Уилсон Колин Генри

Страна призраков

Посвящается Френку

Слово благодарности

Прежде всего хотелось бы выразить признательность моему другу и редактору Фрэнку Демарко.

«Мир пауков» появился в начале 80-х, и первые его части, «Башня» и «Дельта», были опубликованы в виде двухтомника. Затем редактор посоветовал написать продолжение, и я приступил к «Магу», который увидел свет в 1992 году. Должен признаться, что к тому моменту интерес к циклу пошел у меня на убыль и я решил сделать перерыв, прежде чем взяться за «Страну Призраков». Ощущение было такое, будто я только что возвратился из путешествия к Северному полюсу и мне необходимо было зарядить батареи.

К той поре я проникся интересом к вопросу о возрасте Сфинкса, и для меня было облегчением написать что-нибудь помимо беллетристики. Вслед за книгой «От Атлантиды к Сфинксу» вышел «Неземной рассвет» — книга о загадках НЛО, а затем еще одно исследование на тему возраста древних цивилизаций, «Прототип Атлантиды». Так что на вопросы, когда я думаю закончить «Мир пауков», я отвечал: «Возможно, что и никогда». Ведь книга ко мне, боюсь, охладела.

И вот Фрэнк Демарко, опубликовавший до этого моих «Мессий-негодяев» и монографию «Книги в моей жизни», неожиданно спросил, не желаю ли я написать для его новой серии роман в стиле фэнтези. Я поинтересовался, не доводилось ли ему читать «Мир пауков»; как выяснилось, нет. Тогда я послал Фрэнку опубликованный на тот момент трехтомник. К немалому моему удовольствию, книги понравились, и он дал добро.

Возвращаться спустя десятилетие к миру гигантских пауков было страшновато, тем более что вдохновение, помнится, во мне однажды иссякло. Но оказалось, что за десяток лет с той поры, как окончен был «Маг», источник вновь наполнился, и вскоре я уже писал с прежним ощущением непредсказуемости того, что может случиться на следующей странице.

Так что можно без особого преувеличения сказать: книга эта принадлежит Фрэнку Демарко в такой же степени, в какой и мне. Он даже раззадорил меня как следует поразмыслить над ее продолжением.

Этой книгой я во многом обязан и моему зятю, доктору Майку Дайеру, специалисту по охране природы. К нему я обращался всякий раз, когда надо было что-нибудь узнать о разновидностях фауны.

Чувствуется, что мне в очередной раз следует выразить благодарность и Роальду Далю, который в 1975 году сказал как-то за обедом: «Не мешало б тебе попробовать написать детскую книжку».

Корнуолл, март 2002

Введение

Найл появился на свет в мире, где господствуют гигантские пауки-телепаты, разводящие людей себе на прокорм. Его семья из числа тех немногих, что по-прежнему живут на свободе — в подземной пещере, среди безводной пустыни, все время остерегаясь восьмилапых, которые, пролетая сверху на шелковистых шарах, то и дело прощупывают унылый пейзаж пустыни лучами волевой энергии. Остальные уцелевшие живут в подземном городе Дира, возле большого соленого озера. Там, гостя у родственников, Найл поддается очарованию красавицы Мерлью, дочери правителя. Но случайно услышав, как та отзывается о нем («этот тощенький паренек»), он отклоняет приглашение ее отца остаться в Дире.

По дороге домой Найл с отцом прячутся от песчаной бури в развалинах старой крепости, и там Найл находит раздвижную металлическую трубку, реликвию тех далеких дней, когда Землей правили люди. Получается так, что именно ею он неумышленно убивает паука, чей шар оказался сметен бурей. Тем самым Найл совершает деяние, за которое ему и всей его семье грозит жуткая смерть.

Вскоре по возвращении в пустыню их всех, кроме отсутствовавшего в пещере Найла, удается обнаружить паукам. Отец убит, а другие родственники угнаны в неволю. Попытка отыскать их следы заканчивается лишь тем, что в плен попадает и сам Найл; его доставляют в город пауков. Там выясняется, что пленниками оказались и все жители Диры. Отец Мерлью, уцелевший при облаве, теперь состоит у пауков в услужении и принуждает Найла последовать его примеру. Отвергнув саму мысль о предательстве, Найл бежит к Белой башне, что высится в центре города, и проникает в нее с помощью раздвижной трубки. Там ему открывается, что башня — это своего рода капсула времени, оставленная людьми прошлого, и с помощью суперкомпьютера по имени Стигмастер он постигает историю человечества. Там же он обретает «зеркало мысли» — медальон, посредством которого можно достигать высокой внутренней концентрации.

Покинув башню, Найл прячется в квартале рабов, где его опрометчиво назначают надсмотрщиком артели, которую он ведет в соседний город жуков-бомбардиров. Жуки, не уступающие разумом паукам, обожают огненные потехи, а Найл прибывает как раз в канун их популярнейшего ежегодного праздника Грохотуна; его устраивает главный спец по фейерверкам Билл Доггинз. Однако праздник оборачивается катастрофой, причем пропадает весь запас взрывчатки. Найл соглашается отвести Доггинза в заброшенные казармы, что в квартале рабов, в надежде отыскать порох.

Найденное там превосходит все ожидания. Речь идет о жнецах — самом смертоносном оружии, созданном когда-либо человеком, о бластерах, стреляющих ядерными лучами. Это оружие пускают в ход, чтобы вырваться из устроенной пауками засады и пробиться в город жуков на похищенных у восьмилапых воздушных шарах.

Правитель жуков, Хозяин, в ярости оттого, что люди нарушили многовековое перемирие с пауками, и намерен выдать Найла с Доггинзом на судилище. Лишь коварство Смертоносца-Повелителя, попытавшегося удушить Найла, не дожидаясь решения Хозяина, приводит к тому, что Найлу позволяют остаться в городе жуков.

Найл пребывает в глубоком смятении: Хозяин решил уничтожить все жнецы, ставя тем самым крест на надежде вызволить собратьев-людей из рабства. И вот Найл и Доггинз с группой молодых соратников отправляются в Дельту — едва ли не самое опасное место на Земле, поскольку, судя по всему, именно оттуда исходит мощнейшая живая вибрация, наделяющая неизбывной силой роста примитивные организмы, в их числе и пауков. Цель путешествия — уничтожить эту силу, известную паукам как богиня Нуада.

Дельта оказывается даже более опасной, чем ожидалось. Помимо прочего, там встречаются и подобные спрутам растения, чутко стерегущие жертву под поверхностью грунта, и лягушки-гуманоиды, исплевывающие струи яда. До сердцевины Дельты добираются лишь Найл с Доггинзом, а дойдя, совершают открытие: «богиня» являет собой не что иное, как исполинских размеров растение, формирующее вершину горы.

Доггинза к тому моменту сражает слепота, поэтому остаток пути Найл вынужден одолевать в одиночку. Следующей ночью Найл вступает в телепатический контакт с богиней и узнает, что она и в самом деле дает начало гигантским жизненным формам. Сюда, в Солнечную систему, она прилетела из отдаленной галактики на хвосте кометы Опик, едва не уничтожившей Землю.

После столь же длительного и опасного обратного пути Найл с Доггинзом вновь оказываются в городе жуков. Тут Хозяин уступает требованию Смертоносца-Повелителя выдать ему ослушников. В момент последней схватки лишь прямое вмешательство богини спасает Найла от незавидной участи. Вместе с тем явленное «чудо» убеждает паучий Совет, что Найл — посланец богини, и, к его несказанному изумлению, он вдруг возведен в ранг правителя города пауков.

Смертоносец-Повелитель соглашается, что между людьми и пауками отныне быть миру, что те и эти должны относиться друг к другу как к ровне. Однако многие пауки втайне считают подобное замирение предательством. Среди них Скорбо, капитан гвардии Смертоносца-Повелителя, вместе с шестью сообщниками продолжающий тайком излавливать и поедать людей.

И вот однажды утром на заснеженном углу городской площади Найл натыкается на умирающего Скорбо, сраженного каким-то мощным ударом. Кровавый след выводит к саду заброшенного дома, где выясняется, что Скорбо угодил в хитрую ловушку, представляющую собой пальму, пригнутую к земле веревкой — стоит ее перерубить, как гибкий ствол мгновенно распрямляется. Здесь же отыскиваются и следы: судя по всему, в убийстве Скорбо участвовали трое людей.

Немного погодя рядом обнаруживается наспех прикрытый труп, разбухший от паучьего яда, — очевидно, Скорбо сумел прикончить одного из подосланных убийц.

В корнях пальмы Найл находит увесистый металлический диск с выгравированным символом, напоминающим птицу. За время его недолгой отлучки диск из сада исчезает. Напрашивается вывод, что вещь прибрал кто-то из убийц, скрывающихся в городе под видом рабов. Одного из таких мнимых невольников обнаруживают: его следы ведут к зданию, где некогда была больница. Пауку-тенетнику удается схватить злоумышленника, но он тут же кончает с собой.

Белесая кожа мертвеца наводит на мысль, что там, где он обитал, явно недостает света. С помощью «мыслительной машины» из Белой башни Найл выясняет, что убийцы Скорбо явились из неких мест, сокрытых под землей, а их правитель, которого принято называть Магом, одержим лютой ненавистью к паукам.

Отыскивают и третьего убийцу, который на поверку оказывается… живым трупом.

Вслед за публичной казнью пятерых сообщников Скорбо и изгнанием одного из них, избежавшего смерти в силу своего неодолимого упорства, Найл находит месторасположение «кладовой» Скорбо, где жертвы подвешены на манер туш в мясницкой, ожидая своей очереди на съедение. Одна из них — девушка по имени Чарис, бледная кожа которой указывает на то, что она также родом из подземных владений Мага. Понимая, что Чарис — это последний ключ к разгадке местообитания Мага, Найл решает держать ее во дворце, пока она не придет в сознание.

В доме, где укрывались убийцы Скорбо, Найлу на глаза попадаются фигурки из зеленого камня, что-то вроде талисманов, напоминающих лягушек. Почти сразу становится ясно: от них исходит некая зловещая сила. Далее выясняется, что случайно обнаруженная циновка из каких-то странных водорослей служила убийцам для того, чтобы вытягивать из сопровождавшей их девушки жизненную энергию.

Найл узнает, что когда-то давно Скорбо, совершая облет на шаре, упал и затерялся в горах к северу от Большой стены. Возникает подозрение, не было ли между Скорбо и Магом какой-то связи, а сама гибель паука не является ли чем-то вроде мести за измену.

Попытка прознать что-нибудь более внятное о Большой стене или Серых горах заводит в тупик; оказывается, пауки почти несведущи в собственной истории. Но тут Найлу открывается, что самый доблестный из всех паучьих воинов, Хеб Могучий, бережно содержится в подобии анабиоза за счет жизненной энергии своих молодых хранителей, и Найл, будучи правителем города пауков, может испросить у Хеба аудиенцию.

Подземный путь под городом выводит его к священной пещере, где юные служители призывают легендарного воина-паука на время покинуть царство мертвых. Хеб рассказывает, как пауки научились использовать людей в качестве слуг — причем сами люди считали себя скорее пауками, чем людьми — и как эти «гибриды» помогли Хебу поработить всех своих оставшихся собратьев. Затем Найл вызывает на разговор знаменитого советника Хеба, Квизиба Мудрого, от которого узнает о событиях, приведших к возведению Большой стены.

Квизиб рассказывает, как преемник Хеба послал отряд под началом своего человека Мадига, чтобы выбрать подходящее место для нового города на севере, в Серых горах. Из всего отряда назад возвратился один Мадиг и сообщил своему господину то, что ему было велено передать: Серые горы — это земли Мага, который уничтожит любого, кто посмеет вторгнуться в его владения.

Смертоносец-Повелитель был вне себя от гнева — особенно когда умер Мадиг, очевидно от медленно действующего яда, которым его отравили по приказу Мага. На север двинулось огромное войско пауков и пешей людской рати, но в низине, известной как долина Большого озера, войско оказалось буквально сметено жестокой бурей и смыто потопом. В живых остались лишь Смертоносец-Повелитель и его советник Квизиб. После такой катастрофы Квизиб лично возглавил строительство Большой стены, преградой вставшей на том месте, что нынче именуется долиной Мертвых.

В том, что буря была вызвана именно Магом, сомнений не оставалось.

Квизиб вспоминает и рассказ самого Мадига о том, как на их отряд напали в темноте, как, завязав глаза, всех уцелевших доставили в странный город, где улицы безмолвны и никто не говорит громче шепота. Там Мадигу, по-прежнему носящему повязку, было велено передать Смертоносцу-Повелителю, чтобы под страхом чудовищной расправы не совался в Серые горы. И что если он, Мадиг, в течение тридцати дней не вернется, то неминуемо умрет, а все пленники будут преданы жуткой смерти. Мадиг, понятно, не вернулся и умер ровно через тридцать дней, как и предсказывал Маг.

По возвращении из подземной пещеры во дворец Найл узнает, что его брат Вайг, случайно порезавшись о топор, которым был убит Скорбо, слег и находится чуть ли не при смерти. Юный паук Грель улавливает во дворце наличие какой-то недоброй силы. Следы ее ведут в спальню Найла, где осталась одна из тех «жабьих» фигурок, найденных в обиталище убийц.

Враждебная сила исчезает, стоит лишь Найлу топором расколоть талисман надвое. Но когда врач Симеон на секунду соединяет обе половинки, та же сила мгновенно убивает Чарис, все еще лежащую без сознания в соседней комнате.

С уничтожением зловещей фигурки Вайг вроде бы идет на поправку. Однако Грель замечает, что Вайг, как в свое время и Мадиг, оказался задет злой силой Мага и этак через месяц наверняка умрет.

Похоже, для спасения брата Найлу остается одно: самому отправиться в опасный путь к подземному городу Мага.

Часть первая

Найл стоял на балконе над главной площадью и оглядывал окутанный тьмой город. Льдисто сияли в бархатном небе звезды. В этот час спят все, и люди и пауки. Большинство собратьев Найла по стародавней привычке укладываются уже с наступлением сумерек, а те, кого темень застает на улице, то и дело нервно озираются, словно боясь, что их поймают и накажут. Еще как минимум поколение состарится, прежде чем люди свыкнутся с тем, что они свободны и могут ходить куда вздумается.

Да он и сам незаметно для себя стал рабом привычки. Еще и полгода в городе не прожил, а уже считает его своим домом, и мысль о предстоящем странствии заставляет сердце взволнованно биться.

В дверь постучали — легонько, чуть слышно. Из проема выглянул Симеон.

— Я думал, спишь ты или нет?

— Нет. Еще не утомился.

— Мать против того, чтобы ты отправлялся один.

— Знаю. Я ей сказал, что брать в дорогу спутников — излишний риск.

— Даже меня?

— Даже тебя. На одного удачи в пути может и хватить, а вот на двоих…

— Понимаю, — кивнул Симеон. — Но почему не отправиться к Серым горам хотя бы на паучьем шаре?

— Опять же, недопустимый риск. За городом наверняка наблюдают, а лететь на шаре — значит выставлять себя напоказ.

— Как же ты рассчитываешь выйти из города незамеченным?

— Через подземелье.

— Подземелье? — Симеон взглянул на него как на умалишенного.

— Под городом целая сеть тоннелей. Эти катакомбы когда-то прорыли люди, еще до того, как их поработили пауки. Может, понадобились запасные выходы на случай вторжения.

— Ты это узнал в Белой башне?

— Нет. От самих пауков.

Собравшись было поведать о своем вояже под городом, Найл вдруг осекся. Тогда надо будет сказать и о посещении священной для пауков пещеры, а это их сокровенная тайна, которую нельзя обсуждать с людьми, даже с такими близкими, как Симеон.

Вместо этого Найл произнес:

— А знаешь, что там, под городом, есть река?

Симеон в замешательстве покачал головой:

— Ты уверен?

— Своими глазами видел.

— Откуда она?

— Точно не знаю. Течет, судя по всему, с востока.

Симеон помолчал, усваивая сказанное.

— А где искать владения Мага, тебе известно?

— Известно мне лишь одно. Они к северу от Большой стены, в Серых горах.

— А если это к северу на тысячу миль?

— Не думаю. Ты слышал о Мадиге, слуге Касиба Воителя?

Симеон растерянно промолчал.

— В свое время Мадиг с отрядом отправился к Серым горам. Там его схватили слуги Мага и доставили в какой-то подземный город, где жители изъяснялись буквально шепотом…

— Это место зовется Страной Призраков, — уточнил неожиданно Симеон.

— Ты о нем что-то знаешь? — переспросил Найл оживленно.

— У жуков ходит такая легенда.

— О чем именно?

— Всего лишь о том, что где-то на севере есть подземное королевство. До которого идти и идти, сотни миль.

— Не совсем так, — усомнился Найл. — Маг, когда отпускал Мадига, велел через месяц возвратиться, иначе его товарищи поплатятся жизнью. Так что если в течение месяца можно было обернуться в оба конца, Страна Призраков уж никак не в тысяче миль. Пешим ходом в день удается одолеть миль двадцать-тридцать. За пару недель набирается не больше трехсот, разве не так?

Прежде чем Симеон успел ответить, в дверь постучали. Оказалось, Нефтис, начальница личной охраны Найла.

— Капитан Сидония здесь, мой господин.

— Спасибо. Проводи к моему брату, я сейчас подойду.

— Сидония? — переспросил Симеон. — Начальница стражи Смертоносца-Повелителя?

— Я за ней посылал. Думаю, она способна помочь Вайгу.

Симеон недоуменно хмыкнул.

— Чем?

— Сидония ему симпатизирует.

— Здешние женщины вообще к нему неравнодушны, — улыбнулся Симеон.

— Вот и хорошо. И чем больше этой симпатии, тем лучше.

— Я что-то не совсем понимаю, — растерянно признался Симеон.

— Храбрости и энергии у Сидонии хоть отбавляй.

— Что верно, то верно.

Симеону помнилось, с какой решимостью эта женщина, рискуя жизнью, всадила меч в брюхо взбесившемуся тарантулу, когда тот набросился на Найла.

— Так почему бы ей не передать немного энергии Вайгу?

— Каким образом?

— Просто из желания. Быть может, прижав к нему ладони.

Судя по вежливо приподнятым бровям, смысл фразы остался не понят.

— Ты сам не считаешь, что люди способны давать энергию тем, кого любят?

— Примерно так рассуждает моя дочь. Хотя мне кажется, все это просто слова.

Симеон, увы, считал эту мысль абсурдной. Медик, одно слово, — прагматик и скептик до мозга костей. Хотя Найл сам видел, как молодые пауки передавали свою жизненную энергию доблестному Хебу и Квизибу Мудрому, так что все это явно не беспочвенно.

— А где сейчас твоя дочь?

— Дома.

— Здесь, в городе пауков?

— Да.

С тех пор как Симеон стал членом Совета вольноотпущенников, он занимал первый этаж здания неподалеку от площади: куда удобнее, чем полдня проводить в дороге между городом пауков и городом жуков-бомбардиров.

— Ты бы не мог привести ее сюда? Если не спит, конечно.

— Да нет, не спит. Она обычно меня дожидается.

Провожая Симеона, у дверей Найл застал Сидонию. Немного неожиданно; он-то думал, что она в зале. Начальница стражи, по обыкновению, стояла навытяжку, недвижно глядя перед собой, что придавало ей сходство со статуей.

— Вольно, — сказал Найл, и взгляд амазонки переместился на него. — Ты знаешь, что мой брат болен?

— Нет, мой господин.

Проникнув в ум Сидонии, он ощутил беспокойство. Как почти все женщины, имевшие отношения с Вайгом, она испытывала к нему определенную привязанность.

— Он страдает от какого-то недуга, который вытягивает энергию. Пойдем со мной.

Спустившись по лестнице, внутренним двором они прошли в покои брата. Там находились лишь Вайг, который спал откинув руку, и его служанка Крестия — стройная блондинка, дежурившая у кровати. Бледная и осунувшаяся, при виде начальства она сразу же вскочила. Найл жестом велел ей сесть.

Не было нужды вчитываться в мысли Сидонии, чтобы определить, сколь сильно она встревожилась из-за Вайга. Казалось странным, что женщина с самодисциплиной, какая бывает разве что у механизмов, прониклась вдруг к его брату таким сильным чувством.

— Лихорадит? — осведомился Найл.

— Да, — ответила она, сев на кровать и коснувшись ладонью лба больного.

— Знаешь, как унять жар?

— Нет.

— Так. Положи ему другую руку на солнечное сплетение.

Судя по растерянности, с подобными изысками терапии Сидония знакома не была. Найл откинул простыни; брат лежал под ними голый. Завитки волос на груди и животе серебрились бисеринками пота. Взяв правую ладонь Сидонии, Найл поместил ее Вайгу на солнечное сплетение. Сам толком не зная, что должно получиться в итоге, Найл, сделав глубокий вдох, положил обе руки на ладони женщины, вслед за чем расслабился. По мере успокоения чувства его словно сливались с чувствами брата; он тоже стал ощущать тяжелый изнурительный жар, вязкую истому недуга. Примечательно, что Сидония прониклась спокойствием, повинуясь мыслительным импульсам Найла так, словно они разделяли одно и то же тело.

Найл успокаивал лихорадку брата, как будто она была его собственной. Вначале эффект получался, казалось, обратный: жар распалился еще сильнее. Но вот в больном наметился некий встречный ток, будто бы Найл и Сидония нашептывали слова, облегчающие тягость, а он этим словам внимал.

Внезапно в дело включилась Крестия, тоже положив ладони на Вайга. Тот, даром что в забытьи, казалось, узнал ее — во всяком случае, он расслабился.

Найлу уже доводилось ощущать подобное, когда он делился энергией с той незнакомкой в больнице, а затем с Чарис — девушкой, что сопровождала убийц из Страны Призраков. Энергия вытекала примерно так же, как у донора при переливании крови. Вайг впитывал ее так же естественно, как и жизненную силу Сидонии с Крестией. Постепенно жар сошел, и брат погрузился в нормальный сон.

Минуту-другую все трое сидели, сознавая друг друга с внезапной остротой. Интересно было наблюдать, как они словно разделяют единое тело — точнее, он, Найл, сознает тела этих женщин как свое собственное. В этот миг сделалось ясно, почему Вайг находит противоположный пол столь привлекательным. Объятия мужчины и женщины — просто первый шаг в этом взаимном обмене энергией.

Это, пожалуй, и причина того, почему энергия Сидонии и Крестии для Вайга благотворнее, чем энергия Найла: из-за обратной полярности.

Тихий стук в дверь заставил всех вздрогнуть. Это подошел Симеон, а с ним женщина лет тридцати.

— Моя дочь Леда, — представил Симеон.

Желтоватые волосы до плеч, продолговатое лицо с безмятежными серыми глазами и четко очерченным ртом. В отличие от здешних женщин профиль не сказать чтобы броский, но это, кстати, делало Леду едва ли не более привлекательной. У Найла возникло необъяснимое ощущение, будто он знает ее вот уже много лет. Приятно было отметить, что она не пытается перед ним заискивать или еще каким-то образом выражать почтение к нему, правителю города.

— Ну, как наш инвалид? — спросила она непринужденно.

— Ничего, уже легче.

Леда села возле кровати. Глядя, как сноровисто ее загорелые пальцы нащупывают Вайгу пульс, Найл понял, что брат в надежных руках. Но и после этого Леда не выпускала его запястье, словно бы настраиваясь на физическое состояние больного. Наконец бережно опустила его руку на покрывало.

— Он по-прежнему очень болен.

— Кстати, до твоего прихода ему было хуже. Лихорадило.

— Вы сняли жар? — спросила она, мгновенно все поняв.

— Мы все, втроем.

— Что ж, молодцы.

— Можешь ответить на вопрос? — спросил Найл.

— Попробую.

— Если у нас получается снять жар, почему мы не можем исцелить Вайга полностью?

— Потому что в крови у него полно крохотных паразитов, вклинился Симеон, — вроде мельчайших пиявок.

Все эти разговоры о целительстве вызывали у него раздражение.

— Паразиты — не единственная причина, — заметила Леда. — Я чувствую, дело здесь не только в этом.

— А в чем?

— Не знаю. Что-то вроде враждебной силы. Но ее возможно нейтрализовать.

— Как? — В голосе Найла звучала надежда.

— Тут есть где-нибудь комната с деревьями?

— Деревья? — переспросил Найл растерянно. — В смысле, настоящие?

Что она имеет в виду? Живопись или, может, стенную роспись?

— Да, настоящие.

Подумав, он покачал головой.

— Нет у нас такой комнаты.

— Как раз есть, — подала неожиданно голос Кристия, и все обернулись к ней. — Один закут в подвале. Могу показать.

Она взяла фонарь и выкрутила колесико до отказа, чтобы горел в полную силу. Найл тоже прихватил фонарь, а остальные — масляные светильники из стенных ниш.

Пока шли за Крестией через верхнюю анфиладу во дворец, Найл недоумевал по поводу ее затеи. Уж что-что, а здание дворца он знал досконально, от подвалов до чердака. Да и вообще, как такое может быть, чтобы в комнате — деревья?

По коридору Крестия вывела процессию на лестницу в подвал. Просторное, выложенное камнем хранилище источало приятный запах съестного: яблок, окороков, специй, зреющих медов и сидра. С крюков на стропилах свисала дичь. Крестия направилась к небольшой угловой двери, той, что выводит в просторный чулан с нагромождением старой мебели и медленно истлевающих гобеленов. Найл сюда, случалось, захаживал, но так как комната, судя по всему, была тупиковая, то особо не вглядывался. Тем временем Крестия лавировала между хромых комодов, треснувших зеркал, продавленных кресел, вздымая клубы пыли так, что неудержимо тянуло чихнуть. И вот в самом углу неожиданно обнаружилась укромная, на два засова запертая дверца. Крестия не мешкая взялась выдвигать засовы (пришлось прибегнуть к помощи Симеона), а когда та наконец с протяжным скрипом отворилась, в лицо вдруг дохнуло свежим воздухом.

Поднятый фонарь выхватил из темени довольно обширное помещение. Когда-то в стародавние времена здесь была, должно быть, конюшня; сохранились даже стойла. На дощатых стенах сиротливо висела растрескавшаяся кожаная сбруя. Земляной пол, зияющий проем окна. Очевидно, это была пристройка к внешней стене здания. А из мола, в паре метров друг от друга, тянулись два древесных ствола, уходя вверх через дыры в потолке.

Сколоченная из неструганых досок дверь с деревянной задвижкой вела, как выяснилось, в небольшой внутренний дворик, о существовании которого Найл даже не подозревал.

— Это аболии, — сказала Леда, ласково поглаживая шершавую кору. — Древесина у них твердая, как у дуба или красного дерева. Они растут в Дельте. Я бы советовала перенести кровать твоего брата сюда и поставить между ними.

Ее совету последовали без промедления. Сидония была отряжена в больницу, откуда тотчас прибыли двое скороходов с носилками, на которые переложили Вайга. Двое мебельщиков из дворца разобрали скрепленную деревянными колышками кровать, собрав ее снова в помещении бывшей конюшни. Вайг спал так крепко, что его не побеспокоил даже стук молотков, когда крепили колышки.

Весь этот переполох разбудил мать, Сирис, и она с волнением наблюдала, как Вайга перекладывают на обновленную постель между деревьями. Склонясь над сыном, она прикоснулась ладонями к его лбу. Как и Найл, Сирис обладала определенными телепатическими способностями, особенно в отношении своих детей.

— Жар почти унялся, — сказала она, лучась улыбкой облегчения.

Найл, сидевший по другую сторону кровати, проделал то же самое и тут же понял, что мать во многом выдает желаемое за действительное. Кровь у Вайга по-прежнему горела подобной яду лихорадкой. Но по крайней мере теперь состояние у него стабилизировалось. Сфокусировавшись на более глубинном уровне, Найл ощутил, что стоящие по бокам деревья действуют успокаивающе, словно прохладный ветерок, веющий в душную комнату через окно. Ветерок этот был своего рода жизненной силой, определенной вибрацией богини. Паук ощущал бы ее как медленный, капля за каплей, приток жизненной энергии, который в конце концов неминуемо бы его исцелил. Однако более сложному организму вроде человеческого такого уровня энергии для перезарядки недостаточно — хотя и она действует благотворно, подобно тихой музыке. А с наступлением рассвета, когда прилив энергии возрастет, этот эффект сделается еще сильнее.

По крайней мере, отрадно сознавать, что Вайг в надежных руках. Можно отправляться в путь без гнетущего бремени тревоги и беспокойства.

Он взыскательно оглядел Сидонию с Крестией, бок о бок стоящих у стены.

— Вверяю вам брата. Заботьтесь о нем изо всех сил. А если чересчур утомитесь, найдите себе подходящих помощниц.

Они понимали, что Найл имеет в виду: необходимо подыскать как минимум с полдесятка молодых женщин, соответствующих вкусам Вайга.

— Мой господин намеревается… — спросила было Крестия, но осеклась, заметив, как Найл чутко вскинул к губам палец. Не хватало еще, чтобы о его предполагаемой отлучке проведал кто-то из посторонних. Крестия вспыхнула, поняв, что по неосторожности чуть не выдала своего господина: в комнате все еще находились носильщики и дворцовые слуги. Что интересно: при этом зарделась и Сидония. Получается, между женщинами установилась некая общность ощущений, которая больному пойдет лишь на пользу.

— Благодарю за помощь, — обратился Найл к слугам. — Все свободны.

Люди, непривычные к такой обходительности, неуклюже зашаркали к выходу. За ними подался и Симеон, но Найл жестом его удержал.

— Мне нужен твой совет.

— Рад стараться.

Выждав, когда прислуга удалится за пределы слышимости, Найл произнес:

— Видишь ли, в чем проблема. Едва я выйду из города, как весть об этом неизбежно долетит до лазутчиков Мага. Так вот, что же нам предпринять?

Симеон пожал плечами.

— Если считаешь, что это настолько опасно, не отправляйся в одиночку.

— Это мы уже обсудили! — воскликнул Найл с плохо скрытым нетерпением (Симеон с недавних пор буквально житья ему не давал, настаивая, чтобы в путь они отправились вместе). — Идти мне нужно одному. Но как, по-твоему, убедить всех, что я по-прежнему в городе?

— Ну, допустим, объявить, что ты вынужден временно пребывать у себя в покоях: а вдруг ты в Дельте подхватил какую-нибудь лихорадку?

— Что ж, может, оно и вправду так, — рассудил Найл, однако, подумав, покачал головой. — Но ведь мне временами надо будет и на людях показываться. Что, если найти кого-нибудь с похожей внешностью, обрядить в мою одежду…

В этот момент они поравнялись с дверями в покои Найла. Створка отворилась: шаги заслышала Джарита, его личная служанка.

— Велено же идти спать, — неодобрительно заметил Найл.

— Я подумала, а вдруг вам что-нибудь понадобится.

— Спасибо, Джарита, ничего не надо.

Дверь из гостиной в спальню была открыта, и там на кровати виднелась серая заплечная сума.

— А это что? — спросил Найл.

— Это вам принесла мать. В путь-дорогу.

Найл с Симеоном переглянулись.

— Откуда знаешь, что я собираюсь в дорогу?

— Ваша мать сказала.

Симеон, обхватив подбородок девушки большим и указательным пальцами, впился ей взглядом в глаза.

— Об этом не должен знать никто. Тайна! Поняла?

Девушка поспешно кивнула. Хорошо, что эти слова исходили от самого Симеона: здесь к нему относились с благоговейным трепетом, едва ли не со страхом. С той поры как изобретенная им сыворотка вернула к жизни людей, парализованных паучьим ядом, по городу пошла молва, что он чуть ли не волшебник.

Найл изучил содержимое лежащей на кровати сумы из толстого, на редкость прочного материала, с наплечными лямками и затягивающейся кожаной тесьмой. В ней обнаружился запас еды, завернутый в водостойкую ткань с подкладкой из паучьего шелка. Здесь же находилась фляжка с питьем, а также складной нож и спички. В боковом кармане нашлась та деревянная коробочка с пищевыми таблетками, которая, помнится, досталась ему во время первого визита в Белую башню, в те дни, когда он вынужден был скрываться. В суме обнаружилась и знакомая серебристая трубка размером с флейту, со свернутым в рулон тончайшим и легчайшим одеянием, созданным людьми прошлого для исследователей космоса. Очевидно, памятные реликвии мать все это время бережно хранила у себя. В затянутом ремешком водонепроницаемом подсумке прятался хронометр, изготовленный в городе жуков-бомбардиров, а в мешочке поменьше — компас.

На спинку стула возле кровати был наброшен серый плащ из шелковистой водоотталкивающей материи, подбитый мягкой шерстью карликовых горных овец.

— Получается, мать знала, что ты собираешься в путь? — спросил стоявший рядом Симеон.

Найл кивнул.

— Она может читать наши мысли: мои и Вайга. Если мы хотим связаться издали, то думаем о ней на закате или на рассвете, и она нас видит.

— Прямо-таки видит? В буквальном смысле?

— Ну, не совсем. Да разве в этом дело? Достаточно того, что мы чувствуем ее присутствие.

Симеон первым прошел в столовую. Еду и питье Джарита предусмотрительно оставила на столе. Симеон наполнил бокал золотистым медом, искрящимся в свете масляных ламп.

— Кстати, дочь, когда находится в отдалении, способна передо мной являться.

— Каким образом?

— Тебе доводилось слышать о перемещении духовной сущности человека?

— Что-то не припомню.

— Я имею в виду способность представать перед людьми, будучи при этом на расстоянии.

— Ах вон оно что, — сообразил Найл. — Мне однажды тоже удалось…

— Вот как? — Симеон взглянул на друга с интересом.

— Это случилось, когда я впервые попал в Белую башню.

Симеон был одним из немногих, кому Найл рассказывал о том, что происходило с ним в капсуле времени.

— Я тогда бежал из дворца Каззака. Старец велел закрыть глаза, и я вдруг снова очутился во дворце перед Каззаком и моей матерью.

— И что дальше?

— Попытался заговорить, но вместо этого опять оказался в Белой башне.

— А проделать такое повторно кишка тонка?

Найл лишь пожал плечами.

— Да я, собственно, ничего и не проделывал. Все совершил Старец. Только вот как, я не знаю.

— Зато знает моя дочь, — твердо сказал Симеон.

— А как ей такое удается, не рассказывала?

— Нет. Но вполне может разъяснить это тебе. Я как раз послал за ней Джариту.

Найл плеснул себе меда, но пить передумал: неровен час, разморит.

— Ну а ты на такое способен?

— Куда уж мне.

— А мне и подавно.

— Не скажи. Общаться на расстоянии с матерью — это уже своего рода перемещение духовной сущности.

— Может, оно и так, — согласился Найл, хотя и без особой уверенности.

Подошедшая вскоре Леда отказалась от меда, ограничившись водой. Она без труда прочла вопрос, мысленно заданный ей Найлом.

— Твой брат сейчас спит, а мать дежурит у его постели.

— Вот и славно.

Он задал еще один занимающий его вопрос.

«Отчего, по-твоему, та комната обустроена именно вокруг деревьев?»

— Возможно, для того, чтобы исцелять больных. И лошадям в такой конюшне хорошо.

— Он хочет знать о перемещении духовной сущности, — перешел к делу Симеон.

— Желаешь понять, как оно осуществляется? — спросила Леда, оборачиваясь к Найлу.

Тому стало неловко. Он было думал уклониться от ответа, но взгляд этих спокойных серых глаз вызывал на откровенность.

— Да.

Она повернула ему руки ладонями вверх и пытливо в них всмотрелась.

— А что, все данные налицо. Сильная линия воображения.

— При чем здесь воображение?

— В этом деле всему основа — визуализация.

Найл растерянно промолчал.

— Куда бы ты хотел послать свой дух?

— Сейчас покажу. — Поднявшись, он провел Леду в соседнюю комнату с балконом, что выходит на площадь. — Вот сюда.

— Хочешь, чтобы тебя отсюда было видно?

Ее смекалистость приятно удивляла. Леда ухватывала мысли буквально на лету; ничего не приходилось разжевывать.

— Именно. Но что для этого требуется?

— Давай-ка объясню, как это впервые произошло со мной, — сказала Леда. — Случилось так, что я очутилась вдали от города, ухаживала за больной сестрой. Дома остался отец. Через неделю-другую я затосковала — очень тянуло к своим. И вот как-то вечером, сидя у себя в комнате, я задумалась: а что-то они там поделывают без меня? Живо представила нашу гостиную и вдруг в самом деле ее увидела: вот за столом сидит ребятня, а отец подносит блюдо с бататами. Затем он на меня посмотрел, и вид у него был, скажу я вам…

— Чуть блюдо не уронил! — расхохотался Симеон.

— Я опять оказалась в доме сестры, — продолжала Леда, — но понимала: что-то произошло. А когда вернулась, все — и отец, и дети — в один голос сказали, что меня видели. И с той поры начало получаться.

— Ты видел ее отчетливо? — спросил Найл.

— Как сейчас, буквально наяву. Я подумал, что дочка возвратилась. А она возьми и исчезни.

— Интересно, а это любому дано?

— Было бы желание, настоящее.

— Но… как?

Найл хотя и верил рассказу, но в голове не укладывалось, как такое возможно, во всяком случае для него.

— А ну-ка закрой глаза, — спокойным голосом приказала Леда, и Найл повиновался. — Теперь попытайся представить комнату, в которой сейчас находишься. Тебе в ней знаком каждый уголок. Можешь сказать, какого цвета здесь стены? Глаза не открывай.

— Ммм… желтоватый такой? — спросил Найл неуверенно.

— Открой глаза, оглядись.

Стены, как выяснилось, были синие.

— Опять закрой. Здесь на столике цветок в горшке. Укажи на него.

Найл указал. По команде открыть глаза убедился, что рука направлена не совсем туда, куда нужно.

— Как же ты думаешь визуализировать комнату, которую даже толком не помнишь? Если хочешь перемещать дух, надо всматриваться так, чтобы в памяти засела каждая деталь.

— Когда устал, это непросто… — признался Найл. И тут ему в голову пришла мысль: — Стоп. Кажется, есть ответ.

Он молча прошел в спальню и, порывшись в ящике комода, вынул из-под стопки белья золотистый медальон — округлый, на изящной цепочке, — который на ладони протянул Леде.

— Вот. Зеркало мысли. Мне его дали в Белой башне.

— Для чего оно? — спросила Леда, не притрагиваясь к вещице.

— Фокусирует ум. В первый раз, когда использовал зеркало, я в считанные минуты запомнил план города.

Надев на шею, он под туникой опустил медальон на грудь так, чтобы выпуклая сторона прилегала к коже как раз над солнечным сплетением.

— Сейчас я с его помощью запомню комнату.

И Найл перевернул медальон другой стороной.

Он уже позабыл, насколько болезненным может быть при этом ощущение, если ум утомлен. Сердце на мгновение застыло, вслед за чем учащенно забилось, как после прыжка в ледяную воду.

— Больно?

От Леды не укрылось, что Найл поморщился.

— Немножко.

К ощущению он вскоре приноровился. Все в комнате выглядело теперь более четким, контрастным. Даже свет, казалось, отражался от большего количества поверхностей. Хотя, разумеется, это лишь усилилось персональное восприятие.

Он внимательно оглядел комнату, запоминая детали интерьера. Усилий никаких не потребовалось — куда легче, чем в свое время запомнить карту города. Всего-то надо было приметить несколько предметов и их положение относительно друг друга. Секунда-другая.

— Я готов, — объявил он. — Что теперь?

— Теперь иди назад в спальню и попытайся представить эту комнату. Погаси свет, если так будет сподручней.

Гасить свет в спальне даже не понадобилось. Едва прикрыв глаза, он воссоздал соседнюю комнату так живо, будто сам там находился — налицо каждая деталь. И вместе с тем он пребывал в спальне, а комната смотрелась как бы сама по себе. Что-то было не так, и это удручало.

Тогда Найл припомнил, как с этим обстояло дело в Белой башне. Старец тогда велел ему закрыть глаза. А спустя мгновение он очутился во дворце Каззака. Каким-то образом Старец его туда перенес.

Но ведь Старец — не более чем компьютерный эмулятор. А следовательно, он, Найл, каким-то образом перенесся сам. Вся сила кроется в его собственном уме.

Не успел он это осмыслить, как все произошло само собой. И вот он уже стоял в комнате рядом с Симеоном и Ледой, так близко, что впору коснуться. Ощущалось даже, как тянет легкий ветерок с балкона. Собственное тело выглядело осязаемо плотным — кажется, при желании можно отдернуть штору или закрыть балконные двери.

Занятые разговором Леда с Симеоном его пока не видели. Первой присутствие Найла в комнате обнаружила Леда. Взыскательно оглядев его, она протянула руку, прошедшую через него насквозь.

— Ну вот, получилось, — подытожила она.

Найл победно кивнул, не рискуя, однако, говорить вслух — в прошлый раз, помнится, это привело к тому, что он мгновенно возвратился в свою телесную оболочку. Даже сейчас его странным образом словно тянуло назад. Он уже поддался было, но тут вмешалась Леда:

— Постой!

Судя по всему, его теперешнее состояние было ей вполне знакомо. Пройдя рядом, она отодвинула штору, открыв тем самым выход на балкон.

— Сейчас ты находишься вне тела, и сила притяжения на тебя не действует. Может, прогуляешься по воздуху?

Слова эти она произнесла вслух, но ощущение было такое, будто они передались Найлу в мозг напрямую, как при контакте с пауками. Леда, несомненно, говорила чистую правду. Найл без колебаний ступил на балюстраду балкона и сделал шаг вперед. Вниз он при этом не рухнул, а как бы подвис в воздухе, созерцая под собой плитку тротуара. Здесь он все-таки поддался влекущему зову тела. Мгновение, и вот он уже сидит у себя на кровати.

Повернув под туникой медальон другой стороной, Найл тотчас испытал облегчение. К моменту выхода из спальни усталость бесследно исчезла.

Найл взял Леду за руку.

— Спасибо тебе.

— Теперь ты видишь, каждому под силу перемещать свою душу, — сказала она с улыбкой.

Симеон на это лишь хмыкнул.

— По мне, так уж лучше держать душу у себя в теле.

— Если тебе завтра в путь, то сейчас, наверное, лучше прилечь, — заметила Леда.

Найл покачал головой.

— Никаких завтра. Выходить нужно сию же минуту. Через пару часов рассвет, а я должен уйти незамеченным.

— Тебя все равно разглядят, когда солнце взойдет.

Найл с загадочным видом улыбнулся.

— Дорогу, по которой я пойду, не заметит никто.

В прошлый раз Найл пробирался по этим катакомбам в сопровождении Асмака, начальника воздушного сообщения пауков, и тот телепатически передавал ему свое сокровенное знание подземного лабиринта. А так как память у пауков, по сути, фотографическая, извивы галерей словно бы купались в неярком рассеянном свечении, дающем Найлу возможность «видеть» каменные стены и неровный пол под ногами. Теперь единственным источником света был миниатюрный, хотя и достаточно мощный фонарь, найденный в свое время в ящике с больничным оборудованием, оставшимся еще от прежних, давно покинувших Землю людей. Похожий на белый стержень луч, который можно было регулировать, уверенно распарывал тьму за счет практически вечных ядерных батарей. И все равно промозглая мгла подземных галерей казалась неодолимой.

Найл уже прошел ту часть тоннеля, что была создана людьми, где громадные блоки скреплялись обретшим гладкость мрамора цементом. Теперь он ступал по природному камню, миллионы лет назад проточенному подземной рекой. На серой неровной поверхности то и дело попадались окаменелые следы аммонитов, а отдельные выщербины под ногами указывали, что пол местами искусственно выравнивался.

Он не рассчитывал, что будет так холодно, — в тот раз его согревал контакт с напористым умом паука. Расстояния тоже не казались такими протяженными. Вот уже час как в пути, а шума подземной реки (помнится, она где-то впереди) и в помине нет. Найл зевнул: сказывалась нехватка за истекшие сутки сна. А потому, случайно высветив фонариком подходящее, размером с человека углубление в скальной породе, он решил наконец отдохнуть.

Плащ с подбоем из мягкой овечьей шерсти идеально заполнил скальную нишу. Сразу же дал о себе знать промозглый холод, но терпеть его предстояло совсем недолго. Надо было лишь нажать на кончик серебристой трубки, которую он предусмотрительно достал из сумы. Выпроставшийся кокон — подобие спального мешка — сам развернулся поверх расстеленного плаща, приняв нужные размеры и форму. Невесомая на ощупь ткань вызывала невольное сомнение в своей надежности. Но оно тут же рассеялось, стоило, вжикнув застежкой, забраться внутрь. Предназначенный для астронавтов кокон сразу же окутал тело теплом. Серебристая материя обладала замечательными свойствами: водостойкая, так что любой дождь нипочем, и вместе с тем выводящая испарину; это препятствовало намоканию изнутри во время сна.

Вместо подушки Найл приспособил суму, подложив ее под голову. Не мешало бы подкрепиться, но усталость брала свое. Он выключил фонарик, а едва смежил веки, как глухая тишина повергла его в сон.

Очнулся он из-за смутного неудобства: до тупой боли отлежал на жестком полу плечо. Найл повернулся на спину. А может, его разбудил какой-то звук? Да нет, тишина все такая же незыблемая. Тем не менее он осмотрительно вынул из внутреннего кармана фонарик и, чуть помедлив, включил. В конусе света желтым росчерком мелькнули глаза, и в темноту порскнуло с полдесятка смутных силуэтов. Крысы. Черные долгоносые твари с сапог величиной, обитатели сточных канав. Будучи излюбленным лакомством у пауков помельче, наверху они встречались редко: восьмилапые с легкостью обездвиживали грызунов ударом воли издали, за сотню метров. Укус этих тварей, говорят, ядовит; впрочем, держаться они будут наверняка на расстоянии.

Найл полез в суму и вынул водостойкий мешочек, где лежал подаренный Симеоном хронометр — громоздкий и неуклюжий, зато со светящимися цифрами, и неделю заводить не надо. Ого, уже третий час пополудни. Получается, он проспал не меньше восьми часов.

Найл завел механизм, с усмешкой подметив, что даже от этого тихого звука крысы предпочитают укрыться подальше.

Опершись спиной о стену — насколько позволял ее неудобный угол наклона, — он поискал в суме что-нибудь из съестного. Но, найдя уже сверток с перепелами, вновь разглядел в луче фонарика горящие точки крысиных глаз. Лакомиться дичью как-то расхотелось. Вместо этого Найл достал из коробочки одну из тех коричневых таблеток и положил на язык. У таблетки был медвяный вкус, а когда она рассосалась, по жилам разлилось блаженное тепло, как от рюмки бренди. Он запил снадобье водой из фляжки. Через несколько минут тепло разошлось по всему телу; ощущение такое, будто подкрепился объемистой чашкой горячего супа.

Свернув спальный мешок, Найл поспешил набросить подбитый шерстью плащ: на таком холоде и простудиться недолго. С сумой за плечами он вновь зашагал в темноте, гоня прочь мысли о соблазнах обихоженного дворцового житья.

Вскоре явственно различился негромкий шум: где-то впереди находилась подземная река. Спустя какое-то время ее гул уже полонил, казалось, весь воздух, пробирая инстинктивным чувством уязвимости перед силой, способной в два счета тебя уничтожить: страхом перед неизвестным.

Надо сказать, что накануне вечером Найл наведывался в Белую башню и как следует запомнил карту подземных тоннелей. Тогда же он уяснил, что все эти норы отчасти естественного происхождения, а отчасти рукотворные, созданные людьми во время долгой войны с пауками. По отношению к городу река протекала с северо-запада на юго-восток. Когда-то, в конце последнего Оледенения, весь лабиринт был заполнен бушующим потоком. Однако, согласно карте, речной тоннель постепенно переходил во вполне одолимый маршрут. Источником оглушительного шума оказался десятиметровый водопад ниже по течению. Там же имелась и тропа, которая милях в пяти выходила наружу, во внешний мир. Карты Стигмастера устарели лет эдак на четыреста; хотя, если предположить, что русло реки с тех пор кардинально не изменилось, от них все еще был толк.

Через средней ширины реку был переброшен металлический мост, переходить по нему не было острой нужды, так как тропа шла по ближнему берегу. Чего карта не указывала, так это того, что тропа заводит в низкую сводчатую пещеру, вход в которую напоминал готическую арку. Поэтому Найл был вынужден пригибаться, чтобы не стукнуться головой. Камни под ногами становились все ребристее, так что требовалось быть все время начеку. Даже крысы, чьи хищно поблескивающие глаза неотступно следовали за ним в темноте, постепенно отстали. Должно быть, рев близкого водопада нервировал их так же, как и самого Найла.

Хорошо, что из-за неровности пола он пробирался вперед медленно, пядь за пядью. Внезапно поскользнувшись, Найл инстинктивно схватился за стену. При этом обронил фонарик, отчего на секунду запаниковал: а вдруг потерял. Когда фонарик нашелся, выяснилось, что буквально в нескольких пядях впереди зияет провал, на дне которого, в паре метров, стремится непроглядно черный поток. Кое-как отодвинувшись от гибельного места, Найл присел на пол.

Получается, вода здесь подточила берег, и он обрушился. Полутораметровая брешь отрезала всякий дальнейший путь. Хотя на той ее стороне тропа продолжалась.

Можно, собственно, попытаться обогнуть ее по неровному уступу шириной в ладонь. Но если тот осыплется пли соскользнет нога… А опоры там наверняка нет.

Минут десять Найл сидел недвижно. Что же делать? Можно просто возвратиться домой. Но это лишь означает, что следующая попытка выйти из города наземным путем не укроется от соглядатаев Мага.

Как вариант можно пройти через мост и направиться прямиком к священным пещерам. Но единственный путь наверх оттуда — это отвесная, почти без уступов стена, при одной лишь мысли о которой обмирает сердце.

Еще можно, опять-таки, перебраться по мосту и поискать, нет ли на той стороне какой-нибудь тропы. Хотя на карте ее не значится.

Вообще-то самым здравым было бы взять и перепрыгнуть через брешь. Полтора метра — не такое уж и расстояние. Только вот свод пещеры буквально в паре дюймов над головой, а потому любой удар о камень наверняка смахнет Найла прямиком в воду. Чертовы полтора метра: как высоко надо оторваться от пола, чтобы через них перескочить?

Ну что, рассиживаться смысла нет: мышцы уже закоченели от холода. Но прежде всего надо позаботиться, чтобы снова не потерялся фонарик. В боковом кармане сумки лежал моток бечевы. Отхватив кусок ножом, Найл крепко, на двойной узел приторочил фонарик к запястью. Но и этим не ограничился, бечевкой прихватил его к ремню.

Всё, готово. Суму Найл перебросил через провал, удовлетворенно проследив, как она грузно шлепнулась метрах в пяти от края. Затем, осмотрительно отступив на десяток шагов, разбежался и прыгнул, максимально опустив при этом голову. В момент прыжка из-под ноги вывернулся камень, но не настолько, чтобы ослабить толчок. Приземление вышло вполне удачным, в метре от края. Фонарик, как специально, сорвался с петли на запястье, но грохнуться ему помешал второй кусок бечевки, привязанный к ремню. Между прочим, племянник Симеона Бойд предупреждал: лампочка у фонарика — самая уязвимая часть.

Найл ненадолго присел отдышаться и унять гулко стучащее сердце. При этом решил сжевать еще одну пищевую таблетку — не от голода, а потому что мягкий разлив тепла восстанавливал кровообращение. Получив желаемый эффект, несколько минут спустя он вновь набросил суму на спину и продолжил путь.

Еще сотня-другая метров, и шум воды заметно усилился. К тому же скальная стена слева оказалась буквально сточена потоком. Что неудивительно, ведь раньше уровень воды был здесь куда выше. Найл четко помнил (благодаря медальону карта буквально въелась в мозг), что, прежде чем достичь водопада, тропа еще метров пятьсот идет в непосредственной близости от воды, постепенно при этом сужаясь фактически до ширины ленты.

Через два десятка метров дала о себе знать еще одна проблема. Тропа пошла под уклон, и ее гладкая твердая поверхность начала превращаться в опасный, ведущий к реке скос. Найл снял со спины суму и теперь нес ее за лямки, подаваясь спиной назад, ближе к скалистому склону. Но наступил момент, когда двигаться так стало небезопасно. Отсюда до воды было уже рукой подать, и хорошо различалась ее скорость. Вскипая бурунами вокруг скальных выступов, поток сердито шипел, словно досадуя на препятствие. Стоит оступиться, и уже ничто не удержит от, увы, последнего пути к водопаду, грозно ревущему в отдалении. Луч фонарика показал, что ширины в тропе уже не больше сведенных ладоней, к тому же она идет буквально вровень с водой. Впрочем, дальше, метрах в десяти, она снова в достаточной мере расширяется. Без сумы он, может, и сподобился бы как-нибудь пробраться, цепляясь за камни. Но, во-первых, куда ее девать, а во-вторых, все равно чересчур рискованно. А потому Найл, тягостно вздохнув, с неохотой повернул обратно.

Что и говорить, положение не из веселых: что ни делай, приходится идти на попятную. Карту он помнил четко. Пути из этого лабиринта нет, кроме как по реке или минуя священную пещеру. Все прочие ходы, если верить карте, заканчиваются тупиком. Маршрут через святилище (это если даже решиться на безрассудный штурм отвесной стены) лишь выведет наружу в отдаленной части паучьего города; и что толку? А если не пробраться по берегам реки, то возвращаться придется той же дорогой, что и пришел. На секунду подумалось попросить Асмака или Дравига о помощи. Хотя куда там: пауки воды боятся пуще огня.

Добравшись до знакомой бреши, он опять перекинул через нее суму, а затем прыгнул сам. Получилось мастерски — даже не упал и фонарика не выронил. Дойти до моста хватило нескольких минут. Переправа была наверняка безопасной, но все равно Найл ступал осторожно, сознавая черную стремнину внизу. Между тем из любопытства он посветил в воду и удивился, когда там вскоре мелькнула рыба, а следом еще одна. С гор их, что ли, принесло?

По ту сторону моста, где беловатый камень уступал почти черному граниту, Найл понял, что все не так уж и беспросветно. Течение здесь сточило известняк до того, что от тропы почти не осталось следа. А вот жесткий гранит за истекшие века едва изменился. И хотя люди, прорубавшие в известняке тропу, оставили гранит без внимания, эрозия сработала так, что по нему теперь можно пробираться (что, кстати, незаметно с противоположного берега). В отличие от известняка, гранит реке не поддался, поэтому берег по-прежнему возвышался над водой, лишь временами снижаясь уступами. В одном месте Найл был вынужден пробираться через обрушившийся со сводов каменный завал, а в другом протискиваться сквозь щель, образовавшуюся, видимо, от землетрясения. Но по крайней мере, боязнь, что стены неминуемо приведут его вплотную к воде, оказалась лишней.

И хотя идти приходилось медленно, постоянно отслеживая неровности и трещины в камне, он уже продвинулся на достаточно большое расстояние, поравнявшись в итоге с тем местом на противоположном берегу, где возникла нужда поворачивать вспять. Теперь опасение вызывало лишь то, как бы водопад не подточил скальную породу — уж очень громок был исполинский рев, от которого мурашки по коже.

Внезапно камень под ногами сделался скользким и стала ощутима взвесь мелких брызг. Найл так был поглощен участком пола под ногами, что вздрогнул от неожиданности, когда направил луч фонарика вбок. Взгляду открылась водная стена, которая низвергалась в считаных метрах. Дух захватило, и закружилась голова. Тем не менее он заставил себя остановиться, а луч направить В пучину. Подножие водопада скрывала клубящаяся водяная пыль, влага там словно кипела. Дальше она взвивалась султанами бежевой пены, дробясь скалами на каскады поменьше.

Спускаться было необычайно трудно; на пути то и дело попадались обломки породы. Очевидно, в свое время сюда рухнул фасад скалы целиком, превратив отвесный обрыв в усеянный камнями склон, одолеть который можно было лишь с предельной осторожностью. Водная пыль к этому времени промочила Найла до нитки, и силы истощались.

Уже невдалеке от нижнего края водопада Найл присел на плоский камень, хоть ненадолго вытянуть натруженные ноги. Слегка сузив луч фонарика, направил его на облако водяной пыли и был порядком удивлен, различив между стеной водопада и каменным склоном зазор в пapy метров. На карте этого не было. Из-под ревущего каскада к противоположному берегу уходил ровный, почти плоский гребень; точнее, карниз. На секунду даже подумалось пересечь по нему реку, но мысль об источенном на той стороне известняке удержала от никчемного соблазна. Пусть оно здесь и несладко, но все равно безопаснее; хотя бы опора прочнее.

Когда заклацали зубы, Найл спохватился, что пора выдвигаться. Мысль об использовании медальона для поднятия температуры тела пришлось отринуть. Это заберет и энергию, которую лучше расходовать на то, чтобы за отведенные часы оставить наконец подземелье позади.

По крайней мере, участок впереди уже не был таким щербатым и каменистым; когда-то давно вода, видимо, отшлифовала его на манер наждака. Найл уже так приноровился к грохоту, что больше не обращал на него внимания и шел себе вдоль стремнины как на прогулке. Шум позади постепенно убывал. Этак через полчаса река набрала ширину, а поверхность у нее сделалась гладкой, на вид почти недвижной.

Поравнявшись с необычного вида каменным возвышением (плоское сиденье и спинка, ни дать ни взять стул), Найл не преминул устроить привал. Ходьба разогрела, так что холода больше не чувствовалось. Сев, он прикрыл глаза, ненадолго поддавшись дремоте. Однако, вспомнив про длинноносых крыс, пересилил себя и бдительно посветил вокруг фонариком. Плавно, совсем не похоже на себя прежнюю, текла река. Стены наверху смыкались резными, будто рукотворными, сводами.

Направив луч света на тот берег, до которого теперь было метров двадцать, Найл вновь вынужден был цепко вглядеться. Дело в том, что свет неожиданно отразился от какой-то блесткой поверхности. Найл различил что-то вроде небольшой лодки. Суженный рефлектором в спицу свет, прошив тьму, уперся в объект повторно. Так и есть: перевернутая лодка — на этом расстоянии непонятно, разбитая или выброшенная потоком на берег. Но когда в нескольких метрах обнаружилась другая (кстати, тоже перевернутая), а за ней аж еще три, сам собой сложился вывод: о крушении речи быть не может. Скорее всего, не так давно в этой пещере жили люди, и эти люди курсировали по реке.

Опять стало холодно: давала о себе знать намокшая одежда. Луч фонарика был снова расширен, а привал закончен. Идти оставалось еще примерно милю.

С половину расстояния Найл шел по гладкому красноватому камню вроде песчаника, сумев развить неплохую скорость. Вода в этом месте, можно сказать, постаралась, выточив величаво вздымающиеся силуэты, что придавало пещере сходство с каким-нибудь храмом, колонны которого напоминали красные сталагмиты. И тут луч, в очередной раз пройдясь по сводам и стенам, очертил нечто, отчего у Найла тревожно сжалось сердце. Тоннель вновь сужался в каньон, стены которого нежданно Сходились, образуя горлышко бутылки.

Следующую сотню метров Найл одолевал в надежде найти какой-нибудь альтернативный маршрут. Нечто подходящее, казалось бы, сулило углубление вроде входа в тоннель, куда Найл, шурша камешками, и сполз со I клона. Но на поверку это оказалось всего лишь глубокой, усеянной каменными обломками пещерой с глухой стеной.

С тяжелым сердцем он медленно вскарабкался обратно на склон и берегом побрел к месту, где сходились стены. Там река втекала в неширокую каменную расселину. Все, пришли. Дальше только вплавь.

Уныло сгорбясь, Найл сидел и смотрел на тот берег. Усталость такая, что впору повалиться и заснуть. Но это значит, по сути, смириться с поражением. Да и обратный Путь теперь ох как не близок. А каждый потерянный понапрасну день — вычет из жизни брата. Сама мысль об ином наполняла такой тоской, что он решил наконец воспользоваться медальоном.

Стоило повернуть его внутренней стороной, как самообладание возвратилось. А обновленная сосредоточенность заставила вникнуть, взвесить все надлежащим образом. Не больше полугода минуло с той поры, как он, по сути еще ребенок, вместе со старшими ютился в подземной берлоге, среди пустыни. И вот в одночасье, даже не по своей воле, сделался взрослым. Как правитель паучьего города он совершенно одинок; даже обратиться не к кому, кроме нескольких доверенных лиц вроде Симеона. Пожалуй, в подземном городище у Каззака ему жилось более сносно: там он, по крайней мере, окружен был ровесниками. И вот теперь он, Найл, отправился в странствие, которое вполне может закончиться плачевно. А если возвратиться ему не удастся, будут ли пауки по-прежнему блюсти соглашение? Разве могут они обращаться с людьми как с ровней, если сами стоят в развитии на порядок ниже? Его, Найла, они почитают правителем потому, что он избранник богини. Но стоит этому избраннику безвестно кануть, что тогда?

Несмотря на невеселые раздумья, зеркало мысли все это время заставляло исподволь сознавать их, в некотором смысле, иллюзорность. Давая таким мыслям волю, человек позволяет им расцвечивать свою жизнь в соответствующие тона, ввергая себя в болезненную неуверенность, в самокопание. Найл же негативному тону своих мыслей сейчас не поддавался. Внутри его ровным светом горел некий оптимизм, внушающий, что сдаваться на милость своим эмоциям, по сути, абсурдно. Надо лишь, пусть через силу, отвергнуть разочарованность и жалость к себе, вновь встать на путь действия.

Поднявшись, Найл осветил стены пещеры: нет ли какого-нибудь пути, им неучтенного? А когда убедился, что нет, он лишь пожал плечами и двинулся в обратном направлении.

При этом задумал интересный эксперимент насчет внутреннего состояния. Минуту назад медальон вызвал внезапный прилив оптимизма, раздув огонек скрытой внутренней силы. Теперь Найл, сконцентрировавшись на этом огоньке, взял и намеренно перевернул медальон другой стороной.

Его словно объяла холодная тьма. Но он ей воспротивился. Медальон заставил осознать, что все не так беспросветно, как кажется. Надо лишь внять тому, что ощущение разочарованности и поражения — не более чем иллюзия. И вот усилием воли Найл мало-помалу воскресил в себе ощущение целенаправленности и внутренней теплоты.

Получилось не на все сто, но даже этот ограниченный успех был существенным поступательным шагом. Найл делал сознательную попытку перерасти того мальчугана, что томился по своим сверстникам в Дире. Истинно важным было то, что он учился доверять своему сознательному уму, а не изменчивым думам и эмоциям.

Вслушиваясь, как нарастает гул водопада (вот опять повеяло холодной моросью), Найл вспомнил о карнизе, что ведет на ту сторону реки. И тут в голову пришла еще одна неожиданная мысль: а ведь лодки, должно быть, кто-то туда доставил. Но как? Сверху по течению они прийти не могли: водопад поразбивал бы их вдребезги. Не могли приплыть и снизу: сила течения явно бы этому воспрепятствовала, тут никакой гребец не справится. Тогда выходит, должны быть какие-то иные пути сообщения с внешним миром — тоннели, ответвляющиеся от реки.

Ободренный этой догадкой, он ускорил шаг и уже через четверть часа приблизился к водопаду.

Тут до него дошло, что плащ лучше бы снять. Стоит оступиться и сорваться в реку, как намокшая одежда станет лишь помехой. Поэтому, отстегнув нашейную цепочку, плащ он свернул и упихал в суму.

Карниз тянулся примерно в полутора метрах над кипенью водоворотов. В ширину около метра, причем достаточно плоский, хотя и, понятно, мокрый. Найл вскарабкался на крупный обломок скалы (хорошо, что прочный) и сделал широкий шаг на сам карниз. Тот даже не был скользким. На удивление, и рев водопада был здесь потише: водная стена сама приглушала звук.

За козырьком карниза фонарик высветил трещину в два пальца шириной. И вдруг стало ясно, почему его нет на карте. Как видно, фасад скалы здесь периодически обрушивался и исчезал в бурном потоке, отчего водопад отступал несколько выше по течению. На момент создания карты карниза не существовало, а где-то через полвека его опять снесет течением. При мысли об этом Найл цепко вгляделся в трещину: не раздается ли вширь.

Чтоб сподручней было ступать по козырьку, суму снова пришлось снять и держать на отлете; вот так, впритирку к стене, он и пробирался. Завеса воды с гулким ревом обрушивалась буквально в паре метров от лица. Тем не менее до той стороны Найл добрался без происшествий. Как выяснилось, карниз здесь находится гораздо выше над землей, чем на противоположном берегу. Сбросив перед собой суму, Найл сперва сел на козырек, а затем спрыгнул, страхуясь при этом рукой. Все равно, пентюх, приземлился на четвереньки, да еще и колено ободрал о шершавый известняк.

Чтобы согреться, надо было шагать быстрей; одежда в волосы насквозь промокли от водяной пыли. Поверхность под ногами была сравнительно ровная, так что шум водопада за спиной уже через непродолжительное время стал угасать.

Дорогой луч фонарика исправно чертил по скальной стене в тщетных поисках хода, который уводил бы от реки. Отдельные впадины и неглубокие пещеры были не в счет; признаки ответвления из главного тоннеля по-прежнему не проявлялись.

Шум водопада сошел почти на нет, когда луч фонарика наткнулся на перевернутую лодку. Найл, ободренный признаком цивилизации, взялся осматривать находку. Нос весь разворочен: судя по всему, она на скорости влетела в скалу. Гладкий сероватый материал лодки совершенно не выдавал ее возраста. Лишь приподняв и заглянув внутрь, Найл увидел на дне кусок полуистлевшей веревки.

По соседству лежала лодчонка поменьше. Но и у нее На поверку обнаружилась пробоина в днище.

Он посветил на остальные лодки, что лежали в десятке метров — две из них опять же с пробоинами. А вот третья цела, и можно догадаться почему. Рядом валялась расколотая надвое глыба. Кто-то намеренно выводил плавсредства из строя, пробивая дыры глыбиной. Но та в итоге раскололась сама, и занятие пришлось прекратить.

Неповрежденную лодку Найл перевернул надлежащим образом. Примотанная к носу веревка совсем сгнила; лодка, не исключено, пролежала здесь несколько десятилетий, а то и столетий кряду. Хотя плашка сиденья оказалась в хорошем состоянии. Были даже весла в уключинах, из такого же серого жесткого материала.

По соседству, в небольшом углублении, он различил окаменелые остатки углей. Видимо, в свое время люди устраивали в этом тоннеле стоянку. И понятно, что разбивать лагерь в таком труднодоступном и потаенном месте их вынуждала только необходимость прятаться от пауков.

Кто они были и зачем пытались раскурочить лодки? Причина ясна: они опасались погони. А уходили от нее опять-таки по воде.

Подземная галерея в этом месте была шире и выше. Найл двигался по самой кромке берега до того места, где камень сходил в воду мелкими уступами. Сняв сандалии, Найл пошел вниз. Холодом ожгло так, что заныли ступни. Он осторожно, шаг за шагом, углубился примерно по колено и посветил в середину потока. Река ровно несла ледяные воды, неодолимая в своем течении.

Если по ней сплавлялись во внешний мир люди прошлого, что мешает проделать то же самое и ему?

Единственной альтернативой было бы повернуть вспять и возвратиться в город пауков.

Прежде чем принять решение, надо убедиться, что иного пути нет. Если, пустившись все же по опасной стремнине, он проворонит выход из тоннеля, прибиться к берегу получится уже едва ли.

Наперекор усталости Найл продолжал идти вдоль берега, пристально осматривая стены подземной галереи. Когда минут через двадцать достиг места, где река начинала сужаться, стало ясно, что другого выхода на этом участке нет.

Это и заставило его решиться. Он возвратился к лодкам и спихнул ту из них, которая целая, в воду. Под его тяжестью лодка заскребла днищем, и тогда устроившийся на сиденье Найл толкнулся веслом в камень. Лодка неспешно повернулась и стала выходить на стремнину.

Лишь теперь он осознал проблему, которую вовремя не предугадал. Невозможно грести обеими руками и одновременно держать фонарик. Подумалось было спрыгнуть и как-нибудь приспособить светоч, однако лодка уже успела отдалиться от берега на глубину, равную человеческому росту.

Куда важнее оказалось следить за самим ходом лодки, чем ею править. По крайней мере, направление хотя бы одно. Выросший на суше Найл как-то не задумывался, что лодка естественным образом сама выберется на середину потока, если только не удерживать ее вблизи берега намеренно. А к тому времени, когда он вполне осознал весь напор быстрины, лодку уже вовсю несло так, что и бегом не обогнать.

Он попытался держать фонарик во рту. Несмотря на его миниатюрность (около дюйма в диаметре), делать это было не так-то просто. Одно весло Найл выдернул из уключины: будет чем отталкиваться, если прибьет слишком близко к стене.

Между тем лодка была уже на середине потока. Минуты не прошло, как он уже достиг места, где стены сужались, образуя по бокам две вертикали. По крайней мере, не было намеков на препятствия.

Под туникой Найл повернул к груди медальон. Моментальный прилив сосредоточенного покоя позволил досконально взвесить обстановку. Вместе с тем выявилось и то, что он, Найл, действует, полагаясь исключительно на удачу; так что прибегни он к медальону прежде, чем залезать в лодку, от опрометчивого решения воздержался бы.

По крайней мере, порыв жизнестойкости в данном положении действовал возбуждающе. Стены проносились на такой скорости, что перед глазами мелькало. От неожиданного броска на одном из водоворотов лодка легла на бок, но выправилась так быстро, что Найл даже не успел струхнуть.

Несмотря на бешеный темп, было даже время поразмыслить: почему на карте вдоль потока указывалась по пути к выходу некая тропа? Ломать голову над ответом не пришлось. Вода не всегда стоит так высоко. Сейчас конец года, и от дождей река сильно поднялась. Летней порой она наверняка гораздо мельче, и течение на порядок слабее. При теперешнем полноводье пускаться по пей, возможно, никто бы и не отважился.

Словно вторя этим мыслям, лодка пошла на разгон: оказывается, река здесь направлялась вниз. Течение сделалось таким свирепым, что кипящие у стен буруны шипели, когда лодка мчалась мимо. Не под силу было даже держаться в сидячем положении: Найла вскоре повергло, как от удара; хорошо хоть он ухитрился упасть на колени. Фонарик покатился по днищу; пришлось, изловчась, поймать его и заточить в боковой карман сумы. Вода вольно перехлестывала через борта; неровен час, можно запросто пойти ко дну. Однако строитель лодки толк в своем ремесле знал; даже вспарывая носом волны, полузалитая водой, она держалась на плаву как ни в чем не бывало, словно сделанная из пробки.

Поперхнувшись водой, Найл сквозь пелену на глазах различил впереди смутно забрезживший свет. Однако облегчение сменилось тревогой, когда до него дошло: свод подземелья становится таким низким, что выход смотрится не более чем щелью, способной попросту расплющить утлую скорлупку. Но не успел он и глазом моргнуть (а не то что испытать облегчение), как лодка пулей вылетела из подземелья. Резанувший свет на мгновение ослепил. Проморгавшись, Найл увидел, что река вокруг разлилась, а берега окаймляет растительность.

Желание было одно: скорее на сушу. Найл машинально ухватился за торчащий над водой сук дерева, но тот обломился, а он сам чуть не вывалился из лодки.

Следующую сотню метров река продолжала расширяться, быстро смиряя свой строптивый нрав. Вместе с тем лодку за это время отнесло от берега на достаточно большое расстояние. Дальше река снова сделалась уже. Найл изготовился поймать первое корневище, какое только подвернется. Он так сосредоточился на береговом склоне, что спохватился, лишь когда течение понесло лодку к очередному водопаду — небольшому, метра полтора. А между тем, если не зевать, можно притормозить о скальную глыбу посреди потока. Но лодка уже летела с обрыва стремглав, а вместе с ней и Найл, вниз головой. Стукнулся затылком обо что-то твердое и ощутил напоследок, как в рот и нос хлынула вода.

А потом в мозгу словно разбили лампочку.

Он лежал вниз лицом; в голове будто кто махал кувалдой. Вмиг набежала тошнота, и желудок задергался в спазмах, но наружу вышла лишь вода, которой Найл успел наглотаться.

Вот его вроде, подхватив под руки, поволокли через прибрежные заросли, но изнеможение было такое, что происходящее даже не вызывало любопытства. Тошнота начала постепенно отступать, сменяясь отрадной прохладой. Найл усилием воли открыл глаза, но лишь сообразил: со зрением что-то не то. На него смотрело лицо, но не привычное, а как будто отлитое из стекла или же высеченное изо льда. Недолго помаячив, личина словно истаяла в воздухе.

Молотобоец в черепе унялся, но удар о камень, судя по всему, был действительно нешуточным. Впечатление такое, что досталось и спине. В вернувшееся сознание почему-то втемяшилось, что из беды Найла выручил жук-бомбардир. Постепенно это впечатление произвольно перетекло в подобие сна, где фигурировали какие-то деревья под водой.

Открыв глаза вдругорядь, он различил над собой густую листву и понял, что лежит на спине под сенью дерева. Медальон выпростался из-под туники, и Найл поспешно закинул его обратно, причем не той стороной.

Внезапная боль надавила на глаза так резко, что он чуть не вскрикнул.

Справа от себя он уловил движение, но когда повернул голову, в очередной раз сделал вывод, что зрение ему изменяет. Глазам представали не четкие контуры, а лишь зыбкие, размытые очертания, как дым от костра. Но ощущения опасности не было, и это обстоятельство позволяло спокойно прикрыть веки. На этот раз забвение являло собой нечто большее, чем обычный сон.

Очнулся он от неприятного ощущения: мокрая одежда липла к телу. Стоило шевельнуть головой, как резкая боль заставила стиснуть зубы. Потянувшись, Найл осторожно коснулся затылка. Затылок, разумеется, саднило, а на пальцах виднелась кровь. Судя по небу в просветах леса, день клонился к закату. Найл кое-как сел, попутно обнаружив, что голова его все это время находилась на подобии подушки; к окровавленным волосам пристал сухой листок. На расстоянии, где-то в сотне шагов, немолчно шумела река. Кто-то определенно оттащил его от воды и предусмотрительно нагреб под голову листьев. Все указывало на какое-то разумное существо, причем благорасположенное. Но где он, этот загадочный спаситель?

Секунду спустя, уловив краем глаза постороннее движение, он повернул голову и вскрикнул. Что неудивительно: представшее перед глазами было настолько диковинным, что прямо-таки ввергало в оторопь. Существо напоминало человека, по крайней мере сложением тела, но контуры его были такими размытыми, такими неопределенными, что невольно возникал вопрос, а все ли в порядке со зрением. Силуэт постоянно менялся, словно ему невмоготу собраться в фокус. Когда Найл уже смирился с мыслью, что незнакомец действительно полупрозрачен, как будто бы сделанный из воздушного желе, лицо v того достигло, можно сказать, прочности, вновь обретя сходство со льдом или стеклом. Остальное же тело казалось почти невидимым, как будто голова плавала в воздухе сама по себе.

Найл испытал даже подобие облегчения, когда цвет существа сгустился до иссиня-зеленого и появилась возможность рассмотреть все тело. Сразу стало понятно, что это все-таки не человек. Лоб был вне всякой пропорции С остальным лицом — вдвое больше, с дыркой по центру вроде рта. Черты в целом напоминали не человека, а скорее обезьяну с широченными ноздрями, обвислый же губастый рот придавал сходство с рыбой. Огромными, в полголовы, были и уши (мочки у которых отсутствовали), образуя над плечами одно целое с шеей. Глаза-буркалы с коричневыми крапинками делали создание похожим на какое-нибудь ночное животное. Худое тело перевивали узловатые мышцы, так что руки-ноги смотрелись живой иллюстрацией к какому-нибудь пособию по анатомии. Окрас у существа постоянно гулял между зеленым и синим; впечатление такое, будто зыбкое постоянство цвета достигается усилием воли.

Секунду спустя Найл ощутил в голове странное, почти на болевом пороге, высокое посвистывание в сопровождении сухого, тоже неприятного треска, от которого хотелось поморщиться. Прошло немного времени, прежде чем Найл понял: с ним пытаются установить контакт, только вот мысль находится как бы на другой волне.

Превозмогая дискомфорт, Найл сиплым голосом спросил:

— Ты можешь говорить?

Ответом была внезапная перемена окраса с зеленого па мерцающий коричневый, что Найл инстинктивно истолковал как выражение отчаяния. Открылось отверстие в огромном лбу. При этом оттуда хлынул звук столь громкий, что у Найла как будто заложило уши. Этот звуковой напор можно было сравнить разве что с высоким шумом ветра в купах деревьев. А так как извлечь нечто подобное по громкости никакому зеву не под силу, то напрашивался вывод: здесь не обходится без телепатии. Либо этот крик полностью чудится Найлу, либо он усилен мозгом незнакомца.

Тут до Найла дошло, что они уже не одни. Из густеющего сумрака выбралось с полдюжины таких же существ, которые смотрели на нежданного гостя с нескрываемым интересом. Они тоже были полупрозрачны и то и дело исчезали, частично или почти полностью. Найл интуитивно понимал, что первый из его новых знакомых выказывает исключительное почтение уже тем, что старается удерживаться «наяву», а не впадает в естественное для себя состояние прозрачности.

Было ясно, что существо пытается разговаривать, но на некоем запредельно чужом, недоступном людскому восприятию языке. С мозгом Найла периодически что-то происходило: в ушибленной голове то и дело стреляли спазмы, а в ушах возникало глухое гудение.

Он пытался передавать мыслительные образы, как при общении с пауками. Это вызывало продолжительные паузы, словно прозрачные существа пытались вникнуть в то, что Найл им говорит, — несомненно, все незнакомцы пребывали меж собой в непрерывном контакте. Затем в голове начинало гудеть, но на слегка иной ноте, будто бы существа экспериментировали, пытаясь звучать более доходчиво.

Что озадачивало (и слегка обескураживало), так это явное отсутствие более глубинного уровня обмена информацией. Когда между собой общаются люди, создается особая атмосфера — каждый ожидает дальнейших слов от собеседника. И только если участники разговора враждуют, атмосфера «вслушивания» отсутствует; это можно объяснить неприязнью или подозрительностью. В данном же случае «вслушивания» не было вовсе; возможно, эти желеобразные создания были просто одушевленными механизмами.

Даже с пауками и жуками-бомбардирами Найл достаточно быстро освоил ощущение чуткой готовности к контакту, что тоже сродни слушанию. Должно быть, эти полупрозрачные создания нисколько не похожи на те формы жизни, с которыми ему доводилось сталкиваться.

Очередной сопровождаемый гулом спазм оказался таким болезненным, что Найл, судорожно вздохнув, уткнул лицо в ладони. На затылке проступила влага — он сообразил, что опять засочилась кровь.

Существо отреагировало незамедлительно, жестами призывая Найла встать. Он так и сделал — осторожно, побаиваясь очередного спазма, — и прислонился к дерену. По-прежнему одолевал соблазн потереть глаза: силуэты вокруг так и мерцали, поминутно возникая в поле зрения и снова теряясь. Видимо, это отчасти из-за того, что они перенимают цвета предметов, находящихся сзади: деревьев, кустов, даже гаснущего неба. Подумать только, хамелеоны-гуманоиды!

Первый из них (теперь Найл не сомневался, что это вожак) повернулся и стал смещаться в сумрак подлеска. Найл нетвердой походкой тронулся следом, но почти тут же, запнувшись о корень, упал на четвереньки. Пока поднимался, все уже скрылись из виду. Пронзила тревожная мысль, что его бросили. Поэтому было донельзя приятно увидеть, что старший его дожидается, едва различимый на темно-зеленом фоне.

Словно бы осознав взволнованность гостя, спустя мгновение «хамелеон» начал менять цвет — сперва на более светлый оттенок зеленого, затем на желтый, отчего стал виден вполне ясно. Перемещаясь среди деревьев, он еще и менял форму, подобно огоньку свечи. Кстати, вот что странно. Если человек-хамелеон способен считывать мысли, то почему не улавливает их, когда пытаешься с ним связаться телепатически? Ответ напрашивался: уяснять они не могут именно мысли. Иное дело эмоции — тревога или облегчение.

Пробираться по чащобе, особенно в теперешнем состоянии, было не так-то просто. Даром что провожатый двигался не быстро, земля под ногами была неровной. То и дело Найл спотыкался о корни и сломанные ветви (видимо, по лесу пронеслась буря) или скользил по наносам палой листвы. Голову по-прежнему сдавливало, а когда по затылку заехала невзначай отогнутая ветка, опять пошла кровь.

Но прежде чем Найла покинули последние силы, он выбрался на просторную поляну, где посередине лежал громадный, обвитый плющом древесный ствол с растопыренными корневищами, точно щупальца у какого-нибудь монстра. Здесь ненадолго остановились, и Найл рад был присесть на корень, чтобы хоть как-то восстановить силы.

За поляной путь пошел вверх. С полсотни метров приходилось буквально продираться через подлесок. И все это время впереди, помаргивая, светился яркой свечой силуэт — как нельзя кстати, учитывая, что уже совсем стемнело. Неожиданно он остановился, повернулся и жестом поманил к себе, а затем, пригнувшись, нырнул в какой-то завал и скрылся. Найл, пробравшись осторожно следом, оказался в низехоньком ходу, где к тому же ни зги не видно. Хотя, приглядевшись, он различил неяркий свет; «хамелеон», согнувшись в три погибели, по-прежнему двигался впереди.

Дождавшись, когда он выпрямится, Найл последовал его примеру. Теперь можно было идти в полный рост. Впрочем, проход был узковатым, а в одном месте пришлось спускаться по неровным ступеням — судя по всему, естественным углублениям в породе. Поскользнувшись и в очередной раз шлепнувшись, Найл лишь сокрушенно подумал о фонарике, лежащем где-то на дне реки.

Путь на ощупь пролегал через подземный ход, стены которого были частично из камня, частично из грунта. Земляным был и жесткий пол.

Вскоре проход расширился; во всяком случае, руками до стен уже не дотянешься. Выше стал и потолок — видимо, они вошли в какую-то пещеру. Догадка подтвердилась, когда под ногами зашелестела сухая листва. Улучшилась и видимость: свечение человека-хамелеона можно было уже сравнить с полной луной, озаряющей невысокое помещение, которое заканчивалось покатой стеной из скальной породы. Длившееся считаные секунды желтоватое сияние так же неожиданно погасло; воцарилась непроглядная тьма. Очевидно, это произошло не без цели: хозяевам хотелось, чтобы гость освоился с местом.

В этой темноте Найл сел, прислонясь к стене, покрытой, как оказалось, толстым слоем бархатистого влажноватого мха. Было невыразимо приятно дать отдых занемевшим ногам. Хотя сидеть на холоде, в намокшей одежде удовольствия было мало, да и усталость давала о себе знать.

Так Найл безропотно просидел минут двадцать, согреваясь собственным теплом и чувствуя, как боль постепенно отливает от головы. Тут кто-то тронул его за плечо, вслед за чем втиснул в руки каменный сосуд — что-то вроде кувшина без ручек. Этот же невидимый спутник, приподняв посудину, коснулся ею губ Найла — дескать, пей. Тот, накренив кувшин, пригубил водянистой жидкости с легким привкусом земли. Там плавали былинки; должно быть, это влага с точащихся каплями мшистых стен. Хотелось не только есть, но и пить, поэтому Найл приложился как следует.

Дело обернулось не просто утоленной жаждой. Тьма вскоре сделалась не такой уж и непроницаемой. От стен теперь исходил неверный зеленоватый свет, в котором отчетливо виднелись все, кто находился в пещере. Здешние обитатели тоже слегка флюоресцировали. Более того, они утратили свою обычную прозрачность и смотрелись вполне осязаемо (видимо, чувствуя себя на своей территории в безопасности, они не видели надобности и в самой прозрачности). Несколько зловещим казалось то, что по пещере они перемещаются в полной тишине.

У всех были такие же, как и у провожатого Найла, неестественные лица, с такими же большими ноздрями и ушами. Лбы по размеру варьировались, как и похожие на рты органы — и в то время как «обычные» рты открывались разве что для питья, дополнительные, на лбу, были странно подвижными, даже выразительными. Они то и дело размыкались и смыкались, что придавало этим гуманоидам невольное сходство с рыбами.

Большинство хамелеонов время от времени прикладывались к тем самым сосудам. Кувшин Найла был предусмотрительно поставлен рядом на пол, в гущу листвы. Видимо, хамелеоны вряд ли так налегали бы на питье, если б хотели только утолить жажду. Найл из любопытства поднял сосуд и сделал еще один крупный глоток. Свет вокруг снова как будто стал ярче. И хотя не было ничего, напоминающего опьянение, как от меда или вина, холод вроде отступил — в смысле, с ним вполне можно было уживаться. Тепло, пожалуй, действовало бы здесь даже угнетающе. Найл коснулся своего лица: холодное, как у трупа. Однако при этом холод ощущался так же отрадно, как обычно ощущается тепло.

Обнаружилось и кое-что еще. Эти странные создания совсем не были подвержены духу бесшабашного веселья. Напротив, все они выглядели необычайно задумчивыми. Что, кстати, очень отличало их от людей. Из всех соплеменников, кого Найл знал лично, можно было по пальцам перечесть любителей погружаться в свои мысли — нy, разве что изредка, когда обстоятельства вынуждают. Счастье, по представлению людей, как раз в том, чтобы поменьше думать. Что не мешает им, кстати, чтить своих великих философов, считая их поистине выдающимися представителями человеческого рода.

И вот еще что выяснилось: благодаря этой мутноватой жидкости он получал удовольствие не только от холода, но и от голода. Казалось бы, парадокс — и вместе с тем, если вдуматься, обычное удовлетворение от приема пищи притупляет чувства. Что являет собой противоположность чуткости ума, одной из важных составляющих счастья.

Собираясь сделать еще глоток, Найл вдруг приостановился, а затем и вовсе поставил сосуд. Что-то происходило с ним. И не потому, что питье оказывало действие сродни вину или меду. Наоборот, эффект получался обратный. От вина сердце разгоняется, а человек постепенно проникается бесшабашным весельем. От этой же жидкости с земляным привкусом росло ощущение тишины. Четверть часа назад Найлом владела усталость. Теперь она сошла на нет, уступив место глубокому спокойствию — такому, что не ощущалось даже биение сердца. Словно бы он очнулся после долгого сна, восстановившего все силы.

До него стало доходить. У себя в паучьем городе, возвращаясь вечером во дворец после долгого дня, занятого организацией ремонтов или разбором тяжб между членами Совета, он обычно бросался на кучу подушек, а служанки спешили принести еду и питье, чтобы их господин расслабился. Но он себе это позволял до известного предела. Восполнив запас энергии, он наслаждался общением с Вайгом или Симеоном или коротал время с матерью. Чрезмерная расслабленность вызывала лишь зевоту.

Сейчас было по-иному. Эта релаксация была подобна разрыву пут, препятствующих кровообращению; как будто бы кровь опять естественным образом устремилась к конечностям. Ощущение едва не на грани болевого.

Что-то подобное он почувствовал единожды, когда дома у Доггинза, в городе жуков-бомбардиров, лежал в постели. В тот миг энергия богини пробудила утренние цветы, заставив их вибрировать подобно сонму крохотных колокольцев. Но то ощущение вскоре закончилось сном. Теперь же процесс исподволь наполнял бодростью и несказанным любопытством к тому, что последует дальше.

Размышляя обо всем этом, Найл заметил движение на другом краю пещеры, люди-хамелеоны там входили и выходили через проем в стене. Вскоре ему протянули деревянную чашку с какими-то кореньями. Осторожно надкусив, он не без удовольствия отметил приятную хрусткость корня, который к тому же легко было жевать. Такого он еще не пробовал. Во дворце Найл отведал множество овощей и фруктов, о которых раньше не знал даже понаслышке; до прибытия в паучий город он и яблока-то не видел.

Пожевывая, он пытался сравнивать вкус с другими, уже известными растениями: сельдереем, сладким укропом, морковью, репой, картофелем, огурцами; айвой, гуавой, даже кокосом. И тут поймал себя на необычном ощущении. Вкус его, Найла, как будто поглотил, отчего он утратил понимание того, кто он есть и что вообще здесь делает. Стоило переключить на что-нибудь внимание, как оно тут же словно соскальзывало и затем плыло налегке, подобно воздушному шару — само по себе, без привязки к чему-либо. Ощущение не лишено было приятности.

Не укрылось и вот еще что: пока обитатели пещеры ели, как водится, ртами, губы их зевов во лбу продолжали шевелиться. Стало вдруг ясно, отчего у людей-хамелеонов два рта. Первый служил для приема пищи, второй — для общения. При этом из «верхних» ртов не исходило ни звука, хотя по движению губ было предельно ясно: между ними налицо некий бессловесный контакт, сродни человеческому языку.

В этот момент случилось нечто, отчего Найл изумленно застыл. Буквально в паре метров от места, где он сидел, из потолка спускалось некое источающее свет существо; спускалось будто через отверстие. Вместе с тем нa отверстие там не было и намека: свод потолка проглядывал сквозь мреющую дымку вполне явственно. Цвет у создания был желтоватый, а форма округлая, с полметра в поперечнике. Из туловища торчали миниатюрные ворсистые щупальца, помахивающие на манер корявых ножек. Вот создание прошло сквозь потолок пещеры целиком и с мягкой плавностью пузыря продолжило неторопливо снижаться. Достигнув сухой листвы на полу, оно при ударе чуть качнулось, вслед зачем беспрепятственно двинулось дальше вниз. Последнее, что ухватил взор Найла, прежде чем удивительный пришелец исчез в полу, было подобие желтого волокнистого вихра на его голове.

То же самое происходило по другую сторону пещеры. Проникший через потолок пузырь желтого света с волосатыми жгутами-щупальцами угодил прямо на голову одного из хамелеонов и, отскочив словно мяч, прошел сквозь пол и был таков.

Найл снова отгрыз кусочек корня, отметив, что по-прежнему не удается сопоставить вкус ни с одним из известных. Он явно более резок — как лук по вкусу резче, чем картофель. Но это, пожалуй, единственное, что поддавалось констатации.

И опять, стоило сосредоточиться на этом, понимание собственной идентичности оказалось словно поглощенным. Он сам становился вкусом того, что ел, — ощущение вполне сродни выходу за пределы собственного тела.

Продолжая пожевывать корень, он оторопело наблюдал, как из противоположной стены проступило еще одно щупальце, напоминающее пушистый кошачий хвост зеленого цвета. Щупальце плавно колыхалось, вроде водоросли в струях течения. Вот оно распушилось на десяток других «хвостов», похожих на длинные волокна все той же водоросли. Образовавшиеся охвостья тоже разделились, те разветвились в свою очередь, и так продолжалось, пока щупальце не превратилось в дымку зеленоватого свечения, которая, крутнувшись мелким султанчиком, истаяла.

Найлом овладело подозрение, что странные эти сущности — порождаемая угощением иллюзия, видимая ему одному. Он решился на эксперимент. Порывшись в чашке, остановил выбор на зеленом кусочке в форме кубика. Он был жестче остальных, а по вкусу кисловатый, похожий на какой-то фрукт. Стоило Найлу сосредоточиться до момента, пока самоидентичность не «поплыла», как воздух заполонили некие пурпурные ромбы, нисходящие тихо, подобно осенним листьям. Мягкие, словно живые, они извивались с ленивой грацией, как языки огня. Один такой приземлился Найлу на ладонь, оказавшись до странности холодным, словно снежинка.

Впечатление было такое, будто съедобные коренья работают вроде наркотика, с той разницей, что воздействие их приходится на состояние сверхчувствительности. Каждый из них как бы стремился поговорить с Найлом, донести что-то своим, присущим именно ему голосом.

Один из кореньев и впрямь напоминал сельдерей. Когда Найл взялся его жевать, ничего этакого вначале не происходило. Но вот обнаружилось, что торчащий из потолка бурый древесный корень тихо светится пульсирующим голубоватым светом. Когда Найл, приподнявшись, в него вгляделся, стало видно, что на поверхности корня кишат малюсенькие верткие личинки, источающие едко-синий свет. Они, похоже, были неотъемлемой частью своего местообитания. Но стоило присмотреться к личинкам, как они попросту исчезали, оставляя глазу лишь облепленный бурой землей корень; впрочем, они тут же вновь объявлялись во всей красе, если не приглядываться.

С обновленным любопытством Найл поднес ко рту очередной кусочек угощенья. При этом, жуя, он сфокусировался. Ожидая привычное уже головокружение, предшествующее потере идентичности, невзначай обратил внимание на пульсирующий сгусток лазоревого света — точнее, на то, как тот снова и снова будто выворачивается наизнанку. Поскольку Найл был вне собственного сознания, пульсирующий сгусток сохранялся в поле зрения. Вдруг к сгустку подплыл один из тех желтых шаров и, метнувшись, хищно сглотнул — так крупная рыба хватает креветку.

Ближе к донышку чашки лежали кусочки поменьше, некоторые буквально с ноготок. Интересно, а если запихать в рот с полдесятка — возникнет разом с полдюжины галлюцинаций?

О безрассудной поспешности пришлось тут же пожалеть. Не начав еще жевать, Найл попал под такой сонм странных ощущений, что его буквально оглушило, а сознание скакнуло в недосягаемую даль. Ум тотчас опустел и умолк. Напрочь стерлось всякое понимание того, кто он и где находится. Все равно что подвиснуть в белой пустоте.

Через несколько минут сознание возвратилось, и Найл обнаружил вокруг себя неимоверное разнообразие текучих полупрозрачных тварей — стольких размеров и оттенков, как будто он вдруг окунулся в полный живности аквариум. И все эти живые порождения были такими яркими и рельефными, что всякое подозрение насчет иллюзорности рассеивалось само собой. Они несомненно существовали, были частью той реальности, которую человеческие органы чувств обычно игнорируют. То же самое касается пещеры, в которой он сидел, и нависающей над ним толщи. Стало вдруг очевидно, что она исполнена вибраций — вибраций древесных корней и беспрерывно преображающей почву плесени, и червячков, личинок и микробов, которым плесень дает жизнь, и даже бесплодной глины и камней.

Достигая определенного пика интенсивности, эти вибрации преображались в крохотные синеватые пузырьки, которые, всплывая в воздух, льнули к ближайшим материальным предметам. Особая тяга у них, похоже, была к покрывающему стены пещеры буроватому лишайнику, куда они налипали подобием переливчатой синеватой изморози. Иногда пузырьков становилось так много, что они срастались в пузырь покрупнее, каковой пузырь плавно откочевывал прочь. Это, инстинктивно догадывался Найл, были простейшие формы жизни. Когда он из любопытства прикоснулся к особо крупному пузырю, тот лопнул, а палец ощутимо кольнуло электричеством.

Тут Найл понял, для чего хамелеоны дали ему на пробу свой сок земли и коренья. Им хотелось донести до гостя, что он живет в мире, изобилующем формами жизни, которых он обычно не сознает.

Почему же он прозревает мир вглубь несравненно слабее, чем обитатели этой пещеры? Ответ был очевиден: потому что ум его находится в беспрестанном неистовом движении. Он словно всадник на бешено скачущем коне, и для этого седока проносящийся пейзаж не более чем лента сливающейся ряби.

Самой наглядной иллюстрацией был бы, наверное, хронометр, лежащий теперь на дне реки. Помнится, получив от Дориона — лучшего механика в городе жуков — эту вещь в подарок, Найл подолгу сидел, следя за неторопливым движением секундной стрелки по циферблату. Если присмотреться к минутной стрелке, различалось, что и она ползет. А вот часовую отследить не выходило почти никогда: внимание утомлялось от такого нудного занятия.

Тут до него внезапно дошло: хамелеоны, даром что не глядят в сторону гостя, все как один чутко сознают его присутствие. Они резонируют с умом Найла и улавливают все, что он думает и чувствует с той минуты, как приступил к еде.

Сделалось как-то неловко, все равно что на людях разговаривать с самим собой. Но это вскоре прошло. Найла вовсе не подслушивали. Они просто читали его разум — точно так же, как он мог считывать их мысли. Причем во время этой процедуры он, Найл, казался им таким же странным и диковинным, как и они ему. Их зачаровывала сама способность его сознания действовать прямолинейно, напролом — у них не укладывалось, к чему такая жесткая концентрация и поспешность. Для них он был существом, чья жизнь мчится в темпе, от которого попросту голова кругом.

Теперь, когда Найла удалось умерить до их собственного темпа, он понял, что этого они пытались добиться с того самого момента, когда вытащили его из реки. В противном случае — пока ум его не достигнет определенной точки расслабленности — установить с ним контакт было бы просто невозможно. Теперь же, по достижении глубинной релаксации, обратная связь получалась, потому что он разделял неторопливый, непринужденный ход их сознания.

И вот что примечательно. Пребывая с ними на одной волне, Найл мог теперь видеть в темноте, так что пещера представала буквально как при дневном свете. Более того, все вокруг смотрелось достовернее, насыщенней. И дело не только в том, что краски стали ярче — просто все сделалось на порядок реальнее. Он понял, что видит мир глазами хамелеонов, а они естественным образом воспринимают окружающее на порядок интенсивнее и внятнее, чем делал бы это Найл, опираясь на свое восприятие.

Открылось и еще кое-что — а именно: почему в мире так непросто существовать. Все время, сколько Найл себя помнил, он жил со смутным ощущением того, что человеческой жизни присуще нечто странное, неизъяснимое. Будто кто-то произвольно создал некие правила, а объяснить их забыл. И вот теперь открылось: все оттого, что в жизни человека фактически отсутствует добрая половина реальности, а именно та ее часть, что открывается лишь за этой самой точкой глубинной релаксации.

Глядя на удивительных обезьяноподобных существ, Найл сознавал, что связь с ними столь же четкая, как если бы они изъяснялись словами. Точно так, как люди могут общаться посредством улыбки, подмигивания или даже шевеления бровями, эти гуманоиды разговаривали наглядными образами. Это был язык на самом сокровенном уровне, прямой эквивалент значения. Протекал он гораздо медленнее, чем людская речь, но и речь в сравнении с ним была гораздо примитивнее; можно сказать, па первобытном уровне.

Первое, что уяснил Найл, — это то, как у хамелеонов протекает жизнь. Ритм их сознания, по сути, совпадал с ритмом Земли и всего, что на ней произрастает — деревьев, трав, мха.

Это означало, что им почти неведомо чувство опасности. Начать с того, для врагов они невидимы. Как и пауки, хамелеоны наделены колоссальным терпением. Но в отличие от пауков, у них нет необходимости охотиться. Безмолвный покой им в удовольствие. Ничто их так не очаровывает, как дождь: он невыразимо драматично струится с небес и питает землю, давая ей для жизни новые силы. А, скажем, водопад, в котором Найл чуть не утонул, для них был бы подобен фееричному зрелищу, где перед глазами проплывает вся жизнь. Вот почему Найла спасли так быстро: они как раз занимались своим излюбленным времяпрепровождением, глядя, как вспенивается вокруг камней вода. Они частенько простаивали так от рассвета до сумерек.

Но кто они? Откуда вообще взялись?

Ответ в целом оказался для усвоения непрост. По словам этих существ, они были гораздо старше человека и жили на Земле еще задолго до того, как здесь появились его первые предки. Людям они, вероятно, известны как духи природы.

Получив соответствующий инсайт — каково это, быть духом, — Найл буквально поперхнулся от охватившего его ощущения безграничной свободы.

Но почему они в итоге решили принять твердое, материальное обличье?

Все потому, что произошло роковое событие. Сама энергия Земли видоизменилась, став более тяжелой и многообразной.

Найл понял, что здесь имеется в виду: Великую Перемену привнесла своей энергетикой богиня. Но зачем все-таки принимать форму твердых тел?

Последовавший тут же ответ был таким очевидным, что Найл устыдился своей недалекости. Быть духом означает быть безгранично свободным. Однако твердая форма подразумевала куда более глубокую удовлетворенность: всю невероятную, многообразнейшую реальность мира материи — рек и гор, рассветов и закатов.

Найл продолжительное время вбирал этот ответ, давая себе вкусить все богатство насылаемых образов. Что, впрочем, неизбежно привело еще к одному вопросу.

Если у хамелеонов нет врагов среди людей или хищных животных, то почему они предпочитают оставаться невидимыми?

Ответ всколыхнул мнимую безмятежность. Получалось, что Земля полна опасных и злых сил, от которых никто не защищен наверняка.

Поскольку ответ посылался напрямую, сердце у Найла тревожно екнуло. Мелькнула мысль, что они имеют в виду Мага. Но встречный вопрос на этот счет остался без ответа; судя по всему, ни о каком Маге они не слышали.

Тогда что это за злые силы?

С несвойственной для хамелеонов внезапностью их предводитель встал. А когда он передал, что Найлу надо проделать то же самое, стало понятно: гостю собираются предъявить ответ на его вопрос.

Распрямившись, Найл обнаружил, что конечности, вопреки ожиданию, почти не затекли. Удивляло и то, что, хотя в пещере стоял прежний холод, одежда полностью просохла. Шишка под колтуном набухших кровью волос и та исчезла; в этом он убедился, проведя рукой по затылку. Должно быть, вода подземелья обладала какими-то целебными свойствами.

Вслед за своим провожатым Найл из пещеры прошел через небольшую арку в помещение, которое принял за подобие кухни. На самом деле это оказался вход в другой тоннель, уходящий круто вниз. Внимание Найла привлекли своим видом несколько деревянных бочек, хранящихся в специальных нишах, — а именно привлекли насыщенным, глубоким цветом древесины. Найл лишь потом сообразил, что цвет у них, собственно, не отличается от обычного. Просто общее с его новыми знакомцами восприятие придавало всему дополнительную степень реальности.

Фактически все изменилось — не вокруг, а в нем самом. За время, проведенное в пещере (не больше двух часов), Найл словно перестал быть собой. Себя он видел глазами хамелеонов. Он как будто плыл по воздуху над своим собственным телом, сам для себя сделавшись незнакомцем.

Помнится, в подземелье он входил с тяжелым сердцем, подозревая почему-то неладное. Теперь же он ощущал себя ничуть не хуже какого-нибудь барсука или кролика, а толща земли над головой воспринималась как нечто само собой разумеющееся, под стать небу.

Надо сказать, ощущение в этом тоннеле было совсем иное. Создан он был не людьми, но кем-то явно разумным: в грунт для укрепления были тщательно вделаны камни. Пока шли, у Найла вновь и вновь возникала мысль, что со стен на него взирают лица — отрешенные, нечеловеческие, — сознающие его присутствие.

На протяжении мили тоннель постепенно снижался, после чего выровнялся, раздавшись при этом в ширину и глубину. Здесь Найл столкнулся с одним загадочным явлением. В потолке виднелась трещина, через которую сочилась вода, совсем как из прохудившейся крыши. Обратив внимание на сверкающую чистоту струй, Найл вдруг понял, что это не вода, а жизненная сила, образующая слой вроде той синеватой изморози, что оседала на буром лишайнике пещеры. Здесь она скапливалась во впадине на полу, образуя большую лужу.

Шагнувший туда человек-хамелеон остановился так, что струйка жидкости попадала ему на голову, и ненадолго замер. Когда вслед за ним под необычной трещиной проходил Найл, он понял, почему провожатый поступил именно так. Стекающая с темени по лицу голубоватая жидкость давала невыразимо приятное ощущение бодрящей жизненности. Удивительно даже, что провожатый задержался так ненадолго.

Спустя минуту стало понятно и это. Игристая сила заполняла тело светлым блаженством, точно какая-нибудь изысканная еда или питье. Но так же быстро выяснилось: находиться здесь чересчур долго нежелательно. Насыщение энергией сменялось легким головокружением: что-то вроде тошноты, вызванной перееданием. Дальше он зашагал в состоянии какого-то залихватского, беспечного счастья, будто хватил лишку.

Кстати, вот что еще. Ощущение, будто стены живые и полны отрешенных лиц, лишь усилилось.

Участок дороги шел ровно, без уклона, но земля под ногами сделалась такой каменистой и щербатой, что Найл невзначай даже запнулся и упал на четвереньки; подняться помог провожатый, шедший сзади. Непонятно даже, откуда у пола появилась такая строптивость: он как будто специально подкарауливал нерадивых путешественников, норовя повредить чью-нибудь лодыжку. Что до стен с потолком, то на них появились острые зазубренные выступы. Сам тоннель сделался намного шире, а потолок уже вдвое превышал рост Найла.

Хамелеонам, судя по всему, путь давался гораздо легче: неровности они огибали с непринужденной грацией кошек.

Справа и слева по ходу теперь встречались ответвления, и число их росло; постепенно место обретало сходство с сотами. Многие из этих боковых тоннелей уходили под острым углом. Стало вдруг ясно, что вокруг пошли совсем иные места, а контакт с хамелеонами свидетельствовал, что здешние обитатели не имеют с ними ничего общего.

Из ответвлений тянуло сквозняком, и воздух стал заметно холоднее. В самом сквозняке чуялся странноватый острый запах — непонятный, но чем-то напоминающий тот, что стоял в лавке у Голо точильщика. Запах тот возникал, когда Голо в снопах искр затачивал на точиле ножи, охлаждая при этом лезвия струйкой беловатой жидкости, стекавшей по желобку.

Еще четверть мили, и запах сделался таким сильным, что от него першило в горле и слезились глаза. Чтобы не закашляться, Найл полез под рубаху и повернул там медальон. На облегчение, тот унял позыв, не вызвав при этом болевых ощущений. Правда, не обошлось и без последствий: Найл уже оборвал контакт с хамелеонами, что не замедлило сказаться на освещении — в подземелье тут же сделалось темнее.

Тоннель внезапно кончился, и провожатый впереди остановился. Притормозил было и Найл, и тут же отпрянул так резко, что натолкнулся на шедшего сзади. Он стоял в нескольких метрах от края пропасти. И хотя из-за сумрака видеть далеко не мог, дующий снизу ветер указывал, что в трех шагах — доподлинная бездна в несколько миль глубиной. Ветер был теплым, причем именно он являлся источником запаха, поедом евшего глаза. Незнакомый с извержениями вулкана, Найл не ведал, что это запах расплавленной лавы.

Наверх, покуда хватает глаз, сплошной стеной уходил утес; даже голова закружилась. По обе стороны каймой стелился карниз метра в три шириной и дальше тонул в непроглядной тьме. Хорошо, что Найл хоть успел повернуть медальон. Он вообще недолюбливал высоту, а тут и подавно впору коленям затрястись. Отступив, он притиснулся плечами к скале: хоть как-то безопаснее.

Так куда же теперь? Чувствовалось, что его спутники чего-то ждут. Однако при прерванном контакте невозможно было представить, чего именно.

И вот на карнизе проглянул силуэт (хорошо, что сзади скала, а то бы ноги ненароком подогнулись). К ним двигалось недюжинных размеров существо — пожалуй что на весь карниз. На первый взгляд показалось, что у нелюдя нет головы. По мере приближения выяснилось: голова все же имеется — утиснутая меж плечами-валунами так, что нет даже намека на плечи. Очертания более-менее человеческие, хотя, судя по образине, сходство сугубо условное. Голый торс, будто наспех рубленный топором, сплошь покрывала густая шерсть. Неразличимы были глубоко запавшие глаза, а кустистая борода топорщилась клочьями.

Хамелеоны приветственно подняли руки. Судя по всему, такое путешествие было им не в новинку. Нелюдь в ответ лишь прорычал что-то, обнажив пеньки редких зубов.

Машина сна в Белой башне позаботилась снабдить Найла уймой сведений о людском прошлом. Да вот беда: ее создатель Торвальд Стиг ко всему паранормальному, а тем более сверхъестественному, относился с редкостным скепсисом, а потому в памяти, сколько ни ищи, решительно ничего не удавалось наскрести насчет этого волосатого верзилы. Может, тролль какой-нибудь?

Хамелеоны потеснились, давая исполину пройти, и двинулись по карнизу следом. Его ноги-столбы вполне уместно было бы сравнить с вековыми дубами. Толстенная бурая кожа на ступнях была вся в трещинах. Голова у тролля так глубоко умещалась меж плеч, что сзади не просматривалась вовсе.

Снизу теплыми порывами налетал ветер, иногда размахиваясь так, что Найла прибивало вплотную к утесу. А его спутникам хоть бы хны.

Прошли примерно с милю. Карниз временами шел под уклон, временами на подъем, то сужаясь, то расширяясь, хотя и не особо. Возникало подозрение, что тропа высечена в скале чьими-то руками. Эта мысль подтвердилась, когда вслед за резким поворотом вправо путники оказались перед большим лестничным пролетом. Неровные ступени были разной величины, от шести дюймов до почти метра. Тролль продолжал переть, не снижая темна; Найлу же вместе со спутниками одолевать их было не в пример труднее, то и дело приходилось помогать себе руками.

Свет окружал скудный, не ярче звездной ночи. Взгляд Найла был прикован к ступеням впереди, так что когда на одном участке, где они были помельче, он все же поднял голову, сердце на мгновенье замерло. Восхождение уже заканчивалось, открывая взору огромный мост, пролегший от утеса через бездну, из которой с ревом рвался жаркий ветер.

Минуту спустя все остановились на каменной площадке в сотню метров шириной. На дальней ее стороне карниз исчезал, возможно, снова идя вниз. Найлу подумалось, что они находятся внутри горы.

Когда подошли ближе, Найлу открылось, что «мост» впереди — естественный каменный выступ пятиметровой ширины, суженный кверху наподобие исполинского древесного ствола. От одной лишь мысли о том, что придется проходить над этим ревущим ураганом, пробирала дрожь (какое там идти — уж лучше ползти на четвереньках). Но когда первым как ни в чем не бывало пошел тролль, в Найле все же воскрес осторожный оптимизм: как-никак ветер дует снизу, и от него будет защищать сам мост. И действительно, на мост пробивались лишь отдельные гаснущие порывы.

Каменная поверхность была хоть и неровная, в выбоинах и трещинах, но держаться на ней оказалось нетрудно. Между тем медальон начинал действовать на внимание угнетающе. Поскольку сложностей с переходом не предвиделось, Найл под туникой развернул его другой стороной. На восстановление контакта с хамелеонами потребовались считаные минуты. При этом вокруг ощутимо посветлело и стало видно, что мост в середине изгибается дугой, а затем спускается на плоский каменистый участок по ту сторону, в четверти мили впереди.

Сообщаясь теперь с сознанием спутников, он улавливал ответы на всякие занимающие его вопросы. Так, внезапно открылось, что тролль этот — хранитель моста; без его позволения проход для всех закрыт. Местные тролли вроде как обитали в пещерах, являющихся частью основного лабиринта (стоило вспомнить все те ответвления от главного тоннеля). Жили они разобщенно и к другим существам (особенно почему-то к людям) относились неприязненно. Исключением были хамелеоны, которые могли оказывать им некую услугу (Найл толком не понял какую). К счастью, исключение распространялось и на гостей хамелеонов.

Озадачивало то, что, несмотря на присутствие своего великорослого покровителя, спутники Найла явно тревожились, а дойдя до середины моста, припустили так, что поспевать за ними стало непросто. И это при том, что видимых причин волноваться, казалось бы, не было. Впрочем, ветер теперь в самом деле доносил запах, вызывающий неприятные ассоциации. Вспомнилось, какие именно. Это был запах разложения, который у Найла ассоциировался с мертвым телом отца, а также с трупами, оставленными гнить в квартале рабов. (Когда Найл впервые попал в город Смертоносца-Повелителя, рабов там держали в неведении насчет того, что они идут паукам на прокорм. Для этого несколько тел намеренно оставляли разлагаться прямо на улице, чтобы усыпить всяческие подозрения об истинных намерениях хозяев.)

Найл изумленно моргнул. Спешившие впереди спутники сгинули. Присутствие их ощущалось по-прежнему, просто сами они сделались невидимыми. Пока он растерянно озирался, запах разлагающейся плоти усилился и по затылку его ударило что-то холодное и осклизлое, отчего он, запнувшись, полетел на четвереньки. Сзади за волосы цепко схватила чья-то рука, да так, что не повернуть головы. Странно, но другая конечность, нащупывающая сзади путь к его шее, ощущалась не как рука, а что-то вроде птичьей лапы. Вывернув назад руку, Найл что было силы схватился за льдисто-холодное, костлявое запястье. А повернув рывком голову, он увидел лицо: точнее, не лицо, а скорее череп с глазами, запавшими в глазницы.

Сзади его схватили за лодыжку. Страх придал силы, и Найл с коротким воплем вслепую лягнулся, вырвав тем самым ногу из цепких пут. Наконец удалось повернуться, и удар кулаком пришелся как раз по костистой образине, которая вынужденно выпустила его волосы. Тут, к облегчению и даже удивлению, нападавший рухнул наземь, и у Найла впервые появилась возможность рассмотреть у себя в ногах этот мешок смердящих костей с кладбищенской свалки.

Рядом шла ожесточенная схватка его невидимых спутников с мерзкого вида осклизлыми тварями, налетевшими откуда-то из-под моста. Та из них, что поближе — с паклей седых волос, — с неожиданной резвостью впивалась в свою незримую добычу, оседлав ее как всадник лошадь. Дернув проклятую за волосы, от омерзения Найл вскрикнул: волосы остались в руке вместе со скальпом, изнутри которого копошились жирные опарыши.

В ужасе от мысли, что его сейчас стащат с моста в зев бездны, Найл обратил взгляд на гигантскую фигуру тролля: неужели наседают и на него? В эту секунду последовала ослепительная вспышка, и в воздухе пахнуло озоном. Тролль стоял, властно расставя ноги, а правую руку вытянув перед собой. Раздался треск, и с конца его пальца сорвался еще один зигзаг напряженного огня, вмиг испепелив не успевшую приземлиться на камень гадкую химеру. Та лопнула как пузырь и исчезла, оставив за собой лишь шлейф гнилостной вони; как будто бы повара на дворцовой кухне у Найла приготовили что-нибудь несвежее.

Вид у увальня был поистине демонический: рот оскален, кривые зубы торчат. Не тролль, а прямо-таки бог разрушения. И всякий раз с вытянутого пальца срывался мгновенный огнистый зигзаг. Одну из крылатых тварей сразило всего в нескольких дюймах от Найла. Его самого тряхнуло как от тока, а лицо осыпало мелким сухим пеплом.

Не прошло и минуты, как все было кончено: из крылатой нежити не уцелело никого. От несносного смрада Найла затошнило и неминуемо вырвало бы, если б не медальон, вовремя повернутый под туникой: самочувствие тут же восстановилось, и тошнота унялась.

Более пристальный взгляд на тошнотворные груды, которые еще недавно алчно набрасывались на него и его спутников, дал понять, что это не скелеты, а именно трупы в активной стадии разложения. Их было с дюжину. На некоторых даже сохранились приставшие лохмотья; грубая текстура мешковины выдавала в них туники рабов.

Поспешая за своими вновь различимыми провожатыми, Найл чувствовал волной накатившую усталость. За несколько минут они перебрались на ту сторону моста, где, к удивлению Найла, хамелеоны в изнеможении попадали на каменистый пол, переводя дух. Что ж, теперь хотя бы нападение позади. Расслабиться подобным образом они позволили себе наверняка потому, что рядом черной статуей возвышался их могучий покровитель.

Найл никогда еще так не сожалел, что не может обратиться к попутчикам на человечьем языке. Страсть как хотелось узнать, что именно произошло и почему нападавшие имели вид гниющих рабьих трупов.

Припав лбом к поднятым коленям, он ощущал такое изнеможение, что не было даже сил повернуть под рубахой медальон. Тяжелый запах тлена полонил воздух, но Найл его сейчас и не замечал. Шею — а кстати, и лодыжку — жгло в том месте, где хваталась за них мертвая рука. Поглядев, Найл убедился, что кожа на икре вздута мелкими кровянистыми волдырями. Провел рукой по шее — то же самое. Незачем и гадать: изнеможенность связана с этими волдырями.

Найлу показалось, что прошла лишь секунда, когда кто-то тронул его за плечо; от неожиданности он чуть не вскрикнул. Оказалось, это лишь один из хамелеонов. Найл сообразил, что сморился дремотой; непонятно только, как долго это длилось. Усталость никуда не делась, и шея с лодыжкой пульсировали от боли. Но попутчики уже стояли. Хочешь не хочешь, а надо вставать и идти следом за ними.

По крайней мере земля под ногами была уже не такая жесткая; ковром стелился серый бархатистый мох. Туман висел над землей, напоминая о ночи, когда Найл с товарищами отправлялся из города жуков в поисках цитадели. Из-за усталости все происходящее было подернуто флером иллюзорности. Однако, судя по тому, с какой нарочитой бодростью вышагивали хамелеоны, цель похода была уже недалеко.

С четверть часа Найл шел как заведенный, следуя за передним провожатым. Затем путь пошел вверх, и они оказались в узкой лощине из голого камня, дно которой было гладкое, будто мощеное, хотя из-за узости двигаться надо было цепочкой. Троллю из-за его массивных ног приходилось труднее, чем остальным, но он все так же шел впереди, выдаваясь над покатыми склонами. Уловив, что все чего-то напряженно ждут, Найл сосредоточил внимание. Подъем был окончен.

Лощина подошла к концу, а впереди, подобно брезжившей заре, разливался свет. Они стояли на плоской вершине над озером, раскинувшимся на пару миль меж холмами. Найл, даже будь он один, понял бы, что это озеро священное, сам толком не зная почему.

По всей протяженности (исключение составляла сопка, на которой задержались путники) к его черным безмолвным водам тесно сходились холмы. Там, наверху, это озеро отражало бы всякое кочующее облачко с безупречностью зеркала. Здесь же оно словно излучало ореол таинственности.

С той поры как покинул свои родные стены в пустыне Северного Хайбада, Найл видел два поистине крупных водоема: соленое озеро Теллам и море. И то и другое в свое время искренне его изумили. Священное же озеро вселяло благоговейный трепет. Оно словно являло собой какой-то неимоверный секрет; казалось средоточием некой глубинной вибрации, которой вся его сущность вторила почтительным вниманием.

Тролль и тот, казалось, внимал. Застыв черным обелиском, он стоял так безмолвно, будто и впрямь обратился в камень. Что касается Найла, он готов был проводить здесь не только часы, но и, пожалуй, дни напролет. Он будто впитывал безмолвие, как пустыня впитывает дождь.

Наконец старший из хамелеонов повел немногочисленную процессию вниз. Наклонную плоскость устилал бархатистый серый мох, ступать по которому именно из-за его гладкости надо было осмотрительно. От Найла не укрылось, что в крутой части холма продолблен ряд небольших углублений с плоскими сиденьями и отвесными спинками, как в амфитеатре. Отсюда напрашивался вывод, что люди или какие-нибудь схожих размеров существа забираются сюда, чтобы созерцать дремливую озерную гладь.

Последние два десятка метров были более отлогими, формируя подобие пляжа. У кромки воды серый мох становился зеленым, а в самой воде прорастал миниатюрными стебельками, что делало его похожим на водоросли. С одного-двух метров вода смотрелась такой кристально чистой, что казалась почти невидимой.

Будучи нагими, хамелеоны прямиком пошли в воду и, к удивлению Найла, продолжали идти, пока их не скрыло с головой. Он и сам замешкался ровно настолько, чтобы скинуть сандалии и тунику. Мясистый зеленый мох ласкал ступни; ощущение такое, будто шагаешь по крохотным упругим язычкам. Вот Найл вошел в воду — прохладную, но совершенно не студеную, — и от прилива невыразимого блаженства судорожно, взахлеб втянул воздух. Немудрено, почему хамелеоны забрели в озеро по самую макушку.

Ощущение было сродни той живительной струйке, что сочилась из потолка подземного тоннеля. Вновь в него втекала искристая сила, наполняя чистотой, благостью, безотчетной радостью. И с каждым шагом в глубь священного озера вода прочищала все его существо. Как и хамелеонов, Найла тянуло идти и идти, пока не скроет с головой. Затем с удовольствием, какое нередко испытывал, пробуждаясь от глубокого сна, он отступил на несколько шагов, пока голова не оказалась над водой. Ощущение было таким сладостным, что он немало удивился, почувствовав на губах ее откровенно горький вкус.

Вот досада: к берегу уже брели хамелеоны, пробыв в озере всего несколько минут. Хотелось побыть здесь подольше, но Найл все же решил не отставать от спутников. Выйдя из воды, он обнаружил нечто странное. Вода, безупречно чистая и прозрачная, когда в нее входили, теперь изобиловала белесыми частицами размером с булавочную головку. Зачерпнув ладонью воду, Найл вгляделся. Трудно сказать, взвесь ли это какого-то минерала вроде мела или же крошечная растительность. А вот вкус у частиц на поверку оказался таким горьким (Найл по глупости лизнул), что он тут же сплюнул.

Выяснить суть можно достаточно просто: попробовать воздействовать своей волей, как он когда-то воздействовал на рой клейковинных мушек в городе жуков-бомбардиров. Если это минерал, то повлиять окажется сложнее, чем на живую материю.

Найл, разумеется, повернул на груди медальон. При этом, как уже было, пропала связь с хамелеонами, а мир разом потускнел. Тем не менее, подняв и прижав к грудной клетки руку, он по-прежнему мог различать эти белые частицы. Найл сконцентрировал на них все свое внимание. Результат был примечательным: частицы разом пришли в неистовое движение, совсем как тогда рой мушек.

Значит, это ни минерал, ни даже растительность. Какой-то простой организм, вроде мелкой личинки.

Через минуту это подтвердилось: роящиеся тельца вначале замедлились, а потом и вовсе замерли. Получается, он их умертвил, как Доггинз когда-то уничтожил рой мушек, разбередив их так, что они погибли от стресса.

Выйдя на мягкий зеленый мох, Найл обнаружил, что весь покрыт насохшим слоем этих самых телец, которые он попросту стряхнул руками. Подняв тунику, досуха обтерся ею как полотенцем. Любопытно было отметить, что ни одно из телец не пристало к коже там, где на груди находился медальон.

Натянув тунику и повернув зеркало мысли обратной стороной, он поспешил за хамелеонами. А те уже устраивались на ряду сидений, прорубленных в каменном склоне. Как и сам склон, сиденья покрывал серый мох, прохладный и податливый на ощупь. От боли и утомления не осталось и следа. Кстати, исчезли и багровые кольца волдырей на лодыжке и шее, бесследно рассосавшись под кожей.

Он прикрыл глаза, сосредоточился на полонящей тело радости. Ощущение чем-то напоминало эффект от проглоченных пищевых таблеток из Белой башни, с той разницей, что сейчас отрадное тепло облекало все тело, отчего нервы приятно покалывало чем-то похожим на слабый ток.

Найл в очередной раз отметил, что расслабление в компании хамелеонов совершенно не похоже на обычный отдых; расслабление это ограничивается определенным порогом довольства, за которым или легкая скука, или вообще уход в дремоту. Теперешняя же совместная релаксация незаметно преодолевала эту невидимую черту, словно тихо уводя в некую заводь.

Очевидно, способность хамелеонов расслабляться исходила из того, что им фактически неведом страх. Человек внушает себе, что должен неизменно находиться начеку: а вдруг нежданная напасть. Даже чувствуя себя в полной безопасности, он в силу привычки не способен расслабиться чересчур, в его понимании, глубоко. А вот у хамелеонов такой привычки не было никогда; способность становиться невидимыми свела ее на нет. Так что Найл, познав к этому времени, что значит погружаться глубже обычного предела релаксации, начал прозревать в хамелеонах еще одно любопытное свойство. А именно, что их силы не ограничены одной лишь незримостью. Эти существа, судя по всему, способны растворяться и телом полностью, становясь недоступными даже для осязания. Что, в общем-то, выглядит вполне логичным продолжением перечня их способностей.

От такой релаксации прежде всего замедлилось биение сердца — настолько, что сделалось едва заметным. Пришел момент, когда оно будто остановилось вовсе, хотя по-прежнему ощущалась слабая пульсация в губах и подобие тонкого белого шума в ушах, что можно было истолковать как вибрацию нервной системы. Затем стихли и они. При этом свет словно разгорелся ярче. Еще это можно было сравнить с тишиной, воцаряющейся вслед за тем, как замирает последний звук. Всякая мысль изошла как ненужный балласт, отчего сознание сделалось совсем невесомым. Тишина была такой всеохватной, что слышался даже шорох ресниц при моргании.

В этом состоянии ему открылось, какую цену платят люди за свой высокий уровень жизненности. Их тела подобны фабрикам, ходуном ходящим от грохота машин. Едва родившись, ребенок уже горит желанием изучать все, что движется. Его тянет к ярким предметам, он пытается испробовать их на вкус. Из своей коляски он во все глаза таращится на непостижимо огромный мир взрослых, в котором огни загораются с наступлением темноты. Ползать и ходить становится для него насущной потребностью; он все пристальнее и с растущим упорством исследует этот влекущий мир. Энергия становится предметом его постоянного спроса. При этом мир разрастается словно бы до бесконечности — будто какой-нибудь неимоверный железнодорожный вокзал, рельсы от которого уходят во все стороны, и исследовать его можно, лишь тратя все больше и больше энергии. Так люди превращают себя в энергетические фабрики, где немолчный рев машин именно в силу своего постоянства перестает быть заметен.

Сейчас из своего глубинного спокойствия он мог постигать, отчего хамелеоны предпочитают незримость. Они тянутся к пустоте и безмолвию, потому что именно так могут сполна прочувствовать вкус собственного существования со всеми мириадами его потаенных вибраций и тончайших оттенков окружающей природы.

Хотя есть здесь и свои минусы. Вот он, один из них, перед глазами — священное озеро, где безудержно множится какой-то ничтожный паразит, которому тоже подай энергию. И любая незримость для него пустой звук.

Хамелеоны, чьи чувства пребывали сейчас на той же волне, что и у Найла, в полной мере улавливали все его мысли. То, что он не приемлет их краеугольных устоев, их нисколько не задевало. Потому они, собственно, его сюда и доставили — так как сознавали, что их тяга к единению с природой совершенно не приходится в пику загрязнению озера.

У Найла сложился мысленный вопрос: откуда берется это загрязнение?

Ответ был дан. Из какого-то ручья, что впадает в озеро с той стороны. Только вот где тот ручей берет свое начало, никто из хамелеонов не знал.

Почему не знал, допытываться не было смысла. Ответ ясен и так. Земли этого племени лежат между водопадом, где река от города пауков выходит наружу, и священным озером. Что там дальше, их не заботило.

Понимая, что продолжать расспросы — значит испытывать на прочность благорасположенность спутников, Найл позволил себе еще раз погрузиться в безмолвие. И выяснил, почему хамелеоны никогда не спят. В этом просто нет необходимости: сон им заменяет их всегдашняя глубинная безмятежность.

Тут человеческая натура взяла свое (ох уж эти люди — не сидится им, пока всего не разузнают), и Найл полюбопытствовал, в самом ли деле он достиг предела релаксации. Сердце у него на данный момент фактически не билось, и кровь перестала течь в жилах. Получается, в физическом смысле он умер. Вместе с тем он ощущал себя живым как никогда. Что лежит за этим состоянием? И возможно ли вообще достичь более глубоких его уровней?

Словно в ответ на этот вопрос, он вновь почувствовал погружение — все равно что без усилий снижаться ко дну глубокого озера. Душа как будто оставила тело и изыскивала новый, иной способ бытия. Вокруг была кромешная тьма, но в этой тьме он полностью сохранял сознание.

Происходящее дальше несколько сбивало с толку. Темнота вокруг не была пустотой. Она, казалось, была полна энергии.

В Белой башне Найл узнал об электричестве: оно бывает положительным и отрицательным и течет от полюса к полюсу. Эту же энергию нельзя было назвать ни положительной, ни отрицательной, так как природа ее то и дело менялась. И хотя он плыл среди бескрайнего резервуара энергии, с таким же успехом можно было сказать, что это море тьмы.

Тут до него дошло: хотя эта энергия статична и пассивна, ему ничто не мешает поглощать ее в точности так, как рыба поглощает планктон. Едва Найл к этому приступил, природа энергии перестала быть нейтральной, а сделалась активной и положительной — что наполнило его живительной силой, осложнив тем самым дальнейшую релаксацию. Через секунду-другую (силы были явно неравны) пришлось отмежеваться от источника энергии.

Сидя меж двумя спутниками (от полученной энергии буквально распирало, было даже немного неловко), Найл решился на эксперимент. Он спустился с холма и снял возле озера одежду — к тревожному изумлению хамелеонов, решивших, что их новый друг не в своем уме, коли он вот так, по доброй воле, желает войти в загрязненную воду.

Найл забредал осторожно, сознавая, что мелкие белые организмы реагируют на исходящую от него жизненную энергию как акулы на кровь. Вскоре тельца облепили его сплошным, жирным на ощупь слоем. Превозмогая отвращение, Найл терпеливо стоял, чувствуя, как паразиты норовят растворить плоть и, если ничего не предпринять, сожрут его заживо минут за пятнадцать, а то и быстрее. Мигом представив себе мириады крохотных, жадно чмокающих зевов, он повернул медальон и сосредоточил волю.

Слой «сала» вмиг обратился в мутное облако вроде мельтешащей стаи мошки, а скорее, ненасытных пираний. Из-за скученности шевелиться им самим было невмоготу. Не ослабляя концентрацию, Найл чувствовал, как тельца, не выдерживая собственного лихорадочного возбуждения, массово погибают.

Вода вокруг приобрела белесый цвет и загустела на манер клея. Хотя озеро, несомненно, очистится по мере того, как погибшие организмы постепенно осядут на дно, Найл не прочь был дождаться этого момента. Тем временем паразиты все возрастающим числом бросались поедать своих мертвых сородичей. Найл чувствовал, что с такой энергией ему не составит труда разделаться со всеми паразитами в озере. Только смысла в этом нет, ведь они берутся из какого-то стороннего источника, так что на место одних просто придут другие.

Выбираясь на берег, Найл обратил внимание, что кожа у него запунцовела как от загара: след несметных полчищ паразитов, что пытались пожрать его плоть и высосать жизненную энергию.

Медальон он поспешил перевернуть, чувствуя, что у хамелеонов действие этой вещи вызывает неудобство.

При его приближении старший провожатый поднялся. «Мы должны возвращаться», — сказал он.

Прошло несколько секунд, прежде чем Найл смекнул, что к нему обращаются не словами. Значение поступало из ума в ум напрямую. Припомнив сложность первых своих попыток установить связь, Найл понял, что в каком-то смысле и сам стал хамелеоном.

Все то время, пока они были на озере (где-то с час), тролль стоял на вершине холма, причем явно без движения. Видимо, он обладал таким же терпением, как хамелеоны и пауки. Дождавшись путников, он с совершенно непроницаемым видом развернулся и повел процессию назад.

Найл спросил у старшего, что находится над ними. Изъясняясь людской речью, он бы указал пальцем вверх и сказал, что его интересует, какой там, на поверхности, пейзаж. В данном же случае значение передалось мгновенно и недвусмысленно. Подобная прямота общения сложилась за то время, что они пребывали в контакте возле священного озера.

В ответ Найл увидел зеленую гору, самую высокую в череде холмов, лежащих к северо-востоку от города пауков. Он ее однажды заметил, когда Асмак, начальник воздушного сообщения, давал умозрительное описание гор нa севере. Но Найла тогда интересовали сведения о землях Мага, и эта картина любопытства не вызвала.

Понятно, расспрашивать о том, что лежит к северо-западу от горы — в направлении ручья, приносящего паразитов, — смысла не было. Хамелеоны ничего не знали о местах, которые не входили в пределы их обитания.

И дело здесь не в безразличии, а в разном восприятии родной планеты. Люди движутся по поверхности Земли и осознают ее географию, прокладывая линии дорог и рассыпая точки больших и малых населенных пунктов. У хамелеонов внутреннее видение устроено совсем по-другому. Они в каком-то смысле ближе к духам. Способность сливаться с окружающей средой означает, что им ведомы и скрытые силы окружающей среды. Например, люди сознают притяжение к центру Земли. А вот хамелеоны, приближаясь к холму или горе, сознают и прочие силы, которые вступают с притяжением в спор — этакие природные магниты. Та же луна действует на них так же, как на моря-океаны. А солнце на протяжении дня последовательно вызывает к жизни совершенно разные силы. Для хамелеона час рассветный отличается от часа полуденного так же разительно, как гора отличается от долины.

Силы земли под ногами хамелеоны сознают так же, как деревья и цветы воспринимают времена года. А поскольку эти силы опосредованно связаны и с планетами в космическом пространстве, то в целом, получается, хамелеоны живут в мире гораздо более насыщенном и разноплановом, нежели утлый мир людей.

Вот почему им так мало известно о мире, лежащем невдалеке за порогом. Это лишняя, а потому никчемная нагрузка для памяти. Мир у них и без того бесконечно богаче и реальней, чем у человека.

Все это Найл уяснил во время обратного пути но ковру серого бархатистого мха. Дальнейшие расспросы были бессмысленны; оставалось просто изучать совокупную память хамелеонов.

На подходе к мосту мысли невольно возвратились к тем омерзительным тварям. Догадка Найла была в принципе верна. Это духи-вампиры, в людской мифологии известные как вурдалаки. Они вселялись в тела умерших. Схоласты древности относили их к категории, именуемой «живой мертвечиной».

Последние несколько месяцев от этих монстров просто отбоя не было из-за того, что трупы перестали быть редкостью. До некоего события (Найл угадал в нем свой приход к власти) трупов не хватало, так как их сплошь поедали пауки. Теперь же раздобыть их стало несложно. Рабы из лености, вместо того чтобы предавать умерших земле, попросту бросали их в реку. Многих покойников выносило на топкие болотистые берега, где вурдалаки, ориентируясь на грай голодных птиц, наспех завладевали телами. Зачастую к моменту, когда мертвец «оживал», он уже был обсижен десятком клюющих его птиц, и те, возмущенно галдя, взмывали в воздух. Больше всего пернатым по вкусу приходились глаза, а потому найти труп хотя бы с одним уцелевшим глазом считалось у вампиров достижением.

Как именно те духи завладевали телом, ясности не было. Почти наверняка они исхитрялись каким-то образом в него проникать и затем использовать вроде марионетки. Такие духи обычно бедствовали в призрачном мире иллюзорности, но стоило им завладеть плотью, как мир вокруг обретал определенные черты реальности. Вурдалаки наслаждались самим разложением своей плоти, так как были доподлинными некрофилами — обожателями мертвечины — и наделять труп новой жизнью было для них извращенным удовольствием.

При возможности эта нежить нападала на людей и высасывала их жизненную силу. Сподручней всего это было делать, ввергнув жертву в бесчувствие, или лишающим сознания ужасом, или некой зловещей гипнотической силой. Деяния гнусных тварей легли в основу мифов о вампирах.

Странно то, что хамелеоны относились к ним без всякого страха, а лишь с презрением. Начать с того, что отвращение у них вызывала болезненная одержимость этих нелюдей смертью. Хотя основной причиной было то, что из-за разложения тела умертвий обладали слабой мускульной силой; Найл и сам помнил, как легко удалось отразить то нападение. Свежий труп был опаснее, его руки все еще могли удушить, но в непродолжительном времени он сгнивал.

Что до троллей, то они не испытывали к упырям ничего, кроме ненависти. Это потому, что, отчасти как и хамелеоны, тролли черпали свою силу из природы, особенно из деревьев и некоторых кристаллов вроде кварца.

Несмотря на недюжинные габариты, тролли могли становиться фактически невидимыми в лесу или горной местности. Природа их энергии была примерно той же, что и у молнии, а тролль, в которого угодила молния, почитался среди своих как герой. Презрение к нежити основывалось у них на омерзении к поганым энергетическим ворам, этой низшей из низших касте подонков.

Найл не без удивления узнал, что та стычка на мосту была, оказывается, специально подстроенной ловушкой. Он лишь мрачно усмехнулся, узнав, что ему отводилась роль приманки — ведь, знай он заранее, его напряжение насторожило бы нападавших. Поэтому приходилось держать его в неведении. Вампиры же, со своей неудержимой тягой к свежей человечине, набросились всем скопом и через отведенное время утратили всякую бдительность. И тут в дело вступил тролль. Теперь эти порождения бездны ох как не скоро наберутся дерзости, прежде чем вновь рискнут хотя бы приблизиться к одному из троллей.

Зато Найл польщен был тем, что его отвага в схватке вызвала бурное одобрение у тролля, который, можно сказать, даже поменял свое отношение к человечеству в целом.

Легко понять, что назад по мосту прошли, в тишине. Не считая, разумеется, ветра — но и тот, казалось, задувал сернистыми своими порывами не так сильно. Хотя Найл все равно проявлял осторожность, в пропасть стараясь не глядеть.

На той стороне их троица приостановились на каменной площадке, и хамелеоны, к удивлению, опять подняли руки в знак приветствия. Тролль тоже откликнулся своим не то рыком, не то ревом. На секунду его глубоко посаженные глаза остановились на Найле, который не без приятности отметил в них огонек дружелюбия. Затем, поворотившись широченной спинищей, хранитель моста решительно зашагал по ступеням куда-то вниз. Старший ИЗ хамелеонов тоже повернулся и пошел в другую сторону.

Вопреки ожиданию, гигантская каменная лестница шла не вниз, а делала крутой поворот направо и переходила в карниз, резко уходящий вверх. Тут стало ясно: безвестные строители лестницы намеревались проложить дорогу к священному озеру. Здесь тропа делалась щербистой и неровной, нередко сужаясь до метра. В одном месте она и вовсе обрывалась из-за горного обвала, но кто-то предусмотрительно проделал тесный ход в утесе, где пробираться приходилось на корточках — правда, через десяток метров ход снова вывел на карниз.

Такая дорога тянулась с полмили. Все это время в лицо дул холодный ветер бездны, перемешанный с едкими испарениями, от которых слезились глаза. Затем опять пришлось карабкаться, пока Найл наконец не почувствовал отрадный запах влажной земли. Через несколько минут ветер усилился, и сверху проглянул купол усеянных звездами небес.

Они стояли на горном склоне. Выход из тоннеля был так хорошо скрыт, что Найл, оглянувшись, его даже не различил. Ветер пронизывал холодом, а под ногами торчали редкие пряди жесткой заснеженной травы. Тем не менее, поскольку Найл все еще видел реальность обостренно, и снег и трава до странности очаровывали, словно маня в них вглядеться. Впрочем, такой возможности не имелось: провожатые уже шли вперед.

Не было никакой сколь-либо заметной тропы, ведущей с горы. Что, собственно, неудивительно: находясь на виду, она могла бы выдать маршрут к священному озеру. Пробираясь вниз к равнине, Найл пожалел, что у него нет плаща: всё вместе с сумой лежит где-нибудь на дне реки.

Минут через десять лавирование меж валунов и трещин разогрело так, что было уже не до холода. Пару раз Найл уловил сернистый душок: видно, через какие-то разломы наружу выходит вулканический газ.

Ему впервые открылось несоответствие между его человеческим любопытством и отсутствием любознательности в хамелеонах. Все полученное в Белой башне знание не давало ответа о сути того престранного геологического образования, которое только что осталось за спиной. Он теперь и сам понимал, что и эта гора, и окружающие холмы образовались когда-то за счет вулканической активности. Но почему огромное пространство недр здесь полое? Вот ведь парадокс. А у хамелеонов это не вызывало даже любопытства, они все воспринимали как должное.

Ответ напрашивался примерно такой. Гигантская пещера внизу была сформирована выбросом раскаленного газа из земной мантии десятки миллионов лет назад, отчего под поверхностью образовался пузырь диаметром в сотню миль. Гора и окружающие ее холмы сформировались из базальтовой лавы. Эту толщу постепенно источило выветривание, так что полость отделяется теперь от поверхности не более чем тонким слоем породы. А когда проснется вулкан и изрыгнет наружу океан лавы, купол в конце концов рухнет, образовав громадных размеров кратер вроде тех, что на лунной поверхности.

Глядя на зернистую обветренную породу у себя под ногами, Найл словно находил подтверждение тому, что это следы невиданной силы извержения, погубившего когда-то в округе все живое.

В трех десятках миль к югу, прямо по курсу, неразличимые в ночном небе, высились башни паучьего города. С той поры как Найл вышел из города, минули примерно сутки. Почти все это время он провел под землей. Вдыхать прохладный ночной воздух было на редкость приятно.

Ближе к подножию горы идти стало легче. Вдоль спешащего низиной бурного потока они добрались до рощи из берез и ясеней. И хотя никакой тропы по-прежнему не было видно, хамелеоны прокладывали путь с безошибочной уверенностью старожилов, знающих в этих местах каждый камень и бугорок. Теперь они шагали по шелестящему слою листвы. И вот совершенно неожиданно впереди открылся подъем, что ведет ко входу в их пещеру. Найл почувствовал себя так, как будто вернулся домой.

Группа путников, возвратясь из подобного странствия, непременно попадала бы спать. А вот хамелеоны лишь тихо сидели на ковре из сухой листвы — кто прислонясь к мшистым стенам, кто просто так — и расслаблялись. Найл подавил в себе желание улечься, предпочтя изгонять усталость сидя. Уже через полчаса она схлынула, сменившись умиротворенным спокойствием.

В животе заурчало (ел-то уж сколько часов назад). Видимо, это его ощущение передалось остальным. Не успел Найл подумать, как пещера пришла в движение и через минуту-другую ему поднесли тот самый сосуд с водой. На этот раз земляной привкус доставлял такое же удовольствие, как дома доставил бы бокал меда; все равно что излюбленный привкус ванили, которую дворцовые повара клали в выпечку. Даже мелкие зеленые былинки, что плавали на поверхности, добавляли пикантности, как, скажем, кусочки мякоти в апельсиновом соке. От питья разом унялись и голод, и жажда. Открылось и еще кое-что. Питье словно сближало его с остальными, как будто сплачивая умы воедино. Можно сказать, вино причастия.

Что особенно удивительно, так это то, что хамелеоны совершенно не склонны ко сну. И дело тут не в одной лишь внутренней безмятежности, а еще и в том, что умы у них нераздельно взаимосвязаны, так что они все время друг друга сознают. Человек, засыпая, постепенно перестает воспринимать внешний мир. И вообще, бодрствование можно определить, как сознавание происходящего вокруг. Мысленная взаимная поддержка не дает хамелеонам заснуть точно так же, как детям, — общий азарт на каком-нибудь шумном празднике.

Потому находиться здесь с хамелеонами было примерно то же самое, что уютно сидеть у огня в компании друзей, общаться с которыми и приятно, и бесконечно интересно.

В этот момент внимание Найла привлек звук, напоминающий невнятную и отдаленную человеческую речь. Оказалось, он исходит от старшего из хамелеонов. В его лбу открылся «рот», откуда и доносились эти самые звуки. Но они странным образом сливались, отчего впечатление было такое, будто слушаешь эолову арфу.

Вот досада: совершенно ничего не понять.

Тут, словно в ответ, звуки стали отчетливыми и чистыми. Только ясно было, что это не язык людей. Звуки по большей части напоминали скрип сучьев на ветру, с той разницей, что они не повторялись, а звучали больше как ноты в медленной музыке. Причем ноты, извлекаемые не одним инструментом, а прихотливая гармония целого ансамбля. Хамелеоны явно пытались что-то донести. Но что именно?

Едва задумавшись, Найл разобрал, что к чему. Язык они использовали не так, как используют его люди, где слова выкладываются на манер домино. Слова у хаме-хамелеонови были своего рода музыкой. Но в отличие от музыки человеческой, значения которой расплывчаты, их язык был вполне конкретен. Он исходил из их совокупного опыта и этот опыт передавал.

Приобщась к этому опыту, Найл разом понял, что хамелеоны по-своему все же подобны людям. Так же как и у людей, дни у них проходят во всевозможных заботах. Им, как хранителям здешних мест, надлежит ежедневно совершать обход — поодиночке или парами, — обеспечивая связь с деревьями, кустами и всяческой живностью: кротами, земляными червями, змеями, лягушками, ящерицами. Эти создания в силу неразумности живут между собой невнятно, в некоем полусне. Задача хамелеонов — служить им эдаким мостиком, заставляя сознавать друг дружку, обеспечивать неброское единение, которое передается от всего всему: от клещей и личинок — мышам-полевкам и белкам, от водоплавающих — пернатым.

Так что людское представление о природе как о чем-то полном конфликтов и противостояний — не более чем заблуждение. И в натуре хамелеонов создавать гармонию, точно так же как музыкант интуитивно стремится создавать красивые звуки.

Найл задумался, какую же роль в этой гармонии играют тролли. Доступ к умам хамелеонов тут же дал ответ. Их задача — преображать сырую, первозданную энергию Земли — электрическую силу молний, пьезоэлектрику кристаллов — в живую энергетику, способную питать почвенные микроорганизмы, которые в свою очередь придают живую ауру самой Земле. Каждый тролль подобен электростанции. Вот почему им приходится быть такими массивными, даже жутковатыми — тот же тролль, что сопровождал их к священному озеру, весил столько, сколько бы весила гранитная глыба аналогичных размеров. Водятся тролли там, где в изобилии встречается кварц — а именно в местах вроде священной горы и долины Мертвых.

В отличие от необъятных задач троллей, деятельность хамелеонов варьируется в зависимости от времени года. Скажем, сейчас, в канун зимы, когда природа готовится к долгому сну, забот у них поменьше. Но и при этом, собираясь вместе на исходе дня, им есть о чем друг другу рассказать — ни дать ни взять односельчане у себя в корчме. Их язык — это язык ритмов и образов, за которым — фоном — немолчное сознавание шума ветра и журчания воды. Сами слоги этого языка сравнимы со звуками ветра, налетающего на препятствия вроде деревьев, или же ручья, наскакивающего на голыши и гальку.

А потому, «слушая», как двое хамелеонов описывают (слова у них звучали не в унисон, а неким контрапунктом) лесистый склон холма, где мышиное семейство угнездилось в корнях того же дуба, что и сова, Найл чувствовал себя вроде незнакомца, который по случайности подслушивает разговор двоих друзей: как бы и дела особого нет, но все равно любопытно.

Тут произошло нечто из ряда вон. Найл уже не «слушал» беседу и в пещере тоже не находился. А был он на расстоянии нескольких миль, на том самом холме, и наблюдал, как идут дела у мышей в их гнезде, что в корнях дуба. Все здесь было предельно реалистично: полускрытая тучами луна, шелест сучьев на ветру, шуршание древоточцев в подгнившей коре. И хотя он был полностью уверен, что по-прежнему находится в пещере хамелеонов, все здесь смотрелось до такой степени достоверно, что убедить его в обратном тоже не составило бы труда.

Свидетельства были налицо. Найл полностью вошел в ментальный мир хамелеонов. Ясно, что способность запоминать реальность иных времен и мест была у них развита несравненно сильнее, чем у человека.

Ему уже довелось однажды испытать нечто подобное. Во время аудиенции, когда великий воитель Хеб Могучий рассказывал о противостоянии людей и пауков, верх в котором одержали восьмилапые, Найла, помнится, коробило от того реализма, с каким представали перед ним сцены расправы над собратьями. Но возможно, с реальностью рассказ отождествляло тогда его собственное воображение.

Внезапно Найл перенесся обратно в пещеру — но, как оказалось, на считанные мгновения. На этот раз один из хамелеонов повествовал о бедственном положении, в котором оказались рыбы, обитающие ниже по течению. В прошлом году сильный разлив повредил заводь, в которой многие из них проводили зиму, беспечно зарывшись в ил или упавшую на дно листву. Найл воочию увидел вывороченные бешеным напором воды деревья, сметенные паводком залежи ила, тщетно борющихся с течением выхухолей, из которых многие разбились в лепешку или утонули. Вспомнилось во всех деталях и то, как он сам однажды едва не пошел ко дну. Видение было таким реалистичным, что Найл невольно глотнул воздуха, как будто ему и впрямь предстояло вот-вот с головой окунуться в пенистый водоворот.

То, что произошло дальше, повергло его в замешательство.

Вдруг подумалось, что при таком быстром течении его заплечную суму вполне уже могло унести в море.

Мысль эта мгновенно поступила в общее русло сознания, а поскольку Найл был гостем, внимание ей было уделено в первую очередь.

Тотчас последовал ответ, что он увидел не реку, которая под городом пауков, а другой поток, сбегающий с гор на северо-востоке. А его суму вполне могло прибить к топкому берегу, куда нередко выносит трупы рабов.

Найл увидел эту сиротливую болотистую низменность в двадцати милях от паучьего города. Ущербный свет чахнущей луны над горизонтом делал ее еще более унылой. Чувствовался запах гниющей растительности. Вид довершала разбухшая туша с выклеванными глазами. Что и говорить, место еще то.

В камышах неподалеку Найл оторопело разглядел свою заляпанную грязью суму.

— Э, да вот же она! — воскликнул он, вне себя от изумления, и только тут понял, что все ее видят ничуть не хуже.

От нелепого выкрика картина истаяла, и он опять очутился в пещере.

Вид меркнущей луны дал понять, что ночь уже на исходе; пора бы и двигаться в путь. Однако мысль Найла оказалась услышана, и когда он собрался вставать, старший из хамелеонов сказал, что не одобряет его затеи идти при свете дня: слишком опасно. Лучше внять совету и дождаться наступления темноты.

Найл пояснил, что времени в обрез:

«У меня болен брат, и я должен найти ему снадобье».

«Но людям нужен сон, — последовал ответ. — Безопаснее спать здесь, чем снаружи».

Найл попытался объяснить:

«Но мы спим, лишь когда устаем. А я не устал».

«Это потому, что ты находишься среди нас— К Найлу обращались как бы от единого лица. — Когда окажешься один, почувствуешь усталость».

Найл нутром чуял, что так оно и будет. Но сна и вправду не было ни в одном глазу.

Сложность заключалась в том, что хамелеоны никогда не испытывали сонливости. Утомившись, они просто делали передышку, пригубляя при этом свою изумительную зеленоватую чудо-воду. А их интерес друг к другу, взаимное приобщение к мыслям и чувствам соплеменников делали такое понятие, как сон, просто неуместным.

Еще никогда Найл не сознавал с такой ясностью: люди уходят в сон оттого, что напрочь между собой разобщены.

«Покажи, как ты засыпаешь», — обратились к нему.

Просьба странноватая, но Найл решил не противиться.

Он закрыл глаза и «пошел ко дну», как будто погасил свет в спальне.

Что удивительно, сонливость объяла быстро и легко. Продолжительность дня у человека в среднем шестнадцать часов, а Найл этот порог превысил уже с лихвой. Поэтому биоритмы привычно взялись за свое. Хотя и не совсем удобно засыпать с дюжиной деликатных наблюдателей в твоей голове.

В результате тело погрузилось в приятную дремоту, хотя сознание осталось бодрствовать.

Обычно при засыпании мысли и образы перестают соответствовать своему прямому назначению и принимаются вольно блуждать, теряя направленность. Как будто бы управляющий сознанием уходит с поста, пуская все на самотек, покуда его не сменяют сны. Теперь же, с поддержкой хамелеонов, сознание у Найла оставалось на посту, наблюдая, как ум впадает в беспорядок. Мысли бестолково кружились, то и дело так же наобум сталкиваясь. Странно и вместе с тем забавно, будто в какой-нибудь примитивной комедии.

Найл пошел на поводу у веселого легкомыслия. Вот он учуял приятный запах вроде того, что доносился с кухни во дворце. Мать тогда устроила его сестрам вечеринку, а те наприглашали своих друзей из детского квартала, что на другой стороне реки. Повара там превзошли себя всевозможной выпечкой, пирожными, да еще и разноцветной сладкой ватой — комьями тончайших волокон из карамели, восхитительно тающими на языке. Были и напитки, тоже разноцветные и вкуснющие; Найл таких раньше и не пробовал.

В этот момент он ощутил что-то вроде притиснутых к голове рук, которые бережно вытянули его обратно в сознание. Он, как видно, излишне углубился в воспоминания о вечеринках и мог действительно уйти в омут сна. Хамелеоны почувствовали, что Найл теряет внимание, и легонько подтолкнули его в сторону бодрствования.

Он по-прежнему зависал на размытой границе между сном и пробуждением. Сон утягивал за собой, словно нетерпеливый ребенок, и Найл опять поддался, поплыл. Едва это произошло, как вернулся сладкий запах.

Он стоял на какой-то улице, пестрящей полосами зеленого, синего, желтого. По сторонам — большущие кульки-здания, тоже в яркую полоску. Вокруг — такая же полосатая равнина в синих изломах каких-то гор. Небо бледно-голубого цвета, в сполохах странного вида молний.

Сладостью веяло из трещин в мостовой, откуда запах всходил плавными клубами. Тут и там виднелись большие лужи — как будто недавно прошел дождь, — только лужи те были яркие, разноцветные: желтые, малиновые, фиолетовые. На дождевую воду не похоже.

Пейзаж был совсем как наяву, незыблемый, словно земля под ногами. Встав на колени, Найл прижался к мостовой пальцами. И в самом деле твердая, точно сделанная из какого-то цветного камня с параллельными полосками разной ширины — где в дюйм, а где и в полметра. Один надтреснутый камешек лежал непрочно, и Найл, выковырнув его ногтем, сунул в рот. Камень был, надо сказать, сладкий, но зубам не поддавался, и Найл его вскоре выплюнул.

Удивительно то, что он при этом сознавал: это ему снится. Возникало восхитительное чувство безудержной свободы. Но и тревога была: а где же в этом странном городе люди?

Он решил дойти до ближнего «здания» (что-то вроде кособокой башни с подобием не то двери, не то прохода сбоку), до которого было с четверть мили. Но вот уж десять минут как шел, и не меньше половины расстояния должно быть покрыто, а строение все не приближалось.

Еще одно здание слева походило на несколько нахлобученных друг на друга цирковых шатров, как потешный головной убор. Там тоже был вход вроде перевернутой неровной буквы «V». Найл направился туда решительным шагом, но вскоре от затеи отказался: здание не придвинулось ни на метр.

Вздор какой-то. Он решил заглянуть в одну из трещин в земле. Щеку обдал влажноватый клуб приторного пара. От резкого шипения Найл едва успел отдернуть голову. Послышался звук, словно кто-то давился смехом, и пар постепенно осел.

Затем Найл притулился на каменном выступе, дать отдых ногам. Сиденье на редкость неудобное; от острых краев вскорости засаднило в ягодицах. Найл, втянув сквозь зубы воздух, поморщился и встал. При этом он заметил кое-что любопытное. Если сосредоточить на этом камне внимание, он будто прибавлял в цвете. А если ослабить, то, наоборот, тускнел.

Интересно, что в таком необычном месте можно было упражнять силу контроля. Найл, стиснув зубы, снова уставился на камень. Цвет у того и впрямь углубился, и сам камень сделался… более реальным, что ли. Найл не сводил с него глаз, покуда хватало мочи. Когда концентрация все-таки ослабла, камень опять потускнел, несколько утратив на вид свою прочность.

В голову пришла идея. Он вначале как следует сосредоточился, а затем двинулся к тому «цирковому шатру». Сработало. Здание явно приближалось, как в подобных случаях и положено.

Задействовать в таком вот процессе волю было странновато, примерно как грести на лодке (занятие, которое он освоил в бухте города пауков). Эта «намеренная ходьба» давалась не без усилия, но тем приятнее было превозмогать помеху.

Вот так «намеренной ходьбой» он и одолел расстояние до шатра, довольный тем, что каждый шаг приближал его к цели. Оказавшись наконец непосредственно перед строением, он разглядел, что сделано оно из камня, нa вид более грубого, хуже отесанного, чем плиты мостовой под ногами. Вход на поверку оказался не более чем щелью в стене, проделанной каким-нибудь огромным резаком или киркой.

На подходе к щели сопротивление усилилось, как будто его отталкивала некая сила. Напрягшись, Найл протиснулся-таки и оказался в полутьме, словно его разом опутали по рукам и ногам призрачно-серым шелком. Наперекор сопротивлению (ощущение такое, будто бредешь по горло в воде), «намеренной ходьбой» он по-прежнему продвигался вперед. Вскоре сделалось совсем темно. Найл оглянулся на вход, но тот был неразличим. Мелькнула тревожная мысль, что надо бы повернуть назад. Но теперь он толком даже не знал, куда возвращаться.

В каком-то смысле это было хуже, чем маячить снаружи на неоглядной полосатой плоскости: теперь перед глазами не было вообще ничего. Тем не менее Найл внутренне собрался, и стало спокойнее. В конце концов, без разницы, в какую сторону идти. Он же внутри здания, так что рано или поздно выход так или иначе найдется. Поэтому, полностью сконцентрировавшись, он просто шел вперед. Долгое время было темно, но «намеренная ходьба» не давала впасть в уныние или безнадегу. Вот впереди забрезжило, и вскоре Найл уже снова был на мостовой.

Здесь картина открывалась иная: строения приземистей и стоят теснее (очевидно, какой-то жилой квартал), дорога не полосатая, а из серого булыжника. Обернувшись, Найл с удивлением обнаружил, что конических башен нет и следа. Скорее всего, он перебрался в другое место, а то и иную реальность.

Люди тоже здесь были — если можно назвать людьми эти слоняющиеся по мостовой создания. Белесые, со старческими морщинистыми лицами и белыми космами, разросшимися так, что закрывали почти все лицо. Сквозь эту растительность проглядывали навыкате глаза, которым на лице было явно тесновато.

Вначале показалось, у них по четыре ноги, но при более детальном рассмотрении выяснилось, что ног все же две, и две руки — вдвое длиннее человеческих, с большущими длиннопалыми кистями. Они так и перемещались на всех четырех — а иного и ожидать было трудно, потому что, даже стой они прямо, пальцы рук все равно дотягивались бы до ступней. Напрашивалось сравнение с какими-нибудь четырехлапыми призраками. И хотя Найлу отрадно было ощущать, что он все же не один, вид этих созданий слегка настораживал; во всяком случае, бросаться им на грудь он бы явно поостерегся.

Иным было и небо — даром что синее, с серебристыми облаками. Облака, как известно, плывут более-менее параллельно земле. Эти же были вертикальными и блесткими — не тучки небесные, а скорее какое-нибудь ожерелье или огромная хрустальная люстра. Свет от них имел необычный серебристый оттенок.

Некоторые из четвероногих поглядывали на Найла с любопытством, иные решались даже подойти. У Найла они тоже вызывали любопытство: не состоят ли они, часом, в родстве с духами природы, как хамелеоны? Вскоре вокруг их стояло уже с десяток. Одно из созданий — поменьше размером и явно моложе остальных — робко коснулось Найла своей нелепо длинной конечностью. Остальные предостерегающе зашипели, и «малыш» не замедлил отдернуть руку. Однако спустя секунду длань протянул другой и легонько ткнул в Найла скрюченным пальцем в завитках жестких белых волос. Когда Найл в ответ улыбнулся — показать, что ничуть не напуган, — к нему осторожно потянулось еще несколько созданий.

Интересовались они в основном лицом Найла, а также сто лишенными растительности руками и ногами. При такой длине конечностей они с одинаковой легкостью могли дотянуться и до головы его, и до ступней. Руки у них оказались очень холодны, а в самом их прикосновении было что-то до странности успокаивающее.

Вскоре создания уже поглаживали Найла всем скопом, как собаку. Их ладони ласкали ему руки, плечи, спину, даже бедра. Ощущение было на удивление приятным, вполне сопоставимым с массажем, что делали ему дворцовые прислужницы после ванны. Тело полонило теплое дремотное чувство (как ни странно, напоминало тот сладостный момент, когда в руках у Найла однажды оказалась принцесса Мерлью).

Вдруг послышался сердитый окрик (Найл даже вздрогнул), от которого белесые создания все как один с испуганным и виноватым видом отшатнулись. В их сторону решительно шагала фигура, как интуитивно догадался Найл, женщины. Каштановые волосы по пояс колыхались при ходьбе, а мостовую мел подол длинного коричневого одеяния. На лице не было ни глаз, ни носа — лишь чувственный красногубый рот по центру.

— Ты что здесь делаешь? — спросила она гортанным, чуть сдавленным голосом.

Менее всего Найл ожидал, что к нему обратятся на его родном языке; подобное случилось впервые с той самой поры, как он покинул дворец.

— Я н-не знаю, — выдавил он.

Что, собственно, было чистой правдой. Особа же, очевидно, сочла такой ответ нелепым.

— Не знаешь?

Она подалась вперед настолько, что их лица чуть не соприкоснулись. Дыхание женщины было таким же сладким, как веющий вдоль улицы ветерок. Оторопь брала при виде этого пустого лица, где на месте носа и глаз лишь гладкая кожа. Да, их не было, а был лишь в сердитом презрении поджатый рот. Следующий вопрос ошеломил.

— Ты можешь летать?

— Н-не думаю, — отозвался Найл с запинкой.

— В таком случае ты стоишь того, чтобы быть съеденным.

Растерянно оглядевшись, Найл вдруг понял, что она вовсе не шутит. Большинство белесых созданий откинули волосы со ртов и обнажили торчащие желтоватые клыки, этот безошибочный признак плотоядности. Они жадно смотрели голодными глазами. Кое-кто при этом хищно облизывал губы, а у одного уже бородой висела слюна. С запоздалым потрясением Найл понял, что все эти ласковые поглаживания предназначались для того, чтобы жертва размякла, смирилась со своей участью и покорно позволила вонзить в себя зубы. Еще более настораживало то, что в тот момент он бы, пожалуй, действительно не воспротивился.

— Унести его! — громко велела женщина.

Она, похоже, обращалась к кому-то у Найла за плечом. Не успел он и головы повернуть, как его, схватив за пояс, вздернуло в воздух с такой скоростью, что он даже всполошиться не успел. Над головой послышалось хлопанье мощных крыльев, а пояс крепко держали не то огромные когти, не то пальцы, до странности напоминающие человечьи. Он приподнял голову — что было нелегко, так как тело распласталось почти плашмя, — но вместо покрытой перьями груди увидел серую чешуйчатую кожу существа вроде рептилии с притуплённой черепашьей мордой. Кожистые крылья походили скорее на крылья летучей мыши, чем птицы.

Уносясь от земли с головокружительной быстротой, Найл лишь смотрел, как внизу, мельчая, тает в дымке серебристых облаков незнакомый город.

Мгновение спустя он проснулся в пещере хамелеонов. Никто не замечал его пробуждения — а если и замечал, то не подавал виду. Прошло несколько минут, прежде чем Найл сообразил, что это некая форма учтивости. Ему давалось время поразмыслить над происшедшим.

Это совсем не походило на пробуждение от обычного сна, нечто вроде возвращения из нереальности в реальность. Скорее возвращение из одной реальности в другую. Своей реалистичностью этот сон мог вполне тягаться с явью.

Но что он может означать? Какой вообще смысл у всего этого города, у этих полосатых конусов? Когда он был маленьким, дедушка Джомар частенько рассказывал о снах и их значениях — мол, все сны полны разных предзнаменований. Здесь же налицо события без какого-либо выраженного смысла, абракадабра.

Обидно, досадно. Какой вообще толк от рассудка, если с его помощью нельзя докопаться до сути того или иного сна?

Тут ему стало стыдно за свою раздражительность. Невозмутимость его новых товарищей была как упрек. Найл намеренно проникся таким же спокойствием и терпеливостью и лишь тогда попробовал воссоздать тот сон в памяти.

Закрыв глаза, он воочию представил ту полосатую равнину с коническими зданиями. Поначалу это и была не более чем визуализация, что-то вроде размытой, не сфокусированной картинки. Все это, видимо, оттого, что он использует ум, а не способность воссоздавать реальность.

Требовалось расслабиться глубже, как бы реактивировать память. И вот оно произошло, резко и мгновенно: он опять стоял на полосатой плоскости с ее карамельным запахом.

С одним различием: на этот раз свое припоминание Найл сознавал, а следовательно, его контролировал. Едва это произошло, как ему стал ясен и источник сна.

Сладкий запах — это тот самый запах сахарной ваты на детском празднике. Лужи на мостовой — те разноцветные напитки. Что касается зеленых и желтых полос, так это (он теперь вспомнил) мятные «камушки», излюбленное лакомство у ребятни в городе жуков-бомбардиров. Вот так загадочный «художник сна» у него в мозгу смешал все эти элементы в причудливую фантазию о карамельно-полосатом городище.

Получается, тот сон выражал его ностальгию по невинности детства. А все-таки, почему те здания ни в какую не хотели придвигаться, когда Найл к ним шел?

Недолгое размышление дало ответ. Потому что он интуитивно знал: ностальгия по утраченной невинности делу не поможет. А потому, поняв это, для достижения цели призвал свои взрослые качества — способность концентрироваться и силу воли. Но это лишь помогло добраться до того циркового шатра, а дальше — полная темнота…

А как быть со следующей частью сна, с пучеглазыми беловолосыми созданиями? С теми самыми, что притворно убаюкивали его, замышляя потом сожрать? А та женщина без глаз и носа?

Он прибег к прежней тактике: воссоздал умозрительный образ серой мостовой с длинноволосыми существами-призраками, после чего ушел в более глубокую релаксацию. Теперь было видно, что в этом суть приема: релаксация приводит в действие некую способность к повторной фокусировке, делая картину реальностью. На этот раз стало видно, что «художник сна» не позаботился даже создать в деталях дома. Они фигурировали лишь в виде примерного наброска, как у живописца, что наносит на холст приблизительный фон, который думает проработать позднее.

Найл даже обнаружил кое-что из того, на что не обратил внимания во время сновидения: шумовой фон. Какое-то тонкое не то гудение, не то жужжание.

Вот Найла начали обихаживать белесые призраки, нежно поглаживая ему голую кожу, пока он не отдался во власть изысканного дремотного удовольствия. И вот, когда он совсем уже размяк от наслаждения, прозвучал внезапный окрик, и к нему направилась женщина в коричневом одеянии. На этот раз Найл присмотрелся к белым призракам, а именно к тому, как они, откидывая лохмы, обнажают рты с торчащими клыками.

Вот женщина спрашивает, может ли он летать; вот Найл возводит над головой руки, взвиваясь стрелой и испытывая невероятное ощущение свободы. Это ощущение во всем сне едва ли не самое важное…

Открыв глаза, Найл понял, что хамелеоны следят за всем с нескрываемым интересом, и не просто с интересом, а восторженно замерев. Для них человеческая способность использовать силу рассудка казалась чем-то поистине чудесным. Их восторг подвиг Найла еще раз вернуться ко сну о призраках.

Дед Джомар был большим любителем пересказывать сновидения и судить о том, как они предвещают будущее. Наверняка сказал бы, что сон о «призраках», на вид безобидных, а потом, оказалось, чуть не съевших незадачливую жертву, служит предостережением. Ишь, волки в овечьей шкуре. На вид чуткие, обходительные, а сами гак и ждут, чтобы слопать доверившегося им человека…

Ну а что же длинноволосая особа без глаз и носа? Будь она послана предупредить об опасности, ей бы и впрямь хватило для этого одного лишь рта…

Отвлек Найла странный шум, как будто галька осыпалась со склона. Оглядев лица своих подземных друзей, он улыбнулся, когда понял, что звук этот раздается в его голове и у хамелеонов он приравнивается к аплодисментам.

Тут вдруг воцарилась тишина с явным оттенком ожидания. Что ожидается, было понятно и без объяснений. В надземном мире над горизонтом величаво всходило Солнце.

В пустыне семья Найла рассвета толком и не видела: все прятались в норе, подальше от опасности. Впервые во всем величии Найл увидел его в городе пауков, когда бежал из дворца Каззака. Он особо приметил реакцию вяза — как тот, словно раскрывшись навстречу вибрациям богини, затрепетал ветками.

Сила богини сейчас чувствовалась даже под землей. Нависла странная, тяжелая тишина, нагнетая такое глубинное спокойствие, что душа, казалось, сжимается до мерцающей точки. И вот среди безмолвия явственно ощутилось легкое покалывание, увенчавшееся подлинным взрывом бурной, безотчетной радости. Она волной прокатилась по пещере, так что зашлось дыхание. Волна постепенно улеглась, вслед за чем почувствовалась более умеренная и ровная энергия восходящего Солнца. Наверху в это время щебетом заходились птицы. Здесь же, внизу, хамелеоны испытывали такое неизъяснимое блаженство, какое человеку испытывать, увы, не доводится.

Честно сказать, было немного неловко. Хамелеоны в эти часы определенно находятся снаружи, приветствуя рассвет, а сейчас вот вынуждены сидеть под землей, единственно из учтивости к своему гостю. Но уж хотя бы благодарность не приходится выражать: они ее и так чувствуют.

Сейчас самое время сообщить о себе матери. В семье у Найла всегда было заведено: если кто-то вне дома, связываться с родными надо на рассвете или на закате, И все должны быть к этому готовы.

Найл сел, распрямив спину, и ввел себя в состояние внутреннего спокойствия. Отрешившись от лишних мыслей, четко представил себе мать. Минут пять все было без изменений; вероятно, как и большинство обитателей дворца, на рассвете она еще спала. И тут совершенно внезапно он осознал присутствие матери, как будто бы та сидела совсем рядом. Точно так же присутствие сына чувствовала во дворце и она.

Найл, не размениваясь на постороннее, изложил самую суть. Он находится среди друзей и вскоре продолжит свое путешествие.

Она поведала, что дома все в порядке: Вайг держится, а женщины (Крестия с Сидонией) обеспечивают уход за ним; накануне он даже поел. Прежде чем связь прервалась (телепатия не предусматривает пустой болтовни), мать успела добавить: «Берегись капитана». Из мысленного образа стало понятно, что она имеет в виду того лютоватого паука-отступника, тайного сообщника Скорбо. До того как его, капитана паучьего караула, изгнали из города, он вместе со Скорбо продолжал тайком поедать людей.

Судя по тому, что связь после этого прекратилась, предупреждение было не строгое, а так, на всякий случай.

От разговора с матерью стало как-то легче. Все-таки он был еще настолько молод, что по-прежнему тосковал по дому. Хотя в молодости есть неоспоримый плюс: ощущение собственной неуязвимости, что определенно придает сил (вот и сейчас он почувствовал их прилив).

Вслед за хамелеонами Найл поднялся на ноги. Все же удивительно: столько часов просидел в одной позе, а ноги абсолютно не затекли; нигде не болит, не тянет. Хамелеонам, судя по всему, известен секрет, как направлять поток циркулирующей по пещере земной силы таким образом, чтобы он поддерживал постоянную бодрость и тела и духа.

Пробираясь наверх тесным лазом, Найл удовлетворенно подмечал, насколько все-таки улучшилось зрение: ни о потолок не стукнуться, ни на лесенке не оступиться. Кстати, в самом лазе не было и намека на искусственное происхождение; любой, кто по случайности увидит, подумает, что это просто расселина в камне.

Раздвинув куст остролиста, что заслонял снаружи лаз в пещеру, Найл невольно зажмурился, настолько ярким был свет. Ум все еще пребывал в резонансе с хамелеонами, а потому выход наружу, в свет дня, был ощущением таким ошеломительным, что сперлось дыхание, как если бы он нырнул с берега в студеную воду. А гомон птиц и шелест деревьев под утренним ветром попросту оглушал.

По ту сторону куста Найл наткнулся на какой-то предмет, показавшийся вначале камнем. И не поверил глазам: это же его сума! С восторженным хохотом поднял ее и подбросил. На руки тут же налипла грязь: с одного бока сума была липкая и мокрая. К счастью, внутрь толстая парусина воду не пропустила. Сев на корточки, грязь он соскреб пучком травы, вслед за чем расстегнул на клапане пряжку и развязал стягивающую горловину кожаную тесьму. Она так набухла, что распутать узел оказалось делом непростым. К восторгу Найла, содержимое мешка не намокло, пострадали лишь спички.

Хамелеоны дожидались со свойственной им тихой терпеливостью, хотя их наверняка порадовало такое ликование гостя.

«Как она сюда попала?» — спросил Найл и получил умозрительный образ большой птицы вроде орла, несущей в лапах суму.

И действительно, на ткани виднелись отметины от когтей.

«В какую сторону лучше идти, чтобы добраться до Серых гор?» — осведомился он, водрузив суму на плечи.

Хамелеоны указали примерно на северо-запад, сопроводив это образным подобием фразы:

«Ты гость, и мы будем указывать тебе дорогу до края наших владений».

Найла это более чем устраивало. Он понятия не имел, докуда простирается их земля; хорошо бы подальше.

Путешествие совместно с хамелеонами не поддавалось никакому описанию.

Начать с того, что часы, проведенные с ними в подземелье, не подготовили Найла к буйству красок, которое открылось ему в лесу. Поначалу он решил, что это просто зрение так приноравливается к дневному свету. Но вскоре стало ясно: дело совсем в другом. Каждое соцветие было теперь ярче и насыщенней. Темная зелень листвы и папоротников напоминала чем-то Дельту. Оттенки желтизны у лютиков, осенних крокусов и сыроежек, алые и нежно-розовые вкрапления стержневидных цветов — все это с непривычки резало глаза.

Предположение о том, что этот участок леса как-то" особо подвержен вибрациям богини, пришлось оставить: никакой вибрацией не вызвать заполошного щебетанья, цвирканья и шума листвы, от которых буквально голова кругом. А когда из-под ног в прозрачную лужу скакнула лягушка, всплеск прогремел в ушах как взрыв. Только сейчас Найл сообразил, что по-прежнему резонирует с умами хамелеонов, куда более чувствительных к природе, чем люди.

Так что первые полчаса в их компании Найл чувствовал себя так, словно слегка захмелел. Он как будто стал легче; казалось, некая сила пытается оторвать его от земли. Это ощущение пошло на спад, когда солнце поднялось вровень с деревьями. Лишь тогда, к вящему облегчению Найла, мир уместился в свои привычные рамки. Буйство красок и звуков продолжалось, но парень к ним более-менее приноровился.

Прошло некоторое время, прежде чем он спохватился, что попутчики сделались невидимы. Благодаря внутреннему контакту Найл чувствовал их присутствие, словно фактически видя их перед собой. Мимолетно взглянув на куст папоротника, он отметил, как того на миг покрыла переливчатая дымка, точно слой воды, и понял, что мимо как раз прошел один из хамелеонов.

Обращало на себя внимание и то, как на юношу с любопытством поглядывают животные и птицы. Они совершенно не боялись, просто смотрели. Вот семейство кроликов, перестав на минутку щипать траву, проводило его взглядом. Однако стоило наверху бесшумно появиться ястребу (то, что это именно ястреб, Найл узнал, иже не взглянув вверх), как кролики вмиг шмыгнули в подлесок.

Когда шли берегом быстрой речки, Найлу ненароком открылось многообразие здешних форм жизни. Во мшистом берегу у самой воды было углубление, в котором Мелькнуло что-то светлое. Найл пригляделся: рыба, что ли? Нет, не рыба, а птица. Белая, похожая на чайку. Найлу доводилось слышать о птицах, способных дышать под водой. Секунду спустя вода пенисто взыграла, в ней будто бы мелькнул рыбий хвост. Но зрение, как оказалось, его подвело. Над водой проглянула верхняя половина миниатюрной человеческой фигурки, длиной всего с локоть. Фигурка была несомненно женской (различался малехонький бюст), с длинными зеленоватыми волосами. Еще секунда, и белый силуэт, бесшумно нырнув, Исчез в проточной воде, как и не было. Такое вот происшествие.

За последующую четверть часа Найл успел увидеть несколько таких водяных фей и понял, что, как и хамелеоны, они способны становиться видимыми или невидимыми, а также произвольно менять форму. При старании их можно было различить и после исчезновения, только к этому моменту они становились прозрачными, как стекло.

Средь разномастного фольклора, почерпнутого в Белой башне, тоже значились эльфы и водяные феи, но Найлу тогда внушалось, что все это не более чем глупые суеверия. Теперь же он наглядно убеждался, что они существуют на самом деле.

Немного погодя произошло нечто еще более удивительное. Переходя через речушку по мшистому бревну, Найл, оступившись, угодил в шедшего впереди провожатого и, понятно, испугался, что тот упадет в воду. Каково же было его изумление, когда вместо столкновения их ноги частично слились воедино. Провожатому это, судя по всему, было только в удовольствие. Вот так, сиамскими близнецами, они и выбрались на берег. Близкий контакт длился с полминуты, и за это время Найл успел разглядеть, что их со всех сторон окружают фигурки ростом не выше колена. В речке и по берегам их было с дюжину. Особи в основном женские, за исключением двух-трех мужского и какого-то промежуточного пола. Более того, на том берегу среди деревьев, на ковре из палой листвы мелькали существа повыше (Найлу сперва подумалось, что это обнаженные дети) и еще какие-то подобия небольших животных бурого окраса.

Едва он ступил на берег и плотный контакт с провожатым прекратился, как исчезли и фигурки. Но Найлу теперь было о них известно, и он взялся их высматривать в затенениях листвы. Вначале попытка успехом не увенчалась. А когда случайно запнулся о гнилой сук, они вдруг вновь проступили — на считаные мгновения, но Найлу и этого хватило, чтобы понять: выглядывать их что есть сил — нет смысла; лучше расслабиться и использовать интуицию. Позднее он стал это называть «боковым вглядыванием».

Стоило ему так сделать, как «малыши» обозначились снова. Только теперь Найл с удивлением обнаружил, что они, оказывается, в полном одеянии — серых мантиях и серых же, в обтяжку, шапочках. Все это было так несуразно, что Найл с трудом сдержал смех. Он был абсолютно уверен, что только минуту назад видел их голыми.

Разгадку подсказало очередное столкновение с провожатыми. Опять же случайно, по неуклюжести (некстати обернулся через плечо), Найл запнулся о камень и приземлился на четвереньки, отчего несколько хамелеонов невольно с ним слились. Фигурки в сером опять превратились в голых пузанчиков. А к тому моменту, как Найл, поднявшись, взялся оттирать грязь сухими листьями, человечков снова след простыл. В следующий раз они проступили лишь с помощью «бокового вглядывания», и опять же облаченные в серые одежды.

«Боковое вглядывание» обеспечивало ключ к разгадке. Человечки появлялись, когда он использовал свой собственный ум. Сами по себе они никуда не девались, просто были невидимыми, пока Найл не прилагал соответствующего усилия. Но почему-то, когда он видел их глазами хамелеонов, они были голыми. Может статься, в одежду их облачало его воображение?

Была, разумеется, еще одна версия — что лесной народец «добавляет» себе одежду сам, предпочитая представать перед человеком именно так.

Рождались невероятные выводы. Деревья вокруг смотрятся достоверно потому, что это он, Найл, убежден: на вид они именно такие, рельефные, красочные, твердые.

А если это его воображение «придает» что-нибудь их внешнему виду, точно так же как оно «добавляет» одежду этим крохоткам?

Мысль, что и говорить, неуютная. Хотя углубляться в подобную тематику не хотелось. Вот что значит видеть мир в брызжущих красках: мозг переполняется впечатлениями, и ему невмоготу соображать. Надо было все же разжиться темными очками вроде тех, что надевает Симеон при слишком ярком свете.

Ниже по течению Найл разглядел буроватых мохнатых созданий, забавно похожих на людей. Перемещались они на маленьких ножках, а впереди себя несли ручки (или же это были передние лапки). Лица в опушке из меха смотрели вдумчиво, по-умному, а кончики длинных, как у ежей, носов с пятачками постоянно что-то вынюхивали. Стоило им увидеть Найла, а следом и хамелеонов, как они тут же скрылись среди деревьев. В ответ на вопрос «почему?» Найлу пояснили, что создания эти проказливые и каверзные: губят почем зря лесную поросль, и не ради еды, а так, от скуки, было бы обо что поточить зубы. Казалось невероятным, что в этом лесном раю есть место таким шкодам.

Вскоре выяснилось, что и это еще не все. Через полмили речушка разрасталась в болотного цвета лужу пятиметровой ширины; где-то ниже, очевидно, была запруда. Хамелеоны рассредоточились среди деревьев, а Найла попросили держаться позади. Над этим разливом кто-то явно потрудился, и они хотели подойти незамеченными.

Причина обнаружилась на дальней стороне запруды: два мертвых дерева с остатками разноцветной листвы и черная грязь. С той стороны запруды доносилось резкое цвирканье, как у всполошенных птиц.

Хамелеоны внезапно сделались видимыми, отчего щебет перерос во взбалмошный гвалт. Откуда ни возьмись, во все стороны порскнули какие-то гуманоиды, некоторые тут же серебристыми рыбами нырнули прямиком в запруду и, выражаясь буквально, в воду канули.

На секунду Найлу померещилось, что он попал обратно в Дельту: существа напомнили водившихся там человекообразных лягушек-гуманоидов. По счастью, сходство было лишь поверхностным. Та нечисть в Дельте была серой, с хищными желтыми клыками, да еще и стрелялась струями яда. Эти же создания метровой длины смотрелись почти как люди, если бы не чрезвычайно длинные руки и ноги с перепонками. У них были по лисьи вытянутые лица с зелеными челками и выпученные луковицами глаза. Мелькая серебристо-зеленой, в черных отметинах кожей, они и разбегались совсем по-людски, мельтеша длинными и тонкими ногами. Еще с десяток секунд, и все стихло.

Вид образованного упавшими деревьями водопада завораживал. В этой переливчатой, искристой игре струй было нечто большее, чем просто отражение света. Через минуту-другую исчезли всякие сомнения, что от них исходит некая форма создаваемой светом энергии, которую поглощают элементалы, обретая через это в токе зеленоватой воды непрочное существование.

Хамелеоны (теперь их было видно полностью) начали разбирать плотину. Стоило оттащить древесные стволы, как вода с ревом устремилась по своему привычному руслу, а лужи через несколько минут не стало.

Но зачем вообще было этим созданиям перегораживать ручей?

Не иначе гуманоиды хотели устроить себе бассейн, поплескаться. Вероятно, здешний народец так и норовит хоть чем-нибудь да насолить хамелеонам с их стремлением к созидательной гармонии. Как и в тех бурых животинках, в них живет эдакая вредная шкодливость. Найлу подумалось о жуках-бомбардирах с их страстью к огненным шутихам, и многое разъяснилось.

На протяжении утра они продолжали идти среди весьма разнообразного пейзажа: перелесков, невысоких холмов, извилистых ручьев. Найл впервые наблюдал осеннюю природу во всей ее красе, приправленной неповторимым запахом октября, и при виде листопада у него сладко замирало сердце. Из-за повышенной остроты восприятия казалось, что пейзаж с ним разговаривает и даже пытается донести до него свой сокровенный смысл. По крайней мере пару раз Найла вдруг охватывало непостижимое чувство, будто он уже каким-то образом знаком с тем, что сейчас видит.

Узнал он от хамелеонов и то, что почти в каждом дереве наличествует свой элементальный дух. Один молодой дуб источал такую жизненность, что Найл, остановившись, невольно залюбовался. Старшему из хамелеонов пришлось тронуть зеваку за руку, что лишь дало дополнительный эффект в восприятии. Стало видно, что на расстоянии локтя от коры ствол дерева окружен зеленоватой аурой, в то время как зелень самого дерева, кажущегося теперь прозрачным, стала куда более интенсивной. Пристальный взгляд в сердцевину этой энергии открыл вдруг, что в ней содержится живая форма, вибрирующая не совсем в резонанс с деревом. Более того, если присмотреться, то становилось видно лицо. При смене фокуса лицо исчезало, так что нельзя было с уверенностью сказать, есть ли оно на самом деле или, подобно силуэтам, время от времени мелькающим в прихотливой игре языков костра, является не более чем плодом воображения.

Мгновение спустя существо внутри дерева словно осознало, что на него смотрят, и зыбкие очертания как будто упрочились, став тонким лицом с высокими скулами, длинным подбородком и полными жизни глазами. Некоторое время эти глаза вдумчиво смотрели на Найла. Затем существо растворилось, похоже, утратив интерес. Перед Найлом опять предстала лишь шершавая коричневая кора.

Дорогой Найл спросил у своих спутников, покидает ли когда-нибудь этот дух-элементал свое дерево. Оказалось, что да, причем частенько и в осязаемом виде. Более того, делать ему это необходимо, поскольку часть энергии он должен впитывать из атмосферы; подпитка затем передается дереву, благотворно сказываясь на его росте. Например, дух того самого дуба (кажется, люди называют ему подобных гномами) за день отлучается с десяток раз, оттого и дерево такое здоровое. Но больше чем на сотню шагов от своего жилища элементал не отходит, не рискуя покидать насиженное место (люди в этом смысле, собственно, тоже недалеко ушли).

Всякий раз, когда хамелеоны приостанавливались, чтобы расчистить русло ручья или убрать с подлеска приминающий древесный ствол, Найл брался помогать, пока до него не дошло, что все эти неуклюжие попытки скорей помеха, чем помощь. Трудясь, казалось бы, порознь, слаженностью действий они вместе с тем напоминали единый организм, где старший выполнял роль головы. В результате им удавалось за короткое время проделать неимоверный объем работы, включая оттаскивание мертвых стволов, даже приподнять которые по силам лишь великану.

Но самое заметное событие того дня произошло, когда они оказались на вершине холма над долиной, где понизу словно пронесся ураган, повалив добрую половину леса. Там вольготно разросся глянцевитый плющ, и еще какое-то ползучее растение с желтыми соцветиями, и ежевика с шипами в палец толщиной (Найл такой еще не встречал). У земли пучки седой, как борода старика, травы подавляли тщедушный подлесок.

На дне, в самой низине, угадывались остатки длинного узкого озерца. Здесь тоже топорщился опутанный вьюнами валежник, а поверхность воды была маслянистой и как будто пыльной. Тем не менее на другой стороне озерца деревья особо не пострадали. Листья с них облетели, но, по крайней мере, вид у стволов был здоровый.

Через долину задувал пронизывающий северо-западный ветер. И вообще от этого места веяло чем-то недобрым, чтобы не сказать зловещим.

Хамелеонов картина разрухи явно озадачивала. Один из них воссоздал умозрительный образ долины в том виде, в каком она предстала перед ними в прошлый раз: зеленая листва безмятежно отражается в чистой глади озера.

Прежде чем спускаться к озеру, Найл достал из сумы плащ. Когда застегивал на шее ремешок, внезапный порыв ветра чуть не вырвал одежку из рук. Теплая защита от кусачего, готового просыпаться снежной крупой ветра была как нельзя кстати.

Хамелеоны к этому времени скрылись из поля зрения полностью, так что с высоты Найл смотрелся одиноким путником.

Пробираясь едва заметной тропинкой вдоль озера, Найл явственно почувствовал запах гниющей растительности, примерно так же, как тогда в Дельте. Здесь в низине воздух был таким недвижным и тяжелым, что трудно дышать. Плащ пришлось снять. Опять же как тогда в Дельте, не оставляло ощущение, что за тобой пристально наблюдают. Хамелеонам, похоже, это местечко казалось таким же малопривлекательным, как и ему. Очевидно, им тоже хотелось проскочить, его поскорее. Тем не менее они приостановились вникнуть в обстановку, пытливо вглядываясь в заросший плющом бурелом и непролазные заросли гигантской ежевики. Вглядывался и Найл, но разобрать в этом хаосе не удавалось решительно ничего.

В этот момент старший из попутчиков послал ему четкое указание: надо подняться на верхушку соседнего холма. Найл хотя и слегка опешил, но перечить не стал. От свинцово тяжкой атмосферы тело неприятно взмокло, а ноги волочились, будто к ним привязали гири. Тропа почти вся заросла, а в одном месте ее преграждал словно специально вывороченный с корнем большущий куст, который пришлось огибать — точнее, обползать, — по сыпучему завалу из камней.

Перебравшись наконец через препятствие, Найл безошибочно уловил запах горящего дерева. Он стал карабкаться обратно на каменную насыпь, предательски съезжавшую под ногами, и понял, почему хамелеоны отослали его от себя. Склон холма подернулся дымным маревом пламени, безудержно идущего вверх по холму. Хамелеоны, различимые отсюда лишь как взвихрения (неведомо как им удавалось создавать вокруг себя эти воздушные воронки), сами запалили этот пожар сполохами энергии, направленными на сухую листву и ветки. От едкого слепящего дыма нестерпимо першило в горле. Когда внизу неподалеку огнем занялось поросшее мхом дерево, он с тревогой понял: надо пошевеливаться. Пламя уже дотянулось до деревьев всего метрах в двадцати сзади. Жар настигал, немилосердно опаляя плечи.

До вершины холма оставалось еще с полсотни метров, когда Найл облегченно почувствовал льдистое дыхание северного ветра, наполнившего легкие чистым воздухом. Он же сбивал пламя с тлеющей травы, не давая ей разгореться.

Спохватившись, как там его спутники, Найл повернулся и посмотрел вниз. Завесу дыма сейчас отдувало вспять, отчего белесые его клубы напрочь скрыли и озеро, и всю низину. Склон безудержно полыхал, то и дело взрываясь трескучими снопами искр. («Вот бы жуки-бомбардиры сейчас порадовались», — мелькнула нелепая мысль.) Найл как мог уносил ноги к вершине, подальше от наседающего дыма.

Там его охватила безудержная эйфория мнимой безопасности: как-никак по обе стороны лежат неподатливые огню камни и тропа уходит в другой перелесок, куда огонь явно не дотянется. Тем временем уже вся северная сторона долины стала пылающим адом, а языки огня хищно лизали подступы к вершине.

От огня Найла отделяло не меньше сотни метров. И тут ему открылось, зачем хамелеоны затеяли этот пожар. С близкого к вершине выступа, куда вплотную подобрался огонь, снялось громадных размеров крылатое существо. Найл в растерянности подумал, что это исполинская птица, но в форме пурпурных крыльев угадывалось больше сходства с какой-нибудь летучей мышью.

Огласив пронзительным гневным воплем, казалось, всю долину, химера взмыла в дымное небо — вслед за чем сменила направление и полетела прямиком в сторону Найла. Тот в ужасе распластался вниз лицом, ожидая, что сейчас в спину вонзятся когти. Руки судорожно вцепились в траву. Сверху словно пронесся неистовый ветер. Осторожно подняв голову, Найл убедился, что по-прежнему цел и невредим. И в небе никого не было.

Тут до него дошло: только что он видел еще одного элементала: никакое существо из плоти и крови не могло бы исчезнуть так быстро и так бесследно.

Вскоре подтянулись и хамелеоны, чье незримое присутствие Найл тотчас же ощутил. Огонь их, как выяснилось, не берет; очевидно, в прозрачном состоянии из-за отсутствия химических веществ сгорать просто нечему.

В ответ на расспросы они объяснили, что этот самый элементал из тех, что предпочитает полное одиночество, и селится он в основном на вершинах холмов, где сливается с грунтом и камнями настолько, что становится практически неразличим. А так как он не терпит, чтобы кто-то нарушал его одиночество, то подступ к своему гнездилищу превращает в сплошную полосу препятствий — тут тебе и завалы бурелома, и заросли плюща, и тернии ежевики. Зла в этих существах особого нет, но решимость во что бы то ни стало оберечь свое одиночество делает их довольно жестокими губителями всего окружающего. Кстати, при случае он несомненно поквитается за подобное притеснение.

Но если огонь вам нипочем, зачем было прогонять существо именно таким способом?

Ответ на языке образов был гораздо действенней, чем ответ словесный. Дело в том, что все элементалы крайне болезненно воспринимают неодобрение своего уклада, а огонь — очень даже мощное подкрепление такого чувства. Изгнать же это существо удалось именно за счет силового воздействия умов, а не за счет пожара.

Найл обратил внимание, что краски леса, через который они сейчас шли, потускнели, словно в пасмурный день. Попытка применить «боковое вглядывание» тоже не выявила никакого наличия духов природы. Хамелеоны подсказали: их всех выжила отсюда своим присутствием та крылатая химера.

Это было действительно интересное прозрение. Найл и сам подчас догадывался, что жизнь природы зависит от духов-элементалов, без которых даже самому красивому пейзажу недостает какой-то неизъяснимой жизненности.

Где-то через милю лесистая местность кончилась. Ручей в узкой расселине уходил под землю. Трава вокруг была сочная, зеленая, с яркими вкраплениями поздних лютиков. Здесь «боковое вглядывание» выявило наконец присутствие духов природы.

Прямая тропа вела к покатым гребням холмов. Тут Найл ощутил еще кое-что любопытное. Он с неожиданной четкостью уловил, что исчезнувший ручей течет непосредственно у него под ногами; чувствовалось легкое покалывание. Способностью улавливать подземный ток воды Найл владел всегда: для обитателя пустыни это было весьма ценным качеством. Но тогда в ногах чувствовалось лишь едва уловимое пощипывание. Сейчас же это была необычно четкая пульсация, проходящая по всему телу.

С поворотом тропы налево, к зазору между холмов, покалывание прекратилось: ручей и тропа разошлись.

Шагая по упругой зеленой траве, Найл невольно припомнил тот сон про город конических башен. Участок, по которому они сейчас шли, когда-то, видимо, был дорогой: временами по сторонам попадались большие, вросшие в дерн камни — иные даже с высеченными надписями, разгадать которые или хотя бы досконально распознать форму букв было решительно невозможно. Кто поставил эти камни или для чего они служили, хамелеоны сообщить затруднялись; им было известно лишь то, что возраст валунов исчисляется тысячелетиями. А когда переходили вересковую пустошь, спутники указали и на другие монументы. Один из них, в сотне метров от дороги, напоминал гигантский каменный гриб со шляпкой шириной как минимум в пару метров. «Боковое вглядывание» неожиданно выявило сухую фигуру сидящего на ней старика. Стоило повернуть голову, и того как не бывало.

Совершенно неожиданно сзади налетел промозглый ветер с дождем, причем такой яростный, что Найл еле удержался от падения. Сразу стало понятно, что ветер этот неспроста: наверняка как-то связан с изгнанным из гнездилища элементалом. Видно, та самая месть, которую верно предугадали хамелеоны. Им-то от нее ущерба не было — силы природы против них не действуют, — а вот на Найле можно было отыграться сполна, хотя бы за счет ветра и дождя.

Один из спутников Найла указал на подобие монумента, что высился на склоне, и все поспешили туда: Сизые тучи подернули солнечный день сумраком, а от порывов ветра Найл на бугристом дерне поминутно спотыкался. Приблизившись, он разглядел шесть близко стоящих мегалитов, покрытых еще одной гигантской каменной плитой. Это было очень кстати, поскольку ливень разразился такой, что казалось, над склоном повис густой туман. Найл не теряя времени сбросил суму и укрылся от ветра за самым крупным из мегалитов. Но и его двухметровой ширины оказалось недостаточно для защиты ни от ветра, задувающего словно отовсюду разом, ни от воды.

Когда Найла стал бить озноб, хамелеоны пришли в беспокойство. Тут гром шарахнул так, что задрожали камни, а от зигзага молнии, стегнувшего землю в десяти шагах, Найла ощутимо ужалило электричеством.

Хамелеоны определенно чувствовали: пора что-то предпринять. Они велели Найлу подняться (он почти уперся головой в лежащую сверху плашмя треугольную гранитную плиту) и тесно обступили его кружком. Подумав, что так они думают загородить его от непогоды, он подивился несуразности: порывистый ветер проходил через них насквозь.

На самом же деле они возложили на Найла руки — кто на плечи, кто на спину, кто на голову, — отчего он сразу проникся глубинным спокойствием, какое испытывал в той подземной пещере. Сейчас ему фактически передавались вибрации физической сущности хамелеонов. Секунду-другую Найл инстинктивно противился перестройке своего вибрационного ритма. Затем до него дошло, что желаемого хамелеоны смогут достичь, лишь когда он сам придет им на помощь. От него требовалось определенное умственное усилие, чтобы использовать их энергию, которая напором воли смешивалась с его собственной.

Едва Найл это сделал, как почувствовал, что растворяется, словно его тело было тающим в воздухе дымом. Вибрационный уровень его сущности все нарастал, и вдруг он почувствовал, как с его тела что-то упало — оказалось, одежда; ни рук ни ног теперь не видать. Он стоял совершенно обнаженный, а дождь и ветер беспрепятственно проходили сквозь него.

Вибрация сменила уровень, и по позвоночнику к голове струей прихлынула холодная энергия. Стоило ей добраться до места, как хамелеоны неожиданно обрели видимость, да такую, какой Найл и не помнил. Он же теперь не чувствовал пронизывающего ветра, от которого одежду прибило к стене напротив. С другой стороны, камни сделались словно стеклянные, так что теперь можно было видеть их насквозь. Было заметно, что ветер огибает валуны, как волны бушприт.

Атаковав что было сил напоследок, ветер и дождь внезапно утихли, похоронив последние сомнения в том, что это была обыкновенная гроза. Через пару минут небо уже синело как ни в чем не бывало. Но Найл не торопился покидать своего убежища. Более того, не торопился он вообще никуда — настолько полонило свободой его теперешнее бестелесное состояние. Он и не знал, что человеческое тело на самом деле обуза, носить которую — сущее мучение. А ведь и вправду: таскаешь свои телеса, таскаешь, пока из сил не выбьешься. То ли дело эта невесомая, пьянящая легкость.

Вместе с тем его объяло беспечное чувство отсутствия времени, что-то вроде бесшабашности от стакана-другого вина. Время лишь символизировало собой треволнения, и Найл рад был от них избавиться. В то же время мир вокруг никогда еще не виделся таким чарующим. Взять хотя бы вот это необычное строение, укрывшее его от непогоды. Это же не просто монумент, воздвигнутый на заре времен, но и своего рода веха, возведенная именно здесь, поскольку место считается самым значимым в округе. В нем сходятся воедино многие земные силы. Если просидеть тут достаточно долго, то можно, пожалуй, не только историю этой вересковой пустоши постичь, но и все тайны природы.

Сознавал он и то, что у этого места есть хранитель — парик, ныне вполне безобидный, а когда-то жестокий Король-воин, от рук которого пало множество врагов, а многие разделывались на части заживо. Когда-то тут разыгралась кровавая битва, и король, обратив неприятеля в бегство, умер от ран. Теперь он бы с радостью ушел, но память о совершенных злодеяниях привязывала его к былому полю сражения.

Узнать о временах его владычества можно было, просто оставаясь здесь и вбирая сведения, начертанные на Камнях. Но собственная память внушала Найлу, что медлить нельзя. Они уже приближались к краю земли хамелеонов, и вскоре ему предстоит отправляться в неизведанное.

Хамелеонов, сознающих мысли и чувства Найла, такое решение печалило. Им казалось невероятным, что кто-то может оставить их вечную обитель природы и возвратиться в суетный мир людей. Пообщавшись с Найлом достаточное время, они теперь понимали, как непросто быть человеком с его узкими пределами сознания, механичностью тела, неизбывной нуждой противостоять физической реальности, которая им вовсе не казалась такой уж привлекательной.

То же самое чувствовал и Найл, и если бы не мысль о Вайге, то он, вполне вероятно, остался бы с ними на долгие недели, текущие плавно и незаметно. Но день уже вошел во вторую половину, и вскоре наступят ранние осенние сумерки.

Он инстинктивно догадывался, как можно возвратиться в обычное человеческое состояние: надо лишь медленно понизить небывалый вибрационный уровень. Легко сказать, а как преодолеть в себе колоссальную неохоту делать это? Все равно что вылезать холодным зимним утром из теплой постели, да еще и бросаться в ванну с ледяной водой. Но стоило ему решиться, как хамелеоны истаяли, оставив лишь возникшую между ними и человеком приязнь. Камни, в свою очередь, сделались непроницаемыми для взгляда, а присутствие их скорбного хранителя обрело смутную призрачность сна.

И все же в момент возвращения в физический мир Найл ощутил прилив блаженства; он понял, что именно здесь ему надлежит жить. В этот краткий миг до него словно дошло, зачем он появился на свет.

Пора трогаться в путь. Ссутулившись, он торопливо натянул промокшую одежду: было холодновато. Прежде чем набросить суму, Найл вынул из нее хронометр: через пару часов начнет смеркаться. Хотя на циферблат он посмотрел не с целью узнать, который час, а просто ради удовольствия вновь ощутить себя в мире времени.

Зная, что с гостем вскоре предстоит расстаться, хамелеоны также приняли физическое обличие. Покидая приютившие их камни, они церемонно поблагодарили хранителя; Найл, даром что уже не чувствовал присутствия старого вояки, сделал то же самое, после чего они все вместе продолжили путь навстречу неяркому послеполуденному солнцу осени.

Густая зелень травы переливалась на свету, а у Найла не было теперь необходимости применять «боковое вглядывание», чтобы различать духов природы: кратковременное пребывание в бестелесности научило, что их вибрация не так уж далеко лежит от его обычного уровня восприятия. А потому, шагая по упругой траве с пучками утесника и вереска, он вполне ясно различал то тут, то там формы жизни, чутко подрагивающие на грани элементального и физического миров. Они проступали зыбкими пятнами перемежающегося света, подобно огненным языкам при свете дня. Лишь сосредоточив на них взгляд, можно было еще раз вникнуть в любопытную природу нефизических форм бытия. Физическая форма видна, когда на нее просто смотришь. К нефизической же ты вначале как будто взываешь, и лишь затем она проявляется. Прежде чем открыть свое присутствие, нефизическая форма должна как бы решить, каким именно будет ее отклик, и будет ли он вообще. Иными словами, нефизическая форма выбирает, открыться ей стороннему взору или нет.

Вздор, казалось бы — если бы это не происходило сейчас перед ним воочию. Вот робко мигнул огонек у пучка утесника — на том месте, где все еще держались давно увядшие цветки. Стоило туда направить взгляд, как сияние исчезло и глазам предстало лишь колючее зеленое окустье. Чтобы увидеть огонек снова, надо было взглянуть нежнее, не так требовательно, а будто говоря: «Ну покажись, прошу тебя». Тогда элементал мог проявиться в виде комочка пульсирующего света или блуждающего огонька, а то и став мохнатой зверушкой или причудливого вида человечком. Причем всякий раз проходила доля секунды, прежде чем Найл сознавал, что окончательный вид элементалу придает он сам.

Интуитивно он догадывался, что ни разумом, ни волей эти формы особо не наделены; животные будут посмышленее. Хотя бестелесное существование от них особой разумности и не требовало.

Вместо того чтобы идти прямиком к гряде холмов, хамелеоны сошли с тропы и завели Найла в какое-то умело скрытое углубление. Среди нагромождения плоских камней обнаружилось подобие колодца. Вода в нем была такая чистая, что Найл невольно опустился на колени и вгляделся, словно душой окунаясь в студеную глубину. В паре метров от поверхности находилось дно, покрытое чем-то вроде белого песка. Стенки колодца густо поросли зеленым мхом. В маленькой пристройке из тех же камней лежал сосуд вроде того, из какого Найл пил в пещере хамелеонов, с тем отличием, что у этого была ручка. Рядом лежала кривенькая деревянная палка, вернее, очищенный от коры толстый прут.

Один из спутников Найла, сунув эту своеобразную мешалку в источник, резко взболтал, упавшие при этом в воду былинки мха плавали в ней, как кусочки мякоти в соке. Найлу было велено взять кувшинчик за ручку и наполнить водой. Найл зачерпнул по самый край. Старший из хамелеонов, приняв сосуд от Найла, первым сделал глоток, после чего вручил кувшинчик Найлу. Тот поднес его к губам и тоже отпил.

Знакомый земляной вкус вселял такую ошеломительную бодрость, что Найл невольно воззрился на воду: уж не волшебная ли? Затем он передал кувшинчик соседу, и напиток пошел по кругу. Найл сознавал, что это не просто обряд расставания, это ритуал, цель которого — установить некое родство, предложение защиты и опеки.

Когда круг замкнулся, старший из хамелеонов вручил кувшинчик Найлу и, указав на воду, предложил: «Если пожелаешь вернуться к нам, вспомни этот вкус».

Вглядываясь в его зеленые, в коричневую крапинку глаза, Найл ощутил прилив истовой благодарности с оттенком изумления. Гостеприимные спутники, как выясняется, испытывали к нему искреннюю привязанность — что при их нраве казалось уму непостижимым. Чутьем, многократно усиленным за счет их внутренней взаимосвязи, Найл понял и то, что они очень переживают за его безопасность. В их глазах он был странным существом — верховным среди своих собратьев, — отважившимся пуститься по бурному потоку, бегущему ниоткуда (именно такое представление было у хамелеонов о реке, что несла свои воды под городом пауков) и готовым рисковать своей жизнью, выслеживая опаснейшего врага.

Более всего их впечатляло то, что он действует в одиночку. Хамелеоны на протяжении всей жизни не обходятся друг без друга ни минуты; даже старейшина у них — скорее старший брат, чем кто-то власть предержащий. Найл не без смущения сознавал, что предстает в их глазах чуть ли не героем. Ведь если вдуматься, одиночество так или иначе удел всех людей, и ничего такого уж героического в этом нет.

Найл вынул из сумы фляжку и, вылив ее содержимое на камни, заменил его водой из колодца.

Рядом с тем местом, где лежал кувшинчик, обнаружилась еще и горка плоских камешков, в которых Найл узнал кремни для высекания искр (кстати, повара на кухне все так же ими пользовались, когда заканчивались спички). Судя по всему, эти кресала — как и сосуд — лежали здесь специально, в помощь путникам. Пару из них Найл припрятал в суму, предварительно опробовав.

Выбравшись из углубления, Найл и его спутники постепенно взошли на холм, с высоты которого открывался необъятный простор. Здесь Найл понял, почему это место считалось у хамелеонов западным пределом их местообитания. Долины и перелески, что тянулись позади, изобиловали формами жизни, нуждавшимися в заботах хамелеонов о поддержании гармонии. В сравнении с ними пейзаж, что открывался дальше к западу, был откровенно скуден. На севере проглядывали Серые горы, на юге — возделанные угодья пауков и жуков-бомбардиров. Дальше простиралось море, а еще дальше — Дельта.

До прихода Найла обо всех этих землях хамелеонам не было известно решительно ничего. Так что теперь, приобщившись к его мыслям, свои познания о приграничных территориях они расширили в десяток раз. В выигрыше был и Найл, знающий теперь владения хамелеонов не хуже их самих.

Времени на продолжительное прощание не было; пора двигаться дальше. Хозяевам этих мест предстоял обратный путь в их безмятежный, лежащий вне времени мир перелесков и ручьев, их гостю — возврат в неумолимо преследуемый временем мир людей.

Люди в подобном случае обменялись бы рукопожатиями или обнялись. Но у хамелеонов не было в обиходе слова «прощай». Да они, в сущности, и не прощались. Проворно спускаясь по холму, Найл сознавал их присутствие так, будто они шли с ним рука об руку. Лишь спустя какое-то время, оглянувшись назад, он понял, что проводников там больше нет.

От вида блеклой, унылой пустоши на душе было неуютно. И дело здесь не только в милях и милях грубой сероватой травы, оттенком замшелости напоминающей то гиблое, буреломом заваленное место, где обитал зловещий элементал. Найлом опять владело гнетущее чувство, как будто за ним исподтишка наблюдают глаза недруга. Хотя видно никого не было, лишь несколько воронов кружили высоко в небе.

Монотонный пейзаж не выказывал и намека на тропу, а потому Найл решил взойти на ближний холм и оттуда обозреть уходящую в нужную сторону окрестность. Подъем оказался неожиданно высоким, и, стоя теперь на выветренном граните вершины, плешью проступающем через сухой дерн, Найл мог просматривать округу на добрых два десятка миль. Позади виднелась на горизонте та заснеженная горная вершина, что покоит под собой священное озеро.

Где же все-таки берет начало ручей, загрязняющий тот уникальный подземный водоем? Хамелеоны об этом понятия не имеют, что означает: источник лежит за пределами их владений.

От контакта с хамелеонами осталась умозрительная, но очень подробная карта их земель. Так что если ручей течет непосредственно с запада на восток, его подземный путь должен проходить где-то невдалеке от этого холма. А поскольку путь все равно рано или поздно проляжет на север, то почему не поискать ручей именно сейчас? С этой мыслью Найл, поплотней запахнув плащ (ветер становился все холоднее), начал спускаться по северному склону холма.

Далеко идти не пришлось. Примерно через полмили ступни почувствовали знакомое покалывание: должно быть, это и есть подземный ручей. Тут Найл опять повернул на запад, стараясь придерживаться взятого курса. Озадачивало то, что, вопреки ожиданию, ручей вовсе не был широким, от силы пара метров, в то время как, учитывая размеры священного озера, можно было предположить, что туда впадает река или по крайней мере несколько притоков поменьше.

Местность вокруг была на диво скудной: ни деревца, лишь низкие бугры поросших утесником да колючими кустьями холмов. Между тем еще час-полтора, и солнце коснется горизонта. Не мешало бы и подыскать место под ночлег. За долгий день удалось покрыть двадцать с лишним миль; ноги уже ныли от изнеможения. Теперь, в отсутствие хамелеонов, Найлом понемногу овладевала обычная человеческая усталость.

Хотя причина нахлынувшего вдруг уныния крылась не только в этом. После хамелеоновых владений со всеми их перелесками, ручьями и красками осени этот невзрачный пейзаж казался до странности безжизненным. С той поры как Найл расстался со спутниками, он не встретил ни единого элементала. Что, в сущности, и неудивительно. Духи природы словно источают некую радость, тихую и беспечную. Они живут любовью к природе, подпитываясь ее жизненной силой. Этот же немой простор был почти безжизненным.

Следуя вдоль русла подземного ручья, Найл оказался на нешироком гребне, с которого открывалась низина с бельмом буроватого от торфяника озерца с посохшей осокой. Гребень выходил на достаточно обширную плоскую возвышенность, посередине которой пятиметровым обелиском высился камень в окружении густой колючей поросли. Возникла мысль расположиться у подножия этого камня, где кусты могут прикрыть путника от посторонних глаз. Приблизившись, Найл неожиданно различил на его поверхности подобие желтоватого мха, придающего камню сходство с лицом старика. Найла пробило подозрение, не угнездился ли здесь какой-нибудь элементал. Он всмотрелся, как бы призывая хозяина появиться. И тут вправду на камне словно проступило лицо, которое глянуло на Найла полным враждебности взором, явно сердясь на непрошеного гостя. Четко, словно мысли у него были по-прежнему состроены в резонанс с хамелеонами, Найл уяснил, что сам элементал по плечи врос в дерн. Тем не менее ему вполне по силам явиться, поквитавшись с чужаком за вторжение на свою территорию. А потому Найл без промедления обошел это место, лишний раз поблагодарив в душе хамелеонов за то, что те вооружили его подобной осмотрительностью. Ведь устрой он здесь ночлег, хозяин этого места нашел бы способ наказать его за дерзость: уж что-что, а кошмарный сон был бы обеспечен наверняка.

Солнце было уже над самым горизонтом, и к той поре как Найл, по-прежнему идя вдоль подземного ручья, спустился в соседнюю долину, ее уже покрыл лиловый сумрак. Соблазну уместиться под ближайшим кустом мешала бугристость почвы, ступать по которой приходилось осторожно: того и гляди подвернешь ногу о корень. В конце концов, запнувшись о торчащий из земли валун, Найл решил присесть и дать ногам отдых. Блаженство наступило такое, что впору скинуть суму и закрыть глаза. Лишь сгущающиеся сумерки заставили его превозмочь усталость и продолжить путь.

Выбравшись на кромку соседнего холма, Найл с облегчением увидел, что пейзаж впереди все еще залит тихим предзакатным светом. Внизу открывалась чашеобразная, развернутая к северу долина — около мили в поперечнике и с медно горящим в вечерних лучах озером по центру. Приблизившись на достаточное расстояние, Найл с удивлением заметил, что вода в озере бледно-зеленого цвета — то ли потому, что она непроточная, то ли оттого, что поверхность в ряске вроде той, что бывает на прудах. Впрочем, мысль насчет стоячей воды вскоре пришлось отклонить: с той стороны долины в озеро втекал ручей.

Неужели это и есть тот самый источник загрязнения священного озера? Верилось с трудом. Начать с того, что сам водоем казался на редкость мирным, даже влекущим. Трава и та ниспадала красивыми зелеными волнами, под стать цвету воды. Лучше места для ночлега и не сыскать.

До воды Найл добрался через четверть часа; солнце за это время уже успело коснуться горизонта. Вблизи стало видно, что цвет воде дают мелкие зеленые частицы. Найл из любопытства зачерпнул пригоршню. Вода была совершенно чистая, а крохи напоминали собою мох; какой же это источник загрязнения? Получается, ошибка вышла: ручей хоть и подземный, да не тот, который он искал.

Земля сходила к озеру отлогими уступами. Найл все же решил устроиться подальше от воды, а потому, немного поднявшись по южному склону, вскоре отыскал себе подходящее углубление. Солнце в считаные минуты сошло за горизонт, и местность закуталась в темноту. Найл вытянулся, подоткнув под голову суму. Руки он тоже подложил под голову. Вот оно, подлинное блаженство.

Усталость постепенно отступала, но подступал голод. Сев в темноте, Найл завозился, пытаясь развязать на сумке тесьму. Горловина была затянута на совесть, оттого и содержимое осталось сухим. Найл с помощью фонарика разыскал фляжку с питьем. Надежда оправдалась: это оказался мед. Именно такой ему, помнится, наливали на суденышке, плывущем в страну пауков: терпковатый, с медвяным ароматом. Ощущая, как напиток, сбегая по горлу, теплом разливается по телу, Найл довольно хмыкнул.

Очередь дошла до свертка с едой. Здесь обнаружились пресные коржи — его любимые, хрусткие, — и козий сыр. Его Найл, нарезав пластиками, клал на коржи. Положила мать и вощеный кулек с вымоченными в уксусе огурчиками. И склянку с солью не забыла. Три коржа и половина сыра утолили голод. А треть вожделенной фляжки и вовсе привнесла приятную легкость. Пока Найл подкреплялся, взошла луна, и фонарик стал, по сути, не нужен.

Небо мерцало россыпями звезд. Среди них можно было распознать и знакомые, которые в детстве показывал ему дед. Вон Капелла в созвездии Возничего, а вон там Кассиопея, а это вот созвездие Персея. Найл, зевнув, упаковал остатки еды. Температура воздуха была вполне сносной — видимо, склон достаточно прогрелся за день, — пожалуй, можно укрыться одним лишь плащом. Тогда в качестве подушки сойдет и сума. Хотя нет — лучше раскинуть спальный мешок, где под подушкой есть специальный карман, — туда можно запихнуть свернутый плащ.

Найл погружался в сон так, как его надоумили хамелеоны: концентрируясь и не расслабляя внутренней сосредоточенности. В результате мозг наливался сном, как теплой водой наполняется ванна. При этом он будто ощущал присутствие хамелеонов, а сны клубились вокруг, как нагнетаемая ветерком невесомая дымка тумана. И даже после ухода в сон часть его по-прежнему пребывала в сознании.

Примерно через полчаса посыпались первые капли дождя; Найл сонным движением накинул на лицо клапан спального мешка. Спустя какое-то время дождь усилился, и Найл машинально застегнул молнию, чтобы внутрь не просочилась вода. Глухой стук капель о водонепроницаемую ткань убаюкивал, и Найл снова ушел в сон.

Ему снились хамелеоны. В своей подземной пещере они разговаривали о нем. Наверное, потому и снились: у них между умами связь. Но он же знает, что спит — получается, в каком-то смысле он бодрствует. Тогда где же он? Где его спящее тело?

Тут старший из хамелеонов обратился на своем языке образов. Смысл доходил совершенно отчетливо. «Замри, — велел он. — Не шевелись».

Мгновение, и сна как не бывало. Найл по-прежнему ощущал присутствие хамелеонов. А еще он чувствовал опасность и понимал, что крайне важно ничем не выдать своего пробуждения.

Первое, что он почуял, это до странности внятный запах, свойственный, казалось бы, Дельте: смесь рыбы и гниющей растительности. Затем уяснилось и еще кое-что. Найл не чувствовал под собой привычную жесткость земли. Наоборот, ощущение было такое, будто лежишь у себя во дворце на мягчайшей пуховой перине. Причем перина эта плывет по воздуху, будто ковер-самолет. Все это Найл улавливал потому, что клапан спального мешка успел опасть с глаз и было видно, как в свете луны мягко поблескивает озеро, расстояние до которого явно сокращалось. Что-то — или кто-то — перемещал его, Найла, с невероятной аккуратностью, чтобы не разбудить. И тут он разом понял: сейчас сама жизнь его зависит от того, чтобы не выказать признаков пробуждения.

Полусогнутые пальцы правой руки лежали у него на груди. Чуть шевельнув средним, Найл нащупал ворот туники. Засыпал он на правом боку, поэтому и медальон соскользнул вправо. С крайней осторожностью Найл дотянулся пальцем до металлической цепочки. Намотав, аккуратно ее тянул, пока не ощутил под пальцами медальон. Вкрадчивым движением двух пальцев повернул его вогнутой стороной к груди. Прилив силы и собранности не заставил себя ждать.

Возросшее от медальона внимание подсказало, что его несет к озеру на скорости примерно метр в минуту. От воды его все еще отделяет примерно сотня метров.

Знал Найл и другое: чтобы уцелеть, от него потребуется максимум сосредоточенности. То, что в обычных условиях вызвало бы нервозность, сейчас лишь, наоборот, усиливало самоконтроль.

Но кто именно его несет? Найл не рисковал даже пошевелиться, чтобы разглядеть. Ясно лишь, что у этого загадочного похитителя явно нет телепатических способностей пауков: те бы уже давно раскусили, что он не спит.

Путь к озеру шел под уклон, и клапан опал уже настолько, что Найл мог разглядеть происходящее. Он сам находился в полуметре от земли. А под ним, матово поблескивая в лунном свете, к озеру сползало что-то вроде гигантского слизня. Только в отличие от последнего для перемещения это чудище не расширение-сокращение мышц использовало, а просто колыхалось на манер громадного ломтя холодца.

Правда о том, что могло бы случиться, выдай себя Найл хоть малейшим шевелением, открывалась со всей неприглядностью. Эта подушка слизи тотчас впитала бы его в себя и удушила. Оно бы уже так и произошло, если б не спальный мешок. Просто слизень не привык к животным, которых нельзя поглотить из-за их водостойкости. Тем не менее он чуял, что внутри этой непроницаемой оболочки теплится живая плоть.

Секунду спустя дуновением ветра клапан снесло с лица окончательно, и Найл оценил обстановку в полной мере. Бесшумно несущая его тварь под лучами лунного света сделалась настолько прозрачной, что сквозь студенистое тело видна была земля.

То, что жить ему, возможно, осталось всего ничего, Найла нисколько не смущало. Он сфокусировался на ощущении интереса и таким образом вызвал в себе расслабленность, какая у большинства живых существ бывает на грани сна. Благодаря уловке, которой его научили хамелеоны, он преодолел этот порог и достиг глубинной релаксации — того ее уровня, который считают естественным пределом хамелеоны; пределом в том смысле, что он дает возможность простым организмам выживать при температурах, близких к абсолютному нулю. При этом метаболические процессы у него застопорились ввиду того, что пульс упал до точки, где его не способен уловить никакой медицинский прибор.

Последовало странное ощущение того, что плывешь в полной темноте. То, что его тело в данный момент тащит к озеру плотоядный слизень, не беспокоило Найла ни в коей мере; это казалось досадной мелочью, недостойной внимания. Вместо этого ум сосредоточенно выискивал первые признаки рассеянной энергии, искорками брызжущей в темноте. Прошло немного времени, и вот она уже окружала его со всех сторон, подобно мириадам пузырьков. Тогда он принялся с безмятежной радостью ее впитывать.

Как и в прошлый раз, ощущение вскоре стало почти невыносимым. Жизненная сила сама по себе могла вытолкнуть его из состояния релаксации, и Найла выбросило в изначальное состояние примерно так, как вылетает на поверхность вдохнувший лишку кислорода ныряльщик.

Прирост жизненной энергии учуял и слизень, который начал набирать ход, очевидно предвкушая скорую поживу. Но Найл сознавал, что его собственная жизненность — а следовательно, и воля — несоизмеримо сильнее, чем у этой неразумной студенистой протоплазмы. Намеренно сосредоточившись, он «подмял» ее бессознательно связующую клетки волю и дал команду остановиться. Прежде чем последовала реакция, прошло несколько секунд — видимо, примитивный организм слизня не располагал единым центром контроля, и приказ не рассылался сразу по всем клеткам. Когда слизень наконец послушно замер, до воды оставалось не больше десятка метров.

Найл закинул ноги вбок, как будто ссаживаясь с лошади, и, барахтаясь в мешке, неуклюже встал на колени. Наконец ему удалось расстегнуть молнию и выпростаться наружу. Осклизлая поверхность слизняка, отражающая лунный свет, находилась в немолчном движении, как водная хлябь.

Найла охватило живое любопытство. Как может столь бесхитростный организм, разума в котором не больше, чем в одушевленной лягушачьей икре, действовать так, будто он на самом деле обладает и мышцами, и даже зачатками центральной нервной системы? Найл скомандовал слизню двинуться в противоположном направлении, прочь от воды. Это потребовало гораздо большей концентрации, чем приказ остановиться; голод в клетках организма (Найл сам ощущал его как некий дискомфорт в животе) притягивал к озеру. Но сила разумной воли в итоге возобладала, и слизень нехотя повиновался.

Студень всей своей массой колыхал в указанном направлении, но понять, как именно он движется, не удавалось. Была надежда, что покажет какую-нибудь ложноножку, но он, похоже, перемещался как единое целое, поочередно касаясь земли частями тела, по принципу колеса.

Но как же тогда у слизня получалось удерживать на себе добычу, не давая ей скатиться? Объяснение напрашивалось одно: существу хватало «ума» разделяться надвое. Одна половина при этом оставалась неподвижной, вроде седла на коне, а вторая — нижняя — ухитрялась как-то двигаться.

Прозрачность существа воскресила в памяти то, что Найлу в свое время довелось увидеть в Дельте. Когда он установил связь с богиней, вдруг возникло ощущение, что сама земля сделалась прозрачной, отчего в ней ясно проглянули вздымающиеся волны жизненной энергии. Это сопровождалось ощущением, которое он потом назвал двойным зрением — будто у него вдруг оказалось две пары глаз, из которых одна видела плотный материальный мир, в то время как другая могла прозревать иную реальность, более глубокую и сокровенную. Так как это можно было неким образом сопоставить с хитрым навыком «бокового вглядывания», посредством которого удается различать элементалов, Найл попробовал применить его и к этой пульсирующей массе, терпеливо застывшей, словно привязанная лошадь.

Результат попросту ошеломлял. Слизень на глазах начал растворяться, как будто превращался в воду. Воздух заполонила несусветная вонь. Таял организм быстро, точно льдина на жаре. Не прошло и минуты, как его уже не было; осталась лишь прозрачная жидкость, вскоре струйкой ушедшая в приозерную траву.

Внезапно Найла охватила усталость, словно бы кто-то выкачал из него всю энергию. Истекшие десять минут потребовали такой невероятной концентрации, что хотелось со вздохом закрыть глаза и ждать, ждать, пока мало-мальски не восстановятся силы.

Он подобрал с земли влажный снаружи спальный меток и побрел вверх по склону к злополучному месту ночлега. Там, где ползло существо, оставался мокрый след — как ни странно, совсем не склизкий на ощупь: вода как вода.

Сума лежала на прежнем месте, сухая: очевидно, слизень не проявил к ней интереса. Земля там намокла, и Найл вместе с пожитками перебрался на десяток шагов повыше. Больше опасных сюрпризов озеро наверняка и себе не таило. Главное сейчас — как следует отдохнуть. Через пару минут Найл уже спал.

Глаза он открыл, когда уже рассвело. Солнце хотя и не добралось до вершины холма, что за спиной, но уже озарило лучами пустынные земли к западу. Найл вылез из спального мешка — обратив при этом внимание, что тот покрыт беловатым налетом с каким-то рыбным запахом, — и свернул его нажатием кнопки. В горле было сухо, и ужас как хотелось есть (сейчас бы тот самый обычный завтрак: свежеиспеченный хлеб и масло с медом). Вместо этого Найл приложился к фляжке с водой из колодца, которая его ощутимо взбодрила. Вкус, кстати, был едва ли не лучше, чем когда ее только что зачерпнули. А запах вызывал ассоциации с зеленью — травой, листьями, молодыми побегами. Вскоре Найл уже не чувствовал голода.

Пока он собирал суму, над холмом величаво взошло солнце, залив светом склон и зеленую поверхность озера. Красота и спокойная умиротворенность пейзажа невольно очаровывали. От Найла не укрылось и кое-что еще. Росистая трава на утреннем солнце переливалась оттенками изумруда, однако в том углублении, где он имел неосторожность заснуть, она была покрыта таким же беловатым налетом, что и дно у спального мешка, куда налипла слизь. Озадачивало то, что площадь, которую покрывал этот налет, была не меньше семи метров в окружности. Сам слизень в том виде, в каком различил его при луне Найл, был меньше по крайней мере вдвое.

Найл, заинтригованный таким обстоятельством, прошелся по белесому следу до самого озера. По всей его протяженности ширина была неизменной, вплоть до того места, где след терялся в чистой воде.

Ну и ну. Как слизень, в котором длины не больше трех метров, сподобился оставить след в семь метров шириной?

Ответ пришел постепенно, и такой, что впору было досадовать на свое тупоумие. Разумеется, то существо могло раскатываться тонким слоем так, чтобы «просачиваться» под жертву на манер мокрой простыни.

Что же в таком случае произошло? Видимо, оно облекло собою спальный мешок, так как он весь в белой парше. К счастью, голова у Найла на тот момент находилась в водонепроницаемом кармане, предназначенном для подушки. Слизень и тогда мог накрыть ему лицо и удушить, но воздержался, чтобы невзначай не вспугнуть до времени жертву: а вдруг вырвется? Он, судя по всему, решил оттащить добычу к озеру и втихую утопить, а потом уже съесть.

А почему Найл не почуял опасности и спокойно завалился спать? Неужели то существо владело некоего рода гипнозом, притупляющим у жертвы бдительность?

И тут до Найла с внезапной ясностью дошло: этот гигантский слизень и был источником загрязнения священного озера. Как все живое, слизь на протяжении своего жизненного цикла сбрасывала миллиарды клеток. Но в отличие, скажем, от сброшенных клеток кожи человека, которые уже мертвы, клетки этого бесхитростного организма оставались живы. Это существо избавлялось от них по той лишь причине, что жизненной энергии у него не хватало на содержание большего количества клеток — иначе оно постепенно разрослось бы на все озеро.

Задумчиво стоя на берегу, Найл ломал голову еще над одним вопросом. Почему это существо вдруг взяло и рассосалось? В тот момент он считал, что это был своего рода способ изникнуть, уйти от навязанного господства чужой воли; что-то вроде самоубийства. Хотя какое самоубийство может быть у слизня, и не слизня даже, а создания еще более примитивного?

Следовательно, тварь прикончила не его, Найла, воля, а чья-то еще. Но чья? И зачем?

По-прежнему занимаемый этим вопросом, он направил стопы на северо-запад. Когда Асмак устраивал для него умозрительную «рекогносцировку на местности» между городом пауков и Серыми горами, Найл тщательно запомнил маршрут, а позднее еще и усилил память посредством медальона. Так что теперь он хотя бы четко представлял, в каком направлении двигаться.

За долиной зеленого озера потянулись ухабистые и на редкость невзрачные пустоши. Сама земля была словно сплошная полоса препятствий, где Найл то и дело запинался о травянистые кочки, кривые коренья и торчащие из дернины камни. В небе кружила пара-тройка воронов. Элементалами здесь и не пахло. Даже какого-нибудь угрюмого нелюдима вроде того, что вскинулся па Найла, когда он подумал разбить возле его камня бивуак, и то не попадалось. Оттого, наверное, и места здесь такие неприглядные, и растительность неухоженная.

Непривычно теплое для октября солнце пригревало голову и плечи. Через час нелегкого пути по унылой местности так отяжелели ноги, что захотелось сделать привал. Но земля была или чересчур сырая, или очень уж неровная. Наконец нашелся подходящий камень — плоский, примерно метр в поперечнике, — на который Найл с облегчением опустился. Камень при этом чуть накренился, и из-под него выскочил какой-то мелкий грызун. Он юркнул было под защиту колючего куста, но тут сверху камнем прянул ворон (Найл аж вздрогнул) и, прикончив бедолагу одним ударом клюва, мгновенно ретировался вместе с добычей.

Найл достал из сумы сверток с едой и взялся за сушеные коржи. Пока он перекусывал, в десятке шагов от него на изогнутое деревце спланировал ворон — крупный, от головы до хвоста около метра. Поводя опасного вида клювом цвета слоновой кости, он сидел и поглядывал с нескрываемым любопытством.

Найл отпил из фляжки воды, и его охватила желанная расслабленность. Воронов такой величины он нередко видел в пустыне. Восхищала их острота зрения: запросто различали с высоты в четверть мили шуструю землеройку. Найл от нечего делать попробовал применить к ворону «боковое вглядывание»; интересно, выявит ли двойное зрение что-нибудь за рамками физической реальности.

Двойное зрение как бы создавало вторую пару глаз, являющих на свет не столько внешнее обличье, сколько внутреннюю суть вещей: не случайно хамелеоны, владеющие этим зрением в совершенстве, могли видеть элементалов. В данном случае Найлу открывалось лишь то, что птица эта — типичный падальщик, безостановочно высматривающий себе любое пропитание. Хотя, поднаторев в контакте с умами хамелеонов, Найл мог сейчас и себя видеть глазами этой птицы: эдакое странное двуногое существо со съедобной ношей на горбу, которое кормится почему-то сидя, даром что делать это стоя куда как сподручнее. Сейчас птицу в основном занимало, не оставит ли он после себя какую-нибудь еду. Кстати, если б не этот взгляд на себя глазами ворона, Найл упустил бы из виду, что сума опрокинулась, а фляжка с медом откатилась в сторону.

В эдакой глухомани даже такая компания была в радость, и Найл вслух произнес:

— Эх, мне бы летать как ты.

Слыша собственные слова, Найл одновременно их осмысливал. Он опять перенесся и взглянул на себя глазами птицы. Это давалось не без усилия, к тому же «удерживаться» в постороннем разуме получалось считаные секунды, при этом как будто раздваиваясь. К слову сказать, подобное можно было проделывать только сидя, иначе голова попросту шла кругом.

Хотя если «перемещение» удавалось, получалось крайне интересно. Например, себя он видел на порядок отчетливей, чем если бы смотрел человеческими глазами. На свое зрение Найл никогда не жаловался. Но ему и в голову не приходило, насколько убог человеческий глаз в сравнении со зраком ворона — близорукий, да и только.

Однако эта игра в гляделки ворону вскоре наскучила: расправив крылья, он взлетел. Найлу стоило изрядного усилия удержаться в рассудке ворона — но это все-таки удалось, и вот Найл уже смотрит на себя с верхушки дерева в сотне метров отсюда.

Это необычное ощущение увлекало; он теперь даже не чувствовал усталости. Подобная «отлучка» из тела перезаряжала его энергией. Теперь ясно: усталость у людей во многом объясняется тем, что их видение мира ограничено лишь парой собственных подслеповатых глаз.

Сообразив, что ворон теперь не сдвинется с места, пока двуногий не уйдет, дав ему возможность поискать остатки съестного, Найл положил на камень кусок коржа, а сам, взвалив на плечи суму, пошел в сторону ближнего разлапистого куста. Применять в пути двойное зрение он не рисковал: можно запнуться и упасть. Укрывшись за кустом, пронаблюдал, как ворон, спикировав на камень, вмиг управился с оставленным куском, после чего некоторое время разглядывал землю в поисках крошек. Наконец, убедившись, что ничего больше не осталось, он возвратился на дерево. Найл же, не найдя, где еще присесть, пошел обратно к камню. Спустя минуту он вновь рассматривал себя через глаза ворона.

Теперь он пытался внушить птице, что пора трогаться в путь. Ворон внушению не поддавался, надеясь, что двуногий будет опять кормиться. Минут через десять ему все это надоело, и он взмыл в воздух. Терпеливо ждавший Найл вдруг увидел, как земля резко уходит из-под ног. Ощущение было таким достоверным, что он невольно дотронулся руками до камня — убедиться, что по-прежнему сидит на месте.

Чувство полета было Найлу уже знакомо благодаря Асмаку, начальнику воздушного наблюдения. На этот раз все обстояло совершенно иначе. У ворона зрение было несравненно сильней, чем у Асмака, а потому все представало гораздо четче и достоверней. С трехсотметровой высоты зеленое озеро казалось на удивление близким (а ведь до него миль десять, не меньше); различались даже шпили города пауков к югу. На востоке высилась священная гора, а земли хамелеонов и с высоты смотрелись куда более зелеными и привлекательными, чем унылая пустошь внизу.

До Найла вскоре дошло, что птица летит совсем не в том направлении, в каком хотелось бы ему. Ворон устремлялся на юго-восток; вдалеке уже проглядывал бескрайний серебристо-серый морской простор. Найл попытался внушить, что надо лететь на север или на запад; бесполезно. Голодную птицу интересует только пища, все остальное отходит на второй план за ненадобностью.

В этот момент вид священной горы невольно напомнил Найлу о хамелеонах, и он вдруг понял, что действует неверно. Они бы не уговаривали птицу сменить направление против ее воли. Вместо этого они бы смешались с ее природными инстинктами, внушив, что она желает сменить направление сама. А потому Найл как бы невзначай предположил, что лететь над лесистой местностью бесполезно: и земля, и возможная добыча там прячется под листвой. Это возымело эффект. Убежденный, что это его собственная прихоть, ворон плавно повернул на север — отчего перед глазами у Найла очертилась далекая горная цепь, — а затем снова полетел на восток.

Найл даже различал свое теперешнее местонахождение (взор птицы ориентировался на него как на место недавней кормежки) и смежную территорию, уходящую па север. Оказывается, он чуть было не двинулся туда, куда не надо. В паре миль отсюда сплошь лежали буроватые озерца застойной воды, черные грязевые наносы и чахлая иззелена-желтая растительность, выдающая болотистый характер местности, причем конца-края этому не виделось даже с высоты птичьего полета. Так что двинься Найл в этом направлении, он бы, проблуждав понапрасну день, вынужден был повернуть обратно.

В другой стороне, северо-западной, можно было различить вконец заросший тракт. С земли его, пожалуй, и не углядишь, а вот сверху он виделся вполне четко. Через пустынную возвышенность он вел к долине Мертвых и Серым горам.

Тщательно выверив это направление по отношению к месту, где он сейчас сидел, Найл сменил фокус своего сознания и снова ощутил под собой холодную шершавую поверхность камня. Совершив мыслью резкое приземление с непомерной высоты, он некоторое время сидел, приходя в чувства. Снизу было видно, как ворон в небесной вышине, неспешно взмахивая крыльями, летит на запад.

С помощью компаса Найл прикинул путь к увиденному с высоты тракту и двинулся на северо-запад. Годы жизни в пустыне научили его чутьем угадывать направления. Если вдуматься, то и эта суровая местность тоже была в каком-то смысле пустыней.

Вскоре земля под ногами сделалась сухой и твердой; что ж, по крайней мере, с болотами удалось разминуться. Однако к тому времени как солнце подошло к зениту, усталость все же взяла свое. Когда в одном месте пришлось вброд переходить мелкий ручей, почувствовать голыми ступнями воду было так невыразимо приятно, что Найл опустился на колени и, вдосталь напившись, сел на бережке, так и не вынимая ног из светлых струй. Будь здесь какая-нибудь тень, он бы растянулся на прибрежной мураве и задремал. Вода и вправду ввергала в такое полусонное состояние, что пробирала зевота. Тут Найл краем глаза заметил движение, что-то вроде духа природы. Прямой взгляд результатов не дал, но несколько попыток «бокового вглядывания» позволили худо-бедно различить небольшое цветистое взвихрение энергии, словно бы кто-то в том месте восторженно, играючи плескался — вверх-вниз, вверх-вниз, — вздымая на поверхности воды фонтанчики радужных брызг. После нескольких минут наблюдения зыбкая форма сложилась в миниатюрный женский силуэт в символическом полупрозрачном одеянии. Хотя Найл все-таки подозревал, что этот силуэт — плод его воображения, сродни лицам, различимым подчас в плывущих облаках.

Мысль о том, что вокруг опять места, где заправляют элементалы, поднимала настроение. Впрочем, до засеченного с воздуха тракта все еще, по самым примерным прикидкам, оставалось мили две или три, так что привал пора было заканчивать.

Эту пустошь, по крайней мере, покрывали не кустья колючего утесника, а вереск, так что вид вокруг открывался на несколько миль. Справа горизонт оторачивала низкая и длинная гряда, и Найл без колебаний зашагал в ту сторону, зная, что хоженые тропы нередко тянутся именно вдоль таких горных цепей.

Дважды на протяжении следующего часа до него доносилось карканье летящего сверху ворона. То, что ворон тот самый, с которым они уже пересекались, не вызывало сомнения: голос птицы так же узнаваем, как и голос человека. Почему он летит следом — потому ли, что Найл его случайно прикормил? Или по той простой причине, что Найл — единственная живая душа на всем этом безлюдном просторе?

Гребень оказался дальше, чем подумалось Найлу сначала, но тем не менее спустя час он уже стоял на откосе. Южнее расстилалась открытая местность, а далеко на севере виднелись горы.

Пройдя вдоль гребня еще с полмили, Найл с облегчением убедился, что направление он уловил верно и вышел-таки на неширокую разбитую дорогу, идущую с юго-востока и далее, прорезая гряду, на северо-запад. Если бы не холмистый гребень, он бы ничего и не нашел: по обе стороны каменистая пустошь вся как есть поросла вереском.

Найл шагал этой колеей (видимо, когда-то в старину здесь пролегал торговый путь) с обновленным чувством целенаправленности; удовольствие вызывал и впечатляющий вид. Но все это начало улетучиваться, когда до Найла дошло: широта и открытость панорамы лишь подчеркивают то, что движется он с черепашьей скоростью. Он как бы увидел себя с высоты: муравей, еле-еле ползущий по бескрайнему пейзажу. Вскоре Найла охватило такое нетерпение, что впору было сорваться на бег трусцой; впрочем, он отдавал себе отчет, что так лишь вымотается.

Тут пришла идея. Он повернул на груди медальон и ощутил мгновенный прилив сил и энергии, отчего шаг стал шире. Сфокусированное внимание с новой силой вбирало благодатный запах вереска, дуновение ветерка в голую грудь, клики птиц. Все это приливалось волной чистого восприятия, без примеси мыслей или эмоций.

Были у медальона и свои недостатки. Примерно через полчаса от него начинало ломить глаза, а затем возникала головная боль. Но ощущение неуемной бодрости того стоило. Вдобавок он еще и привносил приятное ощущение контроля за происходящим, и кто знает, может, если намеренно увеличивать длительность использования медальона, то по мере привыкания неудобство само собой пойдет на спад.

Небо подернулось облаками, и начал накрапывать дождь. У Найла это обычно сказывалось на настроении не лучшим образом. Но благодаря медальону он сознавал, что легкое уныние — не более чем машинальная реакция, и лишь от него самого зависит, поддаваться тоске или нет; все равно что ставить гирьку на весы и смотреть, какая из чашечек перевесит.

От этой мысли Найла ярким сполохом пронзило осознание того, что он свободен. Причем во всей полноте он прочувствовал эту мысль впервые в жизни.

Он даже приостановился, усваивая происшедшее. Да-да, все обстояло именно так. С самого детства он принимал как должное, что все его ориентиры ограничиваются физическими нуждами: голодом, жаждой, усталостью. Более того, он извечно позволял этим нуждам определять его настроение. Подобно незримым хозяевам, они властвовали над каждым мгновением его жизни, выдавая распоряжения. Теперь же Найл понимал: от него самого зависит, подчиняться этим указаниям или нет. При необходимости можно и сопротивляться им, а то и вовсе игнорировать.

Найлу с пронзительной ясностью открылась доподлинная правда человеческого бытия. Наступил переломный, по сути, момент откровения. Отныне жизнь никогда уже не будет прежней. Это было столь же четко и однозначно, как уход из детства во взрослую жизнь.

Словно в подтверждение этих мыслей, дождь перестал, и лучи солнца заиграли на влажных кустиках вереска. Найл, нахмурясь и стиснув зубы, сосредоточился. От мощного прилива энергии захотелось смеяться. Найл с полминуты удерживал в себе это ощущение, чувствуя, что при этом обострилось зрение, прямо как у ворона. Возможные невзгоды и опасности как-то отошли на задний план; ведь главное — не дать им поработить себя.

В этом состоянии безотчетного оптимизма Найлу казалось, что ему по силам отыскать ответ на любой вопрос, какой только способен прийти в голову; что он набрел на жизненный принцип, посредством которого решается любая задача. И в основе всего лежал именно этот естественный, присущий ему оптимизм. Еще в детстве Найл склонен был думать, что будущее таит для него множество волнующих сюрпризов, потому что в жизни ему уготована особая роль. Не отрекся он от такой мысли, даже наткнувшись на мертвое тело отца в норе среди пустыни, где прошла почти вся их жизнь. Не извели это чувство ни скорбь, ни горестное смятение. Потаенным огоньком жила она в нем и тогда, когда его, изловив, рабом отправили в город пауков.

И оптимизм его, надо сказать, в значительной мере оправдался: спасение паука, смытого с судна штормом, обернулось для него в городе относительным признанием и союзничеством с венценосцем Каззаком, который, очевидно, рассматривал его как будущего зятя и преемника. И только осознав, что, оставшись во дворце Каззака, он тем самым предаст своих собратьев-людей, Найл решился, рискуя жизнью, бежать из города пауков.

У него тогда было жгучее, всепоглощающее желание уничтожить восьмилапых и освободить жителей паучьего города. Но это оказалось необязательным после встречи с растением-«императрицей», богиней Дельты, которая дала ему возможность освободить порабощенных собратьев, не прибегая к кровопролитию. Теперь же, сдружившись с пауками, среди которых были и Дравиг, и Асмак, и сын Асмака Грель, Найл испытывал глубочайшее облегчение от того, что до войны дело не дошло.

Так что, если поразмыслить, для оптимизма имелись веские причины, и отказываться от такого явного преимущества было бы непростительно. Да, от решения отправиться в неведомую твердыню Мага отдавало безумием: непонятно, ни где ее искать, ни что предпринять по прибытии. Но ведь и отравляясь из своей пустыни в город Смертоносца-Повелителя, он не располагал никакой альтернативой, кроме как понадеяться на интуицию, которая поводырем вела вперед. Единственное, что подтачивало настрой на благополучный исход, это сомнение.

С такими вот мыслями Найл шагал по старой разбитой дороге. Шел он уже больше часа и, судя по всему, оставил за собой миль семь, никак не меньше, когда пейзаж переменился. Там, на западе, долина оставалась плоской. Колея же, ведущая на северо-запад, поднималась к отрогам гор из обнажившейся породы. Поворот направо, и глазам предстала грозная в своей величавости картина. Тропа, петляя, шла по речной пойме, которую обступали стены красноватого песчаника, выточенные непогодой в колоннады.

На полпути через пойму в небо указующим перстом торчал громадный рыжий камень, от которого тропа-колея ответвлялась наискось. На «пальце», словно в знак приветствия, уже застыл ворон. Метрах в пяти ниже дороги, опоясывая каменистый склон, текла река, что когда-то выточила саму эту долину. Успокоившись наконец в споем теперешнем русле, она была широкой и, в общем-то, неглубокой: во всяком случае, на это намекали ее мелковатые берега, а блесткие переливы воды манили своей кажущейся прохладой.

Найл ненадолго остановился, оглядывая пейзаж, после чего перевел взгляд на ворона. Зачем птица его сопровождает? Надеется, что снова перепадет пища? Найл применил «боковое вглядывание» и моментально увидел себя глазами ворона. Тот резко повернул голову, явно сознавая: что-то происходит. И в этот миг Найл сообразил, отчего ворон неотлучно за ним следует. Сознание у него намного слабее, чем у человека, а потому ум Найла — пусть даже косвенно — добавляет определенной интенсивности его существованию. И это странное ощущение для пернатого так же внове, как для Найла — чувствовать себя в теле птицы, где вместо рук сложенные крылья, а па ногах мощные когти, способные запросто нести по воздуху барашка.

Кстати, ноги почернели от пыли, так что Найл слез к реке и, расположившись меж корней большой нависшей над водой ивы, скинул суму и сандалии. Посидев немного, он повернул медальон обратной стороной. Что приятно, не ощутилось головной боли, возникающей обычно, когда им пользуешься больше получаса. Значит, уже вырабатывается привычка. И чувствовал он себя таким Же бодрым и свежим, как и час назад, когда только прибег К помощи «зеркала» мысли.

Отстранив вогнутую часть медальона от груди, Найл тем самым вызвал расслабленность. От души зевнув, он со сладостным вздохом окунул ступни в воду. Та оказалась неожиданно холодной, поэтому пришлось несколько раз вынимать их и погружать, прежде чем они привыкли к температуре. Освоившись, Найл постепенно, шаг за шагом, зашел в реку по бедра.

Стоять после долгих часов пути в воде, глядя на рябящее отражение облаков и ветвей, было сплошным блаженством. Житель пустыни в нем по-прежнему изумлялся, как все-таки расточительно богата Земля на всякие реки и ручьи. Крутые красноватые склоны казались еще более грозными, чем на самом деле.

Найл представлял, как с этого вот камня-перста он срывается прямехонько в небо… И тут, вздрогнув от неожиданности, различил отражение чего-то на дороге; это «что-то» определенно двигалось. На секунду подумалось: ворон. Но ворон (это было отчетливо видно) по-прежнему возвышался на камне. Приглядевшись к движущемуся силуэту, Найл понял, что это паук.

Настрой на расслабленность не дал ему отреагировать удивленно. Вместо этого он лишь медленно поднял взгляд. Не более чем в десятке метров вверху по дороге осторожной поступью шел паук-смертоносец. Все внимание восьмилапого было сейчас сосредоточено лишь на выглядывании из-за камня. Шевельнись Найл или зыркни паучище хотя бы одним из своих глаз, и стоящий в воде человек стал бы ему виден как на ладони. Но река внизу смертоносца не интересовала. Паука заботило лишь то, чтобы его никто не увидел с дороги.

Найл узнал восьмилапого сразу. Это был тот самый друг и сообщник Скорбо, капитан паучьей гвардии. Осторожность же он проявлял по простой причине: очень не хотел попасться на глаза Найлу.

Минут пять после того, как капитан скрылся за поворотом, Найл продолжал стоять неподвижно, теряясь в догадках. Зачем паук идет следом? И как давно?

На второй вопрос ответить было гораздо проще, чем на первый. Шагая по гребню, Найл был различим на фоне неба за мили вокруг. Так что преследовать можно было вот уже час с лишним.

Может, потому и ворон кружил сверху — предупреждал, что за Найлом крадутся?

Но зачем капитану это понадобилось? Если он намеревался убить из мести за изгнание, то в течение этого часа имел уйму возможностей осуществить свой замысел. Несколько гигантских шагов (шире человеческого примерно вчетверо), удар ядовитого жала, и обидчик распрощался бы с жизнью за считаные секунды.

Может, он собирался напасть во время сна? Маловероятно, ведь можно было запросто накинуться, когда Найл, пи о чем не подозревая, шел себе по дороге.

Будь это Скорбо или кто-то из его плотоядных подчиненных, не пришлось бы ломать голову. Умом они не блистали, а потому просто шли бы на поводу у инстинкта, заставляющего голодного паука выслеживать добычу. Но капитан у Найла на глазах осмелился тогда возражать самому Смертоносцу-Повелителю, строптиво оспаривая свой унизительный приговор; он, судя по всему, обладал недюжинной сметкой и самодисциплиной, если все это время шел за Найлом. И шел явно с какой-то целью.

Был и еще один вариант. Скорбо однажды совершил вынужденную посадку во владениях Мага и, возможно, стал не только его пленником, но и союзником. А значит, таким же союзником мог быть и капитан. Что, если у него задача схватить Найла и передать в руки Мага?

Но зачем суетиться, когда Найл уже сам идет в нужном направлении? Можно просто держаться следом и присматривать, чтобы он исправно прибыл к месту назначения.

Возможно, это и есть самое вероятное объяснение.

В таком случае попытка укрыться ничего не даст. Коли уж, по удачному совпадению, недруг лишился своего главного преимущества — внезапности, нет и смысла от него прятаться. Надев сандалии и прихватив суму, Найл начал по покатому берегу взбираться на дорогу.

Не дойдя еще до верха, он уже ясно видел дорогу по всей ее протяженности от красного камня; почти на четверть мили. Как ни странно, она была пуста. У паука не было времени скрыться вдали, разве что нестись во всю мочь до верхушки следующего холма. Получается, он спрятался где-то здесь, сравнительно неподалеку.

Как поступить, Найл понял, когда его взгляд упал на ворона, по-прежнему сидящего на камне. Расслабясь до уровня, позволяющего слиться с сознанием птицы, он уже спустя секунду озирал ее глазами пойму и равнину, уходящую на восток, к морю. В двадцати метрах справа на откосе можно было видеть капитана. Паук чутко застыл у кромки, возле самой дороги.

Так и есть. Смертоносец, разумеется, убедился, что дорога впереди безлюдна, а значит, двуногий где-то невдалеке. И вот он караулил, не пройдет ли мимо Найл, разумеется, наблюдателя при этом не заметив.

Найл, собравшись с духом, повернул нужной стороной медальон и несколько секунд сосредоточенно ждал прилива энергии, после чего обогнул камень и в открытую взглянул на паука.

Инстинктивную реакцию смертоносца, собственно, можно было предугадать: на центральную нервную систему обрушился мгновенный удар воли, словно вморозив в глыбу льда и полностью обездвижив. Но страха у Найла это не вызвало, он догадывался, что именно так и случится, и намеренно не напрягался в хватке чужой воли, крепкой, как щупальца спрута. Паук же при этом испытывал некоторую растерянность: а что же дальше? Инстинкт побуждал его наброситься на недвижную добычу и вонзить клыки, разумная же его часть этому противилась.

Воспользовавшись мгновением нерешительности, Найл ударил всей своей силой концентрации, чтобы вырваться. Паук, явно не ожидавший такой воли от человека, немало удивился. От приложенного усилия медальон на груди у Найла нагрелся, но не так сильно, не до ожога, как при прошлом противоборстве с пауком. Теперь паук и Найл стояли, изучая друг друга: Найл с непринужденным спокойствием, капитан — очевидно неуверенный в том, как вести себя дальше.

Делая следующий ход в шахматной партии, Найл обратился к капитану с таким видом, будто уже не ожидал дальнейшей атаки:

«Куда ты идешь?»

Тон у Найла был такой уверенный, будто он имел полное право на расспросы. Чувствовалось удивление капитана от того, что к нему так четко обращаются на телепатическом языке пауков.

«Мне все равно, куда идти. У меня нет дома», — отозвался он, помедлив.

Будь он человеком, фразу можно было бы сопроводить пожиманием плеч.

Теперь Найл понял, что одержал верх: паук принял его право задавать вопросы, словно бы человек был старший по рангу.

«В таком случае почему бы нам не продолжить путь вместе?»

Опять же, при разговоре с человеком уместно было бы сопроводить это приглашающим жестом. Телепатия же делала такую куртуазность излишней. Крутой уклон к дороге капитан одолел с завидной легкостью.

Найлу он в свое время почему-то казался крупнее; разница в росте у них составляла всего-то с локоть (вообще у смертоносцев рост от двух с небольшим до двух с половиной метров). И цвета паук был темно-коричневого, а не черного, как большинство его сородичей. Глянцевитостью капитан напоминал Греля, сына Асмака, что в свою очередь указывало на сравнительно молодой возраст и в то же время на вполне взрослые силу и ловкость.

Дорога на север для двоих была, пожалуй, узковата, и четырьмя правыми лапами пауку приходилось, при его размахе, ступать по травянистой обочине.

«Ты говоришь, у тебя нет дома, — завязал разговор Найл. — А разве твой дом не в Восточном Кореше?»

«Это если добираться морем, потребуются две недели. А по суше больше года».

«Отчего ж тебе не возвратиться морем?»

«О том и речи нет. Смертоносец-Повелитель издал указ, чтобы ни один корабль меня не брал».

Найл и сам вспомнил слова Смертоносца-Повелителя: «Ни один корабль не понесет на себе изменника, который смерти предпочел бесчестье».

Паук уловил его мысль и, скорее всего, счел ее за унизительную.

«Так ты желаешь вернуться морем?» — спросил Найл повторно.

У людей такой вопрос отдавал бы двусмысленностью, но паук понял все досконально.

«Ты мог бы приказать, чтобы корабль меня принял?» «Да».

Найл почувствовал его удивление.

«И отклонить решение самого Смертоносца-Повелителя?»

«Я хозяин города пауков, — ответил он, — а потому мое слово выше даже слова Смертоносца-Повелителя».

Глаза паука — и на голове, и в боку — воззрились на Найла с изумлением. Поскольку изъяснялись человек и паук телепатически, у восьмилапого не было сомнений, что двуногий говорит правду.

Чувствуя, что спутник затаил какой-то вопрос, Найл добавил:

«Высказывай, что у тебя на уме».

«Как ты — двуногое существо — сумел стать хозяином города пауков?»

«Властью богини».

«Ты разговаривал с самой богиней?!»

«Да».

Точно так же, как капитан мог всматриваться в ум собеседника, делая любую утайку невозможной, так и контакт Найла с умом паука означал прямой доступ к его мыслям. Чувствовалось, что сказанное вызывает у паука священный ужас; ему в это даже верится с трудом.

Невольно вспомнилась еще одна черта, которую Найл нередко подмечал в своих контактах с пауками. Они порой выказывали недюжинный интеллект, но все равно он был не таким утонченным, как у людей. Дело здесь, очевидно, в эволюции. Человек миллион с лишним лет эволюционировал в постоянных конфликтах с себе подобными, а потому достиг высокой степени проникновения в тонкую субстанцию мыслей своих соплеменников, изрядно поднаторев во всякого рода интригах и блефе (взять самого Найла в его недавнем поединке с пауком). Восьмилапые же, в противоположность, никогда не боролись за выживание с другими пауками. Жизнь у них проходила по большей части в терпеливом ожидании, когда в тенета угодит какое-нибудь насекомое и даст о себе знать нервозным подергиванием.

У капитана отношение к людям было простецким. Для него они побежденные особи, годные в пищу. Вот почему и он, и Скорбо были так уязвлены, когда вышло распоряжение их любимую еду больше не трогать, а довольствоваться скотом и каким-нибудь случайным разговением вроде птиц. Когда до них было доведено, что такова воля Великой Богини, они просто не смогли в это поверить — ведь ни Скорбо, ни капитан не присутствовали при явлении через Найла их божества. Теперь же, услышав обо всем из уст самого посланца, капитану не оставалось ничего иного, как поверить. Кроме того, разве Найл не доказал, что он не какой-нибудь там презренный двуногий? Ведь он вырвался из его, капитана, собственной хватки.

Вскоре теснина, по которой они шли, расширилась настолько, что вполне можно было идти бок о бок, не задевая друг друга. Капитан хотя и передвигался вдвое медленней обычного, все равно намного превосходил Найла по темпу ходьбы. Что ж, по крайней мере, расстояние наматывается быстрее.

Вокруг потянулись лесистые отроги. На западе маячила горная цепь — кажется, та, что отделяет прибрежную низменность и развалины Сибиллы, летней резиденции Хеба Могучего, покорителя людского племени.

Найл спросил у капитана: «Ты когда-нибудь ходил в эти места?»

«По земле только раз. А с воздушным дозором — многократно».

«Отсюда далеко до долины Мертвых?»

«С полдня пути».

Найл вначале приободрился, но затем сообразил: что для паука полдня, для человека день с гаком, миль, пожалуй, сорок.

Конечно, со спутником, знающим дорогу, идти было сподручней. В путешествии с пауком был, пожалуй, один лишь минус. Приходилось все время держать медальон повернутым к груди. Если его отвернуть, неизбежно станет заметным отток воли. А потому, хочется или нет, надо жить на неослабном уровне напряжения и целенаправленности.

К середине дня у Найла разыгралась типичная головная боль, но он подавил ее в надежде, что хуже не станет. Кстати, не укрылось и то, что контакт с жизненной силой паука прибавлял энергии и ему самому. А ведь действительно: энергия удерживается на высоком уровне, если не обременять себя мыслью об усталости, если гнать ее прочь.

При ходьбе они разговаривали мало. У пауков вообще не принято поддерживать стойкий контакт с помощью речи, даже телепатической, поскольку «чувство локтя» у них развито несравненно лучше, чем у людей. Даже просто идя рядом с капитаном, Найл уже вскоре знал о нем больше, чем если бы они болтали без умолку.

Капитан родился в разрушенном городе, во многом похожем на город пауков, только меньше размером. Он тоже был окружен пустыней. Когда на Земле еще господствовала раса людей, это был процветающий морской порт. После Великого Исхода город оказался фактически заброшен, а потом землетрясение и вовсе превратило его в руины, добив немногочисленных оставшихся в нем двуногих. Зато там расплодились полчища здоровенных крыс, и вскоре город превратился в колонию разумных смертоносцев, которым внушительные здания и высокие пальмы, где можно раскидывать тенета, пришлись как нельзя более по нраву. Серые пауки-волчатники предпочитали селиться на задворках, среди развалин. Так постепенно сложилось «двухъярусное» общество, в котором смертоносцы слыли аристократией.

Когда наладилось морское сообщение с владениями Смертоносца-Повелителя, в город стали ввозиться слуги и рабы из числа людей. Они разводили гигантских крыс, особо ценимых пауками.

Дед капитана, а затем и отец были членами городского Совета; уважением пользовались и два старших брата. На капитана же из-за его малого роста извечно поглядывали свысока, и он словно в отместку стал водиться с молодыми пауками-волчатниками из трущоб. Те в нем души не чаяли, и постепенно он оказался во главе шайки, которая из озорства делала набеги на крысиные фермы. Как-то раз на пути молодых повес встали люди, что работали на хозяйстве; пришлось с ними разделаться и съесть заодно с потомством. Человеческое мясо показалось настолько вкуснее крысятины, что пауки взяли в привычку при возможности подворовывать и поедать рабов. На это в городе, собственно, смотрели сквозь пальцы, но когда разгильдяи по случайности убили какого-то видного надсмотрщика, дело дошло до Совета смертоносцев, и те, придя в ярость, приговорили негодников к смерти.

Благодаря семейной протекции незадачливому отпрыску удалось избежать наказания, и его кораблем отправили в город пауков, где сметливые офицеры были всегда в цене. Строгая дисциплина выявила в недоросле его лучшие качества, и уже вскоре он оказался в услужении у Смертоносца-Повелителя. Но вот малый рост по-прежнему продолжал делать его объектом насмешек. Постепенно он сошелся со Скорбо, командором паучьей гвардии (а если откровенно, «громоотводом» для верховного владыки на социальной лестнице); служакой, вызывавшим в людях страх за свирепость и непредсказуемую гневливость. Скорбо импонировала сметка и родовитость подчиненного, а капитана в старшем товарище пленяли храбрость и тупая мощь хватки.

Великое Восстание, когда люди в одночасье обрели свободу, для Скорбо особых перемен не принесло (разве что пришлось отказаться от человечины); не повлияло оно и на других восьмилапых. Жизнь в городе пауков текла своим чередом. Все так же под надзором трудились люди, а надсмотрщицы держали отчет перед пауками. Для капитана же эта перемена стала доподлинным потрясением, еще сильнее уязвив его самолюбие. Ему хватало ума понять далеко идущие последствия переворота. Отказавшись от отбора наиболее умных людских особей, подлежащих умерщвлению еще в детской, пауки неизбежно уступят первенство двуногим. Скорбо и ему подобным попросту не хватало ума осмыслить эту потенциальную угрозу, но капитану-то было виднее.

Смерть Скорбо стала еще одним огромным потрясением, особенно в связи с тем, что он признан был измен — ником. Ни капитан, ни его старший товарищ никогда не зондировали друг другу ум; в этом плане у них был строжайший паритет, основанный на взаимном уважении. И вот Скорбо нет в живых, а он сам влачит горькое существование изгнанника. Все, к чему он стремился и чем жил, в одночасье погибло.

Тут до Найла дошло, отчего капитан с таким мрачным упорством боролся за то, чтобы его оставили в живых. Должно быть, восьмилапого обуревало чувство, что сама жизнь обошлась с ним крайне несправедливо. В глазах пауков отказ от смерти представлялся как нечто в высшей степени. Для капитана же это был жест восстания против самой судьбы.

И вот теперь впервые забрезжил свет во тьме. Случай, который дается только раз, вывел его на самого посланника богини. Так что, возможно, судьба к нему не столь уж неблагосклонна.

Усваивая вытекающую из спутника сокровенность, Найл перестал ощущать неловкость за то, что вынуждает капитана ковылять вполсилы. Это, похоже, пустяк в сравнении с тем, на что тот готов пойти, дабы восстановить свою репутацию и самоуважение. Через Найла ему открывается уникальная возможность снова стать лидером среди сородичей, уважаемым и почитаемым. Ради этого он, надо будет, и на коленях с радостью поползет.

Капитан же в свою очередь был зачарован сведениями, почерпнутыми от Найла: как тот вел жизнь в пустыне, ходил в подземный город Диру, был схвачен пауками и предстал в Дельте перед богиней, а теперь вот борется с теми, кто убил Скорбо. Люди, с которыми капитану доводилось иметь дело, были сплошь рабы да слуги, так что для него стала откровением встреча с человеком, обладавшим разумом, который как минимум не уступал паучьему.

Более же всего капитана, проявившего недавно враждебность и неуважение, впечатляло то, что спутник не выказывает совершенно никакой злопамятности. Просто невероятно. Пауки, достигшие расцвета своего могущества благодаря неукоснительной воле, колоссальное значение придавали именно доминированию. Двое пауков, вступавшие в противоборство, уже никогда не смогут избавиться от этой зловещей памяти, даже если обстоятельства сделают их союзниками. Ощущение нераздельного соперничества будет оставаться между ними всегда. А вот отсутствие злопамятства у Найла подтверждало его превосходство как избранника богини.

Твердый глинистый тракт продолжал петлять среди подножия холмов по левую сторону, пересекая отдельные тропы, уходящие к горным перевалам. Ветер здесь был намного холоднее, чем в землях людей-хамелеонов; в незащищенных местах казалось, того гляди, пойдет снег. Вечер еще и не наступил, но начинало уже смеркаться, так как солнце уходило за горную гряду.

Хотелось пить. Найл, извинившись, достал из сумы фляжку и сделал большой глоток. Вода, как и в тот день, когда он набрал ее из колодца, наполнила его веселым оживлением. Есть тоже хотелось, и Найл сжевал корж. Предложил и капитану (из вежливости, так как паук вряд ли бы принял угощение), но тот сказал: «Благодарю, не надо. Я предпочитаю мясо». На немой вопрос Найла он ответил: «Похоже, я знаю, где можно его раздобыть».

Дорога, петляя, вывела их на вершину холма, с которого в сумерках виднелось небольшое озеро. На той его стороне был лесок. Минут через двадцать они уже оказались среди деревьев. Капитан вдруг замер, и Найл понял, что он использует некое шестое чувство, свойственное охотникам. Чуть погодя на опушку вышел упитанный коричневый вальдшнеп и стал безбоязненно рыться длинным клювом в палой листве. Дав жертве продвинуться на несколько шагов, паук парализовал ее ударом воли и секунду-другую спустя когтем сломал шею как прутик. Птицу он оставил на земле, а сам опять укрылся в затенении подлеска.

Найл ничего не знал о повадках бекасов, но вскоре понял, что в этом леске у них место кормежки и они сюда наведываются в сумерки. Не прошло и четверти часа, как капитан подшиб четверых. Пернатые лежали сиротливой кучкой, разбросав забрызганные кровью нарядные перья — черные, бурые, красные.

Чувствовалось, с каким удовольствием восьмилапый предвкушает трапезу: он был явно голоден. Тем не менее, закончив охоту, он первым делом обратился к Найлу: «Прошу тебя, возьми все, что пожелаешь».

«Спасибо, — сказал Найл с учтивой улыбкой, — ноя не ем сырого. Не смею отвлекать тебя от еды».

С жестом, на удивление напоминающим человеческое пожимание плечами, капитан приступил к ужину, раздирая когтями дичь. Найл, вспомнив, какой деликатный процесс представляет для пауков прием пищи, решил за это время наведаться к озеру.

В тускнеющем свете дня вода темнела с сонливой умиротворенностью. Судя по отдельным кругам, в ней водилась рыба. Тут на прибрежной отмели у своих ног Найл различил неброское движение крупной форели. Кстати, а почему бы сейчас с пользой для себя не применить волю, как это сделал капитан? Да, в самом деле, взять и наловить рыбки к ужину! С этой мыслью Найл впился взглядом в форель и сосредоточил на ней силу медальона. Чувствовалось, что ум входит в контакт с рыбой, а та сопротивляется, как если бы ее схватили рукой.

В следующую секунду рыбина дернулась и всплыла. Удивленный таким неожиданным исходом, Найл озадаченно обернулся. Сзади стоял капитан, с удовлетворением глядя на оглушенную форель. Вытащив из воды, он кинул ее к ногам Найла.

«Тебе нравится рыба?»

«Очень даже. Только люди предпочитают ее в вареном или жареном виде».

Такое признание паука, похоже, озадачило, и следующие полчаса он с любопытством наблюдал, как Найл собирает хворост и сухую листву. Еще больше его заинтриговали попытки Найла разжечь огонь с помощью кремней. Он много раз видел, как это на кухне проделывает повар, но со стороны это занятие казалось куда проще. Наконец, согнувшись в три погибели над кучкой листьев и сучков, чтобы защитить их от ветра, и раскровянив оба больших пальца в отчаянных попытках высечь искру, Найл наконец добился того, чтобы листья вначале затлели, а затем занялись огнем.

«Ты не можешь этого сделать волей?» — участливо спросил капитан.

«Нет. А ты?»

Паук ответил что-то вроде «может, и получится». Судя по всему, подобного он раньше не проделывал. И вот капитан, уставясь на груду листвы, поднатужился (Найл впервые видел, чтобы паук делал такое заметное со стороны усилие концентрации). Спустя примерно минуту над грудой закурилась жидкая струйка дыма. Впечатляет, ничего не скажешь. Найлу раньше и в голову не приходило, что усилием воли можно разжечь огонь. Впрочем, сейчас он задним числом вспомнил, что и сам, когда фокусировался на рыбине, почувствовал у себя за глазами некий жар — что-то вроде тепла, которое ощущается, если прижаться губами к рукаву и как следует дыхнуть.

Костер самого Найла уже вовсю полыхал, да так, что от наносимого ветром дыма слезились глаза. Хвороста вокруг было навалом, и от потрескивающего пламени веяло нестерпимым жаром. Капитан (похоже, не без ехидцы) наблюдал, на какие ухищрения пускается человек, чтобы испортить прекрасную рыбу. Наконец огонь прогорел, и образовалось достаточно раскаленных углей, куда можно было сунуть форелину, не замедлившую аппетитно зашипеть. Пока она жарилась, Найл обзавелся срезанным с деревца длинным прутом. Веточки потоньше он отсек, оставив только одну на конце, размером и толщиной с большой палец. Этим прутом он в итоге и выхватил рыбу из жаркого плена углей, обломив ей в процессе обуглившийся хвост.

Дерево, от которого он отрезал прут, обеспечило еще и листьями — красными и округлыми, каждый шириной с ладонь; десяток таких, и получилась походная скатерка, на которую и легла форель. Под снятой чулком от жабер опаленной кожей обнажилось розоватое, хорошо прожаренное мясо. Отхватывая ножом крупный ломоть, Найл обжег пальцы (пробовать еще рановато: слишком горячая). Десяток минут терпения — и, посыпанная солью, на куске коржа, она попросту таяла на языке. Как хорошо, что мать позаботилась положить соль, — мясо было малость жирновато. Еду он запил водой из фляжки.

Капитан между тем уютно устроился с другой стороны костра, подобрав под себя лапы. Поднялся холодный ветер (в горах, возможно, сейчас сечет снежная крупа), так что тепло костра было приятным вдвойне. Рыбина оказалась такая крупная, что Найл не справился и с половиной, да и жар углей не пропек серединку.

Капитан поглядывал с интересом, и Найл спросил, не желает ли он попробовать; паук на удивление охотно согласился. Держа рыбу перед собой в когтях, он сгрыз ее как кочерыжку, оставив лишь хребет. После этого опять съежился в комок, сложив лапы на округлевшем брюхе. Как видно, не все пауки испытывают неудобство, когда на них за едой смотрят люди. Дело, видимо, просто в том, что капитан родом из отдаленной провинции, не отягощенной условностями этикета.

Ощущать жир на руках было неприятно, и Найл сходил к озеру их помыть. Возвращаясь к костру, по пути он набрал еще сухого трута, который в изобилии похрустывал под ногами. Наконец Найл развернул спальный мешок, который, кстати, по-прежнему попахивал тем слизнем. Прежде чем расстелить, мешок он встряхнул, подняв облачко беловатой пыли. Найл улегся поверх спальника; подложенная под голову сума вполне сгодилась в качестве подушки.

Отстраненно глядя на костер, Найл с интересом ощущал между собой и пауком некий контакт — неявный и вместе с тем стойкий, какой бывает между давно знакомыми людьми. А ведь повстречались-то они всего несколько часов назад. И тут его пронзило осознание, каково это: быть пауком, находиться в непрерывном контакте с умом каждого из сородичей.

Контакте, разумеется, не полном, иначе миллионы телепатических сигналов, исходящие одновременно ото всех, буквально оглушили бы отдельную особь. Просто каждый из пауков смутно сознавал некое всеохватное, клубящееся марево, которое являл собой коллективный разум восьмилапых. И сила каждого паука исходила из несказанной мощи этого общего резервуара волевой энергии.

В сравнении с этим каждый человек обитает сам по себе, в подобии одинокого узилища. Чувство общности, единения со своими собратьями у него несравненно слабее. Вот почему воля у людей так зыбка, вот почему их так легко одолевает скука. Для ощущения цели люди вынуждены постоянно нагнетать в себе остроту чувства, интереса к происходящему. А все оттого, что им не удается прочувствовать глубинные основы своего бытия.

В самом же Найле, как видно, вызревало перерождение в иную человеческую сущность — такую, что способна внутренне сообщаться с умами собратьев. Да и не только с ними, а еще и с умами пауков и людей-хамелеонов. Причем с каждым днем эта плавная перемена становилась для него все ощутимее.

Из наступившей уже дремоты Найла вывела птица, пролетевшая невысоко над костром. Взгляд уловил лишь истаявший в темноте силуэт с двумя светлыми пятнышками по бокам — впечатление такое, будто пелеринку влекут две птицы поменьше. Когда силуэт возвратился, удалось различить, что светлые пятнышки — это концы необычайно длинных перьев, выступающие из крыльев на манер метелок. Помнится, на похожую птицу ему указал однажды Симеон, когда они по темноте пробирались в город жуков-бомбардиров; козодой, кажется.

Когда она появилась в третий раз — бесшумно, как сова, — паук-капитан сшиб ее влет ударом воли. Любопытно было взглянуть на оперение крыла. «Извини», — мысленно произнес Найл, нагибаясь над подергивающейся тушкой размером с ласточку.

И тут он заметил нечто примечательное. На одну из птичьих лап было нанизано черное, матово поблескивающее кольцо. Выходит, птица не дикая, а окольцованная хозяином. На секунду мелькнуло, что она, вероятно, из города жуков-бомбардиров, там кое-кто из людей держит ручных птиц: вон у Доггинза ребятишки даже голубятню соорудили в саду. Хотя если вдуматься, кому взбредет в голову приручать ночную птицу? Да и город находится в сотне с лишним миль отсюда.

Птица затихла, явно безжизненная.

«Зачем ты ее убил?» — спросил Найл.

«Я ощутил в ней что-то не то».

Найл указал на черное колечко: «Похоже, это лазутчик».

Они переглянулись, а поскольку умы пребывали в контакте, дальнейшие изъяснения были излишни.

«Так что, возможно, он нас ожидает», — предположил наконец Найл.

«Только вот птицы он лишился», — заметил капитан.

Над этим стоило поразмыслить. Хотя мало ли у Мага может быть шпионов.

Уловивший мысль Найла капитан спросил: «Получается, он ждет, но ты все равно намерен идти?»

«У меня нет выбора, — ответил Найл. — Мой брат поражен смертельным недугом. Я должен попытаться его спасти».

«У тебя есть какой-то план?»

«Нет. Я надеюсь на помощь богини».

Фраза была равнозначна плевкам через левое плечо, по паук, судя по всему, истолковал ее буквально и принял за ответ.

Не имело смысла рассказывать капитану, что в Страну Призраков Найл отправился, не ведая пути, а коли даже доберется, не будет знать, что предпринять. Правда в том, что если Маг уже предупрежден о приближении Найла, то наверняка подготовил ловушку. Тем не менее выбора не наблюдалось. На кону жизнь брата, и никуда от этого не деться.

Прежде чем забраться в спальный мешок, Найл ухватил его за нижние края и как следует встряхнул, чтобы избавиться от белой парши гигантского слизня. При этом пальцы наткнулись на что-то твердое; чтобы разглядеть, Найл прибег к помощи фонарика. Это был выдвижной мундштучок с пробочкой. Если в него дуть, на дне мешка пузырями вспухают подушечки, лежать на которых приятней, чем на мягком матрасе.

Найл воспринял это как добрый знак, немного сгладивший осадок от происшествия с ночной птицей. Однако, закрывая глаза, он вспомнил упражнение на дисциплину, которым овладел благодаря хамелеонам: сконцентрировать сознание, не поддаваясь сну окончательно. Вновь последовало ощущение полета среди зыбких образов, навеянных сном под шум ветра в высоких деревьях.

Очнулся он в темноте и, уютно лежа в расслабленной полудреме, слушал похлюпыванье волн озера о берег. Сквозь просветы в пологе листьев глядели яркие звезды. Иногда легонько задувал ветер, и в костре ненадолго оживал то один, то другой уголек; как видно, в забытьи Найл находился не больше получаса.

В этот момент он безошибочно ощутил, что кто-то вкрадчиво пытается прощупывать его ум, явно полагаясь на то, что Найл спит. Поэтому надо было сохранять полную пассивность. Если это капитан, то увы: он-то думал, между ними установилось что-то похожее на доверительность. Тут ветром случайно нанесло на угли кусочек трута, отчего в костре блеснул прерывистый огонек. При этом стало видно, что капитан как ни в чем не бывало спит, подогнув под себя ноги.

На ум напрашивалось одно: это сам Маг. Хотя что бы ему дало прощупывание ума спящего путника?

По-прежнему недоумевая, Найл опять погрузился в сон.

Пробудившись на рассвете, он обнаружил, что капитана нигде нет. По ту сторону костра в отдалении ворошил клювом листву вальдшнеп. Миг — и на судорожно застывшую птицу из подлеска рванул капитан; после чего, словно извиняясь за бестактность, он увлек добычу в кусты.

Найл немного посидел, затем вылез из мешка на утренний холод и, выдернув пробку из мундштучка, скачал воздух. Добравшись по сырой от росы траве до озера, отыскал спуск поположе, присел на корточки и плеснул в лицо воды. Это простое омовение наполнило такой неизъяснимой бодростью, что он повернул к груди медальон и, усиленный приливом энергии, снял одежду и забрел в воду по самые подмышки. Хищников вроде того слизня опасаться было явно незачем, иначе здесь бы не водилась в таком изобилии рыба. Возле самой груди проплыла форель, да так бесцеремонно, что стало ясно: озерной живности совершенно невдомек, что человек может представлять собой опасность. Еще бы: место такое тихое, и безмятежное небо в обрамлении осенних листьев задумчиво глядится в недвижную воду.

Запнувшись о торчащую из ила корягу, Найл окунулся с головой. Проморгавшись и прокашлявшись, он увидел, как из кустов за ним подглядывает капитан, явно недоумевая, как этим людям хватает дурости по своей воле залезать в удушающую жидкость. Кстати, нашелся и ответ, отчего сухопутные пауки недолюбливают воду. В незапамятном прошлом она намачивала им тенета, что затрудняло ловлю насекомых; вдобавок крупные капли размером чуть не с самого паука грозили и вовсе добытчика смыть.

Вдоволь наплескавшись, Найл натянул через влажные волосы тунику и обул сандалии. На вопрос паука, нет ли желания съесть еще одну рыбку, Найл ответил вежливым отказом: некогда разводить костер. Хотелось бы до темноты достичь долины Мертвых.

Прислонясь спиной к дереву, а ноги сунув в мешок, Найл позавтракал своими коржиками, запив их ключевой водой. Козодой все так же валялся у потухших угольев. Паук на тщедушную тушку не польстился — брюхо у него сыто круглилось от полудюжины проглоченных вальдшнепов.

Не прошло и получаса, как они уже вновь шагали по дороге, оглашаемой птичьим гомоном. Сзади солнце едва показалось за кромкой недвижного озера. А в вышине, метрах в тридцати, Найл с отрадой заметил своего самозваного опекуна, ворона.

Пронзительная чистота утра и вид заснеженных вершин на фоне небесной синевы наполняли пьянящим восторгом. Здесь, на склонах гор, где уцелевшие на деревьях листья уже приобретали коричневый оттенок, Найл, пожалуй, впервые в полной мере проникся красотой осени.

Дорога так заросла травой, что местами уже и не проглядывала. Однако капитан нисколько не сомневался в выбранном направлении (подозрение такое, будто у него где-то внутри вмонтирован компас). На любом встречном распутье он без колебаний выбирал нужный курс.

Сам Найл чувствовал приятную безотчетную бодрость, какая нередко бывала рано по утрам. У себя во дворце он обычно просыпался перед рассветом и выходил на крышу смотреть, как встает солнце. В ясный день на самом горизонте можно было различить туманные очертания этих северных гор. И вот тогда он испытывал такое же неуемное, оптимистичное волнение, как будто бы находился на грани чудесного открытия. Сейчас накал этого ощущения был, можно сказать, поистине нестерпимым. Радостное возбуждение разбирало настолько, что было даже немного неловко. И до Найла вроде доходил теперь его подлинный смысл. Это было не просто чувство физического или эмоционального переполнения, но осознание того, что мир, воспринимаемый через призму активного бодрствования, на самом деле бесконечно хорош.

Было и еще чему радоваться. Он теперь не только получал удовольствие от того, что носит медальон повернутым к груди, но и от того, что его это наконец не утомляет. Все равно что плавать в воде: труднее, чем ходить по суше, зато какой восторг!

Было и другое свидетельство тому: несмотря на возросшую концентрацию, он сознавал присутствие в лесу духов природы. Когда путники поравнялись с громадным изогнутым деревом, толстая шишковатая кора которого имела такой вид, будто над ней резцом поработал скульптор, Найлу показалось, что он углядел среди корней старика. Стоило присмотреться, как дымчатый силуэт исчез, лишний раз подтвердив, что это и в самом деле древесный житель-элементал. А в другом месте, где поодаль друг от друга росло несколько дерев таких высоченных, что зеленые тенистые кроны, казалось, срастались между собой, он увидал еще группу старцев с лицами настолько схожими, что эти существа, возможно, были членами одной семьи.

Капитан, понятное дело, не замечал элементалов, даже не обернулся в их сторону. Причиной тому, видимо, было внутреннее устройство пауков. Интерес к природе у них исчерпывается поиском пищи, а в остальном хоть трава не расти.

На одной солнечной поляне воздух гудел от насекомых. Источником тому были окровавленные кости какого-то животного, сплошь облепленные большущими, в фалангу пальца, сизыми мухами.

Стоило приблизиться, как жужжание смолкло. Капитан парализовал мух волей, вслед за чем приостановился и, бережно поддевая кончиком когтя, начал поедать их, как изюминки с торта. Он и Найлу предложил одну, но тот вежливо отказался («спасибо, я только что поел»). Приняв эту шутку за чистую монету, паук продолжил со смаком похрустывать вяло жужжащими навозницами.

Вызывало удивление состояние костей у трупа, будто их специально дробили и молотили. Или же сбросили его с огромной высоты, что едва ли вероятно: это создание было величиной с корову.

«Вот, — прочел паук мысль Найла, — упало с неба».

«Кто же мог такое уронить?»

В ответ капитан передал Найлу образ: что-то вроде птицы, но с тупорылой головой черепахи.

«Там, откуда я родом, рабы называли их оолусами.

Слово сопровождалось образом, напоминающим яйцо, что еще сильнее сбивало с толку.

Вид расколотых костей вызывал отвращение и вместе с тем тревогу.

«Они опасны?»

Ответ капитана был сдержанным и сжатым, что-то вроде: «Для меня — нет».

Спустя десять минут они приблизились к гнилой коряжине в оранжевых разводах грибка. Взгляд магнитило причудливым узором плесени, как вдруг перед глазами у Найла мелькнула круглая мордаха — такая же оранжевая, как грибок, — подглядывающая из-под коряжины. Это определенно был еще один древесный элементал; не будь так обострено восприятие, Найл его и не заметил бы. Сосредоточенность Найла делала окружающее более интересным, точнее, заставляла осознавать, что оно и есть гораздо интересней того, что приоткрывается скудным диапазоном наших людских чувств.

При переходе через лесной ручей они остановились попить, и паук невзначай замер у быстрой воды, словно зачарованный трепещущей игрой света на земле, в прогалинах между деревьями. У человека подобное состояние ума называлось бы ленью, у паука же оно просто выражало отсутствие такого понятия, как время. Между тем Найл, присев на камень, воспользовался возможностью перевести свое сознание на ворона, который устроился по соседству, на высоком суку.

Встретив капитана, Найл, признаться, беспокоился, не сочтет ли паук ворона за потенциальную еду. Но тот, видимо, чувствовал, что у его спутника есть свои причины оставлять птицу в живых.

Глазами ворона Найл мог озирать плавную покатость предгорья, уходящего затем круто вверх на севере, где горы вздымались сплошной стеной. Он замечал, что пернатому явно по нраву быть эдаким «проводником» человечьего сознания. Это давало его миру иное дополнительное измерение, и он готовно откликался на все поступающие сигналы, будто становясь продолжением тела самого Найла. Стало вдруг понятно, как и почему Магу удается столь легко управлять умами птиц и использовать их в качестве лазутчиков.

Капитан, похоже, не торопился уходить из пятнистых прогалин света и тени. А потому Найл сделал так, чтобы птица с сука поднялась в небо. Мощные крылья вскоре взнесли ворона на высоту примерно в четверть мили, откуда сделалось видно, что в якобы сплошной стене утесов на расстоянии нескольких миль имеется брешь, через которую бежит широкий поток. Ущелье, видимо, образовалось в результате смещения горных пластов, а затем его сгладила и углубила река. Ее русло, идущее на северо-запад, являло собой кратчайший путь к долине Мертвых; вот только склон там больно уж крут. А сверху его венчало зазубренное острие, словно палец, уставленный в небо. Верхушка того острия блестела так, будто на нем сам по себе горел какой-то яркий свет.

На ближней кромке долины, вровень с линией горизонта, Найл с интересом обнаружил развалины поселения — похоже чем-то на прибрежный городок Сибиллу. Как и Сибилла, это место, очевидно, существовало еще до восшествия пауков.

Найл внушил было ворону пролететь над разрушенной стеной, но передумал, чтобы не томить долгой задержкой паука.

И правильно сделал. Паук успел перебраться в тень большого хвойного дерева и теперь терпеливо дожидался, когда спутник выйдет наконец из задумчивости.

К этой поре дорога исчезла окончательно, но взятое направление вывело их через небольшой взъем в очередную долину, где внизу на две мили тянулось озеро. По прибрежной траве ступать было не в пример легче, чем по каменистым склонам. Если б не неприязнь паука к воде, Найл не удержался бы от соблазна искупаться.

Найл указал на провал в горной стене спутнику, осведомившись, случалось ли ему там проходить.

«Нет. Это бессмысленно, он все равно никуда не ведет».

«Жаль, — не сдавался Найл. — Мы бы на много миль сократили себе дорогу. Ты уверен, что дальше тупик?»

В резерве он держал мысль, что жители разрушенного поселения могли построить в горах какой-нибудь крутой неширокий спуск в долину Мертвых.

«Точно не знаю, я там никогда не бывал».

Однако от Найла не укрылось, что капитан тоже не прочь срезать путь.

Вот почему спустя пару часов, когда уже слышался шум воды, они не стали искать переправу, а свернули по долине налево, где на три сотни метров вверх устремлялись утесы с поперечными прожилками темно-синих и лиловых кристаллов.

Чутье Найла не подвело. Вскоре они набрели на остатки мощеной дороги, ведущей наверх, к развалинам. Дорога была построена со знанием дела, на века, из квадратных отесанных блоков, по-прежнему необычайно гладких на ощупь. Шла она вдоль потока, который по мере восхождения сужался и разгонялся, наполняя воздух гулким рокотом. Дальше путь поворачивал налево и уводил круто вверх к поселению, а ручей, стремясь вниз, дробился на ряд небольших водопадов, а затем, сливаясь внизу, становился полноводней и заметно остепенялся. Здесь ход воды частично перекрывали рухнувшие обломки каменного моста. Так что если переправляться, то лучше места, пожалуй, не найти.

По крутому скату берега они спустились к воде, после чего предстояло карабкаться по разбросанным блокам. Мост когда-то был сводчатым, а потому в воде торчало достаточное количество грубо отшлифованных частей в форме арки, по которым можно было перебираться на ту сторону. Однако вода между ними угрожающе шипела, а иные совсем утонули, так что приходилось блюсти крайнюю осторожность. Найл предусмотрительно разулся. Паук, вполне способный одолеть переправу десятком широченных шагов, явно нервничал, он предпочел, чтобы спутник лез первым. И лишь когда Найл мог уже без труда идти по пояс в воде, капитан обогнал его, махнув на берег одним мощным скачком.

Уже вполне отчетливо виднелся впереди заостренный каменный минарет, по крайней мере те три десятка метров, что над основанием. Камень был неровный и обветренный, на выступах сумело укорениться несколько деревьев. С этого расстояния различалось, что башенка или действительно создана руками человека, или, по крайней мере, обихожена снаружи так, как зодчим подсказывал их романтический вкус. Стреляющая солнечными бликами верхушка была того же лилового цвета, что и кристаллы утесов.

Дорожка на этой стороне была заметно уже той, что выводила к мосту, и не так хорошо выделана. Впрочем, мост явно возводился лишь затем, чтобы можно было пройти к островерхой башенке. Продолжения вниз дорожка не имела.

Постепенно подъем сделался таким крутым и неудобным, что пришлось ненадолго остановиться и глотнуть из фляжки воды. Волшебная влага освежала, но была бессильна против безжалостного солнца, которое заставляло истекать потом. Попадались участки, где тропа шла почти вертикально, а вместо ступеней в породе были прорублены лишь угловатые выемки. Пауку путь давался на зависть легко — того и гляди, по инерции проскочит мимо башенки. Однако стоило Найлу внутренне сплотиться, как усталость прошла; перестали ныть и голени, и бедра. Очевидно, медальон таил в себе еще недюжинный запас силы.

Спустя полчаса, когда они добрались-таки до подножия минарета, вопреки ожиданиям оказалось, что это не вершина горы, а лишь огромный утес, образующий южную стену долины Мертвых. Горный склон над развалинами продолжал уходить вверх, пока не терялся в тумане неоглядной высоты.

Внизу простиралась зеленая равнина, уходящая, как известно, на запад к морю. На востоке равнину оторачивал хребет пологих гор, намного уступающих по высоте утесам, что сейчас их обступали. Середину долины Мертвых занимало длинное черное озеро, в которое с востока (отсюда было видно) втекала река. На дальней стороне озера через всю долину и на полсотни миль к востоку тянулась зубчатая стена. Даже с такой высоты она смотрелась более чем внушительно — метров тридцать в вышину и толщиной никак не меньше шести. Через каждую сотню шагов над стеной угловатым столбом возвышалась массивная десятиметровая башня. Вот она, твердыня, возведенная по приказу верховного смертоносца Касиба Воителя для того, чтобы сдерживать натиск загадочного врага с северо-западных гор. Двадцать тысяч людей-невольников легло здесь в землю.

По ту сторону стены, вдалеке, зловеще вздымались темные громады северных утесов — оплот Мага. Но они были и по-своему красивы, с такими же синими и лиловыми прожилками, как и те, что за спиной. В лучах послеполуденного солнца их вершины искрились и сверкали, как от некоего внутреннего огня. А на том из них, что дальше всех от стены, даже угадывались, судя по всему, контуры строений, словно бы высеченных из цельного камня.

Но то, что открывалось внизу, ничего, кроме уныния, не вызывало. Никакой тропы, пусть даже крутой, на склоне в долину Мертвых не наблюдалось. Более того, не был возможен и сам спуск: утес громоздился под тупым углом.

Так что «кратчайший путь» оказался напрасной тратой времени.

Что ж, оставалось лишь возвратиться тем же путем, что и пришли, и отправиться по другому маршруту. На это уйдет весь остаток дня, ведь допущенное отклонение должно было им сэкономить как минимум десяток миль. Более того, на востоке утес переходил в горный выступ, вспарывающий долину еще на четверть мили.

Найл, найдя укрытие от солнца, сел; капитан пристроился рядом в скудной тени изогнутого деревца. Теперь было видно, что тридцатиметровое острие вверху отлито из вулканической лавы. Непогода придала ему форму, чем-то похожую на изогнутые дома-кульки в городе жуков-бомбардиров, только куда менее симметричную. Выступ основания в восточной части имел вид столешницы, на которой успела вырасти, можно сказать, целая рощица из низких деревьев и кустарника. От этой укромной площадки в сторону острия вела тропа. Она была явно рукотворная; на серо-зеленой поверхности сохранились отметины от орудий труда.

Спускаться несолоно хлебавши, не оглядев даже островерхой башенки, было совсем уж зазорно, а потому Найл забрался на каменную площадку и полез оттуда по тропе. Капитан посматривал вслед безо всякого интереса, до башенки ему явно не было дела. Хотя в отношении нее было о чем подумать. Чего ради канувшим в Лету жителям поселения приспичило строить через поток целый мост, да еще прорубать затем на крутом склоне тропу? Ведь, небось, целые годы потребовались на то, чтобы кирками выдолбить эту наклонную плоскость в гладкой, неподатливой, пузыристыми кишками вздувающейся лаве.

Нижняя треть тропы обвивала башенку на манер штопора, становясь то шире, то уже. На одном из углов она так сужалась, что добавочное пространство безвестным зодчим приходилось отвоевывать, вгрызаясь в стенную породу под острым углом. На следующем повороте Найл навис непосредственно над долиной Мертвых; внизу просто ничего не было. Он и так-то недолюбливал высоту, а тут просто сердце захолонуло.

За этим поворотом открывалась еще одна площадка — судя по неровностям, естественного происхождения. Там тоже умудрилось прорасти корявое деревце. На этом уровне башенки камень почти сплошь испещряли кристаллические прожилки — синие, пурпурные, а то и чистые, как слеза. Позади дерева в каменном фасаде виднелась дыра, что-то вроде округлого входа в пещеру. Найл, нашарив в боковом кармане сумы фонарик, вынул его и осторожно посветил. Из дыры с сердитым клекотом вынеслась птица, едва не опрокинув незадачливого следопыта.

В свете фонарика взгляду предстало подобие овальной кельи диаметром метра три или четыре, с каменной скамьей, повторяющей округлые контуры стены. Скамья была сделана, похоже, исключительно из синеватого кварца и стояла на слегка вогнутом полу. Все это чем-то напоминало подземную залу Коллегии жуков-бомбардиров. На стенах, примерно на двухметровой высоте, по кругу располагались ниши, где, судя по закопченным следам на камне, некогда помещались масляные светильники. В одной из ниш теперь было птичье гнездо. Найл, встав на скамью, туда заглянул; навстречу, взметнув бойкие головки, не замедлили разинуть клювы мелкие птенцы, числом с дюжину.

Опустившись на скамью, Найл выключил фонарик: света для такого помещения хватало и от входного проема. Что-то здесь было не совсем обычным, хотя и непонятно, что именно; ощущение от синеватых кристаллов было такое, будто находишься под водой. Найл перевернул на груди медальон, чтобы уменьшить интенсивность внутренней концентрации. Какое-то время не было ничего; будто входишь из света во тьму, и все пропадает из виду. Но вот острота чувства вернулась, едва ли не усилившись. Словно бы некая вибрация, исходящая определенно от синеватого кристалла, будила обостренную чуткость. Что-то очень похожее Найл испытывал в доли не священного озера: призрачное веянье какой-то загадки, непостижимой тайны. Он явно находился в месте, почитаемом многими поколениями людей как святилище. Это их мысли и чувства оставили здесь свой незримый отпечаток.

Несомненно, это было место поклонения, почитавшееся у жителей поселения столь высоко, что они возвели через горную реку мост и построили дорогу, ведущую к островерхому святилищу.

Тут Найл отчетливо осознал голод пищащих в гнезде птенцов и тревогу их матери, ждущей, когда непрошеный гость покинет гнездовье, и, вообще, как там ее детки, целы ли? Он с пристыженным видом выбрался наружу, под солнце. Сидевшая тут же на деревце птица тотчас впорхнула внутрь.

Далее на полпути вверх тропа сужалась еще сильнее, а угол подъема становился все круче. Найл глянул в зияющую пропасть и опасливо подумал: а стоит ли двигаться дальше? Слева в камне продолблена была дырка, в трех метрах от нее еще одна. Видимо, через них пропускали веревку, служившую своеобразным поручнем, но веревка эта, разумеется, истлела вот уж сколько столетий назад. Без такого подспорья вид у тропы был скользковатый, ненадежный. Однако стоило повернуть медальон, как приток энергии прогнал нервозность, и Найл, не сводя глаз с тропы под ногами, продолжил восхождение.

Еще с десяток метров, и он с облегчением обнаружил, что за глыбой кристалла, формой напоминающей голову льва, тропа поворачивает налево и продолжает подниматься меж двумя стенами из темного зернистого гранита с вкраплениями синеватого кварца. Там, где она в очередной раз подходила вплотную к бездне, в стене справа высечены были ступени — мелкие, с ладонь, но все равно можно ухватиться и использовать поочередно для опоры. Самое острие наверху башни было словно отлито из синего стекла.

Найл решил снять суму, мешавшую пробираться по узкому проходу, а заодно и разулся. Сандалии он оставил на ступенях, после чего опять полез вверх, недоумевая при этом, что его так неудержимо влечет, заставляя бездумно рисковать жизнью.

Семью метрами выше он уже не мог рассчитывать на защиту соседней стены; она завершалась собственным пиком. Но в пяти метрах вверху можно было видеть еще одно отверстие в породе, напоминающее пещеру, — в окружности метра полтора, не шире.

Он приостановился отдышаться (карабкаться по почти отвесной стене — само по себе занятие не из легких; хорошо, хоть сума не мешает) и одолел последний десяток ступеней, избегая глядеть при этом вниз или даже думать о зеве пропасти. Наконец его голова поравнялась со входом. Помня о недавно всполошившей его птице, двигался Найл крайне осмотрительно. И не зря: едва рука нащупала с внутренней стороны входа желоб, очевидно служивший прихваткой, как раздалось громкое хлопанье крыльев и сверху, кружась, на Найла опустилось несколько перьев. Правда, птицы при этом вылетели через какую-то другую брешь внутри башни.

И вот он уже стоит в полный рост в помещении площадью два на два, с полом, покрытым птичьей пачкотней. Здесь было два окна — каждое почти на трехметровой высоте и к каждому вели три высокие ступени, прорубленные прямо в стене. Высоким был и потолок, метрах в пяти от пола; из-за того, что стены башни сужались кверху, он казался еще выше. У стены слева обнаружилась высеченная из камня скамья.

Найл сел и, прикрыв глаза, прислонился затылком к стене. Облегчение было такое, что он не прочь был даже заснуть. В помещении стояла прохлада; легонько задувал через окна и дверь ветер.

Когда дыхание успокоилось, он отвернул медальон от груди. Результатом было чувство защищенности, полное исчезновение подспудного беспокойства насчет своей уязвимости и проблем, которые ждут при спуске. Найл как будто вступил в комнату, где уютно горит огонь и для него приготовлено мягкое кресло. Отчего-то вспомнилось прибытие в подземный город венценосца Каззака и то тепло, с каким его приветствовали родственники, которых он видел впервые.

Вибрация, что ощущалась в помещении ниже, здесь воспринималась, пожалуй, еще сильней. Это место было средоточием взвихрения силы — примерно того же свойства, что ему довелось испытать в пещере людей-хамелеонов. Но здесь она была такой сильной, что глубокой релаксации не требовалось. Он проникался ею, просто открывая свои чувства.

В единый миг он понял, что эта сила оживляет камень башни, отчего тот становится способен запечатлять все, что здесь когда-либо происходило. Надо лишь открыться этому знанию и усвоить его. Наиболее мощный энергетический след остался от некоего человека, который прожил здесь множество лет. Имя звучало необычно, поэтому Найл секунду-другую его распознавал: Ен Сефардус.

Сефардус открыл это место через столетие после Великого Исхода двадцать второго века. И из мощного ума Ена Сефардуса Найл почерпнул дополнительные сведения о самом закате человеческой свободы, непосредственно перед воцарением пауков.

Начать с того, он узнал ответ на вопрос, не дававший ему покоя еще тогда, когда он постигал историю Земли от Стигмастера в Белой башне: почему во время Великого Исхода осталось так много людей? Был ли это их собственный выбор, или же в результате безжалостного отбора они были брошены, обречены на верную гибель от кометы Опик?

Ответ был такой. Большое число людей решило остаться. У них просто не укладывалось в головах, что Земля действительно может погибнуть, и для каких-то там «космических Одиссей» они были просто тяжелы на подъем. Но был и другой контингент, ничуть не уступавший по численности, который из Великого Исхода исключен был намеренно — генетики считали его неполноценным (в некой официальной директиве — разумеется, закрытой, — такая категория людей именовалась не иначе как «балласт»). Разумеется, процесс дискриминации проходил под большим секретом — а ну как «балласт» взбунтуется, — но опасения не оправдались.

И вот после отбытия гигантских космических транспортов к альфе Центавра «балласт» унаследовал Землю. Тревожные прогнозы сбылись не полностью. Смертоносная комета Опик разминулась с Землей на миллион с четвертью миль. Но ее хвост так щедро опылил Землю радиацией, что погибло девять десятых всей фауны. Последовало великое оледенение, а когда тепло постепенно возвратилось, некогда процветавшая цивилизация на Земле впала в то, что принято считать варварством. Выжившие люди в большинстве своем вернулись к жизненному укладу, во все времена характерному для сельской местности. Техника выходила из строя, но мало кто стремился ее отремонтировать или построить что-то новое. Вместо электричества люди по старинке использовали лучины или масляные светильники. Канули в прошлое автомобильные гиганты; лошади для извоза и быки для пахоты заменили собой автомобили и тракторы. Города почти совсем опустели — в них орудовали шайки мародеров. Так как пожарных тоже больше не было, многие города выгорели дотла.

Как в Средневековье, опять наступил расцвет монастырей, которые в эти новые «смутные времена» служили очагами и хранилищами знаний и культуры. Сефардус, чьи родители были земледельцами, посещал монастырскую школу и там увлекся геологией. Так он и открыл эту заостренную башенку над долиной Мертвых (тогда здесь была плодородная житница с хуторами и возделанными угодьями).

В основании башенки Сефардус устроил себе отшельническую келью, поскольку сразу же почуял исходящую силу. Прожив здесь всего несколько недель, он решил, что не променяет это место ни на какое другое.

Ближайший хутор находился в пятнадцати милях, в самой низине. Тамошний хозяин, в обмен на обучение своих детей грамоте, обеспечивал непритязательного отшельника всем необходимым. Вскоре Сефардус прослыл во всей долине святым, и народ из окрестных деревень стал стекаться к нему кто за советом, а кто и просто поклониться.

Между тем с Великим Исходом воинственности и агрессивности в людях нисколько не убавилось, и местные воители начали сражаться за господство. Один из таких, Рольф Вандал, возведя в горах к востоку крепость, часто совершал набеги на долину. Вот почему местные жители построили себе поселение на горном перевале с таким расчетом, чтобы оно было фактически неприступным. Понятно, что башенка была удобным смотровым пунктом, а потому каменотесы за три года выдолбили эту вот камору, в которой сейчас сидел Найл. Затем, по просьбе Сефардуса, ниже они прорубили и часовню.

Однако сам Сефардус предпочитал наблюдательную комнатку, ибо именно в ней со всей полнотой воспринималась сила. В зависимости от времени года сила то прибывала, то убывала, но неизменно ощущалась явственней, чем в любом другом месте долины.

В чем была ее суть? Сефардус этого не знал. Он догадывался лишь о том, что она как-то связана с солнцем и луной; кроме того, она была столь изрядна, что у него не оставалось сомнения: человеку предначертано уравняться с Богом.

А что же мог чувствовать в отшельнической келье Найл? Был ли это дух самого давно ушедшего Сефардуса? Определенно нет. И вместе с тем сила являла собой некую его часть, запечатленную этими стенами, подобно словам в манускрипте.

Встав, Найл по ступеням поднялся к проему окна. В стене здесь были предусмотрительно выбиты подобия поручней. Взгляду представал весь путь, проделанный за последние несколько часов. Вон впереди восточная равнина с цепочкой пологих зеленых гор. А за предгорьем К югу различается лесистая возвышенность, которую он проходил вместе с хамелеонами.

Отступив от окна, он заметил кое-что примечательное. Изнутри вид на внешний мир становился заметно четче и ярче, чем если высовываться наружу. Да-да, если смотреть на горы именно отсюда, изнутри, они существенно приближаются, как в увеличительном стекле.

Скорее всего, рангом святилища это место обязано неким особенностям энергетического столпа. Достоинства и вправду налицо: если башенку использовать для наблюдения, то ее способность приближать отдаленные предметы трудно переоценить. Вот сейчас, глядя на провал-проход в восточных горах, Найл различал его в таких деталях, что мог бы без труда разглядеть любого путника, словно в какой-нибудь сотне метров.

Найл долго и неотрывно смотрел в окно, вбирая при этом знание Сефардуса и тех людей, что возводили город по ту сторону горной реки. И вот, когда он, вдоволь набравшись сведений о бесчинствах Рольфа Вандала, собрался уже спускаться, на краю восточной равнины уловил движение. Невероятно: появившись из прорехи меж гор, в сторону святилища скакала добрая сотня всадников. Найл, все так же не веря глазам, выглянул наружу: кавалькада тут же исчезла. Но стоило убрать голову из окна, как всадники объявились вновь: реальные, во всеоружии. Представить было трудно, что это не более чем мираж.

И вот еще что. Когда он высовывал голову и воины (возможно, с Рольфом Вандалом во главе) опять появлялись, в мозгу что-то происходило, словно бы запускался некий механизм. И становилось вдруг ясно, что всадники — на самом деле продукт его мыслительной деятельности, креативное отображение того, что он усвоил, находясь в молельной комнате. Причем элемент домысла лишь в том, что всадников в данный момент перед глазами нет. На самом же деле он вглядывается в реальное прошлое.

Эта пронзительная догадка попросту ошеломляла. Получается, воины на самом деле живы, так же как и он сейчас. И так же, как он, пребывают в полной уверенности, что истинная действительность — вот она, непосредственно сейчас, перед глазами. Выходит, они заблуждаются?

Ответ был очевиден. Они не заблуждаются, просто умы у них чересчур слабы. Ответ провидел Сефардус с помощью той странной, пронизывающей святилище силы. Человеческому уму суждено стать сильным настолько, что он сможет объять реальность всех времен и мест.

Найл зачем-то представил себя в лесу, где ночевал накануне. Дело было вчера, а потому воссоздать в памяти детали не составляло труда. При этом он использовал только что усвоенный прием. В мозгу словно что-то щелкнуло, и он вмиг очутился у того самого места, где лежал; даже трава была все еще примята. Вспорхнула потревоженная нежданным явлением чечетка.

Это чем-то напоминало обзор местности глазами ворона. Находясь на той лесной опушке, Найл одновременно понимал, что в действительности находится в башенке над долиной Мертвых, а здесь представляет собой не более чем транслированный образ. Даже руки на поверку оказались прозрачными — не в прямом смысле, а как бы состояли из призрачно мерцающей энергии.

Так вот почему Сефардус остановил выбор именно на этой зубчатой башне. Она была средоточием энергий, дававших ему некие магические силы. Земля полнится такими энергетическими завихрениями.

От стены шел холод по ногам, и Найл, спустившись, сел на скамью: так надежней, чем умещаться на узкой ступени.

Освоенным умственным усилием он представил себе пещеру людей-хамелеонов. Его мгновенно объял странный сумрак, где тем не менее все предметы ясно различались. В пещере было пусто — что неудивительно, ведь в середине дня все ее обитатели «при исполнении». Примечательно, что желтые пузыри света с косматыми жгутами-протуберанцами, все так же неспешно дрейфующие с потолка, смотрелись более достоверно, чем тогда, в прошлый раз — возможно, оттого, что Найл сам был полупрозрачен.

Разумеется, в итоге мысли неизбежно вернулись к городу пауков. Знакомым уже усилием Найл отослал себя в опочивальню брата. Там никого не было. Тут только вспомнилось, что брат находится в подвальном помещении, между стволов аболий. Найл предусмотрительно занял самый дальний уголок, чтобы никого не всполошить.

Опасения оказались напрасны. Вайг спал — к счастью, вполне безмятежно и ровно дыша. Неподалеку, к Найлу спиной, сидела верная Крестия и что-то подшивала в лучах идущего из двери света.

Поборов соблазн наведаться и к сестрам, Найл перешел обратно в свое тело, сидящее на каменной скамье. Мгновенный перенос в келью можно было сравнить с возвращением после долгого странствия или с пробуждением погожим утром в светлой комнате. Усталость исчезла без следа — так чувствуешь себя поутру после долгого крепкого сна. Как видно, утомленность — это во многом умственная установка.

Найл задумчиво смерил шагами комнатку и тут спохватился, что внизу ждет и, наверное, беспокоится капитан и что давно пора идти. А впрочем, при невероятной терпеливости пауков… Лучше узнать как можно больше о Ене Сефардусе, жителе волшебной кельи; это поважней.

Окно напротив, как и ожидалось, выходило на долину Мертвых, названную так из-за великого бедствия, постигшего пауков в царствование Касиба Воителя. Помнится, Квизиб Мудрый поведал: когда огромное войско Касиба готово было вторгнуться во владения Мага, что в Серых горах, невиданной силы буря заставила озеро буквально выплеснуться из берегов, в считаные минуты уничтожив несметную рать Касиба.

На саму долину Найл уже косился с утеса, но, конечно же, не ожидал, что вид из башни будет таким захватывающим. Это окно тоже давало небольшое увеличение и углубляло краски. И опять же, стоило выглянуть, как общий вид немного тускнел.

Непосредственно внизу текла река, впадающая в озеро — черное и, судя по всему, очень глубокое. Великая стена была будто вчера построена; казалось, на ней вот-вот появится вооруженный караул. Найл выглянул из окна, чтобы прикинуть, как далеко тянется сооружение. Едва только он это сделал, стена заметно посерела, обнажив следы многовековой беспощадной эрозии и осадков.

Взгляд остановился на сторожевой башне с обломанным зубцом, напоминающей щербатую челюсть, и осыпавшейся в одном месте кирпичной кладкой. Стоило переместить голову обратно в келью, как зубец моментально восстановился, а кладка снова сделалась безупречной.

Было очевидно, что это окно также способно открывать картины прошлого. Что же оно, интересно, таит? Найл до предела сфокусировал внимание, пока не почувствовал того самого «щелчка» в голове. В одночасье долину с недостроенной стеной заполонила масса людей и пауков. Рабочие — за исключением тех, что ворочали камни, — были раздеты по пояс; с высоты в триста метров все они смотрелись копошащимися муравьями. Невольниками командовали пауки-волчатники (что интересно, они были заметно меньше теперешних своих сородичей, но все равно невероятно сильны: на глазах у Найла один из них запросто волочил большущий каменный блок).

Привлекало к себе внимание то, что пещерные жилища в далекой горной стене имели примерно такой же вид, что и нынче. Интересно, кто же это мог их построить. Найл снова сосредоточил умственное усилие. Вскоре Великая стена исчезла, а сизоватые каменные жилища проступили отчетливей. Вместо пустых проемов у них теперь имелись деревянные двери, а к отвесной стене были приставлены крепкие лестницы. Виднелись и люди, которые либо ходили по низу, либо карабкались по тем лестницам, правда, рассмотреть их детально мешало расстояние. Очередное усилие фокусировки дало эффект приближения, и стало видно, что это весьма примитивные, одетые в коричневые рубища люди с покатыми, но сильными плечами, с наголо обритыми черепами, но при бородах. Встречались и женщины — худые, хотя некоторые с увесистым бюстом. Внешность одного из бритоголовых показалась Найлу странно знакомой; пришлось вглядеться, чтобы понять, почему именно. Нос клювом и скошенный подбородок были словно срисованы с того подосланного убийцы, что покончил с собой, когда его обездвижил паук-тенетник. То же самое и другие; они все смотрелись как типичные прислужники Мага.

Но в таком случае почему эти жилища теперь пустуют? Или, может статься, все жители долины — потомки тех, кто построил дома-крепости, куда лестницы почти наверняка втягивались на ночь, — оказались порабощены и попали в вечную кабалу к Магу?

От всех этих размышлений ум уже немел. Видение прошлого Найл стряхнул, высунув из окна голову и тем самым воссоздав настоящее. Пора трогаться. Все равно большего сейчас в себя не вместить. Надо подумать и о том, как теперь отсюда благополучно выбраться.

В основании каждой сторожевой башни были двери, так что на стену выйти не проблема. Только вот как потом спуститься по наружной стороне?

И тут Найл вспомнил кое-что, почерпнутое из ума Сефардуса. Снаружи этой башенки должен быть колокол, к языку которого привязана веревка, свисающая как раз напротив этого самого окна. Она и правда там обнаружилась, но такая изношенная и разлезшаяся, что вес человека вряд ли удержит. Найл, ухватив, резко ее дернул в надежде оборвать в месте крепежа. Не тут-то было: долину огласил звонкий удар колокола, подняв в воздух стаю всполошенных птиц.

Найл отступил внутрь и дернул что было силы еще раз. Утесы вторили колоколу плывущим эхом.

И тут Найл, выронив веревку, чуть не опрокинулся на пол. Со звуком, напоминающим многократно усиленное кряканье, у окна мелькнуло что-то огромное. По тупорылой чешуйчатой морде Найл инстинктивно определил: оолус. Он отшатнулся к стене, подальше от грянувшей снаружи о камень образины. По счастью, размах крыльев не позволял чудищу проникнуть внутрь.

Найл огляделся в поисках какого-нибудь орудия защиты — тщетно. Жаль, что сума осталась внизу: выдвижная трубка сгодилась бы как нельзя более кстати.

При следующем натиске химере удалось протиснуть голову в окно. Прежде чем отлететь, она злобно вперилась в Найла красными глазками. Спустя секунду удар в другое окно показал, что нападающий не один. Найл С тревожным предчувствием глянул вниз, на проем входа. Хорошо, что он чуть шире окон: уродина с пятиметровым размахом крыльев точно не втиснется.

Но его уверенность тут же кончилась, когда одна из птиц ухватилась за выступ подоконника и попыталась на него взгромоздиться. Лапы у нее до странности напоминали волосатые, неуклюжие человеческие руки; они легко обхватывали оконный карниз. Найл кинулся туда, понимая, что, усевшись и сложив крылья, уродина вполне сможет пролезть в оконный проем. Поднятый шум заставил ее, забив по стене огромными крыльями, отцепиться от карниза.

Вторая птица опробовала еще и дверь, но ей тоже не хватило ума сложить крылья. Судорожно ими хлопая, она когтила камни, а Найл опять пожалел, что при нем нет раздвижной трубки: открытая грудь оолуса представляла собой идеальную мишень.

С десяток минут твари еще пытались влезть, просовывая головы в окна и хлопоча крыльями по стенам, но в конце концов утомились и улетели. Слыша удаляющееся кряканье, Найл, выждав, поднялся к окну и провожал их взглядом, пока они, паря, не скрылись в воздухе над долиной.

Следующей мыслью было убраться из кельи как можно скорее, пока они не надумали вернуться. Первоначальное сомнение, а не выманивают ли его таким образом наружу, чтобы потом наброситься, рассеялось при мысли о природной тупости чудовищ.

Спускаясь из каморы, он заметил, что его, оказывается, больше не волнует высота; тревожит лишь собственная уязвимость в том случае, если оолусы вдруг вернутся. Ступени до сумы Найл одолел уверенно, будто спускался по лестнице, подгоняемый памятью о трупе того вдребезги разбитого животного. Сандалии он решил сложить в суму (босиком по камню спускаться сподручнее) и заспешил дальше по идущей вниз тропе, с облегчением прибыв на первую площадку, где в случае внезапного нападения убежище могла дать нижняя часовня. Но небо оставалось чистым, и можно было без спешки добраться до точки, откуда он начинал подъем.

Капитан, как он и думал, терпеливо ждал в тени куста.

«Ты видел птиц?» — спросил он.

«Вблизи, — ответил Найл сухо и сел на каменный порожек, отирая с лица пот, после чего вынул из сумы фляжку и смочил пересохшие губы и горло. — А на тебя они когда-нибудь нападали?»

«Нет. Им известно, что пауки опасны. Но иногда мы ими пользуемся».

«Что значит "пользуемся"? Каким образом?»

«Они же такие сильные. Вот мы их и используем, для перевозки».

«Как?» — спросил ошарашенный Найл.

«Они могут переносить большие тяжести».

Паук передал мысленный образ. Из-за быстроты он был трудноуловим, но Найл успел различить оолуса, несущего сеть с несколькими овцами.

Мелькнувшая мысль показалась настолько нелепой, что, говори они на человечьем языке, Найл постеснялся бы ее озвучить. Но язык был телепатическим, поэтому капитан мгновенно ее уловил.

«Такое возможно, если бы их получилось вернуть назад».

«А ты в самом деле мог бы их вернуть?»

«Нет. Они уже слишком далеко. И они боятся нас».

«Меня они что-то не очень испугались», — усмехнулся Найл.

«Тебя да. А нас, пауков, они боятся».

Найл, покамест слушал, вдруг сообразил: если снова зазвонить в колокол, птицы почти наверняка вернутся.

Он оглядел колоколенку под открытым небом, но от одной лишь мысли о повторном подъеме сердце тревожно сжалось.

Тут он вспомнил, каким именно образом расплывался по долине звук от колокола. Откинув голову, Найл рупором сложил у рта ладони и во весь голос крикнул. Крик, замерев, волной возвратился от горной стены напротив, а затем раскатился по всей долине. Два стоящих напротив утеса обеспечивали идеальную реверберацию.

Но птицы никак не появлялись. Он крикнул еще раз — теперь даже громче — и еще. Эхо накатывало волна за волной; от него звенела, казалось, вся долина.

Нет, знакомого кряканья не слышно. Найл из озорства крикнул было еще раз и тут увидел птиц. Видимо, они приткнулись на одной из башен Великой стены и теперь, с величавой степенностью взмахивая крылами, набирали высоту.

Найл поспешил обратно к капитану.

«Летят! Прячься, а то увидят!»

Паук незамедлительно вжался в неровную впадину у основания башенки. Найл, с тревогой соразмеряя дистанцию, поглядел на острие святилища и повернул на груди медальон. И вот два крылатых силуэта, появившись над вершиной утеса, без колебаний спикировали, точно зная, где именно находится их цель.

Но не успев долететь, оба оказались в тисках паучьей воли. Отчаянная попытка вырваться и удрать успехом не увенчалась: было уже поздно. Найл с завистливым восхищением наблюдал, как капитан силой принуждает оолусов сесть.

Теперь, вблизи, их внешность была различима в деталях (разглядеть их, когда ломились в окна, Найл, разумеется, не успел). Головы оолусов напоминали черепашьи, с губами вроде кривого клюва. Они часто дышали, открыв рты с мясистыми языками, где посередине имелся розовый рост размером с мизинец, наверняка служивший для приманки добычи. Зубов, как и у птиц, у них не было, но ороговевшие клювообразные губы явно приспособлены были разрывать и прожевывать плоть. Морды были чешуйчатыми, как у змей, а красные злобные глаза утопали в мешочках обвислой кожи.

Мощные крылья этих птиц, покрытые песчаного цвета оперением, были поистине огромны. Кожистые лапы до странности напоминали волосатые ручищи не то с когтями, не то с ногтями пурпурного цвета.

Паук заставил оолусов встать на краю каменной площадки и, приблизившись, свернулся в тугой ком, подогнув под себя ноги.

«Ты управляешься со своим?» — спросил он.

«Похоже, да», — без особой уверенности отозвался Найл.

В одно мгновенье он очутился в объятиях мощных птичьих лап. Сверху пелериной распростерлись крылья, заслонив собой солнце, и Найл вознесся в воздух. Лапищи оолуса обхватывали его от подмышек до грудины. Внизу проплыло острие башенки; взгляду на секунду открылась ниша колокольни с большим бронзовым колоколом. И вот уже святилище осталось позади, а внизу расстилалась долина.

Вид плавно смещающейся далеко внизу земли вызывал определенную нервозность — ведь оолусу стоило лишь слегка ослабить хватку, чтобы Найл камнем полетел навстречу неминуемой гибели. В ответ на эту мысль лапы сжались теснее; судя по всему, птица таким образом реагировала на его волю.

Возникло странное ощущение, будто все это с ним когда-то уже происходило. Точно. Именно такой сон привиделся в пещере хамелеонов: исполинская птица с человечьими руками несет его по небу.

Как только Найл убедился, что его ум контролирует птицу, нервозность прошла. Он явственно ощущал господство своей воли над этой скудной сущностью, чьи жизненные интересы сводятся единственно к еде. До Найла дошло: эта громадина — эволюционный выродок, вызванный к жизни капризной силой богини. Его более скромные размером предки изо всех сил боролись за выживание; теперь же, при таком мощном теле и грозных когтях и клюве, он фактически не имеет естественных врагов. Пищи тоже было навалом: с этой высоты (внизу по-прежнему тянулись горные вершины) различались крупные пасущиеся животные. Поэтому оолус вел ленивое, разлагающее волю существование, и потому он безусловно обречен на вымирание.

Перелет имел сходство с тем умозрительным воздушным путешествием, которое устраивал ему Асмак. В отдалении властно вздымались Северные горы с их странно изогнутыми пиками, один из которых скрывал вход в Страну Призраков. Хотя Найл предпочитал глядеть вперед, с интересом наблюдая за перемещением. Было бы любопытно рассмотреть в подробностях Великую стену, но она далеко внизу, и хотя легко можно заставить оолуса на нее приземлиться, это будет лишь бессмысленной тратой времени. Да и есть хочется.

Он уже решил, что заночевать они могут в горных жилищах — только как к ним подобраться без помощи лестниц? Но тут Найл заметил, что вверх по склону от жилищ ведет тропа. Вот и ответ: можно будет совершить посадку на вершине и спуститься оттуда.

И он направил свою птицу через долину к тому месту, где на вершине начиналась тропа — вблизи, как выяснилось, более похожая на ступенчатую лесенку. Оолус, спланировав, бережно выпустил Найла на густую зелень травы, грубой на вид, но мягкой на ощупь. Приземлившись, птица сложила крылья и застыла в покорном ожидании. Спустя минуту в паре метров приземлилась вторая.

Капитан распрямился и встал в полный рост.

«Ну что, убьем их?» — деловито спросил он.

«Но зачем?»

«У них мясо такое вкусное».

В полумиле взгляд различал стадо мирно пасущихся на травке животных вроде овец.

«Думаю, в этом нет необходимости. Ведь они нам неплохо послужили».

Чувствовалось, что капитан удивлен: снисхождение, а уж тем более любезность к этим тупым тварям, по его разумению, были совершенно неуместны. Тем не менее он бросил оолусам, что они могут убираться восвояси. Птицы, не теряя времени, сорвались с кромки обрыва и полетели. В их хриплом кряканье слышалось что-то вроде облегчения.

В лучах постепенно угасающего дня долина Мертвых смотрелась на редкость красиво: вороненой сталью отливала зеркальная гладь озера, темные громады утесов искрились прожилками синего и розового горного хрусталя. В нескольких сотнях метров западнее того места, где приземлились путники, начинался подъем, покрытый чахлой порослью кустарника и корявых деревьев; среди них — вот удача! — виднелось одно высохшее, В самый раз для костра. Первым делом Найл как следует приложился к фляжке с ключевой водой: она прекрасно унимала жажду, но, увы, обостряла голод.

Капитан с интересом поглядывал на «овечек»; чувствовалось, что он тоже голоден. По молчаливому согласию они начали неторопливо приближаться к стаду. Капитан способен был на своих ногах покрыть это расстояние меньше чем за минуту, но не рискнул: напуганные овцы могли разбежаться. Поэтому, учитывая открытость рельефа, Найл с капитаном приближались медленно и якобы непринужденно.

По мере приближения становилось заметно, что эти овцы — преимущественно черные и гораздо крупнее тех, что на пастбищах вокруг города жуков. Найл, вынув раздвижную трубку, превратил ее в подобие стилета. Эта трубка да нож — вот и все его оружие.

Овцы обратили на них внимание, когда расстояние сократилось до полусотни метров. Казалось, что сейчас последует беспорядочное бегство. Но животные повели себя самым неожиданным образом. Черные проворно выстроились впереди стада, прикрыв собой белых, и воззрились на незваных гостей с явной враждебностью.

Ожидая, что капитан, выбрав сейчас одну, пришпилит ее напором воли, Найл указал ему на самую крупную, непосредственно напротив: «Вот эту».

Эффект от его слов получился попросту ошеломляющий. Секунда, и овцы всем гуртом ринулись на визитеров. Поддерживая с капитаном непрерывную телепатическую связь, Найл теперь всю силу медальона направлял на выбранное животное. Оно, разумеется, споткнулось и упало, отчего задние стали беспорядочно на него наскакивать. Прочие же, обогнув помеху, продолжали нестись с неудержимой силой. При этом глаза у них были совершенно зверские, а из рычащих по-собачьи пастей торчали зубы отнюдь не безобидной величины.

Найл с капитаном одновременно решили: бежать. Четкого маршрута отступления не было. Паук тотчас метнулся на изрядное расстояние, но, вовремя вспомнив, что человек за ним не поспевает, вернулся, подхватил Найла передними лапами и понес как большую куклу. Медальон не давал Найлу потерять от страха голову. Было даже смешно, что приходится вот так улепетывать от овечьего стада.

От погони оторвались достаточно быстро. Пробежав с четверть мили, овцы продолжили как ни в чем не бывало пастись.

Опасность прогнала чувство голода, но спустя какое-то время оно разыгралось с новой силой. А об ужине подумать ох как не мешало: до темноты оставалось всего ничего. Найлу хватило бы сухих коржей с козьим сыром, а то и вовсе пищевой таблетки. Но неловко перед капитаном: для него еда — самое ценное в жизни, а потому укладываться натощак было совсем уж мучением.

Судя по немолчному стрекоту, вся растительность вокруг кишела сверчками. В пустыне Северного Хайбада семья Найла часто использовала этих крупных насекомых в пищу: зажаренные на травах, они вкусны и сытны. Поэтому Найл с капитаном осторожно подлезли к стрекочущей поросли. Но на поверку оказалось, что сверчки здесь гораздо мельче пустынных и, чтобы наесться, их потребуются десятки, если не сотни.

С теперешней своей возвышенной позиции они заметили, что зловредные овцы шаг за шагом удаляются, а та, что упала, по-прежнему лежит без движения. Они осторожно подобрались, стараясь, чтобы их не заметило стадо — но отошедшей на милю отаре, судя по всему, не было до них дела. У безжизненной черной овцы была сломана шея, — то ли от падения, то ли от удара паучьей воли.

Капитан перенес поживу к кустарнику, в пределах которого Найл и развел костерок из дерева и клочьев коры, надеясь, что огонь не заметит тот, кому его видеть не следует. К счастью, сухое дерево горело быстро и безо всякого дыма.

Когтями капитан освежевал животное размером с пони. Черная шерсть была такой густой и жесткой, что в ней застряли бы зубы любого хищника. Но острые, как нож, хелицеры паука с задачей справились, и через двадцать минут мясная туша лежала на траве. После того как Найл отсек пару крупных филейных кусков, капитан взялся со смаком поедать остальное, вырывая мощными челюстями кусищи, каждого из которых хватило бы на трех человек. Найл из деликатности отвернулся, стараясь не слышать хруста костей.

Покончив с трапезой, капитан подыскал себе подходящее углубление в кустах и, подогнув ноги, мгновенно заснул. Найл то и дело посматривал вверх — нет ли там соглядатаев Мага, — но за исключением птичьей стаи вдалеке тронутое сумраком небо было пустым. К этому времени Найла охватила такая усталость, что сейчас взял бы и завалился, не дожидаясь даже еды. Несмотря на отчаянную зевоту, он все-таки дотерпел, пока мясо дожарится в тлеющих углях. Затем, счистив пучком травы приставшую золу, один кусок он съел с коржом.

Пока он трапезничал, объявился неразлучный ворон и примостился сверху на разлапистой ветке. Найл кинул ему кусок коржа и ломоть мяса, с которыми пернатый, резко дергая головой, тут же расправился. Мясо было непрожаренным, но нежным. Поев, один кусок Найл аккуратно завернул в листья и упрятал в суму. Затем, почему-то ободренный присутствием птицы, расстелил спальный мешок.

Спать под открытым небом было как-то не по душе. Лучше бы, конечно, осмотреть те пещеры на склоне, но в сгущающемся сумраке лезть вниз было небезопасно. Да и толстая грубая трава оказалась вполне сносной периной. Так что через несколько минут Найл уже спал.

Когда он проснулся, небо было серым, предрассветным, а хруст в кустах подсказывал, что восьмилапый друг уже с аппетитом уписывает завтрак. Найл опять из учтивости решил не подходить, а полежать закрыв глаза и поразмышлять о природе столь неожиданной агрессивности у здешних овец. Жизненной силой богини можно было объяснить их размер — вдвое против домашних, — но не буйный нрав. Черные овцы загораживали собой белых — это означает, что они храбрее, но опять же не объясняет, откуда у них такая воинственность.

Постепенно забрезжил возможный ответ. Эти животные бросились нападать, когда Найл указал на одно из них и мысленно произнес: «Вот эту». Может, они тоже обладают телепатией? Или кто-то из здешних хищников пытался воздействовать на них волей, отчего и выработалась тактика ответного броска? Память о зловещей волевой силе того убийцы в больнице подсказывала, что такое вполне вероятно.

Шумное чавканье вроде как прекратилось, и Найл, сев, расстегнул спальный мешок в бисеринах росы. Солнце уже показалось из-за горизонта. В десятке метров от его лежки сидел капитан, усваивая пищу. Найл, пристроившись невдалеке, вытер закопченные руки о росистую траву и поел козьего сыра. На этот раз ворон рядом не попрошайничал; он, вероятно, кружил над долиной, добывая себе пропитание самостоятельно.

Надо было сориентироваться на местности. К северу предгорья постепенно переходили в заснеженные вершины. Заметных глазу проходов между ними не было, что означало: лучше всего отправиться на восток и достичь равнины, откуда повернуть на север, вверх по продолжению долины, что привела их сюда.

Но вначале хотелось осмотреть пещеры внизу, ознакомившись по мере сил с укладом их жителей.

Подойдя к краю, Найл глянул на ступени. Они уходили вниз под таким углом, что спускаться лицом вперед было бы безрассудством. Одно неверное движение, и полет длиной (точнее, высотой) в четверть мили обеспечен. Однако, как и у тех ступеней, что при зубчатой башенке, у этих были прорублены прихватки для рук.

Для удобства суму Найл решил не брать; ее он спрятал в кустах, подальше от любопытных птиц. Утреннее солнце пригревало, поэтому плащ он тоже решил оставить, захватив лишь фонарик, который сунул в карман туники. Свесившись с края утеса, Найл начал долгий спуск. Паук, очевидно равнодушный к высотам, дал своему спутнику пять метров форы, после чего последовал за ним.

Если лезть лицом к стене, цепляясь за прихватки, спуск был вполне безопасен. Да и ступени не были такими крутыми, как казалось сверху, поэтому Найл вскоре уже в достаточной степени разогнался. И тем не менее лишь через полчаса он оказался на широком карнизе, точнее, террасе перед горными жилищами. Внизу спуск продолжался еще на полсотни метров.

Через долину, в полуверсте, возвышалась Великая стена. Ее верх шел вровень с горными жилищами, башни же тянулись на десяток метров выше. Отсюда твердыня выглядела воистину грозной и непреодолимой. У подножия стены шел ров семи метров глубиной, который при необходимости, судя по всему, заполнялся водой. Должно быть, пауки и впрямь настолько страшились своего врага, что не пожалели ни колоссальных усилий, ни времени, чтобы возвести такое мощное сооружение.

Отдышавшись, Найл перевел внимание на скальные помещения. Ближайшее было, судя по всему, чем-то вроде кладовой — как выявил луч фонарика, глубиной метров пятнадцать-двадцать.

Следующий проход, где даже остался полуистлевший дверной косяк, вел в комнату с двухметровым потолком. Когда они входили, из окна выпорхнули потревоженные птицы. Площади здесь было не больше трех квадратных метров. В стене напротив тоже имелся проем, он вел в комнату поменьше, возможно спальню. За ней находилась комнатка и вовсе крохотная — должно быть, спаленка ребенка. Мысль о том, сколько времени понадобилось, чтобы прорубить в цельной породе такое скромное жилище, вызывала невольную оторопь: вероятно, годы.

Но зачем, спрашивается? Неужто жизнь в этих местах была некогда такой малопредсказуемой и дикой, такой опасной?

Они прошли до края террасы, заглядывая поочередно во все помещения. Лишь в одном обнаружились остатки скамьи со следами ржавчины там, где когда-то были гвозди. В остальных — пусто.

На краю террасы стоял массивный и длинный камень, врытый в землю, очевидно, для того, чтобы невзначай не срывались дети. На нем сейчас сидел ворон; с приближением Найла и капитана он взлетел.

Они повернулись и пошли в обратном направлении. По другую сторону лестницы тоже находились жилища, одно из них просторное, не в три, а в четыре комнаты (возможно, дом старейшины или вождя). Рядом с ним обнаружилось на этот момент самое, пожалуй, большое, с трехметровым потолком, и как минимум десяток метров в глубь скалы. Видимо, зал собраний, а то и храм.

Для усиления чувствительности к окружающей атмосфере Найл отвернул от груди медальон. Зная примерно, что за люди здесь обитали, он, вероятно, мог бы смутно уловить присутствие грудастых плотных женщин и бритоголовых бородачей, схожих типажом с тем убийцей в больнице.

У капитана все эти изыски явно не вызывали ничего, кроме скучливого недоумения: и зачем это двуногий расходует время? Поэтому Найл решил исследование прекратить и повернул по террасе обратно.

Собравшись уже подниматься по ступеням, он ненадолго остановился, чтобы взглянуть на «кладовую». По всему было видно: раньше этому помещению придавалось особое значение. Трехметровый дверной проем был выдолблен ровно и даже отшлифован, а внутри, на расстоянии локтя от входа, в стенах по обе стороны были прорезаны десятисантиметровой ширины желоба. Видимо, в свое время они держали толстую деревянную дверь, которую можно было опускать на манер подъемного моста. Это подтверждалось и наличием длинного прямоугольного углубления в потолке.

Когда-то, еще до жилищ, здесь, очевидно, была натуральная пещера: стены грубые, в выбоинах, причем явно естественного, а не искусственного происхождения. У стены рядком выстроились большие каменные кувшины, в которых, наверное, хранилось масло или вино. Там же стоял и какой-то большой деревянный предмет кубической формы. Свет фонарика выхватил из темени искусную резьбу, изображающую человека с раздвинутыми ногами, с руками, разведенными над головой, будто под нешуточным весом. Широко открытый рот как бы указывал, что человек претерпевает мучения.

Найл пригляделся. Куб был вырезан из цельного куска дерева — судя по всему, древесного ствола в метр с лишним толщиной; бока обтесаны, а середина тщательно выдолблена. Но для чего он предназначался? И что в нем хранилось? Гладкая поверхность решительно ничего не подсказывала.

Встав на колени, Найл взялся изучать нижнюю часть. Она уходила в пол, в квадратное углубление. Как это следует понимать?

Первой мыслью было, что в кубе есть дырка, а то и тайный лаз куда-то вниз.

Найл подналег, пытаясь его сдвинуть. Куб оказался неожиданно тяжелым: и не подумаешь, что предмет такого размера может столько весить. Вся сила ушла на то, чтобы приподнять его хотя бы на вершок от пола. С шумным выдохом Найл выпустил куб и отступил.

Капитан следил за этой возней с любопытством. Вот он сам подошел и занял место Найла. Приобняв куб передними лапами, напрягся. Шесть толчковых ног — это все же не две, а потому и сам толчок вышел не в пример сильнее, чем у человека. Куб накренился, открыв под собой дыру.

Прежде чем Найл успел посветить фонариком, грохнуло — да так, что клацнули зубы, — и пещера вмиг заполнилась чернильной тьмой. Дверной проем заблокировало какое-то препятствие. Фонарик высветил дверь, очевидно, гильотинным ножом рухнувшую сверху.

Заслон при рассмотрении оказался плоским, гладко отшлифованным камнем, плотно запечатавшим вход; дневной свет пробивался лишь через узкий зазор наверху. Так вот для чего служили вертикальные желоба по обе стороны проема. Та дверь, что предположительно была из дерева, давно истлела. Этот же камень поджидал как стрела взведенного самострела.

Паниковать бесполезно. Вероятно, дверь удерживается каким-нибудь механизмом вроде противовеса. И надо бы выяснить, как он действует. Возможно, ответ кроется как раз в том кубе, который они сейчас ворочали. Если заслон упал, то он, вероятно, может и подняться.

Вот ведь дурень, попенял себе Найл, — не взял суму. Сейчас можно было бы с помощью раздвижной трубки связаться с Белой башней и выспросить у Старца насчет противовесов. Сам Найл познаниями в механике, прямо скажем, не блистал. Точнее, вообще сталкивался с ней впервые.

А может, механизм этот простой и бесхитростный; кто знает. Хорошо хоть фонарик с собой. Без него положение было бы действительно аховое.

Снова попытавшись сдвинуть куб с места, Найл в очередной раз убедился, что это ему не по силам, и предложил капитану попытать счастья. Ну конечно, так и есть: ко дну куба прикреплена массивная цепь. Вот почему его так трудно ворочать. Наверное, это и есть опускающий дверь механизм.

Удерживать такую тяжесть долго не мог даже капитан. Надо бы чем-то подпереть эту штуку снизу. Чем же, если не одним из каменных кувшинов? Найл попробовал взяться за ближайший. Высотой тот был вровень с самим Найлом, но не такой уж и тяжелый, чтобы нельзя было подкатить внаклонку. Тем временем паук, не совладав, был вынужден опустить куб, но поднял снова, когда Найл рядом изготовился пихнуть кувшин в углубление. Вышло в целом удачно; посудина замерла почти стоймя. Однако зазор получился недостаточным. Капитану пришлось снова подналечь, и Найл в ту же секунду выпрямил кувшин. Стоило пауку опустить тяжесть, как раздался опасный хруст, но все же кувшин выдержал, хотя деревянный куб накренился под острым углом.

Пленники темницы облегченно перевели дух. Затем Найл растянулся на полу и фонариком осветил дно куба. Оно было в две ладони толщиной, а последнее звено ржавой цепи крепилось к металлическому полукольцу, вделанному в дерево. Натянутая цепь исчезала в дыре.

Найл, приняв сидячее положение, призадумался. Цепь уходила вниз, и вместе с тем она, судя по всему, была частью механизма, каким-то образом идущего поверху и опускающего дверь.

Он пересек пещеру и, выключив фонарик, изучил верхотуру каменной двери. Серебристой полоске дневного света то и дело чинил преграду какой-то темный шевелящийся силуэт. Тут до Найла дошло: это же ворон. Он сосредоточился и вновь добился того состояния, что позволяло ему отождествляться с сознанием птицы.

Найл мгновенно очутился снаружи, под светом солнца. Ворон приткнулся на вершине каменной двери, недоумевая, что же могло случиться с его благодетелем. С той стороны было видно, что камень этот шириной сантиметров пятнадцать и весит, скорее всего, не одну тонну.

Найл внушил птице слететь на землю, и та беспрекословно повиновалась. Отсюда проглядывал участок стены возле двери. Была надежда обнаружить что-нибудь вроде контролирующего механизм рычага, но ничего подобного там не оказалось. Тогда Найл заставил ворона перебраться на верх двери. Отсюда открывалось, что ее опустили две тяжелые, покрытые слоем ржавчины цепи, уходящие куда-то в породу. Попытка послать птицу в темную дыру, откуда упал каменный щит, вызвала у нее страх, и она, каркнув, улетела. Найл разорвал контакт и вновь очутился во мгле.

Он медленно обвел лучом вначале потолок, затем стены пещеры в надежде отыскать ключ к разгадке. Все тщетно. Найл вернулся к дыре под деревянным кубом — квадратной, примерно с руку глубиной. Она была пробита в цельной породе, но тоже не давала ответа насчет дверного механизма.

Паук терпеливо ждал, когда Найл примет какое-нибудь решение. Еще бы, ведь это сам посланец богини, а значит, скорый выход из западни им несомненно обеспечен.

А ведь это именно западня и есть. Найл, помнится, видел ловушку для крыс. Дурища хватается за приманку, а дверца в эту секунду р-раз! — и захлопывается. Возможно, каменная дверь предназначалась, чтобы ловить воров, посягавших на съестные припасы. А впрочем, какому вору взбрело бы в голову двигать деревянный куб.

Для чистоты эксперимента Найл вытянул кувшин из-под куба, не сводя при этом глаз с двери. Кувшин тотчас раскололся надвое, а куб грохнулся обратно на пол. Дверь при этом не шелохнулась, что лишний раз подтвердило подозрение: никакой связи между кубом и дверным механизмом нет.

Но как же тогда люди, создавшие этот механизм, выпускали тех, кто угодил в ловушку? Должен быть какой-нибудь скрытый рычаг или другое приспособление. Хотя оно вполне может находиться не здесь, а вовсе в другом помещении.

Ну а если механизма для поднимания двери как такового и нет, что тогда? Самым логичным решением было бы дождаться сумерек и выйти на телепатическую связь с матерью. Она передаст все Симеону или Доггинзу, а то и Дравигу, и те предпримут что-нибудь для спасения. На паучьем шаре меньше двух часов лёта до долины Мертвых. Только исход такой ох как нежелателен. Найл потому и избрал пеший путь в царство Мага, что хотел прийти незамеченным. А полномасштабная операция по спасению — самый верный способ привлечь к себе внимание.

В пещере они находились примерно час, и Найл, неосмотрительно оставивший вместе с сумой и плащ, чувствовал, что становится холодновато. Едва он об этом подумал, и впрямь зазнобило. Капитан поинтересовался, что его беспокоит.

«Холодно».

Пауку понять такое было сложновато: при необходимости он попросту ускорял у себя кровообращение энергией воли. Капитан тут же поделился с Найлом теплом посредством телепатии; ощущение в точности такое, как если бы в пещере вдруг повеяло нагретым воздухом.

До Найла дошло, что температуру у себя он мог бы поднять и сам, повернув на груди медальон и сосредоточившись. Но в этот момент его заинтриговало то, что он, оказывается, различает вокруг предметы, как если бы в пещере мрел призрачный свет. Такой же эффект наблюдался, когда они вдвоем с Асмаком пробирались по катакомбам. Но тогда Найлу казалось, что это все от близкого знакомства паука с лабиринтом; дескать, его сокровенное знание передается Найлу, а отсюда возникает иллюзорное ощущение света.

Оттого, что холод и темнота отступили, Найл слегка приободрился. Восьмилапый спутник словно наделил его частицей своего неисчерпаемого терпения. А потому и в окружающую обстановку Найл теперь вникал более вдумчиво, не отягченный беспокойством.

Вполне логично, если ключ к освобождению из этого места кроется непосредственно в пещере. В конце концов, выбирались же как-то отсюда случайно попавшие узники?

Он уже в который раз пядь за пядью освещал фонариком стены и потолок, но ни намека не попадалось на то, что могло привести в действие механизм.

Кувшины, разумеется, все как один оказались пустые.

И тут, оглядывая расколотый кувшин, он обратил внимание на любопытную деталь. Дело в том, что сосуд раскололся в нижней части, потеряв большой кусок дна. Мри этом из куска просыпалось что-то вроде извести или мела. Оказалось, дно у сосуда вовсе не плоское; сверху была еще одна перегородка, может быть, для сбора винного осадка.

На ощупь это беловатое вещество было твердым, но легко крошилось в пальцах.

Под любопытствующим взглядом паука (и чего интересного может найтись в этом крошеве?) он осмотрел другую половину расколотого сосуда. «Известь» здесь была в целости, а сверху ее прикрывал тонкий слой сухой глины, что-то вроде двойного дна.

Найл увалил на пол соседний кувшин и забрался внутрь. Несколько ударов крепким, как жезл, фонариком, и под верхним донцем тоже оказалась такая же податливая субстанция.

То же самое и с третьим, четвертым, пятым, шестым: везде он натыкался на защитный слой, создающий впечатление одинарного, сплошного дна.

Залезая в седьмой кувшин, Найл невольно загадал: что-то сейчас будет. Или известь эта не более чем бессмысленный изыск, или же она призвана служить обманкой для искателя.

На этот раз корпус фонарика, расколов хрупкое донце, и впрямь стукнул обо что-то твердое. Найл отложил фонарик (другая рука была притиснута к стенке сосуда) и пальцами ощупал находку. Это был шар величиной с ладонь. Найл довольно хмыкнул.

Выпроставшись из тесного кувшина, он сел на пол и энергично обтер найденный предмет. Это и вправду был шар из какого-то кристалла — может, судя по весу, из горного хрусталя. Держа его в ладонях, Найл ощущал слабое электрическое покалывание.

«Что это, по-твоему?» — поинтересовался он, протягивая находку капитану.

Тот осторожно коснулся шара передней лапой.

«Впервые такое вижу. А ты сам как думаешь?»

«Пока ничего. Но видимо, у кого-то была веская причина столь тщательно его прятать».

Закрыв глаза, Найл сосредоточил внимание на кончиках пальцев. Покалывание усилилось, став еще явственней, когда он взял кристалл в обе ладони. Но уже сейчас было ясно, что сам по себе этот шар «неживой»; он лишь служит средством связи.

Но с чем?

Паук терпеливо ждал, наблюдая за полностью ушедшим в себя Найлом. Увидев наконец, что тот вроде как очухался, он задал вопрос:

«Так ты узнал, как поднять дверь?»

«Нет. Подъемный механизм сломан».

Ощутив при этом невозмутимость спутника, капитан переспросил:

«Как же нам выйти?»

Найл невольно призадумался над его словами. И тут в середине кристалла вдруг замерцала пронзительно зеленая искра, а сам шар словно ожил, овеяв ладони вкрадчивым теплом. Продлившись считаные секунды, ощущение сгинуло, оставив после себя лишь легкое покалывание в пальцах. Сосредоточившись на нем, Найл как будто утратил собственную сущность, слившись при этом с кристаллом. Он намеренно сфокусировался на этом ощущении, поняв вдруг, что оно каким-то образом служит ответом на вопрос паука.

Зачарованный кристаллом, он перестал сознавать ход времени. Вполне вероятно, что минул час, прежде чем Найл возвратился в настоящее. Возможно, сделать это его заставил паук, настороженно во что-то вслушивающийся. До Найла не доносилось ничего, но, как известно, у пауков чувствительность к вибрациям развита несравненно сильнее, чем у людей.

Прошло совсем немного времени, и действительно послышалось, как где-то наверху шуршат каменья. Кто-то явно спускался по лестнице — неторопливо, осмотрительно.

Звуки стихли совсем рядом. Надолго воцарилась пауза: кто-то, видимо, примеривался, как ладнее поднять дверь, И вот плита ходуном заходила в желобах. Найл тщетно вглядывался в щель, силясь понять, что это там за явление.

Тем временем камень с той стороны обхватили циклопических размеров пальцы, и дверь со скрежетом приподнялась. Одна из рук, ненадолго исчезнув, вскоре просунулась под плиту, другая удерживала ее на весу. С громовым шумом тяжеленная каменюка поехала вверх, и стал виден великан, вставший от усилия на колени. Взгляду открылось бородатое создание таких размеров, что тролль со священной горы, пожалуй, смотрелся бы рядом с ним маломерком.

Исполин прорычал что-то — судя по всему, предлагал поскорее выбраться. Найл, стоявший ближе, не заставил себя ждать, за ним проворно последовал и капитан. Дождавшись, когда они выйдут наружу, тролль с надсадным ревом выпрямился и задвинул каменную плиту в верхний паз. Хотя ясно было, что защелка, державшая на себе дверь, теперь сломана. А потому исполин, досадливо рыкнув, отпустил плиту. Та грохнулась так, что раскололась надвое: одна половина упала в пещеру, другая неуклюже повисла на ржавой цепи.

Кожистые ступни с черными, словно каменными ногтями показывали, что этот гигант и тот тролль принадлежат к одной породе. В остальном же сходства было мало. У тролля со священной горы личина была все равно что высечена из дерева нерадивым умельцем. Этот же походил на человека гораздо больше: добродушная физиономия, нос картошкой. Тот был гол и весь в шерсти, этот — в грубой кожаной одежде, сшитой тонкими ремешками. Каштановые волосы и борода указывали на нестарый, в общем-то, возраст, а прореха меж передними зубами придавала облик эдакого озорного балагура. Роста в нем было метра четыре, никак не меньше.

Вид капитана, чувствовалось, вызывал настороженность: дескать, можно ли доверять этому восьмилапому или нет. Скорее всего, у великана уже был опыт общения со смертоносцами, причем не самый положительный.

Найл по-прежнему держал хрустальный шар. Тролль, с интересом на него посмотрев, протянул бурую морщинистую ладонь. Пришлось положить на нее эту жемчужинку.

Он думал, что тролль возьмется эту штуку разглядывать, но тот сомкнул кулак и поднес его к уху, точно впервые держал в руке какие-нибудь тикающие часы. Минуту спустя он возвратил шар. И тут почти сразу между ним и Найлом установилась связь, да такая четкая, будто они общались на человеческом языке.

Тролль спрашивал, откуда они идут. Найл, почти мгновенно настроившись на его волну, передал образ города пауков. Великан хмуро покумекал и спросил, куда они думают держать путь дальше. Ответить на это было уже не так просто, и Найл лишь молча указал рукой на север. Исполин еще сильнее насупился: по всему было видно, что затея путников вызывает у него беспокойство. Постояв, он кивком предложил следовать за ним.

Найл не раз занимал себя мыслью: как этим ножищам удается взбираться по каменистой лестнице? Между тем тролль восходил на изумление легко, будто весил не больше, чем Найл. Идущему сзади пауку подъем тоже давался гладко; напрашивалось невольное сравнение со спрутом. Сам Найл словно и не шел, а неуклюже ковылял на негнущихся ноющих ногах.

Когда он примерно через полчаса вылез-таки наверх, капитан уже дремал там под послеполуденным солнцем. Тролля, на удивление, нигде не было. Лишь чуть спустя, заприметив в воздухе легкую рябь, Найл сделал вывод, что, подобно людям-хамелеонам, тролли тоже могут становиться прозрачными. Кто бы мог подумать.

Он рухнул наземь рядом с капитаном, давая ногам блаженный отдых.

«Ты устал?» — прозвучал вопрос тролля.

Опять же, как и при общении с хамелеонами, в мозг проникли не сами слова, а их прямая суть. Найл ответил, что да.

Следующий вопрос тролля он толком не понял. Кажется, что-то насчет помощи: то ли предложение остаться здесь и отдохнуть, то ли готовность нести его дальше на руках. Смысл дошел, когда от самых подошв вверх по телу пошла живительная волна энергии, разрастаясь и сладостно наполняя мышцы; все равно что окунуться в бодряще прохладную воду.

«Спасибо!» — воскликнул изумленный Найл.

В ответ тролль лишь одобрительно хмыкнул, добавив, что пора бы и выдвигаться.

Вытаскивая из потайного места суму и плащ, Найл обратил внимание, что капитан все так же блаженно полеживает на траве; судя по всему, послания он не уловил.

Пришлось его пошевелить: «Ну что, в путь?» — и паук лишь тогда расправил ноги.

Милю с небольшим они шли строго на восток, после чего начался спуск на равнину. Упругий дерн вибрировал от поступи тролля, выдавая его каменный вес. На глазах у Найла великан, наступив на кусок известняка, скрошил его в пыль.

«У тебя есть имя?» — поинтересовался Найл.

«Я известен как Мимас, — отозвался тролль. — А также как…» — последовало что-то неразборчивое.

Из этого Найл сделал вывод, что имена у троллей, как и у большинства пауков, не в ходу; свою идентичность они передают мыслительной картинкой.

Чтобы как-то поспевать за спутниками, приходилось идти в таком темпе, что дышать невмоготу. Тем не менее Найл держался — очевидно, из-за пережитого только что стресса и внезапного освобождения. Когда дорога пошла под уклон, сандалия у него зацепилась за торчащий корень; тролль и паук остановились, дожидаясь, когда Найл ее высвободит. Он же, едва ступив босиком на траву, ощутил знакомое уже покалывание. Так вот почему не утомляет сумасшедший темп ходьбы: от земли идет энергетическая подпитка. Поэтому перед тем, как шагать дальше, Найл запихал сандалии в объемистые карманы туники. Вот так и шествовал, покуда каменистая низина не вынудила снова обуться.

Теперь пробираться стало не в пример сложней. Энергия у этой голой земли отсутствовала. Пейзаж не шел ни в какое сравнение с оставленной позади обширной южной долиной. Куда ни глянь, на узком северном пути громоздились лишь камни, принесенные, видимо, с гор каким-то мощным потоком.

Вспомнился рассказ о гибели войска Хеба Могучего. Возможно, в эту самую минуту они уже шли по землям Мага.

Здесь, под нависающими утесами и предзакатным солнцем, готовым уступить место пятнам тени, тролль снова стал различим. Среди этих многотонных каменных глыб даже он вынужден был продвигаться с оглядкой.

Впереди, насколько хватало глаз, простиралась блеклая долина: ни пещеры, ни впадины, где можно было бы приткнуться. На востоке горы поднимались крутым И плоским козырьком: видимо, здесь раньше был берег какого-то водоема. Примерно в четверти мили от входа в низину тролль, постояв, повернул к утесу на западе. Там в толще кварца наблюдалась расселина, полная каменных обломков и прочего мусора. Впечатление такое, будто фасад скалы лопнул от землетрясения, а затем сомкнулся так, что половины наложились одна на другую. Один угол отмежеванной нижней плиты утопал в слое синей глины.

Тролль приблизился к месту, где плиты смыкались, и, что удивительно, повернул вбок, словно намеревался протиснуться в узкую расселину. Еще шаг влево, и он исчез. Найл, следуя по пятам, тоже сделал шаг влево, ощущая при этом такую легкость и уверенность, будто кварц придавал ему силы. Секунду спустя он оказался в узком тоннеле, медленно клонящемся вниз. Тролль при этом был виден, поскольку синевато светился.

Еще немного, и глаза привыкли, стало видно совсем хорошо.

«Ты где?» — прозвучал в голове вопрос капитана.

Найл повернулся к троллю:

«Он не может пройти».

Тролль протиснулся мимо, свернул вбок и исчез. Найл сымитировал движение проводника и оказался опять снаружи. Его как будто подхватывало течением воды.

«Делай в точности, как я», — велел капитану тролль.

Но было видно, что паук ему не внемлет, а может, попросту не понимает. Вполне вероятно, он сейчас слышал примерно тот же треск, какой досаждал Найлу в начале его знакомства с хамелеонами.

Тролль дал знак следовать за ним и скрылся из виду. Капитан уловил жест и попытался идти, но каменный барьер оказался для него непреодолим.

«Может, ты мне покажешь?» — обратился он за помощью.

«Иди за мной и в точности все повторяй». С этими словами Найл шагнул вперед и оказался в тоннеле возле тролля.

Но капитану, судя по всему, что-то безнадежно мешало.

«Не получается», — донесся его голос, в котором сквозило отчаяние.

Найл снова вышел наружу и сразу понял, в чем дело. Как и все пауки, своих высших функций — таких, как речь и умственная деятельность, — капитан достигал за счет неукоснительной воли и самодисциплины. А потому, сталкиваясь с проблемой вроде этой, он машинально напрягал волю и утрачивал инстинктивное расслабление, посредством которого все само собой и получалось. Найл же, в свою очередь, пользовался инстинктом, позволяющим проницать барьер с легкостью, подобной дыханью. Здесь всего-навсего требовался навык.

«Дай-ка клешню», — сказал он, протягивая восьмилапому руку.

Лапа была мохнатая, как у кошки или собаки, только Жестче и костистее. Найл сделал шаг навстречу каменному фасаду. Но, проходя уже сквозь, уловил: безотчетная боязнь застрять в камне не давала капитану двинуться следом.

Тут проблему заметил и тролль.

«Давай-ка вторую лапу», — сказал он и взял ее в свою громадную пятерню.

Теперь, с двуногими спутниками по бокам, паук застрять уже не боялся, а потому инстинктивно настроился на то, что камень ему не преграда. Секунда — и они втроем стоят в тоннеле. У паука даже вырвалось что-то вроде восторженно-недоуменного возгласа (дескать, невероятно).

«Это потому, — заметил тролль, — что ты создал барьер там, где его не существовало».

Найл без всяких слов понял, что паук теперь способен внимать телепатическому языку тролля. Пойдя на попятную, капитан тем самым установил между ними доверительность. Они относились друг к другу вполне приязненно, и у тролля исчезла всякая предвзятость по отношению к пауку.

Тоннель, по которому они сейчас следовали за троллем, не имел никакого, даже отдаленного сходства с пещерой хамелеонов. Начать с того, что он не был создан человеческими руками, а состоял из естественного камня. Необычным было то, что камень этот больше напоминал древесину старых корявых деревьев — весь в наплывах и шишковатых утолщениях. Вероятно, это было какое-то вулканическое образование; в свое время расплавленная лава приняла эти «древовидные» формы. Встречались места, где тоннель расширялся и становился почти ровным. А кое-где он, наоборот, сужался в тесные лазы с кривыми, на зеленое стекло похожими стенами и полом, представляющим собой не более чем стык двух сходящихся наклонных плоскостей. Пауку с его восемью лапами пробираться здесь было непросто. Найл и тот продвигался с риском подвернуть лодыжку, ставя одну ступню перед другой. В этом странном лабиринте уютно было, пожалуй, одному лишь троллю, который легко шествовал по искаженным поверхностям.

Время от времени они миновали произвольные ответвления вправо и влево. А на одном пересечении и вовсе была глубокая дыра, которую пришлось огибать. Из ее недр доносился рев воды; судя по ощутимому сырому сквозняку, течение было сильным. Чувствовалось, как паук невольно напрягся. Правда, потом тоннель стал очень просторным, а пол совершенно плоским; все равно что идти по розоватым дорожкам города пауков.

Незаметно спуск сменился широкой лестницей, где внизу горел свет. Этим пролетом, очевидно, пользовались существа гораздо крупнее людей: каждая ступень была почти метровой высоты. Тролль шагал по ним, не снижая темпа. Не уступал и паук, плавно соскальзывая с одной на другую. Лишь Найл, предпочтя спускаться к ступеням лицом, да еще при помощи рук, вскоре приотстал.

Одолев наконец всю лестницу, на последней ступени он сел и, вытянув натруженные ноги, повернул голову. Удивительно: впереди открывалось подобие огромного зала.

Первым впечатлением было, что свет отражается от тысяч ограненных плоскостей кристаллов, напоминавших пирамидальные зубья гигантской пилы. Они тянулись во всех направлениях, уходя в самые дальние глубины пещеры, — одни ростом чуть ли не по пояс, другие не больше мизинца. Между кристаллами вились тропки, ветвясь, чтобы огибать камни покрупнее. Вдоль стен пещеры взрастали могучие колонны из зеленого хрусталя, их капители напоминали тропические растения с длинными листьями-ятаганами. Виднелись также натечные образования, из которых одни походили на спящих птиц, другие — на престранной формы ладони и руки, а некоторые — на лица горгулий. В общем, вид был попросту ошеломительный.

Расслышав шум воды, Найл обратил внимание на бегущий ниже уровня пола поток, скованный берегами. Тут и там через него были переброшены ажурные мостики, служащие продолжением тропинок. Было ясно: кое-что ИЗ этого роскошества является рукотворным.

Всю усталость сняло как рукой. Что-то в самом этом необычном месте взывало к чуткому бодрствованию. Может быть, сила ума, которым словно искрились яркие эти грани?

Чтобы смочить пересохший рот, Найл опустился на колени и зачерпнул воды. Ее вкус несказанно удивлял: такое же блаженство, как от воды из фляжки, но на порядок сильнее. Эта влага словно кипела мельчайшими пузырьками. Вместе с тем стоило ее зачерпнуть, как легкое бурление полностью прекращалось. Когда пьешь, вода пощипывает губы и язык. А попытка случайно опереться о большой кристалл увенчалась легким ударом тока; от неожиданности Найл отдернул руку.

Несомненно, этот огромный кристальный зал преисполнен был некой силы; живой, той самой, что втекала снизу через ноги и разбегалась по телу. Это место явно было резервуаром, хранилищем энергии.

Но вот раздались шаги, это возвратился хватившийся Найла тролль. С широкой добродушной улыбкой он сказал: «Пойдем. Жена собирает на стол».

Вслед за великаном Найл прошел в дальний угол, где под каменным сводом дожидался капитан. Арка, как видно, была естественного происхождения, а следы ракушек, придающие стенам шершавости, указывали на то, что этот огромный зал был когда-то морской пещерой. В таком случае кристаллы здесь образовались в результате испарения, хотя представить сложно, какой же должна была быть насыщенность морской воды, чтобы разродиться таким изобилием кристаллов.

Короткий ступенчатый спуск вел еще к одной высокой арке. Не успел тролль туда спуститься, как навстречу выбежала «ребятня» — двое троллей помельче — и с громкими криками (Найл аж поморщился) взялась вокруг него подскакивать. У обоих тролльчат — рыжих, краснощеких — была такая же, как у отца, щербина меж передними зубами. Младший, двухлетка, ростом был уже побольше Найла, а старший, лет десяти, вымахал на два метра с лишком. С обеих сторон они обхватили папашу. Младший, заметив капитана, тревожно взглянул снизу Вверх на отца. Тот подхватил сынишку на руки и сказал что-то добродушное на гортанном языке, который Найл услышал в первую минуту их знакомства.

Из-под арки пробивался резкий свет — как оказалось, от хрустальной лампы, метровым пнем стоящей на столе. От нее было светло, как в погожий день. Столешница представляла собой каменную плиту, возлежащую на двухметровой толщины поленьях с толстой корой.

Несмотря на недюжинные габариты (от пола до потолка метров семь), комната была прогретой. Как видно, источником тепла служил еще один каменный кристалл — массивный шершавый валун у дальней стены, от которого исходило мягкое оранжевое свечение. Неподалеку от него в кресле, высеченном из темного монолита, сидел еще один тролль; судя по виду, дед. Борода его, некогда густая и косматая, торчала седым мохнатым веником. Лицо этого тролля, как и у его сородича со священной горы, было словно рублено топором. Картину довершал перебитый нос, лишь добавляющий облику великана грозной мощи: черта, одинаково свойственная внешности и отца и сына.

В ногах у него сидела чешуйчатая животина с жабьей физиономией. При виде незнакомцев она, привстав, гулко рявкнула, да так, что задребезжала люстра.

— Грышш! — встречно рявкнул старик в кресле, и животина унялась.

На том конце открылась дверь из неструганых досок, и в комнату вошла рыжеволосая женщина, отирая руки о передник из мешковины. Длинные волосы были в тон красной кофте, ниспадающей на широкую серую юбку из грубой материи. Найлу она вначале показалась сущей уродкой: вздернутый нос-пятак с широкими ноздрями и редковатые зубы с той же прорехой ну никак не добавляли ее лицу красоты. Но стоило женщине улыбнуться — широко, с неподдельным радушием, — как Найл тут же к ней расположился.

Разговаривать было решительно невозможно: дети затеяли шумно гоняться друг за дружкой. Тем временем тролль достал с полки деревянную кружку и наполнил ее жидкостью из черного кристаллического кувшина, поднять который Найлу было бы явно не по силам. Через край кружки потекла пена. Тролль наполнил еще три, одну протянув отцу, вторую жене, а третью капитану, который отказался характерным жестом благодарности, подмеченным Найлом у Дравига.

Дед и женщина без лишних слов припали к кружкам. Найл на секунду растерялся, думая, что выпьют они заодно с гостем, но понял: до тонкостей этикета и всяких гам здравиц троллям попросту нет дела.

Хлебнув, он чуть не поперхнулся. Ощущение такое, будто пьешь все ту же волшебную воду, только в очень сконцентрированном виде. И еще эта была с газом и цитрусовым вкусом, но не лимона и не апельсина. Было в ней что-то от вина, которое, кстати, крепостью мало чем уступало странной бесцветной жидкости, что умела гнать из меда главная жена Билла Доггинза. Как бы не опьянеть с первого глотка. Однако через несколько секунд неистовый всплеск энергии, словно отбесившись, пошел на спад, оставив после себя лишь легкую эйфорию.

Дети тоже шумно затребовали напитка, и отец милостиво разрешил отпить из своей кружки. Вслед за этим ребятня подняла такой гвалт, что впору диву даться, как родители вообще это выносят.

Тут хозяйка жестом пригласила Найла с капитаном следовать за ней. За дверью находилась, судя по всему, кухня, где на столе ждали преогромный каравай и две чаши ему под стать. В одной яблоки, каждое размером с мяч. Во второй чаше — круг козьего сыра и здоровенные колбасы разных сортов.

Через другую дверь она провела гостей в кладовую, там со стропил свисали туши и гроздья окороков, примерно как у Найла во дворце.

Дети теперь находились за две комнаты отсюда, и можно было говорить без крика. Женщина задала вопрос на своем языке (голос у нее был гораздо мягче и приятней, чем у мужа), указав на мясные припасы. Очевидно, она спрашивала, какой сорт мяса предпочитают гости. От вида ветчины у Найла разыгрался аппетит, и он кивнул на большой окорок. Паук же в очередной раз от угощения отказался. Женщина с беспокойным видом спросила, все ли с ним в порядке. Телепатических способностей мужа ей не хватало, но смысл был ясен и так.

Найл вопросительно взглянул на капитана и тут же понял, почему тот не хочет есть. Беднягу мутит от небывалой интенсивности энергии, пронизывающей это место.

Причина недомогания была ясна. Опять же дело в непомерно развитой воле смертоносцев. Почти у всех представителей фауны эволюция занимает столь длительное время, что такие свойства, как инстинкт, воля и разум, развиваются параллельно. В пауках же беспощадная война с людьми подстегнула непропорциональное развитие силы воли. То есть способность накапливать опыт и приспосабливаться к условиям обитания у них гораздо слабее способности к доминированию и самодисциплине. А потому капитана можно сравнить с человеком, желудок у которого настолько мал, что любое количество пищи, кажущееся чрезмерным, вызывает тошноту. Вот почему, кстати, пауки так плохо переносят морскую качку: из-за неспособности приспосабливаться к волнам. А волны энергии, исходящей от кристаллов, действуют на них подобно изнурительному шторму.

Все это Найл попробовал донести до жены тролля, но без телепатического контакта задача оказалась непростой. Глядя снизу вверх на это роскошное воплощение женственности (взять хотя бы округлый бюст, с трудом умещающийся под кофтой), Найл пытался настроиться на ее ум, в то время как жена тролля, подавшись для более четкой слышимости вперед, силилась открыться его мыслям.

Результат был, мягко говоря, неожиданным. Она словно подняла его и поцеловала, ошеломив самой силой своей женственности. Найл не испытывал ничего подобного, пожалуй, с той поры, как в последний раз целовался с Мерлью.

Поняв наконец, что ей хотят сказать, жена тролля, всем Своим видом выражая сочувственную озабоченность, прижала ладонь к голове капитана. Паук присел и замер. Вчитавшись спустя секунду в его ум, Найл понял, что тошноты больше нет — женщина каким-то образом ее уняла.

Когда она снова спросила капитана, какую еду он предпочитает, тот указал на кусище сырого мяса. Хозяйка, радушно улыбнувшись, сняла тушу с металлического крюка; другой рукой она взяла окорок и повела гостей обратно на кухню.

Там у стола уже топтался ее благоверный, с интересом поглядывая на еду; чувствовалось, что он проголодался. Хозяйка, положив мясо на стол, перешла на свой язык; муж переводил.

«Ты предпочитаешь еду горячей или холодной?»

«Горячей», — ответил Найл, слегка недоумевая, как можно кашеварить в помещении, где нет печи или духовки.

Капитан свою еду предпочел холодной. Чем, собственно, не удивил: где это видано, чтобы паук ел горячее.

«А где у тебя…» — и тролль сказал незнакомое слово, Прозвучавшее в мозгу гостя как «денкута». Впрочем, по мысленному образу шара было понятно, что имеет в виду исполин. Вынимая шар из сумы, Найл ощутил пальцами покалывание. Очевидно, так предмет резонировал с наполняющей пещеру энергией.

Хозяйка бережно приняла шар в ладони, восхищенно посмотрела через него на свет, поднесла к уху.

«Она говорит, похоже на работу Салгримаса, известнейшего из наших мастеров», — перевел слова жены тролль.

Следующую фразу женщины понять тоже было несложно.

«Где ты это нашел?»

Найл дал образ пещеры, в которой они оказались заперты.

«Так вот что выискивал карвасид».

«Кто такой карвасид?»

«Это значит хозяин, или повелитель. Он уж сколько раз пытался найти шар».

От такого непринужденного упоминания о Маге Найлу аж кровь в голову ударила.

«Вам что-нибудь известно о хозяине Страны Призраков?!»

«Да, — ответил тролль. — Впрочем, отец знает побольше моего».

Найл чуть не подпрыгнул от восторга.

Сделав в ветчине глубокий, до кости, надрез, хозяйка (во дела!) сунула туда шар. Вслед за этим супруг, прочно опершись о столешницу, воззрился на окорок с таким видом, будто собирался его испепелить взглядом. Почти сразу раздался звук, напоминающий шипенье сковороды, и от куска повалил пар, а вскоре и впрямь потянуло жаренным на гриле мясом.

Все вместе они вернулись в большую комнату. Дети унялись уже настолько, что можно было разговаривать. Хотя младший все еще носился взад-вперед, рыча и шипя.

«Это он так играет?» — поинтересовался Найл.

«Изображает дракона».

«А он дракона… видел?» — спросил Найл осторожно.

«Нет. Просто мы ему иногда рассказываем».

Видно, благодаря своим телепатическим способностям тролли передают чадам куда более достоверный и жуткий образ чудища, чем тот, какой дети обычных людей получают из сказок.

«Дед мой, вот тот видел дракона», — впервые подал голос из своего угла старик.

Телепатическая связь у него была ничуть не слабей, чем у сына.

«Это, наверное, давно было?» — пожелал уточнить Найл.

Старик кивнул, при этом глаза его полыхнули такой силой, что впору пригнуться. Хотя видно было, что старый великан настроен вполне благодушно.

«Давно. Тролли живут раз в двадцать дольше, чем люди, ато ипоболе. Так что было это сотню слишком поколенийназад».

Найл бегло подсчитал: выходило примерно три тысячи лет.

«Они в самом деле такие… огнедышащие?»

«Да нет. Просто дых у них ивпрямь жаркий, натуральный огонь».

Мысль тролля передавала гораздо больше, чем слова. Подобно тому как взрослый выделяет больше тепла, чем ребенок, так и драконы нагнетали, сообразно своим исполинским размерам, жара достаточно, чтобы их дыхание и вправду обжигало как пламень.

За разговором хозяйка накрыла на стол. Меньшого тролльчонка усадили на высокий стул, старшему для удобства хватило подсунутой подушки. Найла, для которого в этом жилище годилась поговорка «пешком под стол ходит», разместить оказалось сложнее. В конце концов ему подыскали сиденье еще выше, чем у малыша. Болтая ногами, он сторожко поглядывал на пол — до того от пяток было не меньше метра.

Найлу подумалось: как бы потактичней довести, что пауки не любят, когда за ними наблюдают во время еды. Но капитан сам пришел на выручку, мол, за столом мне сидеть неудобно, так что лучше подкреплюсь на кухне. И уволок туда врученный троллем кусище говядины, вежливо прикрыв за собой дверь. Вскоре приглушенный хруст дал понять: ужин поглощается с удовольствием.

Еда была простая: жареная ветчина, которой хватило бы на десятерых, караваище хлеба и желтоватый овощ вроде цветной капусты. И еще сыр. И искристая вода в кружках.

Поместив на тарелку шар, тролль нарезал ломтями ветчину и придвинул к гостю ломоть толщиной с палец. Что интересно, мясо оказалась хорошо прожаренным, хотя кристалл не пробыл в нем и десяти минут. Впрочем, в этом странном подземном мире к чудесам привыкать не приходилось. Ветчина елась с зеленой приправой, она называлась апса — что-то вроде горчицы. Вкус был не острый, а скорее вяжущий, и еще в ней было полно хрустящих семян; в целом куда приятней горчицы. Похожий на капусту желтоватый овощ титри оказался и вовсе не похож ни на что из отведанного Найлом до сих пор.

Найл сосредоточился на еде, но не только потому, что проголодался. Просто держать здоровенные нож и вилку было не сказать что удобно. Нож был размером с добрый тесак, а у вилки имелось лишь два широко стоящих зубца. Заметив, как гость по неловкости чуть не обронил кус ветчины, хозяйка забеспокоилась и нашла ему вилку и ножик поменьше — видимо, детские. Тролльчата безудержно расхохотались. Найла и самого позабавила эта невольная клоунада.

Игристая вода слегка пьянила. Удивительно то, что ребятня запросто осушила свои кружки и потребовала добавки. При этом вместо того, чтобы разгуляться, тролльчата, наоборот, начали со временем зевать и потирать глаза. Младшего мать взяла и убаюкала у себя на руках.

Еда, питье да и вообще вся эта идиллия наполняла беспечной эйфорией. Не семья, а просто образец для подражания. Мать лучилась любовью к своим детям, что не уступала, пожалуй, по силе тому нагревающему кристаллу. А когда она ласково предложила добавки, Найл буквально физически ощутил женское тепло, живо напомнившее о матери, и об Одине, и о Мерлью, и вообще о всех женщинах, что дарили ему свою нежность и привязанность. Эх, оказаться бы сейчас на месте малыша у этой вот груди.

Теплое дружеское чувство вызывал и сам тролль. От его улыбчивой красноносой физиономии исходила некая благая сила, столь же неизъяснимо глубинная, как и в том тролле со священной горы. Понятно, отчего дети у этих идеальных родителей могут шуметь и беситься, как целый детский сад, что в городе жуков. Невероятная жизненность родителей делает их невосприимчивыми ко всему этому гвалту.

От старика шла сила несколько иная. Когда он, встав с кресла, проходил по комнате, Найл обратил внимание на хромоту, а также на то, что часть лица у него неподвижная, как после инсульта.

«В папашу моего молния угодила», — не без гордости заметил сын.

Найл, не придав этому вначале особого значения, вспомнил потом слова людей-хамелеонов: тролль, в которого попала молния, становится для сородичей доподлинным героем, чтобы не сказать полубогом. Это, видимо, считается у них проявлением особой скрытой силы.

Не терпелось расспросить о Маге, но, возможно, такой почтенной особе, как пожилой великан, подобное любопытство могло показаться бестактным. Да и ел старик с таким отрешенным видом, что и заговаривать с ним было неудобно. Однако, когда трапеза завершилась, а дети, погрузнев от еды, примолкли, он подал голос сам.

«Так ты, выходит, встречался с Хубриксом?» Судя по умозрительному образу, старик имел в виду тролля священной горы.

«Да, он водил нас к святому озеру», — отозвался Найл, передав встречно образ себя самого и людей-хамелеонов.

Старик извлек изогнутую трубку и набил в нее каких-то сочно-коричневых хлопьев. Затем подставил к ней матово светящуюся алым кристаллическую палочку и, насупя бровь, вгляделся. Трубка, затлев, выпустила ароматный клуб дыма. Запах был куда приятней, чем табачище, что раскуривают слуги жуков.

«Хубриксу ты приглянулся», — сказал он.

«А вы с ним виделись?» — спросил Найл.

«Не то чтобы сию минуту, но… иногда разговариваем».

Найл не осмеливался спросить, каким образом они поддерживают связь на столь изрядном расстоянии. Но старик, видимо, прочел его мысли.

«Мы используем резонирующий кристалл».

Тем временем в комнату возвратился капитан и притулился у каминной плиты, явно наслаждаясь жаром. Чего Найл не ожидал, так это того, что он примет от хозяйки кружку искристой воды. Держа ее в гибких как руки хелицерах, он до удивления походил на человека. При этом чувствовалось, что вести себя на человеческий манер восьмилапому приятно: отвергнутый сородичами, он теперь был принят людьми как бы на равных (двуногие тролли в его понимании тоже к ним относились).

Старик вовлек в беседу и паука. Продолжая говорить на более удобном для него языке троллей, он все же сопровождал слова телепатическими образами, изъясняясь примерно как Дравиг.

«Страна Призраков — опасное место».

«Да, мне об этом говорили», — лаконично согласился паук.

«А к паукам у карвасида особая ненависть».

«Тебе известно почему?»

«Известно».

Старик с трубкой устроился поудобнее, а сноха опять наполнила ему кружку. Дети в предвкушении рассказа подперли руками щеки.

«После того как с неба упала разорвавшаяся звезда (очевидно, он имел в виду комету Опик), земля долго была покрыта снегом и льдом. Но эта же звезда принесла и богиню. До ее прихода тролли (на его языке это слово звучало как «патара») не жили, а, можно сказать, постепенно вымирали. Но она дала нам новую жизнь. Мы стали еще больше и сильнее. Как тебе известно, — обратился он к капитану, — ваш род тоже стал больше и сильнее».

Судя по недоумению восьмилапого, представление об истории у него было совсем поверхностное.

«Пауки принялись расти, даром что поначалу самые крупные из них были вдвое меньше Гриллуса, — кивнул старец на грызущую кость мордатую животину. — Люди же, в особенности женщины, пауков боялись, хотя их яд был неопасен. И тогда воин-человек по имени Ивар Жестокий захватил эту землю. Пауков он ненавидел и прогнал их в горы, где они и нашли укрытие. Ивару этого показалось мало, и он двинулся походом дальше на север. У него было много жен. Главную его жену звали Хуни. Когда стало известно, что по всей долине, обитают пауки, она взмолилась к мужу, чтобы он всех уничтожил».

Найл впервые слышал, чтобы войну с пауками спровоцировала женщина. Хотя, если вдуматься, это не лишено основания. Скажем, пауков терпеть не могла тетя Ингельд. Стоило ей в пещере увидеть хотя бы одного, как она поднимала вой на весь Северный Хайбад, пока ее муж не прибивал восьмилапого.

«Ивот пауков выгнали из нор с помощью огня и дыма, и зверски с ними расправились. Счет шел на тысячи».

Эту часть повествования Найл знал, так как слышал ее непосредственно от Хеба Могучего. Однако сила повествования у старого тролля была такова, что хотелось завороженно внимать, не пропуская ни единого слова.

«Тем не менее это было тем толчком, который решил борьбу в пользу пауков. Вместе с разумом в них взрастали отчаянность и ненависть. Они мечтали о мести, жили ею. Понимая изначально, что мир материи подвержен влиянию воли, они взялись развивать ее как единственную способность противостоять людской агрессии. Начать с того, что с помощью ума они научились охотиться за добычей. Живя впроголодь в горных низинах, некоторые особо сильные охотники приноровились волей обездвиживать на лету птиц. Больше всех своими бойцовскими качествами выделялся Хеб, который и сделался у них вождем.

Как-то раз они с братом заметили в долине пастухов. Спустившись незаметно по склону, из каменного укрытия парализовали двоих так, что те не могли ни двигаться, ни говорить. Пауки больше ничего не сделали — им лишь хотелось удостовериться, что волей можно обездвиживать двуногих. Хеб считал, что люди гораздо сильнее пауков, но в этот день выяснилось, что это не так, их можно покорить силой воли.

Много лет пауки готовились к решающей схватке, которая дала бы им полную победу, без всякой возможности врагам оправиться от удара. Восьмилапые понимали: стоит хотя бы горстке двуногих ускользнуть, и противостояние неизбежно возобновится. Наконец, под началом внука Хеба Охотника, которого тоже звали Хеб, они окружили город Корш и сомкнули свою волю воедино, словно непроницаемую сеть. Парализованы оказались все жители города, ставшего с этого дня столицей Смертоносца-Повелителя Хеба».

Свои слова тролль адресовал в основном капитану, чувствуя, что для него все это внове. От горячей каминной плиты паук успел отодвинуться и теперь застыл, как это могут делать некоторые птицы: на целые часы, а то И дни.

«Ты можешь объяснить, отчего людей так тянет воевать?» — спросил капитан.

Тролль поворотился к Найлу.

«На этот вопрос, наверное, следует ответить тебе».

Найл и в самом деле много над этим размышлял, особенно с той поры, как выслушал рассказ Хеба о войне, Приведшей к порабощению человечества.

«Мне кажется, люди производят гораздо больше энергии, чем в силах использовать. До пришествия кометы энергия сделала их хозяевами Земли. Но уже тогда некоторые понимали, какую проблему она создает. Большинство животных расходует жизнь на то, чтобы добыть себе пропитание. Человек эту проблему решил и стал властелином Земли. Но перед прилетом кометы его коростой разъедали скука и разочарование. Энергии оказалось слишком много, и его удушали благополучие и развращающее безделье. — Найл выстраивал логическую цепочку от того, что ему в свое время открылось в Белой башне. — Ивот судьба бросила, возможно, величайший в истории вызов, и человечество отправилось искать и осваивать новые миры. Те же, кто остался, вскоре сделались такими же склонными к насилию и воинственными, как и их предки тысячу лет назад. Я, хотя и сам человек, никак не могу отделаться от мысли, что они заслужили рабскую участь».

Говоря, он уловил, что тролли слушают с изумлением и даже некоторым трепетом. Найл им казался не более чем простецким пареньком, который вдруг начал рассуждать с весомостью ученого, сведущего в истории человеческой расы.

«Откуда ты это все узнал?» — спросил старик.

Капитан избавил Найла от необходимости пускаться в разъяснения.

«Он избранник богини», — сообщил он.

Все растерянно замолчали, усваивая услышанное.

«А… почему избранник богини путешествует без слуг?» — проговорила наконец хозяйка.

«Мне надо спасти жизнь брата».

«Вот как? Твой брат находится в плену?» — не понял старик.

Найл пожалел, что не обладает способностью Хеба Могучего выпаливать большие объемы информации единым телепатическим залпом, без муторных объяснений.

«Нет, дома, — сказал он, поворачиваясь к жене тролля. — Но отравлен. Быть может, ему осталось жить недели три».

«Но возможно, у нас получится помочь, — подал голос муж. — Отец мой очень силен в науке о ядах».

У Найла забрезжила робкая надежда.

«Опиши признаки его болезни», — велел старик.

Найл рассказал, как Вайг, пробуя на остроту лезвие топора, которым орудовали убийцы Скорбо, случайно порезал палец. Когда он взялся описывать симптомы — скачущий жар, бред, провалы в памяти, — старик лишь покачал головой.

«Это не просто яд. Похоже на уусли — зелье из корней трекуты, содержащей крохотные живые тельца, подвластные карвасиду. Ими можно управлять на расстоянии, даже из Страны Призраков».

«А нельзя ли каким-то образом эти организмы уничтожить?»

«Если карвасид готовил зелье сам, то почти невозможно. Впрочем, есть дерево, способное мешать его мысленным вибрациям. У нас оно зовется ниритой».

Найл узнал мысленный образ.

«Аболия? Мы уже поместили брата в комнату, где по бокам стоят два таких дерева».

«Тогда вы сделали все, что могли».

«Но ведь ты можешь попросить о вмешательстве богиню?» — предположила хозяйка.

Найл отрицательно покачал головой.

«Она скажет, что эту проблему я должен решать сам».

«Так на что ты надеешься?» — напрямик спросил тролль.

«Я хочу говорить с карвасидом напрямик и найти обоюдно приемлемое решение, которое спасет жизнь брату».

«Поэтому ты и держишь путь к северным горам?»

«Да».

Супруги с некоторой неуверенностью переглянулись, затем посмотрели на старика, задумчиво посасывающего трубку.

«Ну а что? Только может оказаться, ты заплатишь цену выше той, на которую рассчитываешь».

«Каким образом?»

«Более всего на свете он ненавидит пауков. Если пойдешь у него на поводу, он задумается, как можно использовать тебя против них».

«Почему он так не любит пауков?» — недоуменно спросил Найл.

«Потому что он сам находился в Корше, когда тот пал под натиском Хеба. Паукам было дозволено разговеться человечиной, он лишился жены и детей».

«Как его звали?»

«В те дни он был известен как Сатханас — начальник стражи, ревностный служака. После падения города он незаметно ушел в сторону Серых гор».

«Вы с ним когда-нибудь встречались?»

«Нет. Но однажды я его видел. Пробираясь на север, Сатханас с несколькими воинами останавливался неподалеку на ночлег, и я, сделавшись невидимым, за ним наблюдал. Я никогда не видел, чтобы кто-то был так обуреваем ненавистью. И уже тогда я понял, что он раскрыл секрет пауков».

Найл поглядел на пытливо слушающего капитана и, вероятно, задал его вопрос:

«А что это за секрет?»

«Знание о том, на что годится сила воли. Пауки были свидетелями массового истребления своих сородичей — сначала Иваром Жестоким, затем Скаптой Хитрым, спалившим городок Сибиллу, а после того Вакеном Ужасным, который прогнал пауков на север, где многие погибли от холода и голода. Вот когда пауки постигли всю глубину и силу ненависти, а это в свою очередь развило у них способность парализовать людей волевой энергией. Вот что определило решимость людей покончить с пауками любой ценой. И они прознали, что если нападать на пауков внезапно, из засады, те не успевают объединить свои умы в силовую паутину. И Вакен, устраивая засады, уничтожил столько восьмилапых, что снискал себе прозвище Убийца Пауков. Ему повезло умереть своей смертью, прежде чем восьмилапые взяли Корш, иначе кончина его была бы не менее жуткой, чем у Ивара Ужасного».

«Так почему, когда Хеб взял город, Сатханаса пощадили?»

«Пощады не было. Пауки без устали его выискивали, а он прятался в пещерах под городом. Ему с десятком людей удалось ускользнуть на лодках, которые там хранились».

Так вот откуда взялись те лодки на берегу подземной реки. Уж не люди ли Сатханаса вывели их из строя, чтобы не допустить погоню?

«Когда я их увидел, — продолжал старик, — все они были измотаны и удручены. Все, кроме Сатханаса, который сплачивал их силой своей воли. По нему было видно, что он не сдастся. Но ненависть, которой он горел, наводила на мысль, что она может сжечь и его самого».

«А пауки пустились в погоню?» — спросил Найл.

«Не знаю. Точнее, не думаю. Вероятно, считали, что оним теперь не помеха. И это было их ошибкой: Сатханас и его люди отыскали вход в Страну Призраков, и там он начал вынашивать план возмездия».

«Где же он, вход в Страну Призраков?» Найл перестал дышать в ожидании ответа.

«В семи лигах к северу от горы, именуемой Сколлен».

Одновременно со словами возникла и картина горы. Вот он, тот самый фантасмагоричный пейзаж с игольчатыми вершинами и приплюснутыми макушками вулканов — место, где потерпел неудачу Скорбо.

«А что за место эта Страна Призраков?» — поинтересовался Найл.

«Ты же был под священной горой? Страна Призраков чем-то похожа на этот край, только куда просторней.

Мои собратья прозвали ее Страной Зеленого Сумрака. Протяженность у нее более сотни миль».

«Ты сам там бывал?»

«Много раз. Еще задолго до того, как я появился на свет, там обитали трогласы (в уме Найла возник образ существа, похожего на огромную черную обезьяну). По они почти все погибли от ядовитых испарений во время извержения. В пору моего детства это была призрачная пустыня, где не водилось ничего, кроме проклятой нежити. Вот там и обосновался Сатханас со своими людьми. И постепенно число поселенцев возросло».

«Как оно могло возрасти, если у них не было женщин?» — хотел спросить Найл, но осекся: все и без того было ясно.

«Они совершали набеги на скальные жилища и угоняли тамошних жителей».

Ну разумеется. Убийцы Скорбо были их прямыми потомками.

«А дальше?»

Это подал голос старший из мальчуганов. Незаметно проснувшись, он зачарованно слушал и рассказ гостя про брата, и дедушкины воспоминания.

«О том лишь Сатханасу и известно, — ответил старик. — Но в те давние дни я однажды подслушал там разговор стражников. Один из них рассказывал, как карвасид набрел в гробнице на древние письмена. Тогда-то он и начал постигать магические искусства».

Тут Найлу вспомнилась библиотека Белой башни с рассказом Старца про антропологов, сделавших удивительный вывод: некоторые первобытные племена совершали магические обряды выкликания дождя, отчего и в самом деле выпадали осадки.

«А это верно, что карвасид может управлять погодой?»

«Разумеется. Чего проще. Я тоже могу».

«В самом деле?» — живо заинтересовался Найл.

«Ну, скажем, вот так».

Старик подал Найлу хрустальный шар. Тот, вопреки ожиданию, на ощупь оказался не жирным — наоборот, на удивление сухим и словно заново отполированным.

«Почему он такой чистый?» — не удержался от вопроса Найл.

«Очищается сам. Такова природа кристалла. Он даже пыль отталкивает».

«И как с его помощью контролировать погоду?»

«Проще показать, чем объяснить, — ответил старик. — Пойдем».

Грузно поднявшись, он направился к выходу. Сын пошел следом, увязался и внучек. Капитан перетаптывался в нерешительности: позовут или нет? Ему, обернувшись, весело махнул рукой тролльчонок — дескать, айда с нами. Хозяйка не пошла; бережно уложив в плетеную кроватку малыша, она начала убирать со стола.

Найл, ухватившись за край столешницы, неловко Спрыгнул и заспешил за остальными, которые были уже на середине лестницы (вот что значит быстроходность). Кристаллический шар, словно отзываясь на волнение, легонько кольнул ладонь электричеством. Карабкаясь по здоровенным ступеням, Найл неожиданно припомнил себя в раннем детстве, когда и мебель, и взрослые казались эдакими исполинами.

Хрустальная пещера на этот раз поражала своей величавой красотой еще сильнее — очевидно, контакт с троллями настроил вибрации Найла соответствующим образом. Его как будто облекало звучание ветра где-нибудь в лесу; казалось, согбенные под его порывом деревья вот-вот откроются взгляду.

Остальные находились в дальней части пещеры, где полупрозрачные кристаллы сменялись колоннами, похожими на деревья из зеленого стекла, с саблевидными листьями. Напротив них располагалось подобие трона или большого кресла из льдистого хрусталя, перед которым возвышался столп примерно на голову выше Найла, с чашеобразным углублением сверху. В углублении, подрагивая, теплился как будто язычок живого света — что-то вроде маяка у городской бухты, недавно восстановленного для пристающих ночью кораблей.

Тролльчонок уже успел влезть на кресло и недвижно уставиться на огонек расширенными глазами. Когда приблизился Найл, шар в его руке повел себя странно. Он вздрагивал, словно норовил вырваться из руки, подобно воздушному шару; приходилось даже придерживать.

В эту секунду совсем рядом громыхнуло, да так, что Найл от неожиданности чуть не выронил шар. Запахло озоном. Мальчуган расхохотался и захлопал в ладоши: видимо, к этому раскату он имел прямое отношение.

Дед поднял озорника с кресла, освободив место для Найла. На сиденье его, взяв под мышки, усадил тролль. Кресло было явно не по росту: огромное, с подлокотниками на уровне головы. Шар теперь дергался так сильно, что приходилось удерживать его обеими руками. Усилилось и покалывание; ладони буквально жгло.

Старик запустил руку в углубление и вынул еще один шар размером примерно с тот, что рвался из ладоней Найла Аккуратно помещенный дедом на пол, кристалл постепенно померк. Затем тролль взял шар Найла и положил на место первого. Тот мгновенно воссиял намного ярче своего предшественника; капитан невольно отпрянул, а Найл аж зажмурился. Но затем, повинуясь безотчетному импульсу, отнял ладони от глаз и всмотрелся в сияние. При этом оно словно вливалось внутрь, преображая его самого в шар света.

Дивным был этот опыт, вызывающий одновременно и страх, и безудержную радость. Он ощущал себя словно припавший к кружке жаждущий, боящийся, как бы ее не вырвали из рук. Этот свет обновлял чувство внутренней силы, испытанной некогда в Белой башне.

«Это вот паллен, — указал старик на зеленоватый столп. — Он соединяет шар со своим окружением».

Чувствовалось, как по столпу поднимается некая энергия, отчего шар светится подобно лампе.

Эффект можно было сравнить с действием медальона. Хотя медальон усиливал в основном волю. Шар же углублял и чувства, наделяя их озаренностью. То же самое и со знаниями. Медальон концентрировал ум, а одухотворенная сила его одновременно расширяла, так что теперь разум Найла вмещал в себя и эти горы, и долину Мертвых с ними вкупе.

Приобщившись к силам кристалла, Найл уяснял теперь и его цель, и суть его, и историю. Создатель шара был священнослужителем, потратившим год, чтобы найти глыбу кварца весом в полсотни фунтов и вызволить из кристаллической темницы этот полуфунтовый шар, чья энергия скоплялась на протяжении полутора миллионов лет.

Неудивительно, что его так жаждет заполучить Маг. Завладев этой вещью, он невероятно усилил бы свою мощь. Ведь нити от этого кристалла простираются по всему миру, подобно паутине, а энергия, сверкающая сейчас трепетными сполохами, — это энергия самой Земли, та же взрывная сила, что исторгается громом и молнией. Подобно заряду батареи, она хранится в окружающих сейчас Найла кристаллах. А со входом в мир шара эта сила сделалась доступна его, Найла, уму. Не сходя с этого самого кресла, служащего своеобразной смычкой между умом и шаром, он мог бы вызвать громовое сотрясение всей долины Мертвых; мог сделать так, чтобы озеро вышло из берегов и сокрушило все на своем пути.

Пронзительная эта догадка рождала вполне логичный вопрос. Отрешившись умом от шара — отчего тот заметно потускнел, — Найл спросил у старого тролля:

«А у карвасида есть в распоряжении подобный шар?»

«Есть, только несравненно слабее».

«Откуда он взялся?»

«Карвасид сделал его сам, используя порабощенного боку. Бока, — предвосхитил он следующий вопрос, — это дух природы, обитающий в серебряных и медных рудниках. Он может принимать человеческое обличье. Вообще боки — замечательные мастеровые мира дива».

Переданная умозрительная картина была не сказать что приятна. Перед глазами встал высоченный, будто освежеванный человек с худым трупным лицом и запавшими красными глазами, довольно-таки зловещими. Прочтя мысли Найла, старый тролль сказал:

«Да, они могут быть очень опасны. Но карвасиду как раз нравится демонстрировать на них свою силу».

«А откуда взялся ваш собственный шар?»

«Его сделал мой прадед. Он не такой мощный, как твой, потому что кристалл у него погрубее».

Судя по мысленному образу, большая роль здесь отводилась структуре кристаллической решетки, как у портных внимание уделяется текстуре и изяществу ткани.

«Можно попробовать?» — спросил Найл.

«Конечно».

Убрав из углубления шар Найла, старик поместил туда свой. Устанавливать контакт не потребовалось — хрустальный стул сам осуществил смычку, — и сразу сделалось понятным значение слов тролля. Этот шар не мог концентрировать такое количество земной силы — поле охвата у него было меньше.

Напрашивался еще один вопрос.

«Интересно, а почему никто из угнанных в полон пещерных жителей за все время так и не открыл карвасиду, где упрятан шар?»

«Об этом знал один лишь жрец, а он был убит».

«А сами вы никогда не думали его отыскать?»

Старик покачал головой.

«Уж коли сам карвасид с этим не справился — а мне это известно, — значит, шар спрятан был надежно. Да и найди я его, не хотелось бы после этого сносить на себе неуемную алчность карвасида».

«И еще один вопрос. Ты мог бы подсказать нам наиболее удобный путь в Страну Призраков?»

«Это необязательно, — ответил старый тролль. — Ты все можешь узнать через него. — Он кивком указал на кристальный шар. — А теперь мы, пожалуй, оставим тебя одного, более-менее с ним освоиться».

С этими словами он забрал с паллена свой шар, заменив его шаром Найла. Его свет тут же сделался ярче, а Найл испытал кратковременное внутреннее сжатие, какое бывает, если с непривычки повернуть медальон.

Спустя минуту он остался в пещере один. Капитана явно обрадовал повод удалиться: от такой энергии пауку было не по себе.

Хотя и приятно было оказаться в одиночестве, но все равно без стороннего совета Найл чувствовал себя до странности скованно: надо что-то делать, но что и как?

Первое, что пришло в голову, это установить контакт с матерью, узнать, как там сейчас Вайг. Найл расслаблялся, пока не почувствовал, как от него в эфир протянулись незримые нити живого восприятия. Затем он привел в действие навык, которым овладел в келье Сефардуса — своеобразный «щелчок» в мозгу, — и представил во всех деталях комнату матери.

все получилось так быстро, что он даже сам не успел подготовиться. Какое-то мгновение — и вот Найл уже в комнате матери, что в другом крыле дворца. Стоял он спиной к двери, а мать сидела на стуле, штопая детскую одежонку.

Ощутив постороннее присутствие, она подняла взгляд и от неожиданности чуть не вскрикнула. Найл, округлив глаза, поднес палец к губам.

«Что ты здесь…» — начала она, но голос сорвался.

Видно было, что ее бьет дрожь, а шитье упало на пол. Мать наверняка думала, что перед ней привидение.

«Не беспокойся, я в порядке», — быстро сказал он.

Мать посмотрела в окно, где в ночном небе сияли звезды.

«Но ведь у нас сейчас время…»

«У меня теперь есть другой способ тебе являться. Как Вайг?»

«Все такой же, очень слабый. Но где ты сейчас?»

Найла разобрал смех. Нелепость какая: они с матерью в одной комнате, а она спрашивает, где он сейчас находится.

«В пещере, у Серых гор. Ты только не тревожься. Я снова приду, завтра».

Картина на глазах начала тускнеть; секунда — и он опять в пещере. Суть происшедшего была ясна: он слишком слабо концентрировал ум, полагаясь в основном на силу шара. Отсюда напрашивался примечательный вывод: без активного умственного усилия мощность шара на порядок ослабевает.

Часть вторая

Найл понятия не имел, как выведать о Стране Призраков хоть что-нибудь. Но едва войдя в мир кристалла, он мгновенно ощутил себя в центре некой паутины и понял, что нужно научиться считывать ее вибрации, ориентируясь по ним, как паук в тенетах. Сразу от центра, где находился непосредственно он, пролегал внешний мир, начинаясь с каменистой долины, через которую Найл проник в подземный мир троллей. Сейчас ее окутывала мгла, но стоило вглядеться, как в считаные секунды темная завеса поднялась подобно туману и пейзаж стал различим ясно как днем.

Но это не был день в обычном понимании. Он словно подернулся сероватым флером иллюзорности. Что-то подобное Найл замечал во время встречи с матерью, но счел это за слабое освещение в комнате. Теперь же было понятно: все обусловлено энергией кристалла, способной проникать сквозь твердую материю так, что незыблемые предметы обретают почти полную прозрачность. Нечто сродни «двойному видению», которое ему приоткрылось после разговора с богиней Дельты.

Ум сейчас пауком скользил по энергетическим нитям, взбираясь все выше. Вот он уже над долиной и держит курс на север. На беду, так оно и есть: места здесь фактически непроходимые. Семь лиг — двадцать одну милю — по такой заковыристой местности придется одолевать два долгих, труднейших дня.

Оглядев простершуюся к северу долину, Найл проникся нелегким подозрением: а в полной ли мере причастна природа к этому нагромождению камней и валунов? Да, обрушение было явно вызвано колоссальных размеров потопом. Но почему в таком случае на всей этой изломанной плоскости нет ни следа какой-нибудь речушки или даже ручья? И что могло вызвать такие гигантские оползни, если склоны здесь состоят в основном из гранита?

Ответ, видимо, в том, что эта долина к северу и есть главный подступ к Стране Призраков. А так как именно она и есть основной маршрут для неприятельского войска, сделать ее непроходимой — значит закрыть главный вход в подземные владения Мага.

А как обстоит дело с обходными путями?

Найл умственным усилием поднялся над ландшафтом выше.

Очертания были знакомы, он уже отчетливо видел их через воображение Асмака. Далеко впереди, где горы сточены были в иглы ветром, дождем и снегом, угадывалось то самое плато меж двух вершин, куда по несчастью приземлился Скорбо. Один из тех пиков (видимо, тот, что повыше, справа) и был Сколлен.

С середины плато спускалась река — на юг, в зеленый дол, — срываясь затем живописным водопадом с утесов долины Мертвых и дальше поворачивая на запад, к морю. Так что, судя по всему, к Сколлену лучше подходить по речной долине. А попасть туда можно, если возвратиться пройденным путем и повернуть на север где-нибудь над теми пещерными жилищами.

Таким окольным путем до Сколлена примерно три десятка миль, что займет целый день неустанного пути, от рассвета до заката. Пока за сутки удавалось покрыть лишь половину такого расстояния. Ну а как насчет менее трудоемких способов перемещения — тех же оолусов, а то и паучьего шара? Впрочем, не годится ни тот ни другой вариант. Все окажется шито белыми нитками, рискованно: любой караульный где-нибудь на вершине непременно заметит их приближение, причем издалека.

Кстати, а есть ли там посты наблюдения? Найл устремил взор через простор пейзажа и постепенно различил, что та стекающая с плато река — это на самом деле степенно набирающий силу водопад. А вот и плато — унылое, неприветливое, в окружении острых каменных зубьев, на которые, по словам Асмака, и напоролся шар Скорбо. Опять же, что могло занести паука так далеко на север от Большой стены? Даже при ветре ураганной силы он Мог бы плавно сманеврировать и по нисходящей кривой снова вырулить на юг (такое возможно — Найл сам проделывал нечто подобное на обратном пути из Дельты).

Зависнув над каменным куполом восточной горы, он различил, что это кратер потухшего вулкана с круглым, В сотню метров озером по центру. Гора была намного выше, чем представлялось издали. Но никаких намеков на наблюдательный пункт, сколько ни гляди. Тогда Найл поднялся над вершиной метров на триста, откуда взгляду открывались крутые, поросшие можжевельником склоны. Он рассчитывал высмотреть ту пещеру, где когда-то нашел себе укрывище Сатханас с горсткой слуг. Между прочим, с востока он разглядел и возможный ответ, почему эта гора на местном наречии зовется «сколлен». Каменные впадины-сколы у вершины и впрямь смотрелись как скулы оскаленного черепа.

Но эти впадины не были пещерами. Оглядев без особого успеха ухабистый рельеф горы, Найл спустился ниже и взялся искать тщательней. Наконец на глаза попалось подобие пещеры, наполовину скрытое кустами и лежащим поперек сломанным деревом. Отсюда до самой вершины вздымалась неприступной стеной сероватая порода. Пещера выходила на северо-восток, так что наблюдательным пунктом южного подступа служить никак не могла.

Попытка вглядеться вглубь ничем не увенчалась: сплошная тьма, никакого движения.

Вскоре зевота дала понять, что все эти умственные усилия не проходят бесследно. Наверное, уже близка полночь, а в путь надо трогаться спозаранку. Поэтому Найл, приподнявшись, спрыгнул с хрустального кресла на пол и по неудобным метровым ступеням спустился вниз.

В комнате, где они столовались, царили тишина и полумрак — только хозяйка сидела у лампы и подшивала что-то из детской одежды. Найл улыбнулся: все матери заняты примерно одним и тем же.

«Ну как, готов почивать?» — спросила она.

«Пожалуй», — ответил он с ноткой благодарности.

Прихватив лампу, хозяйка мимо кухни повела гостя по коридору с неровными гранитными стенами. По пути она остановилась указать на уборную за дощатой дверью, после чего провела Найла в соседнюю комнату. Вообще-то это была небольшая, высеченная из камня пещера; более-менее гладким в ней был лишь пол, а стены и потолок в отметинах инструментов бугрились неровностями. Деревянные игрушки в корзине указывали на то, что это детская. Из мебели он увидел здесь лишь деревянную кровать да стул, сиденье которого возвышалось над полом более чем на метр. На столе лежала сума Найла. В углу комнаты уже спал на круглом коврике капитан, привычно подогнув под себя ноги.

Добрая тролльчиха, обнажив в веселой улыбке прореху между зубами, удалилась, оставив Найла в темноте. Ей, видимо, не терпелось поскорее улечься. Найл и сам Не без удовольствия влез в здоровенный короб детской кровати, куда можно было запросто уложить троих таких, как он. Там он удобно устроился на матрасе, в котором полно было не то бобов, не то гороха.

Прежде чем натянуть на себя шершавое одеяло, он в темноте вынул из сумы хронометр; фосфоресцирующие стрелки показывали четверть первого. Хронометр он запел под одеялом, чтобы не разбудить капитана, и поставил рядом на стуле. Мерное тиканье успокаивало. В щеку едва ощутимо дуло; значит, в комнатах от духоты предусмотрена вентиляция, как-то связанная, видимо, с дальним шумом воды внизу.

Какое, интересно, сегодня число? Нахлынувший сон помешал разобраться с этой задачей.

Разбудил его приглушенный шум — дети явно сражались подушками. Стрелки показывали половину седьмого. Найл ощущал себя бодрым и хорошо отдохнувшим; к этому, видимо, была причастна энергия кристаллов. Зашевелился и капитан; без всяких вопросов чувствовалось, что он тоже хорошо восстановил силы.

Через полчаса Найл уже сидел за столом, уплетая с оловянного блюда исходящую паром колбасу. Вкус напоминал оленину; в мясе попадались зерна сладкой кукурузы и злаков. Из деревянного кувшина ему налили парного молока — видимо, совсем недавно была утренняя дойка. На предложение взять добавки Найл лишь, покачав головой, похлопал себя по животу.

Капитан ел на кухне; колбасу ему подали сырую, а к ней еще и ушат молока.

Взрослые тролли взялись за трапезу с угрюмой сосредоточенностью, приговорив постепенно почти все мясное. С пола на детей чутко поглядывала животина, которой время от времени перепадали лакомые кусочки.

Когда трапеза закончилась, старый тролль задал вопрос:

«Ты определился с маршрутом?»

«Думаю, да, — ответил Найл, пытаясь передать образ. — Лучше всего добираться по долине реки».

«Нет. Вас там будет видно со всей округи. А вот если пройдете с половину лиги дальше по этой дороге, то впереди будет крутая тропа наверх. У нас по ней ходит скот. Ступайте до самой вершины и отыщите там промоину. В конце лета она сухая. Если тронетесь по ней, у вас будет больше возможности добраться незамеченными до Сколлена».

«А интересно, есть на Сколлене караульные посты?» — спросил Найл.

Старик с сыном, подумав, переглянулись.

«Не знаю, — пожал плечами младший. — Я уж там сколько лет не был».

«Ну а я подавно», — вздохнул старик.

«Может, послать с ними ребятишек, чтоб показали скотную тропу?» — предложила жена.

Ее супруг покачал головой.

«Не надо. Карвасид мстителен. Особо вреда он нам не сделает, но все равно лучше не привлекать его внимания».

До Найла только тут дошло: давая ему приют, тролли, не исключено, подвергают себя опасности.

Найла беспокоил еще один вопрос, который он не мог не задать.

«Как думаете, мне следует взять с собой хрустальный шар?»

Все трое замотали головами.

«Если шар попадет в руки к деспоту, — ответил за всех старик, — тот сделается неодолимым. Вот почему карвасид неотступно его доискивается. А если узнает, что шар у тебя, то он не уймется, пока не отнимет. По-иному лучше оставить здесь».

«Что ж, если вы так считаете…»

Найл поник. Еще бы: утратить эту недавно обретенную, поистине чудесную вещь было очень жаль.

Тролли уловили его мысль, и сын сказал:

«Нет, ты его вовсе не лишаешься. Он принадлежит тебе и даже приспособился под твои вибрации».

«Прежде чем ты уйдешь, — добавил старик, — я покажу, как поддерживать с ним связь».

«Боюсь, мне скоро выходить, — заметил Найл. — У нас впереди долгий путь, а для коротких человечьих ног он тем более длинен».

Почему-то этот довод показался троллям забавным, И они все вместе, включая детей, шумно рассмеялись.

«Есть и еще кое-что, о чем я постоянно думаю, — продолжал Найл. — Вы говорите, карвасид ненавидит пауков. Так вот, рискует ли капитан жизнью, отправляясь со мной?»

«Это мой выбор, — немедленно встрял восьмилапый. — Куда ты, туда и я».

«Он прав, — обратился к капитану старик. — Карвасид — опасный безумец. Ты можешь остаться здесь, у нас».

Капитан и слушать не захотел.

«Я иду с ним. Если и лишусь жизни, это будет во благо богине».

Найл характерным жестом выразил пауку благодарность и повернулся к хозяйке.

«Спасибо за уют и радушие. А тебе, — он перевел взгляд на хозяина, — спасибо за то, что не дал нам сгинуть в темнице».

Тролль в ответ, пожав плечами, добродушно улыбнулся.

«Да вы бы и так выбрались, с помощью богини», — сказал он вполне серьезно.

Тут поднялся старик.

«Дай-ка покажу тебе, как устанавливать связь на расстоянии. Это очень просто».

С медленной величавостью статуи он тронулся вверх по ступеням; поспевать за ним удавалось без труда.

В зале кристаллов Найл вновь был усажен на тот самый трон. Остановив взгляд на шаре, сразу почувствовал его отклик, будто кто-то зажег свет. Опять, наполняя неизъяснимым восторгом, заструилась жизненная энергия.

Старый тролль одобрительно кивнул.

«Ты уловил главное: для состраивания вибраций необходим начальный импульс сочувственности».

Найлу и в самом деле все сейчас давалось так легко и естественно, словно перед ним был кто-то давно знакомый. Даже странно, чтобы кусок неодушевленного кристалла мог так походить на живого человека.

Старик больше не передавал мысли со стороны. Его ум сейчас как будто завладел волей Найла и шаг за шагом ее направлял. Прежде всего призвал войти в мир шара, при этом велев Найлу часть своей сущности вывести обратно, чтобы она не была полностью поглощена силой кристалла.

Наполовину оставаясь в контакте с шаром, другой своей частью Найл присоединился к уму младшего из тролльчат. Это оказалось несложно: ребенок был отзывчивым и обаятельно открытым.

Следующим шагом было объединить оба контакта — с ребенком и с шаром. Они тут же составили цепь, создав таким образом третью опорную точку сигнала. Телепатический контакт с ребенком достигался легче, чем с шаром; оставалось лишь подрегулировать с кристаллом резонансную частоту. Более того, поскольку длина волны у всей семьи была, по сути, одинаковая, для состройки с шаром у Найла теперь было пять потенциальных каналов связи.

Чтобы продемонстрировать метод еще раз, тролль призвал Найла повторить процедуру, используя теперь в качестве точки входа ум капитана.

Вслед за этим Найл был отослан вниз, в комнату, где хозяйка убирала со стола посуду. Оттуда он установил контакт с умом ребенка, а через него с шаром.

За время этой практики открылось и кое-что еще. Лежа нынче утром в постели, Найл раздумывал, как, должно быть, скудна на события жизнь у тролльчат, которые почти не покидают этого подземелья. Теперь он понял, что ошибался. Тролли принадлежали к общей сети, сообщавшей их с соплеменниками. Скажем, хозяйка могла посредством такой связи наведаться к жене тролля священной горы точно так же, как заходят друг к другу кумушки в городе жуков, чтобы почесать языки.

Более того, тролли со всей непринужденностью включили в свою сеть и капитана. Для них контакт был чем-то естественным, а привычка людей ограничивать свой круг общения, обставляя себя условностями, считалась здесь проявлением невежества.

Теперь он понимал и то, почему к Магу тролли относятся с неприязнью и недоверием. Страсть к замкнутости он возвеличил до размеров мании, ненавистью и паранойей представляя откровенную угрозу не столько миру троллей, сколько природе в целом, частью которой я клялись и тролли, и люди-хамелеоны.

Потому они, видно, и не пытались отговорить Найла от противостояния этой опасности. Надеялись, что вмешательство посланца богини послужит началом падения Мага.

Через полчаса они уже готовы были отправляться. Фляжку Найл наполнил искристой водой из хрустальной пещеры, а жена тролля дала ему в дорогу увесистый сверток с едой.

«У вас есть веревка?» — осведомился тролль.

«Разве она нам нужна?» — удивился Найл.

«Самое лучшее — это готовность ко всему», — заметил хозяин и с деловым видом скрылся в жилище.

Старик тем временем научил, как нужно держаться, если вдруг снова атакуют боевитые овцы. Эти животные однажды усвоили, что лучший способ выжить — это нападать, наперекор естественному стремлению кинуться наутек. Если же их обидчик по какой-то причине не отступает, первородный инстинкт у овец неизменно берет свое, и в итоге они пасуют. Найл припомнил, как они с капитаном на днях задали обидного стрекача, и поблагодарил за ценный совет.

Возвратился тролль, неся сумку из мешковины.

«Вот, возьми. Любой вес выдержит, не бойся».

Свернутая бутом шелковистая веревка была необычайно тонкой; сумка весила всего ничего.

Прочтя мысли гостя, тролль сказал:

«Она из паутины волосатого древесного паука. Выдержит все, кроме разве что огня».

Напоследок старик преподнес Найлу посох.

«Это сократит твое странствие. — Он открутил металлический набалдашник, потряс, и на ладонь ему выпал розоватый кристалл. — Это мимас, восприимчивый к твоей нервной системе. Лучше всего действует на пустой желудок. Так что если проголодаешься, не ешь, а разбавь несколько капель этого вот бальзама в кружке воды. — Он подал Найлу металлическую фляжку в сеточке-оплетке. Фляжка удобно легла в карман туники, почти не оттопырив его. — Вот тогда и оценишь его по достоинству. Только на полный желудок принимать не надо: стошнит».

Найл, поблагодарив, осмотрел подношение. Посох был сделан так искусно, что между набалдашником и палкой не углядеть никакого зазора. Что же касается фляжки, то даже не верилось, что она изготовлена ручищами тролля: настолько тонкая работа.

Закинув на плечи суму, Найл еще раз поблагодарил хозяйку. Он успел за недолгое время знакомства проникнуться к ней искреннейшей симпатией. Теплота и жизненность этой здоровячки напоминали о Мерлью, но без раздражающего эгоизма последней. Пожалуй, если б найти такую женщину среди людей, то и нынешним отношением к супружеству можно было бы поступиться. Когда Найл снизу вверх протянул ей для пожатия руку, она, подхватив его как ребенка, притиснула к полной груди и поцеловала — вот это да!

Вместе с детьми она, стоя на пороге жилища, прощально махала рукой. Старик проводил гостей до лестницы и напутствовал, как понял Найл, благословляющим жестом. Дальше тролль-хозяин по ходам вывел гостей наружу. Приятно было, что капитан на этот раз прошел через кварцевый барьер совершенно не колеблясь.

Погода снаружи стояла откровенно угрюмая. Холодный северный ветер гнал перед собой месиво тумана и мелкого дождя. Найл обернулся помахать на прощанье троллю, но тот, как видно, уже скрылся у себя в подземелье. Хотя нет; легкое мерцание камней выдавало, что он просто сделался невидимым; ненастная погода была этому только в помощь.

Найл плотнее закутался в плащ и набросил капюшон — хорошо, что водонепроницаемый. Пауку с его хитиновыми латами сносить непогоду было, пожалуй, легче.

Как и ожидалось, путь вверх по долине был нелегок. Особенно досаждала предательская неровность земли и обилие валунов, поминутно приходилось то огибать, то перелазить. Через полмили колени уже были расцарапаны в кровь, а на ладони появилась ссадина от резкого, плашмя, падения. Даже пауку с его проворной гибкой поступью дорога давалась хлопотно.

Вокруг стояла глухая тишина, прерываемая разве что отдаленным блеянием овец; вязкий влажный туман словно окутывал все звуки ватой. Горы в сероватых клубах пара были фактически неразличимы. Что ж, по крайней мере, лазутчики-птицы Магу сейчас не подмога; приближение человека и паука в такую непогодь явно пройдет незамеченным.

Как хорошо, что есть теперь посох: хотя бы лишний раз не запнуться.

Этот выматывающий отрезок пути продолжался мили две и занял час с лишним. Впереди на высокий отлог шла глинистая тропа в отметинах копыт. Идти по ней надо было согнувшись в три погибели, чтобы ненароком не соскользнуть. Наконец, где-то через четверть мили, рельеф выровнялся настолько, что стало возможным распрямиться и перевести дух. Ненадолго туман развеялся, впереди проглянула величавая, как твердыня, громада Сколлена. Сейчас бы сесть и дать отдых натруженным ногам, да вот беда: вокруг ничего, кроме мокрой, разметанной ветром травы. Так что лучше переть не останавливаясь.

Найл порядком распарился и был не прочь остудиться, скинуть капюшон, а то и распахнуть плащ. Впрочем, лучше не надо: минута-другая, и можно промокнуть. Хорошо капитану: ишь как ему ворс покрыло прохладными каплями, идет весь в серебре.

Мысли бродили, и невольно вспомнилось, как они с пауком застряли в пещере. Получается, если бы их случайно не нашли, они бы сидели там до сих пор… Найл, внутренне вздрогнув, зашагал с утроенной силой; усталость как рукой сняло. Вот что значит мысль о возможном несчастье: иной раз она действует как эдакий пинок бодрости,

Через час дождь перестал и сквозь взвесь тумана пробилось солнце. Вода, стекая по шее, вымочила перед тупики, так что приятно было распахнуть плащ и подставить себя для сушки ветру, пусть даже и кусачему. Дорога сейчас тянулась параллельно каменистому долу; скотная тропа вела к восточному склону Сколлена. Молодчина тролль, хорошо посоветовал: тропа гуляла вверх и вниз, то и дело загораживаясь кустами, отчего путники открывались возможному взгляду не в пример реже, чем если бы шли по выбранному Найлом маршруту вдоль реки посреди долины.

Утро понемногу распогодилось. Сев на пологом откосе, Найл свернул плащ и упихал его в суму. Добрый глоток искристой воды, и наступившее блаженство дало понять, как все-таки угнетающе сказывается на настрое заунывный дождь с ветром.

Капитан, нежась на солнышке, неожиданно заметил: «А вон и твой приятель». Спикировав с небольшой высоты, в десятке метров опустилась птица. Глянь-ка: и вправду он, ворон. Встреча со старым знакомым искренне радовала: Найл уже привык к своему «опекуну» и втайне огорчался от мысли, что они расстались. Вынув из сумы корж, он отломил половину и кинул птице. Не мешало бы и перекусить, но Найл вспомнил совет тролля принять на голодный желудок несколько капель бальзама. Впрочем, он тут же из любопытства заглянул в преподнесенный тролльчихой полотняный сверток. Там были ломти хлеба, кусок круглого красноватого сыра и несколько большущих редисок; да, и еще кус сырой ветчины с косточкой — видно, для капитана. Паук с удовольствием принял угощение и сжевал его, держа за косточку, тут же у дороги — судя по всему, компания Найла, да и вообще соседство с людьми его уже нисколько не стесняли.

Найл тоже поел и минут через двадцать, когда усталость пошла на убыль, перевел внимание на ум птицы, направив ее в воздух. Ворон, восторженно слившись с сознанием человека, взмыл на добрую четверть мили, отчего взгляду по левую руку открылась центральная равнина с быстрой рекой и странно изогнутыми заснеженными пиками впереди. Ветер высоты был льдистым, пронизывающим. В сравнении с теми вершинами Сколлен смотрелся не так живописно — обтрепанный ветром погасший вулкан, в высоту метров триста.

Пока птица реяла, Найл, пользуясь возможностью, прикинул, можно ли где-нибудь поблизости от горы остановиться на ночлег. Однако предгорье было на редкость неприглядное, не сказать безжизненное; примерно через милю начинался пологий отрог. Видимо, так и придется махать до самого Сколлена, отстоящего сейчас на пару десятков миль — считай, что четыре часа ходкого шага. До полудня еще по меньшей мере пара часов, так что есть хороший шанс к вечеру быть у подножия.

Через полчаса уверенность поколебалась. Подъем набирал крутизну, а трава сменилась причудливыми напластованиями голого камня — видимо, подвергшаяся эрозии лава; даже твердый на ногу капитан раз-другой успел здесь оступиться. Кроме того, доносился еще и слабый запах чего-то вроде горящего кокса, какой бросают для обогрева на жаровню ночные сторожа, коротая в своих клетушках часы дежурства.

Когда, застряв в трещине, с ноги сорвалась сандалия, Найл, чтобы ее вытянуть, присел на камень. Тот оказался ребристым и въелся в бедра, так что пришлось поерзать в поиске более удобной точки опоры. Одновременно Найл смотрел на скопившуюся внизу лужу. Что странно, из воды поднимались пузырьки с сернистым запахом. В эту минуту Найлу с неожиданной четкостью вспомнился сон, виденный в пещере хамелеонов: как он пялится в трещину, очень похожую на эту, и чувствует такое же неудобство от острой грани, на которой сидит, а из щели исходит приторный запах вроде жженой карамели.

Это длилось буквально мгновение, но все равно он испытал что-то удивительно приятное.

В животе заурчало. Определенно пора перекусить — или попробовать бальзама, что дал тролль. Открутив крышку размером с чашечку, Найл капнул туда чуть-чуть пахнущего лекарством бальзама и долил сверху водой. На вкус эта микстура оказалась удивительно горькой, по Найл, поморщась, все равно выпил. Желудок немедленно скрутило судорогой; подумалось даже, что сейчас вырвет. Но вот тошнота отступила, и на смену ей пришло облегчение.

Минуту спустя, вставая, Найл с удивлением ощутил, Что утомление сошло на нет. А нагнувшись за посохом, удивился еще сильнее: по телу разлилась искристая волна энергии. Причем исходила она не от посоха, а, похоже, из самой земли; палка служила как будто проводником. Нечто подобное он ощущал в хрустальной пещере, но сейчас это было гораздо явственней. Вспомнилась электрическая штуковина, которой балуется ребятня в городе жуков: два металлических цилиндра и примитивный генератор. Один вращает ручку, а другой держит цилиндры, и его легонько бьет электрическим разрядом; ощущается что-то вроде жужжащей вибрации в руках. Сейчас же через Найла текла сила самой Земли. Природа у нее была иная, но ощущение во многом схожее.

Его неожиданно заполонила необычайная рьяная бодрость. Пять минут назад вид этого унылого взгорья угнетал, теперь же он казался до странности интересным, как и все это необычное, насыщенное событиями путешествие. Даже студеный горный ветер показался не более чем весенним дуновением.

Уловивший в спутнике перемену настроения капитан поглядел с любопытством.

«Не знаю почему, но эта палка наполняет меня энергией, — сказал Найл. — Вот попробуй».

Паук зацепил когтем посох, но тут же выронил.

«Мне неприятно».

До Найла дошло: кристалл в посохе настроен под его собственные, человеческие вибрации, у паука же ощущения могли быть совершенно иные: попробуйте-ка сами взять и превратиться в паука.

Способность пополнять на протяжении пути запас энергии несказанно радовала. Более всего удивляло то, что энергия эта здесь повсюду, неисчерпаемая как воздух: иди себе и вдыхай.

Странно, но и голод отпустил; очевидно, источником питания тоже служила энергия.

Бодрость была такая, будто в путь они вышли только что. Убыстрился и шаг — капитану даже не приходилось теперь притормаживать. Найла буквально подхлестывало; не сорваться бы на трусцу.

Активизировались и мысли. Видя, как приближается Сколлен, Найл задумался: отчего Маг одержим ненавистью? Разумеется, можно понять человека, лишившегося по злой паучьей воле семьи. Но ведь сколько времени прошло, да и возмездие было жесточайшим: чего только стоил потоп в долине Мертвых. Почему же ненависть у карвасида не унялась? В чем вообще его цель? Если понять, что им движет, можно осознать и его слабости.

Озадачивало то, как Маг вообще способен удерживать в себе такую ненависть. Ведь понятно, что ее отрава обоюдно вредна и для жертвы, и для палача.

Опять же, Маг представлялся полностью, стопроцентно замкнутым деспотом-одиночкой, без друзей и близких. Примерно таким виделся когда-то Найлу Смертоносец-Повелитель, пока не выяснилось, что все пауки сообщены меж собой единой сетью и даже такие могущественные властители, как Хеб, на самом деле не бывают одни. Как же тогда может сохранять свое полное одиночество Маг? Что позволяет ему сносить этот безысходный удел тиранов?

А что, если он насчет Мага заблуждается, как заблуждался когда-то насчет Смертоносца-Повелителя, и на самом деле возможно достичь примирения между пауками и обитателями Страны Призраков?

Словно в ответ на эти помыслы, в небе оглушительно рванул гром и как из ведра хлынул дождь. Несколько Минут напор был такой, что невозможно идти. Найл скрючась присел, а пока лез за плащом, промок до нитки. Вокруг не было никакого прибежища — даже камня, который защитил бы от ветра.

Капитан, подогнув ноги, свернулся в шар. Найл сел На суму — все же удобнее, чем на острых камнях, — накрывшись плащом, как палаткой. Несмотря на водостойкость, ткань, по которой яростно хлестали струи дождя, постепенно намокла. И вот Найл уже бесприютно сидит под ледяным ливнем, среди петляющих меж камней, набирая силу, ручейков.

А может, это Маг так противится попытке достичь по царства?

Наконец дождь прекратился, но не терял силы ветер. Оставаться на этом месте было бессмысленно, и они продолжили путь вверх по взгорью, где бегущие параллельно ручьи грозили сбить с ног и уволочь вниз.

Через полчаса они добрались до вершины откоса, и в этот момент вышло солнце. Ветер дул все такой же промозглый; Найл занемел с головы до пят. Хотя теперь путники, по крайней мере, знали, где находятся и куда идут. На востоке, милях в пяти-шести, виднелось, как река срывается с плато, образуя эдакий недовершенный водопад. Видать, не напрасно тролль отсоветовал им придерживаться восточного маршрута: там явно не было прохода по склону. А здесь надо просто идти вверх, в сторону Сколлена, хотя и превозмогая ветер, будто специально мешавший двигаться вперед.

По ту сторону реки паслись овцы — сотни и сотни. Если они такие же свирепые, как те, с которыми Найл и капитан уже сталкивались, то хорошо, что их пути не сходятся.

В сотне метров восточнее над гребнем возвышался каменный выступ, изрядно подточенный непогодой. Путники поспешили туда и устроили за ним привал. Теплее становилось уже от самого отсутствия ветра. Найл прислонился к камню спиной и, несмотря на намокшую одежду, чуть было не заснул. Хорошо, что он этого не сделал: пока спал, занемел бы окончательно.

В этом относительном затишье вернулось ощущение голода. Но Найл и на этот раз решил не есть, а воспользоваться подаренной фляжкой. Он открутил крышку, отсчитал несколько капель бальзама и, долив водой, взболтал и выпил. На этот раз тошноты, в общем-то, не было — видимо, пустой желудок рад был любому питанию, — а через несколько секунд покалывание энергии возобновилось. Пришло в норму кровообращение, и тело, постепенно отходя от холода, сладко ныло.

Чувствовалось, что у капитана, несмотря на легендарную выносливость пауков, силы тоже на исходе. От бальзама он учтиво отказался, но — неслыханно! — согласился отведать сыра и намазанного маслом хлеба, причем уплел их с удовольствием. А еще говорят, что пауки не едят ничего, кроме мяса. Скажи кому, так не поверят.

Хронометр показывал половину второго; до сумерек примерно пять часов. Нехотя поднявшись, они продолжили путь — вначале вдоль края, туда, где легче будет спуститься в мелкую низину, затем вновь на полого всходящй гребень. Отдохнувший Найл бодро шагал навстречу ветру, полный решимости до темноты достичь Сколлена.

Через час ветер угомонился; одежда успела высохнуть. Прямо перед ними властно вздымалась громада Сколлена. Найл понимал, что нужная им пещера находится на северо-востоке, и потому они пока придерживались подножия. К счастью, склоны здесь местами были почти плоскими, как поля у шляпы, и к тому времени, как солнце коснулось урезанного вершинами горизонта, они уже находились внизу северо-восточного склона.

Здесь, чуть ниже зарослей можжевельника, путники остановились отдышаться. Минувшие часы выдались для Найла на редкость напряженными. Трудно даже представить, как бы он добрался до Сколлена без подаренных троллем посоха и бальзама. Капитан, и тот заметно утомился.

Прошло совсем немного времени, прежде чем к ним примкнул ворон. С наступлением бури пернатый куда-то делся — разбился ли о землю, или сумел где-нибудь укрыться. Судя по тому, как он живо склевывал сейчас хлебные крошки, ветер и ливень оказались ему нипочем. Найл, проникнув в сознание птицы, внушил ей взлететь. На высоте мили взгляду открылась пещера, к которой снизу пробраться было невозможно из-за чащобы.

Открылось и то, как к ней можно подойти — если лезть по диагонали, а затем через каменный склон, где не сумел прорасти можжевельник.

Свет уже угасал, так что взбираться пришлось немедленно. Без той предварительной разведки ничего бы у них не вышло. Даже сейчас, зная примерно маршрут, они несколько раз сбивались с курса и вынуждены были возвращаться. Через пару часов беспрестанного карабканья ноги у Найла так натрудились, что казалось, горами он сыт на всю оставшуюся жизнь.

Сумерки начали сгущаться в ту минуту, когда чащоба можжевельника, словно утомившись, прекратила взрастать вверх по склону. Здесь они повернули налево и пробирались вдоль кустов, пока Найл не заметил наконец того сломанного дерева, что прикрывало вход в пещеру.

Будь в пещере часовые, шорох камней под ногами наверняка упредил бы их о приближении непрошеных гостей; один крупный валун так и вовсе с шумом скатился к самому подножию. Однако нутром чуялось, что путников никто не видит и не ждет. Приткнувшись в паре метров снизу, Найл вынул из сумы фонарик и, включив на полную мощность, осветил узкий вход. Залпом грянуло хлопанье крыльев, и наружу, всполошив пришельцев, выпорхнула целая стая пещерных голубей.

Луч света выхватил ребристые стены с несколькими гнездами и пол, белесый от птичьего помета. Найл повернул на груди медальон, на случай внезапного нападения, и перебрался через поваленный ствол; капитан неотступно шел следом.

На первый взгляд глубина пещеры составляла десяток метров; купол в конце смыкался с полом. Разумеется, никого здесь не было. Что ж, вариант не из лучших. Если это не вход в Страну Призраков, утром поиск придется продолжить. Ну да ладно, есть хотя бы место под ночлег.

Стоило ему сделать шаг вглубь, как мимо с треском крыльев порхнула еще одна птица. Получается, конец пещеры на самом деле был просто поворотом влево, за которым путь шел резко вниз. Птица сзади, вякнув, смолкла: капитан пришпилил ее волей. Тихий хруст подсказал: спать ему нынче не натощак.

Найл осветил горловину лаза. Проход был невелик — не больше полутора метров — и спускался наискось. Как видно, эта пещера — ответвление вулкана, кратер которого где-то в четверти мили над ними. Спускаться по такой крутизне было, судя по всему, небезопасно. Найл возвратился туда, где капитан увлеченно ощипывал увесистого голубя.

Люди в этой пещере, понятно, не обитали, иначе здесь были бы следы костра, а на стенах копоть.

Снаружи стемнело; появились первые звезды. Постепенно, один за другим, стали возвращаться голуби. Здесь было заметно холоднее; чувствовалось, зима на носу.

Найл до того вымотался, что вот так бы и заснул на голом полу. А впрочем, надо последовать примеру капитана и подкрепиться перед сном. Он скатертью расстелил на полу спальный мешок и развернул преподнесенный тролльчихой сверток.

Хлеб был все такой же свежий, а масло, пожалуй, пожирней, чем в городе пауков. Красноватый сыр вносил В рацион приятное разнообразие: до сих пор приходилось довольствоваться лишь сухим козьим сыром; хрусткими и остренькими на вкус были большущие редиски. Еду Найл сопроводил изрядным глотком меда, отчего в животе приятно затеплело. Наконец, осовев под голубиное воркованье, он залез в спальный мешок и заснул глубоким сном.

Проснувшись среди ночи, Найл лежал в кромешной мгле — до того тихой, что слышалось даже дыхание капитана. Звезд в зеве пещеры видно не было: судя по всему, небо вновь подернулось тучами. Беззвучно спали голуби, не сознавая, что в считаных метрах дремлет хищник, которому один из них, возможно, достанется на завтрак.

Повернувшись с боку на бок на немилосердно жестком полу (надуть спальный мешок он перед сном не удосужился), Найл задумался о возможных злоключениях, что предстоят им поутру. Прежде всего, идущий вниз тоннель. Среди разрозненных сведений, почерпнутых из машины сна, в памяти сидело изображение вулкана в разрезе: сеть извилистых ответвлений от основного жерла, идущих книзу преимущественно под углом в сорок пять градусов. Если этот ход из пещеры окажется круче, удерживаться на ногах будет непросто, и велика вероятность, что в Страну Призраков он влетит сверху эдаким метеором.

Мысли возвратились к Магу. Действительно ли он знаток волшебных искусств? Магия, по Стигмастеру, сомнительное достояние неучей. Впрочем, Торвальд Стиг, само собой, и к элементалам с троллями относился бы как к суеверным выдумкам, и сверхъестественное управление погодой воспринималось бы им как чушь собачья. В общем, чувствуется, надо жить своим умом.

А как насчет утверждения Квизиба, что при разговоре с Мадигом из уст Мага не исходило дыхания? Уж такое-то исключено полностью! Как может человек производить звуки речи, при этом не дыша? Вот уж действительно, чем дальше в лес, тем чащоба темнее.

Усталость в конце концов взяла свое, и Найл снова заснул.

Пробудился он от воркованья голубей; небо снаружи было призрачно-серым. Птицы вскоре выпорхнули наружу — за исключением одной, недвижно застывшей на карнизе явно не без воздействия капитана. Не желая наблюдать незавидную участь голубя, Найл вышел из пещеры под студеный порыв чистого северного ветра.

Накануне он заприметил в скальном углублении укромную лужицу. Сейчас ее покрывала тонкая корочка льда. Найл попил воды, зажевав ее хрустким ледком и омыл руки и лицо жгуче-холодной влагой. Затем, вытеревшись о тунику, присел на карниз и стал смотреть, как, плавно всходя, солнце золотит фасад Сколлена — уже не голый и бесприютно унылый, но исполненный задумчивой величавости. Вот свет коснулся склонов северных гор, вмиг обратив изогнутые шпили в сказочный по красоте пейзаж. Стало вдруг понятно, почему эти горы именуются Серыми: даже под утренним солнцем они сохраняют свой дымчато-серый, сизоватый оттенок.

Когда наружу, под солнышко, с довольным видом выбрался капитан, Найл полез обратно в пещеру: на ветру уже дубели руки. Там он поел хлеба с сыром и, заботливо завернув остатки в тряпицу, убрал ее в суму. Прежде чем затянуть горловину, вынул фонарик и приторочил к поясу. Даром что теперь он совместно с капитаном способен видеть в темноте, дополнительный источник света может понадобиться.

Вскоре они тронулись в путь. Капитан шел первым; прирожденный лазальщик, здесь он был неоспоримым лидером. Через два десятка метров такая расстановка себя оправдала: несмотря на посох, Найл оступился на гладком пятачке и несколько метров проехал юзом, прежде чем паук, заметив задними глазами неладное, остановил его.

Хорошо, что лава под ногами была в многочисленных трещинах, образовавшихся при застывании. Найл решил, что спускаться удобней, если снять сандалии и продвигаться задом наперед, на четвереньках. Посох он закрепил за спиной, привязав его поверх сумы тесемками.

Настроившись на долгий спуск (колени были уже сплошь в царапинах), Найл приятно удивился, когда через полчаса капитан, неожиданно остановившись, произнес:

«Ну что, теперь вниз».

Получается, они подобрались к самой кальдере бывшего вулкана.

Вид жерла ввергал в невольный трепет: больше сотни метров в поперечнике. Свет фонарика показывал, что здесь еще больше трещин, выщербин и выступов, чем в тоннеле, по которому они только что спускались. Найл хотя и недолюбливал высоту, но сразу же с облегчением отметил, что такой спуск любой сноровистый скалолаз одолеет без помощи веревки.

Но вот что не на шутку озадачивало. Бывало ли такое, чтобы беглецы из города пауков когда-либо спускались этим путем? А если и да, то знали ли они, куда ведет этот путь? Мыслимо ли, чтобы кто-нибудь в здравом уме спускался по жерлу вулкана с одной лишь целью — взглянуть, что там внизу.

Он поглядел на дно кальдеры, лежа на животе и держась за похожий на собачье ухо выступ на краю обрыва. Затем принял сидячее положение, обхватив выступ ногами, и вынул из сумы мешок с веревкой. Неторопливо стравливая ее, он в качестве мерила использовал предплечье и считал локти. На это ушла четверть часа. Результат был удивительным: оказывается, у него в распоряжении едва не полкилометра легкой шелковистой веревки.

Проблема была в том, как, обвязав веревку вокруг выступа и спустившись, заполучить ее потом назад. Этой дилеммой он поделился с капитаном, подав ему мыслительный образ, и тут же получил ответ: надо петлей набросить вервь на выступ и сложить вдвое. Да, от этого ее длина сократится наполовину, но выступов на склоне предостаточно, так что по мере спуска один можно будет сменять на другой.

Найл ожидал, что капитан будет выпрастывать из себя тенетное волокно — процесс для пауков вполне обычный. Но тот, вопреки ожиданию, стал спускаться головой вперед, двигаясь с такой непринужденностью, словно шел по горизонтальной поверхности. Причина, видимо, в осторожности: паук не был уверен, хватит ли ему волок-па до конца спуска.

Упрятав фонарик в длинный карман туники и пошатав для проверки выступ, Найл тоже начал спуск с обрыва. Он старался не думать, что там в глубине, и не глядеть вниз. Вместо этого он неспешно перебирал веревку, держась в ней одной стопой, как в стремени, а другой направляя путь по склону. Тугая как тетива вервь слегка подавалась под весом, но была на редкость прочной. Из-за некоторой липкости паучьего шелка обе стропы льнули друг к другу, избавляя от необходимости поминутно спохватываться: а вдруг одна ненароком выскользнет из рук.

Больше всего досаждала общая шероховатость шурфа. Из-за выступов и наростов приходилось то и дело отталкиваться от вертикальной поверхности. Метров через тридцать он увидел, что спуск перегорожен наростом лавы — таким большим, что пришлось изо всех сил толкнуться вбок, чтобы его миновать. Найл с некоторым опозданием разглядел, что у нароста довольно острые края и веревка на них легла внатяг. Пришлось карабкаться обратно. К этому моменту он уже изрядно выдохся, но решил все-таки рискнуть. К тому же от падения в случае, если веревку вдруг перетрет, его мог удержать капитан.

Когда свободного запаса веревки оставалось метров семь, Найл заприметил на склоне еще один крупный наплыв, похожий на гриб-трутовик. Обхватив ногами, вполне удобно его оседлал, что позволило беспрепятственно стянуть веревку с прежней опоры; некоторая ее липкость при этом помехой не оказалась. Петля упала вниз, и Найл, вытянув ее обратно, накинул на новую опору. Затем, поднявшись, свел концы воедино и осмотрительно продолжил спуск уже с нового места.

За следующие два часа эту процедуру он проделал семь раз, спустившись, по собственным подсчетам, примерно на четверть мили. Тем временем все сильнее сказывалась усталость; Найл даже поймал себя на зевке. Тем не менее на середине седьмого захода (когда Найл подумывал уже, где черпать силы, если спуск продлится еще на полмили) телепатический сигнал возвестил, что капитан видит дно. Энергии тут же прибавилось. А вытягивая веревку в девятый раз, Найл услышал, что восьмилапый друг вот-вот ступит на дно. Что и говорить, облегчение от этой вести было неимоверным.

До конца спуска оставалось предположительно несколько метров, когда ноги вдруг повисли без опоры — ни стены, ни какого-нибудь случайного камня. Судя по всему, он сейчас снижался через какую-нибудь пещеру или тоннель. Положившись на то, что до дна действительно рукой подать, Найл решился повиснуть на одной руке, другой в это время нашаривая в кармане фонарик. Убедившись, что тот надежно лег в ладонь, посветил во впадину. Так и есть: внизу еще одна вулканическая шах-Га, круто уходящая вверх. Получается, тратить силы и время на спуск по шурфу было необязательно: ниже находится еще один вход. Надо было добиться от троллей более четкого маршрута.

Еще пара-тройка метров, и ноги коснулись твердой поверхности. Найл давал себе зарок, что по приземлении кинется наземь и будет лежать, пока не перестанут ныть конечности. А такой возможности, получается, и нет: ню шурфа запирала «пробка» из лавы — эдакий двадцатиметровый надолб со слегка покатой поверхностью и почти вертикальными боками. С трех сторон пробка отделялась от стен шурфа зазором шириной в пару метров.

Советчик-паук исчез из виду, так что спросить, с какой стороны спускаться, было не у кого. Найл послал телепатический сигнал, что-то вроде окрика. Капитан на это кубарем выкатился из тоннеля: он, очевидно, даже не подумал, что у Найла на последних метрах могут возникнуть какие-то трудности.

Найл между тем изучил поверхность пробки: ни выроста, ни выступа, куда можно было бы набросить веревку. Единственный выступ находился на стене шурфа, десятью метрами выше.

Капитан решил проблему тем, что, до нелепого быстро вскарабкавшись по надолбу, подхватил веревку одной из лап и но стене подлез к выступу. Таким образом Найлу удалось наконец спуститься на твердь, вслед за чем восьмилапый, сняв веревку, сошел по стене с грациозной легкостью канатоходца.

«Куда теперь?» — осведомился Найл.

Капитан повел в невысокий ход. Завидев там вырубленные в породе грубые ступени, Найл моментально взбодрился: значит, кто-то когда-то уже побывал здесь.

Метров через десять волнение пробрало еще сильнее. Там, где тоннель поворачивал, каменные стены смутно бликовали дрожащим наружным светом. Минуты не прошло, как путники вышли на вершину покатого, освещенного синеватым склона. Тут Найл от неожиданности вздрогнул: где-то в отдалении с сухим треском полыхнуло подобие молнии, на мгновение озарив окрестность. Что удивительно, обычного в таких случаях громового раската не последовало.

Небо здесь курилось грузными, осязаемо плотными клубами сине-зеленых испарений, затрудняющих видимость; ощущение такое, будто стоишь на склоне окутанного туманом холма. Над тоннелем, из которого вышли Найл и паук, склон продолжался вверх, теряясь где-то в дымчатой вышине. Утопающие в зыби облаков камни покрывал синеватый мох.

Было тепло, почти как весенним днем. В воздухе стоял странный терпковатый запах, какой бывает на морском берегу, но с примесью жженой серы. Когда мгновение спустя местность вновь озарилась дрожащим сполохом, запах усилился; по-видимому, между ним и этими электрическими разрядами существовала какая-то связь.

Найл опустился на землю и, припав спиной к мшистому камню, некоторое время расслабленно сидел, пока мало-мальски не унялась боль в ногах. Мох был толстым, пористым как губка; вырвав пригоршню, Найл сумел выдавить немного мутноватой жидкости.

Он сунул фонарик обратно в суму, отпил из фляжки воды и следом за капитаном тронулся вниз по каменистому склону. Видимость была примерно как на Земле в ночь полнолуния. Стойкий сине-зеленый свет не создавал теней, и напрашивалась недоуменная мысль: с чего вдруг это место именуется Страной Призраков?

Минут через десять они оказались под облачным пологом, и глазу впервые открылись здешние окрестности. Внизу, в полумиле, уходила вдаль унылая равнина — вроде той каменистой пустоши, что простиралась на мили вокруг Сколлена. Темная гладь посередине, очевидно, была озером, хотя при таком скудном освещении наверняка сказать сложно.

Видимость можно было сравнить с дождливым днем Гам, наверху. При этом пасмурное небо здесь было не серым, а скорее голубоватым, как будто имело подсветку. До слуха доносились только приглушенное потрескивание и что-то, напоминающее отдаленный птичий Грай. Кстати, если в таком бесприютном месте обитают птицы, то чем они кормятся?

Как и наверху, шагать здесь приходилось осторожно: неровностей столько, что легко вывихнуть лодыжку. Найл попробовал представить, каким это место могло показаться Сатханасу со товарищи, нагрянувшим сюда в поисках убежища от пауков. В целом, судя по всему, Страна Призраков представляла собой некую гигантскую полость, что-то вроде той местности у подножия священной горы, сформированной вулканической активностью. По логике, здесь должна царить кромешная мгла, но некая электрическая энергия неустанно освещала окрестность подобно призрачному сиянию.

Любопытно: может, это какой-то магнетизм? Найл, присев на камень, вынул из сумы раздвижной металлический жезл, думая использовать его как своего рода «волшебную лозу». При этом чувствовалось, что жезл пощипывает пальцы словно слабым током. Нажав на выдвижную кнопку, Найл тут же об этом пожалел: извилистая синеватая дуга, мелькнув, пребольно стегнула электрическим разрядом, отчего жезл со стуком выпал на каменистую землю. Кое-как удалось его сложить. В раздвинутом положении он, скорее всего, являл собой антенну-уловитель.

Тогда Найл попеременно сверился с хронометром и компасом. Хронометр показывал полпервого пополудни. На компасе стрелка вертелась как обезумевшая, не желая остановиться.

А как, интересно, повели себя Маг и его немногочисленная свита, очутившись в этом месте с негаснущим голубым сиянием? Видимо, решили двигаться вперед в надежде на то, что эта унылая земля даст им в итоге какое-нибудь прибежище и пропитание. Ну а поскольку они здесь все же обосновались, значит, нашли и то и другое. А следовательно, не вся Страна Призраков так бесплодна и бесприютна, как нелюдимый пейзаж перед глазами Найла.

Мысль об этом подхлестнула любопытство, и он ободренно двинулся вниз, достигнув подножия примерно через полчаса.

Там впервые обратил внимание на пар, султаном бьющий из трещины в земле. Стоило осторожно поднести к нему руку, как ее словно обдало теплым влажным дыханием. Примерно через четверть мили на глаза попалась бурлящая пузырями лужа, тоже теплая. Желая дать отдых натертым веревкой ногам, Найл попросил капитана подождать, а сам погрузил в лужу стопы. Ощущение было невыразимо приятным. Вскоре Найл начал позевывать. Было б на что опереться спиной, он бы непременно задремал. Ужас как хотелось скинуть тунику и принять эту своеобразную ванну (капитан, как водится, дожидался с неистощимым терпением), но надо было все-таки идти вперед.

Когда взваливал на плечи суму, с нее упал посох, глухо стукнув оземь. Покалывание металлического набалдашника нечаянно напомнило, что давно пора подкрепиться; словно в ответ на это, заурчало в пустом животе. Найл, сняв крышку, до половины заполнил ее водой и, капнув положенное количество бальзама, выпил.

В глазах будто помутилось. Это продолжалось с полминуты; казалось, вот-вот стошнит. Но когда дурнота унялась, эффект бальзама проявился на порядок сильней, чем накануне. От нахлынувшей бодрости хотелось, можно сказать, крутить кульбиты. Свечение же синего кристалла, когда Найл, вытряхнув из посоха, положил его на ладонь, было поистине огнистым.

Тут раздалось жаркое шипение (Найл невольно отпрыгнул), и в нескольких шагах в землю ударила молния, оставив после себя запах озона. Взгляд поймал синеватый мерцающий шар с арбуз величиной; легонько подпрыгивая, он смещался в сторону путников. Найл бдительно отодвинулся, и шар, проколыхав мимо, бесшумно лопнул, распространив подобие разряда, от которого кристалл в ладони заискрился. Найл никогда не видел шаровой молнии, да и не слышал о ней, но инстинктивно понял: иметь дело с этой штукой опасно.

Кристалл он поместил обратно в посох и навинтил набалдашник. По мере продвижения энергия стала действовать угнетающе. Она была чересчур сильна и вызывала головокружение. Неприятное ощущение исчезло лишь тогда, когда Найл прикрепил посох к суме за спиной.

Глядя на подрагивающие в облаках синеватые сполохи, Найл по ходу формулировал гипотезу, объясняющую подобное явление. Может статься, Страна Призраков — эдакая исполинских размеров пещера под Серыми горами — является неким усилителем силы Земли? Не той жизненной силы, средоточием которой является Дельта, но некоего магнетизма, исходящего из этих камней? Что-то вроде хрустальной пещеры троллей, только неизмеримо больше, мощнее. Понятно, ему до всех этих тонкостей вовек не докопаться — но в каком-то смысле разве сама Земля не являет собой неимоверных размеров динамо-машину, ток в которой распределяется неравномерно? Возможно, в этом гигантском пузыре, зовущемся Страной Призраков, некая причуда геологии вызывает концентрированный водоворот силы, самопроизвольно разряжающейся синеватыми вспышками — отсюда и подобие беспрерывной грозы.

Твердь под ногами теперь была ровная, гладкая. Местами она отражала синеватый свет, отбрасывая металлические блики. Однако через полчаса характер поверхности сменился — она стала ощутимо мягче. А приостановившись в одном месте подтянуть на сандалии ремешок, Найл ошеломленно понял, что ступает по глинистой почве. Вот так сюрприз: откуда взяться глине в гигантском базальтовом кратере? Ответ нашелся через полмили, когда прерывистый свет молнии отразился от тусклого зеркала водоема. Разумеется, реки могли наносить снаружи почву.

Это было то самое озеро, что представало взору с высоты — громадное, десяток миль шириной. А шагали они параллельно подземной реке, втекающей в озеро (вероятно, та самая река, что несет свои воды под пещерой троллей).

Вскоре путники приблизились к месту, где с озером сообщалась река; устье оказалось достаточно мелким. Хотелось пить, и Найл, встав на колени, испробовал воду на вкус — вполне пригожий, минеральный, с легким привкусом ржавчины.

В воду неожиданно забрел и паук. Чутье подсказало Найлу, что он ищет еду. Метрах в тридцати, где вода все еще была лишь по брюхо, капитан остановился и замер. Любопытно было ощущать, как он посылает некий сигнал.

Время шло. Минуты оттенялись только едва слышным шумом воды. И тут лапы капитана, мгновенно нырнув в воду, обратно появились уже с чем-то судорожно бьющимся. Секунда, и добыча у него в пасти. Она явно Пришлась по вкусу: вот опять лапы, бесшумно канув, выдернули наружу извивающуюся рыбу. Эта была крупна шире ладони в поперечнике — и с расстояния напоминала шар. Ее капитан тоже не мешкая закинул в пасть и сжевал.

За десять минут он проглотил дюжину этих созданий. На конец подошел, держа перед собой что-то извивающееся, и протянул, не выпуская из когтей. Найл такую рыбу видел впервые. Как будто ее, схватив за голову и хвост, сплющили гармошкой; в длину она была едва ли больше, чем в ширину. Казалось, голова состоит целиком из овальных глаз и губастого рта, который рыба приоткрывала словно какая-нибудь томная красавица. Туловище-поленце заканчивалось похожим на грабли хвостом. Морду оторачивали рыжие водоросли, а глазища смотрели с тупой озадаченностью: дескать, вот те на.

«Попробуй, вкусно», — предложил капитан.

«Да нет, спасибо, — вежливо отказался Найл. — Это ж готовить надо».

Уговаривать восьмилапый не стал, а с аппетитом смолол рыбу челюстями.

Найл, пройдя с десяток метров, почувствовал под ногой шевеление. Придавив, чтоб добыче нельзя было ускользнуть, он нагнулся и сунул руку в прибрежный ил. Добыча сопротивлялась, но как-то вяло. Рыба оказалась вроде той, что предлагал ему капитан, только поменьше, С ладонь. Смыкая и размыкая губы, она словно молила взглядом положить ее обратно. Была она жирная и мясистая: не зря капитан столько ее подруг «приговорил».

Судя по всему, глазища такие для того, чтобы видеть в темной воде, куда свет почти не проникает. Отпуская рыбу восвояси, Найл подумал, что она сейчас юркнет, скрываясь подальше от опасности. Но та зарылась жирным туловищем в ил чуть ли не там же, откуда ее извлекли. Очевидно, эти существа обитают в огромном подземном водоеме сотни тысяч лет. Судя по общей их квелости, хищников здесь немного. В этой странной безветренной среде, освещенной лишь тусклым сиянием не ярче синеватого ночника, они жили своей утлой жизнью, вяло щипля водоросли губастыми ртами.

Да, собственно, и куда здесь спешить. Помимо разрядов молний, ничего в этом недвижном и безмолвном мире спокон веку не происходило. Питается озеро от полноводной реки, так что живи себе спокойно и безмятежно — конечно, если глубина не скрывает более опасную фауну.

Однако нельзя было забывать о неумолимо бегущем времени. Где-то дальше лежит город Мага, который необходимо разыскать, чтобы спасти жизнь брата. А потому, выбравшись на берег, Найл обул сандалии и двинулся в обход озера.

Спустя полчаса его внимание случайно привлекла масса бурых водорослей, широкими ремнями плавающих у поверхности. Найл забрел в воду и подобрал один из этих кусков. Скользкий — можно сказать, осклизлый, — он источал тот самый йодистый запах, который был у травы в жилище убийц Скорбо. С одной стороны водоросль была гладкая как мокрая кожа, а с другой покрыта похожими на присоски бугорками. Получается, трава, в которую убийцы Скорбо заворачивали своих божков, взята из этого озера. Запах невольно напомнил о Чарис — той безвинно погибшей девушке, — и сделалось грустно.

Задумчиво возвращаясь на сушу, Найл краем глаза заметил какой-то силуэт — тут же бесшумно канувший, стоило посмотреть на него прямиком. Элементал, что ли? Или другое эфемерное создание, считающее это место своим домом? Что-то такое черное, размером с ребенка.

Зная, что элементала бесполезно высматривать, если он сам того не хочет, Найл больше и не пытался. Так что когда через минуту-другую в углу зрения мелькнул еще один силуэт, он даже не повернул головы. Силуэт будто затеял играть в прятки, то на миг появляясь, то исчезая. Найл меж тем продолжал его игнорировать. Наконец, заинтригованный таким безразличием, силуэт чуть задержался, и Найл смог различить черное существо размером с обезьяну. То, как оно приспосабливалось под зрение и маневрировало, давало понять, что это не элементал в чистом виде, а нечто более разумное — быть может, вроде того давно ушедшего воителя, замеченного на каменном надгробии.

Капитан дожидался на берегу. Если шараханья Найла и вызывали у него любопытство, то из уважения к избраннику богини от вопросов он воздерживался, а эфемерного создания и вовсе не замечал.

Найл силился вспомнить, что рассказывал тролль о бывших обитателях этой страны. Вроде как они походили на черных обезьян, а потом их всех умертвили ядовитые испарения, вызванные извержением вулкана; с той норы, по его словам, здесь не обитало никого, кроме их призраков. Так что эти черные силуэты должны быть… как; их называл великан? Кажется, троглы.

Точно по мановению руки, один из них тут же возник в углу зрения и не исчез, когда Найл применил «боковое вглядывание». Внешность у существа была, скажем прямо, престранная. Кстати, если приглядеться, на черную обезьяну он вовсе не походил. У обезьян покатый подбородок и плоские ноздри. У этого же подбородок выражен был четко, равно как и широкий нос. Сутулостью он напоминал какого-нибудь горбуна на согнутых ногах. В темных глазах читался несомненный разум. Найл, возможно, всего этого и не осознал бы, если б чуть раньше не настроился на жизненное поле рыбы.

Словно из признательности, что незнакомец уяснил их суть, появились еще несколько троглов — по большей части полупрозрачные, словно так и не решаясь проявиться полностью. Тут до Найла дошло, почему это место зовется Страной Призраков: ведь его населяют разве что эти полутени.

«Ты можешь со мной разговаривать?» — попробовал он обратиться к троглу, которого заметил первым.

Использовал он не телепатический язык пауков, а прямое изъяснение людей-хамелеонов. Но троглы, должно быть, общались иначе: в уме лишь прошумело что-то похожее на эхо, как если бы кто-то пытался докричаться издали. Найл, силясь подстроиться под такую связь, спросил еще раз:

«Ты можешь со мной разговаривать?»

На этот раз ответ прозвучал более четко, но все равно был на редкость невнятным.

«Только сны», — донеслась странная фраза.

Сны? Найл все еще вникал в смысл услышанного, как вдруг капитан, чутко вскинувшись, куда-то вгляделся. Восприятие у паука было острее, чем у Найла: он уловил чье-то приближение. Это Найл понял из их устоявшейся телепатической связи. Но прошло минут десять, прежде чем вдали и вправду проглянули фигуры.

Первым впечатлением было, что к ним по берегу озера приближается небольшая группа всадников. Найл подавил в себе волнение: уж не гонцы ли Мага? В четверти мили всадники остановились. То, что они не видят путников, исключено. Может, по какой-то причине выжидают, пока те сами подойдут?

Через десяток минут путники приблизились к всадникам настолько, что убедились: те действительно их не замечают. Они что-то увлеченно сгружали с плеч своих вьючных животных — как выяснилось, большую сеть. Эту сеть они затем принялись растягивать вдоль берега.

Подойдя еще ближе, Найл разглядел, что это не совсем люди — приземистые, мощного сложения и совсем без одежды. Они как ни в чем не бывало раскладывали свой невод, словно глухие слепцы, и совершенно не реагировали на чужестранцев.

Вспомнив того зомби, что бросился в реку с моста в городе пауков, Найл проникся подозрением. А когда рассмотрел трудяг буквально с расстояния вытянутой руки, подозрение переросло в уверенность. Эти создания фактически не были живыми.

Они походили друг на друга как две капли воды — быть может, клоны от одного эмбриона. Все бриты наголо; совершенные по лепной мускулатуре тела. Лица фактурные, с сильными челюстями, широкими носами правильной формы и губами, которые можно было назвать чувственными, если бы не их обвислость. Собери таких в полк, они бы нагнали страха на врага. А вот глаза были безо всякого выражения. От зомби или роботов их отличало разве что дыхание.

Было и еще кое-что, указывающее на их нелюдскую сущность: гладкое причинное место, точно у куклы.

На глазах у Найла и капитана эти создания забредали В воду, волоча за собой невод. Длины в нем было полтора десятка метров, а веса никак не меньше тонны. Тем не менее его тащили с легкостью, словно кусок марли.

В пятнадцати метрах от берега недвижная вода доходила им до подбородка. Но они продолжали идти и вскоре скрылись с головой — очевидно, ненадолго, ведь надо было еще и дышать. Но минуты шли и шли, а ловцы все не появлялись.

Найл перевел внимание на тягловых животных. У каждого на спине крепилось по два объемистых короба. Несмотря на сбрую, это были явно не лошади. Головы напоминали скорее бычьи, а большие навыкате глаза придавали сходство с лягушками. Короткие ноги, должно быть, таили в себе редкостную мощь, а широкие плоские спины указывали на искусственность породы. В отличие от своих ездоков, твари были явно живые, они с подозрительностью смотрели на капитана. Тот тоже испытывал определенную напряженность: вероятно, в памяти жила еще недавняя стычка с агрессивными овцами.

Прошло не меньше получаса после того, как ловцы скрылись под водой, но зеркальная гладь озера оставалась недвижимой. В этом мире, где время словно подвисло, явно не было резона поспешать. Наконец вода в отдалении пошла рябью и показались бритые головы. Передвигались ловцы медленно. Оно и неудивительно: когда над водой постепенно обозначились остальные, Найл понял, что они волокут тяжесть. Сеть набрякла уловом. Пойманные озерные обитатели вяло копошились — примерно как та рыба — выказывая почти полное равнодушие к собственной участи.

Найл с изумлением заметил, что гуманоиды как ни в чем не бывало дышат; при этом изо рта и носа у них хлестали струи. Получается, скрывшись под поверхностью, вместо воздуха они дышали водой. Пока добрались до берега, вода истекла и возобновилось обычное дыхание.

Невод был вытащен на песчаный берег, где эти чугунные обезьяны («чунги», окрестил их почему-то Найл) занялись его содержимым. И тут в сети словно мелькнул какой-то зигзаг: из-под вяло шевелящейся рыбы стрелой метнулась змеевидная тварь и, впившись в руку одному из рыбаков, неистово заметалась, пока не отпрянула с выхваченным куском плоти в зубах. Найл узнал непонятно как взявшуюся здесь мурену. Сперва показалось, что чунг вообще не заметил происшествия, но вот он ухватил извивающуюся мурену поперек туловища и попросту передавил, словно какой-нибудь муляж из мягкой замазки. К ногам чунга упали две половинки, а из прокушенной руки пролилось лишь немного розоватой жидкости.

Подогнали гужевых. Чунги взялись загружать уловом короба — в основном теми пухлыми глазастыми рыбами. Были здесь также округлые белесые подобия медуз; эти, когда их бесцеремонно выкидывали из невода, протестующе шевелили тонкими щупальцами. Попадались небольшие моллюски (что-то вроде знакомых Найлу кальмаров), а также черные блесткие организмы наподобие крупных слизней, один из которых прилепился к бедру чунга, да так, что его, прежде чем кинуть в короб, пришлось отдирать.

Наполнив короба, рыболовы укрыли их толстым слоем бурых водорослей. Наконец, свернув длинным коконом невод, чунги дружно подняли его и возложили на спины всей шестерки тягловых животных, у которых ноги чуть прогнулись под таким весом. После этого чунги удалились, ведя животных в поводу.

Капитан, выждав, пока процессия отдалится, подобрал толстенную половину мурены и, отщипывая от нее куски, пошел за бредущим гуртом.

Спустя час после того, как отошли от озера, земля вновь стала твердой и серой, как та покрытая коркой лавы пустошь на пути к Сколлену. По понятным причинам темп ходьбы был медленным; Найл начал даже позевывать. Так они и шагали, словно в неугасимом пасмурном предвечерье. Однако в нескольких милях за озером напряженно дрожащие сполохи сделались чаще, и Найл с удивлением ощутил на лице накрапывание. Что странно, в вышине не было никаких туч, лишь в самом небе шло грузное вращение, будто кто-то помешивал исполинской поварешкой некое варево; все это перемежалось сухо потрескивающими электрическими разрядами.

Казалось, набрякшее небо вот-вот разразится небывалым ливнем — но пролился всего-навсего мелкий дождик, лишь слегка оросив волосы и тунику. Зато в сотне-другой метров в землю шарахнули тугие жгуты молний, оставив после себя запах озона.

Небо от этой небольшой грозы сделалось будто ярче, как бывает с приближением рассвета. Найлу это позволило заметить на горизонте смутные очертания города. Расстояние в странном сумраке было обманчивым — наверное, с пару миль. Плестись за медлительным гуртом уже притомило, но обгонять его Найл не решился — дорога в город лучше известна местным.

На одном из участков потеки лавы делали поверхность ребристой. Крайнее из животных запнулось, отчего с одного короба осыпались водоросли. Прочие животные тут же остановились, а шедший впереди погонщик возвратился и бережно уложил водоросли на место. Найл находился так близко, что рука чунга невзначай скользнула по нему; она и впрямь оказалась мертвенно холодной.

Примерно через полчаса город стал виден отчетливей, и у Найла учащенно забилось сердце. Волнение спутника не укрылось от капитана, и он посмотрел с любопытством — дескать, в чем причина? А Найл между тем различал перед собой заостренные кверху здания, напоминающие опрокинутые кульки. Помнится, примерно такие ему приснились в пещере у хамелеонов.

Скопление зданий окружала темная стена примерно такой же высоты, что некогда разделяла кварталы города пауков. По всей ее протяженности в нескольких сотнях метров друг от друга возвышались шестиугольные башни с узкими прямоугольниками окон. Возник вопрос: зачем строить крепость в такой пустынной местности, как эта? От кого требуется защищать дома?

С более близкого расстояния он разглядел, что стена эта не каменная. Она состояла из продольных полос, каждая в локоть шириной.

В стене находилась сводчатая, готического вида арка, откуда навстречу процессии вышел бритоголовый человек. Типаж привратника угадывался сразу: то же вытянутое, мертвенно-бледное лицо с большими темными глазами; покатый подбородок, крупные уши, клювастый нос топориком — можно сказать, родственник убийц Скорбо, прямой потомок пещерных жителей.

На капитана привратник посмотрел безо всякого удивления, будто восьмилапые чудища в рост человека ходят здесь каждый день. Мелькнула тревожная мысль: гостей уже поджидают.

Вблизи было видно, что крепостная стена сделана из металла, а параллельные полосы — швы сварки. Сработана стена была нарочито грубо, без доводки, что лишь придавало ей грозности. Она смотрелась вполне достойным ответом Большой стене в долине Мертвых. А уж сколько сил потрачено на ее возведение (стена тянулась в обе стороны насколько хватает глаз), можно было лишь догадываться.

Привратник развел массивные деревянные створки ворот, пропуская чунгов и их вьючный скот. Однако в ряд животные пройти не могли — пространства хватало от силы на двух. А потому чунги сгрузили свернутую сеть и сами протащили ее в арку. Без гнетущей ноши животные явно взбодрились и охотно протрусили в проход цепочкой. Было видно, что к этой процедуре они привычны.

Пропустив животных и погонщиков, привратник безучастно оглядел визитеров.

«Вам чего?» — раздался в груди у Найла его резкий, до странности монотонный голос.

«Нам к хозяину этого города» — ответил Найл.

Привратник, смерив его свинцовым взглядом, повернулся и скрылся в воротах. Секунда, и створки сомкнулись. Найл с капитаном переглянулись: это что, отказ? Ничего себе прогулка.

Прошло пять минут. Десять. Четверть часа. Вокруг — полная тишина, прерываемая лишь жарким шипеньем молний, время от времени бьющих в стену. Но вот сбоку от ворот приоткрылась неброская с виду дверь. Из проема все так же недружелюбно уставился тот самый страж.

«Прямо-таки хотите войти?» — раздался его резкий оклик.

Фраза прозвучала не вопросительно, а скорее как утверждение.

«Ну да», — кивнул Найл.

Тон стража, разумеется, озадачивал; хотя вполне вероятно, это обычный дежурный вопрос, задаваемый нечастым в здешних краях чужакам.

Привратник посторонился, освобождая проход. Губы его при этом тронула улыбка. А может, просто показалось.

На той стороне арочного свода виднелась еще одна дверь, которая была заперта. Найл с капитаном оказались в небольшом замкнутом пространстве. Сбоку находилась комната, но путь к ней преграждал отполированный прилавок, за которым стоял еще один страж с таким же скошенным подбородком пещерного жителя, но с лицом более окладистым — очевидно, начальник, вышедший из караульного помещения к подчиненному.

С потолка сюда поникал свет из стеклянного матового цилиндра: похоже, в Стране Призраков умели пользоваться электричеством.

«Вам чего?» — раздался его голос, почему-то отразившийся от стен глухим эхом.

«Мы к хозяину этого города», — повторил Найл.

«Да неужели?! — Судя по тону, ответ вызвал у стража негодование. — Карвасид не принимает, никого и никогда!»

«Тогда кто может меня принять?»

Служака сердито помолчал; дескать, о чем вообще разговор. А потом неожиданно произнес:

«Что ж, ладно. Пойдемте».

Подняв доску прилавка, он показался в полный рост. Вид у него действительно был гораздо справнее, чем у стоявшего сзади подчиненного.

Он отпер внутреннюю дверь, и глазам предстал город Мага. Если честно, он разочаровывал: просто большой участок земли — даже не квадрат, а вроде как идущая вдаль дорога. В нескольких сотнях метров высилось коническое строение, как из сна, с той разницей, что это было серым, под стать окружающей равнине. Дальше тоже стояли конусы — одни повыше, другие пониже, третьи странно кособокие. Можно было бы назвать центральным проспектом пространство между ними, если бы здания располагались вдоль него, а не вразброс. Еще виднелись скамейки из чего-то вроде темного мрамора, опять же словно наобум расставленные среди зданий. Из щелей внизу местами поднимался пар.

Тут в ближнее здание угодила молния — прямо в громоотвод над небольшой пристройкой. При этом из люков возле верхушки повалили клубы пара, густые, как дым. На секунду показалось, что здание горит, но пар тотчас истаял.

Провожатый шел молча, не объясняя, куда и зачем. Лицо у него было бесстрастным настолько, что закралось подозрение: а может быть, это тоже какой-нибудь зомби или робот? Аккуратно, чтобы не спровоцировать нежелательной реакции, Найл попробовал прощупать его ум. Но это, очевидно, не возымело действия.

Человеческий ум представляет собой беспрерывный поток ощущений, впечатлений и мыслей. Этот же бесстрастно, как зеркало, отражал то, что его окружало. Нечто подобное представляли собой умы некоторых стражниц в городе пауков. Но это хотя бы поддавалось объяснению: их мысли так часто подвергались стороннему вторжению, что женщины уже никак не реагировали. А здесь-то что причиной?

Тут Найл явственно ощутил раздражение своего провожатого и мгновенно прервал контакт. Однако выяснилось, что дело не в подглядывании. «Проспект» впереди на скорости пересекла упряжка с парой вьючных животных и скрылась за одним из конусов. Недовольство служаки вызвал стук подкованных копыт.

«Куда мы идем?» — поинтересовался Найл.

Расспросы тоже не нравились караульному. Он намеренно тянул с ответом, наконец отчеканил:

«К префекту».

Пожалуй, у этого караульщика было что-то общее с гвардейцами Смертоносца-Повелителя, приученными исполнять свои обязанности с механичной бездумностью. Возможно, это роднило режимы тамошнего и здешнего властителей. Когда между собой посредством телепатии общаются разумные существа, их слова насыщены смыслом и живым чувством. Взять, скажем, капитана. Найл уже до того привык к его голосу, что мог бы выделить его из всех других. А этот служака не говорит, а выкрикивает заученные фразы, как заводная кукла.

Они шли уже с четверть часа, но до сих пор не встретили ни одного прохожего. За все время разве что две повозки проехали в отдалении. Эти двигались более медленно и неудовольствия у караульщика не вызвали. Седоков разглядеть не удалось, были видны лишь их серые одеяния.

Отчасти из любопытства, а то и вовсе от скуки Найл снова взялся прощупывать ум провожатого. Будь на его месте обычный человек, он бы неизбежно ощутил вмешательство Найла, как если б тот оперся о его плечо. Здесь же реакцией была все та же удивительная, какая-то ватная пустота. Если не хуже. В глазах этого ходячего истукана улица смотрелась безликой и серой, словно запорошенный снегом пейзаж в сумерки. Конические башни и те казались подернуты блеклым флером равнодушия.

Теперь уже заинтригованный, Найл усилил концентрацию. Результат сказался немедленно: очертания конусов сделались ярче и четче.

Суть, получается, в том, что чувства провожатого приглушены и выхолощены; его гнетет неизбывная, серая скука. В сравнении с ним Найл и капитан смотрятся эдакими бодряками-оптимистами — быть может, оттого, что им еще не приелся этот раз и навсегда заведенный мир неизбывной одинаковости.

Под впечатлением от этого открытия Найл сконцентрировался с новой силой, пытаясь сообщить чувствам провожатого несвойственную им остроту и четкость. Результат попросту ошеломлял. Здания не только проглянули четче, на них даже проявились цветные полосы. То же самое произошло и с дорогой.

Найл невольно вздрогнул от резкого шипенья. Из щели в земле вырвался плюмаж пара. Причем влажный и жаркий запах его, напоминающий чем-то прачечную, сделался вдруг сладковатым и приятным, как у леденца.

С каменным лицом провожатого вдруг произошла метаморфоза: он с явным удовольствием повел носом и улыбнулся.

Вот это да! Так дорога на самом деле серая или цветная? А воздух пахнет леденцами или мыльной сыростью прачечной?

Есть и еще одно соображение. Помнится, ворону нравилось, когда в него проникал человеческий разум: птица чувствовала себя от этого более живой. Может, эта же причина заставила сейчас улыбнуться провожатого? Нет, все равно до конца не ясно.

Вернувшись «к себе», Найл тем не менее продолжил эксперимент. Дорога и конусы зданий снова были серыми, а воздух влажным от пара. Однако под сконцентрированным взглядом предметы сделались ярче и как-то достоверней. Найл попытался вновь расцветить их, насупившись от усилия. Серость и вправду отступила, и на зданиях проглянули красноватые, синеватые и желтые полосы, впрочем, тут же сошедшие на нет. Дорога же и вовсе осталась серой.

Найл предпринял еще одну попытку, более протяженную. Однако на этот раз ничего не случилось. Постепенно до него дошло, что дело здесь, видимо, не в интенсивности волевого усилия, а в некоем ментальном «фокусе».

Найл вновь проник в умозрительный мир своего провожатого и тут же понял, в чем именно ошибался. Он не догадался предположить, что здания, по сути, цветные.

Что ж, надо попробовать еще раз. И Найл словно нажал нужную кнопку: изображение моментально стало красочным, а воздух наполнился сладким запахом. Так что теперь картинка фактически совпадала со сном, который он видел в пещере хамелеонов.

Дорога и здания утратили свою унылую серость, лучась дружелюбным теплом. А на повозке, что тянулась в отдалении, двое ездоков щеголяли цветастыми полосатыми одеждами. Тягловое животное, и то было теперь наряжено в пеструю попонку, словно являясь частью карнавала.

В повозке сидели мужчина и женщина; правила, кстати, она. Лицо ее, из-за худобы излишне бледное, тем не менее было до странности привлекательным.

Кстати, при дополнительной концентрации цветность усиливалась. В этом Найл убедился, стиснув зубы от напряжения. Получалось как в том сне: цвета углублялись и становились приятней глазу, усугубляя вместе с тем ощущение безмятежной радости. Сильней становился и свет, сообщая блаженству дополнительную остроту. Но вот что странно: при максимальном сосредоточении эффект получался обратный. Изображение словно выцветало, а сладкий дух сменялся мыльным запахом прачечной. Так что концентрироваться лучше не в полную силу — тогда и цвета будут насыщены, и запахи приятны. Кстати, некоторые из них, похожие на благоухание дворцовой кухни, напомнили Найлу о том, что он голоден.

Как ни странно, улыбка с лица провожатого успела сойти. Оказалось, он опять видит все во всегдашнем блеклом свете, который нагнетал ощущение унылой повторяемости и скуки.

Теперь, по крайней мере, прояснилось одно: Маг, кем бы он ни был, тонкий мастер иллюзий.

По безлюдным улицам они прошли уже по меньшей мере пару миль, так и не услышав никаких звуков, помимо разрозненного потрескивания разрядов да шипенья пара. Наконец в окружающей панораме наметилась хоть какая-то перемена. За строением, к которому они сейчас приближались, проглянуло еще одно — розоватое здание со шпилями, раза в три выше ближнего кулька. Там различались даже пешеходы.

Через четверть часа путники остановились перед этим зданием, по виду напоминающим дворец. Что приятно, его вполне можно было сравнить с каким-нибудь из крупных зданий города пауков — скажем, с бывшим женским общежитием (к которому до указа Найла, кстати, мужчины не допускались). Они приблизились к широкой, но невысокой парадной лестнице, где наверху перед кованой узорчатой решеткой стоял стражник — тоже, судя по всему, потомок пещерных жителей, с широким чувственным ртом и темной двухдневной щетиной. Лицо стражника показалось знакомым; Найл вспомнил почему. Да-да, он походил на одного из пробравшихся в город пауков убийц — того самого, что плену предпочел наложить на себя руки. Найл до сих пор не забыл тошноту, которую испытал, повалившись под ударом воли того убийцы.

Провожатый что-то телепатически передал стражнику (Найл не разобрал, что именно). Тот не замедлил отступить в сторону и молча распахнул не издавшие ни малейшего звука ворота. Взгляду открылся широкий внутренний двор, посередине которого находился фонтан, брызжущий цветной водой. Найл удивленно отметил, что цвет струй ежесекундно меняется, становясь то красным, то синим, то зеленым, то желтым, то фиолетовым, в то время как в чаше фонтана вода сохраняет свой, видимо, изначальный зеленоватый цвет. Должно быть, очередной трюк Мага.

Дорожка за фонтаном вела к массивной стеклянной двери, которая вскоре отворилась; навстречу вышел высокий сухощавый человек с лицом, совершенно не похожим на лица пещерных жителей: определенно симпатичный, с суровыми чертами и редеющей седой шевелюрой над высоким лбом. На визитеров он глянул без всякой симпатии, а на паука так и вовсе с нескрываемой неприязнью. Что удивительно, он заговорил на человеческом языке.

— Это еще что? — резко, чтобы не сказать властно, спросил он.

Провожатый опять послал какой-то неразборчивый телепатический сигнал.

Сухощавое лицо вельможи (назовем его так) вмиг утратило суровое выражение, став едва ли не дружелюбным. Воздев брови, он внимательно оглядел Найла и капитана льдисто-голубыми глазами.

— Я Тифон. С кем имею честь?

— Найл, правитель города пауков. А это мой телохранитель, в чине капитана.

— Можешь идти, — бросил вельможа провожатому.

Он протянул руку Найлу, и они обменялись церемонным пожатием, сомкнувшись предплечьями. Найл обратил внимание, что на запястье Тифон носит миниатюрные часы на золотой ленте.

— Давненько мы не принимали визитеров, — сказал он хорошо поставленным голосом образованного человека. — Вы меня, можно сказать, застали врасплох. Прошу вас, входите.

Помещение, в которое они вошли, чем-то напоминало апартаменты приснопамятного венценосца Каззака, с той разницей, что здесь имелась мебель, в городе пауков вышедшая из обихода много лет назад, — в частности, кресла. Найл с интересом обнаружил здесь еще и большие стенные часы, показывающие без четверти восемь (очевидно, жители Страны Призраков были малость «подвинуты» на времени).

— Не желаете присесть? — спросил он. И, повернувшись к капитану, добавил: «Располагайтесь, как считаете нужным». Он мог еще и изъясняться телепатически.

Паук в ответ, выразив характерным жестом признательность, остался стоять.

Найл сел в кресло, чувствуя приятную податливость подушек. Трудно было представить, что он сейчас находится в городе Мага, причем собеседник у него человек не менее благородный и воспитанный не хуже, чем Симеон.

— Вы голодны?

Найл смущенно покачал головой.

— Когда вы последний раз ели?

— Утром. Сегодня.

— Ну так пора перекусить.

Тифон послал мощный телепатический сигнал, и в покой тут же вошла служанка в однотонном синем платье. Ее предками тоже явно были пещерные жители. Тем не менее она была очень обаятельна: длинные каштановые волосы и темные глаза; передние зубы чуть выпирают вперед, как у крольчонка. Минусом был разве что покатый подбородок. На гостей девушка посмотрела с плохо скрытым изумлением.

— Ката, принеси нам поесть, — сказал Тифон.

«Слушаю, господин», — ответила она телепатически.

Найл был впечатлен: в городе пауков слуги не умели посылать телепатические сигналы.

— Вина? — Тифон достал из комода графин с рубиновой жидкостью.

— Благодарю. Самую малость. — Найл опасался, что от усталости его разморит.

Тифон налил вино в два бокала на высоких ножках и, поставив один на столик перед Найлом, сел в кресло напротив.

— Ну и что же вам в понадобилось нашем городе? Найл пригубил вино — сухое, ничуть не хуже, чем в его дворцовых погребах.

— Я пришел просить помощи для моего брата. Он случайно порезался о топор, попавший к нам из вашего города, и теперь сгорает в лихорадке.

Лицо собеседника выразило обеспокоенность.

— Печально это слышать. Я уверен, что карвасид непременно чем-нибудь поможет.

Найл испытал радостное облегчение. Надо же, так быстро и легко решается проблема, беспокоящая больше всего.

— Премного вам благодарен — Фразу из лексикона Симеона Найл произнес со всей искренностью.

Вошедшая служанка поставила на стол поднос. На нем было овальное блюдо с крохотными рыбками и ломтиками желтого фрукта, которого Найл прежде не пробовал.

«Могу ли я предложить вам что-нибудь из еды?» — повернулся Тифон к капитану.

Что приятно, он обращался с пауком учтиво, как с равным.

«Спасибо, — ответил паук. — Я не голоден».

Что, собственно, после его обильной трапезы озерной рыбой вполне могло быть правдой.

Служанка, нагнувшись над столом, случайно обронила деревянную раздаточную вилку и от растерянности приоткрыла рот. Найл был потрясен, увидев, что у нее нет языка. Девушка нервно глянула на Тифона, но тот в ответ лишь улыбнулся.

— Прошу вас, кушайте, — сказал он и при этом сам, взяв тарелку, положил себе рыбы и кусочков желтого фрукта.

Теплая рыба была жирноватой и солоноватой; у фрукта вкус был кислый, что удачно сочеталось с основным блюдом. Найл с аппетитом взялся за еду, запивая ее вином.

— Прошу извинить меня за бестактность, — сказал Тифон, — но для правителя большого города вы уж очень молодо выглядите. Нельзя ли узнать, сколько вам лет?

— Точно и сам не знаю. Примерно восемнадцать.

— Н-да. Треть моего возраста. Я вам завидую. А как такое могло произойти?

Найл понял, что вельможа пытается разузнать о его жизни, но желания рассказывать в подробностях он не испытывал. Брала свое усталость, да и излагать долго. Кроме того, он правитель города, а Тифон, насколько можно понять, лишь один из приближенных Мага. А потому Найл ограничился фразой:

— Я назначен богиней.

Если и был Тифон разочарован таким странным ответом, то ему хватило ума и такта не приставать с расспросами.

— В таком случае вы, должно быть, выдающийся молодой человек. Что касается меня, то я должность префекта получил по той лишь причине, что прежде ее занимал мой отец, а до него — дед. — Он вновь наполнил бокалы и воскликнул: — Давайте же выпьем за более близкую дружбу между нашими городами!

Найл не произносил здравиц с того самого времени, как навещал своих родственников в подземном городе Каззака. Он поднял бокал и отпил. Вино приятно согревало желудок, а осознание того, что спасена жизнь брата, наполняло голову неизъяснимой легкостью. Он спросил:

— Не желал бы карвасид примириться с пауками?

— Почему бы нет?

— Мне говорили, он их ненавидит.

— Кто вам такое сказал?

— Хеб Могучий, — ответил Найл, чуть улыбнувшись.

— Почему вы улыбаетесь?

— Потому что вы считаете меня безумцем.

Тифон покачал головой.

— Напротив: мне очевидно, что вы говорите правду.

Найл улыбнулся, приняв это за комплимент. Тифон определенно располагал к себе. Было в нем что-то от Симеона.

— Но ведь пауки изгнали карвасида из дома?

— Ну, когда это было. — Тифон пожал плечами. — Вражда не длится вечно, да мы и сами того не желаем. Наши жители были бы рады свободно путешествовать.

— А сейчас они этого делать не могут?

Почему же. Их ничто не останавливает. Просто они страшатся. Того, что пауки их уничтожат, — добавил он, видя, как Найл вопросительно поднял брови.

Найл понял суть: голодный паук вначале ест, а уж потом рассуждает.

— Будь у нас мирный договор, это было бы исключено, — осторожно заметил он..

— Вот и хорошо, — улыбнулся Тифон. — Это я и надеялся от вас услышать.

— Когда я смогу встретиться с карвасидом? — задал вопрос Найл.

Тифон, растерявшись, откашлялся.

— Это не так просто… — начал он после паузы, очевидно, стараясь излагать свою мысль как можно тактичнее. — Он стар и любит, так сказать, придерживаться своей линии. Встречаться с людьми ему не нравится. Поэтому городом фактически управляю я, а он полностью погружен в свою работу. — Предвосхищая следующий вопрос, Тифон сказал: — Он философ и ученый. Вы видели наших вьючных животных в упряжках?

— Да.

— Это карвасид их создал. — Слово «создал» прозвучало с особой весомостью. — Они идеально приспособлены к условиям Страны Призраков. Когда-то у нас были лошади, но они боялись молний. И тогда карвасид сотворил гельбов. Он поистине великий ученый, — истово подытожил Тифон.

— А тех странных людей, что дышат под водой?

— Обов? Это не люди, а машины. Машины из плоти. — По сигналу Тифона снова вошла служанка. — Пришли-ка сюда мега.

Чуть погодя дверь открылась, и в помещение вошло огромное существо. Как и те рыбаки у озера, гигант был обнажен и обрит наголо. Но мышцы у него были куда крупнее, а плечи такие, что удержать на них, скажем, лошадь ничего не стоило. Одни лишь ладони у него были в треть метра шириной.

«Покажи им», — дал телепатическую команду Тифон.

Гигант приблизился к двери и взялся за ручку указательным и большим пальцами аккуратно, с поистине женственной грацией. Он вышел, а вскоре возвратился с трехметровой доской толщиной в голову и весом не меньше полуцентнера. Он остановился на середине комнаты и, схватив доску поперек гигантской пятерней, сжал. Пальцы вдавились в дерево так, будто это была мягкая губка. Сделав вручную желоб, он схватил доску за края и переломил ее как щепку, после чего застыл, ожидая дальнейших указаний.

«Покажи ему», — велел гиганту Тифон.

Тот протянул половину доски Найлу. Разумеется, это была цельная древесина.

— Но плоть у него, по-видимому, все-таки мягче, чем дерево? — поинтересовался Найл.

Тифон лишь улыбнулся.

«Покажи себя», — велел он.

Мег протянул руку ладонью кверху, чтобы можно было коснуться. По твердости она не уступала натянутой на металл дубленой коже. После этого гигант протянул руку и капитану, который для приличия поскреб ее когтем.

— Карвасид — гений научной мысли, — убежденно сказал Тифон. — Один из величайших изобретателей, каких когда-либо видел свет.

Найл поглядел в жесткое лицо мега: твердые голубые глаза были будто сделаны из стекла, хотя безусловно видели.

Тифон кивнул, и мег вышел.

Найл вновь коснулся животрепещущей темы:

— Когда я смогу выяснить насчет брата?

— Я позабочусь о том, чтобы завтра ты встретился с карвасидом.

— Спасибо.

— Когда это произошло?

— Неделю тому назад. Неделю с небольшим.

— Ну, значит, времени у нас предостаточно. Летальный исход от яда трекуты наступает через двадцать восемь дней.

— А есть ли противоядие? — забеспокоился Найл, подумав о том, сколько понадобится времени, чтобы доставить спасительное средство домой.

— В нем нет нужды, — успокоил Тифон. — Карвасид может исцелить вашего брата на расстоянии.

— Магией?

— Никакой магии. Наука, основанная на мыслительных вибрациях. — Он подложил себе рыбы. — Возможно, завтра вы и сами встретитесь с карвасидом. У нас вечером заседание совета, и карвасид тоже там будет. Я осведомлюсь, можно ли вам присутствовать.

— Благодарю, — сказал Найл, ощущая между тем смутное сомнение.

Ему припомнилась последняя «встреча» с Магом: чье-то невыразимо гнетущее, крабье присутствие, сдавившее грудь так, что перехватило дыхание.

Дверь отворилась, и в комнату вошел молодой человек, вид которого живо напоминал Вайга: те же борода, темные кудри, округлое жизнерадостное лицо. Судя по всему, увидеть здесь паука было для него полной неожиданностью.

— А, Герек, — улыбнулся Тифон — Это мой помощник, — пояснил он Найлу. — А это Найл, правитель города пауков, — сказал он вошедшему. — Со своим… эскортом и стражей в одном лице: капитаном.

Найл встал, и они с вошедшим коснулись предплечьями. Как и у Тифона, запястье Герека украшала золотая лента с часами. От жизнерадостного, улыбчивого помощника Тифона пахло машинным маслом, а на носу не была стерта сажная полоска. Поприветствовав Найла, Герек удивил тем, что повернулся и выразил любезность еще и капитану.

— Вина? — спросил Тифон.

— Не мешало бы, — запросто ответил Герек. Приняв полный бокал, он тут же отпил половину, после чего с улыбкой сказал Найлу: — Уфф, вот чего мне недоставало!

Безо всяких церемоний он рухнул в кресло и стал накладывать на тарелку рыбу.

— Проголодался? — приязненно спросил Тифон.

— Не то слово!

— Ну что ж, вот вместе и подкрепимся, — кивнул Тифон и, когда по сигналу вошла служанка, сказал: — Ката, подавай обед.

Найл думал, что с трапезой уже покончено. То, что рыба — всего лишь легкая закуска, было приятной неожиданностью.

— Как вы сюда добрались? — спросил Герек у Найла.

— Пешим ходом.

— И долго шли?

Найл чуть помедлил, подсчитывая.

— Семь дней.

— Быстро вы ходите. А почему не воспользовались одним из тех шаров?

— Боязно. Неровен час, врезались бы, как Скорбо. — Интересно, как они отреагируют на это имя.

Герек, впрочем, отнесся к этому вполне непринужденно.

— Никуда он не врезался, — сказал он, подливая себе вина.

— Вот как?

— Именно так. Это мы его посадили. Точнее, карвасид. Над нами и муха не проскользнет.

Тифон, похоже, не был доволен таким поворотом разговора. Конец нежелательным расспросам положила все та же служанка, вкатившая перед собой тележку (Найл видел подобную только раз, в доме у Доггинза). Ката начала расставлять на столе блюда, по большей части примерно такие же, что подавались во дворце у Найла: мясо, фрукты, орехи, фаршированные птички, обжаренная в тесте рыба. Были здесь и те глазастые озерные толстушки, и какие-то мелкие, с мизинец, подобия кальмаров, тоже в тесте. Довершал снедь большой графин золотистого меда. Герек поглядывал на все это изобилие с нескрываемым вожделением, что лишний раз напомнило о Вайге. Сходство даже усилилось, когда он исподтишка хищно глянул вслед уходящей Кате.

Каждый сам наполнял себе тарелку. Еду брали пальцами.

В этой непринужденной атмосфере Найл задал донимавший его вопрос:

— Почему, интересно, у Каты нет языка?

Ответил Тифон:

— Здесь почти всем женщинам его удаляют в раннем детстве. Карвасид таким образом добивается, чтобы они учились разговаривать мысленно.

— Но ведь это ужасно больно?

— Нет. Операция проходит под наркозом.

— А мне кажется, все равно это жестоко, — высказал соображение Герек.

Найл был рад услышать солидарное мнение. Сама мысль о том, что у женщин удаляют язык, вызывала отторжение.

— Дело здесь в том, — как бы извиняясь, заметил Тифон, — что карвасид до болезненности чувствителен к шуму.

Герек мотнул головой.

— А не проще ли издать указ, запрещающий женщинам шуметь во дворце? Не одно и то же?

— Согласен, — кивнул Тифон — Но ты же знаешь карвасида. Он всегда поступает так, как сочтет нужным. — Он посмотрел на Найла. — Возводя этот город, карвасид был убежден, что наша земля неминуемо подвергнется нападению пауков, и это изрядно распалило его нрав. Но могут ли осуждать его те, кто знает, каково это — пережить захват твоего города? Те, чьи собратья безжалостно истреблялись и пожирались? — Он повернулся к капитану. — Уж вы простите мне откровенность.

«Я понимаю», — откликнулся тот.

Тифон обернулся к Гереку.

— Но теперь, когда между нашими городами будет заключен договор о мире, все это взаимное недоверие разом сойдет на нет.

— Чудесно! — Лицо Герека озарилось улыбкой. — А вы уверены, что пауки согласятся?

За Найла ответил капитан:

«Он хозяин нашего города».

— Его назначила богиня, — пояснил Тифон.

Герек буквально потерял дар речи от изумления.

Найл понял, что надо бы это как-то прокомментировать.

— Вообще это длинная история, и лучше я ее расскажу как-нибудь в другой раз.

— Пусть наш гость спокойно поест-попьет, — с улыбкой сказал Тифон Гереку — Может, ты завтра возьмешь его под свою опеку, покажешь наши три уровня? А то я весь день у карвасида.

— Вы спросите его насчет моего брата? — не преминул напомнить Найл.

— Обещаю, — заверил Тифон и послал сигнал Кате: — Принеси еще вина, только не такого сладкого.

За едой Тифон рассказывал о том, как была открыта Страна Призраков — возможно, с той целью, чтобы освободить своего гостя от необходимости говорить. Найл же был настолько заворожен повествованием, что почти забыл о еде — как, собственно, и капитан, усвоивший мысленный алгоритм человеческой речи настолько, что вполне поспевал за рассказом. Слушал и Герек (даром что эта история наверняка была ему знакома); правда, вскоре от еды и питья он заметно осовел.

Тифон живописал, как начальнику стражи Сатханасу с дюжиной товарищей удалось бежать из павшего города Корш. Они пытались взять с собой и правителя города, Вакена Справедливого, но тот погиб одним из первых, когда полчища пауков ринулись через стены. Отряд Преданных, как назвались Сатханас со товарищи, выбрался через подземные тоннели под городом, вслед за чем сплавился по текущей на восток реке. Один человек утонул в потоке, став таким образом первой потерей. (Легко было представить, как это произошло; Найл невольно содрогнулся.)

По зимнему холоду горстка людей пробиралась на север, к Серым горам. Двоих по дороге смело оползнем, еще одного унесло течение, когда он ловил в реке рыбу. Наконец вьюга загнала их в пещеру на Скульей горе (по-видимому, Сколлен). В этом прибежище они пробыли без пищи два дня, понимая, что любая попытка выбраться наружу увенчается смертельным исходом: они, попросту говоря, замерзнут.

Обратив внимание, что откуда-то из недр пещеры временами вылетают птицы, они отправились на поиски и обнаружили жерло, ведущее в сердце горы. Однако спускаться было не на чем — да и желания такого, собственно говоря, не возникло, поскольку они понятия не имели, что там кроется, на дне этой преисподней.

Когда вьюга наконец унялась, один из их числа — солдат по имени Фузл — заметил на свежем снегу следы зайца-беляка и пошел по ним. Следы завели охотника в густую поросль у подножия горы, и там он нашел пещеру. Появление незнакомца всполошило птиц, которые метнулись в глубь пещеры. Возвратясь с поживой, Фузл описал увиденное. Назавтра все отправились в ту пещеру с факелами и, пробравшись вниз по уступистому тоннелю в милю длиной, обнаружили нижний вход в Страну Призраков. С той поры здесь бытует поговорка: «Везет как Фузлу».

В тот же день под вечер Отряд Преданных достиг Страны Призраков. Некоторые из товарищей боялись идти дальше, так как им и в самом деле виделись какие-то призраки, но Сатханас заметил, что лучше уж призраки в пути, чем верная смерть по возвращении. Кроме того, здесь было гораздо теплее, чем там, наверху. Поэтому они двинулись дальше и, когда отыскали большое озеро, поняли, что спасены. В тот вечер они до отвала наелись рыбы и заснули сном изнуренных.

Поначалу Отряд Преданных обосновался непосредственно у озера, и первые шесть месяцев питание ему составляли исключительно рыба и синий мох. Кто-то из них обнаружил, что мох с верхних склонов можно использовать в пищу, если высушить и смолоть в подобие серой муки.

Найл вспомнил тот ноздреватый синий мох; ему и в голову не приходило, что он может быть съедобен. Неужели эта поджаристая, похрустывающая на зубах корочка получается из той муки?

С каждым днем беглецы исследовали эту землю все дальше, открыв для себя постепенно и западный утес, где гнездится множество птиц, и небольшое северное озеро с питательными водорослями. Настал тот день, когда им удалось пройти весь путь по тамошней реке, и таким образом они обнаружили северный вход в Страну Призраков, который прозвали Черной расселиной, — маршрут, становившийся фактически непроходимым с зимним разливом реки. Долину, которая открывалась за той расселиной, назвали Долом Благодарения: именно там они спустя более полугода увидели солнце.

Между тем отряд сократился вначале до семерых (двоих убило молнией), а затем пятеро из оставшихся пожелали вернуться туда, где солнце. Но Сатханас постарался их отговорить: узнай пауки об уцелевших, они не успокоятся, пока всех не умертвят или не угонят в рабство.

«Но зачем? — подал голос капитан. — Ведь они не представляли для нас никакой угрозы».

— Может, оно и так, — не стал спорить Тифон. — Но карвасид был убежден в обратном.

Недоумение капитана было понятно. Хебу и без того хватало хлопот со взятым недавно городом; зачем гоняться за какой-то горсткой беглецов? К тому же пауки по природе своей — да еще и из лености — вполне миролюбивы.

И тут Найл в полной мере осознал то, что говорил ему тролль о непомерной, всепоглощающей ненависти Сатханаса. Такой человек нипочем бы не поверил, что пауки действительно оставят его в покое.

Герек уже поклевывал носом. Тогда как Найлу не терпелось услышать продолжение рассказа.

— Так что вторую зиму они тоже прожили у озера?

— Да. Но теперь они были уже не одни. Карвасид устроил вылазку в небольшое поселение Сибилла, где в полях были замечены работающие женщины. И на следующий год здесь народились первые младенцы.

— А когда поселенцы обнаружили пещерные жилища?

— Не скоро. Прежде, можно сказать, целый век миновал.

— Но если здесь уже были женщины, зачем понадобилось пригонять других?

— Нужны были не женщины, а мужчины. К этой поре уже затеялось строительство города и требовались рабочие руки. Вдобавок карвасида смущало, что население не растет нужными темпами. Нам требовались люди для возделывания земель под Долом Благодарения.

— А карвасид не боялся, что его обнаружат пауки?

— Уже нет, — покачал головой Тифон. — Во всяком случае, с той поры, как ему стала подвластна погода. Много паучьих шаров разбилось в Серых горах, прежде чем они перестали сюда наведываться. Но более всего, разумеется, карвасид торжествовал, когда паукам пришлось начать строительство Большой стены. Они-то полагали, что возводят ее для своей защиты, — ухмыльнулся Тифон, — не понимая, что строят ее как раз для защиты нашей.

В этот момент Герек всхрапнул так, что обоим стало неловко. Герек, вздрогнув, проснулся и потер глаза.

— Прошу прощения. С самого утра на ногах, да и день выдался хлопотный.

— Что ж, тогда отдыхать. — Тифон повернулся к гостям. — Не желаете ли, чтобы Ката показала ваши апартаменты?

— Спасибо.

Положить голову на подушку было ох как заманчиво; более насыщенного событиями дня сложно и представить.

— Я им сам покажу, — вызвался Герек.

Тифон учтиво попрощался, и его помощник увел гостей из комнаты.

Двухэтажный особняк префекта, хоть и не столь просторный, как дворец Найла, был красиво и со вкусом обставлен. Наверх вела широкая лестница с ажурной балюстрадой. Просторными и светлыми были освещенные электричеством коридоры. На стенах тут и там тикали часы.

Спальня Найла выходила в сад позади особняка, где росли миниатюрные деревья с лиловыми плодами, похожими на баклажаны.

Герек показал Найлу, как пользоваться жалюзи, которые приводились в действие рычажками. Полоски, смыкаясь, преграждали доступ немеркнущему синеватому свету. Объяснил он и то, как выключать освещение.

Капитан дожидался в коридоре.

— Ваша комната тут рядом, по соседству, — сказал ему Герек.

«Лучше, если я буду спать здесь».

— Пожалуйста, — не стал упорствовать Герек. — Если вам так удобнее. Я тут буквально через две двери, так что если понадоблюсь… — Он кивнул на настенные часы, каким-то образом подсвеченные изнутри; они показывали половину одиннадцатого. — Разбужу вас в полвосьмого: день завтра предстоит долгий. А в семь вечера мы все идем во дворец к карвасиду.

Распрощавшись с Гереком, Найл пошел в ванную, оказавшуюся ничуть не хуже его собственной, дворцовой. Первоначальный соблазн принять ванну сменился опасением, как бы в ней не заснуть, а потому Найл ограничился тем, что просто вытерся в теплой воде губкой.

Капитан передвинул толстый коврик в угол комнаты и застыл там — как видно, из опасения проявить неучтивость, улегшись первым. Найл забрался в кровать, мимолетно пожалев, что в спальне он не один: приходится что-то говорить вместо того, чтобы просто закрыть глаза.

«Ну как тебе Страна Призраков?» — спросил он через силу.

«Пока нерешил», — ответил капитан после некоторой паузы.

Что-то в его тоне (телепатическое общение, в отличие от словесного, передает гораздо больше оттенков) внезапно заставило Найла насторожиться.

«А что так?»

«Мы прибыли без предупреждения, а у меня чувство, будто нас уже поджидали».

Теперь понятно, почему капитан предпочел эту комнату: ему хотелось переговорить со своим спутником.

«Что ж, и такое возможно, — рассудил Найл. — Я в дороге нередко ловил себя на мысли, что к нашей встрече уже готовятся».

«Но почему?» — спросил капитан, так и не ложась.

Фраза, на языке людей звучавшая расплывчато, содержала в себе целый ряд вопросов: для чего Маг хотел заманить Найла в свою страну, как ему это удалось и что он намерен делать дальше?

Найл попробовал ответить на последний:

«Ну, возможно, как сказал Тифон, он хочет наконец заключить с нами мир».

«Тогда почему не направил посланников? Почему вместо этого подослал убийц, чтобы разделаться со Скорбо?»

«Ну, может, — произнес Найл, — он чувствовал, что Скорбо в каком-то смысле его предал».

Подушка влекла к себе так, что мысли путались, и ответить на вопрос внятно не получалось.

«Извини, — сказал капитан, чувствуя его усталость, — ты хочешь спать».

В понимании капитана двуногие, очевидно, были созданиями достаточно специфическими — с этой их потребностью отключать сознание, задувая его, словно свечу, через каждые шестнадцать часов. Что до пауков, то они способны пребывать в состоянии полусна днями, а то и неделями, при этом наполовину бодрствуя.

«Обещаю поразмыслить над твоими словами», — виновато улыбнулся Найл.

Капитан, подогнув ноги, улегся на коврик.

«А может, я и ошибаюсь. Может, они и в самом деле хотят мира».

Найл, погасив свет, с блаженством растянулся на постели. Какая, в конце концов, разница, ждали их или нет. Главное, что Магу все-таки нужен мирный договор и что Вайг будет исцелен.

С этой мыслью, наполнявшей беспечным счастьем, он и уснул.

Из омута сна Найл всплыл в седьмом часу; в городе пауков через полчаса должен быть рассвет. Тишину в комнате нарушало лишь мерное тиканье часов и чуть слышное дыхание капитана. Снизу под жалюзи различалась полоска неизменного синеватого света Страны Призраков.

Лежа в постели, он размышлял над тем, что сказал капитан перед отходом ко сну. Да, разумеется; вполне возможно, что их прибытия уже ждали. У Мага в городе пауков наверняка были соглядатаи — потому-то и отправиться пришлось по подземному маршруту. Но с выходом наружу что мешало засечь путника?

А вот прав ли капитан насчет того, что его, Найла, заманили в Страну Призраков специально?

Он воссоздал в памяти сцену, когда порезался Вайг. Завернутый в мешковину топор принес во дворец надсмотрщик Дион, непосредственно из сада, где был убит Скорбо.

Безусловно, тот, кто «забыл» эту улику в саду, рассчитывал, что ее доставят к Найлу. А не окажись там в тот момент Вайг, Найл развернул бы мешковину сам и, увидев лезвие, почти наверняка попробовал бы его остроту большим пальцем.

И яд поразил бы именно его, Найла.

Так что капитан, пожалуй, ошибается: никто не заманивал сюда правителя города пауков.

Настенные часы показывали половину седьмого. Найл решил связаться с матерью. Он сел в постели и, подложив под спину подушку, привел ум в состояние отрешенного спокойствия.

Несколько минут ничего не происходило; он расслабленно сидел, как будто вслушиваясь. И вот Найл осознал присутствие матери так же четко, как она сознавала его.

«Где ты?» — спросила она.

«В Стране Призраков, в их столице».

Голос матери доносился четко, как если бы она находилась в этой же комнате.

«Ты в порядке?»

«Да. Я гость Мага».

«Каков он?»

«Еще не видел. Увижу сегодня вечером».

«Когда вернешься?»

«Надеюсь, скоро. Как Вайг?»

«Так же. Все спит».

«Передай: надеюсь, скоро мы его исцелим».

Контакт пошел на убыль: для поддержания связи требовалась полная свежесть ума.

«Скоро поговорим», — успел сказать Найл напоследок.

Капитан все еще спал. Найл на цыпочках прошел в ванную и, стараясь не шуметь, умылся. Сама ванная до странности напоминала ту, что в городе пауков. А впрочем, и Маг ведь изначально из того самого города, потому и обустроил здесь все по образу и подобию.

Когда Найл возвратился, капитан уже не спал.

«Ты голоден?» — спросил Найл.

«Очень», — пришел ответ скорее в форме чувства, чем образа.

Найл открыл жалюзи и посмотрел наружу, на все тот же синеватый свет. Теперь понятно, почему здесь повсюду часы и циферблаты. Привычный Найлу мир подчиняется временам года и суток. Здесь же нет ночи и дня; не будь часов, счет времени попросту потеряется, оно сделается эдаким вялотекущим безвременьем.

Пока он пребывал у окна, в сад вошла женщина с корзиной под мышкой и стала собирать те похожие на баклажаны плоды. Срывая и складывая их в корзину, к Найлу она стояла спиной. Движения ее были так грациозны, что Найл невольно залюбовался. Когда она повернулась боком, он не без удовольствия отметил красоту ее фигуры и приятную округлость бюста. Волосы у женщины были собраны в пучок. Вот она повернулась лицом, и Найл с изумлением обнаружил, что перед ним, оказывается, уже пожилая женщина с морщинистыми щеками. В этот момент она поймала на себе взгляд Найла и улыбнулась. Оказывается, у нее и зубов-то раз-два и обчелся. Странно, но, несмотря на сморщенные щеки, ее улыбка по-своему пленила.

Через несколько минут, набрав с полкорзины, женщина вышла из сада, сделав при этом Найлу мимолетный поклон.

Он был заинтригован. Попав в город пауков с год назад, он уже привык видеть вокруг себя хорошеньких девушек и привлекательных женщин. В пустыне он и представить себе не мог, что когда-нибудь они примелькаются и перестанут вызывать особый интерес. А все потому, что телепатические способности давали ему возможность сознавать не только их тела, но и умы, казавшиеся ему в основном примитивными. Главным в них была физическая привлекательность, а не углубленный разум или жизненная энергетика. Ему нравилось, как его пестуют Нефтис с Джаритой — омывают в ванне, массируют, умащивают благовониями. Джарита время от времени специально провоцировала, чтобы он ее поцеловал, но он ощущал некую границу, которую не хотелось пересекать, поскольку это вскоре достигло бы ушей остальных служанок (уж Джарита бы об этом позаботилась) и внесло некий разлад. Поэтому, в отличие от Вайга, для которого каждая женщина была вожделенной загадкой, Найл предпочитал сохранять сокровенный баланс, наслаждаясь потаенной сутью женщин, словно ароматом цветов.

Поэтому странно, что здесь, в городе Мага, его восприятие женского пола так обострилось. Может, это просто от отсутствия ежедневного контакта с девушками из свиты? Или это, подобно той загадке красок и запахов, еще одно проявление чародейской силы неистощимого на иллюзии Мага?

В дверь постучали.

— Вы готовы? — спросил из коридора Герек.

На столе ждал завтрак, который дополнял кувшин некой исходящей паром жидкости. Возле тарелки Найла лежала золотистая лента с часами.

— Тифон от души желает, чтобы вы приняли этот подарок, — сказал Герек.

Эта же мысль мелькнула при виде часов у Найла, и он был рад, что не ошибся.

— Ничего себе: наручный хронометр!

— Мы называем это «ручные часы».

Найл нацепил их на запястье, отметив попутно, что времени сейчас без четверти восемь: в доме Тифона путники уже ровно двенадцать часов.

В углу комнаты, на отдельном столе, он заметил блюдо с ломтями говядины — судя по всему, на завтрак капитану.

— Тифон уже ушел, — сказал Герек. — Его мы увидим позже. Прошу вас, не стесняйтесь.

Найл разволновался при мысли, что, возможно, уже в эти минуты Тифон разговаривает с Магом насчет Вайга.

Ката разлила красную, аппетитно пахнущую малиной жидкость из кувшина по стаканам. Найл интуитивно чувствовал, что девушка испытывает к нему симпатию; она часто улыбалась, а один раз, наклонившись, как бы случайно скользнула грудью ему по виску. Найл ощутил внезапный прилив чувственного тепла. Вблизи, однако, он различил нечто странное: кожа на руке у девушки была не гладкой, как, скажем, у Нефтис или Джариты, а в меленьких морщинках. Быть может, дело в нехватке света?

Еда была достаточно простая: фрукты, рыба, ломтики мяса и буроватый хлеб со знакомым привкусом той самой муки. Было еще и желтое варенье из кисловатого фрукта, что Найл пробовал накануне.

Капитан, стоя в углу возле своего столика, трапезничал с полной отрешенностью, свойственной при этой процедуре паукам. Мясо он подцеплял когтями вместо того, чтобы привычно поставить на пол тарелку; пил, поднимая керамический сосуд передними лапами. Словом, манерничал.

— Какие планы на сегодня? — поинтересовался Найл.

— Показать вам город. А затем, если не возражаете против долгой прогулки, посмотреть Дол Благодарения.

— Было бы неплохо, — отозвался Найл, чувствуя, что это место для обитателей Страны Призраков имеет особое значение.

Найл плотно позавтракал, запив еду теплым, несладким малиновым напитком. За неделю странствий он нагулял аппетит.

Прежде чем выйти из комнаты, Герек сказал:

— Ката предлагает оставить тунику, она постирает. А я вам одолжу одну из своих.

Найл с благодарностью согласился: на его хламиду больно было смотреть.

Когда они вышли из особняка, внизу у лестницы уже ждала повозка, запряженная парой гельбов. Животные стояли замерев.

Герек повернулся к капитану:

— Если желаете ехать с нами, тут есть место.

«Я буду смотреться нелепо», — сухо ответил паук, впервые продемонстрировав специфическое чувство юмора.

Герек взял поводья, а Найл устроился рядом на мягком сиденье. Когда повозка тронулась по разноцветной мостовой, он ощутил удовольствие, какое, должно быть, испытывает ребенок на празднике. Гельбы семенили примерно вдвое быстрее людской поступи, так что пауку нетрудно было идти с ними вровень.

Из земли то и дело вырывались клубы сладко пахнущего пара, но животные от них не шарахались. Они сохраняли равнодушие даже тогда, когда в конус проплывающего мимо здания угодила молния, обдав всех крошевом цветного камня. Один из камешков Найл попробовал на вкус — как оказалось, сладкой мяты. Только во рту камешек не рассасывался, и Найл его чуть погодя выплюнул. Вкусные камни, вероятно, были еще одним чародейством Мага.

— Каково назначение этих башен? — спросил Найл у Герека.

— Карвасид возвел их как молниеотводы. Они также накапливают электричество.

Действительно, новшество. Подумать только: электричество можно собирать и скапливать, как воду!

— А для чего на них цветные полосы?

— Полосы? — Герек улыбнулся. — Для поднятия настроения у горожан.

Кроме них, по дороге почти в полной тишине (копыта гельбов фактически не издавали звуков) двигалось еще несколько повозок. А впереди перемещалось дивное устройство: большущее колесо, верхом на котором, балансируя, ехал по плоской поверхности человек. Найл прежде никогда не видел велосипед, а уж тем более моноцикл.

Разумеется, местным жителям нужны какие-то средства транспортировки для преодоления столь изрядных расстояний.

— Отчего у вас в городе так много свободного места? — спросил Найл.

— Карвасид находит это более привлекательным. Хотя к собственно жилым кварталам мы еще не подъехали.

Минут через десять пейзаж начал меняться. Конические башни закончились, уступив рядам деревянных двухэтажных строений с плоскими крышами. Между этими коричневыми домами имелись неширокие проходы, они ответвлялись под прямым углом от дороги и были обнесены деревянными стенами.

В большем количестве стали попадаться моноциклы и тележки с гельбами — как правило, по одному в упряжке. Были здесь и мужчины, и женщины — совсем как в городе пауков, только у этих одежда поярче. Судя по их взглядам, паук и незнакомый человек явно вызывали любопытство.

Когда улица с деревянными домами закончилась, Найл с удивлением увидел впереди мост через реку и сияющие фонари на столбах вдоль парапета. Догадываясь о примерных расходах за городское освещение, Найл спросил:

— Неужели они все время зажжены?

Герек в ответ указал на небо:

— У нас электричества хоть отбавляй.

Быстрая светло-бирюзовая река пленила взор. В лучах солнца она смотрелась бы обворожительно, но даже в этом синеватом свете ее звонкие игривые буруны действовали поистине гипнотически.

По ту сторону моста, на холме, высилось величавое здание из темно-зеленого камня, с круглыми зубчатыми башнями. Что это за фортеция, можно было догадаться и без пояснений.

— Дворец карвасида, — указал Герек.

Учитывая, что весь остальной город располагался на плоскости, следующий вопрос напрашивался сам собой:

— Этот холм естественный?

— Нет, насыпной. Чтобы его создать, здесь двадцать лет трудилась тысяча мастеровых.

— Тысяча? — изумленно переспросил Найл.

До сих пор он считал, что население этого города сравнительно небольшое.

Герек понял его удивление.

— В то время народу было больше.

Найл хотел было спросить, что случилось с остальными, но тут повозка подъехала к краю обширной рыночной площади. Разноцветные гирлянды придавали ей праздничный вид, а торговые ряды были покрыты серебристой люминесцентной тканью. На другой стороне площади возвышался тот самый многоярусный «цирковой шатер», похожий на престранного вида пагоду (вот уж действительно — то ли явь, то ли сон).

Здесь они сошли, оставив повозку у длинной коновязи, в ряду других телег и упряжек. Все гельбы стояли неподвижно, как изваяния из терракоты.

Такое количество народа Найл видел впервые, хотя это и нельзя было сравнить с многолюдством базарной площади в городе пауков. В глаза бросалась необычная бледность здешних мужчин и женщин (в этом они были схожи с убийцами Скорбо); у некоторых цвет кожи отдавал желтизной. Вблизи на коже у горожан различались мелкие морщинки, как на руках Каты.

Особо странным было то, что на рыночной площади стояла почти полная тишина. Отчасти это было понятно: люди общались меж собой телепатически. Но ведь и шаги их были бесшумны (носили здесь в основном башмаки из мягкой светлой кожи; что-то вроде детской обуви в городе жуков-бомбардиров). В целом эффект был, можно сказать, диковинный: полный движения рынок, но как бы с выключенным звуком.

По краям площади стояли полосатые продуктовые палатки, наполняя воздух приятным запахом снеди. Радовали разнообразием торговые ряды и лотки: тут тебе и одежда, и обувь, и всевозможные изделия вроде посуды, сельхозорудий, домашней утвари. В изобилии была и провизия: сыры и масло, мясо и рыба, овощи и фрукты (в том числе и те «баклажаны», подмеченные Найлом в саду у Тифона). В одном месте продавались даже колеса-моноциклы.

Что интересно: за все время пребывания в этом городе ему еще не встретилось ни одного ребенка. Да и если на то пошло, домашней живности вроде кошек с собаками. А в мясных рядах он увидел что-то вроде крупных грызунов — крысы, что ли?

Найл указал на «цирковой шатер».

— А что у вас там?

— Там? Аттракционы. Можем зайти, если желаете.

С нелегким чувством (дежавю какое-то) Найл приблизился ко входу, словно пропоротому в парусине ножом. За этим проемом находилось мутно-серое пространство, еще больше напоминающее тот сон. Но впереди был другой проход, за ним картина радикально менялась. Глазам предстала большая полусфера, залитая бравурным разноцветьем огней — ярче, чем в наружном мире. Вокруг раздавались обычные для увеселительного заведения гомон и смех. Слышалась негромкая приятная музыка какого-то струнного инструмента. Вдоль стены по кругу располагались кабины, разделенные меж собой ширмами с яркой подмигивающей подсветкой.

В ярком сиянии на людских лицах еще яснее проступали морщинки — столь мелкие, что на дневном свету едва и различишь. А волосы многих мужчин и женщин (в основном темные) были с проседью. Что странно, тела их при этом не выказывали никаких признаков старения: женщины стройны, с хорошо развитой грудью, а мужчины поджары и плечисты. Не было здесь и людей с избыточным весом. Вспомнилась та женщина, что Найл видел в окно спальни: надо же, лицо в морщинах, а сама гибкая, как молодуха.

Появление Найла в сопровождении паука вызвало шевеленье; впрочем, шатер был так велик, что заметили чужаков немногие, и гомон продолжался как ни в чем не бывало. Те же, кто с изумлением взирал на восьмилапого, быстро утратили интерес, когда завидели Герека: стало понятно, что гостей привел он. Через несколько минут вновь пришедшие были уже, можно сказать, сами по себе.

— Что это за место? — полюбопытствовал Найл.

— Это у нас Зал Развлечений.

Найл с интересом огляделся. Он и сам в Совете своего города обсуждал перспективу создания чего-нибудь подобного, так что полезные идеи не помешают.

— Что это за машины?

В каждой кабинке стоял вертикальный металлический ящик с круглой проймой и удобным металлическим же сиденьем спереди.

— Мы называем их машинами реальности. Пойдем, сам посмотришь.

Герек подвел Найла к одной из кабин.

— Прошу прощения, — сказал он учтиво.

К ним, округлив глаза, обернулась симпатичная молодая женщина. На секунду показалось, что она испугана видом паука; но нет, глаза и в самом деле были округлые. Найл опять ощутил вроде дежавю и тут понял, почему именно. Такие округлые глаза он видел в том памятном сне у белесых существ-призраков.

Девушка соблазнительно улыбнулась, поглядев с откровенным интересом на Найла. От нее исходила такая же притягательность, что и от Каты, когда та якобы случайно прильнула грудью. Надо сказать, здешние женщины и впрямь лучились некой эротичной энергией.

«Сцена при лунном свете», — прочел Герек надпись на ширме.

По его жесту Найл уселся перед ящиком и приник к прорези. Глазам открылась картина: вдоль речки или канала в обрамлении деревьев и аккуратных домиков стелется мощеная дорога. В небе светит месяц, волшебно озаряя воду. По дороге идет девушка в декольтированном платье, а навстречу ей — статный, пригожий юноша.

Эта замечательная по достоверности картина словно призывала вглядеться вглубь себя. Найл так и поступил, и вдруг изображение сделалось трехмерным: он смотрел на всамделишную дорогу, а деревья легонько трепетали на прохладном ночном ветерке. Еще секунда, и он уже сам стоял на той дороге, чувствуя на лице ветер, а сверху проплывали облака. Здесь все было взаправду: и журчание воды в канале, куда задумчиво гляделся месяц, и падающий с дерева лист. Из садовой калитки появилась кошка. Юноша прошел мимо девушки, не обернувшись.

Любопытно было ощущать себя разом в двух местах: и перед машиной, и на залитой лунным светом дороге. От этого возникло отрадное чувство, что все под контролем.

— Если хочешь начать заново, нажми оранжевую кнопку, — послышался рядом голос Герека.

Найл машинально послушался. Картина тут же восстановилась. Юноша с девушкой вновь находились в десяти шагах друг от друга; точно так же шумели на ветру деревья и кошка крадучись выходила из калитки. Интересно, зачем Герек посоветовал запустить изображение по новой. Привлекательные черты и соблазнительные формы девушки вызывали смешливое сожаление: эх ты, глупец, взял бы и поцеловал такую красавицу.

В тот момент юноша как раз поравнялся с девушкой. Неожиданно он сделал шаг в сторону и обвил ее талию. Девушка потянулась навстречу, и их губы слились в упоительном поцелуе.

Вот это да! Неужели изменение вызвала его собственная шальная мысль? Просто невероятно. Найл нажал кнопку еще раз и, когда персонажи сблизились, сменил сценарий: теперь юношу привлекла к себе девушка, встав у него на пути и обняв за шею. Оба, тесно прильнув, стояли под лунным светом. Найл почувствовал себя эдаким вуайеристом.

— Ай да ящик! — сказал он смешливо, на что Герек польщенно улыбнулся. — Но как моим мыслям удается влиять на происходящее?

— Сам не знаю. Это одно из ранних изобретений карвасида.

Найл освободил сиденье и поманил к себе капитана. Тот, секунду поколебавшись, все-таки пристроился у машины и вгляделся. Через какое-то время он напряженно застыл — судя по всему, ощутив себя на той дороге.

Вскоре капитан сам перезапустил машину. На этот раз задние глаза у него сомкнулись — очевидно, для большей концентрации. А-а, теперь все ясно: дело в кошке.

Восьмилапый заприметил ее как потенциальную добычу. Эта мысль вызвала у Найла улыбку.

— Получается, я вообще мог творить все, что вздумается? — спросил он. — Уронить с неба луну, заставить деревья шагать по дороге?

— Ну да. Он откликается на импульсы воображения.

Что-то в голосе Герека давало понять, что эти расспросы вызывают у него скуку. Наверняка он в эти «машины реальности» насмотрелся досыта.

Перейдя в соседнюю кабину, Найл понял, почему никто, после первоначального удивления, не обратил особого внимания на паука. «Корш», — значилось там на ширме. Машина весьма точно изображала главный проспект столицы пауков (участок к югу от площади). Повсюду были натянуты тенета, а под ними, на людных тротуарах, беспорядочно сновали рабы и расхаживали надсмотрщицы. На обочине Найл разглядел и себя; сходство было удивительным. Неподалеку от него сверху на раба бросался паук и, схватив несчастную жертву, уволакивал куда-то на верхотуру.

— Информация у вас малость устарела, — сказал Тереку Найл. — Паукам теперь запрещено поедать людей.

Герек в замешательстве промолчал.

Вглядевшись глубже в панорамную сцену набережной, Найл обратил внимание еще на одну явную неточность. Надсмотрщицы изображались нарочито грубо, без всякой присущей им женственности — эдакие надменные, безмозглые (хотя и броские) куклы, которые только и высматривают, кого бы из рабов ударить или, сбив с ног, пройтись по нему из одной лишь жестокой прихоти.

Дело, похоже, вот в чем. Жителям Страны Призраков в целом позволялось знакомиться с жизнью города пауков, но подавался он так, что ничего, кроме презрительной жалости к своим обитателям, не вызывал. Какие-то перенаселенные, варварские, опасные для жизни каменные джунгли.

Они неспешно прогуливались вдоль ряда кабин, и Найл, то и дело останавливаясь, вникал в названия. Очень популярной здесь была военная тематика, и по крайней мере два десятка машин изображали великие исторические баталии, среди которых были Саламинское сражение и битва при Акциуме, гладиаторские бои и рыцарские ристалища, Полтава и Ватерлоо плюс многое другое, чего Найл и не знал. При этом из кабинок попеременно доносился то звон мечей и топот копыт, то орудийно-пулеметная пальба, то рев ракетных залпов. Из кабинки Аустерлицкого сражения летел боевитый посвист флейт, из отсека колониальных войн Британии — бой барабанов и треск мушкетов. В эти машины пялились, судя по синим и красным мундирам, военные. По напряженному, сосредоточенному их безмолвию было ясно: они сейчас всей душой и телом на поле брани.

Некоторые из машин отличались вдвое большим размером и были оборудованы двумя сиденьями. Они были заняты все без исключения. Герек объяснил, что эти устройства позволяют сообща утолять жажду приключений. Пара состояла преимущественно из мужчины и женщины, зачастую меж собой не знакомых.

От одного лишь числа и разнообразия машин грез голова шла кругом; здесь можно было буквально затеряться. Ясным становилось и то, что эти штуковины дают жителям Страны Призраков выплескивать любые эмоции или воплощать потаенные желания. Смотришь в круглое окошечко, и тебе открывается все: реки, леса, моря, горы; незнакомые города, причудливые пейзажи, мистические существа; любовные похождения, героические баталии и даже космические путешествия.

Другие машины вызывали к жизни шизоидные сюрреалистичные фантазии. Найла особо позабавила громадная бабища — голая и как бы из кирпичей, — пожиравшая дома, словно пирожные. А капитана отчего-то зачаровал сумбурный фантасмагорический пейзаж с непонятного вида тварями, постоянно превращающимися из растений в гадов, из рептилий в птиц и теплокровных, насекомых и ракообразных, а то и вовсе непонятно во что. Найлу эти пейзажи казались странно гнетущими, подчас отталкивающими; капитан же простоял кабине четверть часа не шевелясь и вышел впечатленный. А ведь Найл, наивный, полагал, что знает паучий менталитет как свои пять пальцев.

В Зале Развлечений они пробыли не меньше двух часов, и аппетит Найла к невыразимому многообразию предлагаемых зрелищ подиссяк в силу элементарной усталости. Так что на вопрос Герека, готовы ли гости двигаться дальше, он ответил однозначным согласием.

Неподалеку от выхода стоял новенький с виду серебристый автомат покрупнее остальных. Когда проходили мимо, сидевший перед машиной человек обернулся и диковато на них посмотрел. Лицо его блестело от пота.

— А это что? — поинтересовался Найл.

— Новинка. Испытывает силу воли.

— То есть?

— Проще попробовать.

Найл с некоторой неуверенностью занял сидячее положение и придвинулся к окошку, которое тут же не то втянуло, не то всосало его в среду, мощно нагнетаемую машиной. Причем воздействие распространялось не на тело, а каким-то образом на восприятие.

Он смотрел на два блестящих рельса, уходящих прямиком в приземистое красное здание, которое отстояло на пару десятков метров.

Изображение возникло не сразу, а прорисовывалось в течение минуты, штрих за штрихом. Найл понял, что стоит на платформе возле подобия вагонетки, чьи металлические колеса находятся на рельсах. Вот открылась дверца. Поколебавшись секунду, Найл решительно влез и сел на деревянное сиденье. Едва он закрыл дверцу, вагонетка покатила к красному зданию. Навстречу плавно открылись створки ворот, принимая утлую коробчонку внутрь, и Найл оказался в каком-то бункере с яркими стенами, покрытыми изображениями планет. Из отверстий в стенах доносилась негромкая успокаивающая музыка.

Вагонетка остановилась, и взявшаяся откуда-то металлическая лента обручем притянула Найла к сиденью. Затем вагонетка гладко поехала к сплошной красной стене. Прежде чем она стукнулась, плавно открылись другие ворота, и вагонетка вместе с Найлом пугающе нависла над крутым откосом. Далеко внизу рельсы уходили в какое-то озерцо, а затем опять взносились вверх, делая там поворот. Мгновение, и вагонетка, немилосердно набирая скорость, уже неслась к воде. У Найла застучало в висках, даром что он понимал: все это иллюзия, на самом деле он просто стоит перед машиной.

Найл зажмурился: бешено разогнавшаяся вагонетка должна была вот-вот влететь в воду. Грянул оглушительный всплеск, и вокруг стеной взлетела вода, хлестнула по лицу ледяными струями. Когда он открыл глаза, вагонетка неслась вверх по склону, постепенно замедляя ход. Сделав крен (обруч больно впился в кожу), она выскочила на вершину, открыв взгляду еще один откос; внизу рельсы скрывались в темном зеве пещеры. Последовал очередной рывок ускорения, и Найл едва успел опустить голову, чтобы ее не размозжило о низкий пещерный свод. Вокруг гулко ревела мятущаяся тьма, вторя чугунному стуку колес.

Сквозь сгустившуюся багровую дымку проглянул белый силуэт великана, машущего огромной косой. Найл инстинктивно поднырнул, и коса прошла сверху, коснувшись волос; срезанные, те упали на щеки, но были сметены встречным ветром. Дальше извилистый участок пути завершился взлетом на очередную вершину. В лицо резко дохнул соленый ветер. В мутном свечении взгляду предстал склон, обрывающийся в море. Навстречу катились огромные валы, взбегая по склону и обдавая пенными гребнями нашего бедного ездока; на лице чувствовалась водяная взвесь. Растущий страх опять пришлось унимать внушением, что это, дескать, всего лишь иллюзия. Но на сей раз спасительная мысль о том, что он стоит перед машиной, провалилась в никуда: тела не ощущалось. А ощущалось лишь то, что он сидит в треклятой вагонетке, прикованный к сиденью. Кошмар, из которого, увязнув, нельзя вырваться.

С ревом вагонетка обогнула очередной поворот и, накренясь, ринулась вниз. Навстречу по склону уже стремилась огромная волна. Найла обдало холодной водой, промочив до нитки. Дыхание перехватило. Еще спуск — на этот раз к лесу, где орудовали топорами двое исполинов, спешно валя дерево. Глядя, как вековой ствол падает впереди на рельсы, Найл в ужасе зажмурился. Но длинные сучья помешали дереву упасть, и вагонетка прошмыгнула под ними невредимой.

Чувствуя, что нервы уже на пределе, Найл сидел не открывая глаз. В ушах свистел встречный ветер, а тело то взлетало на подъеме, то размазывалось по сиденью при спуске. И так раз за разом. Вот лицо вновь обдало влагой, а на губах ощутилась соль. На такой скорости он в любую секунду мог лишиться сознания от удара о какой-нибудь случайный выступ.

К несказанному облегчению, вагонетка стала плавно замедлять ход. Впереди показалось знакомое красное здание, точка отсчета этого злополучного путешествия. Вот вагонетка замерла, а лента высвободила его из своих тесных объятий. Открылась дверца. Найл кое-как слез на платформу. Едва он это сделал, как понял, что стоит перед машиной. Он ощупал промокшую от морской воды тунику — ничего подобного, снаружи она сухая, разве что подмочена потом изнутри. Влажны были лицо и волосы, но и это на поверку оказался соленый пот, а не морская вода.

— Ну и ну, — ошарашенно выдохнул Найл, поворачиваясь к Гереку — Но почему, ты говоришь, эта штука тестирует силу воли?

— Потому что иллюзии при желании можно сопротивляться.

Теперь перед машиной, недвижно глядя в окошко-иллюминатор, стоял капитан. Он прямо-таки окаменел: судя по всему, его сейчас против воли затягивало в мир изображения. Наблюдая за ним, Найл вспоминал то ощущение полной поглощенности, как будто тебя засасывает в воронку смерча. Это походило на гипноз, что-то общее со способностью паука парализовать жертву. В таком случае и противиться он должен не иначе, как ежесекундно помня о своем теле, стоящем у машины.

Примерно через минуту капитан обернулся. В ответ на вопрос Найла он четко пояснил, что попросту не может втиснуть свои ножищи в вагонетку.

Решив опробовать свою теорию, Найл снова устроился перед окошком. Только на этот раз он сконцентрировался, противясь втягиванию в воронку; ощущение такое, будто внутри запускается механизм реверса. Вагонетка и рельсы смотрелись теперь чересчур статично, утрачивая достоверность. Пришлось даже ослабить сопротивление, чтобы попасть внутрь.

Все то время, пока вокруг, подобно мозаике, складывалось изображение, Найл бдительно поддерживал контакт со своим телом. Открыв дверь и забираясь в повозку, он почувствовал, как ум на долю секунды словно опустел, что не замедлило сказаться на прочности контакта; он врастал в иллюзию. Лишь с помощью усилия Найл, встряхнувшись, опять осознал себя.

Когда вагонетка сдвинулась с места, он сделал еще одно волевое усилие, тут же активизировав свой реверс; вагонетка остановилась, а изображение застыло. Получается, иллюзия напрямую зависит от того, насколько его гипнотизирует движение транспортного средства. При сопротивлении кто-то словно щелкал перед носом пальцами, развеивая наваждение.

Найл перестал сопротивляться, и тогда красные ворота, отворившись, приняли вагонетку в чрево бункера. Вот он, решающий момент: сейчас эта коробочка неудержимо рванется вперед. Найл стиснул зубы и мотнул головой, внутренне сверяясь со стоящим у машины телом. Вот отворились еще одни створки, но вагонетка на краю откоса оставалась неподвижной до тех пор, пока он не ослабил волю, дав ей устремиться вперед.

На таком бешеном ходу контролировать движение было гораздо трудней. Стиснув зубы, Найл не позволил себе моргнуть, когда вагонетка со всего маху врезалась в воду. В результате ему удалось заметить, что это не вода, а вспышка синего света в сопровождении резких струй холодного воздуха.

По приближении ко входу в пещеру он не стал пригибаться. Результатом была внезапная тьма (проще говоря, голова сейчас проходила через «каменную кладку»), а уши резануло свистящими струями воздуха.

Впереди размахивал своей косой белый великан. Не уступив инстинктивному желанию оберечься, Найл в итоге убедился, что это всего лишь вспышка и обдувающий щеки ветер, — вот почему кажется, что осыпаются срезанные с головы волосы.

Когда вагонетка со стуком взобралась на гребень, Найл при виде бушующего моря настойчиво внушал себе, что это лишь иллюзия света и звука, вроде кинопроекции. Вид набегающей волны был ужасающе достоверен, но оказалось, ее ледяной всплеск был лишь ударом холодного воздуха. А когда те двое дуболомов свалили на рельсы дерево, он попросту напрягся и не стал сгибаться; тележка и без того проскользнула меж сучьев, цела и невредима.

Теперь Найл ехал с открытыми глазами, не обращая внимания на проносящиеся мимо камни и деревья. А когда смена ритма колес дала понять, что путешествие близится к концу, он опять сосредоточился, входя в контакт со своим телом. Несколько мгновений что-то мелькало, затем вагонетка, дернувшись, остановилась. Убрался металлический обруч, но Найл не встал. Вместо этого он сосредоточился на своем теле. Последовала вспышка, потом на секунду — тьма, и вот он уже сидит перед машиной. Окошко ее погасло.

Найла охватило что-то вроде безотчетного восторга.

— Ты, похоже, сделал замыкание, — растерянно заметил Герек.

Это, наверное, из-за того, что Найл прервал последнюю фазу аттракциона, тем самым закоротив управляющую всей операцией схему.

Герек между тем озабоченно склонился над мигающей зеленой трубочкой, где то появлялась, то пропадала черная нить.

— Н-да, здорово, — произнес он, но волнение из голоса не пропало.

Когда свет в машине снова ожил, он вздохнул с облегчением.

Последние несколько минут так измотали Найла, что в глазах стояла рябь. Он огляделся, где бы присесть.

Герек, поняв его мысли, сказал:

— Пойдем выпьем кофе.

Он первым направился к выходу. Там было отдельное помещение со столиками, стульями и прилавком.

— Садитесь, я чего-нибудь принесу.

Яркие круглые столешницы на металлических ножках напоминали грибы. К ножкам крепились сиденья. Найл поспешно сел; самочувствие понемногу улучшалось. Капитан, как обычно, безмолвно встал неподалеку.

Посетителей было не так чтобы много. У большинства женщин глаза, кстати, округлостью напоминали ту девушку из кабинки. Пока ждали Герека, с улицы в закусочную вошли мужчина и женщина, все в той же яркой одежде. Проходя мимо столика, облюбованного гостями, паука они удостоили лишь поверхностным взглядом. Было что-то странное в том, что двое посторонних, застав на входе в Зал Развлечений двухметрового паука, никак не отреагировали. Или жителям Страны Призраков восьмилапые гиганты так уж привычны?

Возвратился с подносом Герек.

— Прошу извинить за задержку. Пришлось нарезать побольше мяса.

Он принес тарелку с непрожаренным мясом для паука, а себе и Найлу кофе с бисквитами. Найл пробовал кофе впервые и не знал, что эта горячая темная жидкость, которую здесь отхлебывают мелкими глотками, — просто заменитель из жареных каштанов.

— Почему у некоторых здешних женщин круглые глаза? — поинтересовался он вполголоса.

— Это эксперимент карвасида. Так как освещение тут слабее, чем наверху, он предположил, что округлые глаза улучшат им зрение.

— Но почему именно у женщин?

Герек улыбнулся и заговорщически пояснил:

— Ему подумалось, что мужчин круглые глаза глупят, а женщин красят.

Украдкой поглядев на голубоглазую девушку за соседним столиком, Найл отметил, что округленные глаза и впрямь делали ее привлекательней: трогательная невинность с оттенком изумленности. Окружающие ее мужчины (кое-кто из них в мундирах) с бледными, плохо выбритыми лицами горных обитателей смотрелись бы с такими глазами просто нелепо.

Найл допил кофе и доел бисквит.

— Куда теперь? — осведомился он.

— Быть может, еще немного пройдемся по Стране Призраков?

При синеватом свете немеркнущего дня — странно гнетущем после ярких огней Зала Развлечений — Найл заинтригованно заметил, что дорога здесь мощеная, точь-в-точь как во сне. Хотя на этом сходство, пожалуй, заканчивалось. Дома тут были как-то по-старомодному замысловаты: крутые скаты красных черепичных крыш, верхние этажи слегка выступают над нижними, а окна глядятся сквозь оплетку свинцовых рам. И уж во всяком случае не было здесь тех беловолосых существ-призраков из сна.

— Ты когда-нибудь видел таких созданий? — спросил Найл и передал Гереку их телепатический образ.

— Это градиксы, — определил тот.

— А откуда они у вас?

— Ну ты и скажешь, — подивился Терек — Ниоткуда. Их на самом деле нет. Так, сказочные персонажи.

— А троглы?

— Эти когда-то действительно существовали. Именно они изначально заселяли Страну Призраков, но еще до прихода людей все сгинули в результате извержения вулкана.

— Правда ли, что их призраки все еще скитаются по вашим окраинам?

— Да ну, что ты, — отмахнулся Герек. — Конечно нет. Призраков не существует.

Судя по всему, Герек, сам того не ведая, разделял убеждения Торвальда Стига.

За углом открывалась еще одна мощеная улица с островерхими домами.

— Кто в них, интересно, живет? — полюбопытствовал Найл.

— Этот район называется Фрейдиг, здесь проживают по большей части состоятельные горожане. За его основу взят город Краков в средневековой Польше. Вон там ратуша. — Герек указал на здание вроде герцогского замка. — Здесь у нас также лучший во всем городе ресторан.

Жители этого квартала и в самом деле смотрелись упитаннее и были лучше одеты, чем те, что жили на другой стороне моста, в деревянных домах. Особенно привлекала внимание одна величавая особа в подбитой белым мехом мантии.

— А почему они состоятельней?

— Хороший вопрос, — рассмеявшись, одобрил Герек. — Карвасид рассудил, что нашему обществу совсем не повредит классовая структура, с богатыми и бедными. Город, где все на одно лицо, был бы не так интересен, как город, разделенный на классы. На сегодня, скажем, бедняков очень греет надежда переселиться на этот берег реки, поближе к дворцу.

— А что прельщает богатых?

— Богатых? Чтобы им позволили путешествовать наверх. Вот почему карвасид желал бы заключить мирный договор с пауками.

— Вы меня удивляете, — признался Найл.

— Чем же?

— Да разве может реальное путешествие сравниться с теми, что у вас в Зале Развлечений!

— Как видишь. Ни одна машина грез не способна удовлетворить спрос на реальность.

Они уже успели обойти громадный шатер и возвратились к рыночной площади. Здесь основательно прибавилось народу; тем удивительнее было ощущать тишину.

Гельбы все так же дожидались у коновязи, среди других припряженных повозок и телег. Впечатление было такое, что они даже не шелохнулись за два с лишним часа отсутствия седоков. Герек взял вожжи, ловко вывел повозку, и они поехали, за мостом повернув налево. Обернувшись, Найл заметил, что многие провожают их взглядом. Получается, на самом деле горожане не столь безразличны, как кажутся.

Капитан со своими двухметровыми шажищами без труда держался вровень с гельбами. Повозка ехала как раз на удобной для него скорости. Найл, уютно откинувшись на сиденье, безмятежно наблюдал плывущие мимо окрестности.

Невдалеке от рыночной площади они миновали просторный плац, где занимался шагистикой взвод пехоты. Строевые упражнения Найл видел впервые и был впечатлен автоматизмом движений и тем, как солдаты лихо управляются с оружием. Так как телепатические сигналы сюда не доносились, казалось, что движения они совершают синхронно, сами по себе.

— Зачем солдаты, если у вас нет врагов? — спросил Найл.

— Карвасид считает: боеготовность превыше всего. К тому же шагистика идет на пользу мужскому населению.

Этот город был, пожалуй, крупнее города пауков, но сильно уступал численностью населения. Оттого, верно, так мало людей попадалось навстречу. Между тем здания ничуть не уступали по величавости паучьей столице, а архитектура здесь была гораздо разнообразнее. Один громадный «кирпич» напоминал старомодную офисную постройку с фасонистыми колоннами, плоской крышей и большими окнами — причем лишь в одном из них Найл приметил женщину, одиноко сидящую за письменным столом. Еще одно здание над рекой имело ряд пассажей, а в подобии внутреннего дворика там виднелись приземистые деревья с темными, свисающими, как водоросли, ветвями.

На другом берегу к воде террасами спускались дома, примерно такие, как на окраинах города пауков. Возле одного из домов прогуливался прохожий, завидев которого Найл вытаращил глаза. Голова у этого человека была вроде как квадратной формы.

— Что это с ним? — спросил Найл.

— С кем? А, эти. Еще один эксперимент карвасида. Он думал, что иная форма головы придаст человеку ума. Но, как выяснилось, ошибался: тупицы и недотепы, все как один.

На глаза то и дело попадались обширные пустыри, где посередине кучами были навалены строительные блоки — хаотично и вразброс, как из громадного самосвала.

— А это для чего? — указал Найл.

— Блоки, строительные, — сжато ответил Герек.

— Но у вас и без того, похоже, зданий куда больше, чем нужно, при теперешней вашей численности.

— Потому и блоки нетронуты.

Они проехали по еще одному каменному мосту, освещенному по всей протяженности фонарями. Вдали проглянула городская стена с ее жутковатыми шестиугольниками башен и бойниц. Там были еще одни городские ворота — но явно не те, через которые Найл с капитаном попали в город: нигде не видно тех самых конусов.

— Не понимаю, — признался Найл. — Ведь населения здесь когда-то было гораздо больше, чем сейчас?

Вопрос, похоже, привел Герека в некоторое замешательство, но он откликнулся непринужденным тоном:

— Ну да. Даже сто лет назад здесь было вчетверо больше народу.

— Так куда же все девались?

Герек ответил лишь после некоторой паузы.

— Я тогда еще не родился. Но, подозреваю, карвасид в ту пору сделал одну из своих редких ошибок. Он испугался, что растущему населению перестанет хватать продовольствия, и приказал стерилизовать большинство женщин. После этого уровень рождаемости резко упал. А стерильность, наоборот, распространилась. Последние двадцать лет здесь вообще не родилось ни одного ребенка. Я был в числе последних.

Герек удрученно смолк, а Найл пожалел, что задал этот, как оказалось, бестактный вопрос.

Через несколько минут они подъехали к воротам. Их незамедлительно открыл стражник, вставший перед Гереком навытяжку. От Найла не укрылось, что паука он проводил настороженным взглядом. И вот их вновь окружает безликий пейзаж Страны Призраков — плоская пустошь с щербатой коркой застывшей лавы. Единственным отличием от того, что Найл видел на подходе к городу, была протянувшаяся к горизонту серая лента дороги. По бокам ее, в черной тверди, то и дело попадались трещины, над которыми курился пар.

— Ты обещал рассказать, как стал властителем пауков, — негромко напомнил Герек.

Уходящая в бескрайнюю унылую даль дорога обещала быть долгой, и Найл, протяжно вздохнув, повел рассказ.

— Родился я в пустыне, на той стороне моря, которому ни конца ни края…

Вздумай он излагать подробности своего путешествия в подземный город Каззака, да как потом раздвижной трубкой нечаянно убил паука, на повествование ушел бы весь день. Поэтому Найл, многое выкинув, ограничился лишь тем, что описал свое возвращение с охоты, когда обнаружил труп отца, и то, как пауки угнали его семью в неволю. Герек внимал, не пропуская ни единого слова. Как ни странно, точно так же слушал и капитан, к этому времени значительно поднаторевший в понимании человеческой ментальной образности.

Найл упомянул о морском путешествии из Северного Хайбада, когда он во время шторма спас упавшего за борт паука, что обернулось для него вполне сносным приемом по прибытии в город. На описание Белой башни и всего, что там ему открылось, понадобилась бы уйма времени, так что Найл сразу перешел к своему походу в город жуков-бомбардиров. Рассказав в двух словах, как Доггинз в самый канун их главного фейерверка лишился всего порохового запаса, Найл более подробно поведал, как они с группой парней отправились на поиски арсенала, скрытого где-то в Крепости. Рассказ о жнецах Герека попросту восхитил.

— У нас есть несколько таких в оружейной при замке. Я-то думал, это изобретение карвасида.

— Нет, их изобрели еще в приснопамятные времена, до прихода пауков.

Час такого монолога, и Найл утомился от собственного голоса. Поэтому рассказ о путешествии в Дельту пришлось сократить. Когда он заговорил о растении-владычице, Герек изумленно вскинулся:

— Так ты и вправду разговаривал с богиней?!

Найл молча кивнул.

— И какая она?

— Овощ, — произнес Найл, смазывая впечатление от рассказа. — Огромный такой гриб, торчит над холмом.

Когда повествование дошло до разговора с богиней, некий инстинкт подсказал не вдаваться в детали. Подобному инстинкту Найл всегда повиновался, а потому ограничился лишь краткой выкладкой, что растение попало на Землю с кометой из другой галактики.

В это время повозка ехала вдоль озера, поверхность которого почти сплошь покрылась ярко-желтыми водорослями. На другой его стороне вздымался метров на триста утес, его синеватая вершина терялась в клубящейся дымке испарений. Карнизы обрыва были усеяны птицами.

Найл ужас как проголодался, а потому рассказ сократил еще больше. Он не обмолвился о том, что Смертоносец-Повелитель оказался женского рода, нутром чуя: этого не следует произносить перед капитаном. Не упомянул и о прямом вмешательстве богини, сказав вместо этого, что поведал Совету пауков о своей аудиенции с Нуадой, после чего был выдвинут на пост властителя города.

— И тебе поверили? — неподдельно изумился Герек.

— А как же. Ведь они могут читать в моем уме.

Герек умолк, явно оттого, что ему теперь было над чем поразмыслить.

Через несколько минут он остановил гельбов.

— Проголодались? — спросил он у спутников.

«Еще бы!» — единогласно раздалось в ответ.

Берег озера был оторочен густым синим мхом, мягко облекающим ноги. Герек распряг гельбов, которые тут же взялись этот мох щипать. Вскоре они забрели в озеро, набивая полные пасти желтыми водорослями, бородами свисающими с отвислых губ.

— Это жарн, — сказал Герек. — Между прочим, считается деликатесом. Вы попробуйте.

Сняв башмаки, он зашел в воду и выдернул толстый пучок этого самого жарна. Найл принял угощение с осторожностью. Впрочем, вкус у водорослей оказался весьма приятный: хрусткие, что-то вроде поперченной сладкой кукурузы.

— Кстати, по привозе в город вкус у жарна пропадает, — сообщил Герек. — Дело, вероятно, в какой-то электрике, исходящей от этого утеса.

И в самом деле, водоросли чуть пощипывали язык, будто слабым током.

Найл снял сандалии и зашел в воду, тут же ощутив пульсацию электричества. Она лишь усилилась, стоило опустить в воду руки.

Капитан тоже попробовал жарн, но он вряд ли понравился пауку.

— Здесь и рыбы в достатке, — успокоил его Герек.

Капитан тут же оживился и пошел на глубину, вскоре увяз ногами в водорослях, толстым ковром устлавших всю поверхность. Тогда Герек, возвратившись к повозке, откинул сиденье и вынул из потайного ящичка что-то вроде синеватого металлического листа. Лист снабжен был ручкой вроде той, что у пилы. Найл и капитан с любопытством наблюдали, как Герек, осмотрительно пройдя туда, где гельбы сделали полынью, на длину руки окунул металлическую штуковину. Раздалось негромкое жужжание: судя по всему, он нажал на какой-то рычажок или кнопку.

— Зачем это?

— Приманивает рыбу.

Не прошло и минуты, как Герек сунул в воду другую руку и, вынув рыбину, протянул ее капитану. Точно так же как ее близняшка из другого озера, эта толстуха длиной с полруки даже не пыталась сопротивляться. Капитан выбрался на берег и, повернувшись из вежливости спиной, принялся жадно поглощать улов.

Между тем Герек, добыв еще две рыбы, бросил их на ноздреватый мох, где они вяло шевелились. Затем из-под сиденья он извлек что-то вроде синеватой шпаги с выгнутым эфесом. Нанизав одну из рыб на острие, он сдавил рукоять. Послышалось жужжание; не прошло и минуты, как аппетитно запахло жареной рыбой. Жестом фокусника Герек извлек из ящичка столовые приборы и две тарелки. На одну из них он положил снятую со шпаги рыбу и церемонно подал Найлу.

— Рекомендую отведать ее с жарном: сочетаются очень удачно.

Он оказался прав. Замечательно пропеченная, сочная рыба все-таки нуждалась в приправе; хрусткий, остренький жарн годился для этого как нельзя лучше.

Трапезничали они не спеша, растянувшись на упругом мху. Еду запили озерной водой, чистой, с легким привкусом минеральных солей. Капитан, управившись с двумя крупными рыбами, задремал. Прикрыл глаза и Найл, положив голову на мшистый камень. Тишина вокруг нарушалась лишь молниями, то и дело стреляющими в утес. Насытившиеся гельбы застыли как вкопанные. Герек прилег, пристроив голову на мелкой кочке.

— Какой, интересно, у карвасида возраст? — подал голос Найл.

— Никто толком и не знает, — ответил Герек сквозь зевок. — Он пришел сюда примерно четыреста лет назад.

— И как ему удается такое долголетие?

— Он сам говорит: жить можно в принципе столько, сколько тебе нужно. Тифону он как-то сказал, что продлевать старость — это все равно что бодрствовать, когда уже тянет ко сну. Главное — чтобы у тебя был какой-то предмет интереса. И тогда открывается что-то вроде второго дыхания.

А ведь и вправду: если вдуматься, то так оно и есть.

— Интересно, люди в Стране Призраков веруют в богиню?

— Ну уж. По крайней мере, не в суеверном смысле.

— А что такое суеверный смысл?

— Ну, что она якобы сверхъестественная сущность. — Герек смежил веки, но тут же открыл глаза. — Да, кстати, карвасиду будет очень даже интересно узнать, что богиня — это всего лишь наделенное разумом растение с другой планеты.

Герек, видимо, понял рассказ Найла не совсем правильно, но уж больно не хотелось на полный желудок, да еще и лежа, пускаться в споры и переубеждать. И Найл просто ограничился вопросом:

— А у самого карвасида какое о ней представление?

— Да никакое. Так, глупое паучье суеверие. — Он осторожно покосился на капитана, но тот, похоже, после долгой утренней прогулки сморился сном.

Н-да, карвасид. Еще один прожженный скептик.

Найл смолк и погрузился в дремоту. Когда он открыл глаза, Герек запрягал гельбов.

Капитан, воспользовавшись минутой сборов, выудил еще одну рыбку, но, поскольку не был голоден, съел лишь половину.

Когда Найл занял место на сиденье, Герек сообщил:

— Ехать нам еще примерно милю, а там надо будет идти пешком.

За тем местом, где в озеро впадала река, начинался подъем. Как и возле того озера, синий ковер мха на склоне был очень ярким. Видимо, он и служил изначальным источником пропитания для горожан. Гельбы без устали шли в гору; несомненно эта порода выращивалась не для скорости, а ради силы и спокойной выносливости.

Бегущая вдоль дороги река постепенно обретала крутизну водопада. Наконец они достигли места, где ехать дальше повозка явно не могла. В склоне была прорублена ровная площадка — буквально в двух шагах от ревущего потока, наполняющего воздух влажной пылью. Лошади бы здесь нервничали, гельбы же хранили невозмутимость глухих.

Все из-под того же сиденья Герек вынул два трубчатых предмета длиной с ладонь. Найл узнал в них электрические фонарики. Один Герек вручил Найлу, другой сунул себе в карман.

Впереди вверх уходила узкая, извилистая тропа, скользкая от влаги ревущего совсем рядом потока и стремительно набирающая крутизну. В клубящуюся взвесь то и дело влетали птицы, принимая таким образом желанный душ. После получасового подъема Найл глянул вниз, и сердце замерло.

Они уже успели промокнуть снизу доверху. Наконец, к облегчению Найла, тропа и поток разошлись. Вверху, метрах в тридцати, виднелось то место, откуда из утеса шлейфом ниспадал водопад. Тропа меж тем становилась все круче — настолько, что в скальной породе были пробиты специальные лунки-ступени. К счастью, через какое-то время путешественники добрались до места, где в утес был вмурован металлический поручень, за который Найл судорожно ухватился.

Особо пугающий момент случился, когда в десятке метров ударила молния в скалу, вызвав небольшой камнепад. Градом сыпались камни, снизу заполошно взлетали птицы. Найл впился в железяку обеими руками. Хорошо хоть молния не угодила в сам поручень.

В конце концов они по ступенькам забрались в пещеру, расположенную на уровне водопада. Оттуда все так же взбалмошно взялись выпархивать птицы. Отметины в полу и куполе пещеры свидетельствовали, что она не естественного происхождения, а высечена кирками. Найл, ощупью одолев в темноте несколько метров, сел и прислонился к стене, давая телу отдых. Он тяжело дышал, и колени саднило. Рядом на пол опустился Герек. Протиснувшийся следом паук и тот, казалось, запыхался.

Внезапно капитан, с шипением вскинувшись, вперился куда-то в глубь пещеры. Синеватый свет проникал лишь на считаные метры, и в темноте сложно было что-либо разглядеть. Найл, обмерев, смотрел, как из недр скалы на них надвигается огромный силуэт.

— Не бойтесь, это просто страж, — успокоил Герек.

Но как же тут не испугаться, если у голого мега, проявившегося из потемок подобно безмолвной мраморной статуе, не было головы. Найл нервно хохотнул.

— Он что, башку потерял?

Герек наконец посветил фонариком, и выяснилось, что у мега посередине груди имеется один немигающий глаз, взирающий на пришельцев.

— Это специально, для устрашения нарушителей, — пояснил Герек.

— У вас что, нарушители бывают? — не веря своим ушам, спросил Найл.

— А как же, — усмехнулся Герек. — Бывают такие, что пытаются сбежать в наружный мир.

Эти слова откровенно настораживали. То, что мег охраняет здесь северные рубежи от посягательства возможных нарушителей, понятно и объяснимо. Но пресекать попытки бегства из страны — это что-то новое. Само слово «бегство» уже подразумевает задержание и заточение.

Хотя одного взгляда на открытое, жизнерадостное лицо Герека было достаточно, чтобы успокоиться. Такой человек просто не может иметь отношения к жестокости или насилию.

С Гереком во главе они протиснулись мимо мега, заслонившего своим кряжистым корпусом большую часть неширокой пещеры. Далее ход поворачивал налево. По ушам внезапно ударил рев воды. В десятке метров отсюда находился высеченный из породы мост; бушующий поток несся внизу, вздымая над собой немолчный ветер. Найл, зачарованный зрелищем, на мосту невольно притормозил и загляделся. Тут он обратил внимание, что поток внизу разделяется надвое: половина проносится под мостом, другая, срываясь с утеса, устремляется вниз, как струя воды в умывальнике.

— Куда это она?

— На нижние уровни.

За мостом тропа шла наверх, и вскоре поток оказался по правую руку. От него путников отделяло метра три, не больше. Этот отрезок пещеры с невысоким куполом был, очевидно, проточен в камне водой, которая постепенно расширила и углубила проход.

Они фактически двигались вдоль берега реки, плавно поднимаясь. Отшлифованный водой пол был гладким, однако сверху клыками торчали выступы, так что нужен глаз да глаз, если не желаешь ушибиться головой. Наконец и сам тоннель расширился настолько, что стало возможным идти в полный рост. Да это, собственно, был уже и не тоннель, а своего рода подземный каньон, где река петляла меж рухнувших с купола громадных глыб. Не отражаясь более от стен, шум воды приглушился.

На одном из участков река вновь срывалась в высоченный водопад. Однако в породе был предусмотрительно прорублен лаз со ступеньками, и путники пробрались по нему как по трубе, выйдя затем в том месте, где река снова остепенялась.

Найла это карабканье уже порядком утомило. Видящий в темноте паук успел обогнать людей и шел теперь впереди, приноравливаясь к черепашьей скорости этих нерасторопных двуногих. Через несколько сотен метров от водопада Найл уловил волнение своего восьмилапого друга и одновременно с этим углядел где-то впереди, на высоте, лучи дневного света. Почувствовав, что капитан не на шутку встревожен, он посветил фонариком. Сбоку у тропы стоял на страже еще один мег — пожалуй, покрупнее первого, — не спуская своего единственного глаза с этой не внушающей доверия троицы, которую тем не менее приходится пропускать.

Спустя четверть часа в мрачную теснину каньона (теперь понятно, почему его именуют Черной расселиной) хлынул солнечный свет, и Найл впервые за эти два дня увидел солнце. В наружном мире день был в разгаре, и солнце бликами играло на водах реки, мерно бегущей по дну каньона. Найл прежде и не задумывался, какое это блаженство — щурясь, глядеть на солнце, ощущать кожей его тепло. Оттого, видно, эта долина на севере Страны Призраков и зовется Долом Благодарения.

Еще с полмили, и из каньона они вышли в широкую долину, точнее, седловину меж двух горных вершин. Трава здесь была влажная — недавно прошел дождь, — и над ней стояла легкая дымка. Благоуханный воздух был необычайно теплым для октября и полнился звонким птичьим щебетом. От безудержной радости Найл неожиданно для самого себя рассмеялся. Можно лишь представить, что ощущал немногочисленный отряд Сатханаса, выбравшись после своей первой пещерной зимовки под весеннее солнышко.

От тепла и света усталость сошла на нет, и Найл вслед за Гереком бодро зашагал по разнотравью в сторону вершины — той, что пониже. Высоты в ней было не больше трехсот метров. С ее стеной опадающего склона открывался вид на долину, которая раскинулась внизу на расстоянии мили. Со снежных северных пиков задувал ледяной ветер (для вспотевшего от долгой ходьбы ощущение не из приятных). Умещенная же меж гор зеленая седловина, напротив, скапливала тепло, так что здесь по сути все еще стояло лето.

Капитан не преминул, сложив ноги, блаженно замереть на солнышке. Найл и Герек, спустившись на луг, последовали его примеру и тоже растянулись на влажноватой согретой траве. Найл, смежив веки, слушал птичьи голоса.

Невдалеке из-за какой-то букашки ссорились два воробья. Внезапно прервав спор, они порскнули в стороны: на их место, норовя склевать обоих, опустилась несравненно более крупная птица. Матово-черное оперение и желтый клюв показались смутно знакомыми. Ну конечно же, ворон: Найл понял это, «вглядевшись» в ум птицы. Подлетев поближе, старый приятель сел на куст, тем не менее соблюдая дистанцию: как-никак, рядом лежал еще один человек. А когда Герек зевнул и повернулся на бок, ворон и вовсе улетел.

Герек, сев, кивнул на другую гору, повыше.

— Ну как, ты готов к очередному восхождению?

Конечно, куда приятней было бы остаться здесь, но Найл без разговоров встал и пошел за провожатым.

На эту гору они взбирались дольше, но когда достигли вершины, стало понятно, для чего понадобился подъем. Внизу, на юге, лежали возделанные угодья: огороды, виноградники, бурые лоскуты пахотных земель.

— Вот она, житница Страны Призраков, — с гордостью заявил Герек. И указал дальше, на лесистую местность: — А там наше лесничество.

— Вы этот лес сжигаете?

— Да ты что! — с некоторым даже испугом воскликнул Герек. — Это же понапрасну изводить богатство. У нас полно угля и электричества.

Далеко внизу извилистой лентой поблескивала река. Слышно было, как где-то вдалеке трубно мычат коровы. На противоположном склоне белыми точками виднелись отары овец. В общем, тысячи и тысячи акров плодородных земель.

— Теперь ты понимаешь, почему некоторые пытаются сбежать сюда, наверх, — подытожил Герек, откидывая со лба взъерошенную ветром прядь. — А заодно понимаешь и то, отчего карвасид желает достичь примирения с пауками.

Южная оконечность Серых гор отсюда, через долину, была и не видна. До Сколлена не меньше сотни миль и уйма вершин. Это потаенное, окруженное с запада и востока горами место с его лугами и лесами, угодьями и пастбищами и впрямь представляет собой благодатный, сокрытый от всех напастей край. Немудрено, что Маг порадовался, когда пауки воздвигли Большую стену, таким образом добровольно отгородившись от притязаний на эту роскошь.

— Мы рады будем заключить мир, — сказал Найл. — И тогда наши народы смогут наконец сблизиться.

Но уже произнося эти слова, он проникся неким сомнением: а захочет ли вообще Маг, чтобы его подданные вот так запросто смешивались с иноплеменниками?

Через полчаса они опять ступили под прохладные своды Черной расселины и начали спуск в Страну Призраков. Капитан шел впереди. Найл решил сообщиться с его умом, чтобы тоже видеть в темноте. Идти вниз, а тем более с улучшенной видимостью — это вам не вверх, так что обратный путь показался куда короче; вот уже виден сверху отлогий берег озера, где они делали привал. А вон и гельбы — стоят себе, как деревянные лошадки.

В три с небольшим они уже сидели в повозке.

— Куда теперь? — осведомился Найл.

— Видишь дым? — вопросом на вопрос ответил Герек, протягивая руку.

— Вроде да. — Найл и в самом деле заметил не то дым, не то клубы тумана.

— Там вход на нижние уровни.

— А что это вообще такое?

— Ну, я бы сказал, это промышленное сердце Страны Призраков.

В городе пауков промышленность практически отсутствовала, так что эта фраза ничего не прояснила.

Когда спустились на равнину, Герек заставил гельбов бежать рысцой.

— Не припоздниться бы. Карвасид, можно сказать, бредит пунктуальностью.

Забавно было подмечать такое слегка пренебрежительное — пусть и за глаза — отношение к своему повелителю; получается, никто не без огреха.

Не доехав с полмили до озера, они повернули влево, на дорогу менее наезженную; заметить ее можно было по колеям, выбитым в жестком грунте громоздкими тележными колесами. Дым теперь виднелся отчетливей, он уходил в небо рваным мутноватым столбом.

Еще через милю Герек молча указал вверх, и Найл увидел в синеватом небе громадную дыру, похожую на жерло какой-нибудь исполинской трубы.

— Что это? — ошарашенно спросил Найл, откидываясь на сиденье.

— Это курится вулкан. Мы называем его Холкерри, что значит туческреб.

Неровный белесый столп что-то напоминал. Найл понял, что именно: то самое облако из сна, похожее на мерцающее ожерелье.

Облако рождалось в кратере диаметром по меньшей мере миль пять. Найл напрягся: они ехали буквально по кромке, и хотя склоны были достаточно пологи, в центре кратера зияла преогромная дыра, из которой, как из вулкана, поднимался не то пар, не то дым. Гельбы же семенили размеренной рысцой, как будто проделывали этот путь каждый день.

Последнее, кстати, секунду спустя подтвердил Герек:

— Вот сюда я езжу на работу.

По мере приближения к дыре Найл с облегчением увидел притулившееся на краю деревянное строение. Откуда-то снизу доносился безудержный рев, сродни голосу той подземной реки. Вокруг клубилась сернистая дымка (концентрация серы, кстати сказать, была сравнительно небольшая).

Дверь домика открыл мег с совершенно непроницаемой, каменной физиономией. Гельбы привычно просеменили внутрь, и мег закрыл за ними дверь. Герек соскочил с повозки, не дав Найлу последовать своему примеру:

— Ты лучше сиди, где сидишь.

Гельбов он отвел в дальний угол строения, жестом позвав за собой паука.

Неожиданно стены домика поехали вверх. Найл не сразу сообразил, что это на самом деле опускается пол. Они миновали гигантский барабан с приводным ремнем, установленный сбоку шурфа, и продолжили снижаться. Непонятный рев при этом делался все громче, и к концу пути длиною в четверть мили Найл уже боялся, как бы не оглохнуть.

Они поравнялись с еще одним гигантским шкивом, покрытым лоснящейся черной смазкой. Найл смотрел на шкив с благоговейным трепетом: ремня такой величины он еще не видел.

Когда деревянная платформа стукнулась о дно, Найл уяснил, что ревет находящаяся на дне шурфа высокая металлическая конструкция. Белесый дым изливался из трубы на ее крыше; очевидно, шум создавался громадным вентилятором.

Отрадно, что на этом нижнем уровне Страны Призраков такое же синеватое свечение, что и наверху, хотя и заметно слабее. Герек снова сел в повозку и взял вожжи, и гельбы послушно тронулись вперед.

Воздух здесь был наполнен едким дымом, от которого слезились глаза и першило в горле. Он осязаемо плотными пластами висел в полукруглом тоннеле с закопченными стенами. Налетающий ветер бросал в лицо пахнущие жженым маслом песок и сажу. Одна частичка попала Найлу прямо в глаз; он кое-как проморгался. Протяженность тоннеля составила примерно четверть мили; стоило из него выйти, как утих и ветер, который, судя по всему, всасывался вентилятором на дне шурфа.

Дорожка, по которой они сейчас шли, отстояла на несколько метров от железнодорожной колеи; справа от нее находились многочисленные ответвления и запасные пути с десятками прямоугольных, сужающихся книзу вагонеток. Слева от дорожки был глубокий карьер — вдвое больше того, что возле города жуков-бомбардиров. По дну карьера тоже пролегало хитросплетение рельсов, исчезающих в зеве тоннеля на дальней стене.

В ушах все еще звенело после оглушительного рева вентилятора.

— А там что? — спросил Найл, указывая на тоннель.

— Это спуск на третий уровень. Там у нас добывается уголь и железо. Если будет время, покажу.

Обещание Герека особого энтузиазма не вызвало: уже этот второй уровень казался промозглым и гнетущим. От спертого воздуха щипало глаза; трудно было дышать.

— А сам ты где работаешь? — поинтересовался Найл.

Герек развел руками.

— Да везде. Я слежу за работой машин на фабриках.

С минуту Найл не мог взять в толк, о чем идет речь. Лишь затем в памяти ожила почерпнутая в Белой башне информация, что фабрика — это такое здание, где изготавливаются товары.

Фабрики, на которые указывал Герек, представляли собой длинные приземистые строения с дымящими трубами.

— Взглянуть не желаешь? — спросил он и, не дожидаясь ответа, направил гельбов в ближайший фабричный двор, где слез с повозки.

Слез и Найл.

Усыпанная золой земля под ногами сухо поскрипывала. На другой стороне двора, у забора, громоздились большие металлические конструкции, в которых тут же узнавались части железной стены города. Их здесь было навалом.

Вслед за Гереком Найл с капитаном прошли к зданию из шершавых серых блоков. Герек обеими руками потянул на себя дверную ручку. Из проема хлынули шум машин и жаркий запах смазки. Цех был ярко освещен сияющими на потолке трубками, а мужчины и женщины в сером стояли у всевозможных машин и станков с куполами и фартуками, мигающими фонариками и резкими звонками. Что примечательно, у некоторых мужчин головы были квадратные (как у того, что Найл видел поутру), а у большинства женщин — круглые глаза.

Стоявшая за ближайшим станком женщина, почувствовав от двери сквозняк, невзначай обернулась и при виде капитана чуть не подскочила; в глазах у нее мелькнул ужас. Герек ободряюще улыбнулся, и она снова повернулась к станку, выплевывающему металлические заклепки. Найл сделал вид, что разглядывает трубки на потолке и ничего не замечает. Ошарашенный вид женщины давал понять, что гигантского паука она лицезреет впервые. Иное дело та пара в Зале Развлечений, которая, завидев капитана, и бровью не повела. Это может означать одно: там, наверху, все уже в курсе, а здесь нет.

Неудивительно, что Герек сразу же выманил гостей во двор и поспешно закрыл дверь.

Они поехали дальше, минуя приземистые коробки фабричных цехов. Одно здание на углу резко отличалось — оно было меньше размером и раскрашено в яркие, веселые тона; правда, стены уже потускнели под сажным осадком.

— Что у вас тут?

— Был детский сад.

Мысль о детском садике в столь угрюмом месте вызывала довольно гнетущие ассоциации.

Повозка свернула за угол, перед опешившим Найлом предстало грандиозное квадратное сооружение, на первый взгляд прямо-таки дворец. В нем было три этажа, а каждый из четырех углов венчала башня вдвое выше основного корпуса. По всему периметру здания ярко горели окна; светом фонарей был залит и обширный центральный фасад с колоннадой.

— Здесь у нас живут рабочие, — пояснил Герек.

В его голосе звучала вполне понятная гордость. Что и говорить, это великолепие не шло ни в какое сравнение с лачугами тружеников города пауков.

— А зачем такой огромный дом?

— Он был построен в те дни, когда мы не испытывали нехватки рабочих рук.

Герек по ступеням лестницы провел гостей к двойным дверям центрального входа, за которыми открывался просторный вестибюль с удобными креслами и серым ковровым покрытием. Чем-то похоже на пустующую громаду бывшего отеля в городе пауков; те же следы былого роскошества: высокие зеркала, портьеры, люстры со свечами.

Через вестибюль они следом за Гереком прошли в широкий, устланный ковром коридор с чередой дверей. К ним спиной шла стройная девушка со щеткой и совком. Ее серую блузку и юбку Герек проводил хищноватым взглядом.

Проведя гостей в конец коридора, он толкнул дверь, откуда приятно пахнуло едой.

— Кухня.

В целом она напоминала ту, что и во дворце у Найла, только была просторней, а поваров здесь суетилось больше — все как один в фартуках и высоких белых колпаках.

Найла застал врасплох грянувший басовитый гудок.

— Это еще что?

Гудок прекратился.

— Сигнал об окончании рабочего дня.

Найл посмотрел на циферблат: пять часов. В городе пауков рабочий день длился до шести.

Герек отворил еще одну дверь.

— Это у нас главная столовая.

Помещение было огромным, с длинными деревянными столами и множеством стульев.

— А вон там, — он кивком указал в окно, на соседний корпус, — спортивный зал с бассейном.

Да, тут и сказать нечего. Но говорить что-то надо. И Найл произнес:

— Рабочим у вас живется очень даже хорошо.

— Да уж, не на что жаловаться, — улыбнулся Герек.

Коридоры разом наполнила оживленная толпа, хлынувшая из вестибюля. У многих мужчин были знакомые уже квадратные головы, а у женщин в основном круглые глаза. Вид у всех был непринужденный и веселый — как, в общем-то, и должно быть после рабочей смены. Что удивительно, люди общались голосами, а не телепатически. Но не было того хаотичного гама, что в паучьем городе заполонял будними вечерами квартал рабов. Здешние же труженики изъяснялись спокойно и уравновешенно, примерно как люди, расходящиеся с лекции в городе жуков.

Что интересно, никто не обратил внимания на капитана.

— Они здесь говорят вслух? — удивился Найл.

— Да, на втором уровне это допустимо. Но, разумеется, не наверху. В городе они должны соблюдать наши правила.

Вскоре звуки стихли, а коридор опустел. От Найла не укрылось, что женщины на лестнице поворачивают налево, а мужчины направо.

— Куда они, интересно, теперь?

— По комнатам, переодеться. Ужин здесь в шесть.

— А почему женщины идут в одну сторону, а мужчины в другую?

— Потому что женское отделение слева, а мужское справа.

— Так они проживают раздельно?

— Само собой.

Получается, так и есть: мужчин и женщин здесь держат порознь, как некогда в городе пауков.

— Почему же?

Герек пожал плечами. Похоже, его удивляла сама постановка вопроса.

— Да у нас испокон веков так. Возможно, это пошло еще из ранней истории Страны Призраков, когда мужчин было гораздо больше, чем женщин. Тогда считалось несправедливым, если одному мужчине принадлежала одна женщина; ими было принято делиться.

— Но… разве мужчины с женщинами не живут здесь парами, как муж и жена?

— Нет, этого не допускается.

Коридор заполнила еще одна волна рабочих и тоже, разделившись в конце лестницы, растворилась по этажу.

— А сами пары разве не предпочитают жить вместе?

— Зачем им это? Их здесь кормят, и ничто не мешает друг у друга попеременно ночевать. С чего бы им навязываться на постоянное совместное проживание? Для обоих это лишь обременительное неудобство.

— А если у них любовь?

Герека такие слова, судя по всему, позабавили.

— Карвасид считает ее некой иллюзией. Да какому мужчине взбредет в голову связываться на всю жизнь с одной только женщиной? Он же лишает себя свободы!

Найлу подумалось о преимуществах собственного холостяцкого житья. Да, с доводами Терека сложно было не согласиться.

— А как обстояло в те времена, когда у пар появлялись дети?

— Детей забирали и отдавали специально обученным воспитателям.

Если до этой минуты впечатления от Страны Призраков нравились Найлу, то сейчас он напрягся: вспомнились незавидные времена в городе пауков, когда мужчин и женщин держали друг от друга в изоляции.

Герек, похоже, прочел эти мысли и жестом указал на толпу рабочих в коридоре.

— По-твоему, у них несчастный вид?

Да уж, несчастными их не назовешь.

— Вот видишь. Карвасид считает семейную жизнь противоестественной. Мужчине свойственно иметь более чем одну женщину.

— А женщине?

— А ей — располагать, по возможности, более чем одним мужчиной.

Экскурсия по верхнему этажу в сопровождении Герека повергла Найла в задумчивость. Комнаты отдыха, жилые помещения, даже читальный зал… Книг там, правда, было немного, да и те на вид ветхие. Фабричный люд к этому времени сменил рабочую одежду на домашнюю, темно-синего цвета.

Наконец Герек посмотрел на часы.

— О-о, половина шестого. Пора возвращаться на первый уровень, а то опоздаем.

На выходе из здания они встретились с очередной лавиной рабочих; очевидно, это была какая-то другая смена. Они отличались от всех, кого Найл видел здесь до сих пор: какие-то длинношеие, с продолговатыми головами-лампочками.

— Вот еще один эксперимент карвасида, — пояснил Герек. — После неудачи с квадратными головами он решил, что люди с длинными шеями умнее короткошеих. И оказался прав. Эти в ладу с бухгалтерией, так что мы их используем как счетоводов.

Когда они уже усаживались в повозку, к ним приблизилась светловолосая синеглазая милашка из длинношеих. Герек заерзал.

— Не сейчас, Димпни. Мне надо ехать.

Но девушка не отставала. Она просительно положила ему на руку ладошку, и Герек, пробормотав извинение, отошел с ней в сторонку. Синеглазка что-то настойчиво ему твердила, а он с напряженным видом выслушивал. Наконец Герек негромко проговорил, судя по всему, что-то резкое и, покачав головой, решительно отвернулся. Девушка, помедлив, пошла восвояси.

— Вот вам яркий пример, — кивнул в ее сторону Герек, — почему у нас в стране мужчины не живут с женщинами вместе. Это моя секретарша, но в последнее время она совершенно несносна. Без конца чего-нибудь просит.

— И это плохо?

— У нас это считается серьезным недочетом.

Он нетерпеливо дернул поводья, и гельбы пошли рысью.

Найл, в душе веселясь, подметил большое сходство с Вайгом.

— Ну и как ты думаешь с ней поступить? — озорно спросил он.

— Заведу другую, — буркнул Герек. — В смысле секретаршу.

Гельбы, хорошо знавшие дорогу, везли обратно тем же путем. Герек лишь иногда, понукая, встряхивал поводья и поглядывал на часы.

Дорога шла мимо пустующих в этот час фабрик. Время от времени они обгоняли одиноких пешеходов, одетых в серую робу. Указав на одного из таких — худого седоусого лысача, — Найл спросил:

— Куда это он, интересно?

— Не знаю. — Герек недоуменно пожал плечами. — Здесь есть такие, что любят в неурочный час побродить по округе. Я как-то одного спросил, куда он, а в ответ: надоело день-деньской тереться в толпе.

— Разве это не естественно?

Герек посмотрел удивленно.

— Что же здесь естественного? Карвасид и так делает все возможное, чтобы им было и сытно, и уютно. Так нет же, еще и одиночество подавай.

Они поравнялись с карьером, где был вход на третий уровень. Герек сказал:

— Знаешь, боюсь, у нас на спуск уже времени нет. Да тебе бы там все равно не понравилось.

— Почему?

— Внизу одни шахты да рудники. Я и то без надобности туда не заглядываю. Не тянет.

Вскоре они заехали в широкий тоннель; там от запаха сажи и горелого угля першило в горле. Гельбы привычно просеменили к тому месту, где на дне шахты стоял вентилятор, по-прежнему изрыгающий клубы белесого дыма. Лифт находился в том же положении, в каком его оставили. Загнав повозку на платформу, Герек нажал кнопку. С началом подъема он заметно повеселел.

— Вот эта процедура мне всегда нравится, — сказал он. Повернувшись к капитану, он телепатически спросил:

«Надеюсь, тебе понравилось знакомство со Страной Призраков?»

«Благодарю, — вежливо ответил тот. — Очень поучительно».

Фраза была явно с подтекстом.

День выдался долгим. Повозка громыхала на пути в город, а Найл размышлял о том, что странно как-то: вокруг все та же неизменная синь дня, хотя внутренние часы подсказывают, что скоро уже ночь. Свет здесь был гораздо ярче, чем на втором уровне, и невольно возникало иллюзорное предвкушение утренней зари.

Ум возвратился к вопросу, который занимал Найла в том фабричном общежитии.

— А рабочие у вас не ропщут оттого, что им все время приходится носить одну и ту же робу?

— С чего бы?

— Ну, скажем, женщины. Разве отказались бы носить наряды, как у ваших горожанок наверху?

Герек улыбнулся.

— Ах, вот ты о чем. Это всё иллюзоры: машины такие. — Видя непонимание собеседника, он объяснил: — Ты утром спрашивал насчет конических башен, и я сказал, что они накапливают электричество. Но они еще и активно воздействуют на зрение, и оттого видятся цветные полосы. Действуют они и на обоняние, поэтому тебе кажется, что вокруг приятные запахи. Скажем, какой ты чувствовал запах, когда проезжал мимо башен?

— Сладкий, вроде сахарной ваты.

— А ты? — обернулся Герек к пауку.

«Мух в паутине, провисевших с неделю».

— Ну вот видишь? — улыбнулся Герек.

— А сам ты какой запах чувствуешь? — спросил Найл.

— Я? Розы, моего любимого цветка.

— Тогда почему карвасид не оборудует иллюзорами второй уровень?

— Во-первых, это затратно. А во-вторых, рабочие приучены к тому, что запах дыма им приятен.

— Приучены? Каким образом?

— Это один из его секретов, — ухмыльнулся Герек. — Ты лучше Тифона расспроси, он знает.

Они проехали по кромке кратера, и Герек погнал повозку прямиком к городу: на плоской, как тарелка, равнине держаться северного тракта не было смысла. До города оставалось с десяток миль.

Объяснение Герека вызывало живейший интерес. Будучи теперь в курсе насчет иллюзоров, Найл подумал о той старухе, что видел нынче утром в окно спальни: вся в морщинах, а сама до странности привлекательна. Или вон та горожанка на телеге, которую они обогнали: его ведь и к ней потянуло ни с того ни с сего. Что это: тоже эффект иллюзоров?

Вспомнился Вайг, который что ни неделя, то в очередной раз влюбляется в какую-нибудь смазливую девчонку. Можно подумать, видя безнадежную восприимчивость брата к иллюзиям, этих вертихвосток насылает тот же самый кукловод.

Благодушие Найла оказалось потревожено: если вдуматься, то и его влечение к принцессе Мерлью во многом механистично. Ведь он же знает о ее избалованности и эгоизме и все равно испытывает неизменное влечение к ней. А впрочем, в притягательности Мерлью действительно никто не усомнится, это своего рода природное дарование, никак не выдумка Найла.

Может, природа сама по себе лукава? Мысль об этом ввергала в растерянность, подтачивая основы всех привычных вещей.

Успокаивало вот что. Помнится, когда караульщик вел его к дому Тифона, у Найла получалось управлять интенсивностью иллюзий: цвета при более жесткой концентрации становились насыщенней и богаче. И его не просто втягивало в тенета обмана; активную роль в этом играл его собственный ум. Так и у Вайга. Брата не просто увлекают те мимолетные пассии: он сам хочет, чтобы так происходило. От этой мысли недолгий пессимизм Найла испарился.

Спустя полчаса на горизонте обозначились конические силуэты. На этом расстоянии они казались серыми. Найл не сводил глаз, выжидая, когда башни по мере приближения начнут обретать более живые цвета. Когда повозка находилась в сотне метров от ворот (тех самых, через которые Найл с капитаном попали в город), на конусах проступили невнятные покуда полосы — красные, синие, желтые. И дело здесь не в расстоянии: вскоре краски проявились в полную силу.

Караульный (уже другой, не тот, что вчера), открыв ворота, встал навытяжку. Найл попробовал проникнуть к нему в сознание. Результат разочаровывал: караульщик не замечал ни вторжения, ни вообще чего-либо, выходящего за круг его немногочисленных обязанностей. Стража занимала лишь скудная мысль о предстоящей трапезе.

Стоило им въехать на проспект конических башен, как в атмосфере наметилась перемена. Сверху из башен исходил пар, а цвета стали определенно ярче, придавая окружающему дух праздничности. Зная теперь, что башни и есть те самые «машины иллюзий», Найл понимал: атмосферу нагнетают непосредственно они. Даже синева неба над конусами смотрелась по-иному: насыщенная, с неким мерцанием.

На скамейках сидели люди; неподалеку теснились повозки с гельбами, а на земле лежали одноколесные велосипеды. Безусловно, горожане съехались сюда специально, желают побыть в этот вечерний час ближе к башням. Когда путники миновали один из конусов, Найла охватила беспечная отрада, которая вскоре пошла на убыль, но снова усилилась по приближении к следующей башне.

Атмосфера все более грузнела от пара, с шипеньем рвущегося из щелей в тротуаре; на лице оседали капельки влаги. У пара был характерный запах сахарной ваты; впрочем, ощущались и другие оттенки. При глубоком вдохе различался, например, упомянутый Гереком запах роз, да и много чего еще. Видимо, так Маг компенсировал своим подданным их обитание в этом унылом краю. Дурман, да и только.

Вместе с тем все это странным, таинственным образом очаровывало. Иллюзии — и слуховые, и зрительные — Найлу доводилось испытывать и прежде, взять ту же Дельту. Однако там была некая гипнотическая сила, исходящая от растений. Иллюзии же Страны Призраков фактически созданы самим Магом. Что, интересно, кроется в их основе: какая-нибудь примесь в пару? Вибрация, исподволь действующая на мозг?

Гельбы остановились у особняка Тифона; распахнул ворота стражник. Фонтан во дворе, стоило гостям войти, взметнулся выше, словно приветствуя блеском своих радужных переливов. Найла в очередной раз пробрал безотчетный восторг.

Навстречу с бокалами чего-то оранжевого на подносе вышла Ката. Гостям она была искренне рада (наверное, наскучалась тут одна); по-кроличьи выступающие зубки лишь придавали ей трогательного обаяния. Еще утром Найл счел ее хоть и не красавицей, но вполне привлекательной. Теперь же она смотрелась просто восхитительно — даже мелковатый подбородок не помеха.

Герек, легонько зажав ей мочку уха, шутливо сказал:

— Ты нынче просто раскрасавица!

«Да что я, — зарумянясь от удовольствия, телепатически ответила Ката. — Это все машины карвасида».

Вот так штука. Оказывается, существование иллюзоров ни для кого не секрет?

После тоннеля второго уровня ужас как хотелось пить. Осушая бокал, Найл подумал: если уж видеть девушку, то лучше во всей красе и привлекательности, чем наоборот. В конце концов, когда влюбляешься, разве не то же самое?

У себя в комнате на кровати он увидел аккуратно сложенную чистую тунику. Сшита она была из ткани погрубее, чем привычная Найлу одежда, но он решил принять подарок. Туника некоторым образом напоминала ему о цели пребывания в Стране Призраков. Примерно через полчаса, перед уходом из особняка, Найл спросил:

— А Тифон сюда вернется?

— Нет, — ответил Герек. — Он будет во дворце до утра.

«Быть может, мне лучше остаться здесь?» — спросил капитан.

Найл понял: ему неуютно от мысли, что придется целый вечер провести среди сборища двуногих.

— Нет-нет, — поспешил сказать Герек. — Карвасид тебя хватится.

Ката, стоя у дверей, печально смотрела на Найла.

«Везет вам: во дворец приглашают, — вздохнула она. — А я там никогда не была».

— Может, выхлопочешь ей приглашение? — спросил Найл, когда они с Гереком усаживались в повозку.

— Что ты! — Тот даже опешил. — Слуги туда ни ногой.

На подъезде к реке Найл подивился числу упряжек, моноциклов и толпам пешеходов на тротуарах. Бирюзовые воды реки и те, казалось, разделяют приподнятую атмосферу праздника. Недоумение вызывала лишь дивная для такого случая тишина. А впрочем, это не так: собравшиеся вовсю общаются телепатически.

— Что за люди приглашены во дворец? — осведомился Найл.

— Разные. Там и почетные граждане, послужившие на благо города. Хватает гостей с обоих уровней — учетчиков, администраторов.

— А рабочие есть?

— Да, по одному от каждой фабрики. Передовики производства.

— И для чего весь этот прием?

— Два раза в год все управляющие выступают с отчетом на общем собрании. Сейчас оно как раз заканчивается.

— А председательствует карвасид?

— Нет. Он вообще-то не любит иметь дело с людьми. За него с народом общается Тифон. Карвасид появится позже.

Они свернули на дорогу, ведущую непосредственно к дворцу, зеленый фронтон которого был залит ярким светом. Полукруглые арки, величавые колонны — все это придавало ему сходство с античным храмом. Сама дорога состояла из крапчатого песчаника — или же какой-то разновидности бетона, судя по гладкости и отсутствию швов. На расстоянии пятисот метров впереди находилась развилка, в центре которой росло темное дерево со стволом в три обхвата. Напоминающая водоросли листва мягко светилась в окружении фонарей. Большие сучья казались вырубленными из камня.

— Что это за дерево?

— Это не «что». Это калинда, ее карвасид посадил перед тем, как основать город.

Герек улыбнулся, как бы давая понять, что не винит гостя за невежество.

— И откуда оно?

— Из Дола Благодарения.

Когда они вскоре проезжали по развилке, Найл почувствовал исходящую от дерева силу — такую, что мурашки по коже.

— О! — удивился он. — А что там делают женщины?

Под деревом, почти скрытые свисающей листвой, к стволу прижимались несколько женщин, словно пытаясь его обнять.

— Надеются зачать. Они верят, что у этого дерева магические свойства.

Дорога, ведущая от развилки к дворцу, впечатляла уже тем, что была во всем городе, пожалуй, единственным подъемом. Вдоль нее выстроилось по меньшей мере сто упряжек с гельбами. Герек же без остановки проехал мимо них по подъемному мосту через ров и дальше, через двое ворот, к распахнувшим свои огромные створки бронзовым дверям. Что и говорить — Маг явно любил и умел производить на своих подданных впечатление.

Невдалеке наблюдалось что-то вроде пробки: две упряжки сцепились колесами. На глазах у Найла из ворот вышли два на редкость рослых (под три метра) типа — огненно-рыжие, с мрачными угловатыми лицами и большими ушами. Решимость, с какой они шли, не сулила попавшим в передрягу ездокам ничего хорошего.

Верзилы зашли с боков, и каждый, подняв, дернул повозку на себя. Сорванные с осей колеса покатились с холма, а потерявшие устойчивость транспортные средства опрокинулись, сбросив ездоков — две степенные четы. Твердым, но понятным жестом бедолагам было указано, куда следовать: прочь отсюда. Даже с двадцати метров было видно, что виновники (они же, получается, и жертвы) пребывают в глубоком шоке. Дамы — обе в вечерних нарядах — готовы были разрыдаться.

— Мы ничего не можем для них сделать? — вполголоса поинтересовался Найл.

— Увы, исключено, — мотнул головой Герек.

— Но у тебя же столько полномочий.

— Не во дворце. Тут вон кто заправляет. — Провожатый исподтишка указал на рослого, с выпяченным подбородком усача в мундире, который при виде Герека приветственно помахал — Джелко, начальник дворцовой стражи. Но и он не осмелится проявлять куртуазность, а тем более предвзятость. Видишь ли, каждый должен руководствоваться законом. Поживешь здесь несколько дней, сам убедишься.

Обе злосчастные четы спускались с холма. Найл проводил их жалеющим взглядом; даже самому участвовать в торжествах как-то расхотелось.

В большом внутреннем дворе руководили расстановкой повозок те двое верзил. Делали они это довольно грубо, не терпя никаких пререканий. Тереку великаны, отдав честь, милостиво позволили оставить колесницу в отдельном дворике, что направо. Один хотел было допросить паука — дескать, кто допустил и так далее, — но, вовремя что-то сообразив, отошел.

Найла эта показная учтивость не тронула; в памяти все еще были четверо несчастных, изгнанных, считай, ни за что ни про что.

— Почему они такие грубые и спесивые? — спросил он у Терека.

— Работа такая: порядок поддерживать, — невозмутимо ответил тот.

Вблизи было видно, что камень, из которого построен дворец, похоже, искусственного происхождения. Как и материал дороги, он был в темную и светлую крапинку. Стены состояли из ровных (метр на полметра), тщательно отшлифованных блоков — честно говоря, вид более респектабельный, чем у сложенного из черного мрамора дворца Смертоносца-Повелителя.

Сойдя с повозки, через ближнюю дверь они прошли в подобие канцелярии, с письменным столом и стеллажами — в сочетании с шершавой зеленью каменных стен картина достаточно нелепая.

— Это кабинет Тифона, — пояснил Герек, жестом предлагая располагаться. Найл сел в удобное кресло за столом, в то время как Герек, открыв стенной шкаф, достал графин с золотистым вином и стаканы.

— Заходить пока рановато: нам же только на разговор. — Он посмотрел на часы. — Собрание уже как раз заканчивается.

В коридоре послышались шаги.

— А вот и Тифон.

Застать их здесь Тифон явно не ожидал. Выглядел он усталым и озабоченным. Тем не менее он улыбнулся гостям, в очередной раз подивив своей воспитанностью.

Герек, разлив вино, один стакан протянул и ему.

— Спасибо, не надо, — вежливо сказал Тифон. — Нет желания.

— Вот как? — удивился Герек. — Почему же?

— Уфф. Собрание было не ахти. На плановый рубеж почти никто не вышел.

— Вот те раз. — Герек поджал губы. — А что так?

— И не знаю. А вот карвасид будет явно недоволен.

В глазах Герека мелькнуло беспокойство.

— Что за плановый рубеж? — поинтересовался Найл.

— Надо достроить еще пять миль городской стены. Сдача в январе. Теперь уже не уложиться.

— Не совсем понимаю, — признался Найл. — Стена, безусловно, для того, чтобы сдерживать натиск врагов. Но какая в ней необходимость, тем более срочная, когда у нас будет заключен договор о примирении?

Тифон с Гереком какое-то время растерянно молчали, будто не вполне понимая услышанное. Наконец Тифон словно встряхнулся.

— Ой, чего это я, — сказал он с улыбкой, обращаясь к Гереку. — Почему бы и в самом деле не выпить. — Он принял стакан и торжественно его поднял, провозгласив: — За мирный договор.

Найл поднес к губам стакан, чувствуя при этом, что Тифон недоговаривает.

Сделав вежливую паузу, он задал вопрос, не оставлявший его ни на секунду:

— У вас с карвасидом был разговор о Вайге?

— Конечно. Он пообещал ответить насчет твоего брата позже. Когда я упомянул, что все произошло с неделю назад, он, видимо, решил, что торопиться нет смысла.

— Вы говорили с ним о мирном договоре?

— Непременно. Как и меня, его удивляет, что такой молодой человек в одночасье стал правителем города пауков.

— Я могу объяснить, — вскинулся Герек — Найл все рассказал, пока мы ехали к северному озеру.

— С удовольствием выслушаю, — кивнул Тифон. — Только пока уж вы нас простите, — обернулся он к Найлу с капитаном. — Нам надо пройти в соседнюю комнату, обсудить кое-какие насущные вопросы. Ладно?

— Само собой.

«Что-то странное происходит, тебе не кажется?» — спросил паук, едва они остались наедине.

«Странное? — переспросил Найл. Голова была занята мыслями о Вайге и о предстоящей встрече с Магом. — В каком смысле?»

«Лучше, если мы будем изъясняться без слов», — заметил капитан.

«А, ну да. Так что вызывает у тебя подозрение?»

«Начать с того, что нас здесь поджидали».

«Может статься, что и так. А почему ты в этом уверен?»

Капитан поколебался. Изъясняться на людском мыслительном диапазоне было для него сложновато, все равно что говорить на иностранном языке.

«Во всем этом городе пауков не видел никто и никогда. Для них мы, можно сказать, мифические чудища, пожирающие всех заживо. И тем не менее никто в мою сторону и бровью не повел, кроме, единственно, той женщины на фабрике».

«Да, я обратил на это внимание. Но может быть и другое объяснение: она просто не ожидала увидеть нас вдруг так близко».

Капитан вежливо выразил скепсис.

«А тебе не кажется странным, что высокого гостя, проделавшего для встречи с Магом отнюдь не близкий путь, держат в ожидании целый день? Прибудь любой посланник в город пауков, его бы приняли немедленно. Твоего брата Маг при желании исцелил бы тотчас: Тифон сказал, что он может делать это на расстоянии. Тогда почему заставляет тебя ждать? Чего хочет достичь? — На этом капитан осекся. — Сюда идут».

Паук со свойственной ему чувствительностью издали уловил физические вибрации: прошло не меньше полуминуты, прежде чем в кабинет возвратились Тифон с Гереком. К этому времени Найл плеснул еще вина в стакан, намеренно отгоняя сомнения, которые иначе оставались бы как неприятное послевкусие. По настроению вошедших угадывалось, что у них был напряженный разговор.

— Как насчет того, чтобы ознакомиться с дворцом? — с напускным радушием спросил Тифон.

— Очень даже, — отозвался Найл с неподдельной охотой.

У него самого дворец был чем-то вроде большущей конторы. Интересно, как выглядят настоящие чертоги.

Интерьеры смотрелись очень даже внушительно — глянцевитый паркет, тонкая инкрустация залов и коридоров. У себя во дворце Найл тоже кое-где отслеживал ремонт и понимал, что подобные украшения под силу лишь опытным мастерам и делаются годами.

Кое-что вызывало особое любопытство. В коридорах на равных промежутках были вделаны в стенные панели эдакие бусины из зеленого стекла, которые по мере прохождения возгорались подобно кошачьим зрачкам.

— Интересно, для чего это?

— Механические глаза. Через них карвасид может видеть, кто и где идет по дворцу.

Разгуливая по лабиринту коридоров, Найл дивился разнообразию. Отделка некоторых комнат и переходов была стилизована под природу, другие полнились абстракциями, в третьих пол и стены покрыты орнаментом, похожим на мавританский. Словно у карвасида настроение менялось всякий раз, когда он переходил в следующее помещение, и это сказывалось на заданиях украшавшим дворец мастерам. Кое-где стены были голые, из зеленого не то камня, не то искусственного материала; с массивной темной мебелью смотрелось впечатляюще, но как-то мрачновато. В других комнатах зеленый камень прятался под облицовкой.

Найл вслух заметил насчет смешения стилей.

— Дворец без разнообразия — бессмыслица, — коротко отреагировал Тифон, впрочем, не убедив.

У Найла дворец был просто удобным местом для проживания, вроде дома. Этот же больше походил на музей.

Следующая комната и впрямь оказалась музеем, уставленным стеклянными шкафами и ящиками. Найл замер над хрустальным саркофагом с фигурой, облаченной в кольчугу, черный кожаный камзол и штаны из потрескавшейся кожи, с поножами.

— Это доспехи, что были на карвасиде, когда он звался еще командором Сатханасом, — стал рассказывать Тифон. — А вот гетры, бывшие на нем во время зимнего перехода в Страну Призраков.

Найл с большим интересом вгляделся в лицо лежащего; впрочем, это был всего лишь манекен с раздвоенной черной бородой.

Внимание Найла привлек стеклянный ящик по соседству. В нем покоился еще один мужчина в кольчуге и кожаном камзоле, более рослый и дюжий, чем Сатханас. Воин казался живым, только кожа напоминала полированное дерево, а карие глаза были явно из стекла.

— Это Фоззил, товарищ карвасида по оружию. Именно он обнаружил вход в Страну Призраков.

— Это статуя?

— Нет. Тело забальзамировано.

Найл смотрел с мрачной очарованностью.

— А другие соратники тоже здесь?

— Из Отряда Преданных только он один. Но здесь есть Дарвид Грубин, сын Фоззила, возглавлявший нашу ударную силу, когда здешние жители готовились к вторжению Хеба. Он известен как Герой Сибиллы.

Найл оглядел кряжистую фигуру. Тоже как живой; сейчас возьмет и встанет из своего ящика.

— А вон там у нас представлено любимое оружие карвасида.

— Ух ты! Жнец! — указал Найл.

Атомный бластер среди двуручных мечей, секир и арбалетов смотрелся явно не к месту.

— Жнец, — согласился Тифон удивленно. — Тебе известно о жнецах?

Найл хотел ответить, но его перебил Герек:

— Я сказал ему, что их изобрел карвасид.

От дальнейшего обсуждения этой темы лучше было уклониться, а потому Найл просто сделал вид, что впечатлен.

Фигура в отдельном стеклянном шкафу тоже была мумифицированной и вместе с тем смотрелась до странности гротескно: голова грушей, нос, словно расплющенный тяжелым предметом, толстые, кажущиеся резиновыми губы и мешки под глазами, как будто наполненные жиром. Туловище было пухлое, а кривые ножки так обтянуты лосинами, что в одном месте даже разошелся шов. На редкость отталкивающая образина.

— Это у нас главный распорядитель, Замго. Служил верой и правдой тридцать лет; карвасид в нем души не чаял.

— Да уж, — усмехнулся Герек. — До горничных был охоч — страсть. Ни одной не пропустил, всех обрюхатил.

— Он чем-то болел? — поинтересовался Найл, оглядывая уродливую, словно недугом перекошенную фигуру карвасидова любимца.

— Вовсе нет. Просто был одним из самых успешных экспериментов карвасида.

— Экспериментов?

— Когда-то это называлось генной инженерией. Но карвасид сделал грандиозное открытие, что на гены можно влиять через подсознание, доступ к которому открывают определенные вибрации. Ты когда-нибудь слышал про обучение во сне?

Найл кивнул.

— Здесь в основе лежит примерно тот же принцип.

— Но почему карвасид сделал его таким безобразным?

— Он проверял идею, что уродливые люди оказываются наиболее умными. Скажем, Фоззил был далеко не красавцем, но во всем отряде именно он был самым сметливым, исполнительным и работящим. Видимо, свою неказистость он компенсировал развитием других качеств.

Найл неприязненно покосился на мумию Замго.

— Ну это, мне кажется, уж как-то слишком.

— Я бы, пожалуй, согласился, — в тон ему сказал Герек.

— Зато на работе это не отражалось. Службистом Замго был образцовым.

Найл прошелся вдоль большой стеклянной витрины с остальными «экспонатами» — такими, что лучше не глядеть.

— Почему они все так уродливы? — спросил он наконец.

— Видишь ли, в ту пору карвасид работал над сравнительно простыми генетическими вариациями, и некоторые из них действительно вышли неприглядными. — Тифон указал на урода с носом, похожим на огромную шишковатую клубнику. — Красота — это гармония многих частей в совокупности. Замени одну, и общая картина испортится до неузнаваемости.

— Но он создал хоть что-нибудь, не отдающее уродством?

— Да много чего. Боюсь показаться нескромным, но и мы с Гереком тоже в каком-то смысле плоды его деяний: матери, вынашивая нас, бессознательно подвергались его воздействию.

— Только на матери Тифона, в отличие от моей, внушение сказалось не особо, — улыбнулся Герек.

Тифон с притворной сердитостью ткнул его в живот.

Проходя мимо какого-то змееобразного обрубка с признаками человечьего лица, Найл лишь гадливо отвел глаза, ни о чем не спросив.

А вот перед другим экспонатом он, наоборот, с интересом остановился. В большой прозрачной емкости с жидкостью плавал объемистый мозг.

— Вот один из наиболее интересных экспериментов, — увлеченно заговорил Тифон. — Этот мозг выращивался вне тела. Карвасид рассчитывал, что сможет подавать все внешние раздражители с потоками энергии. Человек, которому этот мозг принадлежал, — ребенок-паралитик по имени Руфио — даже не догадывался, что у него нет ни конечностей, ни туловища. Стимулируя рефлекторные дуги, карвасиду удавалось внушать ему, что он делает все, чем подобает заниматься обычному ребенку: ест, пьет, гуляет, играет. Он даже учился плавать.

— И успел влюбиться, — подсказал Терек.

— Влюбиться? — изумился Найл.

— Представь себе, да. Когда Руфио достиг половой зрелости и стали выделяться половые гормоны, ему в мозг внедрили образ разбитной красотки. Причем одной лишь любовью дело не ограничилось. Мозг начал с удивительной скоростью прибывать в размерах: за год почти вдвое. Понимаешь, к чему я клоню? Не сдерживаемый черепной коробкой, он продолжал безудержно разрастаться. Карвасид, таким образом, создал сверхмозг, живущий целиком иллюзиями!

— И чем все закончилось? — спросил Найл, явно под впечатлением.

— Чем? Гм. Он свихнулся.

— От скуки?

— Вовсе нет. Скука напрямую связана с остальным телом, изнывающим по внешним раздражителям. У Руфио же их было в достатке.

— Всего, кроме секса, — уточнил Герек.

— Это тоже у него было, в виде электрической стимуляции.

— Да разве это сравнится с настоящей девушкой?

— Откуда нам знать: может, оно даже и ярче.

Замечание Герека, похоже, прервало ход его мысли. Тифон посмотрел на часы.

— О-о. Нам пора в зал, к остальным.

— А карвасид там будет? — живо спросил Найл.

— Нет. Он у себя в апартаментах. В таком возрасте общение с людьми для него — сплошная обуза.

Вполне понятно. Помнится, дедушка Найла, Джомар, за несколько месяцев до кончины утратил всякий интерес к жизни. А карвасид несравненно древнее его.

На подходе к залу приемов Найл с удивлением заслышал звуки музыки. Лишь входя в распахнутые двери зала, он сообразил, что музыка звучит не в исполнении оркестра, а непосредственно у него в голове. Да так бодро и заразительно, что настроение взмывает само собой.

Гостей здесь было не протолкнуться: сотни три, не меньше. Посреди зала, на возвышении, и в самом деле играл оркестр из десятка музыкантов — все в синей форменной одежде с блестками. Эстраду покрывал прозрачный купол с закрепленными сверху и соединенными меж собой металлическими тарелками. Очевидно, это устройство преображало музыку в телепатические сигналы, доносящиеся до всех, кто был в зале. А так как гости общались меж собой на одной волне, атмосфера полностью соответствовала обычному светскому рауту с многоголосой болтовней и звучанием оркестра.

Стоило мысленным усилием заблокировать этот звук, как зал разом погрузился в неестественную тишину, нарушаемую лишь шарканьем танцующих пар и приглушенными звуками музыки под колпаком. Истаяло и ощущение веселья — впрочем, тут же возвратившееся, едва Найл вновь настроился на музыку. Странное, надо сказать, чувство: все равно что из-под яркого солнца шагнуть под проливной дождь, а затем обратно.

— Если не возражаешь, — сказал Тифон, припав губами к уху Найла, — я буду представлять тебя «полковником Найлом». У большинства приглашенных есть воинские чины.

— Разумеется. Как сочтешь нужным.

— И говорить я буду, что ты просто посланник из города пауков. Иначе, если рассказать правду, все накинутся с расспросами, что да как. Или ты возражаешь?

— Нет-нет, нисколько. — Найл рад был избежать излишнего внимания.

Тифон повернулся к капитану.

«Ты не желаешь как-нибудь именоваться, для знакомства?»

«Среди своих я известен как Маканда».

«Тогда будем представлять тебя капитаном Макандой».

Входя в зал, Найл особое внимание обратил на то, как присутствующие отреагируют на паука, — если без интереса, то лишний раз подтвердится подозрение насчет того, что гостей уже поджидали. Реакция оказалась примерно такая же, как в Зале Развлечений. Несколько мгновений люди смотрели с нескрываемым любопытством, после чего отворачивались и как ни в чем не бывало продолжали разговор. Впечатление такое, будто разглядывать других горожане считают невежливым.

— Позвольте представить вас нашему мэру, майору Бальтигару.

Мэр — высокий худой господин с белым шрамом на щеке — воссиял улыбкой и сердечно приветствовал Найла возгласом:

— Дорогой мой господин! — Вместо того чтобы сомкнуться предплечьями, он аккуратной лодочкой подал руку. — Иноземцы у нас тут нечастые гости.

— Полковник Найл — посланник из города пауков, — пояснил Тифон.

— Чудесно! — воскликнул мэр.

Возможно, такая сердечность отчасти объяснялась большим бокалом вина, который он держал на отлете.

Найл оглядел зал с танцующими. Красота дам и мужественность кавалеров просто удивляли: ни одной тучной или непропорциональной фигуры. Впечатление такое, будто пары перед приемом проходили специальный отбор.

Немного погодя Найла представили симпатичной блондинке с высокой прической башенкой. С расстояния она выглядела лет на тридцать; вблизи же морщинки выдавали, что ей как минимум вдвое больше. Тем не менее в этой женщине сквозила та же необычная притягательность, что и в давешней пожилой садовнице. Красиво очерченные губы словно намекали на поцелуй, а округлые глаза — ни дать ни взять два синих озерца.

Узнав, что она спутница мэра, Найл с почтительным поклоном сказал:

— Только что имел честь познакомиться с вашим мужем.

Дама словно поперхнулась.

— Вообще-то… майор Бальтигар мне не муж. У нас в городе… — Она, зардевшись, как будто лишилась дара речи.

— Ах, ну конечно! Какая с моей стороны бестактность, — спохватился Найл, чувствуя, что смутил собеседницу.

— Мы с ним в регулярных отношениях, — нервно объяснилась дама, все еще румяная от смущения, — но супругами не являемся.

Большие васильковые глаза (вблизи казалось, что они слегка навыкате) готовы были исторгнуть водопады слез.

Она повернулась, чтобы познакомиться с капитаном, а Найл отметил про себя, какое у нее гибкое, можно сказать, девичье тело. Причем не только у нее, а у многих женщин в зале. Надо бы спросить у Тифона, как женщинам Страны Призраков удается поддерживать такую превосходную форму.

Он смотрел, как увлеченно она беседует с капитаном. Вообще-то, по логике, при первом разговоре с гигантским пауком надо бы держаться если не напряженно, то хотя бы с некоторой осторожностью. Она же разговаривала так, будто это был просто мужчина, и даже с трогательной беспомощностью пробовала с ним заигрывать.

Общались они, разумеется, телепатически, а потому ум капитана женщина воспринимала ближе, чем его наружность. Тем не менее по самой ее реакции, по неосознанным движениям было заметно, что на его сигналы она отзывается примерно так же, как самка реагирует на желанного самца. Капитан это чувствовал и, судя по всему, получал немалое удовольствие.

Тифон уже представлял Найла очередной даме — пухленькой кареглазке лет двадцати (кстати, глаза у нее были нормальной формы). Если б не желтоватый цвет лица, Герлинт можно было бы назвать хорошенькой.

— Вы к нам надолго? — спросила она.

— Буквально на денек-другой, а там пора возвращаться.

— Везет же, — сказала она и, убедившись, что никто их не слушает, произнесла на уровне телепатического шепота: «Как бы мне хотелось отравиться с вами».

При этих словах от нее повеяло сексуальностью ничуть не меньшей, чем от спутницы мэра (да что они — какую-то кнопку у себя нажимают, что ли?).

— Вам бы хотелось путешествовать? — спросил польщенный Найл.

— Еще как. А кому бы не хотелось? — Лицо у нее стало печальным. — Но, как видно, не судьба.

— Ну почему. Все может статься, — заметил Найл, больше из желания доставить удовольствие.

Девушка распахнула глаза, да так, что ему сделалось неловко.

— Зачем вы это говорите!

— Да затем, что я здесь не просто так, а ради договора о примирении.

— С пауками?! — воскликнула она, округлив при этом глаза еще больше. — О, это было бы чудесно! Чу-дес-но!

Будь они сейчас наедине, девушка не преминула бы наброситься на него с объятиями.

Найл спохватился, как бы все это не достигло посторонних ушей, и поспешно сказал:

— Только это секрет, и прошу никому об этом не рассказывать.

— Да разве я посмею, — сказала она, поглядев на него с укором.

Тут их прервал Тифон (как раз вовремя). Он хотел представить гостя дюжему вояке в красном мундире с золотыми эполетами. Вояка представился как лейтенант Васкон, начальник пожарной службы. У него были грозного вида седые усы, а лоб пересекал глубокий шрам. Лейтенант обнажил в улыбке прекрасные белые зубы.

Несколько минут разговор блуждал по привычной уже схеме: как Найл решился отправиться в Страну Призраков, надолго ли думает здесь остаться, нравится ли ему город. Найл, решив разнообразить тему, спросил лейтенанта насчет его шрама. Улыбка Васкона потускнела, и Найл на секунду встревожился, не показался ли вопрос бестактным. Однако миг спустя лейтенант опять засверкал всеми своими великолепными зубами и непринужденно сказал:

— Да так, сразился на дуэли с нашим лучшим фехтовальщиком.

В самой непринужденности тона сквозила гордость.

Найл поинтересовался, часто ли в городе случаются пожары. Лейтенант коротко ответил:

— Хоть отбавляй.

— Из-за молний?

— Если бы только это, — вздохнул Васкон.

Найл удивился.

— Но тогда из-за чего?

Главный пожарный сделал красноречивый жест — дескать, кто бы знал.

Их прервал Герек, поднеся Найлу тарелку с тарталетками и бокалом вина, который он придерживал рукой. Лейтенант Васкон, легонько поклонившись, отошел, и Найлу удалось поесть-попить. Он успел основательно проголодаться, так что спасибо гостям, оставившим его на время в покое (хотя видно, что им не терпится порасспросить чужеземца — вон, несколько женщин неподалеку так и кружат, поедая его глазами).

За едой он машинально замечал, как доблестный пожарный неотрывно смотрит в круглые фиалковые очи какой-то красавице. Интересно, что лейтенант имел в виду этим своим «если бы»? Какие-нибудь умышленные поджоги? Если да, то зачем? И чьих рук это дело?

Переведя взгляд на пассию мэра, Найл невольно вспомнил, как та стушевалась, когда ее сочли за мужнюю жену. И тут же без тени смущения заявила, что они с мэром любовники. Получается, брак здесь считается чем-то постыдным или по меньшей мере предосудительным — так, что ли?

Постепенно в уме забрезжило что-то похожее на объяснение. Стремление к браку основано на биологическом инстинкте продолжения рода. В стране, где женщины поголовно бесплодны, подобный позыв ведет лишь к безысходному отчаянию.

Взрастить в людях убеждение, что брак — это нечто недостойное, разумеется, наилучший способ разрядить накал страстей…

Но как такое оказалось возможным? Бесспорно, пауки смогли навязать людям убеждение, что двуногие — рабы восьмилапых. Но на это потребовались поколения принудительной селекции.

Созерцая атмосферу поистине лихорадочной веселости, Найл делал для себя довольно неутешительные выводы. Очевидно, что Страна Призраков полнится кипучей, безудержной, ищущей выхода энергией. Мужчины здесь подвергаются бесконечной муштре и дерутся на дуэлях, утверждая таким образом свой статус. А женщины бравируют сексапильностью — вероятно, чтобы мужчинам было чем себя занять.

Все это наводило на мысль, что одна из главенствующих проблем в здешнем обществе — все более растущая скука.

Быть может, Маг потому и хочет мира с пауками — чтобы этим удержать от падения собственную империю?

Тут Найл буквально спиной ощутил, что сзади на него кто-то смотрит. Там действительно стоял Тифон, держа бутылку.

— Еще вина?

— Спасибо, не сейчас. У меня и так полный бокал.

Тифон с улыбкой прошел к Гереку, чтобы налить ему. Вскоре Герек сам приблизился к Найлу.

— Как дела? Нравится?

— Спасибо, очень даже.

— Скоро решающий момент.

— Ты о чем? — Найл невольно напрягся.

— Карвасид будет представлять награды.

А действительно, отчего он напрягся? А, просто вспомнил, с каким видом Тифон сообщил, что им не удалось «выйти на плановый рубеж».

Герек, подавшись вперед, тихо сказал:

— Кстати, прошу тебя, никому ни слова о мирном договоре. Хорошо?

— А что, это секрет? — спросил Найл, чувствуя себя виноватым.

— Да нет, что ты. Просто Тифон думает объявить об этом под занавес. Не хочется портить ему сюрприз.

Вдалеке у стены Герлит что-то оживленно говорила спутнице мэра и еще какой-то женщине; все втроем они с хищным любопытством смотрели на Найла. Похоже, сюрприз Тифона уже испорчен.

В одно мгновение музыка стихла. Замерли на полуслове разговоры. Оркестр издал мрачновато-торжественный аккорд, и люди как по команде обернулись к дальней стороне зала. Стена там плавно поехала вбок и, подобно дверце шкафа, скрылась в пазу. За ней открылось подобие сцены с троном из зеленого камня, с двумя полуобнаженными мегами по бокам. Позади, выстроившись в шеренгу, застыла навытяжку личная охрана Мага — судя по землистым, со скошенными подбородками лицам, все как один потомки пещерных жителей.

При виде фигуры на троне у Найла гулко застучало сердце и зашумело в ушах; у него буквально перехватило дыхание.

Маг выглядел в точности таким, каким приснился Найлу в Белой башне: безмолвная фигура, облаченная в длинные черные одежды вроде монашеской сутаны — только ростом он был, пожалуй, ниже. Так как свет шел сверху, лицо Мага в капюшоне толком не различалось; чувствовалось лишь, что взор его устремлен на Найла.

Изумляло то, что спустя секунду-другую тревожный стук сердца сменился ровным благостным теплом. Немного погодя до Найла дошло: так на него действует воцарившаяся атмосфера энтузиазма. Вся аудитория перед Магом попросту таяла сахарной ватой. Но уж лучше раболепство всеобщей любви, чем гнетущая тревога, которая ощущалась перед этим.

Внезапно это новое чувство многократно усилилось, и вот уже Найл наравне со всеми благоговейно взирает на фигуру в черном. Ведь не может же верховный правитель, пекущийся о своем народе и этим народом обожаемый, быть на самом деле деспотом, монстром?

По обе стороны от сцены из пола выросли сероватые плоскости двухметровых экранов. И тут, к изумлению Найла, толпа разразилась бурными аплодисментами, переходящими в овацию (и это при том, что карвасид, как известно, терпеть не может шум). Маг, обнажив белые жерди иссохших рук, скинул капюшон, открыв взору безусое, черепу подобное лицо с раздвоенной бородкой. Уши ему закрывали черные заглушки на опоясывающем высокую макушку металлическом обруче (резонанс с аудиторией давал понять, что таким образом он обрубает всякий звук). Стоило ему поднести руки к ушам, как аплодисменты замерли, и к тому моменту, как он снял наушники, в зале воцарилась тишина. В ту же секунду лицо Мага заполнило собой оба экрана.

Внешность была, что и говорить, внушительна. Особо привлекали к себе внимание тонкий крючковатый нос и непроницаемо черные, глубокие, как омуты, глаза, взирающие с проникновенной пытливостью. Необычной высотой лба он чем-то напоминал людей-хамелеонов (кстати, лоб был почти без морщин). Волос на голове не было.

Глаза-уголья впивались, казалось, в самую душу Найла — хотя, разумеется, то же чувствовал каждый из присутствующих.

Тут Маг, не размыкая губ, заговорил телепатически. Стало понятно, для чего нужны экраны: с аудиторией общались не губы, а лишь глаза. Без увеличения это вряд ли было бы возможно: речь Мага звучала на несколько ином диапазоне.

«Народ мой, — обратился он к залу тоном льдистым и четким, совершенно не выдающим возраст. — Приветствую тебя на двести двенадцатой годовщине созидательного труда».

Значит, это собрание по счету двести шестое. Мысль о том, что возраст карвасида исчисляется уже несколькими столетиями, ввергала в благоговейный трепет. Безусловно, это же чувство разделяли все присутствующие, кто видел сейчас незабываемое лицо с гипнотическими глазами.

«Сегодня здесь присутствуют двое посланников из города Корш, где я когда-то родился. Они прибыли от имени пауков, что ныне там царствуют».

Все поглядели на Найла с капитаном. Последняя фраза, впрочем, смущала: ведь Маг знал, что он не просто посланник, а правитель города пауков.

«Всем вам известно, что четыреста тридцать два года назад я привел своих соратников сюда, в Страну Призраков, и мы основали у озера свой первый лагерь».

Публика облегченно перевела дух, словно слушающие сказку дети: эта часть речи карвасида была, похоже, всем знакома.

«В те времена по окрестностям скитались лишь нечистые духи да троглы, ненавидевшие нас уже за то, что мы сюда явились».

Аудитория содрогнулась при мысли об этих злыднях (слова Мага сопровождались соответствующим видеорядом).

Карвасид (называть его иначе язык не поворачивался: слово «маг» отдавало чем-то неуважительным, вроде шарлатанства) умело жонглировал вместо слов образами. Внутреннему взору представал неприветливый край, небо над которым было не в пример темнее, чем сейчас. Гладь озера и та смотрелась зловеще.

Он поведал, как четверо его товарищей погибли и как тяжко пришлось в ту первую зимовку, когда довольствоваться приходилось лишь рыбой да мхом-сфагнумом. Все это Найл уже слышал от Тифона, но живописание карвасида было несравненно реалистичней: ощущение такое, будто сам переживаешь все это вместе с героями повествования.

Инстинктивная неприязнь к Магу, запавшая Найлу в пору его видения в Белой башне, стала постепенно сменяться сочувствием, чтобы не сказать симпатией. Этот рубленый профиль и четкая деловитость выдавали доподлинный героизм личности, с которой надо брать пример стойкости и решимости. Эти аскетически худые щеки носили на себе печать многих лишений; то же самое можно было сказать и о запавших, но не утративших пронзительности глазах, и о горестных складках у рта.

Этот великий властитель — если он настроен исцелить Вайга, — разумеется, может располагать полной его, Найла, лояльностью. Для него будет честью, если этот поистине великий человек соизволит стать его другом и наставником.

Речь была продолжительной — с полчаса, — но никто из стоящей на ногах аудитории не посмел и пошевелиться.

Когда карвасид в заключение сказал, что намеревается обменяться с городом пауков посольствами, вспышка восторженности едва не сшибла Найла с ног. Казалось, зал вот-вот взорвется аплодисментами — а впрочем, карвасид не выносит шума. Кстати, народ смотрел в основном не на Найла, а на капитана.

По окончании речи карвасид вновь надел свои заглушки, и толпа теперь уже безудержно возликовала. Мужчины и женщины размахивали руками, обнимались и целовались; у многих по щекам струились слезы. Такого энтузиазма Найл не встречал с той самой поры, как народ обрел свободу в его собственном городе. Это все, видимо, от заявления карвасида насчет обмена послами. Что и говорить, быть провозвестником столь радостного события и приятно и почетно.

Видя, как все ему улыбаются, Найл с тревогой подумал, не позвали бы его сейчас, чего доброго, на сцену. Стоять рядом с самим карвасидом — мысль об этом была до странности мучительной. Так что Найл вздохнул с облегчением, когда карвасид, унимая всеобщий восторг, поднял руку, а вышедший на сцену Тифон объявил о предстоящем вручении трудовых наград. Люди готовно выстроились у сцены цепочкой. Первыми в ней были мэр со своей спутницей, а также главный огнеборец.

Процедура не сопровождалась взволнованным перешептыванием; здесь все слишком хорошо сознавали важность момента. Не было даже телепатической связи. Воздух же был наэлектризован радостным волнением.

Наблюдая за очередью, Найл мысленно себя поздравил. Путешествие в Страну Призраков оказалось не напрасным. Эти люди безусловно достойны лучшей доли. Многие из них впервые ощутят у себя на лицах солнце, почувствуют, как треплет волосы ветерок. Щеки утратят бледность подземных узников и покроются румянцем. А когда это случится, то, может, пройдет и бесплодие.

Началась церемония вручения. Двое мегов вынесли на сцену и установили возле карвасидова трона полированный ларь на ножках, полный перевязанных ленточками грамот. На сцену поднялся Герек и встал у ларя. Тифон, вынув из кармана бумажный свиток, зычным голосом актера возвестил:

— Первый приз вручается майору Бальтигару, нашему уважаемому новатору мэру!

Мэр, судя по дружным аплодисментам, пользовался популярностью. На одном из экранов появилось его лицо с довольной, слегка нервозной улыбкой. Герек вручил ему вынутую из ларя грамоту. Мэр же пал перед троном на колени и пылко прижал губы к руке карвасида. На одном из экранов отобразилась милостивая улыбка правителя, на другом затылок вельможи, целующего руку с длинными ногтями. Наконец, неуклюже поднявшись на ноги, мэр сошел с другой стороны сцены.

— Лейтенант Васкон, чьи доблестные пожарные спасли за истекшее полугодие двадцать три дома!

Снова грянули дружные аплодисменты.

Васкон, пружинистым движением опустившись на колени, облобызал карвасиду длань и галантно, но вместе с тем щегольски вскочив, сошел со сцены, неся на отлете грамоту.

— Мадам Селена Хеспет!

Это относилось к спутнице мэра с необычной прической-башенкой. Ее чтили за какие-то заслуги перед женщинами города. Она трогательно зарделась и, преклонив колена для поцелуя, благоговейно застыла, в чем виделась некоторая наигранность: дескать, жизни не пощажу.

Волнение Найла, вначале было утихнув, вновь ожило при мысли, что рано или поздно ему неминуемо придется предстать перед карвасидом. Хотя, казалось бы, откуда эта предательская слабость в ногах? Перед выступлениями он никогда не тушевался, а уж чин правителя города и вовсе ставил на этом крест. Тем не менее щеки у него горели, а в зале стало вдруг душно. От одного лишь вида этого невозмутимого экранного образа гулко стучало сердце.

Причиной тому была, очевидно, атмосфера восторженного поклонения. Найл, сконцентрировав волю, попробовал ей воспротивиться, но тщетно. Эх, жаль, что перед уходом не захватил с собой медальон.

С каждым новым взрывом аплодисментов он чувствовал себя все ничтожней. В горле до шершавости пересохло; сейчас бы хоть глоток воды. Но из напитков было лишь вино на столике по соседству. Найл, взяв украдкой бокал, со стыдом увидел, что рука дрожит. Поднося бокал к губам, он исподтишка огляделся: не смотрит ли кто. За что и поплатился: вино пошло не в то горло, и Найл закашлялся.

Попытка заглушить судорожный кашель носовым платком тоже не удалась — он лишь расплескал красное вино по белой тунике. Ловя сочувственные взгляды, Найл поспешил вернуть бокал на стол: неровен час, прольется еще. Стыд и срам. От натуги заложило уши, и внезапно в зале словно отключили звук.

В результате — что удивительно — он как будто очутился под водой. Аплодисменты при этом не прерывались, но зазвучали приглушенно, словно за стеной. Вскоре это прошло и слух восстановился. Однако нервозность за эти несколько секунд глухоты схлынула.

Суть ясна. Он просто прервал телепатический контакт, на время отстранился от аудитории с ее верноподданническим угаром.

Однако теперь, втянувшись повторно в шквал чужих эмоций, Найл старался внутренне держать дистанцию. Словно некий спасительный скептик, пробудившись в нем, взирал на пафосное действо со снисходительным презрением.

Чувствовалось, капитан, следивший за Найлом бусинами затылочных глаз, уловил эту перемену настроения. Сам он тоже испытывал нечто подобное — получается, его зачарованную неподвижность Найл истолковал ошибочно. На все это низкопоклонство он, как и Найл, взирал с некоторым сарказмом.

Лицо Мага на экране смотрелось совсем по-другому. Черты его, еще минуту назад казавшиеся исполненными благородства и внутреннего достоинства, теперь выдавали основанное на эгоизме самодовольство. Да и морщины эти — не следы лишений, а просто отметины капризного, тираничного брюзги.

Так что же произошло? Что за чары заставляли видеть Мага («карвасидом» пускай его именуют подданные) как некое божество? Неужто те же самые, что придают здешним женщинам магнитящую привлекательность?

Найл решил проверить: расслабился и открыл свой ум бушующим вокруг телепатическим волнам. Секунда коробящего неприятия, и вот он вновь восторженно ощущает вокруг себя этих радушных, дружелюбных людей, считая за честь присутствовать на званом рауте, где великий карвасид соблаговолил явить себя народу. И разве не само собой разумеется, что он, великий благодетель, обожает своих подданных, точно так же как они горят любовью к нему. И недавнее подозрение, что Найл имеет дело с шарлатаном, казалось теперь ересью.

Потрясающе. Оказывается, зная секрет фокуса, представление о Маге можно менять волевым усилием. Вот перед тобой жестокосердный манипулятор, а вот — сердобольный отец своего народа. Вот ведь как умственная установка способна влиять на восприятие.

Изменилось и представление о присутствующих. В одном состоянии дамы здесь смотрелись вдохновенными красавицами, а мужчины — все как один доблестными, честными храбрецами. Но стоило сменить ракурс, как женщины вдруг представали тщеславными пустышками, а мужчины — напыщенными глупцами.

Нет уж, лучше держать дистанцию. Так и приятнее, и наверняка полезнее — все равно что приток свежего, трезвящего воздуха в этом угаре наигранности и приторного лицемерия.

И тут его посетила одна неуютная мысль. Рано или поздно ему все равно предстоит встретиться с Магом. Будучи подлинным мастером телепатии, мысли Найла он наверняка сможет считывать без труда. Оказавшись в свое время в городе пауков, скрывать от них свои думы Найл научился довольно быстро. Но одно дело пауки, которые в пустые умы своих слуг особо и не заглядывали, и совсем другое — Маг, искушенный во всех тонкостях этой науки. С ним так просто не сладишь. А значит, лучше пока слиться с восторгом его верноподданных.

И, словно в какой-нибудь бассейн, кинулся в царящую вокруг атмосферу праздничного единения.

Времени для осмысления происходящего было вполне достаточно. Церемония награждения продолжалась. Высший свет постепенно сменился цеховиками, достигшими новых рубежей производительности труда. Получили повышение несколько рабочих-передовиков, один, удвоивший свои показатели, так и вовсе получил жилье на первом уровне. Восторг у него был такой, что зал, растрогавшись, дружно его приветствовал; Маг и тот благодушно улыбнулся. Следом за ним первого уровня была удостоена рабочая-обувница, отдавшая производству двадцать лет самоотверженного труда.

Все это, несомненно, имело целью убедить рабочих, что при таком справедливом общественном строе у каждого из них есть возможность пройти в верхи.

Затем на сцену начали подниматься шахтеры и рудокопы третьего уровня, поношенностью одежды напоминающие рабов города пауков. Судя по худобе и мертвенной бледности, они недоедали. Присутствие правителя вызывало у них такой трепет, что на колени они становились дрожа, а один так и вовсе лишился чувств, и его под руки поднял мег. У бедняги по щекам текли слезы, и со сцены он сошел с трудом. Зал всколыхнуло от живого сочувствия — ведь понятно было, что все это от беззаветной любви к карвасиду.

Наблюдая, Найл опять невольно настроился на критичный лад. Интересно, почему Маг сам допускает такое нелепое низкопоклонство? Помнится, став правителем города пауков, Найл подчас и сам сталкивался с подобным к себе отношением. Но оно не вызывало у него ничего, кроме глухого неприятия, и со временем подданные перестали выказывать признаки раболепства в присутствии правителя, а некоторые даже научились тактично избегать при встрече поклонов (скорее бы вообще все эти почести упразднить).

Хотя, может, дело здесь не в эгоизме Мага. Наверное, все это вызвано необходимостью как-то удерживать горожан от скучливого созерцания своей незавидной участи узников подземелья. Отсюда, возможно, и милитаризм: он поощряет дисциплину. Ведь и у венценосца Каззака, если вспомнить, в его городе была проблема безысходной скуки, которую даже постоянная угроза паучьего вторжения не могла перебороть.

Но вот награждение подошло к концу, и внимание аудитории слегка рассеялось. Вместе с тем чувствовалось, что мероприятие еще не завершено — даром что было уже почти два часа ночи.

Все собравшиеся обернулись на очередную группу вошедших, тоже рассредоточившуюся внизу вдоль сцены. Вид у них был тревожно-взволнованный; стало ясно, что эта группа готовится получить некое взыскание. Странно, что это происходит непосредственно после награждения. Хотя если вдуматься, в этом есть своя логика. Достойных поощрили наградами; теперь же наступает черед проштрафившихся.

В отличие от награждаемых, эти негодники (общим числом девять) на социальные группы не разделялись. Наказание, видимо, отчасти состояло и в том, что их гнали одним гуртом, как заключенных, без сословных различий.

Все смотрели на них с мрачным любопытством. Первым стоял рабочий в грубой серой одежде вроде той, что у рабов. Найл его узнал: седой усач, что брел вдоль дороги, когда они проезжали по второму уровню. За ним — женщина, тоже седовласая и тоже в рабочем платье. А вот пара, что стояла за нею, явно принадлежала к высшей касте: у мужчины военная выправка, а женщина на редкость грациозна; пышные светлые волосы перехвачены черной лентой. Дальше снова фабричные и шахтеры, а замыкал строй тучноватый, с тяжелым подбородком дядька в посконной тунике.

Итак, первым в очереди стоял тот усач. На экране было видно, что его от страха покрыла испарина. Тифон ровным, невыразительным голосом зачитал обвинение: дескать, этот человек по имени Побрег постоянно отсутствует в общежитии и предпочитает держаться в стороне от всех общественных мероприятий, будь то игры или что еще. Подобное неучастие наводит его товарищей по работе на мысль, что он чурается коллектива.

Побрег упал на колени, моля о пощаде, невнятно объясняя, что это все от болезни и депрессии и что у него нет женщины, которая согласилась бы стать его временной спутницей. Кончилось тем, что он, расплакавшись, простерся ниц у ног Мага, который, сняв наушники и надвинув на глаза капюшон, безмолвно слушал.

Тифон взглянул на правителя — не скажет ли тот чего. Карвасид хранил молчание, поэтому Тифон, обернувшись к обвиняемому, суровым голосом разъяснил, что при существующем справедливом строе неучастие воспринимается как критика, каковая вносит в ряды смуту. Поскольку поступок этот у Побрега первый, он на три месяца лишается заработка, но если подобное повторится, его ждет тюрьма.

Усач, которого на сцену заволокли два мега, тут же снова простерся у ног карвасида и принялся их целовать, после чего на четвереньках слез со сцены. Зал вздохнул с таким облегчением, будто и сам только что избежал наказания.

Затем наступила очередь блондинки и мужчины с бравой выправкой и фигурой атлета. Их вина заключалась в том, что они, в нарушение закона о раздельном проживании, провели вместе двадцать шесть ночей кряду, да еще и вынашивали план устроить совместный трехдневный отпуск в отдаленной части Евакианской долины (это еще где?). Могут ли они сказать что-либо в свое оправдание? Оба угрюмо промолчали.

Опять не дождавшись реакции Мага, Тифон объявил, что у него нет иного выхода, кроме как назначить полагающееся наказание: шесть месяцев рудников.

Женщина в отчаянии вскрикнула, мужчина же сокрушенно поник. Опустившись на колени, он припал к ногам Мага и взмолился о снисхождении. На этот раз Маг чуть заметно кивнул, отчего женщина облегченно прослезилась. Тифон объявил, что пара предпочла телесное наказание, которое будет должным образом исполнено: три удара плетью мужчине, два женщине.

Мужчина вновь повернулся к Магу и в наступившей тишине севшим от волнения голосом спросил, нельзя ли наказание за двоих принять ему одному.

Тифон снова взглянул на Мага, лицо которого каменно посуровело. В нависшей тишине раздался его чистый, льдистый голос:

«В таком случае женщина избегла бы наказания. Но я сделаю еще одно снисхождение: вы оба получаете по три удара плетью. Тишина!»

Последнее адресовалось залу, по которому прокатился взволнованный рокот.

Оба ослушника потрясенно молчали. Мужчина побледнел так, что, казалось, вот-вот упадет в обморок.

Вперед выступил меги, опустившись на колени к мужчине спиной, поднял свои ручищи на уровень плеч. Найл, сохраняя некую отстраненность, не мог взять в толк, что происходит. Но это, видимо, понимал готовящийся к экзекуции мужчина, который с покорным видом протянул руки, давая мегу возможность их схватить и прижать к своей могучей груди. Мужчина, судорожно, взахлеб вздохнув, тряпичной куклой повис на мускулистой спине выпрямившегося мега.

Вперед выступил второй мег, держа наготове плеть. Удар стеганул так хлестко, что все в зале болезненно сощурились. На спине мужчины мгновенно вздулся рубец, из которого обильно хлынула кровь. Приговоренный висел без движения, он явно лишился чувств. Следующие два удара багровыми полосами вспороли кожу, пустив струйки крови. После этого мег, исполнявший роль козел, выпустил наказанного, и тот грохнулся на пол.

Женщина, стеная, хотела броситься к своему возлюбленному, но что-то ей мешало, отделяя от него словно незримой стеной. Было ясно, что это применяет свою волю карвасид. Вот мег, что с плетью, рванул с ее спины белое платье, оголив несчастную до талии (дальше мешал пояс).

Решив проверить, испытывает ли публика такую же неприязнь, что и он, Найл вживился в мысли и чувства этих людей. Секунду спустя он был потрясен: толпа переживала страх вперемешку с эротическим удовольствием, причем удовольствие преобладало. Стоящая рядом с Найлом женщина смотрела на сцену приоткрыв рот; грудь у нее при этом вздымалась и опадала, как у запыхавшейся бегуньи.

Первый мег снова изобразил из себя козлы, и женщина дала ему обхватить свои руки. Секунда-другая, и она уже свисала с его выпрямленной спины. Первый удар застал ее в сознании: она сдавленно вскрикнула. Ее кожа была нежнее мужской, и крови пролилось больше. От второго удара женщина конвульсивно выгнулась, но не издала ни звука. С третьим она обмякла, потеряв сознание.

Мег выпустил ее тело прямо на лежащего внизу любовника. Экзекуторов сменили двое других мегов и уволокли бесчувственных за руки.

Пришел черед седовласой женщины. Заведуя столовой, она по недогляду испортила тонну провизии, складировав ее вместо холода в тепле. Ее ответ на обвинение почти не был слышен. Да он, в принципе, никого и не интересовал: неказистая внешность и худоба этой доходяги при порке не вызвали бы интереса. Скорее всего, дело ограничится предупреждением. Так оно, собственно, и вышло.

Следующие три дела тоже были рассмотрены быстро. Двое не вырабатывавших норму шахтеров, обвиняемых в хронической лености, предоставили медицинские справки, что у них слабые легкие, и им было приказано пройти обследование в городской больнице. А машинист со второго уровня, которому в вину ставилось периодическое неподчинение начальству, с жаром утверждал, что это все кляузы мастера, изводящего его придирками. Тифон возразил, что мастер здесь ни при чем, а речь идет об общественных устоях, основанных на подчинении начальству, так что обвиняемый приговаривается к шести месяцам исправительных работ в рудниках. Маг на это чуть заметно кивнул.

Последним в ряду был толстошеий рабочий, у которого брюшко выдавало принадлежность к привилегированным слоям, кушающим вволю. Его представили как Друско, бригадира, отвечающего за строительство стены. Обвинение состояло в том, что его бригада отстала от графика, и теперь городская стена до Нового года не будет завершена. Что в свою очередь означало издержки в виде полка солдат, караулящего недоделанный участок.

На вопрос, что он может сказать в свое оправдание, Друско, густо прокашлявшись, севшим голосом ответил, что вина здесь не его, а учетчика со второго уровня, не поставлявшего вовремя и в нужном количестве стенные сегменты. Тифон спросил, ставил ли он эти факты учетчику на вид. Друско сказал, что да и что учетчик валил всю вину на рудокопов — дескать, не справляются. На вопрос, обращался ли он к начальству рудников, Друско ответил отрицательно. Почему? Потому что это забота фабричного учетчика, а не его.

Лицо у Мага за время словопрений заметно омрачилось; было видно, что он с трудом сдерживается.

Тифон, предвосхищая вспышку сиятельного гнева, быстро подытожил:

— Нет, эта забота как раз твоя, поскольку ты отвечаешь за строительство стены.

Друско тупо кивнул. Его толстые губы плаксиво дрожали.

— Шесть месяцев рудников? — спросил Тифон, обращаясь к карвасиду.

Тот строптиво повел головой.

— Нет и нет. Слишком мягко. Шесть ударов плетьми и шесть месяцев рудников.

Друско обморочно побледнел. Чувствовалось, что он сейчас, моля о пощаде, повалится в ноги карвасиду. Это намерение Тифон бдительно упредил, позвав мега, который готовно изогнулся козлами. Зал пытливо смотрел: судя по всему, обвиняемый был многим здесь известен. Наконец жестом отчаяния Друско протянул руки, но не настолько, чтобы гигант мог ухватить их как следует.

В итоге, когда «козлы» распрямились, Друско соскользнул на пол.

— Семь ударов, — бросил Маг.

Сама тихая зловещесть его голоса давала понять, что жизнь обвиняемого висит на волоске. Мег поднял Друско снова, на этот раз надежно.

Найл отвел глаза, не желая видеть, что будет дальше. Но скрыться от посвиста плети и от воплей осужденного было некуда. На третьем ударе вопли стихли: Друско лишился чувств. Хлесткие звуки сделались тише. Коротко взглянув, Найл понял почему. Спина осужденного превратилась в кровавое месиво с лоскутьями плоти, что и приглушало звук.

К окончанию экзекуции Найл уже не скрывал отвращения, которое его попросту душило. Помимо собственно тупой жестокости, эта порка была еще и бессмысленна, ведь договор о мире упразднит необходимость и самой стены. Он уже втайне сожалел, что приходится заключать мир с таким исчадием — ведь в качестве равной по рангу венценосной особы придется на все это из куртуазности закрывать глаза.

Тело Друско мешком отволок со сцены мег. Опять заговорил Тифон:

— Прежде чем мы завершим, я уполномочен сделать заявление. Карвасид уже довел до присутствующих, что у нас находятся двое посланников из города Корш. Великий карвасид уполномочил меня сказать вам и то, что сравнительно скоро мы можем подписать мирный договор, который позволит нашим народам путешествовать и заниматься коммерцией.

Зал взорвался шквалом аплодисментов. Толпа раздалась, образовав проход к сцене. Восторженную овацию Тифону удалось унять, лишь подняв руку.

— Добро пожаловать, капитан Маканда и полковник Найл!

Ступая вслед за капитаном по живому, лучащемуся улыбками коридору, Найл уже не чувствовал недавнего раздражения: а как же иначе, при столь теплом приеме. Да и вообще, как ни крути, а Маг — это пусть и суровый, но справедливый и пекущийся о своем народе правитель. Вот и хорошо: к властителю Страны Призраков лучше идти с дружеским чувством, а не со склокой.

Перед сценой паук слегка замешкался: его восемь размашистых лап не были приспособлены для узкой лесенки. Ему бы проще махнуть на сцену прямиком — но нельзя ронять достоинство перед публикой. И он, утиснув под себя ноги, все-таки влез на сцену. Следом поднялся Найл и смущенно остановился, осматривая сидящего на троне Мага. Вблизи кожа у карвасида выглядела землистой и нездоровой, вся в сетке морщин, словно выделанная и отполированная в стародавние времена дорогая шкура.

Маг с милостивой улыбкой протянул капитану свою длань — судя по всему, для коленопреклоненного поцелуя.

Паук снова поколебался — не из возражения, а просто очень уж нелегко было исполнить этот жест. Во-первых, над сидячим Магом он возвышался без малого на метр. Подогнуть передние ноги значило уткнуться передом в пол; согнуть их все значило провалиться в них корпусом. Выход нашелся, когда капитан догадался убрать все ноги под себя, как в позе сна. При этом его рот мог изобразить подобие поцелуя. Весь зал, затаив дыхание, наблюдал, как иноземное чудище поклоняется их повелителю.

Маг, все так же улыбаясь, величаво протянул длань второму гостю. И тут слияние с залом у Найла вдруг кончилось, уступив место гневливой неприязни. В конце концов, он правитель своего города и обращаться с ним как с простым посланником — это намеренное оскорбление. Найл перевел взгляд на Тифона, как бы говоря: «Карвасид разве не в курсе, что я правитель города пауков?»

Тифон с заискивающе-виноватым видом мысленно умолял: «Прошу тебя, заклинаю: ради всего святого, сделай это!»

Но Найл и сам знал, что делать. Твердо взглянув Магу в глаза, он коротко проговорил:

— Нет.

Дальше все произошло так быстро, что он даже не успел опомниться. Снисходительная улыбка Мага переросла в злобный оскал, и Найла вдруг садануло в голову так, что из глаз посыпались искры. Припечатавшись щекой к полу, он почти лишился чувств.

Сквозь мутную завесу он беспомощно видел, как с двумя мегами схватился капитан. Похоже, эти исполины не были восприимчивы ни к ударам воли, ни к яду. Мощным когтем паук по локоть отхватил мегу руку, но тот, невзирая на увечье, продолжал орудовать другой рукой. Подоспело еще двое мегов, и вскоре капитана жуткой силы ударом пригвоздили к полу.

Найл кое-как поднялся на четвереньки — на большее не хватило сил. Демонической яростью полыхали глаза Мага. «Всё, конец», — мелькнуло в тускнеющем сознании. Впрочем, нет, не конец: тупой и мощный удар, перехватив дыхание, вызвал головокружение и тошноту. Найла что-то (или кто-то) вздернуло в воздух; перед глазами внизу закачался пол. А потом все сорвалось и ухнуло куда-то в темень.

В чувство его привела несносная боль, которой горело все: тело, конечности, голова. Нижняя губа вздулась сарделькой, а левая часть лица, похоже, представляла собой сплошной ушиб. Саднило живот, как будто его пинали; жестоко досталось и ребрам Шевельнувшись, Найл задохнулся от боли. Нет, уж лучше лежать не двигаясь. Что это за одышечный сип — неужто собственное дыхание?

А еще было холодно. Когда он размежил веки (полностью открывался только правый глаз), стало понятно почему. Найл лежал на каменном полу тюремной камеры. Желтоватый лучик света пробивался сквозь зарешеченную дыру в массивной двери. Свет сочился и через решетку позади — судя по сквозняку, там находилось окно. От стены была откинута и висела на цепях деревянная койка.

Кое-как до нее дотянувшись, он ухватился за край и через силу приподнялся. На кровати было что-то мягкое: одеяло. Подушкой служила простая чурка. Найл лег лицом к двери, укрылся одеялом и забылся нелегким сном.

Когда он снова открыл глаза, свет за дверью уже не горел. В пробивающемся из окна мутном сиянии различались зеленые блоки стен — так что он, возможно, все еще во дворце. Встав на койке на колени, он через решетку посмотрел вверх. Там различался лишь каменный откос стены с зарешеченным окошком наверху. Найл плотней укутался в одеяло, экономя тепло, и так лежал — пассивно, ощущая тяжелую пульсацию в левой части ссаженного лица, а там, где удар пришелся справа, сплошной синяк.

Пассивность, как ни странно, сыграла на пользу: он уловил присутствие матери, которая окликала его по имени. В этом неподвижном состоянии он слышал ее так четко, словно она находилась непосредственно в помещении.

«Ты в порядке?» — спрашивала она.

Притворяться не было смысла: мать все чувствовала. Находясь у Найла в голове, его дискомфорт она воспринимала как свой собственный.

«Нет, — правдиво ответил он. — Я в темнице».

«За что же?»

«Я уязвил Мага. Отказался целовать ему руку».

Чувствовалось, что ее тянет узнать подробности. К счастью, вместо этого она спросила:

«Тебе больно?»

«Весь избит. И очень холодно».

После паузы мать сказала:

«Да, я это чувствую. Послать тебе на выручку шары?»

Ответ был очевиден. При малейшей угрозе вторжения пауков его умертвят.

«Нет. Прямая опасность мне не грозит, так что не волнуйтесь».

«Но чего он хочет?»

«Знать бы, — вздохнул Найл. — Глядишь, и мне бы легче было».

«Я что-нибудь могу сделать?»

К Найлу пришла неожиданная мысль.

«У тебя в комнате есть огонь?»

Мать жила в самом продуваемом крыле дворца, и ее горничная Деберис обыкновенно начинала день с растопки большого камина.

«Не здесь. В соседней комнате».

«Тогда встань там и согрейся как можешь. А потом попробуй передать часть тепла мне».

Найл точно не знал, возможно ли такое, а потому был приятно удивлен, ощутив переданную матерью волну тепла.

«Ты чувствуешь?»

«Да».

«Подожди минуту, я наброшу что-нибудь потеплее».

Через минуту-другую Найл уже как будто сам находился возле камина. Матери, должно быть, сейчас чересчур жарко, но ощущать тепло было так приятно, что не хотелось этого прерывать. Наконец-то он, можно сказать, ожил. Теплая волна постепенно пошла на спад: очевидно, матерью овладевала усталость.

«Этот Маг может читать мысли?» — спросила она.

«Да».

«Тогда тебе надо быть очень осторожным. — Материнский голос становился все слабее; последние слова были едва слышны. — Я попробую с тобой связаться нынче вечером».

Присутствие матери истаяло.

Слегка приободрившись, Найл, скинув ноги с койки, резким движением сел. При этом все ушибы и ссадины взыграли с новой силой, аж дыхание занялось — все равно что по неосторожности сунуться в слишком горячую ванну. Найл, скрипнув зубами, вполголоса выругался. Завернувшись в одеяло как в плащ, он подвинулся к изножью кровати: здесь не так чувствовался сквозняк.

Боль напомнила о свойстве, почерпнутом через медальон. Закрыв глаза, Найл жестко сосредоточился, отчего тут же наступило облегчение. Воссоздалось даже недавно переданное матерью тепло. Правда, от этого сильнее пульсировали синяки и ссадины, но одно другого стоило.

Шорох за окном заставил Найла обернуться. Он посмотрел за решетку, наверх — там за прутьями скакала какая-то птица. Узнав своего ворона, от восторга он готов был рассмеяться вслух. Однако, спохватившись, оглянулся на дверь камеры: не смотрит ли кто.

Птица, перепархивая вдоль окна, наконец пристроилась с той стороны у решетки и села, чутко накренив голову. Телепатический контакт с вороном показал, что тот чувствует: двуногий друг в беде.

Найл переправил свое сознание в мозг птицы. Это далось не сразу — скорее всего, из-за усталости. Но едва он сообщился с вороном, как самочувствие заметно улучшилось. Глядя глазами ворона на свое лицо, Найл с горьким сарказмом отметил и лиловый синяк вокруг глаза, и ссадину на левой скуле. Вслед за этим он внушил птице взлететь.

Зарешеченное окно его камеры — одно из многих — выходило в округлый внутренний дворик. Ворон меж тем набирал высоту, покуда не оказался над дворцом, чья территория была гораздо шире, чем представлялось Найлу раньше. Сам чертог был возведен в форме средневекового замка, с тройным кольцом стен. Найл направил птицу на самую высокую башню, где та, послушно сев на зубец, огляделась.

Внутренний двор с казематами находился в центре дворца. Так что узник, даже если и ухитрится бежать через окно, все равно окажется в ловушке. Оттуда единственная дверь вела в узкий переход меж двумя строениями, где в конце возвышалась еще одна стена с дверью.

Ворон притулился на кровельном желобе декоративной башенки. На крыше и по карнизам дворца густо сидели птицы, что, в общем-то, неудивительно: дворец — самое высокое место в этом городе. При нормальном свете дня отсюда открывались бы северные утесы, а впрочем, и в тусклом свечении Страны Призраков вид был впечатляющим. Похоже, птицам вообще нравится озирать местность с высоты. Сам Найл высоту недолюбливал, но, глядя сейчас сверху глазами ворона, невольно приобщался к его довольству.

Интересно, а вот эта центральная башня, случайно, не апартаменты Мага? Что касается окна непосредственно под фронтоном, то оно было взято в подобие металлической клетки. Найл направил туда ворона, веля ему примоститься на обрешетке, но не посередине (это могло показаться подозрительным), а где-нибудь с краю. В нескольких метрах от окна, спиной к проходу, в тускло освещенном коридоре истуканами застыли двое вооруженных стражников. Такая неподвижность наталкивала на мысль, что это не люди, а манекены. Причина неподвижности выяснилась чуть погодя. Из стены напротив на стражников кошачьими зрачками светили два зеленых огонька — те самые механические глаза, что Найл встречал в коридорах дворца. Их предназначением, разумеется, было внушить всем и каждому, что они находятся под неусыпным наблюдением.

Найл направил птицу к соседнему окну, опять же усадив ее на поперечину с краю. Это помещение было хорошо освещено и, как Найл и ожидал, относилось к апартаментам Мага. Стены его занимали стеклянные стеллажи с какими-то приборами, но самой броской деталью интерьера здесь было что-то вроде светящегося столпа от пола до потолка. На всем своем протяжении этот столп переливался мягким синеватым светом — теплым, словно живым. Найлу он чем-то напомнил колонну в центре Белой башни, хотя и был поуже. Снизу вверх по нему, словно пузыри в некой жидкости, неспешно всплывали клубы темноты.

У дальней стены, спиной к окну, виднелся сам Маг — возле лабораторного стола, держа перед глазами пробирку, содержимое которой аккуратно взбалтывал.

Почему-то насторожившись, Найл заставил птицу сняться с поперечины и слететь на зубчатую стену, опоясывающую внутренний двор. Там сейчас стоял офицер и втолковывал что-то караульному взводу (по виду все как один пещерные жители). Что сразу бросалось в глаза, так это то, что вместо холодного оружия они держат при себе жнецы.

Офицер (Найл узнал в нем Джелко, начальника дворцовой стражи) внушал им что-то с суровой серьезностью, которая отражалась на подчеркнуто внимательных лицах. К сожалению, мозг ворона не был приспособлен для приема телепатии, а сам Найл ничего толком уловить не мог. Он многое бы дал, чтобы узнать, в чем причина такой насупленной серьезности.

Солдат в первой шеренге задал какой-то вопрос, ответ на который Найл уловил вполне отчетливо: «Отстреливаться, но соблюдать осторожность. Эти штуки опасны».

В эту секунду по соседству с вороном попыталась устроиться крупная сорока, и тот неодобрительно каркнул: мол, что за наглость? Джелко глянул на птиц и вдруг насторожился. О ужас: ворон застыл, парализованный напором воли. Лапы подогнулись; он бы упал, не будь под ним опоры в виде зубца. Зато сорока камнем грянулась оземь. Найл поспешил заблокировать чужой напор ударом своей воли; офицер лишь проводил ворона изумленным взглядом.

Таким образом Найл усвоил важный урок: при дворце Мага даже птицы не могут чувствовать себя в безопасности.

Следующие полчаса ворон совершал облет дворцовых крыш. Найлу было любопытно, почему дворец занимает такую площадь. Как выяснилось вскоре, он представлял собой отдельный город в миниатюре. По внутренним дворам расхаживали и мужчины, и женщины с внешностью все тех же пещерных жителей. Опять же, все происходило в неестественной тишине. Выяснилось и то, что мужчинам и женщинам здесь разрешено совместное проживание (несколько корпусов явно представляли собой семейные общежития); кое-где во дворах виднелись даже натянутые веревки с бельем.

За тыльной стороной дворца, через стену, находилось серое, фабричного вида здание, смотревшееся здесь явно не к месту — сложенный из бетонных блоков не то склад, не то цех годился скорее для второго уровня. Оттуда доносился глухой шум машин и какое-то бутылочное позвякивание. Найл направил ворона к одному из окон.

За закопченным стеклом с десяток женщин, обстав какую-то движущуюся ленту с бутылками, усердно наполняли их белой жидкостью, брызжущей из трубок над лентой. Найл, совершенно не знакомый с конвейерами и заводским производством, смотрел на эту картину с неподдельным удивлением.

В это мгновение он рывком вернулся в свое тело с его ушибами и ссадинами: кто-то пробовал прощупывать его ум. Вначале он подумал, что это пытается установить контакт мать, и готовно открылся — состояние, во многом аналогичное чуткому вслушиванию в какой-нибудь отдаленный звук. Однако минуту спустя ощущение прошло. Затем за дверью камеры зажегся свет и послышался лязг отодвигаемых засовов.

В камеру вошел горбун. Даже при ее скудном свете было видно, что это явно результат «экспериментов» Мага: один глаз нормальный, другой — большущий — вылуплен луковицей; несоразмерно огромный нос выгнут на сторону. При горбуне был поднос с коркой хлеба и кружкой воды. Поднос он поставил на койку.

Внезапно до Найла дошло, что часы на руке отсутствуют.

«Сколько времени?» — осведомился он телепатически, но ответ прозвучал вполне обычно:

— Не скажу.

— Что значит «не скажу»? Не знаешь?

— Не положено, — строптиво ответил тюремщик.

Говорил он невнятно, как будто язык был великоват для рта. Не произнеся больше ни слова, он повернулся и вышел из каземата. Затем погас свет.

Хотелось есть. Несмотря на взбухшую губу, Найл быстро проглотил и корку и воду, у которой был противный маслянистый привкус. Через несколько минут начала одолевать тошнота — в воду, конечно же, подмешали рвотное.

В углу камеры стояло ведро с деревянной крышкой. Едва Найл успел до него добраться и встать на четвереньки, как его вырвало. Средство было сильным: судорожные позывы еще долго не унимались даже тогда, когда желудок опустел. Наконец Найл сел, обессиленно привалясь к стене. Его бил крупный озноб.

Пошатываясь, Найл добрел до койки и залез под одеяло. От слабости он прикрыл глаза и погрузился в полусон.

Валяясь в полном изнеможении, Найл с неожиданной отчетливостью вдруг вспомнил о Вайге. Лицо брата словно взирало на него сквозь полумрак каземата. Найл невольно вскинулся: последние несколько часов он совершенно о нем забыл. Охватило безысходное, беспомощное отчаяние: своим опрометчивым поведением он предал Вайга, обрекая его на смерть.

Вспомнилось и то, как Тифон, выяснив, сколько дней назад был отравлен Вайг, успокоил: дескать, есть еще уйма времени. Быть может, он знал, что затевается, и сам был участником заговора, в результате которого Найл угодил в темницу? А что же Герек? Невозможно представить, чтобы к этому был причастен и он. Хотя, если вдуматься, ничего нельзя исключать. От этого вывода из Найла словно ушла вся энергия.

А из-за чего он, собственно, оказался в узилище? Из-за того, что в нем восстала гордость; он не желал терпеть, чтобы с ним обращались как с одним из подданных Мага. Найл — не подданный. Он такой же, как и Маг, равноправный правитель, и к нему должны относиться с уважением.

А та странная настойчивость, с какой Маг убеждал свой народ, что Найл с пауком всего лишь посланники, — что при этом двигало карвасидом?

В голове и желудке все еще мутилось, так что трудно было думать о том, как следует действовать в создавшемся положении.

Чтобы отвлечься, он взялся подсчитывать, сколько времени истекло с того момента, как Вайг порезался о топор. Случилось это в пятницу, и в воскресенье с рассветом Найл уже был в пути. Воссоздавая в памяти события каждого дня, он смог подытожить, что сейчас, видимо, понедельник. Так что брату отпущено всего восемнадцать дней.

От этой мысли бросило в жар, а сердце, казалось, выскочит из груди. Безнадега охватила такая, что впору руки на себя наложить. Видно, Маг все же одержал верх, и хочешь не хочешь, но отныне придется действовать по его указке.

Суть в том, что он, Найл, слишком юн и незрел, у него нет той ментальной собранности, что позволила бы противостоять напору человека, всепоглощающим стремлением (не сказать манией) которого является подчинение всех своей воле. Для вызревания внутренней мощи нужны долгие годы суровой самодисциплины вроде той, какой истязал себя монах Сефардус.

Мысль о Сефардусе неожиданно подействовала так, что Найл внутренне сфокусировался и перестал соскальзывать в пучину уныния. В конце концов, Сефардус провел в своей отшельнической келье годы, обретая просветление и исполняясь умственной силы. Чего нельзя сказать о Маге: дисциплина самоконтроля не была ему свойственна никогда. Это доказывала уже та убийственная ярость на личине карвасида, когда Найл дерзнул его ослушаться. В этом, похоже, и его уязвимость.

Вспомнилась хрустальная сфера в пещере троллей. Старый тролль научил, как восстанавливать контакт. Для этого надо наладить связь с одним из членов их семьи и, разделив внимание, дать его уму сообщиться с кристаллом.

Найл воссоздал образ жены тролля, представив, что она находится в комнате жилища. Однако ощущения связи не возникало. Тут до Найла дошло, что сейчас, должно быть, середина дня и все заняты своими делами по хозяйству, в том числе и она. Точно так же бессмысленно пытаться в это время дня установить контакт с матерью.

Тогда он попробовал выйти на связь со старым троллем, но так же безрезультатно — все равно что стучаться в дверь, когда никого нет дома.

Уже решив прекратить это бесполезное занятие, он попробовал напоследок вообразить тролльчонка, что постарше. У Найла к нему была естественная симпатия: дети есть дети. Вопреки ожиданию, это сработало, и он вдруг ощутил ребенка так четко, будто тот находился где-то недалеко. Более того, тролльчонок тоже осознал присутствие Найла. Он играл в деревянные кубики и в данный момент неподвижно сидел в размышлении.

Прежде чем внимание ребенка отвлеклось, Найл сделал то, чему учил его дед: отделил часть ментального потока тролльчонка и направил на кристалл. Мгновенно ощутилось электрическое покалывание. Еще секунда, и энергия Найла слилась с энергией кристалла, поместив его в центр паутины, откуда передавались волны силы.

Вместе с тем приток энергии вызвал и мучительную боль. Найл уже свыкся с синяками и ссадинами, но этот ток подействовал как соль на раны. С присвистом втянув сквозь зубы воздух, он не смог сдержать стон. Одновременно Найл ощутил, как его ум прощупывается кем-то, находящимся за пределами камеры.

Немного погодя дверь отворилась и в каземат вошел горбун.

— В чем дело? — спросил он.

Найл промолчал. Тюремщик, подойдя к койке, впился в Найла взглядом. Так ничего и не поняв, он хмыкнул и удалился.

Похоже, попытки вновь связаться с кристаллом придется отложить до мало-мальского восстановления сил.

Главное, что он все-таки может приобщаться к энергии кристалла. Это придавало оптимизма. Найл, приободренный, наконец-то смог расслабиться и заснул.

Разбудил его лязг засова. На этот раз в каземат зашел не горбун-тюремщик, а темноволосая девушка в простецком синем платье служанки. Скошенный подбородок выдавал в ней все то же «пещерное» происхождение, а округлые глаза создавали впечатление некой напуганной невинности. В общем, то же, что и у Каты: подпорченная смазливость.

Робко улыбнувшись, она телепатически спросила:

«Не желаешь поесть?»

Найл, опустив с койки ноги, освободил место под поднос. На еду он смотрел с подозрением: черствый ломоть хлеба, пластик сыра, половина яблока и кружка воды. Очень хотелось пить. Подняв кружку, он осторожно понюхал.

«Что-нибудь не так?» — поинтересовалась девушка.

«В прошлый раз меня стошнило», — состроил гримасу Найл.

Та взяла у него кружку и, отпив, протянула обратно. По счастью, вода действительно оказалась без маслянистого привкуса.

«Как тебя звать?» — спросил Найл.

«Умайя. А тебя?»

«Найл».

Она оглядела ссадины у него на левой скуле.

«Кто это сделал?»

«Не знаю. Кто-то сшиб меня с ног».

Одной царапины девушка легонько коснулась пальцем; Найл болезненно сощурился.

Увы, после этого Умайя ушла, заперев за собой дверь. Но почему-то думалось, что она вернется.

Найл отхлебнул воды, переборов соблазн опустошить всю кружку. Съел и хлебную корку, и яблоко, и сыр — до сытости далеко, но все же не так голодно.

Умайя возвратилась с белым ящичком, который она поставила на поднос. В ящичке оказались бинты, склянки с мазями и белая трубка со щеточкой на конце. Она также принесла теплую влажную ткань, которой бережно прочистила ссадину. Кончики пальцев у девушки были прохладны, а когда она наклонилась близко, от ее синего платья пахнуло чистотой, как будто оно недавно было выстирано и выглажено. Найл обратил внимание, какие изящные у Умайи руки.

Досуха промокнув ссадину носовым платком, она что-то проделала с трубкой, и та тихонько загудела. Трубку Умайя подставила к лицу Найла, и он, ощутив электрическое покалывание, зажмурился. Девушка улыбчиво покачала головой. Приглядевшись, Найл уяснил, что у нее нет языка.

Вкрадчивым движением она легонько прижала голову Найла к своему платью и опять применила щетку, которая колола уже не так сильно. Чувствуя виском нежное тепло оголенной руки, Найл расслабился в точности так, как если бы сейчас его ублажала собственная прислужница во дворце; телесный контакт приносил несказанное удовольствие. С очередной сменой позы он ощутил, что грудь девушки под платьем обнажена.

«Для чего это?» — поинтересовался он.

«Для лечения и разжижения крови».

Последнее озадачивало, однако расслабленность помешала Найлу пуститься в расспросы.

Через несколько минут Умайя занялась другой стороной лица — в частности, синяком от удара, сбившего Найла с ног. Вначале ток причинял боль, но затем стал действовать успокаивающе. Перед внутренним взором как будто вставали колышущиеся на ветру деревья, вызывая в памяти полузабытые образы. Наконец девушка с улыбкой отняла от себя его голову. О чудо: ее прикосновение к поврежденному участку не вызвало никакого дискомфорта.

«Что это?» — указал Найл на трубку.

«Фрейс», — ответила Умайя, полагая, что он с этим понятием знаком.

«Что-что?»

«Ты не знаешь? — удивилась уже она. — Это сила, исходящая из земли».

Теперь понятно, что это напоминает: силу кристалла, помещенного троллем в посох. Очевидно, Маг изыскал некий способ улавливания и сохранения силы Земли — подобно тому, как батарея сохраняет электричество. Да, надо согласиться: карвасид действительно превосходный изобретатель.

Затем Умайя наложила какую-то зеленую мазь, отчего ссадины перестали жечь и жарко пульсировать.

Убрав снадобья обратно в ящичек, она защелкнула крышку и, помедлив, спросила:

«Почему ты здесь, в темнице?»

«А ты не знаешь?» — выразил удивление Найл.

«Нет. Мой отец всего лишь тюремщик. Ему ничего не докладывают».

«Я здесь потому, что отказался повиноваться карвасиду».

«Отказался повиноваться? — Девушка будто поперхнулась. — Но почему?»

«Потому что он приказал мне поступить против моей воли».

Она была так потрясена, что даже не дерзнула расспрашивать, а, подхватив поднос, поспешила к двери. Но, уже открыв ее, все-таки остановилась и дежурным тоном спросила:

«Нет ли каких-то пожеланий?»

«Есть. Ты не скажешь, что случилось с моим компаньоном, пауком?»

Судя по мелькнувшей в глазах неуверенности, Умайе, как и ее отцу, было не велено отвечать на вопросы. Однако в конце концов воспитанность возобладала над сомнениями.

«С ним все в порядке».

«Цел и невредим?»

«Да».

Глядя на нее, Найл вдруг с ностальгией вспомнил Джариту и Нефтис. Вот бы так же, как с ними, принять с Умайей ванну; чувствовать, как ее нежные пальчики, массируя, намыливают его тело. Девушка зарделась — наверняка прочитала мысль узника. Секунда, и она смущенно поспешила вон из камеры. Слышно было, как брякнул об пол поднос и как Умайя, заперев снаружи дверь, торопливо взбегает по лестнице.

Как необычно. Его мысль Умайя прочла без усилия. А ведь образы Джариты и Нефтис, купающих своего сюзерена, были фактически неуловимыми, мимолетными.

Дважды в тот день Найл чувствовал, как кто-то пытается исподволь зондировать его ум. Возможно, тот тюремщик-горбун. А вдруг это Умайя?

Да нет, вряд ли. Малейшего контакта с Умайей было достаточно, чтобы уяснить: эта девушка честна и по-хорошему проста, как его брат.

И все равно странно, насколько легко ей удавалось читать его мысли.

Поев-попив, Найл ощутил в себе достаточно сил, чтобы попробовать снова сообщиться с кристаллом. На этот раз получилось легче. Он живо представил себе младшего из двух тролльчат — его рыжие волосы, румяные щеки, прореху между зубами — и почти сразу его осознал; ребенок сидел у огня, играя вырезанным из дерева драконом.

Найл направил разум ребенка на кристалл и тут же сам оказался непосредственно возле него в пещере. Всего в нескольких метрах старый тролль сосредоточенно протирал розоватую сферу куском ткани и чужого присутствия явно не замечал.

Странность была в том, что и тролль, и стены пещеры выглядели прозрачными, словно сделанными из какой-то стекловидной жидкости, в то время как Найл казался себе вполне нормальным, телесно прочным. Он потянулся, чтобы коснуться тролля, но рука прошла сквозь предплечье старца. Не удалось привлечь внимания, даже махнув рукой непосредственно перед глазами (для этого пришлось подпрыгнуть); старик даже не моргнул.

Вот тролль, закончив процедуру, поместил во впадину паллена кристалл, где тот сразу же замрел ровным розовым светом. При этом отчетливо чувствовалась исходящая от шара жизненность. Ее тепло было таким приятным, что Найл специально придвинулся, желая впитать сколько-нибудь энергии.

В эту секунду на полу он обнаружил и свой собственный шар, завернутый в черную бархатистую ткань. Шедшая от него энергия ощущалась даже сквозь материю. Стоило над шаром нагнуться, как тот сам настроился на энергию владельца, подав встречный импульс.

Старик что-то почувствовал и оглянулся. Он удивленно поднял брови, когда шар, выпутавшись из ткани, сам собой плавно поднялся в воздух. Неверным движением нащупав возле себя кресло, тролль грузно на него опустился.

Сосредоточенный же на кристалле Найл даже не замечал, какой переполох вызвал своим фокусом. Его несказанно радовало, что кристалл отзывается с такой чуткостью, будто Найл присутствует в пещере физически.

Тут старый тролль произнес что-то на своем гортанном языке, и Найл, наконец спохватившись, перевел на него взгляд. Старик явно понял, что происходит.

«Ты где?» — спросил тролль на языке телепатии.

«Здесь».

Найлу сложно было осознать, что он незрим, ведь он сам и видел, и ощущал себя с предельной четкостью.

Тролль, потянувшись, убрал с паллена розовый кристалл, который тут же померк, как задутая свеча. Найл водрузил там свой кристальный шар, вмиг озаривший пещеру ярчайшим светом (старик даже прикрыл глаза рукой). При этом все окружающее сделалось для Найла более четким, хотя и не таким, как он сам. В этот момент он наконец сделался видимым для тролля.

Старик, потирая нос, глядел сверху вниз на Найла.

«Так где же ты?»

«В Стране Призраков, в темнице».

«Я не исключал, что это произойдет, — пробурчал тролль. — Какой он использовал повод?»

«Я отказался целовать ему руку».

«Вот как, — мрачно усмехнулся тролль. — Тебе сейчас, наверное, лучше возвратиться в свой каземат. Быть здесь крайне опасно».

«Разве? — изумился Найл. — Почему?»

«Если он узнает, что кристалл у тебя, ни перед чем не остановится, чтобы его заполучить. Будет истязать, пока не выпытает, где ты его прячешь».

А вот это и впрямь нежелательно. В самом деле: если Маг дознается, где кристалл, тролли тоже окажутся в опасности.

Тролль, похоже, рассудил, что усугублять и без того незавидное положение Найла нет смысла, а потому добавил:

«Ты только не поддавайся страху — это самое худшее, что может с тобой произойти. Пока ты храбр, он ничего не сможет тебе сделать. Всю эту неделю я буду держать твой шар на паллене — на случай, если он тебе понадобится. Уяснил?»

«Да. Спасибо».

«А теперь тебе лучше ретироваться».

Найл отвлекся от света и таким образом мгновенно перенесся в скорбную юдоль своей камеры и своего тела (синяки опять пульсировали). Что и говорить, незавидный контраст с хрустальной пещерой.

Тролль, конечно же, был прав. Если кто-нибудь вглядывался в ум Найла, то возросшая жизненность мгновенно его выдала. От одной лишь мысли, что Маг проведал о хрустальном шаре, бросило в жар; все внутри перевернулось. В окончательное уныние повергла мысль о том, что путешествие в Страну Призраков закончилось полным провалом и, что еще хуже, брат теперь умрет по его вине.

Найл сел на койке, полностью разбитый и подавленный. Уж лучше бы он поцеловал Магу руку — что в этом такого? Нет же, надо было упереться, показать свою дурацкую гордость — и вот теперь он здесь, в опасном, не сказать безнадежном, положении…

Может, еще не поздно принести Магу извинения? Но сама эта мысль вызывала отторжение. Маг был подобен злому, нетерпимому дитяти, жутко избалованному властью. Представить себя перед ним на коленях — от этого становилось физически дурно.

Следующие полчаса Найл словно пытался выбраться из черной тягучей трясины, с каждой новой попыткой увязая все глубже. Уронив голову в руки, он сидел, мучительно пытаясь найти в себе хоть какие-то следы оптимизма, но тщетно.

Когда дальше, казалось, увязать было некуда, за дверью послышалась негромкая возня. Внутри у Найла все напряглось: наверное, кто-то шпионит. Ожидая вторжения в ум, он намеренно пригасил мысли и, набросив на себя одеяло, лег, сделав вид, что спит. Прошла минута-другая. Возня у двери не стихала; слышно было, как звякнула дужка ведра. Загремел засов, и в камере зазвучали шаги. Найл приоткрыл глаза не раньше, чем стук ведра в углу дал понять: вошедший стоит к нему спиной. Действительно, там, ворча, копошился у ведра с нечистотами какой-то коротышка с пегим ежиком волос.

Челядь, стало быть. Найл исподтишка проник ему в ум, готовый в случае чего оттуда выскочить. Но утлый ум коротышки был озабочен исключительно сиюминутными обязанностями. Снова звякнула ручка; уборщик вынес поганое ведро, опростал его над другим, затем вернулся в камеру и поставил ведро в угол.

По-прежнему притворяясь спящим, Найл сквозь ресницы поймал на себе взгляд коротышки. Выйдя, тот молча запер за собой дверь. При этом Найл считал его мысль — да такую, что не укладывалась в голове. Челядинец, похоже, имел что-то против карвасида.

Слыша, как удаляются по коридору его шаги, Найл оторопело размышлял, все еще не в силах поверить. Чтобы этот недоумок, обязанность которого — убирать за людьми нечистоты, и вдруг имел претензии к повелителю страны?

Как такое вообще возможно? Найл воссоздал происшедшее еще раз. Вот коротышка смотрит на Найла и… вспыхивает неприязнью к Магу.

Объяснение напрашивалось только одно. Он знал, что Найл — посланник, прибывший заключить мирный договор. То есть сделать то, о чем мечтает все здешнее население. Ведь мир с пауками означает конец изоляции, конец тоскливому обитанию в негасимых сумерках, конец приевшемуся рациону из рыбы да синего мха. А карвасид своей жестокой детской выходкой взял и перечеркнул все.

Неудивительно, что на него взъелся даже этот золотарь. Еще бы, ведь он теперь не видит никакого просвета в своем унылом существовании.

Найлу уже не лежалось. Сбросив одеяло, он сел; надежда придавала силы. Правда, это продлилось недолго. Как ни крути, а Маг — деспотичный властитель, никто не дерзнет сказать ему хоть слово против. Однако и отчаяние уже не было таким глухим, как полчаса назад.

В животе опять заурчало от голода. Живя с семьей в пустыне, Найл был к нему привычен, а вот теперь, надо же, подавай регулярное питание. Чтобы как-то отвлечься, Найл закрыл глаза и стал вспоминать их житье в Северном Хайбаде, под сенью кактуса-юфорбии. И как свистел вокруг пустынный ветер. Понемногу узник расслабился, и зов желудка уже особо не донимал. Припомнилось, как они с братьями ходили в страну муравьев, где Найл впервые по самые плечи погрузился в бегущую воду и слушал, как она шумит. Зачесался нос, и Найл его рассеянно поскреб (верный признак того, что надвигается сон). Еще немного, и он задремал.

Сон был о том, будто он и в самом деле спит. А рядом лежит кто-то — вроде бы Умайя. В этому полусне он явственно чувствовал, как девушка, вкрадчиво обнимая, приникает к нему телом. По какой-то причине казалось важным не выдавать, что он на самом деле бодрствует, а потому он лежал чуть дыша. Умайя массировала его, как Джарита после ванной, проводя руками от плеч до коленей. Понятно было и то, что она хочет его поцеловать, а так как он спит, то и стеснение ни к чему. Их губы соприкоснулись, вслед за чем ее поцелуй стал более чувственным, сладостно медлительным.

Руки ее были прохладны, и их прикосновение утешало. Оно облекало легкостью, внушая молчаливое согласие: делай со мной что хочешь. А сама она хотела выпить из него энергию подобно тому, как сухая земля поглощает влагу. И то, как энергия перетекает в нее, было сладчайшим из ощущений.

Из этого состояния его вырвал внезапный вопль. Он понял, кто это: та безглазая, безносая фурия с бурыми космами. И никакая это не Умайя лежит рядом, а одна из тех тварей с хищно торчащими клыками.

Очнулся Найл в полной неразберихе, как будто даже забыв, кто он есть. Рядом, понятно, никого — разве что щека раскровянилась о подушку-чурку. Однако облегчения, какое обычно бывает при пробуждении от кошмара, не чувствовалось. Скорее наоборот: кошмар по-прежнему длился, хотя сам Найл теперь бодрствовал. Его будто удерживало в своих щупальцах подобное вампиру существо, не намереваясь ослаблять жадной хватки.

Поддавшись на секунду страху, Найл, впрочем, быстро понял свой просчет. Уязвимость от страха лишь усиливается. В плане самодисциплины Найл за истекший год поднаторел, а потому, внутренне сплотившись, сконцентрировался. Секундная схватка, и наступило облегчение.

Лицо горело, и надрывно стучало сердце. Откуда, казалось бы, такой жар в промозглой камере? Найл направил внимание вглубь себя и попытался проанализировать случившееся. Утечка энергии не прекратилась, она лишь стала менее заметной — все равно что закрутить кран так, чтобы из него не текло, а капало. И все равно подобный отток пусть медленно, но неизбежно исчерпает ее запас до дна.

Он попробовал закрыть течь путем концентрации, но от этого лишь сильней распалилось лицо и заколотилось сердце. В конце концов стало ясно, что для успокоения нужна утешающая прохлада, которую он ощутил, когда Умайя обрабатывала ссадины. Ведь если у нее так развиты телепатические способности, то почему бы не попробовать связаться с ней. Используя те же приемы, что требовались для установления контакта с матерью, Найл четко представил себе девушку и послал пробный импульс.

Следующие несколько минут он пытался унять сердцебиение. Но всякий раз, когда дело шло на лад, пульс вновь разгоняла очередная вспышка волнения. Как нарочно: чем больше усилие, тем больше теряется энергии.

Звук шагов в коридоре вселил надежду. Когда загромыхал засов, Найл был уже уверен: это Умайя.

«Ты меня звал?» — спросила она, подходя к койке.

Найл, не открывая глаз, кивнул; ему легчало. Девушка, протянув руку, коснулась его лоснящегося испариной лба.

«У тебя жар».

«Из меня отчего-то уходит энергия. Как будто кто ворует».

Умайя поместила Найлу ладонь меж грудью и горлом. За секунду она стала ощутимо прохладнее.

«Это граддиксы».

Найл был так опустошен, что не стал ничего спрашивать.

«Но ты их, похоже, сам привадил», — заметила она с укором.

Теперь все стало понятно. Найл кивнул.

«Я спал. Думал во сне, что это ты».

«Это опасно, — сказала Умайя. — Когда пускаешь в себя граддикса, избавиться от него уже непросто».

«А ты не поможешь?»

«Не знаю. Надо попробовать».

Она вышла из каземата, задвинув снаружи засов.

Прошло минут десять. Все это время Найл лежал, апатично слушая, как бьется сердце, с каждым ударом будто унося каплю энергии.

Вернулась Умайя с продолговатой коробкой, которую поставила в ногах койки. Вскоре камера наполнилась знакомым йодистым запахом озерной травы.

Откинув одеяло, девушка начала расстегивать на Найле тунику. Предстоящая процедура была понятна; Найл со вздохом облегчения сел, давая Умайе снять тунику снизу.

Раздев его донага, из коробки она достала сплетенную из водорослей циновку, расстелив ее на Найле вроде тюфячка. От холодной циновки знобило, но отток энергии разом пресекся, словно кто-то закрутил кран.

Найл слышал, как девушка с легким шелестом снимает платье, после чего ощутил на себе ее вес. Умайя пристроилась, подложив под себя руки, а правой щекой прижавшись к его лицу; прядка ее каштановых волос попала Найлу в рот. За несколько минут циновка понемногу нагрелась. Едва это произошло, как последовал приток энергии — процедура неброская и действенная, вроде переливания крови. Найл медленно дышал, чувствуя, как силы начинают возрождаться.

Напрасно он побаивался, что граддикс станет похищать поступающую энергию — с таким же успехом можно отпивать от струи, льющейся в чужой рот.

Как и тогда с Чарис, этот искристый энергообмен был неизъяснимо приятен, увлекая в некое подобие водоворота. Они перестали существовать порознь и слились воедино, сделавшись отчасти мужчиной, отчасти женщиной. Вместе с этим воедино слились и их истории жизни — во всех подробностях, как будто они, тайно уединясь, несколько дней кряду посвящали друг друга в свои личные дела. Но в каком-то смысле их размежеванность не нарушалась: Умайя лишь исцеляла страждущего, а не отдавалась ему как женщина.

Четверть часа, и Найл уже чувствовал себя так, будто как следует выспался и отдохнул: хоть сейчас набрасывай за плечи суму и отправляйся в путь-дорогу. Девушка слезла с циновки и теперь одевалась. Чувствовалось, что мужская сущность подзарядила Умайю так же, как его самого заставила воспрянуть ее женская энергия. Глядя открыто, как она натягивает платье, Найл восторгался стройной фигурой — бюстом, ягодицами, — не испытывая при этом того, что именуется словом «эротика» (какое, скажите, чувство испытывает больной к сестре милосердия, меняющей бинты?).

Тут он как будто спохватился.

«А твой отец знает, что ты здесь делаешь?»

«Конечно», — улыбнулась девушка, словно вопрос показался ей наивным.

Вчитавшись в мысли Умайи, Найл понял, что это просто входит в круг ее повседневных обязанностей.

«И часто ты такое проделываешь?» — спросил Найл.

«Не так чтобы часто, но иногда приходится. — Ревнивая нотка, похоже, от Умайи не укрылась, поскольку она добавила: — Скажем, прошлой ночью. Не приди я на помощь, человек бы умер».

Что это за человек, не надо было и спрашивать: разумеется, Друско — бригадир, вкусивший плетей зато, что не справился с производственной задачей.

Улыбнувшись напоследок, Умайя вышла, не забыв запереть за собой дверь.

Найл между тем до странности растревожился. Не давала покоя мысль, пока еще толком не оформившаяся в сознании.

Теперь, когда он более-менее оклемался, темница казалась просто непереносимой: холодная, сырая, изо всех щелей сквозняк. Может, Маг потому и позволил Умайе восстановить узнику энергию, чтоб ему здесь было вдвойне худо? Но по крайней мере теперь хватало сил опять задуматься о побеге.

Первым вариантом была Умайя. А впрочем, хотя физический контакт и дал понять, что девушка к нему неравнодушна, против Мага она не пойдет: боится.

Думая о ней, Найл неожиданно обнаружил, что их умы по-прежнему в контакте. Умайя сейчас, пройдя два лестничных пролета, направляется в караульную — там у них с отцом две жилые комнатки. С небольшим усилием Найл сумел проследить, как она, закрыв за собой дверь, ставит коробку с водорослями в стенной шкаф и запирает его на ключ, а ключ вешает на специальную доску у двери. Если вглядеться, то в караульной видны и настенные часы; на них сейчас половина шестого.

Кстати, в городе пауков сейчас начинает смеркаться — мать вполне может думать о том, чтобы выйти на контакт. Подумав об этом, Найл повернулся на спину, закрыл глаза — и тотчас ощутил ее присутствие (совпадение, кстати, его не удивило: когда ум начеку, такое случается довольно часто).

Состояние сына она, находясь в его уме, оценила с ходу.

«Тебе лучше».

«Да. Энергию мне дала дочь тюремщика».

«Я чувствую ее присутствие. — В голосе матери сквозила нежданная тревога: — Прошу тебя, остерегайся».

«Остерегаться?»

Договорить он не успел: прервалась связь.

Вот те раз. Непонятно, что и думать. Бывало, контакт с матерью ослабевал из-за недостаточной энергии связи, но это явно не тот случай: голос у матери был внятен и чист.

Первой мыслью было восстановить контакт. Но некий инстинкт велел не делать этого.

Что она имела в виду насчет осторожности? Кого надо остерегаться? Умайю? Почему именно ее?

Найл все больше проникался уверенностью, что контакт прервала сама мать. Но зачем?

Он мысленно воссоздал их диалог. На его слова, что Умайя дала энергию, мать ответила, что чувствует ее присутствие. И, высказав предостережение, прервала связь.

И тут он понял.

Ощутив внутри сына чужое присутствие, она сделала вывод, что Умайя теперь может читать его мысли.

А если это по силам ей, то уж Магу и подавно. Ведь он, подобно Смертоносцу-Повелителю, имеет доступ к умам всех своих подданных.

Вот почему Маг разрешает девушке обмениваться энергией с узниками вроде Найла или того же Друско. Таким образом он получает доступ к их потаенным мыслям.

Умайя, сама того не ведая, служит телепатическим связующим звеном между тюрьмой и Магом.

Найл чертыхнулся, осознав допущенную оплошность. Но в то же время испытал и некоторое облегчение: последствия могли быть куда более серьезными. Не заподозри мать опасность, Маг бы в итоге прознал о кристальном шаре. Ведь буквально за минуту до контакта с матерью Найл собирался думать о побеге. А в этих размышлениях неминуемо фигурировали бы и семья троллей, и кристальный шар.

Вспомнилось, как он спрашивал троллей, брать ли шар в Страну Призраков, и мудрый старик сказал: «Если шар попадет в руки к деспоту, тот сделается неодолимым».

Однако успокаиваться было рано. Теперь очевидно, почему мать оборвала связь: ее тревожило, что у Мага есть прямой доступ к уму сына. И не исключено, что он мог подслушивать их разговор. И выведывать потаенные мысли Найла.

К счастью, ее страх был в данном случае необоснован. Прямого доступа к его уму Маг не имел. Проведя полгода в паучьем окружении, Найл научился мгновенно распознавать, когда кто-то украдкой пытался проникнуть в его ум.

А не может ли статься, что Маг уже узнал о существовании шара, через Умайю?

От такой мысли сердце пронзил ужас. Ведь при обмене энергией их умы были распахнуты настежь; они словно обменялись личностями.

Но, подумав, Найл немного успокоился. Он достаточно знал о телепатии, в том числе и о ее ограничениях. Если мысль, подобно рыбе в воде, не находится близко к поверхности, то заметить ее сложно. А рыб в морской пучине, как известно, несметное множество. Скажем, когда они обменивались энергией, у Найла был полный доступ к прошлому Умайи. Он многое узнал о ее жизни, о личностной сути. Вместе с тем он не получил ответ даже на простые вопросы: была ли она когда-нибудь влюблена, жива ли ее мать. Его же мысли в тот момент были далеки от троллей и шара. Он полностью был сфокусирован на благотворном притоке энергии. Значит, узнать что-либо насчет шара девушка попросту не могла.

И все равно осознание, как близок он был к тому, чтобы выдать сокровенное, ввергала в оторопь. Спасибо удаче: выручила в очередной раз.

Мысль об этом породила странный оптимизм, можно сказать, вспышку прозрения. А все оттого, что он лишний раз убедился: в сущности, ему всегда везло. Даже в детстве он никогда не боялся опасностей, окружавших его убежище в пустыне, — гигантских скорпионов, тигровых жуков, смертоносных степных дыбок, — странным образом чувствуя свою неуязвимость. Да, был момент отчаяния, когда пауки убили отца, а семью угнали в неволю. Однако, оказавшись эдаким почетным заложником во дворце венценосца Каззака и заключив в объятия красавицу Мерлью, он понял, что удача ему по-прежнему не изменила.

Теперь же, сообразив, как близок он был к тому, чтобы невзначай выдать троллей, а заодно и местонахождение шара, Найл вновь проникся чувством, что некое провидение все так же не спускает с него своих благоволящих глаз.

В равной степени ясен был и вывод. Вся история человечества, прошедшая у Найла перед глазами в Белой башне, наглядно свидетельствовала, что верха Магу не одержать. Такие люди извечно сами обрекают себя на падение.

Вопрос лишь в том, как оно произойдет и суждено ли ему, Найлу, сыграть в этом роль.

Когда Умайя принесла ужин, Найл дремал. Трапеза состояла из кружки воды и кусочка хлеба (что отрадно, помазанного маслом). Прежде чем уйти, она, вынув украдкой из кармана, подложила на тарелку что-то, завернутое в тряпицу, — как оказалось, небольшую толстенькую рыбку, еще теплую. Примерно такую же — жирноватую и крепко посоленную — Найл пробовал в доме у Тифона. Но голод, как известно, не тетка, а потому Найл уплел подношение с превеликим удовольствием.

Из опасения, как бы девушка не вызнала его тайных помыслов, Найл с ней не разговаривал. Вероятность этого была небольшая, но уже из-за имевшей место близости с ней рисковать было нельзя.

Поев (но так и не наевшись), он прилег. Хотелось достичь того глубокого расслабления, какое удавалось ему в пещере людей-хамелеонов. Для начала он представил, как пьет тамошнюю воду с земляным привкусом, и постарался воссоздать возникающую при этом умиротворенность. Затем, освободив ум от мыслей, он сфокусировался на достижении все более полной уравновешенности. Через несколько минут всякое напряжение истончилось, и Найл вступил в безвременье полной релаксации. Ум был теперь настроен на процессы природы: плавное скольжение облаков, сеянье дождя на листву; корни, впитывающие энергию Земли. Сердце стало таким бесшумным, словно не билось вовсе, а тело до странности утратило свое привычное состояние принадлежности.

Как раз в этот момент Найл осознал, что в камере он не один. Присутствие, показавшись странно знакомым, вначале вызвало мысль о визите духов природы. И тут Найл вспомнил, где именно их встречал: на берегу озера по прибытии в Страну Призраков. Это были духи умерших, те самые призраки, что дали здешнему краю название.

Поскольку порог глубинной релаксации оказался пройден, можно было различать духов прямым зрением. Большинство из них мало чем отличалось от теней, да и само существование их было по зыбкости подобно сновидению, где явь мешается с дымчатой текучестью сна. Они пребывали здесь, в казематах Магова дворца из стремления льнуть к чему-нибудь знакомому, прочному. Он разглядел женщину в бальном наряде, словно бы идущую на какой-то светский раут, и еще рослого мужчину в мундире. Оба были настолько прозрачны, что, не напрягай Найл зрения, сливались бы со стенами.

Затем возле двери он различил блеклую фигуру, почти невидимую на темном фоне, и распознал в ней трогла.

Помня, как трудно давался контакт с этими созданиями, Найл заговорил на языке прямых образов, что в ходу у хамелеонов:

«Ты можешь отвечать?»

Как и тогда, в ответ донеслось лишь подобие далекого эха.

«Не понимаю», — передал Найл.

Трогл шагнул навстречу. У Найла, не знай он о безвредности этого существа, екнуло бы сердце. Трогл, согнувшись, ковылял на несоразмерно коротких ногах. Черная образина и впрямь выглядела дико: широченный приплюснутый нос, из-под него торчат кинжалами белейшие клыки. Но в желтых глазищах-луковицах определенно светился разум.

Когда трогл говорил, голос звучал размыто и нечетко, но значение все же можно было понять. Трогл рассказывал, что его сородичи жили здесь еще за много веков до того, как явились люди.

«Как вас не стало?» — спросил Найл.

Ответ удивил.

«Нас истребил твой народ».

Вот как. А тролль говорил, что троглы погибли от ядовитых газов при извержении.

«Но зачем?»

«Из-за мяса. А из нашей кожи шили одежду».

Найлу вспомнились кожаные штаны и камзолы из карвасидова музея. Не будь он сейчас в состоянии релаксации, его бы, пожалуй, стошнило.

«Когда это случилось?»

Ответом было что-то вроде недоуменного пожимания плечами: дескать, у мертвых нет чувства времени.

«Ну, прежде, чем был построен этот город?»

Последовала долгая пауза; Найл уже засомневался, понял ли трогл вопрос. Последовавший ответ его изрядно удивил.

«Во времена, когда карвасидом был Сатханас».

Найлом постепенно овладевала усталость, и поддерживать расслабленное состояние было все трудней. Прочие призраки уже успели стать невидимыми; вскоре растворился и этот трогл.

Найл лег на койку и закрыл глаза. Сейчас ясно одно: надо выспаться. Без сна наступает уязвимость. Не успев даже это додумать, он во весь рот зевнул и закутался в одеяло. При этом знакомый запах легкой заплесневелости явственно напомнил тот землистый привкус воды в пещере хамелеонов. Это в свою очередь воскресило в памяти слова их старейшины, сказанные при расставании: «Если пожелаешь к нам возвратиться, вспомни этот вкус». Усталость будто рукой сняло. Найл представил, как смотрит на эту воду с кусочками-крапинками мха, и воссоздал ее вкус и запах. Миг, и вот он уже снова сидит в пещере, а рядом стоит сосуд с той самой водой. Вокруг же, в точности как тогда, кружком расположились его прозрачные знакомые.

Что это — сон? А впрочем, какая разница. Важно то, что его окружают друзья, причем явно сознавая его присутствие.

Как и прежде, от сонливости не осталось и следа. Это оттого, что его ум находился в контакте с ними, а они сами неусыпно бодрствовали. И так же, как прежде, их умы сообщались с ним, будто они составляли единое целое.

Хамелеоны повторили то, что уже говорили раньше: «Покажи, как ты засыпаешь».

И Найл, послушно закрыв глаза, представил, что погасил свет и дает себе войти в безмятежный покой. Но на этот раз чувствовалось, что в сон он более не погружается; ощущение было такое, что его намеренно и осмотрительно куда-то сопровождают. Более того, было ясно, что состояние, в которое его отводят, — лишь одно из десятков возможных состояний.

Вскоре он попал в зону некой турбулентности с сумятицей голосов, образов и мыслей, плещущихся вокруг, как рыбы в пруду — рыбы, существующие совершенно обособленно от его сознания. Затем до него дошло, что он спит и видит сон. Вместе с тем окружающее смотрелось до странности реально. Он находился на улице, напротив дома Тифона, а на лестнице перед воротами стоял стражник — судя по внешности, один из убийц Скорбо.

Он выглядел настоящим истуканом (впрочем, разок все же поморщил нос и подавленно вздохнул, очевидно борясь со скукой).

Опасаться, что его заметят, у Найла не имелось причин: он был невидимым даже для себя самого. То есть тело свое он чувствовал — даже то, как прилегает к коже ткань туники, — но только и всего; ни рук, ни ног видно не было.

Он демонстративно прокашлялся, проверяя, слышит ли стражник, но тот даже глазом не повел, по-прежнему стоя столбом.

Повинуясь странной догадке, Найл поднялся по ступеням и потрогал стражника. Рука беспрепятственно прошла насквозь.

Тогда он коснулся металлической ограды и ощутил, как пальцы (которых он, кстати, не видел) проходят через нее как сквозь какую-нибудь невесомую паутинку. Видно, тело обреталось сейчас на другой частоте, отличной от окружающего. Найл без помех проскользнул сквозь запертые ворота.

Щеки обдала водяная пыль фонтана, но Найл ничего при этом не почувствовал.

Парадная дверь была закрыта. Он машинально остановился постучаться, но костяшки пальцев опять же словно погрузились в дымку. Достаточно было шагнуть, и он оказался по ту сторону двери.

Дома, судя по всему, никого не было. Найл, пройдя через столовую, повернул налево к кухне. У дверей там стоял мег, вытянув руки по швам. В отличие от стражника, скуки его лицо не выражало: оно не выражало вообще ничего. Уставившись в стену напротив, он, похоже, даже не дышал.

Найл из интереса прошел туда не через дверь, а через стену и оказался в большой, хорошо оснащенной кухне со шкафами из темного отполированного дерева и мраморным полом. Часы на стене показывали без двадцати девять. За столом с чашкой кофе сидела Ката, а неподалеку пожилая женщина с телом двадцатилетней полоскала что-то под краном. Обе разговаривали телепатически. Их ментальные волны Найл в своем теперешнем состоянии принимал обостренно, как голый ощущает кожей струи дождя.

«…Окажутся в беде», — услышал он обрывок фразы, произнесенной Катой.

«Я не говорю, что с ними согласна, — отвечала женщина у раковины. — Но я могу понять, почему они считают, что без запретов и ограничений у нас уже ступить нельзя».

В отличие от Каты, у которой голос выдавал принадлежность к простому сословию, речь этой женщины звучала аристократично.

«А чего они ожидали? Они же солдаты».

«Да. Но мы-то нет», — отвечала женщина.

«Ну и что с того?»

«Ишь ты какая. Вот скажи, почему он не допускает браков? Ты-то ладно, у тебя двое любовников. А у меня вообще никого нет. Супружеское ложе одинаково нужно и мужчинам, и женщинам. Я мужа себе хочу!»

«Тссс». Ката встревоженно обернулась.

«Ты чего? — удивилась женщина. — Там никого нет».

Где-то гулко хлопнула дверь.

«Это, верно, он, — определила Ката. — Да еще и в плохом настроении. Он всегда так хлопает, когда не в духе».

Женщина, повернувшись к раковине, принялась старательно выжимать тряпку.

Ката пошла к двери, прямиком пройдя сквозь Найла. Тот при этом испытал определенное удовольствие. Вот ведь как. Несмотря на бесплотность и эфемерность, он все же мог ощущать человеческое жизненное поле.

Следом за Катой он прошел в столовую. Служанка была права: Тифон выглядел усталым и раздраженным. Скинув на кресло плащ, сам он рухнул на соседнее. Ката, опустившись к ногам господина, стала молча развязывать ему шнурки. Когда, сняв с Тифона башмаки, она начала массировать ступни, тот устало перевел на нее взгляд.

— Не обращай внимания, — сказал он вслух. — Принеси чего-нибудь выпить.

Девушка пошла обратно на кухню. Там она достала из шкафа графин золотистого вина и два бокала. В этот момент Найл, примерившись, шагнул сзади и слился с ее телом.

Ощущение было любопытное. Какой-то момент Найл чувствовал себя подобно дождинке, которая, капнув на сохнущую простыню, остается на ней какое-то время, прежде чем впитаться. Едва это произошло, по нему волной разлилось приятное эротичное тепло, вслед за чем он, в сущности, стал Катой, чьи ощущения и чувства заменили его собственные.

Так, вместе с ней, он проследовал из кухни в столовую, где девушка поставила поднос на столик перед Тифоном. Тот налил себе полный бокал и осушил его чуть ли не залпом. Найл с неожиданной остротой воспринимал его чувства: усталость, нетерпение, злость. Ката тихо стояла, ожидая дальнейших указаний. Найл, к этой поре уже отъединившийся от девушки, подумал было слиться с ней снова, но сдержался: если он чувствует ее присутствие, то же самое, вероятно, может делать и она.

«Не хотите ли поесть?» — спросила Ката.

«Нет, — бросил Тифон раздраженно. — Подожду Герека».

Ката вышла, и Найл следом вернулся на кухню. Он тоже решил дождаться Герека, надеясь выяснить, отчего у Тифона такое дурное настроение.

Пожилая женщина все так же стояла у раковины, только сейчас она чистила рыбу и укладывала ее на противень. Найл, постояв за спиной у женщины, сделал шаг и слился с ее телом.

Он тотчас ощутил то же приятное, чувственное тепло, что и у Каты, только гораздо сильнее выраженное. Тут он понял, отчего ей так хочется обзавестись мужем: ее всю будто током покалывало эротической энергией. Более того, она моментально осознала в себе Найла, почувствовала мужскую энергию, которую с желанием впитала.

Ублаженный — и малость раскаивающийся в своем вторжении — Найл поспешил от нее отрешиться. Но за время этого краткого контакта он уловил то, что его заинтриговало: несомненную враждебность к Магу. А потому Найл, подавив в себе виноватость, снова слился с телом этой женщины.

Последовало уже знакомое чувство полного отождествления, которое он испытал накануне с Умайей; то, что открывало полный доступ к ее памяти. Однако в случае с Умайей точно так же открывался и сам Найл, в то время как для этой женщины он оставался закрыт.

Ее звали Квинелла. Эта гувернантка пятидесяти четырех лет, как, собственно, и все женщины в городе, ежедневно принимала порцию снадобья, замедляющего процессы старения. Но это снадобье действовало лишь на тело; голова, а заодно и шея старели в обычном порядке.

Побочным эффектом лекарства было то, что оно стимулировало физическое желание, поэтому Квинелла своей чувственной активностью фактически не уступала молодой. А поскольку, как и у многих в ее возрасте, обзавестись любовником у нее не получалось, глухое отчаяние, нарастая, делалось непереносимым. Когда такое происходило — примерно раз в неделю, — она наведывалась к дереву калинды и обнимала его, давая хоть какой-то отток своей эротической энергии.

Так вот почему прижималась к калинде та группа женщин, когда Найл с Гереком проезжали мимо в повозке. А Герек почему-то соврал, что они надеются зачать — мол, суеверие.

Понятно и то, отчего Квинелла злится на карвасида. Когда разнеслась весть, что планируется мир с пауками (а в городе, где все общаются телепатией, такое становится известным в одночасье), от изумления и радости она была сама не своя. Еще бы: для нее, как и для всех других горожан, это означало наступление новой эры. Поэтому известие о том, что Найл с капитаном заключены в темницу, вызвало жуткую волну негодования, кладя конец в том числе и надеждам Квинеллы обзавестись мужем.

Шум голосов в доме дал понять, что прибыл Герек. Ката поместила на тележку еду, предусмотрительно поставила еще один графин с вином и повезла ужин в столовую.

Герек сидел напротив Тифона с пустым бокалом; он уже успел махнуть вина. Чувствовалось, что, как и Тифон, он утомлен и сердит. Робкую попытку Каты развязать ему шнурки он пресек строптивым жестом: дескать, иди гуляй.

Когда дверь за ней закрылась, Тифон с горечью произнес:

— Разумеется, он твердит, что все это моя вина.

Сила его чувства была так велика, что Найл невольно поморщился.

— Но при чем здесь ты?

— При том, говорит, что я объявил про договор о мире, не посовещавшись с ним.

Осушив бокал, Тифон мрачно уставился в пол.

— Но ведь публичные вердикты всегда оглашаешь именно ты! — рявкнул Герек.

— Я ему так и сказал. А он мне — уж не просчитанный ли это заранее заговор против власти?

И тут до Найла дошло: Маг, как ни странно, прав. Тифон сделал это заявление намеренно, чтобы подтолкнуть властителя к принятию решения.

— Бред какой-то, — фыркнул Герек.

— Вот тебе и бред. А теперь он лишь усугубляет положение. Причем сам не знает, как сладить со всеобщим недовольством. Упертый как не знаю кто.

Герек нервозно осмотрелся и, подойдя к двери, на всякий случай выглянул наружу. Вернувшись к креслу, тяжело промолвил:

— Ох как не хотелось бы, чтоб ты переселился в один из его казематов. — Он сел. — Расскажи, как все было.

Тифон с видимым усилием успокоился.

— Когда ты утром ушел, ко мне приходили Бальтигар с Васконом. Хотели, чтобы я испросил аудиенцию у карвасида. Я сказал, что это бесполезно: если он что-то решил, то его уже не разубедить. Тогда они спросили, не переговорить ли с карвасидом им самим — то есть Гражданским собранием в полном составе.

— Бог ты мой! — Герек невольно выпрямился.

— То-то и оно. Как объяснить им, что он никого не принимает по той причине, что ненавидит людей! Они-то думают, что он мудрый и добрый — но ведь я сам их в этом убедил, талдычил до посинения! И как же теперь разом обрушить на них правду!

— Но после той ночи они, должно быть, поняли, что его замкнуло.

— Понять-то поняли. Но Бальтигар — мэр, а Васкон возглавляет Собрание. Они считают, что вправе выражать свое мнение.

Герек с деланой патетикой всплеснул руками:

— Так что ты им сказал?

— Что изложу их позицию карвасиду. Так что отвязались они от меня, лишь когда мы уже поравнялись с калиндой, и отправились в ратушу. Я обещал, что позже туда подъеду и сообщу о его решении.

— И как ты подал все это хозяину?

— Ох-х. Сам догадайся. Ну, довел до него, что все жители страны желают мирного договора и, может, еще не совсем поздно.

— И каков был ответ?

Тифон невесело усмехнулся.

— С ним чуть припадок не сделался. Он тут же вызвал Джелко и велел вооружить гвардейцев жнецами.

— Что?! — Герек неподдельно ужаснулся.

— Да это так, игрушки, — сказал Тифон. — С настоящим бластером им не сравниться. Шкуру, конечно, опалят, но только и всего.

— Хвала небесам!

Тифон тягостно вздохнул.

— Будь они настоящими, карвасид уже давно напал бы на Корш.

Разговор с другом, похоже, несколько снял с Тифона напряжение, и он стал накладывать на тарелку еду.

— И что ты после сказал Бальтигеру и всей тамошней братии в ратуше? — не унимался с расспросами Герек.

— Ничего. Я там еще не был.

— Не был?

— А что толку? Опять врать-завираться, что мир будет заключен на той неделе или через месяц? Пускай сам мутит им рассудок, у него это лучше получается.

За тоном уязвленной невинности угадывалось главное: Тифон сыт своим хозяином по горло. Как и Квинелла, и тот уборщик нечистот. Всем им самодурство властителя приелось так, что дальше некуда; нужны перемены. То, что Тифон выражает эти крамольные мысли вслух, уже о многом говорит.

В этом, как видно, специфическая особенность города, где все связаны между собой телепатией: общественное мнение может меняться с небывалой быстротой.

Когда Ката принесла десерт, Найл решил, что услышал достаточно. Пора бы выяснить, что происходит в ратуше.

Пройдя в дверь, по лестничным ступеням он спустился на улицу. Центр города находился в полумиле отсюда. Добираться туда пешком желания не было — он же не призрак, чтобы мыкаться бестелесной своей сущностью по дороге.

А что если поднять руки и попробовать взлететь? Разумеется, ничего из этой затеи не вышло. Но лишь поначалу. Секунда-другая, и он уже стоял на рыночной площади.

Вот в чем, должно быть, суть выражения «с быстротой мысли».

На рынке, как он и ожидал, было многолюдно — но отсутствовала атмосфера праздничной толчеи, которая ощущалась здесь в прошлый раз. Теперь над площадью висело некое напряжение, словно люди ждали, что произойдет.

Проход по площади сопровождался крайне необычным ощущением. Проталкиваться через толпу было необязательно, поскольку Найл теперь запросто проходил сквозь людей. При этом, ступая в то или иное тело, он испытывал необычное — и на редкость разнохарактерное — электрическое покалывание.

Найл, например, с интересом подмечал четкое различие между мужчинами и женщинами. Женская энергия создавала приятное, притягательное тепло, подчас очень сильное; он даже оборачивался посмотреть, что же это за особу сейчас миновал. Эта энергия усваивалась словно пища, причем слегка подслащенная. Мужская энергия, напротив, казалась несколько суховатой и трудно усвояемой — иногда с оттенком горечи, как дым от горящих поленьев.

От него не укрылось, что каждый человек обладает своим, присущим лишь ему колоритом, составляющим суть его личности. Такое различие не передать словами — можно лишь сказать, что это невероятно богатый «букет» вкуса и запаха. Как же много мы теряем, составляя представление о человеке лишь по его внешнему облику.

Контакт был подчас минимальным — это когда Найл всего лишь «задевал» человека плечом. Но когда случалось войти в чужое тело полностью, весь «букет» его личности ощущался целиком. А если в нем еще и задержаться (иногда их пути на несколько шагов совпадали), то открывались и мысли, и переживания, и даже кое-что из жизни.

Оказывается, в головах сплошь и рядом вьются крамольные думы насчет карвасида.

В другое время Найл с удовольствием бы покочевал таким образом часок-другой среди горожан, полюбовался бы всласть отрадной картиной многоликой людской общности. Однако в данный момент его, как и всех прочих, полонило лихорадочное любопытство: что же сейчас происходит в ратуше и к каким решениям пришло Гражданское собрание?

Он узнал человека на ступенях ратуши: Васкон. Стоит и, взволнованно куда-то глядя, теребит ус. А рядом спутница мэра, с неизменно удивленным выражением округлых синих глаз.

— Может, послать к нему гонца? — спрашивала она, тоже волнуясь.

— Да посылали уже, — нервно отмахнулся Васкон. — Привратник говорит, его все еще нет дома.

— Что его, интересно, может до сих пор держать?

Они, видимо, говорили о Тифоне, но, чтобы в этом удостовериться, Найл шагнул в ее тело. Ощущение было приятным и для нее, и для него. Женщина страдала мигренью, но от его мужской энергии головная боль тут же прошла.

Узнал он и то, что звать ее Селена, ей тридцать девять лет и они с Васконом любовники. В здешнем свете это считалось, разумеется, совершенно нормальным. Ненормальным же было то, что они проводили вместе гораздо больше времени, чем допускалось законом, — им обоим грозил срок в рудниках либо публичная порка. Вот почему, похоже, их так прельщал мирный договор с пауками: они мечтали при первой же возможности уехать из этих мест и создать узы супружества.

Доступ к ее памяти давал и мгновенное знание местной истории, географии и общественного устройства Страны Призраков. Освоить все это в один миг было, понятно, невозможно; пришлось бы потратить целое утро. Но по крайней мере теперь Найл понимал многие треволнения и неудовлетворенность, царящую под якобы гладкой поверхностью этого изолированного общества.

Но и при этом он так и не получил ответа на вопрос, занимавший его едва не более других: почему все-таки Маг так упорно отстаивает запрет на брак?

Зная, что Тифона они дожидаются понапрасну, Найл подал женщине мысль о необходимости вернуться в здание. Не догадываясь о стороннем внушении, она коснулась руки Васкона и сказала:

— Пойдем, наверное, внутрь. Он обязательно вскоре появится.

Вдвоем они взошли по мраморной лестнице того крыла ратуши, где располагалось Гражданское собрание.

Зал был переполнен. На вошедших тут же обернулись. Чувствовалось, Собрание разочаровано, что с ними нет Тифона. Селена и Васкон заняли свои места на возвышении, где за покрытым зеленой скатертью столом уже сидели Бальтигер и еще дюжина мужчин и женщин. Занявшая место возле мэра Селена прошептала что-то ему на ухо. Тот, кивнув, встал и прокашлялся.

— К префекту был послан гонец. Но префекта нет дома.

Он сел, а члены Собрания начали меж собой шушукаться. В зале царили разброд и невнятица. Без направляющей руки Тифона никто не знал, чем заниматься дальше. Вместе с тем все чувствовали, что назревает, грядет какая-то перемена.

С места поднялся Васкон.

— У меня предложение. Насчет того, чтобы я и кто-нибудь еще из высших членов Собрания отправились в дом к Тифону и дожидались там, покуда он не возвратится. — Васкон без особой уверенности огляделся. — Ну а остальным, может быть, лучше пока разойтись по домам. Кто «за»?

Наступила тишина. Все понимали: если сейчас разойтись, то решающий, поворотный момент окажется упущен, и завтра все будет так, как было вчера и позавчера. И всегда.

Всё. Настал момент вмешаться.

— Я вот подумала… — раздался нерешительный женский голос.

Все обернулись. Напористой Селену назвать было нельзя, и мысли, пришедшие сейчас ей в голову, откровенно пугали. Но так как она не раз высказывалась на публике, то телепатическому велению встать повиновалась машинально. И вдруг оторопело поняла, что именно следует говорить.

— Есть ли в этом зале такие, кто спокойно уйдет? — Она оглядела лица сидящих, и ответ был очевиден. — Лично я — ни за что.

По рядам прошел одобрительный ропот. От такой поддержки голос Селены окреп.

— У нас есть определенные вопросы, которые Собрание хотело бы довести до сведения префекта — с тем, чтобы он их от нашего имени задал карвасиду. Прежде всего ему следует знать, что каждый житель Страны Призраков однозначно поддерживает идею о заключении мира с Коршем. Или кто-нибудь из присутствующих с этим не согласен? — Тишина в ответ. — Поскольку префект ввиду своего отсутствия не принимает наше послание, то почему бы нам не доставить его самим? Вы со мной, сограждане?

Любая аудитория разразилась бы сейчас громом аплодисментов, однако здешняя публика была вымуштрована в духе сдержанности. Тем не менее готовность, с какой все повскакали с мест, сама по себе была ответом.

Васкон встретился взглядом со своей пассией. Такой он не видел ее никогда. «Ты понимаешь, что творишь?» — вопрошали его растерянные, ошеломленные глаза.

Она же ничтоже сумняшеся отвечала:

«Теперь уже без разницы: обратного пути нет».

Знал Найл и то, о чем думает сейчас Васкон: марш на дворец — бессмысленная и опаснейшая затея. Все карты на руках у карвасида, а у них — ноль без палочки.

Тем не менее права Селена — настало время решительных действий. Пора показать Магу, что подданные с ним не согласны. В конце концов, всех не высечешь и не разошлешь по рудникам. Восстание вспыхнуло по велению если не разума и сердца, то хотя бы инстинкта.

Когда женщина сходила с платформы, зал расступился, пропуская ее и руководство Собрания к дверям. Следом за ними людская лавина по лестнице хлынула на улицу.

Зрелище магнитило. В отличие от пауков, коллективного сознания у горожан не было; их телепатические способности ограничивались прямым контактом. Тем не менее, когда народ из ратуши перетек на рыночную площадь, весть о происшедшем достигла толпы, которая, увеличиваясь на глазах, негласно избрала своими предводителями Селену и не очень-то довольного этим Васкона. Людей набралось уже с полтысячи, половина из них — женщины. Из мужчин многие были в военных мундирах, хотя и не при оружии.

На той стороне моста дорога к дворцу была заблокирована солдатами со жнецами. Дальше, на холме с калиндой, растянулась в цепь еще сотня гвардейцев.

Селена не колеблясь повела люд через мост. Было видно, что солдаты при виде надвигающейся толпы нервно переглядываются.

Примерно у середины моста Найл обратил внимание на дерево. Воздух вокруг калинды мерцал живыми переливами света, идущего волнами, как от солнца, что пронизывает своими лучами слои утреннего тумана. Ветви дерева окутывал мирный зеленоватый огонь. По непонятной причине вид этот наполнял странным чувством жизненности и счастья.

Перед строем солдат стоял начальник гвардии Джелко, бесстрастно взирая на толпу. Жнец у него висел стволом к земле. По бокам стояли те двое трехметровых верзил, распоряжавшихся транспортом на приеме у Мага. От солдат Джелко отличался ростом, квадратными плечами и командирской позой. Так как по его лицу мыслей прочитать было нельзя, Найл нашел нехитрый способ: подойдя сзади, внедриться к нему в тело.

«Букет» мужской энергии интенсивностью попросту ошеломлял — отчасти оттого, что гвардеец сейчас был особо сконцентрирован на нешуточной дилемме. Толпа, даром что мирная, тянулась аж с того берега и, хотя не была вооружена, источала спокойную решимость, не менее устрашающую, чем открытое неповиновение. Знание нрава пауков в чем-то подготовило Найла, но он все равно в очередной раз подивился самой степени того, насколько толпа похожа на единый живой организм.

Приятно удивляло то, что к протестующим Джелко не чувствует враждебности (может, оттого, что они с Селеной были любовниками). Видя, как женщина приближается во главе колонны, начальник гвардии лишний раз отметил, насколько все же она привлекательна — сейчас так и вовсе. А что, и вправду: красиво очерченный рот, распахнутые яркие глаза, пышные светлые волосы — не мэрша, а прямо-таки романтическая героиня.

В десятке шагов от Джелко она остановилась, а вместе с ней, словно по приказу, встала и толпа.

— Что происходит? — жестко спросил начальник гвардии.

— Гражданское собрание желает видеть карвасида, — ответила Селена.

— Вы согласовывали это с префектом?

— Нет. Мы думаем, что он во дворце.

— Его здесь нет, — качнул головой начальник гвардии. — Вот уже несколько часов как убыл.

Женщина пытливо посмотрела ему в глаза.

— В таком случае не могли бы вы послание ему передать?

— Какое именно?

— Собрание, с полного одобрения наших сограждан, желает ходатайствовать о том, чтобы идее мирного договора был дан активный ход.

— И что надо не мешкая направить посланника в Корш, — добавил мэр.

Внешне не выказав нерешительности, Джелко тем не менее растерялся. Надо бы приказать толпе разойтись, но в его ли это компетенции? Ведь делегацию возглавляет сам мэр. А тут еще и Найл усугубил растерянность, подсказав, что начальник гвардии лишь выполняет приказ. Хотя решающий аргумент неожиданно выложила Селена:

— Гражданское собрание берет на себя всю ответственность.

— Ладно, — снизошел Джелко — Послание я передам.

Он обернулся к одному из рыжих верзил.

— Капитан Заддин, оставляю вас старшим. Если кто-нибудь двинется дальше этой черты, охране открывать огонь.

Утвердив таким образом свою начальственность, он повернулся и зашагал вверх по холму.

Найл, все еще взиравший на мир его глазами, счел такую реакцию крайне неожиданной. Джелко отдавал себе отчет, что своим действием фактически нарушает субординацию, что в свою очередь попахивает экзекуцией и разжалованием. Ему бы скомандовать, чтобы толпа разошлась, а члены Собрания сами отправились на поиски Тифона.

Почему же он так поступил? Видимо, потому, что он, как и все в этой стране, втайне чаял дождаться если не падения карвасида, то хотя бы ослабления его власти.

Тем не менее еще сутки назад такая крамола и в голову не могла ему прийти.

И к этому причастен Найл. Сам факт, что он сказал Магу «нет», заставил жителей Страны Призраков осознать то, о чем они прежде и думать не смели: что жизнь без этого тирана, которого они наивно считали своим благодетелем, станет легче. Люди в самом деле хотели перемен.

В некотором смысле это было не вполне справедливо. Пусть Маг спесив и эгоистичен, но он и в самом деле пекся о подданных. Ведь это же непростая задача — обеспечить им занятость, да еще и досуг. В сравнении с рабами паучьего города здешний люд, считай, как сыр в масле катается. И не такой уж он жестокий — просто зарвавшийся себялюб, которому снесло крышу. Это власть сделала из него монстра. Кто знает, может, при сходных обстоятельствах Найл и сам уподобился бы Магу.

Джелко поравнялся с калиндой — дерево как дерево, если смотреть его глазами. Но стоило Найлу разобщиться с телом гвардейца, как калинда вновь подернулась зеленоватым огнем, который виделся ему с моста. И опять Найла охватило ощущение живительного счастья.

Но оно продлилось ровно столько, сколько ушло на осознание, что дерево неудержимо тянет его к себе. Найл впопыхах схватился за куст у дорожки, но рука прошла насквозь. Он ощутил свою полную беспомощность — как тогда, когда его щепкой несло по подземной реке. Чувствуя, что на всем ходу летит к дереву, Найл лишь вскинул к лицу руки, чтобы не расшибиться.

Столкновения не было; он даже ничего сообразить не успел. Дерево втянуло Найла в себя словно в крутящуюся воронку и невесомым листком запустило вверх. После этого в снопе брызжущей искрами энергии он был катапультирован в направлении дворца. Внизу бурым зигзагом мелькнула дорожка с идущим по ней Джелко. И вот он уже кубарем летит к макушке центральной башни — все это среди рева бушующей энергии, от которого закладывает уши.

Энергия внезапно обрела синеватый оттенок, а Найл ткнулся лицом в стеклянную стену. Сквозь стекло на него в упор смотрело лицо, вид которого повергал в ужас.

Он стоял в стеклянном цилиндре, идущем от пола до потолка; вокруг в непосредственной близости пузырями шли кверху сгустки темноты. Толстое, в палец, стекло было прозрачно как вода.

Вперившаяся личина принадлежала не Магу, как Найлу показалось в момент пронзительного ужаса, а какому-то здоровенному сгорбившемуся существу с желтыми глазами и сизогубым ртом, ощеренным в оскале. Существо явно различало Найла. У монстра не было носа, лишь две дыры, а челюсть по-звериному плоская и удлиненная. Кривыми иглами смотрелись желтые хищные клыки.

И тут до Найла дошло, где он видел чудище. Нет, не в реальности, а в ментальной картинке, переданной троллем. Это, видимо, и есть бока — демоническое создание, порабощенное волей Мага. А помещение это — его лаборатория, которую Найл уже мельком видел глазами ворона. К счастью, самого Мага нигде не наблюдалось.

Лицо боки напоминало обтянутый темной плотью череп. Тощее тело было под три метра ростом, так что монстр и сгорбясь смотрел на Найла сверху вниз. Он полусидел, упершись в пол костистыми лапищами; на пальцах были не ногти, а когти. Бедра и живот существа были туго, до впалости, обтянуты морщинистой кожей. Желтые глаза с черными зрачками смотрели вполне разумно, вот только с таким выражением, что ощущать перед собой преграду из стекла человеку было в радость. Ни дать ни взять голодный котище разглядывает мышь.

Найл на всякий случай осторожно попробовал стекло на прочность — ничего, держит. Что в его нынешнем состоянии вообще-то странно, ведь он в последние часы только то и делал, что проникал сквозь препятствия. А впрочем, ответ достаточно прост. Эта труба создана для удержания живой энергии, вибраций, проходящих через стены комнаты. Следовательно, состоять она должна из материала, непроницаемого для подобного рода эфемерности.

Найл решил испробовать метод, который до сих пор действовал надежно: воссоздать свой образ где-нибудь в другом месте. Закрыв глаза, он представил себя вновь в доме у Тифона — но, открыв, увидел все ту же стеклянную стену. Попробовал перенестись в каземат — тоже безуспешно. С недобрым предчувствием Найл попытался воссоздать землистый вкус воды, вообразив себя в пещере хамелеонов. Но и при этом осознал, что некое внутреннее напряжение не дает ему достичь необходимой релаксации. Что-то словно выталкивало его наружу.

Дальнейшие эксперименты оказались прерваны: открылась дверь, и на пороге появился Маг. Ну все — сейчас он посмотрит на стекло, и тогда… Но Маг лишь бросил взгляд на боку, оглядел комнату, однако ничего вроде бы не заметил. Он повернул к скамье, где стоял полированного дерева ларец, и открыл крышку. Что-то из него вынув, сел на скамью и склонился над этим предметом, который из-за его спины нельзя было разглядеть.

Тем временем бока убрался в дальний угол помещения и сел возле черного кресла, сложив лапищи на поднятых коленях. Он походил на невиданных размеров жука-богомола. С появлением Мага бока уже не проявлял злобности, однако то и дело сторожко поглядывал на Найла. А тот, в немом ужасе от мысли, что этот настороженный взгляд выдаст Магу его присутствие, предпочел намеренно расслабиться. Хотя какое там: одного лишь гула сердца достаточно, чтобы привлечь к себе внимание.

С минуты на минуту должен был явиться начальник гвардии. Вверх по холму до дворца примерно десять минут ходу. Подождав какое-то время, Найл начал оглядывать комнату в поисках любого пути к бегству. Синеватая энергия между тем тихонько клокотала, проносясь и пощипывая кожу своим жаром. Запах здесь напоминал морской воздух после грозы. Его природа не вызывала сомнения: точно такой же отчасти присутствовал в Квинелле, Селене, да и вообще во всех здешних женщинах, в чьи тела Найлу доводилось вживляться. Эта энергия была эротична и в концентрированном виде давала возвышенное блаженство, от которого, как ни странно, даже слегка мутило. Все хорошо в меру.

Так вот отчего женщины неизменно льнут к дереву калинды: оно смягчает дискомфорт. Теперь понятно, почему Маг под страхом наказания запрещает своим подданным браки. Их неутоленность повышает выделение лихорадочной сексуальной энергии, которой, словно водяной пылью, насыщен здешний воздух. Древо калинды фактически является уловителем энергии, передающим ее в дворцовую лабораторию.

В дверь осторожно постучали (Найл аж вздрогнул). Маг, недовольно цыкнув, сам пошел открывать. При этом взгляду Найла явился тот самый предмет. На скамье в углублении лежала стекловидная сфера, размером примерно как та драгоценная находка Найла. Этот предмет и поглощал внимание Мага.

Слышно было, как стражник у дверей чеканит:

— К вам начальник гвардии Джелко, о великий. Говорит, что срочно.

— Чего тебе? — сердито бросил Маг, обращаясь теперь уже к Джелко.

Гвардеец срывающимся от волнения голосом отвечал:

— Повелитель, вас о встрече просит Гражданское Собрание.

— Что-о? — Голос правителя сорвался на взвизг. — Да они что себе позволяют! Скажи, я не принимаю никого!

— Там несметное множество народа, о великий. Весь мост заняли.

Маг в два прыжка приблизился к окну. Когда он заговорил, голос был зловещим:

— Чего им надо?

— Видеть вас…

— Я это понял, болван! Зачем?

— Похоже, насчет мирного договора…

Нависла тишина. Ее колючим голосом прервал Маг:

— Вели своим людям открыть огонь.

— Э-э… уничтожить? Всех? — Джелко, похоже, был потрясен: он даже забыл добавить «о великий».

— Мне нет дела, сколько их поляжет! Глупцам нужно преподать урок.

Ментальный резонанс с Джелко все еще позволял считывать его мысли: первой погибнет Селена. Ясна стала и реакция гвардейца: в теперешнем своем запале он скорее прибьет карвасида.

Джелко со странным спокойствием произнес:

— А не лучше, если я просто прикажу им разойтись?

И вот тут-то стало понятно: Джелко действительно может выстрелить. Интересно, как отреагирует на подобное ослушание хозяин? Взъярится, наверное.

Маг, судя по всему, тоже что-то такое почувствовал. Обернувшись к боке, он каркнул непонятную команду. С совершенно непредставимой скоростью тот скакнул из своего угла гигантским кузнечиком и схватил Джелко за горло. Звучно хрустнула сломанная шея, а голова начальника стражи оказалась развернута на сто восемьдесят градусов. Уронив недвижное тело на пол, бока поворотился к хозяину.

В комнату хлынуло сияние, от которого Найл зажмурился. Когда он открыл глаза, Маг держал на отлете шар, а бока с видом побитой собаки пятился в свой угол, прикрыв лапищами очи.

Найл в полной растерянности чувствовал: Маг смотрит на него. Слепящее сияние сделало его видимым — он стоял, фосфорически светясь.

Маг, все так же держа перед собой шар, медленно подошел и остановился напротив. Найл хотел было шевельнуться, но не смог, словно разбитый параличом.

— Опять ты, — с медленным кивком произнес Маг. — А я-то думал, кто за всем этим стоит?

Найл чувствовал себя подобно мухе в пробирке, готовый к чему угодно.

А Маг между тем протянул перед собой шар, сияние которого становилось уже нестерпимым, но зажмуриться было нельзя из-за сковавшей неподвижности. В шаре происходили изменения, он чем-то напоминал крутящуюся планету. Вот он с ошеломительной быстротой словно вывернулся наизнанку и стал разрастаться.

Это был уже и не шар, а лицо самого Мага, занявшее целиком всю комнату, — громадное, словно у какой-нибудь статуи, вперившееся в Найла глазищами с сетью кровяных прожилок.

Найл понял, что находится теперь внутри шара и смотрит оттуда на Мага, который держит шар между ладонями, улыбаясь громадным ртом.

— Очень любезно с твоей стороны меня навестить. Мне не понадобилось самому являться к тебе. — Положив шар на скамью, Маг склонился сверху, отчего его лицо снова расплылось на всю комнату. — Оставь никчемное волнение. Мы будем с тобой друзьями и союзниками, разве не так?

Найл кивнул — против своей воли, как марионетка. И тут он понял, что в тисках Мага теперь находится не только его тело, но и мозг, и вообще все его существо.

Что удивительно, страха перед Магом он больше не испытывал. От громадного лица веяло добротой и доверительностью. Некий потаенный участок мозга дивился такому преображению, в то время как все остальное сознание закоснело и застыло, словно окаменев. Подавляющая его часть сделалась марионеткой Мага, не имея в своем распоряжении никакой воли. Такая подконтрольность вызывала бы ужас, если б только этот ужас можно было чувствовать.

— Кто научил тебя перемещать духовную сущность? — задал вопрос Маг.

«Симеон».

— Кто такой Симеон?

«Врач из города жуков-бомбардиров».

Маг по-хозяйски прощупывал его ум.

— Кто подсказал тебе, как пробраться в Страну Призраков?

«Тролли».

На мгновение крохотный свободный очажок сознания встрепенулся, что сейчас заставят выдать троллей. Но железная хватка Мага сама по себе мешала ощутить страх от этого невольного предательства.

Пока их умы пребывали в контакте, Найл тоже ловил мысли и чувства Мага — по большей части удовлетворение от того, что противник так легко дался в руки и что ум его гибок и податлив. Как и из непринужденного Тифона, из него можно будет вышколить хорошего слугу.

Эта перспектива, в сущности, и не тревожила. Найл сейчас находился во власти бесконечно более могучего и, что самое главное, вполне благодетельного хозяина, который со временем, может быть, сделается ему и другом. А противиться этому глупо и неосмотрительно.

— Еще вопрос, — продолжал Маг. — Ты действительно избранник богини?

«Да».

Собственно, отвечать словами и не требовалось; главное — оформить ответ в подсознании, где его мог ухватить карвасид. Найл ограничился кивком.

— Невероятно!

Судя по всему, это вызвало у Мага глубочайший интерес, и он был не прочь углубиться в тему. Но в данную минуту у него было занятие поважнее — усмирение бунта. Нежданное благодушие настраивало Мага на то, чтобы кара была суровой, но справедливой. Ведь он же, как-никак, благодетельный отец своего народа. Однако никто не давал этим недоумкам права дерзить своему господину, так что внушение будет жестким.

Маг обернулся к Найлу и чуть ли не ласково сказал:

— Побудь здесь, мне надо кое-что уладить.

Он поднял шар, который тут же озарил комнату светом. Найл опять очутился в стеклянной колонне, а Маг опустил шар в карман и вышел из помещения.

От лежащего на полу Джелко тянулся ручеек крови. Вскоре в комнату нагрянули двое охранников и поглядели на труп с нескрываемым отвращением. Схватив его за руки и за ноги, с брезгливой поспешностью выволокли вон. На боку охранники не обратили никакого внимания (похоже, вообще не увидели).

Оставшись в одиночестве, Найл почувствовал себя до странности умиротворенно, чтобы не сказать благодушно. Еще бы: с Магом они помирились, так что беспокоиться теперь не о чем. Вайг будет исцелен, мирный договор подписан, а он вернется и продолжит править городом пауков при активном содействии и совете своего друга, великого Мага. Вот ведь как славно все сложилось.

Прошло минут десять: настенные часы показывали девять двадцать. Жаль, что он вынужден сейчас здесь сидеть — посмотреть бы в окно на происходящее.

Согбенный в своем углу бока не спускал с него глаз. Чего он так смотрит, ведь узник и не помышляет о побеге. Найл глянул в его желтые очи и опять отметил их разумность.

Ни о чем особо не думая, он прозондировал ум существа и подивился тому, что оно испытывает к пленнику жалость. Что уж такого жалостного в его, Найла, положении? Ведь Маг только что избавил его от страхов и треволнений, дав почувствовать себя свободным.

Но тогда почему он по-прежнему в плену?

Найл, видимо, находился в состоянии под стать гипнозу и по меньшей мере семь минут потерял зря: он их тупо просидел вместо того, чтобы обдумывать вариант побега.

Кстати, можно опробовать еще один метод.

Закрыв глаза, Найл воссоздал образ младшего из тролльчат. Вначале что-то мешало, но при более сильной фокусировке это сработало, дав безошибочное ощущение контакта с живым существом. Ребенок, судя по всему, спал сейчас у себя в кроватке.

То, что он спит, не сказывалось на эффективности психической сцепки: мальчик служил лишь передаточным звеном. Используя его в качестве фокуса, Найл разделил поток внимания и достиг таким образом шара. И вот он уже в пещере троллей, перед лежащей на паллене кристальной сферой.

Словно уловив его присутствие, шар ожил трепетной искрой, переросшей в зеленоватое мерцание. К шару удивленно обернулся стоявший в отдалении тролль.

Обмен сигналами происходил мгновенно; очевидно, такое понимание бывает у близко знающих друг друга людей. Шар отзывался на ментальные вибрации Найла, давая уму проникать в паутину сознавания, как бы возжигая светом некие силовые векторы. Облегчение было поистине неимоверным. Найл ускользнул не только из своего стеклянного узилища, но и из обыденного сознания, ступив в мир объективной реальности.

Тролль спросил его на языке прямой образности:

«Опять вернулся? Что у вас там?»

«Маг готов приказать солдатам палить по толпе».

«Это на него похоже», — сухо заметил тролль.

«Что я в силах сделать?»

«Кристалл у него с собой?»

«Да».

«Тогда используй свой, чтобы нейтрализовать шар Мага. Это его отвлечет».

«Как?»

«Спроси у шара».

Найл, потянувшись, снял кристалл с паллена; сердце зашлось в тот момент, когда его собственная энергия слилась с энергией шара. Сев на край ступеньки возле кресла, какое-то время он осваивался с новым ощущением. Казалось, он ушел в такую глубь релаксации и поглощенности, что того и гляди канет в них вовсе. Едва Найл наконец сфокусировался на вопросе о нейтрализации одного шара другим, пришел ответ, казавшийся самоочевидным: надо лишь свести воедино вибрационный радиус обоих кристаллов и дать энергии более сильного из них перетечь в более слабый.

«А ты уверен, что шар карвасида уступает моему по силе?»

«Более чем».

«Но как мне их друг с другом свести?»

«Возьми его с собой, — указал тролль на шар Найла. Видя, что тот все еще сомневается, он терпеливо добавил: — Смотри».

Он поместил на паллен свой собственный шар, тут же зардевшийся розоватым свечением. Затем положил руки на паллен примерно в метре под шаром, медленно повел их вверх. Когда ладони достигли шара, розоватое свечение пролилось на них подобно жидкости. Слегка разведя, тролль медленно поднял ладони. Свет так и остался у него в руках, а сам шар потускнел как погасший фонарь. Тролль демонстративно протянул руки в сторону Найла. Между ними красной планеткой багровела сфера.

«У кристалла есть энергетическое тело, точно так же как у тебя. А ну, сделай как я».

При этом он вознес руки над палленом и опустил их по обе стороны шара. Тот опять ровно светился розовым.

Тролль, сняв, бережно завернул его на полу в черную ткань. Теперь свою немеркнущую драгоценность поместил на паллен Найл. Он старался в точности имитировать движения тролля — и как ложатся на паллен руки, и как затем ладони аккуратно скользят кверху. Он и на некотором расстоянии чувствовал вкрадчивое живое тепло кристалла. Когда он поднял руки на максимальную для своего роста высоту, сфера света продолжала трепетать меж ладоней, в то время как сам шар потускнел. Найл невольно улыбнулся, словно чувствуя у себя в ладонях какую-нибудь мягкую пушистую животинку. Руки теперь высвечивались до самых плеч.

Закрыв глаза, он успел услышать напутствие тролля:

«Удачи тебе».

Открыв их вновь, в сотне метров Найл увидел калинду. Похоже, он подоспел как раз вовремя. Маг уже миновал дерево и спускался к мосту. Мысли карвасида читались легко. Им владело приятное предвкушение наказания, которое он сейчас ниспошлет на глупые головы нерадивых своих чад, дерзнувших усомниться во всемогуществе повелителя.

Сердце тревожно екнуло: Найлу показалось, что энергетический шар куда-то запропал, хотя ладони по-прежнему ощущали контакт. Но стоило сосредоточиться на пространстве между ладонями, как сфера света вновь проявилась в поле зрения. Интуитивно он догадывался, что это некая проекция шара, находящегося в пещере троллей. И вообще, можно сказать, в каком-то смысле этот шар существует везде, где только простирается его паутина.

Сконцентрировавшись на нем, Найл какую-то часть его энергии препроводил в свое тело. Затем прикрыл глаза и представил себя на мосту; секунда, и он уже действительно там.

Мэр и его героическая спутница по-прежнему топтались на том же месте, где Найл их оставил с полчаса назад, когда Джелко отправился с посланием во дворец.

Толпа в полном безмолвии взирала на приближающуюся фигуру карвасида. Все уже уловили, что ничего приятного аудиенция не сулит, и втайне сожалели, что вообще все это затеяли.

Маг остановился и, обведя первые ряды пристальным взглядом, с леденящей вежливостью спросил:

— Кто хотел меня видеть?

В ответ — лишь молчание и потупившиеся взоры. Хотя Маг и казался спокойным, все понимали, что любое произнесенное слово вызовет вспышку испепеляющего гнева.

— Ты? — Взгляд Мага остановился на Селене.

Похоже, от страха женщина лишилась дара речи. Найл, инстинктивно почувствовав, что бедняге уготована участь первой жертвы, решил вмешаться. Коснувшись рукой шара, набрал из него энергии и направил ее на Мага, все равно что швырнув камень. Этим он надеялся как-то сбить карвасида с опасного курса.

Ответ последовал незамедлительно. Маг, обернувшись, хлестнул с разящей яростью разозленной змеи. Физическое тело Найла от такого удара мгновенно бы обуглилось, но тонкое тело лишь немо содрогнулось, прежде чем кристалл поглотил удар. Но и этого отклоненного удара оказалось достаточно, чтобы чувства поплыли, словно отторгнутые.

Когда зрение прояснилось, Найл с изумлением увидел, что карвасид лежит на земле, а над ним склонились те рыжие верзилы. То, что прежде казалось непомерно высоким лбом, отвалилось и лежало рядом. Он что, мертв? Если да, то почему не видно крови? Сделав шаг прямо сквозь детину-охранника, Найл увидел, что ямы глаз на мертвенно-бледном лице Мага открыты. А на земле лежит не верхняя часть головы, а что-то вроде стилизованного под череп чепца. У самого же Мага голова была обычных размеров, с ежиком седых волос. В общем, массивный череп оказался подделкой.

Толпа была откровенно ошарашена. На ее глазах карвасид, нелепо подскочив, упал будто сраженный. Как и Найл, люди втайне надеялись, что он испустил дух. Более того, узнай они сейчас, что Маг все-таки жив, по толпе шквалом пронесется паника, причина которой — слепая боязнь возмездия. А от перепуганного сборища всего можно ожидать.

Найл действовал быстро. Не теряя времени, он вживился в мозг Селены и внушил взять на себя руководство. Та протиснулась сквозь дрогнувший ряд уставленных на толпу жнецов и не терпящим пререканий тоном (как-никак мэрша) сказала:

— Карвасид болен. Отнесите его во дворец.

Двое утративших уверенность громил подняли своего повелителя под руки. С полминуты его ноги бессильно висели над землей, как у тряпичной куклы. Двое других охранников, подоспев, подхватили Мага за ноги, а еще двое подставили плечи под его туловище. Вся эта шестерка головой вперед понесла карвасида вверх по холму. Найл какое-то время шагал рядом, пока не убедился, что Маг все еще жив, хотя и порядком оглушен.

Инициативу перехватил мэр Бальтигар, телепатически передав толпе: «Прошу всех разойтись по домам». Видя, что сборище рассасывается, Найл испытал облегчение — чего доброго, Маг оклемается настолько, что прикажет солдатам открыть огонь.

Сокрушительной силы удар тоже не прошел для Найла бесследно, оставив ощущение легкой контуженности — хотя, к счастью, без головокружения (вероятно, по причине его бесплотности). Он все еще не понимал, что же именно произошло и отчего вдруг Маг рухнул как подкошенный.

Найл достал из кармана туники шар, заметив повышенную чувствительность пальцев, как при ожоге. Кристалл был не тяжелей комка ваты, но едва Найл уместил его меж ладоней, он обрел прочность и обдал пальцы приятной прохладой, успокаивая обожженную кожу. Стоило внутренне собраться, как дезориентация прошла, сменившись притоком энергии. Исчезла и боль в кончиках пальцев.

Войдя в мир кристалла, Найл в полной мере распознал нанесенный урон. Решетка векторов оказалась прорвана ударом мгновенной силы, на воздействие которой она не была рассчитана. Это чем-то напоминало тенета мелкого паучка, порушенные камнем, пущенным детской рукой.

И тут Найл с внезапной ясностью осознал, что произошло с Магом. Как и Найл, он умел извлекать из кристалла энергию и запускать ее подобно острию молнии. Ум цепенел при мысли, что могло произойти, не окажись у Найла шара. Та сила распылила бы его как сухой листок в кострище.

Но так как рука Найла лежала на его собственном кристалле, сила оказалась вмиг поглощена, словно молниеотводом. И она же увела за собой энергию из карвасидова шара — так мощный ток уходит по возникшему каналу. Это лишило Мага энергии, и он упал без сознания.

Контакт с кристаллом разом успокаивал и освежал. Вернувшись мыслями в настоящее, Найл обнаружил, что стоит один. Мост обезлюдел. Унылый кортеж носильщиков успел скрыться на холме; у моста остались лишь двое часовых.

Тронулся ко дворцу и Найл. Почувствовав на подходе к калинде, как та понемногу притягивает к себе, Найл лишь улыбнулся: не хватало еще снова угодить в стеклянный цилиндр. Закрыв глаза, он представил внутренний дворцовый двор, где и оказался в тот же миг.

Здесь было необычно пусто и тихо. Ведущая в башню Мага дверь, кованная медью заклепок, была открыта. Его что, уже успели внести? Нет — вон он, ковыляет по сводчатой галерее, что сообщается с внешними дворами и подъемным мостом. Маг двигался медленно, но рыжие громилы по бокам его уже не поддерживали. Капюшон был откинут, а накладной череп водружен на место (вот уж точно, человек семи пядей во лбу).

За какой-то час лицо карвасида заметно осунулось и пожухло, кожа посерела. Впору бы пожалеть бедолагу. В этот момент карвасид, случайно запнувшись о неровность прогулочной дорожки, обернулся к охранникам и прошипел:

— Устранить сейчас же!

Желчности в нем, как видно, не убавилось.

Охранникам было велено дожидаться снаружи, и путь по лестнице Маг стал одолевать в одиночку. Найл следовал за ним все пять лестничных маршей. Приходилось держать дистанцию; выдавать свое присутствие — ну уж дудки. Бока может наброситься лишь по команде хозяина, так что пока Маг не догадывается о присутствии Найла, он в относительной безопасности.

Как ни странно, по мере подъема Маг постепенно оправлялся, а на пятом этаже и вовсе зашагал почти нормально. Охранники по-прежнему истуканами стояли в коридоре, один из них поспешно открыл перед своим господином дверь. Маг, прихрамывая, без задержки прошел мимо и изнеможенно рухнул в кресло. На минуту черты его заострились, землистая кожа обвисла — уж не при смерти ли? Оказалось, что нет.

— Стой, — проскрипел он в спину собиравшемуся выйти охраннику. — Капитана Заддина ко мне.

Через минуту-другую рыжий верзила уже входил, пригибаясь, в дверь, с тайным опасением, не проштрафился ли.

— Ты знаешь имена тех, кто стоял впереди толпы? — осведомился Маг.

Стоя навытяжку, капитан отчеканил:

— Это все члены Гражданского собрания, о повелитель!

— Арестовать, всех. Доставишь сюда — и по казематам.

У Найла похолодело сердце. Все надежды на мир или хотя бы на примирение — плод фантазий. Маг все так же полон злобы.

Как только охранник ушел, он закрыл глаза и обессиленно привалился головой к спинке кресла. Обвислая морщинистая кожа безжизненно посерела, тяжелые веки — как из оплывшей резины. Долгое время он молчал, неподвижно глядя перед собой.

Найл впервые различил двух почти прозрачных троглов, зыбко колышущихся вблизи громоздкого черного секретера (движения странно бессмысленные, под стать трепетанью мотыльков вокруг свечи). Бока, все так же горбясь в своем углу у окна, не спускал с них глаз. Маг троглов не видел.

Спустя примерно четверть часа Маг встряхнулся и, уперевшись в подлокотники кресла, кое-как встал. Доковыляв до секретера, он выдвинул ящик и взял ключ, после чего неверным движением отпер какую-то дверцу. Изнутри она была покрыта чем-то вроде инея. Двое троглов подпорхнули ближе, словно стремясь втиснуться внутрь.

С верхней полки Маг снял круглую склянку с синеватой жидкостью — судя по всему, герметичную. Не без труда отстегнул металлическую застежку крышечки. Из склянки пошел синеватый пар, к которому не замедлили подлезть троглы. Едва это сделав, они тут же стали более заметными: проглянули руки-ноги. Комнату наполнил озоновый запах жидкости — что это, живая вода из сказки?

Маг между тем налил самую малость в мензурку и, поднеся ко рту, пригубил. Вот это да: несколько секунд, и землистости на щеках как не бывало; морщины исчезли, а кожа вновь гладко обтягивала лицо. Минута-другая, и на щеках проглянул румянец, а глаза лихорадочно зажглись. В общем, помолодел лет на двадцать.

Допив содержимое мензурки, Маг энергичным движением здорового возвратил ее в секретер.

До Найла разом дошло, для чего карвасиду вообще и эта лаборатория, и стеклянный цилиндр. Магом движет безумная жажда прознать секрет, над которым бились философы еще со времен Корнелия Агриппы: как получить эликсир жизни. Даже троглы, вон, вдохнув пары, сделались малость живей.

Заперев секретер, Маг, движения которого были теперь точны и напористы, вынул из кармана кристальный шар и, поднеся к глазам, вгляделся, удерживая его на кончиках пальцев. Шар засветился, хотя и не так ярко, как прежде. Света хватало лишь на комнату; никакого сравнения с тем слепящим сиянием, от которого испуганно попятился бока.

Найл озабоченно глянул на себя. Все в порядке: он по-прежнему невидим. Сила шара, судя по всему, изрядно истощилась.

Маг подошел к стеклянному цилиндру и поднес к нему шар. Судя по выражению лица, исчезновение пленника его явно озадачило. В то же время мысли Мага читались так легко, будто он говорил вслух.

«Здесь кто-то есть в комнате?» — спросил он боку.

У Найла захолонуло сердце.

«Да», — отозвался бока, не поднимая глаз.

«Кто?»

«Нежить», — ответил бока странным голосом, напоминающим призрачный шелест ветра.

«Где?»

Бока указал на троглов, по-прежнему льнущих к секретеру.

Маг вытянул перед собой шар и очевидным усилием воли возжег его. До прежнего сияния ему было далеко, тем не менее света хватило, чтобы сдуть с места навязчивую пару; в общем, своего Маг добился и троглы исчезли. А шар почти тут же погас.

Маг какое-то время вертел шар в ладонях; судя по брюзгливому выражению, до него дошла вся степень потери. Снова вдруг осунувшись, он возвратился к креслу.

«Ты должен сделать мне еще такой же», — сказал он боке.

Тот упорно молчал.

«Ты меня слышишь?» — повысил голос Маг.

«Слышу», — не поднимая глаз, ответил бока; в голосе его звучала плохо скрытая ненависть.

Взгляд Мага привлекло темное пятно на полу — то место, где пролилась кровь Джелко. Он послал резкий телепатический сигнал — что-то вроде гневливого окрика, — и в дверях тут же возник охранник.

— Это еще что! — Маг кивнул на пятно. — Сейчас же убрать грязь.

Охранник отсалютовал и через некоторое время появился с ведром и шваброй. Найл не без ехидцы наблюдал, как тот усердно надраивает пол, бурое пятно на котором становится лишь ярче. В конце концов бедняга выскочил и возвратился уже со скребком, но и на этот раз его усилия ни к чему не привели.

Наконец Маг устало произнес:

— Пшел вон, болван. Ты что, не знаешь: кровь надо смывать, пока она не высохла?

Не веря, что отделался так легко, охранник подхватил свой инвентарь.

— Когда доставят смутьянов, мэра с мэршей — ко мне, — скомандовал карвасид.

Охранник отдал бы честь, но обе руки были заняты. Поэтому он лишь поспешно кивнул и убрался.

Мысли сидящего в кресле Мага читались вполне отчетливо. Чувствовалось сердитое недоумение: куда же девался пленник? Чертова толпа смутьянов; надо же, отвлекла в самый важный момент. Помыслы о жестокой мести наполняли помещение тяжелыми удушливыми волнами насилия, как на скотобойне.

Этот садистский уклон был для Найла внове. Помнится, в городе пауков он поначалу считал, что восьмилапым нравится жестокость. Лишь потом выяснилось, что это не более чем обычная для хищников удовлетворенность от поимки добычи. У Мага же эта убийственная тошнотная склонность переходила все пределы. Он упивался безудержной властью, покуда она не превратила его в чудовище.

Маниакально утоляя свои прихоти, он дал себя обуять убеждению, что верховенство его воли — это закон природы. Найл изумленно понял: карвасид и впрямь утратил всякую связь с реальностью, а вместе с тем и рассудок.

Отчего-то вздрогнув, Маг покосился на окно. Спустя секунду какие-то сухие хлопки уловил и Найл (как видно, у Мага слух поострей). Никогда прежде не слышавший ружейной пальбы, Найл слегка растерялся: кто это так лихо — да еще и с такой частотой — прокалывает пузыри?

Вслед за Магом он подлетел к окну. С центральной башни вид на мост частично загораживало дерево калинды, но холм было видно неплохо. Там, внизу, по мосту текла толпа, а солдаты стреляли из ружей в воздух.

Телепатический вопль был таким, что Найл невольно поморщился. В комнату вбежали оба охранника.

— Что это?! — Карвасид трясущейся рукой указывал в окно.

Те наверняка понятия не имели о происходящем. Один из них поспешил к окну. Оторопев от увиденного, он лишь тупо пожал плечами. Второй охранник, встав на цыпочки, выглянул у него из-за спины.

— Ну?!

— Н-не могу знать, повелитель, — пролепетал он.

Можно поспорить: действуй сейчас у карвасида шар, обоих стражей не было бы уже в живых.

— Капитана Заддина, живо! — Голосу Мага сорвался.

Когда охранники скрылись, Маг снова рухнул в кресло, уставясь перед собой пустым, угасшим взором. То, о чем он думает, читалось по лицу: власть уходит из рук и, что гораздо хуже, ему сейчас непосредственно грозит физическая опасность. Что странно, победного торжества над поверженным врагом не ощущалось. Более того, где-то внутри жило сожаление, что он, Найл, явился причиной чужой беды. Однако любопытство взяло свое. Как поступит этот человек, видя, что все из рук вон и ему, неровен час, самому предстоит заточение в одном из здешних казематов?

Что интересно, вновь объявившиеся троглы уже не слонялись бесцельно. Они смотрели на Мага, словно чего-то выжидая.

В коридоре послышались торопливые шаги; в дверь постучали.

— Да! — сердито крикнул Маг.

В комнату с виноватым видом вошел рыжий громила (что-то в его поведении было не то).

— Прости, повелитель: только что вернулся.

— Что вообще происходит?! — со всегдашней вспыльчивостью воскликнул карвасид. — Что все это значит?

— Мы их пробовали арестовать, повелитель. Но они оказали сопротивление. Был убит один нижний чин…

— Наш или их?

— Их. Ну и пошло-поехало. Там сейчас такое поднялось…

— Сколько с тобой было человек?

— Два десятка.

— Вы открыли огонь?

Заддин в смущении отвел глаза.

— Ну?!

— Мои люди… приняли сторону бунтовщиков, повелитель.

Найл понял, что именно с Заддином не то. Несмотря на почтение и даже некоторое раболепство, донести до хозяина дурную весть было ему в удовольствие.

Вместо того чтобы дать волю исступленному гневу, Маг с нарочитой невозмутимостью спросил:

— Чего они хотят?

Чуя в этом спокойствии опасность, громила с подчеркнутой почтительностью ответил:

— Освободить тех двоих посланников из Корша.

Маг подошел к окну. Ружейная пальба стала заметно ближе.

— Сколько же, по-твоему, осталось на нашей стороне?

— Не могу знать, повелитель.

— Может, только мы с тобой? — усмехнулся карвасид.

— Не могу знать, — повторил Заддин, избегая подвоха.

— Не можешь, значит? Что ж, тогда я дам тебе шанс доказать свою верность. Я про того паренька из Корша. Сейчас ты пойдешь в каземат и прикончишь его.

Быть может, он сказал это лишь для того, чтобы проверить своего служаку на прочность. А тому бы сейчас отсалютовать да убраться поскорей.

Однако гвардеец, не поняв опасности, с ошарашенной искренностью произнес:

— Но стоит ли, повелитель? Там весь народ поднялся, чтобы его спасти, а…

— А когда прорвется, обнаружит его мертвым. И что дальше?

— Слушаюсь, повелитель. Если вы того желаете…

— Я желаю преданности, дубина! — рявкнул карвасид.

Найл, внутренне напрягшись, понял, что сейчас произойдет. Шар в руках Мага полыхнул слепящим сполохом. Но ударившего жгута энергии оказалось недостаточно, чтобы сразить Заддина наповал. Громила ощерился от боли; одежда на нем воспламенилась. От его вопля заложило уши.

В ту же секунду Найл направил на руку Мага энергию своего шара. Погасший карвасидов кристалл мячиком покатился по полу. Сам Маг ошеломленно уставился на залившее комнату сияние, но еще больше он изумился, увидев перед собой Найла. Что-то мелькнуло неуловимой тенью — бока. Метнувшись из своего угла, он вцепился Магу в шею — ни дать ни взять громадный кузнечик поймал насекомое поменьше. Как недавно беднягу Джелко, он одной лапищей схватил карвасида за горло, а другой развернул ему голову. Короткий звучный хруст, и зубы боки оскалились в демонической улыбке.

Дальше лучше не глядеть. Перешагнув через недвижного Заддина в тлеющей одежде, Найл прошел сквозь дверь, к которой припали ушами оба охранника. Тьфу ты: совсем забыл, что перемещаться можно с помощью мысли. Он представил свой каземат.

Когда Умайя отперла дверь, Найл сидел на краю койки. Его бил озноб: пока путешествовало сознание, с тела сползло одеяло. Он как раз пытался концентрацией поднять свою температуру, когда на лестнице послышалась поступь множества ног.

Первыми в камеру вошли Селена с Васконом. Следом за ними появился мэр Бальтигар, а дальше, на лестнице, толпилось считай что все Собрание.

Рядом с Умайей стоял ее отец, на лице у него читалось: «Прознает карвасид — он вам задаст».

Найл зачарованно ощутил у себя на губах теплый поцелуй Селены.

Васко, приобняв его за плечи, воскликнул:

— Гром и молния, да он совсем застыл!

— Как вы тут? — не зная что и сказать, спросил Бальтигар, сердечно тряся Найлу кисть обеими руками.

— Да ничего, спасибо. Прохладно только.

— А по городу прошла молва, что вас, страшно сказать, нет в живых!

Васкон уже отдавал распоряжения:

— Срочно принесите что-нибудь теплое! И еду какую-нибудь!

— Прежде всего я должен увидеть своего товарища, паука, — сказал Найл.

— Ах да, капитан Маканда, — спохватился Васкон. — Немедленно ведите нас к нему, — велел он Умайе.

Она тревожно оглянулась на отца, которого, казалось, сейчас хватит удар.

— А карвасид в курсе?

— Карвасид мертв, — произнес Найл.

Его слова услышали в коридоре, и вот уже по всей лестнице многоголосо разносится: «Карвасид мертв!», «Карвасид умер!»

К явному ужасу тюремщика, толпа не скрывала своего ликования.

— Отец, — негромко спросила девушка, — карвасид и вправду скончался?

Тот какое-то время отрешенно смотрел перед собой. И тут лицо у него побелело.

— Папа, ну ответь же! — вполголоса домогалась дочь.

Впрочем, ответом был сам потрясенный вид тюремщика.

Да, конечно. У карвасида с его тюремным ключником несомненно существовала прямая связь.

Перед тем как пойти вместе с Найлом по длинному коридору, мэр велел никому их не сопровождать: для толпы проход чересчур узок. Камера капитана, тесная и темная, была в самом конце.

Капитан уже дожидался. В эдаком карцере спина у него была прижата к потолку, а ноги согнуты под животом. Вместе с тем он уже улавливал витающее в воздухе волнение.

При виде верного товарища по странствию Найл ощутил такой прилив душевного тепла, что вот взял бы и обнял — жаль только, что паука никак нельзя заключить в объятия. Капитан, ощутив столь нежное к себе отношение, тоже растрогался и одновременно смутился: пауки непривычны к выражению подобных эмоций.

Их появление во внутреннем дворе было встречено шумным ликованием толпы — похоже, самым громким, какое когда-либо раздавалось в Стране Призраков. С дворцовых крыш взлетели всполошенные птицы. Найл отыскал глазами окно Мага (в нем горел свет), радостно подумав при этом: уж теперь-то горожане могут шуметь открыто, вволю.

Мэр с Селеной в сопровождении Найла и капитана спустились по холму и двинулись по мосту. Видно было, что восьмилапый друг, радуясь возможности поразмяться, вместе с тем смущен: он-то сам едва ли заслужил столь бурное приветствие.

— Кто-нибудь видел Тифона? — спросил Найл у Бальтигара.

Мэр покачал головой.

— Ему сейчас, наверное, стыдно показаться на люди.

— Но почему? К карвасиду он относился так же, как и все вы.

— Разве? — возвел брови Бальтигар.

Он-то, видимо, полагал, что префект будет оплакивать свержение своего хозяина.

— Я в этом абсолютно уверен. Он мне сам об этом говорил.

— В таком случае надо послать к нему кого-нибудь с приглашением на торжественный ужин.

Обернувшись к Селене, мэр стал с жаром передавать ей новости, хотя та из-за шума вряд ли толком его слышала.

Когда подходили к ратуше, воздух над ней уже с шипением чертили ракеты. Сам Найл видел фейерверк лишь однажды — когда у Доггинза взорвался весь запас пиротехники. Эти ракеты взлетали без взрывов и хлопков (здесь в городе, похоже, иначе и быть не могло); тем не менее все эти красные, зеленые, синие и желтые росчерки, фонтаны, хвосты и зигзаги наглядно свидетельствовали о праздничном настроении, охватившем решительно всех.

На подходе к банкетному залу Найл вспомнил такое, отчего впору окаменеть. Как же теперь Вайг? Ведь Маг-то умер? Или его роковой секрет знает Тифон? Следующие пять минут он лихорадочно подсчитывал, сколько дней назад брат порезался о злосчастный топор. Получается, впереди еще восемнадцать дней. Наверное, еще можно что-то предпринять, а потому незачем портить настроение себе и другим. В конце концов, праздник-то какой.

Банкетный зал был рассчитан на сотню человек. Найл чувствовал неловкость оттого, что простой народ сюда не допущен, а веселится за окнами на улице.

— Ничего, — успокоила его Селена — Они тоже гуляют от души. Все так радуются свободе, что до нас им сейчас и дела нет. — И она подняла бокал с золотистым вином. — Друзья! Я предлагаю тост за нашу свободу!

Примерно через полчаса, после того как подали первую перемену блюд, восторженные возгласы грянули с новой силой, и в зал вошел Тифон, а за ним Герек. Найл такого даже не ожидал, полагая, что их будут встречать с некоторой сдержанностью. Но похоже, сказанное Найлом уже разнеслось из уст в уста, а потому префект со своим помощником были приняты как герои.

Найла с Селеной попросили слегка сместиться, и между ними поставили еще два стула.

Севший рядом с Найлом Тифон сказал:

— Ну что ж, похоже, твой приход ознаменовался у нас революцией.

— Дело, пожалуй, не во мне, — улыбнулся Найл. — Ведь это ты все начал, возвестив мирный договор.

— Я лишь огласил то, что мне было велено, — заскромничал Тифон.

— Ой ли? А мне кажется, наоборот, что не велено.

Тифон лишь добродушно хмыкнул, поднимая наполненный лакеем бокал.

Герек, перегнувшись за спиной своего коллеги, сказал:

— Кстати, впредь не разбрасывайся вещами. Это ты оставил в своей комнате.

И он протянул медальон, который Найл незамедлительно повесил себе на шею. От выпитого натощак вина уже слегка взыграло в голове; хорошо, что теперь есть средство самоконтроля.

— И вот еще что, — сообщил ему на ухо Тифон, — ты можешь не беспокоиться насчет брата. Смерть карвасида означает его поправку.

Ай да Тифон! Ай да новость!

— Ты уверен?! — выпалил Найл, чьей радости не было меры. Теперь-то уж можно торжествовать наравне со всеми.

— Полностью. На твоего брата были насланы граддиксы. Знаешь, что это такое?

— Знаю. На меня их тоже насылали.

— Так вот, граддиксы не терпят принуждения, и на одном месте им не сидится. По возвращении ты застанешь брата в добром здравии.

Облегчение пришло такое, что Найл рассмеялся. Если бы не стоящие рядом стулья, он бы обнял Тифона.

— Я походатайствую, чтобы правителем Страны Призраков назначили тебя, — сказал он, поднимая бокал.

— Думаю, у Гражданского собрания на этот пост другой кандидат, — заговорщически заметил Тифон.

Найл настолько опешил, что аж поперхнулся.

— Да ты что! — понял он мысль Тифона. — Нет-нет, только не меня. Это нереально.

— Ну почему! Мне кажется, это прекрасная мысль. Ты уже и без того прославился на всю нашу страну, к тому же ты правитель города пауков. Страна Призраков просто войдет в твои владения, а мы станем гражданами империи. И ни посланников не надо, ни мирного договора, ни чего еще. Так ли уж это нелогично?

— И все-таки, — упорствовал Найл. — Дай мне вначале подумать.

Надо же знать и то, как пауки отнесутся к приросту в пять тысяч человек.

— И если можно, не говори об этом пока никому.

— Пожалуйста, — любезно согласился Тифон.

— А тебе как такая мысль пришла?

— Да мы, пока сюда ехали, всю дорогу это обсуждали. Все твердят в один голос. Если не хочешь, чтобы утверждение состоялось нынче же, лучше скажи об этом прямо сейчас. А то Бальтигар, если не ошибаюсь, сам собирается его озвучить под занавес.

Найл не мешкая повернулся, но мэр, поднявшись, уже призывал публику к тишине.

— Дамы и господа! Я желаю поднять тост за наших почетных гостей, полковника Найла и капитана Маканду. Капитан сейчас угощается в соседнем помещении, но я уверен, что мысленно он с нами. Поэтому предлагаю всем выпить за полковника Найла! Стоя!

«Обошли», — подумал Найл, вставая вместе со всеми.

Эпилог

Несмотря на головную боль и недосып, Найл пробудился перед рассветом. Он остановился в доме у Тифона. Капитан, как и в прошлый раз, спал на половике в одной с ним комнате.

Поспать получилось часа три, не больше, так что усталость пришлось разгонять с помощью медальона. Найл сел на кровати, прикрыл глаза и погрузился в глубокую релаксацию. Он тут же ощутил присутствие матери; как видно, оба пытались установить связь одновременно.

«Ты где?» — спросила она.

«Опять в доме Тифона».

«Вот. Я поняла, что ты на свободе».

«Как тебе удалось?»

«В десять вечера начал поправляться Вайг. Настолько окреп, что перебрался на свою кровать: неудержали».

«Даже так? — подивился такой быстроте Найл. — Примерно в это же время не стало Мага».

Тифон был прав: граддиксы убрались не мешкая.

Описывать происшедшее в подробностях не было ни смысла, ни возможности: на это ушла бы вся энергия и его самого, и матери. Найл ограничился тем, что сообщил о своем согласии править Страной Призраков. Он также попросил мать связаться с начальником воздушных изысканий Асмаком — пусть завтра в середине дня три паучьих шара опустятся в верхней лощине Дола Благодарения и возьмут Тифона, капитана и его самого. Представить Тифона — старшего управляющего Страной Призраков — Смертоносцу-Повелителю и коллегии Совета надо из соображений не только добрососедства, но и срочности.

Весть о том, что Вайг уверенно идет на поправку, наполняла радостью. Не терпелось начать новый день, первый день освобожденной Страны Призраков. Правда, Тифон с Гереком к завтраку не прибыли, передав лишь с Катой, что будут позже. Что ж, их можно понять: Найл и сам без помощи медальона вряд ли поднялся бы поутру с постели.

В половине десятого Найл с капитаном отправились во дворец, где Найл назначил на полдень встречу с Собранием. Хотя и до встречи надо было во многое вникнуть. Намеревался он и расспросить Кварана — брата рыжеволосого Заддина, лежащего сейчас в больнице с ожогами.

Лейтенант дворцовой гвардии Кваран дожидался у подъемного моста. Найла с капитаном он приветствовал воинским салютом. В ответ на вопрос о состоянии Заддина рассказал, что брата обмазали мазью от ожогов, дали снотворное и он сейчас спит. Он выздоровеет, разве что шрамы останутся на всю жизнь. Найл не без удивления услышал, что Кваран застал брата в сознании, у лестницы, куда тот самостоятельно сполз. Вот, значит, насколько шар Мага оказался разряжен кристаллом Найла. Нечего было нападать первым.

После того как вынесли останки Мага, вход в центральную башню по приказанию Найла был перекрыт. Отворяя массивную дверь, Кваран явно нервничал. Догадываясь о возможной причине, Найл тем не менее спросил:

— Тебя что-то тревожит?

— Так точно, господин, — ответил лейтенант с явным облегчением оттого, что может выражать свои опасения открыто. — Охранники видели животное, убившее карвасида. Такое жуткое, что один даже умом тронулся.

Вот оно что. Хотя, собственно, как охранники могли видеть боку?

— Как оно выглядит?

— Животное? Багровое такое, огромное, без глаз.

Тут Найл, похоже, понял.

— На теле имелись повреждения?

— Его будто дикие звери истерзали.

Видимо, бока был весь в крови, а так как он невидим, складывалось впечатление, что у него нет глаз.

— Сделаем так, — сказал Найл и лейтенанту, и пауку, — вы дожидайтесь здесь, а я поднимусь наверх один.

Кваран даже не пытался скрыть облегчения.

— Благодарю, господин. Перед людьми у меня страха нет, но это ж просто демон какой-то из самой что ни на есть преисподней.

Как и думал Найл, страх Кварана оказался безоснователен. Боки не было и следа. Дождавшись наконец, после векового рабства, смерти ненавистного властолюбца-хозяина, он не преминул поскорей возвратиться в свой дом. Куда? Видимо, в серебряные рудники на севере.

Однако и без боки комната имела до тошноты отвратный вид. Даром что тело унесли, пол, стены и потолок здесь покрывала засохшая кровь, и дух стоял как в мясной лавке в жару.

Что странно, на стеклянном цилиндре крови не было. Синий газ с клубящимися темными сгустками по-прежнему шел от пола к потолку. Видимо, как и кристальный шар, это стекло было способно каким-то образом очищаться.

А вот про шар Мага, лежащий под скамьей, этого сказать было нельзя. Он был бурым от запекшейся крови, а снизу кровь еще не успела просохнуть. Найл вымыл руки под лабораторным краном и влажным полотенцем обтер шар.

Насчет этого он и собирался расспросить Кварана, а именно, остался ли на месте карвасидов шар. Даром что холодный на ощупь и, скорее всего, негодный к употреблению, он тем не менее мог хранить в себе ценнейшую информацию. Найл с этой мыслью даже проснулся среди ночи.

Выйдя из лаборатории (как хорошо оказаться подальше от этой вони), в конце коридора он набрел на караульное помещение: стол, два стула и умывальник. Комнатка тесная — паук, пожалуй, в нее и не влезет.

Отдернув занавеску, Найл сел за стол и уместил шар между ладоней. После этого, отрешившись от сторонних мыслей, он попробовал состроиться с кристаллом в резонанс. В результате получил хлесткий удар током — настолько неожиданный, что выпустил кристалл из рук, и тот, увесисто упав, покатился по полу. Разумеется, это была мера предосторожности на случай, если шар попытается использовать кто-нибудь посторонний. Не будь кристалл разряжен, удар, чего доброго, мог и оглушить. Это как минимум.

Найл поместил шар на стол и вгляделся, пытаясь измерить диапазон его волны. Навыки обращения со своим шаром подсказывали, как примерно надо действовать. В конце концов, опираясь в основном на интуицию, Найл смог-таки войти в мир карвасидова кристалла.

Первое впечатление было откровенно неприятным. Собственный шар Найла был подобен бесконечному разбегу огромных галерей, простирающихся во все стороны. Он давал ощущение света, охватывая все подобием непостижимо высокого хрустального купола. В сравнении с ним шар Мага походил на темный лабиринт скупо освещенных коридоров и душных комнат. Наряду с тревожной замкнутостью он еще рождал ощущение некой удушающей боязни. Сама сфера носила на себе неизгладимую печать личности Мага, ужасающей своей садистской мстительностью.

Но все это, можно сказать, меркло по сравнению с тем, что Найл узнал дальше — и о Маге, и о Стране Призраков. Просто голова кругом. Оказывается, человек, чье недоброе присутствие наполняло шар, вовсе не был тем Сатханасом — воином, приведшим свой маленький отряд в эти края, а был его потомком по родственной линии, Сатханасом Четырнадцатым. Тот первый Сатханас — отец одиннадцати сыновей и семи дочерей, проживший девяносто семь лет, — и возвел этот чертог.

Так вот почему в интерьере дворца смешалось столько разных стилей. Понятно теперь и то, отчего он такой огромный — целая цитадель — с небывалым количеством подземных и надземных помещений. Здесь в одиночестве обитал каждый из последующих Магов, бережно храня сокровенный секрет: что он не истинный Сатханас, отец-основатель, а лишь один из его потомков.

Но к чему вся эта странная головоломка, укрывательство очевидного факта? Как выяснилось, начало сему было положено случайно, а потом сложилась негласная традиция, которая вполне соответствовала одержимости каждого из правителей Страны Призраков.

Когда первый Сатханас скончался, смерть его держалась в тайне из опасения, что пауки, прознав, непременно вторгнутся в Страну Призраков. И бразды правления взял его сын, тоже именуемый Сатханасом. Ему на тот момент исполнилось сорок. Сатханас Второй был выдающимся интеллектуалом — поистине гением, — посвятившим жизнь наукам и магии. Именно он заманил воинство Хеба Могучего в долину Мертвых, погубив его в Великой Буре. Он же создал и этот самый шар, и поработил боку, прикончившего нынче его тринадцатого потомка.

Его сын, Сатханас Третий, подобной ученостью похвалиться не мог, зато прекрасно разбирался в сельском хозяйстве. Как раз при нем и расцвел Дол Благодарения, став изобильной житницей, способной прокормить десять тысяч человек. От отца он постиг и секрет управления погодой — после чего паучьи шары, достигавшие иногда Серых гор, на подлете к пажитям, виноградникам и пашням стали неминуемо сбиваться.

В Сатханасе Четвертом было что-то от романтичного авантюриста. Он встречался с монахом Сефардусом и даже единожды под видом раба наведался в город Корш. Шар указывал, что этот правитель рассматривал возможность примирения с пауками, но все-таки не решился.

Концентрацию начала подтачивать усталость. Глянув на стенные часы, Найл всполошился: он уже опаздывает на встречу с Собранием. Спешно завернув шар в припасенный кусок замши, Найл сунул его в карман.

Как оказалось, можно было и не спешить. Собрание вольготно расположилось в дворцовом зале совещаний, куда по указанию Тифона был подан приличный обед. Когда Найл там объявился, большинство заседающих поклевывало носом в креслах. Однако с приходом нового правителя все оживились, и завязалась дискуссия, продлившаяся до пяти вечера.

По общему мнению, встреча прошла содержательно и интересно, не то что раньше. Капитан, как обычно, пребывал в отдельном помещении. Найл едва успел взяться за пирог с грибами, когда подошла служанка с сообщением: капитан Маканда хочет ему что-то сказать. Найл прошел в комнату по соседству, где обнаружил несколько большущих клеток с птицами, предоставленными для паучьей трапезы. В одной клетке находились дрофа и пара перепелов, в другой расхаживали сороки, скворцы и голуби, в третьей — мелочь вроде воробьев и жаворонков. Жаль птичек, но всех их ждет одна участь: пауку ведь тоже надо есть.

Капитан мысленно указывал на вторую клетку. Найл, не поняв, чего он хочет, присмотрелся и… углядел там своего ворона. Птица, испуганно нахохлившись, жалась к прутьям клетки. Стоило Найлу ее открыть, как ворон, узнав своего доброго знакомого, незамедлительно скакнул ему на руку, больно царапнув предплечье острыми когтями. Перебирая лапами, пернатый по руке забрался на плечо. С этого наблюдательного пункта он не сходил достаточно долго (Найл уже успел поесть), пока наконец, расхрабрившись, не скакнул на стол. Здесь ворон принялся разгуливать, хозяйски заглядывая в тарелки и сноровисто подхватывая кусочки. Селена изловчилась заманить его к себе на плечо, где ворон стал нежно пощипывать мочку ее уха.

Все пришли в восторженное умиление (оказывается, домашние питомцы были в Стране Призраков под запретом). Ворон же, возвратясь на плечо к хозяину, весил теперь заметно больше.

После обеда разговор пошел о самом важном: что для здешних жителей означает свобода и как использовать ее наилучшим образом. Вскоре выяснилось, что большинству присутствующих не терпится переехать в город пауков немедленно. Найл умолчал о неоднозначной реакции, какую может вызвать у пауков повальное нашествие двуногих из чуждых мест. Вместо этого он ограничился общим разрешением выходить наверх, а заодно сказал, что горожанам надо бы повременить с путешествиями хотя бы до весны.

Видя кругом неподдельное разочарование, он смягчился и пригласил членов Собрания посетить Корш в пределах следующего месяца. Предложение было встречено с восторгом, а Найл уяснил для себя то, на что до сих пор толком не обращал внимания. Собравшись в группу, здешние люди своими телепатическими способностями вызывают постоянные перепады настроения. И пусть контакт у них не коллективный, как у пауков, а мысленная речь направляется от собеседника к собеседнику, для передачи чувств здесь используется все та же индукция, рождающая соответствующий эмоциональный фон. А потому стоит кому-то приуныть (как вот сейчас, после объявления отсрочки до весны), и упадок настроения распространяется на весь зал. И наоборот: если сообщить, что визит состоится в следующем месяце, всех словно искрой пробивает ликование.

Это канун эволюционного изменения. Через несколько поколений все население Страны Призраков будет обладать коллективным сознанием.

В шесть прибыл Тифон, и ассамблея стоя приветствовала его дружными аплодисментами. Найл уступил ему место без всякого сожаления. Скорее наоборот: начались дебаты о том, надо ли с кончиной карвасида отменять все старые законы и давать жителям полную волю, или следует еще на какое-то время сохранить прежний уклад. Мэр Бальтигар и большинство мужчин выступали за последнее, в то время как почти все женщины высказались за полную свободу. Найлу, который и сам возглавлял Совет в городе пауков, все это было не в диковинку: обычно законы отменяются лишь для того, чтобы спустя полгода воскреснуть в первозданном виде. Впрочем, вмешиваться бесполезно: жители Страны Призраков должны пройти все это самостоятельно.

Во внутреннем дворе ворон спорхнул с его плеча и взмыл на крышу: видно, быть ручным ему уже прискучило.

Они поднялись к Тифону, в служебные апартаменты, расположенные на верхнем этаже дворца. Таким образом, Найл впервые прокатился в лифте (если не считать того, что в Белой башне). Почему, интересно, не оборудовал свою башню лифтом Маг? А впрочем, понятно. Его лаборатория существовала еще задолго до того, как появилось это крыло здания, и он оставил башню без изменений.

Из кабинета Тифона открывался вид даже получше, чем из лаборатории. Здесь было два окна, одно из них с видом на север. Надо бы напомнить Тифону, что завтра днем они отбывают из Дола Благодарения, так что выехать следует пораньше.

Как только они вышли из зала совещаний, Найл стал расспрашивать о династии. Тифон сообщил, что его род состоял в услужении у карвасидов, начиная с самого первого Сатханаса. На исходе жизни у того стала прогрессировать мания преследования, и он прекратил общаться напрямую со всеми, кроме своего префекта; предок Тифона был даже вынужден пробовать при господине его еду и питье. С того времени только префектам разрешался прямой очный контакт с владыками. Карвасиды же, по сути, уподоблялись схимникам — с той разницей, что у них в закрытом крыле дворца содержался гарем наложниц.

Сатханас Девятый — тот, что создал при дворце музей, а также сверхмозг по имени Руфио, — постиг науку контроля над мыслями при помощи вибраций, и с той поры в стране был решен вопрос убеждения подданных в бессмертии и непогрешимости своего правителя.

До отбытия в Корш Найлу с Тифоном предстояло многое обсудить. Вся страна, от рудокопов до аристократов Фрейдига, требовала перемен. Например, рабочие второго уровня уже предложили, чтобы Друско (тот самый бригадир, приговоренный к порке и позднее выпущенный из тюрьмы вместе с остальными заключенными) был назначен их лидером и представителем в коллегии Найла. Это, а также десятки других вопросов до возвращения Тифона должны были решаться Гереком.

Так что день прошел не в праздничных гуляньях, как у основной массы населения, а в обсуждении организационных нюансов. За этим же прошел и вечер, когда возвратился Герек со второго уровня. Он описал, с каким трудом рабочие поверили в то, что карвасида больше нет; соответственно и реакция у них была глуше, чем у разгульного люда наверху. Однако к отъезду Герека эта новость наконец осела в умах, так что сейчас фабричные готовились гульнуть не на шутку.

За ужином Герек поднял интересный вопрос: а что ждет сельское хозяйство Страны Призраков? Как-никак аграрии разработали на редкость эффективную систему снабжения сограждан плодами своего труда. Обитатели всех уровней им откровенно завидовали (а как же, жизнь на свежем воздухе), и все, кого ни спроси, мечтали пополнить их ряды.

Хотя зависть эта была основана на заблуждении. Правда в том, что восемь месяцев в году селяне без продыху трудились на огороженной местности у северных пределов Страны Призраков; наверх они поднимались лишь по утрам, неся на спине корзины с плодами своего труда, и с сумерками возвращались обратно. Оставшиеся четыре месяца в году они вкалывали чернорабочими на фабриках второго уровня.

Нынче Герек как раз беседовал с их представителем: неплохо бы перенести тот подземный анклав в Дол Благодарения, да еще и проложить дорогу из Дола прямиком в город. Это можно сделать за зимние месяцы, когда нет работ на поверхности. Гереку хватило прозорливости понять, что это займет дольше чем одну зиму и что заявленными двумя сотнями рабочих не обойтись. А потому он спросил Найла, нельзя ли подкинуть рабов из города пауков. Тифон согласился, что этот вопрос можно будет обсудить во время его поездки.

Это рождало целый ряд интересных возможностей. Городу пауков вскоре должны понадобиться новые сельхозугодья: после того как рабы перестали быть основным рационом для восьмилапых, предвиделся стойкий прирост населения. В Стране Призраков угодий имелось с избытком — как прекрасных пастбищ, так и пахотных земель. Чем не повод для установления между двумя городами важных производственных связей.

Все это так увлекало, что Найл вечером даже забыл связаться с матерью и поговорить насчет отсрочки своего возвращения на сутки — надо бы дать Тифону возможность уладить насущные вопросы. А впрочем, ничего откладывать не надо, решил Найл, добравшись наконец до койки во втором часу ночи. Пусть все остается как есть. Через сутки появятся другие дела, требующие неотложного решения, а за ними еще — и так до бесконечности.

На рассвете Найл переговорил с матерью. Брат поправляется с удивительной быстротой, и Симеон вынужден идти на всяческие ухищрения, чтобы не пускать Вайга на прогулку. Вскоре после рассвета к Серым горам отправятся паучьи шары. Ветер дует северо-западный, так что даже с отклонением курса они достигнут Дола Благодарения часов через пять. Возвращение будет часом короче.

Вскоре Найл с Тифоном сели в повозку, запряженную двумя гельбами. Когда уже собирались тронуться, Найл с удивлением увидел, что к ним приближается Умайя. Она проделала путь от самого дворца, чтобы дать Найлу на дорогу корзинку с булочками. Целуя Умайю напоследок, он понял, что, в сущности, она, после матери, из женщин ему едва ли не самая близкая. Глядя на сиротливо машущую ему вслед девушку, он погрустнел.

— Почему бы тебе не позвать ее в Корш? — предложил Тифон.

— Действительно. Надо будет пригласить.

А как, кстати, к этому отнесутся женщины из его окружения — примут ли? Пожалуй, лучше отложить решение до следующего приезда в Страну Призраков. Забавно: правитель двух великих городов переживает, как бы не посеять розни меж домашней прислугой. С такими мыслями Найл и подъехал к северным воротам.

Покидая город, он ощутил волнение, неизменно сопутствующее началу любого путешествия. То же самое, чувствовалось, происходит и с Тифоном. Достигнув полувекового возраста, он впервые покидал пределы своей страны, сознавая, что отныне, после кончины хозяина, жизнь уже никогда не будет такой, как прежде. Даже у капитана возвращение в город пауков вызывало некую приподнятость.

Когда повозка катила по безликому северу Страны Призраков, Найл задал вопрос, занимавший его как минимум пару дней:

— А ты сам ненавидел карвасида?

— Нет, пожалуй, — ответил Тифон, подумав. — Не видел в этом смысла. Я должен был исправно выполнять его распоряжения, иными словами, служить верой и правдой. Бывали времена, когда я, можно сказать, относился к нему чуть ли не с любовью, особенно поначалу. Похоже, я был ему единственным другом. А друзья нужны всем.

— Ты его не боялся?

— Да нет. Видишь ли, работая на кого-то тридцать лет, ты очень сближаешься с ним. Бывало и такое, что я противился воле карвасида, а он с этим смирялся. Вступив во власть, он ведь был совершенно другим. Прежде всего поклонялся своему отцу, человеку железной самодисциплины, и пытался во всем подражать ему. А Сатханас Тринадцатый — вот уж кто действительно был аскет и затворник. Жил как чернец, практиковал контроль дыхания и флагелляцию.

Найл вспомнил кое-что, вызывавшее у него недоумение.

— Контроль дыхания? Не потому ли со стороны казалось, что карвасиды не дышат?

— У всех карвасидов был к этому природный дар. Сатханас Тринадцатый мог задерживать дыхание на четверть часа. Моему карвасиду, правда, это удавалось от силы минут на пять. Я считаю, он истощил себя, пытаясь угнаться за отцом. Просто не выдержал и надломился, отчего вскоре испортился характер. С некоторых пор хозяин был попросту несносен.

Найлу вспомнилась холодная убийственная ярость, какую Маг источал на светском рауте. И тайком подумалось: как ни кощунственно, но все же хорошо, что он сгинул.

— Разве можно было любить такого жестокого и эгоистичного человека?

— А ты представь, какие проблемы стояли перед ним, — с мрачноватой серьезностью заметил Тифон. — Ты уже сам убедился, что людям не очень-то по нраву проводить всю жизнь под землей. Их так и тянет сбежать, и, разумеется, не кто иной, как правитель, виноват, что их не выпускают. Но так ли это? Если б не пауки, он бы, может, давно уже дал свободу перемещений.

— Что же мешало ему выйти к паукам с предложением мирного договора?

— Он так и думал поступить. Ты бы знал, сколько наших лазутчиков перебывало в Корше под видом рабов. Через них карвасид, кстати, и узнал, что власть в городе перешла к тебе. Это повергло его в задумчивость; я лично видел, как напряженно он размышлял. Он и шар Скорбо у себя посадил, чтобы побольше разузнать о пауках. Пытался повлиять на их ум вибрациями и верил, что ему это удается. Но Скорбо вышел из-под влияния, и карвасид решил, что он должен умереть. Тогда-то он и затеял тебя сюда заманить.

Найл даже не удивился; просто интересно было слышать подтверждение из уст Тифона.

— Так он, получается, это спланировал?

— Ну да. Велел ликвидаторам оставить в саду топор, зная, что кто-нибудь непременно попробует лезвие пальцем.

— А что, если на месте брата оказался бы я?

— В Страну Призраков явился бы не ты, а твой брат, пытаясь тебя спасти. И эффект был бы тот же, если не лучше.

— Так что вы постоянно были в курсе моего продвижения?

— Он следил за тобой посредством своего шара и через специально обученных птиц. Однажды, правда, решил, что ты погиб. Это когда тебя чуть не проглотила метексия… тот громадный сгусток слизи, — пояснил Тифон, видя непонимание собеседника. — Но затем карвасид понял, что тебе удалось улизнуть, прежде чем он заставил слизня раствориться. Но он уже опасался, что опоздал.

Теперь понятно, откуда это периодически возникавшее ощущение слежки, особенно на тех открытых болотистых пустошах.

— Так что главная его цель — заменить меня в качестве правителя города пауков?

— Только в самом крайнем случае. Вообще-то он рассчитывал тебя подчинить, чтобы ты сделался марионеткой.

Найл уж не стал говорить, насколько близко Маг к этому подошел.

— Однако хотел он не только этого, — продолжал Тифон. — Наши женщины перестали рожать, в стране назревало недовольство, способное перерасти в бунт. Карвасид вполне сознавал: время играет против него. Необходимо или увеличить число женщин, которые бы вынашивали детей, или предоставить жителям больше свободы. Он понимал, что всем нужны новые цели, иные ориентиры и способы отвлечься. Была надежда, что проблему решат иллюзоры, но они лишь усугубили положение. От них люди с новой силой загрезили о чужих краях и дальних странствиях.

Вспомнив о собственных странствиях, Найл заметил:

— Боюсь, многие будут разочарованы, увидев наконец чужие края воочию.

— Он об этом догадывался. И вместе с тем измышлял новые способы отвлечь население. Даже создал специальные команды, которые тайно рассылались по разным кварталам города учинять пожары. Одновременно нагнетались слухи о якобы готовящемся вражеском вторжении. Бригады рабочих не покладая рук строили городские стены, а армия денно и нощно муштровалась. Потому-то карвасид и сделался таким сумасбродом под конец: взяла свое одержимость. Не удивлюсь, если он сам приветствовал бы в душе нападение пауков.

Тут подал голос капитан, все это время размашисто шагавший рядом:

«А ударить первым ему не приходило в голову?»

— А разве он поступил иначе? — невесело усмехнулся Тифон.

«И вот чем это для него обернулось», — добавил он мысленно, хотя от Найла это не укрылось.

Да, действительно, есть о чем подумать. Все-таки карвасиды, пожалуй, одна из самых примечательных династий в истории человечества. И проблема перед ними встала та же, что извечно вставала перед каждым великим властителем: как удержать бразды правления, чтобы еще и народу во благо. До чего странная участь: династии положило конец женское бесплодие, случившееся по воле тех же правителей.

Что ж, по крайней мере, шар, лежащий сейчас у Найла в кармане, гарантирует карвасидам место на скрижалях истории.

Как раз сейчас они проезжали мимо озера с питательной травой. Найл неожиданно вспомнил, что завтрак был четыре часа назад; не мешало бы подкрепиться. Булочки с корицей в корзинке оказались таким объеденьем, что вот тебе и повод привезти Умайю в Корш: пусть работает при дворцовой кухне.

Найл с Тифоном, покуда ехали к северному выходу, умяли почти все содержимое корзинки и сошлись во мнении, что с такими талантами девице всяко лучше быть при стряпне, чем при тюрьме.

Приблизился участок, где пришлось спешиться. Они специально выбрали место поровней, где гельбам проще было развернуться и направиться в город. Повинуясь команде Тифона, животные дружно затрусили домой. Для остальных же начался долгий подъем к пещере, охраняемой безглавым мегом.

Найл заодно вспомнил, о чем хотел попросить Тифона: нельзя ли отрядить сколько-нибудь мегов в Корш для тяжелых работ вроде восстановления гавани. А впрочем, тут явно есть проблема. Пищеварительная система у мегов как таковая отсутствует, обычная еда им не годится, они существуют благодаря синему эликсиру Мага. Так что если не удастся воссоздать непростую машину, вырабатывающую эликсир, а заодно и обзавестись скапливающей энергию калиндой, меги достаточно быстро утратят свою силу и разложатся, как и всякий труп.

Взбираясь к верхней долине, Найл изучал тропу: нельзя ли превратить ее в дорогу, пригодную для колесного транспорта? Явно не обойтись без взрывчатки или жнецов; надо, чтобы сюда наведался Доггинз и дал профессиональные рекомендации. По словам Тифона, жнецы из арсенала Страны Призраков фактически бесполезны, так как в них почти кончилось топливо. Единственная альтернатива — уговорить Хозяина жуков-бомбардиров, чтобы разрешил использовать жнецы, хранящиеся в городской оружейной.

Примерно к часу дня выбрались к заветной лощине, и Найл с радостью увидел, что день снаружи погожий, а размашистый северный ветер гонит по небу белые громады облаков, словно парусники по лазоревому морю. Укрытая от ветра седловина была прогрета солнцем. Найл блаженно раскинулся на упругой траве, ловя лицом теплые лучи солнца.

Спустя полчаса в поле зрения показались паучьи шары. Предусмотрительно взобравшийся на южную гору капитан телепатически препроводил их к месту посадки. Первый шар опустился в десятке метров от Найла. Забавно: пованивание порифидов под куполом вызывало даже что-то вроде ностальгии.

Эти шары были вдвое крупнее обычных (нововведение самого Найла, предложившего такой размер специально для перевозки пассажиров). Навстречу заспешил вылезший из корзины мохнатый силуэт на восьми лапах — Грель, сын Асмака (эх, сейчас взял бы и обнял, да вот беда: физически паука никак не обхватить).

Асмак как пить дать хотел отправиться сам, да поддался на уговоры сына, уступил честь встретить и доставить Найла. Остальными двумя шарами управляли матерые асы, готовые, случись неладное, тут же прийти на помощь. Кстати, нынче утром не обошлось без переделки: северный ветер оказался такой силы, что над долиной Мертвых пилотам было несладко.

Через четверть часа все оказались в воздухе. Найл летел в подвесной корзине с Грелем, со смешливой благодарностью чувствуя, как щекочет кожу мягкий лоснящийся мех юного защитника. Корзина шара была сделана из упругого прозрачного материала (продукт жизнедеятельности червя рупы из Дельты), с маслянистым странноватым запахом вроде герани.

Тифон держался метрах в тридцати. Когда внизу проплывал Дол Благодарения, они с Найлом помахали друг другу. Угодив в поток высокого ветра, шар Найла грузно качнулся, но вскоре выровнял полет — все равно что лодка вышла на речную стремнину. На километровой высоте ветер перестал быть слышен, и на ход шаров указывали лишь проплывающие мимо облака.

Как раз тогда Найл и остановил взгляд на птице, ровно и мощно несущейся поодаль.

— Ворон! — чуть всполошил он резким возгласом Греля.

Интересно, каково это — чувствовать свою открытость ветру высоты? Найл перевел сознание на птицу, которая при таком стремительном лёте даже не уловила чужое проникновение в ум.

В ту же секунду Найла пронизало необычнейшее ощущение. Сознание его разделилось надвое: одна половина — в изолированном, уютном мирке подвесной корзины, другая — в ревущем хаосе снаружи.

Точно так же надвое разделилось и все его существо. В восторженном, безудержном чувстве необъятной свободы жило и осознание того утлого замкнутого мирка, в котором всю свою жизнь обретается человек, свыкаясь со своим узилищем настолько, что даже не считает себя в нем узником.

Вот в чем корень извечной человеческой дилеммы. Каждый из нас привык видеть мир из одной-единственной точки обзора, привык до того, что почти не способен уверовать в реальность других людей.

Объясняло это и ожесточенность Мага. Он был, по сути, узником вдвойне: у себя во дворце и у себя в голове. Без любимых и близких, без друзей, которым можно поверить свои потаенные мысли и чувства, он был приговорен к пожизненному одиночному заключению.

Один такой момент двойного сознания — вот так, разом в себе и в вольной птице, — и Найл обрел бы свободу, способную изменить его жизнь. Но он лишь продолжал считать, что существует обособленно, в одиночку, среди вселенной иллюзий, где ему безысходно пребывать до конца дней.

В этот ослепительный миг обзора с высоты птичьего полета открылось и то, что до сих пор было неясно, отчего же Маг так жесток. Заточение убеждало его, что весь мир ему безраздельно враждебен, а безопасность кроется в силе. И потому только жестокость и беспощадность дают ему выжить.

Получается, в карвасиде воплощалась крайняя форма негативизма, неразлучного спутника человечества. Почему пауки чувствовали необходимость поработить людей? Потому что инстинктивно угадывали свойственный людям элемент жестокости и нетерпимости. Человек испытывал в нем необходимость для своего выживания.

А вот люди-хамелеоны зрили в корень. Будучи ближе к живой душе природы, они ведали, что каждый камень, каждая ветка дерева, каждая жилка кварца воплощают в себе силу жизни. И сила эта способна наделять благодатью, поскольку она неисчерпаема и неодолима по сути.

И пока собратья Найла не усвоят этот секрет, они обречены на заточение в своем нынешнем отношении к жизни, доведшем человечество до такого убожества.

Уяснит ли когда-нибудь человек, что он и есть главный источник своих бед и несчастий, а боязнь пойти наперекор своему негативному настрою обрекает его на всегдашние конфликты и безверие? Способен ли он понять — так, как сделал это сейчас Найл, — что искренность и оптимизм неоспоримо оправдывают себя?

Как же это странно, нестись на такой скорости сквозь пространство и одновременно получать ответы на самые глубинные вопросы человеческого бытия.

Вот уже полчаса, как они поднялись над Долом Благодарения; вот уже проглянула башня Сефардуса. Впереди владения хамелеонов, а там уже и город пауков, где надо будет представить Тифона Смертоносцу-Повелителю и коллегии Совета, объяснив, что это первый из тысяч новых подданных империи пауков.

Пауки, конечно, примут Тифона — уже из доверия к Найлу как к посланцу богини. Но чтобы доверие это было обосновано, надо довести до собратьев-людей суть того секрета, что сейчас ему открылся. А как? Как вообще повести о нем речь?

Ответ пришел через несколько минут, когда на горизонте полоской прочертился город пауков, за которым темно-синей плоскостью проступило осеннее море. Найл помахал, привлекая внимание Тифона, но тот увлеченно разглядывал пейзаж внизу. Тогда Найл послал телепатический сигнал и указал обернувшемуся Тифону:

«Корш».

«Чудесно!» — в восторге отозвался тот.

Тут до Найла дошло: а ведь существуют способы передавать значения иным, более прямым способом, нежели словами. Так что поделиться сутью секрета, возможно, он все-таки сумеет.

Спустя восемь часов, уже за полночь, Найл пробудился от необычно явственного сна про Мага.

Как будто бы он, Найл, находился в лаборатории карвасида. Кровью там больше не пахло; свежевымытые стены и потолок еще не успели высохнуть. В комнате сонмом клубились призраки: и троглы, и четвероногие граддиксы. Мага среди них не было, но когда он вдруг заговорил, голос звучал вполне отчетливо.

«Помоги мне», — изрек он.

«Где ты?»

«Не знаю. Бока унес телесное вместилище моей жизни, и теперь я потерян».

Само это слово, произнесенное с бесконечной тоской непроглядного одиночества, вызывало нежданное сострадание.

«Что я могу сделать?»

«Попроси Тифона совершить обряд моего упокоения».

«Он знает, как это сделать?»

«Да. Он совершал такой обряд над моим отцом».

«Обещаю, что передам ему твои слова».

«Скажи ему: двадцать один день. Непременно в этот срок, иначе я умру второй смертью».

В этот миг Найл проснулся. Спальня была залита печальным лунным светом: стояло полнолуние. Город снаружи был так тих, что слышалось, как тикают новые городские часы на той стороне площади.

Все те дни, что прошли с недавней смерти Мага, Найл неизменно думал о случившемся исходе с понятным удовлетворением. Еще бы: покончить с эдаким чудовищем, вполне заслуживавшим достойной кары за свои злодеяния.

И тут он внезапно задумался: обречь человека на вечное забвение — наказание ли это? Ведь сам Маг и понятия не имел, за что его наказывают.

Уже полностью бодрствуя, Найл лежал и размышлял. Что это было: действительно зов о помощи? Или так отложилась их недавняя с Тифоном беседа о карвасиде, прежде чем Найл попрощался и отправился спать?

Двадцать один день… А если Тифон и не думает возвратиться домой в этот срок? Ему здесь, похоже, нравится.

Тут он заметил, что кристальный шар Мага покоится на ковре. Хотя, когда Найл укладывался, тот лежал на круглом столике у окна. Окно закрыто, в комнате ни ветерка.

Что ж, обещание, пусть даже данное призраку во сне, надо сдержать. За завтраком Найл расскажет о своем видении Тифону.

Ощутив при этом неизъяснимую умиротворенность, Найл крепко заснул.

Content

Уилсон Колин Генри Страна призраков

Введение

Часть первая

Часть вторая

Эпилог