

— Идите спать, — сказал Зорин, поднимаясь. — Вон в том шалаше вам будет удобно. И возьмите самогон.

Он толкнул в ее сторону бутыль, плотно закупоренную пробкой. Ася быстро испуганно взглянула на него.

— Оботритесь сами-то, чтобы не заразиться.

Ася забралась в пустой шалаш, где на землю был брошен ворох душистой сухой травы.

Сделала, как велел Зорин, — тщательно обтерлась вонючим самогоном.

Долго сидела, глядя в проем на догорающий костер, — боялась ложиться. Мужики, охраняющие лагерь, и сам Зорин не внушали ей доверия. Одна, беззащитная перед чужой волей, пленница, рядом с тифозной заразой, Ася вновь чувствовала рядом с собой дыхание смерти. Воздух летнего леса, сырой и ароматный, был пропитан опасностью. Ухающий в вышине филин усиливал это ощущение. Мороз пробегал по спине, когда хруст ветки или шорох мыши в траве вклинивались в равномерный шум леса. Только под утро, вконец истерзанная страхом, Ася сумела забыться сном, но вскоре проснулась от утреннего холода.

Неделю Ася ухаживала за больной и со страхом ожидала малейших перемен в ее состоянии, но перемен не было. Женщина бредила, говорила бессвязно и только лишь изредка отчетливо называла Зорина по имени. Он сидел у шалаша — угрюмый, заросший щетиной, никуда не отлучаясь и ни с кем не разговаривая. Один из мужиков готовил на всех похлебку и мыл котелок. Другой был приставлен смотреть за Асе и и кругом следовал за ней, куда бы она ни отправилась.

Ася, не переставая, думала о собственной участи…Она уже не сомневалась, что женщина не выживет. Что будет тогда с ней, с Асей? Зорин убьет ее не раздумывая. Жестокость лесных банд обрастала в народе неслыханными подробностями. Ася слышала, что у одного пленного комсомольца, совсем молодого мальчишки, зоринцы вырезали на спине пятиконечную звезду. Она не комсомолка, но она — пленница. Нужно бежать. Но как? Куда бы она ни пошла, за ней следовал охранник — бородатый дюжий мужик. Его присутствие поначалу очень напрягало Асю, но потом она притерпелась. И все же однажды не выдержала, сказала Зорину, что хочет вымыться и чтобы никто за ней не ходил. Тот пообещал, что никто ей не помешает, и она в одиночестве спустилась к ручью. Стоял спокойный летний вечер. Солнце уже катилось к закату, лучи его продирались сквозь нижние ветки деревьев и ложились наискосок. У ручья росли осины, трепетали своими круглыми листьями. Кусты красной смородины были усыпаны ягодами. Ася набрала ягод в лопух, положила под куст ни берегу, затем разделась и осторожно вступила в холодную воду. Поначалу вода показалась ледяной, но затем ноги притерпелись. Наклонилась и стала мыться. Вскоре вода уже казалась теплой. Она подумала о том, что сейчас с удовольствием переоденется в чистое — по приказу Зорина ей доставили из деревни личные вещи. Но прежде чем успела одеться, почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Резко обернулась — на склоне за осинами стоял ее охранник и во все глаза пялился на нее.

Прежде чем она успела что-то сказать, мужик начал спускаться и приговаривать:

— Тихо, тихо, не шуми…

Не дойдя до ручья, он отбросил в сторону ружье и резким движением содрал с себя рубаху.

— Немедленно уйдите! — сказала Ася, срывая с куста свое платье и отходя в глубь ручья, ближе к противоположному берегу.

— Да чего хоть? — пялясь на нее горящими глазами, приговаривал бородатый. — Молчи уж… Чичас я мигом…

Он, поминутно оглядываясь, вернулся за ружьем и пошел прямо в сапогах через ручей, приговаривая свое «чичас».

— Мама! — громко крикнула Ася, прижимая к себе платье Мужик засмеялся, покачал головой.

— Не ори, — посоветовал он, — а то у меня вона чего. Он потряс ружьем.

Ася выскочила на берег, мужику мешали сапоги. Загребая воду и хлюпая, он шел прямо на нее. Позади нее был крутой, уходящий почти вертикально вверх склон с выступающими корнями, Ася кое-как натянула платье и, цепляясь за корни руками, стала карабкаться наверх. Охранник догнал, уцепился за подол, дернул на себя. Ноги потеряли опору, песок осыпался, Ася поползла вниз.

— Помогите! — крикнула она и тотчас оказалась в сильных цепких лапах мужика. Ее обдало запахом пота, лука, махорки. Отбросив ружье, мужик торопливо одной рукой выдергивал ремень из штанов, другой держал Асю за волосы. Она завизжала, извернулась и укусила его за запястье. Мужик чертыхнулся, выдернул ремень и хлестнул Асю по голым рукам. Она охнула, присела и в тот же миг услышала:

— Отойди от нее, Игнат.

Мужик, не поворачиваясь, схватил свободной рукой ружье и глухо ответил:

— Уйди, ваше благородие, от греха.

— Оставь ее, — спокойно повторил Зорин. Но Ася видела выражение лица Игната — его раздувающиеся ноздри, его налитые кровью глаза — и сильно сомневалась, что он послушает начальника. Игнат развернулся как бы нехотя и вдруг быстро вскинул ружье. Раздался выстрел. Ася охнула, во все глаза глядя на Зорина, но тот стоял не шелохнувшись, тогда как Игнат начал заваливаться на бок, в ее сторону, и, рухнув на колени, согнулся и ткнулся лицом в ручей у самых ее ног. Вода возле его головы окрасилась кровью.

Зорин оглянулся. Из-за елки вышел Никита, второй охранник, служивший у него кем-то вроде ординарца.

— Не бойтесь, барышня, — сказал Никита, — ступайте водой. А этого я щас уберу.

Ася как во сне перебралась через ручей, наступила на горсть ягод в лопухе и, почувствовав под ступней их живую податливую мягкость, вдруг согнулась вдвое. Ее настигли сотрясающие тело спазмы. Асю вырвало.

Вечером Зорин заставил ее выпить самогонки и отослал спать. Сквозь полусон она слышала разговор Зорина с Никитой, из которого поняла, что отряды Зориных объединились с другими такими же зелеными отрядами и заняли большие территории вокруг Закобякина.

— Неужто по-старому станем жить, барин? — спросил Никита. — Имение вернем, охотиться будем?

Ответа Зорина Ася не услышала — уснула. Спала она до самого утра, пока ранняя прохлада не разбудила.

Выбралась наружу. Густой туман лежал в низине, клубился на открытых местах, окутывал нижние лапы елей, а верхушки их выступали речными темными шпилями.

Зорин уже сидел у костра. В котелке кипела вода с листьями и ягодами малины. Внизу, у ручья, паслась лошадь — ее равномерное хрумканье доносилось издалека. Ася пыталась согреться у костра. Зорин протянул ей кружку с дымящимся чаем.

— А где наша охрана? — спросила, заметив, что Никиты не видно.

— Отпустил в деревню за молоком. Чаю хотите?

— Как она? — Ася кивнула на шалаш.

— Все то же. Не приходит в себя. Жар.

— Я сменю компресс.

Едва Ася зашла в шалаш, треск веток раздался где-то неподалеку. Щелкнул затвор винтовки. Ася выглянула наружу. Зорин в напряжении стоял у костра и смотрел в сторону оврага. Снизу, сквозь клочья тумана, проступил запыхавшийся Никита. Лицо его было багровым, рубаха взмокла.

— Барин! Красные в селе!

Зорин побледнел. Приблизился к краю поляны.

— Что… там?

Хотя мог бы не спрашивать.

— Кого постреляли, кого повязали… Уходить надо, барин! Сдадут нас… Щас тута будут. На конях… много их!

— Уходи, Никита, — вдруг совершенно спокойно сказал Зорин. — Лошадь мою возьми.

— А вы-то как же?

— Обо мне не тужи. Уходи!

Мужик, не заставляя повторять приказание, попятился. Натыкаясь на ветки, стал продираться к бережку, где паслась лошадь.

Ася смотрела на Зорина. Холодок бежал по спине, выражение лица лесного разбойника было непонятно для нее. Оно словно инеем подернулось. Он неторопливо спустился в землянку, вышел с пистолетом, перезарядил его. Ася с нарастающей тревогой следила за ним.

Заметив ее, он пару секунд смотрел, словно удивляясь — откуда она взялась, а затем, кивнув на стоящее у шалаша пустое ведро, приказал:

— Принесите воды. Чистой, из ключа.

Ася, ни о чем не спрашивая, взяла ведерко, берестяной ковш и, оглядываясь, заскользила по мокрой траве вниз, к оврагу, бока которого — влажные, черные, с выступающими кое-где крупными камнями — скрывали в своей глубине заросли роскошных папоротников. Она нарочно отошла подальше от того места, где купалась вчера. Обошла ель и осинник, ушла в сторону. Внизу по мелким камушкам бежал ручей. Где-то там, в низинке, родник. Пробиралась к роднику, все еще прислушиваясь. Но за ней никто не шел. Вот и родник — кристально чистая вода слегка крутилась от бьющего из земли ключа. Она была студеной, удивительно прозрачной и чистой. Ковшом начерпала целое ведерко, не переставая думать о том, что будет. Что собирается делать Зорин? Что делать ей? А что, если убежать? Не кинется же он за ней, бросив больную? Места, конечно, незнакомые, но вдруг повезет и она сумеет выбраться?

Но что-то Асю останавливало — она медлила, глядя на то, как поднимаются песчинки, повинуясь бьющей из-под земли воде. Словно ждала подсказки от этой воды, земли или леса.

Сверху, со стороны поляны, один за другим прогремели два выстрела. Ася, забыв про воду, кинулась назад. Не отдавая себе отчета зачем, она торопливо карабкалась по склону, цеплялась рукой за ягельник, за торчащие тут и там корни деревьев. Поляна была пуста. Ася приблизилась к шалашу и отдернула полог. То, что она увидела, заставило ее в ужасе попятиться — Зорин и женщина были мертвы. Правая рука Зорина все еще сжимала пистолет.

Ася закричала. Вылетела на середину поляны, заметалась в разные стороны. Ужас подгонял ее, она бежала куда глаза глядят, продираясь сквозь ветки, обдирая руки. Он сам, сам убил ее и себя!

Слезы, которых она не замечала, застилали глаза, скатывались, а она, зло размахивая руками, продирала себе путь на волю. Земля уходила у нее из-под ног, туман мешал разглядеть дорогу. Она угодила в овраг, края которого не увидела за серой моросью, покатилась вниз, больно ударилась о поросший мхом серый валун. Снова наверх, цепляясь за корни, пятернями вросшие в землю. Куда-нибудь, прочь от этого страшного места!

О! Как она сейчас была зла на мужчин за их постоянное стремление воевать! Зато, что каждый считал себя правым и не хотел уступить! Это вечное стремление набить морду, стать «стенка на стенку», схватиться в кулачном бою, перестрелять друг друга! Только эта вечная агрессивность заставляет их жить по таким жестоким законам, по которым она жить не хочет! Она жаждет быть счастливой! Спокойной, сытой, чистой! Она хочет иметь красивую одежду, красивую посуду, белую скатерть! Она хочет жить, а не ходить в обнимку со смертью! Лучшие годы проходят, а рядом только смерть, смерть. Одна смерть!

Ася вылетела на открытое место — растрепанная, заплаканная, с подолом, полным репьев. Вылетела и увидела всадников. Их была целая цепь, растянувшаяся полем. Вздымая пыль, они мчались в ее сторону. Туман осел, и было хорошо видно, как качаются в седлах воины. На всадниках были странные островерхие шлемы и неоднородная по тону амуниция.

Ася опустилась на траву, вытерла подолом лицо. Равнодушие охватило ее, силы иссякли.

Между тем всадники приближались. Уже можно было разглядеть синие звезды на шлемах. Погон у всадников не было.

— Ася!

Она поднялась и попыталась найти среди шлемоносцев того, кто ее окликнул. Но все они в пропыленной темно-зеленой или же серой форме казались ей одинаково незнакомыми, чужими. Один из всадников спешился. На груди у него были синие нашивки. Широко шагая, он шел к ней.

— Алешка…

Группа всадников обогнула их и помчалась к лесу.

Дальнейшее для Аси происходило как во сне, который, проснувшись утром, не можешь вспомнить. Совершенно стерлось из памяти, как они добирались из Закобякина в Любим, как Вознесенский, сняв ее с лошади, привел в дом и как домашние хлопотали, собирая семью Алексея в дорогу. Ей запомнилась только станция в Пречистом, где в ожидании поезда одетая в Машино перешитое платье Маруся водила маленького Юлика по перрону среди чьих-то баулов и узлов, а она сама, Ася, держала под руку мужа, который в странной, непривычной для нее красноармейской форме казался совсем чужим. Но то, что она может держать под руку мужчину, плечо которого сквозь шершавую ткань гимнастерки казалось очень сильным, давало ей новое ощущение самой себя. Ей было впервые за много дней спокойно, хотя там, куда он вез ее, как и по всей стране, шла Гражданская война.

Маша Вознесенская не могла всерьез относиться к ухаживаниям Мити Смиренного. Она знала его всегда. Они вместе учились в церковно-приходской школе, вместе играли в купцов на берегу Учи, ловили бабочек и стрекоз одним сачком. Он даже в куклы с ней играл! И теперь вздыхает, хоть она и запретила ему так смотреть на нее, будто никогда не видел. Несколько раз Митя делал попытки объясниться с Машей, но все эти попытки заканчивались тем, что она прыскала в кулак, а потом и вовсе принималась хохотать, обижая Митю своим смехом.

— Митька, пойми же, глупый, ты мне как брат все равно что! Не могу я тебя представить мужем… а себя женой. Мне смешно это!

— А ты не представляй. Просто стань, — просил Митя, но Маша всячески уклонялась от принятия ответственного решения. Ее даже отец пристыдил:

— Что мудруешь над парнем? Погоди, Мария, найдет он тебе замену — плакать станешь.

— Больно надо — плакать! Да и не найдет.

Дружба Мити всегда была для Машиного отца поводом для шуток. Впрочем, в последнее время все изменилось. С арестом Владимира в доме поселилась тоска. Мама не находила себе места, а отец перестал шутить.

После отъезда Алешки и Аси дом словно оглох. Прежде, пока в этих стенах звенел смех девочки Маруси и раздавался лепет маленького Юлика, матушка еще держалась, но теперь Маша всерьез опасалась за нее — старалась не оставлять надолго одну.

Поэтому, когда Митя после занятий в школе пришел за ней, чтобы пригласить на рыбалку, Маша отказалась:

— Маме нужно помочь. Ты, Мить, сходи один, ладно?

— Ты стала меня избегать. Я прав?

Митя смотрел па Машу в упор, она растерялась. Какая муха его укусила? Обижаться стал, как маленький. Сейчас сделает серьезное лицо, надуется… Ну что с ним делать?

Маша пожала плечами и уже собиралась уйти, когда из-за угла показалась Клава Царева, девушка моложе Маши на три года, но бойкая и развитая. Завидев Машу с Митей, Клава улыбнулась и на щеках ее заиграли две симпатичные ямочки.

— Клава, на рыбалку хочешь сходить? — вдруг спросил Митя. Маша вскинула на него удивленный взгляд.

— С тобой, что ли? — хмыкнула Клава и остановилась.

— Со мной.

Митя с Клавой вел себя свободно, ничуть не смущался. Клава взглянула на Машу.

— Мне пора, — сказала та и сделала шаг в сторону дома, Все же ей было небезразлично, чем закончится разговор Мити и Клавы, и она приостановилась, наклонилась к подбежавшей собаке. Погладила.

— Куда пойдем? — спрашивала Клава, склонив голову набок и отчаянно кокетничая.

Маша нахмурилась. Ей отчего-то стало неприятно наблюдать это, но и уйти она не могла. Любопытно.

— Куда захочешь, — ответил Митя. Клава подпрыгнула, развернулась и крикнув: «Я мигом, только переоденусь», побежала восвояси.

Митя обернулся и несколько вызывающе взглянул на Машу. Она захотела вдруг сказать ему что-нибудь колкое, язвительное. Но не могла придумать что. А когда придумала, то между ними остановилась пустая подвода Кругловых.

Правил Илья, старший брат Сони.

— Погодь-ка! — крикнул он Мите и спрыгнул на землю.

Митя подошел.

— Я из Закобякина еду, — переминаясь с ноги на ногу, доложил Илья.

— Видел моих? — обрадовался Митя. — Как они? Все здоровы?

Круглов переминался и к тому же не смотрел на Митю, в чем Маша усмотрела нехороший знак и сразу заподозрила неладное.

— Батю твоего… это… арестовали, кажись.

— Как это — арестовали? — опешил Митя. Он схватил Илью за руки и тряхнул: — Ты ничего не перепутал? За что — батю-то?!

— Кажись, бандитам помог. Их там полно похватали, за помощь банде Зорина.

— Да что он мог сделать?!

— Молебен, кажись, для Зорина служил. Митя побледнел.

— Илья, отвези меня, я должен…

— Лошадь устала. Ты погоди, я сейчас Кирьку пришлю, он на другой отвезет. Только в Закобякино тебе ехать не резон, их в Пречистое увезли, в острог. Там у них суд будет.

— Да, я поеду. Пришли брата, только скорее.

— Я с тобой еду! — решительно заявила Маша и, не слушая возражений, побежала домой — предупредить своих.

Отец Федор находился в той же тесной камере, где год назад томился, ожидая своей участи, Владимир Вознесенский. Рядом с дьяконом на лавке сидел молодой парень, который не находил себе покоя и то тихонько поскуливал, кусая костяшки пальцев, то принимался стучать в дверь и кричать:

— Не виноват я! Я не помогал! Меня заставили!

Тогда один из угрюмо сидящих на полу мужиков поднимался и молча оттаскивал молодого от двери:

— Сиди. Меня, что ль, не заставили? Или вон его? Мне Зорин пригрозил: не пойдешь в отряд, дом сожгу. А у меня — ребята. Ты молодой, ни жены, ни детей не оставляешь горе мыкать. А туг… э-эх…

Их привезли утром, а в обед объявили приговор, оказавшийся общим для всех в этой камере: «Приговорить к высшей мере наказания через расстрел».

Все закобякинские теперь знали свою участь и молчаливо, подавленно ожидали исполнения приговора. К вечеру и молодой парень устал от слез и отчаяния, притих и молча наблюдал за дьяконом, который что-то писал на клочке бумаги огрызком карандаша.

— Ты, батя, молился бы лучше святым угодникам, — подал голос бородатый мужик из темного угла. — Пущай они тебя от смерти спасут.

— Недостоин я, грешный, такого чуда, — серьезно ответил отец Федор. — Смалодушничал.

— Это как то есть?

— Мало души проявил. Зачем служил молебен, коли он супротив души? В молитве у Бога всегда просил: «Дай, Господи, чтобы миру служил там, где ненависть…» А сам смалодушничал.

— Убьют ведь нас, отец…

— А и убьют! — встрял до сих пор молчавший мужик в лаптях. — А жить-то теперя лучшее? Чем так жить-то…

— А я жить хочу! — встрепенулся парень. — Хоть как, но чтобы жить! — И снова заплакал.

Отец Федор дотянулся и положил руку ему на голову.

— Ничего, ничего… Бог простит, определит, куда надо. — И добавил, помолчав: — Деток жалко — им здесь, в этом аду, оставаться.

Громко лязгнул замок.

— Выходи!

Солдаты с винтовками, одетые бедно и разномастно, по периметру окружили площадь. Арестованным приказали забраться в грузовик, туда же сели вооруженные военные.

Отец Федор твердым голосом читал отходную. Мужики молча крестились, иные плакали. Солдаты молчали.

Приехали к месту, где два перелеска разделял длинный, глубокий, заросший бурьяном овраг. Приказали построиться на краю. Солнце спряталось за лесом, оставив над синей кромкой отдельные алые полоски.

«Письмо не успел передать», — подумал дьякон и взглянул в небо. Последним, что увидел отец Федор в своей земной жизни, был трепещущий в вышине жаворонок.

Когда подъезжали к станции, совсем стемнело. Луна синевой отливала на дорогу, стоящий по одну сторону лес казался неприступной глухой стеной, и, когда от этой стены отделился и заспешил навстречу подводе невысокий сгорбленный человек, лошадь от неожиданности дернулась в сторону, и Кирьке с трудом удалось удержать ее.

— Ну! Не балуй!

Теперь уже человек приблизился, и Маша разглядела в свете луны, что это совсем старый дядька с бородой, с ружьем и палкой, к одному концу которой привязана убитая дичь — несколько уток.

— Доброго здоровьица! — поклонился мужичок. — На станцию, ребята?

— Садись, дед, — отозвался Митя. — Что же ты по темному-то бродишь?

— Думал, засветло управлюсь, — охотно отозвался старик. — Только не вышло. Страху натерпелся нынче, ребятки… Думал, ноги не унесу!

— Что так? Медведя повстречал?

— Кабы медведя… На медведя я хаживал, дорогой, когда вот как ты молодой был. Меня медведем не напужать.

— Что же?

— День бродил, а к вечеру, думал, напрямки, овражком к дороге выйти. Подхожу так, слышу — стреляют. Да не отдельные выстрелы, а сразу… залп. Что, думаю, творится хоть? Подкрался кустами и вижу — мужиков солдатики постреляли и в овраг скидывают. Затаился я, боязно шелохнуться. Один солдатик молоденький скрючился, скукожился и прямо на меня бежит, к кустам. С непривычки, видать, не при барышне сказать, что с ним сделалось. И сопли, и слюни… Ну, видать, пороху не нюхал, впервые это у него. Рыдает он, это, в кустах, а к нему старший подходит и давай отчитывать… Что, мол, ты бандитов пожалел, они, мол, наших не пожалели, весь Совет и сочувствующих власти, мол, поперебили в селе. Как они, мол, нас, так и мы их, куркулей закобякинских, дезертиров.

Я сидел и кустах и все это слушал. Что хоть, думаю, за банда, когда обычные вроде мужики, деревенские. Даже поп средь них. Дотемна в кустах и просидел… А как стемнело, я, начить…

Маша по все глаза смотрела на Митю. У того лицо стало каменное.

— Где это место, дед? Показывай!

— Да ты сдурел, что ли, парень? Не вздумай хоть! Кто ж ночью к мертвецам…

— Показывай! — заорал Митя.

— Дак вон за той горкой. Недалече. Тама сразу овраг. Кирька развернул лошадь, дед спрыгнул, сгреб свой скарб и торопливо засеменил прочь.

Маша в темноте нашла руку Мити. Он сжимал кулаки так, что Маша почувствовала — он и сам сейчас как этот кулак, весь сжат и напряжен. Лошадь довезла их до горки и встала как вкопанная. Как Кирька ни старался, не смог заставить ее сдвинуться с места.

Митя достал фонарь, топорик, веревку. Не говоря ни слова, шагнул в сторону оврага. Маша догнала его и пошла рядом. Они приблизились к краю оврага и заглянули вниз. Тела были набросаны в беспорядке. Свет керосинового фонаря выхватывал из тьмы чьи-то лапти, руки, головы. Наконец Маша увидела среди этого нагромождения черную рясу.

— Свети мне отсюда, — сказал парень и стал спускаться вниз.

Перешагивая через чьи-то головы, наступая на безжизненные тела, Митя добрался до черной рясы. Наконец ему удалось освободить, вытащить наружу голову священника. Сомнений не оставалось. Маша узнала наполовину седую, клинышком, бороду отца Федора. Плечи Мити крупно вздрагивали. Маша сверху видела, что рубаха на спине парня промокла, хотя было прохладно. Он потащил тело к низкому краю оврага. Там его уже ожидала Маша.

Тело отца Федора уложили на траве,

— Побудь здесь, я сейчас.

Митя вернулся к телеге. Что-то сказал Кирьке. Маша увидела, как вдвоем они развернули упирающееся животное. Как Кирька тихонько направил лошадь назад по дороге, а Митя напрямик пошел в лес. Он широко шагал, низко наклоня голову, и было в этой позе что-то суровое, что-то такое новое, чего она не знала прежде в Мите.

Парень шагнул в лес, а Маша осталась возле тела. Рядом был овраг, наполненный убитыми мужиками. Где-то совсем близко гортанно и протяжно прокричала ночная птица. Маша вздрогнула. Она начала читать молитвы, все, какие помнила с детства. Она старалась не думать о том, что души убитых сейчас здесь и, вероятно, видят ее. Неуспокоенные, непогребенные, неотпетые… Ужас плотно окружал ее со всех сторон. Она прибавила огонек в фонаре, но это мало помогло. Она дрожала, пока не услышала хруст веток со стороны леса. Увидела Митю, и страх отступил.

Парень тащил из леса большую охапку елового лапника. Вместе они уложили на нее отца Федора. Митя ремнем скрепил верхние ветки, сделал петлю, в которую просунул ладонь. Он проделывал все это, закусив нижнюю губу, — решительный и бледный.

Митя тащил тело отца к лесу. Он тяжело и зло дышал, и Маша не видела, плачет он или нет — вся его поза выдавала упрямую, обреченную решимость. Они продирались сквозь ветки, вязли в высокой траве. Вскоре лес стал редеть, и теперь среди берез, отсвечивающих белым, было не так темно и жутко. Впереди блестела река, отраженным от луны светом освещая берег и поляну.

— Там должна быть деревня, — сказал Митя. — Нужно раздобыть лопату. Побудешь здесь недолго одна?

— Ты хочешь похоронить… здесь?

— Я не вижу другого выхода.

Митя ушел, а Маша осталась возле тела. Теперь ей не было страшно рядом с дьяконом, который будто бы спал. Лицо его не выражало страдания, напротив, выглядело умиротворенным. Она сидела на склоне холма и смотрела на темную реку, в которой отражалась ущербная луна. Слушала вскрики одинокой ночной птицы и думала, как бесконечна сегодняшняя ночь и как эта ночь изменила все в жизни — словно сдернула покров. Когда из-за реки раздались легкие звуки, Маша вскочила. Митя переходил речку вброд. В руках у него была лопата и что-то еще. Сбросив рубаху, он стал копать. Работал упорно. Его спина блестела от пота, а мышцы пониже лопаток ходили ходуном. Слез больше не было. Лицо его приняло выражение какой-то упрямой ярости. Это был совсем незнакомый Митя, не тот, которого Маша знала всегда. Ночь таяла, яма принимала очертания могилы. Наконец Митя выбрался наверх, положил лопату.

— Посвети.

Парень проверил одежду отца и нашел под рясой, в кармане рубахи, сложенный вчетверо листок, огрызок карандаша и несколько восковых свечек. Дрожащими пальцами развернул записку.

Дорогие мои Галя и деточки! Прошу вас и умоляю слезно, не сокрушайтесь обо мне, а молитесь Богу о спасении души моей. Милая Галя, побереги здоровье для наших детей. Деточки мои, на том свете буду я любоваться и радоваться, если будете жить мирно, а не горевать и плакать… Где меня похоронят, вам, наверное, скажут. Митя, сынок, позаботься обо всех.

Митя отвернулся, прижался лбом к березе. Маша видела, как крупно сотрясаются его плечи, но не посмела никак выразить свое сочувствие. Она тихо плакала вместе с ним.

Потом они завернули тело дьякона в покрывало, которое Митя снял с чьей-то веревки в деревне.

— Прости, папа, что нет гроба.

— Митя, это ничего, — прошептала Маша. — Так хоронили первых христиан во времена гонений. Папа рассказывал.

Он внимательно посмотрел на нее.

— Хорошо, что ты сейчас со мной.

— Я буду с тобой всегда.

Они сидели на корточках над убиенным отцом, и Машины слова сейчас звучали как клятва.

Митя зажег свечи и начал обряд отпевания. Это был первый его самостоятельный обряд, не считая тех, что проводил в семинарии, во время учебы. Митя читал разрешительную молитву, и, отзываясь на его слова, ночь теряла свою силу, рассеивалась, являя взору истинные очертания предметов. Маша смотрела на своего друга и ловила себя на мысли, что видит сейчас в Мите сходство со своим отцом. Тепло и жалость заполняли ее сердце. Она плакала.

Они опустили тело в могилу на веревках.

Митя накопал дерн, уложил сверху.

Маша приметила внизу у реки небольшую рябинку,

— Давай посадим, чтобы место не потерять.

Митя выкопал деревце, Маша принесла воды в холщовой сумке, полила.

Они сделали все, что смогли. Посидели у могилы, съели хлеб, что Маша захватила из дома. Нужно было возвращаться.

Спустились к реке и пошли берегом. На другом берегу у воды рядком стояли деревенские бани. Митя перешел речушку и оставил лопату в одной из бань. Он возвращался вброд. Штаны, закатанные до колен, намокли, рубашку он нес в руках. Маша смотрела, как он идет, и что-то новое, незнакомое просыпалось в ее душе. Он вышел из воды — усталый, бледным, повзрослевший за одну ночь. Маша подошла и провела рукой по его плечу и груди. Он поймал ее руку. Она встала на носочки и потянулась к нему губами. Поцелуй получился коротким и осторожным, будто бы они пробовали воду, прежде чем войти. Маша обняла его, и тогда Митя поцеловал ее по-настоящему первый раз. Потом еще и еще. Они шли домой и, останавливаясь на отдых, снова целовались, благо путь пролегал теперь лесами да перелесками — и ничей посторонний недобрый глаз по мог смутить их или помешать им.

На третий день после расстрела отец Сергий служил панихиду в память убиенных в Пречистом. Служба проходила ночью в одной из церквей Троицкого ансамбля. Теперь все чаще его молитвы бывали об убиенных и томящихся в неволе, все чаще его беспокоило и возмущало происходящее в городе и округе. Но летопись отца Сергия безмолвствует. Только дома, в своем духовном дневнике, он позволяет себе некоторые наблюдения.

Как-то раз на улице его догнал бывший псаломщик Юрьев, теперь называвший себя комитетчиком и разгуливавший по улицам Любима с наганом на боку.

— Что ж это получается, ваше… высокопреподобие? — обратился тот к отцу Сергию. — Панихиду по бандитам служим? Нехорошо…

Отец Сергий остановился и с высоты своего роста невозмутимо уставился на Юрьева.

— Я ведь отца Федора предупреждал. Не захотел он меня послушать. Допрыгался, — продолжал Юрьев, закуривая папироску. — И вы туда же, батюшка. Нехорошо…

— А мне, сын мой, без разницы, по ком панихиду-то служить, — отозвался отец Сергий, отмахнув рукавом струйку дыма. — Ты преставишься, я и по тебе отслужу.

Юрьев поперхнулся дымом, закашлялся, что-то прокричал в спину протоиерею. Но тот невозмутимо, неторопливо плыл по улице прочь.

В конце лета, на Михея-тиховея, протоиерей обвенчал свою дочь с Дмитрием Смиренным. В этот день — еще не осень и уже не совсем лето — струился тихий ветер, перебирал листья берез в аллеях на Валу и тем самым сулил сухую осень. Венчание проходило в соборе, при малом скоплении народа. Жених был бледен и строг, а невеста тиха и застенчива. Матушка Александра украдкой утирала слезу. Венчание дочери слишком остро напоминало ей свое. Самое начало совместного долгого пути — впереди неизвестность и манящая даль, любимый человек рядом и одно искреннее желание идти за ним хоть на край света.

А на Ореховый спас Дмитрий был рукоположен в дьяконы и начал свою службу в Троицкой церкви.

Ася почувствовала недомогание в поезде. Они ехали в переполненном общем вагоне. Ехали долго, то и дело останавливаясь на полустанках и пропуская товарные составы с хлебом, оружием и солдатами. Алексею удалось занять две полки, и, как только Ася почувствовала озноб, он уложил ее наверх, а сам с Марусей и Юликом разместился внизу. Укрытая шинелью Алексея и Машиным пальто, которое та насильно всучила невестке при расставании, Ася все же тряслась от холода. Сильно болела голова, и каждый звук в вагоне и стук колес приносили нестерпимую муку. Она то впадала в забытье, то возвращалась в свою нестерпимую боль всего тела, слабость и жар. Она чувствовала на лице прикосновение чего-то холодного, иногда ее чем-то поили. Но к концу их путешествия ей стало безразлично все вокруг, и только лепет сына откуда-то издалека дотягивался до ее сознания и очень непрочно все же соединял с этой жизнью.

Перед ней возникло лицо Алексея, он прикоснулся ладонью к ее пылающей щеке.

— Не трогай, заразишься. У меня тиф, — сипло выговорила она,

— Меня ни одна зараза не берет, — улыбался Алексей, но глаза его беспокойно блестели.

— Я хочу тебя попросить. — Она облизала пересохшие губы. Он кивнул.

— Если я не выживу, ты не оставляй Юлика. Ладно?

— Ты справишься! Я тебя не отпущу!

Он взял ее за руку. Ладонь у него была крепкая и сухая. Ася закрыла глаза.

Напротив них, внизу, ехали муж с женой, из мещан, а наверху всю дорогу спал мужик в сюртуке. Муж с женой беспокойно перешептывались, затем муж кашлянул и обратился к Вознесенскому:

— Господин офицер… Ваша супруга больна, здесь люди… Мы все можем заразиться. Вам лучше будет выйти на станции и поместить ее в лазарет.

— Мне лучше знать, что нужно моей жене, — буркнул Алексей.

— В таком случае я вынужден буду обратиться к начальнику поезда. — Мужчина поправил пенсне, прокашлялся и стал пробираться через баулы и чемоданы пассажиров.

— Безобразие! — непонятно кому сказала громко его супруга. — В вагоне тифозные.

Она собрала баулы и села на самый край скамьи, ближе к выходу.

В вагоне произошло легкое движение. Как в детской игре «испорченный телефон» понеслось:

— В вагоне тифозные…

— Тиф, тиф…

— В вагоне везут тифозных больных…

Вагон разом зашевелился. Мешочная серая масса, которая минуту назад мирно спала, резалась в карты и бесконечно жевала, вдруг вздыбилась, задвигалась, схватила вещи и стала перемещаться к выходу, затаптывая чужие узлы. В вагоне началась паника.

Сосед, всю дорогу спавший на верхней полке, проснулся, послушал шум вагона, сполз и, прижимая кепку к животу, молча просочился мимо угрюмого вооруженного Алексея.

Вагон значительно поредел. На станции толпа новых пассажиров хлынула было в вагон, но их встретил зловещий предупредительный шепот:

— В вагоне тифозные!

Новых пассажиров как ветром сдуло. Показался беспокойный нижний сосед. Следом за ним шел измученный бессонницей, издерганный начальник поезда.

Он приблизился и заглянул в купе. Наткнувшись на колючий, напряженный взгляд Алексея, развел руками:

— Товарищ командир, жалуются… вот. Алексей расстегнул кобуру и выдернул наган.

— Мы никуда не уйдем, — тихо и внятно сказал он. — У меня назначение Реввоенсовета.

Возмущенные муж с женой притихли. Начальник поезда предложил обеспокоенной паре занять другие места. Когда они ушли, Алексей подхватил детей и перенес их в освободившееся, самое дальнее, купе. Разобрал узел с тряпками, устроил детям постель.

Сам вернулся к жене и уселся на лавке внизу, напротив нее.

— Человек на коне, — пробормотала Ася.

Алексей подумал, что она бредит, убрал почти высохший компресс с ее лба. Она открыла глаза.

— Человек на коне — это ты, — повторила она и вновь провалилась в тяжелый бредовый полусон.

Она пришла в себя оттого, что вагон перестал раскачиваться, и странные, неподходящие звуки проникали снаружи. Ася открыла глаза. Первой мыслью, посетившей ее, была мысль о смерти. Она умерла и находится в странном белом пространстве. Ее смущало небольшое оконце, закрытое ситцевой занавеской в мелкий цветочек, и голоса, доносящиеся оттуда, из сада. Да, за окном был сад. Ветер покачивал темные листья, среди которых прятались незнакомые круглые желтые плоды. «Я в раю», — осторожно подумала Ася и огляделась. Она лежала на широкой деревянной лавке. Рядом была еще одна такая же длинная и широкая лавка. Еще в комнате имелась деревянная кровать, убранная вышитыми подзорами. Сверху высилась горка убывающих по размеру подушек. Пол, стены и потолок были вымазаны белой глиной, в углу против иконы горела лампадка.

— Так то ж хозяйка твоя? — донеслось снаружи. — А я ж гадаю, чи сестра?

— Хозяин и хозяйка, — обстоятельно объяснял бойкий Марусин голосок. — А я у них в няньках. Мои все померли, а бабушка старая шибко, отдала меня в няньки. Ты, говорит, Маруся, слушайся хозяев и в люди выйдешь.

— То-то ж. Не забижають?

— Не… Августина добрая.

— А сам?

— Сам тоже добрый. Не ругается.

— Так шо ж ты, нянька, не бачишь, шо детина у тебя в бураки полизла?

За окном произошло движение. Асе стало любопытно, и она попыталась подняться. Прямо напротив нее на стене висело мутное зеркало в деревянной раме. Из зеркала на нее взирало незнакомое бледное, обритое наголо существо с отрастающей короткой щетиной волос, неожиданно большими глазами и ушами, стыдливо прижатыми к голове.

Боже, какой ужас!

Ася потрогала свою голову. Сомнений не оставалось: это бледное существо — она. Но она жива! Более того, она в каком-то доме, дом в саду, и все это ей не снится. Она отодвинула занавеску — на плетне висела перевернутая кверху дном крынка, а над плетнем качался головастый тяжелый подсолнух. Далеко вниз уходил огород, по которому, перепрыгивая через грядки, бежала Маруся. Там, среди метелок кукурузы, мелькала детская макушка. Рядом, под раскидистым деревом с ослепительно желтыми абрикосами, сидела худая бабка в платке, завязанном на лбу, и доила козу.

— Юлик, Юлик! — кричала горе-нянька в кукурузе. — Поди сюда!

Ася, пошатываясь, держась за стену, побрела к выходу. Оказавшись но дворе, зажмурилась от яркого солнца и опустилась на скамейку.

— От це добре! — воскликнула бабка, увидев Асю. — Сидай, побачь, як гарно!

Ася улыбнулась. Действительно — гарно. После долгой тяжелой болезни впервые выползти на солнышко, увидеть траву, новые места и близких людей.

— Пей! — Бабуля протянула Асе стакан с парным молоком. Ася неспешно потягивала молоко и слушала женщину.

— Твой-то усе воюет! Шоб сказилася тая война! — говорила бабка, собирая в миску круглые, красновато-желтые абрикосы. — То белые ж, то зеленые ж, а то Махно. Теперя же ж красные! И усим кушать треба. Дай, баба Ганна, курей, дай сало, дай горилки… Шоб у их повылазило.

— А где…

— Хто? Твой-то?

Ася кивнула.

— Да то ж носится. Лошадь вспенит, и то ж… Зеленых по лесам же ж шукають.

За плетнями на взгорке Ася увидела всадников. Они приближались к селу. Баба Ганна сделала ладошку козырьком.

— О! Це твой же ж и скаче, поди.

Вознесенский въехал во двор на коне. Спешился. Сдержанно улыбаясь, подошел к жене, подхватил на руки.

— На поправку пошла? Вот и молодец! Пойдем, покажу тебе сад.

И он понес ее на руках, легкую как перышко — над бураками, над подсолнухами и кукурузой. Марусе наконец удалось догнать непоседу Юлика, и она потащила его с огорода. Алексей посадил Асю на траву и сам пристроился рядом. Увидев взрослых, мальчик вырвал руку и побежал.

— Тятя! — Он кинулся к Вознесенскому и обвил ручками его шею. Оттуда боязливо и недоверчиво ребенок посматривал на Асю.

— Это его баба Ганна научила, — немного виновато объяснил Алексей. — По-своему.

— Не узнал! — ахнула Ася. — Он меня не помнит!

— Да нет же, Асенька! Просто, пока ты болела, мы его к тебе не подпускали. Он привыкнет. Правда, Юлик?

И Вознесенский поднял мальчика высоко, затормошил. Мальчик заливисто засмеялся.

— У них тут совсем нет бань, можешь себе представить? — говорил Алексей, растапливая летнюю печку, устроенную прямо посреди двора. — Так я у бабы Ганны в сараюшке устроил помывочную. Хочешь взглянуть?

Вознесенский таскал ее по двору, все показывая, и она вместе с ним удивлялась, ахала и охала, пробовала абрикосы и крупные семечки подсолнечника. Вечером Вознесенский устроил баню — долго мылся в сараюшке сам, а потом, подхватив на руки, отнес туда Асю.

— Надеюсь, что сумею справиться сама, — сказала она, видя, что Вознесенский отнюдь не собирается уходить, а, притащив ведро с водой, намыливает пеньковую мочалку.

— Думаю, что какое-то время ты все же без меня не обойдешься. Подними руки.

Он легко стащил с нее ставшую неимоверно широкой рубашку, обнажив худые плечи и лопатки, полил из ковша и стал неторопливо тщательно намыливать. Он поворачивал ее, поливал водой, вновь намыливал, смывал. Наконец, завернув в полотняную простыню, поставил на лавку.

— Почему ты на меня так смотришь?

— Давно не видела.

— И все же?

— Сын меня не узнал. Муж крутит как неодушевленный предмет. Мне грустно…

— Вон оно что…

Вознесенский приблизил лицо, потерся щекой о ее щеку. Потом подхватил на руки, вынес из банного закутка, Они оказались в сенном сарае, где в углу, в своем загоне, стояла коза. Вознесенский огляделся и… уложил свой сверток на ворох душистой травы.

— Что ты собираешься делать, Вознесенский?

— Комиссар Вознесенский собирается доказать своей жене, что она для него не бездушный предмет!

— Я пошутила! — поспешно заверила Ася, завернутая как кокон, не чувствуя никакого расположения к тому, на что намекал Алексей. — А ты разве комиссар? Это новая должность?

— Вот именно, — говорил он, разматывая простыню, — не отвлекай меня на посторонние разговоры.

Они обнимались, а коза неодобрительно смотрела на них из своего угла. Его руки были сильными и уверенными, и под их настойчивыми прикосновениями Ася начинала ощущать себя иначе. Она оживала, она томилась, она хотела большего. Она обхватила его руками, а затем и ногами. Они оба зарылись в сено. Оно было душистым, мягким, немного колючим, запах пьянил.

— Теперь тебе не грустно?

— Уже не грустно, но еще не весело…

— Ах так? Ну, держись…

Когда они наконец выбрались из сарая, стояла тихая южная ночь. Звезды висели низко, мерцали и переливались. Белые хатки отбрасывали синие тени. Спелой дыней покоилась средь веток луна. И стояла такая тишь, что звенело в ушах.

Они стояли под абрикосовым деревом, завернутые в одну простыню.

— Знаешь, — сказал Вознесенский, — иногда мне кажется, что жизнь — это жестокая игра. А иногда, что она — прекрасная сказка.

— Да! — отозвалась Ася. — Именно так, как ты сказал — одновременно: и жестокая игра, и прекрасная сказка. Как это верно…

— Знаешь, почему меня назначили комиссаром?

— Почему же?

— Я умею убедительно говорить.

— Ах ты, хвастун!

***

Вместе с силами после тяжелой болезни к Асе стремительно возвращался интерес к жизни. Она вдохновенно занялась обустройством своего гнезда — без устали стирала, крахмалила и разглаживала тяжеленным чугунным утюгом занавески, белье, салфетки и скатерки. Она усадила Марусю чистить кастрюльки бабы Ганны, выбелила хату и добела выскоблила лавочку у порога и крыльцо. Каждый день Ася заставляла Марусю выметать хозяйкин двор и собирать нападавшие яблоки. Яблоки мелко резали и выкладывали сушить под навесом. Но больше всего юная нянька сопротивлялась Асиной страсти к личной гигиене и чистоте. Это постоянное плетение тугих кос, мытье рук с мылом по сто раз в день! Маруся изнывала от неукоснительных требований Августины и норовила улизнуть побегать с деревенскими ребятишками. Но Ася была неумолима. Она приучала девочку красиво есть, правильно говорить да еще ежедневно усаживала за стол, обучая чтению и письму.

— Не хочу-у… — ныла Маруся, слезы капали на листок, размазывая чернила.

— Учись, Маруся, без этого нельзя, — спокойно возражала Ася. — Я уже большая, а тоже учусь.

— Ты не учишься. Ты все умеешь!

— А вот учусь! У бабы Ганны учусь козу доить, галушки делать и мамалыгу, хату мазать я тоже не умела, пришлось научиться. Шить учусь. А как же иначе?

— Ты, пожалуй, слишком строга с ней, — как-то раз вступился Алексей. — Она ведь еще совсем девчонка.

— Со мной тоже никто не сюсюкал, — возразила Ася. — И никто ей сладкой жизни не приготовит. Она должна все уметь.

Сама Ася на трудности не жаловалась. Конечно, ее жизнь мало походила на детские мечты, взлелеянные на берегу Обноры, но… ведь это только начало! Они так молоды, а впереди еще так много. Вся эта канитель, в которой Ася не могла разобраться, как ни пыталась, когда-то кончится, у них будет свой дом, и стол, и белая скатерть, и синий с золотом сервиз…

Из того скудного набора продуктов, что в качестве командирского пайка приносил Алексей, она умудрялась всякий раз изобретать что-то новенькое.

Ася подключала все свои познания, почерпнутые на кухне Сычевых, когда ей доводилось наблюдать за работой отца.

Она привыкла к тому, что Алексей постоянно уезжал, мог прийти среди ночи, а на рассвете снова исчезнуть, чтоб вернуться через несколько дней. «Так нужно, так будет не всегда» — этой фразой она утешала себя и подбадривала.

Он комиссар — второе лицо после командира, а она, как жена комиссара, тоже значимое лицо в гарнизоне. Осознание мужниной значимости весьма вдохновляло Асю. Она пересмотрела свой прежний гардероб и, ориентируясь на образ хозяйки бужениновского замка, перекроила пару платьев. Поколдовав над ними, получила сносный, почти элегантный дамский наряд. Из штатского костюма Алексея, который стал ему узок в плечах, она соорудила удобный жакет, который надевала поверх платья. Теперь нужно было что-то придумать с головой — волосы после болезни отрастали медленно, носить платок она не умела. Ее слабостью, ее затаенной мечтой была дамская шляпка. Отсутствие этого маленького аксессуара, в то время когда женщины вокруг надевали красные косынки, Асю заставляло почти страдать. Шляпка была необходима, но ее негде достать.

— Понимаешь, я не могу носить платки, — жаловалась она мужу. — И к тому же мне нравятся шляпки. Ну что же мне теперь делать?

— Ах! Ах! — куражился он, подыгрывая ей. — Комиссарше необходимы шляпка, сумочка, перчатки! Товарищи дорогие! Ведь не лопухом же ей прикрыться!

— Вознесенский, не зли меня! — прикрикивала Ася. — Достань жене шляпку!

За неимением подруг Ася иногда делала мужа своей подругой. Он выслушивал ее бытовые рассуждения, стараясь излишне не иронизировать, вникал в ее дела, подозревая, что эта близость все же небеспредельна, есть черта, за которую Ася его не пускает, и он за эту черту не рвался. Он ходил вокруг этой черты, тайком восхищаясь, любя и выпуская свою нежность только, пожалуй, ночью, на жесткой деревянной кровати бабы Ганны за цветастой занавеской. А в остальное время прятал свои чувства за ироничным подтруниванием, колкостями или даже, бывало, суровой отстраненностью.

Каждый из них нес свою ношу, в меру помогая друг другу, но все же не перекладывая свое на другого.

Он никогда не заговаривал с ней об отце Юлиана. Он не лез в душу, и, благодарная за это, Ася искренне старалась быть хорошей женой.

И однажды Вознесенский привез ей шляпку. Это была совершенно новая фетровая шляпка, круглая, с атласной лентой и бантом сбоку, будто только сейчас из парижского салона.

— Боже мой! — ахала Ася. — Боже мой! Где ты достал это чудо? Синяя! В самый раз мне под жакет!

И она примеряла и крутилась перед мутным зеркалом и танцевала вокруг Вознесенского, пока вдруг не споткнулась о неожиданную мысль:

— Ты ведь… не отнял ее у кого-нибудь?

Слишком ясно стояла в памяти картинка возле чайной Кругловых, год назад, в Любиме.

— Я обменял ее. Не думай об этом.

Теперь Ася могла форсить в шляпке под цвет жакета и чувствовать себя королевой. Полуголодной, едва оправившейся после тифа королевой, усмехалась про себя. Шла по селу — нос кверху, спина прямая. Она не позволит себе другой осанки — что бы ни случилось. С началом осени Вознесенский со своим отрядом частенько по нескольку дней, а то и недель бывал в походах, и село без солдат затихало, словно впадало в спячку. В церковь Асе ходить не полагалось как жене комиссара, и она не нарушала запрет. У нее теперь были другие обязанности.

По воскресеньям в избе-читальне шли занятия для неграмотных. Ася здесь работала уже месяц — вместе с учительницей украинского, Надей, обучала грамоте взрослое население. Народу в хате в тот день набилось полно. Урок уже подходил к концу, когда свист за окном, конский топот, крики заставили собравшихся повскакивать со своих мест. Ася подошла к окну. У сельсовета конные вооруженные мужики в разномастном одеянии вытаскивали на крыльцо тех, кто находился внутри.

— Зеленые, кажись, — обмолвился кто-то. — Щас партийных станут шукать.

Шла потасовка — кто-то размахивал шашкой, истошно кричала женщина.

— Августина Тихоновна, — шепнул ей молодой парень, — задержите всех. Пусть не выходят. Я должен уйти.

Парень был из комитета бедноты. Как с такими расправляются зеленые, она видела своими глазами в Закобякине.

— Попробуйте.

Он выставил раму из окна, выходящего в сад, выбрался наружу и побежал, пригибаясь, за подсолнухами.

Но его заметили — от сельсовета отделились два всадника и, стегая нагайками лошадей, с улюлюканьем и свистом помчались за беглецом. Расправа была короткой — взмах шашки, и окровавленный комитетчик упал.

Всадники развернулись и направились к избе-читальне. Молодежь отпрянула от окон.

— Выходи по одному!

Один за другим люди потянулись к выходу. Ася выходила вслед за Надей. Молодежь делили на партийных и беспартийных.

— Кто такая? — ткнул в Асю стволом обреза парень в картузе набекрень.

— Учительница.

— Комиссара красного жена! — раздалось сзади из толпы сельчан.

Ася машинально повернулась на голос, но не успела разглядеть, кто кричал.

— Це добре! — крякнул другой всадник, постарше, и показал обрезом на группу сельчан: — К энтим!

Ася оказалась среди партийных, активистов и сельсоветчиков.

В голове стучала одна мысль: только бы баба Ганна спрятала детей! Только бы догадалась!

Основная масса бандитов уже шарила по хатам в поисках съестного, а небольшой отряд, окруживший пленников, ждал указаний главаря.

Главарем, по предположению Аси, был тот самый дюжий мужик с обрезом и в папахе, что показал ей, куда встать. Теперь он гарцевал перед ними:

— И шо же ж с вами зробить, дорогие мои? То ли порубать, — он взмахнул шашкой и со свистом разрубил воздух, — то ли понавешать вдоль дороги? А, хлопцы?

Те дружно заржали.

Он задумался под гогот своих хлопцев, а потом отвернулся и коротко бросил:

— В расход!

В толпе кто-то громко ахнул, заголосили бабы,

Надя нашла Асину руку. Они так и шли, сцепившись пальцами, пока их под дулами обрезов вели за село.

Ася думала о сыне и молилась. Она горячо молилась Богородице, ведь та тоже мать и не допустит, чтобы ребенок остался сиротой. И ей самой, Асе, так жить хочется! Она вдруг это очень остро почувствовала. Такого быть не может — теплая желтая осень, яблоки в саду налились, арбузы на бахчах лежат и тыквы, а людей ведут убивать. И вот сейчас маленький кусочек свинца в один миг сделает с ней то, чего не смогла холера, с чем не справился тиф. Из-за чего? Ради чего? Неужели это возможно?

Надя плакала, парни сзади тихо ругались. Ася молилась.

Их привели в небольшой распадок между лесом и селом. Бандиты спешились. Пленным велено было отойти друг от друга и встать в одну линию.

— Шо ж мы и баб одним разом, чи шо? — спросил молодой бандит, сальным взглядом скользя по Асе и Наде. — Мобуть, попользуемось?

— Бабы, сюда, — согласился другой и приказал отойти. Женщины не двинулись с места.

«Лучше пусть сразу убивает», — подумала Ася.

— Не слыхали? — грозно повторил первый и замахнулся шашкой. Она просвистела над Асиной головой.

В этот миг Надя вскрикнула, выдернула руку и побежала к лесу. Всадники не торопились. Дали ей отбежать, затем молодой пришпорил коня, тот рванул и в два счета настиг беглянку. Парень спрыгнул, нагнал девушку, повалил в траву. Надя закричала.

Тем временем со стороны леса показалась новая группа всадников. Одетые столь же разномастно и пестро, как и их предшественники, они, пригнувшись, рысью летели к селу.

Бандиты и пленники молча смотрели в их сторону. — Махновцы, чи шо? — неуверенно пробормотал один из бандитов.

Остальные, не дожидаясь подтверждения его предположению, вскочили в седла и ударили коней. Но было поздно — махновцы, или кто они были на самом деле, — уже увидели соперников, изменили направление и летели теперь прямо на них. Парень, гнавшийся за Надей, вскочил в седло, направил коня к лесу, но не успел уйти — пуля настигла его сразу же. Пленники смотрели, как противники сцепились в схватке. Шашки сверкали, кровь брызгала, стоял мат.

Но численный перевес был на стороне махновцев, и те, расправившись с небольшим отрядом зеленых, поспешили в село.

— Тикай, хлопцы! — крикнул кто-то из арестованных. Повторять не пришлось. Пленники побежали к лесу. Страх и надежда подгоняли эту кучку людей, только что побывавших в руках смерти. Ася бежала среди них, падая, поднимаясь, цепляясь носками туфель за кочки и корни деревьев. Надя снова была рядом с ней, они поддерживали друг друга, и, когда пробирались сквозь сучья и заросли орешника, Надя что-то без устали говорила по-украински, но Ася ее плохо понимала. В этих самых зарослях орешника они просидели до темноты, ловя отдаленные звуки пальбы. К вечеру пальба стихла, и на землю опустилась беззвучная, мягкая украинская ночь. Беглецы устроились кто как мог. Ася и Надя улеглись под деревом на кучу нападавших орехов. Но спать было невозможно — земля была холодной, зуб на зуб не попадал. Когда ночь начала редеть, со стороны села вновь послышалась стрельба. Палили долго. Потом все стихло. Сквозь ветви орешника можно было разглядеть холм на краю села и верхушку колокольни. На холме появился всадник.

— Наши… кажись, — неуверенно пробормотал председатель Совета.

Беглецы потянулись к поляне, поближе рассмотреть всадника. Он был в красноармейском шлеме. Подняв вверх винтовку, пальнул пару раз в воздух.

— Нам знак дает, не иначе.

Измученные, замерзшие, голодные, они возвращались в село. Навстречу летели несколько всадников-красноармейцев, среди которых Ася узнала Вознесенского. Но сейчас она чувствовала не радость от предстоящей встречи и от того, что они оба живы, а лишь досаду и даже злость на мужа. За то, что ввязался в эту войну, за то, что привез ее с ребенком сюда, в это пекло, а сам где-то скачет, за то, что подвергает ее опасности каждый миг, каждый день… Но ничего этого она не сказала. Когда Вознесенский поравнялся с ней и спрыгнул на землю, она попросила устало:

— Вознесенский, дай закурить.

Он достал папиросы, закурил одну и дал ей, показав, как и что нужно делать.

Они опустились на траву, и оба молча курили, думая каждый о своем.

— Я шляпку потеряла! — вдруг поняла она. — Да Бог с ней.

— Нет, нужно найти. Жалко.

Она вскочила и торопливо двинулась в ту сторону, где накануне их готовили к расстрелу. Она шла по притоптанной вчера траве, тем путем, которым они убегали. Весь ужас пережитого возвращался к ней, доносил до сознания смысл произошедшего. Картина, накануне сжатая до одной пульсирующей точки, вдруг раскрылась, приобрела объем, краски — свет ясного осеннего утра беспощадно высветил суть. Она дошла до распадка и вдруг ясно увидела в своем воображении убитые тела сельчан и среди них свое — растерзанное, окровавленное. Асю стало колотить. Она попятилась, торопливо отступила прочь, наткнулась на мужа, вцепилась в его портупею, уткнулась лицом в колючую ткань шинели. Рыдания сотрясали ее. Вознесенский терпеливо гладил ее по спине, говорил какие-то слова. Она не слышала слов, но его интонация и тембр голоса постепенно возымели свое действие. Она успокоилась, и они потихоньку двинулись к дому. Он нарочно повел ее в обход, огородами, чтобы не проходить через площадь — перед сельсоветом вся улица была усеяна убитыми — зелеными, красными, махновцами и сельчанами. Все они отстаивали свои интересы, все страдали и все по-своему были правы. Комиссар Вознесенский, бывший поручик царской армии, сын священника, отгонял от себя эти мысли, ибо они не могли помочь в той жестокой игре, в которую втянула его жизнь.

Ночью, на кровати бабы Ганны, за занавеской, мокрые и уставшие от любви, они не спали.

— Хочешь, я отвезу вас в Любим? — спросил он.

Ася повернулась и стала смотреть на него. В темноте его глаза казались черными.

Она заметила — чем страшнее и безрадостнее бывали вокруг события, тем яростнее и ненасытнее становились их ночные схватки на жесткой кровати. Вопреки вторгающейся в их быт смертельной опасности они самозабвенно — назло — предавались любви.

Вознесенский никогда не говорил ей «люблю», и она ни разу не сказала ему этого слова. Они старательно, по негласному уговору, обходили это слово и близкие к нему откровения. Вознесенский держал с Асей взятый давным-давно снисходительно-покровительственный тон, который и оказался единственно верным. Ася же отвечала ему с ноткой некоторого пренебрежения, и это была их игра, помогающая строить жизнь, позволяя не относиться слишком серьезно к происходящему вокруг и, не напрягая друг друга излишне, все же пытаться быть счастливыми в этом происходящем.

— Нет.

— Но почему?

— Чтобы ты водил на это священное ложе молоденьких хохлушек? Не выйдет, господин поручик.

— Что я слышу? Ты ревнуешь?

— Никак нет, товарищ комиссар! Но боевая подруга должна быть рядом. Не так ли?

— Странные нынче боевые подруги… Когда-то, помнится, одной выскочке-гимназистке один глупый молодой подпоручик сулил золотые горы, жизнь в столице, но она задирала нос. А теперь взяла себе в мужья непонятно кого, спит с ним на лавке, делит солдатский хлеб — и довольна!

— Не довольна и буду ворчать, а золотые горы я тебе еще припомню!

— Ворчи, моя злючка, ворчи. — Вознесенский обхватил ее сильными руками, прижал к себе и вскоре уснул.

А Ася спать не могла и мысленно продолжала разговор. Разве может она уехать? Она не может себе самой ответить на вопрос — любит ли она Вознесенского, но ей необходимо его присутствие. Только с ним рядом, пусть в опасности, пусть в неудобствах, она ощущает себя вполне собой. Его мужское присутствие делает ее женщиной, придает ей что-то такое, чего ей недостает. Но ему она этого, конечно же, не скажет. И еще не скажет, что обещала одному человеку постараться полюбить своего мужа, когда они будут вместе, Алексею это знать ни к чему…

В женской сельскохозяйственной коммуне «Революция» праздновалась третья годовщина. В клубе, устроенном в бывшей монастырской церкви, собрались сами коммунарки — в красных косынках и синих сатиновых блузах — и многочисленные гости из области, из района и даже представитель из Москвы. Поверх затертых и частично забеленных фресок были развешаны лозунги на красных полотнищах. На месте алтаря высилась сцена. За столом, покрытым красной скатертью, сидели юбиляры — основатели небывалого хозяйства, женщины-коммунарки.

— Товарищи! — звонким голосом обратилась к собравшимся председатель коммуны, задорная молодая женщина с крестьянским конопатым лицом и крупными руками. — Мы, коммунарки «Революции», рады видеть вас сегодня на нашем празднике. Год назад нам, горстке деревенских женщин, решивших объединиться и вместе поднять небольшое хозяйство, партия выделила земли бывшей Рябининой пустыни и ее постройки. Трудно было, товарищи, начинать. Но вера в правое дело и желание приблизить светлое будущее помогали нам. Не покладая рук женщины-коммунарки трудились на полях, строили мясо-молочную ферму, сеяли овес, картофель, горох. Первый урожай наш был невелик — несколько пудов овса, гороха. Чуть больше картофеля. Много раздавалось ехидных голосов в наш адрес, дескать, ничего не выйдет и, мол, баба без мужика не справится. Справились! И вот собран первый урожай льна, полностью обеспечиваем себя и сдаем государству молоко, рожь, овес. Не гнушаемся заниматься и подсобным промыслом. Так, Евстпфия Шелепина наладила в коммуне переработку дегтя, а затем коммунарки стали обжигать кирпичи, строить дома, выделывать кожи и сами шить для себя сапоги и туфельки.

В этом месте речь Угодиной прервали аплодисменты. Переждав, она продолжала:

— И я сегодня хочу поздравить своих подруг, которые все как одна — передовицы труда и отличные товарищи. Ура!

Зал взорвался аплодисментами. Приезжие мужчины поднялись и аплодировали стоя. После вступительного слова председатель коммуны Антонина Угодина предоставила слово гостю из Москвы. Под громовые аплодисменты дядечка в военном френче без погон пробирался к трибуне.

В зале, в первом ряду, среди гостей бок о бок сидели любимские активисты — Леонид по прозвищу Кожаный и бывший псаломщик, а ныне член парткома Юрьев. Вместе со всеми они аплодировали оратору, то и дело наклоняясь друг к другу, чтобы обсудить происходящее.

— Больно чудно, — усмехнулся Юрьев. — Они что же, и землю сами пашут? Или же мужиков нанимают?

— Шут их разберет, — лениво отозвался Кожаный. — По мне, так разогнать этот бабий монастырь, чтобы другим неповадно было. Заведут моду…

— В коммуне, я слышал, и дети имеются? Как же этот вопрос?

— Еще как имеются! Ясли организовали и по очереди дежурят. Хотите вы этого?

Юрьев усмехнулся:

— Мужиков, значит, нет, а дети имеются?

— Так ведь коммуна, — вторил ему Кожаный. — Все общее. Небось изредка в свое стадо племенного мужичка и подпустят…

— Хотелось бы мне в этом стаде попастись, ха-ха…

Сзади на них зашикали. В это время московский гость кончил хвалебную речь и начал награждение передовиков. На сцену поднимались коммунарки и, смущаясь, пряча глаза, принимали из рук гостя подарки в виде отрезов на платье. Фамилии, громко объявляемые московским товарищем, не трогали слух любимских гостей, пока тот не выкрикнул отчетливо:

— Бригадир Софья Круглова!

Кожаный напрягся, вытянул голову. По проходу пробиралась к сцене молодая женщина. Одета, как и все, в синюю блузу и красную косынку, из-под которой на спину опускается длинная тугая коса. В бригадире коммуны Кожаный без труда узнал бойкую, своенравную Сонечку Круглову.

— Неужто наша? — догадался Юрьев, — Данилы Фролыча дочь?

— Она самая, — приглушенно, с непонятным затаенным чувством произнес Кожаный, — Вот она где, горлинка, спряталась…

— От кого? — не понял Юрьев,

— От отца-кулака, от кого же! Она у нас активистка была, а отец-куркуль выгнал девку, В школе поначалу жила, а потом враз исчезла, след простыл. Думал уж, сгинула девка, а она вон какая — еще смачней стала.

Кожаный жадно наблюдал, как Соня жмет руку москвичу, как по проходу пробирается к своим, улыбаясь и прижимая к груди сверток с подарком,

— В бедрах раздалась, и грудь тоже… того… — хихикнул Юрьев. — А что же папаша? Я слышал, чайную-то ему вернули? Миндальничаем с кулаками…

— Так ведь новая экономическая политика. Лояльность проявляем… Они теперь головы подняли. Чайная, постоялый двор, все в ажуре. Надолго ли?

После собрания народ высыпал на площадь — принимать подарок партии, трактор. Под восторженные возгласы сама Антонина Угодина вела железного коня вдоль бревенчатых бараков коммуны.

Кожаный обошел кучку гостей, протиснулся сквозь плотный строй коммунарок, ни на миг не выпуская из поля зрения толстую русую косу Кругловой. Приблизился, встал позади. Соня вместе со всеми аплодировала и кричала «ура!». Кожаный положил ей руку на плечо. Соня обернулась, и улыбка исчезла с лица. Леонид Матвеевич с интересом наблюдал за смущением своей знакомой.

— Вот ты где, Софья Даниловна, прячешься…

— Я не прячусь, — дернула плечом Соня. — А вас каким ветром?

— Поздравить приехал вашу коммуну. Слава-то по всей губернии разносится. Но, положа руку на сердце, приятно был удивлен… Не ожидал тебя здесь увидеть.

— А я вас не ожидала… — пробормотала Соня, пытаясь выбраться из толпы, на волю. Ей это удалось, и она торопливо пошла прочь, в сторону деревянных хозяйственных построек. Кожаный двинулся за ней и, когда она, вероятно, решила, что он потерял ее из виду, преградил ей путь.

— Что же ты убегаешь, Круглова, как неродная?

— А я в родню вам, Леонид Матвеич, и прежде не набивалась. А уж теперь и подавно.

— Это отчего же — теперь-то? Ты вроде женщина свободная, я — тоже. Почему бы нам поближе-то не сойтись? А? Да постой, не бегай, я ведь и догнать могу.

— Некогда мне с вами в догонялки играть. До свидания.

— Вот и я о том же, что нам играться-то. Пойдем, Круглова, прогуляемся в лесок, побеседуем?

— Недосуг, Леонид Матвеич. Извините.

— Или навещает тебя кто, в коммуне-то? Или ты, напротив, решила монашкой стать? Не пойму я что-то…

— Мое это дело, ясно?

— Ясно… На папашу ты становишься похожа, Круглова, с норовом, — усмехнулся Кожаный. — Я ведь с симпатией к тебе, с сочувствием. Ну ладно, председательша ваша вдова, мужа в германскую потеряла. Ну, другие там… тоже вдовы больше, я узнавал. А ты-то! Молодая, незамужняя, кровь с молоком! Не место тебе здесь, Круглова. Мужика тебе надо толкового.

— Спасибо за заботу, Леонид Матвеич, но уж я сама как-нибудь. Прощайте.

Соня обогнула его и побежала к бараку. Зайдя внутрь, тотчас же закрыла щеколду. Прижалась спиной к двери, постояла, переводя дух. Шагов на крыльце не услышала, торопливо пересекла длинный коридор, толкнула последнюю дверь.

— Что это ты запыхалась, будто за тобой гнался кто? Мать только что уложила ребенка и теперь штопала детские штанишки.

— Ленька Кожаный, — вздохнула Соня, стаскивая с ног тяжелые сапоги. — Принесла нелегкая!

— Господи! — Мать прикрыла рот ладошкой. — Что теперь будет?

— Ничего не будет. Покрутится, покрутится, да и уберется восвояси. Ну как она? — Соня кивнула на кровать.

— А что ей? Наелась и спит. Ты бы, Соня, помирилась с отцом. Ну поорет, поорет да и простит. Все же малышке повольготней в большом-то доме да и посытней. Что она у тебя, как теленок все равно что, в яслях!

— Мама, я не вернусь. Здесь я сама себе хозяйка, а дома что? Всю жизнь слышать, что без мужа родила? Упреки одни да выговоры? Нет уж, довольно.

— Будто плохо тебе у отца-то жилось. Ты вот в передовицы вышла, на работе первая, а кто тебя всему научил? Откуда ты такая ладная-то?

— Да, я благодарна вам с папой и все понимаю, но… не смогу я там больше. Мне все там напоминает о нем!

— Ну так что ж теперь, всю жизнь собираешься незамужней вдовой вековать? Нельзя так, Соня.

— Можно. Мне никто не нужен. Понимаешь? После него — никто. С ним никто не сравнится. Таких, как он, больше нет.

— Откуда ж им взяться? Перестреляли таких-то…

— Молчи! — Соня оглянулась на дверь. — Никто здесь не знает, кто Варенькин отец, мама, и что с ним стало. И не узнает, поняла?

— Всю жизнь таиться станешь?

— Да. И ты не смей говорить никому.

— Даже отцу Сергию?

— Тем более ему. Нельзя это теперь, мама. Ты о Вареньке подумай. Вырастет она, а ей скажут, что она дочь расстрелянного врага и внучка попа. Затравят.

— Грех это, Соня! Что ты говоришь-то хоть? Как у тебя язык-то поворачивается?

— Так и поворачивается. Просто я понимаю, что происходит, а вы с папой — нет.

— Куда уж нам. Мы теперь кулаки. Твоя дочка еще и внучка кулака, ты забыла, как нас Ленька-то Кожаный окрестил?

— Нет. Она дочь бригадира комсомольской бригады и зовут ее Варвара Коммунарова.

— Вон как… Железная ты, Сонька, вроде как и не моя. Вся в отца.

Мать неодобрительно покачала головой. Не о такой доле для дочери она мечтала. А уж внучку как жалко! Так и ездит тайком от мужа, навещает кровиночку. То маслица отвезет, то меда. Данила о блудной дочери и слышать не хочет. Упрямые оба как бараны. Кругловская порода.

Варвара дождалась, когда разъедутся гости, и засобиралась в дорогу. Соня взяла на руки дочку и вышла проводить мать. На околице расстались — мать расцеловала внучку, забралась на телегу и стегнула лошадь. Она не обернулась ни разу на том отрезке пути, до леса. Соня чувствовала, что мать уезжает с обидой, что в каждый свой приезд она лелеет надежду на возвращение дочери, и с каждым разом надежда эта для нее тает. Мать занимается извозом и, прикрываясь этим, умудряется тайком от мужа навещать дочь. И после каждого перерыва замечает неумолимые перемены, происходящие в Соне.

Железная, усмехнулась Соня, возвращаясь мимо церкви-клуба к себе в барак. А какой еще она должна быть? Когда Вознесенские, обив пороги всех возможных казенных учреждений, получили уведомление о смерти Владимира, Соня окаменела. Она не умела выразить своего горя, которое не измерялось слезами, не могло облечься в слова и не имело возможности утешиться посещением дорогой могилы. Потому что могилы попросту не было. Она не могла навязать свое горе Вознесенским, которые и без того были безутешны. Матушка Александра слегла, и Соня ходила в дом и сидела рядом с ней, но не осмелилась признаться. Даже Маше она не решилась рассказать о той ночи, проведенной с Владимиром, потому что… Потому что это было только ее. Ее и его. Она уходила на берег Обноры и, обняв березу, подолгу смотрела на воду. Река, которая знала все, была единственной ее собеседницей. И мысли в те минуты Соне приходили всякие. Однажды она взяла лодку и поехала на то самое место у старой мельницы, где запруда и омут. И она стояла на острове, на их острове, и смотрела в этот омут, и была готова… Ее окликнули. Она повернулась на голос и увидела старика. Совсем древнего, с подожком. Лицо у дедка было Доброе, глаза смеялись.

— Отвези-ка меня, милая, до Изотово. Тут недалече.

Изотово — деревенька в три дома. Там когда-то была остановка для путешественников и любимских любителей пикников. Там всегда в прежние времена можно было найти горячий самовар и угощение. Все, все на этой реке было связано с ним!

Соня, как во сне, села в лодку и повезла старичка, куда он просил. Он выбрался на берег и повернулся к ней:

— А ты, милая, домой поезжай. Тебя дочка, ждет.

И посеменил вдоль бережка, помогая себе палочкой.

Дочка ждет… Она тогда решила, что старик ее с кем-то спутал, не придала значения словам — мало ли. Но назад к омуту не вернулась. А на другой день прочла в районной газетке о том, что недалеко, в Пошехонье, крестьянка Антонина Угодина организует женскую коммуну. Соня никому не сказала о своем решении, собрала нехитрый скарб и поехала в Рябинину пустынь.

Было бы преувеличением сказать, что встретила ее коммуна с распростертыми объятиями. Не нуждались здесь в лишних ртах.

Антонину Угодину Соня нашла в поле. Женщины готовили поде под посев озимых. Лошадей в коммуне было мало, и бабы впрягались сами. С трудом передвигая ноги в тяжелых кирзачах, тащили на себе плуг.

— У нас ведь не санатория, — окинув гостью недоверчивым взглядом, проговорила Антонина — крупная ладная крестьянка с грубоватыми чертами лица. — Делать что могешь?

— Все могу, что в крестьянском хозяйстве надо. У батьки моего большое хозяйство. Работать приучена.

— Что же ты от батьки-то к нам подалась? Ну да ладно, не хочешь — не говори. Пытать не стану. Айда.

Вдвоем с Антониной они впряглись в освободившийся плуг. На втором круге Соня поняла, что выбивается из сил, но только крепче стискивала зубы. Когда почувствовала, что готова упасть, Антонина махнула рукой:

— Баста!

Отдыхали молча. Угодина ни о чем не спрашивала. Вечером, после артельного ужина — болтушки из овсяной муки с молоком, — сказала:

— Тут у каждого своя беда. А правила для всех общие. Все здесь общее, поняла? Будешь устав соблюдать — останешься. Не будешь — не сможешь тут. И еще — каждый из нас свой вклад в коммуну внес. Таков порядок. Вон, Анна Ивановна, учителка, пальто свое продала. На него мы корову купили. Надежда Зимина привела двух овец. Другие — кто борону, кто плуг, кто телегу с собой притащили. У нас так.

Соня молча вытащила из ушей золотые сережки — подарок отца. Стянула и золотой, на цепочке крестик. Отдала.

— Пойдет, — кивнула Угодина.

Соня лежала на застеленных соломой нарах и сквозь дрему слушала разговоры женщин. Тогда их в коммуне было не больше восьми, некоторые с детьми. В большинстве своем вдовы-солдатки. Из обрывков их разговоров Соня сложила для себя некоторую картину. Потеряв в германскую войну мужей, вытаскивая на своих плечах беднеющее хозяйство, женщины выбивались из сил. Устав мыкаться в одиночку и ждать от меняющихся Властей поддержки, заняли разоренный большевиками пустующий монастырь и решили обрабатывать своими силами его земли.

В районном Совете Угодина заявила решительно:

— Покуда вы тута решаете, как с деревней быть, мы с бабами свой коммунизм построим. Вы нам только не мешайте!

Над ней посмеялись, но препятствовать не стали. До того ли было?

На селе стоял дым коромыслом. Крестьяне новую власть не приветствовали, любое новшество принимали в штыки, от мобилизации в Красную армию уклонялись — темный народ! Заладят одно — хотим сеять и урожай собирать! А тут еще моду взяли — в леса уходить, компаниями там собираться и нападать коварно на новые власти. Народ здесь непростой, дикий, кулаками помахать любитель, еще татаро-монголы к этому приучили. Это у мужиков в крови — за свое до смерти драться будут, хоть голыми руками. До бабских ли затей было у власти, когда с мужиками проблем невпроворот?

Так коммуна потихоньку свою кашу заварила, собрала первый урожай, своими силами отремонтировала некоторые постройки бывшего монастыря. Обжилась.

— Ничего, подруги, — сказала улыбчивая женщина с интеллигентным лицом, о которой Соня подумала: это и есть «учителка». — Вот в романе «Робинзон Крузо» говорится о том, как один предприимчивый англичанин три века назад основал в одиночку большое хозяйство на необитаемом острове. А мы с вами живем среди людей. Нам легче.

— Мы сегодня с Марусей бревна катали для стройки, — отозвалась женщина из дальнего угла. Лица ее Соня не видела. — Так мужики ореховские мимо шли и смеялись. Говорили: зря только, бабы, лес переводите. Ничего, мол, у вас не выйдет.

— Поглядим — увидим, — оборвала разговоры Угодина. — Спать давайте, бабы. Завтра досветла вставать.

О том, что Соня беременна, догадалась не она, а все та же Антонина. На разнарядке велела:

— Круглова — на кухню. — Помолчав, добавила: — На всю зиму. До родов.

Все бабы уставились на Соню, а она в растерянности — на Антонину.

— Чего глядишь хоть? Сама не знала, что брюхатая? Ну ты даешь…

Потом новость сообщила матери. Радость переполняла — у нее осталась частица его самого, его ребенок. Она знала — это будет дочь. Старики в ярославских лесах словами не бросаются…

Художественная мастерская в Ярославле, где работал Иван Вознесенский, готовилась к Октябрьским праздникам. Заставленная планшетами, банками с краской и заваленная красной тканью комната являла собой образец деятельного творческого беспорядка. Иван, превратившийся из тщедушного семинариста в высокого, худощавого симпатичного молодого человека, засучив до локтей рукава, грунтовал белой краской большой продолговатый планшет. В помещение то и дело входили какие-то молодые люди, вносили одно, выносили другое, но Ивану эта суета не мешала — он спокойно занимался своим делом, пока в мастерскую не влетел взъерошенный, мокрый товарищ Ивана, художник Ребров.

— Все! Ильинскую церковь взрывают. Иван бросил кисточку:

— То есть как это взрывают? Мы же запрос в Москву послали? Это же пятнадцатый век!

— Я только что был в Совете района. Слушать ничего не хотят. Приехали военные, жителей ближайших домов эвакуируют.

Мастерская очень быстро наполнилась людьми. Художники, все как один подписавшиеся под прошением сохранить памятник архитектуры, теперь растерянные стояли среди своих алых плакатов о славе Октября.

— Нужно послать телефонограмму! — крикнула Мила — самая молоденькая художница в мастерской. — И в Москву, и в облисполком!

Ее поддержали. Сбросив рулоны с бумагой, сгрудились вокруг стола, составляя текст. В этот момент в мастерской появилось новое лицо. Это был крепкий, широкий в плечах мужчина в новой шинели, но без портупеи и оружия. Он тихонько стоял у двери, терпеливо ожидая, когда его заметят. Но художникам было не до него. Только когда текст телефонограммы был наконец утвержден, на его осторожное покашливание обернулись, и радость узнавания озарила лицо Ивана:

— Артем!

Братья обнялись, ревниво вглядываясь друг в друга:

— Вымахал-то! Куда такая жердина! Художник!

— А сам-то? Просто шкаф! Какими судьбами? Ты домой собираешься?

— Вот за тобой пришел. Едешь со мной?

— Знаешь, тут такое дело, братишка… Идем с нами, я тебе по дороге все расскажу.

Ильинская площадь была оцеплена военными. Саперы подвели под стены храма фугасы. Храм — белый, старинный, похожий на сказочный терем, с двухэтажной широкой галереей, опоясывающей строение с двух сторон, с цветными витыми шишечками куполов — стоял посреди копошащихся вокруг людей-муравьев и ждал своей участи.

Художники стали протискиваться сквозь толпу зевак к военным.

— Мы отправили телеграмму в ЦИК! — кричал Иван. — Это древнейший памятник архитектуры! Пятнадцатый век!

— Отойдите, молодой человек, — миролюбиво посоветовал военный. — У нас распоряжение командования.

— Ярославль — старинный город! — поддержала Мила. — Это наша с вами история, и потомки нам не простят, что мы не сохранили памятники!

Военные только улыбнулись на ее гневную тираду.

— Союз художников города просит вас хотя бы подождать до ответа ЦИК!

— Всем отойти! — рявкнул военный.

Но к нему уже пробирался сквозь толпу широкоплечий мужчина в шинели. Предъявив командиру саперов красную книжечку, прошел сквозь оцепление и направился к храму. Художники с тревогой и интересом наблюдали за происходящим.

— Кто это? — спросил один военный у другого.

— Шут его знает. По мандату — депутат.

— Чего ему надо-то?

Чего надо в храме странному товарищу, было интересно всем. Тот неторопливо, как к себе домой, поднимался по винтовой лестнице на колокольню.

— Может, речь хочет сказать? — пожал плечами командир. И на всякий случай кивнул ближайшему саперу: — Остапенко, дуй за ним.

Остапенко торопливо последовал за депутатом. Но лестница на колокольню была слишком крута, и, когда солдат почти достиг цели, тяжелый, обитый железом люк захлопнулся прямо над его головой, лязгнула задвижка. Депутат закрылся на колокольне.

— Эй, товарищ, — постучал снизу сапер. — Вы чего там?

— Передай командованию: до ответа из Москвы храм взрывать не дам, — невозмутимо ответил Артем.

— Да вы что, сдурели? — раздалось снизу. — У нас приказ!

Внизу засуетились. Саперы встали плотнее, оттесняя народ от церкви:

— Разойдись! Сейчас взрывать будем!

Но горожане показывали на колокольню, где спокойно сидел Артем, переговаривались, расходиться не хотели.

Прибежал Ребров:

— Это твой брат? Он военный?

— Врач, — ответил Иван, немного завидуя Артему в этот миг.

— У вас в семье все такие… отчаянные? — улыбнулась Мила.

— А то!

Командир саперов вышел на середину площади и задрал голову кверху:

— Гражданин! Через час будем взрывать! Советую вам покинуть колокольню!

— Подождем ответа на телеграмму! — крикнул Артем. Народ на площади прибывал. Всем было интересно, чем закончится противостояние.

Прошел час, ничего не изменилось. Саперы устали стоять в оцеплении, командир нервничал.

Наступили сумерки, но ответа на телеграмму не было. Художники расстелили одеяло и уселись прямо на мостовой.

— Будем взрывать? — спросил у командира один из военных.

— Не было распоряжения взрывать с депутатом. Кто будет отвечать? Ждем до утра!

Солдаты разместились на паперти. Площадь являла собой странное зрелище — и солдаты, и художники теперь напоминали паломников, пришедших издалека, чтобы поклониться святыне.

Артем, скрестив руки на груди, прохаживался по колокольне.

Солдаты развели на брусчатке костер и грелись.

— Эй, депутат, замерз небось? Спускайся! Артем не отвечал, прохаживаясь туда-сюда.

На рассвете к площади стал стекаться народ. Людей становилось все больше. Казалось, полгорода собралось, чтобы своими глазами увидеть, что произойдет.

Саперы вновь оцепили площадь. Подогнали специальную машину с гирей — чугунной «бабой». Артему уже приходилось видеть, как взрывают церкви. Когда после взрыва оседает пыль, всегда что-то уцелевает — какой-то столб, стена с фресками. Тогда подводят «бабу» и бьют ею по уцелевшим ликам. Не укладывалось в голове, что это крепкое строение, богатое в отделке, с затейливыми архитектурными деталями, будет безжалостно разрушено, превращено в пыль. Мысль, что судьба храма, намоленного многими поколениями, может зависеть от клочка бумаги — от телеграммы, — коробила Артема. И все же он ждал эту телеграмму как манну небесную. И художники из мастерской ждали, и горожане, запрудившие площадь.

Артему сверху было хорошо видно, как из подъехавшего трамвая выскочил художник Ребров, как он победно затряс бумагой над своей головой.

Военным его было не видно. Но Ребров заорал издалека:

— Телеграмма! Телеграмма пришла! Из Москвы!

Народ загалдел, задвигался. Ребров продирался сквозь толпу, потрясая телеграммой над головой.

— Запретить взрыв! — орал Ребров, охрипший и радостный. Телеграмму передали саперам. — Оставить как памятник архитектуры!

— Сворачивай! — приказал командир.

Под гул толпы, крики художников спускался Артем с колокольни.

— Качай его! — вопили художники.

— Ну уж это совсем ни к чему, — отбивался Артем и, делая знаки брату, выбирался ближе к трамвайной остановке. Кто-то тронул его за рукав, но он не обратил внимания. Только когда услышал неуверенный женский голос, назвавший его по имени, обернулся.

— Артем Сергеич? Я не ошиблась?

Молодая женщина, бедно одетая, как, впрочем, и большинство женщин вокруг, — в стареньком пальто и стоптанных туфлях. В ее бледном лице скользило что-то знакомое, но узнать он не мог. Из-под серой шляпки выбивались белые вьющиеся пряди. «Из пациенток?» — мелькнула мысль. Он поклонился, собираясь уже уйти, но она вновь тронула его за рукав:

— Подождите минутку. Неужели вы меня не вспомните? Я Эмили. Эмили Сычева.

Ну конечно. Эти трогательные бесцветные брови, детские губы, этот осторожный, пугливый взгляд…

— Я вчера случайно сюда попала. Я работаю поблизости. Нашу контору эвакуировали в связи с предстоящим взрывом, и мы пришли посмотреть, а тут такое. Я сначала думала — ошиблась, не вы. Но потом… Я так боялась, что вас не послушают и храм взорвут вместе с вами.

— Ну что вы, такого быть не могло.

— Вот именно, что могло. Сейчас все возможно, уверяю вас. Вы — настоящий герой. Я так рада, что вас встретила! У вас найдется немного времени? Так хотелось бы поговорить!

Взволнованная радость Эмили несколько обескуражила Артема. Он оглядывался в поисках брата. Тот бежал к ним, на ходу что-то объясняя своим товарищам-художникам.

— Мы с братом собрались навестить родителей…

— С братом? — Она немного напряглась, вглядываясь в приближающуюся фигуру. Что-то вроде легкого разочарования коснулось ее лица, когда Иван приблизился. — Так это… неужели Ванечка?

— Ванечка, Ванечка, — улыбаясь, закивал художник. — Мы знакомы?

— Вряд ли вы меня вспомните, но я вас помню хорошо.

— Артем, давай встретимся на вокзале, — торопливо проговорил Иван. — Мне нужно заскочить в мастерскую и еще в одно место. Договорились?

Иван прыгнул в проходящий трамвай, весело помахал им оттуда.

— Кажется, у меня освободилось полчаса, — развел руками Артем. — Прогуляемся?

Они шли по направлению к набережной, мимо старинного кремля.

— Здесь когда-то Иван учился, в семинарии, — кивнул Артем на толстые белые стены. — Все думали, пойдет по стопам отца. А он, разбойник, на последнем курсе снял крестик, заявил, что стал атеистом. Теперь вот — художник. Как вам это нравится?

— Все мы в юности хотим протестовать, — задумчиво проговорила Эмили. — Желаем доказать родителям, что достаточно взрослые. Только потом так хочется побыть маленькими. И понимаешь, что там, позади, все твое счастье… Кстати, знаете, что теперь находится здесь, в бывшем монастыре?

— Нет, а что же?

— Тюрьма. Для врагов режима.

— Надо же!

Артем заметил, что Эмили зябко поежилась.

— Вы замерзли? Может, вернемся?

— Ни в коем случае. Я жду от вас рассказа. О себе, обо всех ваших. Я ведь как уехала тогда, так и не видела никого.

— Хорошо, только сначала вы. Как ваши? Я был удивлен, увидев вас здесь. Честно говоря, думал, что Богдан Аполлонович уедет.

— Богдан Аполлонович убит, Артем. — Она посмотрела на него глазами без слез. Вероятно, все они были выплаканы в свое время. Он заметил, что выглядит она старше своих лет именно благодаря усталой скорби, отпечатанной на лице. Он уже понял, что рассказ ее будет безрадостным. — Папа' расстрелян по подозрению в участии в мятеже. Тогда арестовывали всех подряд. Маме с семьей сестры и детьми удалось бежать, а я болела. Мы с папой остались, нельзя же было рисковать всем… У меня нет никаких известий от них, но я надеюсь, что удалось.

— Что же вы… Как же вы теперь здесь одна?

— Я работаю в одной конторе, секретарем. Ничего, получаю жалованье. Но вы-то как? Как… ваши братья?

— Владимира расстреляли летом восемнадцатого.

— Какая потеря! — искренне воскликнула Эмили. — Поверьте, я очень, очень вам сочувствую!

Артем сморщился, стал искать по карманам папиросы. Вспомнил, что кончились — выкурил ночью на колокольне.

— Алексей воюет. Стал комиссаром, у него все благополучно, мы переписываемся.

— Вот как? Где же он теперь?

— Был на Украине, теперь перебросили в Туркестан. Зовет к себе.

Она слушала, опустив голову. Артем не мог видеть выражения глаз.

— А вы тоже в армии?

— Да, я служу в военном госпитале. Машу, сестру мою, помните? Замуж вышла за Дмитрия Смиренного.

— А Ася? О ней ничего не слышали?

— Как же не слышал! — рассмеялся Артем. — Очень даже слышал. Ася — Алешкина жена. Боевая подруга.

Ресницы Эмили вздрогнули, она подняла глаза. Артем видел, что она пытается улыбнуться. «А ведь она, наверное, голодная», — подумал Артем.

— Эмили, а где вы живете?

Она назвала адрес, Артем повторил про себя.

— Если получится, я забегу к вам перед отъездом в часть. Можно?

— Да, конечно, я буду рада.

— О! Мне пора на вокзал. До свидания!

— До свидания…

Он побежал, на повороте остановился и оглянулся. Она все еще смотрела ему вслед глазами ребенка, которого оставили одного. У Артема больно кольнуло сердце.

Всю дорогу в поезде ему было несколько неуютно от этой встречи. И сквозь разговоры с братом нет-нет да и проступят эти ее жалобные глаза и детские обиженные губы. Чем-то нужно помочь ей…

На станции они наняли подводу и в Любим въехали по Пречистенской дороге. Почти сразу издалека увидели свой дом. У дома в саду возилась мать. Кверху дном лежала их лодка, вытащенная из воды на зиму. Пахло костром, прелыми листьями. Мать увидела подводу, пригляделась, заторопилась к калитке. Сразу бросилось в глаза, как она сдала за последние годы — осунулась, стала сутулиться. И все-таки ясно светились ее глаза при виде явившихся издалека сыновей. В доме все было по-прежнему, как и во времена их беззаботного детства: на стене висит Алешкино охотничье ружье, смазанное, с затянутым куделью стволом, на книжной полке стоят сочинения Некрасова и в рамочке над столом детский рисунок Ивана — «Беседка на Валу».

— А где батя?

— Отец в Предтеченскую церковь с утра ушел. Властям помещение понадобилось под мастерские. Вот, опись составляют.

Братья переглянулись.

— Пойдем, может, помощь нужна.

Артем шагал по городу, в котором не был давненько, и радовался, что внешне здесь ничего не меняется. Город словно застыл во времени, хранил сам себя, берег свое постоянство. Но это было обманчивое спокойствие.

Двери Предтеченской церкви, самой старой в городе, были распахнуты. Отец Сергий стоял рядом со священником, который по описи сверял наличие церковной утвари. Рядом топтались несколько мужчин в штатском, среди которых Артем узнал бывшего соседа Смиренных, псаломщика Юрьева.

— Четвертый крест медный, шлифованный, с распятием по эмали. Обратная сторона гладкая, — называл Юрьев, его помощник отмечал в описи. Названные предметы складывали в большой фанерный ящик. — Священно-богослужебные сосуды. Два комплекта. Звездица серебряная, позлащенная, с изображением Господа Саваофа, чеканной работы. Ковчега напрестольных два. Дароносица для приобщения больных. Кадил два, оба медные.

Артем и Иван подошли к отцу, поздоровались. Отошли в сторонку. Некоторые представители власти решили не дожидаться окончания переписи, занялись своим делом — осмотром помещений. Они заглядывали в престолы, отодвигали снятые со стен иконы, наконец грязными сапогами ступили на возвышение, ведущее к Царским вратам.

Оба священника, краем глаза наблюдавшие за передвижением гостей, изменились в лицах.

— Господа хорошие, — с едва сдерживаемым гневом обратился к ним отец Сергий. — Нельзя ли подождать хотя бы, когда святыни вынесут из храма?

— Ах-ах-ах! — живо обернулся Юрьев. — Мы оскорбили ваши чувства, батюшки? Тогда собирайте свои причиндалы поскорее, уж больно вы возитесь.

— Что вы называете причиндалами? — возмутился отец Иоанн. — Хоругви? Иконы? Побойтесь Бога!

— Мы делаем свое дело так, как полагается, — спокойно возразил отец Сергий.

— Много на себя берете, батюшки. — Юрьев подошел к священникам. — Вам покуда разрешено забрать кое-какой скарб в городской собор, а ведь могло быть иначе. Нарочно, что ли, время тянете?

— Святыни будут перенесены после молебна в присутствии прихожан и священнослужителей. Как положено.

— Крестный ход собираетесь устроить? — покраснел Юрьев. — Накануне славной годовщины Октября?!

— Вам ли не знать церковных правил, — устало вздохнул отец Сергий.

Юрьев возмущенно оглянулся на своих спутников. Но, заметив Артема и Ивана, угрюмо наблюдавших за происходящим, решил сменить тактику и заговорил более-менее миролюбиво:

— Время теперь не то, что прежде, отче. Народ в большинстве своем понял, что Бога нет. А дети, рожденные после Октября, и вовсе не поверят вашим сказкам о Боженьке. К чему все ваши потуги, батюшка? Мы с вами оба понимаем, что дни религии сочтены.

— Чуткую душу не обманешь, — негромко возразил отец Сергий.

— То есть как это?

— Можно внушить, что Бога нет, но в каждом сердце сокрыта истина и о земном, и о небесном. Рано или поздно она проснется.

— А! — махнул рукой Юрьев. — Уморился я с вами, товарищи попы. Сворачивайтесь. Не освободите помещение до завтра — пеняйте на себя.

Он дал знак, ящик с церковными ценностями подняли и вынесли во двор, где ждала телега.

Представители Совета один за другим покинули церковь. Возле храма собирался народ — священнослужители других приходов, верующие. До поздней ночи шла работа в храме, а к утру отец Сергии служил молебен над оставшимися святынями прихода. Как и предполагал Юрьев, получился настоящий крестный ход. Верующие шли впереди с иконами, хоругви несли Иван с Артемом. С Обноры дул холодный ветер, поднимая ворохи листьев с набережной и бросая под ноги процессии. Прихожане Нижнего посада и останковские плакали, оглядываясь на темнеющую у реки осиротевшую церковь. Назавтра с нее сбросят кресты и купола, несколько веков так нарядно украшавшие богоспасаемый город.

Весна в Бухаре ранняя. Уже в феврале в горах расцветает миндаль, в марте в садах здесь буйно цветут бело-розовым абрикосы и персики. В апреле желтовато-белым облаком парит над дуванами алыча, инжир раскрывает оранжево-алые крупные цветы, которые, опадая и устилая собой мостовую, напоминают куски рыжей краски. В это время года город становится неправдоподобно сказочным. Его глиняное однообразие исчезает как по волшебству. Второй год Вознесенские кочевали по Средней Азии, и та не уставала открывать свои новые секреты. С самого начала все поражало: и узкие вертлявые улочки с арыками по бокам, глухие глиняные заборы-дуваны, кое-где оплетенные колючими плетьми ежевики — попробуй сунься! Верблюды, базар, чайхана — все это привлекало внимание, манило и отталкивало одновременно. Интересное, но — чужое.

Еще когда они ехали сюда в эшелоне — бесконечно долго и утомительно, — Средняя Азия начала приоткрывать свое загадочное лицо. Бесконечная пустыня с верблюдами, редкие древние каменные захоронения, сотни верст не отмеченные присутствием человека.

«Куда несет меня жизнь?» — думала тогда Ася, наблюдая, как проплывают за окном колючие раскидистые деревья с черными гнездами аистов в ветвях, как ишак, навьюченный поклажей, неуклюже семенит под тяжелым громоздким седоком, как высокие, устремленные вверх пирамидальные тополя пытаются проткнуть небо. А жизнь несла ее в горные кишлаки, в странные кочевые юрты, где было не спрятаться от жары и всепроникающего песка, где вода — мутная, грязная — была на нес золота, а опасность бандитской пули или же местной коварной болезни была одинаково реальна и близка. И вот после воинских палаток, разбиваемых возле небольших горных кишлаков, после зимы в кочевых юртах они наконец в большом городе, Бухаре.

Ах, Бухара! О тебе приходилось лишь читать в сказках про Ходжу Насреддина да слышать на уроках незабвенной Зои Александровны:

Бухара нам вновь прислала ветерок благоуханный,

Сладко пахнущий жасмином, лепестками розы рдяной…

Поселили Вознесенских у Зульфии — молодой одинокой женщины, сдающей часть большого дома постояльцам. Кроме Вознесенских, у Зульфии квартировалась узбекская семья, и во дворе всегда было шумно от гомона детей.

Дом, длинный и приземистый, выстроенный буквой «П», охватывал собой двор с тандыром — печью для лепешек, арыком и раскидистой необъятной чинарой, под которой была устроена площадка для чаепития, обсаженная розами. Зульфия — моложавая, бойкая, живая — сразу расположила Вознесенских к себе. Она неплохо изъяснялась по-русски и, показывая свое жилище, объясняла:

— Курпач.

— Курпач? Одеяло — это курпач?

— Да, курпач. Много курпач — богатый бай. Мало курпач — бедный, дехканин.

— Вот как.

— Мой муж был богатый. Много ковры, много посуда, курпач много. Большой калым отцу за меня платил. Бежал в горы, за кордон. Старшую жену забрал с собой и сына старшего, а я осталась.

— А у тебя дети есть, Зульфия?

— Сын есть, на заработки уехал в Самарканд.

— Сколько же ему лет?

— Семнадцать.

— А тебе тогда сколько?

— Тридцать два.

И Ася, и Алексей вместе покачали головами. Чудно!

— Рано тебя замуж отдали?

— Зачем — рано? Как всех. Сайд большой калым за меня дал отцу. Двадцать верблюдов. Хан-атлас, парчу, десять курпач и пять ковров.

— Калым заплатил, а сам оставил тебя с сыном.

— Мы спрятались с Ниязом, не хотели уходить. Родители старые совсем, жалко.

— Ничего, ты молодая, нового мужа себе найдешь, — улыбнулся Вознесенский.

— Сын не разрешает нового мужа.

— Сын? Да разве может он матери указывать?

— Нет мужа, сын главный. Как скажет, так и будет.

— Чем же ты живешь, Зульфия? — спросил Алексей. И Ася сразу поняла, что он имел в виду. Дом, если определять по количеству курпачей и ковров, казался не бедным. На полках красиво, расставлены медные кумганы, чаши, блюда. Сама Зульфия одета гораздо лучше своих соседок-узбечек. Платья у них у всех одного покроя, но ткань выдает. У Зульфии платья из дорогого хан-атласа, парчовые чувяки, расшитые бисером, тогда как на Айгуль, новой соседке Аси, простые кожаные.

Зульфия начала объяснять род своей деятельности, и Вознесенские долго не могли взять в толк, чем же она занимается. Пока Алексей не воскликнул:

— Кажется, понял! Зульфия — сваха!

— Правда? — поразилась Ася.

— Да, да! — радостно закивала Зульфия. — Сватия, сватия…

Не успели Вознесенские обустроиться, их позвали во двор — пить чай. Под раскидистой чинарой стоял дастархан — низкая площадка с перильцами. Вознесенских усадили на атласные подушки. Айгуль принесла большой медный чайник. Ее муж, Усман, налил немного чая в свою пиалу, затем вылил назад, в чайник. Налил пару глотков в пиалу и подал гостю.

— Налей побольше. Мы водохлебы.

— Мало налить — больше уважения гостю, — пояснила Зульфия.

В медных низких вазочках лежали сухофрукты — темный и светлый изюм, оранжевый урюк и что-то еще. Белые ломти лукума, сахар — у Маруси и Юлика глаза разбежались. Но Ася детей держала в строгости. Взгляда было достаточно, чтобы оба сидели чинно, не разговаривая и не протягивая рук к сладостям, пока гостеприимная Зульфия сама не подвинула к ним лакомства. Стайка босоногих детей Айгуль и Усмана в тюбетейках толкалась на длинной открытой террасе, хихикая и не смея приблизиться. Юлик исподлобья посматривал на них, а Маруся застенчиво улыбалась.

После чая Усман принес казан с пловом. Ловко перевернул его над блюдом, и ровный золотисто-коричневый холм предстал перед гостями. Плов был украшен кусочками мяса и морковью. Но кроме этого вкраплялось что-то еще. Это что-то было квадратным и коричневым по цвету. Зульфия пояснила, что это такой горох.

— Усман, Айгуль, позовите детей, — предложила Ася. Усман что-то ответил по-своему, Зульфия перевела:

— Дети поедят после, вы сегодня наши гости.

Айгуль, Усман и Зульфия ловко подчерпывали рис пальцами и отправляли в рот. Вознесенские попытались сделать так же, но в конце концов Ася послала Марусю за ложками. Так получалось гораздо ловчее.

Ночью, уложив детей, Ася и Алексей делились впечатлениями. Это была первая ночь на новом месте. Не спалось. Они вышли на открытую террасу — ветер донес аромат весеннего цветения. Темное небо лежало на самых крышах, задевая крупными звездами ветки чинары. Думали каждый о своем.

— Как тебе их полосатая форма? — спросил Алексей, — Сошьешь себе такую?

— Обязательно.

— А паранджу?

— В ней жарко. А тебе бы жену в паранджу упечь! Вот уж не ожидала.

— Шутки шутками, но все же одна по улицам не расхаживай. В Бухаре смутно. Народ здесь непростой.

— Зато гостеприимный. Мне так Зульфия понравилась. Вообще мне здесь нравится. Город… А тебе?

Он ответил не сразу:

— Везде одинаково. Те же банды, та же ненависть, кровь. Только они здесь свои, а мы пришлые. И на их гостеприимство, Ася, рассчитывать не приходится. Медаль имеет две стороны.

Она знала, что муж имел в виду. То, что Бухара присоединилась к красному Туркестану, еще не было гарантией безопасности.

На рассвете их разбудил беспокойный стук в ворота. Красноармеец из штаба прибежал за комиссаром. Они говорили о чем-то торопливо во дворе, а когда Алексей вернулся в дом, чтобы собраться, Ася по лицу поняла: что-то стряслось.

— Бандиты ночью убили часовых у конюшни и порезали лошадей.

— Как… порезали?..

— Вспороли брюхо. Каждой. — Вознесенский торопливо застегивал портупею. — Когда вернусь — не знаю. Береги себя.

Здесь была особая война. В любом селении русских встречали радушно, самое лучшее место в доме отведут, лучшую еду на стол поставят. Пока ты гость в доме, тебе обеспечена еда и охрана. Но за пределами дома за жизнь твою никто не ручается. Ночами, бесшумные как кошки, басмачи спускались с гор и действовали выверенно, четко, со спокойной циничной жестокостью. И поймать их было куда как непросто. В этом заключалась работа Вознесенского.

И тем не менее Асе нравилось в Бухаре. Здесь было солнечно, тепло и более-менее сытно. Юлик быстро нашел общий языке местными ребятишками. Большой компанией дети осаждали старую чинару, среди ветвей которой имелась широкая площадка — играть на ней было одно удовольствие. Смуглый, темноволосый, с янтарными глазами ребенок не переставал напоминать матери о былой любви. Он подрастал, и становилось очевидным его несходство с Вознесенским. Он не был похож и на мать. Разве что легкой смуглостью да формой ушей. Он любил забраться на плоскую крышу и подолгу сидеть там, наблюдая жизнь улицы. Иногда, застав сына в состоянии подобной задумчивости, Ася пугалась — настолько явным в эти минуты было сходство мальчика с отцом. Он так же обхватывал руками коленки и замирал, глядя вдаль. Окликни его, и ребенок словно от сна очнется. Вознесенский над этой привычкой Юлиана посмеивался, говорил:

— Спускайся с небес, мечтатель!

Ася держалась с ребенком ровно, без сюсюканья, но когда он вдруг подлетал к ней, обхватывал за ноги своими ручонками и зарывался лицом в подол, сердце ее таяло, сжималось в комок, и она несколько раз быстро и весело целовала его в нос.

— Мамулечка, милая, милая моя мамулечка! — выпаливал он и убегал.

— Почему не родишь еще? — спросила как-то Зульфия. — Один ребенок — мало. Такому мужчине, как твой муж, нужно много сыновей.

Ася только плечами пожала:

— У нас и дома-то своего нет, какие дети?

— Рожай, Асия. У тебя нянька есть. Сын уже подрос, она у тебя без дела.

Ася отмалчивалась. После последней страшной болезни она могла остаться бесплодной. По крайней мере четыре года странствий с мужем не принесли ей новых детей. Да она и не горевала по этому поводу — постоянная опасность, неустроенность, чужая страна. Какие уж тут дети. Дай Бог этих уберечь.

Маруся подросла — из костлявой девчонки грозилась вот-вот превратиться в стройную девушку. Однажды, вернувшись вместе с Зульфией с базара, Ася застала занимательную сцену. На террасе сидели Маруся и Айгуль и красились.

— Это что такое? — вскричала Ася, с трудом узнавая в чернобровой девушке с множеством длинных косичек свою Марусю.

Странные темно-зеленые брови были соединены краской посередине и являли собой одну устрашающую неестественную линию. Над губой у Маруси красовалась мушка, а глаза были подведены на восточный манер. Айгуль, заметив недовольство Аси, шустро собрала свои склянки и смылась. А Маруся стояла перед хозяйкой, виновато опустив голову. Зульфия только посмеивалась, наблюдая эту сцену.

— Сейчас же смой этот маскарад!

— Это не смывается, — победно шмыгнула носом Маруся.

— Чем это они? — Ася беспомощно оглянулась на Зульфию.

— Усьма. Пойдем покажу.

Они вышли на задний дворик, где был устроен огород. Здесь росло полно зелени — кинза, петрушка, укроп, ну и та самая усьма — травка, похожая на щавель, только слегка пушистая.

— Айгуль толкла ее в толкушке и красила меня зеленым! — доложила Маруся. — Только теперь краска почернеет. Она полгода не смывается!

— Ну и радуйся! — огрызнулась Ася. — Ты полюбуйся на себя в зеркале! Нет, ты полюбуйся на себя!

— А мне нравится, — чуть не плача ответила Маруся.

— Хочешь, и тебя накрасим, Асия? — смеялась Зульфия. — Совсем узбечка станешь.

— Ну уж нет, увольте.

Потом однажды Асе пришлось пожалеть о своем поспешном отказе. Хотя она давно завела себе полосатое шелковое платье и штанишки до колен, подвязанные тесемочками с помпонами, носила тюбетейку или же покрывала голову платком по-восточному — ее русые волосы и славянское лицо выдавали и часто привлекали внимание. На улице она старалась одна не появляться.

Вознесенский охотился за бандой Исламбека. Множество вылазок в горы предпринимал его отряд, но все безуспешно.

— Мы в горы, а он — с гор, — говорил Вознесенский. Он редко делился делами службы, но чтобы уж совсем не рассказывать, такого не было. — Вырежут часовых, сожгут склад и смоются. Мы словно в кошки-мышки играем.

— А он сам из Бухары, этот Исламбек?

— Местный. Мало того, у него брат здесь живет, Арсланбек. У них у каждого по пять жен. Так вот брат теперь эту всю семьищу содержит и клянется, что ничего о судьбе Исламбека не знает. А сам наверняка ждет, когда братан русских перережет и спустит с гор семейное золото. У них наверняка там целые склады в горах.

Когда Зульфия обмолвилась, что приглашена в дом к Арсланбеку, с тем чтобы устроить замужество его старшей дочери, Ася не смогла скрыть вспыхнувшего интереса.

— Хочешь пойти со мной? — догадалась Зульфия.

— Очень хочу!

Еще бы, посмотреть настоящий узбекский дом с множеством обитателей, разделенный на две половины — мужскую и женскую, поучаствовать в настоящем сватовстве!

— Ну что ж, собирайся, Асия. Но надень это.

Она положила перед Асей паранджу из черного хлопка. Ася последовала совету.

Теперь прямо перед лицом у нее оказалась сетка из конского волоса. Паранджа скрывала ее всю, оставив наруже лишь носки чувяков.

— Как в этом можно идти, не спотыкаясь?

Сама же Зульфия собиралась долго и тщательно. Накрасила ногти все той же усьмой, от чего они стали темно-коричневыми, вдела в уши тяжелые серьги, на каждый палец нацепила по кольцу.

— А далеко идти?

— Другой махалля, далеко.

Они плутали по узким улочкам, наконец остановились перед дуваном, заросшим ежевикой. Их впустил молодой парень в тюбетейке и мягких сапогах. Дом здесь был двухэтажный, но по виду мало чем отличался от всех остальных домов в Бухаре — та же глина, тот же тандыр во дворе, только, пожалуй, больше деревьев — тутовник и алыча, — да внушительный куст граната украшали двор, а виноград оплетал беседку. Навстречу вышел хозяин — само радушие — от улыбки глаза сделались узкими, как щелочки. Зульфия и Арсланбек заговорили между собой по-своему.

Их привели на женскую половину.

— Можешь снять паранджу, — разрешила Зульфия и сама разоблачилась.

Здесь было полно народу — женщины все сплошь в полосатых, одного фасона платьях, бегали вокруг гостей, услужливо подстилая подушки, угощая сладостями и орехами. Вот где галдеж поднялся! Каждая что-то доказывала Зульфие, все жестикулировали и качали головами. Понять, которая из них мать невесты, было невозможно. Наконец привели невесту. Ася ахнула, увидев ее: той было не больше тринадцати. Похоже, девочку не слишком волновала собственная участь — она таскала из блюда кишмиш и с интересом посматривала на гостью. Ася сняла паранджу и своим видом, конечно же, развлекла жен и дочек Арсланбека. А может, среди них были и жены Исламбека? Кто их разберет?

После этого посещения Ася засыпала Зульфию вопросами:

— Почему так рано отдают замуж?

— Зачем — рано? Не рано. Потом поздно будет. Арсланбек калым за дочь возьмет.

— А жениха ты ей хорошего нашла? Ты к жениху тоже пойдешь?

— Пойду, но тебя, Асия, взять с собой не могу. На мужскую половину тебя не пустят.

— А тебе, значит, можно.

— Мне можно, — смеялась сваха. — А вот на свадьбу тебя взять могу. Пойдешь?

— Пойду! — не задумываясь, ответила Ася. Ей была интересна эта чужая жизнь.

Алексей целыми днями пропадал на своей службе, а она тоже не привыкла сидеть без дела. Работать в узбекской школе он ей не разрешил, вспоминая тот памятный случай на Украине. Когда просилась помогать ему в части, он только отмахивался. «Переживай за тебя», — говорил.

Ася научилась ловко печь лепешки в тандыре — кидаешь такой плоский блин, он лепится на круглую стенку, а затем достаешь специальным длинным крючком. И плов настоящий узбекский готовить научилась не хуже Зульфии. И кумган с водой наловчилась носить на голове, за что муж называл ее узбечкой.

Но отчего-то о том, что собирается пойти на свадьбу в дом Арсланбека, Ася не торопилась говорить Алексею. А может статься, она и не пойдет. Возможно, Зульфия это так, пошутила? В конце концов, если Алексей будет в этот день дома, то она не пойдет. Они так любят гулять вдвоем по пыльным улицам Бухары, зайти на гранатовый базар, набрать тугих бордовых гранатов, дойти до улицы Мири Абад и медресе, а может, и добраться до рощи тутовника, набрать домой длинных, немного похожих на малину розовых или белых ягод. А если он опять будет в походе, то она, возможно, и сходит на эту свадьбу… Там видно будет.

Вознесенский не появлялся дома целую неделю, а в пятницу, когда Ася уже устала от ожидания, явился молоденький красноармеец Федулов и сообщил, чтобы ближайшие два дня товарища комиссара дома не ждали, что у него важная операция, и вот, получите продуктовый паек.

Федулов передал Асе сверток, а сам все хмурился и посматривал куда-то за ее спину. Ася оглянулась — на площадке старой чинары маячила Маруся. Обняв одну из веток, этакой полуузбекской русалкой она лежала в ветвях и пялилась на красноармейца. Брови ее, сведенные на переносице несмываемой усьмой, нелепо выделялись на фоне белой косынки.

«Вот чудо!» — сокрушалась про себя Ася. Когда уходила в дом, чтобы собрать мужу смену белья, услышала смех в ветвях чинары. Оглянулась — красноармеец помогал девочке спуститься вниз.

— А вы сегодня на лошади, товарищ Федулов, или на ослике?

— Когда это вы, Маруся, видели меня на ослике?.. Я всегда только на лошади. А сегодня пешком.

— Вы зря пешком. Вам на лошади больше к лицу.

— Хотите, Маруся, я вас на своей лошади как-нибудь покатаю?

— Хочу. А на верблюде покатаете?

— Я не басмач какой, чтобы на верблюде.

— Ну и зря…

Такой содержательный разговор доносился до Асиных ушей, пока она собирала мужу белье.

Она только головой качала. На верблюде ее покатай!

Итак, вопрос был решен, и в обеденное время Ася вместе с Зульфией, захватив в подарок молодым собственноручно вышитую скатерть и полотенце, шагала в дом жениха.

Ворота были распахнуты, прямо во дворе было устроено подобие низкого стола. Здесь толпились мужчины. В беседке музыканты колдовали над инструментами. Хозяин дома и отец жениха, Сафар, сидел на подушках под навесом и принимал подарки. У его ног лежали отрезы ткани, золотые украшения, посуда. Ася подошла и положила свое подношение. Сафар поклонился и что-то сказал ей. Среди гостей она увидела и отца невесты, Арсланбека.

Ася и Зульфия прошли на женскую половину, где тоже был накрыт богатый стол. Невеста — испуганная, притихшая — сидела на ковре и смотрела прямо перед собой. Ее прежнюю беспечность как ветром сдуло. Все женщины были сегодня ярко накрашены, оживленны. Свадебный стол здесь был устроен на террасе верхнего этажа так, что сквозь фигурную решетку, густо оплетенную виноградом, можно было при желании разглядеть нижний двор и то, что на нем происходило. Снизу доносились звуки дойры и рубоба, выкрики танцующих, громкие голоса. Здесь же, на женской половине, еще продолжали лакомиться. Дастархан ломился от дынь и арбузов. Асю угощали джудой — подобием фиников, а также инжиром и виноградом. Сначала пили чай, к которому подавали лукум, шербет, мед, сухофрукты. Потом ели обжигающие перцем манты и заедали зеленью. Чего только не было на этом свадебном столе! На блюдах лежали треугольные пирожки с мясом и луком — самса, самбуса (пирожки с разной начинкой) — в больших блюдах, мясо, жаренное на углях. Конечно же, главным блюдом был жирный рассыпчатый узбекский плов.

Наконец женщины насытились и тоже стали танцевать.

А внизу в распахнутые ворота все тянулся народ — соседи несли подарки молодым. Кто шелковую подушечку, кто кувшин, кто глиняную плошку. Гора подарков высилась у ног Сафара.

Ася подумывала о том, что им с Зульфией можно бы уже и собираться домой, как внизу однообразный характер шума изменился. Нижний двор вдруг притих, музыка оборвалась. Женщины на террасе подошли к решетке.

Там, внизу, прибыли новые гости. В ворота одна за другой вошли несколько женщин — каждая в глухой черной парандже — и остановились напротив Сафара. Тот сделал знак, ворота за гостьями закрыли. Одна из женщин вышла вперед, одним рывком сдернула паранджу… Верхний этаж ахнул — глухая паранджа скрывала мужчину! Гости внизу одобрительно и восхищенно загудели.

— Исламбек! — обрадованно воскликнула одна из женщин. Ася не отрываясь смотрела вниз. Конечно же, и спутники Исламбека тоже оказались мужчинами.

— Что они говорят? — зашептала Ася в самое ухо Зульфие.

— Исламбек говорит, что не мог не поздравить брата со свадьбой дочери и друга со свадьбой сына. Он привез подарки.

По его знаку один из сопровождающих открыл внушительную шкатулку. Сочным блеском сверкнула на солнце россыпь золотых украшений.

Новых гостей посадили за свадебный стол, Сафар приказал музыкантам играть. Жены Исламбека прильнули к решетке и во все глаза смотрели вниз. Их кумир неторопливо ел плов и беседовал с гостями.

Асе был виден его загорелый, темный бритый затылок и крепкие плечи.

Сердце ее гулко отдавало в голове. Неуловимый Исламбек, за которым охотится Вознесенский!

Недолго посидев за свадебным столом, Исламбек поднялся, и следом одновременно поднялись его спутники.

Только теперь он взглянул на решетку верхнего этажа. Ася невольно отпрянула и наткнулась на Зульфию. Та приложила палец к губам.

Исламбек повернулся к Сафару и что-то сказал ему.

— Он говорит, будто знает, что в доме находится русская женщина, жена красного офицера, — горячо зашептала ей в ухо Зульфия.

Ася почувствовала, как холодный пот сползает каплями по спине.

— А что Сафар?

— Сафар говорит, что на свадьбе только его гости. После этих слов Сафара Исламбек медленно прошелся по двору, подошел к подушкам, на которых в начале торжества восседал хозяин дома, и ловко вытянул из горы подарков вышитое Асей полотенце с петухами! Поднял и показал всем. В нижнем дворе повисла напряженная тишина.

— Даже если так, эта женщина — гостья дома, она пришла с подарком и не сделала плохого.

— Она — жена врага. Она — иноверка!

К спорящим подошел Арсланбек:

— Послушай, брат, не хочешь ли ты испортить мне праздник?

Ася видела, как потемнели скулы у Исламбека.

— Я увезу ее в горы. Я заставлю красных покинуть Бухару! Ее муж — большой начальник.

— Ты забыл наши законы, брат? — не отступал Арсланбек. — Эта женщина и мой гость. Я не позволю, чтобы волос с ее головы упал в этом доме!

Зульфия давно молчала, в волнении прижимая лоб к решетке, но Ася и не нуждалась в переводе. Все было понятно и так. Внизу поднялся галдеж, грозящий перерасти в потасовку. Мужчины горячо спорили. Но вдруг все стихло. Гости вернулись за стол, по знаку Сафара музыканты возобновили свою песню. Сафар, Арсланбек и Исламбек направились в дом.

У Аси внутри все похолодело. Она вдруг заметила, что все женщины смотрят на нее. Старшая жена хозяина вышла и сразу же вернулась.

— Надень паранджу, — обратилась она к Асе. — Муж велел тебе спуститься на задний двор. Ступай за мной.

— Я пойду с ней, — поспешно вставила Зульфия. — Она моя гостья.

В Асе мгновенно проснулся тот самый протест, который рождается вопреки приказному тону. Она не стала надевать паранджу и, высоко подняв голову, последовала за валиде — старшей женой хозяина дома. На заднем дворе, где среди пожелтевшей листвы грелись на солнце желтые тыквы и на расстеленной тряпке сушился тутовник, в тени старой айвы стояли мужчины.

— Подойди сюда! — громко, на чистом русском языке сказал Исламбек.

Ася подошла. К ней с двух сторон приблизились Арсланбек и Сафар. Теперь она оказалась за сдвинутыми плечами этих двоих, как за воротами, напротив Исламбека.

— Добрый день, — сказала она тоном школьной учительницы.

Исламбек гортанно засмеялся.

— Ты смелая женщина. И красивая. Зря муж отпускает тебя одну ходить по гостям.

— Она пришла со мной! — встряла Зульфия, но тот не удостоил сваху даже взглядом.

— Ты хорошо говоришь по-русски, — заметила Ася.

— Я и по-английски неплохо говорю. Несколько лет провел за границей, учился в Англии. Я старший сын богатого отца. А ваши пришли и отняли у моей семьи покой. Они пришли без приглашения!

— Так сложилось, — уклончиво ответила Ася.

— Передай своему мужу, чтобы русские убирались из города! Им не по силам покорить мой народ.

— Боюсь, муж не послушает меня. Он подчиняется командиру, он подневольный человек.

Исламбек усмехнулся:

— Ты мудрая как змея. Тебе повезло, что мы встретились в доме моего родственника. В другой раз может сложиться иначе. Тогда твой муж послушает тебя. Ведь у него всего одна жена?

Исламбек улыбнулся, но глаза его не улыбались. Повернулся и пошел прочь. Ася и Зульфия вернулись в дом.

После того как люди Исламбека покинули свадьбу, один из сыновей Сафара проводил женщин домой.

Оказавшись за воротами дома Зульфии, Ася не чувствовала себя в безопасности. Страх снова протянул к ней свои цепкие лапки. Сколько же это может продолжаться?

Она влетела в дом, нашла свое любимое летнее светлое платье, сшитое еще там, в имении, из отреза, подаренного бабушкой. Она спрятала в сундук свою узбекскую амуницию, словно вместе с ней могла спрятать и весь сегодняшний день. Но эти действия помогли мало. Ей нужно было видеть сына. Да, чтобы окончательно успокоиться, нужно подержать в своих руках теплую ладошку сына. Ася выбежала из комнаты.

Маруся сидела на террасе и заплетала многочисленные косички.

— Маруся, где Юлик?

— А кто ж его знает… Бегает где-то…

У Аси мгновенно вскипело внутри молоко праведного гнева:

— Что значит — бегает? Сейчас же найди его!

Маруся скривилась, неторопливо покинула веранду и поплелась к чинаре.

Влезла на дерево и принялась обозревать окрестности.

Ася только головой покачала. Небось если бы красноармеец Федулов на своей лошади припылил, она бы взлетела на свой караульный пункт пулей!

Зульфия засмеялась:

— Замуж ей пора! Хочешь, я сыщу жениха?

— Какое — замуж? — ужаснулась Ася. — Она глупая совсем.

— Идем, — коротко сказала Зульфия. Она видела, что Асю сейчас одну оставлять нельзя. — Прибежит твой сын, ничего с ним не случится.

Женщины расположились на оплетенной виноградом террасе Зульфии. Хозяйка готовила чай, а Ася курила папироску, вставленную в длинный дамский мундштук — подарок Вознесенского.

— Зульфия, я тебя очень прошу, не говори мужу о том, что было! — попросила она.

— Зачем — я? Ты сама расскажешь обо всем.

— Нет, я не буду пока. Он и так переживает, оставляя нас одних, а тут совсем покоя лишится.

— Идут! Идут! — завопила со своего наблюдательного пункта Маруся.

Калитка распахнулась, появился Вознесенский с Юлианом на плечах. За ними маршировала многочисленная соседская ребятня.

— Мама, мама, я — самый большой! — кричал Юлиан. — Больше дяди Усмана, больше папы!

— Да, дорогой, ты больше всех.

Зульфия принесла для Алексея кальян. Он любил иногда покурить, сидя на подушках террасы. Дети забрались на чинару.

— Как поход? — спросила она. — Есть результат?

— Есть, — хитро улыбнулся одними глазами Вознесенский. И только когда Зульфия оставила их вдвоем, объявил: — Удалось поймать одного из курбаши Исламбека, Муллу-Рахмуда.

— Муллу-Рахмуда… Того самого, что так зверски расправился с командиром таджикского добровольческого отряда?

— Ну да. Этот Мулла-Рахмуд тогда сдался в плен, якобы раскаялся, а потом убил командира отряда, захватил десяток винтовок с патронами и ушел в банду. За этот «подвиг» Исламбек его и возвел в ранг курбаши. А до этого Мулла-Рахмуд ходил в простых джигитах. Теперь мы за эту ниточку и весь клубок распутаем, Аська!

— Ты так радуешься, — удивилась Ася. Обычно муж бывал более сдержан в оценках событий своей службы.

— Радуюсь, — серьезно ответил Вознесенский. — Ты понимаешь, силы у нас неравны. Им из-за бугра оружие переправляют, их поддерживают. А мы их голыми руками ловим. Нам во сто крат тяжелее, чем им.

Его глаза блестели в темноте. Она колебалась — сказать ли о сегодняшней встрече с Исламбеком? Нет, он рассердится. Станет ругаться. А еще хуже — замолчит.

В арыке звонко журчала вода, с минаретов протяжно кричали муэдзины. Где-то неподалеку скрипела арба, шаркая боками о глиняные заборы узкой улочки. Асе казалось, что страх отошел, растворился в поэзии восточного вечера. Она поднялась с подушек и подошла к перилам. Воздух становился чуть прохладнее. Ветерок щекотал ноги под легким платьем. «Нет, не скажу. Пусть порадуется своей удаче».

— Как хорошо, Алешка, — тихо проговорила она и следом ощутила легкий удар в грудь — будто шишкой бросили, коротко приглушенно охнула — на светлой ткани, казавшейся в сумерках абсолютно белой, сидел огромный черный мохнатый паук. Его пушистые лапы, обхватив Асину грудь, образовали почти ровную окружность величиной с кулак.

— Тарантул, — тихо сказал Алексей. — Не двигайся.

Ася замерла — стояла, не в силах отделаться от ощущения, что ядовитый паук смотрит ей прямо в глаза.

— Не двигайся и молчи, — так же тихо повторил муж. Он приблизился, обхватил паука пальцами сверху и резким коротким движением выбросил его за забор.

Это было напоминание. Это была точка в сегодняшнем дне, поставленная Востоком. Восток желал, чтобы она боялась, чтобы дрожала. Но он не знал, наверное, что русскую женщину не так просто запугать.

Хотя Ася ничего не сказала мужу о сегодняшнем происшествии, Вознесенский видел, что жена напряжена, и полагал, что виной ее состояния — злосчастный паук.

Ночью, когда дом уснул и они вдвоем курили на террасе, он предупредил:

— Причина в твоем светлом платье. Пауки любят белое, запомни.

— Мы его сейчас снимем, — заговорщически проговорила Ася, глядя в его глаза цвета речной обнорской гальки. Она взяла мужа за руку и повела в дом. Там на толстых курпачах Зульфии они самозабвенно предались любви. Платье валялось на полу, переплетясь с пропыленной гимнастеркой. Тяжелое, срывающееся дыхание Вознесенского наполняло душную комнату, сливалось с тяжелым беспокойным дыханием восточной ночи. А в переулках ветер поднимал пыльные маленькие смерчи, с горных рек с шумом стремительно бежала вода и падала, разбиваясь о камни в миллионы брызг. И все это неистовство природы невольно касалось и проходило сквозь эту пару, потому что и сама пара была частью сложного мира, несущегося куда-то в тартарары.

А утром, собираясь на службу, Вознесенский вышел по малой нужде на задний двор и сразу же увидел листок бумаги, наколотый на колючки ежевики так, чтобы ветер ненароком не унес и чтобы издали видно было. Он вытащил листок и прочел написанное крупным твердым почерком: «Отпусти пленника, комиссар. Его жизнь тебе дорого обойдется. Помни, Мулла-Рахмуд мне как сын».

Внизу записки отдельной строкой значилось число и стояла подпись: Исламбек.

Вознесенский огляделся. Огород был пуст, тих и невинен, В дымке курились холмы за городом, на утреннюю молитву сзывали мусульман муэдзины.

Комиссар скомкал листок, сунул в гимнастерку. Вернулся в дом, где жена готовила завтрак.

— Ася, я тебя прошу, ты сегодня никуда не ходи, — попросил он, не глядя на нее. — Я Федулова пришлю, пусть он крыльцо поправит.

— Что случилось, Алешка?

— И дети тоже. Пусть дома посидят. Обещаешь?

— Ты скажешь, что стряслось?

— Ничего, кроме того, что я уже сказал: поймали одного из командиров Исламбека, и он этого так не оставит.

— Ну ладно. — Ася задумчиво смотрела вслед мужу, когда он оседлал лошадь и рысью поскакал по узкой улочке в сторону городских ворот.

Спустя неделю Бухару облетела новость — в военной части в красном уголке состоится открытый суд над преступником Муллой-Рахмудом. Зульфия собралась пойти, позвала Асю. Вознесенский не велел ей носа высовывать из дома, но разве она пленница? Все пойдут на суд, а она должна сидеть дома?

Сколько раз приходилось слышать о злодеяниях и коварстве Муллы-Рахмуда, и вот представился случай увидеть его воочию.

Когда Ася и Зульфия подходили к воинской части, со всех сторон туда стекались людские ручейки. Шли женщины, мужчины, старики. Битком набит был красноармейский клуб — сидели на полу, в проходах, возле самой сцены.

Выступил командир. Говорил весомо, словно кирпичи складывал на грубо сколоченный стол.

— Двадцати трех лет от роду вступил Мулла-Рахмуд в басмаческую шайку. Был простым джигитом у Исламбека. Ему хотелось стать курбаши (так называют басмачи своих командиров). Но для этого нужно было отличиться.

«Войди в доверие к красным, убей их командира, а голову принеси мне в знак доказательства, и тогда я сделаю тебя курбаши», — сказал ему Исламбек. Отличавшийся храбростью и хитростью, Мулла-Рахмуд послушался своего повелителя и сдался в плен, убил командира таджикского добровольческого отряда, захватил семь винтовок с патронами и ушел в банду. За этот подвиг Исламбек назначил его курбаши. Мулла-Рахмуд действовал беспощадно — убивал сочувствующих Советской власти дехкан, советских работников. И вот он предстал перед справедливым судом Советской республики!

Красноармейцы ввели подсудимого. По рядам раздался легкий ропот. Мулла-Рахмуд выглядел совсем молодым. У него был взгляд хищной птицы — ни тени раскаяния, ни грамма неуверенности или смущения. Он смотрел прямо перед собой. Вошел Вознесенский и начал приглашать свидетелей. Ася спряталась за Зульфию, что, впрочем, было излишней мерой предосторожности — в зале было столько народу, что вряд ли муж различил бы ее в сумятице лиц.

Один за другим выступали свидетели. Молодой узбекский парень рассказал, как Мулла-Рахмуд зарубил его отца и расправился с матерью, которая и теперь лежит в постели.

Особенно Асю поразило выступление старой восточной женщины. Она принесла с собой чалму и шапку своего сына и рассказала суду, как тот был убит. Это была мать того самого командира, голову которого требовал Исламбек. Ася почувствовала, что не хватает воздуха. Она не могла больше находиться здесь.

Восточная женщина не плакала. Ее глаза горели.

— Будь ты проклят, Мулла-Рахмуд! — закричала она. И еще что-то по-своему — гортанно и длинно.

Молодой разбойник отвернулся. И встретился глазами с Асей, которая поднялась, чтобы пробраться к выходу. Мулла-Рахмуд улыбнулся Асе нехорошей улыбкой. Она поспешно выбралась наружу. Знойный воздух восточного полдня не принес облегчения. Она отправилась на поиски воды и увидела Марусю. Та бежала по тропинке от городских ворот, косички били ее по спине, платье надувалось парусом над коленками. Ася вглядывалась в силуэт девушки, пытаясь угадать, что заставляет ту — ленивую и нерасторопную — так быстро мчаться.

Маруся добежала до поста с часовым и увидела хозяйку. Остановилась как вкопанная. Ася смотрела и не понимала ни выражения лица Маруси — оно было чужим, странным, — ни ее состояния. Впрочем, навстречу девушке уже бросился Федулов, и Ася увидела, как Маруся молча, механически передает красноармейцу в руки клочок бумаги. А сама, обессиленная, опускается в желтую горячую пыль.

«Юлиан!» — обожгла Асю догадка. Она метнулась к девушке, стала трясти ее за плечи, лупила по щекам — все напрасно. Маруся как окаменела. Только смотрела безумными глазами на хозяйку и молчала. Между тем красноармеец Федулов скрылся в клубе, где продолжался суд. Оттуда стремительно вылетел Вознесенский и, не взглянув на домашних, промчался к палаткам. Федулов бежал в сторону женщин с графином воды. По его лицу Ася прочитала: случилась беда.

Она поднялась. Увидела мужа, с перекошенным лицом бегущего в ее сторону.

— Как ты посмела уйти из дома?! — раздувая ноздри, произнес он.

На миг ей показалось, что он сейчас ее ударит наотмашь, но этого не случилось. Он только показал ей записку, в которой русским языком, без ошибок было выведено: «Обменяю твоего сына на Муллу-Рахмуда. Встретимся в Термезе. Исламбек».

Свет померк для Аси. Она опустилась рядом с Марусей в горячую пыль.

Вознесенский вел отряд переменным аллюром, рассчитывая к рассвету достичь колодцев Султан-Биби, где, по данным разведки, должны находиться басмачи. Шли по твердым такырам. Алексей старался не думать о личном. Действовать так, будто выполняет обычное задание командования.

За время службы в Туркестане Алексей свыкся с условиями. Служил в самых отдаленных гарнизонах — Кулябской, Вахшской и Гиссарской долинах — очагах басмачества. Разное повидал. Не было у него иллюзий насчет басмачей и их методов. Но впервые проводимая операция касалась его лично. От исхода ее зависело все. Вся их жизнь с Аськой, все их будущее.

Термез — самая граница с Афганистаном. Неужели Исламбек направился с мальчиком туда? Скорее всего блефует. Но все же исключать такую возможность нельзя. Путь предстоит неблизкий.

Возле большого кишлака, где стояла соседняя часть, к отряду присоединился караван верблюдов с водой и продовольствием.

Федулов с небольшой разведгруппой отправился вперед, и когда отряд был уже почти у цели, встретил своих с нерадостной вестью: басмачи успели уйти, забросав колодцы падалью.

А над песками уже поднималось солнце, и все вокруг заполыхало жаром. Вознесенскому казалось, что песок проник всюду, просочился сквозь одежду, что сама кожа теперь состоит из горячего всепроникающего песка.

— Градусов пятьдесят? — предположил Федулов, закрывая рот косынкой, как это делали басмачи.

— Днем будут все семьдесят, — откликнулись из отряда. — Пекло…

— Что делать будем, товарищ комиссар? Ежели они ушли на Такай-Кудук, то это гиблое дело. Туда двое суток топать.

Вознесенский молчал. Он думал. Голове было горячо не столько от палящего солнца, сколько от обрушившейся на него беды. Когда-то давно, когда делал Асе предложение, совсем не задумывался, сможет ли любить чужого ребенка. Ему была нужна она, остальное было не важно. Позже, когда ребенок стал по пятам ходить за ним и ждать у ворот его возвращения, Алексей тоже не задумывался. Все произошло само собой. Этот пацан вошел в его сердце плавно, как входит в сердце бывший некогда чужим город или река. А теперь Вознесенский думал об одном — Юлька маленький, беспомощный, напуганный. Он плачет, хочет к маме и папе! И он, Вознесенский, должен его спасти, чего бы это ни стоило.

— Караван повернет обратно, а отряд направится по следам басмачей, — приказал Вознесенский.

К концу вторых суток, окончательно выбившись из сил, отряд под покровом ночи расположился на отдых в пяти километрах от колодцев.

Вознесенский выслал разведгруппу. Он не спал, смотрел воспаленными глазами в ночь и на рассвете первым увидел Федулова с разведчиками.

— Около двухсот всадников, — доложил Федулов. — Спят себе у такыров. Колодцы там, юрты. Множество подседланных лошадей, привязанных за ноги к приколам. Не ждут они нас, товарищ комиссар! Не верят, что можем дойти сюда.

— Ударим по ним внезапно, — решил Вознесенский. Затем отозвал Федулова в сторону и тихо сказал: — Костя, найди Юльку. У тебя сегодня одна задача.

— Понял.

В обход стойбища выслали эскадрон. Основные силы отряда Вознесенский повел сам. Шли на сближение с противником, тщательно соблюдая маскировку. Вознесенский думал о Федулове, просил горячо: помоги ему, Господи!

Хотя был совсем не уверен, что там, наверху, станут теперь его слушать — в Среднюю Азию их никто не звал…

Под Федуловым был чистокровный ахалтекинец, резвый и выносливый. Красноармеец пустил коня во весь мах к левой группе юрт. Навстречу выбежал курбаши — Федулов вмиг распознал по одежде. Басмач что-то кричал, беспорядочно стреляя из «маузера».

— Бросай оружие, — внятно произнес Федулов, размахнувшись шашкой. Курбаши упал на колени, пригнулся к земле, выбросил «маузер». — Где ребенок? — так же внятно спросил красноармеец и спрыгнул с коня.

Басмач показал рукой на крайнюю юрту. Федулов выхватил «маузер» и приставил к затылку курбаши:

— Веди!

Кругом творилось невообразимое. Стрельба, кровь, звон сабель, гортанные крики басмачей и мат красноармейцев. Вознесенский удачно атаковал стойбище с тыла и, как ему показалось, не выпустил ни одного басмача. На рассвете младшие командиры привели пленных. Исламбека среди них не оказалось.

— Ушел, стервец, — выругался один из младших командиров. Но Вознесенский не реагировал. Не это его сейчас интересовало.

— Где Федулов?

— Федулов!

— Федулова к комиссару!

Из крайней юрты вынырнул Федулов с мальчиком на руках. Вознесенский чужими ногами двинулся навстречу. Ребенок вцепился в него, ткнулся носом в колючую шею:

— Папка, я домой хочу! К маме…

— Да, сынок. Сейчас поедем.

Отряд подсчитывал свои трофеи. Их было немало — английское оружие, лошади, верблюды. Были и потери. Но комиссару Вознесенскому было все равно. Впервые за много дней и ночей в нем отключился военный и его вытеснил какой-то другой, совершенно ему не знакомый человек. Впрочем, этого человека пришлось поставить на место. Передав сына Федулову, разделил отряд на две группы и тотчас отправился по следам Исламбека.

Все эти дни, ожидая известий о сыне, Ася не спала и не ела. Превратилась в высохшее до срока дерево, почернела лицом. Она стояла у городских ворот и вглядывалась в пыль на дороге, когда увидела всадника с курчавой светлой головой. Впереди сидел ребенок. Увидев мать, взмахнул рукой. Она прислонилась к каменной стене и не смогла сделать ни шагу.

А пару дней спустя Бухару облетела весть — Вознесенский поймал неуловимого Исламбека. Ася отправилась в часть встретить мужа. Она не признавалась себе, но ею двигали не только солидарность с мужем и благодарность за спасение сына. Она хотела видеть Исламбека. Она хотела взглянуть в глаза разбойнику, посягнувшему на ее ребенка.

Со смутным, необъяснимым чувством приближалась Ася к части. Со стороны долины красноармейцы вели Исламбека. Руки связаны за спиной, загорелое лицо наискось изуродовано глубоким порезом. Бритая наголо, черная от загара голова блестит на солнце.

Когда пленный поравнялся с Асей, их взгляды пересеклись. Без сомнения, он узнал ее.

«Жаль, что пожалел тебя тогда», — сказал он ей по-французски.

Из палаток выходили красноармейцы — все хотели взглянуть на знаменитого разбойника.

— Что он сказал? — спросил командир. Ася пожала плечами. Исламбек улыбнулся краешком губ. — Ты уж скажи по-русски, чтобы мы все тебя поняли, — громко предложил командир и тоже улыбнулся. Он был рад редкой удаче — банда, за которой охотились больше года, обезврежена в несколько дней!

Исламбек остановился и прямо посмотрел в лицо командиру. Пленник не выглядел побежденным. Он был на своей земле, и весь пейзаж — горы, высокие узкие тополя позади, поле тюльпанов вдалеке, — все это подходило к его диковатому восточному образу и будто бы поддерживало его.

— Ваша власть недолгая, — сказал он. — Народ не станет терпеть иноверцев. Вас все равно перебьют.

— Ну этого ты уже не увидишь, Исламбек, — громко сказал командир. Сказанное больше предназначалось красноармейцам. Исламбека было не переубедить.

— За меня отомстят, — ответил он.

— Жаль мне тебя, — покачал головой командир. — Мог бы жить как все, с семьей. Как, например, твой брат Арсланбек.

На это арестованный негромко огрызнулся по-своему и гортанно засмеялся.

Асе было неприятно смотреть на пленного, но она не могла оторвать глаз от него. Было что-то зловеще-притягательное в горящем взгляде, от которого веяло ненавистью. И только заметив у дальних палаток Вознесенского, Ася отступила и, отвернувшись, пошла навстречу мужу. Она не могла избавиться от мысли, что Исламбек какими-то нитями теперь связан с ней, с ее сыном, с ее мужем. Что невидимая чаша весов удерживает их всех в равновесии, и убери кого-то с этой чаши, все нарушится, все исчезнет. Не дойдя до Вознесенского, она оглянулась. Пленного увели.

— Вознесенский, его убьют? — спросила она вечером, когда они, по своему обыкновению, гуляли по городу.

— Да.

— Я не хочу. Я не хочу, чтобы его расстреляли. Лучше бы ты дал ему уйти за кордон!

— Что ты такое говоришь, Ася? Он никогда не уйдет, не отступится. Его жизнь в этой борьбе, в этой войне. Раньше с царем воевали, теперь с нами. Это их профессия, образ жизни. Исламбек по-другому не жил никогда. Забудь.

— Мне страшно, — призналась она. — Кровь за кровь… У меня такое ощущение, что его смерть принесет нам новые несчастья.

— Я вижу, ты засиделась дома. Стала рассуждать как аристократка. Суеверной сделалась… Нам в часть нужна стенографистка. Пойдешь?

— Пойду! — не задумываясь, ответила Ася.

Между тем Бухара жила своей вековечной жизнью. Убрали поздние фрукты, собрали грецкий орех. Поверх обычного платья для тепла и мужчины, и женщины надели чапаны.

Стало прохладно. Но разве прохладу туркестанской осени сравнишь с погодой хотя бы ярославского сентября? Вознесенские скучали по родным местам, но знали — не скоро Алексея переведут в Россию. Неспокойно было в Бухаре.

***

Ася стала работать в части у мужа стенографисткой. Научилась быстро записывать и печатать на машинке. Когда возвращались с Алексеем домой, издали высматривали старую чинару, на которой обязательно в это время висели Маруся с Юликом, ожидая их возвращения. Вечерами они частенько отправлялись гулять по городу — Юлиан верхом на плечах отца и Ася с Марусей.

Однажды Зульфия принесла из города новость — Арсланбек бежал.

— Куда бежал? — не поняла Ася. — Откуда бежал?

— Взял старшего сына и ушел за перевал. А всех жен оставил. В его доме теперь стон стоит.

— Как же так? Пятерых жен с детьми оставил, пусть как хотят?

— Ну да. Жену-то он себе новую возьмет, а сын — наследник. Их было два наследника в семье — Исламбек и Арсланбек, а теперь Исламбек расстрелян, остался один Арсланбек. Арсланбек стал главным. Забрал золото семьи, спрятанное в горах, и ушел за перевал.

— Ловко.

Впрочем, бегство Арсланбека несколько успокоило Асю, у которой из головы не шли слова Исламбека о мести. Отряд разгромлен, брат убежал — мстить некому. Страх уже несколько притупился и стал забываться, когда однажды вечером чинара возле дома Зульфии оказалась пуста.

У Аси сердце кольнуло. Никогда мальчик не пропускал момент их возвращения. Что-то случилось.

— Бегают где-нибудь, — предположил Алексей.

Она ничего не сказала, но когда во дворе им навстречу выбежала перепуганная Маруся, Ася поняла, что предчувствия не обманули.

— У Юльки жар! — выпалила Маруся. — Весь горит и дышит тяжело!

Юлиан лежал на сундуке, покрытом одеялом. Рядом сидела Зульфия, прикладывала к лицу ребенка мокрое полотенце.

Увидев мать, мальчик молча протянул руки. Из его груди вырывался сиплый хрип.

Ася держала сына за горячие ладошки.

— Что это, Алеша? — тревожно спросила Вознесенского. — Он вчера еще был совсем здоров! Что это?

— Я привезу фельдшера, — бросил Алексей и ушел.

Зульфия принесла кумган с горячим питьем, но едва Ася попыталась влить ребенку хоть глоток, он начал задыхаться и кашлять.

Маруся заплакала.

— Маруся, принеси уксус! — приказала Ася, не позволяя себе расслабиться ни на миг. — Принеси чистой воды и налей в блюдо.

Она протерла горячие ручки и ножки ребенка, но он продолжал пылать.

Время повисло над домом Зульфии, не хотело двигаться. Казалось, Алексей отправился за фельдшером очень давно, но их все не было.

Фельдшер прибыл поздно ночью. Осмотрев больного, покачал головой:

— Похоже на скарлатину. Но возможно, и дифтерит. Чтобы поставить точный диагноз, необходимо подождать. Если появится сыпь, то…

— Ждать? Но чем же помочь ребенку? Ему трудно дышать, у него жар!

— Нужно подождать. Пока подавайте жаропонижающее.

К утру стало ясно, что у Юлиана дифтерит. Облегчения не наступало. Ася не отходила от постели слабеющего сына. Едва она пыталась подняться за какой-нибудь надобностью, мальчик открывал глаза и еле слышно просил:

— Мамочка, не уходи!

Вознесенский вновь привез фельдшера. Тот ввел противодифтеритную сыворотку. Но и следующий день не принес облегчения. Юлиан страшно ослабел. К вечеру он уже никого не узнавал, лекарства принимать не мог. Из груди его вырывался мучительный хрип, который слышен был даже на террасе, где нервно курил Вознесенский. В доме все стихло. Не слышно было шумных детей Айгуль и Усмана — никто не бегал во дворе. В доме поселилась беда.

Ася отправила Марусю к соседке, сама достала из-под белья глубоко запрятанные две иконы — Спасителя и Богоматери. Она молилась, а хрипы сына сотрясали воздух.

Она просила о чуде, но знала, что недостойна чуда. Она отодвинула веру, спрятала ее глубоко, приняв условия жестокой игры под названием жизнь. Она подчинилась — убрала иконы, без которых не представляла себя с раннего детства. Бог дал ей ребенка и теперь забирает его. Но ведь он мог забрать и ее, Асю!

«Почему же ты всегда оставляешь меня и подвергаешь новым испытаниям? — вопрошала она. — Зачем? Лучше оставь это невинное дитя и забери меня!»

Слезы она выплакала за эти долгие дни, их не осталось. Она лишь повторяла, глядя сухими глазами в синюю тьму ночи: «Почему ты оставляешь мне жизнь всякий раз, когда я оказываюсь на краю пропасти? Зачем мне жизнь без него?»

День оказался еще тяжелее, чем ночь. Ребенок таял на глазах. Ася стояла на коленях рядом с постелью и держала сына за руки. К вечеру не осталось надежды.

Личико сына совсем посинело, глазки закатились. Ася дотронулась до ножек — они были холодные.

Вошел Вознесенский, сел напротив. Вот оно, пророчество Исламбека. Кровь за кровь. Этому нет конца. Но почему — ребенок?!

Они оба были рядом, когда Юлиан сделал последний вздох. Алексей закрыл ребенку глаза.

Долго сидели молча. Ася — как каменная, Алексей — обхватив голову руками. Затем она поднялась и, пошатываясь, подошла к столу.

Ася зажгла свечи и достала Священное Писание.

— Я хочу, чтобы все было как нужно, Алеша. Почитай над ним Псалтырь. Больше некому.

Губы Вознесенского беспомощно дернулись. Он посмотрел на жену воспаленными от бессонницы глазами:

— Не могу я, Ася. Какой из меня теперь псаломщик? У меня руки по локоть в крови!

Она с минуту смотрела на него, не понимая.

— Ничего, Алеша, ничего. Читай.

Ася двигалась, как во сне. Она доставала чистую одежду сына, из простынки сделала саван, обмыла ребенка. Все эти скорбные необходимые действия производились под тихое чтение Псалтыри.

Похоронили Юлиана на солдатском кладбище за городом. Первое время Ася не могла совсем находиться дома, каждый день уходила на кладбище, погружаясь в тоску о сыне всем существом. Несколько месяцев короткой здешней зимы Ася прожила как в чужом сне — не узнавая мест, людей, не имея желаний. Она не ходила на работу. Не могла заставить себя пойти на базар. Это могло продолжаться бесконечно, если бы не Зульфия.

Однажды она зашла и застала свою постоялицу без движения лежащей на кровати. Ася смотрела в одну точку и не отреагировала на появление хозяйки.

— Совсем плохо, Асия! Поднимайся!

Ася и не подумала послушать Зульфию. У нее не было никакого желания двигаться.

— Твой сын теперь на небесах. Аллах принял его к себе! А ты тоской смущаешь дух сына, не даешь покоя! Ему хорошо, а ты делаешь, чтобы было плохо.

— Я хочу, чтобы он забрал меня с собой.

— Не гневи Аллаха. Каждому свой срок.

— Ты знаешь, я много раз была на волосок от смерти. Всякий раз я хотела остаться жить ради ребенка. А теперь — зачем?

— Когда-нибудь ты узнаешь это.

Ася поднялась:

— Ты в самом деле так думаешь?

Узбечка часто закивала.

— Но что же мне делать? Я ничего не хочу, ничто мне не мило!

— У тебя муж есть. Работа есть. Ходи на работу. Руки-ноги есть. Марусю замуж отдай. Ваш Федул снова ее в поле на лошади возил. Смотри, Асия, плохо будет! Девушка, что тот персик — переспеет, никто есть не станет!

Ася пересилила себя, поднялась, навела в комнатах чистоту, напекла лепешек и по русскому обычаю раздала соседским детям — на помин.

Вечером, когда пыль от копыт привела к их воротам красноармейца Федулова, Ася пригласила его в дом и поговорила с ним при закрытых дверях. Оказалось, красноармеец имеет серьезные намерения и девушку соблазнять не собирался. И если сама Августина Тихоновна и, конечно же, товарищ комиссар позволят, то он с радостью сделает предложение. Что и произошло в скором времени, в великому удовольствию краснеющей и смущенной Маруси.

Свадьба была скромной, но, однако же, молодые получили подарки — бронзовый кумган с блюдом от Вознесенских, от Зульфии — ковер ручной работы, а от Айгуль и Усмана — казан для плова. Подарки погрузили на серого приземистого ослика, и Федулов увез молодую жену в расположение части.

Каждый день теперь супруги Вознесенские ходили на солдатское кладбище. И почти каждый день на этом кладбище появлялись новые могилы с красными звездами. Кладбище росло. Могилка Юлиана, только недавно бывшая на краю, теперь оказалась в самой середине.

Здесь лежали молодые ребята, Вознесенский знал их всех. Он молча плакал, обходя ровные ряды. Асины глаза оставались сухими — она застыла внутри себя и сама себе напоминала высохшее дерево, зачем-то оставленное у восточных городских ворот.

— Для чего это все, Вознесенский?

— Это наша жизнь, Ася.

— Нет, это не жизнь! Мы убиваем, нас убивают. Кому от этого лучше? Где выход?

— Так было всегда, и ты это знаешь.

Пустынное, однообразное кладбище — без деревьев и цветов. Покой и равнодушие витали здесь.

— А знаешь, Алешка, я больше не хочу жить.

— Не смей так говорить!

— Не сердись. В самом деле не хочу. Я устала, я не могу больше! А ты — хочешь?

Она смотрела на него и думала, что он должен чувствовать то же, что и она. Каждый день приносит новую кровь и ложится новым пятном на отягощенную совесть.

— А я хочу! — Вознесенский взял ее за плечи и встряхнул. Посмотрел прямо в глаза. — И хочу — с тобой! И мы будем жить, Аська, слышишь? И ты еще родишь мне сына, и мы вернемся в Любим, и мы с ним будем уходить на рыбалку, а ты — провожать нас до оврага.

Но эти слова не находили в ней отклика. Она оставалась одна со своим большим горем, и муж не мог пробиться к ней и обогреть ее.

Они стояли, потерянные, возле русского кладбища с красными звездами вместо крестов, а с минаретов города протяжно кричали муэдзины.

К Новому году в Любиме навалило столько снега, что бревенчатое здание начальной школы только трубами своими обозначало в окружающем пейзаже свое присутствие. Из окон класса, где работала Маша Вознесенская, дети видели белую снеговую стену. Сторож не успевал расчищать дорожку, и на помощь ему частенько приходил отец Дмитрий. Школа, пуская в прозрачное небо ровные вертикальные дымы, плыла в океане снегов подобно ковчегу, на который Ной забыл позвать каждой твари по паре, а взял только одних детей — полуголодных, кое-как одетых, ничего не знающих ни о самом Ное, ни о том, кто пришел после.

Тридцатого декабря в школу привезли елку. Кое-как протащили в снежный тоннель и оставили оттаивать в коридоре. По школе пополз волшебный запах праздника — оттуда, из Машиного детства, когда еще Рождество приходило вперед Нового года, а не наоборот, как теперь.

Установили елку только после обеда, детвора собралась наряжать: в классе на партах ждали своего часа самодельные украшения — рыбки и зайцы из папиросной бумаги, звезды из фольги, бумажные длинные цепи и маленькие восковые свечки.

На верхушке елки сторож укрепил звезду, и детвора приступила к священнодейству. Заканчивали украшать елку уже в сумерках. Засветили лампу, уселись вокруг нарядной красавицы на полу. Сторож заглянул, крякнул, бросил, ни к кому не обращаясь:

— Ну чем тебе не Рождество? И ушел, шаркая валенками.

— А что такое Рождество? — спросила Люба Мякишева, самая маленькая из всех.

Маша опустилась на пол, устроилась среди детей и начала рассказывать. Как живые, поплыли перед взорами детей картинки из далекого прошлого — перепись в Вифлееме, пещера, хлев, рождение чудесного младенца, звезда, появившаяся на небосклоне. Мудрецы Востока, отправившиеся на поклон новорожденному со своими дарами, коварный царь Ирод, решивший убить всех младенцев в городе, бегство святого семейства в Египет…

Вокруг Маши было так тихо, как никогда не бывало на уроках.

Время шло, но рассказчица и слушатели не замечали этого. Наконец сторож затрезвонил в колокольчик, и Маша спохватилась:

— Должно быть, поздно уже, ребята. Пора по домам.

— А что было дальше? Ирод нашел их?

— А у кого они остановились в Египте?

— Мы поговорим об этом в другой раз. Я вам обещаю.

Выйдя на крыльцо, Маша обнаружила, что уже совсем стемнело — яркие, промытые звезды весело мигали с небес. От дыхания пар валил, а под ногами вкусно поскрипывал снежок. На душе у Маши в тот вечер было так празднично и так светло, как бывает только в детстве после причастия.

А неделю спустя ее вызвали в отдел Наркомпроса. Начальник — дядечка в пенсне, которого Маша хорошо знала и который не раз помогал ей с пособиями, на этот раз встретил учительницу сухо и даже неприязненно.

Не предложив присесть, обрушил на нее ушат своего гнева. Говорил он быстро, глотая окончания слов, и потому Маша не сразу уловила — о чем он. Но слова «святочные посиделки» и «пропаганда» донесли до нее смысл.

Когда поняла — стала молиться.

Накричавшись, начальник отдела Наркомпроса уселся в свое кресло и уставился на стоявшую перед ним учительницу. Да она, похоже, не слышит его!

Выглядит вроде обычно — длинная юбка, жакет, светлая шаль. Образованная. Но, как назло, дочь попа и жена попа. Это надо же, как не везет!

Как с такой работать? Что ей втолкуешь? Разве она в состоянии понять, что он на преступление идет, позволяя ей до сих пор работать в школе? Узнают об этом в области, спасибо не скажут.

А кого ставить? Кто детей учить будет, если ее уволить? Учителей у них не пруд пруди.

Учительница молчала, и начальник понял, что не дождется от нее слез раскаяния. Если бы она слезу пустила, он бы внушение сделал и отправил работать. Меры, так сказать, приняты. Но она продолжала упорно молчать.

Какое-то нарочитое достоинство читалось в ее молчаливой фигуре, и это обстоятельство особенно коробило его.

— Значит, вы, Мария Сергеевна, сознательно ведете с детьми разговоры на церковные темы?

Маша вскинула на начальника удивленные глаза. Подумав, согласилась:

— Сознательно.

— А вы, милочка, понимаете, что теперь за это бывает?

Маша молчала.

— Хорошо. Спросим по-другому. Вы, матушка, готовы в Сибирь отправиться за вашего Христа?

Маша посмотрела прямо в глаза начальнику, и он с удовлетворением отметил в ее взгляде некоторое смятение. Впрочем, это было лишь мимолетное впечатление. Уже в следующее мгновение она просто, без вызова, ответила:

— Готова.

Повисла пауза. Начальник шумно выдохнул, затем поднялся со своего кресла и развел руками:

— Что ж, дорогая Мария Сергеевна… Боюсь, что нам с вами, в таком случае придется распрощаться.

Маша вышла из Наркомпроса, медленно перешла площадь. Снег искрился так, что слезы выступили на глаза. Она вдруг подумала, что сегодня непременно напишет письмо Алешке с Асей в Среднюю Азию. Опишет нынешние снега, совершенно шикарную зиму. Ведь им там, в песках, так этого не хватает… Домашним Маша ничего не сказала, но потихоньку собрала узелок — теплые носки и белье. Она и в самом деле приготовилась, но прошли каникулы, ей было предложено уволиться, что она и сделала, хоть и жалко было бросать школу и класс. Маша ждала худшего, ее душа потихоньку готовилась все претерпеть. Но тянулась бесконечная зима, тянулись вверх пепельные дымы печных труб, и туда же, в небо, летели искренние Машины молитвы…

…Кончилась зима, скорее напоминавшая русскую осень, и новое весеннее цветение Бухары назойливо сулило перемены. Но Ася плохо верила посулам природы. Она жила, не зажигая внутри себя огня, полупотухшая, механически делая то, что привыкла делать всегда — крахмалила простыни, чистила мелом бронзовую посуду, сушила на плоской крыше инжир и тутовник, ходила на службу. Свою работу в части она считала благом, ибо та занимала много времени и давала возможность быть на людях. Вечерами по-прежнему втроем — с Зульфией и Алексеем — курили, Алексей — кальян, Ася — свою трубочку, а Зульфия посасывала насвой — смесь табака и опиума, иногда пили чай на террасе.

Вот только гитару она давно не брала в руки, и та висела на стене в качестве украшения, напоминая об уплывшей в дальние дали юности.

Едва успели сжиться с новостью об исчезновении Арсланбека, Бухару взволновала другая весть: в долине за городом русские устроили раскопки. Предположения строили разные. Одни говорили, что иноверцы ищут золото, спрятанное еще воинами Тамерлана, другие утверждали, что пришельцы хотят откопать священные письмена, где сокрыта тайна бессмертия. Так или иначе, новость не могла обрадовать жителей Бухары — русские вновь вторгались, нарушали покой предков.

Все эти новости Ася узнавала от соседки, но они мало волновали ее. Она, как грецкий орех, была закрыта в скорлупу своего горя. Вознесенский, глядя на жену, сокрушался — ну как достать ее из этой скорлупы? Ничто не могло пробиться, всколыхнуть в ней хоть какие-то эмоции.

Однажды вечером Алексей вернулся со службы расстроенным. Он молчал, курил, а затем позвал Асю гулять. Она собралась, и они отправились бродить. Они полюбили бродить за городом, в долине. Сейчас там буйствовали тюльпаны.

Они дошли до края долины, дальше открывалось песчаное поле с установленными по краю палатками. Вдалеке копошились люди, на веревке сушилось белье. Женщина в котелке варила похлебку.

— Вот и археологи. Подойдем?

Подошли, поздоровались. Вознесенский представился, разговорились. Оказалось — раскопки дали положительный результат. Уже кое-что удалось найти. А ведь стране нужна любая помощь. Кто-то воюет, а кто-то раскапывает клады.

Пожилой мужчина в светлой шляпе принес плоский ящик с экспонатами.

— Вот, украшение древней женщины. А это посуда. Монеты.

Вознесенский с интересом рассматривал. Ася смотрела вдаль, где по краю поля, соревнуясь с ветром, летел всадник. Это был русский всадник, но не из военных. Рубаха цвета здешнего песка пузырилась за спиной.

— Ваш товарищ? — поинтересовался комиссар у археолога, проследив взгляд жены.

— Наш. Это у него вечерняя разминка.

— Вы поосторожней со скачками. Места здесь неспокойные.

— А ваш командир нам красноармейцев для охраны выделил, — похвалился археолог.

— Знаете, как говорят — на Бога надейся, а сам не плошай. Ну, здравия желаю.

**

Вознесенские вернулись домой.

— У меня для тебя новость, — улыбнулся Алексей, наблюдая, как Ася механически расправляет постель. Поправила подушки, отогнула уголок одеяла. Все как всегда, но это не та Ася. Ее наполовину нет.

— Еще одна новость?

— Помнишь, я говорил тебе, что послал запрос командованию Артема о его переводе к нам?

— Ну.

— Так вот, пришел положительный ответ. Будем ждать гостей. Наконец-то познакомимся с его женой, все же тебе не так скучно будет.

Он с улыбкой ждал ее реакции. Он получил ответ еще утром, но берег свою новость на вечер.

Ася посмотрела на него и попыталась улыбнуться — знала, что он ждет от нее радости.

— Это здорово. Нет, в самом деле, я рада. Нужно будет приготовить для гостей Марусину комнату.

И они принялись обсуждать, что нужно сделать, что купить на базаре и что приготовить.

И последующие дни Ася занялась приготовлениями, хотя было неизвестно точно, когда именно ждать. Она отправилась на базар, чтобы пополнить запасы риса и специй для плова. Ася уже не опасалась ходить по городу одна. Вместе с потерей сына были потеряны и все ее страхи. Она шла по базару в своем обычном платье и соломенной шляпке среди скопища смуглых мужчин в тюбетейках и полосатых халатах — смотрела, пробовала, торговалась. Ее корзинка почти наполнилась, когда над самой головой раздалось:

— Августина!

Она не успела повернуться и взглянуть на говорившего, а голос уже узнала. Из ее рук взяли полную корзинку. Она повернулась — все тот же янтарный взгляд, только темные волосы слегка тронула седина.

— Вы?

— Августина… Я сначала не поверил глазам. Я узнал вас сразу, тогда вы приходили в лагерь с каким-то военным. Это невероятно! Здесь, на краю земли… Если бы вы знали, Августина, как я рад!

Она повернулась и пошла прочь из рядов. Лев шел за ней. Она прислушивалась к себе. Внутри что-то вздрогнуло, вздохнуло…

«Вот как… А у меня, оказывается, еще есть сердце. Но все ведь умерло, все давно умерло. Зачем ты так колотишься? Все прошло. Тише, тише…»

Она вышла на открытую площадку, отошла в тень высокой раскидистой алычи.

— Вот уж не ожидала, — сказала она ровно, внешне спокойно, глядя прямо ему в глаза. — Вы — здесь! Каким ветром?

— Я-то ясно, каким ветром, — работаю в экспедиции, добываю старинные ценности для молодой Страны Советов.

— Но ведь вы — архитектор.

— Да. Но к сожалению, теперь ничего не строят, — улыбнулся он.

Ася видела, что улыбка дается с трудом, что Лев взволнован, что он нервничает.

«А я спокойна! — похвалила она себя. — И мне все равно». Она удивлялась своему самообладанию.

— Знакомый археолог предложил участие в экспедиции, я согласился. Но вы-то? Вы как мираж в пустыне… Вначале я не поверил глазам. Думал — ошибся.

— Я здесь с мужем. Он военный.

— Ах вот как… Это вы с ним приходили в лагерь…

— А это вы скакали на лошади? Вы не меняете своих привычек.

— Привычек? Ну что вы, Августина! Разве возможно сохранить свои привычки в этом круговороте. Жизнь перевернулась с ног на голову. Но вы… вы такая…

— Мне пора идти, — сухо оборвала Ася.

— Я провожу! Не лишайте меня вашего общества, Августина, я прошу вас.

Он смотрел на нее умоляюще, без тени усмешки.

— Ну что ж, пойдемте.

Они шли неторопливо по узким улочкам Бухары и говорили.

Вернее, говорил Лев. Вероятно, он относился к той породе мужчин, которым годы только лишь оттачивают основные черты внешности, добавляя в облик некий шик. Даже утраты и пережитые трудности ложатся на их лица этаким налетом благородной красоты.

Его не портили ни простота выцветшей на солнце рубахи, ни льняные широкие штаны, ни старая шляпа. Разве что в глазах его, насмешливо-умных, появилась тревожная нервность.

— А здесь забавно, не находите? — говорил он. — После серого голодного Петербурга Бухара кажется раем.

На эти слова Ася лишь усмехнулась краешком губ.

— Боюсь, Средняя Азия не открыла вам пока еще своего лица.

— Да, я догадываюсь. И все же — я встретил вас. Я думал о вас, знаете…

— Я давно уже не та, Лев. И не нуждаюсь в сказках. Мы пришли. Всего доброго.

Забрала корзинку и быстро пошла к дому. Она ни разу не оглянулась.

Придя домой, разобрала принесенные с базара продукты, подмела пол, попыталась занять себя рукоделием, но не смогла. Подошла к зеркалу, застыла, пытаясь увидеть себя его глазами. Странно. Она ощущала себя старой, усталой, измученной, опустошенной. А из глубин мутного стекла на нее смотрела молодая женщина, лицо которой ничуть не старили строгая печаль и спрятанное в глубине глаз горе. Он запомнил ее девочкой, вчерашней гимназисткой, от которой, как она думала, теперь не осталось и следа. По каким же чертам он издалека узнал ее? По осанке? По прическе, которую она не меняла с тех пор? Все тот же «фокстрот», подчеркивающий линию подбородка. Неужели в ней все еще жива прежняя Ася?

Как бы то ни было, эта встреча не заслуживает того, чтобы думать о ней. Она достаточно думала о нем в свое время. Хватит.

Ей понадобилось усилие, чтобы привести свой внутренний мир в некоторое равновесие. Да и что это был за мир? Разорванные в клочья мечты.

И все же вечером, едва муж переступил порог, она встретила его словами:

— Алешка, давай уедем. — Она жадно смотрела ему в самые глаза.

— Что случилось?

— Давай уедем! Переведись куда-нибудь! Все равно куда!

Он прошелся по низкой комнатке.

— Для этого должна быть веская причина. Сейчас для меня это просто невозможно. Да и к тому же я Артема с места сорвал. Тебя кто-то обидел?

— Нет. Обними меня крепче, Вознесенский. Пожалуйста, давай постоим вот так.

В конце недели она отправилась на могилку сына. Как это делала обычно, набрала тюльпанов в долине, не доходя до лагеря археологов, и свернула к кладбищу. Когда возвращалась назад, то, погруженная в свои мысли, не заметила маячившую меж тополей фигуру в шляпе.

— Августина!

Она вздрогнула. Никто, кроме него, давно не называл ее так.

— Зачем вы пришли? Кажется, мы обо всем поговорили.

— Простите меня. Возможно, я покажусь вам назойливым, но поймите и меня. Здесь все чужое, и вдруг… Вы — человек из той, лучшей жизни. Я прошу вас, Августина, не прогоняйте меня. У вас что-то случилось? Чья это могила?

— Осенью мы с мужем потеряли сына.

— О… Я сочувствую. Это, конечно, глупо звучит, но я…

— Не надо.

Ему показалось, что она как-то странно, даже неприязненно на него взглянула.

— Мне нужно у вас спросить одну вещь, — преодолевая себя, сказал он.

— Спрашивайте.

— Вы тогда… так быстро исчезли из замка. Куда?

— Что? — Она внимательно взглянула на него. Ни тени усмешки не мелькнуло в его глазах. — Я исчезла?

— Я потом искал вас. Вы даже записки не оставили. Я ездил в город, но там вас никто не видел.

— Вы искали меня? Ну, знаете, Лев, это не смешно. Я и слушать не хочу этот бред. Утром в вашей комнате не было даже саквояжа. Я не могла предположить, что вы поступите так жестоко, но это было хотя бы честно. Не портите же теперь впечатление о себе! Я хотела все забыть, и мне это удалось. Зачем вы ворошите прошлое? Кому это нужно?

— Постойте! — Он попытался поймать ее за руку. — Да постойте же! Дайте мне сказать, я прошу вас.

Она быстро уходила, ее скулы пылали. Он догнал ее, схватил за руку, повернул к себе.

— Пять минут! Я прошу у вас пять минут. Возможно, жизнь свела нас в этой Тмутаракани, чтобы дать мне возможность если не оправдаться, то хотя бы загладить свою вину.

— Кому нужны теперь ваши запоздалые объяснения? Я не держу на вас зла. Не утруждайтесь.

— И все же. Давайте присядем здесь.

Ася села рядом с ним на склоне холма. Закурила.

— Я, как вы поняли, в те годы не ценил постоянства. Когда увидел вас, то сразу подумал: держись от нее подальше, Лев, это ловушка для тебя. Да, так и подумал. Ваши чистые глаза, ваше строгое лицо. Вы ведь даже не догадывались, Ася, как вы милы…

Ася молча курила. Все, что он говорил, было будто бы не о ней. Боже, разве теперь это важно? Ее ли это жизнь? Или, может быть, чья-то чужая? Неужели ей все еще важно, что делал Лев в то злополучное утро? Неужели это до сих пор что-то значит для нее? Она молчала.

— Но чем больше я находился рядом с вами, тем больше попадал под ваше влияние. Да, влияние, иначе я назвать это не могу. Видит Бог, я не собирался вас привязать к себе, не собирался воспользоваться вашим доверием, чтобы… Но вышло как вышло. Да, я просто убежал. Думал, что быстро забуду вас, как это бывало обычно, но все получилось иначе. Я ведь потом вернулся в Бужениново, искал вас. Это правда.

Ася помолчала какое-то время. Затем потушила папироску, положила в сумочку мундштук.

— Ну что ж, значит, так должно было случиться.

Она поднялась и быстро пошла по пыльной дороге к городу. Внутри все клокотало. Вся боль, которая давно улеглась и была погребена под слоем другой, более поздней боли, вдруг взорвалась, потекла, наполняя собой пепелище, оставленное смертью ребенка. Его ребенка. Боль рвалась наружу, требовала выхода.

Она шла и кусала губы, чтобы не закричать.

— Августина! Подожди!

Как глупо! Она даже не может остановиться. Она не может остановиться и спокойно сказать ему, что все в прошлом и что она торопится к мужу. И что там, в Буженинове, была лишь ее первая любовь, которая, как известно, проходит.

Потому что если она остановится — все пропало.

Он догнал ее и пошел позади.

— Я хочу знать, что было с тобой потом.

— Тебя это занимает? Ну что ж. Я вышла замуж за человека, который меня любил всегда, и уехала с ним. А тебя забыла. Ты это хотел знать?

— Я думаю, все было несколько иначе. Ты была в отчаянии. Так? Ты и замуж вышла от отчаяния, ведь ты меня любила, Августина! Более того, я был твоей детской мечтой.

— Тебя это мучило? — спросила она, сумев справиться с голосом. — Ведь ты-то не любил меня.

— Это не так. Да, я явился в Бужениново, чтобы поволочиться за хозяйкой. В прошлый мой приезд, как мне казалось, она делала мне авансы. Приехал, а тут этот доктор. Я, конечно, злился, это все было. Но там была ты. Ты вносила в ту атмосферу что-то свое, ты была противодействием всему, что там было. Ты так смотрела на меня, что я испугался. Глупо, конечно, но я боялся серьезных чувств, я всегда избегал их. Я боролся сам с собой. Я уговаривал себя, доказывая, что у тебя полно несовершенств, что ты провинциальна… Но позже, когда я потерял надежду тебя отыскать, понял, что обманывал себя.

Ася слушала и старалась не смотреть на него. Смотреть было еще больнее, чем слушать. Все в нем — губы, янтарные пронзительные глаза, даже то, как он наклонял голову при разговоре, — все напоминало ей о сыне. Все напоминало ей о нем самом, прежнем. Она не могла находиться рядом с ним — его волнение, его нервное напряжение передавались ей, она словно находилась рядом с паровозной топкой. Ее руки горели, лицо горело. А он был бледен. Она отвернулась.

— Все эти годы, что бы ни происходило со мной, я помнил о тебе.

— Зачем ты мне все это говоришь? Зачем мне это теперь?! Уходи, я не хочу этого слышать, понимаешь? Мне больно! Уходи.

Она торопливо пошла, а потом побежала. Она бежала почти до самого дома.

Завидев чинару, пошла тише. Нужно выровнять дыхание. Нужно привести себя в порядок. Нужно положить этому конец.

Весь остаток дня внутри ее что-то происходило. Словно все ее процессы жизнедеятельности, проходившие последнее время в замедленном, спящем ритме, вдруг проснулись и потекли с другой скоростью.

Алексей примчался с цветами и радостным известием — Артем приезжает, завтра встречать. Ася осталась холодна к новости. С удивлением она прислушивалась к себе.

Весть, что к Вознесенским приезжает брат с женой, быстро облетела дом. Встречать гостей на террасу выбежали Зульфия, Айгуль и Усман, дети облепили чинару.

— Едут, едут! — закричали с верхних веток.

Арба, переваливаясь, подползла к воротам. Первым появился Алексей, за ним — широкоплечий, возмужавший Артем под руку с маленькой стройной женщиной, в облике которой мелькнуло для Аси что-то неуловимо знакомое. Что-то из детства. Вот женщина повернулась, взглянула на облепленную детьми чинару, и Асе показалось, что это фрау Марта вышла, чтобы сделать замечание.

Ася стояла на террасе в совершенном замешательстве, пока Артем не подхватил ее на руки, не закружил по двору:

— Ну что, наша команда в сборе?!

— Эй, медведь! — усмехнулся Алексей. — Не помни жену, она у меня женщина хрупкая.

— Ну ведь свою-то я не помял. — Артем бережно опустил невестку на землю рядом со своей супругой. Женщины взглянули друг на друга.

— Здравствуй, Ася.

— Эмили?!

Алексей разулыбался. Асино удивление было первой сильной эмоцией со времени смерти сына. Он тревожился за жену. Приезд семьи брата — это то, что необходимо сейчас им обоим.

— Сюрприз удался! — рокотал Артем.

И вот уже в суету включены все обитатели дома — дети таскают с арбы узлы и баулы, Айгуль и Усман накрывают дастархан в тени чинары. Плов, лаваш, разговоры ни о чем и обо всем сразу.

После, на террасе, сидя по-восточному на курпачах вокруг кальяна, Вознесенские говорят о том, чем наполнены были для них эти годы. И оказывается, что в несколько лет может вместиться так много, что только диву даешься. А то, что пережито как страшный кошмар, теперь, в теплой компании, вспоминается как приключенческий эпизод, и всем смешно. И спирт, привезенный Артемом, толкает Асю на то, что она выдает тайну — свой поход на свадьбу и появление разбойников в женском платье. Эмили слушает, открыв рот, Артем качает головой, а Вознесенский сердится, ворчит, но Асю не обманешь: в его глазах спрятаны любовь и надежда — жена оттаивает, оживает.

— Она у меня ничего не боится, — хвастается Алексей. — Она в Средней Азии как у себя дома.

— А я такая трусиха, — признается Эмили. — После смерти папы каждого шороха стала бояться.

— Не будем о грустном! — Артем нежно обнял хрупкую Эмили. — Предлагаю тост за наших женщин. Думаю, не так уж важно, смелая твоя жена или трусиха. Главное, чтобы она была надежной и преданной. За вас, дорогие.

Глаза у всех блестели.

— Артем! — воскликнула Эмили. — Ты совсем забыл — мы привезли фотоаппарат!

Ася поднялась:

— У меня предложение. Минуточку.

И вот на террасе появляются восточные одежды — халаты из хан-атласа, чалмы, тюбетейки. Зульфия приносит бронзовую посуду.

Из баулов извлекается чудо-аппарат — гармошка на треноге. Артем долго настраивает. Все облачаются в восточные одежды…

Снимок будет потом кочевать вместе с хозяевами в добротном альбоме — кожаном, умеющем хранить запах времени. Фотография передаст очарование жаркого восточного полдня, радость встречи, молодость и печаль. Мужчины на снимке сдержанно веселы. Алексей загорелый — кожа бронзовая, одного оттенка с кальяном. У Артема усы, как у командарма Буденного. Он смотрит в камеру немного хитровато. Эмили старается изобразить восточную женщину, но являет собой строгую матрону. Даже тюбетейка не помогла. Августина выделяется из общего настроя глазами. Они что-то таят. И на лице печать пережитого, никаким маскарадом ее не спрячешь.

Однажды, когда женщины вдвоем отправились к ручью за водой, Эмили, наблюдая, как в кумган тонкой струей бежит чистая вода, спросила:

— Ася, скажи… ты очень сердилась на меня за ту сцену… когда Алексей к тебе сватался?

Ася забрала кувшин, освобождая место для Эмили.

— Нет. Я быстро забыла.

— Ты любишь его?

Эмили не смотрела на Асю, но вся ее поза говорила, что она ждет ответа.

— Теперь… конечно. А ты Артема?

— Артем такой… Я не знаю, что бы я без него делала. Он меня просто спас в Ярославле. Когда мы встретились, он пришел, посмотрел, как я живу, и сказал: собирайся. И я ему сразу поверила, собралась и пошла за ним.

— Наверное, они все такие, Вознесенские. А я часто вспоминаю наш дом, фрау Марту, Богдана Аполлоновича, вас с Анной, детей…

— А Фриду Карловну?

— О! Фрейлейн, спина! Незабываемо!

— А Егор? Помнишь Егора? Знаешь, мама потом проговорилась, что папа' отдал его в солдаты. Как давно это было, Ася! Какие мы были глупые и счастливые… И не знали об этом. Ах, Ася, ты представить не можешь, что нам пришлось пережить в Ярославле в дни мятежа… Город был разрушен, белые на набережной расстреливали красных, потом красные в том же месте расстреливали белых. Городской Вал стал настоящей Голгофой. Папа не согласился принять участие в заговоре перхуровцев, мы готовились к отъезду. Но Петька… Ты же помнишь, какой он. Тайком записался, чтобы участвовать в мятеже. Папа его повсюду искал. Город горел, папа отыскал Петьку, привел и отправил всю семью, пока еще было возможно, прочь из города. У меня был жар, я была без сознания, и он остался со мной, чтобы после догнать наших вместе. Ах, Ася, я так виновата… Если бы не моя болезнь, не эта проклятая испанка!

— Не надо так, Эмили, Ты ни в чем не виновата. Судьба у нас такая…

— Папа неотлучно был со мной. Он нашел подводу, чтобы вывезти меня из города. Но его схватили… Ах, Ася, как это ужасно!

— Не надо, дорогая. Не вспоминай.

— Я ведь даже не знаю, живы ли мама, Грета, Анна и Петер…

— Будем надеяться, что они благополучно переправились за границу и теперь уже в Германии. Ведь у фрау Марты там родственники?

— Да, да… Я надеюсь, что у них все хорошо.

Они возвращались домой и не могли видеть, что из-за глиняного холма за ними наблюдает человек. Ася почувствовала взгляд спиной, обернулась. Не ошиблась — это был Лев. Он кивнул ей. Женщина торопливо пошла прочь. Когда оглянулась, он все еще стоял и смотрел ей вслед. Эмили заметила.

— Кто это?

— Так, один человек. Работает у археологов.

В другой раз он поджидал ее у тополей, когда она одна возвращалась из части. Он держал в руках охапку тюльпанов.

— Августина, здравствуй.

— Зачем ты пришел? Зачем ты караулишь меня, зачем?

— Ты так изменилась за эти годы. Знаешь, в тебе появилось что-то такое, чего раньше недоставало. Ты — как завершенная картина.

— Лев, я прошу тебя, не ходи за мной. Не нужно.

— Почему? Ты боишься?

— Не говори глупостей.

— Я все же скажу. Ты боишься своей любви ко мне. Она жива. Я ее чувствую. Дай свою руку.

Неожиданно для себя Ася повиновалась. Она не отняла руку. Его горячие пальцы переплелись с ее пальцами. Ася горела. Она чувствовала всю себя, как гудящий улей. Ей казалось, что тело звучит и звук этот слышен не только ей.

Лев наклонился и, притянув ее к себе свободной рукой, поцеловал в губы.

Все повторилось. Она словно попала в водоворот — ее уносило, и она ничего не могла сделать. В какой-то момент она оттолкнула его, отошла на шаг, оглянулась. Наверху, у городской стены, стояла Эмили и махала ей платком.

— Завтра я снова буду ждать тебя, — сказал он.

— Нет.

— Да.

Ася махнула Эмили в ответ и торопливо пошла навстречу.

— Кто это? — Эмили смотрела вслед уходящему Льву.

— Один человек.

— Археолог, это я уже слышала. У тебя с ним роман? Ася не ответила.

— Ты извини, Ася, что я спрашиваю, но… Как же… Я думала, ты любишь Алексея?

— Я люблю Алексея, Эмили. И до сих пор была уверена, что забыла того человека, давно забыла, но… Он появился, и я сама не своя. Это сильнее меня, понимаешь? Он смотрит мне в глаза, и я не принадлежу себе. Он берет меня за руку, и я обо всем забываю…

— Ты?! Ты всегда мне казалась такой разумной, с большим самообладанием. А сейчас ты мне напомнила Анну. Как можно, Ася… Алексей тебя так любит, со стороны ведь сразу заметно, кто из двоих любит больше, так вот — у вас это он. И ты хочешь…

— Я ничего не хочу! Что ты понимаешь? Я потеряла ребенка, мне казалось — я ничего уже не хочу. А появился Лев, и я стала ощущать себя живой. Алексей здесь ни при чем.

Эмили смотрела на нее со страхом. Ася вздохнула:

— Эмили, не надо так переживать. Я сама все понимаю. Я завтра поговорю со Львом и положу конец этим встречам.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Эмили недоверчиво покачала головой.

На другой день Ася возвращалась домой, и сердце ее то замирало, то принималось гулко колотиться. Издалека она увидела одинокую фигуру среди тополей.

Она приблизилась, намереваясь сказать то, что обещала Эмили. Лев взял ее за руку, и… она все забыла. Он вел ее к каким-то ветхим строениям на краю хлопкового поля. Они зашли в заброшенную саманную хижину. Она ничего не успела сказать — его губы помешали. Губы, руки — она была в плену. Его руки делали с ней что хотели. Она уже не понимала, где кончается она сама и начинается он. Они упали на солому, ее шляпа от солнца слетела и покатилась в угол.

Потом лежали и смотрели в пустую глазницу окна, где помещался крошечный клочок неба.

«Что я делаю? Что я делаю? Как я могу…» — плавали обрывки мыслей.

Лев первым нарушил молчание.

— Мы уедем, — сказал он. — Мы уедем за границу, все будет хорошо. Я все подготовил.

— Ты с ума сошел. Я не сделаю этого.

— Не перебивай. Мы любим друг друга. Мы должны быть вместе. Я нашел проводника. Здесь есть тропинки в горах, местные знают. Мы уйдем через Афганистан. Доберемся до Европы, я буду работать. Это здесь архитектура в загоне, а там… Мы поедем в Австрию, я покажу тебе настоящий замок Фюрстенбергов. Мы купим небольшой домик где-нибудь на берегу Дуная или Рейна и забудем кошмар этой жизни. Ты слышишь меня?

— Слышу.

— Завтра к ночи, в десять, я буду ждать тебя здесь. Возьми только самое необходимое.

— Нет! Я не приду.

— Посмотри на меня.

Ася посмотрела ему в глаза. В них плавился янтарь. Она чувствовала себя бессильной перед этим взглядом. Он завораживал ее.

— Ты придешь. Я буду ждать.

Ася не помнила, как оказалась дома. Она невпопад отвечала на вопросы домашних, не замечала тревожных взглядов Эмили и вопросительных — мужа. Она то принималась много говорить, то надолго замолкала, глядя куда-то в одну точку. Вечером на террасе она вдруг согласилась спеть. Алексей принес гитару. Ася оглядела террасу горящим взглядом и запела:

Я все еще его, безумная, люблю.

При имени его душа моя трепещет,

Тоска по-прежнему сжимает грудь мою,

И взор горящею слезою блещет…

Я все еще его, безумная, люблю!

Как только она окончила романс, Эмили вскочила и прошлась по террасе.

— Это Жадовская? Я помню, помню, Зоя Александровна любила ее.

И Эмили принялась преувеличенно оживленно болтать, будто пыталась заслонить собой внезапную откровенность Аси. Стали вспоминать детство, проделки Алексея, совместные пикники, и возникшая было неловкость сгладилась. После Эмили утащила Асю в комнату и накинулась на нее:

— Что ты делаешь, Аська? Не смей так с Алексеем, поняла? Он не заслуживает этого!

Ася смотрела на подругу несколько отчужденно:

— А что, если я люблю двоих? Что же делать? Или тебе это непонятно?

Ася горько усмехнулась и уставилась на Эмили. Та стушевалась под этим взглядом.

— А ведь ты тоже любишь двоих, Эмили?

— Я… — Эмили покраснела. Отступила на шаг, споткнулась.

— Ты по-прежнему неравнодушна к Алешке. И я могу тебя понять. Но тогда не лезь мне в душу, Эмили, прошу тебя!

Они вернулись к мужьям и как ни в чем не бывало стали болтать о пустяках. Но все же, когда Артем с Эмили ушли к себе, Алексей спросил:

— Что с тобой, Ася? Она пожала плечами.

— Мне что-то неспокойно за тебя, боевая подруга. Завтра у нас небольшая вылазка в горы, можешь в часть не ходить. Отдохни-ка немножко дома.

— В горы? Надолго?

— Как обычно, Аська, ты же знаешь — как получится.

— Алексей, я тебя очень прошу: возьми меня с собой!

— Да что случилось? Ты же знаешь, это исключено. Там, между прочим, стреляют.

— Мне все равно, я не боюсь.

— И все же ты чего-то боишься. Опять что-то скрываешь от меня? Ну-ка…

И Вознесенский попытался обнять жену. Она выскользнула, отошла к перилам, уткнулась лбом в решетку. Она стояла так очень долго. Зыбкие звезды высыпали на бархат неба, над плоской крышей качался белый рожок луны. Ночь, наполненная вязкими, тягучими звуками природы, не соответствовала внутреннему звучанию Аси. Извне до нее доносились чуть слышное журчание воды в арыке, неясный шорох змеи в соломе, шуршание мышей, вздохи деревьев и стук упавшего яблока. А внутри кровь неслась по венам, сердце выстукивало чечетку. Ледяные пальцы трогали горячие скулы, а сжавшийся в комок желудок заставлял ощущать горечь во рту. Горько, неспокойно было Августине в этот час. Тот, кто хоть раз в жизни ощутил силу настоящей страсти, знает, что на какое-то время голос ее способен заглушить все другие голоса. Сила эта способна смести на своем пути строения, трепетно воздвигаемые человеком всю свою жизнь. Однако же чуткая душа и в эти роковые минуты способна расслышать тоненький голосок, слабо напоминающий о том, что страсть — это еще не все… И эта слабая помеха способна внести горечь даже в самый сладостный мед любви…

Ночь, обволакивая женщину, заставляла испытывать страх, ни на что из пережитого не похожий. И Августина ждала утра.

Но и утро не принесло покоя. Целый день она бродила сама не своя, перекладывая предметы. То выходила во двор, то возвращалась, чтобы вновь наткнуться взглядом на вещи Алексея — портупею, чайную чашку из любимского дома, картину Ивана, на которой Троицкий ансамбль и сторожка на берегу Учи.

Вещи эти, казалось, наблюдали за передвижениями Августины и все понимали. К тому же Эмили бросала тревожные взгляды и несколько раз пыталась подступиться с расспросами. Ася уклонялась от разговоров, но от этого не становилось легче.

Все, что было сейчас вокруг нее, сегодняшнее время каким-то образом отодвинулись. Словно она сама, та, прежняя, вчерашняя влюбленная гимназистка, выплыла из прошлого. Она требовала свое — свою страсть, не прожитую в полную силу, неисполненные желания, оправдание всех страданий, пережитых после. Она была моложе, сильнее и безрассуднее Аси теперешней. И с ней было не совладать.

К вечеру ее состояние стало невыносимым. Единственное место, которое, как она надеялась, могло внести какую-то ясность, это могила сына, и она отправилась туда.

Знойный вечер не принес прохлады. Воздух был тяжел и густ, солнце плавилось, лениво подползая к своей западной гавани.

Здесь, в Бухаре, ночь наступала всегда неожиданно. Вечер кажется бесконечным, но впечатление это обманчиво — ночь подстерегает его у края неба и обрушивается, вмиг захватывая в свои объятия всю округу целиком.

Ася знала это, но продолжала сидеть на могилке сына, как на единственном острове спасения для себя. Это место избавляло ее от необходимости выбора, и зыбкая надежда избежать его существовала для нее только здесь.

Но она ошибалась.

— Августина!

Лев появился из-за деревьев. В этот момент, как занавес, на Бухару упала искристая ночь. Он подошел к ней, взял за руки. Мгновенно по рукам побежали невидимые потоки, кровь застучала в животе и в висках.

— Я знал, что ты придешь сюда. Пойдем.

Прежде чем она ответила, его губы нашли ее рот. Звезды закружились над головой вместе с черными силуэтами деревьев.

— Все будет хорошо, пойдем, — тихо повторял он, увлекая ее за собой. Она двигалась как во сне — не видя дороги, не различая иных звуков, кроме стука собственного сердца.

Они отошли довольно далеко от кладбища, когда со стороны воинской части до них донесся стук копыт. Это был одинокий всадник, и он торопился.

Ася остановилась.

Лев тянул ее за руку.

— Пойдем, нам нужно торопиться.

— Это Федулов, — сказала Ася, безошибочно узнав красноармейца по белой курчавой голове, мелькающей меж деревьев.

— Бог с ним, пойдем.

— Нет, ты не понимаешь. Что-то случилось. Он скачет один ночью в город. Он едет к нам, это ясно.

— Тебя нет, Ася. Забудь. Проводник не будет ждать, нам нужно идти.

— Это Федулов. Может, что-то с Марусей. А может… Ты не понимаешь, я должна знать!

Лев что-то говорил ей, обнимая за плечи, но она не слышала его: она вся была устремлена туда — вслед за лошадью красноармейца Федулова. Она вдруг ясно почувствовала, что не может не узнать, что случилось, ведь зачем-то он несется ночью, подвергаясь опасности, в город.

— Ася, я не пущу тебя. Я люблю тебя, Ася! Ты нужна мне, не уходи!

Но она молча уходила от него, в темноте натыкаясь на камни, попадая ногами в ямки вырытой глины, падая и карабкаясь наверх, чтобы срезать путь.

— Э-эй! — громко крикнула она, но Федулов не слышал. — Э-эй!

— Кто здесь?

Всадник остановился у городских ворот. Конь нетерпеливо перебирал ногами.

— Это Вознесенская, — задыхаясь, объяснила Ася, карабкаясь на холм. — Что случилось?

— Августина Тихоновна? Вы здесь? Федулов спешился. Помог ей подняться.

— Я к вам.

— Я уже поняла. Что-то с Марусей?

— Нет. Алексей Сергеич ранен. За вами посылать было не велено, идет операция. Но мы с Марусей решили — негоже это.

— Ранен?..

Ася опустилась на землю у ног коня.

— Да вы не волнуйтесь, там доктор. Но все же ранение тяжелое. Я подумал…

— Я еду с тобой. Поворачивай.

Федулов помог Асе подняться в седло. Она ни разу не оглянулась в темноту, где остался Лев.

Они мчались, и ночь гналась за ними. Но вот уже костры воинской части.

Большая палатка лазарета была освещена изнутри желтым светом керосиновых ламп. У входа дежурил красноармеец и Асю впустить внутрь отказался.

— Идет операция.

— Где командир? — звенящим от волнения голосом спросила Ася.

Красноармеец кивнул в сторону палатки, откуда уже шел к лазарету высокий худощавый командир Щедрин.

— Я хочу знать положение моего мужа, — все тем же звенящим голосом проговорила Ася. — Рана опасная?

— Задето легкое. Потеряно много крови. Но будем надеяться на лучшее, Августина Тихоновна. Идет операция.

— Кровь нужна? У нас с ним одна группа крови.

— Я спрошу у доктора. Идемте.

Командир скрылся в палатке. Через минуту вышел Артем. Белый халат его был забрызган кровью. Артем наспех вытирал мокрые руки.

— Ася, ты? Кровь нужна, идем.

Ее привели в ту же палатку, где оперировали Вознесенского, только за ширму. Она видела сквозь белую ткань больничной ширмы преувеличенную тень мужа, лежащего на столе, видела, как вздымается его грудь, слышала свист, раздающийся оттуда. Артем крепко взял ее за руку.

— Не бойся, Артем, я не упаду в обморок. Делай, что нужно.

Сколько прошло времени? Может, час, может, больше. Ей велели лежать, потому что крови взяли много.

Ася осталась на кушетке и видела все, что происходит за ширмой. Видела, как устанавливают штативы с физраствором, как хирург колдует, зашивая, словно куклу, безвольное тело Вознесенского. Но оно дышит. Дыхание это прерывисто, трудно, неровно.

Ася, как заклинание, повторяла, следя за ирреальным теневым действом: «Дыши, дыши!»

И потом, когда в палатку просочился рассвет и тени от лампы стали синими, она повторяла, глядя на профиль, отпечатанный на белой ширме:

— Дыши. Дыши.

Чтобы ненароком не заснуть от слабости, то и дело щипала себя за руку. Ей казалось: засни она, и Вознесенский бросит дышать. Ася была уверена, что только ее волевое усилие заставляет его легкие вбирать и выбрасывать воздух.

— Дыши, Вознесенский, дыши…

Вошел санитар и потушил лампу. Тени исчезли.

Весной 1928 года ожившее было за годы НЭПа хозяйство Кругловых претерпевало новую катастрофу. Чайную с постоялым двором закрыли. Несколько лет семья занималась извозом, но и этот период закончился.

В день, когда Маша собралась навестить родителей своей подруги Сони, со двора Кругловых уводили лошадей.

Возле дома толпились любопытные — всем было интересно, как поведет себя Круглов, крутой нрав которого был хорошо известен в Останкове. Не скрывал Данила Фролович и своего отношения к колхозам.

— Кто вступает в колхоз? — говорил он. — Потомственные лодыри! Им терять-то нечего. А соблазн поживиться за счет чужого добра велик.

И вот дошла очередь и до добра Кругловых.

Ворота были распахнуты настежь, несколько молодых парней из колхоза тянули за поводья лошадей, нарочно не замечая стоящих во дворе хозяев.

Старшие сыновья Кругловых топтались у конюшни, угрюмо наблюдая за происходящим. Тетка Варвара краем передника утирала слезы, глядя из кухни во двор через окно. Обе снохи с младенцами на руках с крыльца созерцали сцену «изъятия живности в пользу колхоза».

С заднего двора раздавались удары топора и звуки раскалываемой звонкой древесины — Данила Фролыч намеренно не показывался на глаза властям. Спокойно видеть такое беззаконие он не мог.

Маша остановилась у ворот, ожидая, когда уведут лошадей. Но одна норовистая лошадка, видимо, самая молоденькая, встала как вкопанная, и седоку никак не удавалось стронуть ее с места. Он бил ее пятками, дергал поводья, все было зря. Парень краснел и злился. Никто из Кругловых не двигался с места.

Наконец откуда-то появился Кирька. Теперь это был молодой крепкий парень, в котором ясно читалось сходство с братьями и отцом.

Он подошел к лошади и, едва взглянув на седока, коротко бросил:

— Слезь.

Тот спрыгнул, обозвал лошадь упрямой дурой и отошел в сторону. Кирька потрепал лошадку по морде, обнял, что-то пошептал на ухо. Затем тихонько повел со двора.

Маша поняла, что явилась не вовремя, но тетка Варвара уже заметила ее и делала знаки из окна.

Гостью провели в горницу, и Маша лишь успела шепнуть Сониной матери, что привезла привет и письмо от Сони из Рябининой пустыни, то есть, конечно же, из коммуны.

В горницу вошел председатель сельсовета, сосед Кругловых, Павел Зотов. В руках он держал бумагу.

— Позови, Варвара, Фролыча, пускай распишется. Тетка Варвара выглянула в окно, позвала.

Данила Фролыч появился в том виде, в каком его оторвали от работы, — рубаха взмокла на спине и под мышками, в правой руке — топор. Увидев гостя, усмехнулся краем рта:

— Чего еще?

— Вот, ознакомься и распишись здесь, Данила Фролыч.

— Что это?

— Твердое задание по зерну и продуктам.

— Что?! Какое такое задание? Второе за весну? Да ты в своем уме, Павел? Задушить решили? Мало — лошадей забрали, зерна хочешь лишить в посевную? Не дам!

— Данила Фролыч, я тебе не советую артачиться. Хуже будет.

— Ты мне угрожаешь, что ли, Пашка? Испугать хочешь? Так я пуганый.

В горницу на крики отца стекалось все семейство Кругловых. Тетка Варвара потихоньку увела Машу в кухню.

— Тяжело вам, теть Варь?

— Не то слово, Машенька. Тяжело да страшно. Данила Фролыч смириться не хочет, властей не признает, да и то сказать, что хоть это за власть? Пашка Зотов сам полуграмотный да наглый. Сроду нам завидовал, чего от него ждать? Вон, слыхала, Ивана Архипова арестовали?

— Дядю Ваню? За что?

— Скотину свою порезал, чтобы в колхоз не отдавать.

— Жалко дядю Ваню, у него дети.

— Вот. А чего нам ждать? Данила Фролыч ведь не смолчит. Тетка Варвара вздохнула. Крики в горнице утихли. Хлопнула дверь. Тетка Варвара выглянула в окно.

— Ушел Пашка-то. Трясет бумагой,

На заднем дворе возобновились яростные удары топора.

— Ты к Соне ездила?

— Заехали с Митей. Нам по дороге было, решили заглянуть, давно не видались. У нее все в порядке, только скучает по дому. Простил бы Данила Фролыч ее, сколько лет уж… Пора помириться.

— Ох, Маша, с ним толковать… Я уж сколь пробовала — без толку. Разве на него батюшка ваш мог бы повлиять. Его он все же слушает.

— Вот письмо от Сони.

Тетка Варвара взяла письмо и стала читать, шевеля губами. Маша не мешала ей.

Маша Вознесенская за последние десять лет стала настоящей матушкой. Она во всем помогала мужу, дела прихода стали ее делами. Когда власти решили, что она, как верующая, учительницей работать не может, Маша смирилась, долго не горевала, встала у свечного ящика. И лицо ее всегда светилось улыбкой, для каждого находилось ласковое слово.

Это было совсем для нее не обременительно — пример матери помогал. Своих детей Маше и Дмитрию Бог не дал, все эти годы с ними вместе жили мать мужа, сестры и младший брат, осиротевшие после смерти отца Федора. Потом сестры Дмитрия вышли замуж, матушка Галина упокоилась на кладбище в Заучье. Теперь с ними остался только брат Миша тринадцати лет. Вот с Мишей втроем они и явились нежданно-негаданно в Рябинину пустынь, чем несказанно удивили и обрадовали Соню.

— Мари! Милая Мари! Как ты стала похожа на Александру Павловну! А Митя-то! Пардон, отец Дмитрий! Ну просто протоиерей!

Маша нашла, что Сонечка за последние годы здорово переменилась. В ее движениях появилась уверенная, решительная значимость и даже наметилась некоторая резкость, которую Маша объясняла тем, что Соне пришлось освоить трактор. А также из глаз Сони совершенно выветрилась прежняя мечтательность.

— Варвара, — позвала она дочку. — Показывай гостям хозяйство.

— Варя! Как выросла-то! — воскликнула Маша. Девочка девяти лет — в синей юбочке и красном галстуке — резво бежала от церкви-клуба, но, разглядев среди гостей матери попа в черном, споткнулась и перешла на шаг. Подошла — важная и хмурая. В глазах ее крылось что-то вроде осуждения. Вежливо поздоровалась.

— Познакомься, Варя, это Миша, брат отца Дмитрия. Девочка, хоть и пожала Мишину руку, все же держалась на расстоянии.

Она шла впереди компании и показывала: \

— Вот у нас мастерская. Здесь мы шьем одежду. Вот новые ясли для малышей.

— А школа у вас есть?

— В школу приходится пешком ходить, — ответила за Варю мать. — За пять верст в село.

— Церковь там есть? — спросил Миша.

— Зачем церковь? — презрительно пожала плечиком Варя. — Я пионерка. А ты разве нет?

Миша с улыбкой покачал головой.

— Как же ты живешь? — ужаснулась девочка. — Без отряда?

— Сам по себе.

— Как же так, сам по себе? — искренне не понимала девочка. Она оглянулась на мать. Но та была занята разговором со старыми друзьями.

Коммуна очень изменилась с тех пор, как Соня Круглова появилась здесь впервые осенним днем. Теперь одиннадцать новых добротных домов с мезонинами, широкими окнами, с резными наличниками появились на улице. Они с дочерью занимают один из них. Поодаль от поселка высятся три скотных двора, силосная башня, сенные сараи. Веселят глаз ветряная мельница, валяльно-катальная мастерская. Вечером поселок освещается электрическим светом от собственного движка.

— Теперь у нас есть и машинно-тракторная станция своя, — оживленно докладывала Соня. — И наше хозяйство признано лучшим в районе по итогам прошлого года. Думаю, мы первыми построим коммунизм для наших детей.

Маша с улыбкой слушала подругу и все ждала, когда же та наконец рассмеется или загрустит, станет прежней, но Соня с горящими глазами показывала друзьям свинарник, молочную ферму, столовую и баню. Она была полна энтузиазма.

Когда Маша собиралась навестить свою гимназическую подругу, она представляла ее несколько другой. Той, прежней Сонечке она везла новость, которой не могла поделиться больше ни с кем. Новость эта, чрезвычайно важная и волнующая для Маши, должна была быть столь же волнующей и важной для Сони. Для той, прежней Сони. Но теперь, слушая подругу, Маша сомневалась — рассказывать ли.

Новость эта в семье Вознесенских береглась, и с соседями ею не делились.

На прошлой неделе в субботу в городской собор пришел человек. Служили литургию, отец Сергий читал заздравные записки. Он знал всех своих прихожан, но незнакомца приметил не сразу, ибо был этот человек ничем не примечателен. Он скромно стоял в притворе. Одет незнакомец был в серое драповое полупальто и кепку. Это мог быть чей-то гость, а мог быть какой-нибудь инструктор из района. Впрочем, вторая версия отпала почти сразу, после того как отец Сергий обратил внимание на незнакомца. Тот купил свечку и поставил к праздничной иконе. Инструктор поостерегся бы делать такое. Итак, незнакомец выстоял службу, вместе со всеми молился, крестился и в завершении, как и все, подошел приложиться к кресту.

Поцеловав распятие, он поднял голову и тихо сказал:

— Отче, у меня для вас письмо.

Рука с крестом на какое-то мгновение замерла. Отец Сергий внимательно взглянул на человека, кивнул. Едва справляясь с волнением, протоиерей завершил обряд, ни слова не говоря, провел человека в библиотеку. Батюшка отчего-то сразу почувствовал, что письмо очень важное, что оно связано с кем-то из родных. Но, поскольку его принес не почтальон, а чужой незнакомый человек, оно могло принести любую весть — как очень хорошую, так и очень плохую.

В библиотеке незнакомец огляделся, прошел за стеллажи, выглянул в окно.

— Я должен быть уверен, что нас никто не услышит.

— Здесь вы можете не беспокоиться об этом, — заверил его отец Сергий. — Присядем. Откуда вы приехали?

— Я из Москвы. А письмо для вас просил передать человек, приехавший из Европы.

— Из Европы… — повторил отец Сергий, слушая, как гулко и тяжело, будто большой колокол, ударило сердце. «Георгий?» — возникла единственная догадка.

Незнакомец достал и положил на стол запечатанный неподписанный конверт. Поверх конверта он положил свою ладонь и внимательно взглянул на священника.

— Батюшка, я думаю, в этом конверте радостные новости. Но и радость иногда таит опасность для нас. Постарайтесь не волноваться.

Он с тревогой наблюдал за священником.

Отец Сергий надел очки. Дрожащей рукой взял ножик, разрезал конверт. Буквы — синие, чернильные, мелкие и ровные — сразу запрыгали перед глазами. Он зажмурился и приложил листок к лицу. Незнакомец покачал головой — примерно этого он и ожидал.

Священник сидел, уткнувшись лицом в письмо, не в состоянии прочесть его. Незнакомец тактично отвернулся. Затем встал и отошел к шкафам с книгами. Оттуда он краем глаза наблюдал, как батюшка читает, склонившись над клочком бумаги. Это письмо пересекло две границы, оно побывало в нескольких руках, прежде чем достичь адресата.

Время шло, священник все читал, нежно разглаживая письмо рукой, будто гладил по голове ребенка. Казалось, он забыл про посетителя. Наконец тот напомнил о себе, подойдя к столу.

— Это письмо от старшего сына, — сказал батюшка. — Мы десять лет считали его погибшим.

Письмо Владимира внесло свежий весенний ветер в старый дом у Троицкого оврага. Он писал, что чудом остался в живых, что спаситель его — прихожанин отцовского храма, Егор. Что избежать Гражданской войны Владимиру не удалось, волей судьбы он попал в ряды белого движения, воевал, а затем с остатками армии ушел за границу. Скитаясь на чужбине, он каждый день, каждый час помнит о них всех, невыразимо скучает по родному Любиму, и какие бы испытания ни выпадали на его долю, ему как маяк издалека светит родной дом. Он помнит каждое слово отца и матери и перебирает эти слова, как драгоценности.

Письмо Владимира было полно любви, оно содержало обращение к каждому из семьи, а в конце содержало приписку:

Маша, расскажи обо мне Соне Кругловой. Скажи, что я желаю ей счастья. Того, что было между нами, я никогда не забуду.

«Что было?» — подумала Маша, в десятый раз перечитав письмо брата. Соня ничего ей не рассказывала, кроме своих несбывшихся надежд.

Своим недоумением Маша поделилась с мужем, и тот сразу же спросил:

— Ты знаешь, кто отец Варвары?

Маша несколько секунд, не мигая, смотрела на Дмитрия, затем в беспокойстве прошлась по комнате.

— Да нет же, Митя, не может быть. Она бы поделилась со мной. Зачем было скрывать?

— И все же? Ведь мы об этом ничего не знаем. Когда у Вари день рождения?

Несколько дней Маша провела в раздумьях. И вот они с Митей в коммуне.

Маша наблюдала за подругой и раздумывала: сказать? Нарушить уравновешенную жизнь? Внести в Сонечкин с таким трудом налаженный мир новую смуту? Нельзя говорить.

Но как не сказать? Ведь Владимир просил — хотел, чтобы она знала… Однако он не представляет, как здесь все изменилось.

Пока Соня писала записку матери, супруги Смиренные спорили на крыльце.

— Она имеет право знать правду, — настаивал муж. — Она же молится о нем как об усопшем!

— Ты уверен, что она молится? По-моему, Соня целиком занята строительством коммунизма.

— Маша, не нам решать. Владимир просил передать.

— И что она станет делать? Поедет к нему? Она не жена, ее никто не выпустит.

— Она будет знать, что Владимир жив.

Перед самым отъездом, уже когда подвода ждала их на дороге и Миша с отцом Дмитрием немного опередили женщин. Маша обняла подругу и спросила:

— Соня, почему ты не сказала нам тогда, что ждешь ребенка от Владимира?

Соня споткнулась, остановилась.

— Откуда ты узнала?

— Догадалась. Скажи, а если бы ты вдруг узнала, что… Ну, что его не расстреляли тогда. Что он выжил…

Соня посерела лицом. Затем медленно, пятнами, на скулах проявился румянец.

В беспокойных глазах вспыхнул огонь.

— В тюрьме? В лагере? Маша, не молчи! Где он?

— Тише, тише, Соня. Он за границей. Мы не знаем точно где. Но он жив.

И Маша наизусть прочла Соне письмо брата. А последние строчки повторила несколько раз.

Потом Маше пришлось еще долго говорить, чтобы вывести подругу из состояния шока. Но подвода ожидала их, пора было уезжать. У Маши долго перед глазами стояла одинокая фигура Сони на проселочной дороге — в телогрейке, кирзовых сапогах и красной косынке. Но ни о чем таком Маша не стала рассказывать теперь Сониной матери. Постаралась поддержать — все-они теперь нуждались в поддержке.

Этой весной две церкви Троицкого ансамбля заняли под ремонтно-строительное управление. Службы пока еще проводились в одной, но и отец Дмитрий, и протоиерей знали наверняка, какая судьба ожидает приход. Ничто не обещало перемен к лучшему. В этот год отец Сергий занес последнюю запись в городскую летопись. Он привел в порядок все бумаги и подготовился ко всему, что бы ни произошло.

Его жизнь протекала как обычно, разве что в молитвах не вспыхивала более прежняя страстность, она уступила место спокойствию и покорности. Все в руках Божьих. Отец Сергий был готов равно и к новым испытаниям, и к тому, чтобы без сожаления покинуть этот мир. В душе его установилось равновесие. С матушкой Александрой они часто понимали друг друга без слов. На Пасху отец Сергий предложил отправиться в Рябинину пустынь — навестить внучку. Матушка словно ждала этого — у нее и гостинец был припасен — кулич и крашеные яички. Когда они появились у ворот коммуны, на площади возле церкви-клуба шел концерт. Дети в красных галстуках пели «Интернационал». Коммунарки и гости сидели на вынесенных из клуба лавках. Над сценой, сколоченной из грубых досок, висел кумачовый лозунг «В дни Пасхи работать по-ударному!».

Соня Круглова на концерт опоздала. Она возвращалась со смены, когда на краю поля ее окликнули:

— Софья Даниловна!

Она оглянулась и чертыхнулась про себя. Принесла нелегкая. Ленька Кожаный собственной персоной. Ленька мало изменился за последние годы, разве что слегка округлился да облысел. На нем была все та же кожаная куртка, только теперь без портупеи.

— Вы нас, Леонид Матвеич, не забываете.

— Не обольщайся, Круглова, случайно заглянул.

— Так вы шли бы к клубу, там концерт нынче.

— А я не хочу к клубу, Круглова. Я к тебе хочу.

И, не говоря лишних слов, Кожаный обхватил женщину руками, ухватил пониже спины, где кончалась телогрейка, сжал больно. Только Соня была женщина не хлипкая, она приподняла Леонида Матвеича и как-то так легонько в сторону отставила. Отряхнула его с себя и двинулась дальше.

— Круглова, ты зря это! — крикнул он ей вслед. — Я ведь не шутки ради это к тебе. Я знаю, что ты женщина серьезная.

— Знаешь, тогда чего лезешь?

— Я это… замуж выходи за меня.

Сонечка остановилась.

— Чего?

— Я, Круглова, тебя с ребенком возьму. И не посмотрю, что ты — дочь кулака. Будешь со мной как за стеной, Круглова. Я теперь в силе, у меня власть в руках.

Видя, что женщина молчит, Кожаный воодушевленно продолжил:

— Мы с тобой заживем, Соня…

И он снова приблизился к ней и ловко запустил руки под телогрейку. Соня коленку вперед выставила, и случайно так у нее это получилось — Кожаный от боли пополам согнулся, а она дальше пошла.

— Сука! — прошипел он ей вслед. Она не отреагировала, тогда он продолжил: — Подстилка белогвардейская! Знаю, от кого дите-то нагуляла!

Она остановилась и повернулась в его сторону. Кожаный почти распрямился, но все еще продолжал держаться за дерево.

— Вон, родственнички-то наведать прибыли, стоят у клуба, на внучку глазеют.

— Кто? — не поняла Соня.

— Поп с попадьей, кто! — гаркнул Кожаный. — Ну погоди, Круглова, достану я тебя!

Но Соня больше его не слушала. Она бежала в коммуну, на площадь, издали увидела Вознесенских, подбежала и обняла матушку Александру. На них оглядывались. Соня увела своих гостей к себе в дом, послала соседкиного мальчика за Варварой и совсем забыла про Кожаного, потому что такое человеческое тепло излучали эти двое, такое тепло, что она почувствовала себя маленькой и счастливой и очутилась в другой жизни. Она плакала, и матушка Александра плакала. А когда пришла Варвара, то строго уставилась на мать и покачала головой, как взрослая. Варвара не понимала, зачем материны гости так на нее смотрят, но не посмела возразить, когда батюшка поднял ее и усадил к себе на колени. Строгая девочка Варвара вмиг подпала под обаяние отца Сергия и воздержалась говорить с ним о вреде религии. Она даже согласилась отведать кусочек кулича и съесть яичко. Гости ей привезли книги. Здесь были сочинения Некрасова и томик Пушкина. На обложке одной из книг имелась красивая надпись: «Ученику третьего класса Владимиру Вознесенскому за успехи в учебе и примерное поведение».

А Ленька Кожаный шагал мимо сцены, возле которой толпились артисты

и зрители. Концерт подходил к концу, и, как всегда в завершение, вручали грамоты передовикам по итогам сева.

— Развели монастырь, блин! — проходя мимо Антонины Угодиной, зло профырчал он. — Попов на Пасху приглашают… Ну, поглядим-увидим…

— Каких попов, вы о чем, товарищ? — обернулась на его речи Угодина.

— У себя под носом не видите, товарищ председатель коммуны! — рявкнул Кожаный. Он вышел за ворота, сел в автомобиль и, наделав много шума, покинул Рябинину пустынь.

В семье Артема Вознесенского появилась на свет вторая дочка. После того как малышку вымыли и положили на стол пеленать, стало бесспорно ясно, что она, как и ее сестра-погодок, будет похожа на мать. Те же белесые бровки, ресницы, те же светлые глазки и беспомощные нежные уши.

Артем с семьей жил теперь в центральной части города, и Ася с Алексеем любили ходить к родственникам в обход, мимо медресе и фонтана, совершая заодно вечернюю прогулку. Лейтмотивом этих прогулок стала фраза, подобная фразе чеховских трех сестер.

— В Любим! В Любим! — начинал один из них.

— В Любим! В Любим! — подхватывал другой.

«В Любим!» — пелось и говорилось на разные лады, и предвкушением встречи с родиной окрасилась их последняя весна в Бухаре. Отсюда, из желтых песчаных далей, в знойном тяжелом воздухе далекий Любим виделся сказкой, сиял как мираж. Вознесенские были уверены, что возвращение в Любим положит конец их скитальческой кочевой жизни, внесет основательность в быт, и они наконец начнут жить так, как жили в своих мечтах. Еще одну надежду лелеяли оба, не говоря один другому, но все же догадываясь, что каждый об этом думает. Ребенок. Ася надеялась, что перемена климата, возможно, подействует на нее, ведь так бывает. Неужели же она после перенесенного тифа навсегда осталась бесплодной? Ей уже тридцать, годы уходят. Дети, которых одного за другим родила Эмили, заставили Асю по-настоящему страдать. Впервые за много лет она испытывала жгучую зависть и с трудом скрывала это. Потихоньку, таясь от Вознесенского, Ася молилась на образа, просила ребенка. И еще до отъезда, в разгар сборов, в суете расставания с обжитым местом, Ася вдруг заподозрила, что ее молитвы услышаны. Она боялась поверить. Но вскоре стало совершенно очевидно — она не ошиблась. На поезд в Ташкенте их провожали Артем и Федулов с Марусей. Все шутили, и много смеялись, и желали друг другу счастья, и, конечно же, встречи в России. Братья уговаривались о рыбалке на Обноре.

— Ты теперь, Алешка, человек гражданский, времени у тебя побольше будет, — внушал Артем. — Отоспись, нервишки восстанови, и вообще — береги себя, браток.

— Слушаюсь, доктор! — паясничал Алексей. Все разговоры о последствиях ранения он, как обычно, переводил в шутку.

И когда уже паровоз дал гудок и Ася с Вознесенским заскочили на подножку вагона, Алексей крикнул:

— Мы ждем ребенка!

В ответ на эту новость Артем подкинул вверх фуражку, Федулов выстрелил в воздух. Маруся долго махала вслед паровозу платком.

В духоте и тесноте поезда, где узбеки носили в медных чайниках кипяток для чая, где без конца кто-то что-то ел и запахи заставляли Асю страдать, Алексей вовсю шутил, развлекал беременную жену. На полустанке посреди пустыни он купил длинную шершавую дыню. Дыня оказалась невообразимо сладкой, таяла во рту. Ася ела и не могла остановиться. Когда сказала себе «стоп», руки по локоть были в сладком липком соке. Она отправилась мыться в тесную кабинку уборной. Алексей ждал жену в тамбуре. Поезд мчался. В опущенное окно кабинки влетал густой теплый ветер. Ася намылила руки по самые локти. Из тамбура до нее доносился шутливый басок Вознесенского — он пел. Она слушала и улыбалась. Раковина была тесная, приспособление, заменяющее кран, — низкое, Ася измудрялась, чтобы смыть водой пену с локтей. Когда ей это удалось, она подставила под воду ладони.

Все произошло в считанные секунды: вместе с мыльной пеной с безымянного пальца стекло обручальное кольцо, легонько звякнув о металл раковины, крутнулось в мыльном водовороте и исчезло в черной дыре.

Ася охнула и прислонилась к стене. Она четко представила весь путь своего кольца — как оно летит под колеса, как, сверкая золотом, скачет по рельсам. Как остается лежать меж серого, измазанного мазутом щебня… Сердце заныло, выталкивая на поверхность недобрые предчувствия.

Это плохая примета. Но Ася утаила свою потерю от мужа.

Рано утром на деревенской подводе Вознесенские въехали в родной город. Тюремный замок их встретил отсутствием креста. Не было крестов и куполов и на двух Троицких церквях. Они были попросту обезглавлены. На площадке перед колокольней стояли трактора и машины.

Во дворе дома Вознесенских копошились незнакомые люди.

Матушка первая увидела гостей из окна, выбежала на крыльцо, одарила их своей улыбкой, которая одна за сегодняшнее утро оказалась неизменной в облике родного города.

— Мы теперь занимаем верхний этаж, в нижний подселили жильцов, — объясняла матушка Александра, провожая гостей в горницу. — И Маша с Митей и Мишенькой теперь с нами живут.

Вечером в горнице был накрыт стол, за которым собралась семья. Разговор перескакивал с рассказов о Средней Азии на Любим, то уходил в прошлое, то застревал в настоящем, но старательно обходил будущее.

Асе, так долго не видевшей всех, разительными казались перемены. Отец Сергий все больше молчал, задумчивой улыбкой сквозь усы одаривая родных. Матушка, подперев кулачком голову, не отрываясь смотрела на сына — искала родные, узнаваемые черты, и попутно — находила новые, незнакомые. На столе красовались гостинцы из Бухары — малиновые гранаты, инжир и урюк.

— А я, мама, по твоему рябиновому варенью соскучился, — признался Алексей.

— Маша, принеси.

Пили чай с вареньем. Маша рассказывала, как закрывали Троицкую церковь.

— На другой день пришли активисты и стали замазывать фрески. А наутро штукатурка обвалилась, и лик Богоматери проступил.

— И что же?

— Неделю мучились, замазывали, а она всякий раз отваливалась. Так и оставили.

— Я одного не понимаю! — запальчиво воскликнул отец Дмитрий. — Церкви открывались на средства самих горожан. Тюремную — подумать только — на собственные средства построил и содержал городничий! Из своей пенсии зарплату священникам платил. Какое право имеют власти теперь их закрыть?

— Вероятно, теперь у горожан нет средств, чтобы содержать столько церквей, — предположила Ася.

— Дело же совсем не в этом! — горячо возразил отец Дмитрий. — Они боятся! Разве можно сравнить влияние, кое оказывает, к примеру, отец Сергий в своем слове, с влиянием властей? Да никогда! Ему внимают и верят, а им приходится применять силу!

— О… — махнул рукой Алексей, — не старайся в это вникать, Митя. Время такое.

— При чем здесь время? Как можно жить без Бога? Да невозможно. Значит, народ создаст себе нового Бога. И ему в этом помогут, я уверяю тебя. Мы движемся к катастрофе. Душа, лишенная святого, становится вместилищем темных сил!

Маша тихонько похлопывала мужа по руке. Отец Сергий в прения не вступал. Он с улыбкой взирал на спор молодых людей. Даже не на спор, поскольку Алексей почти не возражал на запальчивость молодого священника. Отцу Дмитрию недоставало степенности. После чая отец Сергий ушел к себе в кабинет, и Алексей, заглянув к нему, так и остался. Ему хотелось поговорить, как когда-то в детстве, когда разговор с отцом завязывался на пустяке, разрастался вглубь и вширь и охватывал многое и важное. Как давно Алексей ни с кем не вел подобных разговоров…

Отец сидел над бумагами. Он перебирал какие-то свои старые записи и раскладывал их по папкам.

Алексей устроился рядом на вытертом старом диванчике и взял в руки фотографию молодых родителей. На снимке мать с отцом сразу после принятия сана. Отец — молодой, с маленькой острой бородкой, с горящим взором. Весь — порыв, устремление вдаль. Мать стоит рядом, облокотившись о высокий столик, и смотрит на отца. Они здесь такие молодые, гораздо моложе, чем он сейчас.

— Папа, скажи, а почему ты тогда не настоял на своем? Ведь ты хотел, чтобы я пошел по твоим стопам?

Отец оторвался от бумаг, взглянул на сына сквозь круглые стекла очков. Помолчал.

— Мир так устроен, Алеша, что человек имеет свободу выбора. Бог так пожелал. Человек сам выбирает, как жить, что делать, как поступить, в этом весь и смысл. И ежели ОН так устроил, кто я такой, чтобы по-своему перестраивать? Я вам все дал, что мог, в духовном плане, а уж дальше вы сами. Я всегда уважал в тебе личность.

— Ну ладно — я. А Ванька? Он твой любимец, в семинарии учился, и вдруг — крест снял. И ты позволил? Ты так же продолжаешь его любить, как раньше?

— А как же? — Вокруг глаз отца легли веером лучи морщин. — Люблю и жалею. Он вернется к вере, душа-то у него живая, у Ваньки. Только — сам. Мне его дорогу не пройти. Мне бы, сынок, свою достойно доковылять.

И отец засмеялся знакомым озорным смехом. У Алексея защемило сердце.

— Папа, а как ты смотришь на то, что я… На мою нынешнюю службу?

Отец смотрел на него все тем же лучистым взглядом и будто бы не понимал вопроса.

— Я ведь чувствую, что Митька осуждает меня. Он сегодня за столом все это для меня говорил, я это понимаю. Но я хочу знать твой взгляд.

— В любой должности, в любом жизненном положении, сынок, человек имеет возможность оставаться человеком. Таким, каким его задумал Бог.

— Да, согласен. Но бывают такие ситуации, папа, ну совсем уж каверзные.

— А вот тогда и выбирай, кому ты хочешь больше понравиться — людям или Богу.

Пока отец с сыном беседовали в кабинете, Ася с Машей сидели на крыльце — рядышком, как когда-то в детстве. Они снова присматривались друг к другу.

— Ты изменилась, — задумчиво сказала Маша.

— В чем же?

— Время тебя как бы подсушило. Все стало острее — нос, подбородок, линия рук.

— А ты, напротив, приобрела плавность. Стала более степенной, более спокойной, что ли.

— Соня нашла, что я становлюсь похожей на маму.

— Да, наверное.

— Ася, а как здоровье Алексея? Его теперь совсем уволили из армии?

— Надеюсь, что совсем. Ранение было опасное, Артем говорит, что нужна спокойная работа. А где же ее найти? Теперь он поедет обследоваться в военный госпиталь, а там решат.

— Ничего, дома и стены помогают. Даст Бог, образуется.

Ася с Алексеем сняли комнату недалеко от торговых рядов. Алексей лег на обследование в госпиталь в Ярославле. Ася вила новое гнездо.

В их распоряжении была просторная комната с печкой и веранда. Ася с воодушевлением принялась намывать окна и двери, стирать занавески. К приезду Алексея должно все сиять и благоухать.

На стол легла собственноручно вышитая скатерть, на кушетку — подаренное Зульфией восточное покрывало. Достала из чемодана бронзовый кумган и подсвечник. Ну вот, маленькая гостиная готова.

Притащила от хозяйки ворох газет на растопку плиты. Сложила было на тумбочке, да наткнулась на заголовок: «Не дать кулаку сорвать сев».

Перевернула листок, названия попались еще более решительные: «Кулацких саботажников — к ответственности!», «Антипасхальная кампания началась».

Это была новая газета «Северный колхозник». Ася начала читать статью.

«Биться за высокий урожай льна нужно начинать еще до подготовки к весенне-посевной кампании. Враг не дремлет».

После первых же строк расхотелось читать. Убрала газеты. Вдруг возникло ощущение, что после долгого отсутствия она вернулась совершенно в другое место. Или же ее кто-то разыгрывает. Не думать об этом, быть подальше от этого всего. Ася убрала газеты за плиту, в самый угол.

Хозяйка выделила постояльцам несколько грядок на своем огороде, и Ася принялась копаться там, с истовой одержимостью высаживая зелень и редиску.

Алексей вернулся из госпиталя радостный — из армии совсем не уволили, оставили служить в Любиме.

— Здесь хоть и маленькая воинская часть, но все же — армия. Не хочется мне на гражданку, понимаешь?

— Не понимаю. И все же я рада, поскольку ты рад. Пойдем же, я покажу тебе грядки.

Они изо всех сил пытались устроить свой личный маленький мир, который был бы защищен от внешнего — несовершенного, нелепого и неустойчивого.

Но было ли это возможно?

После теплой среднеазиатской зимы северные вьюги и трескучие морозы оказались для них настоящим испытанием. Именно в один из таких трескучих морозных дней в начале 1930-го Ася родила мальчика, которого Вознесенский назвал в честь своего бывшего командира Щедрина Владиславом.

Алексей, приходя со службы, склонялся над колыбелью и подолгу вглядывался в мимические упражнения малыша.

— Смотри, как брови сводит! — восхищался он. — С характером! А палец как хватает! Сила-то!

Уход за долгожданным поздним ребенком не составлял для Аси особых трудностей. А вот здоровье мужа заставляло тревожиться. Однажды Алексей убирал снег со двора. Большая снеговая лопата цепляла ровный квадрат хлопково-белого снега и — наверх, к забору, в огород. Думая, что его никто не видит, Алексей все чаще останавливался, дышал в варежку. И вдруг он закашлялся и сплюнул в снег. Ася заметила сквозь разрисованное морозом окно, что на снегу образовалось красное пятно. Когда вышла во двор, пятно было уже засыпано свежим снегом.

Прочитав в глазах жены вопрос, Алексей отставил лопату в сторону и сказал:

— Весной, Аська, пойдем с тобой на токовище. Покажу тебе, как косачи токуют. Видела хоть раз?

Это было в его манере — увести внимание, перейти на посторонние предметы. Но Ася согласилась. И Алексей не забыл это свое обещание. И весной, рано утром, по насту, они отправились к станции железной дороги. Бормотание косачей было слышно уже у крайних, ближайших к станции домов.

Вдруг Алексей остановился и сделал знак Асе. Остановилась и она. Вдалеке раздалось щелканье.

Глухари токовали на опушке. Алексей взял Асю за руку и повел. Они остановились у линии. От солнечных лучей искрился снег, блестело и переливалось на солнце оперение быстро двигающихся птиц с распушенными крыльями. Лились песни, неожиданно прерываемые чуфыканьем. Супруги завороженно смотрели на весенний птичий праздник, на этот ритуал, дошедший из глубины веков. Ася вдруг ощутила приближающуюся весну, новую весну, которая, как обычно, сулила обновление, перемены и счастье. Все будет хорошо, подумала она. Ничего не может случиться плохого, когда сама природа являет миру такое торжество.

И все же именно весной 1930-го произошла та череда событий, которая сильно поколебала ее уверенность.

Стоял конец апреля. Снег в огороде сошел, ожидали Первомая, чтобы после праздников перекопать участок и начать посадку. Ася убирала с огорода прошлогодние листья и старые ветки, когда хозяйка, тетя Катя, вернулась с базара и принесла новость:

— Круглова Данилу Фролыча арестовали. Ася бросила грабли и уставилась на хозяйку. Та молчком просеменила в дом, Ася — за ней.

— Говорят, с властями поскандалил из-за огорода.

— Из-за огорода?

— Ну да. А больше-то у него ничего не осталось. Огород-то большой, ухоженный, в пойме реки. У Кругловых всегда был самый лучший урожай капусты, огурцов, картошки. Вот колхоз, поди, на него и позарился.

Хозяйка не ошиблась. Как Ася потом узнала, сыр-бор разгорелся именно из-за передела земель. Местные власти решили извлечь из многолетнего пользования огородные земли семьи Кругловых. Взамен предложили непригодный для земледелия, запескованный участок — неудобицу.

Вслед за постановлением Кругловым прислали землемера с бумагой.

Землемер, побаиваясь Круглова, пришел не один, с комсомольцем.

— Чего надо? — вышел на крыльцо хмурый Данила Фролович.

— Вот бумага. Оплатите, пожалуйста. — Землемер положил на стол квитанцию.

— Чего?! — рявкнул хозяин, заглядывая в бумагу. Невзирая на солидный возраст, Данила Фролович читал без очков и сразу уразумел, что в бумаге рассчитана работа землемера как по новому, непригодному участку, так и по утраченному полю. — Ты что это мне за Филькину грамоту принес? Землю, удобренную, моими руками взлелеянную, отняли, да чтобы я еще и платил за это?! А пошли бы вы…

— Я человек маленький, — примирительно оправдывался землемер, оглядываясь на комсомольца. — Мне как велели…

— Ты, может, и маленький, да я — большой! Не позволю измываться! Вы меня задушить надумали, десяток лет уж душите, кровопийцы! Так вам еще за это заплати?

И под причитания тетки Варвары Данила Фролович спустил землемера с крыльца, а в комсомольца, охваченного праведным гневом, запустил табуреткой.

Активисты живо удалялись по улице, разгоняя копошащихся в пыли немногочисленных кур. Им вслед со двора Кругловых летела складная матерщина.

На другой день, а вернее, ночью из города на пролетке прибыли два человека в милицейской форме, устроили, как полагается, обыск, а затем увезли хмурого и молчаливого Данилу Фроловича с собой.

Обо всем этом Ася узнала, навестив вместе с Машей мать Сони. Большая семья Кругловых приводила в порядок дом, ликвидируя последствия обыска. Снохи прибирались в горнице, старшие сыновья копошились во дворе, который был совершенно пуст. Ни коров в коровнике, ни лошадей в конюшне, ни даже кур в курятнике. Только собака, чувствуя себя в чем-то виноватой, поджимая хвост, выглядывала из будки.

Тетка Варвара сидела на кухонной табуретке и смотрела в окно. Она словно бы и не замечала гостей, не слышала вопросов. Горе оглушило ее. О случившемся подругам рассказал Кирьян.

Он еще пытался шутить и сказал:

— Сонька все же у нас самая хитрая оказалась. Повезло ей. А нам теперь на песчанике арбузы выращивать, без бати…

Но прогнозы оптимиста Кирьки не сбылись. Не пришлось Кругловым выращивать арбузы. В середине мая в осиротевший кругловский дом явилась комиссия с постановлением о высылке. Постановление официально зачитали хмурому семейству, и тетка Варвара поняла одно — не расстреляли мужа-то, выселяют в Сибирь! И она все пыталась расспросить сыновей — верно ли она поняла, а те хмуро отмахивались. Не дожидаясь, когда семья придет в себя, комиссия начала опись имущества. В комиссии был один из соседей Кругловых, Никифор, из тех, кого Данила Фролович звал голодранцами, — он делал записи. Возглавлял комиссию Леонид Матвеич по прозвищу Кожаный, хоть и был он по теплому времени года одет не в кожаную вытертую тужурку, а в чесучовый пиджак и сатиновую косоворотку.

Кожаный ходил по горнице, брал вещи и диктовал:

— Карманные часы — две штуки, сапоги — три пары, шаровары — три штуки, перина пуховая — три штуки.

— А где Данила-то? — все спрашивала тетка Варвара. — Куда ехать-то к нему?

На втором этаже орал ребенок. Трое братьев Кругловых, скрестив руки на груди, молча наблюдали, как чужие люди хозяйничают в их родовом гнезде.

— Носовые платки — четыре штуки, шпулек ниток — двадцать три штуки, подтяжки, шуба одна.

Члены комиссии принесли из кухни короб с перловкой.

— Крупу записывать? — спросил Никифор.

— Продукты отдельно, — бросил Кожаный и диктовал дальше: — Рубашки мужские — две штуки, клеенка, накидка…

К вечеру семье было разрешено взять с собой испеченный хлеб и покинуть дом в том, во что они были одеты. Семья шла по улице, а в домах, стоящих порядком вдоль дороги, осторожно задергивались занавески. Приютить раскулаченных никто не решался.

Кругловы не знали, куда идти и что делать. Тетка Варвара молчала. Снохи было подумали — не онемела ли свекровь от потрясения. Они шли по Красноармейской, бывшей Троицкой улице, к станции железной дороги. У церкви их поджидал отец Сергий.

— Данила Фролыч в местном остроге, — сказал он, приглашая Кругловых к себе, — я узнавал. Завтра мы придумаем, как быть, а теперь поздно, пожалуйте в дом.

Матушка Александра устраивала ночлег, а Маша весь вечер говорила ободряющие слова тетке Варваре. За ужином батюшка прочел «Отче наш», и когда все улеглись, он еще долго молился у себя в кабинете, но было уже не так страшно и не так безысходно. И тетка Варвара думала, что там, в Сибири, небось тоже люди и главное — они все вместе и Данила жив, а уж он не даст им пропасть, хоть в Сибири, хоть где. И под утро, под тихую молитву отца Сергия, тетка Варвара наконец уснула, совсем успокоенная.

Но это событие стало лишь первым в цепи.

Кругловы уехали, и в городе уже перестали обсуждать случившееся, когда Маша прибежала к Асе со свежим номером «Северного колхозника» в руках.

— Читай.

Статья, обведенная химическим карандашом, называлась «Осиное гнездо».

Ася еще не успела прочесть начала, когда зрение выхватило из текста знакомое название — Рябинина пустынь.

Ася села к столу и стала читать:

«Благодаря бдительности активистов райкома вскрыто и обезврежено еще одно осиное гнездо. Под видом женской сельхозкоммуны длительное время успешно скрывался подпольный монастырь. Председатель сообщества, Антонина Угодина, вела тайную религиозную пропаганду и на церковные праздники неизменно приглашала в артель служителей культа. Характерно, что под свои собрания псевдокоммунарки приспособили церковь бывшего Ильинского монастыря. Эту язву контрреволюции удалось вовремя вскрыть и обезвредить. Члены вражеского сообщества арестованы».

Статья завершалась списком арестованных врагов, среди фамилий Ася сразу увидела: С. Круглова.

Подруги некоторое время молча смотрели друг на друга.

— Как же Варя?

Этот вопрос задала Ася, но ответа не получила. Маша, в свою очередь, спросила:

— Ты знаешь, кто те самые служители культа, упоминаемые в статье?

— Нет. Кто?

— Папа и Митя. Они приезжали к Соне.

— О Боже…

На другой день отец Сергий с матушкой отправились на поиски Вари. Коммуна была пуста. Районная администрация категорически отказалась дать сведения о местонахождении девочки.

— Уж не думаете ли вы, что вам, служителям культа, отдадут на воспитание ребенка? — покачала головой дама из отдела Наркомпроса.

Вознесенские вернулись домой ни с чем.

Когда пришли за отцом Сергием, он оказался совершенно готовым — у него был давно собран небольшой дорожный баул, в котором лежали четки, Библия и смена белья.

Пока делали обыск, он тихонько говорил с матушкой, которая держалась с достоинством, не плакала и не суетилась. Маша стояла спиной к окну — неимоверно бледная, ни кровинки в лице. Отец Дмитрий с беспокойством взглядывал на нее. Совсем недавно Маша обнаружила, что ждет ребенка, и теперь молодой дьякон беспокоился за состояние жены. Отцу Сергию хватило одного взгляда, чтобы оценить и прочувствовать и состояние дочки, и беспокойство зятя. Он улыбнулся и в шутку погрозил дочери пальцем.

Таким он и покинул дом — готовым ко всему, спокойным и даже веселым.

Алексей с Асей каждый день навещали мать и сестру. Матушка держалась. Она стала больше молиться, жила теперь в кабинете мужа, словно приняв у него вахту перед иконами. И Маша держалась. Не выдержала она спустя неделю, когда забрали Митю. Матушка Александра прибежала на квартиру сына рано утром, застучала в окно:

— Алеша, Митю забрали! Маша… плохо дело, сынок. Алексей вскочил, побежал, на ходу натягивая гимнастерку. Ася завернула спящего ребенка, выбежала на крыльцо. Затем передумала, положила сына в кроватку, разбудила соседку и, прикрыв дверь, ушла. Когда она подходила к дому Вознесенских, то еще от калитки услышала крики. Кричала Маша. Уравновешенная, спокойная Маша. Ася вошла и остановилась в сенях. Внизу, на лестнице, ведущей из полуподвала, стояли соседи, прислушивались.

— Я не верю, что ничего нельзя сделать! — кричала Маша, раскрасневшаяся от слез. — Почему ты молчишь? Почему ты ничего не делаешь?! Твоего отца и твоего лучшего друга забрали ночью, как воров, а ты сидишь! Трус!

Матушка Александра пыталась налить в рюмку капли. Склянка стучала о край посудины. Алексей сидел у стола, опустив голову.

Вероятно, это была не единственная тирада, вылитая сестрой на голову брата. Маша выглядела измученной собственным криком, слезами, горем. И тем не менее она не могла остановиться.

— Трус! Трус! — повторяла Маша, злыми глазами пожирая брата.

— Маша, как ты можешь! — не выдержала Ася. — Алексей с пятнадцатого года под пулями…

— Молчи! — оборвал ее муж. Ася осеклась. Она забрала у матушки лекарство, отсчитала капли.

— Сделай же что-нибудь! — требовала Маша. — Ведь они ни в чем не виноваты! Все, что написано в газете, — неправда! Неправда! Неправда!

Алексей молча поднялся и вышел из дома. Машу сотрясали рыдания. Потом матушке все же удалось напоить дочь лекарством. Постепенно силы у Маши иссякли. Ее уложили на диван, укрыли шалью.

Когда Ася вернулась к себе, на столе ее ожидала записка: «Я уехал в Ярославль».

Мысли о случившемся ни на миг не покидали ее, и все же нужно было продолжать день — кормить и пеленать сына, идти в лавку за мылом и крупой, стирать, поливать огород.

Алексей вернулся через пару дней. Глаза у него были потухшие. Они даже цветом напоминали пепел. И Ася не стала приставать с расспросами.

Вечером Алексей позвал ее гулять. Они взяли на руки ребенка и отправились бродить по аллеям Вала. Постояли у слияния рек, обошли собор.

— Ну вот, Аська, у нас с тобой начинаются трудные времена, — сказал Вознесенский.

— А они когда-нибудь были легкими?

— Я думаю, мы еще не раз вспомним нашу службу в Средней Азии как лучшее время.

— Вознесенский, ты меня пугаешь.

А спустя несколько дней, вернувшись с огорода, Ася застала мужа за странным занятием. Он сидел перед горящей плитой и жег бумаги. Это были старые письма его братьев. Здесь были письма Владимира, которые тот писал еще из военного училища, письма Артема с фронта, письма Ивана, которые он посылал брату на фронт из семинарии. И конечно же письма отца Сергия.

— Что ты делаешь?

— Не хочу, чтобы в случае чего эти письма попали в чужие руки.

— В случае… чего? Вознесенский, я хочу знать: что-то еще произошло?

Ася по-настоящему испугалась. Никогда прежде она не видела Вознесенского таким.

Он взглянул на нее, раздумывая. Она видела — он взвешивает: сказать? Не говорить?

— Сегодня меня вызывали в райком партии. Предложили отречься от отца.

Ася опустилась на стул. Некоторое время она молча наблюдала, как он жжет дорогие ему письма. Она вдруг заметила, как муж изменился за последнее время — осунулся, похудел. На лбу над бровями проявилась новая борозда и от носа к углам рта легли складки.

Заплакал ребенок. Ася перепеленала сына и вернулась к плите.

— Я прошу тебя, Алексей, сделай так, как они велят. Ведь это простая формальность. Подумай о нем, — она кивнула на колыбель, — что будет с ним… с нами, если тебя…

Вознесенский поднялся, с шумом отодвинув табурет. Он взглянул на нее так, что ей стало холодно.

— Лучше бы не было этого вечера! Лучше бы ты ничего не говорила!

Он вышел, хлопнув дверью, калитка взвизгнула и жалобно застонала. Ася смотрела в окно, как Вознесенский пересекает площадь — враскачку, своей кавалеристской походкой, и ей на миг показалось, что он уходит от нее навсегда. Он никогда не уходил вот так. Они никогда прежде серьезно не ссорились.

Неспокойно было на душе у Аси. Ребенок плакал. Воздух был густой и душный, как перед грозой. До темноты Ася стояла на веранде, ждала мужа. Стемнело, пошел дождь. Алексей не возвращался. Он пришел под утро — промокший и пьяный.

Ни слова не говоря, Ася раздела его и уложила на кушетку. Повесила у теплой плиты гимнастерку.

Но Вознесенский все что-то бормотал, все с кем-то разговаривал, зло и невнятно. Она подошла и села рядом с ним. Он смотрел на нее, будто не узнавая, и вдруг спрятал лицо в ладонях, и она поняла, что он с трудом сдерживает рвущиеся наружу слезы.

— Алешка, прости меня… Я не хотела.

— Я людей убивал! Понимаешь ты, людей! Ты знаешь, что… что у меня на душе? А они хотят, чтобы я еще…

Его плечи несколько раз крупно вздрогнули, судорога прошла по всему телу. Ася легла рядом, обхватила мужа, стала утешать как маленького, гладить по голове, пока он не успокоился и не затих во сне.

На другой день прямо со службы Вознесенского доставили в больницу. Асе сообщил об этом посыльный, и она, поручив ребенка соседке, побежала туда. Из прежнего персонала в больнице все еще служил фельдшер Оносов, он-то и встретил Асю у палаты.

— Августина Тихоновна, плохо дело, — развел руками Оносов. — Кровь горлом пошла. Рана открылась.

— Мне можно к нему?

— Отчего же нельзя? Можно.

Вознесенский лежал в отдельной палате. У кровати торчал штатив с физраствором.

Бледный и словно постаревший за несколько часов, Алексей попытался изобразить улыбку при виде жены.

— Обрати внимание, все та же диспозиция: он бездыханный лежит, она — у его ног в скорбной позе. Акт последний, завершающий.

— Поговори мне! — нахмурилась Ася. — Завершающий! У тебя только еще ребенок родился. Не смей, Вознесенский, понял?

— Пожалуй, это лучшее, что я могу сделать теперь для своего сына, — с той же улыбкой сказал он.

Ася не поняла этих его слов. Она тысячу раз вернется к ним потом, а тогда она не успела ничего возразить, потому что он вдруг вспомнил:

— Я так и не купил тебе новую шляпку и синий сервиз.

— Я подожду, — успокоила Ася. — Я умею ждать.

Ася держала мужа за руку. Впервые в его пальцах она не ощутила той силы, которая чувствовалась всегда.

— А где твое кольцо? — вдруг заметил он. Ася спрятала руку.

— Так, сняла. Стирала и сняла, чтобы не потерять.

— Тогда и мое возьми. Боюсь потерять. — Он снял с пальца и отдал ей кольцо. Потом закрыл глаза и сказал: — Ты иди. Тебе сына кормить нужно.

— Что тебе принести? Компоту сварить? У нас там осталось немного урюка.

— Свари.

Ася поцеловала Вознесенского в жесткую щеку и отправилась на поиски врача. Врачом оказалась женщина не старше Аси, с умными внимательными глазами.

— Мы сделали все, что в наших силах, остается уповать на организм. Мужчина мол одой, крепкий. Но ночью лучше подежурить около него.

— Да, да, мы придем.

Ася побежала к Вознесенским.

Всю следующую неделю они по очереди дежурили в палате. К выходным Асе показалось, что Алексею стало лучше. Он попросил ее приготовить плов. Она побежала домой, ломая голову, где взять мяса. И если без мяса, то чем его заменить?

Все же она решила обойтись без мяса, нажарив побольше моркови. Маленький Владислав спал, важно нахмурив бровки. Кулачки были сжаты и приподняты к голове. Нижняя губа его была чуть больше необходимого и выглядела обиженно-оттопыренной. Ася улыбнулась — Вознесенский. Охотник и вояка, это уж сейчас видно.

Она растопила плиту и поставила казан. Пока варился плов, перестирала пеленки, сложила в корзину — сбегать утром на Обнору, выполоскать.

Завернула горячий казан в газеты, накрыла сверху телогрейкой. Не раздеваясь, прилегла на кушетку. Ей показалось, что она не успела заснуть. Дверь открылась, и вошел Вознесенский. Он хорошо выглядел — молодой, бравый, совсем как в то лето, когда впервые делал ей предложение. И форма на нем была новая, и сапоги. И с острым запахом ремни. Он присел на корточки у кушетки и, хитро щурясь, сказал:

— Ася, вставай! Пора…

Она обрадовалась, что он пришел сам, что теперь не нужно куда-то идти и ребенка оставлять с соседкой. И еще обрадовалась, что лицо у него не озабоченное, а какое-то радостное и даже, пожалуй, немного торжественное. Она протянула руку и потрогала погоны, ремни, зачесанные на пробор волосы. Все было осязаемо и знакомо.

И тут только она заметила, что в руках у него фуражка с кокардой, как раньше, и она спросила:

— А где же твоя буденновка со звездой?

— А звезду ты мне, Ася, не ставь, не надо. Крест поставь, как у отца Федора.

И тут она испугалась. И сразу проснулась. Ходики показывали шесть часов утра. Ребенок спал.

Это показалось Асе странным — он ни разу за всю ночь не проснулся! Обычно раза три за ночь, а тут — будто кто-то нарочно укачивал его, давая Асе выспаться.

Она вскочила, наткнулась в сумерках на корзину с пеленками. Нужно бы выполоскать…

Выглянула в комнату хозяйки — та не спала, молилась перед иконами.

— Теть Кать, присмотрите за сыном? Мне в больницу нужно.

— Что ты так рано подскочила? Там спят небось.

— Мне нужно.

— Ну так ступай.

И она побежала. Хотя до больницы рукой подать, ей казалось, что пути не будет конца. И что подозрительно пустые улицы молча кричат о чем-то. Она влетела на-первый этаж, пробежала мимо сторожа, на лестнице в нос ударил запах нашатыря, вбежав на площадку второго этажа увидела — это Маше стало плохо. Для нее нашатырь. Никого ни о чем не спрашивая, ватными ногами Ася вошла в палату. Тело Вознесенского с головой было накрыто простыней.

Она сдернула эту простыню, словно все могло оказаться неправдой. Вгляделась в бескровное спокойное лицо мужа, и обида, растерянность, возмущение поднялись в душе разом, как лава из глубины вулкана.

«Как ты мог, Вознесенский? Как ты мог?!»

Словно от него зависело, жить или умирать. Ася все понимала умом, но сердце противилось принять правду. Сегодня ночью он приходил к ней — довольный и бодрый! Будто предвкушал новое увлекательное путешествие в иной мир, оставляя ее здесь одну с ребенком, беспомощную! Это выглядело как предательство. Он всегда был ее стеной и вот внезапно бросил ее посреди пути, на самом трудном его участке!

Ася опустилась на стул, и слезы — яростные, возмущенные, злые — хлынули из нее.

— Зачем?! — повторяла она, глядя в безмолвное лицо мужа. — Что я теперь буду делать?! Что мне делать теперь, скажи! Я не бросила тебя тогда, а ты… Как ты мог, Вознесенский! Как ты мог… Ты бросил меня, бросил! За что?!

Она кричала, вцепившись в его руки, раскачиваясь и вопрошая, словно он мог подняться и объяснить ей, оправдаться так, чтобы она поняла, и простила, и смирилась. Но он не мог больше подняться, и потому крики Аси разбудили больницу. Прибежала доктор, предложила сделать вдове успокоительный укол, но опытный фельдшер отсоветовал:

— Это хорошо, когда горе криком выходит. Не зря же в деревнях плакальщиц нанимают. Хуже, когда молчит пнем.

И они вышли из палаты, оставив Асю наедине с горем. А проснувшимся на этаже больным объяснили, что скончался от ран герой Гражданской войны комиссар Вознесенский. И безутешная вдова оплакивает героя.

Странные это были похороны. Военный оркестр шел за гробом и играл траурный марш. Красноармейцы несли венки. Командир части поддерживал под руки вдову и мать покойного. Когда внесли гроб в кладбищенские ворота, вышел отец Иона, поклонился процессии. Теперь наступила его часть церемонии. В старой кладбищенской церкви состоялось отпевание комиссара. Это было ЧП. Секретарь райкома нервничал. Пока народ толпился в церкви, красноармейцы с ружьями ждали во дворе. Командир топтался возле могилы. Он делал вид, что ничего особенного не происходит и все идет как нужно и как положено. Хотя если бы кому вздумалось задать несколько вопросов, то ответов у командира не нашлось бы. И он всей душой желал, чтобы церемония поскорее закончилась и чтобы — не нашлось любителей задавать вопросы. Старинное городское кладбище было разбито на районы. В одной части всегда хоронили купцов — мраморные богатые памятники с ангелочками говорили сами за себя. Дальше шли могилы дворян, коих прежде в городе было немало. Здесь памятники были проще и строже, без выкрутасов, но с надписями в кавычках и с многоточиями.

Ближе к реке хоронили ремесленников, коих в городе всегда было большинство, и эта часть была самой обширной. Памятники не отличались оригинальностью, разве что иногда под фамилией покойного значилась профессия: кузнец.

А у старых ворот, у самого входа на территорию кладбища, по обе стороны от алтарной части храма хоронили священников и членов их семей. Здесь стояли большие ограды, в которых помещались по восемь — десять могил. Все они были увенчаны одинаковыми крестами. Иногда несколько поколений покоилось в одной ограде. И в этом просматривалось некое немое величие. Именно в этой части кладбища и пожелали положить комиссара его родственники. Слыханное ли дело?

Командир пробовал сопротивляться. Он выдвинул аргумент — никто из родственников усопшего пока, слава Богу, не лежит в этой части погоста. Комиссар умер совсем молодым, так не правильнее ли было бы положить его на особице, начав тем самым воинскую часть кладбища? Памятник командир части брал на себя, пообещав заказать гранитный, со звездой наверху, чтобы издалека было видно, что лежит герой Гражданской войны. Но родственники дружно воспротивились? Бабы, что с них взять? Пришлось рукой махнуть на это дело. Старый вояка с больными ногами давно за правило взял — не спорить с женщинами.

И он терпел. Когда гроб опустили в могилу и грянул залп, он сказал заготовленную речь. Конечно, он не умел так складно говорить, как это получалось у покойного, но все же проследил боевой путь и перечислил награды, которые лежали на красной подушечке в гробу.

— Спи спокойно, боевой товарищ! — закончил он. — А мы продолжим твое правое дело!

Потом командир отошел к солдатам, которые мялись у ворот. Место командира занял поп. Он заговорил тихо, и все вокруг затихли, прислушиваясь. Отец Иона вспомнил, как мальчик Алеша служил стихарником, как любил храмовый праздник Троицу, как носил хоругви Крестным ходом и бегал звонить в колокола. Так пусть колокольный звон проводит душу странника в иной, лучший мир…

Когда отец Иона замолчал, зазвонили колокола. Звон их был торжественным и волнующим. Он раздавался над березами кладбища, над Учей и Обнорой, заполнял город и уплывал в поля. И слушая заунывный кладбищенский звон, Ася подумала, что всегда звон этот, входя в ее бытие, является предшественником перемен, как бы отсчитывая этапы ее жизни. «Жизнь, Аська, одновременно — жестокая игра и прекрасная сказка», — вспомнила она. Ее игра продолжается. Но будет ли теперь в ней место прекрасной сказке?

Часть 4

СТРАШНЫЕ СНЫ

Что было любимо — все мимо, мимо…

Впереди — неизвестность пути…

Александр Блок

Летом 1934 года бужениновский замок, утопавший в буйстве берез и акаций, если взглянуть на него издали — от реки или же от кромки густого, непроходимого леса, производил впечатление таинственного пришельца. Чужеродное это строение казалось заколдованным домом, волей капризной феи или злой колдуньи заброшенным за тридевять земель, насильно выдернутым из другой сказки. Шпили его красных кирпичных башен устремлялись в небо, о чем-то немо вопя, а вытянутые высокие окна скептически взирали на окружающий мир, словно не ожидая от него ничего хорошего.

Мир этот, живущий своей жизнью внутри и снаружи, никак не соотносился с прекрасной готической архитектурой, тонкими устремлениями формы. Ах, велика была разница между изначальным предназначением этой формы, особенностями ее духа и тем содержанием, которое наполняло замок теперь!

Впрочем, дух этот нет-нет да и проявит себя, как, например, случилось в одну из июньских коротких ночей, после шумного торопливого дождя со всполохами молний, с раскатами грома во все поднебесье, — средний этаж замка вдруг прорезал чей-то визгливый вопль, и следом без малого две дюжины детских босых ног топотом пяток взбаламутили безмолвие сурового строения.

Многоголосое «А-ааа!» и «О-ооо!» летело впереди орущих, закручивалось на лестничных пролетах, рассыпалось, раскатывалось эхом в галереях и коридорах, выплескивалось в холл, украшенный большими портретами вождей революции, скользило по перилам вниз, наконец достигло кухни и кладовки, где дремал сторож Михеич. Разбуженный визгом, Михеич вынужден был затеплить огонь керосиновой лампы, разогнуть скованные ревматизмом колени и сунуть вечно мерзнущие ноги в обрезанные валенки.

Вся эта какофония сотрясала пространство широкой парадной лестницы, рассыпалась по нижнему холлу, достигала заветных уголков шедевра немецкой архитектурной мысли. Ватага детей, подобно рою встревоженных пчел, летела вниз плотным комом, пока не наткнулась на искаженное желтым чахоточным светом сонное, мятое лицо Михеича. Заросшее седым неровным мхом, лицо это не выражало ничего, кроме покорного ожидания, и все же показалось до того страшным, что, на миг поперхнувшись, «А-ааа» и «О-ооо» усилилось, развернулось и понеслось в обратном направлении.

— Кутерьма, прости, Господи, — пробормотал Михеич, не трогаясь с места.

Теперь вопль страха несся наверх — к башням, к чердаку, к забранным решетками окнам, будто там, в вышине, могло находиться спасение от неведомого ужаса, что гнал перепуганных детей незнамо куда.

И когда босые ноги, наступая друг на друга, уже почти достигли последних ступенек витой лестницы — там, в темноте башни, в ее таинственной глубине, мелькнуло что-то белое. Лишь намек, подобие силуэта, призрак…

В тот же миг вся эта донельзя взвинченная компания с криком сорвалась вниз, покатилась, не разбирая дороги, падая, наступая на упавших, толкая и затаптывая друг друга.

— А-а а а!

— О-о о о!

Казалось, стихию эту невозможно остановить. Она грозилась смести засовы и пробкой вылететь во влажные просторы сонного парка, но… Вот хлопнула входная дверь, раздались торопливые шаги. В круг жидкого света вошла молодая женщина. Ее строгое и вместе с тем участливое лицо с преимуществом прямых безукоризненных линий встретилось взглядом с одним из детей. Им оказался мальчишка лет девяти с большими серыми глазами. Этого было достаточно, чтобы беспорядочный ком детских тел приостановил свое ускорение. Мальчишка раздвинул локти, останавливая товарищей.

— Августина… — раздалось у него за спиной. Визг надорвался и постепенно иссяк.

Только громко раздавалось чье-то сбивчивое тяжелое дыхание.

— Кто кричал? — спросила воспитательница, обводя усталым взглядом объятую ужасом ораву.

Михеич приподнял фонарь. Теперь уже перед женщиной предстали все действующие лица ночной мистерии — такие жалкие, одинаково остриженные, с вечно голодным выражением глаз. У женщины дрогнуло сердце. Но голос ничем не выдал чувств.

— Итак, я жду. Кто-нибудь в состоянии объяснить? Вперед выступила девочка в длинной, с чужого плеча, застиранной ночной сорочке:

— Августина Тихоновна, там… там… — Боясь оглянуться, девочка показывала пальцем назад.

— Привидение! — выговорил за нее мальчик, стоящий впереди всех.

— Опять привидение, — устало вздохнула воспитательница, забирая у сторожа лампу. — Хоть бы что-нибудь новенькое выдумали… — И, обернувшись, бросила: — Ложитесь спать, Кузьма Михеич. Я разберусь.

И пошла по лестнице наверх в плотном кольце детей, старающихся не выходить за круг зыбкого света.

Это была средняя группа. Тот самый пятый отряд, что доставлял педагогическому составу детского дома «Красные зори» наибольшее количество хлопот и постоянную головную боль. Второй раз за неделю отряд будил весь дом своими фантазиями о привидениях.

Августина проводила детей до спален, подождала, пока они улягутся.

Вошла в комнату девочек, держа перед собой лампу.

— Кто сегодня дежурит по комнате?

Десять острых подбородков торчали над полосками простыней.

— Я…

Рита Землянская — остроносая глазастая девочка с локтями в зеленке — села в своей койке. Пружины чуть скрипнули.

— Расскажи, Рита, как все произошло.

— Она не видела! Это Шульгина в уборную ходила и увидела! — выкрикнули из темного угла.

— Ты вообще спала, не встревай!

Августина чуть приподняла лампу, не обращая внимания на выкрики, подошла к дежурной.

— Я просила Риту рассказать. Итак?

— Августина Тихоновна, это все Машка Збруева!

В ответ на это заявление из дальнего угла незамедлительно возразили. Маша Збруева — рыжая, веснушчатая, тощая — высунулась из-под одеяла:

— Я?! Чуть что, сразу Збруева!

— Это Машка весь вечер рассказывала страшное про мертвую девочку! Нарочно, чтобы все боялись! Я говорила — всем спать, а она не слушалась.

— Итак, Маша рассказывала страшную историю, — обобщила Августина. — Что же это за история?

Рыжая Маша вытаращила глаза и закатила их к потолку.

— Только покороче, Збруева, — попросила Августина.

— Когда-то давно в замке жила больная девочка… Она ходила по галерее, играла на пианино в верхнем холле…

«Когда-то давно… — усмехнулась про себя Августина. — Кажется, что это было вчера. А ведь, в сущности, действительно давно. Тогда мне было шестнадцать, а теперь тридцать четыре. Как и тогда, у меня нет своего дома. Только тогда имелись еще иллюзии и надежды, а теперь — ни того ни другого. А оказывается, человеку необходимы иллюзии. И уж конечно, надежды на счастье».

— Ну а дальше?

— И вдруг она умерла! — выпалила Збруева, сделав страшные глаза. Соседка вжалась в кровать и с головой накрылась одеялом,

— Вот как? Ну и что? — спокойно поинтересовалась Августина.

— Как — ну и что? — искренне удивилась Машка. — Была революция, и замок у ее родителей отняли. Теперь здесь живем мы. Мертвой девочке это не нравится! Каждую ночь она выходит из башни…

— А может, из подвала! — живо перебила рассказчицу Рита Землянская. Ей стало обидно, что все снова слушают выскочку Машку. — Ты что, сама видела?

— Видела! — со взглядом фанатика выпалила Машка. — Вот те крест, видела!

— Крестится, крестится! — засмеялась Рита, показывая пальцем на Збруеву. — А еще пионерка!

Августина поморщилась, опустила лампу.

— Рита, некрасиво показывать пальцем, — бросила дежурной и снова повернулась к рассказчице: — А кто тебе рассказал про мертвую девочку?

Машка упала на подушку и натянула простыню до подбородка. Она явно не желала выдавать кого-то.

— Да старшие девчонки ей рассказали! — доложила Рита. — У нас все знают про это привидение!

— Вот если бы вы спали ночами, а не страшные истории сочиняли, было бы больше пользы, — строго сказала Августина. — Сейчас всем спать. Я буду в коридоре и прослежу, чтобы никаких привидений не появилось.

Августина напоследок прошла меж коек воспитанниц, поправляя одеяла. Невольно пришла мысль о том, что дети эти чем-то похожи на них, детей начала века. Те же игры в привидения, ужасы и разговоры по ночам. И все же они другие. Непоправимо другие. У этого поколения детей иные лица. В них нет той доверчивости и мечтательности, и еще — на лицах этих детей печать сиротства. Она сквозит даже в самых красивых лицах. Читается в глазах, в осанке, в жестах — во всем. И они, педагоги, ничего с этим поделать не могут. Для них стало главным — накормить детей. Забота о хлебе насущном для «Красных зорь» — главное. Преподаватели с ребятами и рыбу ловят, и по грибы ходят, и ягоды на зиму запасают. Фактически это детское государство, нацеленное на самовыживание.

Августина покинула комнату средних девочек и заглянула к малышам. Там почти все спали. Только с краю, у двери, ворочался тот самый большеглазый мальчик Костя.

— Спи, — тихо посоветовала воспитательница, опуская руку ему на плечо. — Привидений не бывает.

— Бывает, — громким шепотом возразил он. — Я сам видел!

— Сам? Какое же оно?

— Чуть пониже вас ростом, — деловито примерился мальчик. — Белое и костлявое. Так и гремело костищами-то!

— Ах, Костя, Костя! Ну почему оно мне-то не показывается?

— Наверное, оно детей больше любит…

— И ты его боишься?

— Не-а…

— Тогда спи.

«И малыши не такие, — с грустью и даже с какой-то непонятной обидой подумала Августина. — Попадают к нам запущенные, голодные, вшивые, пугливые, с рахитичными животами. И прежде чем их тела и лица приобретут нормальный вид, дети успевают подрасти и перейти в среднюю группу. К тому времени их взгляд напрочь утрачивает доверчивость. В нем недостает наивности, которая придает ребенку столько привлекательности. А может, это и правильно? Зачем нужна наивность, если ей суждено столкнуться с действительностью…»

Августина прикрыла дверь спальни малышей и направилась в холл, где и надлежало находиться дежурному воспитателю, когда услышала торопливые шаги в правом крыле. Кто-то направлялся в спальни со стороны лестниц. Уборные находились в конце каждого крыла, и для того, чтобы попасть туда, не было нужды ходить на другой этаж.

Августина прибавила огня в лампе.

— Кто здесь? — крикнула она.

Шаги на секунду замерли, а потом возобновились. Человек побежал. Повинуясь внезапному порыву, Августина сорвалась с места и ринулась вслед за бегущим. Она быстро миновала холл и бежала уже подлинному коридору правого крыла, когда убегающий от нее метнулся к дверям спальни. Сейчас влетит в комнату, юркнет в кровать и притворится спящим! Выясняй потом, кто и зачем ходит ночью по замку…

Однако беглянка, а это была именно беглянка — в сорочке до колен — торкнулась в двери и осталась на месте. Двери кто-то запер изнутри.

Когда воспитательница приблизилась, девочка оставалась стоять лицом к двери, прижавшись лбом к ее крашеному полотну.

— Варя?

Варя Коммунарова повернулась и прямо взглянула в глаза воспитательницы.

Лишь учащенное дыхание выдавало то, что она убегала. Во взгляде не было ни смущения, ни раскаяния. Только вызов да какое-то упрямое спокойствие. Августина почувствовала, как холодок пробежал по спине под этим почти враждебным взглядом.

— Варя, что ты делала на лестнице?

— Я ходила взглянуть… мне показалось, кто-то кричал… вы разве не слышали?

Августина внимательно наблюдала за воспитанницей. Надо же, она совсем не похожа на Соню! Нет, конечно же, в чертах лица есть повторение, но выражение глаз, образ совсем другой. Эта смесь сходства и непохожести всякий раз поражала Августину, когда она смотрела на дочь своей подруги.

— Но… зачем же ты тогда от меня убегала?

— Откуда же я знала, что это вы, Августина Тихоновна? Я думала, это оно…

— ?

— Привидение.

Варя старалась придать своему взгляду полагающуюся наивность, но она еще не знала, как выглядит такой взгляд со стороны. Августине стало неуютно под этим взглядом. Она ощущала беспомощность и начинала злиться. Варя стояла перед воспитательницей, прислонившись лопатками к двери, босой ногой трогала порог и, будто невзначай, при этом пару раз довольно громко стукнула в дверь пяткой. Волосы закрывали уши, спускались на шею — Варя пыталась отрастить косу.

— Только не рассказывай, что ты, такая взрослая, веришь в эти сказки о привидениях. Тебе сколько лет сейчас?

— Четырнадцать.

Юлиану было бы шестнадцать, привычно перевела Августина. Он тоже из этого поколения. Каким бы он был сейчас?

Наверное, ее старший сын не был бы похож на этих обездоленных детей. Он рос красавцем и умницей.

За дверью послышался легкий шум, вероятно, из двери вынули засов. Варя пожала плечами:

— Я не верю. Но вдруг?

Августина вздохнула:

— Ступай, Варвара, ложись спать. Привидений не бывает. Но прежде чем воспитанница скрылась за дверью, Августину обожгла ее странная полуулыбка.

Удивительное свойство имеет утро! Какой бы страшной и неприятной ни казалась ночь, звонкое июньское утро способно смыть любое неприглядное впечатление с ее темного лица. Когда Августина возвращалась во флигель после ночного дежурства, в акациях уже допевали свою песню соловьи. Вокруг разливался густой медовый дух цветущего разнотравья, ветер доносил снизу влажные речные запахи, на песчаных дорожках после ночной грозы извивались дождевые черви. Яркая зеленая трава не успела сбросить тяжелые капли, и они сверкали в первых лучах.

Четырехлетний крепыш Владислав стоял на крыльце флигеля и наблюдал за работой крупного навозного жука, который тянул что-то через дорожку. Брови серьезного наблюдателя были сдвинуты к переносице, и от умственной работы лицо выглядело насупленным, сердитым. Повариха тетя Глаша попыталась потискать ребенка, умильно протянула к Владику большие полные руки, но тот ловко увернулся, спрыгнул с крыльца и спрятался за поленницу. Наблюдая эту сцену, Августина невольно улыбнулась.

— Не дается! — кивнула повариха в сторону поленницы. — Бука он у тебя, Августина.

Мать на цыпочках подобралась к поленнице и заглянула сверху в тот угол, где прятался сын. Малыш стоял, прижавшись к поленьям, серьезно слушая ворчание поварихи, стараясь ничем не выдать себя. Круглое щекастое лицо его выдавало досаду. Теперь из-за назойливой тетки Глаши не успеть проследить за жуком. Не всякий день выпадает такая удача — застать огромного блестящего жука за работой, и вот на тебе — вечно кто-нибудь помешает.

Не слыша больше ворчания толстой поварихи, Владик чуть-чуть подвинулся и осторожно выглянул из-за поленьев. Увидев повариху, развешивающую на веревке белье, мальчик немедленно скрылся.

Тогда Августина присела на корточки, став вровень с сыном. Когда он снова попытался проследить за поварихой, нос к носу столкнулся с матерью. В первую секунду отпрянул, распахнул глаза, а в следующую — смущенно и радостно разулыбался.

— Ну, какой же он бука, тетя Глаша? — громко возразила Августина. — Он мамин защитник и помощник!

Взявшись за руки, мать и сын прошествовали мимо поварихи. Та только головой покачала.

В маленькой комнате флигеля царил порядок. Кровать, на которой спал Владик, была неумело, но старательно застелена грубым шерстяным одеялом. На столе у окна стояла накрытая полотенцем посуда.

— Сейчас будем пить чай, — объявила мать, зажигая керогаз.

Сын подставил к столу табурет, влез на него, неторопливо снял с посуды полотенце, достал два блюдца, чашки, расставил на нужном расстоянии. Затем освободил от газеты четвертинку ржаного кирпичика, вынул из стола нож. Проделав эти необходимые действия, мальчик взглянул на мать.

— Молодец, сынок. Посмотрим, что у нас найдется к чаю. Мальчик сполз с табуретки, присел на корточки перед створками стола-буфета. Августина открыла их и вместе с сыном заглянула внутрь. Там стояла банка с остатками сливового повидла, и в миске лежало несколько яиц.

Яйца, пожалуй, можно оставить на вечер. Утром их еще ожидает каша тети Глаши, а вот вечером после детдомовского раннего ужина мальчик наверняка успеет проголодаться.

— А к чаю у нас повидло, — заключила она и, подождав, пока сын вытащит из недр стола банку, налила в чайничек со смородиновым листом кипятку, накрыла полотенцем, затем намазала повидлом кусок для сына. Заглянула в банку — тут ему еще на два раза хватит — и убрала в стол.

— А тебе? — спросил сын, внимательно наблюдая за манипуляциями матери.

— Что-то не хочется, сынок.

— Всегда тебе не хочется…

Во дворе уже играли побудку. Физкультурник Федя Абрамов в своих бессменных сатиновых шароварах пробежал в сторону спортплощадки.

Неторопливо попивая чай, мать и сын посматривали в окошко. Вот, ежась от утреннего холода, появились малыши. Сразу же рассыпались горохом. Воспитательница Зиночка носится за ними как клушка, не может собрать. У них уже ноги в росе, кто-то поднял с земли червяка, и началось…

Свисток физкультурника ветром сдувает со двора малышей. Им на смену появляется пятый отряд. Сонные, сердитые — не выспались. Еще бы, полночи от призрака носились. Солнце, трава и роса смеются над их страхами. А сами подростки злятся — лучше бы спали!

Старшие покидают замок в последнюю очередь. Без энтузиазма они плетутся на спортплощадку, ворча и потихоньку ругаясь. Кто-то убегает курить за березы. Мать и сын переглядываются. Оба они любят эти минуты утреннего чая, когда им никто не мешает. Потом будет каша в общей столовой, шум и толкотня детского дома, чужое вторжение в их маленький мир. Но теперь они только вдвоем и им не нужны слова.

Выпит чай, Владик ставит чашки одну в другую, собирает крошки со стола — для птиц. Вот теперь можно поговорить.

— В город пойдем? — спрашивает мальчик, подперев кулачком щеки.

— Сегодня собрание, — вздыхает Августина.

— Какое собрание?

— Обзор международных событий.

— Каких событий?

— Политика мира у нас и политика войны у них, — объясняет Августина, моя чашка в эмалированной миске. — Приедет лектор. Будет читать лекцию.

— А потом?

— А потом — производственное собрание.

— Ругать будут? — серьезно продолжал спрашивать сын.

— Не без этого, — соглашается Августина.

— А кого?

— Это уж найдут кого.

— А пускай он спрячется.

— Кто?

— Тот, кого ругать. Тогда не найдут.

— В том-то и дело, что никто заранее не знает, кого ругать станут. А то бы непременно спрятались.

— А тебя станут? — насупился сын.

Августина посмотрела на него и с трудом сдержала улыбку. Насупленный и воинственный, Владислав выглядел таким потешным!

— Нет, что ты! — живо возразила она. — Меня не посмеют. Все знают, какой у меня защитник подрастает.

После заверения матери Владик вздохнул, распрямил бровки. Ну, если мать ругать не станут, то, конечно, пускай идет на свое собрание.

— А ты чем займешься, сынок? — серьезно спросила она, зная, что с Владиславом нельзя разговаривать как с ребенком.

Сын оглядел комнату, нашел, что здесь полный порядок и его участия вроде бы и не требуется, взглянул в окно. Там вдалеке, на лужайке, паслась их кормилица — коза Муська.

— Пойду погляжу, где травы для Муськи побольше.

— Да, уж ты посмотри, сынок, только далеко не уходи. Муську мы ведь далеко не отпустим, ее волки утащить могут.

Владик серьезно кивнул, не останавливая свое внимание на таких мелочах, как волки. Уж он-то с ними сумеет разобраться.

Когда Августина поднялась в библиотеку, там уже собрались все, кроме дежурных воспитателей. Лекция шла полным ходом. Лектор яростно и красноречиво повествовал о положении в Европе.

Увидев опоздавшую, лектор замолчал. Он выдерживал паузу, пока она пробиралась вдоль стеллажей, нашла свободное местечко и села.

Сердитый парень из райкома в сатиновой косоворотке смотрел в окно, ожидая полнейшего внимания.

— Посудите сами! — предложил лектор, обернувшись и уставившись прямо в глаза Августине. — В Австрии ликвидируются профсоюзы, создается единая фашистская профорганизация, руководители которой будут назначаться правительством. Подписано торговое соглашение между Германией и Данией. Пока — торговое! Англия и Франция всячески потакают германскому империализму, не замечая нарушений Версальского договора! На путь агрессии также вступила Япония, и у нас на Дальнем Востоке сейчас образовался опасный очаг!

Августина опустила глаза. Она почувствовала, что веки предательски слипаются. После ночного дежурства ужасно хочется спать. Она не могла сосредоточиться на лекции, хотя лектор говорил страстно и грамотно. Чтобы отвлечься, она стала смотреть на сидящих в первом ряду. Там, держа спину прямо и кивая в такт ритму рассказчика, восседала замдиректора Тамара Павловна Слепцова. Это выглядело так, будто она лично научила лектора, как и что говорить, и теперь вполне довольна. Рядом с ней пристроился физкультурник, то и дело покручивая головой и меняя позу, поскольку сидеть на одном месте ему было чрезвычайно трудно. Дальше сидела пионервожатая Нюра. Она не сводила с лектора восторженных глаз.

— Куда же смотрит пролетариат тех стран, где наглеют фашисты? — вдруг громко спросил библиотекарь Слава Крохин. От вопроса, раздавшегося над самым ухом, Августина вздрогнула и вместе со Славой воззрилась на лектора. На них обернулся весь первый ряд, включая замдиректора Тамару Павловну.

Лектор вновь выдержал паузу. Дождался, пока все обратят взоры к нему.

— Хороший вопрос, — согласился лектор. — Но рабочее движение не дремлет! В Австрии вовсю льется кровь восставшего пролетариата, Чехословакия стала центром эмиграции австрийских коммунистов. Причем мужественные австрийские повстанцы утверждают, что их вдохновлял в борьбе пример русских рабочих.

— А другие-то что молчат? Те же англичане и французы?

— В том-то и дело, что не молчат! Жизнь и борьба в Европе бурлят! Пролетариат всех стран ждет только удобного момента, чтобы объединиться! ЦК Французской компартии обратился с воззванием ко всем трудящимся, призывая к сплочению единого фронта отпора фашистам! В городе Лилле две тысячи рабочих разгромили собрание фашистской организации и организовали антифашистскую демонстрацию.

— А как же мы? — удивился Слава и оглянулся на коллег. — Что же мы-то молчим?

— Резонный вопрос, товарищ! — похвалил лектор. — Однако именно он предваряет законный интерес — какова же политика нашего государства? Кто хочет сделать предположения по этому вопросу, товарищи?

Как школьница, вытянула руку кверху пионервожатая Нюра.

— Пожалуйста, товарищ! — снисходительно разрешил лектор.

— Одним из первых актов нашего правительства был декрет о мире, и это стремление к прочному, действительному миру красной нитью проходит через всю деятельность советской дипломатии! — отчеканила идейно подкованная пионервожатая.

— Правильно, товарищ! — вдохновился лектор. — Политике агрессии и интриг мы противопоставляем нашу политику мирных актов и экономического сотрудничества народов. Конечно, мы поддерживаем воюющий пролетариат, вместе со всем прогрессивным человечеством выступаем против фашизма и приветствуем рост революционного подъема в капстранах. Но мы открыты для сотрудничества!

И лектор бодро зарапортовал об успехах нашей дипломатии.

В его речи мелькали названия стран. Августина вдруг вспомнила Льва. Как всегда в таких случаях, подумалось: где-то он сейчас? Удалось ли осуществить свои планы? Ушел ли он тогда за кордон или, схваченный пограничниками, был осужден? А возможно — и расстрелян? Она поймала себя на мысли, что хочет думать, будто ему все удалось. Тогда, в Средней Азии, его исчезновение никто не воспринял как побег. Все выглядело так, будто басмачи выкрали архитектора. К таким их выходкам все привыкли. Поговорили — и забыли. Возможно, теперь он в одной из названных лектором стран, занимается архитектурой… Помнит ли он о ней?

— А сами-то немцы? Германский пролетариат куда смотрит? — не унимался Слава. — Когда они повернут штыки против своих же капиталистов?

— Эдак они и до нас доберутся, — поежилась Тучкова. — Эти фашисты. Что ж, снова воевать?

— Да мы их сразу задавим! — выкрикнул физкультурник. — Вон в Гражданскую — на нас откуда только не совались! Не вышло!

На реплику физкультурника неожиданно отозвался учитель немецкого Шварц — человек разносторонний и начитанный. С ним было интересно поговорить на любую тему, и поэтому, когда заговорил Шварц, Августина вынырнула из своих мыслей и прислушалась.

— Напрасно вы так оптимистичны в этом вопросе, Федор Николаевич, — негромко возразил Шварц. — Если, не дай Бог, разразится война с Германией, лихие тачанки не понадобятся. Необходима будет совершенно новая военная техника. Я бы даже сказал — новейшая.

— Вы, Генрих Артурович, поклонник всего немецкого и, боюсь, склонны преувеличивать боевую мощь фашистских вояк, — вставила Слепцова.

— Нет, дело не в этом… Их авиация, например, значительно превосходит нашу, и это только один аспект…

Лектор внимательно наблюдал за возникшим спором, а затем ловко встрял, чтобы прекратить его:

— Никто с Германией воевать не собирается, наши страны сотрудничают, и весьма успешно!

— Зато правительства других стран повсеместно ведут травлю Советского Союза! — не удержался библиотекарь Слава. Августина подозревала, что Слава просто желает показать свою начитанность. Очень уж любит он вставлять реплики.

— Согласен, — наклонил голову лектор. — Именно поэтому не стоит терять бдительность, товарищи! Опасность военного похода против СССР сохраняет свою актуальность, ибо она питается ненавистью всех капиталистических держав к отечеству всемирного пролетариата! Вот почему трудящиеся всех стран под руководством Коминтерна должны быть готовы к защите СССР и к грядущим боям за свержение империализма! Концовка лекции потонула в аплодисментах, лектор, покрасневший от успеха, собирал свои записи. Тамара Павловна поднялась, пожала лектору руку и, распрощавшись с ним, повернулась к коллегам. Улыбка, предназначенная гостю, растворилась в озабоченности, немедленно проступившей на лице замдиректора.

— Сейчас начнется, — прошептал Славик, наклонившись к Августине. — Спасайся кто может…

Августина промолчала. Сама не помнит когда, она завела себе это правило: говорить только в случае крайней необходимости. Это ее правило не раз сослужило хозяйке добрую службу. В коллективе ее уважали и к ней прислушивались, хотя иные и считали несколько высокомерной. Она держалась особняком и не сплетничала. Вероятно, поэтому многие доверяли ей свои секреты.

— Товарищи коллеги! — обратилась к собравшимся начальница. — Вот мы тут сейчас слушали о международном положении и еще раз убедились, что наша первостепенная задача — вырастить достойных бойцов, защитников Отечества. А между тем дисциплина в стенах этого дома страдает! Донельзя мы распустили детей!

Начальница говорила неприятно звонким и оттого почти визгливым голосом. Никак не могла Августина привыкнуть к выкладкам новой начальницы после тактичной, интеллигентной прежней. Особенно резали слух эти «тонкие» намеки на дисциплину, которую якобы «распустила» прежняя директор, Наталья Ивановна. А вот как раз у Натальи Ивановны-то и получалось руководить, никого не обижая. Захочет поругать, вызовет в кабинет, скажет твердо, но без подковырки. И не обидно.

— Резко упала трудовая дисциплина! Дети отлынивают от работы! Второй отряд дошел до того, что уснул в кустах во время прополки свеклы!

— А где воспитатель был? — поинтересовалась соседка Августины, воспитательница Тучкова.

— А вот мы сейчас и спросим. Товарищ Абрамов, коллеги интересуются, где же вы были, когда вверенная вам бригада детей устроила лежбище на лужайке близ поля?

— За водой ходил! — живо отозвался физкультурник. — Пить-то охота. Жара, мухи…

— И как вы наказали нарушителей, Федор Николаевич?

— Как наказал? Заставил взять мотыги — и на поле. Какое тут может быть наказание?

Тамара Павловна развела руками. Дескать, о чем говорить с таким воспитателем.

— Вы хоть понимаете, что они устроили открытый саботаж?

— Я и слов таких не знаю, — усмехнулся физкультурник.

— Ну а как с ними сладишь? — поддержала Тучкова. — Какие у нас детки? Особенные. Беспризорники да дети врагов народа. Наказывать надо как следует! Ужесточить наказания!

— Это как так — ужесточить? — с интересом повернулся в ее сторону библиотекарь Слава. — Пороть?

— Пороть не пороть, а в карцер сажать надо!

— Согласна! — подхватила начальница. — Давно пора оборудовать карцер. Подвалы у нас просторные…

— Опять подвалы! — взвинтился физкультурник. — Я же просил подвалы под тир оборудовать!

— Вы что, серьезно? — Брови пионервожатой Нюры полезли вверх. — Карцер… в подвале…

— А что особенного? — мило улыбнулась Тамара Павловна. — Во все времена в учебных заведениях существовали карцеры — такие комнаты для отпетых нарушителей. Мы же все нянчимся.

Коллеги оживились.

— Раньше розги были, так давайте введем! — крикнул кто-то. Рядом охотно засмеялись.

— А что? Розги бы не помешали. Тем более есть где взять. Лес кругом…

— Вы напрасно иронизируете, товарищи! — оборвала развеселившихся подчиненных начальница. — Только за последние две недели у нас столько случаев вопиющего безобразия! То, что половина наших воспитанников курят, думаю, не новость. Меня интересует, где они берут табак и куда при этом смотрят воспитатели?

Мало того, товарищи, наши дети пьют! Да, Вячеслав Никитич, не надо делать большие глаза! В минувший выходной произошло ЧП! Пьяный старшеклассник, смею вам напомнить, свалился с лестницы, ребра переломал! Проведенное расследование показало, что старшие воспитанники во главе с Николаем Бутусовым обменяли в деревне новые форменные брюки на самогон! В результате чего старшеклассники явились в детский дом в подпитии. Конечно, администрация приняла меры. Группу нарушителей оставили без ужина и без завтрака, но…

— Да плевали они на наше наказание! — не выдержал физкультурник. — Они у малышей хлеб отнимают, это известно! Никто из них с голода не опухнет!

— Вы это знаете и молчите? — живо обернулась в сторону Абрамова начальница. — Где же ваша педагогическая совесть? Что же вы не встали на защиту малышей?

— А я жить хочу, Тамара Павловна, — ехидно отозвался физкультурник. — Беспризорнички и финку под лопатку всадить не побрезгуют!

Педсостав взорвался в ответ на последнюю реплику. Поднялся настоящий гвалт. Тамара Павловна стояла перед коллегами, прикрыв ресницами глаза. Августина отметила про себя, что все их последние собрания превращаются в крик. И Тамара Павловна делает вид, что ей это по душе. В ее позе читалось некоторое всезнающее удовлетворение. В этом шуме, в этом якобы хаосе мнений начальница пыталась держать лицо, делала вид, что нарочно выжидает момент, когда можно вклиниться и одним неожиданным словом, фразой развернуть это бушующее море в другое направление.

Не тут-то было. Коллеги еще не научились воспринимать новую начальницу всерьез. Она была временно исполняющей обязанности.

Коллеги не удовлетворились общими фразами. Они начали вспоминать примеры из практики, и это грозило затянуться надолго.

— Я захожу к ним в спальню, а они развалились и в карты режутся! — докладывал физкультурник. — Здоровые бугаи! На них пахать можно, а их в детский дом определили.

Ангустина вдруг заметила, что начальница смотрит прямо на нее. «Знает о ночном происшествии? Вообще-то сторож не из болтливых. Дети проговорились? Сейчас спросит, как получилось, что дежурный воспитатель выходила за пределы замка. Тогда скажу, что никуда не отлучалась, а ходила проверять, закрыта ли входная дверь. Что дети испугались грозы, и потому… Нельзя же признаться, что бегала проверять во флигель сына? Это — нарушение. За это можно и выговор схлопотать».

Августина спокойно выдержала взгляд Тамары Павловны.

— Августина Тихоновна, а вы почему молчите? — спросила начальница. Реплики коллег постепенно иссякли, все обернулись к ней.

— О чем?

— Да, собственно, по вопросам дисциплины, — усмехнулась начальница, оглядывая коллег. Призывая всех усмехнуться вместе с ней. Но коллеги, разгоряченные спором, не сумели оценить предложение.

Августина встала.

— Если вы хотите знать мое мнение, — негромко начала она, — то я считаю, что, кроме наказания, большое значение имеет и поощрение.

— Что вы имеете в виду? Мы что же, медальки им давать должны?

— Может, и медальки. Грамоты, благодарственные листы. Детям очень важно в чем-то быть хорошими. Хоть в чем-то.

— Вот это правильно! — поддержала пионервожатая. — А то мы их затюкаем совсем!

— Или они нас! — огрызнулся физкультурник.

— За что же им грамоты, если они работать не хотят, учатся через пень-колоду?

— С чего же они будут работать или, например, учиться, если они беспризорники бывшие? Их никто к труду не приучил, — возразила Августина. — Но каждый из них чем-то отличается. А если нет, то надо дать им такую возможность.

— Это как же? — усмехнулась Слепцова уже не столь уверенно. — Растолкуйте нам, пожалуйста.

— Нужно сделать так, чтобы каждый воспитанник чем-то был занят, чему-то учился.

— Да они и так все обязаны учиться в школе.

— Я не о школе. Нужно организовать кружки, чтобы у детей совершенно не оставалось свободного времени. Они должны быть заняты всегда, и заняты тем, что им интересно,

— А что им интересно? В карты резаться!

— Да многое. Каждый из нас мог бы вести свой кружок как общественную нагрузку.

— А это мысль! — оживился физкультурник. — Если бы мне помогли оборудовать тир, я бы взялся за кружок военного дела.

— Я могу драмкружок, — подхватил библиотекарь Слава. — Или «Синюю блузу».

Августина заметила, что Слепцова снова прикрыла взгляд ресницами. Пережидает.

— Давно пора хор организовать! — подхватила Тучкова.

— Ну а вы, Августина Тихоновна, насколько я понимаю, хотели бы организовать кружок рукоделия?

Она снова старалась поддеть ее! «И за что она меня так ненавидит?» — удивилась Августина.

— А почему бы и не рукоделия? — услышав подвох в тоне начальницы, вступился физкультурник. — Они ведь ни черта не умеют! Ни пуговицу пришить, ни заплатку поставить! Как жить-то будут неумехами?

— Могла бы и рукоделия, — спокойно согласилась Августина. — Но еще могу обучать оказанию первой медицинской помощи. Я когда-то работала в госпитале.

После этой фразы начальница сникла. Она согнала с лица насмешку и в раздумьях покачала головой.

— Вот увидите, коллеги, — скептически заявила Тучкова, — мы будем из шкуры лезть, а детки наши наплюют на наши усилия. Как всегда.

— Попробовать можно!

— Ну что ж, коллеги, будем голосовать? — спросила начальница.

Всем надоело собрание в душной библиотеке, за кружки проголосовали единогласно. Осталось заручиться поддержкой в РОНО.

На лестнице Августину догнал физкультурник:

— Послушайте, Августина Тихоновна, где вы нашей Мухе умудрились дорогу перейти?

Она плечами пожала.

— Вот Наталья была человек! А эта…

Августина только улыбнулась:

— Извините, Федя, я побегу домой. Уже полдня выходного пролетело.

И она не без облегчения покинула стены замка.

В душном мареве соснового бора было тихо и уютно. Здесь совсем не слышно птиц, лишь где-то в вышине выстукивал дятел. Владик напрасно задирал голову, пытаясь отыскать его красную спинку на золотистой коре. Дятел не показывался.

Устланная ковром прошлогодних иголок земля служила мальчику игровой комнатой. Чувствовал себя он здесь почти так же хорошо, как дома возле матери.

Эта часть леса, сразу за выпасом Муськи, была знакома и изучена мальчиком не хуже палисадника тетки Глаши. Он знал, где находится лучший черничник с пока еще зелеными ягодами и глянцевыми круглыми листочками. Дальше, за кустами колючей ежевики, тянулся полосой брусничник. Ягоды у брусники будут темно-красные, с горчинкой. Хорош из них кисель. Как только поспеют, они придут сюда с матерью вдвоем, ом покажет место.

Владик перелез небольшой овражек и притих — присел на корточки и замер: прямо перед ним средь иголок мелькнул чей-то серебристо-зеленый переливчатый хвост. Ящерица!

Боясь спугнуть, мальчик наблюдал, как ящерка приостановилась у пенька, повертела крошечной головой, будто раздумывая, куда направиться, и, быстро перебирая лапками, пробежала вертикально по коре. Миг — и она оказалась в самом центре пенька, на его узорчатом срезе. Весь ее вытянутый, с рисунком по хребту, сверкающий силуэт заставил ребенка распахнуть глаза и сладко вздохнуть в невольном восхищении.

Ящерица тут же молнией сорвалась с места и стекла с пенька расплавленным серебром. Мелькнула напоследок в траве — и нет ее!

Незаметно для себя Владик добрался до кромки леса. Он знал — дальше ему нельзя. Дальше — болотце, туда мать ходить в одиночку не велит.

Мальчик уселся на мягкую кочку прямо напротив огромного муравейника и засмотрелся. Муравьи вели очень активную жизнь. Каждый из них куда-то торопился. Они тащили к своему жилищу палочки, лапку дохлого жука, крылышко божьей коровки.

«Зачем оно им, это крылышко? Впрочем, если перевернуть, то получится неплохое корытце, — подумал он. — А можно этой штукой на ночь вход закрывать. Ведь входы у них круглые…»

Жалобное блеяние козы Муськи заставило Владика вспомнить о волках.

Он выбрал подходящую сухую палку, каких множество валялось возле муравейника, поднялся и зашагал к поляне.

Теперь он понял, что ушел довольно далеко и к тому же забыл о своем обещании подыскать новое пастбище для козы.

Когда лес перед ним поредел и поляна приблизилась настолько, что стало слышно стрекотание кузнечиков и жужжание многочисленных ос, Владик разглядел сквозь редкие стволы сосен свою козу, а рядом с ней — двух взрослых мальчиков из детского дома. Он часто видел их в общей столовой и когда они выползали утром на зарядку. Тот, что повыше и покрепче, ходил все время в картузе, даже когда жарко. Его все так и называли: Картуз.

Второй, поменьше, — щуплый и грязный, с темными пятнами за ушами. И под ногтями у него всегда было черно. И прозвище у мальчика было подходящее — Чернушка. Эти двое ходили везде вместе — курить под березами, прятаться от физрука, и дежурить на кухню их тоже назначали вместе. Владику из окошка флигеля все было здорово видно.

Теперь Картуз и Чернушка стояли невдалеке от козы, тянули ее за веревку, а она отчаянно мекала и мотала головой.

— Ты ее сзади подтолкни! — командовал Картуз. — Она хоть с места сдвинется!

— У нее рога! — возразил Чернушка, но все же обошел животное и уцепился грязными руками в шкуру обезумевшей Муськи.

— Пошла! Пошла!

Владик, насупившись, стоял под сосной со своей палкой в руке и хмуро наблюдал за детдомовцами.

— Тебе чего, пацан? Иди куда шел! — заорал Чернушка, толкая животное. Коза упиралась.

— Сам иди! — сердито буркнул мальчик и для убедительности стукнул палкой.

— Это, кажись, воспиталки пацан, — громко шепнул Картуз и ослабил веревку. Коза немедленно этим воспользовалась и боднула разбойника рогами.

Мальчишка отпрыгнул и грязно выругался. Владик никогда прежде не слышал, чтобы люди так ругались.

— Ты, мальчик, иди к маме. Не видишь — у нас коза заблудилась, — нагло врал Чернушка, сладенько улыбаясь. — Не мешай.

— Коза не ваша! — громко возразил Владик и еще больше нахмурился.

— Почем знаешь, что не наша? — встрял Картуз. — Мал еще старшим перечить.

— Она моя! — заявил мальчик и шагнул вперед, выставив перед собой палку.

— Ой-ей-ей! Напужал! — паясничал Чернушка. — Очень страшно! Я прямо трясуся весь! Ой, спрячьте меня, люди добрые!

Владику стало обидно до слез, что над ним насмехаются. Он свел брови к переносице, прикусил нижнюю пухлую губу.

— Постой, Коляй, — вкрадчиво начал Картуз. — А давай мальчика с собой позовем. Сразу видно — хороший мальчик. Смелый. Мы с ним поделимся. Пойдешь с нами, мальчик? Мясо кушать.

Владик молчал, не в силах разомкнуть губ. Если открыть рот, наверняка заплачешь. Лучше уж так. Он изо всех сил старался не заплакать.

— Из твоей козы знатный шашлык получится. Шамал когда-нибудь шашлык? Вот и вижу, что не шамал. Вкуснотища!

Картуз закатил глаза и стал облизываться. Владик подбежал к козе, обхватил ее, насколько достало рук, а ногой попытался оттолкнуть противного Чернушку.

— Да он еще толкается! — возмутился тот. — Шел бы ты, парень, по-хорошему… — И протянул руку не то к козе, не то к Владику.

— Уходите! — что было сил закричал мальчик. — Уходите! Не отдам Муську!

— Ах, он мамочку позовет! — уже поняв, что задуманное осуществить не удастся, вовсю паясничал Чернушка. Мяса не поесть вдоволь, так хоть потешиться. — Зови мамку. Ну, кричи: «Ме-е-е, ме-е-е!»

Чернушка дразнился очень обидно. Оттого, что детдомовец опередил его, когда он уже и на самом деле был готов позвать маму, Владик отчаялся — стало совсем невозможно закричать.

Он стиснул зубы и спрятал лицо в Муськиной мягкой шерсти. Коза жалобно блеяла. Мальчишки, потешаясь, катались по траве:

— Это он свою мамочку зовет!

— Нет, коза и есть его мамочка! Одно лицо! Маменькин сыночек! Ой, держите меня, граждане, я умираю!

Владик взял козу за веревку и хотел увести, но дорогу им преградили пацаны, которые еще не устали потешаться.

— Гляди, Коляй, мамочка ведет сыночка домой! Молочка несет!

У шпаны начался истерический безудержный смех.

Владик впервые в своей жизни испытал столь сильные неприятные чувства. Мир еще не успел повернуться к нему своей нелицеприятной стороной. Все, что его окружало, спешило уверить в своей любви. И коза, и соседский кот Васька, и детдомовский сторож Михеич. Даже те, чью любовь для себя Владик считал излишней, все же пытались навязать ее мальчику, как, например, тетка Глаша. А тут… Он был потрясен, обескуражен, растерян. За что?!

— А ну, отойдите от него! — услышал он и не сразу понял, откуда голос.

Картуз и Чернушка лениво повернули головы. На тропинке, ведущей к флигелю, стояла девочка. Владик ее тоже знал. Девочку звали Варя. Мать приводила ее иногда к флигелю и поила молоком.

На ней были синие спортивные шаровары и полосатая майка. В руках она держала рюху для игры в клек.

— Ну, кому сказала?

Владик исподлобья наблюдал за происходящим.

Картуз, Чернушка и Варя были одного возраста, но Варя выглядела старше — мальчишки не успели еще пойти в рост — были хлипкие и незначительные в сравнении с девочками своего отряда.

Варя — высокая, статная и наверняка сильная. Когда она вот так стояла, покачивая внушительной палкой, последнее не вызывало сомнения.

— Ты чё, Коммунарова, шакалишь? Тебя воспиталка подослала?

— Считаю до пяти. Чтобы вас тут не было, — поигрывая рюхой, заявила Варя. — Раз…

— Слушай, Картуз, она же чокнутая, — зашептал Чернушка. — Ты как знаешь, а я…

— Ты полегче, Коммунарова, полегче. Мы уже уходим.

— Два…

— Коляй, драпай! Она же того!

— Ведьма!

Мальчишки драпанули, а девочка проводила их несколькими шагами, только делая вид, что собирается догнать. Владик смотрел, как улепетывают обидчики.

— А почему они тебя испугались? — спросил он Варю, когда та повернулась в их с козой сторону.

— Трусы, вот и испугались, — неопределенно ответила она. — Дразнили тебя?

— Угу.

— Ну вот. Трусы всегда дразнят маленьких.

— Они хотели Муську зажарить и съесть.

— У, проглоты! Не нажрутся никак!

— А я тебя узнал. Ты — Варя.

— А ты — Владислав. Испугался?

Владик честно подумал:

— Нет. Только разозлился.

— Так и надо. Это верней.

— Они сказали, что я маленький сынок.

— Не маленький, а маменькин. Не обращай внимания.

— Это потому, что у меня мама есть?

— Ну да. У тебя есть, а у них нет. Вот им и завидно.

— А у тебя мама есть?

— Есть. — Варя остановилась. Они уже подошли к огороженному невысоким забором флигелю. — Ну вот мы и пришли.

Она протянула ему руку для прощального пожатия. Он сосредоточенно потряс.

— Стереги получше свою козу.

— А где она теперь?

— Кто?

— Твоя мама.

— Много будешь знать, скоро состаришься, — ответила Варя. И улыбка куда-то делась с ее лица. Варя ушла, помахивая своей палкой.

В воскресенье Владик с матерью отправились в город. Выехали рано — с продуктовой подводой. На торговой площади попрощались с возницей и направились к соборному мосту. Проходя мимо собора, Августина старалась не смотреть туда, будто это могло что-то изменить. Собор — обезглавленный, неприятно-приземистый, с облупившейся по бокам штукатуркой — стыдливо прятался в разросшихся кустах за оградой. Там теперь размещались какие-то мастерские и баня.

Было непривычно в воскресенье не слышать соборного благовеста, не видеть стекающихся к площади отовсюду нарядно одетых горожан.

Августина крепко держала сына за руку, изредка кивая встречающимся по пути знакомым. Все, кто знал ее, знали и куда она направляется в воскресное утро, знали ее синее платье с поясом и белым кружевным воротником, ее строгое, почти всегда без улыбки, лицо. Впрочем, улыбка все же снисходила на это лицо, когда оно обращалось к идущему рядом мальчику. Мальчик был в коротких штанишках с помочами. В руках он держал букет маргариток.

В то памятное лето, когда из жизни Аси ушел Вознесенский, она вошла в новый для себя образ, даже не догадываясь, что образ этот очень идет ей и даже придает ее худой, несколько болезненной фигуре некую особую значимость. Вдова комиссара Вознесенского. Это была ее новая жизненная роль, которую ей предстояло играть, хотела она этого или нет. Эта особая значимость без труда читалась — вопреки ее скромному гардеробу — в посадке головы, в прямой спине и несуетливом поведении и, конечно же, — в наполненном молчании.

Окружающие чувствовали, что за этим молчанием стоит достоинство человека, много пережившего и хранившего свой опыт, как главное приобретение. Из Аси она превратилась в Августину — сильную, строгую, немного отстраненную.

Августине было за тридцать, но она считала себя именно пожившим человеком. Странное это состояние. Чувствуешь себя одновременно старой и молодой. Сразу —. старой и молодой. В ней не было уже ни того здоровья, ни сил, какие она ощущала когда-то давно, в бытность своей первой службы в Буженинове. А сколько еще предстоит?

С другой стороны, в ней жили все ее молодые, несбывшиеся желания. Грезилось и о богато обставленном доме, и о дорогой посуде, и о красивой одежде. Она сама удивлялась себе, как это все перипетии, столько раз обдававшие ее дыханием смерти, не истребили в ней этих детских претензий?

О том, что она молода, напоминал ей сын. С ним нужно было играть, читать, разговаривать. Смотреть на мир его глазами и заново постигать — изменчивый и непредсказуемый. Нужно было приспособиться к этому миру. Найти в нем место для себя и для него. Выстоять.

Они прошли по соборному мосту и повернули в сторону кладбища, туда, где белела среди берез Введенская церковь.

— Мама, а папа был сильный?

— Да, сынок. Очень сильный.

— А у него шашка была?

— Да. Конечно.

— А где она?

— Осталась в Средней Азии,

— А почему?

— Так положено.

— У Буденного?

— Может, и у Буденного.

Владик удовлетворенно вздохнул и исподлобья взглянул на висящих на заборе ребятишек. Он вдруг почувствовал, что он-то гораздо значительнее их. Потому что его отец — герой Гражданской войны и сражался с неведомыми басмачами.

Он не успел додумать свою важную мысль, как перед ним открылось кладбище. Здесь было очень интересно. Прохлада деревьев укрывала ухоженные аккуратные могилки. Прошли мимо мраморных купеческих могил с чугунными пухлыми ангелочками, попали в «мещанскую» часть, где могилки попроще, зашли «в гости к деду». Мать прибрала холмик, протерла тряпочкой крест и оградку.

Над головами ударил колокол. Ему вторил другой. У одного голос густой, тяжелый, у другого — легкий, звонкий. С веток берез взлетели вороны. Колокола, перекликаясь, создавали мелодию. Мать поднялась.

— В церковь пойдешь? — спросил сын, зная наперед весь ритуал.

— Свечки поставлю за упокой. Хочешь со мной? Он отрицательно покрутил головой.

— Я у папы приберу,

Августина проводила сына. За широкой оградкой теперь было две могилы. Рядом с Алексеем лежала матушка Александра, пережившая сына всего на два года.

Владик деловито отворил калитку, вошел в оградку, осмотрелся.

— Ты иди, — сказал он матери. — Я траву буду рвать.

Служба уже началась. В притворе, где пол был выложен старинными чугунными плитами, даже в такой жаркий летний день было прохладно. Впереди, близ икон, толпился народ.

Августина увидела Машу с сыном. Маша самозабвенно молилась перед образом Спасителя, а Сережа, задрав голову, разглядывал фрески.

Августина купила свечки и поставила у распятия, которое находилось здесь же, в притворе. В глубь храма она не пошла.

Когда Августина вернулась, Владик уже покончил с сорняками на могилке отца, стоял возле бабушкиной и потирал локоть.

— Ушибся?

— Крапива шибко жжется, — доложил он.

Крапива, густо разросшаяся за пределами ограды, перевесила свои вездесущие лапки и цепляла мальчика за голые локти. Только на первый взгляд листья крапивы такие пушистые и мягкие. Тут же на локтях вылезали красные пятна и нестерпимо чесались.

— Сейчас мы это дело поправим.

Мать помазала локти сына водой, достала рукавицы и занялась крапивой. Сама могилка была ухоженной. Конечно, Августина выбиралась сюда теперь не так часто, как Маша. С тех пор как устроилась в детский дом, времени не хватало. Теперь они с подругой и встречались-то больше здесь, на кладбище.

Кончилась обедня, народ вышел из церкви и разошелся по кладбищу. Подошли Маша с Сережей. Подруги обнялись. Дети же, как всегда, поначалу вели себя немного стесненно, успели отвыкнуть друг от друга.

Сережа был похож на мать — такое же немного робкое приветливое лицо, улыбка совсем Машина, только, пожалуй, лоб и брови — Митины. Но, чтобы сделать приятное подруге, Августина заметила:

— Вылитый отец.

Маша вздохнула. После литургии она всегда выглядела умиротворенной и светло-задумчивой. Она согласно кивнула.

— А твой Владислав похож сразу на трех, знаешь? И нисколько на тебя!

— Так уж и нисколько?

— Вовсе! — подтвердила Маша, не без умиления глядя на круглолицего племянника. Она знала, что поцеловать себя тот не даст, и с чувством потрясла его крепкую ладошку. — Вот какой гриб-боровичок! Губы и глаза, безусловно, Алешины. И в то же время есть что-то Володино. Не находишь?

Августина пожала плечами. Она замечала что-то такое, но ей хотелось, чтобы ее наблюдения подтвердила Маша.

— Алешка ведь с Володей очень похожи, — продолжала Маша. — А вот фигура — Артемкина. И даже в повадке проглядывает что-то.

— Вознесенский, — согласилась Августина.

Подруги достали помин — сваренные вкрутую яйца, соль, хлеб с маслом. Поели.

Прямо напротив Августины стоял просторный деревянный дом причта. Здесь жили кладбищенский батюшка с семьей и молодой псаломщик, женой которого была Арина, старшая дочь отца Федора. Та самая Ариша, вместе с которой Асе довелось пережить закобякинский кошмар — ночное вторжение банды, злосчастный молебен, кровь, слезы. И теперь, встречая Августину в городе, Ариша делала вид, что не узнает ее. А сегодня, когда они с Владиком проходили мимо крыльца кладбищенского дома, Арина демонстративно на ее «здрасьте» повернулась и захлопнула дверь.

Теперь Августина сидела на низенькой лавочке как раз напротив окон Арины и видела, как за окном кто-то стоит и наблюдает.

— За что она злится на меня? — спросила Машу.

— Кто?

— Твоя золовка. Вот, смотри, сейчас занавески задернет.

Не успела Маша повернуть голову — ситцевые занавески в комнате задвинули.

— Чушь какая-то. Что я ей сделала?

— Инночка, не бери в голову. Ты же знаешь, как погиб отец Федор. Его расстреляли красные.

— Но я-то здесь при чем? Алексей не принимал в этом участия.

— Он был среди красноармейцев, участвовал в захвате банды. Разве не так?

— Маша, но как можно теперь…

— Хочешь, я поговорю с ней?

— Не стоит. Думаю, ты уже говорила с ней на эту тему. Ведь так?

Маша вздохнула. Помолчали, наблюдая, как сыновья бегают друг за другом среди оград.

— Хорошо здесь, правда? — улыбнулась Маша. — Всякий раз прихожу сюда будто бы в гости. И сердцу так печально и радостно одновременно.

— И уходить не хочется.

— Не хочется, — согласилась Маша. — Дома тоскливо. Знаю, папа отругал бы меня за такие настроения, но не получается по-другому. Как вспомнишь, каким шумным бывал этот дом, сколько в нем было тепла, счастья… Какие мечты вынашивались в каждой комнате… А теперь там чужие люди. Нам с Сережей оставили нашу горницу, и на том спасибо.

Подруги поднялись и, разговаривая, двинулись к воротам. Дети бежали впереди. Они резвились, словно здесь было не кладбище, а парк. Не доходя до ворот, мальчики остановились у дома причта — им открылся просторный двор, где на веревках сохло белье, ходили по траве куры. А на крыльце сидела девочка в платочке, ровесница мальчиков, и с любопытством на них посматривала.

— Гляди — Ленка! — толкнул Сережа товарища в бок. — Давай позовем? Лен-ка!

— Лен-ка!

Девочка спрыгнула с крыльца, подошла к мальчикам, смущенно улыбаясь, опустила глаза.

— Здравствуйте.

— Давай, Ленка, с нами в догонялки играть.

Глаза девочки на секунду осветились радостью, затем она что-то вспомнила и отступила. С нескрываемым огорчением призналась:

— Не могу.

— Это почему же? — удивился Сережа. — Ты же со мной давеча играла.

— С тобой можно, а с ним — нельзя. — Не глядя на Владика, она показала на него пальцем: — Его отец Боженьку обидел.

Владик удивленно распахнул глаза.

Сказав несусветицу, девочка повернулась и убежала. Владик так и остался стоять столбом с широко распахнутыми глазами и открытым ртом. Сережа с интересом смотрел на него.

Фразу Леночки слышали и Маша с Августиной, и обе на время потеряли дар речи.

— Мама, это правда?

Глаза Владика отчаянно горели.

— Конечно, нет, — спокойно возразила Ася. — Глупости какие.

Мальчик тут же повернулся в сторону убегающей девочки и громко крикнул:

— Дура!

— Ну вот это совсем уж ни к чему! — строго оборвала мать. В это время на крыльце появилась Арина, схватила девочку за руку и втащила ее в дом.

Некоторое время все шли молча. Только на соборном мосту мальчики забежали вперед, повисли на перилах, наблюдая, как внизу, расстилая по дну темные водоросли, течет вода.

Когда подруги приблизились к детям, Владик выпрямился и сказал, ни к кому не обращаясь:

— Если мой отец обидел Боженьку, то значит, тот заслужил.

К концу месяца в детском доме «Красные зори» заработали кружки. Вопреки скептическим прогнозам воспитательницы Тучковой желающих повысить самоподготовку оказалось немало. Особенно много ребят записалось в военный кружок и в Красный Крест.

В подвале начались работы по оборудованию тира, а на поляне, где когда-то Августина училась верховой езде, наметили полосу препятствий. Теперь тут целыми днями шла работа. Старшеклассники таскали туда бревна, песок. С той стороны раздавался то стук молотка, то деловитые выкрики физкультурника.

Августина теперь два раза в неделю в читальном зале вела занятия Красного Креста. Здесь, в отдельном шкафчике под замком, находились шины, бинты и плакаты с видами кровотечений.

Детский дом ожил. Все в нем задвигалось с другой скоростью. Все куда-то торопились, и Владик, наблюдая за жизнью замка с крыльца флигеля, невольно сравнивал его с муравейником.

Только к ночи это беспокойное крикливое хозяйство сворачивало бурную деятельность и уступало место покою отдыхающей природы — с лягушачьими концертами, соловьиными звонкими трелями и долгим звоном цикад.

В одну из таких ночей и разбудил спящий замок все тот же истошный вопль замученного привидениями образцового пионерского отряда.

— А-а а!

— О-о о!

Августина услышала вопли, потому что не спала. Не могла уснуть в этой взбаламученной соловьями, пронизанной запахами цветения ночи. Ей вспоминалась та, прошлая, жизнь в этом замке, прогулки в компании архитектора, вибрации любви, чувственно заполняющие воздух. Она сделала открытие, что теперь, душными летними ночами, под трели соловьев она обречена вспоминать не мужа, а то, первое, тайное, запретное, спрятанное глубоко в тайниках ее женской души.

«Сегодня дежурит Нюра, — вяло подумала Августина. — И наверное, она носится по этажам как клушка вместе со своим отрядом. Пусть. Так не хочется разбивать это волшебное настроение, тащиться ночью в замок, разбираться, кто кричал…»

Она проснулась до побудки, сразу оделась, плеснула в лицо холодной водой. Не вытирая полотенцем, провела тыльными сторонами ладоней по щекам, убирая лишние капли. Так Зульфия когда-то научила. Там, на сухом Востоке, ценилась вода, дающая коже необходимую влагу. Ей давали самой высохнуть.

Провела гребенкой по волосам — они легли привычной волной, обнажив ровную седую полоску. Это не портило прическу — на темно-русом фоне одна белая полоса.

Владик сладко посапывал. Она прикрыла дверь и направилась в замок. Утром здесь было особенно тихо — дети перед подъемом спали как убитые.

На третьем этаже в библиотеке рыдала Нюра. Ее охотно утешал Славик-библиотекарь. В коридоре гремела ведрами сердитая сонная нянечка.

— Вот, Агустина Тихоновна, полюбуйтесь! — воскликнула Нюра, взмахивая серой застиранной простыней. — Вот этим они привидение изображают! Вот!

— Почему вы решили?

— Потому что я всю ночь их утихомиривала и сама уже почти поверила, а сейчас тут, в углу, у чердака это нашла!

Она пихнула скомканную на столе тряпку в сторону Августины. Это была обычная детдомовская простыня с синим чернильным штампом. Только сильно помятая.

— Каждый раз в мое дежурство! — не унималась Нюра. — Как нарочно!

Славик сочувственно гладил Нюру по широкой спине.

— Теперь у нас есть улика, — утешил он, — и мы без труда отыщем нарушителя.

— Вот именно! Я их выведу на чистую воду! Они у меня в карцере посидят! Я пойду и доложу все Тамаре Павловне. Она приехала?

— Кажется, приехала, — соврала зачем-то Августина. — Пойди доложи.

— Я с тобой, — вызвался Славик.

Августина догадывалась, что Славику интересно спускаться позади Нюры и созерцать ее выпуклый упругий зад. Плевать он хотел на детдомовцев с их привидениями.

Нюра, вытирая слезы, рванула вниз, Славик едва поспевал за ней. Ася осталась в библиотеке наедине с пресловутой простыней. Сердце отчаянно стукнуло. Она стащила жакет, схватила простыню, скомкала ее и быстро запихнула в рукав. Выглянула в коридор — нянечка крутилась в бывшей диванной, теперешней учительской. Ася выскользнула на лестницу, быстро спустилась на второй этаж и неслышно прошла к спальне старших девочек. Она вошла и окинула взглядом кровати. Так и есть — Варя спала, укрывшись с головой суровым темно-зеленым шерстяным одеялом без простыни.

Августина подошла, одним движением сорвала одеяло, тем самым заставив девочку сжаться в комок, будто ожидая удара. Накрыла мятой простыней и поверх бросила одеяло. В миг, когда Августина оказалась в коридоре, заиграли побудку.

Через минуту замок зашумел, забродил, пришел в движение. Августина прошла к своим малышам, и начался обычный рабочий день. После завтрака, как она и ожидала, ее позвали в библиотеку. Там уже собрались Нюра, Славик, Тамара Павловна и нянечка с ведром.

— Вот и Августина Тихоновна видела, — горячо убеждала Нюра начальницу. — Простыня была со штампом. Лежала здесь.

Заведующая уставилась на Августину:

— Видели?

— Видела. Но насчет штампа не уверена. Не обратила внимания. А где она?

— Вот именно, где? — усмехнулась начальница. — Мы думали, вы в курсе — где?

— Я сразу ушла своих поднимать, — пожала плечами Августина.

— А вы? — Начальница перевела взгляд на нянечку.

— А мне делов больше нету? Мне указаний не было за простынями смотреть. Я учительскую мыла.

— Ясно, — подытожила начальница. — Идите работайте, коллеги.

Уходя, Ася спиной чувствовала пристальный взгляд начальницы.

По разнарядке, полученной накануне, Августина должна была вести свой отряд на уборку гороха. Построила, повела. Шли резво, поскольку задание было «вкусное». Приведя на поле, она прочла лекцию о вреде немытых овощей и обещала строго наказать нарушителей.

— А если помыть негде, — заныл кто-то из мальчиков. — Гороху-то охота…

— Я обещаю вам, что найдем где помыть и попробуем в общий перерыв.

Женщина-бригадир из колхоза показала участок, раздала короба.

Отряд вздохнул и принялся за работу.

Мимо них тянулись старшие воспитанники с тяпками за плечами — на прополку картофеля. Вел физкультурник. Августина остановила его:

— Можно я у вас в помощь девочку попрошу, Федор Николаевич?

— Да хоть двух! — с готовностью разулыбался физрук. — Выбирайте.

— Коммунарову Варю, если не возражаете.

— Варвара! Остаешься помогать Августине Тихоновне! Отряд! Вперед шагом марш!

Детдомовцы попылили дальше по дороге, оставив на обочине одну девочку.

Варя молчала, не глядя на воспитательницу.

— Ты, Варя, поможешь мне воды принести? А то я боюсь, они грязного гороха наедятся.

— А где здесь вода-то? — не поднимая глаз, буркнула Варя.

— Я знаю места.

Августина что-то сказала колхозной бригадирше, та кивнула и осталась с детьми. Августина направилась через овражек к лесу, где был когда-то колодчик — со срубом и берестяным ковшиком. С собой у нее была небольшая фляга и глиняная крынка. Варя молча следовала за женщиной.

Колодчик оказался на месте, и даже ковшик сохранился. Не все про него знали.

Вода в колодце была чистая и холодная. Воспитательница набрала флягу, напилась сама и дала девочке.

Варя выглядела настороженной. Она то и дело вопросительно взглядывала на Августину, а потом не выдержала:

— Ну, чего позвали? Говорите уж.

Ася передала ей крынку, сама взяла флягу. Пошли назад.

— Скажи мне, Варя, зачем ты взялась в привидения играть? Только честно.

— А вам-то что?

— Если спрашиваю, значит, есть что. Ты мне интересна.

— Врете вы все. Никому я не интересна.

— Не вру.

Варя посмотрела на нее пристально. Поправила крынку.

— Чем это я вам могу быть интересна?

— Ты мне напоминаешь одного очень близкого мне человека. Даже двух.

— Кого это я вам могу напоминать?

— Ты ответишь на мой вопрос, я отвечу на твой.

— Ну хорошо. Я пугаю их, потому что они трусы.

— Кто? — растерялась Августина.

— Пионеры. Пятый отряд.

— Так. Ты пугаешь конкретно пятый отряд. Как я сразу не догадалась…

Августина поставила флягу на землю. Они уже почти пришли — сквозь пропись молодых берез было видно поле и мальчиков, потихоньку набивающих карманы горохом.

— Ты разве сама не была пионеркой, Варя?

— Была! — Крынку поставила на землю, едва не разбила. — Была! Только меня исключили! Ведь в пионеры принимают только хороших! Смелых! Решительных! Правильных! А я — дочь врага народа. Пока моя мать была в коммуне, я была достойна звания пионерки. А когда коммуну закрыли, я стала недостойна. — Варя повернулась к ней и посмотрела сузившимися от боли и обиды глазами: — А я не изменилась! Я осталась, какая была, понимаете? За что меня исключили? За что?!

Ася не знала, что сказать. Она вообще не должна была затевать этот разговор. Она не предполагала, какие раны вскроет. Или — предполагала?

— Это неправильно. Понимаете? Здесь, в детдоме, один пионерский отряд. И в него выбирают лучших. А разве они лучшие? Да пускай они сопли прежде научатся утирать! А то в любые сказки верят.

— Ну тебе уже и по возрасту в пионеры поздно. Нашла о чем горевать, — как могла, утешила Августина.

— Поздно… Меня и в комсомол не примут. Меня теперь никуда не примут! Понимаете? У меня биография… неподходящая.

Августина покачала головой:

— Не понимаю. Разве это так уж важно — быть в организации? Человек неповторим. Он сам по себе ценность. Тебе непременно надо ходить строем и разговаривать лозунгами? Никогда этого не понимала…

Сказала и тут же подумала: «Что я говорю! Зачем я ей это говорю?»

— Вы не понимаете. Сразу видно, вы — дама. Дореволюционная вы, Августина Тихоновна.

— А разве так уж плохо — быть дамой? Не ходить строем, не подчиняться приказам, думать своей головой?

— Какая-то вы странная. Говорят, вы в Гражданской войне участвовали…

— Было. Ну и что?

— Вы за советскую власть кровь проливали, а не поняли, что красный флаг, и пионерский галстук, и клятва, и «Интернационал», это… это…

У девочки на глаза вылезли слезы. Она не могла говорить. Она глубоко вздохнула, усилием воли заставила голос скрыть дрожь и продолжала:

— Только в комсомоле можно со всеми в едином порыве, понимаете? Можно жить по-настоящему, строить коммунизм. А теперь я — на обочине. Я как Чернушка-беспризорник, который карманником в Ярославле был. Только ему в комсомол и не надо. А я по-другому жизни своей не представляю. Я в коммуне родилась, нас называли — дети революции. Считалось, что у нас в коммуне настоящий коммунизм. И в один момент все кончилось.

— Ничего не кончилось, — механически возразила Августина. Она была поражена. Она ожидала чего угодно, но не этого. Тоски о матери — да. Но слез по утраченной пионерии? Ей нужно было собраться с мыслями. Она поняла, что не готова к разговору с Варей.

— Одно я тебе скажу, Варвара: неправильную линию поведения ты выбрала. Пятый отряд оставь в покое, они не виноваты. Узнают в учительской, что твоих рук дело, окажешься в карцере, а не в комсомоле. Докажи, что ты достойна, и тебя примут. Не смогут не принять.

— Меня даже в кружок не принимают, — упрямо шмыгнула носом Варя.

— В какой кружок? — не поверила Ася. — Не может быть.

— В военный. Взяли одних парней.

— Ты девушка, — напомнила Августина. — Будущая женщина. Неужели ты хочешь стрелять и бегать по пересеченной местности?

— Хочу!

— Ну хорошо. Я поговорю с Федором Николаевичем.

— Правда?

Неподдельной радостью блеснули глаза девушки. Она подхватила крынку и вперед воспитательницы побежала к полю. Ася задумчиво шла следом.

После обеда она вошла в читальный зал и сразу увидела — шкафчик с пособиями открыт. Утром он был заперт на ключ, она это точно помнит.

Открыла шкафчик — бинты, жгуты и другие вещи лежали совсем не так, как раскладывала обычно она. Сомнений не оставалось — в ее шкафу произвели обыск. Совершенно откровенный обыск.

Напряженная от звенящего внутри возмущения, она вышла в фонд, где среди стеллажей маячил Слава.

— Слава, вы видели, кто… рылся в моем шкафу?

— Слепцова вместе с Нюрой. Кому еще?

— Что? Сломали замок… Что за необходимость, нельзя было дождаться меня?

Слава огляделся и нехотя объяснил:

— Простыню искали. Нюра утверждает, что вы спрятали. Больше некому.

Августина немедленно направилась в учительскую:

— Тамара Павловна, объясните, пожалуйста, на каком основании вы устроили обыск в моем шкафу?

— Ну, положим, искали не только у вас… Мы всю библиотеку просмотрели, должна же была куда-то деться эта простыня? А что же вы так волнуетесь, дорогая моя? Не нашли же?

— А если бы нашли? Арестовали бы меня? — спросила Августина, белея от возмущения. — Разве это в ваших полномочиях?

— Мои полномочия вам покоя не дают? — вдруг взвилась Слепцова. — То-то я смотрю, вы коллектив против меня настраиваете!

— Это неправда.

— Правда это или неправда, Августина Тихоновна, только я вас предупреждаю — узнаю, что вы покрываете виновного, на лояльность с моей стороны не рассчитывайте.

— Я это учту, Тамара Павловна, — холодно ответила Августина и покинула кабинет исполняющей обязанности. Снова ей вспомнилась прежняя начальница, и стало немного грустно.

Зимой в «Красных зорях» появился городской человек в штатском, представился инспектором из области. Никому не мешал, вел себя тихо и предупредительно.

Инспектор просиживал в канцелярии, листал личные дела воспитанников и персонала. Заглядывал в кухню, в спальни, беседовал с учителями и детьми. К концу недели к его присутствию настолько привыкли, что на производственном совещании едва не устроили скандал при постороннем.

Вопрос уперся в празднование Нового года.

— Нахожу установление елки, а также последующие хороводы вокруг нее буржуазным предрассудком и пагубным наследием царизма! — заявила Нюра и окинула коллег призывным взглядом. Она немножечко любила, чтобы собрание переросло в митинг.

Все переварили услышанное, а потом Тучкова крякнула:

— Хм. Что же вы предлагаете? Оставить детей без праздника? Что ж, нашим легче.

— Ну нет, товарищи, без праздника нельзя, — вступила начальница, оглядываясь на инспектора. Тот сидел позади всех, молча уткнувшись в бумаги, будто бы и не слушая.

Начальница колебалась. Спросить? Повременить?

— Елку срубить не вопрос, — высказался физкультурник. — Чем наряжать-то ее прикажете?

— При чем тут елка? Речь не об этом! — крикнул кто-то.

— Как не об этом? Как раз об этом!

— Вопрос ставится с идеологической точки зрения! Это старорежимный праздник! Устаревший.

— Это Рождество — устаревший, а Новый год — он всегда новый!

Кто-то смеялся, кто-то шептался и втихаря хихикал. Начальница беспокоилась. Как это совещание выглядит со стороны? Ну чистый балаган. А может быть, как раз для того и прислан товарищ из области, чтобы посмотреть, справляется ли она лично с обязанностями директора? Ведь до сих пор вопрос остается открытым. Полгода прошло, а она всего лишь исполняющая обязанности!

Если рассматривать этот вопрос как религиозный пережиток, — осторожно начала начальница и снова покосилась в сторону инспектора, — то, возможно, лучше обойтись и без елки. — И уже обратилась напрямую: — А как, товарищ, об этом думают в губернском образовании? Какие на этот счет имеются инструкции?

— Инструкции? — Инспектор оторвался от бумаг и на миг задумался. — Инструкций на этот счет никаких. Проводите по усмотрению коллектива.

Тамара Павловна поджала губы. Ничего себе! Снова голосовать?

— Пусть драмкружок покажет свой спектакль. А потом устроим награждение грамотами, — предложила Нюра.

Августина по привычке молчала, думая о том, что пальто Владиславу стало маловато и придется надставить рукава. А валенки, пожалуй, нужно отдать подшить и еще послужат. Жаль только калоши у ребенка совсем прохудились, пропускают воду. Сейчас-то ничего, можно обойтись, а вот к весне понадобятся новые.

— Ну а вы что скажете, Августина Тихоновна? — вдруг обратилась к ней начальница. — Елка, по-вашему, — это пережиток?

«Почему у нее не получается руководить, как у Натальи Ивановны? — подумала Августина. — Вроде бы советуется, а выглядит это как нерешительность и неумение руководить. И обязательно этот сарказм в тоне… Хотя за сарказмом прячется неуверенность, и она, похоже, действительно ищет совета».

— Елка, по-моему, — это праздник, — ответила Августина. — Хорошая русская традиция, которую не стоит ломать. В конце концов, на верхушке вместо рождественской можно установить пролетарскую звезду. А игрушки и украшения изготовят сами дети. Можно устроить конкурс среди отрядов…

— А спектакль, грамоты?

— Это все, по-моему, уместно в торжественной части того же праздника. Одно другому не помешает.

Пока длился их диалог с начальницей, все молчали. И как-то так снова получилось, что она будто бы выразила общее мнение. Как только замолчала, стали обсуждать детали. Тамара Павловна косилась на инспектора, но по его лицу понять что-либо было сложно. Это был какой-то безликий человек. И бессловесный. Странно, какие люди работают в губернском отделе образования.

— Тогда, если все согласны, — пытаясь утихомирить коллег, засуетилась Тамара Павловна, — давайте составим план.

После собрания Августина поднялась в читальный зал, чтобы подготовиться к занятиям кружка Красного Креста. У нее был свободный от дежурства день, к ней в гости приехала Маша с сыном, но из-за собрания и кружка нельзя провести выходной с родными.

Из окон читального зала хорошо просматривались флигель и горка возле него, где Владик с Сережей катались на фанерной доске. Один скатывался, крутясь юлой, падал в снег, поднимался и лез наверх. А другой занимал его место. Щеки мальчиков снегирями горели на фоне белого великолепия заснеженного ельника. Этот пейзаж — высоченные ели, утопающие в снегу, синие ветки из-под белой шубы, искры снежного покрова, которые заставляют щуриться днем, — все это вызывало в ней детский восторг и чувство некоторого недовольства собой — редко стала обращать внимание на красоту природы и не замечала, как время года меняет одно другое, а дни мелькают, похожие друг на друга, и жизнь ускользает…

— Августина Тихоновна? Не помешаю? — В дверях стоял инспектор.

Почему-то, когда он вошел, она почувствовала холод и невольно поежилась. Словно он зашел с мороза.

— Проходите, пожалуйста.

Он подошел и заглянул в окно, куда она только что смотрела.

— Ваш? — кивнул он в сторону горки. — Забавный малыш. Неприятное чувство шевельнулось внутри. «Откуда он знает, что — мой? Который из них — мой?»

— На вас не похож.

— Он похож на своего отца. У вас ко мне дело?

Внутри уже было холодно, как за окном. Он подходил и смотрел на малыша. Зачем? Что ему надо? Кто он?

Тысячи вопросов и тысячи вариантов ответов пронеслись в голове.

— Да что мы все о делах да о делах, право слово, надоело. Так, поболтать зашел с приятным человеком. Вы ведь, Августина Тихоновна, в коллективе не так давно работаете?

— Сравнительно недавно.

— Как вам коллективчик? Смотрю, мнения-то у всех разные, можно сказать, полярные мнения. Как это… ничего, в работе не мешает?

— Мне не мешает, — пожала плечами Августина, — я человек неконфликтный.

Было неприятно само его присутствие. Хотя во внешности ничего отталкивающего. Вполне заурядная внешность. А вот голос, как прикосновение лягушки. Или — крысы.

— Я заметил, — обмолвился он и снова глянул в окно. — Вы так вот во флигеле и живете? Тут, рядом с работой?

— Некоторые домой ездят, в город, некоторые в село. — Она старательно уводила разговор подальше от собственной персоны. — По-разному. Вот Тамара Павловна, к примеру…

— Я лично о вас спросил. У вас, я вижу, гости?

И это знает! Никакой он не инструктор! Но — кто?! Сердце стучало так, что она боялась — он услышит. И поймет, что она испугалась.

— Да. Моя золовка с ребенком.

— Зо-оловка, — нараспев повторил он. — А от деверя вашего… давно не было вестей?

Августина села на стул.

— От какого деверя?

Вестей не было ни от одного из братьев Алексея. Даже Эмили почему-то молчала. Но он, ясное дело, спросил не о них,

— От старшего, Владимира, кажется?

— Владимир расстрелян еще в восемнадцатом, — быстро ответила она, лихорадочно соображая: что за этим кроется? Владимир прислал письмо, и его перехватили? Или это как-то связано с отцом Сергием? С Артемом?

— Ах да, я, кажется, перепутал… От Артема Сергеевича, конечно же. Вы ведь служили с ними вместе, не так ли?

— Я не поддерживаю отношения с родственниками мужа. Кроме золовки, — зачем-то сказала она. Она давно не получала писем от Эмили и не знала, что стоит за этим любопытством.

— Вот это правильно. От этих отношений, скажу я вам, одни неприятности. Ну а здесь, что поделать — женская дружба… Вы, кажется, учились вместе? И, насколько мне известно, третья подружка у вас была, Софья Круглова. Из кулаков. В лагере теперь, на лесоповале. Вот, знаете, судьба… Не перестаешь удивляться…

Он стоял и смотрел в окно. Ася повернулась и взглянула ему в затылок. Страх противно сжал горло. Пересиливая себя, презирая за этот страх, она проговорила как можно спокойнее:

— Да, у Сони действительно трагическая судьба. А почему вы об этом заговорили?

— Да так, к слову. В Рыбинске не бывали?

— Нет, не бывала.

— А я был. Красивый городок. Там сейчас гидроузел строят силами заключенных. А ведь младший ваш деверь, Иван, теперь, если я не ошибаюсь, там…

— Иван? В лагере?! — вырвалось у Аси изумленное. От Ивана давным-давно не было никаких известий, но они с Машей надеялись…

— Не знали? Ну, это бывает. Вот кстати разговорились, да? Ах, Иван, Иван… Связался с нехорошей компанией, в заговоре оказался против Советской власти.

— Не может быть!

— Отчего же? Мне-то можете поверить. Я знаю, что говорю. Да… А вы, значит, во флигеле… Нехорошо. Неудобно.

— Почему же? Многие так живут.

— Согласен. Но ведь просто люди не знают путей, как лучше устроить свою жизнь и жизнь близких. А вот лично вы, Августина Тихоновна, учитывая ваши заслуги во время Гражданской войны, могли бы жить несравненно лучше. При этом от вас, при вашем такте и уме, больших усилий и не потребуется. К вам все само собой бы и пришло, Августина Тихоновна.

Он говорил вкрадчиво, неторопливо. Теперь ей становилось жарко.

— Каким образом, позвольте узнать?

Она уже догадалась, кто он. Теперь ее не покидало ощущение, что она держит на ладонях жабу. В детстве няня Мариша утверждала, что от прикосновения к жабе вырастут бородавки.

Августина почти осязаемо почувствовала угрозу, что вот сейчас, сию минуту по всему телу начнут выползать самые отвратительные бородавки.

Она невольно взглянула на руки.

Инспектор подошел к двери, повернул ключ.

Затем уселся прямо перед ней, достал из кармана красную книжечку, развернул. Она увидела фотографию инспектора в военном френче, а прочесть ничего не смогла. Буквы прыгали перед глазами.

— От вас требуется немного. Слушать внимательно, что говорят ваши коллеги, кто какие взгляды высказывает. Они ведь доверяют вам, я заметил… Нам, знаете, небезразлично, кто и как воспитывает молодое поколение граждан СССР.

Августина невольно дотронулась до горла. Она почувствовала удушье. Ей не хватало воздуха.

Инспектор, казалось, не замечал ее состояния. Или он ожидал чего-то подобного? Как ни в чем не бывало он продолжал:

— И все эти сведения вы будете передавать мне не чаще раза в месяц. В условленном месте. Ничего, как видите, сложного.

Она молчала, чувствуя, как перед глазами начинают вертеться крошечные черные пиявки. Пауза затянулась. Он понял ее по-своему.

— Конечно, это не бесплатно. Вознаграждение приличное, ну и квартира в городе. И, само собой, наш разговор для ваших коллег должен остаться в тайне.

Она почувствовала, что приближается то самое состояние, когда она становится холодно-гневной, она даже фразу почувствовала на губах, которую скажет ему.

Никогда прежде — теперь ей так казалось, — ни в Закобякине, в окружении дезертиров-мужиков, ни на Украине, под дулом бандитского обреза, ни в Средней Азии, под тяжелым взглядом басмача, не было ей так гадостно и так… страшно.

Она почувствовала, что по-настоящему задыхается. Приподнялась, взмахнула руками, потянулась к окну, намертво забитому на зиму, и тяжело повалилась на пол.

Это была первая весточка болезни, которая будет напоминать о себе ей потом с упрямым постоянством, даже когда Августина нечаянно вдруг забудет о ней и решит, что излечилась. В этих внезапных удушьях был привет пережитой жизни — раскаленные пески Туркестана, посвист шашек вокруг соломенных крыш на Украине, не вмещающиеся в сердце потери.

Позже, очнувшись в любимской больнице, первым делом спросила о сыне.

— Золовка забрала, — сказал фельдшер Оносов и покачал головой: — Ну и задали вы нам задачку, Августина Тихоновна. Такая молодая, и налицо все признаки астмы. Чем прикажете вас лечить?

Ася лежала и молчала. Она все вспомнила. И страх вернулся. Она должна срочно что-то придумать, что-то такое сказать этому «инспектору», чтобы он оставил ее в покое. Она не может грубо ответить, как собиралась, потому что — сын. Нужно сказать, что после тифа она частично потеряла слух. Да, что она плохо слышит. О, какая глупость… Он не поверит ни одному слову.

Но она должна что-то придумать, чтобы уцелеть и не стать иудой.

У нее перед глазами стояло лицо отца Сергия. Она представила его себе так ярко, что вдруг в душе наступило равновесие. И она успокоилась.

Пришла Маша с детьми. Владик уселся рядом с матерью и смотрел на нее серьезно и немного испуганно.

Августина держала его пухлую ручку в своей и жадно смотрела. Серые отцовские глаза, пухлая губа, короткий русый ежик волос.

— Мама, мы с Сережей скатали снежную бабу во дворе. Когда ты придешь посмотреть?

— Скоро, сынок.

— Инночка, милая, мы совсем уж было отчаялись, я думала — сердце. Но доктор говорит, все не так страшно.

— Маша… а где инспектор?

— Какой инспектор?

— Из детского дома. Ну, вспомни, ты его видела.

— Он, кажется, в Любим уехал, в райком. В тот же день, когда ты заболела. Зачем он тебе?

— Да так…

Она не смогла в этот раз рассказать Маше про Ивана. Потом. Теперь главное — хорошенько подумать. Ей нужно подумать. Если инспектор здесь, в райкоме, то не исключено, что явится навестить ее в больнице. Она должна быть готова.

Но вместо инспектора заявился физкультурник Федя, привез новогодний подарок и приветы от коллег. Она вдруг несказанно обрадовалась, живо расспрашивала его о жизни «Красных зорь», о празднике, который прошел без нее, но Федя обошелся общими фразами, нервничал и все время оглядывался на ее соседок по палате, хотя те никакого внимания к Феде не проявляли.

Когда она вышла с ним в коридор, он, оглянувшись, быстро проговорил:

— ЧП у нас, Августина Тихоновна. Неприятность.

— Что стряслось?

— Инспектор-то наш… того…

У Августины сердце оборвалось. Она еще не успела понять, что значит — «того», но уже одно упоминание об этом человеке заставило ее содрогнуться.

— Того? Что значит — того?

— Отдал Богу душу.

Августина опустилась на ближайший стул, Федя последовал ее примеру.

— Прямо в детском доме?

— Слава Богу — нет. В Соколену понесло его, на охоту. Без этого же не обходится. Он, говорят, секретаря райкома подбивал с собой на охоту отправиться, да тот отказался, ну он в одиночку и поперся. Что уж там и как, никто не знает, только нашли-то его подстреленным, Августина Тихоновна, и вроде как из охотничьего ружья.

Федя говорил, низко склонившись к ее голове, руки его беспокойно теребили край вязаного шарфа.

Ася заставила себя глубоко дышать, чувствуя подкатившее волнение. Чем это событие обернется для обитателей «Красных зорь», лично для нее? Никто из них не защищен, она это чувствовала кожей.

— И никакой это не инспектор, скажу я вам, Августина Тихоновна. Я это сразу заподозрил. Еще когда он вынюхивал ходил. Какого лешего, например, он в подвал потащился?

— С чего вы взяли, что не инспектор? Они тоже бывают разные, — возразила она.

Августина поймала себя на мысли, что не доверяет Феде. Где гарантии, что Федя не поддался на шантаж того же «инспектора»? Не стал подсадной уткой?

— С того! Когда это случилось, в район милиции понаехало, а после милиции, на другой день, у нас следователь был из ОГПУ. Шварца взяли.

— Генриха? За что? Он мухи не обидит!

— Говорил много. Помните, как он про немцев, их боевую мощь? Оказался шпион.

— Да глупости. Шварц — шпион?

— Ох, и натерпелись мы, скажу я вам! Слепцову бромом отпаивали. Спасло только то, что не на нашей территории случилось.

В коридоре больницы было прохладно, но Федя после краткого рассказа вытер шарфом лоб — вспотел.

— Что вы так волнуетесь, Федор Николаевич? Все обошлось. — Только сейчас на смену ноющему волнению приходило облегчение. Пусть временное, ненадежное, зыбкое. Но все же облегчение.

— Да потому обошлось, что тир не успели оборудовать! — горячо воскликнул Федя, досадуя на непонимание коллеги. — Следователь меня за горло взял: «С чего это вы решили беспризорников стрельбе обучать? С какой такой целью?» А я и возразить ничего не могу, поскольку сам не уверен, что это не беспризорники наши инспектора того… Сослался на международное положение, только, боюсь, неубедительно у меня получилось. Не мастер я на слона всякие… Что теперь будет?.. — И Федя как-то по-бабьи всхлипнул, что ему совсем не шло.

Августина взяла его за руку:

— Все обойдется, Федор Николаевич. Вы же ни в чем не виноваты, что вы так сникли-то?

— Да… так-то оно так, только теперь, говорят, можно и без вины виноватым стать. В городе, говорят, из-за этого горе-охотника мужиков похватали, у кого ружья нашли. Ой, как меня Боженька отвел с тиром-то торопиться! Не снести бы мне головы, это уж точно…

Разговор с коллегой ошарашил ее. Генрих Шварц — душа-человек, доброжелательный, совестливый, порядочный. Без тени раболепия и зависти. Доверчив, как ребенок, и потому свое мнение открыто высказывает.

Она ходила по коридору, прокручивая в голове каждую деталь разговора. Хотелось курить.

Августина томилась без своих папирос — Оносов категорически запретил ей, выбросил те, что Маша принесла.

Сейчас, как никогда, она чувствовала себя беззащитной, выставленной голой на перекресток, продуваемый всеми ветрами. Вспомнился Вознесенский — он умирал в этой больнице, на этом же этаже. Она тогда чувствовала злость на него, а теперь вдруг на миг ощутила предательскую зависть — он там, где забыты волнения жизни. Он рядом со своей матерью, и ему хорошо. Если бы она тоже могла быть там, с ними, наверное, она не стала бы жалеть ни о чем, оставленном здесь. Кроме сына.

Когда уходил Алексей, они были молоды и оставались надежды. Все равно оставались надежды на будущее счастье, и было обидно покидать мир, где тебя может ожидать что-то хорошее. Теперь же она ничего не ожидала хорошего для себя. Сын — вот та точка, на которой сосредоточилась вся она. Ради него она должна уцелеть в этой возне, выдержать, не сломаться. И сына вырастить сильным и бесстрашным. Чтобы голос его не делался таким, как у Феди сегодня. Мужчина должен оставаться мужчиной в любой ситуации.

На Крещение они с Владиком вернулись в Бужениново.

Стояли такие морозы, что окна замка сплошь затянуло тканью плотного инея. Не разглядеть — что там внутри. Детей во двор не выпускали, и суровый замок, утопающий в глубоких снегах и молчаливом окружении голубых елей, казался дворцом снежной королевы.

Только на заднем дворе творилась жизнь: выбегали дежурные старшеклассники на скотный двор — задать корм лошадям, подоить коров, почистить сараи. Сторож Михеич в тулупе и с ружьем в клубах морозного пара обходил владения «Красных зорь», карауля хозяйство от непрошеных гостей — волков, коих было в ту зиму полным-полно. Да, скрипя полозьями, отправлялась в город продуктовая подвода, вся в инее — и лошадь, и возница, и брезент, покрывающий поклажу.

Слухи, вползающие в оторванный от внешнего мира замок невесть откуда, обрастали леденящими кровь подробностями, внося в несчастный случай на охоте поистине мистический ужас, достойный пера Гоголя.

Говорили, что инспектор, раненный, долго полз, оставляя позади себя кровавый след, по которому его учуяли волки и растерзали совсем еще живого. А опознали, дескать, бедолагу, только лишь по оставшимся на изодранном пальто медным пуговицам. Между прочим, говорили также, что подстрелили инспектора затаившиеся в глухих ярославских лесах бандиты из отряда Зориных. Не всех, мол, переловили в двадцатые годы. А что, если оголодавшие бандиты явятся в «Красные зори» за провиантом?

Разговоров велось много, и зарождали они нехорошую атмосферу некоторой искусственной нервозности, отвлекали от работы и учебы, разжигали в детях всегдашнюю жажду приключений, которая обычно губительным образом сказывается на самочувствии педагогов.

В такие-то дни и появился в детском доме новый инспектор. На этот раз из Любима. Странным показался всем этот человек.

Педагоги за глаза прозвали его Капитаном Флинтом.

Роста он был выше среднего, худой, но широкий в кости. И еще представитель РОНО был без одной ноги, на костыле.

В отличие от прежнего «инспектора» этот был одет по-военному, в защитного цвета френч и галифе. На лице его сидели цепкие внимательные глаза, а от носа к губам пролегли две глубокие суровые складки.

Такой спуску не даст, сразу решила Тамара Павловна и совсем растерялась. Как и прежнего, нового водили по всем помещениям, не повели только лишь в закрытый на всякий случай подвал. Новый инспектор умудрялся оторваться от сопровождающей его Слепцовой и вдруг вынырнуть где-нибудь в кухне, подсобке или коровнике.

Поселили инспектора во флигеле — подальше от непредсказуемых детей и слухов.

Августина с Владиком каждое утро наблюдали, как хромой инспектор выходит во двор голый по пояс, в одних галифе, и, помахав руками в виде зарядки, обтирает себя снегом и, покрякивая, хромает обратно. Нужно сказать, что у инспектора был жилистый тренированный торс, и то, что это никакой не представитель РОНО, для Августины было абсолютно ясно. Она старалась не попадаться на глаза новому жильцу. Да разве спрячешься? У них там на каждого досье составлено, и все они про всех знают. Но теперь она была готова к разговору с инспектором, страх притупился, уступив место упрямой знакомой злости.

Разговор этот не заставил себя ждать, а состоялся в тот день, когда у Августины был выходной и они с Владиком вышли на горку. Морозы уже пошли на спад, но пока еще было рискованно голой рукой, например, ухватиться за железную скобу. В полдень солнце принялось отчаянно играть лучами на нетронутом снегу, искры всех цветов радуги вспыхивали на гладкой поверхности сугробов.

Мать с сыном оделись потеплее, взяли деревянные широкие сани — те, на которых кухарка возит во флягах молоко из сарая на кухню, и, утопая кто по колено, а кто и по пояс в глубоком пушистом снегу, стали прокладывать себе дорогу к оврагу, где удобно было кататься. На ветках рябины, стоящей у оврага, суетились снегири. Своими нахохленными шубками они стряхивали с веток снег, клевали звенящую от мороза ягоду, толкались и шумели.

Августина с Владиком уселись на сани, ухватились друг за друга и ринулись вниз. Конечно же, оказались в сугробе, вывалялись, долго смеялись, потом, подталкивая друг друга, вскарабкались наверх. Катались всласть, а после решили слепить снеговика и сами стали похожи на снеговиков. Морозный прозрачный воздух, ионы, источаемые елками, и вдруг — потянуло откуда-то дымом. Августина, трудно отвыкающая от многолетней привычки курить, мгновенно узнала запах. Пронзило острое желание затянуться, вдохнуть порцию горького дыма, почувствовать во рту гладкий мундштук.

Оглянулась — наверху стоял инспектор и, покуривая, наблюдал за ними.

Веселье с Августины мигом слетело. Кивком поздоровалась. Подумала — может, уйдет.

— Весело у вас! — крикнул наблюдатель. — Даже немного завидно.

— А вы спускайтесь к нам, — не без вызова пригласила Августина. — Присоединяйтесь.

— Я бы с удовольствием. Да вот нога не дает.

Владик уже карабкался наверх, пыхтел, тащил санки. Августине не хотелось карабкаться на глазах наблюдателя, но делать нечего — в одиночку ребенок тяжелые сани на гору не втащит. Влезла. Инспектор руку подал, помог подняться.

— Ваш? — кивнул в сторону Владика.

И ее противно ошпарило изнутри точное повторение пройденного. Тот, прежний, тоже начал с сына. Издалека подходил к делу.

— Вези, сынок, санки домой, обедать пора.

Августина отправила сына с глаз долой, подальше от незнакомца. Словно могла этим уберечь, упрятать, защитить. Посмотрела собеседнику прямо в глаза. Ну что, мол, там у тебя, выкладывай.

Его этот ее взгляд, кажется, немного смутил.

— Давно вы, Августина Тихоновна, в детском доме работаете?

И тут она не выдержала, засмеялась. Нехороший это был смех, сердитый.

Надо же, вопросы задает в той же последовательности, даже не стесняется, словно выучил по бумажке!

— Теперь вы меня спросите, не надоело ли мне в старом флигеле жить. Не так ли? Нет, скажу я вам, не надоело. Я всем довольна, работа меня устраивает!

— Чем я вас так задел? — удивился собеседник.

— Ваш предшественник, знаете ли, задавал мне те же вопросы. Я не намерена играть комедию. Я вам скажу прямо: на своих коллег я доносить не собираюсь. Вопрос исчерпан.

Она и сама не ожидала, что эти резкие слова вылетят из нее столь легко.

Он смотрел на нее с явным интересом. Выбросил окурок в снег, сорвал с ветки рябины несколько ягод, пожевал. Кивнул удовлетворенно:

— Уже не горькая. Пробовали?

Августина сердито отряхивала снег с подола пальто, не ответила.

— Я, честно говоря, ничего не понял, Августина Тихоновна. Собственно, кто это — мой предшественник?

— Ясно кто. Инспектор из Ярославля. Только я-то в курсе, что за инспектора к нам зачастили. Он мне удостоверение показал, а вот вы что-то медлите. Можете не церемониться, я готова.

— Какое удостоверение?

Его растерянность казалась искренней. Только разве проведешь женщину, столько повидавшую на своем веку?

— Красное, — невозмутимо отозвалась она.

— Вот как? Тот самый товарищ, погибший на охоте? И что же? Он задавал вам много вопросов?

— Как и вы. Причем в той же последовательности.

— И он сделал вам деловое предложение. Правильно ли я понял? –

— Вы чрезвычайно догадливы, — не без сарказма ответила она.

— Я даже начинаю догадываться какое, — задумчиво произнес он, и было непонятно, как он сам к этому факту относится. — Но не пойму я, Августина Тихоновна, отчего вы так возмущены. Сейчас это, знаете, практикуется сплошь и рядом.

Здесь он усмехнулся одной стороной рта. И было непонятно — одобряет он подобную практику или же иронизирует по этому поводу. Срывал с ветки подмороженные ягоды и отправлял в рот. И еще жмурился при этом, будто это было невесть как вкусно.

Ей тоже захотелось пожевать ягод, поскольку нестерпимо тянуло курить. Но, протяни она руку к той же ветке, это, пожалуй, выглядело бы как мостик к взаимопониманию, а она не могла этого допустить. Новый инспектор, не раскрывающий своих карт, оставался для нее темной лошадкой.

— Я не знаю, где и что принято, но для меня это неприемлемо. И я хочу, чтобы вы это знали.

— Я учту, — с непонятным выражением произнес инспектор. — Но может, вы упустили свой шанс? Вам, вероятно, предлагали неплохую компенсацию?

— Я не подхожу для такого рода дел. У меня имеется существенный недостаток.

— Какой же?

— Я верю в Бога.

— Ну и что? Что-то я не припомню среди заповедей «не доноси на ближнего». Или есть?

— Не лжесвидетельствуй.

— Ясно, — кивнул он. — Лично мне про вас, Августина Тихоновна, уже кое-что ясно.

Он отправил в рот оставшиеся в горсти ягоды, развернулся и похромал по дорожке в сторону замка. Пройдя несколько шагов, остановился, обернулся и крикнул:

— Искренне рад знакомству с вами!

И у нее в ушах до вечера звучала эта фраза. Что она значит? Есть ли в ней второй смысл? Конечно, есть.

Она представила, как за ней приезжают двое в шинелях, как в крошечной комнатке флигеля все переворачивают вверх дном, как плачет перепуганный Владик. Как ее уводят в неизвестность, а ребенка повариха за руку отводит в «Красные зори». И он, получив клеймо сына врага народа, растет изгоем. Она должна чем-то обезопасить себя. Сделать все, что от нее зависит.

Она пришла домой, разделась у печки, повесила сушиться одежду. Сын спал, укрывшись ее шерстяным платком.

Достала из-под кровати ящик, в котором хранились семейные реликвии — открытка, написанная рукой матери, бабушкина дарственная на дом, альбом с фотографиями.

Дрожащей рукой она выдвинула печную заслонку, в которой еще не успели прогореть дрова. Зажав себя в кулак, бросила в огонь последнюю память о матери и бабушке. Раскрыла альбом. На первой странице вставленная уголками в картон фотография — парадное крыльцо большого дома Сычевых. У крыльца выстроились они все — Анна, Эмили, Грета — в белых платьях и кружевных шляпках с полями, Петер в матроске. Ему здесь не больше восьми. Среди детей — строгая и немного холодная фрау Марта. Сбоку они с отцом. Она — в синем платье, волосы собраны в косу. На снимке платье выглядит серым. Отец — серьезный, в картузе, неизменной сатиновой рубахе-косоворотке и сапогах. А рядом с отцом — Богдан Аполлонович в мундире.

Впереди, завершая композицию, вальяжно разлегся благородный Север.

Она очень хорошо помнит тот день, когда пришел фотограф. Был август, воскресенье, листья берез за забором уже пожелтели, и в воздухе плавали легкие паутинки. Пахло кострами — на огородах жгли ботву. Фотограф — веселый дядька из Заучья — расставлял во дворе свою треногу, рассказывал отцу неприличный анекдот и не понимал, отчего тот не смеется.

Девочек перед этим тщательно нарядили, заставили вычистить ботинки. А на парадном мундире исправника Ася сама начистила пуговицы до блеска.

Всякий раз, когда она смотрела на эту фотографию, сладко и больно щемило в груди и хотелось плакать. Разве она сможет бросить в огонь этот дорогой сердцу снимок? Это все равно что отказаться от своего детства — самой лучшей, самой главной части жизни.

Но и оставить ее рискованно — исправник при всем параде, служащий царской полиции, расстрелянный красными участник белогвардейского мятежа…

«Богдан Аполлонович простит меня, — подумала Ася. — Он на небесах, и ему ничем уже не сможет повредить то, что я сейчас сделаю».

Она взяла ножницы и ровно отрезала исправника. Снимок теперь получился слегка куцым, и у плеча отца, если приглядеться, можно было разглядеть лишь краешек чужого погона с золотым позументом.

Августина тут же почувствовала такую горечь, будто у нее отняли что-то дорогое. Слезы заставляли горло судорожно сжиматься. Но она не позволила себе углубляться в чувства. Вернула фотографию в альбом, а клочок с исправником бросила в печь.

В конце недели объявили педсовет. Августина, по своему обыкновению, устроилась позади других, чтобы не лезть на глаза. Тамара Павловна выглядела взволнованной — заседание еще не началось, а она уже нервничала.

— Товарищи педагоги, сегодняшнее совещание начнет представитель районного отдела образования товарищ Оришко Павел Юрьевич.

Сказав свое вступительное слово, она села в первый ряд.

— Я, товарищи, к вам с необычной миссией прибыл, — начал инспектор. — У вас в коллективе, грубо выражаясь, сложилось безвластие…

— Ну я в какой-то мере… — начала было Слепцова, но под взглядом Капитана Флинта стушевалась и стихла.

— Так вот, я послан к вам из района, чтобы поправить это дело. Предлагаю провести выборы. — И цепким взглядом окинул собравшихся.

— Как — выборы? — забеспокоилась Тамара Павловна. — Зачем же выборы? Как это возможно?

— В советском обществе возможно все, — ответил инспектор, и Августина про себя подумала: вот уж действительно… И невозмутимо продолжил:

— Какие будут предложения?

Что тут началось! Пионервожатая выступила в защиту Тамары Павловны, ее поддержала бессловесная воспитательница Зиночка, но физкультурник вдруг решительно запротестовал и заявил, что директор в детском доме должен быть другой.

— Более дальновидный, что ли… — попытался он пояснее выразиться.

— Чем же я вас, Федор Николаич, не устраиваю? — вдруг взвилась Слепцова. — Вроде снисходительно к вам относилась всегда. На многое закрывала глаза.

— А мне снисхождения не требуется, — возразил физкультурник. — Я не девица какая-нибудь. «Красным зорям» нужен твердый руководитель. А то наши детки скоро нас тут всех перестреляют…

— Зачем же вы так о детях?

— Затем. Осенью парни из второго отряда в колхозный курятник залезли? Залезли. Курятины налопались и в замок заявились после отбоя. А потому что знают, Тамара Павловна, что вы им слова не скажете. А мы потом вынуждены были из детдомовского хозяйства колхозу кур возвращать. А парням что? Как воровали, так и воруют. Вы только на словах карцером грозитесь.

— А вы-то сами, Федор Николаич! Вы-то что молчали?

— Мое дело маленькое, я не директор. Рыба гниет с головы. Неожиданно физкультурника поддержали. Зашумели, как обычно, начали высказываться. Реплики посыпались посмелее, вот-вот совет превратится в обычный базар.

Но на верхней точке этого перерастания инспектор впился глазами в физкультурника и ловко задал провокационный вопрос:

— Вы лично кого предлагаете?

— Я лично предлагаю товарища Вознесенскую.

И все разом обернулись на нее. Она почувствовала, что бледнеет. В эту минуту встретилась глазами с инспектором и поймала на его лице давешнюю усмешечку.

— Аргументируйте, — предложил он физкультурнику.

— Августина Тихоновна — грамотный человек. Педагоги ее уважают, дети тоже. В конце концов, она всегда находит правильные решения в спорных ситуациях.

— Я тоже за нее, — поддержала Тучкова. — Она сможет.

Вот тут Августина запаниковала. Подобный поворот был столь неожидан, что она почувствовала несказанную досаду на Федю и даже не сумела это скрыть. Неумно в сегодняшней ситуации быть на виду, отвечать за всех и за все. Она ни за что не согласится. Ни за что.

Инспектор внимательно наблюдал за всеми и за ней в том числе.

— Она беспартийная! — вдруг крикнула Слепцова, но инспектор успокоил:

— Это дело поправимое…

— Что тут рассусоливать, товарищ Оришко? — не унимался Федя. — Ставьте вопрос на голосование!

— А что вы, Августина Тихоновна, по этому поводу думаете? — обратился к ней инспектор и уставился на нее с интересом. Как на подопытного кролика.

Августина поднялась:

— Я считаю, что таким большим и серьезным заведением, как наше, должен руководить мужчина. Для женщины это тяжело.

После того как она высказалась и села, инспектор погасил выплывшую было налицо улыбку и обвел глазами зал библиотеки, где они все сидели.

— Что ж, — согласился он, — это мудро. Вот теперь я вижу, Августина Тихоновна, что коллеги ваши объективно вас охарактеризовали.

— Темнит он что-то, — шепнул ей на ухо библиотекарь Слава.

— Думаю, настало время, коллеги, раскрыть, как говорится, мои карты.

Все несколько напряглись и с интересом воззрились на инспектора.

Тот достал из нагрудного кармана бумагу, встряхнул ее и передал Слепцовой. Та приняла документ дрожащими руками. Бледнея, стала читать.

— Зачем же шутить… так? — только и сумела она выговорить, когда наконец ознакомилась.

Физкультурник принял из рук исполняющей обязанности директора выпавший документ.

— Товарищи коллеги! Да у нас новый директор! — воскликнул Федя и передал бумагу по ряду.

Капитан Флинт слегка поклонился одним скупым кивком и добавил:

— Прошу любить и жаловать.

По кабинету прокатился вздох. Все были ошарашены. Августина, не читая, передала соседу приказ РОНО, который наделал столько шума.

Итак, у них новая метла. Да с таким подходом! Все разузнал, разнюхал, а потом и огорошил всех. Любитель трюков. Фокусник. Чего от такого ждать? Верно уж, с новым директором надо держать ухо востро.

В эту минуту она вспомнила испорченную накануне фотографию. Стало грустно.

За окном принялась куролесить поземка, замело. Ветер расшалился, и стало ясно, что к ночи разыграется метель. Как долго теперь ждать весны…

Грусть, коснувшись сердца воспитательницы Августины, побрела по коридорам спящего замка и не нашла ничего лучшего, как заглянуть в спальню старших девочек, да и обнять одну из них — ту, что сегодня ну никак не могла уснуть! Варя Коммунарова не умела находить источник внезапно нахлынувшей грусти — лежала, завернувшись в колючее одеяло, и слушала завывания ветра. Впрочем, источник мог быть любым — ссора с ребятами, грубость учителя или воспитателя, несправедливость. Источник этот теперь грозил разрастись до громадных размеров самой черной тяжелейшей тоски. Давящая безысходность загоняла Варю в воспоминания. Но это была ловушка. Она знала — вспоминать нельзя, будет больно. Но куда деться от завываний вьюги за окном, от звуков бьющего в стекло снега, от одиночества пленника, замкнутого в мрачном холодном замке? А там, в воспоминаниях, было тепло. Там было солнце, лето, новый бревенчатый дом, где пахло стружкой, герани на окнах и сибирский пушистый кот Васька. Но самое главное — там была мама!

В тот год в коммуне появилась целая улица новых ладных бревенчатых домиков — один к одному. С высокими крыльцами, балкончиками на чердаках, с жестяными петухами-вертушками на крыше. Они с матерью получили дом одними из первых. Бригада матери — все женщины — принесли подарки: кто ситцу на занавески, кто самовар, а кто-то приволок котенка — серый пушистый комок. Вот этому живому подарку они с матерью радовались больше всего. Они мыли окна в новом доме, а котенок хватал их за пятки, носился за солнечным зайчиком, а потом свалился с подоконника в ведро с водой. То-то шуму было!

А после они с матерью сидели в обнимку на крыльце, укутавшись одной на двоих шалью, и пели. Сначала Варины — пионерские, а потом и материны, про любовь…

…По лицу Вари уже давно бежали соленые потоки. Чтобы не зареветь в голос, она кусала край простыни. Не помогло — тоска оказалась намного сильнее, не отпускала. Эта горючая печаль о матери, спрятанная на самое донышко, в самые дальние глубины души, выползала, когда хотела, и справляла свой пир, не считаясь с девочкой. А ведь она еще старалась не разбудить соседок! Проснись хоть одна, тоска перерастет во всеобщий рев, вой, истерику… В спальне — двенадцать круглых сирот!

Варя изо всех сил старалась избежать этого. Она нарочно вспоминала самое веселое, например, как они с матерью однажды отправились кататься верхом в луга и напугали колхозного пасечника. Или же как мать учила дочь плести венки из одуванчиков, и ее, Варю, ужалила оса, и она…

Варя не смогла удержать подступившие вмиг рыдания. Она уткнулась лицом в подушку, подавляя рвущуюся наружу тоску. Из груди вырывалось какое-то дикое сдавленное мычание. Она грызла подушку, мяла ее, заливая слезами — злыми, отчаянными, безысходными. Добрые сильные руки матери, ее запах, тепло ее родного тела — то, что, оказывается, необходимо человеку как воздух, по какой-то злой воле отнято у нее! А она теперь, кажется, и дышать-то не может, и как быть? Кому рассказать, кому пожаловаться? Как вырваться из этого замкнутого круга?

Когда девочка обессилела от рыданий и затихла на мокрой — хоть выжимай — подушке, в спальне стала отчетливее слышна метель. За окном все так же равнодушно и заунывно выл ветер…

Ветер свирепствовал, чувствуя полную свою безнаказанность и силу. Темнота ночи не могла утихомирить его, бросив в лапы пронизывающего ветра убогий дощатый город, обнесенный несколькими рядами колючей проволоки, над которым, казалось, повисло несколько лун. Когда ветер, пометавшись в вышине, бросался на землю и притворялся усмиренным, наверху сквозь пелену снега проступали желто-синие пятна света от прожекторов. Полосы, отбрасываемые этими лунами, освещали ряды бараков. Прожектора никогда не спали. Они рыскали своими ослепительными языками, старательно вылизывая поочередно то пространство за пределами лагеря, то ряды колючей проволоки, меж которых неторопливо бродили сторожевые собаки.

Ветер не мог долго притворяться присмиревшим. Он вдруг срывался, взлетал, продолжая дикий танец, подбрасывая кверху целые потоки мокрого снега. И вновь барачный город погружался во тьму. Стоял апрель, но зима не сдавала своих позиций. Днем отступала, впуская признаки тепла, давала снегу осесть, распускала лужи на утоптанной территории лагеря, но по ночам пробиралась в лагерь и продолжала свой пир.

Барак к утру совсем остыл. Сон арестанток, спавших на грубо сколоченных нарах, больше напоминал бредовое забытье. То и дело кто-то стонал, кто-то всхлипывал во сне, кто-то бормотал невнятное. Лица женщин, изможденных непосильной работой, преждевременно состарились.

Они все казались лицами старух — посеревшие, высохшие, покрытые сетью морщин.

Соня не могла спать — мучила боль в ногах. Распухшие колени казались чужими, ступни нестерпимо кололо иголками, малейшее движение приносило острую боль. Соня старалась не стонать, чтобы не разбудить других.

Накануне улеглись поздно — в бараке царило оживление.

Как правило, после работы все с ног валились, а тут событие — привезли новеньких. Их было двое.

Учительница из бывших, ясное дело — попала за происхождение. Вторая — медичка, врач из Москвы, политическая. Стали знакомиться. Окружили, конечно, в первую очередь медичку, стали болячки показывать. А новенькие все еще в шоке. Понять не могут, куда попали. В бараке разит прелой одеждой, мочой, карболкой. Учительница из дворян побледнела, застыла как памятник, смотрит на всех испуганно. Жалко Соне стало ее. Вспомнилась Зоя Александровна с ее строгими утонченными манерами, со стихами и затаенной грустью. Часто теперь ночами Соня вспоминала свою жизнь, отдельные, будто выпавшие из памяти эпизоды. Улетала она из барачного смрада и тьмы в эти наполненные светом времена и рада была затеряться там…

Медичка сразу углядела Сонины больные ноги, приподнятые на возвышение из свернутого ватника. Подошла, потрогала.

— Почему вы не в больнице? — спросила. — Вам непременно в больницу нужно. Само не пройдет. I

Позади нее раздался грубоватый смешок.

— Больница, милая моя, для людей. А здесь, как вы понимаете, враги народа!

Медичка испуганно оглянулась. На нее смотрела с верхних нар Раиса Зыкова, бывшая работница обкома, занимавшая когда-то большой пост, а теперь, как и все, носившая пришитый на спине и рукавах длинный лагерный номер.

— Здесь вам, милейшая, не Арбат, а лесоповал.

— Я обращалась, — отозвалась Соня, — и в больнице лежала. Не помогает.

Зыкова сверху зло хмыкнула. Она попала в лагерь позже Сони и поначалу держалась обособленно. Считала, что в массу истинных заговорщиков и врагов попала по ошибке. Позже стала общаться и поняла, что виноватых в бараке практически нет. Ошибка приобретает гигантские размеры.

Зыкова оказалась нормальной бабой, только немного более злой и прямолинейной, чем другие.

— А чем у нас в больнице лечат? Два лекарства от всего — аспирин и карболка! — не смолчала Сонина соседка.

Пока Зыкова ворчала и ворочалась наверху, Соня заметила, что учительница-дворянка слишком пристально смотрит на нее.

«Наверное, я похожа на привидение», — невесело усмехнулась про себя. Но новенькая уже шла навстречу, и глаза ее сверкали непонятной для Сони радостью.

— Вы ведь Софья Круглова? Я узнала вас!

На них обернулись сразу несколько человек. Соня непонимающе уставилась на женщину. Она ее не знала.

— А вы-то ее откуда знаете? — свесилась сверху Зыкова. — Землячка, что ли?

— Да что вы! У меня, дома вырезка из газеты с вашей фотографией хранится. Я учеников на экскурсию в вашу коммуну привозила. О вас же слава гремела по всему краю! Ну помните, мы весной приезжали, вы еще нам трактор демонстрировали и мастерскую показывали по изготовлению обуви…

— Извините, не помню. Много туда приезжало…

— А я вас помню. Я еще тогда тему для сочинения в классе дала: «Идеал строителя коммунизма». Так все девочки о вас написали, так вы их… потрясли…

Учительница запнулась, наткнувшись на несколько пар глаз, которые с непонятным выражением взирали на нее.

— А… почему вы здесь? Что случилось? — не отставала учительница.

— Что в душу к человеку лезешь? — оборвала ее Зыкова. — Не видишь — больная она. Не до разговоров.

— Я просто хотела…

— Прикрыли их коммуну. Разогнали поганой метлой. Потому что не коммунарки они оказались, а скрытые монашенки и удумали свергнуть социализм. — И Зыкова засмеялась нехорошим смехом.

Соня не выдержала:

— Перестань, Рая. Что ты, в самом деле… Человек от души, а ты…

— Да терпеть не могу я этих правильных дамочек с розовыми соплями! — взвилась Зыкова. — Прямо Вера Павловна из романа Чернышевского! Ах, коммуна! Ах, мастерская! Ах, передовое хозяйство!

Зыкова слезла с нар и закурила самокрутку. Едкий дым пополз от нее. Учительница закашлялась.

— Коммуна ваша была обречена, — резко заявила Зыкова. — Это ведь поначалу действовал бухаринский призыв: «Обогащайтесь!» Однако НЭП постепенно зашел в тупик. В двадцать девятом нам в обком указание пришло: курс на всеобщую коллективизацию. Никаких коммун, одни колхозы. Коммуна ваша товарно-денежные отношения с государством имела. Колхозы-то можно и на трудодни посадить, а коммуне за товар платить надо было. Не вписывалась она! Ясно? Вот ее и закопали. Чтобы не высовывалась! Что тут непонятно?

И Зыкова снова засмеялась. Смех ее перешел в надрывный затяжной кашель. Соня отвернулась. Ей было все равно. Сейчас она хотела всего лишь придать удобное положение ногам, чтобы боль хоть немного отпустила. А учительница, как оказалось, не ушла. Она потрогала Сонины валенки и ахнула:

— Да они у вас мокрые! Нужно посушить.

И потащила валенки к печке. Соня закрыла глаза. Зыкова натужно кашляла с верхних нар. Самокрутка, обычно выручавшая ее, уже не помогала. На соседних нарах Сонина соседка Зина, укладывая соломенный тюфяк, что-то тихонько напевала. Она и в лагерь-то за песни попала — частушку исполнила про вождя всех народов.

Соня окликнула ее. Зина уселась напротив, кивнула.

— Что? — участливо спросила Зина. — Обратно письмо почитать?

Соня кивнула.

Осторожно достала из-за пазухи смятый зачитанный листок бумаги — письмо от родителей.

Письмо было послано на любимской адрес Вознесенских и только стараниями Маши не затерялось, нашло адресата и много дней и ночей согревало Соню своим теплом.

«Дорогая наша дочь Соня! — писал отец размашистым крупным почерком, каким всегда вел толстую амбарную книгу. Не знаю, свидимся ли, когда и потому прошу: прости и не поминай лихом. Живи, как Бог подскажет».

В этом месте Зина прервала чтение и украдкой глянула на соседку. По щеке Сони ползла одинокая слеза. Зина вздохнула и продолжила:

— «Устроились мы с матерью неплохо. И здесь живут люди, в основном охотники-чалдоны. Кругом тайга, край богатый, но необжитой. Мы с матерью живы-здоровы, чего и вам с внучкой желаем. Занимаемся мы, дочка, огородом, садом, выводим новые сорта морозоустойчивых яблонь. Охотники ходят к нам за семенами».

Зина прервалась, крякнула:

— Ишь! Каков батька-то! Не пропал…

— Он у нас такой, — улыбнулась Соня.

— Подумать только! — встряла сверху Зыкова. — Его в тайгу упрятали, в Тмутаракань, а он и там огород развел! Во мужик… С охотничьих стойбищ к нему за семенами ездят! Вот на ком деревня держалась… Поразогнали…

— «Ребята с нами не поехали, побоялись. Разъехались кто куда. Не видала ли кого? Как и где они устроились?»

По мере того как Зина подбиралась к концу письма, лицо Сони менялось. Оно словно освещалось изнутри, озарялось умиротворением и покоем.

— «Хотим с матерью узнать, как дела у тебя и Вари. Будем ждать письма. Напиши, как там наш дом в Останкове. Часто снится ночами. Передай низкий поклон отцу Сергию и матушке Александре.

Остаемся твои родители Данила и Варвара Кругловы».

Соня сложила письмо, поцеловала мятую бумагу и убрала. Ей тоже часто снился дом. Во сне она приходила туда с маленькой Варей, искала родных, но никого не могла найти. Это были тяжелые сны.

В записке Маши, вложенной в родительское послание, была весточка о дочери. То, что Варя в Буженинове, рядом с Асей, несколько успокаивало Соню. Ей хотелось думать, что удочки все хорошо. Очень хотелось так думать.

…Под утро барак совсем выстыл. Соня дрожала, хотя лежала в одежде. Короткий сон не принес отдыха. Вот, кажется, едва забылась, и тишину разбил первый удар по стальному рельсу. За первым ударом последовали другие — стальные рельсы противно зазвенели по всей территории. Заскрипели замки, захлопали двери бараков.

Превозмогая себя, измотанные, не отдохнувшие, женщины поднимались со своих нар, чтобы успеть собраться до прихода охраны.

Распахнулась дверь, впустив внутрь клубы холодного пара, вошел надзиратель.

— Копаетесь, суки? — с ходу заорал он. — Выходи строиться!

Это был Красавчик, прозванный так за уродливый шрам через все лицо. Соня с первых нот его голоса определила, что Красавчик с похмелья, и потому особенно зол. В такие дни он становится просто зверем.

Соня осталась лежать, чувствуя, что даже ступить на больные ноги сегодня не в состоянии.

— Тебе, Круглова, особое приглашение?

— Я больна, — отозвалась Соня. — Встать не могу.

— Что?! — Надзиратель подошел поближе. Сдернул одеяло. — Опять? Месяц назад в больнице валялась, понравилось?

— Ног не чувствую, — сказала Соня, — идти не могу.

— Что ж, прикажешь тебя на руках отнести? — издевался Красавчик. Оставшаяся дежурить по бараку Зина с тревогой наблюдала за их диалогом.

— Хоть на руках, хоть волоком, — устало отозвалась Соня. — Только не ходок я нынче.

— Вон как ты заговорила, кулацкое отродье… — зашипел надзиратель. — Карцера захотелось…

— Врача бы позвать, — не выдержала Зина. Красавчик приблизился к ней и наотмашь ударил по лицу.

Зина отлетела к печке.

Развернувшись, Красавчик тяжело зашагал к выходу.

Зина кинулась к Соне, помогла подняться. Ноги у той распухли, не влезали в валенки, пришлось надорвать войлок сзади. С трудом втиснула.

В барак вошли два охранника.

— По ком тут карцер плачет?

Оттолкнули Зину, подхватили Соню, поддали прикладом под ребра, Она сразу повалилась под ноги охранникам. Подхватили, поволокли. Бросили в холодную сырую камеру. Вместо нар — доска не шире сорока сантиметров. Превозмогая боль, Соня кое-как забралась на эту доску. В обед ей принесли кусок черного сырого хлеба и кружку холодной воды.

К утру ноги не только распухли, но и посинели. Соня то впадала в забытье, то выходила из него, чтобы вновь ощутить всю глубину своего безнадежного состояния. Иногда она вдруг чувствовала особенно острую работу мысли. В такие мгновения она пыталась решить для себя вопрос: почему? Почему ее жизнь повернулась так чудовищно, где она допустила ошибку и Бог оставил ее? Нет, поняла она, наоборот. Это она, Соня Круглова, оставила Бога. Она, некогда певшая в церковном хоре, славившая Христа и непорочную Мать его, слушавшая проповеди отца Сергия о смирении, не захотела перетерпеть гнев отца, отреклась от него, отгородилась. А если бы перетерпела тогда? Как повернулась бы ее жизнь?

Утром в карцер явилась комиссия — замначальника лагеря по режиму и начальник отряда. Соня поняла — пришли убедиться, что она умерла. Но она еще была жива. И даже могла говорить.

— Что, Круглова, на работу выйдем? Или опять саботируем?

— Я больна, — еле слышно ответила Соня, не подняв головы.

— Так и запишем, саботирует работу. Плохо, Круглова. Посиди еще.

Дверь захлопнулась, тишина обступила заключенную.

Она провалилась в забытье. Ее разбудили гортанные крики журавлей. Крики эти были радостны и знакомы и напоминали праздничный перезвон колоколов. «Журавли не могут быть, рано им», — решила Соня и стала думать, что это колокола. Звуки не таяли, вот они превратились в стройную беспрерывную музыку. Теперь уже она поняла, что это не журавли, а именно колокола Троицкой церкви звонят, что на рву. Так умел звонить только Володя. Он любил по праздникам создавать красный звон. В пасхальную ночь по окончании службы, когда в весеннем небе только начинает зарождаться малиново-золотистая заря, город будили торжествующие звуки. Музыка колоколов лилась в пространство. Маленькие дискантики в этом звоне были похожи на весенние ручьи — торопились, догоняя октаву и тенор, а голосистые альты едва-едва успевали им вторить, и все это смешивалось в одну радостную гамму. В эти минуты она, Сонечка, до слез любила воскресшего Бога, а с ним — весь мир. Центром этого мира был Володя, вызванивающий на колокольне.

Соня поднялась. Она вдруг почувствовала легкость во всем теле, ноги не болели. Ее звал далекий праздничный звон. Стены исчезли. Вдалеке белели чистые стволы берез, и казалось, звон шел оттуда. Она легко шагнула и пошла навстречу небесной музыке.

С приходом нового директора жизнь в «Красных зорях» изменилась.

Изменился прежде всего сам ритм детдомовской жизни.

Планерка проходила за пять минут, без демагогии. Педсоветы теперь проводились без пререканий и голосований — по-военному оперативно. Все приказы по «Красным зорям» вывешивались в нижнем холле, напротив входа.

Любой входящий мог по сводкам доски приказов увидеть всю сложную и насыщенную жизнь «Красных зорь».

Трудовые наряды в колхоз, дежурства по коровнику и конюшне, по кухне, собрания учащихся, расписание кружков, списки нарушителей дисциплины. Стала выпускаться газета «Зорька», у которой были свои корреспонденты.

Перестроил новый директор и работу пионерских отрядов.

— Пусть в каждом трудовом отряде работает свое пионерское звено, — заявил директор, понаблюдав марши юных ленинцев по спортплощадке. — Нечего пионерам замыкаться на себе и жить эдаким избранным кругом, пусть идут в народ и подтягивают за собой остальных.

Пионервожатой Нюре ничего не оставалось, как подчиниться, даже не заикнувшись, что придется теперь переиначить всю с трудом налаженную работу, буквально поставить с ног на голову. Пирата побаивались.

В октябре тридцать пятого Варю Коммунарову приняли в комсомол.

Ячейка долго спорила в прениях, но в конце сошлась на том, что достижения в спорте и военном кружке позволяют Варе претендовать на звание комсомолки. Устав девушка знала назубок и в политической обстановке разбиралась.

Получив комсомольский билет, Варя летала по «Красным зорям» с горящими глазами. Она жаждала быть первой во всех важных делах.

К очередной годовщине смерти Ленина детдомовская «Синяя блуза» готовила поэтический спектакль. Библиотекарь Вячеслав Иванович не жалел сил на репетициях, которые затягивались допоздна.

Варю взяли в «Синюю блузу» за ловкость и хорошую речь. Нужно было многое уметь, чтобы не выбиваться из стройного ритма, — четко делать движения, быть сильным физически, чтобы суметь держать товарища в пирамиде. Да к тому же громко то хором, то врозь читать стихи.

Без Бога, без барина

Каша заварена:

Кашу не лаптем черпать,

Даешь черпак!

Давят мозги черепа;

Мысли — стада черепах.

Революция — стихийная сила,

Если нет у нее русла.

Но русло — было.

И мысль по руслу текла.

Особенно приятно было выкрикивать раскатистый звук «Р-Р-Р», а также звонкое «3-3-3» и неоспоримое «Д»!

Варе ужас как нравились строчки, доверенные ей читать единолично, как говорил Вячеслав Иванович, соло:

Мы в твоем русле,

Ленин!

Да, Ильич, годы прошли недаром,

мозг страны развился и окреп.

И теперь

мольба к иконам старым

не откроет дверь

в самодержавья склеп.

Дверь забита навсегда.

Да…

Она всегда чувствовала холодок между лопаток, когда читала это.

Варя оказалась самой высокой из синеблузников, и ей доверили взмахивать красным сатиновым полотнищем, когда все остальные, построенные в пирамиду, хором вещали:

Мысли

твоей,

Ленин,

наш миллионный салют!

Годы

— ступень

к ступени —

лестницу

строят твою!

Мыслям

твоим,

Ленин,

мы

не дадим

остыть…

На вершине на плечах парней стояла Рита Землянская и держала портрет Ильича. А Варя взмахивала полотном, как знаменем.

И пускай

зеленеют просторы,

и пускай расцветает земля,

и горластых фабрик моторы

воздух

гамом веселым сверлят.

Из кулис в это время подсвечивали красным фонарем, чтобы получился «мороз по коже».

Во время репетиции в зал заглянула Августина. Встала у окна, наблюдая работу синеблузников.

Варя помнила тот давний разговор на уборке гороха. Часто думала о нем. Августина тогда сказала: «Ты мне интересна».

С тех пор Варя почувствовала, что это важно, чтобы кто-то тобой интересовался. Нет, не кто-то, а именно она, Августина.

Эта воспитательница была непонятна Варе — своей молчаливой строгостью и какой-то дворянской несовременной повадкой она существенно отличалась от других взрослых. Варя искала ее одобрения. Видя, что Августина заинтересовалась репетицией, девушка вовсю старалась:

Пулями об жесть

Бились вопли:

Нечего есть!

Нечего грызть!

Нечего жевать!

Буржуи слопали!

Кончена жисть…

Пора околевать…

Синеблузники выкрикивали слова. Варя то и дело бросала взгляды на Августину. Трудно было понять по лицу воспитательницы, нравится той исполнение артистов или же что-то не устраивает. Приходилось обходиться догадками.

Когда подошла Варина очередь выкрикивать строчки, она даже немного покраснела от волнения и едва сдерживаемого восторга:

Все народы сомкнули плечи

и идут,

к руке рука.

А у мира —

глаза человечьи

и нахмуренный лоб слегка.

Варе отчего-то показалось, что Августина морщится. Наверное, у Вари не хватило звонкости и напора, которых требует Вячеслав Иванович.

Варя с беспокойством взглянула на взыскательную зрительницу. Нет, она определенно морщится, думая, что этого никто не замечает. Может, у нее просто что-то болит? Или директор поругал? Он может.

Впрочем, не успела Варя подумать, увидела и директора. Стоит себе у дверей и тоже потихоньку наблюдает репетицию. И к тому же, как и она, Варя, косится в сторону Августины. Послушает немного текст — и оглянется на окно, у которого та замерла.

Вячеслав Иванович репетировать при директоре явно стесняется. Нервничает. Сейчас объявит перерыв. И точно:

— Пять минут перерыв и приготовиться на финальную часть.

А сам — прямиком к директору. Варе было ужасно интересно, что же скажет директор по поводу спектакля. Но тот лишь поинтересовался:

— Это чьи стихи?

— Пролетарский поэт Ярослав Родняр написал, — с достоинством ответил библиотекарь. — Сила!

Директор пожевал губами, оглянулся на Августину и негромко предложил:

— Может, лучше бы уж Маяковского?

Вячеслав Иванович, кажется, слегка обиделся за пролетарского поэта. Даже не побоялся возразить директору:

— Маяковского мы уже ставили, а этого нет. Чем же плох Родняр?

Директор неопределенно пожал плечами и усмехнулся краем рта.

Августина подошла к Варе.

Девушка с замиранием сердца ждала замечания. Но Августина лишь сказала:

— Варя, к тебе пришли.

— Кто? — Девушка встрепенулась, глаза ее недоверчиво сверкнули.

— Гость. Вернее, гостья.

Вдруг в этих глазах плеснулась надежда, а потом — боль. Варя мимо Августины вылетела в коридор. Никого. Пролетела в холл. Там, под портретом супруги Ильича, Надежды Константиновны, сидела женщина, которую Варя знала. Увидев, что вспыхнувшие надежды не оправдались, Варя не сумела скрыть разочарования.

— Опять вы? Зачем вы ко мне ходите? — насупилась и отвернулась к окну.

— Варя, мы с тобой не чужие, — ласково начала женщина. — Я сестра твоего отца.

— Я не знала отца. Он пропал без вести, — отчеканила Варя строго.

— Да… Но ведь у него остались родные. Неужели тебе не хотелось бы…

— Это вы-то родные? — развернулась Варя, и глаза ее — яркие, большие, выразительные, недобро сверкнули. — Попы? Да если хотите знать, я из-за вас здесь оказалась! Маму из-за вас арестовали! Это вы к нам в коммуну приехали и все испортили! А вас никто не звал! Все из-за вас!

— Что ты, Варя! Опомнись, девочка. — Маша Вознесенская дрожала, видя, как на лице Володиной дочери проступают пятна гнева. — Мы — твоя семья. Твои бабушка и дедушка хотели забрать тебя, когда все случилось, но тебя им не отдали. Так уж получилось…

— Вот и замечательно! У меня теперь другая семья. Это комсомол. Ясно? И не надо сюда больше ходить.

Маша, все еще не теряя надежды пробиться сквозь стену, разделяющую ее с племянницей, совала той в руки бумажный кулек с пирожками.

— Что это?! — отмахнулась Варя, как от заразы. — Что вы мне тут суете?

— Варенька, но ведь сегодня Рождество…

— Рождество? Я комсомолка и такого праздника не знаю, — холодно закончила она, развернулась и ушла.

А Маша осталась стоять со своим кульком и стояла так, пока к ней не подошла Августина.

— Что же это будет, Ася? Что с ними будет?

Августина без лишних слов поняла, что имеет в виду подруга. Что будет с этим поколением, что будет с их детьми — Владиком и Сережей.

Маша до вечера не могла отойти от встречи с племянницей. И ночью, уложив детей, подруги сидели при свечах и продолжали вести свою беседу:

— Ася, скажи, как вы их здесь воспитываете? Почему она такая непримиримая?

Августина покачала головой:

— Варя хотя бы честная. Она — дитя своего времени, Машенька, что поделаешь… К тому же — юношеский максимализм. Оставь ее в покое. Ты ничем ей не сможешь помочь.

— Мне странно слушать тебя, Ася! Ведь она не чужая нам. Это наши дети! Она — веточка семьи. Неужели тебе все равно?

— Не все равно. Я делаю для нее все, что могу. Она такая же, как все дети. Душу из-за нее рвать на части я не собираюсь. И тебе не советую.

— Ася, но они ведь безбожники! Все — безбожники! Представить страшно. Если бы папа знал… Неужели и своего сына ты отдашь им?

Августина помолчала, глядя, как дрожащее пламя свечи трепещет на морозном узоре темного окна.

— Я стараюсь на это смотреть по-другому. Главное, чтобы Владислав вырос порядочным. Можно привить десять заповедей и без церкви. Ему не обязательно знать, кто их проповедовал и зачем. Главное, что их дала ему мать.

— И нашим, и вашим, — усмехнулась Маша. — Ты думаешь, что безбожник может быть порядочным человеком?

— Не знаю! Я не знаю, — отбивалась Августина. — Ты ждешь от меня подвига, а я слабая, понимаешь? Я не готова к подвигу, не хочу, чтобы мой сын был изгоем в обществе. И не смотри на меня так! Да, я мечтаю, чтобы он стал уважаемым человеком и занимал положение в обществе!

— Да ты посмотри, Ася, на тех людей, кто занимает сегодня положение, — качая головой, продолжала Маша. — И что делает с людьми это общество!

— И как же быть? Отказаться от общества? Противопоставить себя? Вот ты сама подумай: сегодня ты водишь Сережу в церковь, читаешь ему Библию. Что с ним будет, когда он пойдет в школу, когда придет время вступать в пионеры?.

— Вот как Господь решит, так и будет, — спокойно отозвалась Маша. — А как же иначе? Что скажет Митя, когда вернется и увидит, что я вырастила атеиста? Нет, это невозможно.

Асе нечего было возразить. Конечно, Маша — кремень. Никто прежде не мог заподозрить в кроткой, ласковой Манечке столь мощную внутреннюю силу и безмятежное бесстрашие. Возможно, Маша перешагнула черту, за которой вера становится сильнее инстинкта материнства? Но кто знает, так ли это? Жизнь нас проверяет всегда неожиданно и порой изощренно.

Помолчали, слушая треск свечи. Дети спали, уложенные валетиком на единственной койке. Владик спал клубком, Сережа — разметался во сне. Два ангела.

Маша сказала, глядя на огонь:

— Знаешь, одна моя приятельница из пансиона, Нина, вот также не имела никаких известий от мужа, его арестовали в тот год, когда и Митю. Так вот, недавно она мне письмо прислала. Уезжает к мужу на поселение.

— Нашелся?!

— Да! Представляешь, он был в лагере, а после его определили на поселение где-то в Сибири, она так счастлива…

— Ну, вот видишь…

— Да! Я и не сомневаюсь! Я только об этом мечтаю. Мы с Сережей сразу поедем к нему, немедленно. Я только этим живу, Иннуся… Ведь ни одного письма, ни одной весточки… От папы хоть из ссылки письма приходили, а от Мити…

— Все будет хорошо, — горячо заверила Августина. — Вон Кругловы живут в Сибири и не жалуются. Там, говорят, хорошие люди.

— Да, я жду. Я только этим живу… Ах, Инночка, милая, я такая эгоистка! — спохватилась Маша, схватив подругу за руки и тревожно вглядываясь ей в глаза. — У меня хоть какая-то надежда, а ты… Прости меня, прости, прости!

Августина обняла подругу, улыбнулась, кивнула на детей:

— Я для него живу.

— Да! Да, я тебя понимаю. Алешка бы гордился тобой. Ты такая…

В это время в коридоре раздались шаги. Кто-то прошелся, тяжело ступая, остановился напротив двери. Постоял.

Подруги замолчали.

Этот кто-то потоптался возле двери, затем осторожно постучал. Августина открыла дверь. На пороге стоял директор.

— Вы что-то хотели, Павел Юрьевич? — спросила, потому что он сам молчал, переминаясь со здоровой ноги на костыль.

— Не спится, знаете, — как-то виновато замялся директор, взглядывая то на Августину, то на Машу. — Вот, увидел под дверью свет. Может быть, заглянете к старому холостяку на чай? У меня варенье имеется… Извините, не знаю вашего имени-отчества…

— Мария Сергеевна, — представилась Маша.

— Ну так как? Мария Сергеевна, Августина Тихоновна?

Августина опешила. Не нашла ничего лучше, чем поспешно отказаться, забормотав что-то невнятное, извиниться и пообещать непременно рассмотреть его предложение в другой раз.

Капитан Флинт стушевался, отступил и поспешно удалился, что-то уронив в темном коридоре и наделав шума. Подруги уставились друг на друга.

— Подслушивал? — предположила Августина.

— По-моему, он на тебя глаз положил, — возразила Маша. — А ты с ним очень грубо обошлась.

— Не говори глупостей. Он вообще странная личность. Вынюхивает все что-то. Выпытывает мои взгляды на разные вопросы. На разговоры вызывает.

— Ну а ты что?

— Говорю с ним только по делу. Сейчас, Маша, лишнего слова нельзя сказать. Шварца — умницу — арестовали! Слепцова создала группу содействия ГПУ. Можешь себе такое представить?

Маша покачала головой. Сказать на это было нечего.

Августина давно стала придерживаться изобретенного ею самой правила: не вдаваться в идеологические вопросы, а просто делать порученное жизнью дело.

И делом этим на данный момент она считала воспитание детдомовцев. Впрочем, слово «воспитание» мало подходило к тому, чем доводилось ей заниматься.

Ежедневно приходилось следить за тем, чтобы старшие не отнимали у младших еду, чтобы сильные не били слабых, чтобы драчуны не покалечили друг друга в приступах внезапной ярости. Меняла мокрые простынки по утрам у особо невезучих, стараясь делать это тактично, без лишнего шума. Отмывала свою группу по субботам в помывочной, намыливала грубой пеньковой мочалкой многочисленные спины и плечи, оттирала грязные шеи и уши. Конечно, строго следила, чтобы не нахватали вшей. А если таковые все же заводились, то мазала голову бедолаги керосином и отдавала кастелянше белье на кипячение. Впрочем, для безопасности всех воспитанников, независимо от пола, в малышовой группе брили под ноль. В средней группе девочкам разрешались короткие стрижки. И только в старших классах допускались волосы до плеч. Одной только Варе Коммунаровой, по просьбе той же Августины, разрешили оставить косу.

По негласному уговору Варя приходила в баню в тот момент, когда Асина перемытая орава отправлялась к кастелянше сдавать грязное.

Для Варинои косы Августина приносила из флигеля сырое яйцо и стакан домашней простокваши.

Пока воспитательница плескалась в душевой, Варя ухаживала за волосами: намыливала яйцом, делала маску из простокваши. Разговоров обычно они не вели — обе порядком уставали от галдящего общества «Красных зорь». Это было молчаливое общение. Но однажды Варя все же задала тот вопрос, который хотела задать давно.

— Вы как-то сказали, что я напоминаю вам двух человек. Это мои родители?

— Да. Соня и Володя.

— Вы дружили с ними?

— С Соней. Володю тоже знала с детства.

— Чем же я похожа на маму? Какая она была в юности?

— Она была — огонь. Однажды мы с Машей пришли к ней в гости, ее дома не оказалось — ушла с мамой и братьями в поле. Мы знали, где это, пошли. Смотрим — по краю поля мальчик скачет. Да так лихо, покрикивает и пятками коня по бокам лупцует. Решили, что это Кирьян развлекается, Сонин младший братишка. Стали звать: «Кирька, где Соня?» Конь развернулся — и в нашу сторону галопом. Пыль до небес!

Подъехал всадник, смотрим, а это никакой не Кирьян, а Соня! Нарядилась в братнину одежду и скачет. Она всегда наравне с братьями, бывало, и по деревьям, и вплавь, и верхом…

— А отец?

— Володя был красавец военный. Выправка, манеры, благородство. Маша бы тебе лучше о нем рассказала. Замечательный был человек.

— Офицер царской армии, — задумчиво произнесла Варя, расчесывая свою тяжелую косу.

— Так ведь другой-то армии не было тогда, — улыбнулась Августина. — Отечество защищал с честью, ордена имел. Трусом Владимир не был никогда, ты можешь гордиться своим отцом.

Варя ничего не ответила. Разговор этот происходил возле помывочной, на развилке двух тропинок — между флигелем и замком, в ясный весенний вечер.

В один из таких вечеров, на стыке света и сумерек, когда Ася возвращалась к себе, у флигеля столкнулась с Капитаном Флинтом. Он медленно шел от оврага по тропинке и делал вид, что не заметил ее. Когда она приблизилась вплотную и на тропинке не осталось места — должен был кто-то уступить другому дорогу, он сказал:

— Не желаете, Августина Тихоновна, соловьев послушать?

Она взглянула на него удивленно. Он глаз не отвел, и она увидела, что он несколько напряжен.

Она пожала плечами:

— Я их из своего окна каждую ночь слушаю. Думаю, что и вам, Павел Юрьевич, тоже слышно.

Он постоял, помялся, не торопясь уступить ей дорогу, и не слишком решительно возразил:

— Соловьев приятней слушать вдвоем.

Она заметила, что чувствует он себя не в своей тарелке и, похоже, злится сам на себя за то, что завел с ней этот разговор,

— Думаю, вы обратились не по адресу, — ответила Августина и так взглянула на него, что он молча отошел в сторону. Она торопливо двинулась к флигелю.

Наступила весна тридцать шестого. Здесь, в Буженинове, эта весна казалась такой же, как десятки других весен — наполненных запахами вспаханной влажной земли и сосновых молодых иголок, птичьим разноголосым гомоном, суетой строящихся гнёзд. Лишь стрекотание трактора на колхозном поле напоминало о том, что теперь вокруг сплошная коллективизация, а не просто смена времен года.

Старшеклассники готовились к выпускным экзаменам.

А накануне Первомая в детдом прибыло пополнение. Грузовик привез партию детей — чистеньких, хорошо одетых и хмурых. По их лицам Августина сразу определила — столичные. Встречать новоприбывших высыпали детдомовцы. Стояли и наблюдали, как новички не без помощи физкультурника выбираются из грузовика, как озираются, натыкаясь на любопытные и порой недоброжелательные лица детдомовцев. Новые дети тесной кучкой сплотились вокруг высокого худого мальчика с умным лицом и вдумчивыми глазами, мальчик держал в руках небольшой чемодан. В руках остальных детей были саквояжи или просто узелки.

К Августине подошел директор и попросил помочь разобраться с документами вновь прибывших. Пока Августина принимала у сопровождающего документы, во дворе замка произошел небольшой инцидент. Едва новенькие двинулись вслед за физкультурником, кто-то из парней подставил высокому мальчику подножку, тот растянулся во весь рост, чемодан стукнулся о каменный парапет, раскрылся и высыпал на лужайку все свое содержимое. Окружающим явилось «богатство» мальчика — пара аккуратно сложенных рубашек, несколько книг и фотография в рамочке. Фотографию сразу же поднял оказавшийся поблизости Чернушка, что-то сказал, и парни рядом заржали.

Когда Августина обернулась на шум, то увидела схватившихся в драке мальчишек — новенький с Чернушкой катались по траве, щедро лупцуя друг друга кулаками. Пока взрослые разнимали дерущихся, девочки собрали рассыпавшиеся вещи, сложили в чемодан. Высокий новенький мальчик, взъерошенный, с оторванной пуговицей на форменном школьном пиджаке, стоял и отряхивал пыль с брюк. Варя Коммунарова подошла и отдала ему фотографию.

— Это твои родители?

Мальчик взял снимок, уложил его в чемодан.

— Тебе-то какое дело? — хмуро бросил он Варе.

— Ты не думай, у нас не все такие придурки, как Чернов, — не обиделась девушка. — У нас и комсомольцы есть.

Мальчик как-то странно взглянул на нее, усмехнулся и пошел догонять своих.

Августина не любила канцелярию — та размещалась в подвале замка, и даже летом в ней было сыро и прохладно. А сейчас, весной, так и вовсе озноб пробирает, пока сидишь среди высоких стеллажей с одинаковыми серыми папками личных дел.

Напротив нее за широким столом, забранным зеленым сукном, сидел директор и просматривал дела вновь прибывших.

Просмотрев очередную папку, он крякал, что-то мычал себе под нос, качал головой.

Августина открыла дело успевшего подраться нового мальчика. Мохов Вадим, шестнадцать лет. Отец, бывший представитель советского торгпредства в Финляндии, осужден по статье пятьдесят восьмой. Мать — переводчица. Осуждена по той же статье. Старший брат, бывший студент Московского университета. Исключен из комсомола и университета.

Вот оно что… Мальчик из московской элиты, современная золотая молодежь.

Табель Вадима — сплошные пятерки. Характеристика из школы довольно сдержанная. Начитан, интеллектуально развит. А какую характеристику напишешь члену семьи изменника Родины? А ведь, пожалуй, именно таким видела она своего Юлиана в будущем. Начитанным, умным, благородным. Наверное, он был бы похож на этого мальчика. Как жаль…

— Сплошные дети врагов, — вздохнул директор, забирая у Августины очередное дело. На миг их пальцы соприкоснулись, она поспешно убрала руку, а он — свою. Папка с делом шлепнулась на стол.

«Зачем он меня сюда привел?» — с досадой подумала Августина. Могли бы проверить дела в кабинете директора, а затем лишь переместить их в канцелярию. Здесь, кроме сырости и холода, еще эта двусмысленность ситуации — они вдвоем, наедине перебирают бумаги. Как заговорщики. Может быть, он хочет разведать, что она обо всем этом думает? Проверяет ее?

Она почувствовала протест и досаду. Да, она встревожена! По количеству детей, ставших детьми врагов народа, можно представить, сколько самих врагов! Создается впечатление, что врагом может оказаться каждый. Уберечься от доноса завистливого соседа, коллеги по работе? Как? Да и возможно ли уберечься?

Поднялась, будто размышляя о своем, прошлась вдоль стеллажей, добрела до большой, написанной на квадратном клочке картона букве К.

Коммунарова Варвара.

Открыла серую папку.

«Год рождения 1919-й. В графе отец — прочерк.

Мать — Круглова Софья Даниловна, дочь высланного кулака.

С осени 1918-го состояла в женской сельскохозяйственной коммуне «Революция», организованной на базе бывшего монастыря. Привлечена в составе группы за контрреволюционную деятельность.

Осуждена по статье…»

Августина захлопнула папку. Она почувствовала озноб.

— Августина Тихоновна, до каких пор это будет происходить?

— О чем вы? — несколько испуганно спросила она.

— О детях. Я ничего не понимаю, — продолжал он, поднявшись и двигаясь вдоль стеллажей. — Эти аресты, эти благополучные дети, рассованные по заштатным детдомам… Что происходит?

Он смотрел на нее и ждал чего-то.

— А вы не боитесь говорить со мной на эту тему? — спросила она в лоб.

— С вами — нет.

Она вдруг увидела, что перед ней обыкновенный человек, и его слабость даже показалась ей симпатичной.

— Когда-то давно в этом же замке у меня на глазах арестовали хозяйку имения, — вспомнила она. — Арестовали по ложному доносу. Это было еще при царе. Так вот, семья развалилась. Ребенок погиб. И вот теперь это как повторяющийся кошмарный сон — только у нас не меньше сотни таких семей, таких несчастных детей. Что ж, мы делаем для них что можем… Возможно, в этом есть какой-то смысл.

Он внимательно посмотрел на нее, собираясь что-то возразить, но, передумав, уткнулся в бумаги. Некоторое время они молча листали папки.

— А вы, Августина Тихоновна, о своем ребенке часто задумываетесь? Он среди детдомовцев растет…

— Что вы хотите этим сказать? — насторожилась она.

— Вашему сыну нужен отец, — не поднимая головы от бумаг, сказал он. — Мальчику без отца никак нельзя.

Ей нечего было ему возразить. Это было неожиданно.

— Да, конечно, лучше для мальчика, если он растет рядом с мужчиной. Но знаете, даже отец, который умер, способен воспитывать.

— Да, конечно, память — большое дело, но твердая рука…

Ей сразу показался тягостным этот разговор.

— Что же, прикажете мне пуститься на поиски отца для Владислава?

— Зачем же на поиски? Вы оглядитесь вокруг, Августина Тихоновна. Может быть, нужный человек… рядом?

Он смотрел в стол, скулы его потемнели, на руке, поправляющей шнурки канцелярской папки, выступили темные вены.

«А ведь он ухаживает за мной», — осенило Августину. Кроме удивления и досады, она не почувствовала ничего.

— Я огляжусь, — пообещала она и сложила папки в аккуратную стопку. — А с этим что прикажете делать?

— Расставьте, пожалуйста, по алфавиту, — сухо попросил он и вышел.

Варя на заседании комсомольской ячейки предложила взять шефство над новенькими.

— Мы должны помочь им влиться в коллектив и освоиться на новом месте! — убедительно вещала она, и ее поддержали.

Больше всего ее почему-то беспокоило, что может подумать новенький взрослый мальчик об их доме после столь недоброжелательной встречи со стороны детдомовских. Мальчик был очень умным. Уже после первых уроков в школе стало ясно, что подготовка у парня гораздо выше, чем у новых одноклассников. Он свободно изъяснялся на трех языках кроме русского, учась в девятом, свободно решал задачки за десятый класс. Он ей казался очень печальным и одиноким. Варя часто замечала его стоящим у окна в коридоре между башнями. Иногда он попадался на глаза в парке или у реки. И всегда он бродил в одиночестве, что-то читал или же записывал в мятой старой тетрадке.

Варе казалось, что она придумала, как помочь парню, сделать так, чтобы он почувствовал себя своим в «Красных зорях».

Варя разыскала Вадима все в том же отсеке башни. Сидя на подоконнике, он что-то писал в своей тетрадке, держа ее у себя на коленях.

Увидев девушку, захлопнул тетрадь и обдал ее холодом светлых глаз.

— Я не помешала?

— Ну а если помешала? — ответил он с вызовом и несколько высокомерно взглянул на нее. — Дальше — что?

— Я по поручению комсомольской ячейки, — не обращая внимания на явную грубость, продолжала она.

Парень слегка усмехнулся, повернулся так, что ноги его, прежде упирающиеся в откос окна, теперь свесились.

— Что понадобилось от меня достопочтенным комсомольцам?

Варя уже начинала жалеть о том, что притащилась сюда со своей помощью. Не нужна ему никакая помощь. Но теперь отступать уже было поздно.

— Это правда, что ты говоришь по-испански?

— Ну, допустим.

— Мы хотим поручить тебе составить письмо от имени «Красных зорь» детям-сиротам воюющей Испании. Выразить нашу солидарность. Они приехали в Советский Союз и живут в детских домах, как и мы.

Вадим пожал плечами:

— Я не знаю, что написать им.

— Разве ты не сочувствуешь детям Испании?

— Я сочувствую детям Испании, — с нажимом ответил он. — Но больше меня заботит мой собственный брат, с которым нас разлучили насильно! — Он смотрел Варе прямо в глаза. — Меня больше заботят мои письма к брату, которые я отправляю, но которых он не получает, как, впрочем, и я не получаю от него. Я знаю, что он пишет! Не может не писать, но я не получаю его писем. Может быть, ты знаешь почему?

Варя невольно отпрянула от него на полшага, потому что его взгляд буквально толкал ее.

— Не знаю.

— И не лезьте ко мне со своими поручениями! Я не комсомолец! Меня исключили. Тебе лучше держаться подальше от таких, как я. Ясно?

— Ясно. — Варя наморщила лоб. Она не обижалась. Не позволяла себе обижаться. Давно ли она сама вела себя не лучше, чем Вадим? Каждый способен оступиться, а потом — исправиться. — Ты, наверное, думаешь, что я не понимаю? — спросила она. — А я понимаю тебя. У меня тоже мама… арестована. И сначала…

Вадим взглянул на нее по-новому. С проблеском интереса.

— Сначала меня тоже исключили из пионеров, и я злилась. Но потом я… изменила линию поведения, и меня приняли в комсомол.

Вадим очень внимательно смотрел на нее и слушал. Варе начинало казаться, что она вот-вот достучится до него. Еще немного — и лед тронется.

— А мне не нужен никакой комсомол, — тихо, но твердо сказал он. — Все это туфта.

Варя машинально отпрянула. Ей в лицо будто водой плеснули — показалось, должен разразиться гром, такие чудовищные слова не могут остаться безнаказанными.

Но ничего не произошло — в темном коридоре они были одни. В это время суток здесь никого не бывало. Внизу звонили на ужин.

— Это лишь политические игры, для того чтобы управлять молодыми людьми, как марионетками.

— Что ты такое говоришь! — задохнулась Варя. Она изумленно смотрела на Вадима.

— Ну иди, донеси на меня, — усмехнулся он. — Я говорю то, что думаю. А ты решила — раз тебя приняли, то тебе всё забыли?

— Что — забыли? — не поняла Варя. — Я ничего плохого не делала!

— Это не важно. На тебе, как и на мне, — пятно, понимаешь? Куда бы ты ни пошла после школы, за тобой последует твое личное дело с клеймом «член семьи врага народа». Тебе нигде не будет покоя! Поняла?

Варя с ужасом смотрела на Вадима.

— Каждый твой поступок, каждое слово будут под прицелом.

— Но я не сделаю ничего такого…

— А твоя мать делала… такое? — Спросив, Вадим не ждал ответа. Он продолжал: — Мой отец — самый честный и порядочный человек. Никогда не поверю, что он изменник. Мама всем делала только добро. Они — лучшие. Я знал многих в нашем доме, кого арестовали, они все были замечательные люди.

— Ты жил в Москве?

— Из нашего окна Кремль было видно.

— О-о-о… Ты видел товарища Сталина? — ахнула Варя.

— Несколько раз.

— Какой он?

— Человек как человек. Обычный.

— Какой ты счастливый! — выдохнула Варя. Вадим спрыгнул с подоконника.

— Дура ты, Коммунарова. И ушел.

И никакого шефства над новенькими не получилось. Вадим оставался сам по себе, и Варя, издалека наблюдая за ним, сделала заключение, что его слова не расходятся с делом. Он действительно не проявляет интереса к общественной жизни и предпочитает сидеть где-нибудь с книжкой или гулять в одиночестве в окрестностях замка. Это казалось ей в корне неправильным поведением, и она считала необходимым поговорить с ним, переубедить, да все как-то не получалось. Она вечно была занята.

Разговор случился только летом, перед самым выпуском. В «Красных зорях» намечались спортивные состязания. Варя участвовала в женском троеборье — бег, плавание, метание гранаты.

Гранаты, конечно, были не настоящие, деревянные, выточенные в столярных мастерских, но метнуть такую было ничуть не легче, чем настоящую. Нужно было попасть в цель.

Варя не забыла, что Вадим обозвал ее дурой. Нельзя сказать, что она затаила обиду — нет. Но ей ужасно хотелось доказать этому столичному выскочке, что они здесь тоже не лыком шиты и кое-что умеют.

Она пришла на состязания с решимостью во взоре и ни разу не взглянула в сторону зрителей, которые толпились вдоль песчаных дорожек, забранных веревкой с флажками. Когда она бежала, то не видела никого — все зрители слились для нее в единую живую полосу, до которой ей не было дела.

Дистанцию Варя прошла с хорошим результатом. Когда стояла на спортплощадке возле ящика с «гранатами», то позволила себе краем глаза коснуться зрительской массы и сразу же увидела Вадима — он стоял несколько на особице, сбоку — прислонившись к березе, наблюдал соревнование.

Одет он был, как все другие детдомовские парни, — в серый форменный костюм, но сразу же явно выделялся среди всех прочих осанкой, манерой собирать руки на груди и привычкой склонять набок голову.

Впрочем, ветер мимолетных замечаний лишь пронесся в Вариной голове и совершенно улетучился, когда она увидела поднятую руку физкультурника. Гранаты метнула точно — все до одной залетели за натянутую веревку — линию обороны воображаемого врага.

Оставался заплыв.

Он проводился на реке, недалеко от замка. Участники разделились на берегу, в самом широком месте, выстроились на расстоянии. По взмаху физкультурника бросились в воду. Варя плыла, чувствуя азарт и страстное желание победить. Она не торопилась, желая правильно распределить свои силы. Кто-то из девочек опередил ее, но она знала — спешить нельзя. Нужен запас сил на обратный путь, чтобы вернуться первой в исходную точку.

Вот участники повернули обратно. Варя видела впереди желтую полосу прибрежного песка, когда вдруг почувствовала резкую боль в ноге. Мышцу свело. Это была неприятность, которая могла все испортить. Варя попыталась ущипнуть себя за сведенную икру — не помогло. Она отстала. Случилось это на самом глубоком участке, теперь нужно было сконцентрироваться, собраться, чтобы просто благополучно доплыть до берега, не закричать беспомощно: «Тону!» Какой позор!

Когда Варя выбралась на берег, все участницы заплыва уже стояли возле физкультурника и вытирались.

— Что стряслось, Коммунарова? — спросил Федор Николаевич, едва сдерживая досаду.

— Ногу свело.

Физкультурник в сердцах махнул на нее рукой.

Толпа хлынула к замку. Варя осталась сидеть на песке. Ей никуда не хотелось идти. Слезы душили ее. Она повернулась спиной к замку и стала смотреть на воду. Она смотрела, как бежит река, и упивалась своим провалом, пока не услышала совсем рядом:

— Эй! Возьми.

Она обернулась. Вадим протягивал ей полотенце. Не дожидаясь, пока она что-нибудь скажет, бросил ей на колени льняную грубую ткань и сел неподалеку на поваленную корягу.

— А ты молодец, — небрежно бросил он и кинул в воду камушек. Камушек сделал несколько «блинчиков» и утонул, оставив круги на гладкой поверхности.

Она только шмыгнула носом. Меньше всего она нуждалась сейчас в его сочувствии. Она никого не хотела видеть.

— У тебя прекрасный бросок, и дистанцию ты бежала грамотно, — продолжал он. — Тебе нужно заниматься.

— Я занимаюсь.

— Я имею в виду профессиональные занятия. У тебя данные. Она недоверчиво покосилась на него.

— Ты-то откуда знаешь?

— Да уж знаю.

— Ногу вот свело…

— Это кальция не хватает. Питание неправильное. Творог нужен.

— Все-то ты знаешь, — усмехнулась Варя. Она отошла в кусты, переоделась. Вадим все сидел и бросал камушки.

— У меня брат — спортсмен. В Москве для спортсменов специальные стадионы, бассейны. И я немного занимался спортом. В основном — лыжами.

— У нас в Буженинове зимой на лыжах тоже катаются, — откликнулась Варя. — Снегу много. Ты сможешь заниматься.

— У вас тут красиво. Столичному человеку могла бы понравиться такая сельская идиллия.

— Могла бы?

— Ну да. Если бы это не было ссылкой. Свобода — самое главное.

— А мне кажется, что самое главное — жить во имя чего-то, — осторожно возразила Варя. — Во имя идеи. И еще лучше — совершить подвиг.

— Подвиг? Но подвиг можно совершить, только будучи свободным. Насильно ведь на подвиг никого не толкнешь…

Они шли по аллее, не приближаясь к замку. Варя слушала и понимала, что да, Вадим прав. Но это была какая-то странная правда. Неправильная и опасная.

И она не умела спорить с ним и потому лишь слушала.

Они обогнули флигель, овраг с рябиной и вышли на поляну в преддверии хвойного леса. На поляне, встав на четвереньки, ползал шестилетний сын воспитательницы, Владик. Недалеко от него стояла корзинка — мальчик собирал землянику. На Варю вдруг напало веселое настроение. Смехотунчик.

Она подбежала к мальчику, затормошила его, закружила по поляне, чем совершенно смутила. Владик заметно подрос, из младенца превратился в мальчика-дошколенка. Сам он, конечно же, ощущал себя совсем взрослым и потому счел необходимым принять самый серьезный вид, отойти на безопасное расстояние от Вари и подать руку для пожатия подошедшему Вадиму.

— Влад, — обратилась Варя к мальчику, пряча смешинки за серьезностью тона. — Вот мы с Вадимом поспорили. Скажи нам, что в жизни главное?

И оба взрослых детдомовца уставились на ребенка в ожидании какого-нибудь потешного высказывания.

Владик некоторое время исподлобья смотрел на них, и только убедившись, что в тоне не кроется подвоха, серьезно ответил:

— Главная — мама.

И тогда смешинки у Вари в глазах медленно растаяли. И, встретившись с ней глазами, Вадим тоже погрустнел. А Владик еще некоторое время наблюдал, как эти двое молча бредут к замку. Пришли такие веселые, а ушли совсем грустные. Когда ребята скрылись за выступом флигеля, мальчик продолжил свое занятие.

Спустя несколько дней в учительскую ворвалась Слепцова, потрясая потрепанной ученической тетрадью.

— Вы только послушайте… этот пасквиль!

Все, кто находился в учительской, повернули головы на ее истошный крик. Она победно и многозначительно оглядела удивленные лица коллег и начала:

— Цитирую: «Если бы случилось чудо и ожил Ленин, то, думаю, он ужаснулся бы, увидев то, что сейчас происходит. Самых умных, образованных, интеллигентных людей хватают и прячут по тюрьмам. На руководящих постах — серость и посредственность. Ценятся только винтики, личная одаренность никому не нужна…»

— Кто это… Кто у нас мог написать такое? — ужаснулась Нюра.

— И думать нечего! Мохов! — Красная и возмущенная Слепцова трясла перед лицом бумагой. — Развели рассадник антисоветчины! А между прочим, при мне такого не случалось!

— Тамара Павловна, откуда это у вас?

— Откуда? Дежурный нашел на подоконнике! Дожили! Сюсюкаемся с ними! Они у нас под носом заговор скоро устроят!

— Так уж и заговор, — слабо возразил физкультурник. — Вы уж того… не преувеличивайте.

— Вам этого мало?! — изумилась Слепцова, брызгая слюной на физкультурника. — Тогда дальше послушайте: «Происходит что-то страшное. Опасность не в тех, кого сажают, а в тех, кто это осуществляет. Я уверен, что коммунизм такими методами построить невозможно».

— Может, не Мохов? — осторожно возразил кто-то. — Почерк сверить нужно.

— Сверим, сверим, — злорадно пообещала Слепцова. — С этим разберутся где нужно.

Не оглядываясь на коллег, она летела наверх, в кабинет директора.

Через минуту опасные листки лежали на столе озадаченного Капитана Флинта. Педколлектив толпился в проходе и ждал. Директор перебрал листки, отбросил их на край стола. Досада проступила на его загорелом лице, когда он это сделал. Он словно хотел сказать: «Ну зачем вы мне это принесли? Только этого сейчас и недоставало!»

— Федя, Мохова Вадима ко мне, — негромко бросил он.

— Нам собраться в учительской? — немного торжественно и скорбно поинтересовалась Слепцова.

Директор поднял глаза на коллег. С некоторым удивлением во взгляде задержался на Слепцовой и поморщился. Августина вдруг догадалась, что у него болит нога.

— Ступайте работать, товарищи! — с трудом скрывая раздражение, приказал директор. — Дети без присмотра!

С этой минуты закрутилось… Привели Вадима. О чем с ним беседовал директор — не слышала ни одна живая душа. В комнатах устроили обыск. По тумбочкам искали бумаги, просматривали тетрадки, но ничего антисоветского больше не нашли. На следующее утро на пятиминутке объявили: Мохову — пять дней карцера.

Тамара Павловна не сумела скрыть изумления:

— Пять дней карцера за… поклеп на Советскую власть? — Она оглядела коллег. — Ну, знаете…

Директор взглянул на нее устало. Сегодня в его взгляде не было того задора и напора, которых обычно бывало в переизбытке.

— Давайте не будем превращать муху в слона, — морщась, сказал он. — Парень озлоблен, потерял семью. Можно понять… И я попросил бы вас, коллеги, не выносить сор из избы.

Он впервые не приказывал на пятиминутке, а просил. Это было необычно, и все молчали. Слепцова молчала, поджав губы, физкультурник — с интересом. Равнодушного молчания не было. У Августины вдруг шевельнулось что-то вроде симпатии к Капитану Флинту. Он попал в сложную ситуацию и пытался достойно из нее выйти. По крайней мере она была полностью на его стороне. Хотя молчание коллег было скорее похоже на затишье перед бурей.

Первая не выдержала Слепцова:

— Не выносить сор из избы — это значит скрыть от компетентных органов то, что у нас завелся юный контрреволюционер? Я правильно вас поняла, Павел Юрьевич?

Она говорила и ритмично покачивала головой, будто отбивала такт.

— Да какой он контрреволюционер, — махнула рукой Тучкова. — Помилуйте, Тамара Павловна… Так, обиженный ребенок.

— Ребенок? — взвилась Слепцова. — Разрешите не согласиться с вами. Это сейчас он ребенок, а года через два он и бомбу подложит… Не буду уточнять — куда.

— Да уж… — встрял физкультурник. — Ну а сообщим мы в органы — неприятностей нам с вами… выше крыши!

Директор молчал. Августине было понятно это его молчание. Слово оставалось за ним. И теперь любое волевое решение ему может дорого обойтись.

Выслушав коллег, он тихо, но твердо сказал:

— Работаем в обычном режиме. — А потом добавил: — Подождем.

Ждать пришлось недолго. Следователь из города прибыл на другой день. Стало ясно — в коллективе стукач. Впрочем, это мало кого удивило.

Следователь долго сидел у директора, затем спустился в подвал и пробыл там до обеда. После отправился по классам беседовать с воспитанниками.

Когда Варя Коммунарова поднялась к директору, у него в кабинете уже находилась Тамара Павловна, и они беседовали. Варя решила подождать, устроилась на краешке стула, а несколько секунд спустя в приемную из коридора вошла Августина в сопровождении следователя. В руках у воспитательницы была серая папка со шнурками, на которой было напечатано «Мохов Вадим Александрович».

Августина быстрым взглядом окинула Варю, что-то мелькнуло в ее глазах, чего девушка не сумела понять, поскольку была занята своими мыслями и предстоящим разговором с директором.

— Ступай, Коммунарова, вниз, жди меня у входа. Я уже иду. Августина говорила так, будто они давно с Варей о чем-то уговорились и будто Варя сюда нарочно пришла, чтобы найти воспитательницу. Девушку досада взяла — Августина ничего не понимает! Она, Варя, должна все объяснить директору, а заодно следователю про Вадима, какой он умный, добрый! Она готова взять на поруки, и все такое…

Видимо, волнение отразилось на лице у Вари — следователь с интересом взглянул на нее. У него были цепкие и пронзительные глаза.

Варя открыла было рот, но Августина повторила тем тоном, с металлической твердой ноткой, которого Варя не посмела ослушаться:

— Ступай, Коммунарова. Я скоро.

И, не спуская с Вари глаз, постучала в дверь и вошла в кабинет.

Варя прикусила губу и вышла. Она спустилась и остановилась возле больших дверей главного входа — некогда с любовью изготовленных искусным резчиком и покрытых лаком, а теперь — обшарпанных и избитых понизу башмаками.

Августина действительно спустилась вслед за Варей, не заставила ждать. Сделав знак девушке, торопливо пошла по тропинке к флигелю.

— Августина Тихоновна, зачем вы меня позвали? — ворчала позади нее Варя. — У меня, между прочим, срочное дело к директору.

Августина не отвечала, и Варе на миг показалось, что та прочитала все ее мысли. От этого стало неуютно.

Владик играл возле флигеля, когда заметил приближающуюся в обществе Вари мать. По своему обыкновению, мальчик спрятался за поленницу, чтобы затем, выскочив оттуда, напугать.

Но мать, странное дело, не зашла во двор, а прошла дальше, к оврагу, и остановилась у рябины. Они о чем-то разговаривали с Варей и даже не искали его глазами!

Владик опустился в траву и ползком двинулся в сторону рябины. Придется спрятаться за кустами и оттуда выскочить в подходящий момент.

Мать с девушкой так были увлечены разговором, что не заметили его передвижений.

Он подобрался совсем близко и хорошо слышал все, о чем они говорили.

— Он не враг! — говорила Варя, то и дело взмахивая рукой. — И никакой не заговорщик, а просто мыслит неправильно! А его судить будут как преступника… Этого нельзя допустить.

— С этим ты собиралась идти к директору? — спросила мать. Владик увидел, как она пытается закурить, ломая спички. Он давно не замечал, чтобы мать курила. Доктор запретил.

— Ну я же с ним говорила. С Вадимом.

— Ты читала, что он писал?

— Нет, но я догадываюсь. Он говорил мне о своих взглядах. Я знаю, что он имел в виду и почему все это писал. Его нужно убеждать и перевоспитывать, но не сажать в тюрьму. Понимаете?

— Понимаю, — сказала мать, выпуская дым в зеленые гроздья неспелой рябины. — А ты о себе подумала, Варвара?

— О себе? Да потому так все и происходит, что все вокруг только о себе и думают! Когда маму арестовали, никто за нее не вступился, а если бы вступился, то, может быть, все было бы по-другому!

Мать ничего на это не ответила, а только затянулась и, глядя мимо девушки, спросила:

— Значит, ты решила рассказать следователю и директору о своих разговорах с Моховым? О том, что ты знала о его убеждениях, но молчала… Так? — Мать говорила неторопливо, то затягиваясь, то выпуская дым.

— Ну да. Извините, Августина Тихоновна, мне нужно торопиться.

— Да, да, — рассеянно отозвалась мать. Она будто бы уже переключилась с разговора на что-то свое, то, что было далеко от Вари, Вадима и всех детдомовцев. Владику показалось, что сейчас она вспомнит о нем и позовет. Вот тут он и выскочит из кустов! — Сейчас пойдешь, только помоги мне а одном деле, пожалуйста. Мне без посторонней помощи никак не справиться, — сказала мать, и, к разочарованию Владика, повела девушку в сторону от тех кустов, где он так удачно затаился!

Мать повела Варю к погребам, которые находились за огородами. Эти два погребка — их и поварихин — были приспособлены для хранения картофеля и капусты. Сейчас оба пустовали и стояли открытыми — проветривались.

Что понадобилось матери в пустом погребе, Владик додуматься не мог и потому немного высунулся над кустами, чтобы все увидеть.

— Там, внизу, канистра с керосином и рядом — бутыль, — объясняла мать. — Налей бутылку, пробкой заткни и тогда поднимайся.

Владик не переставал удивляться забывчивости матери — какой в погребе керосин? Керосин всегда хранился в кладовке во флигеле. Кто же будет хранить керосин в погребе рядом с картошкой? Провоняет ведь!

Он уже поднялся, чтобы внести в эту сумятицу определенную ясность, и изумился: едва девушка скрылась в погребе, мать захлопнула тяжелый сосновый, обитый одеялом люк и накинула скобу! Одним движением повернула ключ в замке и уселась сверху.

Это уж было ни на что не похоже. Владик рот открыл.

— Не стучи и не кричи, — устало сказала мать, поправляя волосы. — Не выпущу, пока следователь не уедет. Поняла?

Владику не было слышно, что отвечает матери пленница, но у него отчего-то защипало в глазах, и он поднялся с травы.

Мать сразу его увидела. Налицо ее не отразилось обычной радости, а выступило что-то вроде досады.

Мать поднялась и пошла навстречу сыну.

— Не плачь, солнце мое. Так надо, — обняла и горячо зашептала в макушку. — Не плачь!

— Она хорошая! — только и сказал он, не в силах справиться со слезами. — А в погребе страшно!

— Если я ее сейчас выпущу, сынок, с ней случится беда. И Владик увидел, что глаза у матери грустные и влажные. Она обхватила его голову ладонями и заговорила торопливо, словно заговаривая ранку:

— Все будет хорошо, сынок. Скоро пойдешь в школу, будешь большим и сильным. Мы вернемся в Любим, у нас будет отдельная квартира.

— Мы заведем кота, — подсказал он, поскольку этот план уже не раз обсуждался в деталях.

— Ты научишься играть на гармони… И на других инструментах.

— Купим мне настоящее ружье, — подсказывал Владик, поскольку этот пункт мать обычно почему-то пропускала.

Она кивнула и прижала сына к себе.

— А Варя? — вдруг спросил он. — Что будет с Варей?

— Варя скоро получит свидетельство и сможет уехать. Будет работать и учиться. Выйдет замуж… У нее тоже все будет хорошо, сынок.

Мать поцеловала его в обе щеки и заторопилась на свою работу.

Владик вернулся во двор, но играть уже не мог — его так и тянуло к погребу.

Подошел, послушал.

Внизу шмыгали носом — Варя плакала.

— Кто здесь? — спросила она.

— Это я, Влад. Тебе там страшно?

«Сердится», — подумал он.

— Ничего не страшно. Ты можешь меня открыть?

— Не-а.

— Матери боишься?

— Ничего и не боюсь. Ключа нет.

Помолчали. Потом Владик посчитал нужным сообщить:

— Ты не плачь. Мама сказала — у тебя все будет хорошо.

— Да уж! — зло ответили снизу. — Твоя мать скажет!

— Ты скоро получишь документ и станешь совсем взрослой, — вздохнул Владик. Ему совсем не хотелось, чтобы Варя уезжала. Он промолчал про это. И про «замуж».

— Документ! — усмехнулась Варя. — А кроме документа, имеется еще серая папочка со шнурочками. Там все про меня написано, и она кругом за мной следом поедет. Вот уж точно — «все будет хорошо»!

Владик понял, что с серой папочкой связано что-то плохое для Вари.

— Какая папочка?

— Бумажная, каких полно в канцелярии. На каждого человека своя папочка.

Владик представил, как бумажная папка садится самостоятельно на телегу и, погоняя шнурками кобылу, едет по дороге. Ему стало смешно.

А потом — стыдно за свой смех. И он спросил:

— А что там, в этой папочке?

— Ничего я тебе не скажу. Ты еще маленький и не поймешь. Владик обиделся. Мать ему всегда повторяла, что он большой и сильный, а тут…

— Я не маленький, — буркнул он. — Я уже читать умею. Печатными. Осенью в школу пойду.

Но Варя на это ничего не ответила, и он, посидев возле погреба немного, заскучал и отправился к замку.

Черная блестящая машина стояла не у ворот, как час назад, а сбоку, у черного хода. Владик хотел подойти поближе и рассмотреть машину получше, но застеснялся водителя. Поэтому он забрался на скамью у конюшни и стал оттуда любоваться автомобилем. За дощатой стеной фыркали лошади, жевали овес. Водитель черной машины курил у открытой дверцы, посматривая на собственное отражение в стекле. Он совершенно не замечал Владика, и не было никакой надежды, что шофер скажет что-то вроде: «Мальчик, а не хочешь поближе подойти?» или же: «Мальчик, садись за руль, нажми на гудок!»

Тогда Владик забрался на спинку скамьи, дотянулся до перекладины, поддерживающей крышу, и повис на ней. Не он один облюбовал это местечко — висеть и раскачиваться любили младшие детдомовские мальчишки, но теперь у них был ужин, и перекладина перешла в безраздельное владение Владика.

Вот тут уж водитель заметил его, повернулся и, кажется, собрался что-то сказать, но… Дверь черного хода открылась, вышел приезжий гражданин с портфелем, а за ним — Вадим Мохов со своим чемоданом в руках. Вслед за Вадимом появился солдат с кобурой на боку. А уж после всех показался директор. В руках у него была серая канцелярская папка со шнурками. Он передал ее гражданину, а тот положил в свой портфель.

Владика поразила эта процессия: Вадим, обычный детдомовец, поедет на блестящей черной машине вместе со взрослыми важными людьми!

Директор, кажется, завидует Вадиму, потому что его, директора, с собой не берут — при нем нет чемодана.

Вот тут мальчик не удержался — спрыгнул с перекладины, приблизился к машине и громко спросил:

— Вадим, ты уезжаешь?

Вадим — бледный и серьезный — ничего не ответил. Зато важный гражданин обернулся, взглянул на Владика сверху и задал обычный вопрос:

— Мальчик, ты чей?

— Мамин.

— Ну так и ступай к своей маме.

И после этого гражданин строго, если не сказать неприязненно, взглянул на директора, будто тот виноват, что позволяет маленьким мальчикам путаться под ногами взрослых.

Владик обиделся. Он неторопливо обошел машину, делая вид, что ему вовсе не интересно, что туда садятся Вадим, солдат и гражданин с портфелем.

И вдруг рука Капитана Флинта поймала податливый кулачок Владика и крепко сжала в своих тисках.

Мальчик охнул, попытался высвободиться, но железная рука не отпускала.

Он снизу взглянул в лицо директора и, увидел жесткий подбородок в колючках проступающей щетины и кадык на горле, неприятно вздрагивающий.

Директор держал Владика, пока машина не выехала за ворота и не скрылась в пыли проселочной дороги.

Мальчик вжал голову в плечи, ожидая неминуемой взбучки, но, едва пыль за уехавшей машиной начала оседать, рука директора сама собой разжалась, Владик вырвался и убежал. Добежав до флигеля, он осторожно обернулся — Капитан Флинт не гнался за ним, а курил на том же месте и посматривал и сторону тропинки, по которой торопливо шла мать.

Увидев мать, Владик выскочил на тропинку, не боясь больше грозного директора. Он знал — при матери тот не посмеет хватать его за руку!

Но вот досада — в эту же самую минуту мать окликнул директор, и она остановилась как раз посередине. Владик ждал, страстно желая, чтобы мать подошла сначала к нему, а уж потом, если ей так уж необходимо, — к директору. Но он видел, что мать колеблется. Еще бы, ведь директор ее начальник, и она его, поди, побаивается.

— Мама, там же Варя ждет! — громко и сердито напомнил он.

Мать жестом подозвала сына, молча достала из кармана ключ, вложила ему в ладонь и тихонько подтолкнула в сторону погреба. И приложила палец к губам, приказав молчать. А сама как ни в чем не бывало повернулась и пошла по направлению к директору. А тот, когда она подходила, совсем не злился, а даже, как показалось Владлену, застеснялся. Поспешно выбросил свою папироску и сапогом ее затушил. И свой френч стал одергивать зачем-то. Станет или не станет жаловаться матери на Владика?

Впрочем, дожидаться было некогда. Мальчик что есть духу помчался отпирать погребную пленницу.

Варя больше не плакала. Сидела на перекладине деревянной лестницы, опустив голову на руки.

— Ну что там?

— А Вадим уехал. На красивой черной машине.

Варино лицо исказилось. Владику показалось, что она совсем не рада за Вадима. Девушка выбралась из погреба и, даже не сказав мальчику «спасибо», побрела к замку.

В конце июня в «Красных зорях» проходили выпускные торжества. Сначала в красиво украшенной транспарантами и флагами столовой выпускникам вручали свидетельства об окончании школы. После был концерт, который для старших приготовили малыши. Затем в нижнем холле устроили бал. Принесли из учительской патефон и стали танцевать. Детдомовские парни танцевать не умели, поэтому девушкам приходилось вальсировать с преподавателями. В холле царило оживление, все улыбались и шутили.

Варя Коммунарова не танцевала. Она одиноко стояла у окна, прижав к груди свое свидетельство и две похвальные грамоты, и смотрела куда-то поверх голов своих танцующих подруг.

Августина, глядя на нее, вспомнила свое лето 1915 года. Грусть и озабоченность тех дней показались ей зряшными. Ведь она была молода, ее любили, и многое было в ее власти. Ах, если бы сейчас все вернуть!

Она подошла к девушке:

— Поздравляю тебя, Варя.

Варя скользнула по ней холодным взором — не простила погреба. Пожала плечиком — с чем, мол, тут поздравлять?

— Ты обязательно должна танцевать. Ведь это твой праздник, он не повторится.

— Хорошо, — безо всякого выражения сказала Варя. — Подержите, пожалуйста, мои документы.

Она отдала Августине бумаги и прямым ходом направилась к директору. Пригласила на танец самого Капитана Флинта!

Тот, пожалуй, слегка растерялся, но танцевать все же вышел. Августина не без интереса наблюдала: как же он выпутается? Ногу свою он потерял в Гражданскую. Какие уж тут танцы…

Вместо того чтобы неуклюже вальсировать, директор остановился посреди зала, подал девушке руку и предоставил ей кружиться вокруг себя. А сам учтиво поддерживал и улыбался. Затем директор ловко передал выпускницу физкультурнику, но другие девушки уже подбежали к нему, пришлось покружить каждую. Он случайно встретился глазами с Августиной и виновато-смущенно улыбнулся: вот, мол, озорницы, куда от них денешься?

И она улыбнулась в ответ. Как будто это было совсем естественно — в полном зале найти друг друга глазами и понять без слов.

Варя, похоже, развеселилась — танцевала, пока библиотекарь не устал ставить одни и те же пластинки и не объявил антракт. Выпускники стали уговаривать старших пойти встречать рассвет. Владик крутился тут же, спать его отослали поздно, когда танцы закончились и все собрались гулять. Поскольку мать дежурила, оставили его ночевать в верхнем холле на диванчике. Но легко ли уснуть, зная, что мать и другие на ночной прогулке?

Владик лежал на диванчике под портретами вождей и думал о Варе. О том, что вот наконец Варя получила свой документ и теперь уедет от них. Но… как же серая папочка? Мысли о ней не давали покоя с того самого дня, когда Варя попала в погреб.

Размышляя о том о сем, Владик совсем расхотел спать. Взял со стола керосиновую лампу, спустился на первый этаж, прошелся по нижнему холлу. Странное чувство овладело им — он один в замке не спит! Даже сторож Михеич дремлет в столовой. Даже дежурных воспитателей не видно — спят. А он, Владик, совсем не хочет спать.

Мальчик спустился под лестницу и толкнул дверь. Она поддалась и открылась.

— Мне совсем и не страшно, — уговаривал он себя, держа перед собой лампу и осторожно спускаясь по каменным ступеням. — Я только загляну и сразу вернусь.

В подвале было темно и сыро, пахло плесенью и прелой бумагой. Владик огляделся. Сбоку увидел две закрытые двери, а впереди — сплошную, от пола до потолка, решетку с тонкими металлическими прутьями.

Прутья, конечно же, крепкие, но между ними вполне может просочиться такой небольшой человек, как Владик.

Не долго думая мальчик поставил лампу на пол по ту сторону решетки. И без особого труда пролез сквозь нее. Он оказался в канцелярии, меж длинных стеллажей с одинаковыми серыми папками. Оставалось найти букву «К», которую Владик хорошо знал. На «К» начинались— КОЗА и КОШКА. Это была очень знакомая буква. Не то что «Ю» или «Ф».

Он деловито обошел стеллажи и остановился перед буквой «К».

Картонка с буквой торчала высоко. Пришлось подставить стул, поставить лампу, а затем уж вскарабкаться самому.

Он перебирал папки. Читая надписи по складам, Владик понял, что задачу он себе задал не из легких. Карпов, Казарин, Капустина…

Увы, он не знал, что «Коммунарова» начинается с «Ко».

Владик добрался до конца первого ряда, когда легкий шорох по соседству заставил его замереть.

Мальчик осторожно покосился на соседнюю полку, боясь оглянуться. Может быть, показалось?

— Привидений не бывает, — строго сказал он себе. — А больше в подвале никто не живет.

Его голос странно прозвучал в пустом помещении. Но все же он немного приободрил сам себя и продолжил поиски. Если Варю так огорчает эта папка, то пусть она сама решит, что с ней делать. Хоть выбросит, хоть в реке утопит. Он достаточно взрослый, чтобы сделать для нее такую малость — забрать из канцелярии и принести ей папку. Вот завтра позовет ее в сторонку, достанет из-за пазухи серую папку и небрежно спросит: она? Варя, конечно, обрадуется, полезет с поцелуями, но он только плечом дернет и отойдет, дескать, какой пустяк…

Только он успокоился, шорох повторился.

На этот раз Владик быстро повернулся и сразу встретился глазами с большой серо-коричневой крысой. Крыса сидела на соседней полке и маленькими внимательными глазками смотрела на него.

Владику показалось, что он громко закричал. На самом деле из горла вырвался лишь слабый сип. Мальчик слетел со стула, уронив при этом лампу, бросился к решетке и, не помня себя от ужаса и омерзения, вылетел наверх.

Тем временем на берегу ждали рассвет. Предутренний туман клубился в низинах. Ночь уже шла на спад, небо на востоке светлело. Выпускницы стояли дружной стайкой у реки и пели. Парни курили, не прячась.

Библиотекарь декламировал Маяковского. Августина сидела на траве и так некстати вспоминала другую ночь, другой рассвет здесь же, в Буженинове. Вспоминала и удивлялась странной спиралевидности собственной жизни.

Жизнь зачем-то вернула ее сюда, будто урок, данный когда-то, не был усвоен до конца и пройти его предлагалось заново.

Странным образом она, не оглядываясь, могла держать в поле зрения директора и знала, что с кем бы тот ни говорил сейчас, все же неизменно бросает взгляды в ее сторону, ищет глазами. И в какой точке относительно ее он теперь ни находился бы, она чувствовала его местонахождение.

Она снова была здесь, в Буженинове, но теперь ощущала себя совершенно иначе, чем двадцать лет назад. Да, у нее не было той молодости и запаса жизненных сил, как в ту пору, но странное дело, теперь она ощущала в себе властную уверенность зрелой женщины и осторожно проверяла это новое качество на Капитане Флинте. Хотя в душе трепетала никчемная заоблачная мысль — если бы вместо неуклюжего директора здесь вдруг появился бы Лев… Впрочем, расправляться с заоблачными мечтами она давно научилась и потому, когда прямо над головой раздался хрипловатый голос директора, поднялась и обернулась к нему с приветливой полуулыбкой.

— Августина Тихоновна, не хотите ли пройтись немного?

Почему бы не пройтись? Ночь такая теплая, вот только разве что комары…

Она взяла его под руку, и вдвоем они неторопливо двинулись вдоль реки, в клубы тумана, в заросли высокого разлапистого папоротника. Некоторое время оба молчали.

Где-то в зарослях пробурчал козодой. Потом вдруг бесшумно подлетела и заверещала сова, совсем рядом. Августина вздрогнула, а директор остановился и отвернулся к реке. Потянулся за папиросами, но передумал, неестественно взмахнул рукой.

— Я, Августина Тихоновна, очень неловко себя чувствую, — начал он, но, вздохнув, продолжил напористо и даже немного сердито: — Но все же скажу, раз решился. Вы мне нравитесь, Августина Тихоновна. Конечно, вы — дама, а я… мужлан неотесанный, но…

— Ну зачем вы так? — испугалась она.

— Да, да, не спорьте. И все же люди, бывает, разные могут… способны, знаете, дополнить друг друга. Хоть и разные совсем, а вместе, глядишь, — одно. Я закурю, можно?

Августина не успела ответить, он снова взмахнул рукой, вспомнил:

— Не буду. Вам же дым нельзя. Да и не хочу я, так, знаете, нервничаю.

— Да не надо нервничать, — попросила она,

Он волновался, и это не было неприятно ей. Она вдруг поняла, что устала быть одна. И что, возможно, она не такая уж и старая, если все еще нравится мужчинам?

Они отошли от всех довольно далеко. За рекой чуть порозовело небо, восход становился все очевиднее. Туман, поднимаясь от реки, казалось, решил спрятать все вокруг в свои сети.

— Я прошу вас, Августина Тихоновна, соединить, так сказать, наши судьбы…

— Вы что же, Павел Юрьевич, делаете мне предложение?

— Ну, я… Да, делаю.

Сказав, директор шумно выдохнул и отвернулся. И сразу увидел огонь. Сквозь туман он едва пробивался, но все же сомнений не оставалось — что-то горит в стороне замка.

— Мать-перемать! — тихо выругался директор, широкими шагами двинулся назад, бросив Августине: — Пожар у нас, кажется.

Остальные тоже заметили неладное со стороны замка и с криками бежали навстречу.

— Замок горит, Павел Юрьевич!

— Владик, — выдохнула Августина и бросилась вперед других напрямик к замку.

Когда подбежала ближе, увидела — дым вырывается из нижних окон, поднимается вверх, закрывает собой окна второго этажа, ползет к верхнему.

Из окошек подвала рвется огонь. Трещат стекла, сверху бросают вещи.

Сторож Михеич выводил сонных перепуганных детей черным ходом. По пожарной лестнице тоже спускались люди. Кто-то выкидывал из распахнутого окна второго этажа одеяла, подушки, одежду.

Августина, задыхаясь от быстрой ходьбы, подлетела к замку и первым делом разыскала своих воспитанников. Они, завернутые в одеяла, стояли кучкой у конюшни вместе с воспитательницей Зиночкой.

— Зина, а где Владик?

— А разве он не с вами? — удивилась та. — Я его не видела. Августина нашла среди детей самого смышленого.

— Костя, ты видел Владика?

— Его с нами не было.

— Всех детей из замка вывели! — Зиночка старалась перекричать шум пожара. — Он где-то здесь, может, в конюшне?

В конюшне беспокойно ржали лошади. Из коровника выводили коров и телят и гнали в луга, подальше от пожара. Ни в коровнике, ни в конюшне сына она не нашла.

Побежала к дверям замка, но Михеич преградил ей путь:

— Куда?! Лестница горит, не пущу!

— У меня сын там!

— Кого?! — сердито оттолкнул ее старик. — Нету тама никого!

Она вспомнила про лестницу черного хода, что вела в башню, метнулась туда и сквозь дым услышала:

— Куда?! Назад!

Ее догнал Оришко, грубо оттолкнул от входа, рявкнул:

— Назад, к детям!

— Там Владик, — тихо сказала она и отодвинула его руку.

— Назад! — повторил он и уже с лестницы добавил: — Я сам! Но она опередила его, взлетела по лестнице наверх, пока он, прихрамывая, с трудом поднимался.

Дым заполнил собой все пространство, из-за него было не видно ни зги. Глаза нестерпимо резало, а дышать становилось все труднее. Августина закрыла нос и рот полой жакета, но это мало помогло. Преодолев первый пролет лестницы, она мучительно закашлялась, пытаясь сквозь кашель выкрикнуть имя сына.

Чертыхаясь и матерясь, ее догнал директор, толкнул к выходу, что-то сказал, но она не расслышала.

— Владислав! — громко и повелительно прокричал он, но вместо ответа они услышали, как где-то с треском отвалилась оконная рама и со звоном разбилось стекло.

Оришко схватил Августину за руку и потащил за собой. Он широко шагал, западая на протез, и распахивал все двери.

— Владислав! — кричал в проем каждой, но ответом был лишь жуткий шум пожара.

В холле второго этажа, куда они приближались и где Владик должен был ночевать, явно кто-то был — слышалась возня и глухое бормотание.

Августина прибавила шагу, опередила директора, первая достигла холла и увидела стоящую на табуретке завхозиху Петровну — та снимала со стен портреты вождей. Августина бросилась к дивану, заглянула во все углы.

— Брось, Петровна! — заорал директор. — Быстро уходи!

Огонь с лестницы уже подбирался к холлу, сквозь дым невозможно было разобрать, что творится в правом крыле. Да и огонь перекрывал туда дорогу. Правое крыло было прочно отрезано от них пожаром.

— Зинаида Петровна, вы моего сына здесь не видели? Он ночевал на этом диване…

Завхозиха с немым остервенением сдирала со стены портрет Луначарского.

— Никого не видала! Дети в чем были повыскакивали. Добра-то, добра пропало! До добра-то казенного никому дела нету…

— Быстро вниз! — заорал директор и подтолкнул Петровну к выходу. Затем он оборотился на Августину и железным тоном приказал: — Ты тоже — вниз! Ты за детей головой отвечаешь, поняла?

Но Августина в эту минуту была не способна воспринимать приказы. Она кинулась назад, к пожарной лестнице, чтобы попасть в башню. Петровна обхватила портреты и, причитая, потащилась к выходу. Директор, чертыхаясь, двинулся за Августиной.

Двери помещений третьего этажа все были, настежь. В библиотеке орудовал Слава — в распахнутое окно выбрасывал книги.

Дымом заполнены все щели. Она кричит, но на ее крик никто не отзывается.

Она почувствовала знакомый приступ удушья и прижалась к стене. Пытаясь вдохнуть, она широко открывала рот, но только приступы кашля сотрясали ее измученное тело.

— Господи ты Боже мой! — Директор подхватил ее на руки. — Слава! Да брось ты свою макулатуру! Тут человеку плохо!

Сквозь дым и треск Слава и Капитан Флинт тащили ее черным ходом вниз, туда, где толпились дети, вмиг снова ставшие бездомными.

После неудачного посещения канцелярии Владик наверх не вернулся. Забыв обо всем, он пулей пролетел к входной двери, которая по случаю выпускного торжества осталась незапертой. Его не испугала ночь, он стремглав несся по тропинке к своему убежищу. Но, взлетев на крыльцо флигеля, мальчик вспомнил, что матери дома нет. Тогда, не долго думая, он пробежал к сараю, где всегда держался живой теплый дух и бывало особенно хорошо и уютно. Нашел шерстяной бок козы Муськи и улегся рядом с ней на теплое сено. Муська не удивилась ночному вторжению. Она ровно сопела, изредка вздрагивая. Владик пригрелся у ее теплого бока и вскоре крепко заснул.

Детство тем и хорошо, что способно собою закрывать, как дырки, многие неприятные впечатления. Сон совершенно увел Владика из ночного приключения, тщательно перемешал явь и сновидение, успокоил и запутал так, что, проснувшись утром от настойчивого блеяния Муськи, он не помнил ровным счетом ничего из событий прошедшей ночи. Он не понимал, как оказался в сарае, не понимал, почему плачет мать и отчего так сердит взгляд Капитана Флинта, отчего охает и причитает повариха, и откуда они все разом свалились на его голову. Смущенного и удивленного не меньше других, мать как маленького вынесла его на руках из сарая.

Еще больше он удивился, увидев в парке настоящую пожарную машину и пожарных в касках! А на что похож был замок! Вчера еще совершенно целехонький, теперь он был неузнаваем! Подкопченный со всех сторон, без окон, в потоках стекающей пены! О, какая досада! Оказывается, он безнадежно проспал все самое интересное, тогда как другие мальчики видели весь пожар от начала до конца и даже помогали тушить его!

Владик был обескуражен, подавлен, он был огорчен до слез. Нужно ли говорить, что после пережитого разочарования он не мог общаться с ребятами; так героически тушившими пожар, и избегал попадаться на глаза Варе? Ведь во сне он пытался ей помочь и видел себя героем, а наяву проспал все на свете, да еще где? В сарае, под боком у козы… Какой стыд!

Насупленный, он покрутился возле пожарной машины, а после ушел к флигелю, где в одиночестве провел остаток дня.

В этот день детдомовцев кормили во дворе. Еду привезли из колхозной столовой. Решался вопрос ночлега и всего дальнейшего существования «Красных зорь». Замок изнутри весь выгорел, имущество сгорело полностью. Говорить о восстановлении детского дома было самонадеянно, и Капитан Флинт угрюмо молчал, изредка лишь отдавая необходимые распоряжения.

Под ночлег приспособили пустующую церковь, служившую колхозу зернохранилищем. Урожай пока что не собирали, и это оказалось кстати. Набросали свежей соломы, улеглись. Все устали за длинный суматошный день, и потому быстро угомонились. Варя оказалась в углублении, сбоку от купола. Она видела яркую луну в узком проеме верхнего окна и не могла заснуть. Луна смотрела прямо на нее, и казалось, заглядывала прямо в ее душу, знала все сокровенные мысли, и от этого становилось неуютно и тоскливо.

«Что? — как бы вопрошал сизо-желтый глаз ночи. — Сгорели документы, а тебе и на руку? А еще комсомолка! Личное для тебя важнее общественного? Материальный ущерб «Красных зорь» не огорчает, потому что лично тебе ничего в этом доме не жаль. А все потому, что твое свидетельство и паспорт остались целехоньки в кармане Августины. К тому же две грамоты. А ты и рада. Несознательная ты, Варвара!»

Заснуть, щурясь от яркого лунного света, было невозможно. Варя поднялась, передвинула самодельную подушку из одежды на другую сторону и оказалась лицом к стене. Стена — с картинками, хоть и несколько поврежденными по краям — куски старой штукатурки были вытерты, а местами — отбиты. Прямо перед ней оказалась нарисованная молодая женщина с младенцем на руках, в красной с голубым накидке. Лицо у женщины было совсем молодое. Если бы не младенец, Варя решила бы, что художник изобразил девушку вроде Вари. Видно было, что девушке-женщине печально, но печаль эта не о личной своей доле. Ее глаза, живые, ясно проступающие сквозь трещины штукатурки, с сочувствием смотрели на Варю и не упрекали ни в чем, а лишь говорили: «тяжело тебе? Но и мне тоже тяжело. И другим. Я тебя понимаю. Не бойся, ты не одна. Я с тобой».

Это было странное ощущение. Варя не могла оторвать глаз от стены. Лунный свет падал на старую фреску, делая краски особенными, таинственными, а само помещение и спящих в нем людей — в дымке, будто нарочно отодвигая их от Вари, оставляя ее наедине с прекрасной незнакомкой.

Варя не заметила, как уснула. И был ли это сон? Впервые за много-много дней с тех пор, как увели ночью ее мать, она заснула умиротворенной, словно кто-то близкий принял часть ее забот на себя. На другой день Варя вместе с другими выпускниками уехала в город, где все они должны были выбрать себе ФЗУ для получения специальности. Но Варя не хотела в ФЗУ, в Ярославль. Собрав нехитрые пожитки и захватив документы, она села на поезд, следующий в Москву.

А в Бужениново нагрянула комиссия. Смотрели обгорелые лестницы замка, заглядывали в помещения, говорили с детьми и преподавателями. Комнату директора во флигеле занял представитель райкома. В комнату эту вызывали всех по очереди, люди выходили оттуда красные и взволнованные. С первого вопроса товарища из райкома Августина поняла — ищут виновного. Кто-то должен отвечать за пожар.

Как проходил вечер? Кто за что отвечал? Где была она? Что делал директор?

— Вот ваша завхоз показала, что директор не хотел выносить из огня портреты революционных деятелей… Это правда?

— Что? — Августина уставилась на него. — Какие портреты? Он детей спасал! Ни один ребенок не пострадал на пожаре. Ни один!

— Вы свободны, — сухо оборвал ее райкомовец. — Позовите товарища Оришко.

Директор — хмурый, издерганный — курил на ступеньках крыльца. Молча сапогом затушил окурок, проковылял мимо нее.

Она осталась на крыльце. В пустом флигеле гулко раздавались голоса на повышенных тонах — директор защищался от напора райкомовца. До нее доносились слова «вредительство», «диверсия» и другие, не менее неприятные и злые. Она осталась одна во флигеле — Владика забрала к себе Маша, а повариха-соседка еще днем уехала на подводе в город. Августина должна была собрать вещи, чтобы назавтра быть готовой к отъезду. Но она стояла в гулком коридоре, ловя обрывки злого разговора. Вдруг почему-то на миг представила, что вспыльчивый и решительный Капитан Флинт не выдержит каверзного тона и набросится на райкомовца с кулаками. Только когда услышала шаги в комнате Флинта, нырнула к себе, прислонилась спиной к двери. В окно увидела, как райкомовец удаляется к замку, возле которого стоит машина с заждавшейся его комиссией. Машина заурчала, проехала по усыпанной гравием дорожке и скрылась. Из комнаты директора не доносилось ни звука. Чем кончился разговор? Что теперь будет? Чего ждать?

Пойти постучаться и спросить? Нет, конечно, она не пойдет. Это нетактично. И тем не менее совсем не проявить человеческого участия?

Она в раздумьях мерила шагами комнату, не без тревоги прислушиваясь к звенящей тишине за стеной. Время шло, тревога нарастала. Она подоила козу, вернулась — тишина.

Наконец Августина не выдержала — осторожно постучала в дверь.

— Войдите.

Капитан Флинт сидел у распахнутого окна. На подоконнике стояли початая бутылка водки и граненый стакан.

Не ожидая увидеть такую картину, Августина молча остановилась на пороге.

— Присоединяйтесь, — широким жестом пригласил Флинт. Заметив, что она остается стоять, махнул рукой: — Не стесняйтесь, Августина Тихоновна. Я теперь уже не директор. Все. Предложено покинуть пост. Не-до-гля-дел…

Она молча прошла в комнату, взяла со стола второй стакан, налила до половины. Капитан Флинт с интересом наблюдал за ней. Зажмурившись, она опрокинула в себя содержимое стакана. Слезы брызнули из глаз, она шумно выдохнула, взмахнула рукой, прижала пальцы к губам. Капитан Флинт поднялся, глядя на нее тяжелым взглядом. Забрал стакан из рук, поставил на подоконник.

— Иди сюда…

Она повиновалась — шагнула навстречу. Он сгреб в охапку, обжег дыханием, ладонью больно сжал грудь. Пуговицы, кружевной воротничок, пояс на талии — все мешало, все было не к месту. Он развернулся вместе с ней, прижал к стене, задрал подол, сжал руками ягодицы, зарычал ей в плечо. Трясущимися руками она освобождала его от ремня, расстегивала галифе, стараясь ни о чем не думать, совсем ни о чем. Ни о его протезе, ни о распахнутом настежь окне и незапертой двери. Он взял ее прямо так, впечатав в дощатую стену, не сняв сапог, — с яростным торопливым напором.

После они некоторое время молча стояли, ждали, когда выровняется дыхание.

— Разденься, — попросил он.

Она молча отстранила его и вышла. Принесла свежее белье, застелила постель. Все это время он стоял у окна и смотрел на нее.

Разделась и легла. Слушала, как возится с одеждой Капитан Флинт, как стукнул, упав, костыль…

Они лежали рядом и молчали. Ночь за окном свистела на все лады. Осторожно закапал по листьям дождь.

— Я буду работать рядовым учителем в школе. Но у меня есть дом в городе. Останешься со мной?

— Останусь.

Она слушала его дыхание и думала: не одна. Он сильный и не трус, а это главное. В нем сейчас ей виделось что-то простое, земное и настоящее. Твердость, надежность, защита. Только сейчас, лежа рядом с грубоватым бывшим своим начальником, она по-настоящему поняла, как она устала. Устала быть одна. В одиночку тащить этот непосильный груз страхов и забот, тягот и надежд. Бесспорно, они нужны друг другу.

Вместе они выстоят. Она привыкнет, она будет стараться. Ведь вдвоем легче устроить дом, который ребенок сможет назвать отчим…

Каждое лето, в грибную пору, отправлялась Маша Вознесенская на могилку отца Федора. Походы эти, как правило, сочетались со сбором грибов, и никому в голову не приходило, что Маша отправляется за несколько десятков верст поклониться праху убиенного свекра.

Летом тридцать седьмого года, в начале августа, Маша взяла с собой в поход Сережу и Владислава. Часть дороги они проехали на попутной телеге, затем пересекли колхозное поле, где ровно высились суслоны, сложенные из снопов сжатой ржи. Вошли в лес.

Запахло сосновой смолой, хвоей, листьями. Солнечные блики падали на кустарник, заросли черничника. Кое-где на кочках краснела пунцовая брусника. Мальчики живо радовались находкам, удивлялись, то и дело вырывались вперед, увидев что-то интересное.

Маша предавалась своим думам, любовалась природой, вспоминала, как всей большой семьей они ходили по грибы. Мальчики всегда забегали вперед, старались найти грибную поляну, соревновались — кто больше соберет. А они с Ваней, младшие, шли с родителями неторопливо и часто находили целые поляны, пропущенные братьями.

Маша давно заметила, что лес и храм чем-то сродни. Только в этих двух местах последние годы она отдыхала душой, бывала сама собой. Здесь ее отпускала ненадолго ноющая боль о близких, не покидающая никогда.

И если дома, в городе, мысли эти спотыкались порой о чужие сочувствующие, а порой и недоброжелательные взгляды, то здесь казалось, что деревья без слов понимают.

Маша посмотрела в высокий просвет меж сосен и запела один из любимых псалмов. У нее появилось чувство, что папа и Митя должны чувствовать в этот миг, что она думает о них.

Мальчики мелькали меж высоких кустов, перекликались, показывали друг другу особо красивые подберезовики или подосиновики.

Ближе к вечеру вышли к большому селу. На возвышенности, открытая взору, стояла церковь. Маша перекрестилась и поклонилась церкви, радуясь, что та не пострадала, стоит как раньше. Правда, прежде бы в это время на колокольне звонили ко всенощной, и звон — мелодичный и радостный — разносился бы по окрестным полям, созывая народ на службу. Теперь колоколов не было, но службы велись, Маша знала это. Сюда ходили люди издалека, ходила и Филипповна, старуха из деревни Огарково, близ которой похоронили отца Федора. Эта бабулька и ухаживала за могилкой, и свечки за упокой отца Федора в церковь носила. Маша познакомилась с ней в один из своих осенних походов да и стала заходить всякий раз, бывая здесь. Сегодня она, как обычно, собиралась навестить Филипповну, отнести грибов, справиться о здоровье. Миновали село, небольшой лесок, показалось Огарково. Сбоку, у перелеска, извивалась прозрачная шустрая речка. Маша поднялась на пригорок и безошибочно, по начинающим краснеть гроздьям, нашла то, что искала. Меж берез, едва приметный, выступал могильный холм с простым деревянным крестом — некрашеным, в трещинах от времени и непогоды. У края могилки росла невысокая крепкая рябинка.

Владик в столь дальнем походе участвовал впервые и был очень рад, что его взяли с собой. Он набрал полную корзину коренастых крепких грибов и теперь горел нетерпением соорудить себе удилище для ночной рыбалки. Но тетя Маша не позволила. Напомнила, что у них имеется еще одно дело.

Но когда подошли к могиле и мать Сережи начала креститься и петь псалмы, Владик совсем растерялся. Особенно неловко ему сделалось, когда Сережа тонким голоском стал вторить матери. Конечно, тетя Маша отсталая и крестится по-старому, по привычке. Но Сережа-то? Наверное, боится мать. Получалось, что они двое будто заодно, а он, Владик, будто бы лишний.

Он насупился и сел на траву, спиной к могиле, лицом к реке. Но сидеть было скучно. Он поднялся и побрел в сторону смешанного леса, где надеялся выломать себе подходящее удилище. Прошел довольно далеко, но хорошей ветки, сразу не нашел, а потом увидел просвет меж деревьев и решил глянуть — не река ли там делает поворот? Может быть, здесь местечко для ловли и получше, чем у самой деревни?

Он вышел на открытое место и оказался на краю длинного извилистого оврага. Ни реки, ни даже ручья овраг в себе не скрывал. Но зато покатые бока его оказались сплошь усыпаны брусникой. Сколько здесь было ягод! Пунцовые барашки крупной брусники заслоняли зелень листьев. Поляна манила взор. Владик кинулся было, чтобы позвать тетю Машу и Сережу, но потом решил набрать ягод в кепку, чтобы показать — вдруг не поверят.

Он спустился в овраг — в глазах пестрело. Никогда прежде не доводилось ему напасть на такое богатство. Он успел набрать первую горсть, когда почувствовал, что на него сверху кто-то смотрит. Оглянулся. Наверху, на краю оврага, стояла старушка в надвинутом по самые глаза темном платке и, опираясь на клюку, наблюдала за Владиком. Он продолжил было свое занятие, но старушка окликнула его, Владик нехотя оторвался от ягод.

— Поди-ка сюда, милый, — позвала бабушка, и мальчик послушно вскарабкался по склону.

— Здравствуйте, бабушка, — вежливо поздоровался он.

— Ты чей будешь?

— Любимский, — с достоинством отвечал он. — Вознесенский Влад.

Ему очень хотелось добавить про себя: пионер. Но рано было вступать в пионеры. Можно было добавить про маму и еще сказать, что отец воевал с басмачами и умер от ран, но тогда пришлось бы рассказывать и про отчима, у которого вместо ноги костыль. Но говорить про отчима Владлен не любил. И он ограничился сказанным.

— То-то, что любимский. Наши-то, огарковские, все знают, что в этом овражке ягоду брать негоже.

— Нельзя? — Владик вытаращил на нее удивленные глаза. — Почему же?

— А потому, милок, что место это непростое. Тут люди схоронены. Кладбище тутоньки.

— Кладбище? — поразился мальчик, недоверчиво оглянувшись на овраг. Ничем это место не напоминало кладбище, на котором были похоронены отец его и бабушка. Он на всякий случай отошел от края оврага.

— Как их, сердешных, закопали тут, дак с тех пор кажный год ягод в этом месте пропасть. Только наши ребятишки ее не берут, знают все. Это кровь убиенных из земли выступает…

Старушка пошла в сторону деревни, и Владик отправился за ней. Ягоды, те, что успел собрать, на всякий случай высыпал в траву. И тете Маше решил про овраг не говорить. И Сереже не говорить, за то, что тот крестится, как старик.

Однако старушка его опередила. Когда он вышел на берег речки, бабушка уже беседовала с тетей Машей, а та называла ее Филипповной и даже обнимала.

— Внук вернулся с армии, — хвасталась Филипповна, — хозяин теперь в доме. На все руки он у меня мастер! И скорняк, и сапожное дело знает, с голоду бабушке не даст помереть. К нам вечерять приходите, он ребятишкам и удочки наладит.

Старушка не обманула. Внук ее — веселый молодой мужчина — не только снабдил мальчиков своими удилищами, но — вызвался показать место, где хорошо ловятся окуни. Наевшись у Филипповны горячей картошки с молоком, отправились рыбачить.

Солнце садилось за лесом. Горьковато пахло дымом от костра и рекой. Мальчики закатали штаны повыше колен, зашли в воду, каждый на свое облюбованное местечко. Ноги быстро притерпелись к холодной воде. Приятно рыбачить на закате! Зеленые борозды водяного лютика стелются по течению. Мягко щекочут пятки. Поплавок скачет по струистой зыби, слепящей глаза, и все чудится поклевка.

Сначала повезло Сереже, Владик заволновался, но вскоре и он вытянул из воды трепещущую серебристую рыбку. Вот тут началось! Мальчики едва успевали вытягивать одного за другим окуньков и плотву, ревностно подсчитывая, у кого больше.

После ухи Маша прилегла у костра, а мальчики решили продолжать рыбачить, пока не кончится клев. Но вероятно, рыбы тоже уходят спать. Клев пошел на убыль. Было решено продолжить рыбалку на рассвете, когда клев бывает что ни на есть лучший. Сережина мать спала, укрывшись тужуркой, а им совсем не хотелось спать. Тогда Владик рассказал Сереже про брусничный овраг. В темноте это было страшно, и Сереже захотелось рассказать в ответ тоже что-нибудь не менее страшное, и он вспомнил историю из Библии, которую читала мать, про Каина и Авеля. Как брат убил брата.

— Это как сказка и потому — неправда, — сказал Владик. — А про овраг — правда.

— Каин и Авель — тоже правда, — возразил Сережа. — Это было, только очень давно. И не в России.

— А вот и не было!

Они стали бы спорить и даже поругались бы, не привлеки их внимание светлая точка, движущаяся вдалеке по проселочной дороге. Светящаяся точка росла, и вскоре ее приближение окрасилось звуком движущейся машины.

Фары приближающейся машины горели в ночи, как два глаза страшного чудища. Мальчики, не сговариваясь, вскарабкались на пригорок и оттуда стали наблюдать. Им вскоре стало понятно, что в деревню прибыл фургон из города. Но зачем?

Машина, притушив фары, вползла в село и остановилась примерно посередине, возле магазина.

— Пошли посмотрим?

Ребята сиганули с пригорка, перебрались через речку и стали задами пробираться к магазину. Ночь была уже не совсем похожа на ночь. Северные ночи короткие — не успеет стемнеть, как тут же начинает сереть, и вот уже туман плывет от реки, и ночь переходит в зыбкое молочное утро. Серая, размытая полуночь делала предметы и строения странными, незнакомыми. Приехавшая машина тоже была серой, без окошек и с потухшими фарами почти не была видна в клубах тумана. Из-за кустов смородины в чьем-то огороде мальчики наблюдали, как из машины выскочили двое военных в красивой темной форме и постучали в окошко ближайшей избы. Пару минут спустя из избы вышел мужик, на ходу натягивая пиджак, и потрусил впереди военных.

Как хотелось Владику подобраться поближе, чтобы разглядеть форму военных, знаки отличия и оружие. Но ведь заругают! Оставалось наблюдать издали.

По всему выходило, что военные проводят какую-то важную операцию — настолько слаженно и безмолвно они действовали. Мужчина в пиджаке привел военных к одной избе с резными наличниками, постучал. В избе зажгли свет, открыли дверь. Военные вошли и вскоре вышли вместе с высоким крепким мужиком-крестьянином. Сзади на крыльце сдавленно завыла баба. Ее втолкнули назад, закрыли дверь избы. Машина, не включая фар, дала задний ход, подползла. Сзади открылись дверцы, фургон поглотил крестьянина. Военные двинулись дальше. Еще из двух изб вывели мужиков и проводили до серой машины. Лица у сельчан были растерянные и хмурые. По всему было видно, что приезд городской машины был полной неожиданностью и никому радости не принес.

Мальчики начали зябнуть. Они собрались было повернуть назад, к реке, но вдруг военные направились к крайней избе, куда Сережа и Владик заходили ужинать. Мальчики подобрались поближе. Военные так же вошли в избу и вскоре вывели внука Филипповны. Сама Филипповна, простоволосая, в длинном, как саван, белом балахоне, выбежала вслед за военными на крыльцо и что-то кричала вслед, спускаясь с крыльца. Ее больные ноги плохо слушались, и пока она ковыляла, внук оказался у фургона, а один из военных обернулся и сделал движение в сторону бабки, останавливая ее. Толкнул ли он старую, или же она сама не удержалась на ногах, поскольку клюки в руках не оказалось? Только когда внук Филипповны оглянулся, увидел бабку в пыли, у ног военного — жалкую, старую, беспомощную. Парень дернулся в сторону бабки, но его остановили, коротко ударили под дых и так — согнутого пополам — запихнули в разинутую пасть фургона.

Машина заурчала и двинулась. Филипповна подняла голову и, растрепанная, седая, в светлых просторных одеждах, стала раскачиваться из стороны в сторону — больше похожая на призрак, чем на сельскую бабушку, каких привыкли видеть мальчики.

Вид Филипповны, выступающей из тумана, — простоволосой, качающейся, простирающей руки вслед уходящей машине, привел мальчиков в такой трепет, что они живо, не сговариваясь, помчались огородами к реке, перепрыгивая через длинные гряды моркови, сигая между капустными кочанами, путаясь в картофельной ботве. Перебравшись через речку, они, разбудили Машу и, вытаращив глаза, перебивая друг друга, рассказали ей о случившемся. Маша приказала сидеть тихо и отправилась в деревню и была там долго, а когда вернулась, уже припекало солнце. Рыбачить не хотелось, тянуло в сон. Но женщина велела ребятам собираться, и, наскоро позавтракав, они отправились в обратный путь. Шли теми же местами, но вчерашняя красота почему-то не очаровывала, попадающиеся грибы не радовали. Мальчики то и дело спотыкались на кочках, а Маша вся ушла в свои мысли. Она пыталась молиться, но мысли о ночном происшествии вторгались в мелодичный ряд молитвы, отвлекали.

Что же это? — думала она, уходя памятью назад, к первому в их доме аресту. Это был восемнадцатый год — тревожный и беспокойный. Но были ли после того более спокойные?

Для их семьи уже не было. Но ведь и для города, и для окрестных деревень — тоже. Будто Гражданская война до сих пор не кончилась. Только ведется она теперь ночами, с безоружными людьми. Что могло случиться в Богом забытом Огаркове, чтобы там арестовали сразу нескольких здоровых молодых мужчин?

В таких раздумьях встретила Маша утро пятого августа тридцать седьмого года, еще не зная, что в эту ночь по всей стране курсировали «черные воронки» и серые продуктовые фургоны, высматривая давно намеченные жертвы. Словно зверь, напившийся крови в страшных двадцатых, вновь возжаждал и поднял голову. Каким-то своим женским чутьем Маша Вознесенская догадывалась, что и сегодняшний арест, и давний расстрел закобякинцев, и гибель отца Федора, и брусника в овраге, почитаемом огарковцами за священный, — все это ноты из одной мелодии, и они звучали у нее в душе, трепетали в сердце, заставляя вкладывать в слова привычной молитвы новый, окрашенный болью смысл. И она, на ходу вытирая слезы, повторяла: «Царица моя преблагая, надежда моя Богородица, защитница сирым и странным, обидимым покровительница, погибающим спасение и всем скорбящим утешение, видишь мою беду, видишь мою скорбь и тоску…»

Дошли до села. Вот вдалеке вчерашняя церковь на взгорке. Маша сняла рюкзак, опустила на землю резиновые сапоги.

— Отдыхайте, ребята, а я схожу в церковь. Не забоитесь одни?

— Чего ж нам бояться днем-то? — деловито отозвался Владик. По всему было видно, что предложение поспать ему понравилось. Оба мальчика тут же улеглись на теплую шелковистую траву и под равномерный шелест берез быстро сморились — бессонная ночь сказывалась.

Маша направилась в церковь, ибо жаждала душевного равновесия. Она торопилась, предвкушая, как ступит в прохладу каменного притвора, где по стенам синевато-сиреневая роспись ярославских богомазов, а дальше — строгий ряд знакомых с детства ликов — Богоматерь, Спаситель, Николай-угодник, Серафим Саровский… Войдешь, и будто в доме у родных очутишься. Тепло польется с икон тебе в сердце, и молиться станет легко и радостно.

Издалека увидела — у церкви толпится народ. Обрадовалась — служба будет. Подошла поближе и заметила, что возле церкви происходит что-то странное. По одну сторону, у колокольни, стояла запряженная одноконная телега. У телеги топтался милиционер и курил, то и дело посматривая на центральную дверь. Там шевелился народ — бабы сокрушенно качали головами, вздыхали и крестились, мужики толкались, пытаясь проникнуть внутрь храма, что-то гневно выкрикивая. Но в храм их не пускали — загораживал вход второй милиционер. Он старался казаться невозмутимым и молчал, отворачиваясь, как бы не замечая волнения мужиков.

Но вот и он, желая смягчить обстановку, обратился к сельчанам с улыбкой:

— До чего ж вы темный народ, мужики. Где он, ваш Бог? Нету Бога-то, научно доказано!

— Не мели языком-то, Емеля! — оборвали его из толпы. — Отпусти батюшку!

Милиционер вздохнул и отвернулся, Всем видом показывая, что не желает разговаривать с такой темнотой.

Маша троекратно перекрестилась на церковь, поклонилась и обратилась к молодой женщине, что стояла ближе других:

— Что-то случилось?

— Дак батюшку нашего забирают, — с горечью пожаловалась та. — На службу пожаловали и, народу не стыдясь, подступили. Где видано такое?

— Доброго-то человека под стражу, с ружьем, а хулиганам — нет ничего! — поддержали из толпы.

В эту минуту милиционер, стоявший у дверей храма, отступил на шаг и пропустил вперед себя сельского батюшку — низенького тщедушного старичка с добрым спокойным взглядом. Пропустив, двинулся следом, нависнув над ним грозной тенью.

Увидев попа, толпа зашевелилась, кто-то запричитал, кто-то, напротив, стал пробираться поближе.

— Ничего, дорогие мои. Все образуется, — донеслись до Маши слова священника. ~~ Смиритесь и молитесь обо мне.

— Не отдадим! — крикнул кто-то. — Все отобрали, так хоть Бога оставьте, нехристи!

Толпа на все лады вторила кричавшему.

Сопровождавший попа милиционер побледнел и беспокойно огляделся. Стоявший у телеги бросил папироску и взялся за вожжи. Напряжение товарища передалось и ему. Толпа зашумела, придвинулась к своему батюшке. Со всех сторон потянулись руки к нему, то ли пытающиеся защитить, то ли дотронуться на прощание.

Батюшка повернулся к дверям, над которыми помещался образ Спасителя, перекрестился, поклонился в пояс и сказал:

— Простите меня, недостойного, братия и сестры, ежели что не так…

Кто-то из женщин громко всхлипнул и зашелся слезами. Кто-то заголосил.

Батюшка, тихо творя молитву, направился туда, куда указал ему сопровождающий милиционер. Но по пути милиционера оттеснила наседающая толпа. Увидев это, другой страж порядка двинулся навстречу батюшке и поспешно повел его к телеге, ограждая растопыренными руками от прихожан. Народу у храма собралось не менее двухсот человек — по случаю воскресенья пришли из близлежащих деревень. Настроение вокруг храма накалялось. Милиционер, зажатый толпой, кричал, потрясая над головой пистолетом:

— Разойдись! Стрелять буду!

Но из распахнутых дверей церкви неожиданно вывалилась толпа воодушевленных мероприятием комсомольцев. Они с энтузиазмом тащили наружу иконы, не осознав и не почувствован покуда настроения односельчан. Вероятно, для них в церкви только что происходило что-то веселое, поскольку и они сами, и сопровождавший их молоденький третий милиционер весело смеялись и добродушно щурились, выскочив из полумрака помещения на солнечный свет. И по инерции, молодые и эгоистичные в своем настроении, не сразу поняли они, что происходит возле церкви. Кровь кипела у комсомольцев, хотелось результата своей деятельности немедленно, сейчас. Прикрывшись иконами, как щитами, комсомольцы продрались к столу, на котором в теплое время года ставили воду для водосвятия и яблоки в Яблочный спас, вскочили на дубовую его поверхность и свистом и криками привлекли к себе внимание.

— Эй, народ! — крикнул вихрастый парень с веснушчатым крестьянским лицом. Он держал в руках образ Сергия Радонежского. — Сколько можно жить во мраке? Кончай религию!

И со всего маху бросил икону на землю. Доска треснула, надломилась посередине.

Народ ахнул и на секунду умолк. Молчание это было нехорошим.

Молоденький милиционер первым почувствовал настроение толпы. Увидел своего товарища, зажатого плечистыми мужиками, стал бочком протискиваться к телеге. Комсомольцам не дали выступить — мужики стащили парня со стола.

— Чего глазеть на них? — крикнул кто-то из баб. — Отберите иконы-то! Попортют…

— Бей их! — подхватили мужики. Началась потасовка.

Вмиг комсомольцы оказались в гуще рассерженной толпы. Иконы передавали по рукам, выносили из людской гущи, несли потихоньку к домам. Милиционеры, теряя пуговицы, продирались сквозь дерущихся сельчан, ругались, отбивались, угрожали, но их никто не слушал.

Тот, что недавно стоял у телеги, теперь погонял мерина вожжами, увозя батюшку прочь от церкви. Пыль стояла за телегой. Двум милиционерам все никак не удавалось выбраться из толпы — их толкали, не пускали, кричали на них и в конце концов вовсе оттеснили от дороги, как раз в ту сторону, где стояла Маша.

Ее коснулось горячее дыхание милиционера, когда он раскрыл кобуру и выхватил оружие.

— Всем назад! — срывающимся голосом завопил он. — Стреляю в каждого, кто сделает хоть шаг! И выстрелил в воздух. Выстрел раздался у Маши над самой головой, она пригнулась и на миг оглохла. Увидела, как милиционеры, отстреливаясь, бегут прочь. Как толпа вмиг рассредоточилась и стала реже, но больше по территории. Комсомольцы скатывались с пригорка в сторону леса, уворачиваясь от летящих в них огурцов и камней. Толпа, улюлюкая, двинулась следом.

К Маше еще не совсем вернулся слух, когда она вдруг поняла: милиционеры, обнажив оружие, бегут к лесу! Как раз туда, где находятся сейчас Сережа и Владик!

Страх за детей мгновенно встряхнул ее.

Она рванула следом. Ей казалось, что ноги стали ватными, не слушаются — она не могла догнать милиционеров, убегающих от гнева разъяренной толпы.

Вдруг вся эта толпа, по-своему истолковав Машин порыв, рванула следом. Один из мужиков выхватил из стоящей неподалеку телеги оглоблю и понесся впереди других.

— Там дети! — кричала она, но ее не слышали.

Звуки выстрелов, крики баб и мат разозленных мужиков стояли в ушах. Она бежала среди других, понимала, что должна как-то остановить эту разъяренную массу, но не могла. Нужно хотя бы вырваться вперед. У баб, бежавших вровень с Машей, был вид самый безумный. Решимость и отчаяние загнанных в угол людей читались в их лицах.

Русская деревня, столь неподъемная на бунт и самозащиту, имеет способность в самый неожиданный момент загореться, как стог изрядно просушенного сена от тлеющего окурка. Задавленная продналогами, продразверстками, раскулачиванием и коллективизацией, измученная и вроде бы покорившаяся, она вдруг не пожелала стерпеть «малость» — посягнули на ее веру, подняли руку на всеми любимого батюшку!

Такой реакции мужиков никто ожидать не мог, а меньше всего — правоохранительные органы, что драпали сейчас к березовой роще.

Милиционер оглядывался и что-то кричал с перекошенным лицом. Маше казалось, что кричат лично ей, но она не разобрала слов.

— Дети… — пересохшими губами объясняла она.

— Стоять! Стреляю! — орал милиционер, хотя его товарищ, похоже, уже выпустил поверх голов всю обойму.

Услышала, но не остановилась, ведь она только хочет защитить ничего не подозревающих, спящих в траве детей. И только когда ее что-то с неимоверной силой ударило в грудь, она покачнулась, упала на колени и еще, не поняв всего, успела произнести первую строчку привычной молитвы: «Царица моя преблагая, защитница сирым и странным…»

Никто не объяснил толком, что произошло. Августина пыталась добиться объяснений в районной милиции, но тщетно. На все свои вопросы она получала однозначное сухое «несчастный случай». А потом муж, Павел Юрьевич, сказал:

— Не ходи и не спрашивай. Дело это политическое. Там работает комиссия НКВД.

— Тем более.

— Что — тем более? — остолбенел Павел Юрьевич. — Ты в своем уме?

Августина молчала.

— Подругу не вернешь, а нам еще сына поднимать!

— Она мне больше чем подруга.

— Ну да. Она сестра твоего первого мужа, ну и что?

«Как ты не понимаешь, — хотела сказать Августина, но не смогла говорить — слова застревали в горле. — Как ты не понимаешь, она — свет, на который я шла. Рядом с ней становилось тепло и ясно и хотелось вычистить внутри себя, в душе, чтобы сияло. И как так могло получиться, что в чужом селе, в толпе незнакомых людей случайная пуля нашла именно ее, Машу?!»

Но этих слов она не сказала, потому что видела — они Павлу не нужны. Он хочет скорее забыть эту историю, будто и не было. Непростой человек — Павел. Год прошел после пожара в Буженинове, события те отошли в прошлое. Проработав год простым учителем, Павел получил должность директора школы. Вроде бы все устроилось. Иногда, в хорошем настроении, он делится с ней школьными событиями, даже советуется о чем-то. В такие минуты и она рассказывает ему о воспитанниках, о детдомовских новостях. А бывает, вот как теперь, замолчит, насупится, ходит по дому чужаком. Может неделю молчать, она теряется в догадках — что сделала не так? Вот и в этот раз сказал, как отрезал. Тема была закрыта.

В суете похорон она не успела осмыслить и осознать истинную величину новой потери для себя. И только на девятый день после трагедии к ней пришло вдруг ясное сознание: одна. Она осталась одна в этом жестоком неустойчивом мире. И теперь некому излить душу, не с кем побыть собой и, как в детстве, поговорить о Боге, о снах и о небесных знаках. Она потеряла свое зеркало. Вместе с Машей ушла часть ее самой. Безвозвратно.

Это осознание на нее обрушилось в тот день, когда пропал Сережа. За суетой поминального, девятого, дня как-то все забыли о нем. Сначала он был на виду, вместе со всеми ходил на кладбище, положил на могилку матери собранные утром последние полевые цветы — ромашки и васильки.

А вечером хватились — Сережи нигде нет. Не видел его Владик, рыбачивший на Уче, не видели и соседские ребятишки. Побежали в дом на Троицкой — нет. К школе, к пожарной каланче, на Вал — мальчика никто не видел. Пошли на кладбище. Павел Юрьевич плохо скрывал раздражение. Августина видела, как тяжело ему шагать на костыле, предложила остаться. Они бы с Владиком и одни сбегали. Но он только молча отдувался и шел, оставляя за собой в пыли двоякий след: от сапога — крупный и нетвердый и от протеза — круглый и глубокий. Солнце уже катилось к закату, завершало свой круг позади Заучья.

Нужно было успеть до темноты найти мальчика. Опередив мужа, Августина подбежала к семейной ограде Вознесенских. Сережи здесь не было.

Она опустилась на землю, бессильно прислонила голову к свежему дубовому кресту. «Маша, Маша, что ты наделала? На кого оставила нас одних — меня, Сережу, отца Сергия, Митю? Что я скажу им, когда вернутся? Как я буду жить без тебя?»

От бессилия она готова была завыть, как деревенская плакальщица на похоронах.

Скрипнула дверь. На крыльце поповского дома замаячила женская фигура.

— В церкви посмотрите, — сказала Арина, выливая помои к забору. — Или уж теперь Божий храм-то стороной обходите?

Августина поднялась, взглянула на подошедшего мужа.

— Вряд ли, — неопределенно ответил он на ее немой вопрос.

Кругом обошли церковь, она оказалась не заперта. Внутри, в глубине, горели свечи. Сережа сидел на полу, обхватив руками колени, и, как показалось Августине, с кем-то разговаривал. Павел Юрьевич пожал плечами и вышел на воздух.

Она подошла к мальчику, обняла за плечи:

— Пойдем, Сережа. Уже поздно.

Мальчик с удивлением взглянул на нее, не сразу поняв, чего от него хотят. Но потом молча поднялся и послушно побрел за ней.

Уложив детей, Августина возилась на кухне. Она делала свои ежевечерние дела — убирала перемытую посуду, разливала по кружкам вчерашнее молоко и бросала в каждую по кусочку ржаного хлеба для закваски. Так всегда в доме Сычевых готовил простоквашу ее отец.

Затем вышла в спальню, сняла подушки с большой кровати, взбила их, положила в изголовье, поверх тугой крахмальной простыни ровно пол ожила одеяло, отогнула уголок. Это был ее неизменный ритуал, не нарушаемый ни при каких обстоятельствах. Неизменность бытовых привычек давала ей жизненную устойчивость.

Муж курил на крыльце, ждал, когда она управится.

Оглянувшись на занавеску, за которой спали мальчики, Августина достала из шкафа свои иконы, поставила на полочку. Перекрестилась и прочитала молитвы. Вечернюю, «Символ Веры» и молитву о детях. Все как всегда. Только сегодня, читая свое вечернее правило, она не ощущала благодати. Чувство вины точило ее и мешало молиться. Она убрала иконы, накинула шаль и вышла на крыльцо.

Павел Юрьевич стоял у перил и смотрел на полоски заката, тающие за силуэтом собора.

— Я хотела поговорить с тобой, — осторожно начала она, не зная, к чему приведет этот разговор, и волнуясь.

— Ты озябнешь. Может, пойдем в дом? — сказал он.

— Нет, подожди. Мы должны подумать о Сереже.

— Я как раз думал о нем. Странный ребенок, ты не находишь?

— Странный? Нет, я не об этом. Мы с Машей были близкими подругами, и я… Я уверена, случись со мной то, что с ней, она не оставила бы Владика.

— У тебя никого нет, а у нее остались родственники. Кажется, брат, Артем, неплохое положение занимает. Почему бы ему не забрать племянника?

— Конечно, есть Артем, но я уверена, Сережа не захочет сейчас уезжать из Любима. Может быть… я подумала, что ему лучше было бы остаться у нас.

— Ты предлагаешь мне его усыновить? — Павел Юрьевич повернулся и уставился на жену.

— Но ведь они с Владиком двоюродные братья и к тому же друзья…

— Вот именно! — воскликнул Павел Юрьевич, взмахнув рукой. — Ты как будто слепая, Ася! Мало того что Влад на меня волчонком глядит, так появится еще один! Два волчонка — это, извини, уже стая!

Он достал новую папиросу и попытался закурить. Ветер мешал ему. Капитан Флинт чертыхался, ломал спички.

Августина промолчала. Эта ситуация была болезненна для нее, и она, как могла, пыталась сгладить острые углы. Да, Владик в штыки принимает отчима. Но разве его сложно понять? С рождения он не привык ни с кем делить мать. Сам по себе немножко бука, мальчик требует терпения. Она была уверена, что со временем ребенок привыкнет к мысли, что рядом с матерью должен быть мужчина. Муж и сын непременно подружатся,

Она надеялась, теплое отношение отчима к Сереже, другу детства, может в корне изменить ситуацию. Но Ася не представляла, как сказать об этом Павлу. Он злится, когда ему дают советы.

— Попытайся его понять, — начала она, но гневная тирада мужа тут же оборвала ее:

— Куда уж мне! Что, скажи, я делаю не так? Я веду себя, как любой отец, как мужчина. Что, прикажешь сюсюкать с ним?

— Ну, положим, сюсюканья он и сам не допустит…

— Ах, он не допустит, твой наследный принц… Вот что я тебе скажу, Ася: избаловала ты его. Ему не хватает строгости. Железной руки. И я как был с ним строг, так и буду. И еще: с одним упрямым парнем я, надеюсь, как-нибудь управлюсь. Но если их будет двое — не уверен. Так что давай закончим этот разговор. У Сережи есть родственники, кроме нас.

Павел Юрьевич с силой затушил окурок, щелчком отбросил его в палисадник. И вошел в дом.

Ночью Сережа проснулся от своего горя. Оно вот уже несколько дней будило его посреди ночи и не давало уснуть до утра. Но сегодня он сразу увидел: он не один. Что-то еще раньше разбудило Владика, и тот, сидя на своем топчане, смотрел в окно. Лицо его, мокрое от слез и бледное от луны, застыло в каком-то упрямом, отрешенном выражении.

— Ты плакал? — Сережа выбрался из-под одеяла и с ногами забрался к другу на топчан. — Почему?

— Я ненавижу его! Понимаешь? Ненавижу! — белыми от лунного света губами прошептал тот.

— Павла Юрьевича? Он тебя обидел?

— Я его просто ненавижу. — Лицо Владика исказилось в невыразимой муке.

— Не надо. — Сережа придвинулся к другу. — Зато у тебя есть мама. Тебе можно ее любить. Не плачь.

Владик придвинул к Сереже одеяло.

— Ты не слышал, а я не спал и слышал. Он не хочет, чтобы ты с нами остался. Мама просила, а он не позволил.

— Ничего, — утешал его Сережа. — Я у тети Арины жить буду. Она звала. Папу дождусь. За маминой могилкой ухаживать буду. А к тебе в гости ходить стану, а ты — ко мне. Не плачь.

Накануне 1 сентября Августина отправилась навестить Зою Александровну. Старенькая учительница жила, как и прежде, в доме своего отца, но занимала теперь всего одну комнату в верхнем этаже. Переступив порог этой комнаты, женщина попала в далекий, но одновременно такой близкий мир. У окна на тумбочке стоял тот самый граммофон, который отец Зои Александровны выставлял в окно по праздникам. На стенах в рамках висели фотографии учениц, различные гимназические выпуски, а также портреты самой Зои Александровны в молодости. Гладко зачесанные волосы, открытый доброжелательный взгляд, высокий ворот закрытого платья. Такой запомнилась ей Зоя Александровна. Конечно, годы изменили учительницу, но, однако, старость не портила ее. Пожалуй, слегка стерла краски, чуть нарушила безупречность осанки и сетью морщин, как вуалью, занавесила лицо. И только. В остальном это был тот же человек — негромкая речь, внимательный взгляд.

— Милая Инночка, вы даже представить себе не можете, как порадовали меня! Теперь ведь уж и в гости люди не ходят…

Учительница разливала чай, а гостья застыла перед фотографией на стене — решетки соборных окон, на фоне которых в три ряда — гимназистки в белых фартуках, преподаватели, священнослужители, начальница в пенсне — улыбки, надежды, тревоги…

— Зоя Александровна, я… я…

Она отвернулась от снимка, достала платок. Ей стыдно было признаться, что в гости к учительнице ее привело не желание вспомнить прошлое, а невыносимая боль новой потери, которую не с кем разделить.

— Я понимаю вас, Инночка. Вы плачете о своих подругах, не так ли? Софи, Мари… Их судьба трагична. Но это — судьба вашего поколения…

— Зоя Александровна, милая, за что?! Маша и Соня — лучшие! Честные, чистые, молодые. За что?!

— А императрица? А великие княжны, наследник? — спокойно возразила учительница. — Разве они не были чисты и молоды? Мне ли тебе говорить об этом? Мученичество — это не знак проклятия, это знак любви.

— Как вы спокойно об этом говорите… А я все время думаю — я так много видела вокруг себя крови, настоящих, ненадуманных страданий, что иногда кажется, сердце не способно вместить столько. Или разорвется, или — зачерствеет. Но речь не обо мне. Я вот о чем — возможно ли, что на этой крови когда-нибудь вырастет что-то светлое? То самое светлое будущее, ради которого вся эта каша заварена? И какова моя роль во всем этом?

— Ты говоришь о смысле жизни, Инночка… Этот вопрос рано или поздно встает перед каждым мыслящим человеком.

— Да, наверное. Вот вы, отец Сергий, матушка Александра — все наши старшие, это мне понятно. Ваша жизнь была — служение людям…

— Жизнь во все времена должна быть служением людям.

— Но вот вы. Я теперь говорю о вас. Вы воспитывали нас на высоких идеалах, любви к человеку, к Родине, к Богу… А как я могу воспитывать детей, если мои идеалы расходятся с теми, которые сейчас в ходу?

Зоя Александровна разлила кипяток в чашки, подвинула к гостье вазочку с вареньем.

— Это вам, Инночка, подскажет ваше сердце. Кстати, у вас замечательный мальчик. Такой вежливый, всегда поздоровается. По-моему, они дружны с Сережей? Часто вижу их вместе.

— Да, это так. Бедный Сережа… Муж категорически отказался взять его к нам хотя бы на время.

— Ну что ж, всякое бывает. Возможно, со временем Павел Юрьевич смягчится. Ведь он тоже педагог… Вы по-прежнему работаете вместе?

— Нет. Муж считает, что супругам лучше работать в разных местах. После пожара ему предложили уволиться, и к лучшему — теперь он возглавляет среднюю школу. Он доволен новой работой…

— А вы?

— Я осталась в детском доме, мы перебрались из Буженинова ближе к городу, почти в черте его, но в лесу. Знаете, где это?

— Далековато вам ходить.

— Ничего, я привыкла. Зато теперь у Владика есть настоящий дом и полная семья.

— Инночка, позвольте задать вам вопрос? Конечно, вы много пережили, милая. Но вы молоды, любимы… Почему же в ваших глазах я не вижу… как лучше выразиться… отблесков женского счастья?

— Не видите? — улыбнулась Августина. — Это, наверное, потому, что разговор у нас с вами пошел такой… печальный.

— В самом деле?

— Да, да, у меня все замечательно, Павел Юрьевич хороший человек, и я рада, что мы встретились.

Августина вспомнила про чай, начала расхваливать варенье, и чуткая Зоя Александровна не стала развивать тему. Когда человек прячет глаза, не стоит лезть к нему в душу.

Ученица, в свою очередь, выпив остывший чай, спросила:

— Зоя Александровна, знаете, нас, гимназисток, всегда занимал вопрос… Можете мне не отвечать, если сочтете его дерзким, но я все же задам его. Вы пережили личную драму?

Зоя Александровна улыбнулась. Ответный ход ученицы развеселил ее.

— Неужели вы, дети, судачили обо мне?

— Ну, предположения строили.

— О да. Это была «личная драма». Он был видный государственный деятель, и, увы… он был женат.

— Всю жизнь вы продолжали любить его?

— Глупо, правда? Всегда есть выбор: выйти замуж без любви или же всю жизнь оплакивать несбывшееся. Признаюсь, иногда я раздумываю о правильности принятого однажды решения. Глядишь, сейчас у меня подрастали бы внуки, рассказывала бы им сказки…

— Но у вас столько учеников! Они — ваши дети и ваши внуки…

— Полноте, Инночка, не стоит меня жалеть или утешать. В старости ведь не столь важно — есть ли у тебя ученики или же внуки. Важнее другое.

— Что же?

— Чистая совесть. Да, да, не смотрите на меня так. Когда-нибудь вы поймете, что я имею в виду.

— А любовь? Она… забывается?

— Любовь? Нет, зачем же? Не забылась. — Зоя Александровна улыбнулась. — Но она уже не болит, Инночка. Болит только совесть.

Зоя Александровна вышла проводить гостью. Они шли по Социалистической, бывшей Дворянской, и посмеивались метаморфозам — любимские улицы были сплошь переименованы. Улица Карла Маркса соседствовала с улицей Карла Либкнехта. Наверняка, задумывая свои великие дела, эти два немца помыслить не могли, что их именами будут названы улицы далекого старинного русского поселения, по которым гуляют коровы и козы, оставляя за собой дымящиеся навозные лепешки, а по утрам бабы носят в корзинах белье на реку и бьют его колотушкой.

Прощаясь, Августина спросила:

— Зоя Александровна, а вы… вы так и не узнали, что стало с вашим возлюбленным?

— Где он сейчас? Нет, не знаю. Надеюсь, ему удалось уехать в первые дни переворота. Иначе — не смею даже предположить…

Августина расцеловала учительницу и дальше отправилась одна. Ноги повели ее на берег, к беседке. Она села на скамью и стала смотреть на воду. В реке отражались позолоченные кроны берез, а рябины на берегу отчаянно алели. Разговор с учительницей разбередил память. Увы, Ася должна была признаться себе: задавая вопросы старой учительнице, она искала ответов на свои, которые не могла задать никому. Больше всего на свете она сейчас хотела бы знать: что с ним? Где он сейчас?

***

А в эту самую минуту международный экспресс класса «люкс» летел сквозь осень из Финляндии в Россию, разрезая собой разноцветье придорожного леса. Золотисто-желтые березы, оранжевые осины, зеленые ели и красно-коричневые клены, словно сошедшие с полотен Левитана или Шишкина, мелькали за окном вагона, и два респектабельных пассажира, только что оживленно беседовавшие, одновременно умолкли, завороженные пейзажем.

За перелеском открылось поле, где рядами стояли суслоны потемневшей соломы, а за полем — желтый луг с извилистой рекой, позади которой в золоте деревьев пряталась полуразрушенная колокольня.

Господин, говорящий по-русски с акцентом, чешский хирург, был большим поклонником учения Маркса. Отправился в Россию, чтобы принять участие в строительстве социализма, и теперь был крайне возбужден близостью светлой цели. Дорогой много говорил и успел поделиться со своим спутником мечтами, взглядами и пристрастиями, узнав взамен только лишь, что попутчик его — эмигрант из России, не был на Родине более десяти лет и теперь едет по особому приглашению правительства для создания новых прекрасных станций метрополитена.

Чех взглянул на своего спутника затуманенным взором и спросил:

— Господин архитектор, готов поспорить — вы сейчас вспоминаете детство, проведенное здесь? Нянюшка, родительское имение…

— Не угадали, — с неохотой выныривая из своих дум, отозвался попутчик. — Я подумал об одной женщине, жившей некогда в этих краях.

— О-о… Да вы романтик!

— Я лишь хотел бы знать, как сложилась ее судьба.

Городская тюрьма в Архангельске оказалась переполнена, и новую партию заключенных — сплошь уголовников — поместили на ночь в деревянный угольный сарай, одиноко стоявший за территорией «колючки». Арестантов загнали в сарай, наглухо задвинули засов и оставили наедине с громко и грубо выражаемым недовольством. В сарае не оказалось не то чтобы наскоро сколоченных деревянных нар, но даже старой соломы, на которой можно было бы устроиться на ночь. Уголовники поорали, повозмущались, но, видя тщету своих усилий, стали устраиваться на ночь. Посреди сарая, на плоском, найденном здесь же неровном куске ржавой жести развели подобие костерка. Остатки угля и выломанные из пола щепки источали тепло для сгрудившейся вокруг огня касты уголовных авторитетов. Шпана в углу резалась в карты, грязно ругалась, курила и мечтала о жратве.

Загнанным в сарай арестантам не досталось не только мест в камерах, но и скудной тюремной пайки. Даже хлеба не выдали — напрасно ждали измученные долгим пешим переходом, вымотанные, голодные зэки. Кое-кто уже спал, когда визгливый голос карманника по кличке Шнурок противным дискантом ввинтился в дремотную Тишину:

— Ба! Какие люди! Гля, да у нас тут поп шаманит!

И, скрутившись пружиной, Шнурок подпрыгнул и оказался напротив стоявшего на коленях бородатого арестанта, тихо шевелящего губами. Как мог священник оказаться в одной партии со шпаной? Единственный чужеродный элемент в этой серой массе, он немедленно привлек внимание уголовников — проснулись даже те, кто крепко спал. Посыпались шуточки про опиум, про непорочное зачатие и прочая, прочая.

Священник, углубленную молитву которого так бесцеремонно прервали, перекрестился, поднялся с колен и тут же оказался в центре внимания.

— А пущай он споет нам, — предложил кто-то. — Попы поют зычно.

— Нет, поп, ты лучше спляши. Уважь пацанов, устали.

— Барыню! — подхватила шпана, обрадованная нежданным развлечением.

— Барыню! — подхватили несколько голосов с разных углов темного сарая. — А мы тебе, дед, подпоем!

И кто-то завел мотив. Шнурок начал притопывать, толкнув батюшку несильно в грудь, как бы подбадривая, поощряя не стесняться, дескать, все свои.

Батюшка отвел руку Шнурка и сказал негромко, но твердо:

— Ни плясать, ни петь я не стану. А вам спать пора, завтра трудный день предстоит.

— Да ладно, Шаман, уважь публику, — бросил кто-то из уголовных авторитетов, греющихся у догорающего костра.

Но священник будто не услышал обращенных к нему слов. Повернулся и двинулся в свой угол, аккуратно обходя лежащих.

— Ты, однако, поп, борзеешь… Я же тебя щас урою…

Длинный худой Шнурок под улюлюканье шпаны нехорошо усмехнулся и покачал головой. Мол, все видели — я, мол, давал попу шанс одуматься.

— Пугать меня не надо, — спокойно возразил священник, устраивая под голову тощий дорожный сидор. — Думаешь, меня не били? Следователь на допросах бил, и надзиратели в лагере били. Всякое было. Но против совести я, сынок, давно ничего не делаю и тебе не советую. Ни под чью дудку не плясал и плясать не буду, Алексей.

— Чего? — обалдел Шнурок, оглядываясь. — Ты откуда мое имя знаешь, поп? Я его сам уж забывать стал! Мужики, да попик-то у нас засланный!

И противный голос извивающегося Шнурка снова сорвался на визг.

— Алексей — Божий человек, — повторил священник и улыбнулся, по-доброму взглянув на взвинчивающего себя Шнурка. — Сына моего так звали, покойного. Хорошее имя.

Уголовники с интересом посмеивались, наблюдая, чем закончится перепалка карманника с попом.

— Провидец, бля! — не мог успокоиться Шнурок. — Ну-к, поближе погляжу…

Но до цели карманник не добрался, его остановил окрик уголовника по кличке Ухват, которого Шнурок знал и, не без основания, боялся.

Вмешательство Ухвата лишило шпану развлечения, но прекословить не стали, поскольку знали — за Ухватом столько мокрых дел, что только малой части, которую раскопал следователь, хватило на пожизненный срок.

Шнурок поворчал, но все же вернулся в свой угол, к шпане.

— Спасибо, добрый человек, — сказал священник и дотронулся до рукава Ухвата. Тот повернул голову, дернул плечом:

— Какой же я добрый, батя? Ежели ты и вправду провидец, то должен знать, что человек я недобрый. Крови чужой на мне много.

— Не провидец я, а иерей. Должен уметь в душах читать, вот и все. В каждом человеке добрый живет, вот и в тебе…

— Да перестань, батя. Это я тебя благодарить должен. Ты же меня сегодня от смерти спас, думаешь, я тебя не запомнил?

Ухвату было тяжело говорить. Его бил озноб. Простуда, которую он подхватил в промозглом сыром вагоне, не отступала, а наоборот, все сильнее предъявляла свои права.

С утра их привезли на какой-то разъезд. Построили и погнали. Он еще тогда почувствовал проклятый озноб и слабость, задыхался от быстрой ходьбы. А охранники подгоняли: «Ходу! Ходу! Шевелись!»

Стал спотыкаться от слабости, шататься. Брел кое-как. Однако почувствовал — поддерживает кто-то за локоть. Глянул — старик рядом идет. Удивился — что ему до меня?

Шел Ухват, качался, чувствовал — силы на исходе. А по бокам колонны овчарки, охрана с оружием. Упади — разбирать не станут, как и что, — пришьют на месте. Да и пусть. Что было в ней, в жизни-то? Грабежи, убийства, разгул и вечный страх попасться. Стоит ли цепляться за такую жизнь? Даже если и выживешь, что ждет впереди?

Подумал так, а старик говорит:

— Духом не падайте, дойдем с Божьей помощью.

Шел в забытьи, дороги не разбирал, поскользнулся и упал. После падения сознание прояснилось, и понял Ухват, что конец. Погиб. Ряды заключенных разомкнулись, обошли упавшего, а старик остался стоять. Порядок известен: последний ряд пройдет, и охрана, замыкающая колонну, подойдет и, если зэк не поднимется, пристрелит и сообщит потом по начальству: «Убит при попытке к бегству».

Подошел лейтенант, толкнул ногой. Ухват слышал, как старик что-то втолковывает служивому, и тот, удивительное дело, не орет, не бесится. Убедительно говорит старик, даже как-то властно. Подняли лейтенант со стариком уголовника. А у переезда уже ждали серые фургоны. Погрузили арестантов и в город на закрытых машинах ввезли.

Так Ухвата старуха-смерть стороной обошла.

А оказалось, старик-то непростой.

— Как же, батя, нас с тобой лейтенант-то не пришил? Что ты такое ему сказал?

— Молился я дорогой, — охотно объяснил старик. — Все с Божьей помощью. Солдатик-то ведь тоже человек. Разнообразна и полна душа человеческая, и в каждой можно найти искру Божию и Любовь.

— А я ведь сам попович, батя. Повидал вашего брата, попов. Отец мой в Бога не верил, служил по расчету, деваться некуда было — профессия. Дома пил, мать гонял. Деньги таскал из церковной кружки себе на водку. Я и сам семинарию окончил. Да, не удивляйся. Только не верил никогда, лицемерием это считал. Презирал. По другой дорожке после пошел, как-то само собой получилось. Закрутило… Попов с детства не люблю. А сегодня… Что-то есть в тебе, отец… Настоящий ты и в самом деле веришь. Вот я и думаю — а вдруг есть он? Скажи мне, батя, как дальше жить-то? Как жить с тем, что я натворил, если все же есть он, Бог-то?

Батюшка ответил не сразу. Уголовник ждал.

— Справедливым будь с теми, кто рядом. Доброты своей не стесняйся, от Бога она.

По стенам сарая чуть слышно ударял несильный осенний дождь.

Во время неспешного разговора попа с Ухватом Шнурок не спал. От нечего делать он стал высматривать щели в стенах сарая, коих нашлось немало. Облазив сарай по периметру, он пришел к совершенно фантастическому выводу: их никто не охраняет. Это был невероятно счастливый для побега случай.

Не поверив собственной догадке, он разбудил шпану, а те, в свою очередь, подняли на ноги весь сарай. В несколько минут разобрали пару-другую досок в крыше и беспрепятственно, подобно муравьям, потекли наружу и растворились в ночи один за другим.

Последним покидал сарай Ухват.

— Давай вместе, батя. Что тебе здесь? Вишь, как подфартило!

Священник только головой покачал:

— Я не пойду. Да и ты бы не ходил, болящий, пропадешь.

— Ну тогда молись за меня, батя. Прощай.

И уголовник скрылся в ночи, а в отверстую дыру в потолке заморосил дождь.

Утром явилась охрана и, отперев сарай, обнаружила одного-единственного продрогшего арестанта.

Пытаясь загладить собственную халатность, охрана в спешном порядке решала, как быть с оставшимся бедолагой. Его напоили горячим чаем с хлебом, и теперь он сидел перед начальником особого отдела тюрьмы, на столе у которого лежала папка с делом заключенного.

— Вознесенский Сергей Владимирович, — провозгласил крепкий, средних лет военный и с интересом взглянул на заключенного: — Так отчего ж не побежали со всеми, Сергей Владимирович? Преступная халатность охраны, скажем прямо, была ведь вам на руку?

— Мне с бандитами не по дороге, — ответил священник. Начальник помолчал, листая дело, покачал головой:

— Несколько сроков у вас, смотрю. Сначала — ссылка, затем — лагерь. И вот опять продлили. Упрямый вы человек, батюшка, как я погляжу.

— В чем же, гражданин начальник, мое упрямство? — удивился заключенный.

— В ссылке вы продолжали вести религиозную пропаганду. Вот здесь сказано — целую общину возле себя организовали, службы совершали. Так?

— Ну а как же иначе, ежели меня Бог на это дело поставил? У вас своя служба, у меня — своя. Люди в моем слове нуждаются, и бросить их я не могу.

— Вона как! — Военный покачал головой, усмехнулся. — Ну а в лагере что ж? Не одумались?

— Что вы имеете в виду, гражданин начальник?

— Хлебнули баланды-то, почистили парашу? Небось уголовники пайку отнимали? Было?

— Как не бывать? Человек слаб…

— Ну и что? Скажете — тоже люди? Нуждаются в вашем слове?

— А как же? — искренне удивился отец Сергий. — В лагере я познакомился с прекрасными людьми! С прекрасными… В Вологде у нас в бараке профессора были, инженеры, врачи. Когда профессора читали лекции, их слушали даже урки. Что вы! И они все нуждались в слове Божьем…

Начальник покачал головой:

— Удивляюсь я вам, Вознесенский. Вот тут в деле донос на вас от одного из ваших «прекрасных людей». Все подробно расписано, как вы в лесу литургию служили, как из черники давили «вино» для причастия… Просто поэма!

— Да, было. Благостные минуты. В лесу, а как в храме! — согласился старик, и начальник особого отдела снова покачал головой. У начальника был старый больной отец, возраста приблизительно этого зэка. К старости тот совсем выжил из ума, не узнавал внуков и невестку, стал отчего-то злым и всех подозревал в каких-то каверзах против своей особы. Боялся старик только его одного — своего сына и тихо жаловался ему на домашних, когда он приходил со службы и обедал. Находиться с отцом в одной квартире стало сущим мучением, и сам начальник часто размышлял об истоках этой старческой ненависти и маразма. Доктор ссылался на возраст и пережитые отцом потрясения — потерю жены и дочери. И вот перед ним другой старик. Разве этот не пережил потрясения? Ярославская епархия в минувшее десятилетие находилась под особым вниманием ГПУ-НКВД. Именно здесь был центр внутрицерковного сопротивления, не хотели ярославцы идти за новым, «красным» патриархом Сергием.

А этот горе-протоиерей еще и летопись вел, фиксировал речи опального патриарха Тихона. Как его должны были на допросах трясти! Вытрясали небось причастность к заговору. Не сознался. А в лагере? О! Там о церковников только ленивый ноги не вытирает, это дело известное. Так ведь улыбается и весь даже как-то светится старик! Все ему нипочем. А может, у него свой, особый вид старческого маразма?

Начальник захлопнул папку, завязал шнурки.

— Как же вы, батюшка, можете утверждать, что Бог существует, если вы лично его никогда не видели? Это какое-то задуривание мозгов. К чему? Людям о насущном думать надо, а вы им — сказки. Ведь доказать-то вы ничего не можете!

— Математически вычислить Бога невозможно, так же как и доказать его отсутствие, — согласился арестованный. — Если бы это было возможно, то человечество давно привело бы эти доказательства. Господь познается только душой, духом человека. Притом если душа стремится познать Бога и это познание — милость Господа и дар его.

— Ну, допустим, вы познали его и, более того, он вас с определенной целью на землю послал. Ну тогда почему он спокойно взирает, как вы, извиняюсь, баланду лагерную хлебаете и унижения терпите? Или что это, по-вашему, тоже — особая благодать?

— А как же?! — воскликнул отец Сергий. — На все лишь надо взирать духовными очами, и все будет на пользу духа.

Начальник отдела встал, прошелся. С некоторых пор почки стали доставлять неприятности, это злило. Под форменным кителем приходилось носить связанную из собачьей шерсти жилетку. А ведь ему всего-то сорок пять! Что уж говорить об этом, старике? Неужели не хочется старому сидеть тихо за печкой, в тепле? Небось кости болят, простатит мучает, желудок нормальной пищи требует… Ведь что, в сущности, значат наши убеждения, если на весах против них — тарелка горячего супа?

Он снова вспомнил своего отца, как тот немедленно появляется на кухне, едва кто-то из домашних звякнет ложкой о тарелку. Голод, пережитый в первые послереволюционные годы, так крепко врезался в сознание старика, что теперь он постоянно не прочь поесть.

— Власти вам дают шанс, Сергей Владимирович, надеются перевоспитать вас. Учитывая многочисленные просьбы вашего сына Артема Сергеевича, учитывая заслуги вашего покойного сына, комиссара Красной армии… Вам лишь нужно пересмотреть ваши взгляды или хотя бы не высказывать их открыто… Ведь вы пожилой уже человек, сгинете ведь в лагерях!

— Что ж, вы предлагаете мне на пороге вечности выпачкать душу предательством? — серьезно спросил священник и посмотрел на военного чистыми глазами.

Начальник поморщился. Он понял, что ведет бесполезный разговор.

Он подошел к окну и взглянул во двор. Тюремный двор жил своей обычной жизнью. Сновали тюремные фургоны, лязгали замки. Одну партию заключенных увозили для отправки в лагеря, другую туг же привозили, чтобы до отказа заполнить душные вонючие камеры.

Жизнь идет, а он приговорен ежедневно созерцать одну и туже картину.

— На Соловках бывать не доводилось? — спросил, не оборачиваясь,

— Нет, не довелось.

— Ну так побываете. Завтра с пароходом отправляем партию заключенных. Думаю, оттуда вы уже не выйдете, батюшка. Прощайте.

Священник ничего не ответил, а когда начальник обернулся, то увидел, что зэк внимательно и как-то даже сочувственно смотрит на него. В глазах старика, только что веселых и чистых, кажется, собралась влага. Да, жаль бедолагу…

Проводив заключенного, начальник стал звонить домой. Еще с минуту у него перед глазами стоял образ старика, который, как он решил, испугался в последнюю минуту, услышав название «Соловки».

Ему было невдомек, что прозорливый священник, как это бывало с ним нередко в последние годы, вдруг отчетливо, картинкой, увидел будущее стоящего у окна человека — начальника особого отдела Архангельской пересыльной тюрьмы — предстоящий арест, пытки и этап, рудники и роковой обвал породы в шахте. Увидел и заплакал о нем.

Но начальник, конечно же, считал, что человек может плакать только лишь о собственной участи. Он позвонил жене и спросил, что у них сегодня дома на обед.

Летом 1939 года в Карловых Варах, старинном европейском курорте, подобрался довольно однообразный состав отдыхающих. Это были в основном немцы, в большинстве своем — военные с семьями. Офицеры несли службу, а по выходным ходили вместе с женами к бювету попить целебной водички. Военные любовались видами и даже брали экскурсии. Местное население настороженно наблюдало из окон за перемещениями незваных гостей. Черные пауки свастики развевались на площадях и под крышами домов, по брусчатке древних улиц маршировали фашисты.

Курортный сезон был в разгаре. Ежедневно в одно и то же время у бювета появлялась одна немецкая семья, которая вызывала у дам сочувственные взгляды и улыбку умиления. Семья состояла из трех человек. Старую фрау с покачивающейся, как у китайского болванчика, головой вез на инвалидной коляске респектабельного вида молодой человек. Рядом неизменно шествовала молодая дама с безукоризненной осанкой, в простого покроя скромном льняном костюме и маленькой соломенной шляпке. Семья не заводила знакомств, держалась особняком и потому вызывала у отдыхающих дам много толков. Например, кем приходится молодой фрау этот респектабельный юноша? Сыном он быть не может, у них разница в возрасте не больше десяти лет. Братом тоже, поскольку пожилая фрау слишком стара, чтобы приходиться ему матерью. Скорее всего молодой человек является для старушки внуком, а с молодой его не связывает родство. Возможно, она всего лишь компаньонка, поскольку имеет вид абсолютной старой девы.

Подобная забота молодого человека о своей бабушке не могла не вызвать слез умиления у дам, но бравые мужья охлаждали их пыл естественным вопросом: а почему такой здоровый и молодой немецкий юноша до сих пор не в составе армии? Фюрер нуждается в бойцах!

Впрочем, семья не слышала этих пересудов. Попив у бювета воды, они отправлялись на прогулку, выбирая тихие улочки с ровными пологими тротуарами, удобными для передвижения коляски.

Сегодня они решили гулять до самого обеда — погода стояла замечательная, не было изнуряющей жары, которая держалась всю последнюю неделю. Старая фрау, по своему обыкновению, молчала, покачивая головой. А молодая обратилась к молодому человеку с фразой, которая заставила его нетерпеливо покачать головой, еще не дослушав спутницу до конца:

— Петер, ты мог бы уехать во Францию под предлогом учебы и остаться там, пока…

— Тетя, мне скоро двадцать пять, сколько, по-вашему, я могу учиться?

Молодая фрау не повернула головы, она продолжала тихо говорить, сохраняя на лице улыбку приличия. Только порозовевшие скулы выдавали в ней скрытое волнение и тревогу.

— Ты прекрасно понимаешь, что я имею в виду. Молодой человек осторожно оглянулся и продолжил, чуть склонив голову к своей спутнице:

— Да, я понимаю. Вы предлагаете мне бежать, бросив старую бабку, беспомощную мать, одинокую тетку…

— Обо мне ты можешь…

— Нет уж, тетя, давайте говорить начистоту. Предположим, я убегу и этим уклонюсь от мобилизации. На кого я оставлю семейный бизнес? На что станете жить вы трое? На мое жалованье солдата?

— Невелик бизнес! — нетерпеливо возразила женщина. — Мастерская по пошиву верхней одежды, которая обшивает теперь непобедимую армию. Они найдут, кого поставить вместо тебя, вот увидишь! Они отберут у тебя мастерскую, чтобы заполучить себе солдата. Твоя бронь ненадежна, Петер! Ты должен спасти себя, дорогой…

Молодой человек поморщился, ибо знал, что за этим последует, достал из нагрудного кармана безукоризненно чистый платок, протянул тетке.

— Тетя, не надо…

Но молодая фрау отвернулась, пряча слезы, которые были неизбежны.

Пожилая фрау забеспокоилась, взмахнула рукой и позвала молодого человека.

— Почему мы остановились, мой мальчик?

— Все хорошо, бабушка, сейчас продолжим прогулку. Взгляни, какой вид.

В глянцевых водах реки под мостом плавали утки. Отдыхающие бросали им хлеб с моста. По другую сторону реки вдоль домов маршировали солдаты. Они шли ровно, сапоги их блестели, и на пряжках ремней горело солнце.

— Вот вы, тетя, говорите, во Францию, — задумчиво произнес молодой человек, провожая взглядом шеренги немецких солдат, высоких и статных, как один, словно их подбирали по росту. — А я готов поспорить, что совсем скоро они доберутся и до Франции. Они будут кругом, тетя, помяните мое слово! От них не спрятаться.

— Ох, Петер, что ты такое говоришь!

В это время пожилая дама в каталке вновь проявила беспокойство — она зашевелилась, нетерпеливо замахала кулачком с зажатыми в нем перчатками, этот жест означал требование тишины. Молодые люди замолчали. Старушка напряглась, вытянулась вперед, вся устремилась в ту сторону, откуда исходил заинтересовавший ее звук. Молодой человек и его спутница переглянулись. Они не всегда понимали причуды старой больной фрау, но, однако же, относились к ним с должным уважением.

— Мама, что вы хотели? — наклонилась к ней женщина и поправила оборку у той на чепце.

— Неужели ты не слышишь, дорогая? Колокола звонят.

Женщина собралась было возразить, но вдруг ясно услышала вдалеке легкий веселый перезвон. Что-то далекое, давно забытое, волнующее было в этом звоне.

— Мама, этого не может быть, — пожала плечами женщина, но старая фрау требовательно и нетерпеливо стукнула кулачком по подлокотнику кресла:

— Петер, где-то поблизости должен быть русский храм. Отвези меня туда.

Молодой человек ничего не понял, он вопросительно воззрился на свою тетю — та лучше знала, какие заявления своей матери можно принимать всерьез, а какие следует пропустить мимо ушей, ибо давно уже действительное смешалось в голове этой несчастной с желаемым, легко подменяя одно другим и исключая только то ужасное, что отказывалась принять ее измученная душа.

— Возможно ли? — спросила сама себя молодая женщина и неуверенно указала в сторону улицы, из глубины которой раздавался перезвон.

Молодой человек покатил коляску в указанном направлении. Они миновали узкую улочку с островерхими черепичными крышами, завернули в один из дворов и, двигаясь все время на приближающийся чистый колокольный звон, вышли на небольшую площадь, обсаженную каштанами. В зелени деревьев прятался белый теремок православного храма с высокой колокольней и богато декорированным крыльцом.

Молодая женщина покачала головой, а мать трясущейся рукой перекрестилась и сделала знак ввезти себя в ворота.

В полупустом храме шла служба. Справа на возвышении стояли монахи в черном и пели. Стройные голоса их сливались, возносились под купол, заполняли храм, составляя незримое единение с трепещущим огнем свечей, блеском позолоты окладов икон и движением облаков, ползущих за узкими окнами в вышине.

Молодой человек вскоре утомился — он не понимал службы, не понимал языка, на котором она проходила. Он чувствовал себя усталым и раздраженным. Он видел, что бабушку растрогало пение — по ее дряблым морщинистым щекам бегут слезы, и тетя тоже плачет, и эти женские слезы его особенно раздражали, ибо они служили упреком ему, напоминанием об ответственности и о невозможности жить так, как ему хотелось, как мог бы жить он, будучи свободным или же имея в семье кого-то из старших мужчин, на кого он мог бы переложить часть заботы о своих женщинах — он любил их и стыдился одновременно. Это противоречие чувств душило его. Он вышел на крыльцо храма и стал ждать. Больше всего он сейчас злился на своего покойного отца, который не перенес эмиграции — стал пить, свалив весь груз забот на него, Петера. Свою слабость отец прикрывал тоской по Родине.

Служба закончилась, люди стали выходить из храма, а бабушка с тетей все не появлялись. Молодой человек вернулся в храм и увидел, что его тетя уговаривает бабушку покинуть храм, но та будто не слышит дочь и — что хуже всего — в упорстве своем перешла на русский язык, как это часто с ней бывало. Молодая фрау беспомощно оглянулась на племянника — оба понимали, что привлекают лишнее внимание. Ну вот, один из монахов, издали наблюдавший за ними, вдруг решительно направился в их сторону.

— Меня зовут отец Иоанн, я случайно услышал ваш разговор и не мог не подойти. Вы из России? — спросил монах по-немецки, переводя внимательный взгляд с одного на другого. Петер хотел было ответить что-нибудь резкое и однозначное и тем самым пресечь нежелательное любопытство, но тетя опередила его и вступила в разговор, объясняя, что когда-то давно им довелось жить в России, что старая фрау любит все русское, как, впрочем, и они с сестрой.

Монах, слушая, внимательно смотрел на каждого из них, и Петер заметил, что в глазах его появляется что-то…

— Фрау Марта? — вдруг спросил он, обращаясь не то к старой фрау, не то к молодой.

Обе с удивлением воззрились на него. Но каково же было их изумление, когда, обернувшись на молодого человека, монах добавил вопросительно:

— Петер?

— Но откуда… — ахнула молодая фрау, а старая сильнее затрясла головой.

— Давайте пройдем в сад, там есть место, где нам никто не помешает беседовать.

Вся группа переместилась в небольшой садик с увитой плющом беседкой, где разговор принял совершенно неожиданный оборот.

— Вы очень похожи на вашу матушку, — объяснил монах молодой женщине. — Вы — Анна?

— Нет, я — Грета. Анна — моя старшая сестра.

— Богу возможно все, но впервые он посылает мне подарок в виде такой встречи. Я ведь из Любима, старший сын отца Сергия. Его вы должны помнить.

— Неужели? Очень хорошо помню ОТЦА Сергия, — оживилась женщина. — У нас в гимназии он Закон Божий преподавал. Мы, гимназистки, его обожали. А вы…

— Владимир.

— Нет, вас не помню, но хорошо помню ваших братьев. Эмили была влюблена в Алексея.

При этих словах старая фрау оживилась, дотронулась до черного рукава собеседника:

— Крошка Эмили должна приехать на днях вместе с Богданом Аполлоновичем, — пояснила она. — Петер поедет их встречать на вокзал. Ты не забыл, Петер, что на днях приезжают твои отец и сестра? Мы должны успеть вернуться в Берлин!

— Мама, мы все об этом помним, — ответила за племянника женщина.

Петер наклонился к самому лицу старой женщины и стал терпеливо ей о чем-то говорить. Она улыбалась и покачивала головой, будто бы для вида соглашаясь со сказанным, оставляя за собой право думать совсем иначе. Совсем иначе…

На вопросительный взгляд монаха Грета сказала:

— Видите, что сделали с фрау Мартой потери? Петер — сын Анны, но мама считает его своим сыном, который погиб во время нашего бегства из России. Мой племянник, конечно, похож на своего дядю, даже характером, однако это сходство лишь ранит мальчика. Он хочет жить своей жизнью, а вынужден играть роль. Что поделать, старший Петер был любимцем в семье, и мама не смогла принять его смерти, как, впрочем, и смерти папы. Когда нам сообщили о том, что папу схватили как мятежника и расстреляли, мама перестала разговаривать, а потом у нее на глазах бандиты убили Петера, это было ужасно. Ее рассудок не смог этого вместить.

Женщина приложила платок к глазам. Молодой человек поднялся, давая понять, что им пора.

— Бедная Эмили, — вздохнула фрау Грета. — Жива ли она?

— К сожалению я тоже не имею никаких известий из России, — признался монах. — Сердце мое осталось там.

Отец Иоанн проводил семью до ворот и на прощание вложил в ладонь старой дамы маленький образок «Взыскание погибших». Фрау Марта поблагодарила и прижала образок к груди. Пока семья не скрылась за поворотом, отец Иоанн стоял и смотрел им вслед.

Мощеные улицы Карловых Бар слушали поступь кованых сапог завоевателя. Первого сентября эти сапоги ступят в Польшу, и история закрутит спираль Второй мировой войны.

А в России, за тысячи километров, там, где осталось сердце отца Иоанна, с тревогой взирали в сторону запада…

Сентябрь удивил погодой — начался сильными заморозками и дождями, в огородах померзли плети огурцов и яркие мохнатые астры. Можно было подумать, что здесь, на севере Ярославщины, уже вступила в свои права длинная мокрая осень, но детдомовский сторож Михеич утверждал обратное — осень будет сухой и теплой, поскольку дикие утки, обитающие в заводях на Обноре, не улетают, а сидят на воде даже в холодный дождь, а это верная примета, что погода продержится и тепло еще вернется.

Обитатели «Красных зорь» очень надеялись на пророчества Михеича — осенью здесь своими силами запасали дрова, собирали и сушили грибы, ходили на болото за клюквой. Детский дом, переживший пожар, переезд и очередную смену руководства, благополучно прижился на новом месте — на лесной окраине Любима. Бревенчатые строения «Красных зорь» фасадами смотрели в сторону города, а тылами выходили в лес и представляли собой нечто вроде хутора. Как шутила повариха тетя Глаша, «встали к городу передом, к лесу задом», что, впрочем, не мешало кормиться одновременно и из города, и из леса. Учиться дети ходили в городскую школу.

Михеич не обманул — после холодной серой недели вдруг, как подарок, пришло бабье лето — яркое, теплое и сухое. После учебы дети вместе с воспитателями уходили в лес, а возвращались неизменно с добычей. Грибов уродилось такое множество, что тетя Глаша едва успевала развешивать их для просушки над плитой. Каждые выходные старший отряд проводил в лесу вместе со своей воспитательницей Августиной. И в последнюю субботу сентября дети собирались идти в лес, но из города приехал лектор и всех согнали в столовую, которая теперь, если нужно, становилась и актовым залом. Лектор ждал, когда все соберутся и затихнут, просматривал бумаги, а когда начал свою лекцию, Августина его сразу узнала. Это был Лелька. Конечно, он совсем не был похож на того Лельку, что ходил за ней тенью и выступал в любительском спектакле. Из романтического юноши с копной мягких золотистых волос он превратился в мужчину с довольно заурядной внешностью. Волосы куда-то делись, оставив надо лбом внушительные залысины; некогда нежные, будто бы девичьи щеки прорезали глубокие складки.

Она не услышала, как Слепцова представила лектора аудитории, и теперь пыталась вспомнить его отчество. Да нет, она ведь и не знала никогда его отчества. И имя-то полное запомнила только благодаря ассоциации с Блоком. А то — Лелька и Лелька.

Лекция шла о международном положении. Лелька вещал о том, о чем и без того твердили все газеты — 23 августа в Москве был заключен советско-германский договор о ненападении, а несколько дней назад, 28 сентября, он был дополнен договором о дружбе и границах. Между тем германские войска уже полностью захватили Чехословакию и теперь находятся в Польше, на границе с СССР.

— Разрешите вопрос, товарищ лектор?

Руку поднял Костя, воспитанник Августины. Он разбирался в политике лучше воспитателей, лектору сейчас можно было только посочувствовать — мальчик вырос умным и дотошным.

— Мы все знаем, что фашистская Германия — агрессор и поработитель. В газетах всегда писали, что фашисты — злейшие враги человечества, и вдруг с ними — договор о дружбе… Что-то я не совсем понимаю.

— Правильный вопрос! — как-то даже обрадовался Лелька и зашелестел газетой. — Молодой человек молод и горяч, как и полагается молодым, а руководство нашей Коммунистической партии действует мудро и без горячности. Договор о дружбе обезопасит СССР, свяжет руки агрессору.

— Я согласен — договор о ненападении. Но — о дружбе? — продолжал Костя. — Теперь, выходит, мы с фашистами — друзья?

— Что ты говоришь такое, Орлов? — зашикала на воспитанника Слепцова. Физрук покрутил у виска и укоризненно покачал головой.

Лектор снисходительно взирал на комсомольца. Но Августина заметила мелькнувшую неуверенность в его глазах. Собственно, эта неуверенность присутствовала там и прежде, в бытность их знакомства.

— Ну а что? — обернулся Костя. — Теперь англичане с французами выглядят единственными борцами против фашизма, осуждают политику Германии. А мы что же? Дружим? Как на наше поведение посмотрят порабощенные фашистами народы?

— А у тебя что, Орлов, там родня? — хихикнул кто-то. Физрук стал утихомиривать детей, обрадованных возможностью похохмить.

— Радуйся, Орлов, что товарищ Сталин заботится о мире в нашей стране. Мы еще от Первой мировой не очухались! — подала голос Тучкова. И Ася подумала: вот уж точно!

А Лелька еще раз повторил о правильности и мудрости курса, избранного 23 августа настоящего года. Физрук поспешно выводил детей из столовой, дабы не задавали лишних вопросов, а Слепцова подозвала Августину.

— Вы, Августина Тихоновна, проведите работу среди своих воспитанников, больно уж разговорчивые стали.

Вот теперь и он обратил внимание и тоже узнал ее. А он, оказывается, не разучился краснеть.

— Августина Тихоновна, — повторил лектор вслед за Слепцовой. — Я рад вас видеть… здесь.

— Александр…

— Петрович! Александр Петрович. Я, знаете, не мастер лекции читать, но общественная нагрузка. Кружок политпросвещения, знаете ли… Приходится. Странно, что мы до сих пор не встретились. Живем в одном городе, а вот — не довелось.

— Да, не довелось, — согласилась Августина. — А вы теперь на железной дороге?

— Да, я путевой мастер. А вы — здесь… Замужем?

— Да. А вы?

— Да, я тоже… женат. Три дочки у меня. Старшая совсем большая, школу заканчивает. А у вас — мальчик?

— Сын, девять лет.

— Да… я вас видел издали. Моей младшей тоже девять…

Августина не знала, о чем еще с ним говорить, она чувствовала неловкость, словно была перед ним в чем-то виновата. А он улыбался и краснел, это было так на него похоже.

Они вышли на улицу, отряд Августины поджидал ее во дворе. Это были уже совсем взрослые дети. Им хотелось быть вместе, гулять, разговаривать, влюбляться и ревновать. А тут эта лекция, поход за грибами отменяется, а до обеда целых два часа…

— Августина Тихоновна, пойдемте в город! — в унисон запросились они. — Такая погода, уроков нет, ну пожалуйста!

— Ну что мне с вами делать? — спросила она и вздохнула: — Идемте!

Лектор, похоже, не собирался уходить. Он стоял у ворот и ждал.

— Вы, как я понял, — в город? Вот и славно, я провожу.

И они пошли. Странное дело — когда в сорок лет встречаешь человека, с кем был знаком в шестнадцать, моментально начинаешь чувствовать себя шестнадцатилетним и то и дело перепрыгиваешь из сорока в шестнадцать и обратно. И Августина становилась Асей и боялась, что это могут заметить ученики. Вероятно, что-то подобное произошло и с Александром Петровичем, поскольку он вдруг начал читать Блока, и это было уж совсем не к месту — лысеющий дядька с портфелем, бормочущий о незнакомке. Смешно.

Но лес, рыже-красно-золотой, был так красив, так одуряюще пахло прелой листвой с горькой нотой костра, что она простила ему неуместную сентиментальность и то, что он напомнил ей о Вознесенском и обо всем, что было тогда, и обо всех сразу. Впрочем, разве хоть на минуту она забывала? Они все жили в ее сердце и будут там жить всегда, пока оно бьется. А потом она станет жить в чьем-то сердце, и это как смена времен года.

Ребята заглушили Блока Маяковским — они читали отрывки хором, это была заслуга Вячеслава Ивановича.

— Наверное, они очень любят вас, — предположил Александр Петрович. — Разъедутся, станут письма писать?

— Обязательно! — весело ответил за нее кто-то из детей.

— Пишут, — согласилась она. — Вчера вот получила из Москвы письмо. Выпускница наша учится там, занимается спортом.

Она не стала рассказывать о Варе. Что, в сущности, знала она о Лельке, чтобы разговаривать с ним о том, что ей близко? Он давно не принадлежал ее миру, он был чужой.

Лелька хотел что-то спросить у нее, но к нему подошел Костя и стал задавать свои каверзные вопросы. Горе-лектор предпочел ретироваться и у Нижнего посада распрощался с ними, свернул к станции.

А детдомовцы отправились на Вал. Здесь занимались юные авиамоделисты из Дома пионеров. Они готовили свои планеры к полету. Августина увидела сына. Владик, полный серьезной важности, держал в руках свою модель, над которой трудился весь сентябрь. Сейчас предстояло впервые испытать ее, и мальчик волновался — полетит или нет? Он строго-настрого наказал матери не приходить на спортплощадку, где предстоит испытание, — боялся поражения. Она совсем забыла об этом и, вспомнив, поспешила увести ребят подальше. Они гуляли по аллеям, читали стихи по очереди и хором, пели и строили планы. И она подумала о том, что совсем неплохие выросли дети, хотя они и не похожи на них, прежних. Возможно, как раз ее поколение, ровесники века, и стали той жертвой, которая необходима истории, чтобы последующие поколения были счастливы? Тогда вот эти, молодые, может статься, и построят свое светлое будущее, о котором поют? А Владик? Будет ли он счастлив в этом таинственном будущем? Он просто не может не оправдать ее надежд, поскольку…

— Мама!

Она не успела додумать свою важную мысль, мгновенно обернулась на зов и увидела его радость, всем существом ощутила его восторг:

— Он летит, мама! Он летит!

Владик бежал за своим планером, который стрекотал мотором над спортплощадкой, покачивал легкими крыльями.

— Он полетел, мама, видишь?!

Планер миновал площадку, помедлил над невысокими молодыми деревьями липовой аллеи и, подхваченный порывом ветра, направился в сторону реки.

Августина, Владик, авиамоделисты и детдомовцы кинулись на берег. Планер кружил над рекой, рискуя упасть в воду. Что делать? Часть ребят побежала к мосту, кто-то предлагал взять лодку. Владик — бледный и серьезный — замер на берегу, не сводя глаз со своего детища.

Августина тоже не двигалась, наблюдая за самолетиком. Удивительное чувство, что это все уже когда-то было и также казалось важным — овладело ею. А оно и было важным! И вдруг она загадала, глядя на разрезающий небо планер. То, что она загадала, пришло к ней мгновенно, заставило в другом ритме биться сердце. Теперь судьба загаданного желания целиком зависела от капризного самолетика. Только бы он не упал в воду! Люди на другом берегу, мальчишки на мосту, девочки вместе с воспитательницей — все застыли, ожидая развязки.

И в это самое мгновение в небе раздался гортанный протяжный крик.

— Журавли улетают!

Они летели клином — подросшие за лето, окрепшие. Впереди вожак — сильный и опытный.

Журавли делали прощальный круг над городом, курлыкая протяжно и грустно: «курлы-курлы…»

Забыв про самолет, дети махали вслед журавлям. А он, словно не выдержав соперничества с птицами, сделал зигзаг и упал в траву на самой кромке берега, у ног Августины.

«Сбудется!» — подумала она.

Печальные звуки прощания летели над городом, полем, лесом, рекой. Косяк удалялся и вскоре превратился в точку.

Content

Алина Знаменская
Рябиновый мед. Августина
роман

Часть 1 ДОМ

Часть 2 ЗАМОК ИЗ ПЕСКА

Часть 3 ЧЕЛОВЕК НА КОНЕ

Часть 4 СТРАШНЫЕ СНЫ