Вильям Козлов

Витька с Чапаевской улицы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЯСТРЕБ УЛЕТАЕТ ИЗ ГОРОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГДЕ ЭТА УЛИЦА, ГДЕ ЭТОТ ДОМ?

Стоял жаркий июньский день 1941 года. Редкие рыхлые облака почти не задерживали солнечных лучей. В старом тенистом парке, что тянулся вдоль улицы, умолкли птицы. Большой зеленый город затих, разомлел. Эту полуденную тишину нарушало лишь звонкое цоканье копыт по булыжной мостовой. Жеребец-тяжеловес коричневой масти с достоинством тащил широкую телегу с горой ящиков, из которых выглядывали лимонадные бутылки.

Напротив парка стоял большой двухэтажный деревянный дом. Окна его были распахнуты, тюлевые занавески не шевелились. На подоконниках цветы в горшках и облупившихся эмалированных кастрюлях. Обитый узкими досками дом выкрашен в коричневый цвет. Но эта косметика не скрывает его преклонного возраста: кое-где лопнула обшивка, из прорех торчит обтрепанная ветром пакля, бурая железная крыша проржавела.

Старый дом известен в городе. Давно-давно здесь было совершено нашумевшее преступление. Гошка Буянов, жилец квартиры № 7, с гордостью показывал всем свой диван. Диван стоял как раз на том месте, где раньше была кровать, под которой прятались бандиты с ножами.

Трое мальчишек — коренных жильцов этого дома — лежали в тени под кряжистым кленом и скучали.

— Дело было вечером, делать было нечего, — монотонно повторял Гошка Буянов, — жарили картошку, ошпарили Тотошку… А дальше как?

Как дальше, никто не помнил.

— Дело было вечером, делать было нечего…

— Может быть, помолчишь? — попросил Витька Грохотов.

— Как вчера здорово овощехранилище горело! — сказал Гошка.

— Пять пожарных машин прикатили, — приоткрыл глаза под очками Коля БЭС. — За полчаса потушили.

— А знаете ли вы, — сказал Гошка, — что наш дом в тысяча восемьсот шестьдесят третьем году построил купец второй гильдии Степан Харитонович Квасников?

— Из каких это источников? — спросил Коля и даже очки в белой металлической оправе стащил с носа. Когда БЭС удивлялся, то его небесно-голубые глаза часто-часто моргали.

То, что дом построен в 1863 году, ни у кого не вызывало сомнений: на каменном фундаменте зубилом выбита дата. И никто бы не стал спорить с Буяновым и насчет купца Квасникова, если бы не Коля БЭС.

Дело в том, что Коля БЭС, настоящая его фамилия Бессонов, знал решительно все на свете. Поэтому его и прозвали БЭС, то есть: Большая Советская Энциклопедия. Когда он учился еще в третьем классе, то прочел все книги в школьной библиотеке. И вот уже три года записан в городскую. Говорят, и там скоро не останется ни одной книжки, которую бы не прочитал Коля. Все научные и технические журналы он прочитывал от корки до корки. По истории, литературе и географии был первым в школе. Плохо обстояло у него дело лишь с пением и физкультурой. По этим предметам он с первого класса имел твердое «поср.». И хотя из-за этого он не был отличником, все знали, что Коля БЭС — первый ученик.

— Купец Квасников — известная личность! — с уверенностью заявил Гошка.

— В каком смысле? — спросил Коля. Он снова нацепил очки и с любопытством смотрел на Буянова.

— Его все раньше знали… Наш дом построил, потом эту… церковь на Круглой Горке!

— Ты ошибся на двести пятьдесят лет, — спокойно сказал Коля. — Часовня на Круглой Горке построена в тысяча шестьсот тринадцатом году, после эпидемии чумы, в голодный год.

— Был, говорю, такой Квасников! — заерепенился Гошка. — Спорим!

Коля пожал плечами и улыбнулся. Он никогда не спорил, потому что редко ошибался. Если он чего-либо не знал наверняка, то молчал. К нему даже взрослые обращались за самыми различными справками. Например: сколько населения в Австралии? Где родился Шопен? Кто такой утконос, птица или зверь? За что боги Олимпа наказали Прометея?

Коля БЭС отвечал не сразу, снимал очки и тер указательным пальцем свой заостренный книзу нос с двумя красными вмятинками от очков. Это он собирался с мыслями. Но ведь чтобы отыскать в настоящей энциклопедии нужные сведения, куда больше затратишь времени. Если Коля не мог ответить на вопрос, например, почем нынче куры на базаре, он смущенно разводил руками — мол, извините, дал маху…

Если Коля БЭС спорить не стал, то Витька Грохотов не такой человек, чтобы уступить Буянову. Он вскочил с травы и протянул руку. Гошка тоже поднялся и сжал Витькину ладонь.

— Если я выиграю — отдашь нож, — сказал он.

— А ты пойдешь к Принцессе, опустишься на колени и при всех поцелуешь руку.

Гошка с негодованием посмотрел на приятеля:

— Чтобы я перед девчонкой…

Витька достал из кармана великолепный нож с выгнутой костяной рукояткой в желтом чехле и подбросил на ладони. Этот нож подарил ему в день рождения отец.

— Ну так как?

— Насчет церкви я не буду спорить, — сказал Гошка, глядя на нож. — А вот что наш дом построил купец Квасников — другое дело.

Витька заколебался: жалко, конечно, такой нож проспорить. Он взглянул на Колю: тот все еще лежал на траве и, морщась, жевал горький стебелек. Этот спор его совсем не интересовал.

— Эй, БЭС… — решился Грохотов. — Разбивай.

Мальчишки молча шагали по улице. Впереди Гошка, за ним Витька, и шествие замыкал Коля — ему совсем не хотелось тащиться по такой жаре бог весть куда. Бэсу хотелось в прохладном, тенистом местечке улечься с книжкой в руках. Он и так знал, что Буянов проиграет, потому что их дом никогда не принадлежал никакому купцу Квасникову. Этот дом построило страховое общество, которое до самой революции располагалось на втором этаже, а на первом была швейная мастерская. После революции дом передали под жилье.

— Вот поеду летом куда-нибудь, — говорил Гошка, — там мне твой ножик пригодится.

— Это еще бабушка надвое сказала, — заметил Витька.

— Не бабушка, а дедушка сказал, — загадочно ухмыльнулся Гошка.

— Далеко еще? — спросил Коля.

У него с самого рождения плоскостопие, и он быстро уставал. А тут еще такая жарища! Витька и Гошка шлепали босыми ногами по горячему тротуару, им и горя мало. А Коля ковылял сзади на своих длинных ногах-ходулях в парусиновых туфлях. БЭС худущий и на голову выше приятелей, а толку что? Любой из них в два счета справится с ним. Крепкие, мускулистые, они в забеге на три километра взяли призовые места в школе: первое — Гошка, а Витьке досталось второе. Злые языки поговаривали, будто Буянов в одном месте срезал дистанцию, но этого никто не смог доказать.

Мальчишки вышли на окраинную улицу. Асфальт кончился, и они зашагали по обочине булыжной мостовой. Здесь стояли старые, с перекосившимися окнами деревянные домишки. Из-за дощатых провисших заборов выставили свои ветви фруктовые деревья. Город на всю округу славился богатыми садами. Осенью на базаре ломились столы от всевозможных фруктов. Яблоки, груши, сливы продавали ведрами.

Сейчас мертвый сезон: в садах ни яблочка. Черешня и та созреет только через месяц-полтора. Поэтому мальчишки равнодушно поглядывали на свесившиеся через забор ветки с маленькими зелеными завязями, а хозяева мирно занимались своими повседневными делами и вовсе не следили за этим опасным народом — извечным врагом всех садоводов.

У маленького дома с красной черепичной крышей Гошка остановился.

— Пришли? — спросил Коля. У него на лбу и носу — крупные капли пота. Он уселся на низенькую скамейку у окна, сбросил туфли и, блаженно зажмурившись, стал шевелить разопревшими пальцами ног.

Буянов скрылся в полутемных сенях и долго не появлялся. Коле было безразлично, а Витька с нетерпением поглядывал на дверь. Наконец появился Гошка с маленьким старичком, до самых глаз заросшим белой бородой. Старичок хромал и опирался на полированную палку с резиновым наконечником. Глазки у него были маленькие и бесцветные.

— Это дедушка Бурундуков, — сказал Гошка.

— Ась? — спросил старик и приставил согнутую ладонь к уху. Дедушка Бурундуков в придачу ко всему был и глухой.

— Зачем ты бедного старичка с печки стащил? — спросил Грохотов.

— Он лично знал купца Квасникова, — сообщил Гошка. — Горб гнул на него в то проклятое время.

— Ась? — моргая, спросил дедушка Бурундуков. Витька, поддерживая старичка под руку, усадил его на скамейку рядом с Колей. Буянов нагнулся и заорал в дремучее ухо Бурундукова:

— Дедушка, правда, что дом на Троицкой улице… ну, этот, двухэтажный… построил купец второй гильдии Квасников?

— Почему на Троицкой? — удивился Витька. — Наша улица — Чапаевская.

— Это теперь, балда… — отмахнулся Гошка. — А раньше была Троицкая. Спроси у Бэса.

Коля кивнул, и Витька успокоился.

Когда Буянов в третий раз прокричал старику в ухо про купца Квасникова, тот наконец сообразил, о чем речь.

— Как же, родимый, помню, царствие ему небесное… От заворота кишок преставился в одночасье.

— Вот видишь? — Гошка взглянул на Витьку. — Был Квасников.

— Как же, помню, — шамкал старичок. — Я кажинный год нанимался к ему на лабаз бочки катать. У него рыбзавод был, родимый…

— Рыбзавод? — наморщил лоб Коля. Гошка с испугом взглянул на него и схватил за руку Грохотова.

— Все ясно, гони ножик, — сказал он.

— Погоди, — отмахнулся тот и тоже заорал в ухо старичку: — Какая у него фамилия-то была, у купца? Может быть, Хлебников? Или Пивоваров? Или Лимонадов?

— Во-во, Парамонов, — заулыбался старичок.

— Ты же говорил, дедушка, Квасников? — в другое ухо завопил расстроенный Гошка.

— Как же, помню. У него лабаз был. Кажинное лето бочки с селедкой катал…

— С какой селедкой? — плачущим голосом закричал Гошка. — В нашей речке паршивого пескаря не поймаешь!

— Сколько лет-то твоему дедушке? — миролюбиво спросил Витька, он уже был уверен в выигрыше.

— Он сам не помнит, — отмахнулся Гошка и снова нагнулся к заросшему седыми волосами уху старика. — Что же ты, дедушка, все путаешь? Тогда одно говорил, сейчас другое?

— А ты что, купцу-то сродственник будешь? — спросил дед.

— Эх, дедушка, дедушка… — сказал Гошка и, безнадежно махнув рукой, отошел в сторону.

— Ты, Гошка, проспорил, — подытожил Бэс. — Твой дедушка — источник весьма ненадежный!

— Завтра пойдешь к Принцессе, встанешь на колени и…

— Хочешь, свою заветную битку отдам? — предложил Гошка. — Ни у кого такой нет.

— …поцелуешь руку и еще скажешь, что ты болван! Нашел, называется, свидетеля! — закончил Витька.

— Не буду я целовать ей руку, — угрюмо сказал Гошка.

— Будешь, — усмехнулся Витька.

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРИНЦЕССА НА ГОРОШИНЕ

Аллочка Бортникова жила на втором этаже в пятнадцатой квартире. Напротив Грохотовых. У всех перед дверями постелены домотканые половички, а у Бортниковых — настоящий коврик с красивым рисунком. Случалось, то в одной квартире, то в другой громко заспорят: или жена мужа ругает, или муж и жена детей своих за что-нибудь отчитывают. И тогда раздраженные голоса гулко разносятся по длинному полутемному коридору. А у Бортниковых никогда не повышают голоса.

Они приехали сюда полгода назад из Ленинграда. Василий Петрович, Аллин отец, инженер-строитель. Он строил в городе новую электростанцию. Жена его, Вера Николаевна, преподавала в музыкальной школе. Вела класс скрипки.

Когда мальчишки в первый раз увидели Аллочку Бортникову — все обалдели: высокая, длинноногая, с толстой желтой косой на плече и большущими синими глазами. Красотка с журнальной обложки. На мальчишек Аллочка не обратила ни малейшего внимания. Она даже не посмотрела в их сторону.

— Ребята, принцесса… — с восхищением сказал Буянов.

— На горошине… — прибавил Витька Грохотов, которого задело такое откровенное пренебрежение приезжей девчонки.

Так с первого дня и закрепилось за Аллой Бортниковой прозвище: Принцесса на горошине.

Посмотреть, как самонадеянный Гошка Буянов встанет перед гордой Аллочкой на колени да еще поцелует ручку, собрались мальчишки и девчонки со всего дома. Об этом позаботился Соля Шепс, которому больше всех перепадало от Буянова. Конечно, никто и вида не подавал, что пришел в парк специально поглазеть на эту сцену. Все занимались своими обычными делами: Соля Шепс с мальчишками играл на тропинке в ножички, голенастые девчонки прыгали по расчерченным на земле классам и толкали ногами обломки красной черепицы, Витька Грохотов, рыжий толстяк Саша Ладонщиков и одноглазый Толик Воробьев сидели под толстым кленом и, заливаясь хохотом на весь двор, уже в который раз обсуждали кинокартину «Веселые ребята».

— А помнишь, как бык поддел эту штуку рогами… — говорил кто-нибудь — и все хохотали.

— А когда он… вилкой… в живого поросенка… И снова все хохотали до упаду. Не смеялся лишь Гоша Буянов. Он вырезал перочинным ножом на коре дерева свое имя и время от времени с беспокойством поглядывал на дверь, втайне надеясь, что сегодня Алла Бортникова не выйдет на улицу. Мало ли что может произойти: зуб заболел, или не в настроении, или интересной книжкой увлеклась…

— Айда на речку? — предложил Гоша, пряча нож в карман.

— Успеется, — сказал Витька и тоже взглянул на дверь. Никто не знал, когда Принцесса на горошине соизволит появиться во дворе. Принцессы, как в сказке, появляются неожиданно. Но, как оказалось, и это предусмотрел сообразительный Соля Шепс. Он подучил свою старшую сестру Соню зайти к Бортниковым и вызвать Аллу на улицу. Принцесса позволяла Соне Шепс дружить с ней. Больше этой чести в доме никто не был удостоен. Люся Воробьева, сестра одноглазого Толика, пыталась подружиться с Аллочкой, но та без всякого воодушевления встретила эту попытку, и Люся с тех пор подчеркнуто холодно обращалась с Принцессой. Хотя все знали: посмотри на нее Аллочка ласково, и Люся сразу растает. Но Принцесса почему-то не смотрела на нее ласково.

С мальчишками у Аллочки отношения были сложными. Другие девчонки играли с ребятами в лапту, в прятки, в чижика, в пятнашки. В общем, свои девчонки, с одного двора. Аллочка — другое дело. Хотя она и перешла в восьмой класс, как и Витька Грохотов, Гошка Буянов и Коля Бэс, но выглядела рядом с ними настоящей девушкой. И в глазах у нее иногда появлялось такое, что ни у одного мальчишки не поднималась рука дернуть ее за желтую роскошную косу.

И все же несколько дней назад, когда все возвращались с последнего урока домой, ошалевший от радости по случаю долгожданной свободы Гошка Буянов огрел портфелем Люсю Воробьеву, потом Соню Шепс, еще какую-то девчонку и наконец, подскочив к Аллочке, шлепнул и ее пухлым портфелем.

Если Люся и Соня с веселым визгом стали гоняться за Гошкой, то Принцесса повела себя совсем иначе. Она остановилась и, подождав, пока девчонкам надоело бегать за Гошкой, подозвала его. Буянов, раскрасневшийся и бесшабашный, подошел к ней и снова замахнулся было портфелем, но, встретив ледяной взгляд Принцессы, опустил руку.

— Сейчас же извинись, — сказала Алла.

Гошка, ухмыляясь, оглянулся на ребят, которые, стоя поодаль, наблюдали за ними.

— Я должен извиниться… Вы слышали?

— Я жду, — сказала Принцесса, все так же холодно глядя ему в глаза.

— А этого не хочешь? — сказал Гошка и показал кукиш. Принцесса размахнулась и залепила ему звонкую пощечину. Девчонки так и ахнули.

Широкое Гошкино лицо залила краска. Он выругался, швырнул на землю портфель и сильно толкнул Аллу в грудь.

Девчонка пошатнулась, но не упала.

— Мне неприятно, что я живу в одном городе с тобой, — спокойно сказала она.

Гошка хотел еще раз ударить, но тут подошел Витька Грохотов. Обхватив Буянова поперек туловища, он оттащил его от побледневшей Принцессы.

— Я ей покажу! — вырывался Гошка.

— Еще бы! — презрительно сказал Витька. — Ведь ты у нас известный спортсмен…

Буянов и Грохотов занимались в спортивной школе. И даже один раз выступали на городских соревнованиях по вольной борьбе.

После этого случая Принцесса не замечала Буянова. Встречаясь с ним на переменках в школе или около дома, проходила мимо, словно он, Буянов, пустое место.

Почему Витька, споря с Гошкой, предложил ему поцеловать руку Принцессы, он и сам не знал. Где-то в глубине души у него остался неприятный осадок от сцены у школы. Возможно и потому, что Алла приехала из Ленинграда и была не похожа на остальных девчонок. И если бы его приятель, Гошка Буянов, еще раз ударил ее, наверное, Витька подрался бы с ним. Он сам никогда не ударил ни одну девчонку, и ему было противно, когда другие поднимали на них руку.

И еще одно: Витька чувствовал, что презрение Принцессы распространяется и на него. И если остальным, в том числе и Гошке, было наплевать на то, что думает о них Алла Бортникова, то Витьке — нет.

Как бы там ни было, Грохотов тоже немного волновался. Кто знает, чем вся эта затея может кончиться?

Когда Принцесса в сопровождении Сони Шепс показалась в дверях, все уставились на Гошку. А он кромсал ножом кору многострадального клена и делал вид, что не замечает ее.

— Валяй, — негромко сказал Витька, дотронувшись до его плеча.

— Я тебе это припомню… — пробурчал Гошка.

Он нехотя поднялся и, набычившись, двинулся к Аллочке — она отщипывала от булки маленькие кусочки и бросала голубям, суетившимся у ее ног. Принцесса была в хорошем настроении, улыбалась и что-то на ухо говорила Соне.

По Гошкиной спине было видно, как не хочется ему подходить к Алле, но по законам Чапаевской улицы, раз проспорил — кровь из носу, а выполняй! Он остановился в нескольких шагах от нее и уставился себе под ноги. Голуби на кривых красных лапках подбежали к нему, дожидаясь подачки, но Буянову было не до них. Он никак не мог заставить себя согнуть колени.

Принцесса подняла голову и с любопытством взглянула на Гошку. И это было удивительно, что она его заметила. Раньше смотрела сквозь него.

— Я болван… — выдавил из себя Буянов, не глядя на нее. — И это…

— Гоша, — сказала своим мелодичным голосом Принцесса, — у меня к тебе большая просьба… Мы вчера вечером играли в волейбол, и мяч застрял на дереве в ветвях.

Гошка выпрямился, покосился на Витьку и с готовностью спросил:

— На каком?

— Соня, покажи, пожалуйста.

Соня еще не успела и рот раскрыть, как Гошка бросился к дереву и кошкой вскарабкался на первый сук. Еще секунда, и он скрылся в ветвях. Немного погодя тугой черный мяч глухо шлепнулся в траву. Принцесса улыбнулась и поблагодарила Гошку, все еще ворочавшегося в ветвях.

Девчонки ушли с мячом на речку. Витька Грохотов и Соля Шепс остались у дерева, дожидаясь, когда спустится Гошка.

— Ушла? — послышался из густой листвы его голос.

— Что же ты не поцеловал ручку? — спросил Соля.

Гошка спрыгнул в высокую траву и ласково позвал Шепса:

— Иди-ка сюда, что-то я тебе скажу…

Но хитрый Соля отошел еще дальше.

— И на колени не встал? — сказал он. — Витя, ты не засчитывай ему.

Гошка сделал великолепный прыжок, но Соля увернулся и пулей припустил вслед за девчонками.

— Поросенок, — добродушно сказал Буянов. Он был доволен, что все так хорошо обошлось.

— Никогда не знаешь, что у нее на уме… — задумчиво сказал Витька.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЗАГОВОР НА ЧЕРДАКЕ

Где-то на границе темными ночами гудели моторы пятнистых остроносых грузовиков с прицепленными к ним пушками, рокотали и лязгали железом укрытые маскировочными сетками танки. На аэродромах притаились вражеские бомбардировщики с подвешенными бомбами, готовые по первому сигналу подняться в воздух. Жерла полевых орудий разных калибров были наведены на пограничные города и села.

Война стояла у самого порога, готовясь без стука войти в наш дом.

А те, кому суждено было скоро умереть в адском грохоте разрывов фугасных бомб, беспечно веселились, слушали на закате соловьиные песни, грустили, любили.

Пекари пекли хлеб для тех, кто никогда не будет его есть. На швейных фабриках строчили машины, изготовляя пеленки-распашонки для новорожденных, которые так никогда и не появятся на свет. Руководители учреждений подписывали приказы для июньских отпускников, не подозревая, что они уже не действительны. Война отменила на несколько лет вперед все отпуска.

В городе В. река Синяя петляла, ныряя под старые деревянные мосты. Рыбаки ловили окуней и плотву прямо с берега. Летом чистые песчаные отмели становились пляжем. В воде стояла вышка, с которой смельчаки сигали вниз головой.

Синяя не очень глубокая, но с быстрым течением. Посредине реки разлеглись огромные камни-валуны. Вода вокруг них бурлила, пенилась. На округлых боках камней, будто клочья шкуры, висел бархатный изумрудный мох. Мальчишки любили загорать на валунах. Не только мальчишки, но и взрослые парни. Они подплывали к камню и бесцеремонно за ноги стаскивали ребятишек, а сами занимали их места.

Из всех праздников мальчишки больше всего любили День Военно-Воздушного Флота. Со всего города на грузовиках, украшенных плакатами, на автобусах горожане устремлялись на аэродром — большое зеленое поле с несколькими небольшими строениями и метеорологической станцией. На крыше желтого домика весело трепетал на ветру полосатый колпачок, очень похожий на шапочку деревянного Буратино.

В этот единственный день в году любой мальчишка за небольшую плату мог забраться в кабину зеленого одномоторного самолета и сделать несколько кругов над аэродромом. И настоящий живой летчик в кожаном шлеме сидел впереди, совсем рядом. До него можно было дотронуться рукой.

Мальчишкам с Чапаевской улицы иногда выпадало счастье подняться на самолете в воздух не только в День авиации. В их доме жил грузный, веселый человек — дядя Костя Ладонщиков, отец толстого рыжего Сашки. Дядя Костя работал на аэродроме механиком. Иногда он приезжал обедать на маленьком грузовичке. Ребята забирались в кузов и ждали, когда выйдет дядя Костя, а потом хором упрашивали взять их на аэродром. И случалось, добрый механик брал их с собой, а там, на аэродроме, всегда представлялся удобный случай подняться в воздух на самолете, тем более, что ребята знали почти всех пилотов.

В это лето сорок первого года мальчишки, как и всегда, ждали авиационного праздника. Рыжий Сашка сообщил, что на аэродром прибыло еще несколько самолетов, так что теперь все желающие смогут в праздник полетать над городом.

А пока было скучно. Дни стояли жаркие. Единственное спасение — речка. Но с Чапаевской до Синей километра три. Три туда и три обратно, итого — шесть. На речке можно блаженствовать лишь до часу — двух, а потом по самому пеклу шагать через весь город домой. Придешь — и голову под водопроводный кран, будто вовсе и не купались.

В один из таких знойных июньских дней, вернувшись с речки и без всякого аппетита пообедав, ребята по привычке забрались на чердак. Здесь тоже было жарко — за день железная крыша раскаляется так, что босой ногой на нее не ступишь — но зато никто не мешал. На чердаке разрабатывались планы налетов на чужие сады, поверялись друг другу мальчишечьи тайны.

Саша Ладонщиков с удовольствием поведал, что через две недели у отца отпуск — и они уезжают на целый месяц в деревню к родственникам под Лихославль. Там благодать: в ста метрах сосновый бор, речка под боком.

У Витьки Грохотова отец работает мастером на литейном заводе. У него отпуск в августе. Витька с отцом, матерью и младшей сестренкой поедут отдыхать к знакомым на станцию Медведево. Там много озер, сосновые леса. Прошлым летом они с отцом триста восемьдесят штук одних белых грибов наломали…

Гошка Буянов еще не знает, куда он поедет. У его отца отпуск в октябре. Старший Буянов много лет страдает печенью и осенью всегда уезжает в санаторий. В прошлом году Гошка был в пионерском лагере, но его оттуда раньше срока выписали домой. Он там подговорил двоих ребят, и они ночью угнали из соседнего дома отдыха катер. Завести завели, а остановить вовремя не сумели, и белый катер с ходу врезался в берег, и в нем что-то поломалось. Гошкиному отцу пришлось платить за ремонт.

Гошка, конечно, завидовал приятелям, которые скоро уедут из города. Есть у него в Рыбинске бабушка, но одного туда ни за что не отпустят. Позапрошлым летом он на бабушкином огороде стал клад искать — ходил слух, что его прадед закопал там кубышку с царскими золотыми, — перерыл весь огород, но кубышку так и не нашел. Зато бабушке весь урожай овощей погубил. Она купила ему билет в жесткий вагон и отправила домой.

— Разве мы живем? — сказал Гошка. — Существуем, как простейшие амебы… Вот раньше жили люди: Робин Гуд, Ричард Львиное Сердце, знаменитый разбойник Антонио Порро! О них легенды сложены, книги написаны. А что про нас напишут? Жили в старом доме пацаны, в школу ходили, играли в лапту, ну еще в орлянку… Иногда дрались, да и то без вмешательства родителей не обходилось… Плохо мы живем. Неинтересно. Никаких героических поступков не совершаем.

— Я в прошлом году утопающего спас, — вспомнил Сашка.

— Утопающего… — усмехнулся Гошка. — Трехлетнего пацана, причем еще неизвестно, собирался он тонуть или нет.

— Его мать мне килограмм «Раковых шеек» купила, — сказал Сашка. — Попросил бы — и два купила.

— Герой! — засмеялся Гошка.

Толик Воробьев вдруг встрепенулся и, воинственно сверкая прозрачным стеклянным глазом, скороговоркой выпалил:

— Давайте дом подожжем, а? Вызовем пожарную команду и все вместе будем тушить. Я номер запомнил: ноль-один.

— Посмотрите на этого ненормального, — сказал Гошка. — Он хочет дом поджечь! Свой родной дом, в котором живет… И даже номер телефона пожарной команды запомнил: ноль-один. Видали вы где-нибудь еще такого идиота?

Все с презрением посмотрели на Воробьева. Действительно, второго такого идиота трудно найти. Толик понял, что сморозил глупость, и решил поправить дело.

— Ну, тогда уборную подожжем, а? — предложил он. — Она сгорит, а нам новую построят, теплую…

— Вот что, Воробей, — сказал Гошка, — немедленно встань и покинь наше общество… Ты надоел нам.

— Когда овощехранилище горело, я тоже тушил, — похвастался Толик.

— Ты еще здесь? — нахмурил черные цыганские брови Гошка.

Толик проворно вскочил — он побаивался Буянова — и пошел к квадратному отверстию в полу, через которое все забирались на чердак. На штанах у него было большое пыльное пятно.

— Воробей, погоди! — окликнул Гошка. — У тебя спички есть?

— Нету, — сказал Толик. — Мамка прячет… Только я все равно знаю, где они!

— Плохо прячет, — заметил Витька Грохотов. Он сидел на толстой балке и выстругивал охотничьим ножом палку для лапты. Когда круглая с большими торчащими ушами голова Толика исчезла в отверстии, Гошка покачал головой.

— Видали, какой нашелся поджигатель?..

— Что же ты предлагаешь? — спросил Витька. Гошка обвел присутствующих испытующим взглядом. Кроме Витьки и Сашки на чердаке были два брата-близнеца:

Тим и Ким. Оба беловолосые, одного роста, в одинаковых коротких штанишках и зеленых майках. У Кима было родимое пятно на правой щеке, у Тима — на левой. Этим они отличались друг от друга. Братья были на редкость дружны и молчаливы. Когда один из них открывал рот, другой с испугом смотрел на него. И наоборот. Ребята они были надежные и горой стояли друг за друга. С ними не связывался даже Гошка Буянов, который передрался со всеми мальчишками с Чапаевской улицы.

— Организуем шайку, — понизив голос, сказал Гошка. — Будем ночью грабить население. Поднимется паника, о нас заговорят…

Гошка вот уже второй год был помешан на книжках про шпионов и разбойников. Эти книжки, изданные еще до революции, он добывал у одного десятиклассника. Последняя книжка, которую он прочел, была про Антонио Порро — великого разбойника, неуловимого и изобретательного.

Начитавшись приключенческих книг, Гошка решил организовать шайку, но долго не решался посвятить в это дело ребят. А сегодня такой подходящий момент представился. Гошка думал, что его поднимут на смех, но никто не смеялся.

— Кого же мы будем грабить? — поинтересовался Витька, продолжая обстругивать палку. Белые кудрявые стружки падали к ногам.

— Будем отбирать часы, кошельки, драгоценности, — ответил Гошка. — Налетим, пистолет к виску и… жизнь или кошелек?!

— Пистолет? — удивился Витька.

— Обыкновенный пробочный пугач сойдет, — сказал Гошка. — Кто в темноте разглядит?

— Странные идеи приходят тебе в голову, — заметил Витька.

Но Гошка уже загорелся; он с воодушевлением заговорил о храбром Антонио Порро, о темных ночах, засадах, постоянном ощущении опасности. Настоящие мужчины должны владеть ножом и пистолетом. Антонио Порро за двадцать шагов попадал из браунинга в обручальное кольцо.

— А ножом владел, как бог. В шайке могут быть только храбрецы — трусам там не место…

Гошка видел, как у ребят заблестели глаза. Сашка даже рот раскрыл, а Витька перестал стругать свою дурацкую палку. Главу за главой рассказывал Гошка про бесшабашную разбойничью жизнь. Перед его глазами мелькали желтые страницы с рисунками: черные люди в черных масках вонзают в грудь и спины острые кинжалы… Когда он выдохся, наступило молчание. И Гошка понял, что его идея захватила ребят, но тут чуть было все не испортили близнецы.

— Грабить — это нехорошо, — сказал Ким.

Тим с испугом взглянул на брата.

— Спартак был великий человек, а тоже грабил богатых римлян, — возразил Гошка. — А Робин Гуд? А Пугачев? Стенька Разин? Все они стали историческими личностями…

— Потому что они боролись за справедливость, грабили богатых и все отдавали бедным, — сказал Витька.

— А мы кому будем отдавать? — спросил Саша.

— Зачем отдавать? — возмущался Гошка. — У всех великих разбойников были свои клады… Вспомните «Остров сокровищ»: «Пятнадцать человек на сундук мертвеца… Ихо-хо и бутылка рому!» Свою добычу мы закопаем в укромном месте и, когда понадобится, возьмем.

— Чепуха все это, — сказал Витька и снова принялся строгать палку. — Когда все это было? Шайки, клады… А сейчас? Совсем другое время.

— Ты что, не слышал: в Москве орудует шайка «Черный кот»? — спросил Гошка. — Милиция с ног сбилась, а их не найти… По всей стране разъезжают… Эх, приехали бы к нам, разве стал бы я с вами связываться?

— Какой еще «Черный кот»? — удивился Сашка.

— Да что с вами говорить! — махнул рукой Гошка. — Вы разве мужчины?

— Я тоже слышал что-то про «Черного кота», — сказал Витька.

— Два года мальчики работают, и никто не может накрыть…

— Мальчики? — спросил Сашка.

— Мы не будем грабить, — хором сказали близнецы и удивленно посмотрели друг на друга. Когда они говорили разом, то всегда удивлялись.

— Я на вас и не рассчитывал, — усмехнулся Буянов. — Идите, братцы, домой… манную кашу кушать.

— Мы не грабители, — сказал Ким.

— Чужие кошельки нам не нужны, — добавил Тим.

— Вас мама ждет, — усмехнулся Гошка.

Но братья вдруг разговорились:

— Мы пионеры.

— И еще тимуровцы.

— Мы согласны помогать людям.

— А не грабить их… Пошли отсюда, Тим!

Близнецы встали и направились к чердачному отверстию.

— Не вздумайте болтать, — предупредил Гошка. Братья молча спустились вниз. Их можно было и не предупреждать: Ким и Тим в этом смысле молодцы. Из них клещами лишнего слова не вытащишь.

— Давайте лучше ларек ограбим, где пирожные и конфеты продают? — предложил Саша Ладонщиков.

— У тебя уже зубы почернели от конфет, — презрительно покосился на него Гошка.

— Мне противно это слово-то слышать: грабить! — поморщился Витька.

— Называй это конфискацией имущества, — улыбнулся Гошка.

— Ерунда все это, — сказал Витька. — Или как сказал бы Коля Бэс: утопия!

— Давайте попробуем? — уговаривал Гошка. — Представляете: ночь, луна и мы, вооруженные до зубов… Романтика!

— Заберут как миленьких в милицию, вот и вся твоя романтика… — сказал Витька.

Буянов посмотрел на него и усмехнулся:

— Ты, оказывается, трус!

Это было самое тяжелое оскорбление.

— Я трус?! — взглянул на приятеля сузившимися глазами Витька. Он даже покраснел.

— Сашка и тот не боится, а ты милиции испугался… В милицию дураки попадают, а если это дело организовать с головой, никакая милиция не поймает… «Черного кота» до сих пор не могут застукать.

— Значит, я трус? — сказал Витька, который совсем и не собирался участвовать в этой сомнительной затее. — А вы два храбреца? Ладно, я согласен… Сегодня же вечером сделаем первую вылазку и посмотрим, кто из нас трус!

— Что это за шайка — три человека? — сказал Саша.

— Чем меньше народа, тем лучше, — заметил Гошка.

— А как мы назовем свою шайку? — спросил Саша.

— «Неуловимые»… — предложил Гошка.

— Это еще неизвестно, — мрачно заметил Витька.

— «Рыцари ночи»… — предложил Сашка.

— Рыцари кошельки не отбирали, — сказал Витька.

— «Черный крест»… — после продолжительной паузы придумал Буянов. — Сделаем маски с прорезями наподобие креста.

Против «Черного креста» возражений не было.

— Теперь выберем главаря… — сказал Гошка. Это он сказал так, для проформы. Другой кандидатуры на этот ответственный пост, кроме своей, Гошка и не мыслил.

Главарем шайки «Черный крест» единогласно избрали Буянова. Единогласно потому, что Гошка, отбросив ложную скромность, сам за себя с удовольствием проголосовал.

Прежде чем приступить к разработке плана первой ночной операции, которую условно назвали «Летучая мышь», Гошка взял у Грохотова охотничий нож, оцарапал острым кончиком ладонь и, обмакнув деревянную палочку в каплю крови, поставил свою подпись в конце чистого листа в косую линейку, выдранного из тетрадки.

— Так полагается, — сказал он. — Все великие разбойники скрепляли свой союз кровью.

— Ну и выдумщик, — усмехнулся Витька, но тоже поставил свою подпись.

Саша Ладонщиков долго не решался уколоть палец ножом, но в конце концов после нескольких неудачных попыток, кряхтя и морщась, с трудом выдавил из пальца каплю крови и расписался.

Текст клятвы Гошка пообещал к вечеру сочинить и вписать в лист сверху.

В щели пробивались узкие лучи. В них роилась пыль. В углу громоздилась старая сломанная мебель. Слышно было, как на крыше ворковали голуби. По мостовой мимо дома проехал грузовик.

Гошка с осторожностью достал из кармана смятую папиросу, которую еще вчера вечером вытащил из отцовской пачки, подошел к окну, навел на кончик увеличительное стекло и, когда папироса задымилась, быстро сунул в рот.

Папироса пошла по кругу. Члены шайки «Черный крест» курили молча и сосредоточенно. Гошка потихоньку курил давно, а Витька и Саша, может быть, всего второй или третий раз в жизни. Поэтому они с опаской втягивали в себя небольшие порции дыма, боясь позорно закашляться.

Когда с папиросой было покончено, Гошка затолкал окурок в квадратный пожарный ящик с песком и сверху засыпал.

— В десять ноль-ноль собираемся у еврейского кладбища, — сказал Гошка. — Пугач я принесу, у тебя (кивок в сторону Витьки Грохотова) есть приличная финка… А ты, Сашка, захвати из дома какое-нибудь холодное оружие…

— У нас дома нет оружия, — сказал Сашка.

— Чем твоя мать хлеб режет? — спросил атаман.

— Ножом.

— Вот и возьми его. На всякий случай наточи как следует. Возможно, придется в ход пустить…

— Как это — в ход? — вытаращил глаза Сашка.

— Не на воскресную прогулку идем, а на дело… — туманно пояснил Гошка.

— Меня в десять часов ни за что из дома не выпустят, — вспомнил Сашка.

— Ты подписывался кровью под нашей клятвой? — хмуро взглянул на толстого Сашку атаман.

— Какая это клятва? Белый лист…

— Там будет написано, что каждого, кто выдаст нашу тайну или изменит клятве, ожидает смерть!

— Ладно, я в окно вылезу, — сказал Сашка Заговорщики один за другим спустились по чердачной лестнице вниз и молча разошлись по домам.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ОПЕРАЦИЯ «ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ»

В одиннадцать вечера на улицах города В. становилось тихо и пустынно. В окнах гасли огни. Уличные фонари обливали желтым светом пыльную листву толстых лип. Гладкие камни булыжной мостовой тускло блестели.

Посередине улицы, пошатываясь и спотыкаясь, шагал человек в белой рубашке с расстегнутым воротом. Подошвы ботинок шаркали по булыжникам. Из кармана брюк свисал галстук, в руке смятая шляпа. Человек остановился напротив гастронома, долго смотрел на освещенные витрины, затем попытался подняться на пригорок, но из этого ничего не вышло: едва не опрокинувшись, он попятился назад. Погрозив магазину пальцем, человек продолжал свой неровный и замысловатый путь по мостовой.

Последний уличный фонарь стоял напротив старой полинявшей часовни. А дальше только луна и звезды освещали мостовую и подстриженные липы. Домов здесь почти не было. Сразу за деревьями виднелись молчаливые товарные составы. На путях желто светились фонари стрелок.

Из придорожной канавы вылезли три темные фигуры без лиц и стали молча ждать человека, который беспечно брел все так же посредине мостовой. Когда он вплотную приблизился к ним, одна из фигур направила на человека пистолет и хриплым басом потребовала:

— Жизнь или кошелек?

Человек остановился и без всякого страха стал смотреть на три подозрительные личности, казалось, возникшие из мрака. Все трое были в черных масках с крестообразными прорезями для рта, носа и глаз.

Быть или не быть, вот в чем вопрос.

Достойно ль

Смириться под ударами судьбы?

Иль надо оказать сопротивленье?

И в смертной схватке с целым морем бед

Покончить с ним?

Произнеся довольно внятно этот монолог, человек надел шляпу и, едва не потеряв равновесие, поклонился молчаливым незнакомцам в черных масках.

— Я вас приветствую, джентльмены! — с пафосом произнес он.

— Жизнь или кошелек?! — повторила маска и сунула пьяному под нос блестящее дуло пистолета.

— Что такое жизнь без нее? — печально сказал человек и поднял заблестевшие глаза к звездам. — Она ушла… И оставила жалкую записку… — Человек стал рыться в карманах, но записку так и не нашел. — Ушла навсегда… Зачем мне, спрашивается, жизнь без нее? Вам, джентльмены, нужна моя жизнь? Возьмите ее… Отдаю без всякого сожаления, видит бог!

Человек всхлипнул и, опустив голову, скрестил руки на груди. В этой скорбной позе он готов был принять смерть.

— Кошелек давайте! — озадаченно сказал «джентльмен» в маске.

— Плебеи! — воскликнул человек, засверкав очами. — Я вам самое дорогое готов отдать — жизнь! А вы требуете кошелек с презренным металлом?!

Он с негодованием оттолкнул направленную на него руку с пистолетом и, повесив голову, зашагал дальше. Три фигуры, сдвинув квадратные головы в черных масках, о чем-то негромко посовещались и бросились вдогонку.

Когда они снова возникли перед ним, пьяный очень удивился и долго разглядывал их, а потом сказал:

— О бездушный мир! Одни терзаются и страдают в одиночестве жутком, а другие развлекаются на балах и карнавалах… Кто вы, наивные маски, и что вам нужно от меня?

— Мы это… шайка «Черный кот»… то есть крест… — заявила первая маска.

— Отдавайте кошелек, — сурово приказала вторая, с пистолетом.

— А то мы вас, это самое… убьем! — нерешительно добавила третья.

— Да, да, да… — задумчиво сказал человек. — Умереть. Это единственный выход… С тех пор как она ушла, я не живу.

— Кто от вас ушел? — спросила первая маска.

— Свет очей моих, прекрасная Мария… — сказал человек. — Ушла к нему, к этому ничтожеству, к чиновнику! Что она в нем нашла? Скажите мне, что она в нем нашла?!

— Мы не знаем, — смущенно ответила третья маска.

— Отдадите вы, черт побери, кошелек или нет? — возмутилась вторая, с пистолетом.

— Вы правы, — с горечью сказал человек. — Все дело в кошельке… Конечно, он обеспечен, у него большая зарплата, а что есть у меня, у бедного артиста?

— У него никакого кошелька нет, — негромко сказала первая маска.

— Он все пропил, — сказала третья маска. — С горя. От него жена к кому-то ушла.

— А часы у вас есть? — спросила вторая маска.

— Что теперь для меня время? — словно очнувшись, продолжал бедный артист. — Оно остановилось для меня, друзья, с того самого момента, когда ушла прекрасная Мария… И к кому, спрашивается? К этому ничтожеству…

— Теперь не остановится… — сказала первая маска.

— Пьянствовали, вот и ушла ваша жена, — рассудительно заметила третья маска.

— Я ее на руках носил, поклонялся, как божеству… О Мария, как ты могла?!

— Не будем его трогать, — сказал первый разбойник. — У него и так неприятности.

— Плачет, — заметил третий разбойник.

— Ладно, — заявил второй, самый кровожадный, — мы вас пощадим.

— Живите, — великодушно прибавил третий.

Не сделали они и десяти шагов, как пьяный догнал их.

— Друзья, у вас есть оружие, — сказал он. — Отдайте мне его… Я сам с ними расправлюсь. О, я разыщу их хоть на краю света и застрелю обоих! Я выпущу в них всю обойму, а последнюю пулю приберегу для себя…

— Идите, уважаемый, своей дорогой, — посоветовал второй разбойник, с пистолетом.

— Я должен совершить этот справедливый акт… — продолжал артист. — Отелло задушил Дездемону лишь за одно подозрение, а я подло обманут! Я отомщу им!

— Он сумасшедший, — сказал третий разбойник.

— Я отниму у вас наган! — заявил пьяный и вцепился в разбойника. — Вы, чудовище с каменным сердцем, отдайте мне оружие!

Грабитель молча стал вырываться, маска упала на мостовую, и пьяный наступил на нее. Гошка (это был он) с трудом высвободился из цепких рук артиста и крикнул:

— Полундра!

Три храбрых разбойника что было духу припустили ни мостовой. А позади них громко топал артист и кричал на всю улицу:

— Куда же вы?! Куда, куда вы удалились?..

В последний раз хлопнула тяжелая дверь дежурного гастронома, и уборщица набросила крючок. Из магазина вышла девочка лет тринадцати в коротком платье и белых босоножках. В руке — вместительная продуктовая сумка. Девочка легко сбежала вниз по ступенькам и зашагала по тротуару. У старой часовни она свернула на тропинку.

Из-за кустов вышли трое в масках. Луна освещала утоптанную дорожку, мохнатые, неподвижные ветви.

— Что у тебя в сумке? — спросил Гошка. Маска у него помята: отверстие для носа соединилось с отверстием для рта.

— Булки, — шепотом ответила девчонка, с радостным изумлением глядя на грабителей.

— А пирожные есть? — спросил Саша Ладонщиков, грозно тараща глаза из крестообразной прорези.

— Есть конфеты «Раковая шейка», — охотно сообщила девчонка.

— Мои любимые, — ликующим голосом сказал Ладонщиков.

— А деньги? — басом спросил Гошка.

— Три рубля, — сказала девчонка. Глаза у нее возбужденно блестели. В волосах белая лента.

— Давай выкладывай! — потребовал Гошка.

— Вы воры, да? — спросила девчонка.

— Мы шайка «Черный крест», — с гордостью сообщил Саша.

— Трепач! — сказал Гошка.

— У вас есть наган? — спросила девчонка. Она все еще говорила шепотом.

— А это что? — Гошка покрутил перед носом оловянным пугачем со сломанным курком.

— Он стреляет?

— Бабахнет — дырка насквозь!

— Выпали, пожалуйста! — попросила девчонка. — Здесь никого сейчас нет…

— Хватит болтать, — оборвал Гошка. — Отдавай сумку и деньги…

— И «Раковую шейку» тоже, — ввернул Саша. Девчонка послушно достала из большой белой сумки три французских булки, кулек с конфетами и маленький кошелек с кнопкой.

— Сумку не отдам, — твердо сказала она. — За сумку тетя мне голову оторвет…

— Вы слышали, она не отдаст сумку!.. — ухмыльнулся Гошка.

— Зачем нам лишняя улика? — подал голос Витька. — Все равно ведь выбросим.

— Ну, вот видите, — обрадовалась девчонка. — Эта сумка приметная…

— Черт с ней, с сумкой, — подумав, согласился Гошка. Он сунул каждому по булке, а кошелек положил в карман. Конфеты забрал Саша.

— Скажи спасибо, что жива осталась, — на прощанье сказал он.

— А платье? — спросила девочка. — Вы его разве не возьмете?

— Это еще зачем? — удивился Гошка.

— Оно совсем новое. Ни разу не стиранное.

— Какие-то люди нам попадаются ненормальные… — пробурчал Гошка.

— Платья мы не берем, — заявил Сашка и запихнул в рот конфету.

Не прошли они и пяти шагов, как девчонка окликнула:

— Я совсем забыла… В сумке еще есть мелочь! Подбежала и протянула Витьке Грохотову несколько белых монет. Тот отскочил в сторону и засунул руки в карманы.

Тогда она отдала мелочь Гошке.

— Ты что, дурочка? — спросил он, но деньги взял.

— Я не дурочка. У меня ни одной плохой отметки нет, — обиделась девчонка. — Просто я в первый раз вижу живых воров.

Гошка крякнул и не нашелся, что ответить. Витька покачал головой и решительно зашагал прочь, а Саша Ладонщиков сказал:

— Какие мы воры? Мы бандиты… Погляди, какой у меня нож!

Он достал из-за пояса тонкий длинный нож, которым мать режет по праздникам пироги.

— Знаешь, сколько я человек зарезал? — скрежеща зубами, сказал Саша. — Двадцать! Нет, двадцать три с половиной… Одного не дорезал.

— Вот это да! — поверила девчонка. — И они кричали?

— Кто кричал? — не понял Саша.

— Жертвы…

— Даже не пикнули. Раз — и лапки кверху!

— Он острый?

— Бумагу на лету режет.

Девчонка вздохнула и, с опаской глядя на нож, протянула Ладонщикову тоненькую руку.

— Зарежь меня, пожалуйста, немножко, — попросила она. — А то тетя не поверит, что на меня воры напали… То есть бандиты.

Саша спрятал нож и попятился.

— Я не умею немножко… — сказал он. — Только наповал.

— Не пугай, — не выдержал Витька, — ребенок заикаться будет…

— Насмерть — пожалуйста, это мне раз плюнуть.

— Ты идешь, наконец, убийца, или нет? — разозлился Гошка.

— На мокрое дело идем, — понизив голос, сообщил девчонке Сашка.

— На мокрое? — удивилась та. — А что это такое?

— Кончай травить… мокрица! — усмехнулся Витька.

— Можешь свечку поставить за упокой их душ, — не мог остановиться Сашка. Ему очень нравилось с девчонкой разговаривать.

— Можно, я с вами? Я только посмотрю…

— Детям до шестнадцати лет не разрешается, — ухмыльнулся Сашка.

— Я сейчас кричать буду, — сообщила девчонка.

— Раньше надо было, — сказал Витька — он ожидал в сторонке.

— Ладно, кричи, — разрешил Ладонщиков. — Теперь можно.

Девчонка поставила сумку на землю и, присев, заорала на всю улицу таким пронзительным голосом, что мальчишки вздрогнули. Поблизости хлопнула дверь, вторая, послышались голоса, по мостовой затопали тяжелые сапоги. А в сапогах в такую жару мог быть только постовой милиционер.

Грабители мчались по узкой тропинке вдоль огородов, а душераздирающий крик преследовал их по пятам. Сашка за что-то зацепился и располосовал одну штанину чуть ли не пополам. «Мамка убьет», — пробормотал он на ходу. В крик вплелся длинный милицейский свисток. Гошка — он бежал впереди — налетел на дерево и остановился. Чертыхаясь, стал щупать шишку на лбу.

— Какие дураки на дорогах деревья сажают? — пробурчал он.

— Чего встал? — ткнул его кулаком в спину Сашка. — Сцапают ведь!

Позади все явственнее был слышен топот, голоса. Увидев прямо перед собой сколоченную из досок уборную, Гошка вскочил на ступеньку и дернул за ручку. Дверь распахнулась. Вслед за ним в соседнее отделение влетел толстый Сашка. В последней кабине укрылся Витька Грохотов.

Не успели отдышаться, как совсем рядом послышались голоса преследователей.

— Они не могли далеко уйти, — говорил густой мужской голос. — Нужно искать здесь…

— Девочка, а ты узнаешь их в лицо? — спросил другой голос, потоньше.

— У них лица нет, — бойко ответила ограбленная девчонка. — Что-то черное с дырками для глаз.

— В масках, — сказал первый голос. — Видать, опытные…

— Говоришь, вооружены? — спросил голос потоньше.

— У всех наганы и большущие ножи, — ответила девчонка.

— Это какие-нибудь приезжие, — заметил густой голос. — У нас давно ничего не было слышно.

— Один сказал, что уже зарезал сто человек. У него весь ножик в крови!

— Ну и темень, — сказал голос потоньше. — Глаз выколи… Пойду-ка, пожалуй, домой. Жена, поди, волнуется.

— Прочешем огороды, — сказал густой голос. — Мое чутье подсказывает, что они где-то поблизости.

Послышались еще голоса. Это подоспели остальные. Чиркали спички о коробки. Говорили все разом, вернее, спрашивали: кого убили? Девчонка снова стала рассказывать, как на нее напали страшные бандиты без лиц и, размахивая наганами и ножами, стали требовать деньги, а потом хотели платье забрать, но тут она закричала.

— Слышали… — сказал кто-то.

Милиционер с густым мужественным голосом отобрал несколько человек для прочесывания местности, остальные топтались возле уборной и наперебой выпытывали у девчонки подробности, на которые она не скупилась.

— Им убить человека — раз плюнуть! — охотно говорила она. — Убьют, заберут деньги, одежду, булки… И еще любят конфеты… «Раковую шейку».

— Странные какие-то бандиты.

— А сейчас они пошли на мокрое дело… Что это такое, скажите, пожалуйста?

— На тот свет решили кого-то отправить.

— Во-во, велели мне большую свечку поставить за… за упокой…

— Души, — подсказали ей.

— Просто не верится, что осталась жива, — притворно громко вздохнула девчонка.

Мальчишки, слушая биение собственных сердец, окаменели. Никто из них ни разу не пошевелился. У Гошки Буянова зудела шишка на лбу, но он так и не решился поднять руку и почесать. Витьке Грохотову до смерти хотелось кашлянуть, его даже пот прошиб. Кашлянуть — это значит выдать всех.

Все трое боялись одного: вдруг кто-нибудь из оставшихся здесь, в резерве, захочет в уборную?.. И один, конечно, нашелся! Он сначала дернул за ручку двери, где стоял Гошка, потом — где Сашка, и наконец — где Витька. Мальчишки приготовились дорого продать свою жизнь…

— Тьфу, чертовщина! — услышали они недовольный голос. — Двери заколочены.

— Товарищи, что мы тут стоим? — наконец нашелся здравомыслящий человек. — Тоже нашли место…

Все отошли в сторону. Голоса стали тише, а потом и совсем заглохли.

Мальчишки наконец-то свободно вздохнули.

Во втором часу ночи члены шайки «Черный крест» решились выбраться из ненавистной уборной. Их преследователи давно ушли, но Гошка боялся засады и не велел без его приказа выходить. Лица у мальчишек были кислые. Они старались не смотреть друг на друга. Было противно. От долгого пребывания в неподвижности все члены одеревенели. У Витьки свело правую ногу, и он захромал.

— Нашел куда прятаться… — пробурчал бледный Сашка.

— Не до жиру, быть бы живу, — сказал Гошка.

— У тебя с собой клятва? — помолчав, спросил Витька.

— Два часа сочинял, — сказал Гошка. — Клятва что надо.

— Покажи…

— Темно, ничего не разберешь.

— Разберу.

Буянов протянул приятелю аккуратно сложенный листок, подписанный кровью. Витька взял и не читая с наслаждением разорвал лист на мелкие кусочки. Потом положил на ладонь и сдунул.

— Воруй, если хочешь, один, — сказал он.

— Я говорил, лучше очистим ларек, — сказал Сашка.

— Обжора, — буркнул Грохотов. — Небось все конфеты слопал?

— Одна осталась, — стал шарить в карманах Сашка. — Хочешь?

— Пропади они пропадом! — отмахнулся Витька.

— Испугался трудностей? — без особенного энтузиазма начал Гошка. — А как же…

— Не надо, — оборвал Витька. — Не заливай нам больше про Робин Гуда и Спартака. И этого… Антонио Порро! Мы их переплюнули. Таких героических подвигов, как мы сегодня, никто еще не совершал… Ограбить маленькую глупую девчонку! И два часа проторчать в уборной…

— Как быть с кошельком? — спросил Гошка.

— Можешь себе оставить, — сказал Витька. — За блестящую идею…

— Лучше все-таки девчонке вернуть, — предложил Сашка. — Чтобы не распространяла ложные слухи.

Гошка достал из кармана кошелек и вручил Ладонщикову.

— Вот и отдай…

— Она мой голос узнает, — попробовал отвертеться Сашка.

— Не надо было травить про сто человек, которых ты так лихо отправил столовым ножом на тот свет… — ухмыльнулся Витька.

— Я сказал — двадцать три…

— Двадцать три с половиной, — поправил Гошка. — Одного ведь ты немножко не дорезал?

— Где я ее найду?

— Проще пареной репы, — сказал Витька. — Полдня подежурить у магазина, обязательно встретишь.

— И что я скажу?

— Тебя ли учить? — заулыбался Витька. — Уж что-что, а трепаться ты умеешь…

— Не забудь ей рассказать про мокрое дело… — сказал Гошка.

— И про жертвы, которые при виде твоего грозного ножа сразу лапки кверху… — прибавил Витька.

— Не влипнуть бы мне с этим проклятым кошельком… — пробормотал Саша Ладонщиков.

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПУЗЫРИ НА ВОДЕ

С утра ничего не предвещало грозу. На синем безоблачном небе жарко светило солнце. В парке, низко опустив ветви, стояли притихшие деревья. Белые бабочки-капустницы кружились над желтыми маслянистыми цветами. С тревожным воем будто на пожар, пролетел шмель. В тени, положив длинную серую морду на толстые лапы, сладко спал пес Валет.

Тетя Сарра выволокла проветрить и просушить полосатые матрасы и перины. Она разложила их на траве и ушла.

Валет проснулся, зевнул, широко распахнув красную пасть, и не спеша направился к белью. Он хотел было растянуться на полосатом матрасе, но, понюхав его, раздумал и рухнул на мягкую пуховую перину.

Из парадной вышел Буянов. Он был в парусиновых брюках и тельняшке с закатанными рукавами. Черный густой чуб блестел: Гоша обильно смочил его отцовским тройным одеколоном. Над верхней губой у него намечались усики. Не скоро еще они вырастут, года через два-три, но все равно приятно, что уже что-то есть. У других мальчишек и намека на усики нет.

Гоша увидел разложенные на просушку матрасы тети Сарры, уютно расположившегося на перине Валета, и довольная улыбка появилась на его лице. В одну секунду оценив обстановку, он подошел к веревке, натянутой между двумя деревьями. На веревке всегда висело чье-нибудь выстиранное белье. Буянов с равнодушной миной прошелся вдоль веревки и, улучив удобную минуту, сдернул детскую шапочку с кружевной отделкой и небольшую простынку. В окна никто не смотрел, и Гоша благополучно надел шапочку на голову Валета и прикрыл его простынкой. Пес точь-в-точь стал походить на волка, который притворился бабушкой в известной детской сказке про Красную Шапочку.

— Бабушка, — спросил Гоша, — а почему у тебя такие большие зубы? — И сам себе другим, замогильным голосом ответил: — Чтобы съесть тебя, Красная Шапочка!

И тут он услышал тихий смех: за его спиной стояла Принцесса.

— Забавно, — сказала Принцесса. — А кто же Красная Шапочка?

— Тетя Сарра.

Они рассмеялись. Если пес Валет вполне мог сойти за серого волка, то толстую усатую тетю Сарру в роли Красной Шапочки невозможно было представить. Она весила сто килограммов и ходила переваливаясь, как утка. Голос у нее был зычный, и когда тетя Сарра за что-нибудь отчитывала Солю или Соню, слышал весь дом. Впрочем, она гораздо чаще ругала чужих мальчишек и девчонок, которые, по ее мнению, плохо влияли на Солю и Соню.

На первом этаже распахнулось окно и показалась растрепанная черноволосая голова тети Сарры.

— Какой кошмар! — воскликнула она, увидев на перине безмятежно спящего Валета в чепчике. — Соня! Соля! Вы только посмотрите, какой-то хулиган забрался в нашу перину!

Рядом с черной головой тети Сарры появились еще две черных головы поменьше.

— Это не хулиган, — сказала Соня. — Это Валет спит на нашей перине.

— Я знаю, чья это работа… — прибавил Соля.

— Если они думают, что со мной можно такие шутки шутить, они ошибаются… — гневно произнесла тетя Сарра.

Из другого окна выглянула Людмила Григорьевна, учительница немецкого языка — мать Саши Ладонщикова. Она рассмеялась и сказала:

— Ставлю отлично за остроумие!

— Может быть, вы и белье выстираете, которое эти хулиганы напялили на грязную собаку? — ядовито заметила тетя Даша, мать близнецов Кима и Тима и маленького Алеши, который еще грудь сосал. Это его кружевной чепчик красовался на голове Валета.

Когда из подъезда выскочила разъяренная тетя Сарра, Гошка сказал Принцессе:

— Бедный старый Волк! Сейчас его сожрет Красная Шапочка…

Они вдвоем стояли за углом дома и все видели. Мощным пинком в зад Валет был сброшен с перины. Взвизгнув, он пустился наутек. Чепчик съехал на ухо, потом упал.

— Сегодня как-то особенно жарко, — сказала Алла. Буянов хотел предложить ей пойти вместе с ним на речку, но вместо этого сказал:

— У нас что, вот в Сахаре…

— Почему ты не говоришь то, что думаешь? — спросила Алла. — Ты ведь хотел сказать другое?

Гошка удивленно взглянул на нее и сказал:

— Пойдем на речку.

— Ну вот видишь, — улыбнулась она.

Уже на полпути к речке Гошка вспомнил, что обманул приятелей: они ведь твердо договорились сегодня утром встретиться с ребятами с соседней улицы и сразиться в волейбол. Правда, Витька Грохотов хорошо играет, а длинный Коля Бэс умеет «резать» мячи, но без него, Буянова, они не вытянут игру.

Гошка сбоку взглянул на Принцессу: высокая, стройная, она шагала рядом в белых туфельках, и толстая коса на ее плече блестела.

Витька Грохотов и Коля Бэс сидели на желтом горячем песке и смотрели на купающихся. Рядом с широкоплечим загорелым Витькой Коля выглядел бледной макарониной. Загар совсем не приставал к его тощему жилистому телу. На узких плечах и шее — коричневые веснушки. Ноги тонкие, с большими ступнями.

— Мы его ждали, а он вон где прохлаждается! — сказал Витька, кивая на вышку.

Гошка в блестящих от воды плавках быстро поднимался по мокрым ступенькам. Вот его черная голова показалась на самой верхней площадке. Там никого нет.

Гошка остановился на конце широкой доски и стал покачиваться. Мальчишки задрали головы, ожидая, когда он прыгнет, но Гошка не спешил. Он покачивался на доске, выглядывая кого-то на пляже.

— Прыгай! — орали мальчишки. — Или кишка тонка? Гошка даже не взглянул на них. Приветственно подняв руку, он кому-то улыбнулся.

— Все понятно, — заметил Витька. — Перед Принцессой форсит!

Он помрачнел, увидев на пляже Аллу. Это ей Гошка улыбался сверху. Принцесса стояла у самой воды и, наклонив голову, отжимала косу. Она тоже смотрела на Буянова.

Гошка прижал руки к бедрам и сильно оттолкнулся от доски. В воздухе он красиво развел в стороны руки и ласточкой вошел в воду.

Мальчишки, засунув пальцы в рот, восторженно свистели, но Гошка не слышал — он еще не вынырнул на поверхность. Но и под водой Буянов ликовал: это был его первый удачный прыжок с верхней площадки, вниз головой, — Ну, что ты на это скажешь? — спросил Коля. Витька задумчиво смотрел на небо. Над рекой плыли белые с дымчатыми подпалинами облака. На горизонте набухала туча. Потянуло долгожданной прохладой. Зашевелились кроны деревьев. Тихая вода у берегов подернулась рябью.

— Это был классный прыжок, — честно признал Грохотов.

Буянов выбрался на берег и подошел к Принцессе. Нагнул к ней черную блестящую голову, что-то сказал. Алла смотрела на него и улыбалась.

— Выкупаемся? — предложил Коля. — Скоро гроза ударит.

Витька не ответил. Он смотрел на вышку, над которой проплывало большое грозовое облако, и о чем-то думал. Туча уже заслонила полнеба. Когда послышался далекий нарастающий раскат грома, а сильный порыв ветра вздыбил волны на реке, купающиеся стали выходить на берег.

Песчинки, подхваченные с пляжа упругим ветром, хлестнули по лицу. Стало сумрачно. Туча проглотила солнце. Коля Бэс поднялся и стал поспешно натягивать брюки на длинные белые ноги. Совсем близко сверкнула яркая зеленая молния. Будто ветром сдуло с валунов мальчишек. Они наперегонки устремились к берегу.

Рядом оглушительно грохнуло. Последние купающиеся выскочили из воды и, забрав одежду, побежали под деревья прятаться от дождя. Гошка схватил за руку Принцессу, и они вдвоем помчались под навес лодочной станции.

На пляже остались Коля Бэс и Грохотов. Коля, сидя на песке, возился со шнурками своих туфель. Он впопыхах затянул узел и теперь никак не мог развязать. Звучно упали первые крупные капли. Зашелестел песок. На воде вспухли белые волдыри. Коля чертыхнулся и, схватив туфлю, заковылял под навес. Капли дробно защелкали по его сатиновой рубахе. Он обернулся и крикнул:

— Чего ты стоишь?

Витька Грохотов засмеялся и помахал рукой. Коля пожал плечами и еще быстрее припустил к навесу. Гремел гром, длинные зеленоватые молнии то тут, то там яростно кусали землю. Листья на деревьях завернуло на одну сторону. И деревья стали не зелеными, а светло-голубыми. Хлынул ливень, и река запела. Невидимые барабанщики ударяли маленькими палочками по воде, и ровный мелодичный гул стоял над рекой. С шелестящим звуком лопались белые пузыри. И тут же возникали новые. Небо и вода перемешались, стали одного цвета.

Витька смотрел на поющую реку и улыбался. Пела не только река, пели песок, трава, деревья, крыша лодочной станции. Дождь хлестал по Витькиному загорелому телу, капли скатывались с волос, попадали в нос, рот. Грохотов тряс головой, фыркал.

Он медленно вошел в речку. Вода показалась теплой, почти горячей. Витька поплыл. Здесь, в пляшущей воде, невидимые барабанщики исполняли дружную мелодию, чистую и звонкую. Витька видел косую стену дождя. Он плыл к ней, но стена отодвигалась. Из самого центра реки, плавно изгибаясь, уходил в грозное бушующее небо разноцветный столб радуги.

Витька подплыл к вышке, взобрался на первую площадку и стал подниматься по скользким ступенькам наверх. Здесь было прохладнее, чем в воде. На верхней площадке Витька ступил на колеблющуюся доску. Над ним — клубящееся дождем небо с радугой, внизу — пузырящаяся шумная река.

Ему показалось, что никакая в мире сила не оторвет прилипшие к концу мокрой доски подошвы ног, но это продолжалось одно мгновение; затем Витька пригнулся, раскачал гибкую податливую доску и, будто подхваченный ветром, сначала взмыл вверх, потом красиво изогнулся и без всплеска вошел головой в кипящую воду…

Грохотов не подозревал, что за ним наблюдали две пары глаз. Завеса дождя стала немного тоньше, и Принцесса и Гошка Буянов видели Витькин прыжок.

— Как красиво! Будто он прыгнул с тучи в море… — сказала Алла. — В море дождя.

— Это не считается, — сказал Гошка. — Никто не видел.

Алла удивленно взглянула на него.

— А мы?

— Будет хвастать, я скажу — ничего не видел.

— Он не будет хвастать, — сказала Алла.

Белая Витькина голова еще долго мелькала в темной неспокойной воде. Дождь было утих, и затем с новой силой хлынул из тучи. Радуга померкла, а потом совсем исчезла. Песок на пляже стал темным. С навеса брызгали упругие белые струи. Наконец Витька вылез на берег и поискал глазами одежду. Одежды на месте не было. Ее забрал под крышу Коля. Когда Витька подошел к нему, Бэс стоял без очков, прислонившись к столбу, и моргал своими темными глазами.

Очки он держал в руке.

— В мире одновременно происходит до двух тысяч гроз, — сказал Коля. — Ежесекундно — сто молний. Это колоссально!

— Я прыгнул с вышки, — сказал Витька.

— В такую грозу бывают шаровые молнии. Ты видел когда-нибудь шаровую молнию?

— Нет, не видел, — сказал Витька.

— Два года я наблюдаю за каждой грозой, но шаровая молния так и не появляется.

— Жаль… — сказал Витька.

— Увижу еще. В нашей области в год бывает до пятнадцати гроз.

— Я не про молнию, — сказал Витька. — Жаль, что ты не видел, как я прыгнул с вышки.

Город будто на сто лет помолодел после грозы. Деревянные и каменные дома стояли чистые, умытые. Крыши влажно блестели. Булыжная мостовая сияла, будто ее только что отшлифовали. Позолоченные купола Троицкой церкви пускали прохожим в глаза зайчики. Благоухающие кусты сирени свешивались через заборы. На деревьях лоснился каждый лист в отдельности. Пахло грозой, цветущими липами и сиренью.

Гошка и Принцесса шли рядом по чистому, без единого пятнышка тротуару. Солнце снова сияло на небе. Над головой величаво плыли пышные кучевые облака. Туча ушла, и облакам больше некуда спешить. Алла перекинула косу на спину, Мокрая коса оставила на сарафане темную влажную полосу. Алла сосредоточенно смотрела под ноги и молчала.

Гошка чувствовал себя не совсем в своей тарелке. Позади, шагах в десяти, плелись Коля Бэс и Грохотов. Они делали вид, что не замечают Аллу и Буянова. Но стоило Гошке замедлить шаги, как они тоже отставали. Эта игра продолжалась минут десять. Буянов понимал, что он виноват, подвел ребят, но подойти к ним и покаяться гордость не позволяла. Так они и шли по городу на расстоянии десяти шагов друг от друга.

Один раз Принцесса остановилась возле афиши, на которой были изображены маленькие собачки и большая полная женщина в платье до пят. В город приехали на гастроли артисты цирка. Гошка думал, что ребята подойдут к ним, но они тоже остановились у другой афиши и стали внимательно изучать ее. Коля Бэс даже очки снял и протер носовым платком. И лишь когда Алла двинулась дальше, они оторвались от своей афиши.

— Ты поссорился с ними? — спросила Принцесса.

— Придуриваются, — усмехнулся Гошка. Алла посмотрела на него своими темно-синими глазами и отвернулась.

— Я забыл, — сказал Гошка. — Ты ведь колдунья… У меня сегодня из головы вон, что мы играем в волейбол. Ну, а они без меня, конечно, продули. Вот и злятся.

— Это я виновата. Ты из-за меня на речку пошел, Я извинюсь перед ними.

— Ты тут ни при чем, — сказал Гошка.

Принцесса повернулась и пошла навстречу ребятам. Те хотели свернуть в глухой переулок, но не успели. Гошка не слышал, о чем разговаривала она с ними, но видел Витькино лицо. Грохотов, хмуря светлые брови, молча слушал Принцессу и смотрел на дощатый забор. Коля Бэс жевал зеленый стебелек. Вот Витька наморщил нос, будто собрался чихнуть, потом широко улыбнулся. Коля выплюнул травинку и тоже заулыбался.

А потом они все вместе направились к Гошке.

— Понимаете, встал я утром… — стал было оправдываться Буянов.

— Ты это о чем? — спросил Витька.

— Из головы вон эта игра…

— А-а, ты про волейбол, — сказал Грохотов. — Так мы выиграли.

— С разгромным счетом, — добавил Коля.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ЯЩИК С ИРИСКАМИ

Ночью к Ладонщиковым приехал Сашкин дядя. А утром уже весь дом знал об этом. У Сашкиного дяди был густой мужественный бас. Глухая как пень бабушка Толика Воробьева и то услышала его голос. А отец Гошки Буянова — он дежурил всю ночь на электростанции — проснулся утром и недовольно сказал:

— Что это еще за протодьякон в нашем доме объявился? Но Сашкин дядя не был протодьяконом. Он был майором. Его вызвали зачем-то в Москву, в наркомат обороны. На обратном пути майор на два дня заехал к брату. Звали его Сидор Владимирович. Был он такой же рослый и широкоплечий, как и дядя Костя, Сашин отец. Вместе с Сашкой он с утра отправился в гастроном и вернулся оттуда с плоским ящиком под мышкой.

Сияющий Сашка шагал рядом и поглаживал ящик ладонью.

Дядя и племянник расположились в парке под кленом. Ящик положили на землю. Сашка не сводил с него завороженного взгляда.

— Я сбегаю за клещами, — сказал он.

— Обойдемся, — пробасил дядя и, понатужившись, голыми руками отковырнул приколоченную гвоздями крышку. В ящике были сливочные ириски — любимое лакомство мальчишек и девчонок этого дома. Ириски лежали ровными рядами одна к другой и были переложены вощеной бумагой.

— Я могу сто штук съесть, — алчно заявил Сашка. И запихал в рот сразу несколько ирисок.

— Э-э, брат, так не годится, — сказал Сидор Владимирович. — Зови приятелей…

Сашка воспринял дядины слова без всякого энтузиазма. Он даже не поднялся с места. Взглянув на окна, авторитетно заверил:

— Черти, уже на речку умотали!

Но тут как из-под земли появился Соля Шепс. Он давно стоял за соседним деревом и смотрел на них. Соля вежливо поздоровался с майором и сказал:

— Никто на речку не ушел… Все дома.

— Что же ты, Сашок? — укоризненно взглянул на племянника дядя.

Сашка хотел было что-то ответить, но не смог: тягучие ириски намертво сковали рот. Соля заглянул в ящик и радостно удивился:

— Надо же, целый ящик ирисок!

— Угощайся, — предложил майор. Соля не заставил себя уговаривать. Он запустил руку в ящик и тоже запихал в рот сразу несколько штук.

Сашка наконец с трудом разодрал рот и прошамкал:

— Ладно, пожови Гошку Буяна… Грохота… Бэша, конечно…

Соля усердно двигал скулами и загибал пальцы на руке. Может быть, Саша и еще кого-нибудь назвал бы, но он не выдержал, положил в рот еще две ириски и надолго замолк. Соля Шепс тоже не мог ничего дельного предложить, так как самому рта не раскрыть. Майор смотрел на них и улыбался.

У него были русые волосы и светлые глаза. На твердом подбородке чуть заметная ямочка. Выше уха красноватый рубец, спрятавшийся в волосах. Майор воевал с японцами на озере Хасан и был ранен.

— Много ли, хлопцы, человеку нужно для счастья… — говорил майор. Хлопцы сосали ириски и помалкивали. Они были счастливы. — А я в рот сладкого не беру, — продолжал майор. — С детства был не приучен… Знаете, чем меня в детстве угощали?

Ребята дружно помотали головами. Чем угощали доброго, симпатичного майора в детстве, никто не знал.

— Березовой кашей меня угощали. Никто не пробовал?

— Манную ел, а бережовую мамка еще не варила, — откликнулся лишенный чувства юмора Толя Воробьев. — Вкушная?

Ребята зафыркали, заквохтали, зашипели, давясь от смеха. Ну и простофиля Толик Воробьев! Жаль, из-за ирисок нельзя посмеяться над ним всласть.

— Шнимай штаны, — сказал Соля, — мы тебя угостим березовой кашей.

— В хорошее время живете, мальчишки, — сказал майор. — Я в ваши годы ни читать, ни писать не умел. Подмастерьем был у сапожника. Читали у Чехова про Ваньку Жукова? Помните, как он писал на деревню дедушке? «И ейной мордой, селедкиной, значит, в мою харю тыкает…» Вот и я примерно, у такого хозяина в учениках ходил. Селедкой он мне в харю не тыкал, а вот деревянной колодкой, случалось, охаживал… Не было у меня, дорогие мальчишки, никакого детства. В ваши годы я уже самостоятельно набойки да подметки к сапогам приколачивал, а по субботам батьке с гордостью получку в кулаке приносил… Да вы нажимайте, хлопцы, на ириски-то, не стесняйтесь! Магазин рядом — кончатся, еще купим.

— Гром гремит, земля трясется, поп на курице несется… — ни к селу ни к городу сказал Толик Воробьев. Сказал и, проворно схватив ириску, положил в рот. Круглая ушастая голова его затряслась от смеха. Близнецы Тим и Ким укоризненно посмотрели на него и разом вздохнули.

Сашка Ладонщиков положил было в рот очередную ириску, но потом вытащил.

— Чего это вы, дядь, все про старое время? — сказал он. — Расскажите лучше про шпионов. — Взглянув на приятелей, прибавил: — Там в дядиной части бойцы двух немецких шпионов поймали… Или трех? Один был парашютист.

— Сколько раз тебе говорил, Сашок, не ври смолоду — трепачом помрешь…

— Вы знаменитого пограничника Карацупу знаете? — спросил Гошка.

— Знаю, — сказал майор.

— И овчарку Индуса знаете? — спросил Толик Воробьев и даже рот раскрыл.

— И овчарку видел.

— Ух ты! — Мальчишки, на миг забыв про ириски, с восхищением уставились на бывалого майора.

К ним подошел дядя Костя и остановился за спиной брата. Он пришел с аэродрома на обед.

— Зря ты, Сидор, пошел в Красную Армию, — сказал дядя Костя. — Учителем тебе бы быть или воспитателем в детском садике…

Майор через плечо взглянул на брата и улыбнулся.

— Помнишь, Костя, как нас с тобой угощали березовой кашей? А они и не знают, что это такое… Я думаю, это и хорошо, что не знают. Вот что я тебе скажу: отличные мальчишки живут в вашем доме, честное слово!

— Ты несколько преувеличиваешь, — усмехнулся дядя Костя.

— Дядя Сидор, расскажите нам, как вы с самураями воевали! — загалдели ребята.

— Вечером. Идет?

— Ура! — ответили дружно ребята. Майор поднялся с травы, подмигнул ребятам, и они с братом ушли в дом.

— Мой дядя орденоносец, — похвастался Сашка. — У него орден Красного Знамени.

— Чего же он не надел? — спросил Толик Воробьев.

— В чемодане орден… К новой гимнастерке привинчен.

— А наган у твоего дяди есть? — спросил Толик.

— Есть.

— В чемодане? — полюбопытствовал Гошка. — Под гимнастеркой, к которой привинчен орден Красного Знамени?

Сашка облизал коричневые губы и с неприязнью посмотрел на Гошку.

— Дядя купил целый ящик ирисок, — сказал он. — И ты уже штук двадцать слопал…

— Подсчитал? — ядовито спросил Гошка.

— Твой дядя и сто граммов пожалел бы на всех, — сказал Сашка, хотя никогда и в глаза-то не видел Гошкиного дядю, да и вообще не знал, существует ли он на белом свете.

Но Буянова разозлить не так-то просто. Он взял из ящика целую пригоршню ирисок и засунул в карман. Вытер руки о штаны и поднялся.

— Подумаешь, ириски! — ухмыльнулся Гошка. — Вот если бы шоколадными угостил…

Сашка побагровел от злости и не нашелся, что ответить на такое нахальство. Он сгреб ящик с оставшимися ирисками и, прижав к боку, величественно удалился домой.

— Пускай подавится своими ирисками, — сказал Гошка. — У меня от них оскомина во рту.

— Много ирисок есть вредно, — заметил Тим.

— Зубы могут испортиться, — сказал Ким.

И братья, довольные друг другом, переглянулись. У них всегда царили мир и полное согласие.

Не досталось в этот день ирисок только Коле Бэсу. Он с самого утра корпел над сложной математической задачей, которую собирался послать на конкурс юных математиков. Бэс сидел за столом в майке и трусах. Под стеклами очков щурились его задумчивые глаза, а тонкий карандаш был наполовину изгрызен. На столе валялись исписанные формулами листки бумаги.

Коля слышал знакомые голоса ребят. Могучий бас майора рокотал, будто далекие раскаты грома, слышалось дружное причмокивание. Несколько раз Бэсу хотелось выглянуть в окно и посмотреть, что там ребята поделывают, но долгожданное решение витало в воздухе где-то совсем рядом…

Витька Грохотов тоже слышал голоса в парке и, выглянув в окно, увидел всю эту теплую компанию вокруг желтого ящика. Он был не прочь присоединиться к ребятам, но не мог отойти от кровати маленькой сестры, которая надрывалась от крика. Мать ушла по хозяйственным делам, а его оставила с больной сестренкой. Что у нее за болезнь, никто не знал. Даже детский врач, который уже два раза приходил. Надюшка не давала покоя ни днем, ни ночью.

Надюшка кричала, а Витька остервенело раскачивал кровать и сквозь зубы напевал: «Баю-баюшки-баю, спи, дрянная девчонка, а не то тебя побью…» Но девчонка спать не хотела.

Ни днем, ни ночью. А объяснить, почему она так поступает, не могла, потому что ей было всего лишь шесть с половиной месяцев.

Наконец мать пришла, а Витька пулей выскочил из дома. В ушах все еще стоял жалобный плач Надюшки.

Ребята сидели под кленом.

— Хочешь ирисок? — предложил Гошка. Витька не возражал.

Буянов сцапал за воротник Солю Шепса и, встряхнув, приказал:

— Выкладывай!

— Я все съел… — начал орать Соля, но Гошка еще сильнее встряхнул его за шиворот, и Соля беспрекословно выгреб из обоих карманов все ириски. К этим Гоша добавил своих и галантно преподнес появившейся во дворе Принцессе. Витьке Грохотову он так и позабыл дать ирисок. Витька ничего не сказал, лишь усмехнулся.

— Давайте во что-нибудь сыграем? — предложил Толя Воробьев.

— Тебе иногда в голову приходят светлые мысли, — сказал Гошка.

После долгих препирательств решили играть в прятки. Так уж получилось, что водить выпал жребий Грохотову. Он обнял толстый клен и, честно зажмурив глаза, стал считать до пятидесяти. Считал Витька не быстро и не медленно, как положено. Он любил все делать по правилам, иначе не получал удовлетворения от игры. А некоторые пытались жульничать; то считают быстро, то подглядывают за теми, кто прячется. Вообще-то эта игра уже не доставляла Витьке никакого удовольствия. Вышел он из этого возраста, когда играют в прятки. Но раз уж в игре приняла участие Принцесса, то Витька не мог отказаться.

Он считал про себя до пятидесяти и слышал, как на втором этаже плачет сестренка. Когда он открыл глаза, то увидел рядом Колю Бэса.

— В прятки играете? — спросил Коля.

— Считай до двадцати, а я побегу прятаться? — предложил Витька.

— Решил я эту чертову задачку, — сказал Бэс. Он в этой детской игре участвовать не будет. И раньше-то не очень любил играть в прятки. Во-первых, бегал плохо, во-вторых, никогда никого не мог найти.

— Я слышал, тут конфеты бесплатно раздают? — спросил Коля.

— Опоздал, — сказал Витька и побежал разыскивать ребят, которые забились, как мыши, в разные углы и норы. Не успел он отойти и на двадцать метров от клена, как из-за пожарного ящика, будто черт из табакерки, выскочил Соля Шепс и, подбежав к дереву, отметился. Соля хитроумно прятался в самых неожиданных местах и почти никогда не водил.

Из-за толстой липы выскочили Тим и Ким и стремглав припустили к клену. Витька посмотрел им вслед и полез по деревянной лестнице на длинный сквозной чердак. Этот чердак был расположен над сараями жильцов, и туда складывали разные ненужные вещи. Здесь наверняка кто-нибудь спрятался. На чердаке жили дикие голуби. Солнечный луч, проникший в щель, освещал голубоватую паутину и большого крапчатого паука, растопырившегося посередине.

Витька нагнул голову, стараясь не зацепить паутину, и стал осторожно пробираться вперед, прячась за перекрытиями. В другом конце чердака тоже есть выход. Если Витька кого-нибудь застукает, то нужно быстро мчаться назад, первым спуститься по лестнице и опередить того, кто попытается воспользоваться другим выходом.

Услышав тихий смех, Витька остановился как вкопанный: на старом диване с разодранной пыльной обивкой и вылезшими наружу ржавыми пружинами сидели совсем близко друг к другу Гошка и Алла Бортникова. Буянов что-то рассказывал, а Принцесса тихо смеялась. Ее толстая коса спускалась до самого пола. В руках у нее кулек с ирисками. Казалось, они совсем забыли, что играют в прятки и их разыскивают.

Они весело болтали и не замечали, что на них пристально смотрит Витька Грохотов, которому нужно было громко назвать их имена и бежать к клену. Но Витька молчал и, как истукан, смотрел на них. Вот, значит, почему Гошка предложил играть в прятки: захотелось с Аллочкой забраться на чердак!

Умолк негромкий смех Аллы. Они замолчали. Гошка смотрел ей в глаза. Принцесса тоже с любопытством смотрела на него. Гошка тронул рукой пружину, и она издала мелодичный звук. Потом он осторожно прикоснулся к Аллочкиной косе. Гошкина рука скользнула выше, задержалась у основания косы и дотронулась до щеки.

— Хочешь меня поцеловать? — с любопытством спросила Алла.

— Что ты! — испугался Гошка.

— Ты умеешь целоваться?

— Я? — спросил Гошка странным голосом.

— Знаешь, мне иногда хочется, чтобы меня кто-нибудь поцеловал.

Гошка положил ей руки на плечи.

Алла вскочила с дивана и, перебросив косу за спину, сказала:

— С тобой мне совсем не хочется целоваться. Гошка сидел на пыльном диване и, как дурак, смотрел на нее.

Витька Грохотов откашлялся и, вложив два пальца в рот, оглушительно свистнул.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВОЗМЕЗДИЕ

Солнечным утром пришел участковый милиционер товарищ Васильев. Был он небольшого роста, с круглым добродушным лицом. Последний раз товарищ Васильев был в доме, когда какой-то мужчина учинил в квартире тети Кати, у которой четверо маленьких детей, грандиозный скандал. Маленький милиционер довольно быстро справился с хулиганом и отвел его в милицию. Больше этого человека никто не видел в квартире тети Кати. Да и она о нем не вспоминала.

Товарищ Васильев подошел к ребятам, азартно играющим в орлянку за углом дома. Гошка Буянов, увидев его, на всякий случай спрятал кон в карман, но милиционер был настроен миролюбиво. Поэтому, после некоторого замешательства, игра возобновилась с еще большим жаром. Гошка выигрывал, его знаменитая битка ложилась у самой черты, а два раза угодила в кон. Бил Гошка по монетам с каким-то особенным вывертом, и медяки послушно переворачивались орлом.

Товарищ Васильев внимательно наблюдал за играющими. Когда Гошка ловко одну за другой переворачивал монеты, милиционер удовлетворенно крякал. Чувствовалось, что он понимает толк в этой игре.

— В какой квартире живут Ладонщиковы? — равнодушно спросил товарищ Васильев.

— Сашка, покажи, — сказал Витька Грохотов. Сашке предстояло бить по кону, и он досадливо отмахнулся.

— К вам ведь, — сказал Гошка. — Проводи товарища.

Сашка с неудовольствием посмотрел на милиционера: вот еще принесло не вовремя! Спрятав битку в карман, поднялся с колен и нехотя повел милиционера к себе домой.

Через полчаса товарищ Васильев вместе с Сашкой и его матерью снова появился во дворе. Вид у Сашки был удрученный, и он смотрел себе под ноги.

Ребята почувствовали что-то неладное. Бросив игру, они подошли к приятелю.

— Куда это ты собрался? — спросил Гошка. Сашка мрачно взглянул на него и еще ниже опустил голову. Людмила Григорьевна, Сашкина мать, тоже была взволнована и то и дело поглядывала на окна — не смотрят ли на них соседи.

— Может быть, сразу скажешь, кто еще с тобой был? — спросил милиционер.

— Говорю, случайно нашел, — пробурчал Сашка. — Иду по улице, а он валяется…

— Все равно ведь в милиции расскажешь, — добродушно улыбнулся товарищ Васильев.

— Я сообщу мужу? — спросила Людмила Григорьевна.

— Дело не спешное, — ответил милиционер. Гошка подмигнул Витьке и стал отступать за угол дома. Святая простота Толик Воробьев подошел к Сашке и спросил:

— Чего это ты нашел? Кошелек, да?

Милиционер с любопытством на него посмотрел и сказал:

— Во-во, кошелек. Ты тоже об этом знаешь?

— Я еще ни разу кошелька не находил, — со вздохом ответил Толик. — А хорошо бы.

Товарищ Васильев вытащил из широких штанин маленький желтый кошелек с блестящей кнопкой.

— Узнаешь? — спросил он.

Толик одним глазом долго изучал кошелек, а потом буркнул:

— Это ж Сашкин… Он его…

Тут Витька Грохотов, увидев злополучный кошелек, незаметно лягнул Толика ногой.

— Чего дурачишься? — обиделся Воробей. Единственный глаз его воинственно засверкал.

— Ты давай про кошелек, — напомнил милиционер.

— Про какой кошелек? — наконец сообразил в чем дело Толик. — Ах, про этот… Так он же его нашел. На улице.

— А может быть, где-нибудь в другом месте? — спросил товарищ Васильев и пристально посмотрел на Толика.

— Не устраивайте, пожалуйста, здесь допрос, — попросила Людмила Григорьевна.

— А вы, гражданка, идите себе домой, — посоветовал товарищ Васильев. — Когда нужно будет, мы вас пригласим.

— Он валялся на тротуаре… — заговорил Сашка. — Почему же не поднять? Кто хочешь поднимет.

— На улице, значит, нашел? — усмехнулся товарищ Васильев. — Везет же человеку! А я, понимаешь, еще ни разу на тротуаре не нашел кошелька…

— Я тоже, — сказал Толик. — Кошельки под ногами не валяются. Это Сашка такой везучий… Он и в «орлянку» всегда выигрывает.

— Боже мой, в какую еще «орлянку»? — спросила Сашкина мать.

— Воробей, тебя мать зовет… — из-за угла позвал Гошка. Толик было повернулся, но маленькая крепкая рука милиционера легла на его плечо.

— Э, нет, приятель, — улыбнулся товарищ Васильев. — Придется тебе тоже со мной прогуляться…

— Я не хочу прогуливаться, — плачущим голосом сказал Толик. — Я еще должен посуду на кухне помыть…

— Что же вы двоих? — спросила Людмила Григорьевна. — Забирайте всех детей со двора.

Товарищ Васильев взял за руки Сашку и Толика и повел в милицию. Если бы не форма, можно было подумать, что почтенный отец семейства вышел погулять со своими двумя послушными детьми.

Сашкина мать немного постояла, потом вздохнула и тоже решительно направилась следом.

Гошка и Витька молча сидели на пыльном диване. Гошка часто моргал и проводил растопыренной ладонью по носу и лбу: он ткнулся лицом в чердачную паутину.

— Это была твоя глупая идея — вернуть девчонке кошелек, — сказал Буянов.

— А твоя идея организовать шайку «Черный крест» просто гениальна!

— С таким народом, как вы, любое хорошее дело можно загубить.

— Ладно, — оборвал Витька. — Сейчас не время выяснять, кто из нас больше дурак… Что будем делать?

Гошка наконец содрал с носа липкую паутину и вытер руки о штаны. На черных волосах паутина осталась. Вид сегодня у Буянова был не такой самоуверенный, как всегда.

— Как ты думаешь, Рыжий продаст нас? — спросил он.

— На него надежды мало.

— Лучше бы он этот кошелек в сортир бросил…

— Мать ладно… — сказал Витька. — А вот отец? Мне бы не хотелось с ним ссориться.

— Мой узнает — выпорет, — поежился Гошка. — Я боюсь, хуже бы не было.

— Что может быть хуже?

— Этот же дурачок наболтал девчонке, что мы убили кучу народа… И своим кухонным тесаком у нее перед носом размахивал. Вооруженное нападение… За это посадить могут.

— За кошелек-то?

— А булки?

— Если Сашке пригрозят тюрьмой — всех выдаст, — сказал Витька.

— Еще этого чудика допросят… Артиста. Он спьяна и вправду подумал, что у нас настоящий пистолет.

Витька задумался. На чердаке было тихо. Где-то в дальнем углу возились голуби, внизу тетя Сарра протяжно повторяла: «Соля-а, обедать! Слышишь, Соля, обедать!» — Пойдем в милицию, — сказал Витька. — Я слышал, за добровольное признание смягчают вину.

— Спятил! — Гошка даже подскочил на диване. — Еще неизвестно, может быть, Сашка и не выдаст… Идти в милицию! Да меня туда пирогом не заманишь!..

Сашка вернулся домой во второй половине дня в сопровождении отца и матери. Витька и Гошка — они дежурили в парке — не смогли с ним перекинуться ни одним словом. Сашка шел, низко опустив голову, и смотрел под ноги. Лицо у него было непроницаемое. Зато выразительное лицо дяди Кости — Сашкиного отца — не предвещало ничего хорошего. У Людмилы Григорьевны — красные глаза, в маленьком кулачке зажат мокрый носовой платок.

У подъезда Сашка замедлил шаги и оглянулся. Гошка стал было на пальцах что-то объяснять ему, как глухонемому, но младший Ладонщиков не успел ничего ответить, так как получил крепкий подзатыльник от старшего и пулей влетел в подъезд.

Немного погодя из их раскрытого окошка послышался густой раздраженный голос дяди Кости, жалобное бормотание Людмилы Григорьевны и после небольшой паузы отчаянные Сашкины вопли. Ребятам показалось, что они даже слышат свист ремня.

Гошка и Витька переглянулись. Лица у них стали унылыми.

— Он сейчас отмучается, а у нас все еще впереди, — сказал Гошка. Он даже побледнел.

Крики было прекратились, а потом возобновились с новой силой. По-видимому, старший Ладонщиков минутку передохнул, смахнул пот со лба и снова взялся за ремень.

— Говорят, что битьем ничего не добьешься, — сказал Витька. — А сами лупят нашего брата почем зря.

— У моего бати ремень узенький, как свистнет… Когда я наверняка знаю, что меня будут драть, надеваю трое трусов и двое штанов, — сказал Гошка. — Одни из чертовой кожи. А чтобы не подумал, что мне не больно, ору изо всех сил.

— Орешь ты здорово, — сказал Витька. — На всю улицу слышно.

Гошка уставился на Витьку, даже лоб наморщил.

— Погоди, а почему я ни разу не слышал, как ты кричишь? Терпишь, да?

— Видишь ли, — сказал Витька. — Меня никогда не бьют.

— Рассказывай сказки. Наверное, руку кусаешь?

— Это еще хуже, когда не бьют, — сказал Витька. — Наказали тебя, ремень повесили — и все кончилось. А когда тебя за человека не считают, не разговаривают с тобой, это, брат, похуже, чем любая порка.

— Я согласен, чтобы со мной год не разговаривали, лишь бы не били, — сказал Гошка.

Сашка наконец перестал кричать. Экзекуция закончилась. Правда, еще некоторое время доносился густой голос дяди Кости, перемежаемый звучным всхлипыванием. Потом и это кончилось.

— Теперь три дня на улицу не пустят, — сказал Гошка. И тут они увидели Толика Воробьева. Он как ни в чем не бывало вышел из дома с огромным куском хлеба, густо намазанным маслом. Как же они забыли про Толика?

— Воробей, дуй сюда! — негромко позвал Гошка, высунувшись из-за дерева, за которым они прятались с Витькой.

— Слыхали, как Рыжего били? — спросил Толик, прожевывая кусок. Глядя на него, Витьке тоже захотелось есть.

— Рассказывай, что там было? — спросил Гошка.

— Где?

— Этот тип меня с ума сведет! — возмутился Гошка. — Где! Где! В милиции, черт бы тебя побрал!

— Я там не был.

— Это меня, наверное, за ручку товарищ Васильев на прогулку вел? — спросил Гошка.

— Я сначала заплакал, а потом сказал, если не отпустит, то милицию подожгу, — сообщил Толик. — Ну, он испугался и отпустил…

— Что же все-таки произошло? — сказал Витька.

А произошло вот что. Сашка, которому было поручено вернуть кошелек девчонке, долго тянул, а потом все-таки пошел в магазин. И надо же было так случиться — он тут же напоролся на потерпевшую.

Сашка сразу ее узнал: большеглазое птичье лицо, в волосах белая лента. Днем девчонка показалась ему еще симпатичнее. Закинув красную сетку с двумя булками на плечо, она глазела на голубей, клюющих пшенную крупу. Ноги у девчонки были тонкие и в царапинах. На ногах желтые сандалеты.

Сашка был уверен, что она его не узнает, и поэтому смело подошел и сказал:

— Это, случайно, не твой кошелек?

Сашка не был дипломатом и полагал, что эта фраза самая подходящая. Девчонка, вместо того чтобы обрадоваться, схватила его за руку и завопила на всю улицу:

— Я поймала бандита! Самого главного… Дяденька милиционер, заберите его, пожалуйста!..

Дяденьки милиционера поблизости не было, а народу на улице хватало. Прохожие стали останавливаться и подозрительно смотреть на Сашку.

— Ты что, очумела? — возмущался он, оглядываясь. — Отпусти, а то в морду дам…

— Бандит и бандит… порядочный человек разве ударит девочку? — укорила она Сашку и снова закричала: — Он двадцать три человека зарезал… С половиной… И меня хотел убить и платье забрать…

— Никто тебя убивать не хотел, дурочка, — увещевал ее Сашка. — И потом, вообще меня там не было. У меня это… алиби есть!

— Я тебя сразу по голосу узнала… Ты был самый толстый. Заберите же его!

Сашка не стал дожидаться, пока его на самом деле заберут. Он сунул ей кошелек и быстро зашагал по тротуару. Но девчонка не отставала. Она семенила сзади и громко верещала:

— И что у нас за город? Среди бела дня живые бандиты разгуливают по улице — и никто их не забирает.

— Ты у меня дождешься! — не оборачиваясь, буркнул Сашка.

Один прохожий всерьез заинтересовался этой парочкой. Он шел сзади за девчонкой и внимательно слушал, что она говорит. Может быть, это был переодетый агент уголовного розыска. Короче говоря, Сашка свернул с тротуара, перепрыгнул через придорожную канаву и юркнул в дырку в заборе.

Девчонка тоже прыгнула, но неудачно: она упала, а сетка с батонами плюхнулась в воду на дно канавы. Прохожий помог ей подняться и бросился за Сашкой, но тот уже успел забежать за дом и вскочить в первый попавшийся подъезд.

Взлетев но деревянной лестнице, он спрятался на чердаке. Оттуда в круглое окошко увидел, что прохожий и девчонка побежали к другому дому. Переждав некоторое время, Сашка спустился вниз и благополучно вернулся домой.

А на следующий день за ним пришел товарищ Васильев. В милиции Сашке устроили очную ставку с девчонкой, однако он все равно отпирался, но, когда пришел туда отец, сознался. Единственное, что Сашка скрыл, это имена сообщников. Он сказал, что в лицо их не помнит, а как звать, не знает. У них клички: у одного Робин Гуд, у другого — Спартак. Саша с ними познакомился на улице, и они предложили ему обтяпать одно дельце. Сашка, конечно, отказался, но они пригрозили прирезать, если не пойдет с ними. И он пошел. А больше их ни разу не видел.

Все это Сашка рассказал приятелям, когда они через окно проникли к нему в комнату. Вид у него был несчастный: заплаканное лицо распухло, нижняя губа отвисла, а глаза стали совсем маленькими. Сашка предпочитал не садиться.

Он не рассказал ребятам, что в кошельке вместо трех рублей остался полтинник. Два пятьдесят Сашка истратил на конфеты. Знал бы он, что приедет дядя и купит целый ящик ирисок, ни за что бы не трогал эти проклятые деньги… Пришлось отцу в милиции доплачивать.

И еще не рассказал, что, когда вышли из милиции, к нему подошла девчонка и, горестно вздохнув, сказала:

— Ты особенно не расстраивайся… Если тебя посадят в тюрьму, я буду носить тебе передачи: французские булочки и конфеты «Раковую шейку»…

Покосившись на родителей, разговаривающих с товарищем Васильевым, Сашка прошипел:

— Ну, погоди! Я еще с тобой посчитаюсь… Но девчонка сделала вид, что не расслышала.

— Возвращайся, — сказала она, — я буду ждать. Помахала рукой и ушла, громко вздыхая и хлюпая носом… Это она, артистка, нарочно, конечно! Иначе зачем ей было орать на всю улицу, чтобы его забрали в милицию?..

Сашку пока отпустили, но предупредили, что, возможно, еще придется встретиться. А если он случайно вспомнит настоящие имена своих сообщников, то в любое время может сам прийти в милицию. Милиция — она никогда не закрывается: ни днем ни ночью.

Гошка похлопал Ладонщикова по плечу, сказал, что он настоящий мужчина. Сашка растрогался, горючая слеза скатилась по его толстой щеке. А когда они снова выбрались через окно в парк, Гошка вздохнул:

— Кажется, мы влипли.

— Не выдал ведь? — сказал Витька.

— Я думаю, Рыжего надолго не хватит… Еще одна такая порка, и он пулей помчится в милицию.

— Пойдем сами? — предложил Витька.

— Нет уж, дудки, — сказал Гошка. — В милиции мне нечего делать. Сегодня же надену еще пару трусов.

— В такую жару?

— Я не хочу, чтобы папаша меня застукал врасплох, — сказал Гошка.

Пожав друг другу руки, бывшие члены распущенной шайки «Черный крест» в мрачном расположении духа разошлись по своим квартирам.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЕХАТЬ ИЛИ ИДТИ!

Шла вторая половина июня. Дни стояли теплые, солнечные. Иногда на знойное небо набегала тучка, но город почему-то обходила стороной. Облака никуда не сворачивали. Они чередой плыли над городом, ненадолго закрывая солнце. Облака как железнодорожные составы, уходили куда-то вдаль по своим собственным маршрутам, и небо снова становилось чистым и синим.

Вечерами в парк прилетали майские жуки. Их стало гораздо меньше, чем две недели назад. Они кружились вокруг деревьев иногда стукались в окна. Мальчишки и девчонки ловили жуков и упрятывали в спичечные коробки. Если поднести коробок к уху, то услышишь монотонное тарахтение. Поймав жука ребята с Чапаевской с одного взгляда определяли, самец это или самка. Коля Бэс научил, как узнавать: у самца на спине черное пятно, а у самки красное.

Однажды высоко над городом прошел самолет. Вслед за ним с ревом пролетели три истребителя. И люди услышали негромкий треск, будто там, наверху, рвали по шву материю.

Гошка Буянов вечером рассказывал, что это был чужой самолет без опознавательных знаков. Сбить его не удалось, потому что он повернул к границе и скрылся. Об этом Гошка узнал от знакомого своего отца.

Понемногу из дома разъезжались. Уехал на Брянщину Толик Воробьев с матерью и бабушкой. Перед отъездом он щеголял в новой матроске и коротких штанишках. На голове — бархатная тюбетейка, а в руках розовый сачок на длинной белой палке. Все это купили ему в дорогу. Там, на Брянщине, Толик будет ловить бабочек своим розовым сачком…

Сестра его, Люська, не поехала на Брянщину. Она была отличница — и ее премировали путевкой в Артек. Через две недели Люська Воробьева поедет на берег Черного моря…

Готовились к отъезду Ладонщиковы. У дяди Кости отпуск с 25 июня. Сашка не готовился: отец сказал, что уголовному элементу — так он назвал сына — делать в деревне нечего. Сашка останется на две недели с бабушкой в городе. Бабушка больная, и Сашка будет в аптеку за лекарствами бегать. И в магазин за продуктами. А присматривать за ним будет близкий родственник, что за речкой живет. У него отпуск через две недели, и он, если Сашка будет себя хорошо вести, привезет его вместе с бабушкой в деревню.

Сашка оказался крепким парнем: два раза вызывали его в милицию, но приятелей он так и не выдал. Отец девчонки, ее звали Верой, требовал построже наказать Сашку. И во что бы то ни стало раскрыть и обезвредить всю «шайку». «Это ведь настоящий бандитизм! — возмущался он. — Представляете: вечер, трое в масках и вооруженные до зубов! Девочка пришла домой белее снега. Просто удивительно, что она не стала заикой!» Папа совсем не знал свою дочь. Сашке хотелось рассказать, как она умоляла взять ее на «мокрое дело», но удержался. Во-первых, все равно не поверили бы, а во-вторых, Вера, когда снова увидела Сашку в милиции, вдруг заявила, что, вполне возможно, она и обозналась… А потом потихоньку сунула ему в руку горсть конфет.

Эта история с ограблением наделала шуму, и милиция вот так сразу не хотела прекращать дело, хотя всем давно было ясно, что никакой вооруженной шайки не существовало, да и ограбление не что иное, как очередная проделка мальчишек с Чапаевской улицы. Этим делом никто не занимался, но оно еще не было закрыто. И поэтому мальчишек по-прежнему лихорадило. Витька Грохотов и Гошка даже осунулись. Они каждый день дожидались, что за ними наконец пожалует товарищ Васильев. Как-то, случайно увидев из окна милиционера, Гошка чуть не подавился супом.

Спокойнее всех чувствовал себя Сашка. Его вызывали в милицию, выпороли, отчитали, впереди его ожидали безрадостные дни в городе с хворой бабушкой. Сашка совершенно справедливо считал, что вполне достаточно наказан, и успокоился. И даже немножко чувствовал себя героем.

Шли дни, похожие один на другой. Ребята ходили на речку, играли в лапту, орлянку. Гошка все еще надевал по трое трусов и, несмотря на тридцатиградусную жару, носил штаны из чертовой кожи. У него даже походка изменилась. Скоро Гошке стало невмоготу, и он снял одни трусы, а потом и вторые.

Взрослые не узнавали своих сорванцов: тихие стали, смирные, беспрекословно ходили в магазин, выполняли все поручения. Особенно изменился Гошка. Раньше, бывало, то и дело чужие матери приходили к его родителям и жаловались, что Гошка то рубашку порвал в драке их сыну, то мяч послал в раскрытое окно и разбил картину на стене, то выпустил перья из пуховой подушки, выставленной во дворе на просушку. А теперь Гошка стал вежливый и послушный. Если раньше в ответ на любое замечание взрослых огрызался, то сейчас смиренно наклонял голову и извинялся.

Да и ребята заметили, что самый отчаянный мальчишка с Чапаевской улицы поджал хвост. Даже когда ядовитый Соля Шепс как-то подковырнул Гошку, тот смолчал. Раньше такого не было.

Когда однажды во дворе снова появился товарищ Васильев, даже без формы и в нерабочее время, Гошка срочно вызвал Витьку на улицу. Тот, не допив чай, выскочил за дверь, провожаемый укоризненным взглядом матери.

— Ты что? — удивился Витька. — Не дал поужинать…

Гошка молча направился в парк. Там за толстым кленом остановился и взглянул на приятеля. И взгляд у Гошки был нервный, бегающий. Нижнюю губу он прикусил.

— Видел Васильева? — спросил он.

— Ну и что?

— Чего он все время шляется у нашего дома?

— Так уж и все время, — возразил Витька.

— По-моему, он напал на ваш след, — шепотом сказал Гошка. — И теперь выслеживает, как ищейка. Сегодня он был без формы. Прошел мимо дома, завернул во двор, постоял в парке и знаешь, что он сделал?

— Вытащил фотоаппарат и сфотографировал наш дом…

— Он посмотрел на наши окна, — не обратив внимания на шутку, продолжал Гошка.

— Чего проще было ему зайти, — сказал Витька. — И спросить, что надо. Он всех наших знает.

— Он напал на след, — сказал Гошка. — Теперь нам крышка.

Витька внимательно посмотрел на него. Даже в сгущавшихся сумерках было заметно, как волнуется Гошка. Тогда еще Витьке и в голову не могло прийти, что Буянов просто-напросто трус. И поэтому он сказал:

— Я ведь тебе предлагал пойти в милицию… Еще не поздно.

— Я лучше из дома убегу!.. — вырвалось у Гошки. — Ты знаешь, как там с нами будут разговаривать? Они умеют… Все выложим — и загремим по этапу.

— Сашка же был там, и ничего, — урезонивал приятеля Витька.

— Вот вляпались! — горестно вырвалось у Гошки.

— Ты говоришь, Васильев смотрел на наш дом? — спросил Витька. — Где он стоял?

— Тут, — показал Гошка, удивленно глядя на Витьку.

— Ну, все ясно, — сказал тот. — Он смотрел на окна Бортниковых. У него есть дочь, худущая такая девчонка, и она занимается в музыкальной школе. У них скоро экзамены, вот она и ходит на репетиции к Алкиной матери. Я сам видел, как она сегодня вечером стучалась к ним. Под мышкой длинный такой ящик со скрипкой.

— На наши смотрел, — сказал Гошка, но уже прежней уверенности в его голосе не было.

На следующий день Гошка снова с таинственным видом вызвал Витьку Грохотова из дома.

— Опять Васильев? — спросил Витька.

Гошка, не говоря ни слова, полез на чердак. Последнее время чердак стал для них привычным убежищем. Там они обсуждали невеселые свои дела втайне от всех. И потом, на чердаке чувствовали себя в безопасности. Если бы вдруг их стали здесь искать, то всегда можно спрятаться в старом хламе или через второй ход убежать.

Сашка Ладонщиков тоже сюда наведывался. Если приятелей не видно на дворе — ищи на чердаке.

Чердак был темный, пыльный, весь в паутине. Настоящее паучье царство. Где-то под крышей, за деревянными стропилами прятались летучие мыши.

— Утром к нам приходил Валька Головлев, старший пионервожатый, — стал рассказывать Гошка.

— Значит, и до них дошло? — нахмурился Витька.

— Я спрятался в прихожей за плащом и слышал, как он разговаривал с матерью… Срочно меня и тебя вызывают в школу к физруку. К тебе Валька тоже заходил, да вас никого дома не было.

— Зачем мы понадобились физруку? — удивился Витька.

— Это он нарочно, чтобы нас в школу заманить, — убежденно ответил Гошка. — Заливал про какие-то зональные соревнования, в которых мы должны участвовать, интересовался, не уезжаем ли из города…

— Хорошо, что еще подписку о невыезде не потребовал, — мрачно заметил Витька.

— Я и говорю, удирать отсюда надо, — сказал Гошка. — Не дадут нам теперь житья…

— Вот заварили кашу… — сердито покосился Витька на приятеля. Собственно говоря, заварил-то Гошка, а расхлебывать всем приходится.

Гошка заявил: чем так жить, или, как он выразился, медленно гибнуть, лучше покинуть отчий дом. Ну, не совсем, а хотя бы на месяц. За это время все утихнет. А когда из таких побегов возвращаются, родители все на свете прощают. Даже есть такая картина «Возвращение блудного сына».

Витька задумался, а потом спросил:

— Вдвоем?

— Чем меньше народу, тем лучше.

Эта идея пришлась Грохотову по душе. Ну что за жизнь дома? На обед не смей опаздывать, вечером — кровь из носу — ложись спать в одиннадцать ноль-ноль. Утром подъем в восемь часов. Зарядка. И это томительное ожидание, что их вот-вот заберут в милицию. А за порогом дома свобода… Эта свобода мерещилась Витьке за излучиной Синей, где начинались пойменные заливные луга. Где вечерами на фоне желтого закатного неба топорщились вершины сосен и елей.

— Ну, так как? — спросил Гошка. — Рванем?

— А где мы возьмем деньги?

— У меня есть копилка. Года четыре не открывали… Видал на тумбочке? Кошка с дыркой на голове? Там рублей десять мелочи наберется.

— В крайнем случае заработаем, — сказал Витька.

— Главное, не тянуть резину. Сегодня шестнадцатое? Восемнадцатого отчаливаем!

— Восемнадцатого, — повторил Витька. — Восемнадцатого у матери день рождения.

— Вот будет ей подарок! — засмеялся Гошка.

— Не годится, — сказал Витька. — Девятнадцатого утром.

— День рождения… Подумаешь! Это предрассудки. Я, например, вообще не знаю, когда у моей матери день рождения.

Гошка встал с дивана и приподнял изодранный матрас с пружинами.

— Вот сюда будем складывать продукты, — сказал он. — У тебя есть рюкзак?

— А Рыжего возьмем? — спросил Витька.

— Он обжора, — подумав, сказал Гошка. — Его будет не прокормить.

— Я за то, чтобы взять, — настаивал Витька.

— Посмотрим.

Они по одному спустились с чердака и разошлись в разные стороны, как будто никогда и не были знакомы.

Пока мать ходила на кухню за чайником, Гошка ополовинил сахарницу. В кармане уже лежали три ватрушки. Ватрушки были с пылу-жару и припекали ляжку.

Мать налила в тонкий стакан крепкого душистого чаю. Отцовская кружка стояла пустая. Отец задержался на работе. Мать иногда бросала взгляды на телефон. Обычно отец в таких случаях звонил, но сегодня телефон молчал.

Мать взяла щипцы и, взглянув на сахарницу, нахмурилась.

— Только что полная была, — сказала она.

— Это вчера, — уточнил Гошка.

— Если будешь столько сахару лопать, без зубов останешься.

— У меня один уже шатается, — сказал Гошка и, засунув в рот палец, пощупал здоровый зуб.

— Наверное, опять что-нибудь случилось, — сказала мать. — Вчера на пятнадцать минут во всем городе свет погас. Что-то там вышло из строя.

— Вредители действуют, — сказал Гошка и взял еще одну теплую ватрушку. Когда мать отвернулась, он запихал ватрушку в карман.

— Мог бы и позвонить, — сказала мать.

— В паровозном депо сразу двух вредителей задержали, — сказал Гошка. — Хотели паровоз испортить.

— Неужели и на электростанции? — задумчиво произнесла мать.

— Мам, можно еще одну? — спросил Гошка.

— Ну у тебя сегодня и аппетит! — удивилась она.

Схватив две ватрушки, Гошка выскочил из дома.

Сашка Ладонщиков без колебаний примкнул к приятелям. Мужик он был хозяйственный и в пылу откровения признался, что у него накоплено семь рублей двадцать восемь копеек. Эти деньги он собирал почти целый год. Из них два рубля выиграл в орлянку. Остальные сэкономил на завтраках.

У Витьки Грохотова денег было меньше, чем у приятелей. Он не копил и ни на чем не экономил. Был уверен, что, если попросит у родителей, они ему всегда дадут. Он попросил и получил от матери три рубля на покупку волейбольного мяча.

Ребята таскали на чердак продукты, снаряжение. Подготовка к побегу шла полным ходом.

Как-то Сашка спросил:

— А кто у нас за атамана?

— По-моему, вопрос ясен, — сказал Гошка. Витька Грохотов не возражал: Гошка всегда был атаманом, но Сашка заартачился.

— Я в милиции побывал, меня выпороли, — сказал он. — Я и буду у вас атаманом.

— Не смеши, — ухмыльнулся Гошка.

— Тогда давайте тащить жребий, — предложил Ладонщиков, которому вдруг захотелось командовать.

Он сам выдернул от старого веника прутик, разломал его на три части. И, поколдовав, выставил крепкий кулак с веснушками. Гошка с безразличным видом вытащил короткую галочку. И теперь на законном основании стал атаманом.

— Вот не везет… — проворчал Сашка.

Витьке было безразлично, кто будет атаманом. Ему хотелось поскорее вырваться из жаркого, душного города на свободу. Один раз ночью Витьке приснилось, как они идут по берегу Синей все дальше и дальше от города… И почему-то их сопровождали белые чайки. Много чаек. Они молча летели над головой, не взмахивая крыльями. Не летели, а парили. Сон Витьке не удалось досмотреть до конца: в восемь ноль-ноль отец разбудил его. Зачем это нужно, Витька не знал. У него каникулы, можно бы и подольше поспать.

Гошка предложил бежать из города на поезде. Они проберутся в вагон, залезут под скамейку и… прощай, любимый город! Сначала в Москву, потом на юг. А там на юге море, горы… Завербуются на рыболовецкий сейнер и будут тюльку ловить. Почему именно тюльку, Гошка не стал объяснять.

Против этого плана ополчился Витька. Он считал, что на поезде далеко не уедешь: милиция тоже не спит. Снимут через сто километров и возвратят домой, как Вадика Поплавского, который в прошлом году убежал из дому. Его поймали и этапом доставили домой к маме и папе. Если уж убегать наверняка, то на своих двоих. И лучше всего по берегу Синей. Они будут купаться, собирать ягоды, а ночью можно закопаться в стог с сеном. И уж никому в голову не придет их преследовать. Да и кто встретит, подумает, что ребята вышли на прогулку. В туристский поход.

— Вот если бы лодка была… — сказал Сашка, которому не хотелось идти пешком.

— Что мы, лодку на реке не найдем? — сказал Витька.

Был вечер. Солнце село за грязным болотом. Оттуда, расцвеченные красным, розовым, желтым, наползали перистые облака. На болоте росла высокая рыжеватая трава и чахлый кустарник. И среди всего болотного царства королевой возвышалась большая белая береза. Каким чудом она выросла на трясине и за что уцепилась корнями, никто не знал, так как до березы невозможно было добраться. Сплошные бездонные окна. На этой недоступной березе свил гнездо ястреб. Ребята видели, как он опускался на вершину с добычей в когтях.

Ястреб был гордый и никогда не вылетал за границы болота. Он не любил шумный, беспокойный город. Распластав серые с зазубринами крылья, он медленно кружил над болотом, свысока поглядывая на город, вплотную подступивший к его извечным владениям.

В этот ясный вечер ястреб покинул свое гнездо и улетел в ту сторону, где встает солнце. Первым его увидел Витька Грохотов. Он задрал вверх голову и долго смотрел на ястреба, который летел над городом, лениво взмахивая крыльями. Увидел Витька ястреба случайно: он услышал шум самолета и посмотрел на небо. И вместо самолета обнаружил над городом ястреба. Витька удивился и сказал:

— Смотрите-ка, старый рыжий разбойник куда-то на ночь глядя собрался.

— У нас есть ружье, — оживился Сашка Ладонщиков. — Пальнуть бы по нему!

— На такой высоте не достанешь, — авторитетно заметил Гошка.

Когда он был в пионерлагере, ему охотник дал пальнуть из настоящего охотничьего ружья. Гошка бабахнул в свою собственную кепку и промазал, но все равно с тех пор считался специалистом в стрельбе из огнестрельного оружия.

— Интересно, куда он полетел? — сказал Витька, провожая птицу взглядом.

Они втроем возвращались от Сашкиного родственника, который жил за речкой. Это он должен присматривать за Сашкой, когда родители уедут в деревню. Родственник — его Сашка называл дядей — был большой любитель рыбной ловли и когда-то обещал Сашке снасть. Сашка давно забыл об этом, да и дядя тоже, как выяснилось, но без рыболовной снасти двигаться в путь было обидно. И Сашка вспомнил про родственника.

Кроме снасти и крючков Ладонщиков выпросил у него старый алюминиевый котелок для ухи, дырявый рюкзак и соломенную шляпу. Справедливости ради нужно сказать, что шляпу дядя сам предложил Сашке. Она ему стала мала. Сплетена шляпа была из какой-то хитрой соломки, которая после дождя села.

Шляпа была нужна Сашке, как собаке пятая нога, но он взял, чтобы не обидеть доброго дядюшку. Растроганный племянник обнял его и облобызал, сказав при этом:

— Может, не скоро свидимся…

— Это почему же? — спросил дядя и с подозрением посмотрел на Сашку. Но тут Гошка поспешил на выручку.

— А вы когда-нибудь ловили лещей? — спросил он.

— Тот не рыбак, кто леща не вываживал. Вот в прошлом году, когда рожь пошла в колос…

Мальчишки целый час слушали рыбацкие байки. Гошка откровенно зевал, но Сашкин дядя не мог остановиться. Выручила жена: позвала ужинать.

На улице Гошка сказал приятелю:

— Ну и язычок у тебя… Чуть не проболтался!

— Хороший у меня дядя, верно? — спросил Сашка. Из-за поворота выскочил голубой кургузый автобус с вытянутым носом. На задней подножке, скорчившись, чтобы не заметил водитель, притаился мальчишка. Он ухмыльнулся и показал язык.

— Толька Петух, — сказал Гошка. — Живет у стадиона. Этот и копейки еще за билет не заплатил.

Гошка знал всех выдающихся мальчишек в городе.

— Обратите внимание на этот дом, — понизив голос, сказал он.

— Здесь родился великий человек? — усмехнулся Витька.

— В саду яблоки первый сорт, — сказал Гошка. — Таких ни у кого больше нет.

Он шлепнул ладонью по рыбацкому котелку и сказал:

— Вот все у нас есть… И леска, и котелок, а об одном мы не подумали…

— О ложках? — спросил Сашка.

— Тебе бы только о жратве, — пробурчал Гошка и, отвернувшись, стал насвистывать какой-то мотив.

— О чем же мы не подумали? — насторожился Витька.

— Кто нам будет обеды варить? Рубашки стирать?

— Сами, — сказал Сашка.

— А кто же еще? — удивился Витька. — Может быть, твоя мать согласится?

Сашка громко заржал. Впереди идущая женщина оглянулась и одернула платье.

— Есть у меня один человек на примете, — сказал Гошка.

— Кто же этот человек? — заинтересовался Витька.

— Без женских рук мы пропали, — сказал Гошка. Витька присвистнул.

— Вон оно что… Нам, оказывается, нужны женские руки! Надо, чтобы нас по головке гладили, на ночь в лобик целовали. Давайте тетю Катю пригласим? Она давно грозится своих детишек бросить и уйти куда глаза глядят.

Сашка еще громче заржал. Молодая женщина снова обернулась, пожала плечами и прибавила шагу. Она почему-то решила, что это над ней потешаются.

— Мы с вами недооцениваем женщин, — сказал Гошка, глядя в сторону.

Витька с любопытством посмотрел на него.

— Уж не Принцессу ли ты хочешь взять с собой?

— На нее можно положиться, — сказал Гошка. — Она не Люська Воробьева… Люська неженка, а Аллочка вместе с родителями по Кавказу путешествовала. Пешком. Жили в палатке. Там она и варить научилась, и все такое.

— Это она тебе рассказала? — спросил Витька.

— Она умеет даже огонь палочками добывать, как древние люди, — сказал Гошка.

— Вот что, — решительно сказал Витька, — никаких девчонок в нашей компании не будет!

— От них лучше подальше держаться, — поддержал Сашка.

— Не хотите — не надо… — сказал Гошка. — Это я так, к слову.

Девятнадцатого побег не состоялся. Утром после завтрака старшему Буянову, у которого в этот день был выходной, пришла в голову фантазия — сходить в баню. А в баню старший и младший Буяновы всегда ходили вместе. И хотя Гошка уверял, что он чистый, так как каждый божий день в речке купается, мать собрала белье и ему. Гошка пустил в ход последний шанс — заявил, что у него чуть ниже спины чирей. Однако отец сказал, что баня чирью пойдет только на пользу.

А вечером Сашка Ладонщиков чуть не погорел. Будучи человеком обстоятельным, он предусмотрительно очистил на кухне продуктовую тумбочку. Хлеб, масло, колбасу — все это завернул в газету и спрятал в прихожей. Родители не заметили бы этот пакет, а вот кот Васька учуял. И когда все улеглись спать, он стал шуровать в прихожей, доставая из бумажного пакета колбасу и масло. Хлеб Ваську не интересовал.

Мать подумала, что это мыши так обнаглели при живом-то коте, и пошла взглянуть. Увидев разодранный пакет и провизию, она пригласила отца взглянуть на все это безобразие.

Посовещавшись, родители разбудили Сашку. Впрочем, тот я не спал, а лишь старательно притворялся спящим.

Так как у Сашки было время придумать что-либо — он-то знал, что мыши тут ни при чем! — он со слезой в голосе поведал родителям грустную историю о бедной пожилой женщине, у которой дом сгорел дотла, и она осталась одна-одинешенька с тремя детьми. Муж ее еще раньше бросил… Вот этой женщине Сашка и решил отнести гостинец.

Утром побег, терять было нечего, и Сашка еще присочинил: мол, не только он так поступил, а ребята со всего дома. Каждый, чем может, помогает этой женщине. Точно так же делали и тимуровцы, о которых написал книжку Гайдар.

Ссылка на литературный источник имела неожиданную реакцию. Родители легли спать и стали о чем-то тихонько совещаться. Немного погодя отец сказал, что помогать людям — это хорошее дело. И вот они с мамой решили дать этой бедной погоревшей женщине три рубля и кое-что из одежды.

Озадаченный Сашка помолчал, а потом сказал:

— За одеждой она сама придет, а три рубля лучше сейчас давайте… Мало ли что будет утром. Вдруг раздумаете? Отец на это сказал:

— Я, по-моему, слов на ветер не бросаю.

С этим Сашка не мог не согласиться. И уснул с довольной улыбкой, предвкушая, как утром присоединит к своим семи рублям двадцати восьми копейкам еще три рубля. И еще подумал, что ночью обмануть родителей куда проще, чем днем…

Наступила ночь. Теплая летняя ночь. В старом парке напротив двухэтажного дома, в котором спали беглецы, мяукали кошки. Их глаза то загорались, то гасли. Меж стволов чертили свои замысловатые кривые летучие мыши. С болота доносились резкие крики ночных птиц.

Прогремел по железнодорожному мосту скорый московский, и снова стало тихо.

Город заснул.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ПРОЩАЙ, ЛЮБИМЫЙ ГОРОД

Всю ночь моросил дождь.

Гошка проснулся в шесть утра и, лежа на жесткой железной кровати, слушал, как шуршит дождь в листве деревьев. «Дождь не помеха, — думал он. — Все равно сегодня отчалим!» Мать и отец спали. Он слышал их ровное дыхание. Спят и не подозревают, что их сын Гошка через два часа уйдет из дома. Надолго ли? Этого Гошка не знал. Он не любил загадывать вперед. Гошка жил настоящим днем. А настоящий день был дождливым и пасмурным, но все равно он сулил великое приключение.

Рано проснулся и Витька Грохотов. И мысли у него были невеселые. В самый последний момент ему стало жалко мать. Она так веселилась на своем дне рождения — и вот… сын убежал из дома! И отцу, конечно, будет неприятно. Но отец у Витьки человек суровый и даже вида не покажет, что он расстроен. Разве что скажет: «Никогда не думал, что у меня такой неблагодарный сын. Мог бы и предупредить нас, а то тайком, как воришка!» Витька уверен, что, скажи он родителям, что хочет немного попутешествовать по родному краю, они и возражать не станут. Но сказать Витька не может. Дело в том, что побег не его тайна, а общая. Витькины родители могут сказать другим, и все пропало…

А что, если записку оставить?

Витька встал с дивана и отправился на кухню. Родители спали в другой комнате. Он устроился на табуретке у окна и долго и мучительно сочинял записку: «Не сердитесь, мы ушли в туристский поход дней на десять — пятнадцать. Куда — сказать не могу. Но все будет в порядке. Витя». Потом подумал и приписал: «Целую».

Записку Витька положил в книжку: мать перед сном будет читать и обязательно увидит. Покончив с этим неприятным делом, Витька вздохнул и на цыпочках вернулся в свою комнату. Сегодня его не нужно будить в восемь часов. Он в половине седьмого встал.

Сном праведника спал Сашка Ладонщиков. Он даже причмокивал во сне и улыбался. Сашке снился хороший сон. Ему всегда снились хорошие сны, только он их не запоминал.

В это дождливое утро чуть свет проснулись и еще несколько обитателей старого дома на Чапаевской улице…

Сбор беглецов был назначен за железнодорожным мостом. Ровно в девять. Раньше нельзя, потому что это может вызвать подозрение. А в девять утра каждый волен распоряжаться собой, как ему заблагорассудится.

Небо расчистилось. Бесформенные рыхлые облака расползлись во все стороны. Красные железные фермы моста влажно блестели. На высокой насыпи кустиками рос конский щавель с красными метелками. По мосту прошла дрезина, и в речку посыпались блестящие дождевые капли, которые висели на фермах моста. Дрезина укатила, а старый мост еще долго гудел и тренькал.

Первым пришел на условленное место Гошка, как и полагается атаману. На плечах у него вещевой мешок с провиантом и необходимым снаряжением. Он в серой рубахе и все тех же зеленых штанах из чертовой кожи. Гошка сбросил мешок и присел на траву. Достал из кармана испочатую пачку «Беломорканала», спички. Эту пачку он сегодня утром нахально взял у отца из письменного стола. Закурив, Гошка откинулся на траву, положил голову на мешок и от удовольствия прижмурил глаза.

В голубое окно выглянул солнечный луч и стегнул по глазам; Гошка совсем зажмурился. Это хорошо, что погода выправилась. Под дождем не очень-то приятно шагать вдоль реки.

Вторым пришел Витька и наконец, как всегда с опозданием, — Сашка Ладонщиков. Правда, сегодня у него была уважительная причина: мать пошла в магазин за хлебом и, там разменяв тридцатку, принесла ему обещанные три рубля для бедной погоревшей женщины…

Вид у Сашки был живописный: короткие в обтяжку брюки, из которых он вырос, шелковая рубашка с вышитым на кармане розовым пароходом и на голове дядина соломенная шляпа с выгоревшей лентой. На плече рюкзак с пристроенным сверху начищенным алюминиевым котелком.

— Ты куда это собрался, гражданин в шляпе? — спросил Гошка.

— Капитан, капитан, улыбнитесь, только смелым покоряются моря… — жизнерадостно пропел Сашка.

— А мы раздумали, — сказал Гошка.

Сашка перестал улыбаться и уставился на ребят. Маленькие глаза его замигали:

— И черт с вами, — ответил он. — Я один пойду.

— На десять минут опоздал, шляпа! — недовольно заметил Гошка.

— Выбрали начальничка на свою голову, — пробурчал Сашка, облегченно вздохнув. Он и вправду поверил, что ребята раздумали.

Мальчишки поднялись на насыпь и в последний раз посмотрели на родной дом, который был виден как на ладони. Большое серое облако развалилось над домом пополам, и солнце осветило железную крышу. И тут востроглазый Витька увидел на тропинке, ведущей к парадной, знакомую фигуру товарища Васильева. Зачем он пожаловал с утра пораньше? Уж не за ними ли?

— Ищи, дядя, ветра в поле! — засмеялся Гошка и, поправив на плече вещмешок, зашагал по траве.

За излучиной реки их ждал первый сюрприз: на прибрежных камнях в полном походном снаряжении сидели Аллочка Бортникова, Люся Воробьева и — кто бы мог подумать! — собственной персоной Коля Бэс. У Витьки Грохотова даже рот раскрылся от удивления. Гошка и Сашка взглянули друг на друга и потупились.

Коля Бэс надел новые резиновые тапочки и встал.

— Ну, теперь, кажется, все в сборе, — невозмутимо сказал он.

— Витя, закрой, пожалуйста, рот, — посоветовала Алла. — Ворона залетят.

— Мы идем с вами, — сообщила Люся. — В поход.

— В поход? — выдавил из себя ошарашенный Грохотов.

— Сколько километров нам предстоит протопать? — спросил Коля.

— До вечера километров двадцать сделаем, — уверенно ответил Гошка.

Витька с подозрением посмотрел на него: Гошка был немного сконфужен, но отнюдь не удивлен. Сашка снял шляпу и смущенно скреб рыжий затылок.

— Сейчас мы наметим маршрут, — сказал Коля и, достав из кармана карту, расстелил на траве. Гошка подсел к нему.

— Витя, ты чем-то недоволен? — спросила Алла.

— Я просто прыгаю от радости, — буркнул Витька и отвернулся.

Такого предательства он от Гошки не ожидал. Ну ладно, Коля Бэс. Витька против него ничего не имел, но девчонки?..

Алла была в синем тренировочном костюме. На ногах белые носки и крепкие ботинки. В толстую косу вплетена лента. За спиной аккуратный коричневый рюкзак. Люська же Воробьева была одета, как на танцы: в шелковой белой кофточке, новой черной юбке и красных босоножках. В руке пижонский саквояж, который наверняка придется тащить кому-нибудь из мальчишек.

— Отойдем-ка на минутку… — позвал Грохотов Гошку. Буянов оторвался от карты и взглянул на приятеля.

— Не видишь, что ли? — сказал он. — Маршрут разрабатываем.

Беглецы шли цепочкой один за другим. Впереди Гошка, как и полагается командиру, за ним Сашка, потом Принцесса, Витька, Люся Воробьева, и замыкал шествие Коля Бэс. Он отстал не потому, что тяжело идти, — в резиновых тапочках ему удобно, — а потому, что то и дело нагибался и внимательно рассматривал насекомых. Тех, которые представляли интерес, он ловил и прятал в картонную коробку с маленькими дырками. Колю очень интересовали флора и фауна родного края. Поэтому он и отправился в путешествие.

Настоящих беглецов в этой компании было трое: Гошка, Витька и Сашка. Остальные отправились в путь с благословения родителей. Правда, никто из них не выдал товарищей. Родителям было сказано, что они идут в туристский поход вместе с учительницей ботаники. На пять — шесть дней. Дальновидный Коля Бэс предполагал, что на большее ни у кого не хватит пороха.

Коля уже года два собирал жесткокрылых жуков. Он их собрал около пятисот экземпляров. Когда рыжий Сашка проговорился, что они собираются убежать из дома, Коля Бэс заинтересовался этим как натуралист. Его устраивало, что ребята пойдут пешком вниз по реке. За своими жуками Коля, как знаменитый жюльверновский Паганель, готов был отправиться на край света. Кстати, он был и похож на Паганеля: такой же длинный, нескладный и в очках. Вот только сачка в руках не было.

Сашка условился, что Коля в такое-то время придет на место сбора за железнодорожный мост и скажет, что он попал сюда случайно. Мол, жуков и бабочек ловил… Но Коля врать не умел и ничего подобного не сказал.

Рыжий не меньше Грохотова был удивлен, увидев девчонок. Уж кому-кому, а им-то он не сказал о побеге ни слова.

Это сделал Гошка Буянов.

Гошке надоел ворчливый отец, вечно чем-то недовольная мать. Он готов был совсем не возвращаться домой, но одного Буянову было жалко — это расставаться с Аллой Бортниковой. Он пытался настроить ребят на то, чтобы пригласить ее с собой, но из этого ничего не вышло, и тогда Гошка решил действовать самостоятельно. Он написал Алле записку, в которой в самых красочных выражениях обрисовал путешествие по родному краю. О побеге — ни слова. Это могло сразу отпугнуть Принцессу и, кроме того, сорвать все планы.

Передать записку Аллочке он попросил Люсю Воробьеву.

Та охотно взялась выполнить поручение, но по пути не удержалась и прочла Гошкино послание.

Принцесса согласилась отправиться в поход, но с условием, что с ними отправится и Люся, с которой она наконец-то подружилась.

Аллу родители отпустили без всяких разговоров. Во-первых, если она что-либо задумала, отговорить ее было невозможно, во-вторых, Алла уже не в первый раз отправляется в поход. И родители привыкли к этому.

Воробьева не спрашивала ни у кого разрешения: ее отец уехал на неделю в командировку, и она оставила ему на столе записку, что ушла с ребятами в туристский поход.

В старом деревянном доме на Чапаевской переполох начался в час дня, когда Витькина мать обнаружила в книжке записку. К обеду все в доме знали, что их отпрыски отбыли утром в неизвестном направлении. Разгневанный Буянов предлагал немедленно заявить в милицию и искать их с собакой. Ладонщиков сказал, что с него хватит милиции. И так на всю улицу прославились. Отец Аллы Бортниковой успокоил всех, заявив, что просто замечательно, что дети проявили инициативу и дружной компанией отправились в путешествие по родному краю. А жена его добавила, что все будет в порядке, раз с ними Алла и Коля Бэс.

Ничего не сказал по этому поводу лишь отец Люси Воробьевой. Он был в командировке в Москве и еще не подозревал, что больше никогда не увидит свою дочь…

Пока родители судили и рядили о новой выходке своих ребятишек, беглецы отошли от города километров на двенадцать. Давно исчезли из глаз последние городские постройки. Синяя изгибалась, петляла, иногда раздваивалась на рукава, но потом снова соединялась. Там, где проходило старое русло, ржаво поблескивали заросшие высоким камышом и осокой круглые маленькие болотца. Над ними, слюденисто поблескивая крыльями, летали стрекозы. С крутых размытых берегов свешивались ивы. Шли по узким береговым тропинкам и прямо по целине. Им повстречались две небольшие деревушки, но Гошка не остановился. Он упрямо шагал и шагал впереди, изредка поправляя врезавшиеся в плечи ремни мешка.

Видя, что Люся спотыкается и еле волочит ноги, Коля взял ее саквояж и понес. Он стал реже нагибаться за жуками, хотя их попадалось все больше.

Алла остановилась и сказала:

— Куда мы летим? Это ведь не кросс по пересеченной местности.

— Устали? — спросил Гошка, хозяйским оком оглядев свое войско.

— Я — нет, — сказал багровый Сашка, отирая пот с лица.

— Можно босиком? — спросила Люся. Воспользовавшись передышкой, она плюхнулась в своей новой юбке на траву и сбросила босоножки.

— Можно даже платье снять, — ответил Гошка.

— Мы теперь вольные птицы, — прибавил Сашка.

— Привал, — скомандовал Гошка.

Стащили с себя тяжелые надоевшие рюкзаки и попадали на землю. С непривычки этот первый марш-бросок был утомительным.

Совсем рядом спокойно текла раздавшаяся вширь Синяя. У берегов было много камней, и вода, добродушно ворча, перекатывалась через них. В осоке шуршали стрекозы, всплескивала рыбешка. Над рекой плыли облака. У воды на ивовой ветке сидел дрозд и с тревожным любопытством смотрел на ребят. Рядом в гнезде примолкли голодные дроздята.

Гошка достал из вещмешка полевой бинокль на ремешке и стал крутить окуляры. Поднявшись на бугор, долго смотрел в ту сторону, откуда они пришли.

— Погони нет, — сообщил он и повесил бинокль на шею. И от этого сразу стал важным и неприступным. В самый последний момент он прихватил бинокль из отцовской комнаты. Старший Буянов служил в кавалерии и в память об этом хранил старый полевой бинокль.

Витька Грохотов лежал в стороне от всех и смотрел на облака. Он все еще сердился на приятелей, которые нарушили уговор и взяли с собой девчонок. Ну ладно, Алка — она пищать не будет, а Люська? Да она уже сейчас еле дышит, а что дальше будет? К вечеру расплачется и будет проситься к маме, домой. Правда, мама ее вместе с кривым Толиком на Брянщине. Толик ловит своим розовым сачком белых бабочек и толкует с деревенскими мальчишками насчет поджога. Толик с раннего детства мечтает устроить какой-нибудь грандиозный пожар.

Гошка расстелил карту и с важным видом стал глазеть на нее. Коля Бэс лежал рядом и близоруко щурился. Очки отдыхали на рюкзаке. Около уха — картонная коробка, в которой тарахтели жуки. И это было для Коли самой приятной музыкой.

— Я что-то проголодался, — сказал Сашка.

— Начинается… — проворчал Гошка. — Еще не отошли и на семь миль от города, а он уже голодный.

— Почему миль? — спросил Бэс. — На наших картах пока еще расстояния измеряются километрами.

— Мили — это романтичнее, — насмешливо заметил Витька.

— В миле один километр шестьсот метров, — сказал Гошка.

— А сколько сантиметров в дюйме? — спросила Алла.

— Он не знает, сколько метров в версте, — ухмыльнулся Витька.

— И я не знаю, — сказала Алла. — Сколько же?

— Приблизительно тысяча восемьдесят метров, — сказал Коля.

— Бэс, существует на свете такое, чего ты не знаешь? — спросила Алла.

Коля улыбнулся своей приятной смущенной улыбкой, которая сразу делала его лицо мягким, застенчивым, и ответил:

— Хотя Марк Твен и сказал, что, по-видимому, на свете нет ничего, что не могло бы случиться… Я так мало знаю, что удивляюсь всему на свете: этим жукам, стрекозам, траве, ветру, облакам…

— А я вот ничему не удивляюсь, — беспечно сказал Сашка. — Даже не замечаю все эти мелочи.

— Интересный ты человек, — задумчиво произнесла Алла, и непонятно было, к кому это относится: к Ладонщикову или Бэсу.

Гошка свернул карту и засунул в свой мешок.

— Следующий привал через восемь километров, — сказал он. — У деревни Сазоново.

— Через сколько? — жалобно спросила Люся.

— Командир дважды не повторяет команду, — ехидно заметил Витька.

— Кому не нравится, может вернуться домой, — сухо сказал Гошка.

Алла перекинула косу на спину и с любопытством посмотрела на Буянова, но не сказала ничего, лишь улыбнулась.

— Так как насчет подзаправиться? — спросил Сашка.

— Привал в деревне Сазоново, — повторил Гошка и взвалил вещмешок на плечи.

— Слышал? — ухмыльнулся Витька. — Подтяни потуже ремень на своем толстом пузе и шагай вслед за командиром. Чего выдумал — подзаправиться.

— Я на ходу, — проворчал Сашка и достал из кармана кусок копченой колбасы.

Когда все двинулись в путь, Витька Грохотов затянул во все горло:

Шел отряд по берегу,

Шел издалека,

Шел под красным знаменем

Командир полка…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ШЕСТЕРО В ЛОДКЕ

Гошка просчитался: деревня Сазоново оказалась не в восьми километрах, а в семнадцати. До деревни в этот день не дошли. Сделали привал неподалеку от хутора, который на карте не был обозначен. Перекусив всухомятку, ребята до вечера так и не поднялись с места. Гошка храбрился, говорил, что нужно идти до деревни Сазоново, но и в его голосе не было уверенности. Все смертельно устали и слышать не хотели ни о какой деревне.

Сашка Ладонщиков к вечеру оборудовал удочку и засел в камышах. Немного погодя оттуда послышался его голос:

— Вить, костер запалил?

— А что, леща поймал?

— Поймаю…

Гошка отправился со своим биноклем ил разведку. Ночевать на берегу было мало радости. Эскадрилья за эскадрильей прибывали комары. С остервенелым зудом они набросились на путешественников. То и дело раздавались звонкие шлепки — это ребята лупили себя по плечам, лицу, убивая ненавистных комаров.

Люся Воробьева нарвала травы и положила на голые ноги. На руках у нее вскочили волдыри. Коля Бэс поймал одного комара и стал внимательно разглядывать. В это время сразу два пристроились на его лбу.

— Еще хорошо, что не малярийные, — сказал Коля. — Все в природе целесообразно, даже змеи, но вот к чему эти твари, я не знаю… Посмотрите, сколько их, и они совершенно не боятся смерти. Летят напропалую, в огонь, воду, куда угодно. У них почти отсутствует инстинкт самосохранения.

— А я не боюсь комаров, — подал голос из камышей Сашка. — Я на них внимания не обращаю.

— Это они на тебя внимания не обращают, — сказала Алла. — Ты слишком для них толстокожий.

— И жирный, — тонким голосом добавила Люся.

— Эй, принимайте рыбу! — крикнул Сашка и выбросил на берег крошечную плотвицу.

Алла наломала зеленых веток и раздала ребятам.

— Отгоняйте ветками, — сказала она.

Потом притащила сухих палок и охапку сена. Достала спички из рюкзака и в два счета запалила костер. Комары, почуяв дым, сразу отступили.

— Ты нас спасла от верной смерти, — сказала Люся, подсаживаясь к самому огню.

Витька Грохотов рассудил, что у костра ночь провести — это, конечно, романтично, но перед завтрашней дорогой необходимо выспаться. И он отправился подыскивать место для ночлега.

Солнце медленно садилось за рекой. Багровые облака неподвижно застыли на горизонте. Витька шел по скошенному лугу и вдыхал душистый запах сена. Вскоре за молодым березняком он наткнулся на два свежесметанных стога. К одному из них были прислонены позабытые грабли. Витька взял их, несколько раз провел по земле. К зубьям прицепилось несколько сухих травинок. Хозяин — старательный мужик, чисто подгреб. Придется с одного бока стог пощипать, чтобы сделать нишу. Лучше, конечно, с двух — девчонки будут спать отдельно.

Витька с трудом выдернул из стога клок сена. Понюхал и подбросил вверх. Легкий вечерний ветер подхватил травинки и развеял по лугу. Витька вспомнил мать. Что она сейчас делает? Сидит на кухне, опершись локтем о подоконник, и смотрит в окно. И думает о нем, Витьке…

— Эй-эй, сюда! — донесся пронзительный Сашкин крик. Витька побежал к речке. Там уже стояли на берегу Коля Бэс и Алла. Люся, пряча лицо от едкого дыма, приплясывала у костра. Гошки все еще не видно.

— Тащу леща! — свистящим шепотом сказал Сашка. Его было почти не видно. Он ворочался в камышах и пыхтел.

— С пуд… — бормотал Ладонщиков. — Мой дядя и тот таких не вылавливал.

Сашка наконец выломался из камышей с изогнутой удочкой в руках. Подвернутые штанины мокрые, на толстых икрах налились кровью комары.

— Я подтащу, а вы хватайте! — приказал он, пятясь задом.

Витька полез в камыши. Он растопырил руки, будто собирался обнять леща. На конце лески действительно сидела рыбина. Только не лещ, а матерая щука. Когда ее подвели к берегу, щука высунула из воды длинную голову с выпученными глазами, раскрыла пасть, будто усмехнулась, и выплюнула вместе с крючком небольшую плотвицу. Ударив хвостом по воде, щука величественно ушла в глубину, а обомлевший Сашка стоял с удочкой в руках и чуть не плакал.

— Сорвалась… — простонал он.

— Удивительно, что он ее к берегу подтащил, — сказал Коля.

— Ей очень хотелось посмотреть на нас, — усмехнулась Алла.

— На уху-то наловил? — спросил Витька.

Сашка снова полез в камыши и принес ивовый прутик, на который было нанизано штук двадцать небольших рыбин: плотвиц и окуней.

— Такая щука! — вздохнул Сашка. — На пуд, не меньше!

— Хватил! — сказал Коля. — Килограмма два.

— Ушла и ушла, — сказал Витька. — Что о ней толковать? Давайте рыбу чистить… Кто умеет?

Алла взяла кукан и молча понесла рыбу к костру.

— Два килограмма — это тоже будь здоров, — сказал Сашка. Он все еще не мог успокоиться. Даже дядя не рассказывал, что на удочку ловил таких огромных щук.

Когда уха весело закипела в алюминиевом котелке, пришел Гошка. Он присел у костра и, поглядывая на Аллу блестящими карими глазами, стал рассказывать:

— На хуторе живет мужик с женой и дочкой. Во дворе у них огромная собака на цепи… Как волк. Мужик тешет топором бревно, а жена доит корову. Дочка сбивает в горшке масло… Наверное, единоличники.

— Ты с ними разговаривал? — спросила Люся.

— Я в бинокль за ними наблюдал.

— Что же ты про собаку забыл? — спросил Витька. — А собака что в это время делала? Блох искала?

— Я еще кое-что высмотрел… — сказал Гошка. — Утром узнаете.

Алла попробовала деревянной ложкой уху, немного подсолила и велела снимать с огня.

Все уселись вокруг котелка. На промасленной газете были разложены хлеб, бутерброды с маслом и колбасой. Кто-то прихватил с собой зеленый лук и сало.

Сашка, пожадничав, первый засунул свою большую ложку в котелок и обжегся. Нос его сморщился, на глазах выступили слезы.

— Как уха? — невинно спросила Алла.

— Караул, — сказал Сашка, и все рассмеялись, до того была у него уморительная физиономия.

— У меня нет ложки, — сказала Люся.

— Возьми мою, — с готовностью протянул ложку Сашка. — Я уже наелся…

Деревянные и железные ложки бойко застучали по котелку.

Дым от костра отогнал комаров, и они угрожающе гудели невдалеке, дожидаясь своего часа.

Солнце село, и над рекой поднялся белый туман. В камышах всплескивала рыба. Кричали ночные птицы. Слышно было, как на хуторе протяжно замычала корова и сразу замолкла.

— Завтра подъем в пять, — сказал Гошка.

— Почему так рано? — спросил Сашка.

— Узнаешь… — уклонился Гошка от прямого ответа.

— Отличная уха, — похвалил Коля, осторожно отхлебывая.

Алла ничего не ответила, но видно было, что ей приятна Колина похвала.

Еще солнце не взошло, когда Гошка поднял ребят. В черных волосах его запуталось сено. Мальчишки и девчонки с трудом продирали заспанные глаза. Сашка вообще не хотел вставать. Он что-то бурчал с закрытыми глазами и отбрыкивался. Гошка вытащил его за ноги из стога и проволок по мокрому скошенному лугу.

— Я еще посплю, — умолял Сашка. — Полчасика… Слышь, пап?

— Слышу, сынок, слышу… — засмеялся Гошка и еще проволок его метров пять.

Сашка окончательно проснулся и принялся поносить на чем свет стоит Буянова за то, что в такую рань поднял.

Девчонки встали быстро, сбегали к речке и умылись. Правда, Люся пожаловалась, что у нее все мышцы ноют. Однако вид у нее был, когда она вернулась с речки, вполне свежий и бодрый.

Гошка торопил всех и то и дело подносил бинокль к глазам, поглядывая на хутор.

Одинокий дом с хозяйственными постройками еще спал. Там, где должно взойти солнце, небо желтело, розовело. Над рекой стоял густой молочный туман. Было свежо, и холодная роса обжигала ноги.

Гошка привел ребят к заросшему камышом берегу и вывел из зарослей лодку.

— Ура! — крикнул Сашка, но Гошка зашикал на него и погрозил кулаком.

— Поживее усаживайтесь, — приказал он и всунул в уключины два весла.

— А мы не утонем? — спросила Люся. — Я плавать не умею.

— Давай садись! — прикрикнул Гошка.

Все забрались в лодку. Она грузно осела, но держалась на воде хорошо. Лодка была старая, но крепкая и хорошо просмоленная. На дне немного воды и черпак — смятая алюминиевая тарелка с отломанным краем.

Гошка сел за весла. Впрочем, грести не нужно было: течение подхватило и не спеша понесло лодку посередине реки. Гошка лишь направлял веслами.

Выразить восторг по поводу благоприятной перемены в их судьбе он позволил, лишь когда хутор остался позади.

— Со мной не пропадешь, — самодовольно заметил Гошка.

— У единоличника украл? — спросил Витька.

— Какие ты слова употребляешь… — поморщился Буянов, — Не украл, а конфисковал.

— А как мы ее назад вернем? — поинтересовался Коля.

— Заказной бандеролью отправим по почте… — рассмеялся Гошка.

— Человек хватится, а лодки нет, — сказал Коля.

— Лодка тю-тю! — ухмыльнулся Сашка.

— Мне это тоже не нравится, — сказала Алла, Гошка обвел всех глазами.

— К берегу причаливать? — спросил он.

— Не слушай ты их! — всполошился Сашка. — Кому эта лодка нужна? Старая и течет…

— Я могу и к берегу, — сказал Гошка. — Как будто мне больше всех нужно.

— Единоличник новую сделает, — заметил Сашка.

— Я ее нашел в кустах, — сказал Гошка. — Может быть, она вообще ничейная.

После этого разговоры о лодке прекратились. Никому не хотелось тащиться по мокрой траве с рюкзаками на плечах. А на лодке хорошо! Сидишь, а вода журчит у бортов и перед глазами открываются картины природы, одна другой интереснее.

Лодка с шестью пассажирами плыла вниз по течению, огибая заросшие ивняком заводи. Иногда берега совсем близко подступали друг к другу, и казалось, что лодка ни за что не протиснется между ними, но остроносая плоскодонка проскакивала узкий коридор — и течение снова выносило ее на большую воду.

Они не знали, сколько километров проплыли за день. Путешествие сразу стало приятным и легким. Захотели выкупаться — пристали к песчаному берегу — и купайся сколько хочешь. Припекло солнце макушку — зачерпнул пригоршнями воду и лей на голову. Сашке Ладонщикову не надо на голову лить воду; у него соломенная шляпа. Он сидит на корме, только пригоревший на солнце нос из-под шляпы торчит. И не поймешь, задумался Сашка или дремлет. Гошка, будто невзначай, ударил веслом по воде и окатил его.

Сашка поднял голову, и стали видны его голубые сердитые глаза.

— Я ведь такой, — сказал он. — Могу и в глаз заехать.

— Неотесанный ты человек, товарищ Ладонщиков.

— Мне, может, гениальная мысль пришла в голову…

— Гениальная мысль? — засмеялся Буянов. — В твою голову?

— Куда мы плывем? — спросил Сашка.

— Туда, — неопределенно кивнул Гошка. — Вниз по матушке-реке.

— Сидишь с веслом в руках такой важный, как Стенька Разин, а не знаешь, куда плывем… Командир называется!

— Как это не знаю?

— Куда впадает Синяя? — спросил Сашка.

— Синяя? — переспросил Гошка.

— Я ведь говорил: не знает! — сказал Сашка.

— А куда она впадает? — спросила Алла.

— В озеро, — сказал Коля Бэс.

— Чего мы будем делать на этом озере? — спросил Сашка.

— Там рыбацкий поселок, а на другом берегу — рыбзавод.

— Я бы с удовольствием половил с настоящими рыбаками, — вздохнул Грохотов.

— Слушайте внимательно, — сказал Сашка. — Неподалеку от поселка Савино, мы будем в аккурат проплывать мимо, протекает еще одна речка — Вишенка… Можно лодку перетащить по суше, и мы по Вишенке в аккурат попадем в Широкую, а по ней можно аж до самой Волги добраться… Ну, как моя идея?

— Какое расстояние от Синей до Вишенки? — спросил Коля.

— Что, мы лодку не дотащим?

— Таскали ведь по суше свои корабли византийцы на пути из Варяг в Греки… — насмешливо заметил Гошка.

Коля достал карту и стая внимательно рассматривать. Гошка, направляя лодку одним веслом, тоже заглядывал в карту.

— Из Синей, говоришь, в аккурат в Волгу? — насмешливо спросил он.

— В аккурат, — с удовольствием повторил Сашка понравившееся ему словечко.

Девчонки участия в разговоре не принимали. Девчонкам нравилось плыть на лодке по течению. А куда — не имело значения. Конечный пункт был никому не известен. Даже Гошке Буянову — командиру отряда.

— Я подсчитал с точностью до километра, — невозмутимо сказал Коля. — От Синей до Вишенки в Самом узком месте — двадцать пять километров.

— Дядя говорил — совсем близко, — не очень уверенно сказал Сашка. Он надвинул шляпу на глаза, и его лица снова не стало видно.

— Зачем нам тащить лодку? — сказал Грохотов. — Мы ее оставим на берегу.

Соломенная шляпа подскочила вверх.

— На Вишенке раздобудем другую, — оживился Сашка. — Гошка у нас на это дело мастер…

— Волга — это, конечно, заманчиво, — сказал Коля. — Только до нее ого-го!

— Будем путь держать на Волгу, — сказал Гошка. — Да… а что на этот счет думают наши девочки?

— Мне Сашина идея нравится, — как всегда коротко, ответила Алла.

А что на этот счет думает Люся Воробьева, осталось неизвестным. Люся сладко спала под журчание воды, положив пушистую голову Принцессе на колени.

Перед обедом приключилось маленькое происшествие. У Коли Бэса свалились с носа в воду очки. А без очков Коля мог отчетливо видеть лишь дальние горизонты. Вблизи он решительно ничего не различал. Вместо лиц — сплошные бледные расплывчатости.

Пришлось причаливать к берегу и нырять за очками. То место, где они упали, знали приблизительно. Гошка и Витька стали нырять и шарить по каменистому дну. Гошка, тяжело отдуваясь, сказал, что налима за хвост подержал, а вот очков что-то не видно.

Коля Бэс сидел на камне и, щурясь, смотрел куда-то вдаль. Для него мир становился видимым за излучиной реки. И еще он хорошо видел облака и ласточек, носящихся под ними.

Сашка Ладонщиков нырять не стал. Он это дело не любил и вообще боялся воды. Девчонки вышли на берег и стали рвать сочный щавель.

— Хочется тебе домой? — спросила Люся.

— Я люблю путешествовать, — сказала Алла.

— Когда мы назад вернемся?

— Вернемся, — сказала Алла.

— Мне тоже нравится путешествовать, — помолчав, сказала Люся.

Гошка и Витька все ныряли и ныряли. Тяжелые всплески и громкое фырканье нарушили полуденную тишину. Сначала мальчишки переговаривались, потом стали нырять молча. В прибрежных кустах пели птицы, поскрипывала осока. В тени, у самого берега, желтели кувшинки. На зеленых глянцевых листьях отдыхали синие стрекозы и еще какие-то маленькие пузатые букашки. Водяные пауки сосредоточенно меряли водное пространство.

Когда ребята, усталые, с покрасневшими глазами, вылезли на берег, Коля встрепенулся и, заморгав, тихо спросил:

— Бесполезно?

— Я — пас, — сказал Гошка и тяжело шлепнулся на песок.

— Там течение, — пробормотал Витька. — Куда же их могло отнести?

— Щука проглотила, — буркнул Гошка. Он лежал, закрыв глаза.

— Попробую поискать у того берега.

— Пустое дело, — отозвался Гошка.

— Поищу, — сказал Витька и опять пошел в воду.

— Я бы на твоем месте, Бэс, пенсне носил, — сказал Гошка.

— Почему пенсне? — удивился Коля. Глаза у него были большие и светлые. Зрачки от напряжения расширились.

— Пенсне носят на золотой цепочке, а цепочку пристегивают к чему-нибудь…

— Мне это в голову как-то не приходило, — тихо сказал Коля. Потеряв очки, он утратил чувство юмора.

— Столько времени из-за тебя потеряли!

— Без очков я пропал, — сказал Коля, тоскливо прислушиваясь к знакомому жужжанию: пролетел какой-то жук.

— Меня ты видишь? — спросил Гошка. И показал ему язык.

— Жук-олень, — сказал Коля, поворачивая голову в ту сторону, куда полетело насекомое.

— Какой еще олень? — лениво спросил Гошка.

— Два каких-то стекла… — печально сказал Коля. — И мир без них утратил свои привычные очертания.

— Ложку-то мимо рта не пронесешь? — сказал Гошка. — А в городе купишь себе очки в любой аптеке.

— Витя еще ныряет? — спросил Коля. Пришли Алла и Люся. Они преподнесли Бэсу на круглом листе кувшинки, как на блюдце, красные спелые ягоды.

— А мне? — спросил Гошка, глядя на Принцессу.

— Там на поляне Сашка объедается, — ответила она. — Можешь присоединиться к нему.

— И не мешкай, — посоветовала Люся. — А то он все слопает.

По песчаному откосу к ним приближался Витька. Нос у него посинел, на теле выступили маленькие пупырышки. Здесь сильное течение, и вода была холодная. Гошка даже не обернулся. Усмехнулся и процедил:

— Уж если я не нашел…

— За водоросли зацепились, — сказал Витька и положил Бэсу на колени мокрые очки.

Коля поспешно нацепил очки, посмотрел на Витьку, потом сиял, тщательно протер подолом рубашки и снова надел.

— Можно, я тебя обниму? — спросил он.

— Дай лучше ягод, — попросил Витька, поглаживая ссадину ниже колена.

Коля вскочил с камня и протянул Витьке лист-блюдце с первой летней земляникой.

— Как бы Сашка и вправду все ягоды не съел, — сказал Гошка и, поднявшись с песка, пошел на земляничную полянку.

Река текла среди лугов и полей, петляла меж деревень, с разбегу врезалась в густой кустарник и перелески. Когда ветви деревьев, склоняясь к воде, загораживали небо, река становилась темной, и дна было не видать. На берегах иногда встречались рыбаки с длинными удочками. Они неподвижно стояли на одном месте и лишь взглядом провожали лодку, битком набитую мальчишками и девчонками. И молчаливые коровы, стоя на отмелях по колено в воде, равнодушно смотрели на ребят добрыми большими глазами.

Какой-то человек в закатанных выше колен брюках и с багром в руках что-то крикнул им, но никто ничего толком не расслышал — и лодка проплыла мимо.

На безоблачном небе светило жаркое солнце. Мальчишки давно скинули рубашки и штаны. Загорали в одних трусах. Девчонки долго крепились, а потом тоже разделись. У Принцессы золотистая загорелая кожа. И только из-под черного сатинового лифчика выглядывает узкая белая полоска. У Принцессы красивые руки и ноги. И вся она красивая, и раздетая и одетая. Люська тоже ничего, но она больше похожа на мальчишку-подростка, чем на девушку. У Люськи худенькие острые плечи с веснушками. И маленький, в синюю крапинку лифчик смешно топорщился на ее мальчишеской фигуре. Это был первый Люськин взрослый лифчик, который на днях мать сшила ей. И Люська, неумело поправляя тоненькие бретельки, совсем по-женски, с некоторой гордостью поглядывала на мальчишек.

Коля Бэс и Сашка Ладонщиков не обратили никакого внимания на то, что девчонки разделись. Бэс с удовольствием смотрел на берега, вдыхал свежий, настоянный на речной воде, прибрежной осоке и сосновых иголках воздух. В общем, наслаждался жизнью. Сашка сладко дремал под своей гигантской шляпой и видел какой-то приятный сон. Толстые губы его иногда растягивались в улыбке.

Люся Воробьева, обиженная равнодушием мальчишек, в десятый раз поправила бретельки и пожаловалась подружке:

— У меня лифчик жмет… Не знаю, что делать.

Алла только улыбнулась, а Гошка не утерпел и буркнул:

— Жать-то ему нечего…

Люся даже побледнела от негодования, но ничего не ответила. На эту щекотливую тему было как-то неудобно разговаривать.

Еще солнце не спряталось за сосновый бор, когда ребята распрощались с рекой Синей и своей роскошной лодкой, которую с трудом вытащили на берег. Гошка попробовал поднять лодку за нос, но не смог даже оторвать от земли.

— Сашок, ты ведь хотел ее тащить до Вишенки… — сказал он. — У меня что-то не получается… Попробуй-ка?

— Византийцы таскали, а мы не сможем? — бодро ответил Сашка. — Нет таких преград, которые бы не смогли преодолеть советские люди!

— Убил, — сказал Гошка. — Сдаюсь.

— Давайте письмо напишем хозяину лодки? — предложила Алла. — Он приедет сюда и заберет.

— Понимаешь, на лодке обратный адрес позабыли написать… — усмехнулся Гошка.

— У Коли есть карта.

— Этот хутор безымянный, — сказал Коля. — И мы не знаем фамилии хозяина.

— Была бы лодка, хозяин найдется, — оптимистически заявил Сашка.

Пока ребята толковали про лодку, Витька Грохотов сходил в деревню и узнал самую короткую дорогу до Вишенки. Всего пятнадцать километров. Через сосновый бор нужно идти по тропинке, а дальше пойдут колхозные поля, сенокосы. Дорога там накатанная до самой Вишенки.

И вот снова отряд с рюкзаками за плечами и сумками в руках пробирался через темный бор. Корявые узловатые корни то и дело пересекали тропинку. Коля и Ладонщиков уже разбили пальцы на ногах. У Сашки даже ноготь посинел. Он шагал позади всех и потихоньку ругался. А над ними глухо шумели вековые сосны и ели. Небо спряталось в колючих ветвях. Стало сумрачно и прохладно.

Солнце село, и вершины сосен и елей были облиты желтым и красным светом. На небе зажглись первые звезды. Откуда-то неожиданно вынырнул месяц и поплыл над полем. Над лесом кружились молчаливые черные птицы.

Переночевать решили в огромном стоге соломы, оставшемся с зимы. По колючей стерне ребята подошли к нему и стали выбирать место для ночлега.

— Полундра-а! — вдруг закричал Гошка.

Все бросились к нему. Буянов стоял у стога и тащил из-под него что-то белое и бесконечное.

— Парашют! — сообразил Витька Грохотов.

Это был шелковый парашют, скомканный и запрятанный под стог. Гошке показалось, что в этом месте одонок рыхлый и легко будет надергать соломы. Выдернув несколько охапок, он вместе с соломой прихватил шелковую стропу.

Теплая летняя ночь, обступившая их со всех сторон, и мягкая тишина, и звездное небо — все это никак не вязалось с огромным белым полотнищем, распростертым вдоль стога.

Всем как-то стало не по себе.

— Кто его сюда спрятал? — задал мучивший всех вопрос Витька. И сам ответил: — Парашютист… Но мы ведь сегодня не видели ни одного самолета?..

— Из леса и не увидишь, — заметил Гошка.

— И чего тут гадать? — сказал практичный Сашка. — Сам бог послал нам на всех одно большое одеяло…

— Очень все это странно, — сказал Витька.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ САФРОНОВ

Это был последний день перед войной.

Ребята шагали по проселочной дороге, тянувшейся вдоль ржаного поля. Ярко желтела на обочинах куриная слепота. Иногда прямо из-под ног с треском выпархивала куропатка.

Если ночью, наткнувшись на парашют, ребята были озадачены и встревожены, то утром все показалось простым и понятным.

— Где-нибудь рядом аэродром, — сказал Гошка. — Курсанты прыгали, вот и оставили.

С ним никто спорить не стал. Почему бы действительно кто-нибудь из курсантов не мог спрятать на время свой парашют? Не тащить же его на себе на аэродром!..

Мальчишки скатали шелковое полотнище и положили на прежнее место. Даже соломой прикрыли. Когда двинулись в дуть, Ладонщиков отстал. Подождав, пока ребята свернули к лесу, он отхватил ножом шелковую стропу. Эта прочная стропа еще пригодится. Сашка аккуратно скатал упругий шелковый шнур, запрятал подальше в рюкзак и бросился догонять своих.

Старшего лейтенанта Сафронова они повстречали на опушке березовой рощи. Он сидел на черном пне и курил, поджидая ребят, которых уже давно заметил. Когда они поравнялись, старший лейтенант поднялся. Был он высокий, светловолосый, с симпатичным улыбчивым лицом. Рядом с пнем стояли туго набитый вещевой мешок и картонная коробка, перевязанная шпагатом.

— Отделение-е, стой! Раз-два! — певуче скомандовал Сафронов и первым рассмеялся.

Ребята остановились. Коля Бэс уселся на траву и стал снимать тапочки. Последний километр ему было трудно поспевать за всеми, но он терпеливо ждал привала. Люся Воробьева тоже, воспользовавшись остановкой, присела на обочину.

— Далеко путь держите? — спросил старший лейтенант.

— Где-то здесь должна быть река Вишенка, — сказал Гошка, с интересом разглядывая командира.

— Я на этой Вишенке в детстве вот такую плотву ловил, — показал старший лейтенант.

— Далеко ли до речки? — спросил Гошка.

— Километров семь, — ответил командир. — А зачем вам сдалась эта речка?

— Плотву будем ловить, — уклончиво ответил Гошка.

— Туристы? — спросил командир.

— Ага, путешествуем по родному краю, — нашелся Сашка.

— Завидую вам, — сказал командир. — Вольные птицы…

— А вы… — начал было Гошка, но Сафронов перебил:

— К старикам в отпуск. Слышали про такую деревню Дрозды?

Про Дрозды никто не слышал. Даже Коля Бэс.

— На карте такая деревня не обозначена, — заметил он.

— Деревушка-то всего тридцать дворов, — сказал Сафронов.

— Дядя, а тут есть близко аэродром? — спросил Сашка, но, вспомнив про обрезанную стропу, сразу умолк, — Аэродром? — переспросил командир. — Зачем он тебе?

— Тут самолеты все время летают… — стал темнить Сашка. — Ну, я и подумал…

— Не видел я никаких самолетов, — внимательно посмотрел на него Сафронов.

— Я тоже не видел, — сказал Витька и выразительно взглянул на Сашку. — Это тебе, наверное, приснилось?

— Может, и приснилось, — охотно согласился Сашка. — Мне каждую ночь что-нибудь снится.

Гошка переводил взгляд с одного на другого и ничего не понимал: почему они не хотят рассказывать командиру про парашют? Ну, если им нравится играть в прятки, то ему это совершенно ни к чему.

— Мы парашют нашли в стоге, — сообщил он.

— Вот оно что… — протянул Сафронов. — И куда же вы его дели?

— Под стогом и оставили, — сказал Гошка. — А что мы должны были с ним сделать?

— Кто положил его туда, тот и заберет, — сказал Сафронов.

— Я тоже так думаю, — согласился Гошка.

— Ребята, а что, если этот парашют спрятал шпион? — сказала Алла и взглянула на командира.

— Все может быть, — ответил тот.

— Может, он был совсем рядом? — сказала Люся. — Вместе с нами спал в стоге?

У нее даже озноб пробежал по спине от одной этой мысли.

— Мы бы его разоружили, — горячо сказал Гошка. — Подкрались бы потихоньку ночью, отобрали оружие и связали!

— У меня шнур есть… — ляпнул Сашка и прикусил язык.

— Шпион специально спустился с неба сюда, чтобы крепко спать, — усмехнулся Витька.

— Нас ведь четверо мужчин, — сказал Гошка. — Неужели не справились бы с одним диверсантом?

— Почему четверо? — вмешалась Алла. — Нас шестеро.

— Коля, — повернулся Витька к Бэсу. — Мог шпион спрятать парашют в стоге?

— А почему бы и нет? — ответил Коля.

— Это мог сделать и наш летчик, потерпевший аварию, — сказал Витька.

— Справедливо, — согласился Коля.

— Надо было парашютисту оставить свою визитную карточку, — сказал командир.

Он слушал перепалку и посмеивался. На петлицах у него три красных кубика. Начищенные хромовые сапоги блестели даже сквозь налет дорожной пыли. Гимнастерка подпоясана широким ремнем со звездой и портупеей, на боку скрипучая кобура с тяжелым пистолетом.

— Как вас звать? — спросила Алла.

— Старший лейтенант Сафронов.

— А имя?

— Владимир… Володя.

— Вы очень похожи на Крючкова.

— Кто же это такой?

— Вы не знаете киноартиста Николая Крючкова? — удивилась Алла.

— Я очень польщен, — улыбнулся старший лейтенант.

— До свиданья… товарищ Володя, — сказал Гошка и скомандовал подъем.

— Мне с вами по пути, — ничуть не обиделся старший лейтенант. — До речки.

Когда сквозь заросли ольшаника блеснула Вишенка, Сафронов распрощался с ребятами. Ему нужно было в другую сторону — в деревню с птичьим названием.

Старший лейтенант легко зашагал по тропинке вдоль реки. Казалось, он не чувствовал тяжести своего вещмешка. Трава хлестала его по голенищам сапог. У излучины он остановился и, помахав свободной рукой, исчез.

И никто из ребят не подозревал, что судьба еще столкнет их с этим симпатичным улыбчивым старшим лейтенантом, который накануне самой войны приехал в отпуск к своим старикам в деревню Дрозды.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

На этот раз с лодкой ничего не вышло. Гошка облюбовал одну неподалеку от обрыва. Она была вытащена до половины на берег, и вода звучно шлепала в широкий промасленный борт. Лодка на вид исправная, с черпаком и веслами. И даже самодельный якорь лежал на корме.

Гошка велел всем идти по тропинке дальше, а сам остался возле лодки. Берег был пустынный, заросший кустарником. На лугу — свежескошенная трава, но косца не видно. Наверное, пошел в деревню полдничать, а лодку оставил на берегу. Откуда здесь, в пустынном краю, быть ворам? Рассудив, что ничем не рискует, Гошка подошел к лодке и решительно уперся в нос плечом, стараясь столкнуть в воду, и вдруг услышал:

— Может, помочь?

Гошка, как ошпаренный, отскочил от лодки. Никого не видно. Уж не померещилось ли? И тут он увидел, как от скошенной на лугу травы в голубое небо поднимается тоненькая сизая струйка.

— Поди-ка сюда, — позвала струйка.

Голос был негромкий, добродушный. А человека не видать. Это потому, что берег высокий, а Гошка стоит внизу, у самой воды.

— Зачем? — на всякий случай спросил Гошка.

— Иди-иди, не бойсь.

Гошка оглянулся: не убежишь. Путь к отступлению только по реке, а на берег подняться можно лишь в этом месте, возле луга, дальше — песчаная круча, не вскарабкаешься.

— Смотрю, лодка, — сказал Гошка. — Уж, думаю, не наша ли?

— Ну и как? — спросил голос.

— Вроде нет.

— Обмишурился, значит, паря.

— У нас точно такая же… Вот только якоря нет.

— Значит, без якоря?

Разговор был вполне доброжелательный, и Гошка успокоился. Поднявшись на берег, он увидел на скошенной траве мужика в закатанных до колен штанах. Больше на нем ничего не было. Мужик лежал и, глядя в небо, курил козью ножку. Был он широкоплечий и небритый. Под головой аккуратно свернутая белая рубаха. Острое жало косы блестело неподалеку. В кустах черная кирзовая сумка, из которой торчит горлышко бутылки с молоком.

— Садись, закуривай, — сказал мужик, пуская дым в небо.

— Я самосад не курю, — ответил Гошка.

Конечно, он мог бы прошмыгнуть мимо мужика и задать деру, но ни с того ни с сего бежать было унизительным. И потом мужик так ласково с ним беседовал…

— Погляди-ка, чего это у меня на щеке? — попросил мужик. — Пчела ужалила или еще кто? Гошка подошел к мужику и нагнулся.

— Ничего у вас…

И тут он получил такой удар в ухо, что кубарем покатился но траве, а над рекой раскатился громогласный хохот.

— Может, ишо поглядишь, что у меня на другой щеке сидит? Ох и дурень, господи ты боже мой, три десятка лет прожил, а такого дурня не встречал!

Гошка, бормоча проклятия, догонял ребят. В одном ухе стойко гудело, во втором раздавался громкий смех.

— А где лодка? — спросил Сашка. Гошка от всей души хотел ему ответить, но постеснялся девчонок. Потирая красное, распухшее ухо, он молча зашагал впереди.

Шли-шли, и вдруг Люся Воробьева присела на траву и заплакала. Слезы градом посыпались из глаз, закапали с подбородка. Алла опустилась рядом и, гладя светлые Люськины кудряшки, стала утешать.

— Устала, Люся? Этот Гошка летит как угорелый… Куда, спрашивается?

Гошка насмешливо посмотрел на Люсю.

— К мамочке захотелось? Алла холодно взглянула на него:

— Отойди, пожалуйста.

— Чего это она? — спросил любопытный Сашка. — Змея ужалила? У меня есть веревка.

— Подпоясайся-ка лучше этой веревкой, — посоветовал Витька Грохотов, — не то штаны потеряешь.

Сашка за эти дни сбавил в весе, и штаны действительно стали велики.

— Домой хочу, — немного успокоившись, сказала Люся. — Мы идем, идем, и конца не видно. Куда мы идем?

— Тебя никто не звал, — буркнул Гошка.

— Я думал, змея, — разочарованно протянул Сашка.

— Какие вы все-таки черствые, — сказала Алла. — Оставьте нас вдвоем!

Мальчишки отошли в сторону.

Алла посмотрела в глаза подруге, потом приложила ладонь к ее лбу. Лицо у нее стало озабоченным.

— Тебя не знобит? — спросила она.

— Немножко, — ответила Люся.

— Это ты ночью кашляла?

Люся повернула голову и посмотрела на ребят.

— Не говори им ничего, а то на смех поднимут, — сказала она. — Гоша сегодня не с той ноги встал. Я чувствую, они жалеют, что меня взяли.

— Что бы они без нас делали, — улыбнулась Алла. — Кто обеды готовит? Ложки-чашки моет?

— У Коли рубашка на локте порвалась, — озабоченно сказала Люся. — Ты же знаешь, какой он аккуратный. Наверное, переживает… У тебя нитки, иголка есть?

— Найдутся, — сказала Алла, думая о другом: не заболела ли Люся? Лоб у нее горячий, явно температура. Алла захватила с собой пакетик с пирамидоном, мазью от нарывов и йодом, но куда засунула в этой спешке, не могла вспомнить. Ладно, вечером, на привале, разыщет.

Мальчишки валялись на траве и негромко разговаривали. Гошка бросал на уединившихся девочек презрительный взгляд: мол, развели тут телячьи нежности! Однако и сам был доволен, что сделали вынужденный привал: после стычки с мужиком хотелось немного успокоиться, — Совсем забыл! — сказал Гошка. — У меня ведь папиросы. Закурим?

Наслаждаясь полной безнаказанностью, закурили. Дым пускали неумело. Витька боялся закашляться и поэтому не втягивал дым в себя. Увереннее всех курил Гошка. У него был приличный подпольный стаж — полтора года.

Коля Бэс отказался от папиросы. Он не курил и даже не хотел попробовать. Воспользовавшись остановкой, Коля спустился к реке и, сложившись пополам, как гигантский кузнечик, стал высматривать в осоке жуков и козявок.

— Плохо без лодки, — сказал Сашка, глотая дым.

— Достань, — усмехнулся Гошка.

— Пока она плачет, пойду удочку закину, — сказал Сашка.

— Чего это у тебя одно ухо красное и больше другого в два раза? — спросил Витька.

— Какое ухо? — сделал удивленные глаза Гошка. — Ах, это? Да тут я с одним мужиком схватился. Из-за лодки. Он мне в ухо, а я из него сделал бифштекс! Удар в челюсть — мужик с катушек долой. Поднялся — я ему правый апперкот, потом тычок в подбородок… В общем, полный нокаут!

— Наверное, это был мужичок с ноготок? — съехидничал Витька.

— Он меня долго помнить будет, — сказал Гошка. Подошли Алла и Люся. Слезы у Воробьевой высохли, и вид у нее был смущенный.

— Это все нервы, — сказала Люся.

— А что это такое — нервы? — спросил Сашка, выглядывая из камышей.

— Помнишь, мы опыты делали? — сказал Гошка. — На лягушечью лапку капали кислоту, и она все время дергалась…

— Не обращай внимания, — сказала Алла и обняла Люсю за плечи. — Мальчишки из нашего дома всегда были толстокожими.

— Плач Ярославны закончился, — сказал Гошка. — Можно в путь?

Одно дело — плыть на лодке, другое — идти пешком вдоль берега. Ребята исцарапали о колючки ноги. Витька чуть не наступил на змею. Не прошли и с полкилометра после того, как наткнулись на змею, — увидели у берега и дальше, до самой опушки леса, множество выгоревших на солнце палаток. Отдельно на пригорке уткнулась в небо высокая мачта со спущенным флагом.

— А ну, поворачивайте отсюда! — услышали ребята не очень сердитый возглас.

Все остановились. От толстой сосны отделился худощавый боец с винтовкой и уставился на них. На лице заинтересованность; вместо того, чтобы прогнать их от лагеря, он заговорил:

— Куда это вы разбежались?

— Нам туда, — показал неопределенно Гошка.

— Туда нельзя… Не видите — воинская часть.

— А что вы тут делаете? — спросил Сашка. Боец посмотрел на него и рассмеялся.

— Кто же на такие вопросы отвечает?

— Я просто так, — сказал Сашка.

Боец с интересом взглянул на Аллу и вдруг раздобрился.

— Присаживайтесь… Ребята купаются, а я нынче дневальный. Сменюсь вечером.

Коля Бэс уселся на траву и тут же стал снимать тапочки.

— Жмут? — полюбопытствовал боец.

— Не надо было резиновые надевать, — сказал Коля.

— У меня тоже жмут, — сказал боец. — Сапоги. Не так правый, как левый… Сколько просил старшину: дай другие. Не дает, усатый черт! У меня, понимаешь, ступня широкая и подъем того…

— Выкупаемся? — предложил Витька.

— Здесь нельзя, — посерьезнев, сказал боец. — Вон там сломанное дерево, видите? Туда идите.

— Спасибо, — сказала Алла.

— Вы, наверное, пионервожатая? — грубовато пошутил боец. — А это ваши пионеры? — И бросил в сторону ребят насмешливый взгляд.

— Товарищ боец, — заметил Гошка. — На посту к девушкам запрещается приставать.

— Ты мне поговоришь, — нахмурился боец. — Я дневальный. А часовой и дневальный — это большая разница, Дневальный на посту не стоит. Молоко на губах не обсохло, а туда же… учит!

— Вы, наверное, повар? — спросил Гошка. — Борщи варите?

— Я пулеметчик, — гордо сказал боец, взглянув на Аллу. — Поражаю цель без промаха!

— Не похоже, — ухмыльнулся Гошка.

— Послушай, ты, салажонок, хочешь, чтобы я снял свой армейский ремень и выпорол тебя?

— Ремень не надо снимать, — сказал Гошка. — Выходи, поборемся…

— Ты это серьезно? — засмеялся боец. — Да я тебя на дерево заброшу… И будешь там висеть, как еловая шишка!

— Смелее, пулеметчик! — подзадорил Гошка. Пулеметчик, хотя и был щуплый, но зато на полголовы выше Буянова. Лет ему восемнадцать — девятнадцать.

— Я не виноват, — сказал боец, улыбнувшись Алле. — Придется наказать этого дерзкого мальчика.

— Гоша, не надо, — сказала жалостливая Люся. — Он ведь тебя изобьет!

Алла молчала. Она с любопытством ждала, чем все это кончится.

Боец пошевелил узкими плечами, сжал и разжал кулаки.

— Мне с одним и делать нечего, — сказал он. — Налетайте на меня втроем. Этот длинный, в очках… пусть сидит.

— Товарищ пулеметчик, — вежливо сказал Гошка, — я вас жду.

По русскому обычаю они обхватили друг друга крест-накрест. Секунду потоптались на одном месте, и в следующее мгновение бравый пулеметчик шмякнулся о землю. А Гошка стоял над ним, наклонившись, и улыбался.

— Вот те и раз! — растерянно произнес боец, хлопая глазами. — Это ты меня?

— Руку вам подать или сами встанете? — все так же вежливо спросил Гошка.

Боец вскочил на ноги, и они снова обхватили друг друга. И снова пулемётчик оказался на земле.

— Это меня, Ваню Колокольцева, швыряют? — изумленно сказал он. — Ни в жисть!

В третий раз Ваня Колокольцев продержался минуты две. Гошка каким-то неуловимым приемом опять поверг его на землю.

Пулеметчик поднялся, отряхнул с колен пыль и, глядя вбок, сказал: — Посидели — и будет… Тут воинская часть. На Аллу он больше не смотрел. Подошел к кустам, зачем-то пощупал гимнастерку и, не оборачиваясь, буркнул:

— Кому говорю? Сматывайте удочки!

— До свидания, товарищ пулеметчик, — подмигнув ребятам, сказал Гошка.

У него было великолепное настроение. На глазах у всех он взял реванш у Вани Колокольцева за ту увесистую оплеуху, которую заработал от хитрого мужика. Правда, мужик был не чета пулеметчику. С мужиком бы они и вчетвером не сладили. Когда Гошка занимался в спортивной школе вольной борьбой, он освоил несколько эффективных приемов. И вот пригодилось. Гошке особенно приятно было, что на его триумфе присутствовала Алла. Он видел, с каким интересом она наблюдала за схваткой.

— Молодец, — похвалил Витька. — Классический прием.

— Мы же с тобой отрабатывали этот прием, — великодушно ответил Гошка.

— Как ты его здорово… Надо же! — с восхищением произнесла Люся.

Гошка хотел быть серьезным, как и полагается настоящему мужчине, но губы против воли расползались в довольной улыбке.

Далеко за палаточным городком они повстречали бойцов, возвращающихся с учения.

— Девушки, приходите в клуб, сегодня концерт, к нам артисты приехали! А потом танцы! — несколько раз оглянувшись, крикнул один из них.

Это, конечно, относилось к Алле, но Люся приняла и на свой счет: тряхнув своими кудряшками, улыбнулась и помахала бойцам.

Лейтенант негромко скомандовал — и строй дружно затянул песню: «Три танкиста, три веселых друга — экипаж машины боевой!»

Эту последнюю мирную ночь ребята провели под открытым небом, у костра. Ночь была теплой и звездной. Тоненько зудели комары, но близко не подлетали — боялись дыма. Неподалеку сонно плескалась о берег река. Бесшумно пролетали над головой ночные птицы.

Только что поужинали. Коля Бэс прикалывал шпильками к картонке пойманных днем жуков. Отблеск огня плясал на стеклах очков. Коля улыбался и напевал себе под нос. Он был счастлив: перед самым привалом поймал какого-то очень редкостного жука. Он всем показывал его и пространно объяснял, к какому семейству жесткокрылых жук относится.

Витька обнаружил неподалеку несколько зеленых копен. Вместе с Сашкой они отправились за травой. Не спать же на голой земле!

Алла собрала в котелок ложки и пошла к речке, Гошка немного посидел у костра и двинулся вслед за ней. Люся — она убирала в вещмешок хлеб и продукты — посмотрела ему вслед и вздохнула. Если бы она пошла мыть посуду, никто не отправился бы вслед. Люся вспомнила белокурого бойца и еще раз вздохнула. Боец улыбнулся ей и хотел что-то сказать, но тут все запели…

Вернулись Сашка и Витька. Свалили у костра траву. Сашка запыхался, он не привык таскать тяжести.

— А где они? — спросил Витька.

— Кто они? — поднял на него глаза Коля.

— Они… моют посуду, — сказала Люся. Щеки ее пылали, глаза неестественно блестели.

— Вдвоем? — спросил Сашка. — Мы, как ишаки, таскаем для всех траву, а они прохлаждаются!

Витька нагнулся и подбросил в костер сучьев. Губы его были крепко сжаты.

— Что-то они уж очень долго, — сказала Люся, бросив насмешливый взгляд на Грохотова. — Один несчастный котелок и несколько ложек моют уже полчаса…

— Пойду погляжу, — сказал Сашка.

— Сиди, — пробурчал Витька, зажмурившись от дыма. Сначала пришла Алла. Она поставила вычищенный котелок радом с мешками и присела на корточки у костра. Коса соскользнула на траву. Глаза у Аллы были немного грустные.

— А где Гоша? — полюбопытствовала Люся. — Купается, — сказала Алла.

— А мы думали, вы влюбляетесь, — брякнул Сашка. Алла посмотрела да него и пожала плечами — мол, что с дураком разговаривать. Костер выстрелил, и маленький уголек, взлетев вверх, упал Принцессе на косу. Она и не заметила. Витька щелчком сбил уголек. Алла и этого не заметила. Глаза ее были задумчиво устремлены на огонь.

— А ты что же не стала купаться? — спросила Люся.

— Не хочется.

— Я бы тоже не полезла в воду. Вода черная, и кажется, тебя вот-вот кто-то схватит и утащит на дно.

— Я не боюсь ночью купаться, — сказала Алла.

— Когда я маленький был, один раз чуть не утонул… — начал было Сашка, но Витька перебил:

— Сто раз слышали.

— А я не слышала, — сказала Люся.

— Сходите за хворостом, — предложил Витька. — По дороге тебе Сашка и расскажет эту захватывающую историю.

— Чего это я должен идти за хворостом? — возразил Сашка. — Я только что сено принес.

— Ладно, я схожу, — сказал Витька.

— Пойдем вместе, — поднялась Алла.

Витька промолчал — дескать, вместе так вместе. Но по лицу было видно, что он доволен.

Вернулся Гошка. Он окинул всех взглядом и, не увидев Принцессы и Витьки, спросил:

— Где они?

— Все кого-то все время разыскивают, — сказал Коля Бэс. Он бережно завернул коробку в полотенце и спрятал в мешок.

— Алла и Витя ушли в лес, — сообщила Люся. Гошка присел к костру и подбросил в огонь обгоревшие ветки. Отчаянный комар, не обращая внимания на дым, пристроился к нему на лоб. Гошка звонко пришлепнул его.

— Вот надоели! — раздраженно сказал он. — Пока одевался, тыща штук налетела…

— Давайте спать? — предложил Сашка. Он уже зевал во весь рот.

Придвинув к костру сено, вытряхнул из рюкзака свои пожитки и натянул его на голову: это от комаров. Брезент ни один комар не проткнет.

— Если запылаю, как факел, разбудите, — сказал он и завалился спать. Засыпал Ладонщиков быстро и спал крепко. Ложился он раньше всех и вставал самый последний.

Гошка сидел у костра и прислушивался к каждому звуку. Ночь обступила костер со всех сторон. Багровый отблеск падал на кусты, стволы деревьев. А дальше — сплошная темнота. Над кромкой леса бросалась в глаза звезда. Звезд на небе было много, но ни одна из них не светила так ярко.

Наконец послышались шаги.

Из темноты в желтый круг неровного света вошли Алла и Витька. Они свалили у костра по большой охапке хвороста.

— Вы ничего не слышали? — спросила Алла. — Птица крикнула, — сказала Люся — Когда мы шли сюда, вдруг кто-то большой шарахнулся с тропинки и потопал… Только кусты затрещали.

— Кто же это? — встревожилась Люся.

— Медведь, — сказал Витька. — Или лось.

— Медведь не подойдет близко к костру, — заметил Коля.

— Давайте всю ночь будем сидеть у огня? — предложила Люся.

— К костру ни один зверь не подойдет, — сказал Коля.

— Я теперь не засну, — заявила Люся и передернула плечами. — Сижу у самого пламени, и все равно холодно…

— Куда он побежал? — спросил Гошка.

— Туда… — показала Алла.

— Пойду посмотрю, — усмехнулся Гошка, — на вашего медведя…

Встал и, перешагнув желтый круг света, сразу пропал в темноте.

— И как он только не боится? — прошептала Люся, тараща в темноту большие, неестественно блестевшие глаза.

— А ты бы пошел? — спросила Алла, глядя на Грохотова.

— Нет, — помолчав, ответил он. — Я боюсь медведей.

— Медведь редко нападает на человека, — сказал Коля. — Он довольно трусливое животное. Известны случаи, когда с испуга медведи умирали от разрыва сердца. Напугай медведя — и с ним мгновенно приключится понос. Отсюда и называется «медвежья болезнь»…

— Неизвестно, кто кого скорее напугает — человек медведя или медведь человека, — сказал Витька.

— Это все теория, — согласился Коля. — Я бы тоже не хотел повстречаться в лесу с мишей… Да еще ночью!

— А как же он? — кивнула Алла на лес.

— Отчаянный парень, — сказал Витька.

— Гоша ничего не боится! — с жаром произнесла Люся. — Видели, как он бойца победил?

Немного погодя пришел Гошка. Присел у костра и стал разуваться.

— Хорошо бы сейчас печеной картошки! — сказал он.

— Никого не встретил? — спросила Алла.

— Это лошади, — сказал Гошка. — Рядом пастбище, вот они тут и плутают. — Он достал из кармана свернутую в кольцо прядь упругих волос.

— Я у одной выдернул из хвоста… На леску. От нашего Сашки дождешься рыбы.

— Она могла тебя лягнуть, — сказала Люся. Гошка хмыкнул, поставил ботинки подальше от огня и лег на траву. Глядя на звезды, сказал:

— Завтра раздобудем картошки и будем вечером печь.

Первый луч солнца с размаху нырнул в сизоватый туман, стелющийся над рекой. Нырнул — да и запутался в нем, так и не пробившись к черной тихой воде. В лесу неуверенно пискнула птица, за ней вторая — и вот сосновый бор наполнился птичьим пением. Небольшая стрекоза, почувствовав теплое прикосновение солнца, встрепенулась, задвигала крыльями, но не взлетела: утренняя роса обильно смочила ее прозрачные крылья. Роса сверкала на траве и цветах, на листьях деревьев и кустов и даже на зеленых сосновых иголках. На заостренном кончике каждой иголки висела маленькая цепкая капля.

Две лошади — гнедая и каурая — разом взмахнули головами и взглянули на солнце, будто приветствуя грядущий день. Лошади ощупывали мягкими губами мокрую траву и выщипывали ее. Вот они подошли к потухшему костру, вокруг которого безмятежно спали мальчишки и девчонки с Чапаевской улицы. Сашка давно стащил с головы рюкзак и, приоткрыв рот, негромко посапывал. Люся обняла Аллу и уткнулась горящим лицом ей в грудь. Она вздрагивала во сне, кашляла и норовила рукой еще натянуть на себя что-нибудь. Витька и Коля Бэс спали в стороне. Гошка скатился с травы и лежал лицом вниз на своей куртке. Капельки росы блестели в его густых черных волосах.

Лошади первыми услышали незнакомый нарастающий гул. Они перестали щипать траву и, прядая чуткими ушами, стали прислушиваться. Гул приближался, становился все отчетливее. Лошади неподвижно стояли рядом, глядя прямо перед собой. Даже хвосты их не шевелились.

И вот высоко над лесом в бледном утреннем небе появились самолеты. Много самолетов. Мощный гул моторов перешел в металлический визг. Туман над рекой рассеялся — и холодно блеснула вода. По воде расходились большие круги. Люся проснулась и, приподнявшись, прислушалась. Глаза ее никак не хотели раскрываться. Проведя ладонью по пылающему лбу, закашлялась. Но гул уже удалялся и был добродушным и мирным, как мурлыканье большого кота. Люся, дрожа всем телом, прижалась к Алле и снова заснула.

Ребята спали, и снились им разные сны. И никому из них не снилась война. А война началась. Она только что прогудела над ними в чистом утреннем небе. Ребята спали, а где-то на границе уже сражались с фашистами наши бойцы, палили пушки, строчили пулеметы.

Самолеты с черными крестами налетели на спящие города, и бомбы с отвратительным визгом летели вниз. Многие в это воскресное утро погибли, так и не поняв, что же такое произошло, не поняв, что началась война — суровая и жестокая, перед которой померкли все остальные войны.

Две лошади — гнедая и каурая — тоже ничего не поняли, но древний инстинкт подсказал им, что в тихом и спокойном до сей поры мире произошло что-то тревожное и непонятное. Негромко заржав, лошади галопом поскакали на луг, где пасся весь косяк.

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ИЗБУШКА НА КУРЬИХ НОЖКАХ

Утром всем стало ясно, что Люся Воробьева заболела. У нее был сильный жар, вчера так ярко блестевшие глаза сегодня стали больными, тусклыми. Завтракать она отказалась, сидела, привалившись спиной к березе, и равнодушно смотрела на рассеивающийся над речкой сиреневый туман.

Алла ухаживала за ней, предлагала крепкого чаю с печеньем, заставила проглотить сразу две таблетки пирамидона. Люся вяло отводила тонкой рукой съестное, но таблетки приняла и запила чаем. Гошка бросал на нее раздраженные взгляды. Он не знал, что делать. Судя по всему, Люся не сможет идти вместе со всеми. Вон как ее пушистая голова клонится на тонкой шее то в одну сторону, то в другую… А где они тут доктора возьмут? Да и есть ли где-нибудь поблизости амбулатория?

Алла отошла в сторону и кивнула Гошке. Вместе с ним поднялся с травы и Витька.

— Ну что, лазарет откроем? — с усмешкой спросил Гошка. Лицо у него злое, в черных волосах запутались травинки.

— Люся заболела, — сказала Алла. — Вряд ли она сможет с нами идти.

— Амбулатории доктора Айболита поблизости не видно, — продолжал Гошка. — Кажется, он в Африку к обезьянам уплыл?

— Погоди, — досадливо остановил его Витька. — Надо думать, что делать, а ты зубоскалишь!

Гошка хотел огрызнуться, но, перехватив взгляд Аллы, смолчал. А взгляд был жесткий, презрительный.

— С каждым такое может случиться, — спокойно сказала Алла. — Люсе нужно отлежаться. Я дала ей пирамидон. Если это простуда, то скоро пройдет.

— Связались… — проворчал Гошка.

— Куда ты торопишься? — посмотрела на него Алла. — Куда нам спешить? Разобьем лагерь, отдохнем немного. А Люся за два-три дня оправится. Я убеждена, что это обыкновенная простуда.

— Я пошел, — сказал молчавший до сих пор Витька.

— Куда? — удивленно взглянула на него девочка.

— Поищу подходящее место для лагеря. Не будем же тут у речки комаров кормить?

Повернулся и зашагал к сосновому бору, который начинался сразу за излучиной реки. Над бором разлилось желтое сияние. Вершины сосен и елей горели, как наконечники новогодних елок. Из леса доносились голоса птиц. Кругом дикое раздолье, нигде не видно человеческого жилья.

— Что, опять расшалились нервы? — спросил Сашка притихшую Люсю. — Поплачь, легче станет.

— Заткнись! — посоветовал Гошка.

— Люся заболела, и мы тут задержимся, — сообщила Алла.

Сашка виновато развел руками — мол, я не знал. Коля Бэс подошел к девочке и стал расспрашивать, что болит и когда она почувствовала простуду. Люся вяло отвечала. Он пощупал ее лоб и нахмурился.

— Пойду поищу малинник, — сказал он. — Напьешься отвару — температура сразу упадет.

Туман растаял, и над речкой замельтешили, сверкая прозрачными крыльями, стрекозы. В камышах крякала утка. Ей отвечали лягушки. Пышные облака величаво проплывали над высокими соснами. Солнце, поднимаясь над бором, набирало силу. Испарилась роса, у берега маслянисто зажелтели кувшинки. Из леса прилетела трясогузка и стала порхать над самой водой. Плавно снижаясь, она касалась поверхности и снова взмывала. И так несколько раз подряд.

Гошка уселся на травянистом берегу и закурил. Сашка сначала бросал на него нерешительные взгляды, потом подошел и попросил затянуться. Гошка дал. Так они и курили: сначала один затягивался, потом второй.

— Некстати как все это, — сказала Люся.

— Мы тебя в два счета вылечим, — оптимистически заявила Алла.

— Я же вижу, Гоша злится, — вздохнула Люся.

— Не обращай на него внимания, — сказала Алла. — Ему нравится командира из себя корчить.

— Он и есть командир, — убежденно ответила Люся.

— Ты что, влюблена в него? — удивилась Алла.

— Он мне с пятого класса нравится, — сказала Люся. — Только он не знает этого. И никто не знает… Вот ты теперь. — Она пытливо взглянула на подругу. — Тебе он тоже нравится?

— Откровенность за откровенность, — улыбнулась Алла. — Мне никто пока не нравится.

— Так не бывает, — возразила Люся.

— Я тебе правду сказала.

Люся взглянула на Аллу и хотела что-то сказать, но тут из леса пришел Витька Грохотов. Он размахивал руками и что-то говорил Гошке и Сашке, которые все еще дымили на берегу.

— Пойду узнаю, что они решили, — поднялась Алла. Сняв с себя куртку, заботливо укутала Люсю.

Витька сообщил, что обнаружил в лесу, в километре от речки, настоящую избушку на курьих ножках. Судя по всему, там когда-то жил лесник, а теперь поселилась большущая сова. Он хотел ее прогнать, но сова замахала крыльями, подняв пыль, и защелкала кривым клювом.

— Не улетела? — удивился Сашка.

— Пусть живет, — сказал Витька. — Она днем спит, а когда мы ляжем спать, улетит охотиться на мышей.

— Действительно, избушка на курьих ножках, — заметила Алла. — А лешего там нет? Или ведьмы?

— Не знаю, — ответил Витька. — Может, на чердаке прячутся…

Люся поправилась через четыре дня. Выходили ее Алла и Коля Бэс. После болезни она так ослабла, что Алла упросила Гошку еще два дня подождать. Люся похудела, глаза ее стали еще больше. Она чувствовала себя виноватой перед ребятами — дескать, из-за нее торчат в лесу — и пыталась хоть как-то искупить свою вину. Наверное, все это из-за Гошки. Потому что остальные мальчишки чувствовали себя в избушке на курьих ножках прекрасно: Коля Бэс ловил своих жуков, Витька и Сашка ходили на озеро, которое обнаружили в двух километрах от избушки, и прямо с берега ловили крупных черных окуней, так что рыбы у них теперь было вволю. Хлеб давно кончился, но предусмотрительный Сашка захватил из дому черных сухарей. Сухари размачивали в прозрачной пахучей ухе — уху варила Алла — и никогда еще хлеб не казался таким вкусным.

Люсю Алла поила малиновым отваром. Коля набрал целую охапку листьев малинника. Он разыскал и еще какие-то лечебные травы, но Люся наотрез отказалась их пить: очень ум горьким получался из них настой.

Гошка Буянов скучал. Ему не нравилось сидеть на одном месте. Правда, избушка действительно была романтичной. Она стояла на сосновой полянке, на бугре. Вместо трубы проржавевшее цинковое ведро. Два окна. Темные сени и одна небольшая комната. В нее ребята натаскали травы и спали прямо на полу. С вечера было хорошо, но под утро дышать было нечем. Приходилось открывать грубо сколоченный ставень. А этого только и ждали комары. Налетали оравой и начинали беспощадно жалить. Сова перебралась из комнаты на чердак. Иногда Гошка слышал, как она под утро хлопала крыльями на крыше и с шорохом пробиралась в круглое окошко на свою жердочку, по-видимому, специально для нее прибитую лесником.

Избушка была ветхая, покосившаяся, крыша в нескольких местах просвечивала, но, к счастью, ни разу не было дождя.

Кроме совы в избушке были другие законные жильцы, которые вынуждены были терпеть соседство непрошеных гостей. Это лесные мыши, пауки по углам, одичавший кот, который приходил только по ночам и раздраженно мяукал, царапаясь в окно. Но когда кто-нибудь подходил к окну, тут же исчезал. Один раз только его увидел Витька, когда кот караулил под толстой сосной белку. Витька позвал его: «Кис-кис!» — но кот, обдав его презрительным взглядом желтых глаз, исчез в зарослях вереска.

Последние два дня Гошка даже не смотрел в сторону Люси, которая уже поднялась и бродила вокруг избушки. Он уходил с ребятами на озеро, но рыбу не ловил. Сидел на пне и строгал палку. Видно, у него не очень-то получалось, потому что, выстругав одну палку, он отшвыривал ее и принимался за другую. И так иногда весь день. Правда, с перерывами на купание. Озеро было маленькое, но глубокое. Одного купаться в нем не тянуло, а вот компанией — другое дело. Смешно даже самому себе признаться, думал Гошка, но одному лезть в эту цвета крепкого чая воду было страшновато.

Сашка Ладонщиков был доволен: в нем открылся заядлый рыбак, а на озере великолепно клевали окуни. Другой рыбы почему-то не попадалось. И Сашка с увлечением ловил. Он готов был здесь жить хоть месяц. Витьке тоже нравилась рыбная ловля. Только, в отличие от Сашки, наловив на уху и жаренку, он сворачивал удочку, хотя клев был отличный. Уговаривал и Сашку закругляться, но тот и слышать об этом не хотел. Витька выбирался на берег, чистил и потрошил рыбу. В избушку он приносил ее в готовом виде.

С сосновой полянки был виден небольшой кусочек синего неба. Часто над лесом пролетали самолеты. Обычно рано утром. Сначала в одну сторону, потом в другую.

За неделю, что ребята прожили в избушке, они не встретили ни одного человека. Видно, домик лесника стоял на отшибе, потому, наверное, и сам лесник перебрался поближе к людям.

Наконец как-то утром Люся решительно заявила, что она здорова и готова отправиться в путь. На этот раз даже Алла не возражала. Больше всех обрадовался Гошка. Он тут же без лишних слов стал увязывать свой отощавший рюкзак. Сашка Ладонщиков расстроился.

— Может, лучше завтра? — сказал он. — Я бы вас на дорогу рыбой обеспечил.

— Не надо было дрыхнуть, — оборвал Гошка. — Мог бы пораньше встать и натягать окуней.

— Вы меня извините, что так получилось… — начала было оправдываться Люся, но Гошка весело рассмеялся.

— Посмотрите, сова снова перебралась в избушку на курьих ножках!

И все увидели, как большая рябая сова, сделав несколько неровных кругов над дырявой крышей, проскользнула через разбитое окно в комнату.

— Больше, братцы, не болеть, — заявил повеселевший Гошка, окинув взглядом свою команду, столпившуюся с рюкзаками и вещмешками за плечами на солнечной сосновой полянке.

— Ой, у меня что-то кости ноют… — под общий смех жалобно протянул Сашка.

— Выходим к речке, достаем лодку — и да здравствуют дали неизвестные! — торжественно произнес Гошка и первым зашагал по тропинке.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СЕМЕРО НА ДОРОГЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДОМОЙ, ДОМОЙ!

Они видели, как высоко над головой пролетали самолеты, слышали глухие удары, сотрясающие землю, но все еще ничего не понимали. Гошка смотрел на небо в бинокль и удивлялся:

— Кресты на крыльях… И фашистский знак!

— Немцы, — сказал Коля.

— Но почему же они здесь?

— Не знаю, — признался Коля Бэс.

— А где же наши? — спросила Люся.

— Не видно, — ответил Витька Грохотов.

— Может, маневры? — предположил Сашка. — Нарисовали кресты.

— Посмотрите, там дым! — воскликнула Люся. Над вершинами деревьев поднимался жирный черный столб дыма. Пока еще ни у кого не повернулся язык произнести слово «война».

Алла первая увидела тупорылый истребитель с такими привычными красными звездами. Он вынырнул из-за небольшого белесого облака и устремился туда, куда полетели бомбардировщики с черными крестами.

— Ну да, маневры, — не очень уверенно сказал Сашка, провожая истребитель взглядом. — Полетел к ним.

— Он один, а их так много, — сказала Люся. Самый высокий из них, Коля Бэс смотрел вверх, и на стеклах очков его мельтешили блики. Опустив голову, он угрюмо сказал:

— Знаете, что это такое? Это…

— Опять летят! — воскликнул Гошка.

Послышался нарастающий гул моторов. Это возвращались с бомбежки самолеты. Они шли на небольшой высоте, и на этот раз все и без бинокля разглядели на крыльях черные с желтым кресты. Неожиданно со стороны солнца на бомбардировщики стал круто пикировать маленький тупоносый истребитель, тот самый, который они только что видели. Послышался негромкий треск — так трещат смешные игрушки на колесиках, которые малыши катят перед собой на длинной палке.

— Холостыми стреляют, — сказал Сашка, глядя вверх.

— В кого стреляют? — спросила Люся. Ей никто не ответил. Все смотрели на небо. Снова послышались пулеметные очереди. Истребитель выплюнул клубок огня и, заваливаясь на правое крыло, пошел к земле. За ним потянулась черная полоса дыма.

— Ребята, он падает! — воскликнула Люся.

— Чего кричишь? — сказал Гошка. — Мы не слепые.

— Он же разобьется! — еще громче вырвалось у Люси.

Остальные молчали.

Самолет, волоча огненный хвост, шел к земле. Два черных истребителя сопровождали его. Все еще не верилось, что это серьезно и что на их глазах вот сейчас…

Краснозвездный истребитель врезался в лес, а немного погодя огнистое жирное облако взметнулось над притихшими соснами и послышался взрыв. Всего в каком-то километре от того места, где стояли ребята.

— Бежим! — сказал Гошка и бросился напрямик к лесу.

Остальные за ним. Коля Бэс и Люся скоро отстали. Алла бежала рядом с мальчишками. Бежали молча, стиснув зубы. Немецкие истребители сделали круг над горящим самолетом и свечой ушли в небо. Догонять своих.

Они стояли возле небольшой воронки, в которую зарылся мотором самолет, и молчали. Огонь, весело потрескивая, лизал голубую полопавшуюся обшивку. Одно фанерное крыло переломилось от удара о землю и горело рядом. Самолет упал не в лес, а на просеку. И все-таки от сильного жара кора на деревьях стала скручиваться в тугие кольца и потрескивать.

— Почему он с парашютом не выпрыгнул? — шепотом спросила Люся. На глазах у нее были слезы.

— Не успел, — сказал Сашка. — Бой был над самым лесом.

— Вы же видите, у него голова прострелена, — сказал Гошка.

— Мне плохо, — сказала Люся. Она стояла бледная, с широко распахнутыми глазами, в которых плясали язычки пламени.

— Может, он не убит, а ранен? — негромко произнесла Алла, не спуская глаз с самолета.

— Он мертв, — сказал Коля. — И потом, к самолету не подойти. Вон металл плавится.

Коля Бэс — он самый первый понял, что в мире произошло, — снял очки и держал их в руке. Он не хотел смотреть на горящий самолет. В кабине объятого пламенем истребителя горел мертвый летчик.

— Что же это такое? — всхлипнула Люся. — Уйдемте отсюда…

— Это война, — сказал Витька Грохотов.

В первой же деревне им рассказали, что 22 июня Германия вероломно напала на нашу страну. Молотов выступил по радио. Объявлена мобилизация. Почтальоны весь день разносят по домам повестки. Люди удивлялись, что ребята ничего не знают о войне. А откуда им было знать, если последний человек, которого они видели полторы недели назад, был отпускник лейтенант Сафронов. Глядя на этого молодцеватого командира, никому и в голову не могло прийти, что война на носу.

Хмурые, озабоченные мужчины сидели на крыльце сельсовета и курили.

Ребята, как неприкаянные, потолкались среди людей, не обращающих на них внимания, и вышли за околицу. У реки на лугу паслись коровы. Пастух с длинным, волочащимся по земле кнутом подошел к ним. Лицо взволнованное, губы шевелятся, хотя слов и не слышно.

— Что же теперь будет-то, а? — пробормотал он. — Конец свету.

— Не паникуйте, дедушка, — внушительно сказал Гошка. — Подумаешь, немец!

— Мы из него отбивную сделаем, — поддакнул Сашка.

— Германец — вояка серьезный, — продолжал пастух. — Я помню, как в первую мировую мы вышибали его с Украины. Лупим из трехлинеек, поливаем из пулеметов, а он прет во весь рост…

— Психическая атака, — заметил Коля.

— Эх, и накосили мы их тогда… Как снопы лежали в поле.

— И сейчас разобьем, — уверенно сказал Гошка. — Наша армия — самая сильная!

— Говорят, уже близко. Прут и прут… Этакая сила!

— Вы, дедушка, ложные слухи распространяете, — сказал Гошка. — Не может такого быть! Наши бойцы никогда не отступают. Помните, как на озере Хасан?

— Японец — он не тот солдат, что германец. С Япончиками я тоже воевал. В Сибири. Японец — он мерзляк. Летом еще куда ни шло, а зимой японец не солдат! Так, одно недоразумение.

— Весь мир признает, что наша Красная Армия самая могучая, — разошелся Гошка. — Еще в гражданскую всю Антанту разгромили, а сколько в нее входило государств? Коля, ты знаешь…

— Четырнадцать, — сказал Бэс.

— Во! Четырнадцать! А это всего одна Германия… Да мы ее…

— Ихних самолетов видимо-невидимо летает, — сказал пастух. — А наших что-то не слышно.

— Один был, — сказал Гошка.

— Был… — повторила Алла.

— А вы куда, ребятки, идете? — спросил пастух. Они и сами не знали, куда теперь идут. И Волга, к которой они стремились, да и само путешествие — все вдруг стало таким бессмысленным.

— Домой! — воскликнул Витька. — Скорее домой! Он поднял вещмешок и взглянул на ребят. Все смотрели на него и молчали.

— В какую нам теперь сторону? — спросила Алла.

— На станцию, — сказал Витька. — Неужели мы снова потащимся вдоль реки?

— Куда вам надо? — спросил пастух.

И тут все разом заговорили. Гошка предлагал выйти на шоссе и голосовать: кто-нибудь обязательно подвезет. Если станцию разбомбили, то поезда могут и не ходить, пока путь не отремонтируют.

— Идите в райцентр, — посоветовал старик. — Оттуда быстрее всего доберетесь до города.

До райцентра было шестнадцать километров. Пастух сказал, что у поселкового Совета стоят три полуторки — прибыли за мобилизованными — на них и можно добраться до райцентра.

— Ступайте прямо к председателю — черный такой, как цыган, — он вас отправит… Поди, матки и батьки с ума сходят! Ох, и началась заварушка!..

— А фашистов мы разобьем, — сказал Гошка. — Такого им перцу зададим, что небу станет жарко…

— Иди-иди, — подтолкнул его Витька.

— До свиданья, дедушка, — попрощалась Алла. Пастух снял шапку. Ребята скрылись за околицей, а он все глядел вслед, и обветренные губы его шевелились: «Ох, не верю я, детоньки, что вы найдете своих маток и батек…» За многие годы пастушества старик привык вслух разговаривать сам с собой.

В райцентр добрались к вечеру. Председатель сельсовета сначала обругал их как следует — дескать, путаются тут всякие под ногами, — а потом посадил на последний грузовик — на первых двух мест не было — и сунул Коле, как самому старшему на вид, буханку хлеба и шмат сала.

— Небось голодные? — спросил он. — И чего вас сюда, горемычных, занесло?

В райцентре Гошка, оставив их у магазина, сбегал на автобусную станцию, потом на вокзал. Примчался возбужденный и радостный.

— Сидите, суслики? Бегом за мной на вокзал! Договорился с кондуктором, довезет на платформе до города… Не знаю, что бы вы без меня делали!

— Погибли бы, — сказал Витька. Гошка вгорячах даже забыл взять свой рюкзак. Пришлось Коле Бэсу тащить его до вокзала.

— А вам чего тут надо? — накинулся на них на станции военный в новенькой пилотке. — А ну, брысь отсюда! Гошка повернул обратно. За ним остальные.

— Вас тут только не хватало! — буркнул военный.

— Тут главное не спорить, — предупредил Гошка. — Обругали — и черт с ним, а мы кругом обойдем… Раздался громкий паровозный гудок.

— Наш! — сказал Гошка. — За мной!

Обогнув вокзал, они выскочили на пути. Там стояли два длинных состава. К обоим прицеплены паровозы. Из труб с громким свистом вырывался пар. В длинном узком проходе между вагонами суетились люди. В теплушках женщины, дети, старики. Из конца в конец эшелонов разносился гул голосов. На крыше одного из вагонов — зенитный пулемет. На белых ящиках пристроились два пулеметчика.

Вслед за Гошкой ребята проталкивались сквозь толпу. Бэсу было тяжело и неудобно с двумя мешками.

— Наша платформа, — сказал Гошка. — Полезайте под вагон. Будем садиться с той стороны. Там народу меньше.

Нырнули под вагон. Коля застрял с мешками: ни туда, ни сюда!

— Вставай на коленки, — с досадой сказал Гошка. — Брючки боишься запачкать?

Витька помог Коле выбраться из-под вагонов, взял у него один мешок и швырнул Гошке.

— Ты всегда был рассеянным, — сказал он. Гошка молча просунул руки в лямки и подошел к высокой платформе с тамбуром.

— Дяденька! — позвал он.

Никто не ответил. Дверь в тамбур была приоткрыта. Гошка поднялся по ступенькам и исчез в темном провале. Скоро его черная голова высунулась.

— Сюда! — скомандовал он. — Только тихо!

Витька придержал Сашку за штаны — тот первым уцепился за поручни — и подсадил девчонок.

— Я и не знал, что ты такой прыткий, — насмешливо сказал он Ладонщикову.

— Иди ты… — огрызнулся Сашка, поспешно вскарабкиваясь на высокую ступеньку.

На платформе, привязанные ржавой проволокой, стояли новенькие жнейки. От них пахло свежей краской. Между жнейками — несколько охапок примятого сена. Видно, кто-то уже лежал на нем.

— Прошу в международное купе, — пригласил Гошка, сбрасывая мешок.

Они лежали на сене, прижавшись друг к дружке. Мимо проходили люди, доносились раздраженные голоса. Все думали об одном и том же: лишь бы кто-нибудь не забрался на платформу и не прогнал их. И еще — поскорее бы поезд тронулся. Небо над головой стало звездным. А кругом непривычная темнота. Нигде не видно ни одного огонька. В домах плотно занавесили одеялами окна. Вступила в силу одна из первых заповедей войны: «Соблюдай светомаскировку!» Наконец раздался свисток кондуктора, несколько раз отрывисто гукнул паровоз, зашипели тормоза, от головы состава послышался нарастающий металлический перестук, платформа дернулась и будто нехотя покатилась по рельсам.

— Доставайте хлеб и сало! — сказал Сашка.

ГЛАВА ВТОРАЯ. НОЧЬ И ДЕНЬ

Ехали всю ночь. С остановками. Впрочем, ехали или больше стояли, никто точно не знал, потому что, подзакусив салом с черствым хлебом, все заснули. Их бесцеремонно разбудил кондуктор, с которым Гошка договаривался.

— Ты что же, цыган, меня облапошил? — загремел он. — Говорил, вас двое, а тут вон сколько голубчиков!

Гошка поднялся с сена и стал тереть заспанные глаза.

— Двое или шестеро — какая разница? — пробурчал он.

— На первой же остановке вытряхивайтесь, — сказал кондуктор и захлопнул дверь в тамбур.

Состав с трудом полез на подъем. За ночь он увеличился еще на десяток вагонов. Теплый южный ветер посвистывал в жнейках, ворошил на полу сено.

— По-моему, мы не в ту сторону едем, — сказал Коля Бэс, водрузив на нос очки и озираясь.

Гошка поднялся и, держась за жнейку, пошел в тамбур. Когда он снова появился на платформе, лицо у него было расстроенным.

— Вот так штука, — сказал он. — Ночью нас прицепили к другому составу…

Люся уткнулась подбородком в колени, и плечи ее затряслись.

— Надо действовать, а не плакать, — жестко сказал Гошка.

— Действуй, — сказала Алла, невозмутимо заплетая косу. — Ты ведь у нас за командира.

Поезд остановился на небольшой станция. В первый раз ребята увидели на оконных стеклах длинные белые полоски, наклеенные крест-накрест. Даже Коля Бэс не сразу сообразил, для чего они.

Ребята спрыгнули с платформы.

Было решено: если встречный поезд остановится, то любыми способами снова заберутся в тамбур или на крышу и поедут домой. Но встречный не остановился. Он прогремел на полной скорости мимо дежурного и ребят, стоявших неподалеку. В распахнутых теплушках мелькнули лица бойцов, на платформах — зачехленные танки и пушки. Дулами в одну сторону. Сверху — для маскировки — на танки были набросаны еловые ветви.

— Что они тут у вас не останавливаются? — спросил Гошка у дежурного.

— Поезжайте лучше в тыл, — сказал дежурный. — В той стороне вам делать нечего.

— У нас там дом, — сказала Алла. — Родители.

Дежурный посмотрел на нее, потом на остальных, засунул свернутые трубкой флажки в карман форменных брюк и сказал:

— Мне не хочется вас разочаровывать, но в город вы не попадете.

— Как не попадем? — сказал Сашка. — Мы там живем! Нам необходимо попасть домой. Вы понимаете?

— Понимаю, — сказал дежурный и потер лоб. И ребята увидели, что он очень устал: лицо желтое, глаза с красными прожилками.

— Я не имею права посадить вас на военный эшелон. В ту сторону только военные эшелоны идут… Но я не буду и мешать вам. Сумеете сесть — скатертью дорога.

Дежурный надвинул красную фуражку на лоб и ушел в помещение. Немного погодя, яростно пробуксовав на месте, тронулся товарный. Мимо проплыла платформа с жнейками. Сердитый кондуктор сидел на подножке и курил. Он даже не посмотрел на своих бывших пассажиров.

Состав ушел, и ребята остались на перроне одни. Только к вечеру им удалось устроиться на военный эшелон. И помогла Люся. Уже потеряв надежду уехать, ребята молча сидели на своих тощих мешках. Люся, у которой последнее время слезы не просыхали, плакала, уткнувшись головой в колени Аллы. Эшелон растянулся почти на километр. Где-то впереди, у переезда, пыхтел паровоз, а хвост застрял в лесу. Наверное, был приказ никому не выходить из вагонов, потому что ни один человек не появился на перроне. Почти все вагоны были закрыты. На платформах танки, зеленые грузовики с большими крытыми кузовами. В тамбурах бойцы с карабинами. Гошка, конечно, сунулся в один тамбур, другой. Ребята видели, как он, жестикулируя, что-то говорил, но все впустую. Гошка вернулся и плюнул в сторону эшелона:

— Ни в какую! И слушать не хотят.

— Как тронется, давайте на ходу попробуем? — предложил Сашка.

— А девчонки? — спросил Витька.

— Не девчонки, а девочки, — поправила Алла.

— Я п-попробую, — подняла голову Люся. И тут из теплушки, что была напротив, спрыгнул на перрон высокий командир с одной шпалой в петлицах. На ремне кобура с пистолетом, через плечо полевая сумка. Капитан несколько раз присел, выбрасывая руки в стороны, потом подошел к ребятам.

— Ты чего плачешь, девочка? — спросил он. Люся подняла на него глаза, и слезы полились еще больше.

— Мы домой хотим… а нас… не пускают! Капитан поднял ее голову за подбородок и заглянул в глаза.

— Кто не пускает?

— Все…

Гошка стал излагать суть дела. Капитан слушал не перебивая. Рукой он дотронулся до Люськиных волос и погладил, — Что же мне с вами делать, ребятишки? — задумчиво сказал он.

— Возьмите нас, дяденька! — попросила Люся.

Из станционного помещения вышел дежурный. Его почему-то все еще не сменяли. Дежурный подошел к капитану и сказал:

— Весь день маются тут ребятишки… Была бы дрезина, ей-богу, отправил бы!

— Вы нас только довезите, — сказал Витька.

— Даю отправление, — предупредил дежурный, вытаскивая из кармана флажки.

— Марш в вагон! — наконец решился капитан. Ребята схватили свои пожитки и бросились к теплушке. Капитан назвал чью-то фамилию, и две сильные руки всех по очереди быстро втащили в вагон. Последним вскочил капитан. Дежурный улыбнулся и посигналил флажком машинисту.

Эшелон тронулся.

Капитана звали Анатолий Васильевич Никонов. Родом он из Сибири. У него в Бердске осталась такая же дочь, как Люся. Даже кудряшки такие же. Месяц назад он отправил жену с дочерью к родителям в Сибирь. А сейчас вместе со своим артдивизионом едет на фронт.

Кроме капитана в теплушке были еще несколько командиров и старшина. Никонов приказал ему накормить ребят. Старшина развязал пухлый сидор и выложил из него банки с консервами, хлеб, соленые огурцы.

— Кушайте, дети, — сказал он. — И вспоминайте добрым словом старшину Федорчука.

Капитан выглянул из теплушки. Уже темнело, и над бегущим мимо вагона лесом всходила луна.

— Ночь будет светлой, — сказал капитан.

Эшелон без остановки мчался вперед. Уставшие ребята сразу уснули. Первая ночь прошла спокойно. Днем эшелон несколько часов простоял на узловой станции. И потом до самого вечера продвигался с длительными остановками. И снова наступила ночь. Мелькали кусты, деревья, свежие воронки, на дне которых выступила вода, и луна поочередно заглядывала в них. Паровоз бешено крутил большими колесами, выбрасывал из рычащей трубы снопы искр. Ветер относил мельтешащие огоньки в сторону, и они долго реяли над лесом.

Никто сразу не понял, что произошло: вагон ахнул, затрещал, с нар посыпались мешки и ящики. Несколько сильных рывков подряд — и вагон, заскрежетав железом, остановился. Кто-то, матерясь, пытался отодвинуть тяжелую дверь. В вагоне было темно и душно. Незнакомый тревожный запах вползал в щели. Наконец дверь отошла в сторону, и в ту же секунду ослепительно блеснуло и раздался взрыв. Снова вспышка — и еще взрыв. Вагон зашатался, в деревянные стены хлестнули осколки. Кто-то в темноте охнул и застонал.

Следующий взрыв заглушил голос капитана, который приказал всем покинуть вагон. Осколки прошивали вагон насквозь. И только сейчас стал слышен рев моторов над головой. В рев вплетался отвратительный визг и затем оглушительные взрывы один за другим.

Витька Грохотов, распластанный, лежал на дощатом полу. Пол подскакивал под ним, гудел, чуть выше визжали, вгрызаясь в дерево, осколки. Кто-то горячий, задыхающийся навалился на него и, царапнув ногтями щеку, пополз к выходу. Витьке показалось, что он слышит негромкий щенячий визг.

— Кто это? — спросил он, тараща глаза в темноту. Яркая вспышка ослепила его. Краем глаза он все-таки увидел, как в темном проеме двери возникла нелепая фигура с распростертыми руками и с криком провалилась в темноту.

Казалось, вагон вот-вот рассыплется, по нему будто били гигантской кувалдой. Частые вспышки озаряли неподвижно лежащих на полу людей. При каждом взрыве люди вздрагивали и еще плотнее прижимались к полу. Что-то мягкое и пушистое мазнуло Витьку по лицу, чьи-то холодные пальцы вцепились в его руку. Ногти больно впились в ладонь. Витька хотел высвободиться, но тут вагон встряхнуло так, что он забыл про все на свете. Раздался раздирающий душу скрежет, горьковатый запах взрывчатки ударил в нос. Когда Витька открыл глаза, то увидел над головой черное небо и сразу две ослепительные луны. С вагона сорвало крышу.

А потом стало тихо. Не верилось, что все кончилось. Слышался удаляющийся гул мотора. Разбрасывая яркие брызги, погасли одна за другой обе луны. Это были осветительные ракеты. Но люди все еще лежали на полу, не в силах оторваться от него. Потом зашевелился капитан. Он сел, достал папиросы и спички. Прикурив, подержал спичку, пока не погасла.

— Все живы? — спросил он. Голос у него был хриплый.

— Не знаю, как другие, а я, по-моему, мертвый, — сказал старшина.

— Можно выйти, товарищ капитан? — расслабленным голосом спросил молоденький артиллерист.

— От вагона далеко не отходить, — предупредил капитан. — Да, а как чувствуют себя ребята?

— Нормально, — ответил Витька.

Рядом кто-то пошевелился. Глаза уже привыкли к темноте, и Витька увидел Аллу. Это ее коса упала ему на лицо, а рука все еще сжимала его руку.

— Люся, ты где? — позвала Алла.

— На меня что-то капает, — сказала Люся. И удивительно — в ее голосе не было слез.

— Моя бедная кровушка капает, — сказал старшина, поднимаясь на ноги.

— Что у тебя, Федорчук?

— Руки целы, ноги тоже, — ощупывал себя старшина. — Голова, кажется, пока на плечах… Ухо мне срезало, товарищ капитан!

— Ухо? — спросила Люся.

— Как бритвой, будто его и не было!

— Посмотрим, что там творится, — сказал капитан и спрыгнул на землю. За ним посыпались из вагона остальные.

— Я думал, что тоже умер, — сказал Сашка, тряся большой растрепанной головой.

«Юнкерсы» настигли эшелон сразу за железнодорожным мостом. Они сбросили десятка два средних фугасных бомб и полсотни осколочных. Прямое попадание было лишь одно — в платформу с тяжелым танком. И то уже, когда состав остановился. Путь впереди был разворочен. Воронки рядами протянулись по обе стороны эшелона. Локомотив негромко пыхал впереди. Из теплушек выскакивали бойцы и командиры. Пробежали в хвост состава несколько санитаров с носилками. Даже в темноте было видно, что эшелону крепенько досталось: многие вагоны продырявлены, вывороченная обшивка белеет в ночи. Платформа, в которую попала фугаска, лежала под откосом вверх колесами, а танк воткнулся пушкой в бровку.

— А где Гоша? — спросила Люся, озираясь. Витька метнулся в вагон, но там никого не было.

— Гошка-а-а! — крикнул он в темноту. Витька вспомнил, как кто-то переваливался через него и потом спрыгнул в темноту. В самый разгар бомбежки.

— Он выскочил из вагона, — сказал Витька. — Прямо в пекло!

Витька спустился с насыпи и обошел дымящиеся воронки. Дальше лес. Если бы Гошку зацепил осколок, он лежал бы здесь. Грохотов заглянул в воронку и поежился: а что, если прямым попаданием?.. Он тут же отогнал эту мысль. Гошка ударился в лес, а теперь не знает, куда идти.

Мимо них к середине состава бежали люди.

— Чего тут стоите? — наткнувшись на Колю, спросил невысокий простоволосый боец. — Приказано всем туда. Танк будем поднимать на платформу.

— Стойте у вагона, — сказал девчонкам Витька.

— Мы должны Гошу найти, — запротестовала Люся.

— Это нечестно, ребята, — поддержала Алла.

— Вот что, — сказал Витька, — стойте у вагона и ждите. Ясно? — Он кивнул ребятам: — Пошли!

Гошка вернулся к эшелону на рассвете. К этому времени танк подтащили к другой платформе и теперь пытались тросами и веревками по срубленным стволам сосен втащить. Около платформы хлопотало человек сто. Танк нехотя, сантиметр за сантиметром продвигался вверх. «Раз-два, взя-я-ли! — кричали бойцы и толкали многотонную стальную махину. — Раз-два, взя-я-ли!» И так не переставая.

Гошка появился незаметно. Вместе с серым рассветом он выполз из-за кустов. Штаны его были мокрые, изорваны о сучья, лицо оцарапано, ноги забрызганы грязной жижей. Он долго стоял у насыпи и смотрел на бойцов, втаскивающих танк на платформу. Он видел Колю, Витьку, Сашку. Они тоже кричали вместе со всеми: «Раз-два, взяли!» — и изо всех сил тянули за толстый канат. Гошка смотрел на них, и у него не было никакого желания помочь. Иногда он зябко вздрагивал, голова поднималась, и он пристально всматривался в утреннее небо.

— Смотрите, Гоша! — обрадовалась Люся, увидев его. — Гоша-а-а, мы здесь!

Буянов равнодушно посмотрел на нее, потом на Аллу и попытался улыбнуться. Улыбка получилась жалкой и кривой.

— Где ты был? — спросила Алла.

— Там… — кивнул он на лес.

— Мы тебе кричали, — сказала Люся.

— Я не слышал. Черт нас дернул поехать на этом составе…

— Сейчас танк поднимут и дальше поедем, — сказала Люся.

— Нет уж, дудки! — сказал Гошка.

— Как же мы попадем домой? — спросила Алла.

— Пойдем пешком, — предложила Люся.

— Я не понимаю, зачем ты на ходу выскочил из вагона? — сказала Алла. — Тебя же могло осколком…

— Убитых много? — спросил Буянов.

— Человек пятнадцать пронесли, — сказала Люся.

— Чего они там копаются? — Гошка кивнул на ребят, дергавших канат. — Смываться надо! В любую минуту могут снова прилететь.

— Я их позову, — вызвалась Люся.

Она побежала вдоль состава к платформе.

— Я думала, это конец, — сказала Алла. — И ты всю ночь просидел в лесу?

— В лесу, — усмехнулся Гошка. — В болоте, вместе с лягушками… Еле оттуда выбрался.

Вернулась Люся.

— Они не идут, — сообщила она. — Тащат этот танк.

— Дуракам закон не писан, — сказал Гошка и полез в вагон. Оттуда к ногам девчонок полетели вещмешки, рюкзаки, куртки.

Спрыгнув, он сложил мешки в кучу на бровке и, присев на рельс, закурил. Когда он подносил спичку к папиросе, руки его дрожали. И вдруг он вскочил и стал смотреть на небо.

— Летят! — свистящим шепотом сказал Гошка. Выхватив из кучи свой мешок, он прыгнул с насыпи, но потом остановился и посмотрел на девчонок. — Ну что вы стоите? Берите вещи — и в лес!

— А они? — спросила Алла.

— Куда же мы без них, Гоша? — растерянно произнесла Люся.

Люди у платформы работали и не обращали внимания на самолет, который и впрямь появился на небе. Он шел высоко, и за ним волочилась белая полоса. У самого самолета — узкая, густая, а дальше — разреженная, широкая, — Прячьтесь! — крикнул Гошка и, скатившись с откоса, скрылся в кустах.

Алла и Люся взяли в каждую руку по мешку и тоже спустились с насыпи, но в лес не пошли. Крошечный серебряный самолет пролетел над эшелоном и скрылся из глаз. Скоро затих и гул его моторов. Немного погодя появился Гошка. На волосах блестящие капли — это кусты отряхнули ему на голову росу.

— Разведчик, — сказал Гошка, глядя на расползающийся в небе белый след.

Эшелон с танками и пушками ушел на фронт. Пока бойцы втаскивали танк на платформу, железнодорожники — они прикатили с ближайшей станции на дрезине — отремонтировали путь. Зеленый танк стоял на платформе, и залепленная песком пушка его грозно смотрела на запад. На крышах трех вагонов установили зенитные пулеметы. Капитан Никонов помахал ребятам пилоткой. Он тоже считал, что лучше добираться до города на своих двоих. Никакой гарантии нет, что снова не будет налета. Старшина Федорчук с перевязанной головой выдал им еще буханку хлеба и две банки тушенки.

Укатил эшелон, оставив под откосом развороченную платформу и железную крышу от теплушки. По обе стороны пути Гошка насчитал восемнадцать воронок. Одна, довольно большая, была как раз напротив вагона, в котором они ехали.

— Самую малость не рассчитал, — сказал Гошка. — И нам бы крышка!

Они пошли по проселочной дороге, тянувшейся вдоль полотна. Никонов сказал, что до города почти двести километров. И еще он сказал, что в трех километрах отсюда проходит шоссе, по которому тоже можно попасть в город.

Скоро они выбрались на шоссе. Навстречу им катилась лавина беженцев. Женщины, старики и дети сидели на повозках, запряженных разномастными лошадьми, тащились с узлами пешком.

Пропуская машины, они прижались к обочине. Колонна грузовиков остановилась: на поврежденном мосту через неширокую речушку создалась пробка. Продвигаться можно было только по одной стороне. Беженцы откатывались в тыл, а грузовики с техникой и молчаливыми бойцами двигались им навстречу, в сторону фронта.

Пока на мосту наводили порядок, бойцы с машины разговорились с ребятами. Витька Грохотов попросил подвезти их, — Командир у нас серьезный, — ответил боец. — Разве такое он допустит?

— Мы сядем на пол, он и не увидит, — уговаривал Сашка.

— И так дойдем, — буркнул Гошка. Ему не хотелось залезать в машину. Если будет налет, из грузовика на ходу не выскочишь. Он то и дело поглядывал в небо: не летят ли «юнкерсы»? Надо пробираться в город по проселочной дороге, там никого нет, а тут тьма народу.

Наконец машина тронулась. Ребята проскочили мост вслед за саперами, которые ехали на лошадях. Не отошли от моста и с километр, как налетели бомбардировщики. Машины остановились, и бойцы рассыпались по кустам, но «юнкерсы» пролетели дальше и стали бросать бомбы на мост. Гулкие взрывы, пулеметная трескотня, тонкое лошадиное ржание преследовали ребят по пятам. Впереди несся Гошка. Перемахнув через кювет, он ударился по картофельному полю к перелеску.

Витька замедлил бег — он бежал вслед за Гошкой — и оглянулся. Коля Бэс, как и следовало ожидать, далеко не побежал. Он остановился сразу за кустами и, приложив ладонь к очкам, стал смотреть в сторону переправы. Сашка и девчонки подбежали к Витьке. У всех были испуганные лица.

— Не будет он на нас кидать бомбы, — сказал Витька. — Там, на мосту, толкучка.

Отсюда, с пригорка, было видно, как четыре «юнкерса» бомбили переправу. Самолеты кружили над мостом, поливая огнем из пулеметов. Беженцы схлынули с шоссе. Несколько бомб разорвалось в центре обоза. На земле бились две лошади, валялись люди. Непонятно было: убиты они или просто лежат, спасаясь от осколков. Одна грузовая машина опрокинулась, из мотора тянул дымок. Бойцы, кто лежа, кто с колена, лупили по самолетам из винтовок.

Беженцы сломя голову неслись по чистому полю к лесу, который был в полукилометре от дороги.

— Вот она какая — война, — тихо произнесла Люся. Кофточка у нее на плече порвалась, щегольская юбочка в мазуте. Глаза сухие. Как ни странно, после той кошмарной ночи в эшелоне Люся перестала плакать и выть. За эти несколько часов она стала другой, и это заметили все, даже толстокожий Сашка. Он как-то сказал:

— А я-то думал, с Люськой не пропадем: поплачет в тряпочку, глядишь, и нам пожрать дадут или подвезут куда надо. Изменился и Гошка: куда девались его самоуверенность и храбрость? Карие глаза косили от страха, шея втянулась в плечи, он все время вздрагивал, будто ему было холодно. Гошка лежал в перелеске один, зажав руками уши. После каждого взрыва спина его подпрыгивала. Из Гошкиных глаз текли слезы. Он молча плакал и сам этого не замечал.

Гошка считал себя храбрым парнем. Он мог, не задумываясь, вступить в драку с мальчишкой сильнее его и драться до последнего. Мог на спор ночью пойти на кладбище и посидеть на могиле… Если боялся кого, то лишь своего отца, у которого была тяжелая рука. А теперь вот случилось что-то необъяснимое. Эта ночная бомбежка вызвала у него животный страх. Этой ужасной ночью на него обрушилась не одна смерть, а десятки, сотни отвратительно визжащих смертей, ищущих лишь его, одного, Гошку Буянова… Куда подевались его воля, энергия, находчивость? Все исчезло. Остались апатия, равнодушие ко всему, кроме обостренного чувства грозящей ему опасности.

Спрятаться, уйти от этого кошмара, забиться куда-нибудь в глубокую нору, заткнуть уши, зажмуриться и переждать, покуда все это кончится… А еще лучше проснуться, открыть глаза и снова оказаться в своем старом милом доме на Чапаевской улице… И не вспоминать больше этот сон…

Но это был не сон. Гошка лежал на земле и мерзко дрожал. Ему хотелось быть плоским и незаметным, как коровья лепешка, иметь крепкие и длинные звериные когти, чтобы можно было закопаться в землю глубоко-глубоко!

Самолеты улетели, а он все еще лежал, и земля хрустела на зубах. Здесь и нашел его Витька Грохотов, Он присел рядом и дотронулся до Гошкиного плеча. Плечо дернулось, и Гошка глухо застонал.

— Они улетели, — сказал Витька.

Гошка перевернулся на спину и сел. Из мокрых глаз его медленно уходил страх. На грязных щеках — две дорожки. Следы слез.

— Ну, что вылупил зенки?! — крикнул он. — Да, я боюсь. И там, в вагоне, в этой проклятой мышеловке, я трясся от страха. Что же это такое? Прилетает самолет и бросает на тебя бомбы? Ты едешь ночью в вагоне — на тебя летит бомба. Ты спишь — бомба! Чай пьешь — взрыв, и нет тебя больше?!

— А как же другие? — спросил Витька.

Гошка повернулся к нему, схватил за рубаху и горячо задышал в лицо:

— Вить, а Вить, скажи, а ты боишься?

— Боюсь, — Витька отодвинулся. — Отпусти рубаху — порвешь!

— Тебе хочется зарыться в землю, когда он летит?

— Бомбы погано воют. Аж в животе щемит.

— Что-то тебя подхватывает, глаза застилает — и бежишь черт знает куда… Ноги сами тебя несут. Про все забываешь, лишь бы уцелеть! Думаешь, пусть других, только бы не тебя?.. Ничего не помнишь… Очухаешься — уже кругом тихо. У тебя тоже так? Скажи, Вить? — Гошка дергал его за рукав и заглядывал в глаза.

— Ну чего ты пристал? — сказал Витька. — Я так не думаю. — Ему неприятно было все это слушать.

— Врешь! — прошептал Гошка. — У тебя все так же, как и у меня! У тебя кровь на губе! Я же вижу. Ты прокусил со страху… А тоже корчит из себя храбреца!

— Ничего я не корчу, — начал злиться Витька. — Но землю не жру и не плачу.

— А кто плачет?! — заорал Гошка. — Я плачу, да?!

— Куда же ты бежишь, дурья башка? — заорал и Витька. — Ты же ни шиша не видишь… Прямо в пекло лезешь. Надо зенки свои в небо задрать и посмотреть, что там делается. С какой стороны летит, куда бомбы начинает кидать, а уж потом прятаться. Соображать надо, понял?

Гошка обмяк и отпустил Витькин рукав, который сгоряча чуть не оторвал. Лицо его стало равнодушным, усталым. Он обтер губы рукавом, поднялся.

— Где наши? — спросил он.

— Вспомнил! — сказал Витька. — Ждут тебя.

— Можешь им рассказать, как я землю жрал, — сказал Гошка.

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДОРОГА ДОМОЙ

Третий день в пути, а города все еще не видно. Днем пробирались по тропинкам и проселочным дорогам.

На шоссе ребята выходили вечером. Самолеты еще летали, но бомбы бросали редко. Ночью шоссе не видно. Грузовики шли с затемненными фарами. И бойцы в кузовах песни не пели. Чем ближе к городу, тем грузовиков и бойцов становилось меньше.

Один раз ребят подвезли. Усталые и голодные, ребята расположились в сумерках на обочине отдохнуть и поужинать. Правда, в мешках почти ничего не было. Вот уже второй день они жили впроголодь.

Мимо прошелестела машина с большим крытым кузовом — радиостанция. Послышался визг тормозов, и машина остановилась. Из кабины выскочил пожилой шофер и постучал сапогом по заднему скату. Скат сел. Шофер выругался и полез за инструментом. Из зеленого домика на колесах выпрыгнули три радиста. Они тоже постучали по спустившему скату я задымили папиросами.

Шофер с лязганьем отворачивал кривым ключом гайки.

Одна звякнула о диск и укатилась в кювет. Шофер долго шарил в траве, но ничего не нашел. Наверное, это была важная гайка, потому что он позвал остальных, и все принялись прочесывать траву. Но гайка будто сквозь землю провалилась.

К ним подошел Гошка.

— Если найду вашу штучку, подвезете? — спросил он.

— Катись ты! — выругался шофер.

— Гошка пожал плечами и отвернулся.

— Куда вам? — спросил радист. Гошка сказал. Они о чем-то негромко поговорили с сердитым шофером, и все тот же радист сказал:

— Ладно, найдешь — подбросим. Гошка позвал ребят, и они стали искать. Девчонки тоже присоединились. Шофер с помощниками тем временем снял спущенный скат и поставил новый.

— Вот эта? — спросила Алла, показывая большую гайку.

Шофер молча забрал ее и тоже привернул.

— Ишь какая орава, — пробурчал он, убирая инструмент. Ребята по железной лесенке забрались в домик. Это была приятная поездка. Всю дорогу играла музыка. Одна мелодия сменяла другую. В домике на колесах было чисто и удобно. Даже откидные нары для отдыха, стол, стулья. Аппаратура лоснилась черной краской, сверкала никелированными деталями.

Радисты сели ужинать и пригласили ребят. Еда обычная, солдатская: черствый хлеб и мясные консервы. Каждому досталось по куску хлеба с тушеной говядиной.

— Хотите послушать немцев? — предложил молодой радист.

Послышался писк, мощным всплеском ворвалась симфония Чайковского, позывные Москвы и наконец — лающая немецкая речь.

— Вчера слышали, как Гитлер разорялся, — сказал радист. — Орал как припадочный.

— Я ни одного слова не понимаю, — сказала Алла. — Мы ведь учили немецкий.

— Анна унд Марта баден, — сказал Сашка. — Я только это запомнил.

— Диктор говорит, что доблестная немецкая армия на всех фронтах одерживает победу за победой, — сказал Коля Бэс.

— Неужто петришь по-ихнему? — удивился радист.

— Многое не разобрать, — сказал Коля. — Быстро говорят.

— Брешут они, — убежденно заметил радист. — Такого быть не может!..

Распрощались с радистами глубокой ночью на шоссе. Машина должна была поворачивать налево. Там, в лесу, расположилась их часть.

Шоссе было влажное от росы и пустынное. Даже беженцев в этот час не видно. Правда, на обочинах, в кустарниках, дымились тощие костры, слышались приглушенные голоса, ребячий писк. Совсем близко замычала корова.

Ночь была прохладной. Над лесом нависли тяжелые облака. Впереди, над лесом, облака были подсвечены багровым. Там был город, там был фронт.

Донесся собачий лай, потом хрипло запели петухи. Где-то близко деревня, а раз так, значит, ищи в поле стог, где можно переночевать. Спать хотелось отчаянно. В машине всех разморило.

Они свернули с шоссе. Мокрая трава хлестала по ногам.

Спотыкаясь и стараясь не отставать друг от друга, ребята побежали к деревне, где все еще горланили петухи.

Утром проснулись от грома близкой канонады. Отряхнули сухое сено с одежды и голодные пустились в путь. Это уже были знакомые места. Пригород. Беженцев на шоссе не видно, машин — тоже. Облаков на небе не было, ярко светило солнце, которое никого не радовало. Лучше бы была нелетная погода. Пахло гарью и еще чем-то. Над лесом, что-то вынюхивая, кружились немецкие истребители. Потом пролетели «юнкерсы». Штук пятнадцать.

Гошка стал нервничать и поминутно смотреть на небо. Но самолеты пролетали мимо. Грохот канонады приближался. На шоссе показался грузовик, тяжело нагруженный белыми ящиками. Грузовик на предельной скорости мчался навстречу гулу и грохоту. И тут один истребитель на бреющем полете прошелся над шоссе. Раздалась длинная очередь. Грузовик на полном ходу свернул в кювет, опрокинулся — и раздался чудовищный взрыв. Когда рассеялось черное облако, ничего не было: ни грузовиков, ни ящиков. Одна глубокая дымящаяся воронка.

Истребитель скрылся за лесистым холмом и вдруг снова появился над головами оцепеневших ребят. Послышалась короткая очередь, еще одна. У самых ног защелкало, заволновалась трава, без треска мягко упало на землю тоненькое деревце.

— Прячьтесь! — крикнул Витька, сообразив, что стреляют по ним.

Все бросились в перелесок, он был в каких-то пятнадцати шагах.

Когда истребитель закончил разворот, они лежали в кустах не шевелясь. Длинная очередь полоснула с неба, но пули защелкали в другой стороне.

Самолет улетел.

Миновав перелесок, ребята вышли к деревне. У поселкового Совета пылал костер. Из раскрытого окна вылетали кипы бумаг и падали в огонь. У колодца стояли женщины и, подперев головы руками, глядели на все это. За лесом грохотало, трещало, будто небо, как парусину, разрывали на части. В избах тренькали стекла.

С воем пролетел первый снаряд. Он взорвался где-то у шоссе. Бабы и мужики, высыпавшие на улицу, стали поспешно расходиться по домам.

— А вы что рты разинули? — сказала им пожилая женщина. — Не видите, пушки палят? В подпол прятаться!

Гошка с тоской посмотрел по сторонам и, вздохнув, пошел вместе со всеми за женщиной.

В подполе было темно и сыро. Тусклый свет пробивался из маленького квадратного окошка над самой землей. От взрывов все вздрагивало, осыпался песок. Витька хотел было выглянуть в квадратное отверстие, но в него с улицы вскочила кошка и прыгнула к женщине на колени.

А потом стало тихо. Даже как-то непривычно. Тяжелая, гнетущая тишина. Посидев еще с полчаса в подполье, ребята вылезли на свет. Яркий солнечный день ударил в глаза, заставил зажмуриться. В деревню не упал ни один снаряд. Фашисты вели огонь по шоссе.

Грохот канонады переместился вправо, а потом вообще замолк. Над деревней пронеслись истребители, потом прошли «юнкерсы».

— Потише стало, — сказал Витька и вышел на безлюдную притихшую улицу. Но тут послышался рокот моторов. Из леса на деревню ползли незнакомые квадратные танки с крестами. На танках с автоматами у живота сидели немцы в касках. Первая стальная громадина вползла в деревню, поводила по сторонам хоботом-стволом и остановилась. Откинулись круглые крыши люков, и из черных дыр высунулись белые головы танкистов.

Ребята снова забились в подпол, а Витька прилег в цветник у крыльца и стал во все глаза смотреть на немцев. Танкисты смеялись и что-то тарабарили по-немецки. Солдаты соскочили с танка и стали разминаться. Подошли остальные танки.

Немцы стали доставать из колодца бадью с водой. Пили по очереди, и блестящие струйки текли с их небритых подбородков. Витька смотрел на них и не испытывал ни ненависти, ни страха. Одно жгучее любопытство. Так вот они какие, немцы, вдруг свалившиеся на них, как снег на голову…

Потом танкисты забрались в машины, глухо стукнули крышки, взревели моторы — и стальные громадины укатили, подняв густую завесу пыли.

С тяжелым сердцем ребята двинулись дальше. Город был захвачен немцами, в этом больше никто не сомневался. А они оказались в тылу врага.

Город уже виднелся вдали. Такой родной и вместе с тем чужой. Ребята пересекли железнодорожный путь. Отсюда ближе к домам. На пути, у развороченной стрелки, возились железнодорожники. Немецкие танки стояли у шоссе. Много танков. Танкисты сидели и лежали на траве и ели из котелков. По перрону прохаживались немецкие офицеры в высоких фуражках и начищенных сапогах. Револьверы их непривычно болтались на животе. На путях посвистывали маневровые, лязгали буферами товарные составы. Пакгауз был разворочен крупной фугаской. Железные балки, скрюченные и заржавевшие, торчали, как лапы гигантского паука. Вокзал тоже был разрушен. Немецкие офицеры поднимали ноги, перешагивая через битый красный кирпич.

На ребят никто не обращал внимания. Вдаль пути прошла женщина в платке с бельевой корзиной в руке. Она равнодушно взглянула на них и отвернулась. Немцев на улицах было мало. Жителей тоже что-то не видать. Над зданием горкома партии развевался немецкий флаг со свастикой.

Город был основательно разрушен. Вместо домов — груды бревен, штукатурки, кирпича. Красный железнодорожный мост, что неподалеку от их дома, рухнул в реку. Блестящие изогнутые рельсы со шпалами торчали над обрывом.

— А где же наш дом? — ахнула Люся, когда они поднялись на насыпь возле упавшего в реку моста.

Дома не было. Большого двухэтажного дома, построенного купцом Квасниковым, как в свое время на спор утверждал Гошка Буянов, больше не существовало. Если от других домов остались груды бревен и битого кирпича, то от их дома не осталось ничего. Несколько закопченных печей и гора углей в огромной яме.

На всей Чапаевской улице сохранился один деревянный дом с яблоневым садом. Он стоял на перекрестке двух улиц. Деревья в парке обгорели. Некоторые были расщеплены осколками.

Ребята молча спустились с насыпи и остановились на краю большой черной ямы. В ней еще курился сизоватый гаревый дымок. Никто из них не произнес ни слова. Касаясь плечами друг друга, мальчишки и девчонки с Чапаевской улицы стояли на пепелище своего родного дома и молчали. Еще того не зная, они в этот миг прощались со своим так неожиданно оборвавшимся детством.

Они становились взрослыми.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. В ГОРОДЕ, СТАВШЕМ ЧУЖИМ

Первый знакомый, которого они увидели, был Петька Симаков, по прозвищу Квас. Так его прозвали потому, что Петька мог зараз выпить десять стаканов клюквенного кваса или морса. Второго такого специалиста на Чапаевской не было. Симаковы жили как раз в том доме, который чудом сохранился. Стекла еще не были вставлены; два окна заткнуты тряпьем и фанерой.

Петька, сгибаясь под тяжестью мешка, направлялся к дому.

— Здорово, Квас! — окликнул Гошка.

Петька оглянулся, и от неожиданности уронил мешок. Квас стоял истуканом и смотрел на них.

— Ты не знаешь, где наши? — спросил Витька. Квас нагнулся за мешком, взвалил на плечо и, часто оглядываясь, засеменил к своему дому.

— Чего это он? — удивился Сашка.

Квас ногой толкнул калитку и скрылся в яблоневом саду.

— На нем мой новый пиджак, — сказал Гошка. — Мать только по праздникам давала надевать.

— Ты не ошибся? — спросила Алла.

— Чего же он тогда побежал?

— К кому бы еще сходить, узнать про наших? — вздохнула Алла. — Может быть, они в городе?

— Твой отец партийный? — спросил Гошка.

— И мать, — ответила Алла.

— Твои эвакуировались, — убежденно сказал Гошка. — Партийные не остаются. Слышала, что беженцы говорили? Немцы партийных в первую очередь расстреливают.

— И мой батя партийный, — сказал Сашка.

— Мой беспартийный, — сказал Витька Грохотов. — Только он тут не останется. Мой батя, наверное, уже воюет.

— Неужели в городе никого знакомых не осталось? — сказала Алла.

— Идите куда-нибудь спрячьтесь, — предложил Гошка. — А я Кваса буду караулить.

Ребята пошли в покалеченный парк, а Гошка, пригнувшись, стал огибать сад.

Полчаса прошло в ожидании. Разговаривать не хотелось. Каждый думал о своих родителях. Коля Бэс развязал мешок, достал оттуда драгоценную коробку с засушенными и наколотыми на картонки жуками. Долго рассматривал каждого жука в отдельности, а потом снова положил картонки в коробку, аккуратно завязал бечевкой и бросил в яму.

— Жуки, — сказал он. — Смешно… Жуки теперь не летают. Теперь самолеты летают.

— Люсь, зачем ты сюда притащилась? — спросил Сашка. — Ведь твоих здесь нет?

— Папа должен был из командировки вернуться.

— Дурочка ты, Люська, хоть и отличница! Я бы на твоем месте уже в Артеке загорал.

— Сколько человек может без еды прожить? — спросила Люся.

— Две недели, — ответил Витька.

— Без воды и недели не протянет, а на воде можно с месяц продержаться, — сообщил Коля.

— А мне даже есть не хочется, — сказала Алла. — У меня такое предчувствие, будто с мамой что-то случилось…

— Фиг он поймает Кваса, — вздохнул Сашка. — Пойти поглядеть, что ли?

Он поднялся с садовой скамейки и, зачем-то прихватив свой мешок, не спеша зашагал по тропинке.

Ладонщиков вышел на дорогу и свернул к полуразрушенной круглой часовне, где в мирное время был Клуб юных техников.

Немного погодя Витька тоже поднялся и пошел за Ладонщиковым. Он нашел его в часовне. Сашка сидел на металлическом верстаке и, пыхтя, открывал ножом банку с консервами. Рядом на развязанном мешке лежала початая буханка с общипанной горбушкой. Сашка чертыхнулся — нож был тупой, а банка крепкая — и, отщипнув от буханки кусок мякиша, засунул в рот.

— Приятного аппетита, — сказал Витька, появляясь за его спиной.

Сашка подпрыгнул на верстаке и лег грудью на продукты.

— Ну и кто ты после этого? — с презрением спросил Витька, двигая скулами.

— Это я… достал. Сам, — забормотал Сашка. — Это мое.

— Выкладывай все из мешка!

Сашка заморгал, потом ногтями отломил от буханки краюху и протянул.

— Бери, сейчас банку открою и мяса дам… Витька подошел ближе и, не размахиваясь, ударил Сашку в лицо. Тот ойкнул и отлетел к стене. Из носа потекла кровь. Сашка побагровел, схватил обломок кирпича и запустил в Грохотова. Витька пригнулся: кирпич с треском рассыпался о стену. За вторым кирпичом Сашка нагнуться не успел:

Витька прыгнул на него и повалил на грязный пол. Сашка, сопя, ворочался под ним, бодался, но сбросить с себя Грохотова ему не удалось.

— Пусти, у меня кровь, — просипел он. Витька отпустил его и поднялся. Рукав рубахи треснул в двух местах.

— Где взял? — спросил Витька, глядя на Ладонщикова.

— Консервы еще там, в вагоне, — сказал Сашка. — После бомбежки. Они на полу валялись…

— А хлеб?

— У радистов…

— Это за то, что они вас подвезли?

— У них много, — сказал Сашка, хлюпая носом. — Целый ящик.

Витька взял мешок и вытряхнул содержимое на верстак. Из мешка выкатились еще две блестящих банки и несколько пачек концентратов.

— Ты, оказывается, большой специалист по части того, что плохо лежит, — сказал Витька. — Пошли к ребятам! Он зашагал впереди, Сашка поплелся сзади.

— Я не обязан за всех беспокоиться, — пробурчал Ладонщиков. — Пускай каждый за себя… Вон время-то какое!

— Какое? — остановился Витька. Глаза его сузились, скулы заходили на осунувшемся лице.

— Война. Сегодня живой, а завтра… Сам видел, что на дороге делается.

— Поэтому мы и должны держаться друг за друга, а если каждый будет думать только о себе, ни за грош пропадем… По одному. Неужели ты этого не понимаешь, скотина?!

— Я сначала хотел со всеми поделиться… — пробормотал Сашка. — А как увидел, что нашего дома нет… Я ведь не знаю, кто теперь куда?

— Вместе из дома ушли — вместе и отсюда будем выбираться.

— Куда?

— Может, ты хочешь тут остаться? У немцев?

— Что ты! — испугался Сашка и, немного помолчав, попросил: — Не говори им? Ладно?

— У тебя еще не вся совесть потеряна, — усмехнулся Витька.

И тут они увидели двух немцев. Они стояли на обочине и очень внимательно смотрели на них.

— Комм, комм, — поманил один пальцем.

— Рванем? — прошептал Сашка.

— Хочешь, чтобы из автомата? — ответил Витька. Они подошли к солдатам в ярко-зеленых мундирах с автоматами на груди. Один немец был высокий, светловолосый, второй маленький, черноглазый.

Высокий что-то сказал маленькому и улыбнулся. Взял из Витькиных рук мешок, развязал и достал банки, концентраты, общипанный хлеб. Все это по очереди передавал маленькому. Тот пощелкал по банкам ногтем, понюхал и затолкал в карманы мундира. Концентраты повертел в руках, тоже понюхал, затем бросил один брикет на землю и раздавил сапогом. В пачке была пшенная каша.

— Плёхо, — сказал черненький и одну за другой бросил в кювет три целехоньких пачки. Измусоленная буханка тоже ему не понравилась. Он разломил ее пополам и, как фокусник, бросил в разные стороны.

— Кто есть вас юден? — спросил высокий.

— Дяденька, отпустите нас, — заныл Сашка. — Мы ничего не знаем…

Высокий снял автомат и дотронулся до дула.

— Немножко будем стреляйт юден. Где он есть, юден?

Витька пожал плечами и отрицательно завертел головой, хотя и не понял, чего нужно немцу.

Высокий прижал дуло автомата к Витькиному животу и сказал:

— Один русиш мальшик будет делать капут!

Витька молчал. Он не знал, шутят немцы или нет. Маленький что-то сказал по-немецки и показал на здание горкома, где развевался чужой флаг. Высокий улыбнулся и убрал автомат.

— Комм к чертова мама, — добродушно сказал он, глядя на Витьку чистыми серыми глазами.

Мальчишки бросились к часовне и почувствовали себя в безопасности лишь за каменной стеной. Они слышали, как протопали по булыжной мостовой немецкие сапоги.

— Он хотел тебя кокнуть, — хрипло произнес Сашка.

— Какие у него глаза…

— Какие?

— Пустые, — сказал Витька. — В них ничего нет.

— Про какого он юдена спрашивал?

Витька прислонился к обшарпанной стене с плакатом: «Кончил работу — убери за собой!» Лицо у него бледное. Он только сейчас по-настоящему испугался.

— Говорил, давай съедим консервы, — сказал Сашка. Витька выглянул из-за стены. Немцев не видно. За рекой разворачивалась пятнистая, как леопард, машина.

— Пойдем, — сказал Витька.

— Подберем хлеб и кашу, — вспомнил Сашка.

На обочине уже тут как тут сидела ворона и клевала растоптанную кашу. Сашка достал из вонючей жижи на дне кювета три еще не успевших размокнуть пачки и подобрал хлеб.

Гошка все-таки подкараулил Петьку Кваса и притащил в парк. Симаков успел снять чужой пиджак и сидел тихий и смирный рядом с Буяновым, который придерживал его за штанину.

— Хотел удрать, — сказал возбужденный Гошка. — От меня, братец, не вырвешься! Рассказывай, мародер, что знаешь!

— Чё рассказывать? — пробурчал Квас. — Два дня город бомбили, ваш дом стоял, ничего ему не делалось, только стекла повылетели… Рядом железнодорожная казарма была… Видите печку? А потом вон в тот дом ахнуло… Да не этот, а тот, где красный комод валяется… А ваш дом разбомбили в среду или в пятницу. Кажется, в среду…

— А где были…

— Нет, в пятницу, — сказал Квас. — Днем. Я лежал в щели, мы с батей в огороде вырыли. Вылез, гляжу — вашего дома нет. Дым, огонь…

— А где люди? Жильцы где были? — спросила Алла.

— Жильцы? Кто в бомбоубежище спрятался, кто уже эвакуировался. Как война началась, стали эвакуироваться… — Петька посмотрел на Гошку. — Твой батька был…

— В доме?! — ахнул Буянов.

— Не, не в доме, — сказал Квас. — Он на машине приезжал, когда дом уже сгорел. А матка твоя еще раньше уехала. Как бомбить стали, так и уехала.

— А как же…

— Пиджак-то? Так она мне отдала… «Гошенька мой пропал, — говорит, — примеряй, — говорит, — Петюня, его одежку. Подойдет — надевай! Все одно теперь сына нету…» Куда вы удрали? Тут такой шухер был!

— Ну и врать! — сказал Гошка. — «Примеряй, Петюня»… Да моя мать не знает, как и звать-то тебя, ворюгу несчастного!

— Не знает! — ухмыльнулся Квас, — Я ей, если хочешь знать, помогал в машину грузить. — И куда она поехала?

— Откуда я знаю?

Тут его перехватила Алла:

— Петенька, скажи, пожалуйста, а мои уехали или…

— Батю твоего в армию забрали, а мамаша… — Квас задумался. Алла не спускала с него широко раскрытых синих глаз. — Ее разбомбило, — безжалостно сказал Петька.

Алла поднялась и пошла, не разбирая дороги. Один раз она споткнулась о головешку и чуть не упала. Квас посмотрел ей вслед и прибавил:

— Она все не хотела отсюдова уезжать… До последнего. Тебя ждала. Вот и дождалась!

Будто слепая, брела Алла через парк. А по шоссе проносились одна за другой пятнистые машины. В кузовах сидели вооруженные солдаты в зеленых мундирах.

— Разве так можно? — Витька метнул сердитый взгляд на Петьку и побежал за Аллой. Догнав, он схватил ее за плечи, повернул и насильно повел в сторону от шоссе. Алла покорно шла, и коса ее дергалась вверх-вниз. Витька что-то сказал, посадил ее на соседнюю скамейку и бегом вернулся к ребятам.

— Твою мамку контузило, — сообщил ему Квас. — Сначала без памяти была, а потом очухалась… Кажется, с санитарным эшелоном куда-то отправили. А батя твой ушел в армию. И твой тоже, — кивнул он Сашке.

— А мама? — спросил Ладонщиков.

— Ее не было, когда дом горел, — сказал Квас. — А где теперь, убей бог, не знаю. Эвакуировалась, наверное. Тут все эвакуировались.

Коля Бэс молча слушал. Он терпеливо дожидался своей очереди. А Квас, который почувствовал, что все сейчас в нем нуждаются, не спешил. Петька всегда был в тени. Бывало, Гошка и не смотрел в его сторону. В игры Кваса не принимали, он был младше остальных на два года, подшучивали над ним. «А у нас сегодня Квас! — орали мальчишки, увидев его. — Квас, заплати за нас!» А сейчас все смотрят на него, как на бога.

— Ну, говори, — глухо произнес Коля Бэс и зачем-то снял очки.

Он стоял перед Квасом, вертел в руках очки, дышал на стекла. Квас смотрел на него и морщил лоб, будто вспоминал. А чего тут вспоминать? Колиного отца не взяли в армию, у него белый билет. Он собрал стариков и женщин и повел их на окраину города рыть противотанковые рвы. Налетели «юнкерсы», и его убило осколком. Хоронил Колиного отца весь город. И в газете писали о нем, как о хорошем, мужественном человеке. И Квас вместе со всеми шел за гробом и слушал на кладбище речи… А потом каждый день стали погибать люди. И Петька больше не видел, как их хоронили. После того как немцы захватили город, на улицах столько валялось убитых — не пересчитать. Их всех покидали в большую яму и закопали. Отец Петьки Кваса тоже закапывал. Он остался со своей семьей в городе. Не захотел бросать хозяйство и эвакуироваться. Когда город опустел, старший Симаков вместе с Петькой стали таскать брошенное добро из чужих квартир. «Все одно сгорит или немцы растащат, — говорил отец. — А мы еще можем попользоваться…» И вдруг жалость шевельнулась в черством Петькином сердце. Жалость к большому нескладному мальчишке, который хмурил брови, кусал губы, крутил в руках очки и молчал. Коля Бэс никого не обижал во дворе. Не мог на него пожаловаться и Квас.

— Живы твои, — сказал он. — Эвакуировались… А вот куда, убей бог, не знаю.

Вечером Витька, Сашка и Гошка отправились на разведку. До площади добрались без всяких приключений. Немцев и прохожих на улице почти не было. Ветер хлопал ставнями в покинутых домах, повсюду блестели разбитые стекла. На площади было разрушено самое большое в городе пятиэтажное здание. На булыжной мостовой валялись обломки мебели, разбитые цветочные горшки, посуда.

Как раз посередине площади три немецких солдата вкапывали в землю желтый столб с перекладиной наверху и косой опорой.

— Что это? — спросил Сашка. Он никогда не видел ничего подобного.

— Виселица, — сообразил Гошка. — Кого-то вешать собираются…

— Кого? — взглянул на него Сашка. И глаза его округлились.

— Увидишь… — мрачно пробурчал Гошка.

У здания с немецким флагом остановился грузовик и из кузова стали выпрыгивать вооруженные немецкие солдаты. Мальчишки бросились к реке, проскочили через обгоревший посредине деревянный мост и оказались на другом берегу. В городском парке повсюду глубокие воронки, следы артобстрела. В карусель угодил снаряд, и покалеченные осколками деревянные раскрашенные зверюшки валялись на земле.

У входа на стадион прогуливался автоматчик. Деревянный забор, оклеенный афишами о футбольных матчах, сверху был оцеплен колючей проволокой. Еще один автоматчик стоял на вышке, сколоченной из досок разрушенного дома. Шевелились на ветру порванные обои. Немец с вышки заметил ребят и стал разглядывать. Отступать было поздно, и они пошли по дороге вдоль крашеного забора. Немец проводил их взглядом и отвернулся. Доски на вышке заскрипели, послышался свист. Немец стал насвистывать какую-то свою песенку.

Видя, что на них не обращают внимания, Витька подбежал к забору, где в одном месте была выломана доска, и приник к щели. На зеленом футбольном поле стояли, сидели, лежали люди. Их было много. Молодых и старых, особенно детей. На одежде желтели шестиконечные звезды. Таких странных звезд Витька никогда еще не видал. Люди были измождены, с воспаленными глазами. Видно было, что не одну ночь они провели под открытым небом. Тут же у их ног стояли пустые котелки с алюминиевыми ложками.

У самого забора пригнулся на корточках седобородый старик в черном длинном пальто. Он тоненькой палкой чертил на земле какие-то непонятные знаки и что-то шептал.

— Дедушка Моисей! — пробормотал Витька. И старик услышал. Он поднял лысую голову и уставился на Витьку. Красные глаза его слезились, но смотрел он прямо, не моргая.

— Кто ты, мальчик? — негромко спросил старик.

— Грохотов я, дедушка Моисей, Грохотов, — ответил Витька.

— Ай-я-яй! — замотал головой старик. — Он Грохотов! Он с такими же сорванцами, как и сам, убежал из дома? А бедные родители чуть с ума не сошли. Ох, плачут ваши задницы по хорошему ремню!

Это был дед Соли Шепса. Старику восемьдесят лет, и непонятно: за что его забрали? Дед Моисей и мухи-то не обидит. Он каждое утро выносил из дома низенькую скамейку с ватной подушкой и грелся на солнце. Читал газеты, наблюдал, за играми ребят. Иногда тетя Катя, уборщица, у которой четверо пацанов мал-мала меньше, давала ему понянчить самого маленького. И дед Моисей нянчил ребятенка, щекотал его своей длинной белой бородой и рассказывал сказки.

— Что ты тут делаешь, дедушка? — спросил Витька.

— Он спрашивает, что я тут делаю? Хотел бы я сам это знать.

— Вас арестовали?

— Один бог знает, что на белом свете делается… Меня взяли с теплой постели и, как скотину, пригнали сюда. Я даже не захватил свой шерстяной жилет. Я старый, больной человек, что им от меня нужно?

На этот вопрос Витька не мог ответить.

— Где Соля? — спросил он.

— У бедного мальчика три дня во рту ничего не было… — старик впился взглядом в Витьку. — Нет у тебя маленького кусочка хлеба?

— Я достану, — сказал Витька. — Дедушка, а нет ли здесь кого-нибудь наших?

— Мальчик, здесь страдают только бедные евреи. Витька взглянул на вышку: немец смотрел в его сторону. Мальчишка еще плотнее прижался к забору. Если он сейчас поднимет автомат, нужно упасть в придорожную канаву и замереть. Но немец не поднял автомат. Он отвернулся и снова засвистел. Наверно, в сумерках не заметил.

— Позовите Солю, — прошептал Витька.

— Мальчик, — стал шептать старик. — Принеси мне из дома джемпер. И в нашей кладовке много разной вкусной еды… Если бы ты знал, какую фаршированную щуку умела приготовить Сарра, моя бедная дочь!

— Наш дом сгорел, — сказал Витька.

— Я забыл… Моя добрая Сарра увела меня в убежище, зачем она это сделала? Лучше бы я сгорел в своем доме, чем мучиться здесь. Они всех нас убьют, мальчик, можешь верить старому Моисею. Они увозят нас на машинах за город и убивают, как собак. Моя бедная дочь… — Глаза старика наполнились слезами.

— Тетю Сарру убили? — спросил Витька.

— Они увезли ее утром и назад не привезли. И Соню тоже.

— И Соню? — повторил Витька.

— Завтра они увезут меня и маленького Соломона… Они убивают всех евреев. Чем мы прогневили бога? За что он нас так жестоко карает?

— Бог, бог, — сказал Витька. — Это фашисты! Старик приблизил к щели сморщенное заплаканное лицо и горячо зашептал:

— Я дряхлый, немощный старик… Я не боюсь смерти. Но мой внук Соломон… Ты слышал, мальчик, как он играет на скрипке? Это будет большой артист, поверь старому Моисею. Мальчик, я знаю, ты сможешь помочь. Ты добрый. Возьми отсюда Солю. Зачем ему умирать так рано? Ты сможешь его спасти, я знаю. Мальчик, возьми отсюда Солю…

Витька оглянулся: немец обтирал тряпкой прожектор, установленный на вышке.

— Ладно, — сказал Витька. — Я приду… Пусть он ждет меня у этой щели. И если сможет, пускай еще одну доску выломает. Она шатается. Я ухожу, дедушка. Он сейчас прожектор включит.

Витька выполз на дорогу и бросился вдоль забора к школе, где его ждали приятели. Белый луч прожектора стегнул по футбольному полю, усеянному скорчившимися фигурками людей, по забору, уперся Витьке в спину. Мальчишка замедлил шаги и, втянув голову в плечи, пошел шагом.

Белый луч взмыл в небо и снова загулял по зеленому полю. Люди закрывали руками глаза, пряча их от ослепительного света.

— С кем ты разговаривал? — спросил Гошка, следя за прожектором. Сюда, за груду кирпича, прожектор не доставал.

— Как ты думаешь, — сказал Витька, — если попасть в прожектор камнем — погаснет?

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПЕТЬКА КВАС

Переночевали у Симаковых. Хозяин в дом не пустил, сказал, что и так тесно. Квас проводил их на сеновал, битком набитый соломой. Симаковы держали корову и теленка.

Старший Симаков не очень-то приветливо встретил незваных гостей. Высокий, жилистый, с красным кирпичным лицом, он, хмуря клочковатые брови, долго разглядывал их.

— Буянов? — спросил он, кивнув на Гошку. — Батька твой до самого конца тут был… Немец-то, он большевиков в первую голову кончает.

— А вы не боитесь? — спросил Буянов.

— Чего мне бояться? Я беспартийный. И потом, от Советской власти пострадавший. Тятеньку моего раскулачили и душу из него, родимого, вынули… Такие самые, как твой папаша. — Симаков снова посмотрел на Гошку. — Ночуйте, только попрошу не задерживаться. Утречком с богом. У меня не постоялый двор… И потом, новый хозяин не погладит по головке, ежели узнает, что я вам предоставил ночлег.

Симаков влепил Квасу затрещину и, даже не объяснив за что, удалился.

— Я не буду здесь ночевать, — сказал Гошка.

— Думаешь, донесет? — спросил Витька.

— Куда ты пойдешь? — сказал Сашка. — Ночью тут на каждом шагу патруль.

— Ходют, — сказал Квас, держась за багровую щеку. — Увидят кого в неположенный час, палят из автоматов.

— За что он тебя? — спросила Алла.

— За то, что нас к себе привел, — сказал Витька. — Не видела, как он волком глядел? Вот что, Петька, отойди-ка в сторонку…

Квас не очень-то охотно отошел. Ему было обидно: только что от родного отца заработал пощечину, а ему не доверяют.

— Иди в часовню, — посоветовал Буянову Витька. — Под верстаком и переспишь.

— Нужно драпать отсюда, — сказал Гошка.

— У меня тут есть одно дело, — сказал Витька.

— Плевать мы хотели на твои дела! — вспылил Гошка.

— Я очень устала, — сказала Люся.

— Вы как хотите, а я пошел спать, — заявил Коля Бэс. — Какой смысл идти ночью? Напоремся на первый патруль — и крышка.

Квас подошел к ним и сказал:

— Не бойтесь, батя не донесет.

— Мы не боимся, — сказал Гошка. Петька ушел и скоро вернулся с большими кусками черного нарезанного хлеба, жбаном парного молока.

— Мамка дала, ешьте.

Молоко пили вкруговую, прямо из жбана.

— Еще принесть? — спросил Квас.

— Тащи, — сказал Сашка. — И еще чего-нибудь прихвати. На этот раз Петька вернулся езде быстрее. Правая щека у него запылала ярче левой.

— Батя в кладовке застукал, — сказал он и достал из кармана штанов солидный кусок сала. — Хотел еще колбасы, но тут он…

— У вас даже колбаса есть? — полюбопытствовал Сашка.

— Тут магазин рядом разбомбило…

— Это который на горе?

— Не пропадать же добру, — сказал Квас. — Все хватали.

— У вас вход в кладовку со двора? — спросил Сашка. Петька посмотрел на него.

— Батя на ночь все запирает.

— Послушай, Квас, — сказал Гошка. — Верни мне пиджачок, который… гм… моя мама тебе подарила. Я ночевать у вас не останусь, а без пиджачка мне будет прохладно… Не смотри на меня, как баран на ворота. Иди быстренько и принеси пиджак. Ты ведь не хочешь, чтобы, когда вернутся наши, я из тебя сделал бифштекс?

— Я бы отдал, а батя?

— Утром скажи своему строгому папочке, что я избил-исколотил тебя и отобрал. А чтобы он поверил, я тебе сейчас посажу на лоб великолепную шишку, а на нос — блямбу. Ты ведь знаешь, как я это умею делать?

Квас вздохнул и ушел за пиджаком. Принес он его свернутым под мышкой.

— Он мне все равно велик, — сказал Квас. Гошка развернул на руке пиджак, подул на ворс и вдруг опечалился.

— Скотина, — сказал он. — Уже успел испачкать! — Это кровь, — сказал Петька. — Когда мы пришли с батей к вам… — И тут он прикусил язык, но было поздно, Гошка метнулся к нему и вцепился в глотку.

— Паскуда! Носи, говорит, Петюня… По чужим квартирам шарите, мародеры проклятые!

— Отпусти его, Гоша, — сказала Алла. — Он все-таки нам еду принес.

Квас даже не стал оправдываться. Он пощупал шею, сплюнул и ушел, сказав:

— Все равно ведь все сгорело!

Наступила ночь. Девчонки шуршали сеном и перешептывались. Потом Алла стала плакать, приглушенно всхлипывая. Люся что-то быстро шептала, целовала ее.

Сашка и Коля Бэс сразу заснули. Во сне Ладонщиков что-то жевал и хрюкал от удовольствия. Витька не поленился, подполз к нему и пощупал руки. В руках у Сашки ничего не было.

Дверь на сеновал приотворена. Над самой притолокой мерцала звезда. Длинные лунные тени расползлись по двору. Луны не было видно. На шоссе послышалась резкая отрывистая немецкая речь. Затопали сапоги, раздался крик «Хальт!» И потом ночь гулко располосовала автоматная очередь. Топот и крики удалились. Проснулся Сашка.

— Бомбят? — спросил он.

— Приснилось, — сказал Витька. — Слезай-ка вниз! Сашка сполз по сену на пол.

— Вы куда? — спросила сверху Алла.

— Дело одно есть, — ответил Витька.

— Мы с вами, — сказала Алла. — Люся, вставай! Девчонки завозились на сене.

— Ну что вы на самом деле? — рассердился Витька. — Мы по своим делам… Понимаете?

— Врут, — сказала Алла. — Они что-то задумали.

— Хорошо, — сказал Витька. — Слышали, рядом стреляли? Посмотрим, как там Гошка.

Он схватил Сашку за руку, и они выскочили на залитый лунным светом двор. На пустынной улице никого не видно, Далеко впереди светили фары машины. Мальчишки перебежали дорогу, перескочили через кювет и по тропке вышли к часовне. Гошка стоял у стены. Поверх куртки на нем был надет новый пиджак.

— Слышали? — шепотом сказал Гошка. — Они в кого-то стреляли.

Послышалась далекая очередь из автомата.

— Опять! — вздрогнул Гошка.

— Они будут всю ночь палить, — сказал Витька.

— Нужно быстрее нарезать отсюда…

— Куда? — спросил Витька.

— К нашим!

— Есть один человек, который все может рассказать, — сказал Витька. — Этого человека надо спасти. Он там, на стадионе.

— Нам нужно самим спасаться, — возразил Гошка. — И так на нас все обращают внимание. Шутка ли, целый отряд!

— Я не уйду из города, пока не вытащу его оттуда, — твердо сказал Витька.

— Кто этот человек? — спросил Сашка. Он отчаянно зевал и никак не мог понять, зачем его стащили с теплого сеновала.

Витька рассказал о встрече с дедом Моисеем, о еврейском лагере, из которого каждый день увозят за город расстреливать людей. Там, за проволокой, их сосед — Соля Шепс.

— Я никуда не пойду, — заявил Гошка. — Из-за Соли Шепса не хочу превращаться в покойника…

— А ты, Саш? — спросил Витька.

— Как его спасешь? — замялся Сашка. — Там немец на вышке. И прожектор… Пропадем ни за понюх табаку.

— Мы и до стадиона не дойдем, — отговаривал Гошка. — Квас говорил, что после девяти на улице появляться нельзя: комендантский час. Без предупреждения стреляют.

— Ладно, — глухо сказал Витька. — Я один пойду. Грохотов ночью не вернулся. Не вернулся он и утром. Коля Бэс проспал и ничего не знал.

Пришел из часовни Гошка. Вид у него был помятый. Он всю ночь так и не сомкнул глаз. Лишь под утро задремал.

— Я говорил ему, кретину, не надо было затевать эту аферу, — сказал Гошка. — Ночью в той стороне бабахали…

Появился Петька Квас. Он удивился, что они еще здесь.

— Уходите, — сказал он. — Скоро батя вернется, хай подымет.

— А куда он ушел? — с подозрением спросил Гошка.

— Немцы велели населению сдать оружие. Понес в комендатуру одностволку.

— Я предлагаю уходить по двое-трое, — сказал Гошка. — Всем вместе нельзя — обязательно задержат.

— Куда уходить? — спросил Коля.

— Если хочешь, оставайся у немцев, — усмехнулся Гошка. — Вместе с Квасом.

— Мы будем ждать Виктора, — твердо сказал Коля.

— Без него мы не пойдем, — поддержала Люся.

— Может быть, уже на площади… — пробурчал Гошка, — Что он там делает? — спросила Алла.

Гошка и Сашка переглянулись и промолчали. Девочки и Коля Бэс на площади не были и не видели, как немцы сооружали там виселицы.

Витька вернулся к обеду. У Симаковых уже никого не было. Петька сказал, что ребята прячутся в часовне.

Наверное, говорили о нем, потому что, когда Грохотов появился на пороге церквушки, все замолчали.

— У немцев какой-то праздник, — сообщил Витька. — На машинах, на мотоциклах едут в центр. Даже генерал один с крестами. Пока они там орут «Хайль Гитлер!» — мы пулей из города! Я знаю, где можно пройти.

— Тебя… отпустили? — спросил Гошка. Вид у него был смущенный. Буянов только что убеждал ребят, что ждать Витьку бессмысленно, так как он наверняка попался немцам в лапы и сидит за решеткой, если жив. Иначе где он до сих пор может быть? Нужно немедленно выбираться из города.

Тут как раз Витька и появился. Буянов прикусил язык.

— Что же ты меня не разбудил? — с обидой спросил Коля.

— Это была моя ошибка, — сказал Витька. — Я, видишь ли, на других понадеялся…

— Ничего ведь не вышло? — усмехнулся Гошка. — Такие немцы дураки…

— Ты уж лучше помолчи, — посоветовала Алла.

— Гоша, у тебя глаза какие-то странные, — участливо посмотрела на него Люся. — Ты не болен?

— Чушь собачья, — сквозь зубы процедил Гошка. — Я ведь — не ты.

— Если остановят, скажем: идем в деревню к родственникам, — предупредил Витька.

Сашка с трудом водрузил на спину раздутый вещмешок.

Витька взглянул на него, но ничего не сказал.

— Я тут тоже даром время не терял… — ухмыльнулся Сашка.

Уходили из города тем самым путем, вдоль Синей, которым за несколько дней до войны покинули отчий дом. Теперь казалось, что с тех пор прошла вечность.

Выбравшись на волю, свернули к первой деревеньке, которая сиротливо стояла на холме. На другом пригорке — небольшое кладбище со старой бревенчатой церквушкой. Кладбище спряталось под сенью огромных корявых деревьев.

Витька огляделся и повел ребят туда. У часовни свернули на тропинку, заросшую густым цепким кустарником. Деревья заслонили небо, ветви цеплялись за одежду. На могильных холмах — ржавые железные и деревянные кресты. Одни торчали вкривь и вкось, другие упали. У изгороди Витька остановился и три раза свистнул.

Из-за могильных холмов, будто призраки, вышли шесть чернявых бледнолицых мальчиков. Запавшие черные глаза, тонкие шеи в просторных грязных воротниках рубашек.

— Здравствуйте, — сказал старший и улыбнулся. В одном из них они с трудом узнали Солю Шепса. Недавно это был розовощекий полный мальчик, на котором того и гляди треснут короткие штанишки. Сейчас перед ними стояла тень Соли Шепса.

Остальные выглядели не лучше.

— А Соню с мамой увезли куда-то, — сказал Соля. — Мы ждали, ждали, а они так и не вернулись.

Говорил он бесцветным глуховатым голосом. И откуда-то взявшийся на горле кадык двигался, будто Соля проглатывал слова.

— Мы два дня ничего не ели, — сказал высокий мальчишка с широкими, сросшимися на переносице черными бровями, который был у них за старшего.

— Тут кислица растет у изгороди, — сказал Соля. — Мы всю оборвали, а на луг не выходили, как ты говорил… — Он посмотрел на Витьку.

А Витька посмотрел на Сашку, мигнул ему, и они отошли в сторону.

— Развязывай, — сказал Грохотов.

— Что развязывать? — не понял Сашка.

— Не валяй дурака! Развязывай мешок…

— Нам самим жрать нечего! — запротестовал Сашка.

— С твоими талантами мы с голоду не умрем, — усмехнулся Витька.

Сашка, чуть не плача, развязал мешок и достал оттуда круг копченой колбасы. Поглядел на него и засунул снова в мешок.

— Не могу, — сказал он. — Ты понюхай, как пахнет… Витька отобрал мешок и достал оттуда колбасу, сало, хлеб. Когда он снова запустил туда руку, Ладонщиков вырвал мешок, замотал лямками и выпалил, сверкая глазами:

— Ты знаешь, чем я рисковал? Головой! Если бы Симаков меня застукал в кладовке, изничтожил бы, как фашист!

— Они не ели два дня, — сказал Витька. — В чем душа держится.

— А ты хочешь их совсем погубить, — сердито заметил Сашка. — Разве можно с голодухи так много сразу жратвы?

— Не узнаю я тебя, Сашка, — сказал Витька и даже с какой-то жалостью посмотрел на него. — Вроде бы раньше не был таким жадиной?

— Да ну тебя! — огрызнулся Ладонщиков и, бережно прижимая к себе мешок, пошел к церкви, Витька отдал мальчишкам провизию. Они сразу оживились, глаза загорелись. Высокий парнишка с широкими бровями взял хлеб, сало и колбасу. Остальные не спускали с него глаз.

— У меня все отобрали, — сказал он. — Дайте, пожалуйста, нож.

Чтобы не смущать их, ребята отошли в сторону.

— Вся эта компания тоже пойдет с нами? — понизив голос, спросил Гошка.

— Мне противно с тобой разговаривать, — отвернулся от него Витька.

Гошка вспыхнул, покосился на Аллу, не слышала ли она, но сдержался.

— Пойдем через деревни, — сказал Витька. — Будем всем говорить, что мы из детдома, мол, дом наш разбомбили, ну мы и пробираемся к родственникам…

К ним подошел высокий мальчишка. Он торопливо проглотил жесткий кружок колбасы и сказал:

— Нам вместе с вами нельзя… Мы будем просачиваться к нашим по одному. Главное — фронт перейти… У меня тетя в Житомире. У Левы сестра в Одессе… Повезет — доберемся.

— Повезет, — сказал Витька.

— По одному плохо, но иначе нельзя. Слишком будет заметно.

— Да, — сказал Витька.

— Я с вами, — подошел к ним Соля. — У меня родственников нет.

— Нас и так много, — проворчал Гошка. — Целый отряд. Соля вопросительно посмотрел на него своими большими выпуклыми глазами.

— Я лишний?

— Не слушай его, — сказал Витька и бросил на Гошку уничтожающий взгляд, — Вы не хотите, чтобы я с вами пошел? — обвел всех тусклым взглядом Соля.

— Дурачок, — сказала Алла. — Куда же ты без нас?

— Ты пойдешь с нами, — успокоил его Витька. — И давайте больше на эту тему не будем говорить.

— Неужели вы не донимаете: чем нас больше, тем это подозрительнее для немцев? — вскричал уязвленный Витькиным тоном Гошка.

— Что с тобой стряслось? — спросила Алла. — Ты никогда таким не был.

— Не обращай на него внимания, — улыбнулся Соле Грохотов. — Гошку немного контузило при бомбежке…

Пять чернявых, большеглазых мальчишек тихо попрощались и как тени разошлись в разные стороны.

Соля проводил их печальными глазами и судорожно вздохнул.

Перед дальней дорогой состоялось короткое собрание. Люся Воробьева сообщила, что в группе теперь семь человек. Из них пятеро комсомольцы… Гошка внес поправку: он, Витька Грохотов и Алла Бортникова действительно подали заявление в комсомол, но их еще не приняли, обещали принять в новом учебном году, так что они никакие не комсомольцы…

— Нет, мы все теперь комсомольцы, — подытожила Люся. — Я как комсорг класса передаю свои полномочия… — Люся обвела всех взглядом и остановилась на Буянове.

— Я не комсомолец, — пробурчал он.

— Кто же ты тогда? — все с удивлением смотрели на Гошку, но он без всякого смущения ответил:

— Никто. Беспартийный я.

Поднялся возмущенный шум, но Люся несколько раз хлопнула в ладоши и все замолчали.

— Старшим нашей группы будет Витя Грохотов, — громко сказала она. — Есть возражения?

Возражений не было. Даже Гошка, который никогда никому ни в чем не уступал первенства, промолчал.

— Война все переменила, — после продолжительной паузы сказал Витька. — Теперь я — комсомолец.

— И я — комсомолка, — сказала Алла. Гошка промолчал.

— Вот чудаки! — усмехнулся Сашка. — О чем вы тут толкуете? Сейчас война, и школу нашу разбомбили! Никто мы теперь, понятно? Беспризорники! Мне даже не верится, что я когда-то сидел за партой…

— Ты всегда был плохим пионером, — заметила Люся.

— Беспризорники, вот кто мы, — повторил Сашка.

— Ты всех в одну кучу не путай, — сказала Алла. — Если война, значит, и жизнь остановилась? И мы уже не люди? Кончится война и снова сядем за парты и будем учиться. Конечно, всё, что случилось, страшно… и мы никогда этого не забудем… Но мы люди и не будем ни при каких обстоятельствах терять человеческое достоинство.

— Хорошо сказано, — коротко заметил Коля Бэс.

— Собрание считаю закрытым, — заключила Люся.

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПРОИСШЕСТВИЕ В СЕЛЕ КОКОРИНЕ

На пути встретилось село, такое же самое, как и десятки других. Стояло оно в стороне от большака и называлось Кокорино. В центре белая церковь с позолоченным крестом. Немцев вроде бы не видно.

Не успели миновать церковь, как из большого, крытого новой дранкой дома вышли три человека с белыми повязками на рукавах. У двоих за плечами карабины, у одного — немецкий автомат.

— Куда, молодцы, эт самое, путь держим? — миролюбиво спросил один из них, самый маленький. Тому, что с автоматом, он и до плеча не доставал.

— Мы, дяденьки, из детдома, — сказал Витька. — После бомбежки отстали от поезда и потеряли своих…

— Из детдома, значит, — сказал человек. — А где, интересно, этот детдом был?

Витька назвал свой город, хотя и не был уверен, что там существовал детдом.

— Развязывайте мешки! — приказал второй, с неприятным длинным лицом. Он был настроен отнюдь не миролюбиво.

Ребята вывернули мешки и рюкзаки наизнанку. Кроме ложек, кружек и зубных щеток, там ничего не было. Сашкин мешок тоже опустел. Последний круг великолепной копченой колбасы съели вчера вечером.

— Нет у них в мешках ничего, Кузьма, — сообщил мужик, который велел развязать мешки.

Длинный Кузьма, он еще не произнес ни слова, был у них за старшего. Лицо у Кузьмы опухшее, вместо глаз — две маленькие щелки. Эти злые щелки недружелюбно ощупывали ребят.

— Как звать? — неожиданно спросил он сиплым голосом Гошку. Тот ответил.

— Володька есть среди вас?

Гошка назвал всех по имени. Володьки не было.

— У Володьки нос перебит, — заметил один из мужиков.

— Я бы его, гаденыша, собственными руками задушил, — сказал Кузьма.

— А мы-то при чем? — буркнул Витька. — Иди-ка сюда… — ласково поманил пальцем Кузьма. Витька подошел. Мужик поднес здоровенный кулак к самому его носу. — Чем пахнет?

— Табаком, — сказал Витька, глядя ему в глаза. — И луком.

Кузьма вдруг осклабился и тычком двинул мальчишку в зубы.

Витька отлетел в сторону, чуть не свалив Гошку. — Смертью пахнет! — рявкнул Кузьма и вытер кулак о штаны. — А ну, мужики, гоните их в амбар. Унтер ругается, что бездельничаем, вот пусть полюбуется на арестантов…

Мужики отвели их в пустой амбар и заперли.

— Дайте хоть поесть! — попросил Сашка.

— Завтра приедет из комендатуры унтер, он вас, эт самое, накормит, — ухмыльнулся мужик.

— Сволочи! — пробормотал Витька, облизывая окровавленную губу.

Это была первая встреча ребят с полицаями, которых немцы стали насаждать в захваченных деревнях и селах. Ребята даже еще и не знали, что этих предателей Родины зовут полицаями.

Витька тщательно обследовал амбар. В темном углу крыша подгнила и виднелось небо. С трудом, обламывая ногти, он вскарабкался по бревнам на перекладину и, расшатав трухлявые доски, выглянул наружу. Полицаи сидели на ступеньках и курили. У самого крыльца железная бочка и шланг.

Если раздвинуть доски, то можно выбраться на крышу, а оттуда спрыгнуть вниз… Правда, высоко, не сломать бы ноги.

В сумерках ребята услышали шорох: кто-то бродил вокруг амбара.

Витька снова взобрался на перекладину и выглянул: к щели приник курносый конопатый мальчишка лет двенадцати.

— Эй, пацан! — негромко окликнул Витька. Конопатый отскочил от стены и стал крутить башкой: он не видел Грохотова.

— Принеси веревку, потолще только… Конопатый наконец увидел его и разинул рот. — Как звать тебя?

— Филька.

— Можешь достать веревку?

— А кто вы такие? Партизаны, да? Попали в окружение? Было в голосе Фильки что-то такое, что заставило Грохотова соврать.

— Ну да, — сказал он. — Партизаны.

— Это вы в Марьином Бору напали на обоз? — сразу оживился Филька.

— Мы им дали жару… — сказал Витька.

— Немцы восемь своих похоронили и трех полицаев из соседней деревни… Ух, бесились! Мы думали, деревню спалят, а всех перестреляют. Как в Добывалове. А вы знаете майора Гору? Ну, который в окружение попал и организовал партизанский отряд? Гору тут все немцы боятся…

— Как же, знаем, — ответил Витька.

— Я тоже хочу к партизанам…

— Вот что, Филька, жми за веревкой, только не попадись им на глаза, — попросил Витька, видя что разговорам не будет конца.

— Я через огороды, — сказал Филька. — Вить, — подал голос снизу Сашка, — скажи, чтобы принес поесть… Помираем с голоду!

— Ладно, пошукаю, — услыхал Филька и исчез за амбарной стеной.

Витька сидел на перекладине и смотрел в щель. Полицаи все еще дымили цигарками. В стороне прошли самолеты. Потом вдруг громко закуковала кукушка. Контуры домов стали стираться, кое-где на небе зажглись первые звезды.

— Чего это ты про каких-то партизан заливаешь? — неодобрительно сказал Гошка. — А если он сейчас же этим… с повязками расскажет?

— Нас сразу повесят, — сказал Сашка.

— Не каркайте, — оборвал Витька. — Так уж кругом все предатели…

— Он и так бы веревку принес, если честный парень, — сказал Гошка.

— Вот в этом я сомневаюсь, — ответил Витька и стал расшатывать доски, чтобы расширить щель. Филька не подвел. Он принес веревку и еду.

— Полицаи хлещут самогон, — сообщил он. — Вылезайте! Это было не так-то просто. Сашка встал на четвереньки, на него взобралась Алла. Краснея от натуги, Ладонщиков стал выпрямляться. Витька, перегнулся, подхватил Аллу под мышки и с трудом втащил. По веревке спуститься на землю не представляло никакого труда. Так же втащили Люсю и Солю Шепса, который настолько ослабел, что не мог подтянуть на перекладине собственное тело.

Гошка и Сашка вскарабкались на стропила без посторонней помощи. Оказавшись на свободе, они хотели без промедления двинуться в путь, но Филя огорченно сказал:

— Неужто так и уйдете? Я думал, ихний дом подожжете. В голосе конопатого Фили было столько разочарования, что Витька заколебался.

— Вообще это идея…

— У них во дворе бочка с бензином и банка с маслом, — сообщил Филя. — Мотоциклеты заправляют.

— Давайте рвать когти, — обеспокоенно сказал Гошка. — Они в любую минуту могут прийти сюда.

— Не, они теперь нос не высунут из дома, — успокоил Филя. — Боятся майора Горы.

— С какой стати эти люди заперли нас здесь? — сказал Витька. — И еще неизвестно, что они утром с нами бы сделали…

— Могут и убить, — заявил Коля Бэс. — У них в лицах что-то звериное.

— Двоих наших деревенских повесили, — сообщил Филька. — У комендатуры. Полицаи вешали.

— Кто это такие полицаи? — спросил Витька. — Никогда раньше не слышал.

— Полицаи? — изумился Филька. — Еще хуже немцев!

— Где только немцы таких подонков находят?.. — задумчиво заметил Коля.

— У кого батьки когда-то были раскулачены, кто из тюрьмы вернулся… — охотно рассказывал словоохотливый Филька.

— Ладно, что-нибудь придумаем, — сказал Витька. Он вполуха слушал Фильку, думая о другом.

— Я с тобой, — сказал Коля.

— Давай спички, — взглянул Витька на Гошку.

— У меня нет, — ответил тот.

Витька шагнул к нему и похлопал по карманам.

— А это что? — спросил он. Гошка нехотя достал коробок.

— Доиграетесь, мальчики… — буркнул он и отошел в сторону.

— Ждите нас в лесу, — сказал Витька. — Вон у той сосны.

— Полицаи третьего дня дядю Степу застрелили, — стал рассказывать Филя. — Нашего председателя. Он мой родной дядя. Сначала били его железным прутом, потом застрелили. Больше всех измывался старшой, Кузьма.

— На этот раз вы меня тоже возьмете, — заявила Алла. Витька взглянул на нее, хотел возразить, но, встретившись с ней взглядом, промолчал.

Когда они вслед за Филей пошли огородами к высокой избе с освещенными окнами, их догнал Сашка.

— Мне эти полицаи тоже не понравились, — сказал он. — И потом, наши запасы кончились…

— Действуй, — усмехнулся Грохотов.

Они лежали в огороде и ждали. Из дома доносились хмельные голоса, гогот.

— Дверь можно закрыть снаружи? — шепотом спросил Витька.

— Надо в щеколду всунуть гвоздь, — подсказал сообразительный Филя.

— Есть у них харчи? — спросил Сашка.

— В сенях, направо, кладовка, там всякая всячина…

— Погодите закрывать, — сказал Сашка и, достав из-за пазухи скомканный мешок, пополз к крыльцу.

Они видели, как мелькнула его тень, и Сашка исчез в темном проеме сеней.

— Если бы не он, мы давно протянули бы ноги, — шепотом сказал Коля. — А сейчас он конфискует провиант у врага.

— Раньше я не замечал у него этой страсти.

— Забудь о том, что было раньше, — тихо и грустно сказал Коля.

— Ты не прав, — возразил Витька. — Так можно забыть, что мы родились людьми.

— Некоторые уже забыли… Возьми хоть этих полицаев.

— А кто такой Володя? — помолчав, спросил Витька.

— Володька? — улыбнулся Филя. — Он из города… Жил в Семенихе, это в пяти километрах отсюда… Он спер у немца гранату и взорвал склад боеприпасов… Грохнуло, даже у нас слышно было. Полицаи его уже неделю разыскивают… А он разве не в вашем отряде?

— Не до утра же нам ждать, — сказал Витька. — Айда!

Прячась в тени, они подобрались к железной бочке. Витька попробовал открутить металлическую пробку — ни с места. Тогда Коля достал из кармана платок, обернул пробку и стал потихоньку колотить камнем. Пробка подалась.

Филя пошарил под ногами и протянул резиновый шланг. Ведро стояло рядом с бочкой. Витька засунул шланг в бочку и подсосал. Бензин тугой струёй ударил в рот, Витька ругнулся и стал отплевываться.

Набрав целое ведро, они облили стену дома. И в этот момент в сенях что-то грохнуло и покатилось по полу. В ту же секунду оттуда пулей выскочил Сашка и, волоча туго набитый мешок, бросился в огород.

Стало тихо. Там, за стеной, смолкли голоса. Отворилась дверь, и кто-то вышел. Мальчишки затаились возле бочки. Из шланга бесшумной струёй лился бензин. Человек потоптался на крыльце, откашлялся и вдруг — яркая вспышка и автоматная очередь. Стрелявший расхохотался и, громко топоча, ушел в избу.

— Я закрываю, — сказал Витька.

Гвоздя они не нашли. Закрыли дверь на щеколду, вставив в прорезь щепку. Филя принес еще одно ведро с бензином. Коля выплеснул его на крыльцо. Витька выдрал из паза бревен клок пакли, намотал его на палку и вымочил в бензине — А теперь подальше от дома! — прошептал Витька.

— Дай, пожалуйста, мне? — попросила Алла, она спряталась за колодцем. — Я тебя очень прошу.

Витька на секунду замешкался, потом отдал ей спички, палку и отошел к ребятам. Алла чиркнула спичкой, и факел ярко вспыхнул.

— Бросай! — шептал Витька. — Ближе нельзя! Там кругом бензин!

Алла сделала еще два шага и, размахнувшись, бросила факел на крыльцо. Яркое пламя озарило девочку, стену дома, березу у крыльца. Пряча лицо от жара, Алла мотнулась в сторону. Витька схватил ее за руку.

— За мной! — крикнул он и, больше не таясь, припустил по огородам к лесу.

Они пробирались вдоль шоссе лесом, опасаясь встречи с немцами или полицаями. С дороги доносилось фырканье моторов, лязг гусениц, немецкая речь. Иногда высоко пролетали самолеты.

— Посмотрите, на дереве белый флаг! — показала Алла. И действительно, на вершине высокой сосны развевалось длинное белое полотнище.

— Там кто-то сидит, — сказал Гошка.

— Не сидит, а висит, — поправил Витька. — Причем вниз головой.

Это был мертвый парашютист. Он висел метрах в десяти от земли. Стропы и разодранный купол оплели ствол и ветви. Тело застряло в развилке.

— У него на пальце перстень, — заметила Алла. — Это не наш. Наверное, немец.

— Надо посмотреть, — сказал Витька.

— Полезешь на дерево? — спросил Гошка.

— Не ждать же, когда он свалится?

Витька подошел к сосне, посмотрел вверх и поплевав на руки, ухватился за нижний сук. Немного погодя, ломая сучья тело упало на землю.

— У него должен быть пистолет, — спустившись вниз, сказал Витька и нагнулся над летчиком. Пистолет оказался под кожаной курткой, на спине. Это был новенький вороненый браунинг с запасной обоймой.

— Найдут у тебя оружие — пиши пропал, — сказал Гошка.

— Лучше, думаешь, выбросить?

— Я бы выбросил.

— Когда сам найдешь пистолет — и выбрасывай, — насмешливо сказал Витька. — А я оставлю.

— Лопаты нет, — сказал Коля. — Надо бы закопать… Человек все-таки.

— Какие они люди, — сплюнул Соля Шепс. — Тебя они не стали бы закапывать.

— Я ветками забросаю, — сказал Коля и стал обламывать с молодых елок зеленые лапы.

Месяц сбоку заглянул в шалаш, и сосновые иголки призрачно засияли. В шалаше было тепло. В одном углу вповалку лежали мальчишки, в другом — Алла с Люсей. У входа звенели комары. И хотя ребята расположились подальше от шоссе, глухой гул моторов явственно доносился сюда. Немецкие части шли и шли на восток.

— Эх, скорее бы к своим попасть… — мечтательно сказал Гошка. — Как началась война, я еще ни разу не выспался как следует!

— Я ничего, высыпаюсь, — зевнул Сашка.

— Нам немцы не давали спать, — сказал Соля. — То прожектором в глаза светят, то палят из автоматов. И так всю ночь.

— Коля, почему наши отступают и отступают? — спросила Алла. — Когда же будет этому конец?

Бэс зашевелился в своем углу, но промолчал.

— Я не верю, что немцы смогут победить, — сказал Витька. — Такого еще в России не бывало.

— А татаро-монгольское иго? — спросил Гошка.

— Тогда вся Россия была поделена на отдельные княжества, — вступила в разговор Люся. — А князья все время ссорились, вот татары и воспользовались… А сейчас все республики — одно целое.

— Вот что значит отличница — все знает! — хохотнул Ладонщиков.

— Вспомните Отечественную войну тысяча восемьсот двенадцатого года, — сказал Коля Бэс. — Наполеон Москву занял, а русские все равно победили.

— Тогда самолетов не было, — проворчал Гошка. — И на голову людям не падали бомбы.

— Пушки-то были, — сказал Коля.

— Тебе-то что, — усмехнулся Гошка. — Ты немецкий знаешь. Ты с ними поладишь, даже если фашисты победят…

Коля завозился на полу, потом сел. Сквозь ветви шалаша пробился голубоватый свет — и очки заблестели.

— Я не люблю драться, — тихо сказал Бэс. — Но сейчас я бы тебе с удовольствием дал в морду.

В шалаше стало тихо. Все ожидали, что Гошка сейчас вскочит и начнет обзывать Колю разными словами. И может быть, придется их разнимать. Но ничего не произошло. Гошка молчал, и это было совсем на него не похоже. А немного погодя послышался негромкий свист. Гошка старательно свистел носом, делая вид, что спит.

— Ну, чего ты разозлился? — зашептала Люся. — Неужели не видишь, что тебя разыгрывают?

— Не вижу, — сказал Коля и, сняв очки, снова лег.

— Скорее бы наши остановили их, — вздохнула Алла. Засопел по-настоящему Сашка, заснула Люся. Не слышно стало Колю в углу шалаша. Гошка все так же, на одной ноте, свистел носом. Алла приподнялась и шепотом спросила:

— Вить, ты спишь?

— Нет.

— Я хочу с тобой поговорить… Выйдем?

Витька бесшумно выскользнул из шалаша. Вслед за ним — Алла.

Гошка сразу перестал свистеть носом.

Ночь была ясной. Месяц плыл над остроконечными вершинами сосен и елей. Голубовато мерцали звезды. Большая медведица, Малая, далекий-далекий Млечный Путь… Может быть, и по нему движутся в бесконечность громоздкие космические механизмы, о которых писал Герберт Уэллс? Так же грохочут моторы и лязгает металл, как на шоссе, которое не знает покоя ни днем, ни ночью. И так же дико и безжалостно агрессивная цивилизация уничтожает мирные народы и целые миры? Или на других планетах человекоподобные существа более разумны?.. Как бы то ни было, а звезды тихо и мирно светили с неба, как и тысячи лет назад, а истерзанная опаленная огнем земля вздрагивала от мощных разрывов бомб и снарядов, хотя с другой планеты она, наверное, выглядела такой же тихой и мирной, как и мириады других планет и звезд.

Алла и Витька сидели на усыпанном иголками мху под толстой сосной. Тонкий комариный писк перерастал в шмелиное гудение, потом в знакомый прерывистый вой. Без огней прошли в стороне самолеты. На восток. Бомбить наши села и города. Нашу землю.

Голубоватый небесный свет лился сверху вниз по толстой косе девушки. Витька сбоку заглянул ей в глаза и чуть заметно улыбнулся: днем бы он ни за что не осмелился так посмотреть на Аллу.

— Я устала, — сказала Алла. — Мы идем, идем, а конца не видно… И потом, что будет с нами? Где-то под Шуей у меня есть родственники, но я никогда у них не была. Я даже не знаю их адреса.

Алла передернула плечами: ночь, хотя и ясная, но прохладная. Витька подумал, что надо бы поближе придвинуться к ней — теплее будет, но не решился. Но тут Алла сама пододвинулась к нему и прижалась плечом.

Витька боялся пошевелиться, чтобы не спугнуть ее.

— …он ведь не был трусом, — говорила Алла. — Даже не верится, что это он. Я убеждена, что, не будь мы ему нужны, он бы, не задумываясь, бросил нас и ушел. Он боится остаться один. Знает, что без нас пропадет… Гошка Буянов — гроза Чапаевской улицы… Кто бы мог подумать?..

При чем тут Гошка Буянов? Витька старался уловить смысл. Он не хотел сейчас говорить о Гошке. Витьке хотелось вот так, прижавшись к ней, сидеть рядом и слушать лес.

— Что же ты молчишь? — спросила Алла и посмотрела ему в глаза. И сама замолчала.

— С нами со всеми что-то происходит, — облизнув пересохшие губы, сказал Витька. — А хорошо это или плохо, я не знаю.

— Ты тоже изменился, — негромко сказала Алла, — был мальчишка, а стал… стал мужчина. — Она провела ладонью по Витькиным нечесаным волосам и вздохнула. Все мы стали взрослыми.

— Это плохо?

— Не знаю, — помолчав, ответила Алла. — Мне иногда бывает страшно… Не из-за бомбежек и всего такого — страшно жить. Ведь я теперь совсем одна.

— Ты не одна, — сказал Витька.

— Ты иди, а я еще посижу, — попросила она.

Витька встал и пошел к шалашу.

Навстречу ему попался Гошка. Увидел Витьку и сказал:

— Какой мне сон приснился…

Тот молча прошел мимо, залез в шалаш и затих рядом с Сашкой.

— А где Алла?! — сонным голосом спросила Люся. Ей никто не ответил.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. СМЕРТЬ НА ШОССЕ

Они, наверное, все-таки близко подошли к шоссе, и их заметили. Когда два немецких солдата неожиданно выросли на пути, Гошка, ойкнув, кошкой метнулся за деревья. Один из солдат, держа автомат на животе, выпустил длинную очередь. Пули защелкали по кустам, по стволам сосен. На Гошкино счастье, лес был густой, и он успел скрыться за деревьями. Немцы не стали преследовать. Один из них показал автоматом на шоссе. Ребята гуськом поплелись в ту сторону, где рычали моторы. Немец, выстреливший из автомата, шел сзади.

Витька вспомнил про браунинг и, незаметно достав его из кармана, ждал удобного момента, чтобы от него избавиться. Он прекрасно понимал, чем может ему грозить, если найдут оружие. Чем ближе к шоссе, тем больше краснеет под ногами сочной земляники… Витька все время оглядывался: неужели немец не нагнется за ягодами? Идущий впереди то и дело, звеня амуницией, нагибался и срывал спелую землянику. Сквозь поредевший лес уже виднелось шоссе. Витька в отчаянии снова оглянулся: немец, замыкающий группу нагнулся за ягодами. И Витька в то же мгновение засунул браунинг в муравейник, мимо которого как раз проходил. Ошалевшие рыжие муравьи облепили руку. Морщась от жгучих укусов, он незаметно стряхивал муравьев о штанину… Немец ничего не заметил.

На обочине стоял большой зеленый грузовик. В кузове под пятнистым брезентом длинные ящики. Вместо одного колеса — домкрат. Шофер и двое солдат ремонтировали спустивший скат. На травянистом бугре, под елью, сидели еще несколько солдат и офицер в черном мундире. Перед ними на брезенте фляжки, обшитые серым сукном, раскрытые банки с консервами. Офицер в черном сидел на пластмассовой коричневой коробке полевого телефона. Увидев ребят, солдаты загалдели и поднялись. Офицер с интересом разглядывал их. Глаза у него малоподвижные, светлые и выпуклые, волосы тщательно причесаны. На пальце белый перстень с печаткой.

— Маленький рюсский партизан, — весело сказал он. — Зеер гут!

— Мы не партизаны, — сказал Витька. — Мы из детдома. Разыскиваем своих.

— Кто это есть свои?

— Наши, детдомовские.

— Пожалуйста, не заливать пушка, — улыбнулся офицер. Он подошел и каждому внимательно посмотрел в глаза. Коса Аллы привела его в восторг. Он стал трогать ее, гладить, взвешивать.

— Какой чудесный юнгфрау… Настоящий ер вайн… Как это? Молодое вино.

Офицер взял Аллу за подбородок, но она оттолкнула его руку.

— Что ви делаль в лесу, юнгенс? — спросил офицер, снова поворачиваясь к мальчишкам.

— Мы детдомовские… — начал было Витька.

— Ты есть юде? — перебил офицер, не отрывая взгляда от Соли.

— Цыган он, — сказал Витька. Он уже знал, что такое «юде».

— А ты кто? Юнгкоммунист? Все вы… как это? Комсомол?

— Какой там комсомол! — сказал Сашка. — Пионеры мы.

Офицер повернулся к солдатам и что-то сказал по-немецки. Солдаты переглянулись и отвели глаза в сторону. Витька случайно взглянул на Колю Бэс и увидел, что он побледнел. И Витька вспомнил, что Коля понимает по-немецки.

— Что он сказал? — тихо спросил Витька.

— Спрашивает, кто хочет убить еврея, — шепотом ответил Коля.

Офицер взглянул на них и улыбнулся.

— Имеете что-нибудь сказать?

Мальчишки молчали. Офицер взглянул на свой перстень, потер его об рукав черного мундира и поманил Солю пальцем.

— Ты есть ненужный человек, — улыбаясь, сказал он. Соля смотрел своими выпуклыми черными глазами в светлые выпуклые глаза офицера, и тот первым отвел взгляд. Лицо его стало недовольным, глаза холодными и маленькими.

— Иди туда, — состроив брезгливую гримасу, кивнул он в сторону леса. — Шнель, шнель!

В глазах Соли что-то мелькнуло: то ли робкая надежда, то ли отчаяние. Он медленно обвел потухшим взглядом лица примолкших товарищей. Губы его искривились, но он ничего не произнес. Медленно повернулся и, втянув голову в плечи, побрел к высоким соснам, желто светившимся на пригорке. Острые лопатки судорожно двигались под серой грязной рубахой, черная курчавая косица свисала за воротник.

«Почему он не бежит? — подумал Витька. — До деревьев рукой подать. Если сейчас рвануться в сторону, к кустам, потом укрыться за первой сосной, а там лес… Будет стрелять — не попадет!» Соля, едва передвигая ноги, шел к лесу.

Офицер медленно, как бы нехотя, достал из кобуры парабеллум и стал вытягивать руку. Солдаты молча смотрели на него.

— Беги-и! — крикнул Витька. — Ну что же ты!

Соля вздрогнул и еще больше сгорбился. Когда мальчишка поравнялся с сосной, которая уже сулила спасение — нужно было резко отпрыгнуть вправо — раздался сухой выстрел. Соля дернулся вперед, будто наконец решил побежать, оглянулся и, прижав руки к груди, ткнулся лицом в землю, усыпанную хвоей.

Офицер удовлетворенно хмыкнул и взглянул на Витьку. Парабеллум масляно блестел в его руке.

— Ты хотель помогать еврею? — сказал он. — Тебя ждет такой же жалький участь… Иди!

Офицер усмехнулся. Витька заметил, что зрачки у него расширены, а тонкие ноздри раздуваются.

— Марш! Марш! — скомандовал он, кивнув на лес.

Алла кусала губы, Люся смотрела в землю, а толстый Сашка стоял, вытянув руки по швам. Глаза у него были как две оловянные пуговицы, колени подрагивали. Коля Бэс смотрел на Витьку, и глаза его часто-часто моргали под стеклами очков.

Витька подумал, что зря он засунул в муравьиную кучу браунинг: выхватить бы его сейчас из кармана и выпалить в это белое наглое лицо.

Офицер дулом парабеллума дотронулся до Витькиной шеи:

— Шнель!

Витька стиснул зубы и зашагал к лесу. Если офицер даст ему дойти до куста, то Витька метнется к ближайшей сосне, нырнет в молодой ельник, а там — спасение. Впереди серым бугром лежал мертвый Соля Шепс. На рубахе, чуть пониже лопатки, расползалось большое красное пятно. Фашист попал в самое сердце.

За своей спиной Витька услышал голоса немцев. Офицер что-то отрывисто ответил. И снова тишина. Звенящая напряженная тишина. Витькина спина напряглась, как ствол дерева, вот сейчас раздастся выстрел. В какой-то книжке он читал, что человек, в которого входит пуля, выстрела не слышит. До куста три-четыре шага. Кто-то громко всхлипнул, Алла или Люся?.. Пятно на Солиной рубахе уже с блюдце и лоснится.

Еще один шаг — и куст… Витька пружинисто изготовился к прыжку…

Грохнул выстрел. На этот раз не сухой щелчок, а оглушительный, тяжелый удар. Когда лесное эхо в последний раз отгрохотало, Витька понял, что жив. И даже не ранен. Ему хотелось обернуться и узнать, в чем дело, но шея одеревенела. Витька не чувствовал ни рук, ни ног и удивлялся, почему он стоит, а не падает.

Послышался смех. Сначала негромкий, потом все громче и раскатистей. Смеялся фашист.

— Твой маленький душа уже отлетел в рай? — сквозь смех выговорил он.

Витька наконец смог пошевелиться, перевести дыхание. Волоча ноги, он подошел к ребятам.

Офицер понюхал дуло парабеллума и с сожалением спрятал в кобуру.

— Если не хочешь быть на тот свет, — сказал он, — не защищай еврей, не будь партизан и помогай немецкий армия.

Шофер и его помощник установили отремонтированный скат на место. Офицер взглянул на черный циферблат часов, о чем-то спросил шофера, тот закивал головой. Солдаты с обеих бортов полезли в кузов. Офицер задумчиво смотрел на ребят. Вернее на Аллу.

— Это есть мой трофей! — сказал он и вытащил из желтых ножен финский нож.

— Что вам надо? — спросила Алла, глядя большими синими глазами на приближающегося к ней немца.

Офицер намотал на руку золотистую косу и ловко отхватил ножом у самого затылка. Встряхнув ее, будто беличью шкурку, улыбнулся:

— Зеер гут!

Хлопнула дверца, машина фыркнула и тронулась с места. Солдаты молча сидели на длинных ящиках. Глаза у них были безразличные. В руках поблескивали автоматы. Машина скрылась за изгибом шоссе, и стало тихо. На обочине чернел позабытый гаечный ключ, а неподалеку от куста, прижав руки к простреленной груди, вниз лицом лежал Соля.

Это бессмысленное и жестокое убийство потрясло всех: до сегодняшнего дня никто не задумывался, что вот так просто можно поднять руку с пистолетом и убить человека. Они видели много убитых, но это другое дело: война, бомбы, пули. Все так же светило солнце, рычали моторы тяжелых грузовиков на шоссе, по небу плыли красивые лохматые облака, а один из них — Соля Шепс — уже никогда ничего не услышит и не увидит.

Молча вырыли могилу. Копали на бугре острыми сучьями, найденными поблизости. Дерн обдирали руками. Никто не плакал, не ныл, работали молча. Тело было удивительно легким: его можно было одному унести под мышкой. Девочки сверху прикрыли труп зелеными ветвями. Никто не решался первым бросить ком земли в могилу. И тогда Бэс ладонями стал сталкивать в яму коричневую землю, перемешанную с сучками и желтыми сосновыми иголками.

На невысокий холмик положили ржавый обод от автомобильного колеса и в центр воткнули шест, на отесанном боку которого Сашка Ладонщиков вывел химическим карандашом: «Соля Шепс с Чапаевской улицы города В.». Поставил дату и спрятал карандаш в карман.

Когда двинулись в путь, держась подальше от шоссе, Витька сказал:

— Я вас догоню… — и скрылся меж стволов.

А немного погодя в той стороне, где они похоронили Солю, прогремели подряд три негромких выстрела.

Это Витька Грохотов отсалютовал убитому товарищу из немецкого браунинга, который он вытащил из муравейника.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ВСТРЕЧА В ЛЕСУ

Гошка Буянов бежал по лесу, пока не выбился из сил. Зацепившись ногой за сломанную елку, он грохнулся на землю и, чувствуя, что сердце вот-вот выскочит из груди, затих. Никакой погони не было. Над головой шевелились островерхие кроны сосен и елей. Попискивали птахи. Бабочка-крапивница уселась Гошке на колено и стала складывать и раскладывать красные с черными точечками крылья. «Ей наплевать на войну, — подумал Гошка. — Живет в свое полное удовольствие… А тут черт знает что такое на белом свете творится!» Отлежавшись на колючей, усыпанной иголками земле, Гошка немного успокоился. Сердце перестало бухать так, что в затылке отдавало, дышать стало легче. Правда, в боку покалывало. Мелькнула было мысль, что ребята погибли, но Гошка эту мысль сразу отогнал. Могли бы тоже убежать. Просто они растерялись, а он сразу сообразил что к чему — и давай бог ноги. Витьке, конечно, туго придется со своим браунингом… Говорил дураку выброси — не послушался, а теперь рассчитывайся за собственную глупость… Гошка слышал один выстрел, немного погодя второй. Это было в той стороне, куда повели ребят. В кого стреляли?

Можно было бы забраться на высокое дерево и оттуда посмотреть, но Гошка свой бинокль оставил в лесу. Еще найдут немцы в рюкзаке бинокль и подумают, что он партизан. Гошка даже ребятам ничего не сказал, просто взял и оставил бинокль под ореховым кустом. Пусть зайцы в него смотрят.

Вытащив из штанов колючку, которую он подхватил во время бегства, Гошка не спеша зашагал по лесу. Башмаки его совсем расползлись, рубаха и штаны в дырках, голова чешется. Последний раз в бане он был до войны. Это сколько? Уже скоро два месяца? Или три? Он уже потерял счет времени. Когда он обедал? Вчера в это время. Да и разве это обед: кусок черствого хлеба и кружка горячего кипятку без сахара! Вспомнив про обед, Гошка пожалел, что нет рядом Сашки Ладонщикова. Этот быстро бы чего-нибудь сообразил. Сашка носом чувствует, где лежит съестное.

— Где-то я видел этого шпингалета… — сквозь сон услышал Гошка. Он открыл глаза и вскочил на ноги: вокруг стояли хмурые небритые люди в военной форме, но без знаков отличия. У некоторых в руках карабины и автоматы. Всего человек пятнадцать — двадцать.

— От немцев тикаешь? — спросил высокий, с рыжеватой закурчавившейся бородой. У него на груди автомат, сбоку на ремне — пистолет. Чувствовалось, что он здесь старший.

— Здравствуйте, Анатолий Васильевич, — сказал Гошка, улыбаясь. В рыжебородом он узнал капитана Никонова, того самого, который взял их на маленькой станции в теплушку.

— Я же говорю, что тебя знаю, — улыбнулся Никонов. — А где твоя компания?

Гошка отряхнул со штанов сухие иголки и землю, поднял пустой рюкзак.

— Даже не слышал, как вы подошли, — сказал он, — Еще девчушка с вами была… Люся, кажется?

— С нами две было.

— Добрались до города? Гошка кивнул.

— Там остались, что ли? — допытывался капитан.

— Погибли они, — сказал Гошка. — Немцы на шоссе расстреляли… Собственными глазами видел. Один я спасся.

— Повезло, — заметил худощавый боец. Он был в галифе, гимнастерке и без сапог.

— Что им ребятишки-то сделали? — сказал пожилой боец с усталым лицом и красными глазами. — Озверел фашист! — Где это было? — спросил Никонов.

— Там… — неопределенно махнул рукой Гошка. — Окружили нас и повели на шоссе.

— Помните, товарищ капитан, утром стреляли? — вспомнил босоногий боец. — И точно, где-то на шоссе.

— Выходит, прочесывают лес…

— У нас три гранаты осталось, товарищ капитан, — сказал босоногий боец. — Рискнем? За детишек-то?

— Фашисты давно уехали, — вмешался Гошка. — Собственными глазами видел.

— Славная эта девочка Люся… — Капитан отвернулся и посмотрел на солнце. — До ночи еще километров десять пройдем. Скорее бы к своим… А там заряжающим пусть ставят к пушке!

— Можно, я с вами? — попросился Гошка.

— Как же ты свою команду-то не сберег? — покачал головой Никонов.

— А где старшина Федорчук? — спросил Гошка. — А другие?

Капитан внимательно посмотрел на него, на скулах заиграли желваки.

— Ты, я гляжу, вострый стал… И глаза у тебя какие-то беспокойные, будто совесть нечиста… Впрочем, оно и понятно, — вздохнул он. — Я тоже чувствую себя в ответе за всех… Федорчук погиб. И Трифонов, и Киселев, и много-много других… До сих пор удивляюсь, как я жив остался.

— Товарищ капитан, слышите? — сказал боец. Издалека донесся гул канонады. Иногда он пропадал, а потом снова возобновлялся.

На худощавом, осунувшемся лице капитана появилась улыбка и тут же исчезла.

— Наконец-то зацепились, — сказал он. — Ох, я неприятная это штука — отступать! Ну ничего, еще будет и на нашей улице праздник!

Бойцы заметно оживились, разом заговорили. Хмурые бородатые лица потеплели.

— Через два дня солдатский борщ будем у своих наворачивать!

— У меня кишка кишке на скрипке серенады поет…

— Братцы, а как там нас, окруженцев, встретят? Читали немецкие листовки? Эти гады пишут, что окруженцев расстреливают.

— Как будто мы виноваты!

— А ты верь фрицам…

Никонов зашагал по жесткому седому мху прямо на гул канонады. Остальные потянулись за ним. Гошка заметил, что некоторые прихрамывают, у других перевязаны руки, головы. Капитан так ничего и не ответил: берут они его с собой или нет?

Гошка решил больше не спрашивать, а идти за бойцами, и все. Последним шел рослый светловолосый боец с забинтованной головой. Сквозь грязную повязку проступала кровь. На плече автомат.

К вечеру канонада стала громче, отчетливее. Тысячи далеких молотов били по тысячам наковален. Над лесом пролетали самолеты. И наши, и немецкие. То и дело завязывались воздушные бои. Трассирующие пули вспарывали вечернее небо. Наблюдать за боем было невозможно: мешали кроны деревьев.

Перед заходом солнца десяток наших бомбардировщиков разгрузился над шоссе. От тяжелых взрывов вздрагивала земля, с деревьев сыпались иголки и сучки.

— Сыпь, ребята! — сказал молодой боец без сапог. — Пусть знают наших!

Над лесом пронеслись «мессершмитты». Наши истребители, прикрывающие бомбардировщики, тотчас вступили в бой. Все перемешалось: разрывы бомб, треск пулеметных очередей, надсадный вой моторов, короткие, отрывистые залпы автоматических пушек. Покружившись в бесконечном хороводе над лесом, самолеты исчезли. Один «мессершмитт», волоча за собой огненный хвост, наискосок перечеркнул небо и взорвался где-то над бором. Краснозвездный ястребок сделал над поверженным врагом широкий круг и улетел, — Видали, как он его? — ликующим голосом произнес светловолосый боец, вслед за которым шел Гошка. И широко улыбнулся мальчишке, отчего его небритое лицо сразу помолодело.

— Кра-асиво упал, — сказал другой боец.

Капитан с пятью бойцами отправился на разведку к шоссе. Остальным было приказано ждать в лесу. Гошка остался с теми, кому было приказано ждать. Гошка не рвался в разведку.

Бойцы улеглись на мох. Это был первый привал с того часа, когда к отряду пристал Буянов. Светловолосый стащил сапоги, размотал почерневшие портянки и стал с интересом разглядывать большие распаренные ступни.

— Жмут? — спросил Гошка, которому вдруг захотелось поговорить с бойцом.

— По сорок — пятьдесят километров в день врезаем, — ответил тот. — Верблюд копыта сносит.

— Скоро будем у своих.

— Кто будет, а кто и не будет, — заметил пожилой боец с красными глазами.

— Как говорится, близок локоть, да не укусишь!

— Почему не укусишь? — насторожился Гошка.

— Ты знаешь, что такое перейти линию фронта? Это когда тебя с двух сторон бьют и в хвост и в гриву.

— И наши?

— Ежели ты командующему телеграмму отстукаешь: так, мол, и так, встречайте непутевого, соскучился по родной маме… В таком разе, может, и с оркестром встретят.

— Не пугай, Федор, — вмешался боец с забинтованной рукой. — Чем такая волчья жизнь, лучше…

— Лучше смерть от своих принять? Нет, я не согласный. Какого лешего две недели сквозь лес продирался? Чтобы от своего брата-солдата пулю в лоб получить?

— Не разводите панику, — сказал другой боец. — Я верю в нашего капитана.

— А что капитан? Заколдованный, что ли? Пуле все одно: батальонный ты или рядовой.

— И самолеты там… где линия фронта, бомбят? — спросил Гошка.

— С утра до вечера гвоздят! — ответил пожилой боец с красными глазами. — Всю передовую, как плугом, перепахали.

— А ночью? — уставился на него Гошка, у которого заныло сердце.

— Ночью ракет понавешают и садят из минометов… Линию фронта перейти — это все равно что на том свете побывать…

— А как же разведчики? — неодобрительно посмотрел на него светловолосый с забинтованной головой. — За ночь по два раза переходят линию фронта.

— Перехо-одят… — протянул красноглазый. — А вот многие ли назад возвращаются? С нашего полка из пятнадцати разведчиков только трое из вражеского тыла вернулись…

Гошка уже не слышал, о чем толковали бойцы: он до мельчайших подробностей вспомнил ту страшную ночь, когда на эшелон налетели немецкие бомбардировщики: свое паническое бегство в полыхающую багровыми вспышками ночь, гнилой запах болотной воды, кваканье лягушек; мертвенный свет ракеты, наверное, казался лунным сиянием… Вот тогда, может быть, впервые в жизни Гошка испытал настоящий панический страх. Страх, заполняющий тебя всего без остатка. Это когда внутри бьется, стучит одна-единственная мысль: спрятаться, выжить… Самому-то себе сейчас можно признаться: Гошка никогда не был таким храбрецом, за которого выдавал себя. Страх всегда жил в нем, только так глубоко прятался, что порой и сам Гошка забывал, что он сидит в нем, как гвоздь в доске.

Помнится, в пятом классе, прочитав «Вий» Гоголя, Гошка с неделю боялся один оставаться в темноте. Ему мерещились страшные вурдалаки, ведьмы, упыри! Он боялся темноты до того, что в сумерках не решался выйти в уборную, которая находилась метрах в тридцати от дома.

И вот этот глубоко притаившийся в нем страх наконец открыто вылез наружу. Не стесняясь никого, даже Аллы Бортниковой, которая ему очень нравилась. А теперь и Алла отступила куда-то далеко… Кстати, где они сейчас? Не собираются ли тоже перейти линию фронта? Зачем, спрашивается, он сказал Никонову, что их всех расстреляли? Он ведь не видел? Зачем соврал? Не Гошка это сказал Никонову, а подлый страх, который после той проклятой бомбежки, видно, навсегда поселился в нем…

Пришел Никонов. Бойцы стали подниматься с земли, отряхиваться, надевать оружие. Красноглазый с сердцем забросил карабин за спину. Бугристый нос у него лоснился. Светловолосый положил тяжелую руку Гошке на плечо.

— Бог не выдаст — свинья не съест, — ободряюще улыбнулся он. — Повезет, так нынешней ночью будем у своих… Подымайся, парень!

Гошка сгорбился и стал развязывать шнурки на дырявом ботинке.

— Сучок попал… колется, — сказал он, не глядя на бойца. — Переобуюсь — и догоню.

Бойцы растянулись цепочкой за Никоновым. Шагали след в след. Светловолосый, прежде чем свернуть на просеку, оглянулся и помахал рукой — мол, поторапливайся…

Они ушли. Гошка смотрел им вслед. Обмахрившиеся коричневые шнурки, будто длинные черви, извивались у ног. Еще можно быстро зашнуровать ботинки, вскочить на ноги и догнать их… И никто ни о чем не догадается. И, как сказал светловолосый, если бог не выдаст да свинья не съест, то нынче уже будет Гошка Буянов у своих…

Не вскочил Гошка на ноги, не поторопился. Все так же сидел он на мшистой кочке, прижавшись спиной к шершавому сосновому стволу, и смотрел прямо перед собой. Страх перед бомбежкой, опасностью мертвой хваткой удерживал Гошку на месте.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

Витька, сгорбившись, сидел на табуретке в большой светлой комнате и с тоской смотрел в окно. У самой изгороди млела на солнце большая береза. В ветвях сновали, чирикали воробьи.

По улице поселка в расстегнутых мундирах прогуливались немецкие солдаты. У дома стояла чёрная с коричневыми пятнами легковая машина. Шофер спал на сиденье, откинув голову и раскрыв рот. Через дорогу колодец. Два обнаженных до пояса немца поливали друг другу из ведра. На телеграфном столбе сидела длинноносая ворона и с любопытством смотрела на них, наклоняя голову то в одну, то в другую сторону.

— Что же ты, паря, делал у склада боеприпасов? — монотонно спрашивал сонный краснорожий полицай в немецкой форме.

— Откуда я знал, что там склад? — так же уныло отвечал Витька. — Не видел я никакого склада.

— Не видел, значит?

Полицай нехотя встал из-за стола, подошел и, размахнувшись, ударил Витьку по лицу. Мальчишка кубарем слетел с табуретки.

— Водой на тебя брызгать али очухаешься? — зевая, спросил полицай.

Когда перестали мельтешить в глазах зеленые искры, Витька медленно поднялся с пола. Сначала встал на четвереньки, потом на ноги.

— Очухался, — удовлетворенно заметил полицай и снова уселся за письменный стол.

— Кто тебя послал сюда?

Витька ощупал щеку: никак зуб выбил? Глаза уже превратились в щелки. Ну и кулаки у этого бугая — как врежет, так сноп искр…

— Ну чего вы, дяденька, привязались? — жалобным голосом сказал Витька. — Никто меня никуда не посылал. Из детдома я. Своих разыскиваю.

— Знаем мы этих своих…

— Да наших ребят… Эшелон разбомбили, вот все и разбежались.

Полицай расстегнул ворот тесного суконного мундира. На лбу капли пота. Жарко ему в чужом мундире. Кваску бы холодного хлебнуть из жбана, а тут возись с каким-то голодранцем!

Витьку час назад доставил в комендатуру часовой. Он прихватил его у самого склада, что замаскирован в перелеске за околицей. Витька было бросился бежать, но часовой в два счета догнал. Он даже стрелять не стал. Витьку доставили к оберштурмбаннфюреру гестапо Лемке. Оберштурмбаннфюрер был очень занят и препроводил мальчишку к помощнику коменданта Семенову, наказав выяснить, что этот маленький русский делал у склада.

И вот уже битый час помощник коменданта Семенов выясняет. Он уже вывихнул большой палец о башку этого паршивца. У помощника коменданта тяжелая рука: взрослые, случается, после его удара теряют память, а этот держится. Не похоже, что он послан партизанами. Во-первых, не здешний, по выговору видно, что городской, во-вторых, исхудалый и грязный. Издалека идет. Может, действительно своих разыскивает и случайно на склад напоролся. Сколько их, шпаны вшивой шляется по дорогам…

Возможно, помощник коменданта и отпустил бы Грохотова на все четыре стороны, но не понравились ему Витькины глаза. Уж слишком дерзки. Такой, будь на его стороне сила, в глотку бы вцепился.

— Котовского знаешь? — спросил полицай.

— Слыхал, — ответил Витька, трогая пальцем шатающийся зуб. — Из книжек.

— У нас тут свой объявился… Партизан.

— Вашего не знаю.

— Надоело мне тут с тобой тары-бары разводить, — сказал полицай. — Отправлю я тебя в кутузку. Пускай с тобой сам оберштурмбаннфюрер толкует…

Витька выплюнул изо рта окровавленный зуб. Теперь во рту дырка. Он втянул в себя воздух и раздался свист.

— Я те сейчас свистну! — проворчал Семенов и топнул по полу кованым сапогом.

На пороге появился огромный полицай и вытянулся перед помощником коменданта. Головой он достал до притолоки.

— Василь, отведи этого ублюдка в подвал, — распорядился Семенов. — В общую.

— Там их как селедок в бочке, — заметил Василь. — Может, под зад коленкой?

— Сполняй приказ! — повысил голос помощник коменданта. — Еще учить меня будет, оглобля!

Василь вывел Витьку во двор. У крыльца, в мусоре, ковырялась наседка с цыплятами. Двор большой и огороженный. Яркий солнечный свет залил все вокруг. У поленницы дров на усыпанной опилками земле сидели пленные красноармейцы. Их только что привели. В кучу свалены винтовки и автоматы. Немецкий офицер стоял перед пленными и что-то записывал.

Витька и полицай пересекли двор и остановились у двери в подвал. Василь достал из кармана ключ и открыл замок. Распахнув дверь, поставил Витьку на первую ступеньку и дал такого пинка, что мальчишка взвился в воздух и шлепнулся в душную темноту на что-то мягкое, шевелящееся.

Тяжелая дверь со скрипом затворилась, умолк гогот Василя. Громыхнул засов.

— С прибытием, — ворчливо сказал кто-то, спихивая с себя Витьку.

Сидя в подвале на холодном земляном полу, Грохотов вспоминал, как все это случилось.

…Наконец-то после долгих дней скитаний и лишений им повезло: они наткнулись на маленький лесной хутор. Всего пять дворов. Немцы сюда лишь один раз наведывались. Прибыли на мотоциклах, прошли по дворам. У кого взяли поросенка, у кого уток и кур. Погрузили всю эту живность в коляски и укатили. Больше никто на хутор не заявлялся.

Хозяйка большой чистой избы приветливо встретила их, накрыла на стол и накормила горячими щами с солониной, овсяной кашей с салом. И выставила полуведерный жбан холодного молока. Круглый домашний хлеб с поджаристой корочкой был нарезан большими кусками. К корочке пристали капустные листья. Давно так вкусно ребята не обедали.

Хозяйка бегала от стола к печке и все подливала: кому щей, кому молока. Сашка съел две глубоких тарелки и выпил три пол-литровых кружки молока. Живот у него раздулся как шар, а глаза стали слипаться. И все же, когда хозяйка отлучилась на минутку, Ладонщиков не удержался и стащил со стола про запас два куска хлеба и ломоть сала.

— Небось в бане невесть сколько не были? — спросила хозяйка, глядя на них жалостливыми глазами.

Девочки пошли помогать хозяйке топить баню, а мальчишки развалились на лужайке перед домом. Над ними шумели березы, с криком носились стремительные ласточки. Над цветами порхали бабочки. Сашка лег на спину, выставив круглый живот, и сразу засопел. Витька с Колей смотрели на небо и разговаривали.

— Не мог он далеко уйти, — говорил Коля. — Разве что заблудился?

— Теперь не заблудишься… Фронт отовсюду слышен.

— Один Гошка не решится перейти на ту сторону.

— Где же он может быть?

— Хозяйка говорила, тут в десяти километрах большое село… Немцы и полицаи сгоняют туда молодых людей со всей округи. На какие-то земляные работы собираются отправлять. Наверное, окопы рыть. Или что-то строить. Не попался ли и Гошка к ним?

— Ну его к черту, — сказал Витька и прикрыл глаза ресницами.

Коля сел и, морщась от боли, стал натягивать свои обветшалые резиновые тапочки. Ноги у него стерлись и распухли. На них было страшно смотреть. Но Коля не жаловался. Он шел наравне со всеми, и лишь иногда, когда никто не видел, лицо его искажалось от боли. Ноги Коли Бэса не были приспособлены к таким большим переходам. Плоскостопие давало себя знать.

— Куда это ты собрался? — спросил Витька, удивленно глядя на него.

Коля осторожно завязал шнурки и встал. Из резинового тапка наружу торчал большой палец. Скулы у Бэса почернели, и без того длинный нос еще больше вытянулся. Из порванных штанов выглядывали костлявые коленки. Все на нем обносилось и обтрепалось, только очки в блестящей оправе сияли на солнце, как новые. Коля не успел ответить, потому что с березы к его ногам упал усатый жук. Коля поднял его, положил на ладонь. Жук задвигал длинными усами и медленно пополз.

— Усач-дровосек, — сказал Коля. — Ксилофаг, или пожиратель древесины. Он может забраться внутрь телеграфного столба, и его за усы оттуда не вытащишь.

Коля осторожно положил жука на землю и посмотрел на Витьку, который тоже встал.

— Я пойду в эту деревню, — сказал Бэс. — Может быть, Гошка там.

— Допустим, он там, ну и что?

— Что-нибудь придумаю, — сказал Коля.

— Заберут тебя, дурачину, и отправят на эти работы. Раз окопы надо рыть, значит, наши их остановили…

— Надо Гошку найти, — сказал Коля. — Не можем мы идти дальше без него. Как же так? Шли-шли вместе, а потом…

— А потом он сбежал, как последний трус, — перебил Витька. — И даже не поинтересовался, живы мы или нет.

— Это он. А мы так не можем.

— Гошка бы нас не стал разыскивать…

— Я пойду, — сказал Коля. — Эта дорога как раз выведет в село. Я спрашивал у хозяйки.

— Помоемся в бане, а потом…

— Дай мне браунинг! — попросил Коля. Витька достал револьвер и протянул Бэсу, — Как из него стрелять? — спросил тот, — Спрячь в карман и не вытаскивай.

— А вдруг понадобится?

— Не понадобится, — сказал Витька. — Ты никуда не пойдешь.

— Я буду чувствовать себя последним подлецом, если не сделаю все, что от меня зависит, чтобы выручить Гошку.

— Ты прав, — сказал Витька. — Нужно идти. Только пойду я. На твоих костылях и за день не доковыляешь до села.

— Возьми меня с собой.

— К вечеру я должен обернуться, — сказал Витька. — Если что-нибудь случится, ждите меня три дня. Не вернусь — идите дальше одни.

— Я тебя очень прошу: возьми меня!

— Ты мне будешь мешать, — жестко сказал Витька. — И потом, ты слишком заметная личность.

Витька опустился на колени рядом с Ладонщиковым и тихонько вытащил у него из кармана краюху хлеба. Сашка даже не проснулся.

— Вот удивится, — усмехнулся Витька. Засунув хлеб за пазуху, он пошел по тропинке к лесу. Коля Бэс смотрел вслед.

— Подожди! — окликнул он.

Витька остановился. Недовольно хмурясь, подождал, пока к нему прихромал Коля.

— Я ведь сказал…

— Я не об этом, — перебил Бэс. — Ради бога, береги себя. Парень ты отчаянный… Не ввязывайся ни в какие истории. Помни, что мы с тобой в ответе за них… — Он кивнул головой в сторону бани. — Без тебя нам не выбраться из этого ада… Сам видишь, какая у меня ерунда с ногами.

— Все будет хорошо, — сказал Витька.

— Мы будем тебя ждать, — сказал Бэс…

…На этот склад боеприпасов Витька наткнулся случайно: увидел, как грузовик, нагруженный длинными снарядными ящиками, свернул с большака в перелесок, за ним второй, третий… Прячась за стволами деревьев, Витька проследил, как грузовик остановился на опушке, как к нему подошли солдаты и, откинув борта, стали осторожно разгружать машину… Витька вспомнил про Володю, который одной гранатой подорвал такой склад…

Не нужно было так близко подходить к машине. Несколько раз часовой оборачивался и смотрел в его сторону. И когда под ногой треснул сучок, немец тигром бросился на него; Витька не успел даже оторваться от дерева, за которым прятался. Наверное, часовой уже давно заподозрил неладное и наблюдал за ним.

В комендатуре Витьку первым делом обыскали. И он возблагодарил бога за то, что отдал Коле браунинг…

— Ты откуда, малец? — толкнул в бок задумавшегося Витьку мужчина в коротеньком пиджаке, из рукавов которого торчали большие волосатые руки. Это на него плюхнулся Грохотов после могучего пинка в зад.

— А вам-то что? — буркнул Витька. Ему не хотелось разговаривать. Крепко обработал его Семенов! Ломило все тело, ныла дырка на месте выбитого зуба.

— Не серчай… Все мы тут сердитые. За что попал-то? Витька искоса взглянул на человека. Ему лет сорок пять. Лицо заросло щетиной. Глаза маленькие и глубоко запрятавшиеся, но не злые. Когда Витька внимательно к нему пригляделся, то увидел, что этому человеку тоже крепко досталось: губа рассечена, все лицо в синяках, над мохнатой бровью — глубокая кровоточащая ссадина.

— И вас тоже? — смягчился он.

— Это еще цветочки… — невесело усмехнулся сосед. — Чем ты-то им насолил? Вроде бы не здешний? Местных ребят я знаю…

— Одного знакомого ищу, — нехотя стал рассказывать Витька. — Отстал от нашей компании… Куда ему деться? Где-то тут болтается, поблизости…

— Немцы всех, кто лопату держать может, на станцию сгоняют… Может, там найдешь.

— А схватили меня у склада боеприпасов. В лесу, неподалеку от деревни…

— А что ты там делал? — поинтересовался сосед.

— Если бы у меня была граната… — вырвалось у Витьки.

— Отпустят, — сказал человек. — Или окопы отправят рыть.

— Я сбегу.

— Вот что, малец, — зашептал человек. — Меня с минуты на минуту вызовут отсюда и вздернут на березе. Одна сволочь выдала меня… Из лесу я, партизан. Слыхал про Котовского? Я из его отряда… Остался здесь по заданию райкома партии. Вижу, тебе можно довериться. И потом, у меня другого выхода нет… Так вот, ежели выкарабкаешься отсюда живым — не думаю, чтобы они тебя порешили, — пойдешь к Филимонову, это на самом краю села. Напротив его дома клен осколком пополам расщеплен. Спросишь дядю Кондрата и передашь ему вот что… Тихон Кириллов — предатель! Это он, подлюга, выдал меня немцам. Запомни: Тихон Кириллов! Спросит, кто послал, скажи: Седой. Сидели, мол, с ним в подвале комендатуры.

— Ладно, — сказал Витька. — Передам. А может быть, вас не повесят?

Мужчина невесело усмехнулся.

— Выйдешь на волю, погляди на березу… Что напротив комендатуры. Там, на суку, и увидишь меня. Только не страшно мне, малец, помирать. Знаешь, сколько я этой нечисти спровадил на тот свет? Сотни две, не меньше.

— Мне бы гранату, — сказал Витька. — Хотя бы одну! Седой с интересом посмотрел на него и спросил напрямик:

— Если я поручу тебе одно очень опасное дело, не струсишь?

Витька потрогал вспучившуюся скулу — ее даже видно было левым глазом — и сказал:

— Говорите.

— Сцапают — не рассчитывай на легкую смерть: сначала эсэсовцы пытать будут, а на это они большие мастера. Не каждый мужчина выдержит…

— Я ненавижу фашистов, — сказал Витька.

— Этого мало: нужно еще уметь мстить им.

— Я готов, — сказал Витька.

— Они не пощадят никого: ни взрослого, ни ребенка…

— Не надо меня пугать, — сказал Витька. — Не хотите — не говорите.

— А ты, паренек, с характером! Как звать тебя? Витька сказал и, немного помолчав, спросил:

— Что же это за поручение?

Седой оглянулся на соседа. Тот спал на земляном полу, натянув на голову рваный ватник. Приблизив разбитые губы к Витькиному уху, Седой зашептал:

— В пяти километрах от станции, не доходя путевой будки, где начинается сосновый бор…

Седой умолк и внимательно посмотрел на глубоко задумавшегося Витьку. На лбу мальчишки собрались тоненькие морщины, он покусывал вспухшие, растрескавшиеся губы. На партизана не смотрел. Витька задумчиво смотрел на отдушину, из которой падал солнечный свет. В голубоватом столбе золотыми искорками роилась пыль.

— Я попробую, — наконец сказал он.

— Ты можешь все им рассказать… — не спуская с него испытующего взгляда, сказал Седой. — Тебя сразу отпустят и… может, наградят…

Витька резко повернулся к нему. Глаза его зло блеснули.

— Зачем тогда вы мне все это рассказывали? — громко вырвалось у него. — Зачем?

Седой оглянулся по сторонам и положил Витьке руку на плечо.

— Время такое, Виктор… — сказал он. — Тихону ведь мы тоже доверяли, а он оказался предателем… И теперь за это доверие я расплачиваюсь головой. Да и не один я…

— Если никому не верить, то как же жить-то?

— Надо верить, Витька, — сказал Седой. — Если не будем верить людям, мы никогда не победим! Но не надо забывать и о том, что люди бывают разные. На тысячи честных людей найдется и один предатель… Кто бы мог подумать, что тот же Семенов и длинный Василь станут лютыми врагами Родины? Раньше ничем не отличались от других, а теперь посмотри на них; будто и не жили никогда при Советской власти…

— Как вы думаете, меня возьмут в партизаны? — спросил Витька.

— Возьмут, — убежденно ответил Седой.

— А в армию?

— Будь бы я командир, честное слово, взял бы тебя в разведчики, — сказал Седой. — Я люблю людей с характером.

— Я все сделаю, что вы сказали, — пообещал Витька. — Я взорву…

— Молчи! — шепнул Седой и, весь напрягшись, уставился на дверь, за которой послышались голоса, шум. Загремел засов, распахнулась дверь. На пороге появилась долговязая фигура Василя.

— Вот и конец Федьке Седому, — сказал мужчина, до боли сжимая Витькино колено. — Эх, прихватить бы с собой на тот свет еще этого гада… Это ведь он меня разукрасил!

Василь долго со свету моргал глазами, вглядываясь в лица людей. Автомат в его длинных ручищах казался игрушкой. На нескладном туловище вертелась маленькая головка в синей пилотке с белой окантовкой. Рот у Василя был большой, как у лягушки. Витька с ненавистью смотрел на него. До сих пор ныл копчик от удара костлявым коленом.

— Вытряхивайся! — сказал Василь, наконец разглядев Седого.

— Ты, что ли, будешь вешать? — спросил Седой.

— А чего… и я могу! — ухмыльнулся Василь. Рот его растянулся до ушей. — У меня, дядя Федя, без осечки. Будет чисто сработано!

— Прощай, Витька! Если ты все сделаешь, как надо, это будет мой прощальный подарок фашистам… — шепнул Седой и, встав с земли, пошел к выходу.

— До свиданья, — ответил Витька и тут же понял, как это слово сейчас неуместно.

Утром их выгнали из подвала, пересчитали и погрузили на машины. В каждый грузовик забрался один автоматчик. Второй уселся в кабину. В подвале было темно, и Витька толком не рассмотрел своих соседей, зато здесь, на свету, он внимательно разглядывал их. Это были в основном молодые люди лет семнадцати — двадцати. Парни и девушки.

Немного в стороне остановились две пятнистые машины. В них тоже набиты люди. Шоферы в пилотках, с засученными рукавами ядовито-зеленых мундиров вышли на обочину и закурили.

Витька напряженно вглядывался в лица стоящих в машинах. Кажется, Гошки и здесь нет. Может, в лесу, как заяц, прячется? Витьку вдруг зло разобрало: мало того, что из-за этого труса зуба лишился, так теперь еще везут куда-то. К черту на рога! Может, оттуда теперь скоро и не вырвешься… А ребята будут ждать на хуторе. Они долго будут ждать. Коля не такой человек, чтобы уйти без него, Витьки. Чего доброго, сам отправится на розыски и, конечно, влипнет, как кур в ощип… Что, интересно, сейчас Алла делает? Наверное, лежит на лужайке и загорает. Или в лесном озере купается. Они проходили мимо него, это совсем близко от хутора. Знали бы они, что сейчас происходит с ним, Витькой…

Когда они забирались на машины, Витька посмотрел на березу: Седой покачивался на суку. Связанные за спиной веревкой руки до половины торчали из рукавов. Пиджак был слишком мал для него. Когда Седой выходил из подвала, на ногах у него были сапоги. Сейчас их не было.

На крыльцо вышел помощник коменданта Семенов. Лицо в багровых пятнах, на пузе — парабеллум. Он взглянул на машины, почесал большим пальцем затылок и зевнул. И тут на крыльце показался гестаповец в высокой серой фуражке. Семенов вытянулся и приложил к голове ладонь. Глаза его преданно смотрели в лицо офицера.

Немец что-то отрывисто произнес, и шоферы включили моторы.

Три грузовика, битком набитые людьми, двинулись в путь по ухабистой проселочной дороге.

Витька стоял у борта, зажатый с двух сторон рослыми парнями. Один из них, кудрявый, с простоватым лицом, знаками попросил у немца закурить. Тот протянул пачку сигарет. Еще несколько парней потянулись к сигаретам, но немец отобрал пачку. Чиркнув зажигалкой, он дал кудрявому прикурить, потом прикурил сам.

Машину подбрасывало, ветви хлестали по лицу. Немец то и дело наклонял голову, прячась от веток.

— Я только встала, — рассказывала девушка в ситцевом платье, разодранном на плече, — как они ввалились… Один наш, деревенский. Полицаем у них. «Бери вещички, — говорит, — Маня, и в машину». И по секрету на ухо: дескать, где-то неподалеку немцы затеяли какое-то строительство, так вот срочно требуется даровая рабочая сила…

— Нас в поле взяли, — сказал парень, что стоял рядом. — С братом. Даже домой не разрешили зайти. Брат половчее, утек, пока они других ловили, а я прошляпил.

— Беги, — кивнул кудрявый на лес.

— Боязно… Из автомата дырок на спине наделает. Немец курил и смотрел на них голубыми чистыми глазами. Даже не верилось, что он может вскинуть автомат и стрелять в людей.

— А меня сцапали… неудобно говорить, — сказал кудрявый. — В том самом месте, куда царь пешком ходит. И разговаривать не стали, — за шиворот — и в машину.

— Что мы там, братцы, на этом самом заводе, делать будем?

— Чего заставят, то и будем, — сказал кудрявый. — Землю копать. Завод-то подземный. А заартачишься — пулю в лоб. У них разговор короткий. У нас в деревне троих шпокнули. Отказались вешать председателя колхоза.

— Хана нам, хлопцы, крышка, — заявил парень лет двадцати. — Как построим завод, так и в расход всех нас. Завод-то будет секретный, а они не любят свидетелей…

— Так уж и крышка… — возразил кто-то. — Рабочая сила всегда нужна. Перебросят на другое строительство…

Витька слушал разговор и молчал. А что, если и на самом деле перемахнуть через борт — и в лес?

Но тут, как назло, пошла хорошая дорога, и машины прибавили ходу На такой скорости выпрыгнешь — шею свернешь. Ветка хлестнула немца по лицу, он выругался и стал тереть глаза. Была не была! Витька уже приподнялся, готовясь к прыжку, но тут послышался паровозный гудок. Лес отступил, остался позади, а по обеим сторонам дороги показались первые постройки.

Машины прибыли на станцию. Судя по всему, отсюда их повезут на секретное строительство.

Витька бродил в толпе и разыскивал Гошку. На маленькой станции скопилось несколько тысяч человек. Эшелон еще не подали, и все толпились на пустыре возле водонапорной башни. То и дело прибывали машины с новыми партиями людей. Пустырь был оцеплен охранниками. Витька обратил внимание, что охранники отличаются от других солдат. У них к вещевым мешкам приторочены рогатые каски, а на груди металлические бляхи с цепочками. Охранники бесцеремонно толкали прикладами любого, кто выходил за границы пустыря. К башне можно было подходить, и даже разрешалось напиться воды. Ведра не было, и люди подставляли под струю, бьющую из трубы, пригоршни и рты.

Витька кое-как напился — остальные ждали своей очереди и не давали долго задерживаться у крана — и отошел в сторону. Пустырь гудел, как улей. Кое-кто, расположившись на траве, закусывал. Витька проглотил слюну. После вчерашнего роскошного обеда на хуторе у него ничего во рту не было. Похищенный у Ладонщикова кусок хлеба не пошел впрок: во время обыска его растоптали своими сапожищами полицаи.

Он отвернулся, чтобы не видеть, как два парня с аппетитом уписывают хлеб с салом. На траве лежала круглая буханка и розоватое, круто посоленное сало в холщовой тряпочке. Эти успели захватить жратву, не то что другие… Другие с завистью поглядывали на жующих парней. Парни не хотели ни с кем делиться и, двигая крепкими челюстями, задумчиво смотрели поверх голов на ясное небо. На небо они смотрели потому, что неудобно было встречаться глазами с товарищами по несчастью.

Послышался гул самолетов. Витька привык, что над головой летают лишь немецкие бомбардировщики и истребители, и даже головы не поднял. И тут кто-то сказал:

— Братцы, наши!

Над станцией не очень высоко летели тяжелые четырехмоторные бомбардировщики. На тупо обрубленных крыльях знакомые родные звезды. Витька насчитал двенадцать самолетов. Немного выше летели ястребки. Немцы забеспокоились, стали смотреть вверх.

«Одну бомбочку! — умолял Витька. — Всего только одну!» Если бы на станцию упала хотя бы одна бомба, можно было бы убежать. Но бомбардировщики, сотрясая воздух, тяжело прошли над станцией.

Подошел длинный товарный состав. Охранники загалдели и стали подталкивать людей к вагонам. Витька ухитрился в первый эшелон не попасть. Охранники с лязгом задвигали двери и закрывали на засовы. Для них это было делом привычным. За каких-то семь минут несколько десятков вагонов были набиты до отказа. В тамбуры забрались охранники. В каждый тамбур по двое. Два автоматчика вскарабкались на крышу вагона. Тут же вытащили из вещмешков провиант и стали закусывать, равнодушно поглядывая на толпящийся у водонапорной башни народ. На пустыре осталось человек триста. Все, с кем Витька ехал в машине, оказались в вагонах.

Паровоз свистнул, побуксовал на месте и тронул длинный состав. Из маленьких зарешеченных окон выглядывали парни и девушки. Все быстрее и быстрее бежали вагоны, постукивали колеса. Мелькнул последний вагон, и состав скрылся в лесу.

Прибыла еще одна машина. Из нее, как горох, посыпались люди. Витька, он сидел на лужайке, вскочил на ноги: среди прибывших был Гошка! С тех пор, как они расстались, Буянов еще больше осунулся и побледнел. Он еще не видел Грохотова. С тощим рюкзаком за плечами, в треснутой на спине куртке, Гошка поковылял к водонапорной башне. Приник губами к трубе и долго, как лошадь, пил. Пацану, который стоял сзади, надоело ждать, и он ткнул Гошку кулаком в спину. Буянов сгорбился и отошел. Пацан был на голову ниже Гошки, но тому даже и в голову не пришло огрызнуться или дать ему по шее.

Витька подбежал к нему. Гошка обернулся и вздрогнул, увидев приятеля. В глазах его что-то мелькнуло и исчезло. Без всякого выражения он смотрел на Витьку. И непонятно было: рад он встрече или наоборот.

— Я тебя разыскиваю.

Гошка оглянулся на охранника, сидевшего на сосновых бревнах у дороги, и кивнул, — дескать, отойдем подальше. Они подошли к перрону и присели у изгороди. Поблизости никого не было. Ближайший охранник стоял у станционного здания и щелкал семечки. Делал он это неумело. Шелуха летела во все стороны, охранник плевался и кашлял, но расстаться с семечками уже не мог.

— Я был почти у самого фронта, — стал рассказывать Гошка. — Там такая идет пальба — нос не высунешь из укрытия… Всю ночь проторчал в болоте, чуть не увяз, а утром вышел на дорогу — меня и загребли. Ты не знаешь, куда нас?

— Знаю, — сказал Витька. — Подземный завод строить. — Завод?

— Снаряды и бомбы на этом заводе будут делать. И бить по нашим. Будем помогать немцам завоевывать нашу страну.

— Я думал, расстреляют, — с облегчением сказал Гошка. С его плеч будто гора свалилась.

— Почему же ты не спросишь, где остальные?

— Здесь, наверное, где-нибудь.

Витька понял, что Гошке наплевать на всех, ему совсем не интересно, что с ребятами и где они. Наверное, он и не вспомнил о них ни разу.

— Тише! — зашептал Гошка. — На нас смотрят.

— Ну и черт с ним, — сказал Витька. — Пусть смотрит.

— Ты не знаешь их, не понравился — хлоп из автомата — и привет!

— Знаю, — сказал Витька.

Он помолчал. Немец плевался семечками и не смотрел на них. Вдалеке загудел паровоз. Еще один порожняк прибывает. Надо немедленно действовать! На этот раз погрузят всех, а из вагона, как из мышеловки, не вырвешься. Задвинут за тобой дверь, и все. Откроют где-нибудь на тихом лесном полустанке. И погонят рыть котлованы под завод. А когда завод построят, расстреляют и в один из котлованов сбросят…

— Ребята нас ждут на хуторе, — сказал Витька. У него уже созрел план побега. — Сейчас подойдет состав и всех начнут загонять в вагоны… Видишь за путями кучу угля? На нее опрокинута порожняя вагонетка. Если потихоньку подгрести уголь, можно забраться под вагонетку. Ни один фриц не догадается нос туда сунуть. Как состав остановится — сразу под вагон — и к вагонетке. Тут начнется такая давка, никому до нас дела не будет.

— А если увидят?

— Если бы да кабы… Не увидят!

— А мы там вдвоем поместимся?

— Там впятером можно отсидеться.

— А потом как?

— Что потом? — стал злиться Витька.

— Как вылезем оттуда? Немцы ведь кругом!

— Вот дурья голова! Скоро вечер, стемнеет. Уйдет эшелон, и немцы снимут охрану. Мы выберемся — и в лес! Дорогу на хутор я знаю.

Гошка напряженно раздумывал. Витькин план ему понравился, но он не хотел и капли риска.

— Для чего здесь эта вагонетка? — спросил он.

— Сам бог дам ее послал!

— На этой вагонетке уголь к паровозу возят, — сказал Гошка. — Где гарантия, что не поднимут вагонетку, пока мы там будем сидеть?

— Гарантию часовой завод дает…

— Найдут под вагонеткой — сразу капут, — сказал Гошка.

Паровоз свистнул совсем близко. Над деревьями клубился белый дым. На всех парах мчался к станции порожняк. За новой порцией людей.

На перрон вышел дежурный в красной фуражке. Он равнодушно взглянул в ту сторону, откуда должен появиться состав, и зевнул. В руках у дежурного флажки. Все так же, как и до войны.

— Двум смертям не бывать, а одной не миновать, — сказал Витька, поднимаясь. — Говорю, все будет как по нотам.

Гошка все еще колебался; чтобы оттянуть решающий момент, он сказал:

— Я капитана Никонова в лесу встретил… Ну, помнишь, который нас в теплушку взял? Он про вас спрашивал…

— Никонов? Как же, помню, — пробормотал Витька, озираясь. — Только бы охранники на ту сторону не перебрались…

— А что? Они могут и под вагонетку…

Гошка не договорил: за их спинами раздалась короткая очередь.

Буянов сунулся лицом в траву и замер. Ему показалось, что выстрелили в них. Когда Гошка открыл глаза, состав прибывал на станцию. Немец, который сидел на бревнах, опустил автомат и достал из кармана сигареты, а за водонапорной башней, у казарменной изгороди, корчился на земле парень в белой рубахе. Он хотел перелезть через изгородь и огородами уйти к лесу.

Витька положил Гошке руку на плечо.

— Как остановится, сразу под вагон, — сказал он. Гошка сбросил руку с плеча. Лицо у него было бледное, в глазах — дикий ужас. Он дрожал, будто в ознобе.

— Ты видел? — прошептал он. — Убили…

Обдав жаром, прошумел мимо паровоз. Вагоны замедляли бег. Шипели тормоза. Охранники поднимали с пустыря людей. Немец перестал плеваться семечками и вышел на перрон.

— Ну, приготовились, — сказал Витька.

— Ни за что! — визгливо крикнул Гошка. — Ни за какие деньги!

— Замолчи, дурак, — Витька схватил его за ворот и встряхнул. — Это единственный шанс спастись… Да возьми себя в руки, тряпка!

— Что тебе от меня надо? — не помня себя, вопил Гошка. — Отпусти!

Состав остановился. К вагонам приближались люди.

— Иди за мной! — почти умолял Витька. — Все будет в порядке, Гош, вот увидишь. Сейчас они полезут в вагон, а мы…

Гошка изловчился и впился зубами в Витькину руку. Тот вскрикнул и отпустил его. Буянов метнулся в сторону, смешался с толпой и одним из первых стал карабкаться в вонючую теплушку.

— Эх, Гошка, Гошка, — только и сказал Витька. В сердцах сплюнул и, натыкаясь на чужие ноги, нырнул под вагон.

Угольная куча была рядом. Немцев не видно. Они стоят дальше за путями и следят, чтобы никто не ушел через рельсы в лес. Витька на брюхе подполз к вагонетке и стал руками разгребать уголь. Постепенно под краем железной вагонетки образовалась пустота. На той стороне слышалась отрывистая немецкая команда, топот сотен ног, вздрагивали и скрипели вагоны.

Витька лихорадочно отбрасывал куски антрацита и не подозревал, что за ним из-под вагона внимательно наблюдают два зеленоватых глаза.

Когда отверстие стало достаточно широким, Витька протиснулся под вагонетку и замер. Здесь, оказавшись наконец наедине с самим собой, он подумал, что сегодняшний день — самый длинный день в его жизни.

Шум стал приглушенным, далеким. Сбоку проникал дневной свет. Витька хотел было придвинуть локтями уголь, чтобы отверстие стало меньше, но оно вдруг само закрылось — и в следующее мгновение он услышал учащенное дыхание, чья-то голова уперлась ему в живот, а руки стали толкать, прося подвинуться. Витька прижался к нагретому солнцем железному боку вагонетки. В первое мгновение он подумал, что его выследил немец, но тот бы не полез под вагонетку, а перевернул ее, и дело с концом. Значит, Гошка!

— Это ты? — шепотом спросил Витька.

— Я, — так же шепотом ответил ему девчоночий голос.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ВЕРОЧКА КОРОЛЕВА

Когда стемнело, Витька и девчонка благополучно выбрались из-под вагонетки. Крупные яркие звезды сияли над головой. На станции непривычно тихо. Слышно, как из трубы течет вода. Нет ни одного поезда. На перроне тоже никого не видно. Из станционного помещения пробивалась узкая полоска света. В поселке протяжно замычала корова, потом громко, взахлеб залаяла собака.

Витька взглянул на девчонку и невольно улыбнулся: она была чернее ночи. Угольная пыль пощадила только глаза. Они были широко раскрыты, и в них отражались звезды. Наверное, и Витька выглядел не лучше.

— С кем я сидела под этой штукой? С негром? — сказала девчонка.

Витьке показалось, что он где-то слышал этот голос, но сейчас было не до воспоминаний. Нужно было побыстрее сматываться.

— Ну ладно, — сказал Витька, — Я пошел.

— Иди…

Определенно знакомый голос! Витька внимательно посмотрел на девчонку: худенькая, темные волосы, чумазое лицо, только глазищи блестят. Если он негр, то она негритянка.

— Ты откуда? — спросил Витька. — Местная?

— Это что, допрос?

— Очень надо! — ухмыльнулся Витька. — Бывайте, здоровы, живите богато. Как будто я держу.

Витька повернулся и зашагал в темноту. Девчонка осталась на месте. Немного погодя послышались ее торопливые шаги.

— Мне тоже в ту сторону, — сказала она. — В какую?

— Туда… — кивнула она на поселок. — Мне в другую сторону, — сказал Витька и свернул к лесу. Девчонка ему совсем ни к чему.

Не прошел он и десяти шагов, как она снова догнала его.

— Куда же ты пошел? — встревоженно зашептала девчонка. — Там немцы.

— Ладно врать-то.

— Я сама видала палатки и часового. И танки там. Много танков!

Витька заколебался: девчонка не врет. Не хватало еще раз напороться на немцев! Уж лучше иди по той самой дороге, по которой их сюда привезли.

— Посмотри, звездочка упала… — сказала девчонка, глядя в небо.

— Какая же это звездочка? Ракета.

— Ты меня за дурочку считаешь? — вдруг обозлилась она. — Не отличу я звезду от ракеты!

— Надоело мне тут с тобой разговаривать, — сказал Витька. — Считай звезды, а мне надо идти.

— Всем надо идти, — сказала девчонка.

— Вот что, хватит трепаться! Ты — налево, я — направо! Шагай к своей мамочке: то-то она обрадуется!

— Я тебе, идиотику, жизнь спасла, а ты хамишь. Витька подивился такому нахальству. Она ему жизнь спасла!

— Это как понять? — спросил он.

— Пошел бы в лес — и угодил к немцам в лапы.

— Кланяюсь тебе до самой земли и… прощай!

— Какой же ты после этого мужчина! — презрительно сказала девчонка. — Ночью одну бросаешь женщину на произвол судьбы!

— Женщину? — разинул рот Витька.

— Можно подумать, что ты воспитывался на помойке, — сказала она. — Ты когда-нибудь слышал о джентльменах?

— Вот дает, — озадаченно сказал Витька.

— Истинный джентльмен за женщину жизнь отдаст! Да что я говорю… Тебе все это недоступно. О таких, как ты, моя бабушка говорила: «Горбатого могила исправит».

— Давай, не стесняйся, — сказал Витька. — Так что еще твоя бабушка говорила?

— Я устала и есть хочу.

— Что прикажете подать, герцогиня, жареную индейку или поросенка в собственном соку?

— Я два дня не ела, — тихо сказала она. И Витьке стало стыдно.

— Я думал, ты здешняя, — сказал он. — Из этого поселка.

— Мой город заняли немцы, — сказала она. — У меня никого не осталось. Совсем никого.

— Как тебя звать?

— Верочка, — совсем по-детски, доверчиво ответила она. — Верочка Королева.

Витька прикусил губу, чтобы не рассмеяться.

— Меня можешь звать Витькой, — сказал он.

— Не бросай меня, пожалуйста, Витя, — попросила Верочка. — Хотя бы до утра!

— Я, конечно, не джентльмен…

— И не обижайся, ладно?

— Пошли, — сказал Витька. — У меня тут есть одно дело…

Когда они миновали станцию и зашагали по тропинке вдоль железнодорожного полотна, Витька остановился возле колодца, неподалеку от которого виднелась деревянная баня. Над ней склонилась высокая рябина. Вечер был теплый, ясный и кружевные листья рябины мерцали. Дверь бани была приотворена. Витька по травянистой тропинке подошел к бане и заглянул вовнутрь. Лунный свет падал на желтый полок, деревянные шайки. На каменке лежал сухой березовый веник.

— Иди сюда! — позвал он девчонку.

Верочка подошла и тоже заглянула в дверь.

— В таких избушках нечистая сила водится, — сказала она, — а ведьмы вылетают отсюда на помеле через трубу.

— Сейчас война и все ведьмы и домовые эвакуировались в глубокий тыл, — сказал Витька. — Располагайся в этом дворце и жди меня. Я скоро вернусь.

— Куда ты?

— Военная тайна, — сказал Витька.

— Мы вместе от фашистов прятались под одной вагонеткой… Какие у тебя могут быть от меня тайны?

Витька поморщился: все начинается сначала! Но и объяснять девчонке, куда и зачем он идет, не считал нужным.

— Кто тут старший? — сурово сказал он. — Я тебе приказываю меня здесь ждать. Значит, жди. Не вернусь до рассвета, топай снова в поселок. На окраине стоит дом. Напротив расщепленное дерево. Ствол торчит в земле, а вершина валяется на обочине. Спросишь дядю Кондрата…

Витька подробно объяснил Верочке, что нужно передать дяде Кондрату. Заставил ее дважды повторить имя и фамилию предателя. Потом рассказал, как пройти на хутор к ребятам, и велел передать им, чтобы они Витьку Грохотова больше не ждали, а сами пробирались через фронт к нашим. И еще велел сказать, что он, Витька Грохотов, просил их взять с собой Верочку Королеву. Девочка выслушала все это с глубоким вниманием. Она догадалась, что Витька идет на опасное дело и может не вернуться. Обеими руками схватила его за руку и, глядя в глаза, робко попросила:

— Можно, я с тобой?

— Нет, — отрезал Витька, и Верочка больше не стала спорить. Нагнувшись, шагнула в баню и отшатнулась: в полуоткрытую дверь шарахнула какая-то большая птица, мазнув мягким крылом Витьку по лицу.

— Я говорила, здесь черти водятся, — прошептала Верочка. — Я лучше у колодца посижу, ладно?

— Сиди, где хочешь, — ответил Витька. — Только не уходи далеко от бани.

Верочка присела на скамейку, на которую ставят ведра, и притихла. Тоненькая фигурка ее как-то вся поникла, плечи опустились. У Витьки шевельнулась жалость к девчонке, но он тут же отогнал это расслабляющее его волю чувство и решительно зашагал вдоль полотна дальше. За переездом оглянулся — никого не видно. Успокоившись, торопливо отправился дальше.

…Вот и сосновый бор. Сразу за полотном смутно вырисовывается путевая будка. Нужно еще пройти вперед двести метров и прямо по курсу будет толстая раздвоенная сосна. А в хвое, под сосной тайник… Подрывная машинка оказалась на месте. Тут же смотанные тонкие провода в черной изоляции и связанные вместе толовые шашки и взрыватели. Взрывчатку нужно отнести на насыпь и, выкопав ямку, положить под рельс, подключить к двум контактам зачищенные концы проводов и снова вернуться к сосне… Когда паровоз покажется в просветах двух сосен, сосчитать до пятидесяти и резко повернуть рукоятку подрывной машинки. А когда вагоны с фашистами и военным грузом закувыркаются под откос, что есть духу бежать прочь через лес к поселку…

Седой сказал, что взрывать нужно только тот состав, который идет с запада на восток. В этих эшелонах едут на фронт немецкие солдаты, везут танки, пушки, боеприпасы.

Все это Витька усвоил намертво и, сделав все, как сказал Седой, теперь лежал под сосной и прислушивался к ночи. Тихо кругом. Шумит над головой огромная сосна, чуть слышно струятся сверху сухие иголки. Иногда вскрикнет в лесу ночная птица — и снова тишина. В высокой траве, что вскарабкалась на откос, звенят цикады. Совсем, как в мирное время.

Витька вспомнил Аллу… Как жаль, что он не попрощался с ней там, на хуторе… Кто знает, может больше и не доведется увидеться…

Умирать Витьке не хотелось, но и страха он не испытывал. Седой сказал, что повернуть рукоятку машинки не сложно, но вот спастись после взрыва эшелона далеко не каждому дано… Во-первых, взрывающий не знает, что в вагонах. Если взрывчатка или снаряды, то может запросто взрывной волной убить. Во-вторых, оставшиеся в живых немцы, охрана сразу же начинают прочесывать окрестности. В-третьих, гестаповцы с овчарками, а они иногда появляются на месте диверсии через двадцать — тридцать минут, начинают рыскать по лесу по всем правилам охотничьего искусства…

Надоело Витьке сидеть под сосной и прислушиваться. Можно забраться на дерево и оглядеться: снопы искр из паровозной трубы издалека видны. Но не успел он добраться и до первого сука, как послышался далекий паровозный гудок. Витька спрыгнул на землю и завертел головой: на слух он не мог определить, с какой стороны приближается поезд. Недолго думая, помчался на железнодорожную насыпь…

Поезд шел с востока на запад. Этот надо пропустить. Он в другую сторону от фронта. В Германию. Туда немцы везут награбленное у нас добро. Витька видел, как пропыхтел мимо длинный, тяжелый, нагруженный состав. Награбили, сволочи! Везут к себе домой. Вагоны были разнокалиберные, на открытых платформах громоздились гигантские вязанки толстых отесанных бревен. Все тащат к себе, мародеры…

Из паровозной трубы веселым роем вылетали красные искры. Одни сразу гасли, другие долго красными мотыльками порхали на фоне звездного неба. Когда мимо прогрохотал паровоз, яркий квадрат желтого света из топки опалил блестящие рельсы, заляпанный мазутом песок, черные шпалы.

Ушел состав. Еще долго постанывали, потрескивали рельсы, шуршал песок, скатываясь с откоса. Наконец все замолкло.

Витька забрался на сосну и, примостившись в развилке двух стволов, стал смотреть на запад. Далеко-далеко на станции мигнул и погас огонек. Стрелку перевели или семафор зажигают?

Что-то мелькнуло в кустах у самого полотна. Не поймешь: человек или зверь?

Витька с минуту вглядывался в тьму, но больше ничего подозрительного не заметил.

«Наверное, померещилось…»

На станции мигнул один огонек, другой. Зажегся зеленый глаз семафора. Зажегся и тут же погас. Немцы соблюдали светомаскировку, хотя с утра больше ни одного нашего бомбардировщика не пролетало.

Опять послышался далекий паровозный гудок. Над неровной зубчатой кромкой леса замельтешили искры.

Витька стал поспешно спускаться.

Судя по всему, эшелон пройдет мимо станции без остановки.

Уже лежа под сосной и слыша, как, набирая силу, начинает все сильнее бухать сердце, Витька снова увидел смутную тень совсем близко. Ему даже показалось, что он услышал, как треснул сучок под чьей-то ногой…

Но обо всем этом он тут же забыл, услышав приближающийся тяжелый шум состава. Казалось, паровоз выбивается из сил, волоча за собой непосильную тяжесть. Все ближе сердитое шипенье, свист, всхрапывание…

Вот локомотив показался в просвете двух сосен. И снова под колесами паровоза засияли рельсы, завздыхали со скрипом, вдавливаясь в песок, шпалы.

Сосчитав до пятидесяти, Витька закусил нижнюю губу и что было силы крутнул ручку…

И ничего не произошло. Мирно постукивали на стыках вагоны. На платформах под чехлами горбатились тяжелые орудия, рядом с вагонами по травянистой насыпи бежали желтые квадраты. Солдаты в теплушках ехали со светом.

Еще и еще вертел Витька жужжащую рукоятку, и злые слезы закипали на его глазах. Что же случилось? Он в точности сделал все, что говорил Седой. Витька был уверен, что ничего не упустил и не перепутал. Но факт оставался фактом: дьявольская машинка не сработала.

Ушел эшелон. Повез на фронт боеприпасы, орудия, танки, солдат. Сколько наших погибнет! В бессильной ярости Витька швырнул машинку на мох и… услышал:

— Ну чего ты нервничаешь? Разве так можно? Ошеломленный Витька с трудом повернул одеревеневшую шею и встретился глазами с Верочкой Королевой. Лунный свет, пробивающийся сквозь ветви, высветил ее почерневшее от угольной пыли лицо и блестящие глаза.

— Это ты? — проговорил Витька, придя в себя. — Какого лешего ты сюда приперлась?!

— Фу! Как мне не нравится, когда мужчины ругаются, — сказала Верочка. — Не приперлась, а пришла… Знаешь, как там, в бане, страшно? Опять эта большая птица прилетела… У нее глаза, как угольки, светятся. Я, конечно, не верю в нечистую силу, но кто ее знает… Эта птица…

— Хватит про птицу, — оборвал Витька. — Сейчас же поворачивай оглобли обратно…

Верочка нагнулась и подняла подрывную машинку. Повертела в руках, потрогала ручку.

— Не сработала, проклятая техника, — пробормотал Витька.

— Я видела такие, — задумалась Верочка. — Когда наши из города отступали, точно такой же штучкой взорвали бензохранилище. Огонь поднялся до самых облаков! И потом всю ночь горело. Светло было, как днем.

— Я не разбираюсь в этих штуках, — с отчаянием сказал Витька. — Седой сказал, что нужно крутануть ручку — и все в порядке.

— Седой?

— Я крутанул — и вот… ничего!

Верочка снова повертела в руках машинку, поднялась.

— Может быть, провод отсоединился, — сказала она. — У них тоже один раз вышла осечка…

— У кого у них?

— Ну, которые бензохранилище взрывали. От этой штучки тянется тонкий проводок… Я видела, как военные проверяли, не оторвался ли он… Мы с папой там были. Это ведь его объект… Я сейчас проверю.

Верочка, пригнувшись, зашагала к железнодорожному полотну. Иногда она нагибалась и дотрагивалась до поблескивающего на земле провода.

— Ты что, ночью видишь, как кошка? — спросил Витька.

— А ты разве не видишь? — повернулась она к нему. И он поразился тому, что в ее глазах зеленоватый кошачий блеск.

Скоро она скрылась за деревьями. Подождав немного, Витька пошел вслед за ней.

Пригнувшись у рельса, Верочка что-то делала. Витька присел рядом. Тонкие девчоночьи пальцы ловко прикручивали оголенный конец провода к клемме взрывателя. Из-под разворошенной земли тускло поблескивали несколько вместе связанных проводом желтых шашек.

— Плохо прикрепил, вот и отскочил, — сказала Верочка. — А второй держится… Ну, вот и все: я его на место прикрутила.

Верочка разровняла ладонями землю с гравием, и толовые шашки исчезли. Все это она делала ловко, будто всю жизнь только и занималась тем, что взрывала вражеские эшелоны.

— В темноте ни черта было не видно, — будто оправдываясь, сказал Витька. Ему было неловко, что девчонка оказалась гораздо сообразительнее его. Почему ему не пришло в голову, что проводок мог отсоединиться? Наверное, когда прикреплял, руки от страха дрожали…

Седой рассказал Витьке, что случилось у путей в сосновом бору. Дело было перед самым заходом солнца. Седой с напарником затаились у сосны и выжидали удобный момент, чтобы взобраться на насыпь и положить под рельс взрывчатку. И тут они увидели немецкий отряд, который пробирался по лесу к партизанскому лагерю. Вел этот отряд Тихон Кириллов, которого партизаны считали своим связным. Они видели, как Тихон бойко разговаривал с немецким офицером и показывал рукой на лес, как раз в ту сторону, где были партизаны. Седой приказал напарнику пулей лететь в лагерь и предупредить товарищей, а сам, спрятав взрывное устройство под сосной, пошел вслед за карателями. Напарник до лагеря не дошел: шальная пуля тяжело ранила его. Устроив засаду у оврага (до лагеря оставалось меньше километра), Седой открыл по ним огонь из автомата… Партизаны успели отойти, а его схватили.

Три часа просидели Витька и Верочка под толстой сосной, прежде чем послышался со стороны станции шум приближающегося состава. Витька с обезьяньей быстротой вскарабкался на сосну и увидел длинный эшелон, который тащили два паровоза. Два мохнатых огненных хвоста вырывались из труб и рассыпались в бледнеющем предрассветном небе. Уже над лесом полыхали зарницы. В ближней деревне прокричали петухи. Увидев на платформах танки, пушки, грузовики, Витька соскользнул вниз и поставил машинку на колено — так удобнее было крутить ручку.

— Жми отсюда! — сквозь стиснутые зубы сказал он. — Встретимся у бани. Иди лесом.

— Ты опять будешь нервничать, — спокойным голосом сказала Верочка. — И потом, я привыкла к взрывам, бомбежкам…

Но Витька уже не слушал ее: он пристально смотрел на полотно. Шум надвигающегося состава нарастал. Уже ощутимо сотрясалась земля, стонали рельсы. В просвет двух сосен вошел локомотив…

И снова Витька сосчитал до пятидесяти. Машинка зловеще поблескивала в руках. Неужели опять?..

— У тебя руки дрожат… — громко сказала Верочка (грохот проносящихся мимо вагонов заглушал ее слова). Перед тем как повернуть ручку, Витька успел подумать, что у нее действительно кошачьи глаза…

Взрыв получился не очень сильным, зато потом началось что-то невообразимое: вагоны и платформы, налезая друг на друга, со страшным треском полетели под откос… Яркая вспышка и — оглушительный взрыв. Их обдало жаром, сверху посыпались сучки, дождем ударила по ветвям земля…

Витька вскочил, схватил Верочку за руку и напролом бросился в лес. Подальше от этого адского грохота.

За их спинами полыхало зарево, тяжко, так, что земля вздрагивала, что-то взрывалось; над головой свистели осколки. Их бегущие тени то неестественно вытягивались в длину, то неожиданно укорачивались.

— Это было почище, чем взрыв бензохранилища… — задыхаясь, выговорила Верочка.

Бежали, пока могли бежать.

Витька почувствовал, что Верочкина рука стала тяжелой и горячей. За спиной раздавалось ее свистящее дыхание, а позади все еще грохотало. Огненные клубки взлетали выше деревьев и, раздавшись вширь и опоясавшись жирным дымом, растворялись на светлеющем небе.

Они упали на зеленый влажный от росы мох и долго не могли произнести ни одного слова. Лишь молча таращились друг на друга.

— Ты партизан, да? — отдышавшись, спросила Верочка.

— Я видел одного партизана, — ответил Витька. — Вчера вечером его повесили. На березе.

— А я думала…

— Он не успел взорвать путь — его немцы схватили — ну, и попросил меня, — сказал Витька.

— Все равно ты герой, — с жаром сказала Верочка. Витька посмотрел на нее долгим взглядом и проникновенно сказал:

— Давай договоримся сразу: ты никому об этом не будешь рассказывать, ладно? Я отомстил за Седого, за всех… И потом, не такая уж это была трудная работа — положить под рельс взрывчатку и повернуть рукоятку этой чертовой машинки. И ты бы смогла.

— Ты еще и скромный, — очень серьезно произнесла Верочка.

Витька посмотрел на нее и рассмеялся:

— Какая ты черная! Настоящая эфиопка!

— А ты… папуас, — улыбнулась она.

Когда они пришли в село, где Витька познакомился с помощником коменданта Семеновым, уже светало. Дома в сиреневой дымке мрачно нахохлились. Прокричали два-три петуха — и снова стало тихо. Витьке не хотелось проходить мимо комендатуры, но другого пути он не знал. По огородам опасно — собаки поднимут лай.

Они шли по широкой улице, держась в тени деревьев. Окна комендатуры были прикрыты ставнями. Из-под них пробивался свет. У крыльца стоял часовой. Они бы его и не заметили — он слился с тенью от дерева, но часовой пошевелился, чиркнул зажигалкой и прикурил. Маленький огонек выхватил из темноты пол-лица, зеленую пилотку.

Витька сжал Верочкину руку и прижался к забору. Часовой в любую минуту мог увидеть их. И в этот момент луна предательски вышла из-за облака и осветила улицу.

Часовой что-то вполголоса запел, повернулся к ним спиной и пошел за угол дома. Витька, держа девчонку за руку, быстро зашагал дальше. Из-под ног шарахнулась кошка.

До избы они дошли без всяких приключений. Оставив Верочку под высоким тополем, Витька отворил калитку и пошел по узкой тропинке к крыльцу. Сначала он постучал в дверь, но никто не отозвался. Сильнее стучать Витька не стал: с дороги могут услышать. Он подошел к окну и костяшками пальцев забарабанил в стекло. Колыхнулась занавеска, и замаячило чье-то бородатое лицо. Скрипнув, отворилась форточка.

— Кто там? — спросил глухой голос.

— Дядю Кондрата…

— Портки надену и выйду, гроб с музыкой, — сказал бородач.

Дядя Кондрат вышел босиком, в белой нижней рубахе и незастегнутых штанах. От него несло табаком и луком.

Витька все в точности передал, что просил Седой. Кондрат молча выслушал и вздохнул. Могучая грудь колыхнула рубаху.

— Повесили Федьку… царствие ему небесное. — Кондрат нагнулся и посмотрел Витьке в лицо. — Где-то я тебя видел?

— Я нездешний, — сказал Витька.

— Значит, это Тишкина работа, гроб с музыкой! Ну, дай срок, я его собственными руками, гниду, задушу! Он отправил на тот свет и Спиридона Громова, и Надюньку Кузнецову. Продажная шкура… А с виду такой тихонький, ласковый, гроб с музыкой!

— До свиданья, — сказал Витька.

— Погоди… — немного успокоился дядя Кондрат. — Переночевать-то есть где?

— Нельзя мне здесь, — ответил Витька. — Меня полицай Семенов знает.

— До этого выродка тоже дойдет очередь!

— Я пойду, — сказал Витька, озираясь — его пробрал озноб, — а у немцев есть тут овчарки?

— Из райцентра привозят этих зверюг, а здесь нету.

— Это хорошо, — сказал Витька.

— Дай бог тебе здоровья, сынок.

— Дядя Кондрат, если можно, дайте немного хлеба! — попросил Витька.

— Пойдем в избу, — спохватился Кондрат. — Накормлю, тем бог послал.

Витька оглянулся и вздохнул.

— Не один я.

— Так зови и его, гроб с музыкой! Витька сбегал за Верочкой и привел ее. Дядя Кондрат посмотрел на нее и спросил:

— Сестра?

Витька не успел ответить.

— Ага, — опередила Верочка.

— То-то, гляжу, вы похожи, — сказал дядя Кондрат. — Оба чернявые, чисто цыганята.

Витька и Верочка так и прыснули.

— Знать, еще душа держится в теле, ежели хихикаете, — заметил дядя Кондрат, отворяя дверь в избу.

В потемках он нащупал на шестке коробок и зажег керосиновую лампу, но, видно вспомнив про светомаскировку, тут же задул.

— Давеча Гришке Попову в окно из карабина шарахнули, — сказал дядя Кондрат.

Он стащил с кровати одеяла и, кряхтя, занавесил окна. И лишь после этого зажег лампу и поставил на пол.

— Умыться бы, — вздохнула Верочка.

— Я посвечу, — дядя Кондрат взял лампу, и они вышли в сени, где висел рукомойник.

Когда вернулись в избу и сели за стол, Витька наконец узнал девчонку… Он вспомнил темную улицу, старую часовню, ярко освещенный гастроном и тоненькую фигурку девчонки с большой сумкой в руках. Три отважных разбойника в масках, вооруженные с головы до ног, окружили ее. Да, это была она, та самая девчонка, которая сама отдала им булки, кошелек и мелочь, что осталась в сумке. И еще просила, чтобы ее немножко зарезали, иначе тетя не поверит, что ее ограбили настоящие бандиты.

Она похудела, вроде бы глаза стали больше, но это была она.

— Ты что на меня уставился? — спросила девчонка.

— Я на икону смотрю, — сказал Витька, поднимая глаза. Над головой девчонки тускло мерцала большая икона в окладе — богоматерь с младенцем. Хорошо, что они были в масках… Вот было бы дело, если бы она его сейчас узнала.

— И вовсе не на икону — на меня ты смотрел… — Девчонка почуяла что-то неладное.

— Уж и посмотреть на тебя нельзя? — усмехнулся в бороду дядя Кондрат.

— Видите, теперь отворачивается! — сказала девчонка. — Я страшная, да? У меня нос в саже?

— Чистая…

— Нет, ты скажи, почему на меня так смотрел?

— Отвяжись! — сказал Витька. — Я вообще на тебя больше смотреть не буду.

— Дедушка, вы слышали, как рвануло? — спросила Верочка.

Витька метнул на нее сердитый взгляд и тихонько показал кулак.

— Громыхнуло где-то на путях, — сказал старик. — И зарево в окно ударило. Партизаны орудуют… Привыкшие мы к грохоту, гроб с музыкой!

— А мы думали, все в поселке слышали, как ты эшелон…

— Дедушка, а сколько вам лет? — поспешно перебил девчонку Витька.

Старик удивленно посмотрел на него.

— Какой любопытный… У меня уже внучата вровень с вами.

На печи кто-то завозился. Отдернулась занавеска, и выглянуло заспанное старушечье лицо.

— Кто это у тебя, Кондрат? — спросила женщина. — Ребятишки какие-то…

— Где у тебя снедь-то?

— Будто не знаешь? В чулане… Гляди, горшки с молоком не опрокинь, как давеча, медведь косолапый!.. Чьи ребята-то?

— Да ты спи, — сказал дядя Кондрат.

Старуха зевнула и снова спряталась за занавеской. Кондрат вышел в сени и скоро вернулся с хлебом, кувшином молока, солеными огурцами, окороком. Все это он прижал к своей широкой груди.

Верочка подбежала к нему и отобрала кувшин, который готов был выскочить у Кондрата из рук.

Ребята принялись уписывать за обе щеки. Старик молча смотрел на них, и глаза у него были грустными. Только сейчас Витька заметил, что дядя Кондрат весь седой, лицо в морщинах.

— Два сына на фронте, — сказал он. — Живы ли?

— Живы, дедушка, — уверенно сказала Верочка. — Честное слово, живы!

— Дай-то бог…

Верочка рассказала, как они прятались от немцев в угольной куче под вагонеткой. Рассказывая, она ухитрялась откусывать по большому куску хлеба и запивать молоком.

А попала она на станцию так: с одной знакомой девушкой пошла в лес за земляникой, она набрала целое лукошко. Вышли на дорогу, а там машина за машиной идут… Одна остановилась, выскочил немец и отобрал лукошко с ягодами. А Тане, знакомой из деревни, велел в кузов забираться. По-русски-то он не может — руками показал… Таня заплакала, ей уже семнадцать лет, и забралась. Машина тронулась, ну и она, Верочка, на ходу вскарабкалась… Не бросать же знакомую в беде? А на станции они потерялись; когда стали людей загонять в вагоны, она под вагонетку и юркнула… А там…

— Дальше все ясно, — перебил Витька, которому надоела ее болтовня.

— Таню жалко, — погрустнела Верочка. — Она такая красивая, добрая… У нее родинка на лбу, как у индианки… А волосы черные, а глаза…

— Про Таню потом, — сказал Витька. — Ты молоти, что тебе на стол поставили. Да, гляди, не подавись…

— Молоти… Подавись… — поморщилась Верочка. — Ну и лексикончик у тебя! Где ты слова такие выкапываешь?

— А теперь куда? — выручил из неловкого положения Витьку дядя Кондрат.

— К своим, — сказал Витька. — На ту сторону.

— Через фронт?

— Придется.

— Вас же, как курёнков, перестреляют…

— Все равно пойдем, — сказал Витька. — Не пропадать же нам здесь?

Старик задумался.

Пальцы его, видно по привычке, забарабанили по столу, накрытому рыжей клеенкой.

— Отсюда до передовой верст двадцать, — сказал он. — Слышите, бухают?

Витька уже привык к постоянному грохоту канонады и не обращал внимания. Ночами над лесом занималось багровое зарево. И не потухало до утра. Слышалась канонада.

— Я давно не пила молока, — вздохнула Верочка.

— Наливай, дочка; мало будет, еще принесу… Коровенку-то немцы не сегодня — завтра отберут. Угонят в Германию. Как с голодного острова — все тянут к себе, гроб с музыкой!

— Коров — что, — сказала Верочка. — И людей. Нас тоже куда-то хотели увезти.

— Вот что я надумал… Завтра в ночь отведу вас к нашим. На ту сторону. Через Верхнее болото. А теперь ступайте спать. В горнице диван и кровать. Сыны там мои спали…

Витька рассказал старику, что на хуторе ждут товарищи, без них он никуда не пойдет. Если дядя Кондрат будет настолько добр, что возьмет их с собой, то Витька немедля слетает на хутор и завтра к вечеру приведет их.

— Сюда не надо, — сказал старик. — От хутора ближе… После захода солнца ждите меня.

— Опять, старый, туда пойдешь? — послышался с печи недовольный голос. — Дождешься, что и тебя, как Федьку Седого, повесят на березе.

— Ты бы помалкивала, мать, — отмахнулся дядя Кондрат. — Не твоего ума дело.

— Горе мне с этим неугомонным… Ни днем, ни ночью покоя нет! Теперь с детишками связался!..

— Дедушка, спасибо за все, — поблагодарила Верочка. — Мы пойдем.

Старик проводил их до калитки, показал самую короткую дорогу на хутор.

— Это она так… — сказал он. — Спросонья. Старуха она добрая.

— Дядя Кондрат, на станции у немцев большой склад боеприпасов… — сказал Витька. — Вот бы взорвать его, а?

— Охраняют как зеницу ока… Давеча собак привезли.

— Гранатой можно его взорвать? — спросил Витька.

— Вряд ли, — ответил старик. — Вот если бы самолет туда бомбу кинул — грохнуло бы так, что чертям на том свете тошно стало!

— Далеко до хутора, дедушка? — спросила Верочка. У нее уже слипались глаза.

— Верст семь. Выйдете из леса, на бугре ветряная мельница. Держитесь правее, там тропка вдоль оврага. От мельницы до хутора рукой подать.

— Будем ждать вас, дядя Кондрат, — сказал Витька.

— Можно, я вас поцелую? — Верочка приподнялась на цыпочки и едва дотянулась до шеи старика. Он нагнулся, и девчонка прижалась щекой к седой бороде. — Вы такой хороший…

Дядя Кондрат погладил ее и подтолкнул к Витьке.

— Дорога не близкая… С богом!

Они вышли за околицу, и высокие молчаливые деревья сомкнулись за их спиной. Чуть приметно желтела под ногами дорога. Звезды мигали над острыми макушками сосен и елей. Тихо в лесу. Треснет под ногой сучок, и кажется, что выстрел прозвучал.

Верочка наступала Витьке на пятки. Он слышал ее дыхание.

— И совсем мне не страшно в лесу, — шепотом сказала она.

— А если волк? — спросил Витька. — Или медведь?

— Фашисты страшнее…

Это верно. Лес теперь друг. В лесу спасение.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЖАВОРОНКИ И ПУЛИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. НА СВОЕЙ ЗЕМЛЕ

Командир авиационного полка и начальник разведки склонились над картой.

— Шершнево… — сказал разведчик. — Здесь сосновый бор. А вот речка… Говоришь, недалеко от речки? На правом берегу?

Витька заглянул в карту, но разобраться во всех условных обозначениях ему трудно.

— Я лучше нарисую, — предложил он.

Командир полка дал лист бумаги, красный карандаш и освободил свое место. Витька, покусывая карандаш, задумчиво взглянул в маленькое окошко бревенчатого домика, где расположился летный командный пункт. Прямо перед окошком неторопливо ходил часовой.

До мельчайших подробностей припомнил Витька свой путь от хутора до села Шершнево. Вот здесь, перейдя мост через небольшую, грязноватую речушку, он увидел первый грузовик со снарядами. Вот тут машина свернула в ельник и остановилась на опушке. А в ельнике громоздились тысячи деревянных каркасов с бомбами и ящики со снарядами. Из-за кустарника и налетел на него, как коршун, этот верзила часовой…

Набросав чертеж, Витька положил листок на карту. Разведчик задал еще несколько вопросов, высчитал координаты и поставил на карте красный кружочек.

— Вот здесь, в селе, большой дом, — сказал Витька, ткнув в карту пальцем. — В этом доме комендатура, там живет один гад — полицай Семенов… Бросьте туда хотя бы маленькую бомбу!

— Это он тебя так разукрасил? — спросил начальник разведки.

— Даже не верится, что они русские… Звери какие-то!

— Ладно, — сказал командир полка, — учтем твою просьбу.

Витькино место за столом заняла Верочка. Она уверенно набросала на бумаге станцию, железнодорожный путь, водокачку и лес, в котором стояли танковые части. Танки она обозначила крестиками.

— Вы, пожалуйста, не жалейте бомб, — сказала она, — там танков много.

— За этим дело не станет…

Оба немолодых усталых человека разговаривали с ребятами, как со взрослыми. Командир полка записал в блокнот Витькину и Верочкину фамилии и сказал:

— Вы очень нам помогли, и я считаю…

И тут зазудел полевой телефон. Командир полка взял трубку, и лицо его стало хмурым. «Зуев, Петров, Скобелев… Ну и дела! На парашюте? Пускай немедленно вылетает Соснин. Сейчас же! Хорошо, я выезжаю».

— Вот что, ребятки, — сказал командир полка, пряча блокнот в планшет. — Вас накормят и с первым же транспортом отправят в тыл.

— Мне, например, не к спеху, — сказал Витька. Командир полка, ничего не ответив, вышел из домика, за ним начальник разведки и последними — Витька с Верочкой. Под сосной стоял зеленый мотоцикл с коляской.

Черноволосый, с пухлыми розовыми щеками лейтенант отдал честь усаживавшимся на мотоцикл командирам и, выслушав приказание накормить ребят, повернулся к ним.

— Что же это такое получается? Дети разгуливают на фронте, как в березовой роще? Здесь ведь не соловьи поют, а пули.

— Красиво сказано, — усмехнулся Витька. — Вы романтик.

— Какие мы дети? — взглянула на него Верочка. — Мне уже тысяча лет.

— Как там насчет обеда, отец? — насмешливо спросил Витька.

Молоденький лейтенант поправил широкий ремень с тяжелым пистолетом, взглянул на часового, который прогуливался возле КП, и сказал первое, что пришло в голову:

— Бить вас некому.

— Это верно, — согласился Витька. — Некому.

— Скажите, пожалуйста, — вежливо спросила Верочка. — Вы много фашистов убили из этого большого револьвера?

— Возись тут с вами! — буркнул лейтенант.

— Вы покажите, где столовая, мы сами дойдем, — сказал Витька.

— Я и говорю, для них фронт — это забава! Кто же вас пустит на территорию аэродрома?

Отношения были испорчены. Лейтенант шагал впереди, гимнастерка его под ремнем топорщилась наподобие петушиного хвоста. Тропинка скоро вывела к аэродрому. Это было длинное зеленое поле, примыкавшее к лесу. Через дорогу небольшая деревушка. Там, у длинного дощатого дома, их ждали Коля Бэс, Алла, Сашка и Люся. По их довольному виду можно было догадаться, что они уже пообедали.

Увидев Витьку и Верочку в сопровождении лейтенанта, Сашка оживился и заявил:

— Я, пожалуй, еще разок пошамаю… Можно?

— Ну и обжора! — сказала Алла.

Лейтенант, увидев ее, сразу подобрел, заулыбался:

— Заходи!

Когда они сели за стол, лейтенант, сбросив с себя всю важность, совсем по-мальчишески спросил:

— Ну, как там, ребята, в оккупации? И как вам удалось перейти линию фронта?

Через линию фронта ребят переправлял дядя Кондрат. Он, как и обещал, появился на хуторе перед заходом солнца. Вместе с ним пришел раненный в голову летчик. Его подбили над лесом, и партизан привел его к Кондрату. Летчик отлежался над чердаке, а когда рана затянулась, старик согласился перевести его через линию фронта.

Всю ночь шли они один за другим по хлюпающим кочкам. Удивительно было, как Кондрат мог ориентироваться в кромешной тьме. Облака закрыли небо. В черных ямах притаилась под ногами вода. Нужно было ступать след в след. С кочки на кочку. Стоило промахнуться, и нога податливо уходила в густую вязкую жижу. И эта жижа очень неохотно отпускала ногу назад. Если кто-нибудь проваливался, то идущий за ним помогал выбраться. А за ночь в вонючей ржавой жиже побывали все, кроме Кондрата. Старик шел уверенно, будто по тротуару.

Последними брели Сашка и Верочка Королева. Неповоротливый Ладонщиков то и дело попадал ногой в воду. Верочка толкала его в спину и выговаривала. Она с первой же минуты, едва увидев Сашку, взяла над ним шефство.

Там, на хуторе, Верочка сразу узнала грозного «разбойника» и обрадовалась, будто родному. Даже обняла и поцеловала в щеку.

— Ура, я снова попала к своим милым бандитам! — воскликнула она.

— К бандитам? — удивилась Алла, которая ничего не знала о славных делах свирепой шайки «Черный крест».

— Надо же встретиться где-то в глуши со знакомыми из одного города! — удивлялась разговорчивая Верочка. — В войну люди чаще теряют друг друга. В деревне жила женщина, так она во время бомбежки потеряла семилетнюю дочь. Как она убивалась, бедная… А мы с Таней только слезли с машины и сразу потерялись… Я бы ее нашла, но тут немцы стали всех в вагоны заталкивать…

Сашка не очень-то приветливо встретил девчонку. Ведь это из-за нее он попал в милицию и был жестоко выдран отцом. Конечно все, что произошло тогда в городе, сейчас казалось далеким детским сном. И эта шайка, «Черный крест», и «Раковая шейка», и девчонка… Не потому Сашка злился на Верочку, что ремнем из-за нее выдрали, а оттого, что прибавился лишний рот. Надо теперь и на нее еду раздобывать, а это сейчас очень непростое дело…

Поразмыслив, Сашка отвел Грохотова в сторону и спросил:

— И она с нами?

— Ну да.

— И я должен обеспечивать ее продуктами?

— Этим самым ты искупишь свою вину перед ней, людьми и богом, — торжественно изрек Грохотов.

— Я отказываюсь, — заявил Сашка.

— И ты можешь бросить на произвол судьбы бедную маленькую женщину, причем в свое время безжалостно ограбленную тобой? Как у тебя язык поворачивается говорить такое? Какой же ты после этого джентльмен!

— Джентльмен? — переспросил озадаченный Сашка. — А кто это такой?

— Спроси у нее, — посоветовал Витька. — Она знает.

…Сашка снова провалился в болотную воду и негромко выругался. Верочка подала ему руку и, когда он выбрался на кочку, сказала:

— Если война, так думаешь, все тебе позволено? Человек в любых условиях должен оставаться человеком. А ты посмотри на себя. На кого ты похож? Грязный, оборванный, в ушах сера и еще ругается!

— Какая еще сера? — дрожащим от бешенства голосом спросил Сашка.

— Мыть надо уши, вот что, грязнуля несчастный!

— Вить! — крикнул Сашка. — Я ей в морду дам!

— Это мне? — удивилась Верочка. — И ты сможешь на женщину руку поднять? Ну-ка, попробуй!

— И попробую! — Сашка, забыв про осторожность, рванулся к ней и обеими ногами угодил в «окно».

— Ты конечно пошутил, — улыбнулась Верочка, глядя, как он барахтается в жиже. — Должна признаться, что это твоя самая неудачная шутка.

Сашка уже увяз по колена. Ему никак было не вытащить ноги. Он хватался руками за высокую болотную траву, но выбраться сам все равно не мог.

— Помоги же! — попросил он.

— Настоящий мужчина никогда не оскорбит женщину. А ты не настоящий мужчина. А раз так, то погибай в болоте!

— Очумела?! — испугался Сашка. — Я ведь погружаюсь.

— Это была шутка — то, что ты сказал?

— Шутка, шутка, — пробормотал Сашка. — Давай руку!

— И больше ты никогда так неудачно не будешь шутить?

— О черт!.. Не буду!

Верочка ухватилась одной рукой за тщедушную березу, а вторую протянула Сашке. С трудом выбравшись из трясины и тяжело дыша, Ладонщиков уставился на девчонку.

— Умойся, поросенок, — сказала Верочка. Сашка смыл грязь ржавой водой.

— Что бы вы делали без нас, женщин?

— Помолчи, пожалуйста, слышишь?! — свистящим шепотом сказал Сашка.

— Уже прогресс… Научился говорить «пожалуйста»!

— Лучше бы я утонул в болоте, чем снова видеть тебя, — проникновенно заявил Сашка.

— Хорошо, — сказала Верочка, — тебе еще представится такая возможность… Иди за мной и, когда попадешь в трясину, не кричи, как сумасшедший, а тихо, без всякой паники увязай. Я тебе больше руки не подам.

Прыгнула на соседнюю кочку и быстро пошла вперед, оставив Сашку позади.

— Уж и пошутить нельзя, — пробормотал он, торопливо шагая за ней. — Эй, погоди!

В эту ночь пушки не стреляли. Изредка раздавались пулеметные очереди. Будто простуженные, хрипло кашляли минометы. Над головой возникали и исчезали огненные нити трассирующих пуль. И часто взлетали в мутное небо ракеты. И тогда кусты и кочки оживали, начинали двигаться, вытягиваться, трепетать. Ракета угасала, рассыпавшись на мелкие искры, и становилось еще темнее.

Дядя Кондрат вывел их на твердую почву и показал на шумевший неподалеку березняк.

— Там наши, — сказал он. — Идите прямо, не ошибетесь. А мне — назад. До свету должен поспеть, а то старуха по мне поминки начнет справлять.

— Все, как есть, расскажи нашим про склад и танки, — напутствовал старик Витьку. — Эшелон за эшелоном везут и везут… Знать, чевой-то затевают.

— Дедушка, вы скажите населению, чтобы в лес уходили, — попросила Верочка. — Взорвут наши летчики склад — и мирные жители погибнут… Пусть они спрячутся.

— Золотое сердце у тебя, дочка, — погладил ее по голове Кондрат.

Кондрат всем по очереди пожал руки. Вернее, не пожал, а осторожно подержал в своей огромной руке ребячьи ладошки. Летчик — худощавый обросший мужчина лет тридцати — обнялся с Кондратом и расцеловался.

— Век буду помнить, отец, — сказал он.

— Не падай с неба больше, — усмехнулся старик. — Могло ить и по-другому обернуться, гроб с музыкой!

Старик сделал несколько шагов и исчез в темноте. Еще с минуту слышалось чавканье сапог, жалобный писк кочек, а потом стало тихо. Справа от них постреливали пулеметы, взлетали ракеты, убегали к звездам трассирующие пули. Над негустым березняком, подступившим к самому болоту, небо стало желтеть.

Часа полтора пробирались они по березовой роще, пока не вышли к нашим окопам.

Бойцы заметили их и вышли навстречу, с автоматами в руках. И были удивлены, увидев вместе с летчиком мальчишек и девчонок. Впрочем, бойцам долго не пришлось разговаривать с обрадованными ребятами, появился сержант и спросил:

— От партизан?

Летчик кивнул и, отойдя в сторону, стал что-то объяснять сержанту. Тот внимательно слушал и изредка бросал на компанию любопытные взгляды.

Сержант и летчик ушли в лес, где виднелись землянки с накатом, а ребята расположились на зеленой полянке.

Скоро сержант и летчик снова появились. С ними был пожилой лейтенант. Голова у него перевязана. Грязноватый бинт побурел.

— Кто тут у вас за старшего? — спросил лейтенант. Все молча посмотрели на Витьку.

— Вас этот человек сюда привел? — кивнул на летчика лейтенант.

— Дядя Кондрат нас провел через болото, — ответил Витька — Вы этого человека знаете? — снова спросил лейтенант, глядя сверлящими глазами на Витьку.

— Нет, — ответил Витька. — Мы его впервые увидели, когда он пришел с дядей Кондратом.

— Дядя Кондрат ничего вам не передавал?

— Нет, — коротко ответил Витька. Ему не понравился этот допрос. И сверлящий взгляд лейтенанта.

Тут подошла к ним медсестра в военной форме и с санитарной сумкой через плечо. Взглянув на замусоленный бинт с засохшей коркой крови на голове летчика, сказала:

— Я вам сделаю перевязку.

Летчик мотнул головой — мол, не до этого, но сестра с мягкой улыбкой взяла его за руку и, как малолетку, повела за собой. Летчик обернулся, хотел что-то сказать ребятам, но только махнул рукой и улыбнулся. Сестра усадила его на пень и стала разматывать грязный бинт. Голова летчика моталась из стороны в сторону.

Всю ночь шли ребята с этим молчаливым человеком, а как зовут его, так и не узнали.

На попутной машине, доставившей на передовую боеприпасы и порожняком возвращавшейся обратно, они доехали до роты связи, а оттуда их доставили сначала на командный пункт, потом на аэродром.

Лейтенанта звали Юрой. Месяц назад он закончил военное училище и рвался на фронт, а его определили к командиру авиационного полка адъютантом. Юра сразу оговорился, что эта должность временная, он уже написал по начальству два рапорта — и вот-вот его пошлют на фронт командиром взвода. Уж там, на передовой, он покажет, на что он способен!

Рассказывая о себе, Юра все время поглядывал на Аллу.

Там, на хуторе, тетя Катя подровняла девчонке ножницами волосы, отдала, ей совсем новое платье своей дочери Наточки, которая ушла с партизанами в лес. Платье пришлось Алле впору, только в талии немного ушили. Пышноволосая, синеглазая, в нарядном платье — она уже успела очистить болотную грязь, — Алла выглядела, вполне взрослой девушкой. Но глаза у нее были грустные.

— Моя мать очень добрая и хорошая, — говорил розовощекий Юра, глядя на Аллу. — Я дам вам адрес и письмо. Она будет страшно рада, если вы приедете к ней.

Мама… Она была для Аллы не только матерью, но и подругой. Вместе с матерью они ходили в театр, кино. Ростом Алла была почти с мать. Если мама сердилась на дочь — это случалось редко, — то просто не разговаривала с ней, и Алла чувствовала себя тогда маленькой и несчастной. Мать умела заразительно смеяться… Вот и сейчас она слышит этот звонкий смех… У мамы была родинка на щеке. Как-то раз Алла подошла к зеркалу и стала смотреть на себя. Ей захотелось быть такой же красивой, как мать. И она черным карандашом нарисовала на щеке точно такую же родинку… Алла уже видела много смертей, но смерть матери не укладывалась в голове. Обнимая и целуя мать перед этим походом, Алла сказала, что через неделю — две она вернется… И вот теперь некуда возвращаться. Нет дома, матери. И неизвестно, где отец. Об отце Алла меньше думала — смерть матери как-то заслонила собой отца. Где он сейчас, отец? На фронте конечно. Может быть, ранен или… Нет, такого не может случиться: мать и отец! Жив отец. Кончится война, и они найдут друг друга. Алла вернется в родной город и будет ждать отца. И он обязательно придет… Иначе и быть не может — Вы никогда не были в Ярославле? — спрашивал Юра. В Ярославле она никогда не была. Слышала, что там делают автомобили. От отца слышала.

— У нас дома сад… Там много вишен и яблок.

Однажды они с мамой купили много-много вишни и, усевшись в парке на скамейке, стали есть. Рядом плескалась о берег Синяя. У матери красивые волосы. Они закручены на затылке в тугой блестящий узел.

Разглядывая на ладони красную косточку, мама сказала:

«Поразительно: из крошечной косточки может вырасти большое дерево и принести массу плодов… Откуда в этой косточке такая сила? И в одной ли косточке? Ведь без земли эта косточка ничего не стоит. Только в земле ее сила пробуждается. Хорошо, когда в землю попадают добрые семена, а если злые? Что бы тогда человек делал, как бы он жил?..» И вот, видно, все-таки упало в землю злое семя — фашизм — и проросло, пустив ядовитые корни. Вместо плодов на дереве выросли бомбы. В самых страшных сказках черная сила — ведьмы, великаны, людоеды, Кощей Бессмертный — не принесла столько горя и несчастья людям, сколько фашисты.

Во всех хороших книгах и сказках добро всегда побеждает зло. Добрых людей на земле всегда больше, чем недобрых.

Огромное злое дерево упирается вершиной в облако. Вокруг него, будто майские жуки, вьются, жужжат нагруженные бомбами самолеты. Железные корни кромсают землю, разрушая города и села… Но придет день — и рухнет это гигантское дерево, рассыплется в прах! Скорее бы наступил этот день!

— Вы меня слышите, Алла? — спрашивал Юра. — Я напишу маме письмо…

— Какое письмо? — взглянула на него Алла. Встала и, не оглядываясь, пошла по тропинке. Высокие рыжие стебли хлестали ее по загорелым ногам.

— Рассердилась, — потерянным голосом сказал Юра. — Ушла.

— На нее иногда находит, — успокоил Сашка.

— Вы тут все про маму да про маму — объяснил лейтенанту Витька. — А у нее мать погибла.

— Догоню! — вскочил с травы Юра. — Я ведь не знал.

— Не надо, — сказал Витька.

— А письмишко напишите, — напомнил Сашка. — Будем в Ярославле — зайдем к вашей мамочке.

— Да-да, зайдите, — без всякого энтузиазма сказал лейтенант и полез в полевую сумку, где у него лежали бумага, карандаш и письма от матери.

Вечером строгий и озабоченный лейтенант снова разыскал ребят. Впрочем, их долго не пришлось искать: они околачивались неподалеку от столовой. Время шло к ужину. Над аэродромом стонало небо. То и дело взлетали и садились самолеты, напоминающие истребители, только гораздо больше. Сашка уже разузнал, что эти самолеты называются штурмовиками, ИЛ-2. Скорость у них не ахти какая, но зато они могут бомбить окопы. Летают низко над землей, и немцам их никак не нащупать. Даже «мессеры» ничего не могут с ними поделать. Когда над окопами внезапно появляются штурмовики, немцы в панике разбегаются кто куда. Они прозвали наши ИЛы черной смертью.

Летчики в кожаных куртках и шлемах тянулись с аэродрома в столовую, а техники приступали к осмотру и ремонту самолетов.

— Через пятнадцать минут улетает транспортный, — сообщил Юра. — Прошу всех за мной!

— А как же ужин? — вытянулось лицо у Ладонщикова.

Юра посмотрел на Аллу — она стояла под березой с букетом ромашек и васильков — и сказал:

— Ладно, получите сухим пайком! Лейтенант подошел к девушке и, достав из кармана галифе плитку шоколада, завернутую в газету, протянул:

— Это вам, Алла.

— Спасибо, товарищ лейтенант, — сказала Алла.

— Меня зовут Юра.

— Вы очень добрый, Юра.

Лейтенант растерянно смотрел на нее, и щеки его стали не розовыми, а красными.

— Саша! — позвала Алла. — Товарищ лейтенант дал нам на дорогу что-то сладкое… Положи в свой рюкзак. Сашка охотно выполнил ее просьбу.

— Можем опоздать! — спохватился Юра и зашагал к аэродрому.

Большой зеленый самолет стоял на взлетной дорожке. В его обширную утробу грузили лежачих раненых. Санитары подхватывали с земли носилки и, поднявшись по трапу, исчезали в самолете.

Летчики стояли у винта и курили.

День угасал. Над освещенной красным солнцем березовой рощей низко прошел истребитель и исчез за вершинами. Ребята так и не поняли: наш это или нет. Днем, когда ревели моторы, канонады не было слышно, а сейчас, вечером, будто гигантские дятлы задолбили железными клювами по желтому небу.

— Можно я вам напишу? — спросил Юра и, набравшись смелости, посмотрел девушке в глаза.

— Мне? — удивилась Алла. — Куда вы мне напишете, товарищ лейтенант?

— Зачем вы так? — тихо сказал Юра.

— Мне некуда писать. Понимаете, некуда.

— Понимаю, — сказал Юра. Он дотронулся до кармана гимнастерки, где на листке был записан номер его полевой почты, но вытащить не решился.

Вид у лейтенанта был несчастный.

Санитары с пустыми носилками спрыгнули на землю. Летчики поднялись в кабину.

— Вам пора, — сразу осевшим голосом сказал Юра. Он старался не смотреть на Аллу.

Ребята один за другим поднялись по трапу. Алла посмотрела на бледного лейтенанта и сказала:

— Лучше я вам напишу.

Юра с готовностью выхватил из кармана приготовленный листок и протянул. Щеки его снова стали розовыми. Алла отдала ему букет и сказала:

— Я вам обязательно напишу, товарищ… Юра! Бортмеханик плотно закрыл дверь и, подмигнув ребятам, ушел в кабину. Самолет был битком набит ранеными. Ребята едва нашли место на полу, где можно было сесть. В самолете темно, только в кабине светятся красные и зеленые лампочки.

Рев стал громче, самолет задрожал, качнулся и побежал все быстрее и быстрее…

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРОЩАЙ, САШКА ЛАДОНЩИКОВ!

Самолет приземлился на небольшом аэродроме, с трех сторон окруженном лесом. С четвертой стороны было ржаное поле, а за полем деревушка с пожарной каланчой. Тут же за ранеными подошли санитарные машины. Витька, Коля Бэс и Алла стали помогать переносить раненых из самолета в машины. Остальных почему-то не допустили к этому делу. Сашка, Верочка и Люся стояли в стороне и смотрели на них.

Раненых должны были доставить в госпиталь в районный центр. Услышав про это, Люся вспомнила, что там живет двоюродная сестра ее матери — тетя Клава. На их счастье, в одной машине остались свободные места.

Райцентр оказался очень интересным городком, такой не часто встретишь. Мало того, что он стоит на реке, так его вдоль и поперек пересекают каналы. Из окна дома, в котором поселились ребята, можно удочку закидывать в речку. Утром они ходили туда умываться, днем купаться. Рядом мальчишки ловили рыбу.

На месте выяснилось, что Люся не знает фамилии тети Клавы. А где она живет — и подавно, потому что никогда не была в этом городе. Сашка предложил Люсе встать на главной улице и смотреть на прохожих: город маленький — и рано или поздно она увидит свою двоюродную тетку. Но тут выяснилась еще одна маленькая подробность. Люся никогда в жизни не видела своей тети.

— Может быть, вообще ее не существует на свете? — полюбопытствовал Витька, которому непонятно было, для чего они тут застряли. Нужно было двигаться дальше, правда, куда, он и сам еще не знал, так как дальнейшая их судьба была для него неясной. Пока были в тылу врага, рвались через линию фронта к своим, а теперь, с таким трудом пробравшись к своим, опять оказались предоставленными самим себе. Все смотрели на Витьку, верили в него, надеялись, что он все уладит, а Витька и сам не знал, куда идти, что нужно делать… Главное, держаться всем вместе, не разбредаться в разные стороны. Витька чувствовал, что ребята держатся друг за друга. Пока вместе, не так страшно.

Но куда идти? К кому? Кто должен позаботиться об их дальнейшей судьбе? Наверное, в райком комсомола, партии… Не они одни оказались в таком положении, и есть, очевидно, люди, которые занимаются этими вопросами, куда-то определяют осиротевших мальчишек и девчонок… Витька знал, что нужно идти в райком, и почему-то боялся этого, тянул… Наверное, поэтому и ухватился за предложение Люси найти ее тетку.

— Вспомнила! — радостно сообщила Люся. — Она работает на трикотажной фабрике… Шелковые трусики и майки шьет.

— Это важная деталь, — заметил Коля Бэс. Трикотажная фабрика существовала и действовала. Только вместо детских трикотажных трусиков фабрика шила гимнастерки, галифе и шинели. Но как найти тетю Клаву на огромном предприятии, где работали три тысячи женщин?

Помог заводской радист. Он включил радиоузел и на всю фабрику сообщил, что из оккупированного фашистами города В. прибыла девочка Люся Воробьева, которая разыскивает на трикотажной фабрике свою тетю, которую зовут Клавдией.

Голос у радиста зычный, мужественный, хотя сам он на голову ниже Коли Бэса, а одной ноги у него вообще нет. Радист передвигался на костылях, так как протез все еще не был готов. Ногу ему оторвало осколком снаряда в первый же день войны.

Притихшие сидели ребята в радиоузле.

Тетя Клава не заставила себя долго ждать. Словно вихрь, ворвалась она в радиорубку и на миг замерла на пороге. Это была рослая женщина с широким добрым лицом. Всплеснув руками и воскликнув: «Господи, боже мой! — она бросилась к Верочке Королевой и, прижав ее к своей большой груди, принялась целовать и плакать.

— Сиротиночка ты моя… — запричитала, всхлипывая, тетя Клава. — Как я рада, что ты нашла меня. Я тебя сразу узнала — вылитая Люда. А Люда? Где твоя мама?

Люся растерянно смотрела на свою тетю, сжимавшую в могучих объятиях Верочку, и молчала.

— Отпустите меня, — наконец обрела дар речи Верочка, ошарашенная таким натиском не менее Люси. — Вы вовсе не моя тетя…

— Как не твоя? — опешила женщина и медленно повернула голову к радисту. — Ты что же это, мухомор паршивый, бередишь бабье сердце?! Про что ты сейчас долдонил по репродуктору? Делать мне нечего, что ли? Ты за меня план будешь выполнять?

Рослая женщина неумолимо, как вал, надвигалась на маленького сгорбившегося радиста, который с достоинством отступал в угол.

— Опомнись, Клавдия, — мужественным голосом говорил радист. — Уж ежели ты не знаешь, кто твоя племянница, то откуда мне…

— Здравствуйте, тетя, — тоненьким голосом произнесла Люся.

Тетя Клава секунду смотрела на нее, потом, всплеснув руками и воскликнув: «Господи ты боже мой!» — с таким же энтузиазмом бросилась к ней…

И вот уже три дня вся компания гостит у доброй тети Клавы. Но, как говорится, пора и честь знать. Кроме них в доме тети Клавы жила семья эвакуированных из-под Бреста: пожилая, с измученным лицом женщина с двумя маленькими мальчиками.

Тетя Клава жила одна, мужа и сына призвали в армию. К Люсе она сразу привязалась и, прибежав с фабрики, первым делом спрашивала, где племянница. Она уже успела сшить Люсе платье и белье. До войны тетя Клава работала в трикотажном цехе, где шили детские вещи.

К Верочке тетя Клава тоже относилась с нежностью. На следующий день она принесла точно такое же платье и белье Верочке. И даже предложила остаться у нее.

— Директор у нас мужик хороший, — уговаривала тетя Клава. — Поговорю с ним, возьмет вас на фабрику. Работы невпроворот. У нас такие же девчонки работают, как и вы.

Верочка обещала подумать.

Девчонки ушли в лес за земляникой, а Витька, Сашка и Коля лежали на берегу. Теплое солнце, плеск воды, гудение проносящихся мимо шмелей — все это было так непривычно после стольких дней постоянных тревог и опасностей. И этот тихий рыбак с длинной удочкой. Он сидел в лодке и смотрел на поплавок. На кувшинках нежились синие стрекозы, сновали по воде разные букашки. Даже не верилось, что где-то в сотне километров грохочут пушки, взрываются бомбы, умирают люди.

И немецкие самолеты здесь пролетали редко. Как только в небе появлялась серебристая точка, тащившая за собой широкий шлейф, так сразу начинали долбить зенитки, но в самолет почему-то не попадали, хотя синее небо от разрывов снарядов становилось рябым.

Белый городок всего только один раз бомбили. И то ночью. Бомбы упали на шоссе, несколько штук угодили в канал. Утром и взрослые, и дети собирали в лодки оглушенную рыбу.

Если появлялись в небе «юнкерсы», тотчас с ближайшего аэродрома поднимались наши ястребки и устремлялись за ними. Местные ребята говорили; наши истребители уже сбили три немецких бомбардировщика.

Раздался всплеск — рыбак тащил из воды крупную плотвицу.

— Этот с голоду не помрет, — заметил Сашка.

— Кто тебе мешает — лови, — посоветовал Витька.

Сашке, пригревшемуся на солнце, было лень вставать, но когда рыбак таким же манером вытащил еще одну рыбину, не выдержал и встал. К сараю тети Клавы были прислонены две кривые удочки. В рюкзаке у Ладонщикова лежали крючки, лески, поплавки. Почему бы не половить?

Сашка ушел приводить в порядок снасть, а Коля и Витька остались лежать на песке. Бэс еще больше похудел: кости да кожа. Большой нос на солнце пригорел и облупился. Третий день Коля блаженствует в гостях у тети Клавы. Никуда не надо идти, можно лежать на берегу и смотреть на небо. Гостеприимная хозяйка раздобыла где-то у соседей целебную мазь и лечит Колины ноги. Бэс говорит, что здорово помогает. Он уже перестал хромать. Тапочки свои выбросил. Тетя Клава разыскала ему вполне приличные брезентовые туфли. Раньше они принадлежали ее мужу. Теперь муж ее носит крепкие солдатские башмаки и длинные зеленые обмотки. Ни к чему ему белые брезентовые туфли.

— Знаешь, что я надумал, Витька? — сказал Коля, пристально глядя на маленькое облако, под которым резвились стрижи. — Пойду в военкомат.

— Кто же тебя, очкарика, в армию возьмет?

— Сейчас возьмут, — сказал Коля.

— Куда-нибудь в обоз.

— И в обоз пойду.

— Ты длинный. Тебе можно восемнадцать лет дать… В очках-то!

— Посмотрел я на них… Этот офицер, который Солю… Какое-то чудовище! Я никогда не забуду его глаза. Это глаза садиста.

— Меня не возьмут, — вздохнул Витька. — И близко не подпустят!

— Дадут винтовку, научат стрелять… Я им и за отца, и за Солю… За все!

— За отца? — спросил Витька.

Коля сел и достал из кармана брюк свернутую в несколько раз старую газету. Развернул и протянул Грохотову.

— Вот, читай.

Это была их городская газета. На последней странице сообщалось, что на своем посту героически погиб Тимофей Ильич Бессонов. Была помещена фотография: гроб с телом Бессонова, установленный на грузовике, и толпа людей.

Потрясенный Витька отдал газету.

— А что же этот… Квас?

— Соврал.

— И когда ты узнал?

— В городе, — ответил Коля. — Помнишь часовню, где Гошка прятался? Напротив — витрина. Там почему-то сохранилась эта газета. Не успели немцы содрать.

— И ты все это время молчал? — удивился Витька.

— Что говорить-то? От этого легче не станет. У каждого свое горе… А отца не вернешь.

— Я бы так не смог, — сказал потрясенный Витька. — Никому ни слова.

— Я Алле рассказал… У нее ведь тоже мать погибла.

— А мои? — вздохнул Витька. — Я ничего не знаю.

— Лучше об этом не думать, — сказал Коля.

— Днем да, а ночью от этих мыслей никуда не денешься.

— Пойду в военкомат, — сказал Коля. — Может, повезет.

— Я скажу восемнадцать — не поверят. Ростом не вышел. А шестнадцать? Поверят?

— Будь я военком, — сказал Коля, — не задумываясь, взял бы тебя в армию.

— Тогда пойдем, — поднялся с травы Витька. Седой говорил, что будь он командиром, взял бы его, Витьку Грохотова, в разведчики…

Сашка наладил удочку и, прислонив к стене дома, пошел копать червей. У хлева — куча навоза. Отыскав ржавую консервную банку, Сашка стал вилами ворочать навоз.

Скрипнула дверь. Высокая худощавая женщина с хмурым лицом — тети-Клавина квартирантка — вышла на крыльцо и, щурясь от солнца, посмотрела в сторону речки. Там, на песчаном пятачке, вместе с другими ребятишками играли ее дети. Задвинув железную щеколду, женщина ушла.

В доме никого нет. Тетя Клава на работе. Витька с Колей куда-то ушли, девчонки в лесу. Сашка воткнул вилы в навоз и, оглядевшись, поднялся на крыльцо. Отодвинул щеколду, вошел в сени, оттуда в дом. В комнате тети Клавы прохладно и сумрачно. Это не солнечная сторона. В углу большой вишневый комод с множеством отделений и ящиков. Сашка потянул за ручку — ящик выдвинулся. Там было выглаженное и аккуратно сложенное белье. В другом ящике — простыни и наволочки. А вот и кое-что поинтереснее… В нижнем ящике — серебряные ложечки, завернутые в газету, бумаги, квитанции, разные безделушки. Нож! Настоящий охотничий нож в чехле. Тетя Клава как-то вспоминала, что ее муж — охотник.

Нож Сашка засунул за пазуху. В коробке из-под печенья «Аврора» он обнаружил пузатые карманные часы. На массивной крышке — непонятные инициалы. Сашка поднес часы к уху. Они молчали. Завел пружину, встряхнул и снова приложил к уху. Часы пошли. На Сашкином лице появилась довольная улыбка. Он с удовольствием слушал негромкое тиканье…

— Лягавых вызвать, или добровольно пойдешь в милицию? — услышал Ладонщиков незнакомый голос.

С испугу он выронил на пол часы и застыл с выпученными глазами и раскрытым ртом. На пороге стоял невысокий парнишка в синих матросских штанах, расклешенных книзу. Во рту золотой зуб. На руке синий якорь.

— Кто же так обращается с бочатами?! — воскликнул парнишка и поднял часы.

— Роскошный хронометр… Почему же я его раньше не надыбал?

Он поднес часы к уху и тоже заулыбался.

— Глади, тикают!

Положив часы в карман, он взглянул на Сашку. Лицо его стало суровым.

— Гони цепочку!

Сашка облизал пересохшие губы.

— Цепочки не было, — хрипло сказал он.

— Сколько жуликов развелось на белом свете… Проходу от них нет! — сокрушенно покачал головой незнакомец.

Сашка понял, что этого парня с золотым зубом бояться нечего. Наверное, сын той самой женщины, которая только что ушла, неосмотрительно закрыв дом лишь на щеколду. Правда, в этом доме он его еще ни разу не видел.

— Чего это ты чужие часы в карман положил? — спросил Сашка, осмелев.

Парнишка улыбнулся, сверкнув желтым зубом.

— Что я в карман положил — это мое. Жалко, конечно, часов, но Сашка тут же успокоился, вспомнив, что за пазухой отличный охотничий нож.

— Кто ты такой? — вконец обнаглев, спросил Сашка. Ящик он на всякий случай задвинул.

— Я бы мог тебя сдать первому лягавому, позвать соседей, но я ничего этого делать не буду…

— Часики-то в карман положил, — заметил Сашка. Парнишка еще раз показал свой золотой зуб, достал из кармана часы и, небрежно подбросив на ладони, сказал:

— Хочешь, шваркну о печку?

— Отдай лучше мне.

Скрипнула калитка, парнишка бросился к окну и выглянул из-за занавески.

— Кто это? — спросил Сашка, поднимаясь с корточек.

— Почтальонша… Газету в ящик бросила.

— Так как насчет хронометра?

Парнишка разжал ладонь, взглянул на часы и протянул Сашке.

— Для меня бочата не проблема, — сказал он. Ладонщиков обрадованно запихал часы в карман.

— Теперь нарезать отсюда надо!

— Атанда, — сказал парнишка. — Есть еще одна работа…

— Какая? — забеспокоился Ладонщиков. С часами в кармане ему не терпелось дать тягу из этого дома. Мало ли кто мог прийти?

— Стой у окна на шухере, а я тут марафет наведу, — не совсем понятно сказал парнишка и подошел к комоду.

Он не полез в нижний ящик, где Сашка обнаружил часы. Стал открывать ящики с бельем и копаться в них. Обследовал простыни, наволочки, полотенца, скатерти. И только в третьем ящике нашел, что нужно. Это была толстая пачка, очевидно, денег, завернутая в газету. Парнишка развернул газету, и Сашка увидел солидную стопку кредиток.

— Сколько тут? — шепотом спросил он.

— Голенькие… Сколько есть — все мои, — весело ответил парнишка и спрятал деньги под рубаху.

— Тыщи три, — завистливо пробормотал Сашка. — А может, и больше?

— Теперь, салажонок, будем рвать когти, — сказал парнишка.

— Я же на шухере стоял, — Сашка умоляюще смотрел на него. — Подкинь немного?

— За Ленькой Золотым Зубом не пропадет, — сказал парнишка. — Отваливаем.

Они выскользнули из дома, задвинули щеколду и как ни в чем не бывало зашагали по дороге. Ленька Золотой Зуб немного впереди. Сашка — сбоку.

Из-за поворота улицы показалась женщина с измученным лицом — квартирантка тети Клавы — она увидела удаляющихся мальчишек и, прижимая к груди старенькую сумку с хлебом, засеменила за ними.

— Леня, Ленечка! Погоди, что я скажу! — кричала она, прибавляя шаг.

Но Леня и Сашка, которому было приказано не оглядываться, быстро удалялись.

Сашка вернулся к вечеру. Сразу в дом не пошел. Подкрался к окну, послушал. Ничего не слышно. В окнах темно. Здесь тоже светомаскировка. С речки донеслись знакомые голоса, всплески. Купались девчонки. Где же Витька, и Коля? Неужели уже спят?

Сашка поднялся на сеновал, где они ночевали, но ребят там не было. Тогда он спустился к речке и, укрывшись в кустах, стал наблюдать за девчонками. Они беззаботно плескались в воде, смеялись, брызгали друг в друга.

Первой вылезла на берег Верочка. Она схватила платье и побежала в кусты переодеваться. Сашка не успел спрятаться, и Верочка его увидела.

— Ой, Сашка! — воскликнула она. — Подглядываешь?

— Ножик потерял, — соврал Сашка и, нагнувшись, стал шарить в траве.

— Отвернись! — потребовала Верочка.

Сашка послушно отвернулся. Верочка быстро переоделась, выжала трусики — подарок тети Клавы — и опустилась на корточки.

— Куда он упал?

— Кажется, здесь… — сказал Сашка. — А может быть, там?

— Я счастливая, — заявила Верочка. — Сейчас найду!

— Фиг с ним! — Сашка поднялся с колен. — Где ребята?

— В кино ушли. Мы на дневном были, а они на вечерний.

— Как там, все тихо в доме? — спросил Сашка.

— Чего это ты не приходил обедать? Мы ели землянику с молоком. Такая вкуснотища!

— Тетя Клава ничего? — допытывался Ладонщиков.

— Ругалась… Где, говорит, ваш толстячок болтается.

— Значит, все в порядке, — Сашка вздохнул с облегчением.

— Где ты был?

— Мало ли где…

На берег вышли Алла и Люся. Они были в купальниках. Увидев Сашку, попросили его уйти.

— Это зачем?

— Должны мы переодеться? — засмеялась Люся. — Вот бестолковый.

— Переодевайтесь, — сказал Сашка, не двигаясь с места.

— Девочки, давайте его выкупаем? — предложила Алла. Сашка пулей припустил по тропинке. Уже от самого дома он позвал Верочку.

— Принеси мой рюкзак, — попросил Сашка. — В углу, на кухне. Он самый тяжелый.

— Уходишь? — спросила Верочка.

Сашка нагнулся к ее уху и значительно сказал:

— На фронт. Бить фашистов!

— А Витя, Коля?

— Поезд отходит через полчаса, некогда рассусоливать, — сказал Сашка. — Тащи рюкзак!

— Будто сам не можешь!

— Не люблю я эти проводы, — сказал Сашка. — Жалеть начнут, уговаривать, то да се, лучше тихо, чтобы никто не знал.

— Мне с тобой можно? — шепотом спросила Верочка. — Я умею раны перевязывать.

— Не говори глупостей, — сказал Сашка. — Есть одно свободное место. Берут меня этим… сыном полка, поняла?

— Можно, я с ними поговорю, Саш? Пусть меня возьмут дочерью полка.

— Я тебе напишу, — сказал Сашка.

— Куда?

— Куда-нибудь… Помнишь, как в песне: «Напиши куда-нибудь…»

— Врешь ты все! — вдруг рассердилась Верочка. — Вот сейчас расскажу всем, что куда-то удираешь.

Сашка схватил ее за руку — на тропинке послышались голоса Аллы и Люси — и потащил за дом.

— Вот и доверь человеку тайну, — говорил он. — Тут же продаст. Я еду на фронт, может быть, меня убьют, а ты…

Верочка притихла и послушно шла за Ладонщиковым. У поленницы Сашка остановился. Подождал, пока девчонки не прошли в дом, и повернулся к Верочке.

— Встретил я тут одного человека… Большой начальник. Три шпалы на петлицах. Так и так, говорю, хочу, дяденька, на фронт бить фашистов. Рассказал ему, как мы с Грохотом подожгли в деревне комендатуру вместе с полицаями, как перешли линию фронта. Все как есть рассказал. Ну, он и говорит: вижу, товарищ Ладонщиков, что ты храбрый человек, а такие вам во как нужны! Тебя и в разведку можно, и на любое отчаянное дело. Я — командир полка, а ты будешь сыном полка. Видно, я ему здорово понравился.

— Где ты его встретил? — спросила Верочка. Она во все глаза смотрела на Сашку.

— На станции… Туда эшелон прибыл. Пошел окурки собирать и встретил. — Сашка достал из кармана пачку «Беломора». — Видишь, уже выдали. Целую пачку.

— И мальчишкам выдают?

— Бойцам положено, — солидно сказал Сашка.

— Почему же форму не выдали?

— Форму? — Сашка запнулся. — Какая ты быстрая! Не нашли подходящей… Как подберут, так и выдадут, — Он хотел было спрятать папиросы в карман, но тут увидел на коробке, полученной от Леньки Золотого Зуба, номер полевой почты, небрежно записанный красным карандашом. — Я даже номер нашей полевой почты записал… Одна тысяча ноль сорок шесть.

— Повтори, — попросила Верочка. Сашка повторил.

— Теперь я запомню, — сказала Верочка. Все сомнения рассеялись, и она с восхищением смотрела на Сашку.

— Времени в обрез! — заторопился тот. — Тащи, Веруха, рюкзак… И никому ни слова!

Верочка принесла мешок, краюху хлеба и пол-литровую банку с земляникой.

— Тебе на дорогу.

В несколько минут расправившись с ягодами, отдал пустую посудину Верочке. Вытер мокрые губы рукавом и сказал:

— Сладкая!

— Не уезжай сегодня, — попросила Верочка. — Завтра я тебе целую корзину наберу!

— Эшелон ждать меня не будет… — ухмыльнулся Сашка и достал из кармана часы — теперь терять нечего — щелкнул крышкой и важно взглянул на циферблат. — Пять минут десятого. Надо идти!

— Часы тоже выдали? — спросила Верочка.

— Командир мне свои одолжил, чтобы на поезд не опоздал, — сказал Сашка. — Видишь, как доверяют?

— Я тебя провожу.

— Не люблю я этого, — поморщился Сашка. — Проводы, слезы, поцелуи…

— Я тебе буду каждый день писать, — сказала Верочка. — Завтра же начну.

— Ты лучше не пиши, — глядя в сторону, сказал Сашка.

— Я тебя буду ждать и никогда не забуду, — сказала она. — Женщины могут ждать всю жизнь.

— Зачем так долго… — пробормотал Сашка. Ему стало неловко. Он видел, что Верочка все принимает всерьез. И потом, у нее такие чистые и доверчивые глаза. И вообще она симпатичная. Не такая красивая, как Принцесса, но ничего. Волосы темные, вьющиеся, чистый высокий лоб, припухлые губы. Платье, которое сшила тетя Клава, велико. Руки торчат из широких рукавов, как две бамбуковые палки.

Сашка в сущности был добрым парнем, и ему стало стыдно, что он так беспардонно обманывает хорошую доверчивую девчонку. Он даже подумал, что не лучше ли, пока не поздно, положить часы и нож на место — пусть все будет, как раньше… Но тут же вспомнил про деньги, которые украл Ленька Золотой Зуб. Поди докажи рассвирепевшей хозяйке, что это не его, не Сашкина, работа… Нет, уже отступать поздно…

— Я побежал, — сказал Сашка и, забросив рюкзак за плечи, неловко сунул девчонке свою шершавую ладонь.

Он действительно прибежал на вокзал. На первом пути под парами стоял воинский эшелон. Со всех сторон к теплушкам спешили бойцы. У многих в руках котелки с водой. Бойцы передавали котелки товарищам и вскакивали в вагоны. Вдоль состава шел командир с двумя шпалами и торопил опаздывающих. Рявкнул паровоз, и эшелон тронулся. Несколько бойцов вскочили в теплушки на ходу.

Сашка подождал, пока эшелон ушел, и спрыгнул с перрона на полотно. На третьем пути стоял еще один состав, и тоже под парами. Только шел он совсем в другую сторону. Не на фронт, а в глубокий тыл. На Урал. В вагонах и на платформах — громоздкое заводское оборудование, станки, подъемники.

Сашка оглянулся и юркнул под вагон. На той стороне он подошел к четырехосному пульману и три раза свистнул. Тяжелая дверь немного отъехала в сторону. Из щели высунулся Ленька Золотой Зуб.

— Ну как там, поднялся шухер? — спросил он.

— Пока тихо.

— Давай сюда торбу.

Сашка снял мешок и передал Леньке.

— Толстая Клавка лопнет от злости! — засмеялся тот. — Сунется в комод, а грошей-то нема…

— И часов, — вздохнул Сашка.

В щель высунулась еще одна лохматая светлоглазая голова. Сморщив нос, голова мастерски сплюнула сквозь зубы поверх Сашкиной головы.

— Умеешь по фене ботать? — спросила голова.

— По чему? — удивился Ладонщиков.

— Он же бревно, — хмыкнула голова.

— Научится, — сказал Ленька.

— Я способный, — подтвердил Сашка. — В нашем городе действовала шайка «Черный крест». Я там был чуть ли не за атамана. Когда нас замели, меня мильтоны раз пять допрашивали — ничего им не сказал.

— Да что толковать, свой в доску, — сказал Ленька.

Вагон дернулся и пошел. Сашка, держась за железную станину, семенил рядом. Лицо у него было жалкое: он понял, что его могут не взять. И рюкзак у них в вагоне. А куда теперь он пойдет после всего, что случилось? Ни за что в жизни он не хотел бы снова показаться на глаза ребятам…

А того не понимал Сашка Ладонщиков, что это была последняя возможность остановиться, плюнуть на рюкзак с барахлом, вернуться к ребятам и все рассказать. И они бы его простили. Ведь на их глазах Сашка постепенно превращался из честного парня в мелкого воришку. Ребята простили бы Сашку, потому что чувствовали себя в ответе за него. Ведь и они были повинны в том, что он стал таким: сквозь пальцы смотрели на его воровские вылазки за продуктами.

Остановись, Сашка Ладонщиков! Пусть эти чужие тебе парни уезжают на край света, тебе-то что? И ох, как пожалеешь, что сел в этот поезд!

— Ну чего вы? — ныл Сашка, шагая рядом с вагоном. — Говорили — возьмете, а сами… Лень, дай руку?

— Мое слово — закон, понял? — сказал Череп.

— Что я, против, что ли?

Дверь отъехала еще немного. Череп — крепкий парень лет восемнадцати — схватил протянутую Сашкину руку и втащил его в вагон.

— До свиданья, мать родная… — визгливым голосом завопил Ленька Золотой Зуб. — А твой сыночек уезжает и вернется ли домой?..

Тяжелая дверь пульмана с грохотом закрылась за Ладонщиковым. Раскачивались, скрипели старые вагоны, скрежетали на стыках стрелок колеса. Поезд набирал скорость. Он увозил Сашку в далекие незнакомые края. Что сулит ему эта длинная дорога?..

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДВЕ ВСТРЕЧИ

Скандал разразился вечером на следующий день. Тетя Клава, прижимая к груди вытащенное из комода белье, появилась на пороге своей комнаты. Лицо потерянное, глаза пустые. Ребята сидели за столом и пили чай с земляникой. На большом, желтом столе тоненько пел самовар. Солнце только что зашло, и на белой русской печи суетился желтый зайчик.

— Коровушку мою украли, — шепотом сказала тетя Клава и прислонилась к косяку.

— Коровушку? — удивилась Верочка.

— Ироды проклятые, украли коровушку… Чтоб их громом разразило, чтоб глаза у них, окаянных, лопнули!

— Разве у нее была корова? — тихо спросил Коля Бэс.

— Я не видел, — ответил Витька.

— У вас ведь не было коровы, — сказала Верочка. — Одни куры.

— Все как есть украли-унесли… — все громче говорила тетя Клава. — Серебряные ложечки… Золовка на день рождения подарила. Семь годков лежали в комоде — утащили, проклятые. Петенькины часы — тоже. Уходил на фронт — наказывал беречь. Ему их на работе преподнесли в праздник. С надписью. Пожалел, не взял с собой на фронт… Что же это, люди добрые, творится на белом свете?! Все перерыли, вражьи сыны… Кто?! Кто?!

Лицо тети Клавы стало багровым, в глазах заблестели слезы. Голос становился все громче, пронзительнее. Даже в ушах зазвенело. Ребята сидели подавленные и чувствовали себя виноватыми.

— Неужели Сашка? — сказал Витька.

— Что ты такое говоришь? — возмутилась Верочка. — Саша, может быть, уже на фронте… Фашистов бьет, а ты?!

— Пожалела несчастных сирот, приютила на свою голову… — уже не говорила, а кричала тетя Клава. — Дура я старая! Зачем продала коровушку? Не сто же у меня рук? И фабрика, и корова, и дом? Думала, вернутся мои Петенька и Коленька — и снова купим коровушку. Говорили умные люди: положи, Клавдия, деньги на книжку, ан нет, не послушалась! Завернула в бумажку и в комод спрятала… Разве думала я, что в моем доме заведутся воры?

— Это очень неприятно, тетя Клава, но мы ничего не знаем, — сказал Коля.

— Отдайте мои деньги! Кто еще мог, кто?! Не доводите до греха… Отдайте добром!

— Как вы можете так, тетя Клава? — побледнев, сказала Верочка. — Среди нас нет воров! Нельзя так не верить людям… Вы как следует поищите свои деньги и найдете… И ложечки и часы… — Верочкин голос дрогнул. — Да-да, и часы! Давайте все вместе поищем. Они куда-нибудь завалились.

— В самую душу мне плюнули… Ладно — деньги, какая им теперь цена? Я ведь вас, как родных… А вы?!

Тетя Клава уткнулась в глаженое белье и горько заплакала. Ребята молча сидели, боясь взглянуть друг на друга. Верочка кусала губы, сдерживаясь, чтобы тоже не зарыдать. И тут из другой комнаты появилась квартирантка. Двое большеглазых мальчишек прижимались к ее коленям. В руках у женщины полированная желтая шкатулка.

— Это он, Клавдия Ивановна, — сказала она. — Леша. Больше некому. Я уходила в магазин, а он домой пришел… Я знаю, это он.

— Вот видите, — сказала Верочка, — а вы накричали на нас.

Тетя Клава вытерла наволочкой глаза и посмотрела на квартирантку.

— Зачем он так? — всхлипнув, спросила она. — Ведь я к нему, как к родному…

— Это все война, Клавдия Ивановна… Раньше он был другой. За несколько месяцев совсем отбился от рук. Не справиться мне было с ним одной. Связался с дурной компанией. Злой стал, жестокий. Дома неделями не бывает. Меня ни во что не ставит… Я просто не узнаю его.

— А может быть, вы в другое место положили и забыли? — сказала Верочка. — Моя тетя тоже так: положит, а потом ищет-ищет.

— Чем я бога прогневила? — сказала тетя Клава. — За что на меня такие напасти?

Квартирантка протянула тете Клаве шкатулку.

— Возьмите, Клавдия Ивановна… Тут деньги, золотое обручальное кольцо, часики… Больше у меня ничего нет.

— А папины запонки? — напомнил малыш.

— А портсигар? — добавил второй.

— Возьмите, — повторила женщина.

— Господи, что же это такое? — Тетя Клава повернулась и ушла в свою комнату.

Квартирантка с грустью взглянула на притихших ребят и, вздохнув, тоже скрылась в тети-Клавиной комнате. Мальчишки от нее ни на шаг.

— Почему же тогда Сашка скрылся? — сказал Витька.

— Он очень спешил, — горячо вступилась за Ладонщикова Верочка. — Эшелон с минуты на минуту должен был отправиться… Командир полка даже часы ему свои дал, чтобы не опоздал.

— Какие часы? — спросил Витька.

— Большие такие, с крышкой… — Верочка посмотрела Грохотову в глаза. — Я знаю, что ты подумал… Он не крал у тети Клавы часов… Ему командир дал!

— Ты встречал когда-нибудь таких командиров, которые отдавали бы свои часы первому встречному мальчишке? — взглянул на Бэса Витька.

— Не встречал, — ответил Коля. Он задумчиво смотрел в стакан с остывшим чаем.

— А ты встречала?

— Мне все это противно, — сказала Алла и, поднявшись из-за стола, вышла из дома. Люся, поджав губы, ушла за ней. На пороге остановилась и, не глядя ни на кого, сказала:

— Мы же видели, как он становится таким… Почему никто его не остановил? Почему?!

— Вам завидно, что Сашка уехал на фронт, — заявила Верочка. — Вас прогнали из военкомата, вот вы и злитесь… А он — сын полка!

— Что-то не похоже, — усмехнулся Витька. — Я не помню, чтобы Сашка рвался на фронт.

— Ты видела эти часы? — спросил Коля.

— Я вам сейчас докажу, что вы ошибаетесь! — Верочка вскочила из-за стола и бросилась в комнату. — Я спрошу у тети Клавы, какая у них крышка. И циферблат был на Сашкиных часах с римскими цифрами.

— Нечего и выяснять — это Сашкина работа, — сказал Витька.

— И деньги?

— Когда он успел снюхаться с этим Лешей… Ведь этот Леша и в доме-то не бывает.

— Ну и скотина! — сказал Коля.

— Хотел бы я его когда-нибудь встретить!

— А Люся права, — помолчав, сказал Коля. — Мы все видели и молчали. Я понимаю: брюхо подведет, не спрашиваешь, откуда взялась еда… Итак, двоих мы из нашей компании потеряли: один оказался жалким трусом, второй — вором.

— И все-таки тут что-то не так, — задумчиво сказал Витька.

Вернулась Верочка. Тихо села на табуретку и помешала ложечкой бледный чай. Глаз она не поднимала. Витька хотел что-то сказать, но Коля положил ему руку на колено — мол, лучше помолчи.

— Он мне номер полевой почты назвал… — растерянно сказала Верочка. — Одна тысяча ноль сорок шесть.

— Чудачка ты, — ласково сказал Коля, глядя на Верочку, сидевшую рядом с убитым видом.

— Зачем он меня обманул?

В Верочкиных глазах было такое отчаяние, что Витьке и Коле стало не по себе.

— Ты такая доверчивая, — сказал Коля.

— А Сашка арап, — прибавил Витька.

— Этот Леша, сын квартирантки, подбил нашего Сашку на воровство, — мягко сказал Коля. — Я уверен, Сашка вернется… Не такой уж он испорченный.

— Я побегу на почту, — вскочила с табуретки Верочка. — Они еще не успели мое письмо отправить…

А на крыльце, прислонившись головой к стояку, плакала Люся Воробьева. Она поняла, что ребята уйдут. После всего, что произошло, они ни за что не останутся. Внезапно девочка выпрямилась, на глазах высохли слезы.

— Как ты думаешь, где сейчас Гоша? — прямо посмотрела она в глаза подруге.

— Витя же рассказывал: увезли его рыть какой-то подземный завод, — ответила Алла.

— Он убежал оттуда, — горячо заговорила Люся. — И ищет нас… Ведь мы все из одного дома. Не мог он все забыть? Так не бывает. Он ищет нас. Да, Алла?

— Не знаю, — с сомнением сказала Алла. — Он очень изменился. Как будто после той первой бомбежки его подменили. Что-то сломалось внутри у него.

— Мы все стали другими… Вот Сашка! Как он мог пойти на такое? Тетя Клава нас на руках носила… Помнишь, как она подкладывала ему лучшие куски? А он? Украсть…

— Тут что-то не то, — сказала Алла. — Этот жулик Лешка подбил нашего Сашку. До грабежа он еще не докатился.

— Что же будет-то с нами, Алла?

— Ты держись за свою тетю: она добрая, а мы…

— Что вы?

— Мы уже не маленькие, а хуже, чем было, не будет, — совсем как взрослая, ответила Алла.

— А Гоша вернется. Я верю.

— Верь, — без улыбки сказала Алла. — Верить надо. Верочка права: как можно жить-то без веры?..

Витька и Коля весь следующий день трудились во дворе тети Клавы. Отремонтировали изгородь, распилили и раскололи все дрова, залатали прохудившуюся крышу на сарае. Девчонки сложили большую поленницу дров вдоль забора. Все это сделали, пока тетя Клава была на работе.

А вечером, попрощавшись с Люсей и тети-Клавиной квартиранткой, ушли. Хозяйку не дождались, она задержалась на фабрике. По правде говоря, это и к лучшему. После кражи тетя Клава стала хмурой и молчаливой. С ребятами почти не разговаривала. Люся — она спала с тетей в одной комнате — говорила, что хозяйка всю ночь плакала.

Уходили ребята из города без сожаления. Здесь тоже стало неспокойно. Вечером, когда в небе слышался гул моторов, из леса начинали вылетать красные ракеты. Бойцы мчались туда на мотоциклах, но возвращались с пустыми руками. Диверсанты как сквозь землю проваливались.

Идти решили на большую узловую станцию. Это по шоссе каких-то пятьдесят километров. Машин попутных было много, и ребята не сомневались, что к утру будут на станции. Там находился эвакуационный пункт. Им выдадут продуктовые карточки и вообще позаботятся об их судьбе. Идти туда посоветовал военком, который наотрез отказался Витьку и Колю зачислить в армию. Не помогли ни Колин рост, ни солидный вид. Военком был стреляный воробей, и провести его было не так-то просто. Напрасно ребята говорили, что они были и в тылу врага, и на фронте, и пороху уже понюхали, военком — пожилой майор — был неумолим.

— Если бы вам было по семнадцать лет, я бы еще подумал, а вам обоим и тридцати не наскребешь, — сказал он. — Не имею права зачислять в армию таких добровольцев. Армия — это не детский сад.

Витька бил себя в грудь и клялся, что ему осенью будет семнадцать.

— Очистите помещение! — в конце концов заявил им военком, которому надоело выслушивать это каждый день. Когда они вышли на шоссе, их догнала Люся.

— Тетя Клава пришла, — сообщила она.

— Ну и что? — спросил Витька.

— Верочка, она хочет, чтобы ты осталась.

Верочка невесело посмотрела на Люсю. После такого Сашкиного предательства она все еще не могла прийти в себя. Обычно веселая и неунывающая, она сегодня была тихая и грустная. За весь день, наверное, не произнесла и двух слов.

— Я с ними, — сказала она. — Скажи тете Клаве, что она очень хорошая… И когда я буду большая и заработаю много денег, я куплю ей корову… Вы не улыбайтесь, я приеду сюда и куплю ей самую хорошую корову. Красную, с белой звездой на лбу и большим выменем. Эта корова будет по целому ведру молока давать. Ты не веришь, Алла?

— Верю.

— А может быть, останешься? — спросила Люся.

— Поступишь на фабрику, — сказал Коля. — Будешь шить обмундирование.

— Вы не хотите взять меня с собой? — с тревогой посмотрела на ребят Верочка.

— Иди, — сказал Витька. — Жалко, что ли?

— Встретимся ли мы еще? — вздохнула Люся. Она кусала губы, чтобы не расплакаться.

— Обязательно встретимся, — сказала Верочка. — Давайте договоримся: ровно через месяц после окончания войны все приедем в Белый город к тете Клаве.

— И в складчину купим красную корову с белой меткой на лбу, — прибавил Витька.

— Вот здорово было бы! — Верочка даже улыбнулась.

— Я приеду, — серьезно сказал Коля. — И мне эта идея нравится.

— Когда она кончится, эта война? — сказала Алла.

— Кончится, — оживилась Верочка. — Все когда-нибудь кончается.

Люся попробовала улыбнуться, но улыбка получилась жалкой.

— Если бы вы знали, как мне не хочется с вами расставаться, — вырвалось у нее.

— Не будем же мы всю войну ходить компанией? — сказал Витька. — Рано или поздно разойдутся наши пути-дороги… — и печально посмотрел на Аллу.

— Жду вас ровно через месяц после войны… — сквозь слезы сказала Люся. — И попробуйте только не прийти!..

Снова, как и раньше, шагали ребята по обочине асфальтированного шоссе. Мимо проносились машины. Над головой летали самолеты, похлопывали зенитки. Немецкие бомбардировщики волна за волной шли на восток.

Белый городок вытянулся вдоль шоссе на несколько километров. К самой дороге подступило водохранилище. Толстые мокрые стволы трутся друг о друга шершавыми спинами, будто водяные чудовища.

Город остается позади. К шоссе придвинулись ели и сосны. На стволах желтеют свежие раны. Беловатая смола комками засыхает на коре. Один телеграфный столб срезан осколком до половины. Провода кое-как закреплены на обрубке. В кювете вверх колесами лежит грузовик. Кабина расплющена, борта изрешечены осколками. Дальше — еще один грузовик. Он почти весь сгорел. По обе стороны шоссе на небольшом расстоянии друг от друга зияют неглубокие воронки.

Витька и Верочка несколько раз голосовали, но машины, не останавливаясь, проскакивали мимо. Здесь уклон, и шоферам не хочется тормозить.

— Ну что вам, жалко? — восклицала Верочка, выразительно глядя вслед машинам. — Ведь пустые, могли бы и подвезти.

— Вы не умеете, — сказала Алла. — Я сейчас остановлю. Она поправила волосы, одернула короткое платье и, улыбаясь, помахала рукой приближающейся машине. Большой крытый грузовик с визгом остановился. Молоденький, улыбающийся от уха до уха шофер распахнул дверцу.

— Куда прикажете? — весело спросил он.

— Чего он радуется? — удивилась Верочка.

— Вы, барышня, в кабину, остальные в кузов… Только не прыгайте на ящиках, а то без пересадки попадем на тот свет к боженьке в гости… Учтите, со мной ездить опасно!..

— Нам на станцию, — сказала Алла.

— А я в свою часть… До поворота подброшу вас, барышня!

Ребята без лишних слов залезли в кузов. Алла уселась в кабину. Веселый шофер орлом взглянул на нее и лихо тронул машину.

Никто не понял, что произошло. Вдруг впереди, на шоссе, сверкнуло пламя, раздался взрыв — и в воздух взметнулись обломки асфальта и черный дым. Шофер побледнел и, вцепившись в руль, нажал на тормоза. Со скрежетом и визгом машина остановилась у дымящейся воронки.

— Воздух! — крикнул шофер и, распахнув дверцу, кубарем выкатился на дорогу. Обернувшись, закричал дурным голосом:

— Уходите из машины! Вот балбесы… Бегом в лес, рванет сейчас!

Коля и Витька выскочили из кузова.

— Кому говорю, в лес! — орал шофер, лежа под сосной. — Пикирует!

Все бросились через кювет в лес. Один Витька остался на шоссе. Вот он метнулся к грузовику и обеими руками вцепился в дверцу. Она распахнулась, и из кабины выскочила Алла. Витька схватил ее за руку и потащил к обочине.

Продираясь сквозь кусты, они слышали, как ревет над головой бомбардировщик, как свистят бомбы и грохочут взрывы. Внезапно лес оборвался, и они выскочили на поляну. Посредине большое желтое пятно — след старого стога. Четыре почерневших жердины уткнулись в солнечное небо.

— Смотрите, вон он! — воскликнула Верочка, задирая голову.

На небольшой высоте описывал круг над шоссе «юнкерс». Он был серый, с крестами на крыльях. Плексигласовые нос и фонарь стрелка-радиста ослепительно блестели на солнце. Видны были черные головы летчиков, белые, крест-накрест опоясавшие их ремни парашютов. Бомбардировщик задрал крыло, и в тот же миг из брюха его высыпалось несколько крошечных блестящих шариков. Потрепыхавшись в воздухе, они выровнялись, и послышался знакомый металлический визг. Шарики приближались, росли, они стали продолговатыми и черными. Скрывшись за высокими кронами деревьев, бомбы упали на шоссе. Один взрыв, второй, третий, и наконец — оглушительный грохот, от которого вздрогнула земля, а с деревьев посыпались иголки, сучки.

— Влепил, гад! — горестно сказал шофер. — В мою старушку.

«Юнкерс» сделал еще один круг, но бомб больше не сбросил. Скоро он скрылся за деревьями, еще немного был слышен добродушный мурлыкающий звук моторов, а потом стало тихо.

— Вы так быстро выскочили из машины, — насмешливо сказала Алла. — Наверное, вас часто бомбили?

Шофер угрюмо взглянул на нее. От его недавней улыбки не осталось и следа.

— Я ведь верхом на смерти езжу, — сказал он. — Самую чувствительную взрывчатку вожу.

— И мы тоже верхом на смерти ехали? — спросила Верочка.

— Такое со мной в первый раз… — Шофер поддал сапогом гриб-мухомор и отвернулся.

Машины на шоссе не было. Была большая черная воронка. Из нее валил ядовитый желтый дым. Шофер, держа пилотку в руке, пристально смотрел в воронку, будто еще надеялся на дне ее вдруг увидеть свою целую и невредимую машину с ящиками, набитыми самой чувствительной взрывчаткой.

Подъехала длинная легковая машина. Затормозила у воронки. Рослый плечистый командир с тремя шпалами на петлицах подошел к ним.

— Прямое попадание? — спросил он. — Шофер жив?

— Так точно, товарищ подполковник, — отрапортовал шофер, вытянувшись в струнку.

— Снаряды?

— Взрывчатка, товарищ подполковник.

— Сукины сыны, — пробасил подполковник. — За одиночными машинами охотятся!

Витьке показалось, что он где-то слышал этот густой мужественный голос. Разглядывая светловолосого командира с живыми серыми глазами, он вспомнил свой дом, парк, клен. Под этим кленом он впервые увидел этого человека вместе с Сашкой Ладонщиковым. У ног их лежал ящик с ирисками…

— Сидор Владимирович! — вспомнил Витька и как зовут командира. — Надо же, где встретились…

Подполковник уставился на него. Секунду молча смотрел, потом пожал плечами.

— Извини, дорогой, не припоминаю.

— Вы Сашки Ладонщикова дядя… Помните, приезжали перед войной? Еще ящик ирисок нам купили… Лицо командира просветлело.

— Да-да, конечно, помню… — сказал он. — Ты, кажется, Гошка?

— Витька Грохотов.

— Помню, помню… А этот Буянов, отчаянный такой паренек, где он?

— Вы Сашкин дядя? — не поверила Верочка. — Ни капельки не похожи.

— А где Саша, остальные? — допытывался подполковник.

— Эвакуировались, наверное, — туманно ответил Витька. — Нас в это время дома не было.

— Вчера только ваш Сашка был здесь, — выпалила Верочка. Она не заметила, что Витька делал ей знаки, — дескать, молчи!

— Где же он, сукин сын? — оживился командир. — Просто чудеса!

— Уехал он, — сказал Витька.

— Куда?

— Не сказал.

— Вы что же, одни? А где родители?

Ребята опустили головы, помрачнели. Подполковник взглянул на них и решительно сказал:

— Поехали в часть, там во всем по порядку разберемся.

Кроме подполковника и шофера в машине сидел худощавый человек с двумя шпалами на петлицах. Он подвинулся, давая ребятам место.

— Старых знакомых повстречал, — сказал подполковник, усаживаясь рядом с шофером. — Вот ведь война, разбросала по свету людей… Тебе куда, безлошадный? — взглянул он на шофера, сиротливо стоявшего на обочине.

— Я из вашей части, товарищ подполковник…

— Чего же стоишь? Садись!

— Слушаюсь!

Подполковник Сидор Владимирович Ладонщиков привез ребят в стрелковый полк, которым командовал. Полк входил в дивизию, которая на днях должна была отправиться на фронт. А пока бойцы из пополнения под руководством опытных командиров обучались в лесу стрельбе, рукопашному бою, испытывали новое противотанковое оружие.

Жили в шалашах, сложенных из тонких неотесанных жердей и покрытых еловыми ветками.

На высоченной сосне была сооружена наблюдательная вышка. Там постоянно несли вахту бойцы.

Командир жил в большой выгоревшей палатке. Внутри — грубо сколоченный стол, скамейка, складная кровать, аккуратно застланная серым солдатским одеялом. На полу еловые ветви.

— Располагайтесь тут, как дома, — сказал Ладонщиков. — А я пока поживу у комиссара.

И ушел по своим делам.

Немного погодя за ними пришел пожилой боец с красной ленточкой, свидетельствовавшей о боевом ранении, и двумя медалями. Когда боец, его звали Иван Константинович, нагибался за чем-нибудь, медали нежно звенели.

— Приказано проводить к повару, — сообщил он. — Проголодались небось?

— Нам везет, — заметил Витька. — Второй раз угощают казенными харчами.

— Армия не обеднеет, — усмехнулся Иван Константинович.

Пообедали на лесной полянке, под открытым небом. Здесь стояли на козлах сколоченные из досок длинные столы и скамейки. Неподалеку расположилась походная кухня. Повар в белом фартуке и новенькой пилотке возвышался над дымящимся котлом, как памятник. Трое молодых бойцов, зубоскаля, чистили картошку. Белые лоснящиеся клубни с бульканьем летели в большую алюминиевую миску.

— Посмотри на повара, — шепнула Алла, Витька обернулся, потом пересел к Алле. Теперь он мог как следует разглядеть повара. Это был высокий молодой человек с очень знакомым лицом. Он помешивал в котле большим половником и не смотрел на ребят. Иван Константинович подставил вместительную миску, и повар ловко нашлепал в нее полужидкого горячего варева. Нагнулся и достал из ящика несколько белых мисок и алюминиевых ложек. Из другого ящика вытащил квадратную буханку хлеба. Взвесил в руке и тоже отдал Ивану Константиновичу.

— Где-то я его видел, — сказал Витька.

— Это же старший лейтенант Сафронов, — шепнула Алла. Это был он. Правда, его трудно было узнать в столь необычном одеянии. И почему он не смотрел в их сторону? Не желает узнавать? Эта же самая мысль пришла в голову и Алле.

— Не хочет признаваться, — сказала она. — Был командир, а теперь повар… Стесняется.

Повар спрыгнул с возвышения и, достав из ящика длинный нож, принялся точить о красный кирпич. Нож взвизгивал, поблескивая в его руках. Витька встал из-за стола, взял миску и подошел к повару.

— Можно добавки, товарищ Сафронов? — спросил он. Повар поднял голову и улыбнулся.

— Старые знакомые…

— Разжаловали? — спросил Витька.

Сафронов взглянул на бойцов и мигнул: — мол, отойдем в сторонку. Они присели на поваленное дерево с обрубленными сучьями. Повар достал махорку, газету, зажигалку, сделанную из винтовочной гильзы. Витька еще не видел таких зажигалок.

— Куришь? — спросил Сафронов. Витька отказался. Он несколько раз пробовал, но так и не привык. От курева было противно во рту и болела голова.

— Я думал, вы вдоль по матушке по Волге…

— Какая там Волга!

— И у меня все шиворот-навыворот. И отпуск, и вообще…

— Не ожидал вас здесь встретить, — сказал Витька. Сафронов аккуратно скатал цигарку, чиркнул зажигалкой. Затянулся и с удовольствием выпустил клубок сизого дыма.

— Гора с горой не сходится, а человек с человеком…

— Ладонщиков был майор, а теперь подполковник, — сказал Витька.

— А я вот пошел на понижение… Еще хорошо, что не угодил в штрафной батальон.

— Бывает, — сказал Витька и деликатно замолчал. Неудобно человека расспрашивать, как он до такой жизни дошел. Может быть, ему самому неприятно вспоминать. Надо, сам расскажет…

И Сафронов рассказал:

— Два дня всего и побыл-то у стариков… Как грянула война — скорее в часть. Да разве доберешься? Немцы наступают, берут город за городом. Прибился я к одному полку, а тут беда — попали в окружение. Несколько раз нарывались на немцев. От полка и роты не осталось. Пришлось документы спрятать в лесу. Командиров и коммунистов расстреливали без разговоров… Несколько человек нас выкарабкалось. Перешли линию фронта, а свои встретили с недоверием. Оно и правильно, люди приходят из окружения разные. Поди разберись, кто тут свой, а кто чужой. Да еще без документов… Вот и определили пока на кухню, благо это дело мне знакомое. Еще на первом году службы довелось с поварешкой постоять у котла.

Витька слушал Сафронова и думал, что вот как в жизни бывает: был человек боевым командиром, а стал полковым поваром! Когда они повстречались у речки Вишенки, старший лейтенант был совсем другой: бравый, со строевой выправкой, веселый, весь в желтых ремнях и с пистолетом, а сейчас рядом с Витькой сидел совсем другой человек. Движения медлительные, голос ровный, спокойный, ходит переваливаясь, как утка, и кажется, даже меньше ростом стал.

— Хотите, мы скажем командиру полка, что вы старший лейтенант? — сказал Витька. — Он нам поверит!

— Откуда ты знаешь его?

— Помните Сашку Ладонщикова? Ну, еще толстый такой… Он тоже был с нами. Так это его родной дядя.

— С вами еще был черненький…

— Это Гошка Буянов, — сказал Витька.

— Где же он теперь?

— Сашка-то?

— Да нет, я про Гошку.

— Немцы угнали его подземный завод строить, — сказал Витька.

— Не повезло парню, — покачал головой повар. — Как же это он так?

— Сдрейфил он, — сказал Витька.

Ему не хотелось говорить про Буянова, и он замолчал.

— Знаешь что, — помолчав, сказал Сафронов. — Ты пока ничего не говори командиру полка… Вечером, после ужина, мы с тобой все как следует обмозгуем.

— Миша! — позвал повара один из бойцов, чистивших картошку. — Принимай продукцию…

— Как насчет добавки? — спросил Витька.

— Это — пожалуйста! — повар поднялся на прицеп и, поддев половником кашу-размазню, плюхнул в Витькину тарелку. — Кто еще хочет?

— Благодарю вас, — сказала Алла. — Я кашу не люблю.

Витька уселся за стол и стал есть. Каша была из гречневой сечки с мясными консервами. Витька ел размазню и раздумывал: почему боец назвал Сафронова Мишей? Ведь его зовут иначе. А вот как зовут, Витька не мог вспомнить.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ШПИОН

Коля Бэс улегся на лужайке и, чиркая карандашом на полях старой газеты, углубился в какие-то сложные вычисления. Побродив по лагерю, возбужденный Витька подсел к нему.

— Я встретил тут на вид совсем молодых бойцов, — сказал он. — Добровольцы. Вот сумели вступить в Красную Армию…

— Надо же, — рассеянно заметил Коля, набрасывая колонки цифр.

Витька заглянул в газету.

— Высчитываешь, через сколько дней война закончится? — спросил он.

Коля подчеркнул колонку цифр — итог своих вычислений — и улыбнулся.

— Все сходится, — сказал он. — Как раз по теории вероятности.

Глядя на озадаченного Витьку, рассмеялся:

— Тебе не показалось странным, что мы за эти несколько месяцев встретили довольно много знакомых людей: Сафронова, Ладонщикова, ты — Верочку, там, на станции. И это в такое время, когда на дорогах полная неразбериха, скучились десятки тысяч людей…

— Нечего тебе делать, — сказал Витька, сплевывая травинку.

— По моей теории — я все точно высчитал — не исключено, что мы когда-нибудь встретим и своих родных… которые живы. Для этого нам нужно… — Коля, сощурившись, взглянул на газету, — протопать по дорогам с такой же скученностью людей две тысячи семьсот тридцать два километра… Пустяк, не правда ли?

— Хватит топать по дорогам, — сказал Витька. — Пора делом заниматься.

Коля сложил газету, разорвал на несколько частей и подбросил вверх. Ветер подхватил клочки и, покружив немного, швырнул на ольховые кусты.

— Ты прав, — поднимаясь с травы, сказал Коля.

Перед ужином Сидор Владимирович поговорил с ребятами.

Витька рассказал все, что произошло с ними: про бегство из дома, про мытарства в тылу врага, про Сашкину кражу.

Командир полка был не такой человек, от которого надо было что-то скрывать.

— Обрадовал племянничек! — расстроился он.

— Я долго не верила, что он способен на такое, — ввернула Верочка.

— У нас в роду воров не было…

— Там еще жил какой-то испорченный мальчик, — сказала Верочка. — Это он вашего Сашку научил.

— Насчет взять то, что плохо лежит, он и сам был парень не промах… — заметил Витька.

— Саша нас продуктами обеспечивал, — сказала Алла. — А где доставал, мы не спрашивали.

— А я ничего не знала, — вздохнула Верочка.

— Где эта женщина живет? — спросил Ладонщиков.

Витька рассказал. И даже на бумажке начертил план улицы, отметив крестиком дом, где живет тетя Клава.

— Придется расплачиваться за племянничка, черт бы его побрал! — сказал Ладонщиков.

— Мы договорились после войны купить ей корову, — сказала Верочка.

— Долго ждать… Что же мне с вами-то делать? Этого ребята не знали. Витька хотел было заикнуться насчет того, чтобы его и Колю зачислили воспитанниками в полк, но вовремя спохватился: а как же девчонки? Не бросать же их на произвол судьбы? Не по-джентльменски это.

— Мы хотели на станцию, — сказала Алла. — Там какой-то пункт…

— Эвакуационный, — подсказала Верочка.

— Бомбят там днем и ночью, — покачал головой Сидор Владимирович.

— Я не хочу на станцию, — сказала Верочка.

— Живите пока здесь… Чем вам не курорт? Лес, речка, даже малина растет… Ребята повеселели. Они и не мечтали о такой жизни.

— Если что надо постирать или зашить, я смогла бы, — предложила Алла.

— Я умею петь и танцевать, — сказала Верочка.

— А вы, орлы, что умеете? — спросил Ладонщиков. Он немного повеселел. — Наверное, акробаты?

— Я знаю немецкий, — сказал Коля. Подполковник живо заинтересовался.

— Говорить, читать по-немецки сможешь?

— У меня не было практики, — замялся Коля.

— Он понимает все, что они говорят, — поддержал приятеля Грохотов. — Даже когда по радио.

— Что же ты раньше-то, дорогой мой, молчал? Я погибаю без переводчика. Был один в штабе — отозвали в дивизию. Сколько тебе лет?

— Скоро семнадцать, — не сразу ответил Коля и густо покраснел. Он в первый раз соврал.

— Пошли в штаб, — хлопнул его по плечу Ладонщиков.

— У меня разряд по стрельбе, — сказал Витька Грохотов. Но подполковник не обратил внимания на его слова. Он обнял Колю за плечи и увел с собой.

— Длинный в сорочке родился, — с завистью сказал Витька, глядя им вслед.

Желтые сосновые иголки бесшумно падали на выгоревший брезент палатки и соскальзывали вниз. Ветер раскачивал вершины деревьев, но внизу было тихо. Дым из кухонной трубы свечой поднимался вверх, там, над деревьями, его подхватывал ветер и, развеяв в клочья, уносил прочь.

Повар готовил ужин и с тревогой поглядывал на ребят. Как только командир полка ушел с долговязым Колей, он сбросил фартук и, поставив на свое место помощника, маленького косолапого солдата, подошел к расстроенному Грохотову.

— Не проболтался? — спросил он. Витька недоуменно взглянул на него, сразу не сообразив, в чем дело.

— Вы это про что?

— Куда он повел твоего приятеля? — перевел разговор на другое Сафронов.

— Выдадут Кольке форму, поставят на довольствие, и будет он воспитанником Красной Армии…

— А тебя что же? Не берут?

— Я еще маленький, — сказал Витька. — У меня на губах молоко не обсохло… Да я этих гадов-фашистов как капусту стал бы крошить!

— Тогда иди в повара… Найдется что чистить да крошить. Витька хмуро взглянул на Сафронова.

— Не буду у вас хлеб отбивать…

Сафронов оглянулся на своего помощника и сказал:

— Тут рядом березнячок, там земляники полно… Прогуляемся?

Витька пожал плечами: ему было все равно.

Земляника пряталась под небольшими кружевными листьями. На солнце ягоды были маленькие и сладкие, в тени — рыхлые, крупные. Витька ползал на коленях и рвал вкусную землянику. Белые березы с черными родимыми пятнами тихо шумели над головой. Солнце опускалось за лесом, и длинные тени опрокинулись на земляничную поляну.

Рядом рвал ягоды Сафронов. Пилотку он заткнул за ремень, и светлые волосы спустились на лоб. В те минуты, когда Витька поворачивался к нему спиной, лицо Сафронова становилось хмурым и озабоченным, глаза жесткими, но стоило мальчишке обернуться, и Сафронов добродушно улыбался, будто ему приятно было после трудового дня вот так отдохнуть в лесу с ним, с Витькой.

Он клал в рот сочные ягоды и даже причмокивал от удовольствия.

— Целина, — говорил он. — Никто не знает этого места.

— Я всем теперь расскажу про эту поляну, — отвечал Витька. — Весь полк сбежится и не оставит ни одной ягодины.

— Никому ты не расскажешь…

— Девчонкам-то можно?

— Вот и доверь тебе тайну.

— Какую тайну?

— Я весь состою из тайн… — рассмеялся Сафронов. — Да, ты мне не рассказал, как вы перебрались через линию фронта? Когда мы переходили, пять человек погибли.

— Где вы переходили? — спросил Витька, назвав населенный пункт. — Через болото?

— Оно ведь непроходимое.

— Нас дядя Кондрат провел. Он знает тропу.

— Кто это такой волшебник дядя Кондрат?

— Из Шершнева…

— А мы поперли напролом… Пятерых не досчитались.

— Жалко, что мы в тылу не встретились, — сказал Витька. — Дядя Кондрат и вас бы переправил.

— Жалко…

Витька перестал рвать ягоды и посмотрел на Сафронова.

— Как вы думаете, сколько мне лет?

— Ну, пятнадцать.

Витька даже сплюнул от огорчения.

— И военком столько же дал… Как сделать, чтобы выглядеть старше?

— И охота тебе на фронт? Без ноги-руки останешься или совсем убьют.

— Я их ненавижу, фашистов проклятых, — сказал Витька. — Глаз у меня верный, знаете, сколько бы я их убил?

— Так-то просто, думаешь, убивать? — взглянул на него Сафронов. — Фашист — он тоже не лопух: дуриком под пулю не полезет.

— Мне бы винтовку, — сказал Витька, — а еще лучше — автомат.

— Аника-воин, — усмехнулся Сафронов.

— Там, в Шершневе, был склад боеприпасов… Я рассказал летчикам — и они разбомбили. И на станции тоже разбомбили их танки. И одну бомбу обещали сбросить на комендатуру. По моей просьбе. Там гад один был — полицай Семенов.

Витька замолчал, обнаружив под тонкой березой настоящую россыпь крупной сладкой земляники. Он срывал сразу по нескольку ягод и отправлял в рот. Руки стали мокрыми от сока. Давно Витька не ел с таким удовольствием ягоды. Когда они в стакане, не такие вкусные, а на корню — объедение!

— Рассказывай, — сказал Сафронов. Он тоже срывал землянику, но ел без всякого аппетита.

— Чего рассказывать?

— Кого ты еще разбомбил?

— Я немецкий эшелон под откос пустил… А бомбили летчики, — сказал Витька. — Знаете, какие у них штурмовики? Утюжат немцев почем зря! И «мессершмитты» ничего с ними поделать не могут. Летают ИЛы над самым лесом. И бомбы бросают точно в цель.

— Можно подумать, что ты летал на них… — усмехнулся Сафронов.

— Я их руками щупал.

— Где ты так врать научился?

Витька оторвался от ягод и повернулся к повару.

— Я на аэродроме был… И ребята. Почему вы мне не верите?

— Никакого там аэродрома нет, — сказал Сафронов. — Я ведь тоже в тех местах был.

— Значит, это был мираж, — усмехнулся Витька.

— Такие немцы простаки, чтобы терпеть у себя под носом военный аэродром!

— Пройдете в ста метрах и ничего не заметите, — сказал Витька. — Маскировочка будь здоров.

— Это сразу за березовой рощей? Ну, что за болотом? Витька с любопытством посмотрел на него.

— Сдался вам этот аэродром…

— Никак не могу понять: трепач ты или…

— Я молчу, — обиделся Витька.

Он хотел подробно рассказать про Седого и взорванный эшелон, но передумал… Странный какой-то этот Сафронов. Разговаривает с ним, как с маленьким. С какой стати Витька будет врать про аэродром? Вот насчет бомбы, которую командир авиационного полка обещал сбросить на комендатуру, еще можно сомневаться… Не потому, что не сбросили. Командир не такой человек, чтобы обманывать, просто летчики могли и промахнуться. И сидит сейчас толсторожий полицай Семенов в комендатуре и допрашивает кого-нибудь… «Очухался? — спрашивает. — Аль водой побрызгать?» А может быть, и не промахнулись наши пилоты. Нет комендатуры и полицая Семенова. Одна большая воронка с водой.

— Ну вот и рассердился, — сказал Сафронов.

— Я еще никогда столько ягод не видел, — удивлялся Витька, подползая на коленях к большой березе.

— Там еще больше, — показал в другую сторону Сафронов.

Но Витька топтался возле березы. Проводил рукой по низкорослым кустикам — и в сочной зелени мерцали крупные ягоды.

Сафронов, хмуря светлые брови, о чем-то думал. Несколько раз он оглянулся на чуть заметную тропинку в траве. Было тихо, лишь ветер раскачивал вершины деревьев. Где-то неподалеку стучал дятел.

— Не ожидал я вас здесь встретить… — проговорил Сафронов. — Какого черта вас принесло сюда?..

Витька опустил руку с ягодами. Он стоял у березы на корточках и с удивлением смотрел на Сафронова: чего он злится? И лицо какое-то напряженное, а глаза холодные…

— Разве мы вам мешаем? — наконец выговорил Витька. Смутная тревога заползала в его сердце.

— Вопрос стоит так, Витька Грохотов: или я, или вы…

— О чем вы… Миша?

— Свалились вы, дьяволята, на мою голову… И тут он вспомнил, как его зовут: Владимир! Так он называл себя там, у реки Вишенки…

— Вы — Володя, а вовсе не Миша, — растерянно сказал он.

— Я давно забыл, как меня зовут, — усмехнулся Сафронов.

— Кто же вы тогда? — вырвалось у Витьки.

— А это тебе знать ни к чему.

Повисла тяжелая томительная пауза. Черная бархатная бабочка с желтой окаемкой опустилась на ромашку и сложила крылья. И сразу стала некрасивой, похожей на засохший листок.

— Значит, вы не Сафронов, — пробормотал Витька лишь для того, чтобы что-нибудь сказать. Разрушить эту тревожную, зловещую паузу.

— Вот такие дела, Витька Грохотов, — сказал человек, называвший себя Сафроновым. — Не быть тебе на фронте и не крошить, как капусту, фашистов…

— Не понимаю…

На самом деле Витька стал соображать, что происходит. Перед ним никакой не Сафронов, и не повар… Это был самый настоящий шпион. Вот почему он тогда сказал, чтобы они никому не рассказывали про парашют. На этом парашюте спустился с неба он сам.

В кармане лежал браунинг. Он на предохранителе. Если его выхватить, то выстрелить все равно не успеешь!.. Убежать! Но ведь у Сафронова — или как там его? — тоже наверняка есть оружие. Выстрелит в спину…

— Где же находится аэродром? — спросил Сафронов.

— Не помню.

— А ты вспомни.

Сафронов стоял совсем рядом. Высокий, широкоплечий. Сейчас он не был похож на известного киноартиста Николая Крючкова. Коричневая кожа обтянула острые скулы, глаза жесткие, так и сверлят насквозь. И рубец на лбу вспух.

— Я жду.

— Я все вам наврал, — быстро заговорил Витька. — Никто ничего не бомбил, и никакого аэродрома я не видел… Отпустите, дяденька?!

— На дню семь пятниц… Ты меня, наверное, за дурака принимаешь? Где же все-таки расположен аэродром со штурмовиками?

— Не знаю я ничего… Сдуру наболтал!

— Ты, Витька, герой, — сказал Сафронов. — Готов смерть принять, а военную тайну не выдашь.

— Да кто нам аэродром покажет? — стараясь подыскать убедительные слова, оправдывался Витька. — Так, хвастанул перед вами…

Сафронов взглянул на часы и вздохнул.

— Думаешь, охота мне руки о тебя, мерзавца, марать? А что делать?..

И, прежде чем Витька успел что-либо сообразить, он схватил его за волосы так, что слезы из глаз брызнули, и изо всей силы треснул головой о шершавый березовый ствол.

Витька даже не охнул. Глаза его закатились под лоб, ноги стали ватными, и он боком рухнул на землю, подмяв под себя земляничные кустики с крупными ягодами.

Сафронов ногой перевернул его на спину: из Витькиного рта на подбородок потекла тоненькая струйка крови.

— Черт бы вас побрал! — пробормотал Сафронов.

Эта дурацкая встреча с ребятами спутала все его планы. Во второй раз заброшенный в тыл под другой фамилией, он благополучно устроился поваром в полку Ладонщикова. Это он по ночам сигналил ракетами «юнкерсам». И задумал еще одно большое дело, которое готовился в ближайшее время осуществить… Проклятые пацаны и девчонки поставили под угрозу не только весь его хитроумный план, но и его жизнь…

Сафронов не сомневался, что рано или поздно кто-нибудь из них вспомнит, как его зовут, и невольно разоблачит перед командиром части…

Бросив равнодушный взгляд на мальчишку, Сафронов отошел к сосне и, присев на пень, стал снимать новые сапоги. Они оба жали в подъеме. Сапоги сползали с ног с трудом, и Сафронов даже покраснел от натуги…

Витька открыл глаза и увидел огромный желтый круг. Круг стал сужаться, розоветь, зеленеть и наконец превратился в тугой рыжий шар, который вдруг лопнул… Витька увидел голубоватое с желтым небо, маленькие березовые листья и совсем близко — тонкую мерцающую нить, на конце которой раскачивался крошечный паук.

И Витька все вспомнил: внезапно приблизившееся остроскулое лицо, скривившиеся губы, запах махорки и страшную боль в затылке. Боль и сейчас сидела там, будто клин, который топором загнали. Облизнув запекшиеся губы и проглотив солоноватый комок в горле, Витька попытался оторвать голову от земли. И стиснул зубы, чтобы не застонать. Прикушенный язык распух. В глазах заколебался желтый круг, и он чуть было снова не потерял сознание. Собрав все свои силы, он все-таки приподнялся на руках и прислонился спиной к стволу. Так сидел он несколько секунд с закрытыми глазами, пока не перестало мутить. К липким волосам пристали травинки и увядшие березовые листья.

Открыв снова глаза, Витька увидел Сафронова. Он сидел в пятнадцати шагах на пне и, согнув длинную спину, натягивал на туго обмотанную несвежей портянкой ногу сморщенный гармошкой сапог. Сафронов сидел к нему боком. Прямо в ухо ему светило солнце. Блестели светлые завитки волос, пуговицы на рукавах гимнастерки.

Витька достал из кармана браунинг, отвел предохранитель… Все это время он старался не смотреть на Сафронова, так как знал, что, если долго смотреть на человека, тот обязательно оглянется.

Сафронов все-таки оглянулся. И хотя заходящее солнце било в глаза, он сразу все понял. Сапог полетел на землю, Сафронов стремительно выпрямился перед прыжком, и в этот момент прозвучал негромкий выстрел.

— Ожил, гаденыш… — пробормотал Сафронов, схватившись за живот. Даже издали было видно, как посерело его лицо. Он сделал несколько шагов по направлению к мальчишке.

Не целясь, Витька еще раз выстрелил. Сафронов остановился, нагнул голову и, выставив руки, стал оседать.

— Шпион, — прошептал Витька. — Я убил шпиона! Он почувствовал, что слабеет. Все вокруг поплыло, и мальчишка снова потерял сознание.

ГЛАВА ПЯТАЯ. КОГДА ПОЮТ СОЛОВЬИ

С утра зарядил мелкий, нудный дождь. Ночью раскатисто погромыхивал гром, полыхали молнии. Сначала ребята подумали, что где-то поблизости бомбят и по небу шарят лучи прожекторов. «Юнкерсы» иногда ночью пролетали над лесом. В ту сторону, где узловая станция. Ночью зенитки редко стреляли по самолетам, чтобы не выдать себя.

Стороной отгремел гром, зеленоватые вспышки перестали освещать мрачное небо и раскачивающиеся кроны деревьев. Стало тихо. И никто не думал, что весело прогремевшая невдалеке гроза натянет серую хмарь.

Верочка проснулась раньше всех. Как всегда по утрам, в палатке было холодно. Мелкие капли неслышно ударялись о туго натянутый брезент и скатывались. Шумели над головой деревья. Иногда налетал порыв ветра — и с ветвей срывались крупные капли и звонко барабанили по палатке.

«Дождь — это хорошо, — подумала Верочка. — Сегодня все люди могут жить спокойно: в такую погоду самолеты не летают».

Верочка высунула из-под одеяла растрепанную голову и огляделась: все спят. Алла натянула одеяло до самого подбородка и ровно дышит. В углу, у входа, белеет обмотанная бинтом голова Грохотова. Витька спит неспокойно: во сне вскрикивает, что-то быстро-быстро бормочет, не разберешь. У Витьки на затылке рана. Полковой врач каждый день делает ему перевязку и всякий раз удивляется, что Витька остался жив. Когда его нашли в лесу вместе с убитым Сафроновым, то отправили в госпиталь, но он через неделю сбежал. И теперь его лечат здесь.

Нашел Витьку каптенармус. Он на лошади возвращался из поселка с новым обмундированием и вдруг услышал выстрелы. Привязал лошадь к дереву, а сам пошел в лес. И увидел там Грохотова без сознания и мертвого повара. Каптенармус взвалил Витьку на плечи и донес до телеги. А потом, доставив мальчишку в часть, съездил за поваром.

В госпиталь к Витьке приезжал Сидор Владимирович и другие командиры из разведки. Выяснилось, что Грохотов раскрыл очень опасного шпиона, который мог еще много бед натворить.

Командир полка сказал, что Витьку представили к правительственной награде.

Верочка очень радовалась за Грохотова. Ведь он и ее спас. Там, на станции, когда немцы хотели их увезти завод строить. Хотя Витька и просил ее никому об этом не рассказывать, Верочка все рассказала Алле. Но Принцесса выслушала ее рассеянно.

— Он настоящий герой и… и джентльмен! — воскликнула Верочка.

— Я знаю, — сказала Алла.

Верочка обиделась и замолчала.

А Коли Бэса нет в палатке. Ему выдали форму — и он теперь спит в шалаше вместе с бойцами. Воспитанник стрелкового полка. Смешной он в красноармейской форме. Длинный, нескладный. На лобастой голове — маленькая пилотка, большие уши торчат. Колю постригли наголо. Он теперь отдает честь всем командирам. Только у него что-то не получается. Все ему делают замечания и учат отдавать честь. У него ладонь почему-то не распрямляется. Так лодочкой и подносит к голове.

Бэса определили писарем в штаб.

Заворочалась на матрасе Алла. Холодно ей под тонким солдатским одеялом. Верочка смотрит на Аллу и вздыхает. Красивая она. Глаза закрыты, и длинные ресницы оттеняют белую кожу лица. Прямой, аккуратный нос, пухлые губы. Золотистые волосы разбросаны на подушке. Верочке очень хотелось бы быть такой же, как Алла. На нее все обращают внимание. Тот шофер, у которого разбомбило машину, так и ходит за ней по пятам. И все время глупо улыбается. Пока Витька лежал в госпитале, они каждый вечер допоздна сидели на опушке леса и о чем-то говорили. Больше говорил шофер — его звать Илья — Алла слушала.

Как-то Алла спросила:

— Нравится тебе Илюша?

— Он глупый, — сказала Верочка. Он и вправду казался ей глупым. И улыбка у него глупая. Сколько раз Верочка с ним разговаривала, но так и не услышала ни одного умного слова. Говорит, говорит, а потом нечего и вспомнить.

— Ты еще маленькая, — сказала Алла.

— Уж если мне, маленькой, кажется глупым, то, значит, так оно и есть, — самоуверенно ответила Верочка.

Лицо у Аллы стало холодным. Она иногда так умела поджать губы и нахмурить брови, что с ней и разговаривать больше не хотелось. И все-таки Верочка сказала:

— А потом этот Илюша не мужчина… Помнишь, когда нас бомбить стали? Он бросил тебя в кабине, а сам как угорелый помчался в лес. А вот Витя — джентльмен. Он меня высадил из машины, а потом бросился помогать тебе. Он все ногти обломал, открывая эту дверцу.

— В таких ситуациях люди теряют голову.

— А Витя не потерял, — сказала Верочка.

— Ты никак влюбилась в него?

— Это он влюблен в тебя, а ты его мучаешь, — горячо сказала Верочка.

— Ты ничего не понимаешь… Вот чудачка! Алла отвернулась и больше не стала на эту тему разговаривать. Верочке было очень обидно, что она не обращает внимания на Грохотова. А тот, бедняга, вздыхает и сохнет по ней. Пусть она младше Аллы, но такие-то вещи понимает. Когда Витя рядом, Верочка ничего не боится. С ним как-то спокойно и хорошо. Скажи Грохотов: «Пойдем со мной хоть на край света» — Верочка ни минуты бы не задумалась, пошла. Но только Витя никогда не скажет ей таких слов. Алле скажет, но она вряд ли пойдет с ним куда глаза глядят. И с Илюшей не пойдет. А тот лейтенант Юра? Она так письмо ему и не написала. А он ждет. У него были такие несчастные глаза, когда они улетали…

— Напиши ему письмо, — сказала как-то Верочка. — Знаешь, как он обрадуется?

— Меня бы кто-нибудь обрадовал… — ответила ей на это Алла.

С ней тоже творится что-то неладное. Иногда такая веселая. Шутит, смеется, а потом сразу без всякого перехода замолчит, замкнется в себе и смотрит на всех волком. В такие минуты лучше с ней не разговаривать: так может обрезать, что на весь день настроение испортится.

Шуршал по палатке дождь, раскачивались вверху вершины сосен и елей. К брезенту прилип березовый лист, и в этом месте стало капать. Прямо к Витьке на одеяло. Послышался приятный протяжный звук трубы. Это горнист играет подъем. Сейчас из землянок с гоготом выскочат обнаженные до пояса бойцы и станут делать зарядку, а потом умоются на речке и пойдут завтракать. Слышно, как хлопочет у походной кухни новый повар. То хлопнет дверцей печки, то кашлянет, то начнет постукивать по котлу своим огромным половником на деревянной ручке.

Верочка приподнялась, сбросила одеяло и весело крикнула:

— Подъем! На зарядку!

После завтрака пришел Илюша. Был он в новенькой форме, начищенных сапогах и при медали. Из-под сдвинутой набекрень пилотки выпущен темно-русый кудрявый чуб.

Алла и Верочка сидели на березовом бревне и разворачивали концентраты с пшенной кашей. Перед ними — большая кастрюля. Освободив брикет от обертки, девочки крошили его в кастрюлю. Возле них уже была целая куча промасленной бумаги. Походная кухня топилась, а повара не было. Он ушел в хозчасть за комбижиром.

— Приветствую вас и поздравляю, — широко улыбаясь, возвестил ординарец.

— С чем? — полюбопытствовала Верочка.

— С дождичком!

Верочка взглянула на Аллу и улыбнулась: опять глупости говорит Илюша! Алла с любопытством посмотрела на бравого солдата и ничего не сказала.

— Батя уехал в дивизию, значит, у меня выходной!

— Поздравляю… — сказала Верочка.

— С чем? — приосанился Илюша, выпятив куриную грудь с медалью.

— С дождичком!

С неба сыпался не дождь, а мелкая мокрая пыль. Волосы у девчонок стали влажными, платья промокли. И у Илюши гимнастерка на плечах потемнела. Но было тепло. От деревьев поднимался пар. Низкие мутно-серые облака, крепко спаявшись друг с другом, медленно двигались над лесом.

— В поселке показывают новую картину, — сказал Илюша. — Есть желающие?

Алла молчала. Верочка не прочь бы сходить в кино.

— Я согласна, — сказала она. Но Илюша смотрел на Аллу.

— А как другие?

— Я не знаю, — ответила Алла.

Илюша пригладил ладонью мокрый чуб, высморкался в чистый платок и, пробурчав: «Я еще зайду…» — с достоинством удалился.

— Посмотрите-ка, — сказала Верочка. — У него ноги кривые.

Алла только покачала головой:

— Ну и язычок у тебя!

— Глупый он, — сказала Верочка.

Увидев рядом с девчонками ординарца, Витька прошел мимо, даже не посмотрел в их сторону. Откинув полог, нырнул в палатку и лег на матрас. Доктор сказал, что рана заживает, через неделю можно швы снимать. Но настроение у Витьки скверное. Коля Бэс стал воспитанником Красной Армии, а его, Витьку, вот не берут. Он было заикнулся командиру полка, но тот лишь рукой махнул, — мол, какой из тебя вояка! С трещиной на черепе… И еще была причина для плохого настроения: Илюша. Так и увивается вокруг Аллы, а той, видно, нравится. Нацепил медаль и ходит важный, как гусак. Смотреть противно. И вообще последнее время их отношения с Аллой сделались прохладными. Она вдруг стала избегать Витьки. Особенно когда сюда приехали. Живут в одной палатке, а почти не разговаривают.

Когда Витька очнулся в медпункте, то будто сквозь сон увидел знакомое лицо.

— Алла… — обрадовался он.

— Позвать ее? — спросила Верочка. Это она сидела на табуретке у койки и держала в руках мокрое полотенце… Скорее бы кончился этот дождь. Надо пригласить Аллу за ягодами. На той полянке, где он убил Сафронова, много земляники… У него какая-то другая фамилия. Все удивлялись: как это ему удалось такого матерого врага ухлопать? Витька и сам удивлялся. С каким трудом поднял он тогда непослушную руку с браунингом. Оглянись шпион немного раньше, и Витькина песенка была бы спета… А браунинг ему не отдали. Сидор Владимирович взял его себе. Правда, обещал потом отдать, но когда это будет?

Витька не заметил, как заснул. Это дождь так на него подействовал. Когда проснулся, дождя не было. Серые облака бежали над лесом. Кое-где в прорехах ярко голубело небо. У самой палатки обрабатывал сосну дятел. Потарахтит-потарахтит — умолкнет, и снова очередь за очередью. У дымящейся кухни разбойничали сороки. Пользуясь тем, что повар куда-то отлучился, они разворошили бумагу от концентратов, выискивая крошки.

Витька спустился к речке сполоснуть лицо. Это даже была не речка, а ручей. К нему вела через бор тропинка. Тропинку протоптали бойцы. Они бегали по утрам к ручью мыться, таскали оттуда на кухню воду.

Витька умылся. Он с удовольствием бы выкупался, но нельзя: намочишь голову, потом от врача влетит. Ивы и кусты макали свои ветви в прохладный ручей. Зеленые и коричневые водоросли шевелились в прозрачной глубине.

Ручей тихо и успокаивающе бормотал свою бесконечную молитву. В лесу пели птицы, далеко-далеко чуть слышно куковала кукушка. Витька присел на травянистый берег и задумался…

В армию его не возьмут. Врач сказал подполковнику, что у Витьки сотрясение мозга. Второй степени. С таким диагнозом люди по месяцу в госпитале лежат. А Ладонщиков уже готов был взять в полк. Сначала рассыльным при штабе, а потом… Потом, может быть, и в разведку. Начальник разведки понравился Витьке. Он уже воевал и награжден медалью «За отвагу» и орденом Красной Звезды. И Витька понравился начальнику. «Если батя не будет возражать, беру к себе в разведку», — сказал он. Но батя, так в полку звали Ладонщикова, и слышать об этом не хотел. Самое большое, на что мог рассчитывать Витька, это на должность рассыльного при штабе. Депеши разносить… Но с трещиной на черепе он и для этой службы не годился. Подполковник стал было успокаивать, дескать, подлечись, а потом приходи… Куда приходить? Через два дня дивизия отправляется на фронт. Уже всем выдали оружие, противогазы, подсумки с патронами. И Коля Бэс получил. Пока ему дали карабин, но потом получит автомат. Научится с ним обращаться и получит. Теперь с Колей они видятся редко. Днем Бэс проходит с новобранцами обучение: палят из винтовок на стрельбище, бегают в противогазах, роют лопатками траншеи, учатся рукопашному бою. Вечерами Коля сидит в штабе и разбирает почту и бумаги. К отбою он уже еле ноги волочит. И спит до подъема как убитый. А вот Витьке не спится…

Мысли перескакивают на родной дом. Дома нет. И родители неизвестно где. Жив ли отец? Теперь Витька знает, что такое война. Насмотрелся. У отца военная специальность — водитель танка. Там, на передовой, Витька много видел наших и немецких танков, покореженных и обгорелых. И самолеты бросают на танки бомбы, а из пушек палят по ним, и из противотанковых ружей. Пробивают броню насквозь… Много разных людей встретил Витька на военных дорогах: Сафронова, Ладонщикова, Верочку, а вот с отцом не встретились! Где он, на каком фронте?..

Не всегда, видно, срабатывает теория вероятности, про которую толковал Бэс…

Петька Квас сказал, что мать контузило и ее отправили с санитарным эшелоном. Отправили в тыл, а тыл огромный, попробуй разыщи… Есть у Витьки родственники в Смоленске, да что толку? Смоленск у немцев. Отсюда недалеко до Медведева, там у них знакомые. В отпуск Витька с отцом ездили туда. Их хорошо встречали, угощали. На месяц отдавали лучшую комнату в доме. Это в мирное время. А сейчас, наверное, Витька будет обузой. Лишний рот…

Поблизости послышалось негромкое пение. Витька обернулся: у тоненькой березы стояла Верочка и делала что-то непонятное. Она приседала, закидывала голову вверх, приподнимала и без того коротенькое платьице выше колен, кружилась. И при этом что-то напевала. Витька вытаращил глаза: он не мог понять, что это с Верочкой? Ивовый куст скрывал его от девчонки, зато она была видна во всей красе.

Приподнявшись, Витька увидел в развилке дерева крупный осколок зеркала. Это перед ним выделывала па Верочка. Вот она взбила руками темные волосы и, наклоняя голову и так и этак, разглядывала себя. Потом спустила свои кудри на лоб — не понравилось, собрала их в узел и несколько раз присела в грациозном реверансе.

— Вот дает! — вырвалось у Витьки.

Верочка так и замерла в позе балерины. Пальцами она поддерживала подол платья! Темно-серые с зеленоватым отливом глаза недоуменно таращились по сторонам. Верочка не видела Витьку, сидящего на берегу за кустами.

— Стыдно подсматривать, — сказала она, наклоняя голову, будто птица — то в одну, то в другую сторону.

— Никто не подсматривает…

— Может быть, вы и не прячетесь?

— И не думал.

Верочка наконец увидела Грохотова.

— Уж от тебя-то я этого не ожидала, — сказала она, укоризненно глядя на него.

— Скажи, зеркальце, мой свет, я красива или нет? — усмехнулся Витька.

— Ничего зазорного нет в том, что женщина смотрится в зеркало… И потом, я его нашла в ручье. Оно лежало на дне и пускало зайчики.

— Чего ты приседала-то?

— Я буду танцовщицей, — сказала Верочка. — Как Кармен.

— Кармен… Кармен… — стал вспоминать Витька. — Что-то знакомое…

— Ты никогда не слышал оперу Бизе «Кармен»?

— Так бы и сказала, — смутился Витька. — Там еще ария тореадора… Тореадор, смелее в бой! Смелее в бой! Сто раз по радио слышал.

— А я с папой в театре была… — Верочка запнулась. — И вообще знаю оперу наизусть.

— Вызубрила? — удивился Витька.

— Моя мама артистка, — с гордостью сообщила Верочка. — Она все главные роли играла. И Кармен тоже.

— Мама — Кармен, а папа — король Лир? — блеснул своими познаниями в театральном искусстве Витька.

Верочка присела на траву радом с ним и стала смотреть на негромко позванивающую воду. Стайка длиннохвостых трясогузок опустилась на ольху и защебетала. Над ручьем не очень высоко пролетел коршун. Птицы тотчас умолкли.

— Видишь желтый камень? Вон там я заметила зеркало… У нас в квартире было много зеркал. Больших и маленьких. Мама не могла жить без них.

— Значит, у тебя это по наследству, — усмехнулся Витька.

— Мама ушла от нас, — с грустью сказала Верочка. — Мой папа — прораб. Он дома строил. Помнишь, на улице Щорса новый дом? Это он построил. А мама — человек искусства. Тонкая натура. Они с папой были не пара. Мама сказала, что люди искусства не созданы для семьи. Брак с папой — это ее роковая ошибка. И не надо было им заводить детей… Это меня, значит.

— Стерва твоя мама, — сказал Витька. И тут Верочку будто подменили: глаза потемнели и стали длинными, кулачки сжались. Она готова была вцепиться Витьке в лицо.

— Моя мама настоящая артистка! У нее изумительный голос, а как танцует! Ее пригласили в Ленинград, в Мариинский театр. А ты знаешь, что такое Мариинка?

— Все равно стерва, — повторил Витька. — Бросить мужа, дочь…

— У нее уже давно другой муж. Режиссер!

— Я и говорю…

— Если ты еще так назовешь мою маму… — побледнела Верочка. — Я… я укушу тебя!

— Не надо, — сказал Витька. — Не кусай.

Верочка долго не могла успокоиться. Не смотрела на Витьку и даже разговаривать с ним не хотела. Вырвала длинную камышину и принялась жевать. Зеленый сок был горький, и Верочка поморщилась. Но характер у нее был отходчивый, и скоро она перестала сердиться.

— Если бы ты один раз послушал, как поет мама, ты бы так не говорил, — примирительно сказала Верочка.

— Я ни одной оперы не видел.

— И нечего этим гордиться. Кстати, оперы слушают.

— То ли дело кино…

— Я свою маму оправдываю, — сказала Верочка. — Мой папа хороший, но он не понимал ее.

— Ты все про маму да про маму… Расскажи лучше про папу!

— Мой папа на войне. Командир саперного батальона. — Верочка вздохнула. — Все говорят, что саперы ошибаются один раз…

— Я видел, как саперы разряжали бомбу замедленного действия… Это очень смелые люди!

— Я люблю папу, — сказала Верочка. — Если бы на самом деле существовал бог, я каждый день молилась бы, чтобы папа вернулся с войны живым…

— Почему ты уехала из города и вообще одна? — спросил Витька.

Верочка рассказала. После того, как мать уехала в Ленинград, отец вызвал свою сестру. Верочка не любила тетку. Та постоянно ругала мать, отчитывала отца, пилила Верочку за каждый пустяк.

Когда началась война, отца призвали в армию, а Верочка с тетей поехали к бабушке. Потом нагрянули немцы, и они не успели уйти. В деревне у них дом, корова, поросенок. Хозяйством заправляла Верочкина бабушка. Она не захотела бросить свой дом. В первый раз немцев Верочка увидела, когда они на двух машинах приехали в маленькую деревню. Носились по дворам как угорелые! Хватали все, что под руку попадется. У бабушки поймали в огороде поросенка, взяли бы и корову, да она в поле паслась…

Немцы уехали и больше не появлялись. Во второй раз она с ними повстречалась на лесной дороге, вместе с Таней.

Серая хмарь над головой рассеивалась. Вершины деревьев часто кивали, будто подгоняли белесые с рваными краями облака. В голубые окна весело проглядывали солнечные лучи. Иногда ветер пикировал вниз и подергивал мелкой рябью ручей. С берега в воду неслышно скользнула желтая змейка и, изящно изгибаясь, поплыла. Блестящую с крошечными глазками головку змейка надменно держала над водой.

— Ядовитая? — спросила Верочка.

— Медянка, — ответил Витька, наблюдая за змеей. — Говорят, днем укусит, а к заходу солнца человек умирает.

— Красивая, — сказала Верочка. — Даже не верится, что она такая ядовитая.

Верочка, наклонив голову, смотрела, как змея углубилась в прибрежную осоку. Высокая трава покачалась и снова замерла. Змея исчезла. Острые коленки девчонки — в царапинах, глаза широко раскрыты, в волосах — желтые сухие иголки.

— Завтра они уходят на фронт, — сказала Верочка. — А мы куда?

— Не возьмут — пойду пешком за ними… Подумаешь, голова! У меня уже ничего не болит.

— А мы? — повторила Верочка. — Я и Алла?

— Надо тебе было остаться у тети Клавы, — сказал Витька. — Дом большой. Работала бы на фабрике.

— Я не могла одна… Тетя Клава приглашала только меня, а Аллу нет. Я не могла Аллу бросить.

— У Аллы другое на уме, — с горечью сказал Витька.

— Честное слово, ей совсем не нравится этот противный Илюша, — с жаром возразила Верочка. — Просто ей… скучно. Потому она и пошла с ним в город.

— В город? — вскочил с места Витька. — Когда?

— Ты даже покраснел!

— Давно они ушли?

— Ты не убивайся, — сказала Верочка. — Посмотрят кино, поедят мороженое… я бы тоже с удовольствием съела хотя бы одну порцию… и вернутся. К ужину.

— С чего ты взяла, что я переживаю?

— По лицу сразу видно, — сказала Верочка. — Только у плохих людей никогда ничего на лице не видно…

Витька снова сел в траву и сделал равнодушное лицо.

— Кино, мороженое… Чепуха какая-то!

— Илюша и меня приглашал, а я не пошла.

— Чего же так?

— Не захотела.

— Не верится, чтобы ты отказалась от такой роскошной жизни.

— Мне не нравится этот Илюша, — сказала Верочка. — Он какой-то…

— Пускай погуляют, — беспечно сказал Витька и выплюнул травинку.

Верочка нагнулась к нему и посмотрела в глаза. Губы ее чуть заметно дрожали.

— Какие вы все ненастоящие! И Сашка, и ты… Говорите одно, а думаете другое… Один Коля никогда не врет. Я ведь вижу, что ты страдаешь. А делаешь вид, что тебе на все наплевать. Как будто человек не имеет права страдать… Почему вы такие?

— Ты хотела, чтобы я плакал-рыдал?

— Ты плачешь, — сказала Верочка. — Там, внутри, ты плачешь… Внутри тоже есть глаза, только они ничего не видят, зато все чувствуют.

— С какой стати я должен плакать? — усмехнулся Витька. — Я вообще не умею плакать, было бы тебе известно.

— Значит, у тебя внутри ничего нет. Ты — чурбан.

— Чурбан, — согласился Витька.

— А я все чувствую и поэтому все время страдаю… Не надо было ей идти с ним в город. Я не знаю почему, но чувствую, что не надо.

— Что тут особенного? Люди пошли в кино…

— Ты вовсе не чурбан, — сказала Верочка. — Просто у тебя такой характер. Железный.

— Что-то не трубят на обед, — сказал Витька.

— Мне не везет в любви… — продолжала Верочка. — Влюблюсь, а он на меня и не смотрит.

— Кто же это он? Сашка?

— Сашку я жалела, — вздохнула Верочка. — Он только и думал о своем животе. Людей, которые думают о чем-нибудь одном, я всегда жалею. Они очень бедные…

— И меня жалеешь? — Витька с любопытством смотрел на нее. Впервые видел он Верочку такой.

— Нет, — сказала она.

— И на этом спасибо.

— Алла красивая… В нее все влюбляются. А в меня еще никто не влюбился ни разу. Почему так бывает: в одного человека многие-многие влюбляются, а в другого — никто?

— Несправедливо, — согласился Витька. И непонятно было, всерьез он это сказал или иронически.

— Ты почувствовал бы, если бы в тебя кто-нибудь влюбился и скрывал это?

— В меня тоже никто не влюблялся.

— Нет, — живо возразила Верочка. — Ты просто не можешь это почувствовать. Ты грубый. Не ходишь в театр. А если бы почаще ходил, то научился бы чувствовать.

— Это точно, театр виноват… — сказал Витька.

— Когда кончится война, я тебя обязательно в театр сведу. Мы с тобой посмотрим все лучшие спектакли, послушаем оперы…

— И я стану культурным и научусь чувствовать…

— Чувствовать прекрасное, — подхватила Верочка, не замечая его насмешливого тона. — В нашей жизни много красивого, только не все это видят.

— Выдумщица ты, — сказал Витька.

Послышался шум моторов. Все ближе, громче. Витька по звуку определил: «юнкерсы»! Облака все еще пролетали над соснами и елями. Ветер встряхивал остроконечные вершины, пощелкивая листвой, тоненько посвистывал в дуплах. С деревьев долго, с частыми пересадками падали на землю рыжие иголки.

«Юнкерсы» прошли невысоко, но их все равно было не видно. На какое-то время все остальные звуки растворились в мощном металлическом рокоте. Это был предостерегающий грохот надвигающейся грозы, рев пока смирной железной бури, вой разгоряченного металла, готового каждую секунду обрушиться на все живое.

Когда самолеты прошли, Витька поднялся с травы и, глядя в ту сторону, куда они улетели, сказал:

— Любовь, любовь… Какая сейчас может быть любовь?

Алла и Илья вернулись к ужину. Ординарец что-то шепнул ей на ухо и ушел за стол к бойцам. Алла молча присела рядом с Верочкой и Витькой. На ужин была тушеная картошка с мясными консервами.

Грохотов быстро доел свою порцию, встал из-за стола и ушел к ручью. На Аллу он даже не посмотрел. Впрочем, и Алла не обратила на него никакого внимания. Она задумчиво ковырялась ложкой в алюминиевой миске. Ела Алла без аппетита. Заметив это, Верочка спросила:

— Наверное, десять порций мороженого съела?

— Сто, — усмехнулась Алла.

— Сто порций Илюша в жизнь не купит. Он тут же умрет от разрыва сердца.

— За что ты его не любишь?

— У него рот до ушей, хоть завязочки пришей, — засмеялась Верочка. — И не закрывается.

— Перестань, — оборвала Алла.

— Это хорошо, что ты его защищаешь… Он ведь тебя мороженым угощал и в кино водил.

— Мне не нравится твой тон, — сказала Алла.

— А мне не нравится твой Илюша, — вспылила Верочка. — Ты слепая и глухая… Человек в тебя влюблен, а ты…

— Это ты о Викторе? — спросила Алла.

— Если бы он в меня влюбился, я была бы самая счастливая!

— Ты ему как раз подойдешь…

— Сердцу не прикажешь, — совсем как взрослая, сказала Верочка и вздохнула.

Алла озадаченно посмотрела на нее и улыбнулась.

— Это ты правильно сказала.

— Я ужасно какая несчастливая, — сказала Верочка и, нахмурив лоб, продекламировала:

Но ежели для истинной любви

Страдание всегда необходимо,

То, видно, уж таков закон судьбы.

Научимся носить его с терпеньем…

Алла изумленно уставилась на нее.

— Ты просто кладезь мудрости!

— Это Шекспир, — сказала Верочка. — Моя мама часто это повторяла…

— Еще что-нибудь знаешь про любовь?

— Еще… — Верочка на секунду задумалась и с чувством прочла:

В душе померк бы день и тьма настала вновь,

Когда бы из нее изгнали мы любовь.

Лишь тот блаженство знал, кто страстью сердце нежил,

А кто не знал любви, тот все равно что не жил…

— Тоже Шекспир?

— Мольер.

— Откуда ты все это знаешь?

— Мама вслух разучивала свои роли, — ответила Верочка. — Мама во многих театрах играла. И в драматическом и в оперном. Ходит по комнате и на разные лады повторяет. И в зеркало смотрится. Я всегда раньше нее все роли запоминала.

Алла стала задумчивой и грустной.

— В душе померк бы день… Повтори еще раз.

Верочка повторила.

— Значит, я все равно что не жила, — сказала Алла. — Ты знаешь, Верочка, я никогда не любила… Девчонки в классе влюблялись каждый день, записки писали, а я нет. Ни разу.

— Чего же ты с Ильей в кино ходила? — спросила Верочка.

— Ерунда, — сказала Алла.

— Он тебе тоже не нравится?

— Я бы очень хотела влюбиться, но я не умею.

— А я все время влюбляюсь, — призналась Верочка. — Да что толку? Они и не смотрят в мою сторону.

— Верочка, ты — прелесть, — сказала Алла. К ним подошел Илья. Он хорошо поужинал и улыбался от уха до уха. Медаль его весело блестела.

— Ты слышала когда-нибудь курского соловья? — спросил он.

— Курского? — удивилась Алла.

— Он специально сюда из Курска прилетел, чтобы Илью порадовать, — засмеялась Верочка.

— Точно, — захохотал Илья. — Я его из Курска выписал сюда… Пошли слушать, а? У ручья сразу три штуки свистят.

Илья смотрел на Аллу и улыбался. На его улыбку невозможно было не ответить. У Ильи улыбалось все: глаза, губы, щеки, даже нос.

— У нас на Полтавщине соловьи все лето свистят, — сказал он. — А на крышах живут аисты.

Алла и Илья ушли к ручью слушать курского соловья, а Верочка прислонилась к толстой сосне и задумалась… Как все непонятно в этой жизни. Умная красивая Алла идет с глупым Ильей слушать соловья. Хороший, смелый Витька Грохотов бродит где-то в лесу и переживает. И Витьке плохо, и Алле. А глупому Илье хорошо… Тогда, еще до войны, когда на нее напали «страшные разбойники», Верочка влюбилась в Сашку Ладонщикова. Она поклялась себе: если его посадят в тюрьму, то будет всю жизнь ждать его и носить туда передачи. А потом поближе познакомилась с Сашкой, и он оказался никакой не храбрый разбойник, а просто-напросто обыкновенный воришка…

К Верочке подошел командир полка и присел на пень. Вид у него усталый, во рту папироса.

— Скучаешь? — спросил он. — А где остальные?

— Дядя Сидор, пойдемте послушаем соловья, — предложила Верочка.

— Соловья? — изумленно посмотрел на нее подполковник. — Разве еще есть на свете соловьи?

— Это виновата война… Взрываются снаряды, бомбы, и люди не замечают ничего красивого. У них в ушах вата… И с ними происходит что-то непонятное… Иногда даже хорошие добрые люди становятся злыми, грубыми. А если и шевельнется в них нежность, то стесняются этого и снова прячутся за грубостью… Если бы вы знали, как я ненавижу войну!

Командир полка заглянул девочке в глаза и невесело улыбнулся.

— Наши дети становятся взрослыми…

— Дядя Сидор, — понизив голос, сказала Верочка, — я вам открою одну тайну… Только вы никому не говорите, ладно? Даже не одну тайну, а две…

— Ладно.

— У меня есть Нинка…

— Какая еще Нинка?

— Маленькая такая кукла… Я ее в узелке прячу, чтобы никто не увидел. Еще смеяться будут… А вы не будете.

— Не буду, — серьезно сказал Сидор Владимирович.

— Я уже давно в куклы не играю, а Нинку люблю. Я всегда ее дома с собой в кровать укладывала… Посмотрю на куклу — и сразу становится хорошо.

— Береги свою Нинку, — сказал командир полка.

— Я хочу вас попросить, дядя Сидор, возьмите Витю Грохотова к себе? Колю взяли, а его нет. Витя шпиона поймал… Если бы не он, этот повар всех бы отравил. И вас тоже.

— Это он тебя просил?

— Витя? — изумилась Верочка. — Ему бы и в голову не пришло. Он гордый.

— А ты куда пойдешь с подружкой?

— Дядя Сидор, Витя будет у вас самый храбрый боец, вот увидите.

— Он контуженый. На голове трещина.

— Если вы его не возьмете, он все равно за вами следом пойдет. С трещиной!

— Парень он замечательный…

— Теперь я вам расскажу вторую тайну… Сидор Владимирович закурил и впервые за сегодняшний день почувствовал себя хорошо и свободно. Эта большеглазая худенькая девчонка заставила забыть про войну, про полковые заботы и хлопоты…

Верочка рассказала командиру полка про тот страшный день, когда они с Витькой сидели в углу под вагонеткой, про тревожную ночь, когда он взорвал немецкий эшелон. И даже про птицу, которая так ее напугала…

Ладонщикова очень заинтересовал этот рассказ, он подробно расспросил про станцию, про то место, где кувыркались, взрывались вагоны с солдатами и платформы с танками и орудиями… Потом вытащил записную книжку и все туда записал.

— Я проверю эти данные, — сказал он.

— Вы мне не верите? — спросила Верочка. Глаза у нее стали влажные.

— Верю, — сказал Сидор Владимирович. — Но для того, чтобы представить Виктора Ивановича Грохотова к правительственной награде, а он ее заслужил, я должен документально подтвердить всё, что произошло.

Верочка обхватила полковника за шею и крепко поцеловала в колючую щеку.

— Вы его возьмете в полк, да?

Сидор Владимирович потрепал ее по щеке.

— Ну, а ты? Куда ты пойдешь?

— Не знаю, — вздохнула Верочка и, увидев, как помрачнел подполковник, жизнерадостно прибавила: — Вы за меня не беспокойтесь — не пропаду. Кругом столько хороших людей…

Сидор Владимирович прислушался. Из лесу доносилось соловьиное пение. Солнце спряталось за деревьями. Соловей щелкал, свистел, а потом неожиданно замолкал, будто для того, чтобы побольше набрать воздуха в грудь. И снова длинная переливчатая трель наполняла густой лес. С чего бы это соловьи в конце лета распелись?..

— «Между небом и землей песня раздается…» — негромко запела Верочка и смущенно умолкла. — Эту песню моя мама любила.

— Между небом и землей… — повторил Сидор Владимирович. — Все мы сейчас между небом и землей.

Он поднялся с пня, затоптал папиросу сапогом и взглянул на часы. — Перед отбоем зайду к вам, потолкуем, что нам делать дальше…

— Спасибо, дядя Сидор, — поблагодарила Верочка. Подполковник улыбнулся, потрепал девочку по худому плечу.

— Тебе спасибо… Вот соловья послушал. Повернулся и, большой, широкоплечий, грузно зашагал по тропинке в лес.

Витька сидел на том самом месте, где они были с Верочкой. Как только солнце опустилось, в лесу сразу стало сумрачно. Еще некоторое время в ручье играли, мельтешили желтые и розовые бляхи. Ивы и лозины изогнулись с берегов коромыслами. С листьев падали в воду маленькие букашки и, растопырившись, уплывали вниз по течению. Иногда раздавалось негромкое чмоканье — и букашка исчезала. Это язь жировал.

На небе высыпали звезды. Сразу несколько летучих мышей принялись бесшумно носиться над водой. Одна из них совсем близко пролетела от Витьки. И он вспомнил, как кто-то говорил, что летучая мышь может вцепиться когтями в волосы и выцарапать глаза. Витька поднял с земли сук и запустил в летучих мышей. Ночные твари так же бесшумно исчезли, как и появились.

Витька слышал соловьиные трели, но на душе у него не стало светлее. Он думал об Алле.

После того вечера, когда они сидели под деревом, Аллу будто подменили. Она стала держаться с Витькой холодно, перестала замечать его. И хотя Витьке хотелось откровенно поговорить с ней, он так и не решился. В синих девчоночьих глазах было такое выражение, что Витька понял: лучше не трогать ее. Он видел: чем больше он вздыхает и смотрит на нее, тем Алла холоднее и неприступнее. Они почти перестали разговаривать. Витька ночами не спал, думал о ней, а утром тоже делал вид, что Аллы Бортниковой — Принцессы на горошине — не существует. Правда, это ему плохо удавалось. Иногда, сам того не замечая, он смотрел на нее, пока она не поджимала губы и не отворачивалась. И тогда Витька клялся, что больше вообще не посмотрит в ее сторону. И снова смотрел…

Прямо над ухом гукнула птица… Витька вздрогнул и поднялся с похолодавшей земли. Ручей курлыкал, булькал, причмокивал. Поскрипывала осока. Над водой поднимался плотный белый туман. Снова гукнула птица, чуть дальше. Немного погодя откликнулась другая. Так они и стали перекликаться: гукнет одна, ответит другая. Наверное, птицы были давно знакомы, потому что не спешили друг к другу. Переговаривались, как добрые соседи.

Вершины деревьев уткнулись в холодно мерцающее небо. Иногда раздавался негромкий писк, шуршание крыльев — и снова тишина. За спиной по очереди все глуше гукали птицы. Видно, им было о чем поговорить.

Витька стоял под деревом и слушал лес. И в голове его роились невеселые мысли, которые и высказать-то было некому… Разве что Верочке? Она молодец, все понимает. Однако с Верочкой Витьке Грохотову совсем не хотелось разговаривать…

Напрасно Алла потом говорила, что Витька шпионил за ними: прятался за деревьями, подглядывал, крался следом. Ничего подобного не было…

Витька пошел по знакомой тропинке к палатке. Услышав голоса, он замер на месте. Впереди под огромной мохнатой елью, будто под шатром, стояли двое. Одна фигура сливалась с темнотой, другая была в светлом. О чем они говорили, Витька не слышал. Он слышал раздраженный голос Аллы и журчащий — Ильи. Затем фигура в белом отодвинулась, взмахнула тонкой рукой и раздался звук пощечины.

— Правильно говорит Верочка, что ты дурак! — отчетливо произнесла Алла.

— Сама дура… — огрызнулся Илья.

Дальше все произошло помимо воли Витьки: он метнулся к ним и наотмашь залепил Илье по другой щеке. Тот секунду обалдело смотрел на него, потом, пробормотав: «Ах ты, поганец!..» — бросился на Витьку. Они схватились. От чувствительного удара в скулу у Витьки поплыли знакомые круги в глазах: желто-зеленые. Когда это прошло, он двинул Илье в глаз. Тот ойкнул и отступил. В этот момент Витька услышал:

— Ходишь по пятам? Следишь? Я тебя не нанимала сторожем… Ты мне противен, понимаешь, противен!..

Это говорила Алла. И в голосе ее — это больнее всего ранило Витьку — была ненависть.

Треснул сучок. Белая тень мелькнула между деревьев и исчезла. Витька стоял на месте и смотрел ей вслед. Стволы перестали шататься, а звезды мельтешить. Вместе с Аллой исчезли тяжесть и гнев. Витька повернул голову и встретился глазами с Ильей. Тот растирал двумя пальцами щеку под глазом.

— За что же ты меня? — беззлобно спросил он.

— Будто не знаешь…

— Какие-то вы все ненормальные, — проворчал Илья. — Эта ни за что ни про что по щеке съездила… А что я ей сказал? Что люба она мне… Даже пальцем не дотронулся… Теперь этот налетел… У тебя же башка еще не зажила, чудак! А туда же — драться!

— Приложи что-нибудь холодное, — посоветовал Витька. Он понял, что Илья тоже обижен, и, может быть, даже больше, чем он сам.

— Ты не говори бате, — помолчав, сказал Илья. — Мало ли чего бывает… Знал бы, что она такая, вовек бы и не подошел… На вид настоящая девушка, а на самом деле малолетка.

— С чего ты взял, что я бате скажу? — посмотрел на него Витька.

— Я ж знал, что ты парень свой, — повеселел Илья. — Здорово она нам врезала, а?..

— Тебя, я смотрю, ничем не прошибешь… — усмехнулся Витька. — Толстокожий ты человек, Илья!

ГЛАВА ШЕСТАЯ. БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ

Утром полк стал сворачиваться. Бойцы вытаскивали из землянок свои пожитки, тут же на мху делали из шинелей тугие скатки. Старшины выдавали автоматы, карабины и патроны к ним. Возле походной кухни стоял грузовик с откинутыми бортами. Повар и его помощник раскладывали сухой паек. Озабоченный и серьезный Илья с планшетом на боку сновал взад-вперед. Разыскав командира роты, передавал приказание подполковника.

Лес наполнился всевозможными звуками: голосами, бряцаньем оружия, ударами топоров о дерево, фырканьем моторов. Два бойца вытащили колья, и белая командирская палатка, в которой ребята провели столько спокойных ночей, огромным полотнищем упала на землю. Ее в два счета свернули в тугой ком и запихали в зеленый мешок.

Все что-то делали, суетились, лишь Витька Грохотов и девочки не принимали в этом никакого участия. Они сидели на поваленном дереве — Алла и Верочка рядом, Витька поодаль — и смотрели. На душе у них было невесело. Оно и понятно: когда люди куда-то спешат, собираются, а ты сидишь и только смотришь, всегда становится грустно.

Сидора Владимировича они видели издали: он прошел вместе с командирами рот в сторону штаба. Увидев ребят, сиротливо сидящих на отшибе, он крикнул им, чтобы подождали его. Вот они сидят и ждут командира полка, чтобы попрощаться.

У ног ребят лежали пожитки: два вещевых мешка и маленький узелок, принадлежавший Верочке.

— Ты ночью плакала? — спросила Верочка.

— Глупости, — ответила Алла, взглянув на нахохлившегося Витьку.

— У тебя глаза заплаканные… Понимаю, тебе жаль расставаться с Илюшей.

— Оставь, пожалуйста, меня в покое, — сказала Алла. Верочка сбоку посмотрела на нее и пожала плечами.

— Никому слова не скажи: не люди, а сплошные комки нервов… — Она обернулась к Витьке. — С тобой можно разговаривать?

Витька сидел бледный, осунувшийся. У него открылся шов и всю ночь из трещины сочилась кровь. Утром пришлось идти к полковому врачу и снова бинтовать голову. Настроение у Витьки было скверное. После перевязки он забежал в штаб, но толком поговорить с Колей не удалось. Бэс вместе с писарем и начфином укладывал в несгораемые ящики документы. Обещал, когда все закончат, забежать к Витьке.

— Когда женщина к тебе обращается, невежливо молчать, — заметила Верочка, не получив от Витьки никакого ответа.

— Что? — спросил он.

— Ты ночью все время ворочался и стонал… Тебе плохой сон приснился?

— Вы, девочки, тут поговорите, а я пойду прогуляюсь, — сказал Витька и поднялся с бревна.

— И ты рассердился, — произнесла Верочка.

Из-за деревьев вывернулась долговязая фигура Коли. Форма все еще мешком сидела на нем. Гимнастерка в плечах была широкая, а рукава короткие. В раструбах кирзовых сапог торчали длинные ноги. Если у других пилотка щеголевато пирожком сидела на голове, то у Бэса она была нахлобучена на самые глаза, прикрытые очками.

Коля подошел к девочкам и поправил брезентовый ремень, сползавший набок.

— Вот уходим, — смущенно сообщил он. — На фронт.

— Коля, ты такой длинный, — сказала Верочка, — не высовывайся, пожалуйста, из окопа, а то в тебя чем-нибудь попадут.

— Я пока при штабе.

— И служи там, — посоветовала Алла. — Ты ведь мирный человек.

— Ты совсем не похож на военного, — подтвердила Верочка.

— Я карабин получил, — сказал Коля. — И два подсумка с патронами.

— Выстрели разок, а? — попросила Верочка. Алла посмотрела на нее и улыбнулась.

— То ты рассуждаешь, как взрослая, а то такое ляпнешь…

— А чего? — сказал Коля. — Можно и выстрелить. Верочка спрыгнула с бревна и закружилась вокруг Бэса.

— И мне дашь, ладно? Один разик. Я в небо выпалю. Дашь, Коля?

— Сначала нужно Витьку найти, — сказал Бэс.

— Он к ручью пошел, — сказала Алла.

— Я его найду, а потом постреляем, — пообещал Коля и отправился к ручью.

— Если есть на свете боженька, то пусть он сделает так, чтобы Коля остался живой, — сложив руки на груди и вперив очи в небо, торжественно произнесла Верочка.

— Самое интересное, что боженьки-то нет, — сказала Алла.

— Я совершила большой грех, — вздохнула Верочка.

— Ну-ну, расскажи.

— Ты будешь после этого со мной дружить?

— Я подумаю…

— Ладно, расскажу, — сказала Верочка. — В прошлом году мы с папой ездили на юг. В Старый Крым. Жили там у одной тетеньки на веранде. Акация росла у самой стены. И на одном листке жил большой умный молибога. Длинный, зеленый, и лапки все время сложены на груди. Он как увидит меня, так глазами начинает вращать. Я ему на лист клала разную еду. Молибога все съедал. Ему очень нравилось жить на веранде. Когда я ложилась спать, то всегда говорила ему «спокойной ночи», а он мне кланялся и хлопал в лапки…

Верочка задумалась и замолчала. Юг, море, акация и какой-то молибога…

— В чем же твой грех? — спросила Алла.

— Я убила его, — шепотом сказала Верочка. — Насмерть!

— Как же ты так, Верочка!

— Я пришла с моря и вижу: мой молибога держит в лапках красивую бабочку и откусывает ей голову… Я подбежала к нему и прихлопнула. Он лопнул, а глаза его долго-долго вращались… И он, лежа на боку, все время мне кланялся… До сих пор, как вспомню, так… заплакать хочется.

— Из-за какой-то букашки расстраиваться, — усмехнулась Алла.

— Бабушка сказала: грех убивать кого бы то ни было. У нас в доме по печке и полу ползали большие черные тараканы. И никто их не убивал.

— Ты больше слушай бабушек, — сказала Алла.

— Моя бабушка очень хорошая… Почему я ее не должна слушать?

На это Алла не нашлась что ответить.

Коля Бэс нашел Витьку на опушке леса. Он сидел на трухлявом пне и разматывал с головы бинт. Губы стиснуты, серые глаза злые.

— Чего это ты разматываешь свою чалму? — спросил Коля.

— К черту! — буркнул Витька и исподлобья посмотрел на приятеля. — На тебе форма сидит, как на корове седло… Ну кто так пилотку носит? А пряжка где у тебя? Не позорь ты, Бэс, Красную Армию… Коля поправил ремень, пилотку и вздохнул:

— Начштаба ругает, старшина — и ты теперь…

— А меня вот никто не ругает, — с горечью вырвалось у Витьки.

— Объясни мне все-таки, зачем ты голову разбинтовываешь?

— Пойду к командиру полка и изо всей силы ударю себя по кумполу… Пусть посмотрит, больной я или нет!

— Этот рискованный эксперимент не понадобится, — сказал Коля. — Я принес тебе продовольственный и вещевой аттестаты… Так что можешь снова обмотать свою дурную башку бинтом.

Витьку будто пружиной подбросило с пня.

— Покажи! — потребовал он.

И пока Коля неторопливо лез в грудной карман гимнастерки за бумагами, Витька, наступая на бинт, приплясывал на месте. Глаза его следили за каждым Колиным движением, а губы то складывались в улыбке, то поджимались. Схватив аттестаты, Витька один раз, второй и третий прочитал, что там написано, и, больше не сдерживая радости, засмеялся. Смеялся Витька Грохотов редко, но очень заразительно. И во рту его чернела дырка на месте выбитого полицаем Семеновым зуба. Глядя на него, Коля тоже заулыбался.

— Посмотрим, как на тебе будет сидеть форма, — сказал он.

— Можно сейчас получать? — спросил Витька.

— Старшина Зайцев уже скучает…

— А оружие? Автомат дадут?

— Сразу ему автомат, — усмехнулся Коля. — Сначала винтовку потаскай, как я.

— Ну что же ты стоишь, черт длинный? — ударил его Витька кулаком в грудь.

— Пошли к старшине!

Уже полк строился в походную колонну и слышались протяжные команды: «Третья рота-а, станови-ись! Равнение на ле-во!» — а Витька и старшина Зайцев стояли в крытом грузовике и смотрели друг на друга.

— Ну че ты на меня вылупился? — говорил старшина, почесывая переносицу. — Красная Армия принимает в свои доблестные ряды мужчин, а не пацанов. Соответственно и обмундирование шьется для мужчин, а не детишек… Где я тебе возьму мальчиковый размер? Ну ты сам пораскинь мозгами, где я возьму? Я ж не виноват, что ты ростом немножко поболе винтовки. Причем без штыка, ясно?

— Этот Илья всего на полголовы выше меня, — сказал Витька. — А у него форма тютелька в тютельку.

— Илья… — ухмыльнулся старшина. — Он в армии второй год. Ему на заказ сшили.

— Может, еще поищем?

— Мы ж и так с тобой все тюки переворошили… Нету у меня твоего размера, хоть убей!

Витька развернул новенькую гимнастерку, галифе. Все было безнадежно велико. Ладно, нижнее белье. Его не видно, а вот как быть с формой? Гимнастерка до колен, а галифе до самых подмышек. Сапоги и пилотка подошли. И то потому, что у Витьки большая нога, а на голове бинт.

— Как я на глаза покажусь командиру полка? — сказал Витька.

— А кем он тебе доводится? — полюбопытствовал Зайцев.

— Дядя, — соврал Витька. — Родной дядя.

— Погляжу-ка еще в том тюке, — сказал старшина и, кряхтя, полез по мешкам с формой в дальний угол. Но и там ничего подходящего не обнаружил.

— «Ну и завскладом у меня в полку», — скажет дядя, увидев меня в этом балахоне, — сказал Витька и понял, что переборщил.

Старшина сгреб приготовленное для Витьки обмундирование и отложил в сторонку.

— Гуляй, — сказал он.

— Давайте какое есть, — испугался Витька.

— Завскладом в полку что надо, — сказал Зайцев о себе в третьем лице. — И бойцы у него одеты, как положено. Раз ты зачислен в полк, будешь и ты одет, как положено. Ясно?

— Мне сейчас нужно, — сказал Витька.

— Есть тут один хороший портной… В третьей роте. В модном ателье на гражданке работал. Он за два дня перешьет. Вручную. На первом привале приходи на примерку. Ясно?

— Ясно, — уныло ответил Витька и спрыгнул с машины на землю. Очень уж ему хотелось сразу облачиться в военную форму. А теперь придется ждать два дня.

— Винтовку-то хоть дайте! — спохватился он, заглядывая в приоткрытую дверь кузова.

— Пока на тебе нет формы, кто ты есть? — сказал старшина. — Ты есть гражданская личность. А гражданской личности оружие не положено. Ясно?

— Положено — не положено… — проворчал Витька и постучал по дощатому кузову ладонью. — Пилотку-то можно? Она в самый раз.

— Пилотку? — заколебался старшина.

— У вас их тыща штук, — сказал Витька.

— Не положено, — сказал старшина. — Но так и быть, выдам тебе пилотку, очень уж ты мне нравишься…

— Жмот, — буркнул под нос Витька, но старшина услыхал.

— Что ты сказал? — спросил он.

— Вы мне тоже нравитесь, — сказал Витька. Водрузив новенькую пилотку на забинтованную голову, Витька пошел разыскивать Колю Бэса, но, оказывается, его самого разыскивают. Запыхавшийся ординарец Илья, выскочивший из-за колонны грузовиков, подбежал к нему и официально заявил:

— Боец Грохотов, вас требует к себе командир полка! — И, вытерев пилоткой пот со лба, другим голосом сказал: — Где тебя чёрт носит? По всему лагерю бегаю!

— Такая у тебя, брат, должность, — заметил Витька. Настроение у него было хорошее, и он больше не сердился на Илью, хотя и не испытывал к нему симпатии.

— Командир в штабе, — сказал Илья. — Правда, штаба уже нет… У машины он. Тебя ждет, будто ты какая-нибудь важная шишка!

— А девчонки?

— Тоже там. С батей беседуют.

— А Коля Бэс?

— Бэс? — удивился Илья. — В нашем полку бесы не водятся…

— Пошли, — сказал Витька. — Остряк-самоучка!

Бойцы, построившись в колонну по два, покидали лагерь. В полном боевом снаряжении они неторопливо шагали в ногу. Голова колонны давно скрылась в лесу, а хвост свернулся кольцами на широкой лесной поляне. Глухой равномерный топот, скрип сапог, побрякивание котелков и фляжек, негромкие отрывистые слова команды. Командиры взводов и рот шли сбоку колонны.

Подполковник, широкоплечий, без фуражки, сидел на маленьком раскладном стуле и запечатывал в коричневый конверт какую-то важную бумагу. Рядом, вытянувшись в струнку, стоял связной. К сосне привязана оседланная лошадь. Немного поодаль стояли еще несколько командиров. Ладонщиков передал пакет связному, тот козырнул, отвязал лошадь и, ловко вскочив в седло, покружился по поляне и ускакал.

— Вы меня звали? — спросил Витька, подходя к подполковнику. Тот взглянул на него и покачал головой.

— Почему не в форме?

— Велика, — ответил Витька. — Тут портной есть, в третьей роте, через два дня подгонит по росту.

— Придется ехать так, — сказал Ладонщиков.

— Ехать? — насторожился Витька. — Куда?

— Перченко! — позвал подполковник. — Сухой паек получил?

— Так точно! — бодро ответил Илья.

Витька и не знал, что у него такая веселая фамилия — Перченко.

Ладонщиков достал из кармана гимнастерки какие-то бумаги и положил на колено. Витька вдруг заметил, что в темно-русых волосах Сидора Владимировича много седины. Когда он приезжал на побывку к брату, этого не было. Не было и глубоких морщин у губ, холодного блеска в глазах.

— Есть для тебя ответственное задание…

— Какое? — спросил Витька.

— Об этом не спрашивают, — сказал подполковник. — Если нужно, тебе скажут.

Витька вспомнил, как ему старшина только что говорил: человек без формы есть гражданская личность… А гражданская личность может говорить все что хочет. И Витька сказал:

— Это неправильно. Боец должен знать, на что он идет. Тогда и задание выполнять веселее.

Подполковник с любопытством посмотрел на мальчишку; взъерошенный, голова кое-как обмотана бинтом, глаза дерзкие, твердый упрямый подбородок. Парень с характером, ничего не скажешь.

— Спасибо, боец Грохотов, — стараясь быть серьезным, сказал Ладонщиков, — разъяснил… Может быть, ты и полком сможешь командовать?

— Мне бы что-нибудь полегче… В разведку, например.

Витька понял, что у командира полка хорошее настроение и можно говорить, что хочешь. К их разговору прислушивались командиры. Один из них, высокий, худощавый, пристально смотрел на Витьку. На петлицах — две шпалы. Витька вспомнил, что видел его в машине, когда Ладонщиков подобрал их на шоссе после бомбежки.

Подполковник повернулся к худощавому и сказал:

— Это и есть тот самый Грохотов… Майор подошел к Витьке и протянул руку:

— Будем знакомы, Виктор Грохотов… Комиссар полка Мельников… Леонид Иванович.

Витька пожал сухую шершавую руку. Волосы у майора зачесаны назад, лицо доброе. На гимнастерке орден Красного Знамени и медаль «XX лет РККА».

— Хочу дать ему одно ответственное задание, — сказал Ладонщиков. — Но вот не уверен, справится ли?

Витька молчал. Он еще не знал, что это за задание, но оно ему уже не нравилось. Что-то темнит комполка! Было бы серьезное задание, много не разглагольствовал бы: выполняйте, боец Грохотов, и дело с концом!

— А что за задание? — спросил Леонид Иванович.

— Он должен доставить в Пермь один важный пакет… и…

— Не справлюсь, — перебил Витька. — Я крепко сплю, у меня ночью украдут!

— …и сопровождать группу людей.

— Каких людей? — спросил Витька. Настроение у него сразу испортилось. Все ясно, Ладонщиков хочет от него отделаться, вот и посылает к черту на кулички, лишь бы подальше от фронта.

— Перебивать командира не полагается, — нахмурившись, продолжал подполковник. — Это раз. Приказ командира — закон для подчиненного. Это два.

— Бойцы идут на фронт, а меня посылают куда-то в Пермь! К мамонтам!

— Что-то я не встречал в Перми мамонтов, — улыбнулся Ладонщиков.

— Пошлите кого-нибудь другого.

Ладонщиков взглянул на замполита.

— Как вам нравится наш новый боец?

— Я думаю, его можно простить, — сказал Леонид Иванович. — Гражданский человек… Пообвыкнет.

— Перченко! — позвал подполковник.

Илья — руки по швам — вытянулся перед ним. Командир полка внимательно посмотрел на него.

— Что это у тебя?

— Споткнулся, товарищ командир полка! — весело гаркнул Илья.

— О чей-то кулак? — усмехнулся подполковник.

— Кто меня ударит, тот и двух дней не проживет, — лихо ответил ординарец.

Витька только подивился такому нахальству.

— Отвезешь на санитарной машине бойца Грохотова и вверенную ему команду на станцию. И мигом назад. Первый привал будет в Ново-Березае.

— Есть! — козырнул Илья и, повернувшись на каблуках, побежал к машинам, фырчавшим в перелеске.

Ладонщиков достал из полевой сумки коричневый конверт, вложил в него бумаги и тщательно заклеил. На конверте авторучкой надписал адрес. Подождав, пока высохнут чернила, протянул штабному офицеру.

— Сургучную печать!

Витька понял, что спорить бесполезно. Он отвернулся и стал смотреть, как бойцы оттаскивают в сторону противотанковую пушку, зацепившуюся колесом за тонкую елку. Ствол пушки зачехлен, на броневом щите пять маленьких звездочек — количество подбитых танков. Витька почувствовал, как чья-то рука легла на его плечо.

— Ну, чего нос повесил, Грохотов? — сказал Леонид Иванович. — Еще навоюешься.

От штабной машины к командиру полка, неестественно вытянувшись и как-то боком, приближался Коля Бэс. Лицо его было сосредоточенно, брови сдвинуты. Он нелепо выбрасывал вперед длинные ноги в просторных сапогах и подносил к уху вывернутую ладонь. Пилотка была заткнута за пояс. Даже Витька знал, что без головного убора честь отдавать не полагается. Коля, однако, отдал честь и отрапортовал:

— Сидор Владимирович… — он запнулся. — Товарищ подполковник, ваше указание я выполнил. Документы готовы. Вот они. — И протянул Ладонщикову несколько отпечатанных на машинке бумажек.

— К пустой голове руку не подносят, — сказал подполковник и взглянул на Мельникова.

Коля, все еще держа руку у уха, пощупал пальцами голову и растерянно снял очки. Без очков вид у него совсем стал смущенный.

— Где же она? — произнес он.

— За ремнем, — подсказал Витька. Он с трудом сдержался, чтобы не расхохотаться. Очень уж потешный вид был у бравого солдата Коли Бэса.

Остальные тоже улыбались. Бэс торопливо натянул пилотку на уши и спросил:

— Можно идти?

Подполковник кивнул, а когда Коля ушел к штабной машине, сказал замполиту:

— Немецкий хорошо знает, шельмец.

Принесли пакет с сургучными печатями на каждом углу. Ладонщиков протянул Витьке пакет и документы, принесенные Колей.

— Вот пакет, передашь по адресу, указанному на конверте. А это воинское требование на билет, продовольственный аттестат. На любой станции, в комендатуре, можешь отовариваться.

Витька взял документы, мельком глянул на конверт и пробурчал:

— Можно бы и по почте…

— И людей тоже по почте? — спросил Ладонщиков. Витька уже начал догадываться, про каких людей толкует командир полка… Когда приехал Илья на санитарной крытой машине, Витька присвистнул: так и есть. В кузове на длинной узкой скамейке сидели Алла и Верочка.

Колонна растянулась на два километра. Илья с трудом пробирался по узкой лесной дороге. Он неистово сигналил, высовывался из кабины и ругался с бойцами, неохотно уступавшими дорогу.

— Раненых везу! — орал Перченко. — К хирургу, на операцию!

Витька сидел рядом с шофером, как и полагается старшему группы. В кузове примолкли «раненые» — Алла и Верочка. Там же был вещевой мешок с сухим пайком. Девчонок Грохотов должен был доставить в Пермь к матери Ладонщикова. В письме подполковник просил приютить у себя девочек до конца войны. И посылал свой денежный аттестат, а также сообщал, что вся его семья погибла во время бомбежки в первый же день войны… Жена — Елена Ивановна и дети — Саша и Рая.

Витька ничего об этом не знал. Он сердился на весь мир. С таким трудом его зачислили в полк и вот посылают совсем в другую сторону от фронта. В глубокий тыл. Правда, ему дали красноармейскую книжку, в которой черным по белому написано, что он, Виктор Иванович Грохотов, является бойцом Красной Армии. В книжке указан номер полевой почты. И устно Ладонщиков объяснил ему, как добраться назад до части. Так что тут без обмана. Доставит Витька девчонок до места и в тот же день — обратно. И все-таки было обидно, что он не шагает в колонне рядом со всеми. Перед отъездом Витька забежал к старшине Зайцеву и сказал, что выполняет боевое задание командира полка и чтобы к его возвращению форма была готова. Зайцев тут же разыскал портного — сутулого пожилого бойца — и тот снял мерку.

В самый последний момент, перед тем как уезжать из части, куда-то исчезла Верочка. Витька с ног сбился, разыскивая ее. Где-то близко один за другим раздались два винтовочных выстрела, а скоро появилась Верочка, возбужденная и довольная. За ней вышагивал Коля Бэс с винтовкой на плече.

— Ну ты и даешь, — сказал Витька, взглянув на Бэса.

Коля только ухмыльнулся и, чего Витька уж совсем не ожидал от него, обнял по очереди Аллу и Верочку и поцеловал. С Витькой целоваться не стал, пожал руку.

— Коля, ты не забудешь про Белый город? — спросила Верочка. — Мы там обязательно должны после войны встретиться.

— Я тебе привезу из Берлина трофей, — сказал Коля.

— Очень прошу тебя: не высовывайся из окопа, — предупредила Верочка.

— Мы будем скучать без тебя, — грустно посмотрела на него Алла. И Витька заметил в ее глазах слезы. Это удивительно: Алла редко плакала.

— А в Белом городе мы обязательно встретимся, — сказал Коля. — Если… если доживем до конца войны…

— Доживем! — воскликнула Верочка. — Обязательно доживем.

…Наконец санитарный фургон вырвался на шоссе. Илья тут же дал газ, и только замелькали по сторонам сосны, ели, кусты, запели телеграфные столбы. Встречные тяжело нагруженные грузовики с шуршанием и скрежетом проносились мимо. Ветер свистел в ветровых стеклах, упруго толкался в дощатый фургон, и он поскрипывал. Илья небрежно пошевеливал баранкой и насвистывал.

— Везет же некоторым… — сказал он. — В командировку сдут. А тут через два дня снова в пекло.

— Давай поменяемся?

— На Полтавщине сейчас благодать… Вишня поспела. Вечерами дивчины собираются возле белых хат и песни спивают…

Илья вдруг затормозил и съехал на обочину.

— Ты иди в кузов, а Алла пускай сюда садится… Девчонка все-таки, неудобно…

— Давай рули! — сказал Витька. — Удобно…

Илья покосился на него, но спорить не стал. Дал газ и выехал на шоссе.

Больше до самой станции они не сказали друг другу ни слова.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. О ЧЕМ ГОВОРЯТ В ВАГОНАХ

— Я буду жаловаться! — возмущался Витька. — Два дня сидим, как дураки, на вокзале. Сколько уже поездов ушло! У меня требование на билет!

Он совал помощнику коменданта листок с внушительной красной полоской наискосок. Но младшего лейтенанта требованием не удивишь. Он со скучающим видом смотрел на беспокойного мальчишку и думал совсем о другом. За высоким пыльным окном двигались товарные и пассажирские вагоны. На письменном столе дребезжал металлический чернильный прибор. Рядом с ним лежала форменная фуражка младшего лейтенанта.

Чувствовалось, что помощник коменданта давно как следует не высыпался. Лицо помятое. Казалось, стоит Витьке выйти из кабинета, как он положит голову на письменный стол и мертвецки заснет.

— Кто ты такой? — наконец обратил на Грохотова внимание младший лейтенант.

— Воспитанник пехотно-стрелкового полка… — Витька для внушительности понизил голос и назвал номер полевой почты.

— Ты мне шарики не вкручивай, — сказал помощник коменданта. — Никакой ты не воспитанник, а обыкновенная сопля. Сколько тебе лет?

— Посмотрите мои документы! — Витька даже стал заикаться от негодования.

Младший лейтенант взял бумаги и, мучительно сосредоточившись, стал изучать.

— Как вы можете такое говорить? Сопля! Я, может быть, главный разведчик в полку… Сам командир…

— Помолчи, — оборвал младший лейтенант и поморщился, будто от головной боли.

— У меня особой важности пакет есть, — выложил последний козырь Витька и, выхватив из-за пазухи коричневый конверт с печатями, издали показал, но помощник коменданта даже головы не поднял.

— А где фотокарточка? — спросил он, поднимая мутные глаза на Витьку.

— Какая фотокарточка? — растерялся тот.

— Вот тут на документе должна быть фотокарточка… А ее нет. Так что, рядовой Грохотов, твои документы не действительны. Ты мог эту книжку найти или спереть.

— Я буду жаловаться, — сказал Витька. Он слышал, как повторял эту фразу дежурному один гражданин в тюбетейке. И его в конце концов отправили на паровозе. Вместе с женщиной и тремя чемоданами. И Витька тоже стал при каждом удобном случае говорить, что будет жаловаться, хотя кому и зачем, он и сам не знал.

— Придется тебя, братец, задержать.

— Мне красноармейскую книжку выдали в лесу, где полк формировался. Где там найдешь фотографа?

— Про какой ты пакет толковал?

Витька протянул конверт с печатями. Младший лейтенант прочитал адрес, пощупал сургучные печати. Еще раз прочитал требование, полистал красноармейскую книжку.

— Может, ты шпион какой-нибудь, — сказал он. — Почем я знаю.

— Не стыдно вам такое говорить, — расстроился Витька.

Если бы мог, он бы заплакал.

— Если ты боец, то где твоя форма?

— Меня ведь только зачислили воспитанником в полк, там написано… А форму еще не сшили!

— Вот что, — сказал лейтенант, — забирай свои бумаги и выметайся отсюда! И чтобы больше я тебя не видел, понял?

— Товарищ комендант, — понизив голос, сказал Витька. — Я должен вам открыть тайну…

Помощник коменданта с интересом посмотрел на него.

— Я сопровождаю дочерей Маршала Советского Союза, — выпалил Витька и даже зажмурился.

— Какого маршала?

— Тимошенко, — ляпнул Витька первую пришедшую на ум известную фамилию.

— Где они? — лицо коменданта стало заинтересованным.

— Кто?

— Ну, дочери маршала.

— На вокзале. Сидят и плачут.

— Пошли, — решительно сказал младший лейтенант и надел фуражку.

— Вы их не спрашивайте про этого… маршала… Им не велено говорить, — уже на ходу предупредил Витька.

Помощник коменданта лично посадил Витьку, Аллу и Верочку в пассажирский вагон. Освободил для них место на скамейке, попросив оттуда двух мешочниц. С интересом разглядывая девчонок, громко сказал:

— Поезд следует до Ярославля. Там обратитесь к коменданту. Он вас посадит на пермский. А вас, граждане, прошу не притеснять… — младший лейтенант запнулся, так как не решился назвать их детьми, — молодежь.

— Слышали, граждане? — на всякий случай сказал Витька и посмотрел на рассерженных спекулянток, которые устроились в проходе на своих мешках, набитых продуктами.

Помощник коменданта козырнул девочкам и, бормоча:

«Прошу пропустить!» — двинулся к выходу.

— Даже не верится, что мы поедем, — вздохнула Верочка.

— Сидор Владимирович очень добрый, — сказала Алла. — Но удобно ли ехать к его матери?

— Он сказал, что мать будет рада, — не глядя на нее, заметил Витька. — И потом, он знает, что делает.

— Вот так приедем к чужому человеку и скажем: мы будем у вас жить…

— Так и скажете, — сказал Витька.

— Если мы ей не понравимся, то уйдем, — сказала Верочка.

— Я тебе уйду, — взглянул на нее Витька. Послышался вой сирены. «Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!» — проникновенно объявил диктор по радио. Люди по перрону забегали еще быстрее. В вагоне стихли разговоры, пассажиры прислушивались к тому, что делается за окном. Сирена то взвывала громче, то затихала. Людей на перроне стало меньше. Все бежали в одну сторону.

— Что же он стоит?! — вырвалось у кого-то. — Трогался бы!

— Тут нас набралось, как сельдей… — сказал другой. — И не выскочишь.

Поезд тронулся, когда громко затявкали зенитки. Из-за нарастающего стука колес не было слышно самолетов. Люди в вагоне молчали. У многих лица стали бледными и сосредоточенными. Мешочницы прижались друг к другу. Одна из них, в сиреневом платке, украдкой перекрестилась.

Все быстрее бегут вагоны. Мимо проплывают станционные постройки, депо, будка стрелочника. Женщина в телогрейке держит свернутый в трубку флажок, а сама смотрит на небо. «Скорее, скорее, скорее!» — торопятся колеса, но первый взрыв заставил вагон качнуться. Второй, третий взрывы прогремели в стороне. Стук колес, выстрелы зениток, взрывы бомб — все это сливалось в один непрерывный грохот. Поезд набрал скорость и убегал на всех парах со станции. Вот остался позади последний деревянный дом и замелькали кусты, деревья…

Поезд ушел из-под бомбежки. В вагоне заговорили все разом. Кто-то стал рассказывать, как бомба угодила в городскую баню. Голые люди с тазами, вениками и мочалками в руках стали разбегаться в разные стороны… А в них сверху из пулеметов шпарят!

За два дня, что они ждали поезда, станцию бомбили три раза. Три раза они сломя голову бежали в бомбоубежище и там отсиживались, пока по радио не объявляли отбой. Они бы, конечно, уехали раньше, но одна бомба угодила в железнодорожный мост — и его два дня восстанавливали. В какой-то мере Витька оценил слова Ладонщикова, что задание он получил ответственное и трудное. Два дня просидеть в грязном вокзале без крыши и окон и поминутно ожидать налета — это не каждый выдержит. Некоторые, побросав громоздкие вещи, уходили со станции пешком. Многих увозили на санитарных машинах в госпиталь, а кому совсем не повезло — на местное кладбище.

Верочка смотрела в окно. Поезд огибал огромное озеро. Заходящее солнце, большое и красное, висело над синей с желтыми бликами водой. На плесе застыли черные лодки. Длинные камышовые метелки нагнулись над тихой водой. Среди кувшинок белели лилии. Состав нырнул в лесную просеку, и сразу стало сумрачно.

У Витьки одеревенела нога, но он не решался пошевелиться: вплотную к нему сидела Алла. Несмотря на то, что они сидели так близко, ни она, ни Витька до первой остановки не обмолвились и тремя словами. Синие глаза Аллы прикрыты ресницами, коротко подстриженные волосы курчавятся на виске. Витька слышит ее дыхание, и ему кажется, что девушка спит.

Алла, положив голову на Верочкино плечо, задумчиво смотрела в окно. Солнце уже село, и в вечерних сумерках мелькали потемневшие кусты и стволы деревьев. У самой насыпи проплыл свежесметанный стог сена. Над стогом кружились вороны. Поезд нырнул в тоннель, стало темно, а грохот усилился.

— В вагоне погас свет, — сказал молодой лейтенант, сидевший напротив, — раздался поцелуй и звук пощечины… Слышали этот анекдот?

Тоннель оборвался, и снова за окном замелькали кусты, деревья, желтые поля и черные деревушки на пригорках.

— Ну и правильно, что он заработал пощечину, — сказала Верочка. — Нечего приставать…

— Какую пощечину? — спросила Алла.

— В том-то все и дело, что не он заработал, а другой, — улыбнулся танкист, глядя на Аллу.

— Вы бы тоже поцеловали, я вижу, — сказала Верочка.

— Твою подружку с удовольствием… — засмеялся лейтенант.

Алла взглянула на него и опустила глаза. И лицо у нее было непроницаемое.

— У вас, у мужчин, одно на уме, — неодобрительно заметила Верочка.

— Послушай, красавица, выходи за меня замуж? — разошелся лейтенант. — Как звать-то тебя?

— Не знает, как зовут, а жениться собирается, — возмутилась Верочка.

— Любовь с первого взгляда, детка, — улыбнулся танкист.

— Я бы за вас никогда замуж не пошла, — сказала Верочка.

— Что же так?

— Вы мне не нравитесь, — заявила она и отвернулась к окну.

Танкист, улыбаясь, что-то говорил Алле, что — Витька уже не слушал.

— Тетенька, садитесь, — уступил он свое место женщине с мешком. Та поспешно плюхнулась на скамью. Железнодорожник потеснился: женщина была полная и широкая в кости.

— До Ярославля? — спросил он.

— В Кунгур, родимый, — ответила она. — В Кунгур.

— Ты куда, Витя? — уставилась на Грохотова Верочка.

— На свежий воздух. Тут душно, — буркнул Витька и стал пробираться в тамбур. Он решил до самого Ярославля ехать в тамбуре.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЯРОСЛАВСКАЯ ИСТОРИЯ

Ярославль не бомбили. Большой вокзал гудел, в высоких каменных сводах пластами колыхался голубоватый махорочный дым. Люди сидели и лежали на длинных широких скамейках и прямо на полу.

Вокзал напоминал развороченный муравейник, а люди — сонных и вялых муравьев.

Как только поздней ночью прибыли в Ярославль, сосед по купе, расторопный лейтенант, уговорил девчонок пойти с ним в воинский зал, — там, дескать, посвободнее и можно отдохнуть. Витьке все это не нравилось, но пришлось идти с ними. В воинском зале действительно свободнее. Витьке гораздо больше по душе было провести ночь на свежем воздухе в привокзальном сквере.

Лейтенант отыскал свободное место и усадил на желтую скамью девчонок, а сам ушел в комендатуру. Ему нужно было выяснить кое-какие вопросы, так он сказал.

Верочка, положив голову Алле на колени, сразу задремала. Алла откинулась на спинку скамьи. От бессонной ночи под ее глазами образовались голубоватые тени. Витька поставил между собой и Аллой вещмешок и тоже сел на скамью. Он крепко сжал веки, но понял, что не заснет.

В высокие вокзальные окна, заклеенные газетными полосками, вползал сумеречный рассвет. Лица спящих и бодрствующих людей казались бледными и безжизненными. За окнами грохотали пассажирские и товарные поезда. Стекла тоненько позвякивали, а пол вздрагивал.

Верочка скоро уснула. Задремала, склонившись над ней, и Алла. Намотав на руку лямку вещмешка, клевал носом Витька Грохотов… Вдруг стало темно… Ночь. Откуда-то появилась Витькина мать и сказала, что постель готова, пора спать. Отцовская рука поставила на тумбочку возле Витькиной кровати огромный, как станционные часы, будильник. И механизм стал ровно и безжалостно отсчитывать секунды… Витька уронил тяжелую голову на грудь и заснул.

В это утро моросил дождь. Лохматые, с темными подпалинами облака плотно обложили небо. По закопченным вокзальным стеклам бежали грязные струйки. Блестели бурые крыши вагонов. С водосточных труб брызгали фонтанчики. В сквере встрепенулись, залопотали посвежевшей листвой липы и тополя.

Алла и Верочка сидели в вокзале, а Витька вместе с бойцами и командирами штурмовал военного коменданта и воинскую кассу. Он совал дежурным требование на билет, пакет с сургучными печатями, таинственно шептал, что сопровождает дочерей знаменитого маршала, но ничего не помогало. И только к полудню, когда он уже готов был на все плюнуть и ехать без билета, ему повезло: дежурный комендант прокомпостировал билет до Перми. Поезд отправлялся в 22:50.

Прыгая через ступеньку, радостный Витька влетел в вокзал и остановился, раскрыв рот: удобно расположившись на скамье, уписывали мясные консервы с белым хлебом Алла, Верочка и лейтенант-танкист. Двигая крепкими скулами, лейтенант рассказывал что-то смешное. Алла улыбалась, глядя на него.

— Вот, закомпостировал… — сказал Витька, держа в кулаке билеты.

— Сказал бы мне, я в два счета сделал бы, — взглянул на него танкист.

— Я думал, вы уехали.

— Это тебе, — Верочка протянула Витьке бутерброд. Витька покачал головой.

— У нас свой паек есть.

— Миша, подай, пожалуйста, нож, — попросила Алла. Витьке даже краска ударила в лицо: каким голосом она произнесла это имя «Миша». И как смотрит на него…

Лейтенант с улыбкой подал нож. Нижняя губа его довольно оттопырилась. Покопавшись в вещмешке, Миша достал несколько небольших кубиков в серебристой обертке.

— Это шоколад с какао, — сказал он. — Можно в воде растворить, а можно и так.

— Я лучше так, — заявила Верочка, разворачивая кубик.

— Присаживайся, телохранитель… — пригласил Миша. — И закусывай, не стесняйся.

— Не хочу, — буркнул Витька.

Он соврал. Есть хотелось здорово. От банки с консервами шел такой упоительный запах, что слюнки потекли. Занимаясь билетами, он совсем забыл про еду. Но сидеть рядом с самодовольным Мишей и есть его продукты Витьке не хотелось.

— Это еще вкуснее, чем шоколад, — сказала Верочка, откусывая от коричневого кубика. — Попробуй, Витя.

— Заканчивайте, у нас еще есть дела, — пробурчал Витька.

— Какие дела? — спросил лейтенант.

— Разные…

Дел никаких не было, это Витька просто так сказал.

— Вы закусывайте, а я пойду узнаю насчет поезда, — сказал он.

— Узнай, узнай… — усмехнулся лейтенант. Витька повернулся и вышел из вокзала.

Он бродил по пустынному перрону. В этот час ни один пассажирский поезд не отправлялся. Дождь перестал моросить. Серые облака совсем низко проносились над крышей вокзала. Дул ветер, и с тополей срывались увесистые капли. На запасных путях стояли длинные товарные составы. Возле них копошились сцепщики, рабочие в замасленных телогрейках. На рельсах, возле дымящего и свистящего паровоза сидели машинист и помощник и курили.

Казалось бы, все складывалось как нельзя лучше: билеты на руках, продукты получены, поезд отправляется точно по расписанию, а Витьку между тем глодало какое-то беспокойство. И есть хотелось все сильнее. Он подошел к мокрому окну и заглянул внутрь. Алла, Верочка и Миша пили чай.

Чего бы проще: прийти к ним, развязать мешок, достать хлеб, консервы и закусить как следует, но Витька не мог себя заставить сделать это. Витька, голодный и злой, бродил по перрону и ждал, когда настырный Миша покинет их. Но Миша не спешил. Покончив с чаем, он стал рассказывать что-то, и девчонки весело смеялись, слушая его. Все это Грохотов видел через окно.

Ходить надоело. Витька присел на влажную скамью и задумался. Сколько дней им добираться до Перми? Если по расписанию, то двое суток, только поезда теперь ходят как вздумается. Иногда стоят по нескольку часов на маленькой станции. И никто не знает почему. Скорее бы доставить девчонок до места и вернуться в полк. Где сейчас Коля Бэс и другие? И сшил ли портной из третьей роты форму?

Грохотов и не заметил, как задремал. Снился ему марширующий полк, Илья Перченко со своей медалью и старшина Зайцев, преподносящий ему на вытянутых руках новенькую форму и хромовые сапоги…

— Все на свете проспишь, приятель! — говорил старшина Зайцев и легонько постукивал новеньким сапогом по плечу.

Витька открыл глаза и увидел незнакомого железнодорожника в синем кителе с белыми пуговицами. Железнодорожник заглядывал ему в лицо и усмехался, — Вещички-то небось украли?

— Какие вещички? — всполошился Витька. Ему вдруг подумалось, что стащили обмундирование, которое ему приснилось.

— У нас тут недолго… Вчера на этой самой лавочке прикорнул гражданин с чемоданчиком. Проснулся, а чемоданчика-то нет! Волосы рвал на себе гражданин… В чемоданчике-то разные ценности были. Вот так-то, приятель!

— Какие еще ценности? — пробормотал Витька, окончательно просыпаясь. — Нет у меня никаких ценностей…

И пощупал рубаху под курткой, где были спрятаны документы и продовольственный аттестат.

— Куда едешь-то? — спросил железнодорожник.

— Отсюда не видать, — буркнул Витька. Спросонья гудела голова, и он был злой.

— По мне — хоть на край света, — сказал железнодорожник и, сплюнув, зашагал своей дорогой.

— Эй, дядя! — окликнул Витька. — Который час?

— Подыми свою неумытую харю-то, — ответил железнодорожник. — Часы над головой.

Витька взглянул на большие круглые часы и ахнул: он проспал три часа!

Витька влетел в гудящий голосами вокзал и на широкой скамейке увидел Верочку. Свернувшись калачиком, она сладко спала, подложив под порозовевшую щеку ладонь. Аллы и Миши не было. Не было и пухлого вещмешка с продуктами.

Мрачный и взъерошенный, Витька сидел на скамье и слушал Верочку.

— …Он и говорит ей: «Выходи за меня замуж? Парень я холостой, симпатичный…» — рассказывала Верочка. — Только мне он не нравится. Нос картошкой, глаза маленькие, нижняя губа, как у верблюда, оттопыривается…

— А она что? — перебил Витька.

— Смеется… Какая, говорит, я невеста?.. Я еще в куклы играю… А он говорит: «Чепуха это. Документов у тебя нет, а на вид можно вполне восемнадцать дать…» А потом стал хвастать, что он очень храбрый и на своем танке сто фашистов задавил.

— Врет, — пробурчал Витька.

— Пойдем, говорит, в загс, и нас в два счета запишут. Время военное, и с этим делом сейчас не тянут.

— И она пошла?

— Не перебивай, — нахмурила брови Верочка. — Я все по порядку… «Так вот, — говорит, — пойдем распишемся, а уж свадьбу как следует отпразднуем после войны…» Алла говорит, что ей совсем не хочется замуж, даже за такого храброго танкиста… Я бы тоже за него никогда не пошла. Нос картошкой, глаза маленькие…

— Губа как у верблюда, — перебил Витька. — Дальше что?

— Потом он еще что-то говорил… Кажется, про своего дедушку. У него дедушка на каторге сидел. В старое время…

— Теперь про дедушку! — рассердился Витька. — Ты про Аллу. Где она?

— Не знаю.

— Что было потом?

— Потом я заснула… Ты знаешь, много чаю выпила. Две больших кружки.

— Согласилась она или нет?

— Что согласилась?

— Ну, замуж выходить…

— Не нужен он ей такой. Нос картошкой…

— Хватит про нос и про картошку! — заорал Витька. — Скажешь ты наконец, где она?

— Не кричи, пожалуйста, — сказала Верочка. — Я не люблю этого.

— Попрощалась она с тобой или, может быть, просто погулять пошла?

— Кто-то поцеловал меня в щечку… — вспомнила Верочка. — Вот сюда. Не он ведь?..

Витька заметил, что на них смотрят два командира, — они сидели на соседней скамейке. Мысли прыгали в Витькиной голове, он не знал, что делать. Лицо у него расстроенное, он со свистом втягивал сквозь стиснутые зубы воздух. Верочка участливо посмотрела на него и успокоила:

— Ты не переживай, все равно она тебя не любила. Она никого не любит, я знаю.

— Что же делать?.. — сказал Витька. — Я должен ее найти и доставить в Пермь. У меня билет в кармане.

— Он ей руки целовал. Как на сцене. Женщинам очень нравится, когда руки целуют… Мог бы ты целовать руки?

— Какие еще руки?

— Ты не мог бы, — с грустью сказала Верочка.

Витька пристально посмотрел на нее и негромко спросил:

— Где мешок с продуктами?

Верочка испуганно нагнулась и зашарила руками под скамьей. Мешка там не было. Когда Верочка выпрямилась, глаза у нее были несчастными.

— Украли? — шепотом спросила она.

— Две буханки хлеба, четыре банки тушенки, килограмм сала, полкило сахару и десять пачек концентратов, — сосчитал Витька, загибая пальцы.

— Как только не стыдно людям, — жалобно произнесла Верочка. На глазах у нее слезы.

Но Витьке совсем не жаль ее. Не жаль ему и себя. Ведь он так и не позавтракал и не пообедал из-за своего проклятого упрямства. Он неизвестно зачем проспал на перроне три часа. И вот результаты: нет Аллы Бортниковой и мешка с продуктами!

— Может быть, она с собой захватила… вместо приданого, — сказал он и почувствовал, как в лицо ударила краска.

Верочка изумленно взглянула на него и тоже покраснела.

— Как ты можешь… — возмутилась она. — Ведь ты ее любишь. Ты не смеешь так думать!

Витька взял Верочку за плечи и посадил на скамью.

— Ты сиди здесь и не сходи с места, — строго наказал он. — Пойду искать ее…

— Вспомнила! — воскликнула Верочка. — Алла говорила, что ей нужно зайти к одной женщине… Помнишь, там, на аэродроме, лейтенант Юра? Он дал Алле свой адрес и очень просил к матери зайти, если будем в Ярославле.

— Помнишь адрес? — с надеждой взглянул на нее Витька.

Верочка покачала головой.

— Сашка Ладонщиков записывал…

— Как фамилия этого Юры?

— Он не сказал. Юра и Юра…

— Если еще и ты уйдешь… — сказал Витька.

— Я никуда не уйду от тебя, — проникновенно сказала Верочка.

Витька выскочил из вокзала и зажмурился: небо расчистилось, и яркое солнце слепило глаза. Сделав несколько шагов по каменным ступеням, он круто повернулся и бегом возвратился в зал.

— Пойдем со мной, — решительно заявил он Верочке. — Я знаю вашего брата… Оставь на полчаса — тут же замуж выскочите!

Третий день бродили по городу Витька и Верочка. Их поезд давно ушел и уже, наверное, приближался к Перми, а они все еще разыскивали Аллу. Витька почернел за эти дни, глаза его лихорадочно блестели. Верочка еле волочила ноги.

Оставить ее одну на вокзале Грохотов не решался. Утром, в полдень и вечером они приходили на эвакуационный пункт и, отстояв полчаса в очереди, получали тарелку похлебки и двести граммов хлеба. Иногда доставалось и второе: котлета с мыльным привкусом или говяжье рагу с вареной картошкой. Командиры перед отъездом поделились с ребятами продуктами. Так что у них в запасе была кое-какая еда. На дорогу. Кроме этого, можно было еще получить сухой паек по продовольственному аттестату. За двое суток. Витька сдуру в первый же день отоварился в Ярославле и сложил все в мешок, который был так ловко среди бела дня украден.

Легче было найти иголку в стоге сена, чем Аллу. В Ярославле много улиц, переулков, тупичков. За глухими бурыми и зелеными заборами укрылись одноэтажные деревянные домишки. За каждым забором — большой фруктовый сад. В листве ярко зеленели маленькие яблоки и груши. На тоненьких черенках поблескивала зреющая вишня. И много разных цветов. Витька открывал калитку и унылым голосом спрашивал, не в этом ли доме жил молодой человек с матерью. Он сейчас на войне и зовут его Юрой. Как правило, отвечали, что таких не знают, но иногда начинали выяснять, что за Юра, как его фамилия и так далее. И после всего этого говорили, что поблизости такая семья не проживает. В одном доме их пригласили в комнату и накормили. Полная светловолосая женщина с добрым лицом и печальными глазами рассказала, что сама она из Смоленска, а здесь у нее родная сестра работает на заводе. Во время бомбежки эшелона ночью потеряла своих детей. Наденьку и Гришу. Все повыскакивали из вагонов и побежали в лес прятаться. И они тоже. А потом эшелон ушел и многие порастерялись: кто уехал, а кто остался. Она осталась, а дети, по-видимому, вскочили в другой вагон и уехали. И сейчас, поди, как Витя с Верочкой, скитаются по чужим людям. Не встречали они их случайно?..

День теплый. От толстых деревьев на тротуар падала колеблющаяся тень. Витька шагал впереди, а Верочка немного отстала. На плече у Витьки тощий вещмешок с продуктами, подаренными командирами. Этот мешок не украли потому, что он лежал у Верочки под головой. Впрочем, в нем почти ничего не было, кроме куклы, завернутой в тряпку. Светлые Витькины волосы налезали на воротник куртки. Иногда Витька звучно сплевывал на тротуар. Это у него здорово получалось, потому что одного зуба спереди нет. Когда Витька рядом, Верочка чувствует себя спокойнее. Вот только идти надоело, хорошо бы посидеть у забора в тени на скамейке. Но Грохотов проходил мимо скамеек и даже не смотрел на них.

— Постучу-ка я в эту дверь… — Витька взглянул на зеленый дом.

— Я не могу так жить, чтобы кого-нибудь не любить, — разглагольствовала Верочка. — Я с первого класса влюблялась, только никто этого не знал… Я хотела в Сашку Ладонщикова влюбиться, а он вон какой оказался. Он мне понравился еще тогда, когда вы меня раздеть хотели и булки отобрали.

— Насчет раздевания ты придумала, — криво улыбнулся Витька. — А булки твои мы съели… И знаешь где? Эх, лучше не вспоминать… Как бы теперь они пригодились!..

— Я ему про любовь, а он про какие-то булки! — обиделась Верочка и замолчала.

Вечером, уже потеряв всякую надежду, они наткнулись на ораву мальчишек и девчонок, что-то оживленно обсуждавших. Увидев Витьку и Верочку, они замолчали и стали с любопытством рассматривать их. Витька понял, что у них какие-то свои секреты, и задал все тот же вопрос: не знают ли они, где живет парень Юра? У него мать и перед домом вишневый сад…

Один пацан выступил вперед. Лицо в веснушках, на голове красный хохолок, глаза хитрющие.

— Ну, а если знаю, что тогда? — спросил он.

— Врешь ведь! — вырвалось у Витьки. — По глазам вижу — врешь!

— Юрка Васильев, — уверенно сказал мальчишка. — У него мать докторша. В военном госпитале работает…

— К ней не приходила такая высокая девушка с синими глазами? — У Витьки затеплилась надежда. — С лейтенантом танкистом?

— У него нижняя губа оттопыривается, как у верблюда, — ввернула Верочка.

— Верблюдов не видел, — отрезал рыжий.

— Где их дом?

— Кто же тебе задаром показывать будет? — ухмыльнулся мальчишка. — Папиросы есть?

— Не курю я.

— Что дашь?

— Не стыдно, вымогатель! — упрекнула Верочка. Витька стал шарить в карманах и, как назло, вытащил свой любимый охотничий нож.

— Это пойдет, — загорелся мальчишка.

— Покажи сначала дом, — сказал Витька.

— Фигу… ножик давай.

— Ну и народ у вас в Ярославле… — пробормотал Витька в растерянности. Какому бы мальчишке с Чапаевской улицы пришло в голову вымогать вещь за такой пустяк?

— Че торгуешься, Красный? — подал голос кто-то из мальчишек. — Покажи, раз просят.

— Фигу, — уперся Красный, — пусть сперва ножик отдаст.

Витька выразительно сплюнул и протянул пацану нож. Он даже не смотрел на Красного: противно было.

— Разве ты человек? — презрительно сказала Верочка. — Ничтожество!

Красный только усмехнулся: он обрадованно запихал нож в карман и повел их по улице. Миновав четыре дома, остановился и сказал:

— Ихний дом. Вон и вишни в саду. А есть кто дома, я не знаю.

Витька толкнул калитку и пошел вдоль вишневых деревьев по тропинке к дому. Верочка осталась рядом с Красным. Когда он хотел уйти, девчонка вцепилась в рукав.

— Как двину… — попытался вырваться Красный.

— Глаза выцарапаю, Рыжий! — прошептала Верочка, сделав зверское лицо. — Если ее здесь нет, вернешь ножик.

Красный моргал белыми ресницами, смотрел на нее и не знал, что делать.

— Стой, Рыжий. И жди! — почувствовав верх, приказала Верочка.

Дверь отворила маленькая пожилая женщина в военной форме с одной шпалой на петлицах. Она ни о чем не стала спрашивать и сразу провела через темные сени в комнату.

— У вас живет… — Витька замялся, не зная, как лучше объяснить, кто ему нужен.

Женщина усадила его за стол, покрытый зеленой клеенкой. На столе стоял медный начищенный самовар. И больше ничего.

— Ты чей будешь, мальчик? — спросила женщина. Голос у нее был мягкий, душевный.

— Ничей, — сказал Витька. — Не здешний я… Живут у вас девушка и лейтенант?

— Я теперь знаю, кто вы, — улыбнулась женщина-капитан. — Ты — Витя Грохотов, а девочка — Вера Королева.

— Значит, Алла здесь? — воскликнула Верочка. Позабыв про Рыжего, она вместе с ними вошла в дом.

— Выходит, вы разыскиваете друг друга, — сказала женщина. — Алла — вас, а вы — ее?

— Где же она? — спросила Верочка и посмотрела на выкрашенную белой масляной краской дверь, ведущую в другую комнату.

— А этот… Миша? — проглотив комок в горле, выдавил из себя Витька.

— Никакого Мишу я не знаю, — сказала женщина. — Наверное, вы имеете в виду танкиста, который проводил Аллу до моего дома? Так он давно уехал по своим делам. Кто же ему разрешит в такое время прохлаждаться в тылу… Алла на дежурстве. — Женщина взглянула на часы. — Через час будет дома.

— На каком дежурстве? — удивленно уставился на нее Витька. — Ей надо в Пермь ехать…

— Вы же ничего не знаете… Алла работает в военном госпитале, в хирургическом отделении… У нее очень ловкие руки, и я уверена, что из нее получится великолепная медицинская сестра.

Витька и Верочка переглянулись.

— А как же Пермь?.. — пробормотал Витька.

— Она скоро вернется, обо всем и поговорите, — сказала женщина и бросила быстрый взгляд на портрет в черной рамке, висевший на стене. Женщина уже несколько раз во время беседы смотрела на портрет. И всякий раз лицо ее изменялось, становилось печальным и строгим.

— И его… — чуть слышно сказал Витька, но женщина услышала.

— Это был мой единственный сын, — сказала она. — Он ушел добровольцем на фронт.

Витька увидел Верочку. Она стояла рядом и тоже смотрела на фотографию.

— Мы встречались с ним, — сказала она. — У него были очень красивые глаза…

— Он писал про вас, про Аллу… Мальчик первый раз в жизни полюбил…

Витька поднялся с табуретки и подошел поближе: на него сурово и вместе с тем чуть насмешливо смотрел младший лейтенант Юра. Тот самый Юра, который отвел их обедать в летную столовую и потом усадил в самолет. В тот день, когда они перешли линию фронта.

— Что же я? — спохватилась женщина. — Ведь вы голодные? Сейчас самовар поставлю, суп разогрею…

— Как вас звать? — спросила Верочка.

Женщину-капитана звали Анна Андреевна. Она опустилась на колени возле самовара и заталкивала в трубу угли, которые брала щипцами из круглой высокой жаровни. Анна Андреевна не смотрела на ребят, но и издали было видно, что она плачет. Плачет молча, не всхлипывая и не вытирая глаз. Не поворачивая голову, она негромко сказала:

— Мой сын полюбил эту девушку… Он в каждом письме писал, что она обязательно придет ко мне, и просил, чтобы я ее приняла, как свою дочь… Дети, Алла мне очень понравилась, и я вас прошу не уговаривать ее уйти с вами: зачем ей ехать на Урал? У нее теперь здесь дом. И работа в госпитале ей нравится. Раненые бойцы души в ней не чают…

— Вы очень добрая, Анна Андреевна, — с чувством сказала Верочка. — Алле повезло, что она вас нашла… — и, взглянув на Витьку, прибавила: — Мы теперь знаем, что с Аллой все в порядке. Пойдем, Витя?

— Так не годится, — запротестовала Анна Андреевна. — Вы должны с ней повидаться…

— Мы подождем, — сказал Витька.

— Она вот-вот должна прийти. Самое большое через полчаса.

Но Алла не пришла через полчаса. Они уже попили чаю с вишневым вареньем, и Анна Андреевна стала собираться на дежурство в госпиталь.

— Оставайтесь ночевать, — предложила она. — А завтра поедете. Насчет билетов я позабочусь.

Верочку после чая разморило, и она с трудом боролась с дремотой: глаза ее вдруг начинали смотреть в разные стороны, потом закрывались; вздрогнув, Верочка подпирала голову руками и, часто-часто моргая, старательно смотрела прямо перед собой, неестественно тараща слипающиеся глаза.

— Верочка, приляг и отдохни, — сказала Анна Андреевна.

— Это чай виноват, — виновато улыбнулась девочка. — Почему-то мне всегда после чаю спать хочется… Анна Андреевна проводила ее в соседнюю комнату и уложила на диван. Верочка сонным голосом поблагодарила женщину и тут же уснула.

Анна Андреевна забрала Витькины документы, просроченные билеты и ушла, пообещав к утру все уладить с билетами.

— Где у вас топор? — спросил Витька.

— Топор? — удивилась Анна Андреевна.

— Во дворе напиленные дрова… Можно я их расколю?

Женщина ушла, а Витька вышел на двор и с удовольствием принялся колоть сосновые и березовые чурбаки. Давно он не держал топор в руках. Последний раз это было до войны… Сосновые чурбаки приходилось колошматить по нескольку раз, а березовые разлетались с одного удара.

Витька так увлекся, что не сразу услышал негромкий стук в калитку. Однако, когда он отворил ее, никого не увидел. Уже стемнело и первые звезды замигали на окраинах сумрачного неба. Из окна соседнего дома пробивалась узкая полоска желтого света. Где-то неподалеку противно мяукала кошка. Витька уже нагнулся, ища под ногами камень, чтобы запустить им в ту сторону, как услышал звучный удар камня о забор. Кто-то догадался раньше его. Кошка сразу замолчала.

Дрова уже было колоть небезопасно: в потемках можно и по ноге зацепить. Витька было повернулся, чтобы уйти, и тут заметил смутную фигуру, отделившуюся от забора. Фигура направлялась к нему.

— Алла? — каким-то незнакомым голосом спросил Витька.

Фигура приблизилась вплотную, и Витька узнал Красного, который выманил у него охотничий нож — подарок отца.

— Чего тебе? — не очень приветливо спросил Витька.

— Забирай свой нож обратно, — сказал Красный и протянул нож в чехле.

— Никак плачешь? — внимательно посмотрел на него Витька.

— Сам ты плачешь, — всхлипнул Красный и вытер рукавом разбитый нос.

— Кто же это тебя? — ничуть не испытывая к нему сочувствия, спросил Витька. Он был рад, что нож снова вернулся к нему.

— Лучше бы я вас сегодня не видел, — проворчал Красный, пристально разглядывая рукав рубахи.

— Все понятно, — сказал Витька. — Ребята подкинули, чтобы в другой раз не обдирал прохожих…

— Все из-за вас…

— Передай привет ярославским ребятам! — рассмеялся Витька. — Они мне очень понравились…

— А ну тебя… — сплюнул Красный и, шмыгая разбитым носом, ушел по тропинке вдоль забора.

Она пришла, когда луна стояла высоко в небе и освещала вишни в саду.

Витька сидел на скамейке и смотрел на звезды. От Аллы пахнуло незнакомым больничным запахом. Она не заметила его, уже взялась за ручку двери, когда он негромко позвал:

— Алла!

Девушка замерла, растерянно глядя по сторонам, затем бросилась к нему, на секунду прижалась, тут же оттолкнула от себя и тормоша его и смеясь, заговорила:

— Я думала, вы уже уехали… Я только что с вокзала. Одна женщина сказала, что видела, как вы садились в поезд… Где Верочка? Где вы прятались от меня? Я с ног сбилась, вас разыскивая… Где же Верочка?

— Спит, — ответил Витька.

Алла бросилась в сени, но Витька задержал ее.

— Я хочу с тобой поговорить, — сказал он.

— Ты меня прости, Витя, — сказала Алла. — Я не знаю, что со мной происходило, но я очень перед тобой виновата. Ты чудесный парень! Если бы не ты, даже страшно подумать, что могло с нами случиться… Я не должна была так вести себя. Мне почему-то хотелось разозлить тебя, посмотреть, какой ты будешь злой… Но ты никогда на меня не сердился… И я только вот за эти три дня, когда вас потеряла, поняла, как вы мне дороги и какая я была дурочка!

— Это я дурак, — сказал Витька. — Влюбился в Принцессу… А Принцессы только в сказках выходят замуж за Иванушек-дурачков… Да, кстати, а что этот танкист, Миша? Твой принц?

— Витенька, не надо так… Миша славный парень, но он совсем не мой принц… И напрасно ты так на него ополчился.

Он до отхода своего поезда бегал со мной по городу, разыскивал вас… И был очень расстроен…

— Как ты могла подумать, что мы можем уехать без тебя? — укоризненно сказал Витька.

— Я уже не знала, что и думать!

— И все-таки, кто же твой принц? — не глядя на нее, спросил Витька. Он смотрел на вишню, на которую будто нанизали маленькую яркую звезду.

— У меня нет никакого принца, — ответила Алла. — И ты это прекрасно знаешь. — Она помолчала и взглянула ему в глаза. — А если он когда-нибудь появится, я бы очень хотела, чтобы он был похож на тебя… Это правда, Витя.

— Ты не умеешь лгать, — сказал он.

— Я бы не хотела иметь лучшего друга, чем ты… О чем же ты хотел со мной поговорить?

— Мы уже поговорили.

— Больше ты мне ничего не хочешь сказать?

— Тебе нравится в госпитале?

— Очень, — снова оживилась Алла. — Я так благодарна Анне Андреевне…

— Я рад за тебя, — сказал Витька.

— Ты напишешь мне? — помолчав, спросила Алла.

— Конечно, — сказал Витька. — Ведь мы друзья.

— Я пойду разбужу Верочку, — Алла поднялась со скамейки. — Если бы вы знали, как я без вас соскучилась…

— Здесь есть сеновал? — спросил Витька. — Чертовски спать хочется…

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. СХВАТКА В ТАМБУРЕ

Бежит поезд по рельсам, постукивают колеса на стыках. Колеса послушные, любую песню могут отстукать, лишь бы слова на ум пришли. «Идет вой-на на-род-ная, свя-щенная вой-на…» Или: «Серд-це кра-са-вицы склон-но к изме-не…» Или: «Ве-роч-ка! Ве-роч-ка! Ал-ла! Ал-ла! Прин-цес-са на го-ро-ши-не!» Когда стоишь один в тамбуре и ни с кем не хочется разговаривать, то беседуй с колесами. Они тебя понимают с полуслова и на лету подхватывают и повторяют твои слова.

Сидя на ступеньках пассажирского вагона, Витька слушал поезд. Прохладный ветер обдувал лицо. Верные спутники железнодорожного полотна — телеграфные столбы — отсчитывали километры. На сияющих проводах сидели синицы, скворцы, ласточки и даже длиннохвостые беспокойные сороки.

Грохотов выполнил задание командира полка: доставил в Пермь Верочку Королеву и пакет с сургучными печатями. И вот возвращается обратно в полк. Трещина на голове заросла, один рубец остался. Он издали заметен на затылке. Там, в Перми, мать Сидора Владимировича отвела Витьку в поликлинику. «Удивительный это народ — мальчишки, — сказал доктор. — На них все заживает, как на собаках!» В Перми Витька пробыл двое суток. Он бы уехал в тот же день, но опять эта свистопляска с билетом. Никто не хотел выдавать гражданскому мальчишке воинский билет. Но Витька уже насобачился разговаривать с военными комендантами и на второй день из горла вырвал свой законный билет до конечной станции. Дальше пассажирские поезда не ходили. Придется добираться на товарняках и попутных машинах, но это пока меньше всего беспокоило Грохотова.

Верочка очень быстро поладила с тетей Таней, так звали мать подполковника Ладонщикова. Родом она из Полоцка, а сюда была эвакуирована Провожала Витьку Верочка. Она была грустная и немного растерянная. Тетя Таня сказала, что Верочка теперь для нее как родная внучка и пусть живет с ней сколько захочет. Витька не сомневался, что так оно и будет. Тетя Таня была очень симпатичной женщиной.

На вокзале Верочка смотрела на озабоченного Витьку жалобными глазами и вздыхала. Отмытые в бане каштановые волосы ее стали пышными, зеленоватые с коричневым глаза смотрели Витьке в самую душу.

— Ты это… учись тут на хорошо и отлично, — грубовато сказал он и сам понял, что это совсем не те слова, которые ждала от него Верочка.

— Как-то даже смешно после всего, что было… садиться за парту, — усмехнулась она.

— Это все кончилось…

— А у тебя только все начинается, — сказала Верочка.

— Думаешь, я не хочу в школу? Это так здорово — сесть за парту и… — Витька замолчал, так как почувствовал, что голос его звучит неубедительно: садиться за парту ему совсем не хотелось. Витьке хотелось поскорее сесть в вагон и мчаться без остановки туда, где грохочут пушки, стучат автоматы… Туда, где подполковник Ладонщиков и Коля Бэс.

— Ты не будешь сердиться, если я тебе буду письма писать?

— Пиши.

— Я тебе буду сообщать о моих школьных успехах… — отомстила Верочка. И тут у нее сморщился нос, но она сдержалась и не заплакала. Схватив Витьку за руку, горячо заговорила:

— У каждого бойца должна быть в тылу своя возлюбленная… Знаешь, как там, на фронте, трудно? А когда человек знает, что его где-то далеко на Урале ждет ненаглядная возлюбленная, ему легче переносить трудности и лишения в окопах. И в минуту затишья ты присядешь в землянке у тесной печурки, где бьется огонь, и напишешь ей письмо…

— Сама придумала? — удивился Витька.

— По радио слышала, — призналась без улыбки Верочка. — Сегодня утром.

— Шпарь дальше, интересно…

— Ненаглядная возлюбленная будет день и ночь думать о тебе. И у детской кроватки тайком слезу утирать…

— Вот в чем беда-то, — сказал Витька. — Нет у меня возлюбленной!

— А я?! — искренне удивилась Верочка. И глаза у нее стали такие печальные…

— Как-то из головы вон, — улыбнулся Витька. — Почему действительно у меня на далеком Урале не должно быть ненаглядной возлюбленной? У других ведь есть?

— Такими вещами не шутят, — сказала Верочка. — Если ты все время будешь думать обо мне, то обязательно полюбишь… Я буду все время думать о тебе.

— Я попробую…

Последние пассажиры поднялись в вагоны. На перрон вышел дежурный. Он повертел головой, глядя, все ли в порядке, и что-то сказал главному кондуктору. Тот достал свисток на длинной цепочке и свистнул Тотчас прогудел паровоз.

Верочка часто-часто моргала, но слезы уже блестели в глазах.

— Неужели ты не знаешь, что делают в таких случаях? — прошептала она, подставляя ему губы.

И Витька смущенно ткнулся носом в ее мокрое лицо. Он почувствовал солоноватый вкус ее слез и стал гладить по волосам.

В свой вагон он не попал: там в тамбуре и на ступеньках стояли люди. Уже на ходу Витька вскочил на следующую подножку и стал махать Верочке. Она, понурив плечи, сиротливо стояла на опустевшей платформе. И тоже махала тоненькой рукой.

Витька сидел на ступеньках, вспоминал свое прощание с Верочкой и не знал, что творится над ним. Три всклокоченные мальчишеские головы, перевесившись с крыши, с вниманием смотрели на него. Мальчишки заметили за Витькиной спиной тощий вещевой мешок, с которым Грохотов, после памятного урока в Ярославле, больше не расставался.

Три головы с давно не мытыми лицами сдвинулись и о чем-то пошептались. Головы исчезли, а немного погодя в пустом тамбуре появились три чумазых оборванца. Один из них — худощавый, вертлявый, с золотым зубом — осторожно приоткрыл дверь и ловко ощупал мешок за спиной у ничего не подозревающего Витьки. Видно, содержимое вещмешка не воодушевило парнишку. Он закрыл дверь и развел руками.

— Полбуханки хлеба, консервная банка и кусок мыла, — авторитетно сообщил он.

— Не жирно, — заметил самый рослый из них и, судя по всему, вожак. — А что там за фраер в соседнем тамбуре?

— Шалава с углом и сидором, — ответил толстощекий рыжеватый мальчишка. — На пальце фикс.

— Запри дверь, — приказал вожак.

Толстяк в драном шерстяном свитере достал из кармана вагонную отмычку и проскользнул в соседний тамбур, где сидела на чемодане молодая женщина. У ног ее лежал мягкий сверток, завернутый в мешковину и крест-накрест перевязанный шпагатом. Женщина была в легком пальто и блестящих ботах. Она едва села на этот поезд. Наверное, женщина ехала без билета, потому что в вагоне хотя и с трудом, но можно было устроиться. В это беспокойное время в тамбуре не каждый решался оставаться.

Толстяк подергал за ручку: дверь в вагон была заперта. Женщина настороженно следила за мальчишкой. Не глядя на нее, толстяк вышел на площадку и юркнул в другой тамбур, где его ждали приятели.

— Полный порядок, — сказал он.

Вожак нажал на ручку, и дверь в вагон, в котором ехал Витька, отворилась. Он тут же захлопнул ее и мигнул толстяку. Тот запер ее ключом. Таким образом, Витька если бы захотел снова войти в свой вагон, то не смог бы. Но Грохотов еще ничего не знал и сидел на ступеньках, крепко обхватив поручни. А за его спиной назревали большие события.

— Я крови не жажду, — произнес напутственную речь вожак. — Угол и торбу нужно взять без лишнего шухера. Если шалава начнет вопить, показать пику. Не заткнется — под откос. Когда мы войдем в тамбур, ты, Рыжий, на всякий случай открой наружную дверь…

Вожак, по прозвищу Череп, оглядел своих помощников и решительно взялся за ручку двери.

— Чует мое сердечко, что в чемоданчике добра навалом, — ухмыльнулся худощавый вор, показав золотой зуб.

— Ты иди вперед, а я за тобой, — прошептал Рыжий.

Витька услышал пронзительный женский вопль и вскочил на ноги. Он попытался открыть дверь, но она была заперта. Тогда, рискуя упасть под колеса, шагнул на черный буфер, ухватился за металлическую лесенку, ведущую на крышу, и перепрыгнул на ступеньки следующего вагона. Крик захлебнулся, послышалось мычание, плач. Витька, еще не отдавая себе отчета, что делает, навалился на дверь, и она легко распахнулась. Прямо на него, запрокинув голову, спиной падала женщина. Держась руками за поручни, Витька грудью и головой с каким-то неистовством стал заталкивать женщину обратно в тамбур. Это ему удалось. Протиснувшись вслед за ней в полутемный тамбур, он захлопнул за собой дверь и прижался к ней спиной. На него с удивлением и злостью смотрели три пары глаз. Женщина, сжавшись в комок, всхлипывала рядом. Витька со свету не разглядел толком мальчишек. Едва отдышавшись, он задал наиглупейший вопрос:

— Что тут происходит?

— Исполняем цыганские романсы, — ухмыльнулся Череп и сильным толчком двинул Грохотова в зубы.

Адская боль в затылке помутила сознание. Снова, как тогда на полянке, перед глазами появился разноцветный круг, медленно стал расширяться, меняя радужные цвета, затем вдруг неожиданно уменьшился, превратился в точку, и Витька отчетливо увидел перед собой наглое ухмыляющееся лицо. Изо всей силы гудящей головой он боднул это мерзкое лицо. Вор отскочил к другой двери и схватился обеими руками за челюсть.

— Пи-ку-у… — шипел он. — Кому говорю, пику-у!

Один из его сообщников стоял, опустив руки и открыв рот. На лице его растерянность и изумление. Второй, с золотым зубом, поспешно вытаскивал из кармана нож. Витька, не дожидаясь, лягнул его ногой. Вожак прыгнул к Витьке и, ударив в лицо, схватил обеими руками за куртку и потащил на себя. Ему удалось подтащить Грохотова к второй двери. Не отпуская его, он прошипел:

— Открывай!

Вор с золотым зубом наконец разогнулся и бросился к противоположной двери. Оттолкнув онемевшую от ужаса женщину, он распахнул тяжелую дверь. В тамбур ворвался яростный грохот колес, шум ветра.

— Пику-у! — снова зашипел Череп.

Тут бы, наверное, Витьке и настал конец. Крепко зажатый вожаком, он не мог даже повернуться. Вор с золотым зубом вытащил финку с наборной ручкой и замахнулся…

— Нет! — тонко крикнул толстяк и сильно ударил вора с золотым зубом стальным прутом по руке. Финка упала на пол.

— Череп, он сука-а! — завизжал вор с золотым зубом. — Он меня фомичем!

Череп сильными толчками в грудь стал продвигать Витьку к открытой двери. Грохотов отталкивал его, стараясь высвободить руку для удара, но вожак был выше и сильнее его. Витька уже ощущал спиной грохот и ветер. Еще полметра — и он полетит под откос…

— Не надо, Череп, — услышал он знакомый, умоляющий голос. — Это же Витька Грохотов…

И Витька наконец узнал этот голос — голос Сашки Ладонщикова. В этой опасной и стремительной схватке Грохотов не разглядел своего спасителя. Уже ветер трепал волосы на Витькиной голове, а грохот колес был где-то совсем близко, когда он почувствовал, что Череп ослабил свои объятия.

— Отпусти, Череп! — уже не умолял, а требовал Сашка. Он вцепился одной рукой в спину вожака, а стальным прутом отталкивал наседавшего на него Леньку Золотого Зуба.

— Убью! — рявкнул Череп и обернулся. И тут Витька, изловчившись, вырвал руку и хрястнул вожака снова по челюсти. Тот взвыл и отлетел в глубь тамбура. Но тут же бросился на Витьку, который уже успел прислониться к стенке рядом с женщиной. Грохотов еще раз ударил Черепа и оказался позади него. Теперь Витька теснил ошалевшего от боли вожака к светлому квадрату, за которым мелькали столбы и кусты. За его спиной, тяжело дыша, боролись Сашка и Ленька Золотой Зуб. Витька молотил руками без всякого разбору. Видно, он еще раз задел вожака по челюсти, потому что тот охнул и схватился руками за лицо. И тут Витька нанес ему в подбородок великолепный удар. Череп нелепо взмахнул руками, стараясь за что-нибудь уцепиться, и с коротким захлебнувшимся воплем провалился в грохочущий проем вагонной двери. Витька видел, как Череп, кувыркаясь через голову, покатился по крутому травянистому откосу вниз…

Когда Витька обернулся, то увидел в тамбуре только женщину. Она, кусая губы, смотрела на него. В глазах ее все еще был ужас. Сашки и Леньки Золотого Зуба не было.

— Где они? — спросил Витька, слизывая кровь с губы. Женщина показала глазами на дверь, ведущую в другой вагон. Витька бросился туда. В соседнем тамбуре никого не было. Он подергал за ручку — дверь не подалась. И тогда Витька сообразил, где они. Выскочив на площадку между вагонами, он по узкой железной лесенке полез на крышу.

Сашка и Ленька Золотой Зуб уже перебрались на следующий вагон и бежали по бурой крыше. В одной руке Ленька держал чемодан.

— Сашка-а! — закричал Витька, осторожно шагая по раскачивающейся крыше. — Погоди-и, Са-ша-а!

Ладонщиков остановился и оглянулся, но Золотой Зуб двинул его в спину кулаком, и Сашка побежал дальше. Тогда Витька тоже припустил по крыше. Железо продавливалось и гремело. Погоня продолжалась до самого паровоза. Витьке в глаз попала угольная крошка, он остановился и стал тереть к носу. Когда он снова пустился в погоню, то мальчишек на крыше не было. Подбежав к последнему вагону, Витька увидел, как Ленька бросил чемодан под откос. Они с Сашкой уже стояли на подножке.

— Стой, Сашка-а! — сквозь свист ветра, грохот и пыхтение паровоза закричал Витька. — Я встретил твоего дядю-ю… Слышишь, дядю-ю!

Сашка задрал голову, но Ленька что-то сказал ему и показал вниз. Сашка еще раз оглянулся и прыгнул. И сразу вслед за ним махнул с подножки Ленька.

Сидя на крыше вагона, Витька видел, как они проехались на животах по песку и потом встали. Видно, насобачились сигать на ходу. Сашка во все глаза смотрел на Витьку. Голова его медленно поворачивалась вслед поезду, который, огибая подступившее к самой насыпи озеро, стал замедлять ход. И Витька что было мочи опять закричал:

— Прыгай на подножку-у! А то я спрыгну-у!.. Видя, что Сашка стоит, а последний вагон уже миновал его, Витька выпрямился, намереваясь спуститься вниз, и увидел, что Сашка обеими руками показывает на свою голову… Донесся его далекий крик:

— Мост… голову-у…

Витька инстинктивно пригнулся, и в ту же секунду над ним загремело, загрохотало, стало темно. Красные фермы железнодорожного моста, казалось, обрушились на поезд, похоронили его под собой. Когда вагон вынырнул из-под моста, Витька увидел маленькую фигуру в свитере, догоняющую последний вагон. Сашка бежал, размахивая руками и нагнув голову. На путях стоял его дружок с чемоданом в руке и грозил кулаком. Вот Сашка выбросил вперед руки, намереваясь ухватиться за подножку, споткнулся и чуть не упал.

— Ну еще нажми! — шептал Витька, сидя на вагоне. Поезд огибал тускло мерцающее сталью озеро, и на изгибе все было отлично видно.

Сашка наконец ухватился за подножку. Немного проволочился ногами по бровке, затем с трудом вскарабкался на первую ступеньку…

Когда Витька возвращался по крышам к своему вагону, по обе стороны железнодорожной насыпи синели озера. Над ними летали чайки. Свежий влажный воздух дурманил голову. Витька шел и улыбался. Когда он спустился в тамбур, крепкая рука вцепилась в его плечо.

— Ну вот, — сказал рослый человек в железнодорожной фуражке. — Один бандюга попался!

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. МОГИЛА НА БУГРЕ

Огненный вал с черным шлейфом разгуливал по широкому переспевшему ржаному полю. Иногда пламя прижималось к земле — и тогда клубился густой дым, но потом снова взметывалось вверх — и снопы искр разлетались во все стороны. Сразу за полем начинался сосновый бор. Горячий поток воздуха подхватывал искры и языки пламени и бросал на деревья. Потрескивала, сворачиваясь в тугие кольца, красноватая кора, вспыхивали и гасли сосновые иголки.

Трехтонка, резво подпрыгивая на вспаханной снарядами дороге, мчалась вдоль горящего поля. В кузове гонялись друг за другом две пустые немецкие канистры. В кабине сидели Илья Перченко и Витька Грохотов. Желтый отблеск пламени освещал их напряженные лица. Илья сгорбился, пальцы его, вцепившиеся в баранку, побелели. Этот кусок дороги обстреливали из минометов. Сквозь грохот канонады слышался тягучий и унылый свист пролетающей над машиной мины. Взрывы раздавались то впереди, то сбоку. Один раз мина угодила в бушующее пламя. Взрыв взметнул в воздух черные комья земли и огненную шапку. Илья покосился в ту сторону и еще больше сгорбился. Витька сосредоточенно смотрел на дорогу. Еще один взрыв! Комья земли и осколки застучали в борт.

Но вот и долгожданный лес! Трехтонка на полной скорости нырнула под сень толстенных сосен и елей. Илья сбавил газ и вытер пот со лба.

— Кажись, пронесло, — выдохнул он.

— Далеко еще? — спросил Витька. Он был бледный и мрачный.

— Вот бор кончится…

Миновав опасное место, Илья успокоился и повеселел. Не выпуская баранку, он достал махорку, стопочку газетной бумаги, зажигалку. Долго пытался свернуть цигарку, но ничего не получалось. Дорога была неровной, извилистой, Илья хватался за руль — и махорка просыпалась. Витьке надоела эта свистопляска, он сам свернул цигарку, чиркнул зажигалкой и прикурил, а потом сунул Илье в рот.

— Ты еще не привык, — разговорился Илья. — Война есть война. Снаряд — он летит, сам не знает куда. Сегодня меня убьет, завтра тебя. Вот сейчас мина запросто могла в нас угодить, но бог миловал… Сидишь с человеком, ешь из одного котелка, спишь рядом, а завтра его наповал. Или тебя.

В лесу было непривычно тихо. Чуть слышно дубасил крупнокалиберный пулемет, ухали мины. Но это было где-то в стороне, за лесом. По правую сторону в ельнике, подмяв под себя молодые деревца, стояли наши танки. Механики в брезентовых куртках ковырялись в моторах. На пне, повесив голову, сидел танкист в расстегнутой гимнастерке и учился играть на гармошке.

Лес, танки — все это осталось позади. Трехтонка снова вырвалась на простор. Сразу за растоптанным в черных воронках овсяным полем начиналась деревня. Вернее, то, что от нее осталось: груды обугленных, развороченных бревен, рассыпавшиеся печки и колодец с задранным журавлем. Посередине дороги кто-то нарочно воткнул скворечник на длинной жердине. И самое удивительное — желтоклювый скворец преспокойно сидел на жердочке и смотрел на приближающуюся машину. Илья объехал скворечник.

В деревне — ни души. Война напрямик, не разбирая дороги, прошла через нее, не оставив ничего живого и целого.

За околицей Илья остановил машину.

— Видишь бугор? — показал он, не вылезая из машины. — Это и есть братская могила.

Витька вылез и по траве пошел к бугру. Илья посмотрел вслед и, приоткрыв дверцу, крикнул:

— Жди тут, я мигом обернусь!

Захлопнул дверцу, дал газ и умчался по пыльной дороге дальше в тыл, за боевым грузом.

Казалось, остановилось время и война куда-то ушла, забыв здесь на бугре Витьку Грохотова. Неподалеку шумели березы и осины. Листья вверху чуть заметно пожелтели, а внизу все такие же буйные и зеленые. Осколки посекли толстые стволы, и покрасневшая древесина источала горький сок. В одном стволе крепко застрял ржавый зазубренный осколок. Кто-то повесил на него помятый котелок, да так и забыл. В котелке сидела синица и звонко долбила в пустое дно.

Братская могила была свежая. Желтая жирная земля лоснилась. Химическим карандашом на дощечке написаны фамилии похороненных. Четырнадцать фамилий, и среди них — самая дорогая для Витьки фамилия: Николай Бессонов.

Коля Бэс погиб за день до возвращения Витьки в полк. Случилось это так.

Коля и несколько командиров были в штабе, когда немцы в обход проникли в тыл и неожиданно напали на них. Штаб находился в уцелевшей деревянной избе на отшибе. Поблизости обосновался полевой лазарет. Немцы расстреляли раненых и окружили избу. Три командира и Бэс до последнего отстреливались из автоматов. Они подожгли документы, и дом загорелся. Немцы стали швырять в окна гранаты…

Когда наши выбили немцев, Коля Бэс и командиры были мертвы. Бойцы вытянули из горящего дома четыре обгорелых до неузнаваемости трупа. Вечером на бугре вырыли братскую могилу и с почестями похоронили бойцов и командиров. Подполковник Ладонщиков произнес речь, дали залп из автоматов.

Так погиб лучший друг Витьки Грохотова — длинный и нескладный Коля Бэс.

Витька стоял у могилы, и ветерок шевелил на голове белые волосы. У ног качались желтые ромашки с облетевшими лепестками. На могиле тоже цветы. Кто-то рассыпал букет запоздалых осенних цветов.

Над могилой остановилось белое облако. Большое, пушистое, с розовым сиянием. Облако на какой-то миг заслонило солнце, легкая тень пролетела над могилой, и снова стало солнечно, светло. Глаза у Витьки сухие. Это очень плохо, когда человек не умеет плакать. Щемящая боль иногда выходит из человека вместе со слезами. Боль и отчаяние намертво, как заклепка в железе, сидят в Витьке. «Эх, Колька, Колька, — беззвучно шепчет он. — Как же это так получилось?.. Не дождался ты меня, Бэс! Никого теперь у меня не осталось…» Откуда-то издалека всплыло в памяти грустное лицо Верочки. «А я? — спросила она. — Я у тебя осталась!» Распалась Витькина компания… Где они сейчас все и что делают?.. Люся в Белом городе шьет обмундирование для наших бойцов, Алла ухаживает в госпитале за ранеными, Верочка сидит за партой и слушает учительницу, Гошка Буянов… О Гошке не хотелось думать. Сломала война Гошку, превратила в тряпку, А Сашка Ладонщиков? Так Витька и не смог его уговорить поехать с ним в полк к Ладонщикову. Сашка сказал, что после всего, что с ним произошло, он не сможет дяде посмотреть в глаза… Да и что он ему скажет? Связался с темной компанией, стал поездным вором. Майданщиком, по-блатному…

С воровством Сашка завязал. Навеки. А Ленька Золотой Зуб — такой же глупец, как и он, Сашка. Ленька тоже с удовольствием расстался бы с Черепом, если бы не боялся его…

Каким-то чудом у Сашки сохранились серебряные часы. Не продал и не проиграл в карты за эти долгие два месяца своего бродяжничества. Они вместе отнесли эти часы тете Клаве. И она простила Сашку. У тети Клавы отходчивое сердце. Она посадила их за стол и угостила ужином. А как Люся обрадовалась, увидев их…

Сашка рассказал, как он мучился и переживал, что самым подлым образом обманул Верочку и удрал с ворюгами… Что ему оставалось делать? Все равно никто бы не поверил, что он, Сашка, не брал эти деньги…

Однажды, когда совсем стало невмоготу, Сашка убежал от воровской компании и вернулся в Белый городок… Три дня бродил он вокруг дома тети Клавы, не решаясь войти. Кроме Люси Воробьевой, никого из своих не увидел. А к Люсе подойти и поговорить постеснялся… А потом снова повстречался с Ленькой Золотым Зубом и Черепом…

Не сразу Сашка смог переломить себя и отойти от воровской жизни, которая едва не затянула его на самое дно. Трудно ему было пройти мимо того, что плохо лежит. Стащит, а потом снова на то же место положит. Первое время он жил у тети Клавы, и Люся, вернувшись с фабрики, ходила с ним в кино и даже один раз на вечер к себе в клуб пригласила. Трикотажка понравилась Сашке, и он с помощью тети Клавы устроился туда слесарем в гараж. Однако не долго он задержался там. Не прижился и на лесопильном заводе, куда после трикотажки поступил работать. Что-то у него там произошло с мастером на пилораме… То ли мастер обозвал его шпаной, то ли Сашка ему нагрубил. Как бы там ни было, с завода он тоже ушел. Сейчас Сашка Ладонщиков работает на станции. Вроде бы наконец остепенился. Его приняли в ремонтно-путевую бригаду. Выдали синий китель с белыми пуговицами, железнодорожную фуражку с молоточками. Сашка теперь ремонтирует железнодорожные пути, поврежденные немецкими бомбардировщиками.

Уезжая на фронт, Витька сказал, что они все договорились встретиться после войны в Белом городе у тети Клавы…

— Мне тут рукой подать, — сказал Сашка. — Вот тебе сюда добираться из Германии — не малый конец.

На вокзале Сашка отозвал Витьку в сторонку, чтобы Люся не услыхала, и сказал:

— Поговори с дядей… Я тоже хочу к вам. Что здесь под бомбежками, что там на фронте… Скажи, что часы вернул и с этим — навсегда завязано! Если все будет в ажуре — сразу напиши. Люсе. Она найдет меня, понял?..

Витька поговорил с командиром полка, но тот, хоть и обрадовался, что Сашка нашелся и решил стать человеком, на фронт брать его наотрез отказался и еще пригрозил, что, если племяш тут объявится — вместе с Витькой тут же отправит обоих в тыл…

И все равно это очень здорово, что они встретились с Сашкой…

Нынче утром ротный писарь заставил Витьку сплясать: пришло с далекого Урала письмо от Верочки. Она подробно описывала свое житье-бытье у матери Ладонщикова… Витька порадовался за девчонку, что она попала к хорошему человеку.

Верочка сообщала, что к ней приезжал… Сашка Ладонщиков! Она так удивилась! Сашка приехал в Пермь в командировку и вот разыскал ее… Отдал буханку хлеба и полкило сахара, сказал, что это гостинец от него. Сэкономил на собственных харчах…

Верочка писала, что Сашка стал совсем другой: не балаболка, серьезный и очень похудел. Он таскает тяжелые рельсы и шпалы, и вот это пошло ему на пользу… И еще Сашка сказал ей по секрету, что тоже собирается на фронт. В ту самую часть, где он, Витька Грохотов… Теперь ему не стыдно дяде в глаза посмотреть. За хорошую работу и спасение от крушения воинского эшелона начальник дороги наградил его именными часами…

А Коля Бэс в сырой земле… Кто же теперь будет людям отвечать на самые трудные вопросы?..

Небо заворчало, послышался тревожный гул. Витька машинально поднял голову и сразу же опустил. Это наши бомбардировщики полетели бомбить немецкие позиции. Облако, будто испугавшись грозного гула, заволновалось и медленно поплыло дальше, гоня перед собой легкую кружевную тень.

Илья Перченко остановил под деревьями тяжело нагруженную ящиками машину и вылез из кабины.

— Боец Грохотов! — окликнул он.

Витька даже не пошевелился. Он все так же стоял без пилотки у могилы и смотрел прямо перед собой. Казалось, Витька Грохотов повзрослел на несколько лет за эти полчаса.

Перченко зашагал по траве к могиле. Постоял рядом с Витькой и положил руку ему на плечо.

— Ну, будет, — сказал он. — Надо ехать в полк. Над головами с воем пронесся истребитель. Вдогонку за ним другой. Длинная очередь заставила Витьку очнуться. Он поднял побелевшие глаза на Перченко, и тот отвернулся.

— Смотришь ты как-то чудно, — пробормотал он.

— Сколько ты убил фашистов? — спросил он.

— Я ведь шофер…

— Я убью тыщу, — прошептал Витька.

— Убьешь, убьешь…

Витька схватил Перченко за плечи и стал трясти.

— Зачем они убили Колю?! Зачем пришли к нам? Что им здесь надо?!

— Гимнастерку порвешь… — попятился шофер. — Вот бешеный!

Витька отпустил его и, как-то сразу обмякнув, зашагал к грузовику. Новенькая подогнанная форма — старшина Зайцев не подвел — немного топорщилась на нем. Сапоги скрипели. На Витькиной груди тоненько позванивала медаль «За отвагу». Нынче утром перед строем командир полка вручил Грохотову боевую награду. За мужество, проявленное в борьбе с опасным шпионом. И это еще не все: командир полка представил бойца Грохотова к награде орденом Красной Звезды за уничтожение в тылу вражеского эшелона с живой силой и боевой техникой.

Но Витька об этом еще не знал.

Знал об этом Коля Бэс. За несколько дней до смерти старательно заполнил наградной лист и отправил командующему, но вот обрадовать приятеля не успел…

Илья поднял забытую Грохотовым на могиле пилотку, отряхнул ее о колено и пошел следом. В стороне глухо залопотала автоматическая пушка. Одна за другой разорвались четыре мины. Шофер посмотрел в ту сторону и нахмурился. С грузом будет труднее проскочить горелое поле.

Витька подошел к машине, открыл дверцу и обернулся к Перченко.

— Дадут мне сегодня автомат?

— Остынь, парень, — сказал шофер. — Ну что толку, ежели на рожон полезешь? Воевать надо с умом, а ты готов сразу грудь подставлять… Вот что я скажу: зря тебя капитан взял в разведку…

— Это почему же зря? — волком посмотрел на него Витька.

— Горячий ты.

— А ты, Перченко, знаешь кто?! — повысил голос Грохотов. — Ты крот. — И сам удивился, почему так обозвал Илью.

— Давай, не стесняйся, — ничуть не обиделся шофер. — Шпарь, ругайся, можешь даже в ухо дать… Только не смотри на меня так…

— Не сердись, Илья, — буркнул Витька и первым полез в кабину.

— А что ты думаешь? — вдруг рассвирепел Илья. — Иной раз и рад бы закопаться в землю, как крот. Знаешь, что такое артподготовка? А минометный шквал?

— Давай заводи, — сказал Витька.

— То-то и оно, — изрек Перченко, с сердцем нахлобучил на лоб пилотку и нажал на стартер. — Помирать-то никому не хочется.

Трехтонка издала протяжный стон, выплюнула из выхлопной трубы струю синей гари и тяжело, будто раздумывая, взяла с места. Ящики в кузове заерзали, заскрипели, наваливаясь на затрещавшие зеленые борта. Подняв пыльное облако, машина свернула к лесу и скоро затерялась среди серых и красных стволов.

Над могилой пронеслись два «мессершмитта». Их преследовали три наших истребителя. В грохот канонады, разрывы мин вплелся пронзительный гул моторов. Часто-часто застучали авиационные пушки, негромко застрекотали крупнокалиберные пулеметы. Один «мессершмитт» клюнул серебристым вытянутым носом и, круто изменив траекторию полета, стремительно понесся к земле. Жирный смолисто-черный с огненными прожилками хвост волочился за ним. Самолет упал в лес, и глухой взрыв заставил вздрогнуть израненные осколками березы.

Зеленый с желтой окаемкой лист, потрепыхавшись в воздухе, тихо опустился на братскую могилу.

Content

Вильям Козлов
Витька с Чапаевской улицы

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. ЯСТРЕБ УЛЕТАЕТ ИЗ ГОРОДА

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ГДЕ ЭТА УЛИЦА, ГДЕ ЭТОТ ДОМ?

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРИНЦЕССА НА ГОРОШИНЕ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ЗАГОВОР НА ЧЕРДАКЕ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ОПЕРАЦИЯ «ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ»

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПУЗЫРИ НА ВОДЕ

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ЯЩИК С ИРИСКАМИ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. ВОЗМЕЗДИЕ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЕХАТЬ ИЛИ ИДТИ!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. ПРОЩАЙ, ЛЮБИМЫЙ ГОРОД

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ШЕСТЕРО В ЛОДКЕ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ. СТАРШИЙ ЛЕЙТЕНАНТ САФРОНОВ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ. ДЕНЬ ПОСЛЕДНИЙ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ. ИЗБУШКА НА КУРЬИХ НОЖКАХ

ЧАСТЬ ВТОРАЯ. СЕМЕРО НА ДОРОГЕ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. ДОМОЙ, ДОМОЙ!

ГЛАВА ВТОРАЯ. НОЧЬ И ДЕНЬ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДОРОГА ДОМОЙ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. В ГОРОДЕ, СТАВШЕМ ЧУЖИМ

ГЛАВА ПЯТАЯ. ПЕТЬКА КВАС

ГЛАВА ШЕСТАЯ. ПРОИСШЕСТВИЕ В СЕЛЕ КОКОРИНЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. СМЕРТЬ НА ШОССЕ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ВСТРЕЧА В ЛЕСУ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. САМЫЙ ДЛИННЫЙ ДЕНЬ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. ВЕРОЧКА КОРОЛЕВА

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ. ЖАВОРОНКИ И ПУЛИ

ГЛАВА ПЕРВАЯ. НА СВОЕЙ ЗЕМЛЕ

ГЛАВА ВТОРАЯ. ПРОЩАЙ, САШКА ЛАДОНЩИКОВ!

ГЛАВА ТРЕТЬЯ. ДВЕ ВСТРЕЧИ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ. ШПИОН

ГЛАВА ПЯТАЯ. КОГДА ПОЮТ СОЛОВЬИ

ГЛАВА ШЕСТАЯ. БОЕВОЕ ЗАДАНИЕ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ. О ЧЕМ ГОВОРЯТ В ВАГОНАХ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ЯРОСЛАВСКАЯ ИСТОРИЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ. СХВАТКА В ТАМБУРЕ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ. МОГИЛА НА БУГРЕ