Татьяна Корсакова

Третий ключ

Родителям с любовью и благодарностью

Смородиновый сок стекал по пальцам липкими ручейками, вслед за крупными, сортовыми ягодами падал в пятилитровое ведерко, которое стараниями Аглаи было заполнено уже наполовину. Аглая сунула в рот уже бог весть какую по счету ягоду, тыльной стороной ладони утерла со лба пот и почти с ненавистью посмотрела на ведерко. Цивилизации рушатся, города и народы уходят в небытие, а баба Маня не меняется. И неважно ей, что внучка нынче не босоногая, голенастая Глашка десяти годков от роду, а успешная и даже весьма известная журналистка Аглая Ветрова тридцати двух цветущих лет. Сказано до обеда обобрать куст красной смородины, и попробуй только ослушаться.

Аглая уже и не помнила, что бывает, если ослушаться бабу Маню. Память подсовывала какие-то размытые, на первый взгляд совсем не страшные воспоминания в виде сорванной тут же, в маленьком огородике, розги или в виде мокрого льняного полотенца, которыми баба Маня грозилась отлупить внучку за непослушание, но вот припомнить, чтобы эти атрибуты деревенского воспитания хоть раз пошли в дело, никак не получалось. По всему выходило, что воспитывали Глашку больше словом, чем делом. И это только в детстве казалось, что воспитывали излишне строго, что многого не позволяли и ко многому принуждали. Что ни говори, а дети – эгоистичные существа...

Носком сандалии Аглая отпихнула ведерко, поправила сползший на самые глаза ситцевый платок, из заднего кармана джинсов достала пачку сигарет и закурила, разглядывая развешенные для просушки на заборе полосатые самодельные половички. А хорошо, что она решила уехать! И правильно сделала, что махнула не на оскомину уже набившие заграничные курорты, а к бабушке. Здесь, в деревне под названием Антоновка, даже воздух пах по-особенному: еще не вызревшими, но уже наливающимися соком яблоками, перезрелой и от малейшего движения норовящей просыпаться рубиновым дождем смородиной, парным молоком и свежескошенным сеном и еще сотней почти забытых, но затрагивающих самые глубокие струны души ароматов.

И не найдет ее никто в этой вроде бы и не такой уж глухой – от столицы всего-то триста километров, – но в то же время еще не задохнувшейся в тисках цивилизации деревеньке. Не найдет, потому что никому и в голову не придет искать королеву глянца, светскую львицу и первейшую столичную стерву Аглаю Ветрову под кустом смородины в обнимку с пластмассовым ведром. Ей место где-нибудь в Париже или, на худой конец, в Милане, но никак не здесь, в этом всеми позабытом райском уголке. Значит, есть у нее фора. Значит, можно пару недель побыть самой собой, не опасаясь потерять лицо, не вглядываясь в чужие, опротивевшие донельзя, сплошь знаменитые и сплошь успешные лица, не ожидая на каждом шагу подлянки от коллег по творческому цеху и голодной до всякого рода сенсаций журналистской братии. Хватит с нее того, что однажды она уже потеряла лицо, не смогла сдержать эмоций, уронила маску невозмутимой стервозности на каменные плиты Рудого замка, повела себя как деревенская баба, – не просто расплакалась на публике, а кажется, даже причитала и кликушничала.

От воспоминаний, до сих пор острых и болезненных, рука дрогнула, стряхивая на грядку с помидорами столбик сизого пепла. Это только те, другие, друзья, коллеги, конкуренты, думали, что Паркер для нее всего лишь игрушка, этакий дополнительный способ заявить о своей принадлежности к богеме, пустить звездную пыль в глаза. Ну, конечно, псина размером с недокормленную кошку, постриженная по последней собачьей моде, упакованная в комбинезончик, сравнимый по цене с одежками самой хозяйки! Ну, это ж модно сейчас, чтобы шавка мелкая под мышкой или в дамской сумочке, еще один штрих к образу успешной и избалованной жизнью! А того никто не знает, что Паркеру шел уже шестнадцатый год, что появился он в жизни Аглаи задолго до того, как возникла эта самая мода на собачек, и что комбинезончик в его преклонном возрасте – это никакие не понты, а обыкновенная забота о вечно мерзнущем, уже не слишком здоровом друге. А что недешевый, так она в своем праве! На кого ей еще тратить заработанные потом, кровью, злословием и стервозностью деньги? На Паркера и бабу Маню! И то, что Паркера Аглая брала с собой даже в дальние командировки, объяснялось просто: боялась доверить заботу о единственном друге чужому человеку, как могла, старалась продлить недолгий собачий век.

Не продлила... Этот мерзкий тип, секретарь Закревского, сказал, что на Паркера напали сторожевые псы, те самые, что должны были охранять треклятый замок от волков, обещал разобраться. При этом улыбался он так искренне и одновременно так мерзко, что Аглае, сжимающей в объятиях растерзанное, окровавленное тельце Паркера, самой хотелось вгрызться в чье-нибудь горло. Кровь за кровь...

Она уже тогда решила, что напишет о хозяевах этого жуткого карпатского замка совсем не то, за что ей обещана весьма внушительная сумма, а чистую правду и, возможно, даже погрешит против правды, выдаст что-нибудь этакое в своей убийственно-язвительной манере. И написала бы! Написала бы разгромную статью про уродливые потуги олигарха-самодура добавить свадьбе единственного внука средневекового антуража, про кровавые картинки на церковных витражах и непрестанный волчий вой вместо ангельских песнопений, про то, что молодожены не выглядели счастливыми ни секунды, а замок, казалось, выпивал из обитателей силы и разум. Написала бы, да только события неожиданно перешли из разряда светских в разряд криминальных, а гости из участников торжества сделались свидетелями страшного преступления. Тут уже не до злословия и мелкой журналистской мести, тут бы собственную шкуру уберечь. Шкуру, а еще нервы, изрядно потрепанные следователем, которому не было никакого дела ни до угроз, ни до высокого социального статуса гостей-свидетелей.

Аглая думала, что стоит только вырваться из этой липкой паутины средневековых тайн на волю, окунуться в мутные, но стремительные волны московской жизни, как все наладится, и так больно уже не будет, и по ночам не придется вздрагивать, когда рука вместо привычного горячего бока Паркера коснется равнодушной прохлады шелковых простыней.

Ошибалась. Дома стало еще хуже. Не спасала даже работа. Любимый журнал, детище всей ее жизни, не возвращал оптимизма и радости. Наоборот, с каждым днем становилось все муторнее и муторнее, пока Аглая наконец не решилась на побег...

– ...Глашка! Да что ж ты делаешь, окаянная?! – Сердитый голос бабы Мани отвлек Аглаю от нерадостных воспоминаний.

– Все, бабуля, перекур! – Она по въевшейся в кровь подростковой привычке спрятала руку с сигаретой за спину.

– Я тебе дам перекур! – баба Маня погрозила выпачканным в муке кулаком. – И без того вон зеленая да худющая, что та вобла, так еще и курить удумала! Бросай! Бросай, кому говорю?!

– Брошу, – привычно соврала Аглая, загасила недокуренную сигарету, бычок завернула в фантик от конфеты, сунула в карман. Проще было бы выбросить здесь же, на огороде, но тогда баба Маня заругается еще сильнее, а у нее сердце слабое, ей расстраиваться нельзя. – Бабуля, может, ну ее, эту смородину? – спросила без особой, впрочем, надежды. – Полведра вон насобирала.

– Да как же можно? – Баба Маня неодобрительно следила за Аглаиными манипуляциями с бычком, и было совершенно непонятно, что раздражает ее больше: сигареты или внучкина попытка увильнуть от работы. – Что ж, прикажешь ягодам пропадать?

– А куда их столько? – Аглая еще сопротивлялась, но вяло, понимала, что, пока не домучает этот несчастный смородиновый куст, покоя ей не видать. В лучшем случае баба Маня будет ворчать до самого ужина, а в худшем примется убирать ягоды сама, а у нее ж сердце...

– Это ты сейчас не знаешь куда, а вот зимой вспомнишь! Где ты там в своей Москве варенье из смородинки найдешь?!

Сказать по правде, привезенное от бабушки варенье Аглая никогда сама не ела, раздавала друзьям и сослуживцам. Видать, в детстве перекушала, потому и была равнодушна к таким вот деревенским деликатесам. Зато соленья, хрусткие бочковые огурчики и сладчайшие, по особенному рецепту маринованные помидоры готова была есть трехлитровыми банками и каждое лето порывалась поассистировать бабе Мане на кухне, постичь тайны закаток-маринадов, но намерения так и оставались только намерениями, в бурной Аглаиной жизни места деревушке с яблочным названием Антоновка оставалось все меньше и меньше. Как говорится, не было бы счастья, да несчастье помогло. Вдруг на этот раз что получится...

– Бабуль, может, киселек сваришь? – Аглая попыталась увести разговор в более безопасное русло.

– Так сварю! – Баба Маня, для которой не было большего счастья, чем наблюдать, как любимое дитятко за обе щеки наворачивает ее нехитрые угощения, расплылась в довольной улыбке. – А вареничков? Вареничков из вишни хочешь?

Вареничков Аглая хотела. Варенички с домашней сметанкой, присыпанные сахаром, она любила с детства, и даже процесс извлечения из ягод косточек ее не раздражал, а скорее успокаивал.

– Хочу! – Осторожно, стараясь не испачкать цветастую ситцевую блузку смородиновым соком, Аглая обняла бабушку за плечи, поцеловала в морщинистую щеку. – И вареничков, и киселька, и картошечки с укропчиком.

– Фу, ты! Воняет от тебя цигарками, как от нашего председателя! – Баба Маня слегка отстранилась, но было видно, что все эти «телячьи нежности» ей до ужаса приятны. – Так он же мужик, а ты, Глашка, девка! Вот как захочет тебя кто поцеловать, а от тебя, прости господи, табаком за версту несет!

– Да кто ж меня такую захочет поцеловать?! – Аглая похлопала себя по тощим боками. – Где тот принц, что на белом коне? – Она завертела головой, точно и в самом деле пыталась среди кустов смородины и вымахавшей в человеческий рост кукурузы разглядеть принца.

– Тут, может, и нет, а вот в поместье скоро каких хочешь принцев можно будет сыскать. – Баба Маня покачала головой.

– В поместье? – Кончики пальцев закололо, и Аглая скорее удивилась, чем испугалась этого давно забытого чувства. – А что делать принцам в старом поместье?

– Сразу видно, что давно ты сюда не заглядывала. Нашелся на графский дом хозяин. Сама я туда не ходила, но Семеновна говорит, дом теперь и не узнать: все чистенькое, новенькое, прямо дворец. Старый парк до ума довели, пруд собираются почистить, дорожки проложить – красота.

– И кто ж в теремочке живет? – Забыв о данном бабе Мане обещании, Аглая выбила из пачки сигарету, рассеянно повертела в руках, но так и не закурила. – Чье теперь поместье-то?

– Так говорят, что Михаила Свириденко. Ты должна его помнить, вы ж с ним кажись... – баба Маня не договорила, смущенно замолчала.

– Бабуль, мы с ним не кажись, – Алая тряхнула головой, – мы с ним были знакомы сто лет назад, так давно, что я уже и забыла, как он выглядит.

Сказала и ведь почти не солгала. Что было, то быльем поросло. То лето осталось в памяти жуткой, просто убийственной жарой, обрывочными картинками, размытыми лицами и еще чем-то мутным, душным, таким, что и вспоминать страшно. Аглая и не вспоминала, позволила себе роскошь забвения. Получилось не сразу, но в конце концов ей это удалось. И вот сейчас похороненные под толстым слоем ярких впечатлений и памятных дат воспоминания снова грозились просочиться в ее жизнь, нарушить размеренное полурастительное существование.

* * *

– Уволю! К чертям собачьим уволю! – Люся обмахнулась невесть откуда взявшимся на ее рабочем столе журналом «Здравоохранение», вперила грозный взгляд в мнущегося на пороге ремонтника. – Я тебе еще два дня назад сказала, что у меня в кабинете кондиционер сломался! Два дня! А ты что?

– Так, Людмила Аркадьевна, во втором люксе тоже кондиционер того... – промямлил ремонтник.

– Что – того?

Люся отшвырнула журнал, побарабанила выкрашенными в ярко-алый, в тон помаде, цвет ногтями по прозрачной столешнице. Этот стеклянный стол на сияющих хромом ножках она увидела лет пять назад в каком-то модном журнале и с тех самых пор решила, что, доведись ей стать большим боссом, стол она себе непременно прикупит точно такой же. И вот пожалуйста: и она – большой босс, и стол у нее дизайнерский, стеклянный, а счастья как не было, так и нет. Кто ж думал, что это такая непрактичная вещь?! Что заляпывается он мгновенно и все свое хрустальное сияние утрачивает уже на втором часу эксплуатации?! Что ей, Людмиле Аркадьевне Свириденко, вместо того чтобы решать насущные и куда более важные задачи, приходится полдня полировать свое рабочее место, чтобы было красиво, гламурно и пафосно?!

– Так сломался кондиционер во втором люксе, – пробубнил ремонтник.

– Значит, сломался? – Люся недобро сощурилась. – А я, значит, узнаю об этом только сегодня? Хоть починили? – спросила она уже другим, чуть более спокойным тоном. Что толку орать на этих олухов? Только нервы рвать. А нервы ей еще ого как пригодятся.

– Так не починили.

– А почему?

– Так на гарантии еще кондиционеры-то. Вот ждем, когда из города наладчики приедут.

– А у самого-то, что, руки не из того места растут? – Как ни пыталась Люся сохранять терпение, а все ж таки стремительно выходила из себя.

– Почему не из того? – обиделся ремонтник. – Очень даже из того, только вы ж, Людмила Аркадьевна, сами запретили трогать то, что на гарантии.

Запретила! Потому что ванну для подводного массажа эти кретины уже потрогали, так потрогали, что никакая гарантия не спасла, пришлось новую покупать. А стоит она, между прочим, побольше, чем кондиционер. Эх, за что ж ей такое наказание? Отчего ж кругом одни идиоты? Это еще повезло, что удалось в завхозы Василия Степаныча сманить. Без его помощи она бы хрен что в этом чертовом поместье сделала. Да и руки у мужика золотые, вон какую роскошную входную дверь вырезал! Не дверь, а целые дубовые ворота!

Хорошо Свириду, отвалил денег, дал ценные указания и свинтил в свою Москву, а она тут корячься за всех, ругайся со строителями, с наладчиками, персонал подбирай, да не лишь бы какой, а чтобы соответствовал самым строгим требованиям. За шеф-поваром вон пришлось в область ездить, уговаривать, сманивать запредельной зарплатой и шикарными условиями работы. И поехала, потому как знающие люди сказали, что на кухне Сандро – царь и бог, что равных ему не найти.

Сманила, но чего ей это стоило! Сандро, может, и повар от бога, но до чего ж у него характер скверный! «Вай, что это за плита такая?! Дорогая Люси, кто может за такой плитой работать? Сандро не может, Сандро к другой плите привык! Вай, кто тебя просил посуду покупать?! Это не та посуда! Уйди, женщина, Сандро думать будет, как тебя спасать!» Вот так! И все громко, с криками, с жестикуляцией, с мимикой такой, что хоть сейчас в кино на характерные роли. А сам-то – высокий, худой, лысый! Носяра на пол-лица, руки, как грабли. И все туда же – кулинарный гений, профессор кислых щей.

Ладно, этот хоть орет, но свою работу знает, а вот что делать с жопорукими медтехниками, которые ведать не ведают, с какого бока к забугорной аппаратуре подойти? Они, видишь ли, к отечественным аппаратам приучены, а буржуйские им в диковинку.

Единственные, с кем у Люси разговор был коротким, но конструктивным, это люди из обслуги: горничные, посудомойки, санитарки. Их она набрала из местных за деньги, смешные для Москвы, но запредельные для здешней глуши. Эти слушались безоговорочно, в рот заглядывали и работали не на страх, а на совесть, потому как Люся для них была и царь, и бог, и мать родная.

А Свирид взял на себя медперсонал. В этом деле он Люсе не доверял, да ей не больно и хотелось, и без того геморроя хватало. Пусть и он чем-нибудь озаботится. Тем более что специализации, категории, дипломы и стажировки – это как раз по его медицинской части.

Отвлекшись на тяжкие думы, Люся не сразу заметила, что ремонтник, успокоенный долгим и с виду мирным молчанием хозяйки, просочился в кабинет, уселся в кресло для посетителей и от нечего делать лапает край ее стеклянного, только что до зеркального блеска надраенного стола.

– Чего расселся? – рявкнула она. Получилось громко и устрашающе, потому что орать Люся умела и любила, и даже почти пятнадцать лет столичной жизни не выбили из нее эту маленькую, временами досадную слабость. – Вон пошел! Хотя стоп, подожди! – Она взмахнула рукой. – Иди к Степанычу, он тебе работу на лодочной станции найдет, будешь лодки красить, если ни на что другое не годишься.

Как только ремонтник исчез с глаз долой, Люся достала из сумочки носовой платок и принялась полировать заляпанный стол, будь он неладен вместе с дизайнером, его придумавшим!

Дверь распахнулась без стука, Люся едва успела спрятать платок. Так бесцеремонно, как к себе домой, к ней в кабинет вваливался только один человек – Сандро. Даже Свирид, который по большому гамбургскому счету был здесь полновластным хозяином, и тот непременно стучался, а этому носатому закон не писан.

– Вай, как жарко у тебя, дорогая! Прямо как у меня на кухне! – не дожидаясь дозволения, он настежь распахнул окно, поставил на стол перед Люсей дымящуюся чашку кофе.

Кофе Сандро варил исключительно вкусный. Собственно говоря, благодаря этому факту заядлая кофеманка Люся и терпела подобную фамильярность. Но сегодня настроение у нее было не то, сегодня хотелось орать и бить посуду.

– Зачем кофе?! Сам же говоришь, что жарко! – Она плюхнулась обратно в кресло, забросила ногу за ногу. Не без злого умысла, надо сказать, забросила. Ноги у нее были красивые, в меру длинные, в меру стройные, несмотря на жару, затянутые в тончайшие чулочки. Вот и стеклянный стол пригодился, потому как сквозь него все замечательным образом видно, даже кружевная резинка, кокетливо выглядывающая из-под словно невзначай задравшегося подола платья.

Прежде чем ответить, Сандро сглотнул, жадно сверкнул сливовым своим глазом. Вот и пусть глотает и сверкает, это у себя на кухне он хозяин, а здесь – ее территория.

– Так зачем же здесь, дорогая моя Люси? – Он всегда, с первого дня знакомства, называл ее либо дорогой, либо этой дурацкой Люси. – А не сходить ли нам на природу, к пруду?

Люся хотела уже сказать, что недосуг ей на природу ходить, что у нее еще дел полным-полно, но неожиданно для самой себя согласилась, грациозно выпорхнула из-за стола, одернула подол платья, чем вызвала грустный вздох Сандро, и направилась к выходу из кабинета.

Дневник графа Полонского10 июля 1913 года

Оленька умерла на рассвете. Я точно знаю, что на рассвете: ночью слышал скрип половиц в ее комнате, слышал и мучился, все порывался зайти, упасть на колени, вымолить прощения. Я не зашел, а она умерла. И жизнь моя нынче ничего не значит, потому что без Оленьки и нет вовсе никакой жизни – тьма кромешная...

Я – старик, шестой десяток разменял, мне бы умереть, а не ей, любимой, ненаглядной моей девочке. Ведь девочка и есть! Всего-то двадцать пятый год шел, через три дня должны были именины справлять. Я и платье модное, такое, как она хотела, из столицы выписал, и дом к приему гостей подготовил, парк задумал фонариками разноцветными расцветить, чтобы как в сказке все было. А Оленька, жена любимая, хохотушка-веселушка, умерла. Еще ночью половицы скрипели, а на рассвете, когда только-только веки смежил, закричала не своим голосом Парашка, ворвалась без стука, упала у порога на колени, завыла так, что слов не разобрать: «Не дышит барыня-то! Я к ней, как велено, ранехонько, с петухами, а она лежит поперек кровати, разметалась... Померла! Ой, Господи, померла наша Ольга Матвеевна!»

Я не поверил: ни Парашке, ни сердцу своему, которое вдруг заныло, затрепыхалось в груди. Баба пустоголовая, деревенская, навыдумывала глупостей! Оттолкнул Парашку, кинулся в Оленькину комнату...

...Лицо красивое, античное, чеканный профиль, ресницы пушистые на полщеки, ямочка на подбородке – нет, не умерла моя Оленька, просто уснула крепко. Вот сейчас я ее поцелую, шепну на ухо, как люблю ее сильно, попрошу прощения, и проснется моя спящая красавица...

Губы холодные, щеки холодные, руки по-покойницки на груди скрещены. На левом запястье, с внутренней стороны, родинка, там, где пульс и горячее биение жизни. Сколько раз я целовал эту родинку, трепетно, несмело прикасался губами к тоненькой жилке! Прикоснулся и на сей раз, хотя уже знал, сердцем чувствовал – нет больше Оленьки на этом свете. Обиделась, бросила меня, дурака старого, и душу мою с собой забрала.

Не помню, что дальше было. Лица чередою, шелест слов, раздражающие прикосновения, во рту что-то горькое, а в сердце – выжженная дыра. Слаб я оказался, недостоин любви своей ненаглядной Оленьки, ни отпустить ее не сумел, ни проводить...

Мария, кузина, приехала в тот же день, сразу вслед за Ильей Егоровичем, тем самым, что сначала Оленьке моей помог на этот свет появиться, потом двойняшек наших, Настеньку и Лизоньку, принимал, а сейчас вот, больно сказать, стал посредником между бытием и небытием.

Наверное, если бы не они, я пропал бы. Может, руки на себя наложил бы, а может, сам от сердечного приступа помер. Близок я был к тому порогу, что отделял меня от любимой жены, как никогда близок. Но не дозволили! Мария, дважды вдовая, единственного ребенка еще в юности потерявшая, а поди ж ты, счастливая, за жизнь свою одинокую цепляющаяся неистово, не дозволила, все на свои плечи взвалила: и дом, и Настеньку с Лизонькой, и заботы о погребении. А я только и мог, что у гроба сидеть, держать жену за руку, всматриваться в любимые черты в тщетной попытке найти ответы на бесчисленные «почему?» и «за что?».

* * *

Вопреки ожиданиям, к самому пруду Сандро ее не повел, увлек в ажурную, точно из кружев сделанную беседку на берегу, придержал под локоток, помогая с максимальным комфортом усесться на каменной скамеечке, чашку с уже, наверное, остывшим кофе аккуратно поставил рядом. Сам он остался стоять, то ли случайно, то ли намеренно заслоняя Люсю от пробивающихся сквозь ветви старой липы нестерпимо ярких солнечных лучей. Теперь он смотрел на нее сверху вниз, и от этого Люся, сама привыкшая посматривать на всех свысока, чувствовала себя не в своей тарелке. Чтобы не пялиться на отполированную до сияющего блеска пряжку на брюках Сандро, она отвернулась к пруду, делая вид, что наблюдает за тем, что творится на лодочной станции.

Сказать по правде, Люся считала идею Свирида, который вознамерился очистить дно старого пруда от столетиями копившегося там хлама, пустой тратой денег. На ее практичный взгляд, внешне графский пруд и без очистки выглядел очень даже ничего, ряской и прочей водной гадостью не затягивался, прозрачность и глубину имел весьма приличную, а для особо романтичных клиентов-пациентов в начале лета расцветал кувшинками и лилиями, которые запросто можно было собирать с лодки. У пруда имелся даже небольшой песчаный пляжик, так что желающие имели возможность и позагорать, и покупаться. Впрочем, после событий пятнадцатилетней давности никто из местных в пруду не купался, но то ж местные, а приезжим все нипочем. Но Свирид, в некоторых вопросах разумный и даже покладистый, на сей раз проявил настойчивость и велел в кратчайшие сроки привести пруд в надлежащий вид. И даже нанял команду аквалангистов, которые прямо сейчас черными диковинными рыбами ныряли в воду с ярко-голубой моторной лодки.

– Хорошо им, – вздохнул Сандро.

– Да что ж хорошего? – На мгновение Люся отвлеклась от аквалангистов, запрокинула голову, чтобы получше рассмотреть расплывающуюся по смуглому, угловатому и вообще некрасивому лицу визави мечтательную улыбку.

– Я, когда в Гаграх жил, тоже нырял, – пояснил Сандро. – Только не с аквалангом, а так, сам по себе. У нас все ныряли и плавали как дельфины.

Люся на мгновение представила Сандро в образе дельфина и презрительно фыркнула. Тоже еще Ихтиандр выискался!

На пруду тем временем происходило что-то необычное, заставившее сидящего в моторке парня спрыгнуть в воду к товарищу, а потом выскочить обратно и призывно замахать стоящему на лодочной станции Степанычу.

– Нашли! – донесся до Люси его звенящий от возбуждения голос.

– Что нашли? – Степаныч неспешно подошел к краю дощатого настила, смахнул с головы льняную кепку, вытер ею лицо.

– Да хрень какую-то нашли! Здоровую, тяжеленную! Сейчас попробуем достать!

– Пойдем, что ли, посмотрим, что они там за хрень такую нашли. – Люся одним глотком допила остывший кофе, решительно вышла из беседки.

Сандро звать дважды не пришлось, тоже, видать, стало любопытно.

– Люся, а ты что здесь делаешь? – спросил Степаныч, не оборачиваясь, стоило только Люсе ступить на настил.

– А откуда?..

Договорить он ей не дал, предвосхитил вопрос:

– Духами твоими за версту несет.

– За версту несет от твоих архаровцев, когда они зарплату получают, а я благоухаю натуральной Францией, между прочим.

– Благоухаешь. – Степаныч все ж таки обернулся, хитро ухмыльнулся в густые усы, подмигнул Сандро. – Только уж больно сильно благоухаешь, красавица ты моя.

Люся уже хотела разразиться возмущенной тирадой, но Сандро, в обычной жизни едва ли не более вспыльчивый, чем она сама, поспешил загасить пламя разгорающегося конфликта.

– Что там, Степаныч? – спросил он, прикладывая козырьком ко лбу широкую ладонь и силясь рассмотреть в бликующей на солнце воде хоть что-нибудь.

– А хрен его знает. – Степаныч лениво обмахнулся кепкой. – Аквалангисты нашли что-то.

– Эй, нам бы подсобить! – послышалось со стороны моторки. – Степаныч, у вас тут кто-нибудь плавать хорошо умеет?

– Вот вопросик! – Степаныч в раздражении сплюнул себе под ноги. – Откуда ж мне знать, кто тут у нас плавает хорошо!

– Вай, дорогой, зачем обижаешь? Сандро в воде родился. – Не дожидаясь приглашения, повар сбросил сандалии, через ворот, не расстегивая, стянул рубашку, зыркнул в сторону Люси сливовым своим глазом, покрасовался с секунду, поиграл мускулами и щучкой ушел под воду.

Вынырнул он лишь метрах в семи от настила, фыркнул, что тот жеребец, помахал Люсе рукой. Вот ведь пижон! Можно подумать, ей интересно на него смотреть! Можно подумать, ей вообще есть дело до того, как он красуется, как гребет неспешно, выверенно, толкая поджарое тело все ближе к лодке.

– Красуется, – сказал Степаныч не то осуждающе, не то одобрительно. – Люська, ты глянь, какой мужик хороший. И холостой, я узнавал.

– Был у меня уже один такой хороший, – отмахнулась Люся. – Спасибо, Степаныч, накушалась.

Вот еще глупость какая – обращать внимание на какого-то там повара! Да за ней в Москве мужики табунами ходили! Потому что она не только умница, но еще и красавица, каких поискать. Ну и что, что от природы ее волосы невыразительного мышиного цвета?! Какая женщина сейчас помнит свой натуральный цвет волос? Сейчас она самая что ни на есть натуральная голубоглазая блондинка, с бюстом полноценного четвертого размера, осиной талией и стройными ногами. Мерилин Монро – вот она кто! А Свирид не оценил... То есть сначала вроде как оценил, а потом ему, понимаешь ли, стало все равно. Ну да бог с ним, со Свиридом, было и было! У нее теперь новая жизнь, она большой босс, управляющая элитным не то санаторием, не то реабилитационным центром. Она теперь о-го-го каких высот достигнет! Что ей какой-то Сандро...

Сандро тем временем уже подплыл к аквалангистам, уцепился мускулистыми руками за край лодки. Совещались они недолго, после короткого спора один из аквалангистов сбросил в воду трос, второй снова нырнул. Сандро тоже нырнул. Не было его так долго, что Люся помимо воли начала волноваться. Мало ли что! Еще потопнет, где ей перед самым открытием центра замену искать?!

Наконец вода возле лодки забурлила, пошла кругами, и на поверхности показалась лысая башка Сандро. Он что-то коротко сказал аквалангисту и снова нырнул. Люсе стало скучно. Мало интереса стоять под палящими лучами и, щурясь от солнца, пытаться рассмотреть хоть что-нибудь. Солнцезащитные очки остались в кабинете, а заработать ранние морщины она совсем не стремилась. Но и уходить с пристани тоже не хотелось, вдруг окажется, что нашли они не какой-нибудь поломанный велик, а что-то на самом деле интересное! Наконец, когда Люсино терпение уже почти лопнуло, моторка медленно направилась к берегу.

– Волоком тащат, – со знанием дела сказал Степаныч. – Что-то тяжелое. Гляди, как лодка наклоняется.

– Да что ж там может быть тяжелого-то? – спросила она раздраженно.

– А вот сейчас и посмотрим.

Находку вытаскивали на берег долго, матерясь и переругиваясь, позвав на подмогу того самого нерадивого ремонтника, подключив Степаныча. Наконец на желтый пляжный песок выползло что-то большое, зеленое, покрытое осклизлыми водорослями, похожее на дохлое чудище.

– Это что еще такое? – шепотом спросила Люся.

– Это? – Степаныч обошел находку со всех сторон, присел на корточки, поскреб пальцем зеленый бок, сказал озадаченно: – А это, Люся, похоже, она и есть.

– Кто – она? – в один голос спросили все, кто участвовал в спасательной операции.

– Спящая дама. – Степаныч резко выпрямился, обвел присутствующих мрачным взглядом.

– Да ты что?! – Люся тихо охнула, попятилась подальше от находки.

– Вот, значит, куда твой батяня ее дел. – Степаныч не смотрел в ее сторону, он почти с нежностью водил ладонью по чему-то отдаленно напоминающему женское лицо. – Значит, не решился-таки на переплавку, в пруду утопил.

– А что за статуя такая? – спросил Сандро, присаживаясь на корточки рядом со Степанычем.

– Местная достопримечательность. – Завхоз достал из кармана брюк носовой платок, промокнул им выступивший на лбу пот. – Считается, что статуя была сделана итальянским скульптором Антонио Салидато по заказу хозяина здешних мест графа Ильи Полонского сразу после скоропостижной смерти его жены Ольги Матвеевны. В лихие революционные годы статуя пропала. Поскольку особой исторической ценности она не представляла, искать ее не стали. А потом, уже при моей памяти, когда старый графский дом было решено переоборудовать под сельский клуб, мы ее и нашли в подвале под кучей хлама.

– Эй, Степаныч, а ты откуда такой умный, а? Про скульпторов итальянских знаешь, про революционные годы. – Сандро выглядел непривычно мрачным, наверное, обиделся на то, что Люся осталась равнодушна к его выкрутасам.

– Спрашиваешь! – Люся заглянула поверх его плеча, поморщилась при виде осклизлого бока статуи. – Это сейчас Степаныч – завхоз, а раньше-то он был учителем истории и смотрителем в поместье. Между прочим, лучше него про здешние места, – она широким жестом обвела пруд и виднеющийся в просветах старого парка графский дом, – никто не знает.

– А почему она называется Спящей дамой? – спросил один из аквалангистов.

– Долгая история, – Степаныч пожал плечами, – как-нибудь потом расскажу.

– Там, на дне, еще две статуи поменьше, – вмешался в разговор второй аквалангист. – Эта почти на виду, а те сильно заилены, придется поковыряться, чтобы достать.

– Еще две?! – глаза Степаныча зажглись жадным блеском. – Это, надо думать, ангелы, графские дочери. Удивительно! Просто поразительно! Я только читал про них, видел старую репродукцию...

– Так уж и ангелы? – усмехнулся Сандро.

– Статуи называются Ангелы скорби, сделаны все тем же Антонио Салидато после трагической смерти девочек. Пропали они одновременно со Спящей дамой. Только вот Дама нашлась, а Ангелы – нет. Все думали, большевики их уничтожили или куда-нибудь вывезли, а они, оказывается, все это время были здесь, у нас под носом...

– Слышишь, Степаныч, – Сандро потемнел лицом, – мы там, в пруду, еще кое-что нашли. Только это нужно будет поднимать с ментами.

– С ментами? – насторожилась Люся.

– Ага, – поддержал Сандро один из аквалангистов, – там жмурик на дне...

* * *

«Уазик» лихо скакал по колдобинам, буксовал в рытвинах, вгрызаясь в высохшую до каменной твердости землю, ревел на всю округу. Можно было, конечно, не выпендриваться, подъехать к графскому дому с другой стороны, там стараниями Свирида дорогу проложили вообще шикарную, от самого райцентра, но участковому милиционеру Петру Огонькову захотелось вдруг вот так, с ветерком, через прерии. Да, честно говоря, не просто так захотелось, а по причине весьма прозаичной: езда с препятствиями по колхозному лугу позволяла отсрочить неприятный момент опознания трупа. Вот, казалось бы, здоровый он, Петруха, мужик, крепкий, рослый, подкову может двумя руками согнуть, работает в органах на должности серьезной и ответственной, даже табельное оружие при себе имеет, а к виду смерти так и не привык. И если обычных покойников он еще кое-как мог выносить, то с утопленниками дело обстояло гораздо серьезнее. Утопленников бравый милиционер Петр Огоньков боялся до икоты, хотя не признался бы в этом никому, даже самому себе.

Вот и сейчас он убеждал себя в том, что спешить некуда – пока еще приедут спецы из райцентра! – так что можно прокатиться с ветерком по свежему воздуху, обозреть, так сказать, окрестности. Жаль только, что, как ни петляй, а дорога уже подходит к финишной прямой. Вон и липовая аллея впереди, значит, до поместья осталось полкилометра.

По аллее неспешно шла какая-то дамочка. По виду нездешняя, потому что никто из здешних не вырядился бы в драные джинсы и безрукавку, похожую на мужскую майку, и на голову бы не повязал дурацкий платочек с черепами. Видать, дачница, потому как санаторий еще закрыт и постояльцев в нем пока нет.

Поравнявшись с дамочкой, Петр намеренно сбросил скорость, вытянул шею, всматриваясь в скуластое, наполовину закрытое большими, какими-то стрекозиными очками лицо. Сейчас бдительность не помешает, труп – это вам не хухры-мухры, труп – это ЧП. И нечего всяким шастать возле места преступления.

– Петя, ты или проезжай, или притормаживай, – сказала вдруг дамочка низким, с прокуренной хрипотцой голосом. – Напылил тут...

– А мы, гражданочка, с вами знакомы? – Петр все-таки притормозил, наполовину высунулся из «уазика».

– Знакомы, товарищ милиционер. – Дамочка сняла очки, улыбнулась широкоротой, чуть кривоватой ухмылкой, от которой на одной щеке образовалась симпатичная ямочка.

– Глашка? Глашка, ты, что ли?! – Петр выключил мотор, спрыгнул в пыль на дорогу, обвел дамочку уже другим, жадным, взглядом. Вот, значит, как выглядит их антоновская знаменитость. Он-то уже решил, что Глашка в своей Москве красавицей-раскрасавицей стала, пластических операций наделала, рожу подрихтовала, а она, оказывается, почти ничуть и не изменилась, как была тощей уродиной, так и осталась. Только остатки стыда растеряла, вон под майку даже лифчик не надела. Хотя зачем ей лифчик?! То ли дело его Маринка! Вот где красота настоящая, ни в какой рекламе не нуждающаяся.

– Что смотришь, Петенька? – Глашка продолжала улыбаться, но взгляд ее сделался колючим, настороженным, как когда-то давным-давно. – Никак не признал?

А и правда, что это он пялится, да еще и судит? Ну не повезло девке с внешностью, зато карьеру сделала! Мужиков, говорят, каждый день меняет, по курортам модным раскатывает.

– Да признал. – Петр смущенно улыбнулся, поколебался немного, а потом раскрыл подруге детства объятия. – К нам-то какими судьбами? Ты ж, говорят, сейчас крутая.

– Крутая. – Глашка усмехнулась, потрепала его по свежевыбритому подбородку, зыркнула черными цыганскими глазюками так, что на какое-то мгновение у примерного семьянина, отца двоих детей Петра Огонькова занялось дыхание. Теперь понятно, чего в ней мужики столичные находят. Она на них вот так посмотрит, и все, пиши пропало... И пахнет от нее так непривычно, чем-то нежным, горьковатым, как в саду после дождя. Не то что от Маринки. У Маринки проще все: духи сладкие, как леденцы, и такие же дешевые. Эх, надо будет на днях в райцентр смотаться, купить любимой жене что-нибудь настоящее, французское...

– Я к бабушке приехала в отпуск. – Глашка отступила на шаг, снова нацепила свои стрекозьи очки и стала самой обыкновенной тощей и некрасивой городской бабенкой. Прошло наваждение, слава тебе, господи...

– А сейчас-то куда топаешь? – Петр с опозданием вспомнил, что он не просто так раскатывает, что он при исполнении, а до места преступления пять минут ходу.

– Да вот, решила к поместью прогуляться. Бабушка говорит, там по-другому все, хозяин у него теперь есть. А ты куда?

– И я туда же. – Петр секунду подумал, а потом распахнул перед Глашкой дверь «уазика». – Садись, подвезу.

– Да тут же недалеко.

– Садись, садись, – велел он строго. – Я ж не просто так катаюсь, я в поместье по делу. Без меня тебя туда вообще не пустят.

– А что так? – В Глашкином прокуренном голосе послышалась насмешка, и Петру вдруг сделалось обидно.

– А то, что водолазы из пруда утопленника выловили, – сказал он мрачно. – Скоро бригада подъедет, посторонних туда точно не пустят.

– Утопленника? – Смуглое, до бронзы загорелое лицо Глашки вдруг сделалось пепельно-серым, и Петр, который вовсе не был злым, тут же себя укорил за черствость. Совсем забыл, что у Глашки к старому пруду особенное отношение.

– Слышь, это я зря, видно, тебе сказал, – пробормотал он. – Ты это... если не хочешь, не ходи. Домой ступай, пока я там буду разбираться.

Сказать честно, никто ему разбираться не даст, но пыль в глаза пустить охота. Чтобы не думала, что они там у себя в Москве крутые, а он тут в Антоновке просто так, не пришей кобыле хвост.

– Не, Петь, я с тобой съезжу, если, конечно, можно. – Глашка упрямо мотнула головой, и стрекозьи очки слетели на землю. Взгляд у нее теперь был уже совсем другой, не насмешливый, а напуганный и, кажется, решительный. Вот этот взгляд он помнил хорошо, он был Петру привычен и не нервировал непонятными потаенными искрами, не сбивал с пути истинного.

– Поехали, – решил он, поднял очки, черканул радужными стеклами по рукаву форменной рубахи, стирая пыль, протянул Глашке. – Только чтобы тихо мне. С вопросами всякими не лезь и под ногами не путайся. А то знаю я вас, журналистов.

Московская знаменитость возражать не стала, поблагодарила за очки, забралась в «уазик».

К месту преступления подъехали спустя пять минут. Петр нарочно максимально сбавил скорость, чтобы Глашка смогла рассмотреть и оценить перемены, произошедшие в графском поместье. Она смотрела во все глаза, даже про сигарету, зажженную, но так ни разу и не поднесенную к губам, забыла. А Петр, который всего полгода как бросил курить, адски мучился, вдыхая необычный, как и духи, табачный дым. Если бы не страшная клятва, данная Маринке, то точно не удержался бы, стрельнул сигаретку, а так терпел из последних сил.

У пруда, у той его части, где строители организовали новенькую лодочную станцию, толпился народ. Петр смог рассмотреть коренастую фигуру Степаныча, ярко-красное, вульгарное, как сказала бы Маринка, платье Люськи Самохиной и лысую башку грузина, числящегося в поместье шеф-поваром. Остальной народ был незнакомый и явно на месте преступления лишний. Хотя какое здесь место преступления! Утопленника-то не на берегу нашли, а в пруду. И не факт, что преступление имело место быть, может, просто потонул кто по дури или по пьяни.

– Ну, что у вас тут? – Петр лихо спрыгнул на землю, не дожидаясь, пока из «уазика» выберется Глашка, направился к пруду.

– Утопленник, – буркнул незнакомый парень, затянутый в гидрокостюм.

Позади него у самой кромки воды лежало тело, зеленое, оплетенное водорослями, безобразное. Петра замутило.

– Да не туда смотришь, товарищ милиционер, – усмехнулся грузин. – Это не труп, это статуя. Труп мы со дна не доставали, ждали разрешения официальных властей.

Значит, это не труп, а всего лишь статуя! Кислый ком, уже подкативший было к горлу, соскользнул обратно в желудок.

– Так вот вам официальное разрешение, – сказал Петр нарочито громко и зло. – Доставайте!

– А я, между прочим, не подряжался жмуриков со дна вытаскивать, – огрызнулся парень в гидрокостюме.

– Да брось ты, брат, – грузин примирительно взмахнул рукой, – надо человеку помочь. Ну хочешь, я вместо тебя нырну?

– Обойдусь как-нибудь без помощников. – Парень кивнул напарнику и уселся в лодку. – Под твою ответственность! – он с неприязнью посмотрел на Петра.

Ясное дело, под его ответственность! А кто ж здесь еще уполномочен брать на себя ответственность?

– А это кто с тобой? – Люська бесцеремонно ткнула наманикюренным коготком в сторону Глашки. – Маринка-то твоя знает, что ты в рабочее время дачниц на служебной машине катаешь?

Вот ведь язва! Как была заразой языкатой, так и осталась, даже городская жизнь ее не изменила. Небось сегодня же побежит Маринке докладывать...

– А я не дачница. – Глашка, похоже, решила, что пора выйти на сцену, шагнула из тени старой липы на желтый пляжный песок, сняла очки, кивнула всем сразу, ухмыльнулась козырной своей кривоватой улыбкой.

– Какие люди в Голливуде! – пропела Люська. – Никак сама Аглая Ветрова, звезда столичного бомонда, к нам пожаловала! – Голос у нее сделался сахарный, аж до одури.

Вот ведь бабы! Им и время нипочем! Старая дружба не ржавеет. Хотя про дружбу это он зря, дружбой здесь никогда и не пахло, а чем пахло, вспоминать не хочется, да и незачем.

– Сама, сама. – Из заднего кармана джинсов Глашка достала пачку сигарет, сунула одну в рот, но прикуривать не спешила, ждала, пока кто-нибудь из мужиков поможет. Зря ждала, не тот здесь народишко собрался. Вот он, Петр, обязательно помог бы, если бы не бросил курить.

Оказалось, ошибся он в оценке собравшихся на лодочной станции мужиков: к незажженной Глашкиной цигарке потянулись сразу три руки: мокрая аквалангиста, влажная от пота Степаныча и волосатая грузина. А залетная звезда Аглая Ветрова кивнула по-королевски, улыбнулась всем и сразу, но прикурила от зажигалки грузина, и Петр, привыкший проявлять бдительность, с удивлением заметил, как размалеванное Люськино лицо перекосила гримаса злости. Ох, Люська-Люсинда! Вечно ей мужиков мало, вечно хочется вырвать кусок пожирнее из пасти конкурентки. Только кого ж здесь вырывать-то? Ну разве что аквалангиста. Молод, накачан, хорош собой – как раз в Люськином вкусе. Даже странно, что с такими-то вкусами замуж она вышла за Свирида. Вот уж кто ни по каким статьям не укладывался в ее стандарты. Впрочем, время показало, что Люська не прогадала: изо всей их удалой компании фортуну за горло взял именно Свирид. Да вот еще Глашка. А кем были-то? Как же это старший сын Ванька таких называет? Лузеры – вот! Лузерами они были, что Глашка, что Свирид...

– А какими судьбами? – Люська больше не кривилась, Люська улыбалась широко и ласково, так, словно встретила любимую подругу. – Ты ж, говорят, сейчас все больше по заграницам разъезжаешь. Что тебе в нашей глуши?

– Так уж и в глуши? – Глашка глубоко, по-мужски, затянулась, многозначительно посмотрела на графский дом. – У вас здесь, как посмотрю, настоящий эдем организовался.

– Организовался, – фыркнула Люська, – не организовался, а организовала. Я организовала, между прочим. Вот этими руками. – Она задумчиво посмотрела на свои остро заточенные, ну точно как у упыря, когти. – Свирид, понимаешь ли, сейчас очень занятой, у него денег куры не клюют, а времени нет нисколечко. Говорит: «Бери, жена, деньги, сколько нужно, и начинай свой бизнес».

– Так ты теперь бизнес-леди? – В голосе Глашки прозвучал вежливый интерес.

– Ага, у нас семейный бизнес! – Люська сделала ударение на слове «семейный», и Петр мимоходом удивился: ну ладно бизнес, но с какого перепугу семейный! Ведь всем антоновским давно известно, что не сложилось у них со Свиридом ничего, если еще не разошлись, то уж точно скоро разойдутся. А то, что Свирид доверил это дело Люське, так он в своем праве. Во-первых, он всегда был чутîк того, непредсказуем, а во-вторых, Люська, хоть и стервозина, каких поискать, но свое дело знает, если уж вцепится во что, так мертвой хваткой. Без нее бы ничего путного из этой затеи с санаторием не вышло.

– А ты, Аглая, надолго к нам? – Не то чтобы Степаныч спешил погасить назревающий пожар, скорее, просто проявил вежливость. Он же интеллигент, даром что завхоз, ему нужно, чтобы все чин по чину было – с церемониями.

– Василий Степанович? – А вот сейчас Глашка, похоже, удивилась. Неужто не признала наипервейшего антоновского сказочника?!

– Не узнала меня, Аглая? – Степаныч расплылся в добродушной улыбке. – Так и немудрено. Мы с тобой сколько лет не виделись? Десять?

– Пятнадцать.

– Вот, пятнадцать! – Степаныч потеребил густой ус. – Пятнадцать лет – это только для таких нимф, как вы с Люсей, не возраст, а для меня, старого пня, практически рубеж.

– Так уж и рубеж? – Глашка выпустила струйку сизого дыма, уставилась на Степаныча внимательным и беззастенчивым взглядом, точно пыталась сравнить тот образ, который сохранился в памяти, с нынешней картинкой. – Вы еще о-го-го какой мужчина! – сказала с усмешкой.

– Ой, ну прямо дворянское собрание какое-то! Развели церемонии! – хмыкнула Люська. – А ничего, что у нас тут Спящая дама отыскалась, а там труп в пруду плавает? Или вас это нисколько не смущает?

– Можно подумать, тебя смущает! – не удержался Петр, которому упоминание о предстоящей нелегкой процедуре извлечения и, возможно, опознания утопленника не подняло настроение.

– Меня смущает! – Люська притопнула каблучком от негодования. – Нам через неделю пансионат открывать, а тут такое! Как думаешь, много народу к нам приедет, если станет известно про этого твоего жмурика?!

– Он не мой жмурик, – отмахнулся Петр. – Он пока ничейный. Что-то долго они там возятся.

Словно в ответ на его претензию, вода возле лодки запузырилась, и на поверхность всплыл сначала аквалангист, а потом еще что-то, с берега не различимое. Кислый ком, который, оказывается, никуда не делся, медленно, но неуклонно двинулся вверх по пищеводу.

Дневник графа Полонского

11 июля 1913 года

Не заметил, как день прошел, перетек в непроглядную ночь. Вдвоем мы сейчас: я и Оленька. Она мертвая и в смерти своей прекрасная, как ангел. Я тоже уже почти мертвый, безобразный в своем никчемном существовании.

Не установил Илья Егорович причину смерти. Или мне не захотел сказать? Вместо ответа про неисповедимость путей Господних заговорил, советовал смириться, никого не винить в трагической этой случайности.

Случайность! Оленьки нет, а он мне про случайность! Знаю, кто виноват, не нужно далеко ходить, достаточно сдернуть с зеркала черную кисею да вглядеться повнимательнее. Я виноват! Упреки мои, ревность неизживная довели Оленьку до последней черты. Вместо того чтобы радоваться, счастье свое пить полной чашей, я травил и себя, и ее унизительными подозрениями, ревновал, как мальчишка, обижал неверием и злыми словами, не мог или не хотел поверить, что такая, как она, может искренне любить такого, как я. Не за титул, не за деньги и модные платья, а просто так. Не как благодетеля и спасителя, а как мужа, как мужчину, в конце концов!

Бесприданница, бессребреница, сирота – легкая добыча для алчных и подлых. Моя добыча. Она ведь и не раздумывала почти, когда я к ней в дом явился с предложением руки и сердца, потому как умная была девочка, понимала, что лучше уж стать законной женой старого графа Полонского, чем любовницей какого-нибудь молодого прощелыги. Вот потому что не раздумывала, я и сделался таким подозрительным, понимал, что любви между нами никакой нету, боялся, что повзрослеет моя Оленька, поймет, что проходит молодость с нелюбимым мужем, к другому уйдет.

А она все твердила: «Одного тебя люблю, Ванечка, никто мне не нужен». И ведь ласковая какая со мной была, терпеливая! Я, бывало, сорвусь, накричу на нее, а она в ответ только улыбнется печально, будто знает обо мне что-то такое, что мне самому неведомо. Мне бы с рождением дочек угомониться, взять в толк, что моя она теперь, навеки моя, да только материнство Оленьку еще краше сделало, а любовь мою еще мучительнее. Ревновать начал, к малым детям ревновать, к собственным кровиночкам. Понимал, что страшно это, не по-христиански, а ничего с собой поделать не мог, не хотел делить Оленьку ни с кем. Потом-то поостыл, посмотрел на Настеньку с Лизонькой другими глазами, понял, что жена их иной любовью любит, недоступной мужскому пониманию. Смирился. До тех пор пока девочки наши не подросли, пока не стали мы в свет выезжать.

Я бы не выезжал. Что мне эта напыщенность, суета и тщеславие! Для балов я слишком стар, для интриг слишком равнодушен, для борьбы за власть слишком богат. Но свет не желал оставлять нас в покое, свет желал видеть графа Полонского непременно с молодою супругой. Чтобы оценить новых рысаков, запряженных в новую же золоченую карету, из Санкт-Петербурга выписанное, по последней моде сшитое Оленькино платье да старинное бриллиантовое ожерелье. Чтобы с жадностью подметить то, что еще не подмечено, лишний раз позлословить по поводу чудовищного мезальянса. Я понимал это остро и болезненно, а Оленька успокаивала, уговаривала, с честью несла и бриллиантовое ожерелье, и модное платье, и титул графини Полонской. И в чести этой она была куда большей аристократкой, чем те, кто мнил себя таковым.

А я ревновал, забывал дышать, когда какой-нибудь молодой хлыщ приглашал Оленьку на вальс, бесновался, когда ловил восхищенные взгляды, на нее направленные, умирал, когда Оленькиной ручки касались чужие жадные губы, готов был убивать...

И убил... Неверием, упреками, любовью своей сумасшедшею.

Свечка в Оленькиных тонких пальчиках потрескивает, желтое пламя вздрагивает, как от ветра, а на губах застыла улыбка. И мотылек – над огнем, мечется, не боится обжечь крылышки. Доверчивый, совсем как моя Оленька... Нет сил смотреть, и слез нет. Ничего нет – выгорело все на рассвете вчерашнего дня.

– ...Не закапывай... – голос, скрипучий, ненавистный, колышет пламя свечи, грозится загасить. – Не закапывай Ольгу в сырую землю, барин. Не убивай дважды.

Ульяна, старая карга! И как только пробралась, ведь велел же никого не пускать, не мешать мне! Но этой ведьме мое слово не указ, у нее одна только хозяйка была, которой она верой и правдой, точно собака, служила, – Оленька. Потому как ведьма – Оленькина кормилица и единственная на всем свете заступница. Во всем моя жена была покорной, кроме одного: не позволяла никому ведьму обижать, даже мне. Вот и терпел я это кособокое, хромое, в лохмотья закутанное существо в своем доме, ради Оленьки терпел.

– Уйди! – Лучше смотреть на свечу, на тонкий Оленькин профиль, на мотылька, запутавшегося в Оленькиных волосах, лучше не слышать змеиного шипения за спиной.

– Не закапывай. Не мертвая она...

Не мертвая... Как бы я хотел в это верить, но не могу! Изменилась моя девочка, стала другой: тонкой, полупрозрачной, хрупкой – неживой.

– Уйди, старая! – Сжатым в кулак пальцам больно, и дышать больно, а перед глазами кровавая пелена. – Уйди, не доводи до греха!

– За что ж она тебя любила, жестокосердного? – Ульяна обошла гроб, коснулась высокого Оленькиного лба, и мотылек доверчиво перепорхнул на ее заскорузлый палец, сложил крылышки, затаился. – Что ж ты слепой-то такой?! Что ж ты сердцу своему не веришь?!

– Пошла вон! И чтобы глаза мои тебя не видели! – Сгреб визжащую, беснующуюся ведьму в охапку, вытолкал за дверь, почти без чувств упал на стул рядом с гробом, сквозь кровавый туман заметил, что свечка в Оленькиных руках погасла, а неугомонный мотылек опустился мне на плечо, точно утешая...

* * *

Ничто не изменилось. То есть люди, деревня, графский парк, даже старый пруд изменились – кто в худшую, кто в лучшую сторону, – но атмосфера осталась прежней, вязкой, тревожной, навевающей уныние и всякие бредовые мысли. Аглая глубоко затянулась, мимоходом отметив, что даже привычный табачный дым здесь трансформируется, приобретает неприятные горьковатые нотки. Странное место – отталкивающее и притягательное одновременно. И ведь не избавиться от его тяжелого очарования никак, не выбросить из головы обрывки мутных воспоминаний. Может, оттого, что воспоминания обрывочные, не складывающиеся никак в цельную картинку, ее по-прежнему тянет сюда с такой неудержимой силой. Даже в этот старый парк, особенно в парк. И Дама нашлась, словно специально поджидала, когда она, Аглая, вернется, чтобы вспомнить то, что похоронено под толстым илом воспоминаний. Она вернулась, а вот вспомнить никак не получалось...

А Люська как была стервой, так и осталась. До сих пор небось считает, что мир существует исключительно для исполнения ее капризов. Ох, всем хорош был Аркадий Борисович, председатель богатейшего колхоза, а вот с любимой дочкой сладить не сумел, распустил еще с пеленок, приучил к вседозволенности. Нет больше колхоза-миллионера, и Аркадий Борисович уже десять лет как умер, а Люська до сих пор считает себя пупом земли.

– Что-то не похоже, чтобы они утопленника выловили. – Петя сощурился, пытаясь хоть что-нибудь разглядеть на дне приближающейся к берегу лодки.

– Да нет, что-то выловили, – покачал головой наголо бритый мужчина кавказской наружности. – Эй, ребята, как дела?

– Дела как сажа бела, – буркнул один из аквалангистов и, не дожидаясь, когда лодка причалит, спрыгнул в воду. – Рассыпался наш жмурик, вот какие дела! Стали его тащить – он и рассыпался.

– То есть как это – рассыпался? – Петино лицо налилось нездоровой зеленью. Это ж надо, такой чувствительный – и работает милиционером.

– А так и рассыпался! Антоха, покажи!

– Покажи! Мне этот ваш утопленник теперь по ночам будет сниться. – Второй аквалангист нагнулся, пошарил на дне лодки и выудил на свет божий что-то круглое, грязно-серое.

– Это еще что за... – начала было Люська, но не договорила, взвизгнула, вцепилась в руку кавказца. – Ой, мамочки... – простонала, закатывая глаза.

– Это череп, что ли? – шепотом спросил Петя.

– Череп. – Аквалангист положил, почти бросил находку на песок рядом со статуей. – Знаешь, братуха, остальные кости пусть кому положено, тот на дне и собирает! А с нас и этого хватило!

– Так если кости, то получается, что труп старый? – пробормотал Петя, присаживаясь на корточки перед скалящимся черепом. – Как его опознать-то теперь?

– Там, на дне, еще кое-что было. – Аквалангист вернулся к лодке, брезгливо, двумя пальцами выудил сначала мокрый армейский сапог, потом кнут с оплетенной стальной проволокой рукоятью.

– Погодь, погодь! – Степаныч обеими руками, не брезгуя и не боясь залить одежду водой, поднял сапог, перевернул вверх подошвой, поскреб пальцем по подбитому проржавевшей скобой каблуку. – Так это ж Гришки Пугача сапог! И кнут этот тоже его! Он же с ним не расставался ни днем ни ночью.

Сигаретный дым, горький, как хина, царапнул горло, вышиб из глаз слезу. В голове зашумело, а перед глазами поплыли фиолетовые круги. Аглая попятилась, задела плечом Люську, но та, казалось, этого даже не заметила. Люська смотрела на череп расширившимися от ужаса глазами и все сильнее впивалась крашеными когтями в загорелый бицепс кавказца.

– Думаешь, Пугач? – Петя обернулся к Василию Степановичу.

– А кто еще? – тот в ответ пожал плечами, озабоченно посмотрел на Аглаю, спросил: – Эй, девочка, с тобой все в порядке?

– В порядке. – Ей наконец удалось выдохнуть дым и глотнуть воздуха. И с фиолетовыми кругами получилось договориться. Она же взрослая тетка, а не сопливая семнадцатилетняя девчонка. – Просто голова закружилась.

– Есть отчего закружиться, – проворчал Петя. – Вот, оказывается, куда Пугач девался! Его по всей области с собаками искали, а он тут... в пруду.

– Может, совесть замучила? – предположила Люська и отцепилась, наконец, от кавказца. – Может, после того, что натворил, сам уже жить не смог, решил того... утопиться.

– Ага, такого совесть замучает, дождешься!

– А может, это и не Пугач вовсе. – Василий Степанович подергал себя за ус. – Может, инсценировал самоубийство, чтобы следы замести.

– Не инсценировал. – Петя осторожно перевернул череп, ткнул пальцем во что-то похожее на металлическую заплатку. – Видали?! – спросил мрачно. – У кого еще такая штука в черепушке была? Это ж Пугача еще в Афгане осколком накрыло, думали, не выживет после такого, а он взял и выжил.

– Ага, только мозги набекрень сползли, – фыркнула уже окончательно пришедшая в себя Люська. – Ты помнишь, менты еще тогда ссылались на эту его контузию, говорили, что это из-за нее он таким стал...

– Ничего не понимаю. – Кавказец покачал головой, обвел присутствующих недоуменным взглядом. – Что за Пугач такой? Что натворил?

– Да уж натворил! – В Люськином взгляде появилась до костей пробирающая многозначительность. – Трех девчонок молодых на тот свет отправил, Степаныча нашего едва не удушил, Глашку чуть не утопил. Расскажи ему! – не попросила, а потребовала она.

– С какой стати? – Аглая недоуменно дернула плечом, загасила сигарету – и не догадаешься, что у нее сейчас творится на душе.

– А с такой стати, что ты последняя была, кто его видел!

– Не помню ничего. – Только бы голос не дрогнул, только бы не выдал! – У меня амнезия – не помню.

– До сих пор, что ли, амнезия? – Люська недобро сощурилась.

– А что тебя удивляет? Ты думаешь, мне очень хочется все это вспоминать?

– А чего ж не вспомнить? Вспомнила бы – глядишь, и следствию помогла!

– Самохина! – рявкнул вдруг Петя. – Отстань от нее!

– Не Самохина, а Свириденко, – огрызнулась Люська, но уже другим, более спокойным тоном. – И не хрен мне указывать, что можно говорить, а что нельзя! Я сама себе хозяйка!

– Ай, Люси, дорогая, сейчас о серьезных вещах речь. – Кавказец неодобрительно покачал головой. – Зачем ссориться?

– Ай, Сандро, дорогой, – в тон ему пропела Люська, – не твоего ума дело, о чем мы тут говорим. Твое дело – кастрюлями греметь, а не преступления распутывать.

Смуглое лицо Сандро потемнело еще больше, а чернильные глаза налились кровью, он сделал было шаг в сторону Люськи, а потом махнул рукой, подобрал валяющуюся на настиле рубашку и пошел прочь от пруда.

– Умеешь ты с людьми ладить, Людмила. – Василий Степанович сердито дернул себя за ус.

– А пусть не лезет! Ишь, Пуаро выискался! – Люська не могла допустить, чтобы последнее слово осталось не за ней.

– Дура... – процедил сквозь зубы Петя.

– Все! Надоело! Пойду Свириду звонить, пусть приезжает и разбирается! – Люська развернулась так резко, что десятисантиметровые шпильки ввинтились в рыхлый песок почти на всю длину, проворчала себе под нос: – Угораздило же связаться с идиотами...

Да, похоже, Аглая ошиблась, когда думала, что только баба Маня нисколько не изменилась за все эти годы. Люська Самохина – ах, пардон, Свириденко! – тоже не изменилась, как была глупой стервой, так и осталась...

Дневник графа Полонского

14 июля 1913 года

Оленьку похоронили на семейном кладбище, под старым, еще прадедом моим посаженным дубом. А я снова будто выпал из бытия, почти ничего не помню. Вот как коснулся губами холодных Оленькиных губ, так и умер вместе с нею. Мир перестал существовать, погрузился в вязкий, липнущий к коже туман. И в тумане этом что-то происходило, что-то неправильное, непоправимое, а что – я не знал, не мог вспомнить. Ощущал лишь легкие касания крошечных полупрозрачных крыльев да слышал ведьмин голос: «Не закапывай, барин! Не мертвая она...»

В себя пришел только на следующий день, да и то лишь затем, чтобы напиться, залить горе и боль вином, утопить в нем страшные сомнения. Пил до ночи. И ночь тоже пил, пока не уснул. А может, и не уснул вовсе, а провалился в прореху между мирами, попал туда, куда живым ходу нет...

...Оленька сидела у своей могилы, пересыпала из ладошки в ладошку черную кладбищенскую землю, на меня не смотрела.

– Ванюша, что ж ты кормилицу мою не послушался? – Голосок тихий, едва различимый. И в голосе – печаль. – Тяжко мне здесь, холодно... Пожалей меня, Илюшенька, вызволи...

Шагнул навстречу, хотел прижать к груди, погладить по смоляным волосам, да не смог: просыпалась моя Оленька сквозь пальцы черной кладбищенской землей...

...Когда же это я на кладбище-то пришел?! Ничего не помню, не понимаю! Руки по локти в земле, пальцы в кровь содраны, рубаха от пота мокрая к телу прилипла, а под ногами – что-то твердое деревянное... Гроб!

И змеиное шипение откуда-то сверху:

– Поспеши, барин! Мало времени у тебя!

Сумасшествие! Или сон? Дикий, до боли реалистичный...

А хоть бы и сон! Я в своем сне себе хозяин! Кто мне помешает еще разок на Оленьку посмотреть?..

Крышка гроба тяжелая, дубовая! Где сил взять, чтобы ее отодрать?

Нашел силы. Во сне-то всякие чудеса случаются...

...А она не изменилась совсем, моя девочка. Будто сама смерть над ней не вольна. Чеканный профиль, ямочка на подбородке и дорожки слез на белых, точно мукой припорошенных, щеках.

Слезы... И руки не на груди сложены, а скрючены, точно у старой Ульяны, и ногти на пальцах обломаны...

– Говорила ж я тебе, барин, – не закапывай! – Скрипучий голос кормилицы и комья сырой земли за шиворот. – Ну как, поспели?

Поспели? Ох, какой вопрос...

Грязные пальцы оставляют на белых Оленькиных щеках некрасивые следы. На щеках и на том самом платье, из столицы выписанном, к именинам приготовленном. Под пальцами кожа холодная, но не мертвенным холодом, а по-другому, точно и в самом деле замерзла Оленька, в сырой земле лежавши. И снова мотылек, мой маленький проводник в мир теней, кружится над Оленькой, не улетает. Неужто тот самый мой давешний знакомец?..

* * *

– Свирид! Ау, Свирид! Ты меня вообще слышишь?! – Визгливый Люсин голос резанул по барабанным перепонкам. Как это он раньше не замечал этих истеричных, на грани с ультразвуком, ноток?! Или просто не обращал внимания, смирился за почти пятнадцать лет совместной жизни?

– Слышу. – Михаил отошел от настежь распахнутого по случаю жары и неисправного кондиционера окна, внимательно и максимально вежливо посмотрел на бывшую супругу. – Слышу, не кричи, пожалуйста.

– Как это не кричи?! Ты кому это советуешь не кричать?! – Люся, облаченная в сильно декольтированное, апельсинового цвета платье, фурией металась по директорскому кабинету. И от метаний этих утихшая было головная боль с новой силой принялась вгрызаться в бедные мозги Михаила. – Не понимаю я тебя! Вот хоть убей, не понимаю! Как это – откроемся попозже? Да когда ж попозже, если лето у нас не африканское?! Месяц-другой – и все, конец сезону. Нет, ты меня послушай, ты, конечно, светило и все такое, но в бизнесе я разбираюсь получше твоего!

Да уж, получше! Не работала ни дня с момента свадьбы, но до сих пор отчего-то считает, что разбирается в бизнесе лучше, а его деловые успехи считает всего лишь удачным стечением обстоятельств. Так было до развода, а сейчас стало и того хуже. Люсе оказалось мало квартиры в центре, престижной иномарки, поделенного банковского счета и немаленького даже по столичным меркам ежемесячного содержания. Ей вдруг захотелось доказать ему, Михаилу, что это именно она была двигателем в их маленькой и совсем не дружной семье, что, освободившись от балласта в виде мужа-неудачника, она далеко пойдет и всему миру покажет, чего стоит. Потому, наверное, она и вцепилась клещами в этот реабилитационный центр, который исключительно назло ему называла пансионатом.

Эх, надо было сразу поставить бывшую на место, показать, кто на самом деле хозяин ситуации и чьи деньги вложены в проект, а теперь поздно: Люся уже у руля и руль этот не выпустит из своих маленьких цепких ручек ни за какие коврижки. Единственный вопрос, в котором Михаил оставался непреклонен, – это подбор медицинского персонала. К счастью, бывшая не возражала, понимала, что в медицине он разбирается всяко лучше ее.

Как показало время, организатор из Люси и в самом деле вышел неплохой. Сначала Михаил еще подстраховывался, незаметно контролировал ситуацию, а потом успокоился. Ничего фатального его экс-супруга не совершала, дела вела грамотно, не без присущей всей ее родне селянской хватки. Оказывается, до поры до времени. Только лишь до тех пор, пока Михаилу не вздумалось самому порулить...

– Люся, не ори, – Михаил в раздражении побарабанил пальцами по стеклянной столешнице, – голова болит.

– А ты не лапай! – тут же взвилась бывшая. – Что вы все его лапаете?! Вам тут что, медом намазано?!

– Что не лапать? – не понял он.

– Ничего не лапай! Ясно?! – Она смотрела на него едва ли не с ненавистью. Эх, как же все-таки хорошо, что он нашел в себе силы развестись. Найти бы еще сил, чтобы послать ее куда подальше.

Впрочем, дело тут было не в силах, Михаил понимал это с убийственной ясностью. И идея с разводом была не его, а Люсина. Просто он уже как-то привык, смирился – и с постоянными упреками, и с разговорами на повышенных тонах. Может, Люся в чем-то и была права: если бы не она, он бы не стремился уйти из дома при всяком удобном и неудобном случае, не просиживал бы днями и ночами на работе, не писал бы никому не нужную на тот момент, но очень пригодившуюся впоследствии диссертацию. И на авантюрное предложение институтского товарища Борьки Сизова рискнуть и начать частную психотерапевтическую практику тоже, скорее всего, не повелся бы. Так и работал бы штатным психиатром в штатном психоневрологическом диспансере. Но дома его не ждало ничего, кроме Люсиных упреков в никчемности и полнейшей жизненной неприспособленности, а замкнутый бег по кругу «дом-работа-дом» в какой-то момент опостылел до чертиков, и Михаил рискнул.

Как оказалось, рискнул не зря. Как оказалось, у него, говоря словами бывшей супруги, заурядного мозгоправа, талант. Оказалось, управляться с чужими мозгами, реальными и вымышленными фобиями, происками сознания и особенно подсознания он может с виртуозной филигранностью. Не прошло и десяти лет, как из маленького кабинетика на окраине они с Борькой перебрались сначала в кабинет побольше и в куда лучшем районе. Далее последовал приличный офис уже в центре с вышколенным персоналом, секретарем, многоканальным телефоном, абстрактными картинами на стенах, выкрашенных в успокаивающий нежно-зеленый цвет, и живыми цветами в дорогих вазах. И так же без труда, почти играючи, в свои тридцать с небольшим Михаил Свириденко превратился в самого молодого профессора, обремененного не то обязанностью, не то правом консультировать сильных мира сего и читать лекции в крупнейших медицинских вузах страны, ближнего и дальнего зарубежья. Сказать по правде, второе Михаилу нравилось значительно больше первого, но, как человек рациональный и здравомыслящий, он понимал, что без первого второго быть не может. Для того чтобы заниматься любимым делом, в его конкретном случае нужны финансовые вливания, и немаленькие. Возможно, со временем идея с реабилитационным центром и начнет приносить дивиденды, но пока нужно проявить терпение и, как любил повторять деловой партнер Борька Сизый, сортировать пациентов не на интересных – неинтересных, а на полезных – бесполезных.

Развод вписался в канву его неспокойной, полной разъездов и новых людей жизни вполне органично. Михаил был в Торонто на научной конференции, когда позвонила Люся и, не здороваясь, заявила:

– Свирид, задолбалась я!

Он хотел было вежливо поинтересоваться, что именно ее задолбало, но Люся его опередила.

– Я тебя бросаю! – В голосе ее слышались непривычные, неидентифицируемые нотки. – Бросаю, понимаешь?!

Он не понимал. То есть по Люсиному тону смутно догадывался, что скоро в его жизни случатся серьезные перемены, но до конца поверить в реальность происходящего смог только в тот момент, когда уже в Москве на пороге его рабочего кабинета объявился вертлявый тип в дорогом костюме. Тип представился адвокатом госпожи Свириденко и предложил обсудить условия, на которых его клиентка готова избавить господина Свириденко от семейных уз. Условия, на взгляд меркантильного, привыкшего все просчитывать наперед Борьки, были драконовскими, но Михаил не стал спорить. Он с легким сердцем подписал все необходимые документы, отменил назначенные встречи и улетел на Байкал в первый за десять лет отпуск.

Именно там, на Байкале, ему и пришла в голову идея с реабилитационным центром. Жизненный и в большей мере профессиональный опыт подсказывал, что в наше неспокойное время людям нужно врачевать не только тело, но и душу. Или не врачевать, а проводить профилактику. Профилактика души – очень верное определение. Даже автомобилям, по сути своей бездушным железкам, каждый год необходима профилактика, а человек – это не железка, человек – гораздо более сложный и хрупкий механизм. Ему иногда бывает недостаточно простой замены детали...

Борька идею Михаила обозвал утопическим идиотизмом, но по старой дружбе помог с выбиванием кредитов и подписанием необходимых документов. За эту помощь Михаил пообещал как минимум два года «не уходить в себя» и не отказываться от выгодных клиентов-пациентов. Собственно говоря, именно по причине своей тотальной занятости он и доверил Люсе работу над центром.

Вопреки ожиданиям, после развода отношения их стали на порядок теплее, из супружеских перешли почти в родственные. Иногда Михаилу казалось, что Люся его отчего-то жалеет и даже в некоторых моментах пытается опекать. Наверное, она бы сильно удивилась, если бы узнала, что Михаилу не нужны ни жалость, ни опека, что непрактичный с виду ученый муж на поверку может оказаться весьма деятельным и энергичным, способным контролировать и прогнозировать почти любую ситуацию. И вот сейчас и наступило время прогнозов. Да еще каких...

– Люся, это не обычный санаторий, – Михаил потер виски, пытаясь унять боль, – это реабилитационный центр для людей с расшатанными нервами.

– Для психов! – Люся плюхнулась в кресло, принялась рыться в сумочке.

– Ну, я бы не стал утверждать так категорично. – Он следил за ее действиями сквозь полуприкрытые веки. – В сложившейся ситуации будет лучше отложить открытие центра до окончательного завершения расследования. Ну подумай сама, какой урон нашей репутации могут нанести все эти слухи и домыслы?

Люся достала из сумочки пузырек с аспирином, поставила на стол перед Михаилом, буркнула:

– Выпей!

Он с благодарностью кивнул, не запивая, проглотил сразу две таблетки.

– О слухах и домыслах нужно было раньше думать, милый мой! – Проявив акт человеколюбия, Люся тут же смутилась и разозлилась. – Раньше, когда впрягался во все это! Ты же не хуже меня понимал, что это за место! Почему не выбрал что-нибудь другое, почему зубами вцепился в эту чертову усадьбу?

Вцепился? А ведь и вправду вцепился! Сразу, как только узнал, что графский дом можно купить. И не смехотворная цена его соблазнила, и даже не пасторальные пейзажи, которые, несомненно, пошли бы на пользу будущим обитателям центра. Его зацепило и потянуло обратно прошлое, заржавленным крюком впилось в сердце и не отпускало ни на секунду. Скорее всего, его необдуманный, совершенно эмпирический визит в Антоновку стал тем механизмом, который запустил маховики памяти. Михаилу вдруг захотелось сравнить впечатления почти пятнадцатилетней давности с впечатлениями нынешними, понять наконец, с кем тогда было неладно: с ним или с этим местом. По всему выходило, что с воспоминаниями и психикой у него все в порядке. Да и с местом, чего уж там, тоже все хорошо. За пятнадцать лет ни единого происшествия, все тихо-мирно, по-деревенски сонно. Выходит, ошибся...

– Люсь, ну как же так? – Михаил аккуратно поставил пузырек с аспирином на стол. – Ну вспомни, ведь тогда же пруд водолазы прочесали вдоль и поперек? Почему они Пугача сразу не нашли?

– Ты у меня спрашиваешь? – Люся раздраженно поморщилась. – Да откуда ж мне знать, почему не нашли?! Петруха что-то такое говорил... вроде тело почти сразу илом занесло. Его б и сейчас никто не нашел, если бы не твоя дурацкая идея почистить пруд.

– Выходит, не такая уж и дурацкая.

– Дурацкая! – Люся зло хлопнула ладошкой по столу. – Пусть бы этот урод там еще сто лет лежал! Так нет же, тебе захотелось экологию улучшить! Улучшил, мать твою! Аквалангисты стали статую со дна поднимать, вот, наверное, Пугача и зацепили.

– Какую статую? – К кислому вкусу аспирина добавилась осиновая горечь. – Люсь, какую статую?!

– А догадайся с трех раз! Все думали, куда это батяня мой, царствие ему небесное, Даму девал! Думали, как и грозился, на переплавку отвез. А батяня мудрить не стал, спихнул статую в пруд – и все дела.

– А сейчас она где?

– В мастерской у Степаныча. Я тебе, Свирид, больше скажу, – Люся перешла на едва различимый шепот, – аквалангисты не только Даму нашли, но еще и каких-то ангелов. Прикинь?! Степаныч теперь в мастерскую жить переселился, отдраивает эту компашку от налета, возвращает к жизни... – Она вдруг запнулась, голубые глаза ее сделались большими и по-детски круглыми. – Ой, что я такое несу, Свирид?! Это ж фигня все, правда?

– Фигня, Люся! – Михаил решительно встал из-за стола.

– Ты куда? – Люся схватила его за руку. Пальцы ее, несмотря на жару, были ледяными.

– Пойду Степаныча навещу...

Дневник графа Полонского

20 июля 1913 года

Счастью моему нет предела! Уже который день не сплю, не ем из-за этого штормового, силы невероятной чувства.

Оленька жива! Не во сне жива, как мне чудилось, а на самом деле. Жива и уже почти в себя пришла, Илья Егорович шестой день от нее ни на шаг не отходит, микстурами какими-то отпаивает, порошками. С Ульяной, каргой старой, ругается, грозится прогнать, да не прогоняет, потому как кормилица Оленькина теперь под моей защитою. Видно, не терпит она меня, смотрит из-под низко надвинутого платка сторожко, как собака, которая и хочет укусить, да не смеет, бормочет что-то себе под нос, руками костлявыми размахивает, да все норовит отварами своими колдовскими Оленьку напоить. Оттого-то Илья Егорович и серчает, оттого-то и гонит Ульяну прочь, да ведь она упрямая и хитрая: только доктор отвернется, а она уже тут как тут со своим зельем. Я не вмешиваюсь, знаю, что кормилица Оленьке моей зла не желает, вдруг да и поможет колдовское зелье.

А сегодня Илья Егорович со своими коллегами, из Санкт-Петербурга приглашенными, консилиум держал. Осматривали они Оленьку долго, больше двух часов кряду, а потом еще столько же между собой совещались, спорили. Я уже отчаялся их вердикт до ночи получить, но ученые мужи смилостивились.

– Летаргия, любезный мой Иван Александрович. – У столичного профессора по-стариковски дрожали руки, когда он протирал пенсне, но голос был звонкий, молодой. – Сие загадка есть великая и казуистическое явление.

– Летаргия? – Слово красивое, перекатывается на языке гладкими камешками, а что означает?

– А сейчас объясню, любезный мой Иван Александрович, дайте только с мыслями собраться. Летаргия – это такое состояние... ну, как бы попроще-то?! – Пальцы задрожали сильнее, и пенсне едва не упало на пол. – Вот, к примеру, преставился человек, и всем думается, что он умер, потому как ни дыхания, ни сердцебиения, ни других витальных функций у него уже не прослеживается. Вот умер он, и похоронили бедолагу, того не ведая, что никакая то не смерть, а летаргия – сон глубочайший, от смерти не отличимый. До такой степени не отличимый, что даже наш коллега, глубокоуважаемый Илья Егорович, не увидел ничего подозрительного.

Илья Егорович кивнул седой головой, виновато улыбнулся, точно опасался, что в действиях его мне почудится преступный умысел. Не почудится, потому как я такой же преступник, как и он: тоже не увидел ничего, не почувствовал...

– Так и с Ольгой Матвеевной не смерть, а летаргический сон приключился. – Ученый муж посмотрел на меня поверх пенсне, спросил вкрадчиво: – А как так вышло, любезный мой Иван Александрович, что вы тревогу забили? Отчего догадались, что супруга ваша жива?

Догадался? Да не догадался я нисколько! Если бы не Ульяна, лежать бы Оленьке в сырой земле, умирать дважды страшной смертью. Но говорить о том не нужно – не поймут. У меня уже другой ответ приготовлен.

– Услышал... – Ох, тяжко врать, но по-другому никак. И без того по дому слухи один другого мерзостнее ходят. – Пришел на могилу и услышал. Сначала думал – почудилось, думал, рассудок от горя помутился, может, и ушел бы, коли б не Ульяна, Оленькина кормилица. Той тоже что-то послышалось: не то стон, не то шорох. Господа, ситуация выглядит дичайшим образом, но и вы меня поймите: любимую жену схоронить – это ж какая мука!

Ученые мужи согласно закивали седыми головами.

– И что же, Иван Александрович, сами решились могилу вскрыть?

– Сам! – Пусть уж лучше думают, что я чудак и самодур. Пусть, я переживу, лишь бы Оленьку оставили в покое. – Вот этими собственными руками! – А под ногтями до сих пор грязь, все никак не было времени отчистить. – А Ульяна мне помогала как могла.

– Вовремя! Вовремя, я вам скажу, Иван Александрович, любящее сердце вам подсказало, как нужно поступить, потому как в этом деле промедление было бы смерти подобно, вы уж простите за каламбур. – Профессор коротко хохотнул, отчего реденькая его бородка мелко, по-козлиному, затряслась. – Может, даже удумай вы за помощью в дом сходить или за инструментом, то по-другому все сложилось бы. Илья Егорович рассказывал, что супруга ваша уже находилась в асфиксическом состоянии.

– В каком состоянии? – вот и еще одно незнакомее слово, только злое, гадюкой шипящее.

– В асфиксическом. Простым языком – задохнулась бы она, умерла от нехватки кислорода. Но есть чудеса на свете!

– А теперь как же? – Я не хотел слушать про чудеса, я хотел узнать, поправится ли моя Оленька. – Как нам быть?

– Ждать, – развел руками профессор. – Все, что в ваших и наших силах, уже сделано. Теперь все зависит от того, какие у Ольги Матвеевны внутренние ресурсы, как быстро она сможет вернуться в прежнее свое состояние. Не стану скрывать, от длительной асфиксии могли нарушиться некоторые мозговые функции. Увы, ничего сказать наверняка невозможно, но вы не печальтесь, дорогой мой друг, организм у вашей супруги молодой, крепкий – даст бог, все будет хорошо.

Все будет хорошо – вот то, главное, что я хотел от них услышать, зачем вызвал их из Санкт-Петербурга, за что заплатил огромные, даже по столичным меркам, деньги. Все будет хорошо! Оленька поправится. Оленька не оставит меня больше никогда.

– И еще об одном мы должны вас предупредить, Иван Александрович. – В профессорском голосе мне вдруг почудилось недоброе, такое, от чего сердце забилось неровно и дышать сделалось тяжело. – Летаргия – заболевание загадочное, малоизученное, бывали случаи, когда приступы повторялись.

– Приступы? – Во рту вдруг сделалось горько, как после самой горчайшей микстуры.

– Приступы летаргического сна. – Профессор кивнул, и пенсне свалилось с длинного носа, упало ему на колени. – Но, как говорят, предупрежден, значит, вооружен. Если вдруг, упаси господь, с Ольгой Матвеевной снова случится что-нибудь подобное, вы одно должны знать, что эти страшные на первый взгляд симптомы – всего лишь проявление ее болезни.

– Я не должен ее хоронить? – Голос не дрогнул, но страшные слова дались тяжело.

– Да, – ученый муж расплылся в сочувственной улыбке. – Просто повремените несколько дней, понаблюдайте. Если симптомов разложения не обнаружится...

Все ж таки я не выдержал, рванул ворот сорочки так, что посыпались пуговицы, захрипел, точно сам погибал от удушья.

– Иван Александрович, друг сердечный, ну что же вы? Вот выпейте-ка! – На плечи легли мягкие ладони Ильи Егоровича, а перед носом появился стакан с чем-то едко пахнущим. – Выпейте, выпейте, сейчас полегчает. Мы понимаем, как дико все это звучит, но по-другому никак. И, ежели что, вы не говорите никому, выберите нескольких верных людей из прислуги, чтобы могли за Оленькой ухаживать да не болтать лишнего. Ну и меня, конечно же, сразу кликните. Уж вместе мы с Божьей помощью как-нибудь справимся.

А и то верно! Пусть Ульяна за Оленькой присматривает, эта точно лишнего не сболтнет. Даст Бог, и не будет больше этих приступов...

* * *

Мелкий гравий неприятно поскрипывал под ногами, брызгал из-под подошв каменной крошкой.

– Черт! Надо будет распорядиться, чтобы заасфальтировали! Каблуки можно сломать! – Люся, покачиваясь на своих высоченных шпильках, чертыхалась всю дорогу от главного здания до подсобных строений, но не отставала, крепко держала Михаила за руку. – Свирид, ну на хрена тебе эти статуи? – спрашивала она, как заведенная.

– Посмотреть хочу. – Несмотря на выпитые таблетки, головная боль не проходила, и каждый шаг отдавался в его черепной коробке набатным звоном.

– А что там смотреть?! Хреновины зеленые! Я бы, знаешь, что? Я бы их на переплавку от греха подальше. Или в металлолом.

– Люсь, помолчи, – Михаил в раздражении мотнул головой и тут же об этом пожалел: боль сделалась нестерпимой.

К счастью и огромному его облегчению, бывшая замолчала, только буркнула что-то злое себе под нос.

Дверь, ведущая в мастерскую, была заперта изнутри, пришлось стучать в железные ворота и болезненно морщиться от каждого удара.

– Иду я, иду! Кто там такой нетерпеливый?! – наконец послышалось из недр мастерской.

Лязгнул засов, и в открывшемся дверном проеме показался щурящийся от яркого солнечного света Степаныч. Одет он был не в привычные парусиновые брюки и вручную расшитую косоворотку, а в изрядно замызганную спецовку, а в прижатой к груди руке держал ветошь.

– Миша? – широкое лицо Степаныча расплылось в улыбке. – Когда приехал?

– Да вот час назад. – Не дожидаясь приглашения, Михаил переступил порог. В мастерской было относительно прохладно, пахло древесной стружкой и еще чем-то едким, похожим на химреактивы. – У вас тут прямо алхимическая лаборатория, – сказал он, всматриваясь в полумрак.

– Так уж и алхимическая, – усмехнулся Степаныч. – Так, шаманю от нечего делать. Тебе ж Люся уже все рассказала, раз приехал?

– Рассказала.

– И про Даму, стало быть, тоже рассказала?

– Не, Степаныч, я его просто так к тебе притащила, чтоб он ацетону нюхнул, – огрызнулась Люся. – Наш босс возжелал на Спящую даму посмотреть. Не насмотрелся в свое время, понимаешь.

Секунду завхоз рассеянно теребил зажатую в кулаке ветошь, а потом махнул куда-то в глубь мастерской:

– Там она, Миша. Я уже почти закончил. Идите гляньте, если хотите.

– Очень нужно! – Люся брезгливо огляделась вокруг, но руку Михаила не выпустила, двинулась следом.

С каждым шагом сердце ухало все громче и громче, словно подходил он не к статуе, а к любимой девушке. От непонятного волнения даже головная боль немного отступила. Статуя стояла у дальней стены, за пятнадцать лет она практически не изменилась. Нет, она стала еще красивее...

Женщина была прекрасна какой-то неживой, не присущей обычному смертному красотой. Тонкие черты лица, чеканный профиль, ямочка на подбородке, распущенные по плечам длинные волосы, наклон головы, такой, будто она хотела, но никак не решалась обернуться, вытянутые вперед не то в умоляющем, не то в предостерегающем жесте руки, струящееся, похожее на хитон платье, босые ноги с крошечными, почти детскими ступнями, тяжелый взгляд из-под полуопущенных век.

Михаил обошел статую, не решаясь коснуться тянущихся к нему тонких пальцев, всматриваясь в узнаваемые и одновременно незнакомые черты. Рядом с шумом втянула в себя воздух Люська, спросила севшим вдруг голосом:

– Свирид, а тебе не кажется, что это не совсем она?

– Что значит – не совсем? – Он обернулся, посмотрел на бывшую с интересом.

– Ну, у той глаза были закрыты, я это точно помню, – Люся попыталась оттащить его от статуи, – а эта, смотри, точно подглядывает.

– Может, свет падает под таким углом? – Михаил вежливо, но решительно высвободился из цепкой Люсиной хватки. – Обман зрения?

– Да какой там обман?! Она смотрит!

– Смотрит.

– А должна спать! Она ж Спящая дама, а не Смотрящая! Не, мужики, зря вы на батяню моего грешили, это не та статуя!

– Сейчас узнаем, та или не та. – Михаил присел перед Дамой на корточки, ногтем поскреб подол бронзового платья.

Выцарапанная гвоздем надпись «М+А=?» не оставила никаких сомнений, потому что он сам, собственными руками, пятнадцать лет назад накорябал на хитоне Спящей дамы это безобразие...

Люся присела рядом, посмотрела поверх плеча и презрительно фыркнула. Столько лет прошло, даже семейная жизнь уже позади, а она все не угомонится, никак не простит того, чего по большому счету и не было.

– Ну что? – послышался над их головами голос Степаныча. – Она?

– Она. – Михаил встал, еще раз внимательно всмотрелся в лицо Спящей дамы. А ведь права Люся, что-то со статуей не то. И дело не только в глазах. Разворот головы, кажется, другой. И вытянутые руки не строго параллельны земле, как раньше. И в застывшей фигуре чудится то, чего и быть не может, – движение...

– Вижу, у тебя какие-то сомнения возникли. – Степаныч вплотную подошел к статуе, окинул внимательным взглядом от макушки до пяток. – Признаться, давненько я ее не видел, но и меня кое-что смущает.

– А если сравнить? – предложила рациональная Люся. – Ну, если сравнить статую со старыми фотографиями?

– А у тебя они есть? – в один голос спросили Михаил и Степаныч.

– Не помню, – дернула плечом Люся. – Надо у Петьки узнать. Это ж он у нас одно время с фотоаппаратом наперевес бегал, мечтал папарацци стать. Может, и сфоткал когда случайно...

– А мы иначе поступим. – Степаныч дернул себя за ус. – Когда графский дом было решено под клуб приспособить, я кое-какие архивные документы откопал. Не бог весть какое богатство, коли в хламе чердачном валялось, но помнится, были там эскизы и карандашные наброски.

– Чьи эскизы? – уточнил Михаил.

– Я не уверен, но думается мне, что самого Антонио Салидато.

– Это того самого, который ее сделал? – Михаил кивнул на статую.

– Не сделал, а сотворил! – поправил его Степаныч. – Это лодочную станцию или вот мастерскую можно сделать, а такую красоту можно только сотворить. Эх, жаль, неизвестно о нем ничего! Ведь, по всему видать, талантливый был скульптор.

– А Ангелы где? – вспомнил Михаил.

– Там, – завхоз махнул рукой в дальний угол, где стояло что-то накрытое брезентом. – Думал, с Дамой закончу, девочками займусь.

– Мы посмотрим? – Не дожидаясь разрешения, Михаил направился к статуям, потянул за край брезента.

Ангелы... Девочки лет двенадцати, похожие друг на друга как две капли воды и чем-то неуловимым – на Даму. Кудрявые головки запрокинуты к небу, ладошки сложены в молитвенном жесте, за спинами – бронзовые крылья.

– Мишка, тебе не кажется, что они плачут? – спросила Люся и осторожно погладила одну из статуй по щеке.

– Плачут, – за него ответил Степаныч. – Они же Ангелы скорби.

– А похожи на обыкновенных детей.

– Потому и похожи, что в память о детях были созданы. Что ж ты, Люся, историей совсем не интересуешься! – завхоз неодобрительно покачал головой. – Это же не простые ангелы, это Анастасия и Лизавета – дочери графа Полонского.

– Для дочек мог бы и повеселее скульптурки заказать, – хмыкнула Люся. – А то не статуи, а надгробия какие-то!

– Про надгробия это ты верно подметила. Ангелы эти должны были стоять на могилах девочек, но в последний момент граф передумал, распорядился, чтобы статуи установили в саду.

– Могилах?! – Люся удивленно приподняла тонко выщипанные брови. – Они ж еще маленькие совсем. Что ж с ними стало такое?

– Утонули, – коротко ответил Степаныч и отошел от статуй. – Я сегодня с Дамой закончу, а завтра за них возьмусь. Красивые же, что ни говори...

– Красивые, только на хрена они нам нужны? – Люся перевела взгляд с Ангелов на Даму. – Если на кладбище им место...

– В парке установим, – сказал Михаил и осторожно коснулся бронзового крыла. – Степаныч, давай-ка заглянем в твои документы и эскизы, вдруг там указано, где конкретно они стояли.

– В парке?! – возмутилась Люся. – Надгробия в парке! Свирид, ты вообще в своем уме?!

– Не надгробия, а статуи, – поправил он мягко.

– А хрен редьки не слаще! На кой ляд в парке два рыдающих ангела?!

– И Даму тоже вернем на прежнее место. – Михаил провел рукой по лбу.

– Не, Свирид, ты точно сдвинулся со своими психами! Ты забыл, что ли, что тут пятнадцать лет назад творилось?! Забыл, что она, – Люся ткнула пальцем в сторону Дамы, – тут творила?

– Не она, а Пугач. – Михаил посмотрел на бывшую так, что у той пропало всякое желание пререкаться.

Он не часто позволял себе быть непреклонным, большей частью уступал, но уж если что-то казалось ему по-настоящему значимым, последнее слово оставалось не за горластой и взбалмошной Люсей, а за ним. Михаил не осознавал, как это у него получается, просто принимал как данность свой талант убеждения, хотя глубоко в душе понимал, что это не убеждение вовсе, а что-то более серьезное, способное апеллировать не к разуму, а к подсознанию оппонента. Об этой его способности знал Борька Сизов. Знал и даже пытался использовать в корыстных целях, на благо общего бизнеса. Но в корыстных целях у Михаила не получалось. Он вообще не всегда мог контролировать этот ледяной, где-то в самой глубине души рождающийся поток. Учился самоконтролю всю жизнь и многого, надо сказать, достиг, но иногда срывался, на какое-то время выпадал из реальности, а когда приходил в себя, оказывалось, что вслед за собой, в другую реальность, он утаскивал и собеседника, которого потом приходилось извлекать на поверхность, как пойманную рыбу, осторожно выводить из трансового состояния. Результат таких вот погружений всегда был одинаков: оппонент враз соглашался с доводами Михаила, принимал все условия и, казалось, сам удивлялся своей сговорчивости.

В такой категоричной манере ведения дел Михаилу виделась некоторая подлость, поэтому сознательно к подобным трюкам он не прибегал уже много лет, а бессознательные свои порывы старался держать под контролем. Но даже той тоненькой, в волос толщиной, ледяной струйки, которой он давал ход, хватало, чтобы без особых физических и душевных затрат поставить на место кого угодно, даже несговорчивую Люсю.

– Так-то оно так. – Степаныч, который в этот самый момент на Михаила не смотрел, а возился возле Дамы, обернулся, с сомнением покачал головой: – Да только народу ведь это не объяснишь. Многие ведь до сих пор думают, что все из-за нее началось.

– Василий Степаныч, – Михаил устало прикрыл глаза, – ну вы-то хоть мне сказки не рассказывайте. Мы же с вами цивилизованные люди и прекрасно понимаем, что статуя к произошедшему не имеет ровным счетом никакого отношения, что это все плод больной психики.

– Чьей больной психики? – поинтересовалась Люся, но как-то вяло, без присущего ей задора.

– Пугача. Сколько экспертиз тогда было проведено, сколько следственных экспериментов! Ведь доподлинно было установлено, что все это дело рук человеческих.

– Ага, человеческих, – отмахнулась бывшая. – Ты, Свирид, Глашке нашей расскажи про дела рук человеческих. А то она что-то до сих пор верит, что Дама к тем делам тоже причастна. Да если хочешь знать, она статуи этой испугалась сильнее, чем черепушки Пугача.

– Когда? – Во рту вдруг сделалось сухо, и руки предательски задрожали.

– Что – когда? – Люська досадливо покачала головой и сказала: – Эх, Свирид, не зря я с тобой развелась. Надо было раньше, да все, дура, надеялась...

– Приехала наша Аглая к бабке погостить, – поспешил вмешаться в разгорающуюся ссору Степаныч. – Петру рассказывала, что надоели ей заграницы, захотелось на родину...

– Надоели заграницы! – проворчала Люся. – Цаца такая! Нет, Степаныч, ну скажи, что цаца! Прирулила вся такая на понтах, смотрит на всех свысока, а сама одета, как бомжара последняя, в рванину какую-то. Еще звездой себя мнит. Нет, вы еще попомните мои слова – поперли нашу Глашку из звезд, вот она и приехала раны зализывать. А ты, Свирид, не теряйся, сходи, проконсультируй старую знакомую. Ей твоя консультация очень даже пригодится, потому что она ж больная на всю голову!

– Люся! – с укором сказал Степаныч.

– А что – Люся?! В детстве была придурочной и сейчас ку-ку! – Бывшая повертела указательным пальцем у виска. – А знаешь что, давай ее в пансионат позовем. Можешь ей скидочку сделать по старой дружбе и в мозгах ее куриных заодно покопаешься.

– Помолчи, – сказал Михаил с угрозой в голосе. – Люся, очень тебя прошу.

– Так что со статуями будем делать? – нарочито громко спросил Степаныч.

– В парке поставим. Сверимся с вашими эскизами и поставим. А сейчас, прошу меня извинить, мне пора!

Михаил торопливо шел по гравийной дорожке, а вслед ему неслись злые Люсины слова:

– Ну и иди! Ну и скатертью дорога!

Дневник графа Полонского

29 июля 1913 года

Сегодня весь день провел с Оленькой. Гуляли по парку, спускались к пруду. Специально к этому случаю распорядился, чтобы вечером парк фонариками расцветили. Получилось красиво, сказочно. Лизоньке с Настенькой фонарики очень понравились, девочки хлопали в ладоши, смеялись ангельским своим смехом. Крохи еще совсем, а уже так на мать похожи.

Оленька меня благодарила, улыбалась и даже пробовала играть с девочками. Да только видел я, что тяжело ей. Вроде бы и силы вернулись, и румянец на щеках заиграл, а блеск из глаз пропал. И резвости прежней не стало. Часами может за пяльцами с вышивкой просидеть или на скамейке у пруда. И все недвижимо, точно статуя. Дорого бы я дал, чтобы узнать, о чем она думает, какие незримые картины видит. Да только нет мне ходу в ее царство. И мотылек, мой давешний проводник, куда-то улетел...

После того что с Оленькой приключилось, я многое прочел: и про душу, и про ее земное воплощение. Хочется мне думать, что мотылек – это не просто букашка, а спасенная из страшного плена Оленькина душа. Видать, становлюсь сентиментальным на старости лет...

А Илья Егорович метафизики не признает, говорит, времени прошло слишком мало, не оправилась еще Оленька от болезни, оттого и странности. Это он мне присоветовал свозить жену на курорт, чтобы развеялась, забыла то страшное, что с ней приключилось.

Решено! Управлюсь с делами – и отправимся мы в Карловы Вары на воды. Оленька моя еще ни разу за границей не была. Вот пусть посмотрит, подивится на заграничный курорт...

* * *

– Глаша, да что ж ты не ешь ничего?! Это кому ж я вареников наготовила?! – Баба Маня села напротив, подперла кулаком щеку, посмотрела на Аглаю внимательно и одновременно настороженно.

– Я ем. – В подтверждение своих слов Аглая подцепила вилкой вареник, но не рассчитала: вишневый сок брызнул во все стороны, запятнал нарядную, вручную расшитую баб-Манину скатерть. «Как кровь», – подумалось некстати, и от мыслей этих Аглаю затошнило.

– Постираем, – бабушка ногтем поскребла вишневое пятно. – Сейчас в магазине чего только не найдешь, купим какой-нибудь пятновыводитель.

Да, видно, совсем Аглая хреново выглядит, если первейшая на всю Антоновку чистюля баба Маня так быстро смирилась с испорченной скатертью. Надо взять себя в руки и не раскисать.

– Поем и схожу в магазин. – Аглая улыбнулась бодро и почти искренне. – А не найду пятновыводитель, так куплю новую скатерть. Невелика проблема!

– Ишь, привыкла у себя в городе деньгами швыряться, скатерти новые покупать, – беззлобно проворчала баба Маня. – Не надо мне новую, я и со старой как-нибудь век скоротаю. Лучше хлеба купи, если уж надумала идти. Только много не бери, полбуханки хватит. Ты ж у нас мучное отчего-то не ешь, а мне и половинки за глаза хватит. Вареники-то хоть вкусные?

– Вареники шедевральные!

Чтобы порадовать бабушку, Аглая плюхнула к себе в тарелку аж три столовые ложки сметаны – свою недельную норму, – поверх, не жалеючи, сыпанула сахара. Получилось сладко, калорийно и очень вкусно. Впрочем, не с ее комплекцией беспокоиться о лишнем весе. Ей бы парочка лишних килограммов не помешала.

Аглая уже почти управилась с варениками, когда баба Маня решилась перейти к главному:

– Глаша, а ты точно его видела?

– Кого? – спросила она с набитым ртом.

– Да ирода этого – Пугача. – Баба Маня торопливо перекрестилась.

– Видела, – кивнула Аглая.

– А это точно он был? Ты уверена?

– Он самый. На черепе заплатка металлическая, точь-в-точь как у него. У нас же в деревне больше ни у кого такого украшения не было.

До чего ж неприятный разговор, но лучше покончить со всем этим раз и навсегда. Было и быльем поросло. Как там? Пусть прошлое хоронит своих мертвецов?.. Вот пусть и хоронит, а у нее есть дела поважнее: пятно вон от вишен надо застирать...

– Ну и слава богу! – Баба Маня провела ладонью по собранным в тугой пучок седым волосам. – А то ж в деревне до сих пор разное болтали. Кто говорил, что милиционеры тогда Пугача поймали и на опыты научные забрали. Кто – что утек он той ночью и продолжает...

– Не утек! – Аглая протестующе мотнула головой. – Все, бабуля, успокойся. Нет больше Пугача. Точно нет.

– А статуя? – По голосу было слышно, что до настоящего успокоения бабе Мане еще очень далеко.

– А что – статуя? – в тон ей спросила Аглая.

– Что со статуей-то решили сделать?

– Да откуда ж мне знать, что решили?! – Неожиданно для себя она рассердилась. – Сама ж говорила, что у усадьбы теперь новые хозяева есть, вот пусть они и решают, по-семейному.

– Как это – по-семейному? – Баба Маня удивленно сощурилась.

– Да так. – Аглая пожала плечами. Зря она вообще ввязалась в этот неприятный разговор. – Санаторий же – это семейный бизнес, мне Люська Самохина так сказала. Ну, что у них со Свиридом... с Мишкой Свириденко семейный бизнес.

– Люська сказала! – баба Маня всплеснула руками. – А ты, дуреха, до сих пор, что ли, этой балаболке веришь?! Врет она все! Никакой это не семейный бизнес, все Мишке принадлежит, а вертихвостке этой он дал поруководить по старой памяти.

– По-семейному, – мрачно уточнила Аглая и сама удивилась этой своей мрачности. Ну руководит Люська семейным бизнесом, а ей-то что за беда?!

– Не по-семейному, а вот именно что по старой памяти. – Баба Маня встала из-за стола, принялась убирать тарелки. – Они уже больше года в разводе, а Люська до сих пор считает себя королевой, на кабриолете своем по деревне носится, кур давит, детишек пугает, точно ей одной тут все принадлежит. Ох, Борисович, царствие ему небесное, распустил девку! – Она неодобрительно покачала головой. – Вожжами ее в свое время нужно было учить, глядишь, и вышла бы путная девица, а так выросло не пойми что – кукла разряженная. Наши-то до сих пор дивятся, что Миша в ней нашел. Ведь всегда такой серьезный был, вежливый, здоровался со всеми, не пил, не курил...

Аглая усмехнулась, пожалуй, «не пил, не курил» было самым главным критерием, по которому баба Маня оценивала мужиков. Да и не одна баба Маня, что уж там. А если мужик еще и вежливый да серьезный, такому цены нет.

– А Михаил эту вертихвостку до сих пор на своем горбу тащит. Зинка, продавщица, говорила, что алименты ей какие-то после развода платит. Дурак мужик, детей не нажили, а алименты платит.

– Пойду-ка я в магазин, пока на обед не закрылся! – Аглая встала из-за стола, чмокнула бабу Маню в щеку. – Посуду сама помоешь?

– Иди уж! – Бабушка махнула рукой и поспешно добавила: – Только дорогое и заграничное не покупай. Наше бери. Наше ничем не хуже.

Выйдя за калитку, Аглая постояла секунду-другую в раздумьях и пошагала по пыльной, щедро сдобренной коровьими лепешками дороге к средоточию сельской жизни – магазину. Раньше магазин, как и положено средоточию, располагался в географическом центре Антоновки, но после появления по соседству стремительно растущего дачного поселка какой-то заезжий бизнесмен организовал вполне приличный универсальный магазинчик аккурат между двумя населенными пунктами. В магазинчике продавалось все самое необходимое как для сельской, так и для дачной жизни, но особым разнообразием впечатлял винно-водочный ассортимент, представленный как дешевой бормотухой непонятного розлива для неприхотливых селян, так и дорогими марочными коньяками для зажиточных дачников. Бизнесмен оказался мужиком оборотистым, быстренько сманил продавщицу Зинку со старого места работы на новое, и с тех пор лишившееся хранительницы сельпо стремительно теряло клиентов и прибыль, верными ему оставались лишь старожилы из тех, кому добираться до нового магазина было не по возрасту и не по силам.

Аглая не считала себя патриотом и хранителем традиций и потому направилась не к старому, а к новому магазину. Несмотря на полуденную жару, шагать по пыльной деревенской дороге было легко, и даже источаемое подсыхающими на солнце коровьими лепешками амбре не раздражало привыкший к куда более утонченным ароматам нос. Сквозь стекла солнцезащитных очков мир виделся в приглушенных красках, а встречающиеся по пути ребятишки казались загорелыми до угольной черноты. Поддавшись уговорам бабы Мани, Аглая оделась «прилично» – в льняной сарафан, сандалии и соломенную шляпку. Общее благолепие портила лишь татуировка готовящейся к прыжку кошки на левом плече, но тут уж бабушка поделать ничего не могла, хоть и не единожды выговаривала Аглае, что приличные девушки шкуру непотребными картинками не портят. Выходило, что Аглая – девушка неприличная, с попорченной шкурой, но факт этот ее нисколько не расстраивал. В пасторальной картинке сельского быта ей не хватало лишь одного – вертящегося под ногами да облаивающего наглых деревенских кошек Паркера. Паркер, несмотря на свою почти королевскую родословную и принадлежность к собачьей богеме, деревенский быт любил и, гоняя сонных кур в баб-Манином дворе, чувствовал себя куда счастливее, чем в московской Аглаиной квартире.

От воспоминаний на глаза навернулись слезы. Чтобы не раскиснуть окончательно, Аглая закурила. Еще в юности, с тех самых пор, как попробовала первую в своей жизни, дешевую и до безобразия горькую сигарету, она решила для себя, что курящая на ходу женщина – это беда, моветон и форменное безобразие. Курение – это что-то вроде ритуала, акт в некотором смысле интимный, который нельзя совершать на бегу, размахивая папироской и смущая прохожих. Да и бабе Мане будет неприятно, если сельчане доложат, как безобразничает ее единственная внучка. По этим причинам Аглая огляделась в поисках какого-нибудь укромного местечка. На глаза попалась старая, раскидистая яблоня, растущая чуть в стороне от дороги. Под деревом кто-то, скорее всего местная молодежь, устроил импровизированную скамейку из толстого соснового бревна.

В предположении своем Аглая не ошиблась: земля под яблоней была усыпана шелухой от семечек и окурками. Не самое изысканное место для столичной знаменитости, но за неимением лучшего сойдет. Она присела на бревно, вытянула перед собой ноги, затянулась сигаретой и прикрыла глаза, чтобы не видеть творящееся под ногами безобразие. С опущенными веками было хорошо, окружающий мир казался далеким и нереальным, напоминал о своем существовании лишь свежим запахом недозрелых яблок, звонким стрекотом кузнечиков и гулом проносящихся по дороге машин. Сидеть бы так и сидеть...

– Аглая? – Мужской голос заставил вздрогнуть, захлебнуться сигаретным дымом.

Кого еще принесла нелегкая?

Нелегкая принесла человека, которого ей хотелось видеть меньше всего. Михаил Свириденко переминался с ноги на ногу в метре от Аглаи, смотрел сверху вниз таким взглядом, словно не был до конца уверен, что это она и есть. Можно подумать, она сильно изменилась! А вот он за пятнадцать лет, что они не виделись, изменился до неузнаваемости, из рыхловатого, неуклюжего увальня в смешных очках превратился в крупного поджарого мужика, дорого одетого, без очков. Операцию на глазах сделал или, может, носит контактные линзы?

– Аглая, это же ты, правда? – И голос другой – ниже и гуще. А вот взгляд не изменился нисколечко: все такой же внимательный, с близоруким прищуром.

– Это правда я. – Аглая сняла солнцезащитные очки, посмотрела выжидающе.

Заводить светскую беседу с хорошим парнем Мишей Свириденко ей совсем не хотелось, а вот курить захотелось с еще большей силой. Пришлось пожертвовать последней сигаретой в пачке. Не беда, в магазине купит еще.

Свирид не помог даме прикурить, даже не шелохнулся. Да и с какой стати? Он никогда не курил, у него, скорее всего, и зажигалки нет. И вообще, хорошие парни не гробят свое драгоценное здоровье никотином, ведут здоровый образ жизни, увлекаются натуропатией, спортом и утренними пробежками. И даже если хорошие парни совершают некрасивые поступки, то исключительно под благовидным предлогом...

– А я как раз мимо проезжал, вижу – ты сидишь. – Не дожидаясь приглашения, Свирид уселся рядом.

Аглая вдохнула ненавязчивый, но явно недешевый запах его парфюма, прикурила и выпустила идеально ровное колечко дыма. Вопреки ожиданиям он не поморщился и не отодвинулся, как поступил бы любой нормальный борец за здоровый образ жизни, и это отчего-то разозлило.

– Так вот прямо и подумал – а не Глашка ли это Ветрова на завалинке загорает? – спросила она резко. – Вот прямо так и узнал меня спустя столько-то лет?!

– Узнал. – Он застенчиво улыбнулся, и, удивительное дело, улыбка добавила ему мужественности. Хотя куда уж больше! Откуда что взялось?! Был ботаник-очкарик, а стал бизнесмен и мачо. Только вот взгляд... – Мне Степаныч сказал, что ты к бабе Мане приехала, вот я и...

– Решил в гости зайти, вспомнить былое? – Аглая стряхнула пепел на землю, посмотрела на растерявшегося Свирида в упор. – А не боишься, что я ведь и в самом деле могла кое-что вспомнить или запомнить? А может, ты затем и приехал?! – Пальцы задрожали так, что сломалась сигарета. Аглая чертыхнулась, отшвырнула окурок, растерла носком сандалии.

– Столько времени прошло, – он задумчиво покачал головой, – я думал, ты другой стала.

– А я и стала! Ты что же, разницы не замечаешь?

– Ничего не изменилось. – Свирид встал, стряхнул с брюк несуществующие соринки. – Аглая, я до сих пор не могу понять, что тогда случилось, почему ты со мной так.

– Михаил, – она тоже встала, нацепила на нос очки, отгородилась от его пронзительного, в самую душу заглядывающего взора, – ты мне жизнь спас, я тебе за это по гроб жизни буду благодарна. Ты пойми, я ведь только поэтому до сих пор никому ничего не рассказала. Но на этом все, я расплатилась с тобой своим молчанием, и на большее не рассчитывай. Пора мне!

Аглая шагнула из густой яблоневой тени под яркое солнце, но в тот самый момент Свирид поймал ее за руку, сжал не больно, но крепко. От его взгляда, пронзительного, незнакомого, не спасли бы ни одни солнцезащитные очки в мире, и она дернулась, пытаясь высвободиться, уйти прочь от этого посланного ее страшным прошлым человека.

– Аглая, как ты себя чувствуешь? – Голос обманчиво мягкий, успокаивающий, а лед во взгляде не тает, расцветает морозными узорами по бледно-голубой радужке, оседает инеем на длинных девичьих ресницах.

– Хорошо я себя чувствую! – Ей все-таки удалось выдернуть руку. Да что толку, если из этого снежно-морозного плена не освободиться никак?! – А буду чувствовать еще лучше, если ты уберешься с моего пути!

– Аглая, ты знаешь, я ведь психиатр, хороший психиатр.

– Да будь ты хоть Юнгом и Фрейдом в одном лице, мне-то что с того? – Неожиданно на помощь пришла злость. Злость помогла сдерживать этот ледяной натиск, растопила ненавистные морозные узоры.

– Я бы мог тебе помочь.

– Помочь? Ты мне?! – Это что же, он ей даже не намекает, а прямым текстом говорит, что она ненормальная? Профессиональную помощь предлагает, лицемер проклятый... – Спасибо, как-нибудь обойдусь, – дернула плечом Аглая.

– Ведь не прошло же ничего. Это до сих пор с тобой случается. – Не слова, а удар под дых, жестокий, беспощадный. Дышать нечем, и сердце готово выпрыгнуть из груди.

Случается, до сих пор случается....

– Пошел к черту!

Все, не оборачиваться, не слышать тихого, с выверенными профессиональными интонациями голоса, не смотреть в глаза. У нее дела: ей нужно купить пятновыводитель и половинку хлеба, и обязательно пачку сигарет. А лучше две...

– Аглая. – Расстояние глушит голос, но не уничтожает слова. – Если ты решишься, я буду ждать...

Дневник графа Полонского

15 сентября 1913 года

Вчера вернулись! Как же радостно сменить, наконец, унылую европейскую пристойность на бесшабашную российскую разухабистость! Дома хорошо, привольно, даже дышится по-другому, полной грудью. Не думал, что буду так тосковать по родине. О дочках вспоминал каждый день, даже во сне видел несколько раз, а про поместье вроде и не думал, а поди ж ты, стоило только дом увидеть, как сердце от радости занялось. Захотелось выпрыгнуть из кареты и бежать, бежать, как когда-то в раннем детстве. Но не пристало графу Полонскому козликом молодым скакать, да и годы уже не те.

Ульяна вывела Лизоньку с Настенькой на крыльцо. И как только догадалась, что мы едем? Все больше утверждаюсь в мысли, что есть в Оленькиной кормилице что-то ведьмовское, обычному человеку неподвластное.

Как же они подросли, мои любимые доченьки! Лизонька вытянулась сильнее, зато у Настеньки щечки круглее. Обе красавицы, а уж какие умницы! Как увидели нас с Оленькой, так защебетали, как пташки, кинулись целоваться.

Обнимал дочерей, а сам все на Оленьку смотрел, как она с девочками встретится, загорится ли тем внутренним светом, который видел я в ней все эти годы и который нынче точно погас.

Улыбнулась, обняла, поцеловала сначала Лизоньку, потом Настеньку, по головкам кудрявым погладила, а на Ульяну, кормилицу свою, даже и не взглянула. Может, не захотела перед прислугой чувства истинные показывать, может, в доме, в уединении, все иначе будет. Только вот неспокойно на душе. Мне Ульяну нисколечко не жалко. Сказать по правде, боюсь я ее, каргу старую. Как зыркнет цыганским глазом, так сердце и останавливается, но ведь кормилица же, с младенчества при Оленьке, любит ее, точно мать родная. За что ж к ней так-то холодно?

Да и не только к ней. Давно замечаю, как сильно переменилась моя супруга. Не помог курорт с его весельем и целебными водами, стала моя Оленька царевной-несмеяной. Не хочу думать, что страшный прогноз столичных эскулапов может сбыться, что повредилась моя любимая девочка умом... Может, отвезти ее в Санкт-Петербург? Вдруг в первый раз профессора что-то важное упустили, вдруг лечение какое нужно, а я не знаю...

* * *

Сегодняшний день для Люси выдался особенно скотским, не заладился с самой первой минуты. Во-первых, она проспала. Еще с вечера завела будильник на семь утра, а он, зараза, не сработал, и проснулась она только в начале девятого. Свирид, ясное дело, ничего не скажет, но посмотрит этим своим особенным взглядом, от которого мурашки по коже, а уж что подумает, одному богу известно. Плохо это для ее нового имиджа, очень плохо. Что ж она за бизнес-леди такая, если позволяет себе опаздывать?!

Во-вторых, любимый «Мерседес», ярко-красный, навороченный, с первой минуты горячо любимый, вдруг не завелся, и на работу пришлось пилить пешком, по пылище, на десятисантиметровых шпильках. Можно было, конечно, позвонить Свириду, он бы не отказал, заехал бы как миленький, но проклятая гордость не позволила. Она теперь самостоятельная и свободная, она теперь все-все будет решать сама.

В-третьих, когда Люся доковыляла наконец до усадьбы, ноги ее были стерты в кровь, а кабинет, который она считала своей неделимой территорией, оккупировали Свирид со Степанычем. Мало того что пропала последняя надежда проникнуть на территорию незамеченной, так еще и не переобуешься теперь в другую, более удобную обувь. Не станет же она демонстрировать свою слабость?!

Было еще и «в-четвертых»: эти двое мало того что без спроса вторглись в Люсины владения, так еще и устроились за ее столом, разложили на нем какие-то бумажки и писульки, уперлись в стеклянную столешницу своими немытыми лапами.

– А что это вы тут устроили?! – Люся с детства усвоила, что лучшая защита – это нападение. Сейчас главное – не дать врагу опомниться и пойти в контратаку. – Свирид, что за свинство такое – вламываться в чужой кабинет без спросу?

– Прости, – буркнул он, не оборачиваясь, – просто твой кабинет единственный, который выходит на теневую сторону и где есть кондиционер.

Значит, кондиционер наконец починили. Ну хоть одна хорошая новость за все утро.

– А что это у вас тут? – Стараясь не хромать, Люся подошла к столу. – Чертежи какие-то, карты...

– Да вот, думаем, где будем зимний сад разбивать, – в усы прогудел Степаныч.

– Какой еще зимний сад?! – Вот тебе и «в-пятых»! – Тебе, Мишенька, парка мало?

– Пока достаточно, но придет зима, и стрессоустойчивость наших пациентов резко понизится, а общение с природой гармонизирует, – проинформировал Свирид.

– Вот и пусть себе общаются с природой в парке! На хрена зимний сад? Ты подумай, это ж возни сколько! Застройку согласуй, строителей найми, ландшафтных дизайнеров и прочих огородников пригласи, лютики-цветочки высади, а потом еще тридцать три года жди, пока все это добро примется и заколосится! Свирид – выброшенные деньги, я тебе говорю.

– Я ему, Людмила, то же самое говорю, – поддержал ее Степаныч. – Повременили бы, пообжились, а уж там решили бы, нужна эта теплица или нет.

– Не теплица, а зимний сад, Василий Степанович. – Свирид посторонился, подпуская Люсю к столу. – Нет смысла ждать. На счете еще остались кое-какие средства, я прикинул – должно хватить. Если начнем прямо сейчас, к зиме уже все будет готово. А лютики-цветочки, как изящно выразилась Люся, можно купить уже готовые и пальмы, кстати, тоже. Затрата на специалиста-огородника разовая, а дальше возьмем в штат садовника. Можно даже кого-нибудь из местных. Организуем ему курсы, подучим, и пусть себе человек работает.

По всему выходило, что Свирида не переубедить. Этот уж если втемяшил себе что в голову, бесполезно отговаривать. Но у Люси оставался один контраргумент.

– И как ты себе все это представляешь? К нам через неделю первые клиенты подъедут, а у нас тут стройка в разгаре! Пилят, стучат, землю роют – вот веселуха!

– Люся, мы до осени не откроемся, – Свирид вдруг нахмурился.

– Это еще почему? Я с Петькой вчера разговаривала, он сказал, что дело, скорее всего, сдадут в архив, с этим никаких проблем не будет.

– А оборудование? Люся, у нас же не готово ничего!

– Не готово?! – она задохнулась от обиды. – Да ты вокруг оглянись: все новенькое, сияющее, номера сплошь люксовые, дорожки в парке отремонтированы, пруд вон даже почищен!

– А оборудование? А медицинское обеспечение? – Свирид говорил тихо, но чувствовалось, что он едва сдерживается. Люся знала такие моменты, знала и боялась. Злился ее бывший супруг редко, но метко. – Люся, у нас же даже заземления нет в физиотерапевтическом отделении и щит распределительный раскуроченный стоит. Первая проверка – и все, нас лишат лицензии. К жилым помещениям у меня никаких претензий нет, но в медицинском крыле нужно переделывать всю электрику, а это большой кусок работы. Пойми же ты наконец, это не пансионат и не гостиница, это медицинское учреждение со всеми вытекающими. Нельзя нам тут спустя рукава работать.

Это она, что ли, спустя рукава? Да если бы не она, этот чертов дом вообще бы никогда до ума не довели! Сколько она билась, сколько нервов и сил угробила, а сейчас выходит, что делала все тяп-ляп! От горькой обиды на глаза навернулись слезы, чтобы Свирид не видел, Люся отошла к окну.

– Я с себя ответственности тоже не снимаю, – сказал он устало. – Нужно было чаще приезжать, не взваливать все на твои плечи. Но теперь уже все, что сделано, то сделано, открытие центра переносится на осень. И вот чтобы не сидеть без дела, предлагаю обратить внимание на зимний сад.

– И где ж ты его собираешься устроить? – Люся украдкой вытерла так и не пролившиеся слезинки и обернулась.

– В парке, вот тут. – Свирид ткнул пальцем в план участка. – Считаю, это самое подходящее место. Деревья здесь старые и больные, спецы настоятельно рекомендовали их спилить. Ну вот, спилим и организуем зимний сад.

– И клиенты будут топать в твой зимний сад по морозу, – хмыкнула Люся, всматриваясь в план. – Свирид, я понимаю, что тут недалеко совсем от дома, но кому ж захочется из тепла да в холод, чтобы потом цветочки понюхать.

– А мы подвал задействуем, – улыбнулся он. – Мы со Степанычем уже спускались, смотрели. Сделаем подземный переход: вход – в подвале, выход – уже в саду. Вот и не придется по холоду.

– Так еще и подземные ходы будем рыть? Мало нам работы.

– Рыть ничего не будем. Тут под домом когда-то уже был переход, ведущий в старую часовню. Часовню во время революции разрушили, а ход за каким-то чертом замуровали. Разберем кладку, приведем там все в порядок, облицуем плиткой, или нет, лучше каким-нибудь поделочным камнем, чтобы было похоже на грот.

– Как у тебя все легко получается: разберем кладку, облицуем стены! – Люся скосила взгляд на свои истерзанные модельными босоножками ступни: похоже, придется наплевать на красоту и переобуться в шлепанцы. Вон как натерла, аж до крови. – А вдруг весь переход завален? Что тогда? Будем туннели рыть, как кроты? И вообще, с чего ты взял, что подземный ход вообще есть?

– Прочел в архивных записях.

Вот те номер! Оказывается, не только Степаныч, но и Свирид историей увлекается, в архивных записях роется. Лучше бы он с таким же вот рвением занимался семьей, глядишь – и не развелись бы.

– Люся, стену разобрать не проблема. Если там завал, попробуем расчистить, а если не выйдет, тогда будем строить надземную галереею. Это, конечно, затратнее получится и хлопотнее, но я пока не теряю надежды. В любом случае послезавтра уже станет ясно, завален проход или нет. Я созвонился кое с кем, обещали прислать квалифицированных ребят.

Созвонился! Сам созвонился, через ее, Люсину, голову, даже не посоветовавшись. Видно, решил показать, кто тут на самом деле хозяин. Ну и пусть! Вот попробует сам, посмотрит, каково ей тут приходится. Это ему не с психами в бирюльки играть, тут еще и головой думать нужно.

Люся сбросила ненавистные босоножки, босиком прошла к своему креслу и с наслаждением вытянула ноги. А пусть делают что хотят, она умывает руки.

– Значит, с подвалом все решено? – Свирид если и заметил ее недовольство, то виду не подал, принялся убирать со стола бумаги. – Степаныч, ну пойдемте, глянем, как там статуи устанавливают.

– Зря ты все это затеял. – Все-таки она не удержалась, проявила заинтересованность.

– Ты про зимний сад? – уточнил он.

– Я про Даму. Зачем тебе это все нужно? Ну, пролежал этот металлолом под водой пятнадцать лет, пусть бы еще столько же лежал. Ты забыл, что ли, чем в прошлый раз все закончилось?

– Люся, – Свирид посмотрел на нее удивленно и лишь самую малость осуждающе, – ты же умная женщина, а веришь во всякую небывальщину.

– Верю! – не сдавалась она. – Верю, потому что дыма без огня не бывает. Раз говорят, что статуя проклята, значит, проклята! Степаныч, ну хоть ты бы меня поддержал, – Люся обернулась к завхозу. – Ну что там в твоих исторических документах сказано про эту Спящую даму? Ведь сказано же что-то, я уверена.

– Сказано. – Степаныч с кряхтением встал из-за стола, посмотрел в окно. – Сказано, что после установки статуи в поместье одна за другой начали случаться трагедии.

– Какие конкретно трагедии? – Люся решила не сдаваться. – Конкретизируй, Степаныч, для особо скептических товарищей.

– Да нечего конкретизировать, – завхоз развел руками, – намеки одни. Мол, участились случаи необъяснимых смертей и самоубийств. Доподлинно известно, что тела находили либо в пруду, либо у подножия статуи.

– Видишь! – Люся с вызовом посмотрела на Свирида. – Даже сто лет назад от нее были сплошные неприятности! Батяня мой, убежденный атеист, и тот предпочел от статуи избавиться.

– И это в некотором смысле варварство, – пробурчал в усы Степаныч. – Нельзя так с памятником культуры.

– А где написано, что это памятник культуры? Покажи бумажку! Обычная парковая скульптура. Да ей цена – копейка в базарный день. Я б ее на переплавку...

– Люся! – Свирид хлопнул ладонями по столу, и на прозрачной поверхности остались отпечатки его пальцев. Люсю передернуло. – Все, мы с Петром Степановичем уходим, а ты как хочешь, можешь оставаться здесь.

Вот ведь осел упрямый, совсем свихнулся с этими своими психами!

– Я с вами! – Люся решительно встала, направилась было к выходу из кабинета, но вовремя вспомнила, что босая, вернулась к шкафу, сунула ноги в негламурные, но очень удобные шлепанцы.

К их приходу две из трех статуй уже были установлены на площадке между парком и прудом, невдалеке от ажурной каменной беседки. Ангелы, очищенные от ила и окислов, приведенные в божеский вид, стояли, обратив скорбные лица друг к другу. Выглядели они вполне мило, даже трогательно. Люся боялась, что будет хуже, а получилось очень даже неплохо.

Установкой Спящей дамы занимались два рабочих из пансионатского штата, тут же неподалеку, задумчиво пожевывая травинку, стоял Сандро. При появлении Люси он встрепенулся, расплылся в белозубой улыбке. Вот и хорошо, что улыбается, пусть Свирид посмотрит. Может, поймет, дубина стоеросовая, от какого счастья отказался.

Но, к огромному Люсиному огорчению, Свирид не смотрел ни на нее, ни на Сандро. Свирид не сводил взгляда с Дамы.

– Стоп! – В сонной тишине парка его голос показался вдруг громогласным. – Как вы ее ставите?

– Да так и ставим, как нужно. – Один из строителей стянул с головы грязную бандану, протер мокрое от жары и напряжения лицо. – А что не так-то?

– Все не так. Вы ее устанавливаете лицом к дому, а нужно лицом к пруду.

– С чего бы это? – удивилась Люся. – Ангелы смотрят друг на друга, а Дама смотрит на Ангелов. Логично?

– Может, и логично, но недостоверно, – Свирид покачал головой. – В архивных документах сказано, что изначально все было не так.

– А как? – хором спросили рабочие.

– Дети смотрят друг на друга, – вместо Свирида ответил Степаныч, – а мать смотрит на пруд.

– Не понимаю, – Люся мотнула головой, – мать должна смотреть на детей, чего ей на пруд-то пялиться?

– Сейчас увидишь. – Свирид потер безупречно выбритый подбородок, скомандовал: – Переворачивайте, ребята!

Легко сказать – переворачивайте. На деле все выходило гораздо сложнее. У Люси, наблюдавшей за установкой статуи, вдруг возникло ощущение, что Дама сопротивляется, что плевать ей на пруд с его красотами, что, как всякая нормальная мать, она хочет видеть своих детей. Может, все это лишь игры воображения, да только за время установки статуя падала трижды и всякий раз так, что лицо Дамы было обращено в сторону Ангелов. Да что ж они издеваются-то?

Люся уже хотела было вмешаться, но Сандро, который непонятно каким образом оказался рядом, взял ее ладонь в свою, сжал не сильно, скорее успокаивающе, сказал задумчиво:

– Может, и не зря ее так поставили? Может, есть за что?

Глупость какая! Кто б додумался наказывать статую?! Это же не живой человек, это же арт-объект.

– Умные вы все больно, – проворчала Люся и высвободила руку из цепких пальцев Сандро. – Только и умеете, что команды раздавать да решать, в какую сторону бабе смотреть. И вообще, ты чего тут стоишь? У тебя дел нет?

– Нет, – он хитро зыркнул сливовым глазом, пожал плечами. – Переделал всю работу, моя дорогая Люси.

– Вишь, как тут некоторым хорошо живется, – буркнула она себе под нос и отвернулась.

– Готово! – Рабочие установили наконец Даму так, как того требовал Свирид, и, обессиленные, рухнули на травку рядом.

– Ох, и умаялись! – Один из них со злостью стукнул кулаком по постаменту. – Вот гляди ж ты, баба железная, а все одно упрямая как черт.

Люся строителя не слушала, Люся не отрывала взгляд от получившейся композиции. Выходило странно, но логично. Теперь становилось понятно, откуда у статуи такой необычный наклон головы. Дама силилась обернуться, посмотреть на девочек.

– Теперь видишь? – Свирид перехватил ее взгляд.

– Вижу! – Люся раздраженно дернула плечом. – Но это ничего не меняет, зря вы ее из пруда вытащили. Вот попомнишь мое слово – зря!

Дневник графа Полонского

26 сентября 1913 года

Не вышло у меня ничего с Санкт-Петербургом. Оленька опять занемогла. На сей раз я сам ее нашел, взял в привычку поутру заходить в ее комнату, чтобы поцеловать и пожелать доброго здравия. А сегодня еще дверь не открылась, а я уже почувствовал неладное.

Обычно Оленька меня уже ждала. Спала она нынче совсем мало, вставала раньше прислуги, гуляла по парку, в беседке перед прудом часами могла сидеть. Летом-то ничего, а осенью темно еще на заре, да и холодно. Уж сколько раз просил ее, чтобы не выходила из дома до рассвета, да пустое: смотрит так, словно не узнает, улыбается и делает свое. А люди-то все видят, все примечают. Слухи грязные про Оленьку мою по округе пошли, будто сумасшедшая она. Я уже было решился на крайние меры, думал до рассвета жену в комнате запирать, для ее же блага, а тут снова беда...

Сердце Оленькино не билось. И дыхания не было, я нарочно зеркальце к губам подносил, чтобы убедиться. Умерла... Или заснула сном этим страшным, летаргическим... И мотылек вот он – бьется об стекло, рвется на волю. Я бы отпустил, да не могу, не время еще моей девочке умирать...

Послал Ульяну за Ильей Егоровичем. Тот приехал сразу же, и часу не прошло, Ульяну из комнаты прогнал, а мне дозволил остаться, только попросил не мешать. Я не мешал, я уже во второй раз вслед за Оленькой умер, а разве ж мертвец может кому помешать?!

Не знаю, сколько длился осмотр, запомнил только приговор:

– Витальных функций не наблюдается, дорогой мой Иван Александрович. – Илья Егорович складывал инструменты, на меня старался не смотреть. – Но вы же помните, что профессор сказал? Будем ждать. Даст бог, это всего лишь проявление Оленькиной болезни.

– Сколько ждать? – только и смог спросить я.

– Думаю, за три дня все ясно станет, – он вытер руки приготовленным полотенцем и, наконец, посмотрел прямо мне в глаза, сказал успокаивающе: – Иван Александрович, я пока скажу, что графиня занемогла, каждый день буду вас навещать, присматривать за Оленькой. А вы молитесь. Молитесь, друг мой. Нынче от меня мало что зависит, все в руках Его...

* * *

Несмотря на рань несусветную, всего-то шестой час, утро выдалось жарким. Во всех смыслах. Петр, который по случаю предстоящего законного выходного улегся спать далеко за полночь, для пущего расслабления принявши на грудь отменнейшей тещиной самогоночки, сегодня немилосердно зевал, тер глаза и силился войти в рабочую колею. Силился, только как-то плохо у него это получалось. Мозги не то от жары, не то от передоза самогонки спеклись и отказывались переваривать информацию.

Степаныч позвонил на рассвете, не здороваясь, гаркнул в трубку:

– Петя, приезжай в поместье, у нас ЧП.

Петр, не выспавшийся, а оттого злой как черт, уже хотел было послать Степаныча вместе с его ЧП куда подальше, но профессиональный долг, будь он неладен, взял свое.

– Что за ЧП? – он потряс головой, прогоняя сон. Голова отозвалась тупой болью. Эх, сейчас бы рассольчику...

– Труп у нас. Вот только что в парке нашли.

– Труп? – Мысли о рассоле выветрились, уступив место другим, гораздо более серьезным. – Чей труп? Кто нашел?

– Петя, – в голосе Степаныча послышалось граничащее с истерикой нетерпение, – ты давай-ка приезжай побыстрее, на месте все сам увидишь, а я пока покараулю, чтобы не затоптали место преступления...

Место преступления? Петр тупо вслушивался в гудки отбоя и никак не мог привести себя в боевую готовность. Это что же получается? Выходит, что Степаныч сейчас не про несчастный случай говорил, а про убийство? Вот ведь незадача, пятнадцать лет в округе ни единого мало-мальски серьезного преступления не случалось. Мордобой по пьяни, мелкие хищения по той же причине, одна попытка суицида от неразделенной любви – вот и весь набор правонарушений на вверенном ему участке. А стоило только вытащить из пруда Спящую даму, так и начались неприятности.

Окончательно проснулся и пришел в себя Петр, уже мчась на «уазике» по антоновскому бездорожью, пугая бредущих на выпас сонных коров, разгоняя кур и чертыхаясь на брехливых деревенских собак. Был соблазн перезвонить Степанычу, чтобы уточнить насчет трупа, но Петр соблазну не поддался. Что звонить, когда через каких-то десять минут он увидит все собственными глазами?..

...Тело лежало вниз лицом, мокрый сарафан задрался, обнажая загорелую ляжку с прилипшими к ней былинками и белым песком, один шлепанец валялся неподалеку, у подножия Спящей дамы, второго не было.

– Приплыли... – Петр присел на корточки, всматриваясь в занавешенное длинными волосами девичье лицо. – Степаныч, это ж никак Настена, Глеба Пирогова дочка?

– Она самая, посудомойкой у нас числилась, а пока не открылись, помогала Сандро на кухне. – Степаныч присел рядом, зыркнул из-под насупленных бровей. – У нее работа в семь утра начинается.

– А сейчас только начало шестого, – Петр глянул на наручные часы. – Что ж она тут делала в такую рань?

– Не знаю. Ее Макар, сторож наш, нашел. Шел после смены на пруд порыбачить и нашел. Петь, – Степаныч коснулся его руки, – а тебе это ничего не напоминает?

Напоминает! Еще как напоминает!

Петр осторожно, преодолевая брезгливость, отодвинул в сторону влажные волосы, принялся изучать Настасьину шею. Так и есть, вот они – следы. Девочку задушили. Или не задушили, а держали за горло и топили... Как тогда, пятнадцать лет назад...

– Видишь? – отчего-то шепотом спросил Степаныч.

– Вижу.

– И что скажешь?

– А что я должен сказать? – неожиданно для самого себя Петр разозлился. – Пугач уже давно рыбам на корм пошел...

– Кто ж тогда? – Степаныч с кряхтением встал, отошел на пару шагов, всматриваясь во что-то поверх Петиной головы.

– Что там? – Петр тоже встал, проследил за взглядом завхоза и вполголоса выматерился.

От пруда к статуе вели следы. Разобрать, чьи они были, мужские или женские, не представлялось никакой возможности – просто примятая местами трава выдавала тот факт, что из воды не так давно кто-то вышел.

– На ноги ее посмотри, – Степаныч отступил еще на шаг, точно боялся, что Спящая дама сейчас сойдет с постамента.

Петр посмотрел. Бронзовые ноги мало того что были влажными, на них виднелся белый, только в пруду водящийся песок, левую лодыжку оплетали водоросли, а по постаменту стекали еще не успевшие высохнуть ручейки.

– Твою ж мать... – Петр, напрочь забыв, что является убежденным атеистом, торопливо перекрестился. – Степаныч, это ж как тогда!

– Вот и я говорю – как тогда, – кивнул завхоз.

– И Пугач сейчас ни при чем.

– Выходит, что так.

– А статую когда установили?

– Вчера.

– Вишь, что делается-то! Как только статую эту выловили, так и началась катавасия. Мишка-то знает?

– Я ему сообщил. Сказал, что прибудет, как сможет.

– Откуда прибудет? – Петр подозрительно сощурился. – Он что же, в поместье не ночевал?

– В город ездил. – Степаныч посмотрел на него удивленно. – А ты, Петь, зачем интересуешься? Думаешь, это Мишка ее?

– Интересуюсь! Интересуюсь, потому что работа у меня такая. Мне по долгу службы нужно интересоваться – кто, где да что. Сам-то ты где был? А, Степаныч?

– Я? Да где ж мне быть? Тут, в поместье. Или ты забыл, что я здесь квартирую? – Завхоз неодобрительно покачал головой, сказал с укоризной: – Я, Петь, конечно, понимаю про работу, но нельзя же так.

– Как – так?

– Нельзя людям так не доверять.

– Одна вон уже доверилась! – Петр кивнул в сторону несчастной Настены. – Может, ты теперь замест меня ее родителям про доверие расскажешь?

Вместо ответа завхоз лишь тяжело вздохнул, и Петру вдруг сделалось совестно. Как же это он не подумал, что Степанычу тоже от всего этого несладко. Он же тоже пострадал от тех событий...

Пятнадцать лет назад

...Клева не было. Петя наслушался рассказов бывалых, нарочно поставил будильник на половину пятого утра, чтобы прийти на пруд еще по росе, с петухами. Завел, проснулся, поборол соблазн выключить будильник и завалиться спать дальше, оделся, стащил из холодильника кусок ливерной колбасы, отрезал хлеба и, прихватив с собой удочку, отправился на рыбалку.

По ровной глади пруда неспешно скользили водомерки, то тут, то там всплескивала рыба, но обещанного клева не было. Причем не клевало только у одного Пети. У первейшего деревенского лодыря и алкаша Митьки Прищепова в пластмассовом ведерке уже плескалось шесть подлещиков и три толстолобика, у Василия Степаныча, некогда учителя истории, а нынче смотрителя старой усадьбы, тоже с клевом все было в порядке, а вот ему, Пете, не везло. Видно, судьба у него такая – невезучая. Вот придет домой с пустыми руками, а мамка начнет ругаться, что он бездельник и лоботряс, что вместо того, чтобы батяне в поле помочь, он занимается всякой ерундой. А принес бы он рыбки, глядишь, мамка бы и не разозлилась, увидела бы, что и от него есть какой-никакой толк. Она бы подлещиков нажарила, а он бы их бате в обед отнес... Да что толку мечтать, если не клюет?

Петя так глубоко ушел в свои невеселые мысли, что, когда над ухом раздалось громкое «му-у-у», едва не свалился в воду.

– Да куда ж вы прете, черти рогатые?! – раздался следом возмущенный голос Митьки. – Рыбу всю распужали! Пугач, железная твоя башка, а ну отгони стадо!

– Не могу! – Пугач, служивший в колхозе пастухом, поправил сползший набекрень картуз, присел на бережку рядом с расстроенным Петей. – Ты ж видишь, жара какая! Всякая тварь к воде рвется.

– Вот точно – тварь!

Митька погрозил Пугачу кулаком, но угроза эта показалась какой-то неубедительной. Может, оттого, что в отличие от малохольного, высушенного самогоном Прищепова Пугач выглядел очень даже грозно: коренастый, широкоплечий, с огромными кулачищами. Вне зависимости от сезона ходил он исключительно в камуфляжных штанах, носил подбитые железными пластинами кирзачи и не расставался с самодельным кнутом, которым играючи перешибал молодые березки. Но самым примечательным и удивительным в облике Пугача была скрытая под картузом железная заплата. Дырку в черепе он заработал по молодости, во время службы в Афгане, а вместе с дыркой – падучую и легкую дебильность. Так говорила Петина мамка, которая работала санитаркой в амбулатории и в медицине разбиралась получше некоторых врачей.

Что такое падучая, Пете однажды довелось увидеть своими глазами. Дело было в сельпо, Пугач сначала о чем-то жарко спорил с продавщицей Зинкой, а потом вдруг рухнул на пол и забился в судорогах. Зинка тогда дико завизжала, с ногами запрыгнула на прилавок, точно увидала живую мышь. А Петя стоял и смотрел, как выгибается дугой крепкое тело, а на синеющих губах закипает кровавая пена. Неизвестно, чем бы все закончилось, если бы в сельпо не зашла мамка. Мамка в отличие от дуры Зинки верещать не стала, сдернула с прилавка не слишком чистое полотенце, велела остолбеневшему Пете крепко держать Пугача за голову, чтобы тот не расшибся, а сама с какой-то невероятной ловкостью сунула скрученное жгутом полотенце между сцепленными, пожелтевшими от никотина зубами несчастного.

Приступ закончился через пару минут, хотя Пете показалось, что прошла целая вечность. Пугач вдруг как-то враз обмяк, сделался тяжелым, как куль с зерном. Дожидаться, когда он окончательно придет в себя, мамка не стала, обошла неподвижно лежащее на грязном полу тело, сказала Зинке:

– Все, не ори. Через пять минут очухается. Только водку ему сегодня не продавай.

– Может, «Скорую» вызвать? – Зинка слезать с прилавка не спешила, хлопала сильно подведенными глазюками и была похожа на наряженную в синий нейлоновый халат слониху.

– Не нужно «Скорую», – мамка махнула рукой, – говорю ж – скоро оклемается. Лучше батьке его позвони. Пусть придет, домой заберет.

С того памятного случая минуло пять лет. Петя из вихрастого тринадцатилетнего пацаненка успел вырасти в здорового восемнадцатилетнего лба, а изжить страх перед припадочным Пугачом ему так и не удалось. Вот и сейчас он косился на присевшего рядом пастуха с опаской.

– А она красивая. – Пугач примерился, швырнул в воду камешек, окончательно распугав рыбу.

– Кто? – спросил Петя, отодвигаясь от греха подальше.

– Женщина.

– Это какая такая женщина? – к их разговору присоединился любопытный без меры Прищепов.

– Железная, – Пугач мечтательно улыбнулся, – та, что в парке стоит.

– Это он про Спящую даму, – прокомментировал Степаныч. – На днях нашли статую в подвале графского дома. Разбирали всякий хлам, думали, отыщем что-нибудь интересное, с историей, а нашли статую. Председателю она чем-то приглянулась, велел поставить в парке для красоты.

– Взгляд у нее только очень грустный, – Пугач вздохнул.

– Да какой же взгляд, когда у нее глаза закрыты? – усмехнулся Степаныч. – Она же потому и называется Спящей дамой.

– Грустный! – Пугач упрямо мотнул башкой, от чего картуз едва не свалился в воду. – Я вчера на зорьке коров гнал, а она стоит, руки ко мне тянет и смотрит.

– От дурак! – прокомментировал Прищепов и принялся скручивать «козью ножку». – Ты еще влюбись в статуй этот.

– Сам дурак, – огрызнулся Пугач, – ты ж не видел ничего, а говоришь.

– А что мне смотреть на железную бабу?! Тоже нашел удовольствие. Ты давай-ка, отгоняй свою банду от пруда, а то весь клев попортили, заразы!

Пугач спорить не стал, в перерывах между приступами и редкими запоями он был смирным и благодушным. Он молча поднялся на ноги, щелкнул кнутом и заорал дурным голосом:

– А ну пошли, красавицы!

– Теперь уж точно клева не будет. – Степаныч сложил спиннинг, подмигнул приунывшему Пете, спросил: – Хочешь на Даму посмотреть?

Вообще-то Пете было не до дам, он уже прикидывал, какими словами встретит его бесславное возвращение мамка. Наверное, согласился он исключительно затем, чтобы оттянуть этот горький миг.

Спящая дама особого впечатления на него не произвела. Ну баба и баба! Ладно бы голая, как на картинках про Древнюю Грецию, тогда да, интересно было бы взглянуть, а она одетая. И глаза закрытые, соврал Пугач про грустный взгляд.

– Красиво? – поинтересовался Степаныч.

Петя кивнул, промычал что-то неопределенное. Может, кому и красивая, а лично ему больше нравится соседка Маринка. Вот там есть на что посмотреть. От воспоминаний о ладной Маринкиной фигурке у Пети загорелись уши. Надо будет как-нибудь на дискотеке к ней подкатить, может, получится потом и до дому проводить, по-соседски...

От приятных фантазий Петю отвлекли громкие голоса и смех. Странное для старого парка дело. Местные предпочитали пруд, покупаться там или рыбку половить, а в парк соваться не любили. По его выщербленным, заросшим бурьяном аллеям прогуливались разве что влюбленные парочки, да и то не ранним утром, а ближе к ночи.

– Кто это там? – он посмотрел на Степаныча, который был в курсе всего, что творилось на вверенной ему территории.

– Стройотрядовцы, – Степаныч досадливо махнул рукой. – Принесла нелегкая аж из самой Москвы. Председатель велел в усадьбе разместить с максимальными удобствами. А как можно с максимальными удобствами, когда и минимальных-то нет? А их там не один и не два, а двенадцать списочных. Месяц ломал голову, как все обустроить, потом еще месяц приводил в порядок флигель. Хотя, – он хитро сощурился, – не было бы счастья, да несчастье помогло. По такому-то случаю Аркадий Борисович расщедрился, выделил денег на кое-какой ремонт, даже бригаду прислал в помощь. Видите ли, нужно поддерживать реноме колхоза. Видите ли, у нас здесь люди живут просвещенные, культуре-истории не чуждые, готовые протянуть руку помощи городским товарищам.

– Настоящие, что ли, стройотрядовцы? – поинтересовался Петя, прислушиваясь к звонким девичьим голосам.

– Да если бы настоящие! Так, малолетние любители, – Степаныч раздраженно дернул плечом. – У них там, в столице, какое-то научное сообщество. А их руководительнице вдруг втемяшилось, что нам тут, в усадьбе, до зарезу необходима их помощь. Привезла с собой ватагу архаровцев, а я содействуй.

– И что они теперь делать будут?

– Землю будут рыть на месте старой часовни. И кто им только разрешение выдал?!

Всякие там разрешения и юридические тонкости Петю не волновали, его другое интересовало. Получается, что стройотрядовцы – ребята молодые. С одной стороны, новые девчонки – это неплохо, старые-то уже давно успели надоесть. А с другой – среди приезжих наверняка есть не только девчата, но и хлопцы, а вот это уже лишнее. В Антоновке с мужиками всегда был перебор, оттого местные девки ходили королевнами и наглели на глазах: заигрывали с залетными дачными кавалерами, бегали на танцульки в соседнюю деревню. Для того чтобы завоевать внимание самой распоследней, самой плохонькой из них, приходилось прикладывать немалые усилия. А за такую красавицу, как Маринка, или вон за председательскую дочку Люську Самохину так и вовсе случалось чуть ли не каждую неделю кому-нибудь морду бить. А тут какие перспективы: будет с кем и роман закрутить, и подраться! Да, лето обещает быть интересным!

Дневник графа Полонского

29 сентября 1913 года

Три дня показались мне вечностью, душа металась между отчаянием и надеждою, а особо темными ночными часами и вовсе срывалась в пучину безумия. Ульяна была со мной неотлучно. Или не со мной, а с Оленькой?.. Не знаю, не хочу думать.

Илья Егорович приехал ближе к вечеру, долго осматривал Оленьку, что-то бормотал себе под нос, а потом сказал:

– Летаргия, Иван Александрович, никаких сомнений.

– И как же нам теперь быть? – Я и не понял, что это было за чувство, радость ли, облегчение ли, или вовсе равнодушие. Притупилось все, оглохло за эти жуткие три дня, когда целовал любимую жену и не знал – живую или покойницу.

– Ждать, мой любезный друг. Ждать и надеяться. К несчастию, не могу вас обнадежить, не знаю, сколько подобное состояние может продлиться. Случаи отмечены разные, кто и через день в себя приходил, а кто и спустя годы.

Спустя годы... Я уже старик, не могу я годы ждать. Мне разговаривать с ней нужно, касаться, голос слышать. Я видеть хочу, как она с девочками нашими играет.

– Но есть надежда, что графиня придет в себя быстро. Первый раз три дня прошло от начала болезни. – Видно было, что Илья Егорович из последних сил старается меня ободрить.

А и то верно! Первый раз Оленька быстро очнулась, может, даст бог, и на сей раз все хорошо будет. Завтра же свечку поставлю Николаю Чудотворцу, пусть поможет моей бедной девочке.

* * *

Слухи по Антоновке распространялись со скоростью пожара. Впервые в жизни Люся пожалела, что купила кабриолет, а не обычный автомобиль. Теперь ей по деревне не было не только проходу, но и проезду. Всякий норовил кинуться под колеса, уцепиться за дверку и поинтересоваться, что это за страсти такие творятся в старом поместье и отчего это господин Свириденко ужас такой удумал – вернул проклятую статую на прежнее место, ведь всякому нормальному человеку известно, что все давешние беды от этой Дамы, будь она трижды неладна. В глазах односельчан читался страх пополам с жадным любопытством. Люся с юных лет хорошо запомнила такие вот взгляды, когда и боязно, и одновременно до жути интересно, и хочется подробностей, и неважно, что подробности эти большей частью выдуманы продавщицей Зинкой и к реальным событиям не имеют никакого отношения. Главное, что в их сонной деревушке произошло или даже вот прямо сейчас происходит настоящее преступление.

Антоновка полнилась слухами, один страшнее и невероятнее другого. Родители запрещали девчонкам даже днем соваться к пруду, вечерами, едва стемнеет, гнали домой, не пускали в клуб на дискотеку, а свидания с кавалерами строго лимитировали. И только дачники, которые в принципе были равнодушны к любым проявлениям деревенской жизни, особо не страшились, продолжали купаться в пруду, прогуливаться в прохладе старого парка и фотографироваться на фоне Ангелов и Спящей дамы. И даже рассказы о произошедшем пятнадцать лет назад, которыми продавщица Зинка потчевала всех желающих, не могли нарушить размеренный уклад дачной жизни.

Люсе тоже страшно хотелось размеренности и предсказуемости, загадки и слухи выбивали ее из колеи, а всплывшие с самого дна памяти воспоминания мешали спать по ночам. Вот уже четвертый день для того, чтобы заснуть, она прибегала к проверенному еще во времена не слишком счастливой семейной жизни способу – напивалась. Не так чтобы очень сильно, не до поросячьего визга, а лишь до состояния легкой расслабленности. Запиралась в родительском доме на все замки, плотно занавешивала окна, включала на максимум звук в телевизоре и доставала припасенную на черный день бутылку мартини. После третьего бокала липкий страх отступал, а жизнь начинала видеться в радужных красках, даже застарелая обида на Свирида казалась уже не такой актуальной. Засыпала Люся далеко за полночь, на работу приходила невыспавшаяся и оттого злая, срывала злость на персонале, придиралась к Сандро, доставала телефонными звонками Свирида, который в поместье появлялся набегами, да и то лишь затем, чтобы проконтролировать разбор завалов в подвале.

Вот так! Словно ровным счетом ничего не изменилось. Словно нет этой чертовой статуи, которая хоть и не живая, а проходить мимо нее страшно аж до дрожи, потому что шкурой чувствуешь направленный на тебя взгляд. Словно несчастная девочка Настена семнадцати лет от роду как ни в чем не бывало явится на работу, перебьет по причине природной неуклюжести кучу посуды, получит нагоняй от Сандро и на полчаса раньше положенного сбежит домой. Словно Петька мотается в поместье каждый день не по долгу службы, а так, ради удовольствия, чтобы с ней, Люсей, поболтать.

Впрочем, «поболтать» – это она еще деликатно. После случившегося Петьку точно подменили. Был рубаха-парень, не слишком умный, простоватый, в меру пьющий, преданно любящий свою коровищу Маринку, а стал человек-закон. Лишнего слова из него не вытянуть, смотрит так, словно уже записал в преступники, с расспросами-допросами лезет. Кто с кем, где, когда и почему... Алиби уточняет и проверяет. А какое у нее может быть алиби, когда она девушка свободная, одинокая, за каким-то чертом похоронившая себя в этой глуши?! У нее теперь один график: дом-работа-дом. И дома из свидетелей разве что загибающийся от дефицита внимания кактус.

Кстати, с алиби, оказывается, не у нее одной проблемы. У Степаныча алиби никакого, Сандро ничего вразумительного Пете сказать не смог, Свирид вроде как в город уезжал, но без свидетелей. А потому и без свидетелей, что все они одинокие, неприкаянные и никому не нужные. Вот не разбежались бы они со Свиридом, глядишь, и организовалось бы взаимное алиби, потому как женатые люди должны ночи вместе проводить, под одной крышей, а еще лучше, под одним одеялом. Это в идеале, как у мамки с батей было. Люся даже и не мыслила, что у нее может быть по-другому, что тот, кого она выберет себе в мужья, не будет желать ее каждую свободную минуточку, холить и лелеять, а станет сутками пропадать на работе, смотреть сквозь нее и на судьбоносные вопросы отвечать невпопад.

А все потому, что не было у них с Мишкой никогда любви. Привязанность, возможно, была, взаимные обязательства, унылый секс по расписанию тоже, а любви не было, и искра, такая, чтобы сразу бросало в жар, не пробегала между ними ни разу, даже во время медового месяца. Это сейчас, по прошествии времени, Люся понимала, что впервые в жизни сделала неправильный выбор, поставила не на того мужчину, а тогда, пятнадцать лет назад, коренной москвич, профессорский сынок, студент медицинского института Михаил Свириденко казался ей очень перспективной партией. Кто б ей тогда объяснил, что семейная жизнь – это не игра в шахматы, что помимо расчета и открывающихся перспектив должно быть еще что-то. А может, даже и не помимо, а вместо... Ну есть у нее теперь вожделенная московская прописка, и деньги есть, и шмотки, и не работала она после окончания института ни одного дня, и муж ей ни в чем не отказывал, а где оно, счастье?

А она ведь Свирида любила! Полюбила не сразу, лет десять, наверное, прошло после свадьбы, когда вдруг поняла, что без Мишки ей жизнь – не жизнь. Да вот беда, в тот же день поняла и еще кое-что – нашло озарение, – поняла, что, несмотря на все старания, Мишка ее никогда не полюбит. Будет заботиться, терпеть, исполнять все капризы, а любить – нет. И не потому что скотина бесчувственная, а потому что она, Люся, не его женщина, а так, случайная попутчица, волей случая задержавшаяся надолго.

Случай тот она хорошо помнила, уж больно он оказался пикантный. Всего одна ночь – и беременность в результате. Батя бы ее со свету сжил, если бы узнал, что любимая доча собирается в подоле принести. Тут, наверное, и мамка бы не спасла. Вот Люся и решилась на отчаянный шаг, нашла виновника своего интересного положения и с ходу, прямо в лоб сообщила, что ждет ребенка. Другой бы, наверное, ее и слушать не стал, послал бы куда подальше или, в лучшем случае, дал денег на аборт, а этот оказался порядочным, пригласил в гости, познакомил с родителями и в тот же вечер сделал предложение.

Тогда Люся посчитала, что ухватила жар-птицу за хвост, получила сразу все, о чем только могла мечтать. Из общаги на окраине переехала в шикарные пятикомнатные хоромы в центре, обрела статус замужней дамы, а вместе с ним вполне сносных родственников. Мишкины родители в их жизнь не лезли, вели себя смирно. Может, и не любили невестку, но вида не подавали. Одно слово – интеллигенты. И даже когда у Люси случился выкидыш, который автоматически снял с Мишки все обязательства, ничего не изменилось.

Сказать по правде, о потере Люся горевала не особо: в том бурном жизненном водовороте, в который она попала, было не до детей. И только спустя годы, уже ближе к тридцати, ей вдруг захотелось ребеночка. Чтобы было кого любить и о ком заботиться, и чтобы тебя любили, не из вежливости и не по привычке, а просто так. Вот тогда-то она и поняла, что им со Свиридом не по пути, что не хочет она ребенка от такого, как он, равнодушного, а хочет от мужика, заинтересованного в ней самой и в будущем наследнике.

Развелись они без проблем и взаимных претензий, дело оставалось за малым – найти заинтересованного мужика. Впрочем, это Люсе сначала казалось, что стоит только свистнуть, и на зов сбегутся сотни претендентов, а на деле вышло совсем иначе. Она свистнула, и претенденты сбежались. Да вот только претендовали они не на Люсино сердце, а на кошелек. Все как один! Люся умела разбираться в людях, унаследовала эту полезную способность от бати. Поэтому с той же отстраненной неумолимостью, с которой некогда просчитала равнодушие Свирида, безошибочно вычисляла в толпе поклонников альфонсов и аферистов. Вычисляла до тех пор, пока не разогнала всех претендентов на хрен, а разогнав, вдруг решила, что насквозь лживая столичная жизнь не для нее, что настоящие мужики нынче остались только в глубинке.

Свирид не стал задавать лишних вопросов и отговаривать от принятого решения, Свирид поступил как настоящий мужик: помог с переездом и трудоустройством. В какой-то момент Люсе показалось, что все у них еще может наладиться, что здесь, вдали от цивилизации, в эдемском саду под названием Антоновка, у них появился второй шанс. Наваждение рассеялось в тот момент, когда Люся увидела, как изменился в лице Свирид, стоило только упомянуть Глашку. Ей вдруг сделалось невыносимо больно, так больно, что перехватило дыхание, потому что во взгляде ее бывшего мужа было все, что угодно, кроме равнодушия...

– ...Люська, сдурела, что ли?! Не видишь, куда прешь?! – Возмущенный Петькин рев вывел ее из тяжелых раздумий, заставил ударить по тормозам. – Кричу тебе, кричу, а ты как глухая! – Петька уперся ладонями в пыльный капот ее машины, посмотрел с укором.

– Чего тебе? – Люся заглушила двигатель, сдула упавшую на лоб челку.

– Поговорить надо. – Не дожидаясь приглашения, Петька распахнул дверцу, уселся на пассажирское сиденье.

– Еще не наговорились? – она выдернула из-под тощей Петькиной задницы подол своего сарафана. – Нету у меня алиби, нету! И не вспомнила я ничего нового! И не видела никого подозрительного! И вообще, вылезай из машины, я на работу опаздываю!

– Я с тобой. – Петька поерзал, устраиваясь поудобнее. – «Уазик» сломался, а мне в поместье нужно до зарезу. Хорошо, что тебя увидел, а то б пришлось пешком пилить.

– Случилось что-то?

– Случилось, – Петька кивнул, скомандовал: – Заводи давай да поехали.

– А что случилось? – Она повернула ключ в замке зажигания, тронула машину с места.

– Еще один труп, вот что случилось. – Петя сорвал с головы фуражку, не слишком чистым носовым платком протер выступивший на лбу пот. – Свирид только что звонил.

– Он сказал, кто на сей раз? – Люся сделала глубокий вдох, прогоняя накатившую вдруг тошноту.

– Не из местных, дачница какая-то. – Петя отвечал с неохотой, точно рассказывал не подробности, которые через пару часов станут достоянием всей Антоновки, а как минимум выдавал военную тайну. – Ее в купальнике нашли, видно, решила на ночь глядя искупаться, дуреха.

– Где нашли?

– А угадай с трех раз! Возле статуи!

– Петь, – Люся тронула его за рукав, – это ж что получается? Это ж как тогда получается, да?

– Не знаю я, – он сердито мотнул головой, – как тогда или как сейчас! Я одно знаю, второе убийство за неделю – серия получается.

– Если серия, значит, как тогда, – сказала она убежденно. – Только вот Пугач давно на том свете.

– Пугач на том, а Спящая дама на этом, – буркнул Петя. – Свирид говорит, что у статуи снова ноги в песке и в водорослях.

– И что?

– И ничего! Не понимаю я ничего. Одно только знаю, первый раз все это началось, как только Даму в парке установили, а закончилось, когда твой батяня ее в пруд спихнул. А сейчас сечешь, что выходит? Даму из пруда выловили, и все опять началось.

– Думаешь, это она всех убивает? – Люся сбавила скорость, недоверчиво покосилась на Петю. – Она ж статуя! Типа неодушевленный объект!

– Знаю, что неодушевленный, но вот не нравится она мне, хоть убей. Что-то с ней не то.

– Она смотрит.

– Не понял? – Петя развернулся к ней всем корпусом.

– А ты приглядись. Раньше у Дамы глаза были закрыты, а сейчас вроде как приоткрыты, и наклон головы другой. Я не могу сказать наверняка, но у тебя же должны были остаться фотографии, ты ж тем летом все подряд снимал. Ее небось тоже.

Прежде чем ответить, Петя крепко задумался, а потом сказал:

– Не знаю, надо у мамки спросить, может, не повыбрасывала те мои художества.

– Это теперь не художества, а вещественные доказательства. – Люся свернула на подъездную аллею, и машинка покатилась резвее. – Надо будет нам всем покопаться в альбомах. Глядишь, и найдем фотографии.

Дневник графа Полонского

6 января 1914 года

Давно не писал. Не мог даже бумаге доверить свою душевную боль. Не сбылся прогноз Ильи Егоровича. Три месяца прошло, а Оленька моя, словно спящая красавица, ни живая ни мертвая. Ульяна с ней неотлучно, доктор наведывается каждую неделю, а я не могу. Сломалось во мне что-то, смотрю на недвижимое тело, беру в руку прохладную ладонь, касаюсь губами бледной щеки, силюсь увидеть свою Оленьку и не могу.

Завтра Рождество, Лизонька с Настенькой просятся к тетушке Марии, душно девочкам в нашем доме, который нынче больше на склеп похож. Ведь крохи еще совсем, не разумеют ничего, а чувствуют неладное, как только кто из прислуги об Оленьке речь заведет, плакать начинают. Я решился, отвезу девочек к Марии. Пусть хоть у них Рождество будет праздничное. Сам останусь в поместье, не могу я Оленьку одну бросить, не могу предать. Отпущу Ульяну, достану шампанского – вот и встретим светлый праздник вдвоем с женой.

А мотылек, давний мой знакомец, дремлет на высушенных, еще летом собранных луговых цветах, едва-едва шевелит тонкими усиками. И в чем только жизнь держится?.. Зима ведь давно на дворе...

* * *

Девочка была совсем молоденькая: тщедушное, еще по-детски нескладное тело, разбитая коленка, обгоревший, уже начавший шелушиться нос и ярко-синие глаза, глядящие в никуда.

Михаил отошел от тела, отвернулся к пруду. В затылок вперился физически ощутимый взгляд Дамы. Зря он это затеял. Все повторяется, как тогда. Только вот убийца мертв, а убийства все равно продолжаются. И Аглая приехала. Ведь не должна была, а вернулась. Кто ж знал, что так все получится? А даже если бы и знал, разве изменил бы свое решение? Он же рационалист, не верящий ни в бога, ни в дьявола, любым событиям склонный находить научное объяснение. Вот тебе событие! Самое время объяснение поискать...

За спиной о чем-то тихо спорили Сандро со Степанычем, Михаил не прислушивался, думал о своем. Ну не может быть, чтобы весь этот кошмар начался из-за него. Первый раз Даму установили еще до его приезда в Антоновку, он и не ожидал даже, что сможет ее увидеть, потому что знал – статуя пропала еще во время революции вместе с Ангелами. Он и ехал-то без особой надежды, просто хотел посмотреть, сверить впечатления...

Со стороны подъездной аллеи послышался гул мотора, а через пару секунд из-за поворота вынырнула Люсина машина. Странно, что она сегодня так рано, в последнее время опаздывала, а сейчас вот даже раньше положенного. Да не одна, а с Петром.

Люся остановила кабриолет, не дожидаясь, когда выберется участковый, заспешила вниз по мощенной старыми плитками дорожке, но, не доходя всего пары шагов до статуй, ойкнула, замерла, прижав ладони к щекам.

– Люси, – Сандро шагнул ей навстречу, стараясь загородить собою распластанное на земле тело, – Люси, иди в кабинет, нечего тебе здесь делать.

– Сама разберусь! – Она оттолкнула протянутые к ней руки, по большой дуге обходя статуи и девочку, подошла к Михаилу.

– Люся, Сандро прав, зачем тебе смотреть на все это? – Он старался, чтобы голос звучал мягко, не раздражающе.

– Отвали! – На Люсю это не подействовало, на Люсю вообще редко действовали его профессиональные уловки. – Зачем смотреть? А затем, что завтра я могу оказаться на ее месте. Или твоя ненаглядная Аглая! – Она зло дернула плечом и вдруг всхлипнула. – Тут творится хрен знает что, а ты мне велишь не смотреть. Сам все время пропадаешь, а я здесь одна...

От нее пахло алкоголем, не сильно, едва ощутимо, но все же пахло. Михаил вздохнул. Никак не получалось у них с Люсей по-человечески, все так переплелось: и привычка, и жалость, и раздражение. Уже больше года в разводе, а она никак не отпустит, обижается, контролирует, упрекает в том, в чем упрекать не имеет права.

– Ну, что тут у вас? – От неприятного разговора их спас Петр. Он остановился перед телом, присел на корточки, принялся внимательно изучать шею девочки.

– Все то же самое, – буркнул Степаныч.

– Тело не двигали?

– Обижаешь, начальник. – Сандро осторожно, бочком, подобрался к всхлипывающей Люсе, словно невзначай взял ее за руку. Михаил думал, что она снова взбрыкнет, но Люся руку не высвободила и, кажется, даже немного успокоилась.

– Знаете ее? – Петр встал, вытер руки о штанины форменных брюк.

– Откуда? – Степаныч пожал плечами. – Дачники все больше у пруда загорают да по парку гуляют, а у нас же сейчас основная забота – дом.

– Значит, придется по дворам ходить с расспросами. – Петр зло сплюнул. – Это ж что за родители такие, ребенок ночью дома не ночует, а им хоть бы хны?!

– Какой же она ребенок? – удивилась Люся. – Совсем ты, Петька, в женщинах не разбираешься. Ей лет восемнадцать как минимум... было. А что худющая, так они ж себя сейчас все поголовно голодом морят. Мода такая.

– Думаешь, совершеннолетняя? – Петр с сомнением покачал головой.

– Уверена! Ее и не ищет никто оттого, что она, скорее всего, одна на дачу приехала.

– А что она в парке среди ночи без одежды делала?

– Кто сказал, что без одежды? – Люся осмотрелась. – Вы на берегу искали?

– Нет, – в один голос ответили Сандро и Степаныч.

– Вот и хорошо, что не искали, – буркнул Петр. – Не ваше это дело – розыскные мероприятия проводить. И вообще, шли бы вы отсюда. Я уже бригаду из города вызвал, так что нечего... Только это, не расходитесь далеко, разговор будет, – он как-то по-особенному посмотрел на Михаила.

Разговор – это понятно, у Петра сейчас один разговор – где они были на момент совершения преступления и есть ли у них алиби? Кстати, алиби у него снова нет...

– Пойдемте в комнату отдыха, – предложила Люся. – Что тут на жаре плавиться? Да и поговорим заодно.

– А меня это приглашение касается? – Сандро хитро сощурился. – Или прислуге место на кухне?

– Кофе нам сваришь? – спросила Люся вполне миролюбиво.

– Сварю, – Сандро кивнул.

– Ну так пошли! Тайн у нас особых нет, а ты теперь вроде как тоже под подозрением.

– Я? – он удивленно вскинул густые брови.

– Ты! У тебя алиби на эти два убийства имеется? Где ты ночки коротал?

– У себя в комнате, где ж мне еще ночки коротать?

– Один?

– Люси, ну что за нескромный вопрос! – Сандро досадливо поцокал языком.

– Нормальный вопрос, как раз в рамках следствия.

– Ну, если в рамках следствия, то я отвечу. Алиби у меня нет, ночку я коротал один.

– В таком случае добро пожаловать в наш клуб неудачников! – Люся развернулась и, не оглядываясь, пошагала к дому.

Кофе Сандро варил отменный, ничуть не хуже, а может, даже лучше, чем когда-то Люся. Вот чего Михаилу недоставало после развода, так это хорошего кофе. В комнате отдыха кондиционер работал исправно, и если бы не разговор, который затеяла Люся, шедевром Сандро можно было бы насладиться в полном объеме. Разговор все испортил, отбил вкус к кофе вкупе со вкусом к жизни.

– Степаныч, у тебя есть какие-нибудь архивные фотографии, на которых виден дом и статуи? – Люся плюхнулась в глубокое кресло, закинула ногу за ногу. Получилось у нее это так эротично, что сидящий напротив Сандро нервно сглотнул.

– Одна семейная фотография имеется, – Степаныч поскреб лысеющую голову. – На ней граф Полонский с женой и тремя детьми.

– Тремя? – удивилась Люся. – Значит, кроме двойняшек, был еще один ребенок?

– Был. Мальчик Митя.

– И куда он подевался?

– Во время революции он был еще ребенком, его вывезли за границу, сначала во Францию, потом, если не ошибаюсь, в Германию.

– Отец?

– Нет, Люся, не отец. Отец к тому времени уже был мертв. Мальчика взяла под опеку тетушка, двоюродная сестра отца.

– Степаныч, откуда вы все это знаете? – Михаил не смог сдержать удивления.

Прежде чем ответить, завхоз сделал большой глоток кофе, блаженно зажмурился.

– Знаю, потому что внук Дмитрия Полонского приезжал в Антоновку в начале восьмидесятых.

– Зачем?

– Ностальгия, надо полагать. Он в то время работал в консульстве ГДР, вот и решил навестить родовое гнездо.

– Ну и как, понравилось ему родовое гнездо? – усмехнулась Люся.

Прежде чем ответить, Степаныч долго молчал, а когда заговорил, лицо его сделалось очень серьезным.

– Думаю, видеть, как все, что было дорого его семье, приходит в упадок и запустение, графу Александру Полонскому было больно, но он радовался даже малому, тому, что дом дожил до наших дней, что парк не вырубили, а пруд не засыпали. Вас тогда еще не было, вы не можете знать, что здесь творилось.

– А что здесь творилось? – поинтересовалась неугомонная Люся.

– Дом несколько раз собирались снести, потому что статуса охраняемого государством исторического объекта у него тогда не было.

– У него и сейчас нет такого статуса, – Михаил потер подбородок. – Я купил поместье за копейки. Думаю, предложи я меньшую сумму, отцы города и на нее с радостью согласились бы.

– Хорошо, что ты купил, – кивнул Степаныч. – Ты хоть с уважением относишься к истории, а тогда... – он досадливо махнул рукой. – Я только приехал по распределению, молодой еще был, носился с идеей возрождения усадьбы, как дурак с торбой. Думал, если мне история края интересна, то и остальным тоже. А тут ужас: дом решают то снести, то переоборудовать, то отдать лесничеству в аренду. Какой там музей?! Какой памятник истории?! Вот граф Полонский это смутное время и застал, когда судьба дома висела на волоске. Думаю, это его стараниями усадьбу не сровняли с землей. Он же влиятельным человеком был, связи в Москве имел. Даже деньги кое-какие пожертвовал на реставрацию поместья, да только председатель теми деньгами по-своему распорядился, собственный дом отремонтировал, – Степаныч горько усмехнулся.

– Мой батя председателем стал только в девяностых. – Люся обвела присутствующих требовательным взглядом. – Это чтобы вы чего плохого не подумали.

– Правильно, в те годы у нас председатели менялись каждую пятилетку, колхоз твердо на ноги встал только при твоем отце. Это он ставку сделал на животноводство, фермы построил, технологии западные перенял, превратил убыточное хозяйство в прибыльное.

– А я про что! – Люся гордо вскинула голову.

– Вы про графа Полонского говорили, – Михаил выжидающе посмотрел на Степаныча.

– Да, граф Полонский мне тогда оставил кое-что на память, видно, не терял надежду, что когда-нибудь в доме организуют музей.

– Что оставил?

– Да немного. Записки своей прабабки, кое-какие фотографии.

– И они сохранились?

– Только одна фотография, – Степаныч покачал головой. – В девяносто втором в поместье случился пожар. Сволота какая-то подожгла флигель, в котором и находилась моя скромная коллекция. Все сгорело, кроме фотокарточки, я ее как раз в тот день домой забрал.

– Фотография у тебя? – Люся аж привстала от нетерпения.

– В моей комнате. Если нужно, могу принести.

– Неси, конечно! Нам в этом деле любая зацепка важна!

Михаил подождал, когда за завхозом закроется дверь, а потом внимательно посмотрел на Люсю:

– Ты же не собираешься лезть в это дело, правда? – хотел спросить заботливо, а получилось требовательно.

– Собираюсь! – тут же вскинулась бывшая. – Потому что мы уже все по уши в этом деле. – Она перевела взгляд на Сандро, добавила: – Все, кроме него. И не смей мне указывать, что я должна делать, а что нет! Ты мне больше не муж!

– Люся, я просто волнуюсь.

– Волнуешься? А что ж ты, такой заботливый, бросаешь меня в этой чертовой глуши совсем одну?! Что ж ты ни разу не поинтересовался, страшно мне или не страшно?!

Не поинтересовался. Потому и не поинтересовался, что боялся, что стоит только проявить внимание, простое человеческое внимание, как все вернется на круги своя, что жизнь его снова перестанет принадлежать только ему, зачахнет под горой обязательств, обид и взаимных претензий. А Люсе, оказывается, страшно, и во всех своих бедах она по старой привычке винит его.

– Молчишь? – Люся резко встала, отошла к окну. – А вот раз молчишь, то и не лезь!

Она хотела еще что-то сказать, но не успела, в комнату вошел Степаныч.

– Вот, – он положил на стол пожелтевший от времени снимок, и все, не сговариваясь, сгрудились вокруг него.

Снимок был постановочный, торжественный и оттого немного наивный. По центру стоял высокий, уже немолодой мужчина с маленьким мальчиком на руках. Взгляд мужчины был направлен не в объектив, а на стоящую рядом женщину, молодую, поразительно красивую, с лицом античной богини.

– Это граф Иван Александрович Полонский с супругой Ольгой Матвеевной. – Пожелтевший от никотина палец Степаныча коснулся сначала одной фигуры, потом другой. – А девочки – это дочки, Лизавета и Анастасия.

Девочки-подростки в одинаковых морских костюмчиках выглядели поразительно серьезно для своих лет, не улыбались и смотрели прямо в объектив. Наверное, это была не природная их серьезность, а всего лишь вынужденная ситуацией. Вряд ли в начале прошлого века фотосъемка была мероприятием обыденным и скучным. Наверняка к ней тщательно готовились, надевали все самое красивое, репетировали перед зеркалом выражение лиц.

– Тысяча девятьсот шестнадцатый год, – прочла Люся надпись в углу фотокарточки. – А когда погибли девочки? – она посмотрела на Степаныча.

– Спустя один и два месяца.

– Как это – спустя один и два месяца? – переспросила Люся.

– А вот так. Лизавета утонула в пруду через месяц после того, как был сделан снимок, а ее сестра – через два.

– Обе утонули? – Люся сделала глубокий вдох, заправила за ухо выбившуюся прядь.

– Обе. В архивах я подробностей не нашел, официально обе смерти считались несчастными случаями.

– А неофициально? – спросил Михаил, всматриваясь в тонкие черты лица графини.

– Неофициально разное говорили. Говорили, что в тысяча девятьсот шестнадцатом году в округе появился душегубец, который душил и топил молодых девушек. Есть основания полагать, что дочери графа Полонского тоже стали его жертвами, но вы же понимаете, афишировать такое никто не стал бы, девочек похоронили, историю замяли.

– И граф не воспользовался своим влиянием, чтобы найти убийцу? – спросил молчавший до этого Сандро. – Да он должен был заставить полицию землю рыть!

– Видимо, не заставил, – развел руками Степаныч.

– А с графиней что случилось? – спросила Люся.

– Умерла. В день смерти второй дочери Ольгу Полонскую нашли в своей комнате бездыханную.

– То есть ее тот таинственный душегуб убить не мог?

– Это исключено.

– И дальше что?

– Дальше граф распорядился создать три скульптуры: Ангелов и Спящей дамы. На тот момент в поместье по приглашению графа гостил талантливый скульптор, механик и ученый Антонио Салидато. Он-то и взялся исполнить это более чем странное пожелание.

– Почему странное? – тут же насторожилась Люся.

– Потому что статуи Антонио Салидато сделал не обычные, а кинетические, – улыбнулся Степаныч.

– Это как?

– Это на манер музыкальных шкатулок. Видала такие когда-нибудь? Открываешь крышечку, и балерина начинает крутить фуэте под музыку.

– Так то ж шкатулки, – Люся недоверчиво покачала головой. – А здесь как же?

– Статуи установили на специальные постаменты, в которых спрятали поворотный механизм. Стоило вставить ключ в замочную скважину и повернуть, как фигуры приходили в движение.

– Фантастика какая-то! Как могут двигаться статуи? Они ж здоровенные и тяжеленные. – Люся отошла от стола, выглянула в окно, точно надеялась разглядеть скульптуры с такого расстояния.

– Двигались, Люся, двигались. Антонио Салидато был гением инженерной мысли, он все продумал до мелочей. Спящая дама по его задумке должна была вращаться вокруг своей оси, а девочки наклонялись друг к другу, точно собирались поболтать. Вот такая механическая иллюзия жизни.

– И что же, их и сейчас можно включить? – Люся вернулась от окна, взяла в руки фотографию.

– Не думаю, – Степаныч покачал головой. – Даже если предположить, что за все эти годы механизмы не пришли в негодность, то все равно у нас нет главного – ключей.

– Где же они? – не унималась Люся. – Вот было бы здорово попробовать!

– Никто не знает где. Возможно, пылятся где-нибудь в доме, а может, хранятся в частной коллекции. Сейчас нам этого уже не узнать. – В голосе Степаныча послышалось искреннее сожаление.

– А если сделать дубликаты? – спросил Михаил.

– Бесполезно, слишком мудреный механизм. Такой легче сломать, чем починить.

– Вай, не о том вы думаете, – покачал головой Сандро. – Тут же вон какая картинка интересная вырисовывается! Выходит, что преступления начались сто лет назад, а нынешние убийства – это уже третий повтор за историю. Ни один убийца столько не проживет!

– Убийца не проживет, а вот статуя запросто, – сказала Люся мрачно. – Что ни говорите, а все это из-за нее.

– В шестнадцатом году, когда начались убийства, статуи еще не существовало, – возразил Михаил.

– Зато графиня существовала! Ну подумай ты, пораскинь мозгами, отчего бы это графу пускать на самотек убийство дочерей? Да мой батя за меня бы любому глотку перегрыз, а этот, вишь, постарался все замять.

– А с чего ты взяла, что граф замял это дело? – удивился Михаил.

– А с того, что в архивах не сохранилось ни одного упоминания о гибели девочек. Степаныч, я права? – она обернулась к завхозу. – Ты ж у нас главный по бумажкам, ты ж бы уже давно раскопал, если бы было что раскапывать.

– Права ты, Люся. В архивах смерти юных графинь проходят как несчастный случай, а остальные убийства так и остались нераскрытыми.

– И после смерти графини, я так понимаю, убийства прекратились? – Люся победно взмахнула рукой.

– Молодых девушек – да, прекратились, но стали происходить другие странные события, в связи с которым статуе Спящей дамы начали приписывать некие мистические способности.

– Что за события?

– Точно не скажу, доподлинно известно, что у подножия Дамы находили мертвых людей без признаков насильственной смерти. Кажется, сам граф Полонский скончался у бронзовых ног супруги. Но это в большей мере домыслы, чем факты.

– Неважно! – Люся не собиралась сдаваться. – Главное, что в этом всем как-то замешана статуя, и я собираюсь разобраться, как именно.

– Шерлок Холмс, – усмехнулся Сандро.

– Зовите меня мисс Марпл, – она победно улыбнулась, точно уже успела расследовать все эти загадочные убийства. Наивная девочка. – И знаете что, давайте-ка для начала соберем все фотографии, на которых видна статуя.

– Зачем? – удивился Степаныч.

– А вот соберем, и узнаете зачем!

Дневник графа Полонского

8 января 1914 года

Очнулась!

Свершилось чудо, когда уже и не чаял.

Я уже изрядно пьяный был, решил, что раз уж мы с Оленькой вдвоем Рождество встречаем, то нужно и ей шампанского налить. И только потом подумал, что нетронутый бокал с шампанским выглядит дико, словно на поминках, хотел убрать, уже и руку протянул, когда услышал голос:

– Люблю шампанское...

Думал, почудилось из-за выпитого. Да и голос слабый, на Оленькин совсем непохожий. Однако ж, когда оборачивался, руки дрожали так, что шампанское расплескалось.

Оленька лежала с открытыми глазами, улыбалась светлой своей улыбкой, точно просто от сна очнулась, точно и не было никакой летаргии.

Илья Егорович, друг дорогой, сразу приехал, как только позвал. К тому времени Ульяна уже суетилась вокруг Оленьки со своими отварами, причитала, кудахтала, а я не вмешивался ни во что – плакал от счастья...

* * *

О том, что убита еще одна девушка, Аглая узнала от соседки тети Нюры. Соседка заскочила к бабушке на минуточку по какой-то невнятной надобности, а осталась на целых два часа. Теперь она восседала за столом, застеленным отстиранной от вишневых пятен скатертью, попивала чаек со смородиновым вареньем и сушками и рассказывала последние антоновские сплетни.

– А девчонка эта оказалась ненашенской. Дачница из городских. – Тетя Нюра сунула за щеку сушку, отхлебнула остывшего чая. – Говорят, нашли ее в графском парке в чем мать родила, к тому же изнасилованную.

– Ай, Нюрка, ну что ты городишь! – отмахнулась баба Маня. – Купальник на ней был, мне Маринка, Пети нашего жена, по секрету рассказала. И не насиловал ее никто.

– А что ж тогда? – В соседкиных глазах зажегся жадный огонек. – Как тогда ее убили? Глаша, вот ты ж девка городская, образованная, тебя по телевизору показывают... Что думаешь, кто это их всех, а?

Аглая, которая во время разговора сидела на диване и делала вид, что читает книгу, тяжело вздохнула. Все эти разговоры, сплетни-пересуды вызывали в ее душе бурный протест, захотелось вдруг сказать наглючей и охочей до чужих дел тете Нюре все как есть, без купюр, но, поймав просительный взгляд бабы Мани, Аглая передумала. Она-то уедет, а бабушке жить в Антоновке в компании вот таких теть Нюр, придется соблюдать политкорректность.

– Не знаю. – Она отложила книгу, пожала плечами.

Цепкий взгляд соседки тут же сфокусировался на татуировке. Небось сегодня же побежит рассказывать, что баб-Манина внучка ходит вся в наколках, курит, ругается матом и вообще ведет аморальный образ жизни.

– Ну, догадки-то у тебя должны хоть какие-то быть, – не сдавалась тетя Нюра. – Ты ж одна из всех тогда в живых осталась. Может, вспомнила чего, а?

– Нюра, – в голосе бабы Мани послышались железные нотки, – ты за солью приходила? Так вот тебе соль, и иди давай!

– Ишь, деликатные какие! – Соседка сунула в рот надкушенную сушку, с кряхтением выбралась из-за стола. – Строит тут из себя невесть что, а сама без лифчика на огороде загорает! Еще образованной считается – позорище!

Кто без лифчика? Аглая поймала строгий взгляд бабы Мани, равнодушно пожала плечами. Дура она, что ли, перед всей деревней голышом загорать?! Загорала, было дело, но в купальнике, причем в очень пристойном. А с Нюрки станется, у нее все кругом если не алкоголики, то воры и проститутки.

– Я вот что тебе скажу, теть Мань, – соседка уходить не спешила, застыла на пороге, уперев в бока кулаки, – уж больно странно, что все началось, когда Глашка твоя в деревню приехала.

– А что странного-то? – уточнила Аглая, вставая с дивана.

– А то и странно, что где ты, там и убивца этот! Может, ты сообщница евонная?! – выпалила соседка и выскочила за дверь.

– Ага, сообщница, – Аглая вытащила из сумочки сигареты, вышла из дома, прятаться не стала, уселась прямо на крыльце, закурила.

Вот тебе и отдых, вот тебе и поправка нервов. Попала из огня да в полымя.

– Не слушай ее, Глаша, – бабушка вышла следом, неодобрительно покосилась на сигарету, но нотаций читать не стала. – Это ж Нюрка, первейшая на деревне сплетница.

– А я думала, что первейшая сплетница – это Зинка. – Аглая сделала глубокую затяжку.

– Ну, Зинка само собой, только вот что я тебе скажу, внучка, – баба Маня присела рядом, разогнала рукой сигаретный дым, – ехала бы ты к себе в Москву.

– Гонишь? – усмехнулась Аглая.

– Не гоню, Глаша, а беспокоюсь. Сама ж видишь, что в Антоновке творится, а ты ведь того... – она замолчала, тяжело вздохнула.

– Я одна из несостоявшихся жертв, хочешь сказать? – Аглая обняла бабушку за плечи, чмокнула в щеку. – Баба Маня, не поеду я никуда. В кои-то веки выбралась к тебе, отпуск выбила человеческий, а ты уже – уезжай.

– Так ведь убийства! Глаша, сердце мое не на месте, каждую ночь, как спать ложусь, тот страх вспоминаю.

– Пустое! – Аглая в раздражении махнула рукой, и столбик пепла с сигареты упал на аккуратное бабушкино крыльцо. – Пугач уже давно на том свете, а больше мне бояться некого. Ну сама подумай, что мне может здесь грозить?! Я ж с тобой все время, на пруд не хожу, загораю на огороде, кстати, соврала Нюрка, загораю я не голышом, а в купальнике. По дискотекам по ночам не бегаю, вышла уже из дискотечного возраста, с незнакомцами не заговариваю.

– А вдруг это кто-то из своих? – спросила баба Маня упавшим голосом. – Вдруг и не Пугач это вовсе был?

– Не думаю, – Аглая мотнула головой. – Свой бы на пятнадцать лет не притих. У маньяков же психология особенная, если начал убивать, уже не остановится.

– Так кто ж тогда, если не Пугач?

– Не знаю, подражатель какой-то. Сволочей во все времена хватает.

– Значит, не уедешь? – Баба Маня погладила ее по голове.

– Нет. Я еще не отъелась, не отоспалась, не наотдыхалась, – Аглая улыбнулась. – А потом, уеду я, и станут всякие Нюрки на каждом углу кричать, что я сообщница и сбежала от правосудия.

Баба Маня хотела было что-то возразить, но не успела: со стороны дороги послышался звук мотора, и всего через пару секунд в калитку постучали.

– Кого это нелегкая принесла? – проворчала она.

– Я открою, – Аглая загасила сигарету, поднялась с крыльца.

Нелегкая принесла Петю и Свирида...

– Вам чего? – спросила она, не здороваясь.

– Разговор есть, – буркнул Петя.

Свирид ничего не сказал, просто стоял и смотрел на нее этим своим невыносимым взглядом.

– Глаша, кто там? – послышался со двора встревоженный голос бабы Мани.

– Да так, бабуль, знакомые! Я сейчас вернусь! – Аглая не стала впускать незваных гостей во двор, сама вышла на улицу, присела на скамейку, закурила. – Какой разговор? – Смотреть она старалась только на Петю.

– У тебя фотографии какие-нибудь остались с того времени? – вопросом на вопрос ответил тот, присаживаясь рядом. Свирид остался стоять.

– С какого времени?

– С того лета, когда убийства начались. Ну, помнишь, я тогда с фотоаппаратом носился, всех фотографировал, а потом фотографии вам раздавал?

– Помню, – Аглая кивнула. – А зачем?

– Да вот зацепку одну решили отработать.

– Зацепку из сегодняшних дней или из прошлых?

– Хрен поймешь, – Петя пожал плечами, как-то странно посмотрел на сигарету.

– Будешь? – она протянула ему пачку.

Он колебался всего мгновение, а потом отчаянно махнул рукой, выбил сигарету и затянулся с такой жадностью, что Аглае сразу все стало понятно. Петя был в завязке, а она, мерзавка, своим предложением сбила хорошего парня с пути истинного.

– Давно бросил? – спросила сочувственно.

– Да полгода уже, – Петя улыбнулся счастливо и одновременно виновато. – Думал, удержусь, а как тут удержаться, когда такое творится?! Меня вон каждый день в райцентр на ковер вызывают, сегодня с родителями погибшей такой разговор имел, что никому бы не пожелал. Мать девчонкина все время плакала, а отец точно каменный стоял, так за все время ни одного слова и не сказал. Как тебе такая работенка, а?

– Сволочная, – Аглая сочувственно кивнула.

– А ты давно куришь? – вдруг спросил Свирид.

Давно? Да, пожалуй, давно, пятнадцать лет уже. Так же, как Петя, пробовала бросать, одни раз продержалась почти год, но сорвалась. Только вот зачем ему все это знать?

– Давно, – она решила не вдаваться в подробности. – Ну, так вы мне скажете, зачем вам фотографии?

– А у тебя есть? – Петя расслабленно откинулся на спинку скамейки, прикрыл глаза.

– Не знаю, надо у бабушки спросить.

– Так спроси. Вот прямо сейчас и спроси, а мы с Мишкой тебя здесь подождем, в тенечке. Или, может, в дом пригласишь? – Он приоткрыл одни глаз.

– Не приглашу, – отрезала Аглая. – Ждите.

Бабушка была в доме, убирала со стола, но по тревожному взгляду было видно – волнуется.

– Кто там, Глаша?

– Петр с Михаилом. – Говорить правду не хотелось, но не станешь же обманывать.

– А что ж ты их в дом не пригласила?! – всполошилась баба Маня. – Я бы чайку организовала.

– Обойдутся. Бабуль, ты не помнишь, сохранились у нас фотографии с того лета, когда стройотряд приезжал?

– А зачем тебе? – Баба Маня выронила полотенце.

– Это не мне, это Петьке они за каким-то бесом понадобились. Собирает улики. Так есть фотографии?

– А не помню я, сейчас посмотрим. – Баба Маня вытащила из шкафа старый фотоальбом, положила на стол перед Аглаей, спросила: – Это что же они так на улице и стоят?

– Ну почему же стоят? Сидят на лавочке, в тенечке.

– Так, может, я бы им ягодок вынесла?

– Баб Мань, не надо никаких ягодок. Они при исполнении, им взятки не положены. – Аглая раскрыла альбом, пробежала пальцами по хрустящим страницам. Она уже знала, где найдет те фотографии.

Первый снимок был большой, Петька не пожалел фотобумаги. Группа из пятнадцати человек во главе с руководителем стройотряда Надеждой Павловной позировала перед статуей Спящей дамы. Странное дело, они тогда почему-то фотографировались исключительно на фоне статуи. Было ли это стечением обстоятельств или прихотью начинающего фотографа Пети, Аглая не знала, но факт оставался фактом. Вот они ребята-стройотрядовцы, молодые, белозубые, загорелые, а вот она, не пойми каким боком затесавшаяся в дружный студенческий коллектив. Высокая, нескладная, смешная, с глазами, как плошки, удивленными и наивными. Неужели у нее когда-то был такой взгляд?

Второй снимок брать в руки Аглая не стала, испугалась, что стоит только прикоснуться к этому пожелтевшему от времени кусочку картона, как прошлое, от которого она спасалась все эти годы, снова вернется. Почему же она не уничтожила снимок тогда, пятнадцать лет назад? Откуда он вообще взялся?

Наверное, для начинающего фотографа это был очень удачный кадр, было в нем что-то такое – вибрирующее, наполненное жизнью. Жизнь плескалась в ясных Мишиных глазах, играла солнечными бликами в ее распущенных волосах, улыбалась миру настороженно и чуть смущенно. Они просто стояли рядом, даже за руки не держались, и все равно все про них было понятно с первого взгляда...

– Так разве ж ягоды – это взятка?! И Михаил же не при исполнении...

Голос бабы Мани утонул в нахлынувших вдруг воспоминаниях...

Пятнадцать лет назад

На журфак Аглая поступила неожиданно легко, даже не успела толком испугаться, как оказалась студенткой самого престижного в стране вуза. Мама предлагала отпраздновать это дело поездкой в Париж, но она отказалась, последнее перед настоящей взрослой жизнью лето решила провести в деревне у бабушки. Сонная Антоновка казалась ей гораздо предпочтительней, чем шумный и суетливый Париж. Да и по бабе Мане она за год соскучилась невероятно.

Она соскучилась, а вот мама нисколько. Мама вообще избегала всего, что напоминало о ее низком провинциальном происхождении, считала себя коренной москвичкой и прозябать в антоновской глуши не собиралась. Аглая уже и вспомнить не могла, когда мама в последний раз навещала бабушку. Наверное, года три назад, когда отвозила ее в деревню на летние каникулы. А потом Аглая как-то сразу сделалась взрослой, способной самостоятельно преодолеть расстояние в триста километров, и надобность в сопровождающем отпала сама собой.

Что думала обо всем этом баба Маня, она не знала. Наверное, могла бы спросить, но не спрашивала. Бабушка радовалась ее приездам безмерно, а про маму вроде бы и не вспоминала. В какой-то момент Аглая решила, что так и должно быть, и перестала волноваться по этому поводу.

Скорый поезд прибыл в райцентр ближе к обеду, в то время, которое было полностью во власти невероятного, почти тропического зноя. Аглая спрыгнула на перрон, вытащила из вагона дорожную сумку и осмотрелась. Для начала нужно было уточнить расписание пригородных автобусов, а потом купить воды, желательно холодной, а еще лучше замороженной. Пить хотелось невыносимо, да и голова предательски кружилась от духоты. В вагоне, несмотря на жару, не открывалось ни одно окно, а у проводницы из напитков имелся только горячий чай, так что тенек, ветер и холодная вода были для Аглаи вещами высокоприоритетными.

Наверное, она родилась невезучей – изучив расписание пригородных автобусов, она расстроилась. До Антоновки ходило всего два автобуса. Первый благополучно отбыл полчаса назад, а второй должен был отправляться в семь вечера.

Аглая обошла пыльную привокзальную площадь в поисках таксиста, но все таксисты, наверное, по случаю жары, куда-то подевались. А в маленьком магазинчике, радостно встречающем покупателей подвешенными к потолку полосками липкой ленты с трупиками мух, из напитков имелась только газировка, да и та теплая. Оставалась надежда на колонку, но воды в ней не оказалось вовсе, а в единственной на всю привокзальную площадь тени от старого тополя расположилось шумное цыганское семейство с оравой ребятишек. Один из цыганят мертвой хваткой вцепился в Аглаины шорты и принялся клянчить газировку. Возможно, это стало последней каплей в чаше терпения, потому что Аглая сунула в грязную ладошку цыганенка пластиковый баллон, перехватила поудобнее сумку и приняла едва ли не самое опрометчивое в своей жизни решение. В тот момент пять километров, отделяющих Антоновку от райцентра, показались ей несущественным расстоянием. Она не учла лишь того, что идти придется не налегке и по солнцепеку...

Первый километр Аглая с грехом пополам преодолела. На пути ей попалась действующая колонка, и она смогла не только утолить жажду, но еще и ополоснуть лицо холодной водой. Это добавило сил и оптимизма, но, как оказалось, ненадолго. Аглая уже через пятнадцать минут ходьбы по пыльной обочине вдоль раскаленной, воняющей плавящимся асфальтом и бензином дороги, то и дело шарахаясь от пролетающих мимо машин, почувствовала дурноту. Сейчас ей мечталось только об одном – о самом захудалом деревце, в тени которого можно было бы отдышаться и прийти в себя. Но память с жестокой неумолимостью подсказывала, что никаких деревьев не будет почти до самой Антоновки, а только жара, вонь, вьющиеся над головой мухи и фиолетовые круги перед глазами.

Силы воли не хватило или просто силы не хватило – неважно. Важно другое – фиолетовые круги слились в сплошное чернильное пятно, а телу вдруг стало горячо и колко. Аглая потеряла сознание...

В беспамятстве было хорошо: по лицу за шиворот стекало что-то прохладное, а голова лежала на чем-то мягком.

– Кажется, приходит в себя. – Голос был женский, незнакомый.

Аглая моргнула, провела рукой по мокрой щеке и только потом рискнула открыть глаза. В мире почти ничего не изменилось, полуденное солнце по-прежнему плавило все вокруг, а от асфальта поднимались удушливые испарения. Хотя нет, кое-что все-таки изменилось. Теперь на обочине она была не одна.

– Ты как, путешественница? – Над ней склонилась молодая женщина, полноватая, улыбчивая, с веснушчатым лицом, в смешной розовой панаме.

– Спасибо, хорошо. – Аглая попыталась сесть, но оказалось, что-то ей мешает. Это что-то придерживало ей голову и плечи. Аглая обернулась и встретилась взглядом с глазами пыльно-голубого, точно выгоревшего на солнце цвета. Глаза прятались за стеклами очков, но в тот момент она видела только их, все остальное было нечетким, расплывающимся и меняющимся.

– Смотрите, ребята, девушка едва пришла в сознание, а уже чувствует себя хорошо! Поразительная, я вам скажу, стойкость. – Женщина протянула Аглае пластиковую бутылку с водой, подмигнула кому-то за ее спиной, наверное, этому пыльноглазому. – Михаил, я вас понимаю, держать в объятьях прекрасную незнакомку всегда волнительно, но будьте так любезны, помогите барышне принять вертикальное положение. Пить лежа не особенно удобно.

– Прекрасную незнакомку! Ну вы скажете, Надежда Павловна, – фыркнули над ухом у Аглаи, и в поле зрения появилась симпатичная блондинка. – Прекрасные незнакомки бросаются под колеса «Мерседесов», а не задрипанных грузовиков, и в принцы себе выбирают кого-нибудь покруче нашего Мишани. – Блондинка подняла глаза к небу, точно ждала от высших сил подтверждения своим словам.

– Не слушай ее, – послышалось с другой стороны, и чьи-то сильные руки помогли Аглае сесть. – Даша у нас мастер злословия.

– А ты ботаник и неудачник! – Блондинка Даша еще раз фыркнула, отправлась к стоящему на обочине грузовику и уже оттуда закончила:– Подбираешь всяких на дороге! Уже б давно на месте были, если бы не твое человеколюбие.

– Даша, – в голосе женщины послышался мягкий упрек, – Михаил клятву Гиппократа давал. И вообще, это неприлично...

– Вот и пускай теперь сам возится со своей клятвой!

– Спасибо, мне уже намного лучше, я дальше сама. – Аглая, чувствуя, что краснеет, крепко зажмурилась, собираясь с силами. Надо как-то встать на ноги, а в голове по-прежнему шумит. Вот сейчас встанет и снова рухнет, на потеху этим нетерпеливым путешественникам.

– Ты куда шла? – Тот, которого блондинка пренебрежительно назвала Мишаней, а женщина уважительно – Михаилом, обладатель близорукого прищура и прячущихся за стеклами очков глаз странного пыльно-голубого цвета, помог Аглае встать, но руки с талии убирать не спешил, наверное, тоже боялся, что она может снова упасть.

– В Антоновку. – Ей было неловко под этим внимательным, очень серьезным взглядом, но теперь, когда Мишаня-Михаил оказался полностью в поле зрения, Аглая сумела рассмотреть не только глаза.

Высокий, но не худой, скорее упитанный. С обыкновенным лицом, незапоминающимся, совсем не мужественным. С вьющимися светло-русыми волосами и длинными белесыми ресницами. В просторных хлопковых брюках и клетчатой рубашке с закатанными рукавами, а еще с болтающейся на шее идиотской соломенной шляпой. Права была блондинка Даша, может быть, и не неудачник, но уж точно ботаник. В ботаниках Аглая разбиралась хорошо, потому как сама являлась типичной представительницей этого бесславного племени.

– Что ж ты в Антоновку пешком по такому-то солнцепеку? – спросила женщина и тут же расплылась в улыбке: – Это ж возле Антоновки усадьба графа Полонского?

– Угу, – Аглая кивнула, переступила с ноги на ногу, давая понять прекрасному рыцарю Михаилу, что в опоре больше не нуждается.

Рыцарь намек понял правильно, руки с Аглаиной талии убрал и улыбнулся при этом так странно: не ехидно, не иронично, а как-то по-доброму, точно старой знакомой.

– Надежда Павловна, мы ж девушку подбросим до поместья? – спросил весело.

– Ну, если девушка скажет, как ее звать-величать, то подбросим непременно. – Надежда Павловна обмахнулась свернутым в трубочку журналом.

– Аглая. – Она уже не рада была этому своему чудесному спасению и прикидывала мысленно, как бы добралась до Антоновки без посторонней помощи, но вопрос требовал ответа.

– Аглая – лгала я, – сказал задумчиво Мишаня-Михаил. – Почти как анаграмма.

– Для анаграммы не хватает одной буквы «л», – она выдавила из себя улыбку, огляделась в поисках сумки.

– Ты это ищешь? – Ее новый знакомый отступил на шаг, подхватил валяющуюся на обочине сумку, но отдавать не спешил, смотрел на Аглаю сверху вниз. Не у многих парней это получалось, потому что роста она была немаленького, ста семидесяти пяти модельных сантиметров. Правда, только рост и являлся в ее внешности модельным, а все остальное не дотягивало даже до среднестатистического.

– Ну, вы там скоро? – Из кабины грузовика высунулся немолодой уже дядька, требовательно махнул рукой. – Дамочка, загоняйте-ка своих подопечных в автомобиль, а то я тут сейчас расплавлюсь.

– Вперед! – скомандовала Надежда Павловна и направилась к грузовику. – Михаил, помоги девочке забраться в кузов, – добавила она, уже запрыгивая на подножку кабины.

– Пойдем, – Михаил улыбнулся этой своей странной улыбкой и, закинув сумку Аглаи на плечо, потрусил следом за Надеждой Павловной.

Без посторонней помощи на грузовик Аглая бы не забралась, спасибо Михаилу – протянул руку помощи. Там, в кузове, на узких лавках сидело одиннадцать человек, три парня и восемь девушек, а остальное свободное пространство было завалено рюкзаками и сумками.

На тихое Аглаино «здрасьте» ответили почти все, лишь блондинка Даша многозначительно хмыкнула и шепнула что-то на ухо сидящему рядом парню. Парень, красивый, с модной стрижкой и презрительным изгибом идеальных губ, окинул Аглаю изучающим взглядом и улыбнулся такой гаденькой улыбкой, что у нее не осталось никаких сомнений – эти двое на дух не переносят ботаников. Ну и пусть себе не переносят, ей с ними детей не крестить, доберется до Антоновки, поблагодарит за помощь и распрощается. К ее огромному облегчению, очень скоро всеобщее внимание переключила на себя девушка с заплетенными в тонкие косички рыжими волосами.

– Я была здесь однажды с отцом. Глушь, скажу я вам, страшнейшая, скука ужасная! – Она говорила быстро, глотая окончания и отчаянно жестикулируя. – Из достопримечательностей только старый графский дом, да и тот наполовину разрушенный.

– Его уже начали реставрировать, – сказала Аглая и сама испугалась, что встревает в чужой разговор.

– А ты откуда знаешь? – поинтересовалась рыжая не слишком дружелюбно.

– Так она ж – деревня. – Даша презрительно наморщила идеальный нос. – Не видно, что ли?!

– Я не местная, – на «деревню» Аглая не обиделась. Было бы на что обижаться! – В Антоновке живет моя бабушка.

– Это ты к ней едешь? – спросил Михаил.

Вместо ответа она кивнула.

– Так, говоришь, усадьба не совсем разрушена?

– Нет, новый председатель собирается организовать в усадьбе что-то вроде дома культуры, и теперь за ней присматривает Василий Степанович.

– А Василий Степанович – это кто? – спросил третий из присутствующих парней, невысокий, щуплый с непропорционально большой для его тщедушного тела головой.

На мгновение Аглая задумалась. Василий Степанович прочно ассоциировался у нее с графским домом, и она даже не сразу вспомнила настоящую его профессию.

– Он учитель истории, а поместьем занимался на общественных началах, пока председатель официально не назначил его смотрителем. А вы туристы? – Она кивнула на рюкзаки.

– Мы стройотрядовцы, – сообщила рыжая с непонятной гордостью, – будем графский дом восстанавливать. Надежду Павловну ваш председатель пригласил как специалиста по архитектуре девятнадцатого века. А мы ей в помощь. У вас же здесь, наверное, в таких делах не смыслят ничего, барокко от классицизма не отличают.

Аглая отличала, но спорить не стала, лишь мысленно порадовалась задумке Аркадия Борисовича, который решил кинуть клич и отстроить усадьбу хотя бы и стараниями энтузиастов. Вот только много ли сделают эти ребята, которые, надо думать, сами об архитектуре девятнадцатого века имеют весьма приблизительное представление, а строительные инструменты и вовсе в руках не держали?

– Ваш председатель обещал выделить бригаду строителей, чтобы расчистить завалы в подвалах дома, перестелить полы на первом этаже, укрепить перекрытия. – Михаил нахлобучил свою шляпу и стал похож на мультяшного ковбоя. – А мы так, на подхвате будем, добровольной рабсилой.

– Миша, не опошляй идею, – усмехнулся тщедушный парень. – Мы будем не на подхвате, мы будем идейными вдохновителями и ведущими реставраторами.

– Ты, Леня, возможно и справишься с такой сложной задачей, – Михаил посмотрел на Аглаю из-под полей шляпы, – это ж ты у нас на истфаке учишься, а я согласен довольствоваться малым.

– Ну не знаю, – рыжая дернула себя за косу, – Надежда Павловна столько интересного про эту усадьбу рассказывала, обидно будет, если нас к настоящей работе не подпустят.

– Ой, Ритка, я тебя умоляю! – подала голос Даша. – Что в этой дыре может быть интересного? Не знаю, как вы, а лично я пальцем о палец не ударю! Нет дурных – впахивать на каких-то колхозников!

– А зачем тогда поехала? – удивилась рыжая Ритка. – Сидела бы в своей Москве!

– Я бы и сидела, если бы не папанька! Папанька решил, что любимая доча обязательно должна съездить в эту вашу Задрыповку. У него, видите ли, корни деревенские, у него дед крестьянских кровей, вот и я должна приобщиться. Эй, деревня, – она перевела недовольный взгляд на Аглаю, – у вас тут хоть party устраивают?

– Ты что?! Она небось и слов таких не знает, – Дашин дружок облокотился о борт грузовика, вытянул перед собой ноги так, что подошвы его кроссовок уперлись в сумку Аглаи. – Party – это танцы. Есть у вас танцы?

– У нас – это где? – Она придвинула сумку поближе к себе.

– У вас – это в вашей Задрыповке. Должен же здесь народ как-то расслабляться.

– Макс, мне кажется, девушка уже объясняла, что не живет в Антоновке, – сказал Михаил миролюбиво, а Аглае вдруг захотелось его ударить. Вот странно, не спесивую Дашу, не дружка ее мерзкого, а этого добродушного увальня, который всем своим видом говорил сакраментальное: «Ребята, давайте жить дружно». Дурак! Неужели не понимает, что с такими, как эти, дружно не получится, что они могут дружить лишь с себе подобными, такими же ограниченными и кичливыми?!

– Отвали, Айболит! – огрызнулся Макс и снова вперил колючий взгляд в Аглаю. – Ну так как, есть танцы?

– Есть, – она кивнула.

– Под бобинный магнитофон?

– Под гармошку.

– Даш, глянь, а эта селянка еще и огрызается. Я к ней со всей вежливостью, а она куснуть норовит. – Макс зло пнул несчастную Аглаину сумку. Скорее бы уже деревня, угораздило же ее повстречать этих уродов...

Словно в ответ на ее мольбы, впереди показался старый парк, и все как один повернулись в его сторону.

– Красота какая, – восхищенно вздохнула Рита.

– Берендеево царство, – хмыкнула Даша.

– Ага, Лукоморье, – поддакнул Макс.

– Это, что ли, и есть поместье? – спросил Леонид.

И только Михаил ничего не сказал, вместо того чтобы смотреть на парк, он смотрел на Аглаю, и во взгляде его пыльно-голубом читалось непонятное сожаление...

Дневник графа Полонского

4 апреля 1914 года

Долго не писал, не до того было.

Оленьке стало плохо в конце марта. Не так, как раньше, а по-особенному плохо: с обмороками и слабостью. Признаюсь, я испугался, что это предвестники той страшной ее болезни, послал за Ильей Егоровичем. Пока шел осмотр, маялся за закрытыми дверьми, готовился к самому плохому, потому, наверное, и растерялся, когда увидел на лице Ильи Егоровича не привычную озабоченность, а улыбку. А уж когда услышал, что Оленьке моей нездоровится оттого, что она беременна, так и вовсе дара речи лишился.

В декабре я стану отцом! Оленька непременно родит мне сына. Я знаю, сердцем чувствую!

* * *

Ожидание Петра нервировало. Когда вокруг такое творится, каждая минута на счету, а Глаша, как назло, медлит, не выходит. Хорошо Свириду, у этого точно и нет никаких нервов, стоит каменной глыбой, смотрит прямо перед собой, о чем думает, не поймешь. Петр, было дело, увлекался психологией, пытался постичь движения человеческих душ. И постиг, всех антоновских нарушителей закона вычислял по глазам. За особенную эту проницательность были ему в деревне почет и уважение, и даже Маринка, та еще штучка, гордилась тем, что у нее такой толковый муж.

Но оказалось, что проницательности не хватает, когда дело касается Михаила Свириденко. С этим все было мутно и непонятно. С первого дня знакомства. Вроде бы обыкновенный парень, из тех, которых Маринка презрительно называла пентюхами, а копни поглубже – хрен поймешь, что за человек на самом деле. В стандартных ситуациях, в которых стандартные люди и поступать должны стандартно, Свирид вел себя совершенно непредсказуемо и от этого выбивался из стройного набора психологических портретов. Даже Люська, которая знала Свирида получше других, не один год числилась его законной супругой, и та признавала, что муж у нее – человек совершенно непросчитываемый. Петр подозревал, что все это издержки Свиридовой профессии, все ж таки психиатры все немного того, а Мишка считался не просто психиатром, а суперпрофессиональным психиатром. Или психотерапевтом?

Сказать по правде, особой разницы в терминах Петр не видел, считал, что суть у вышеозначенных профессий одна – ковыряться в человеческих душах, искать червоточинки и неполадки, чинить то, что хоть как-то можно починить. И невозможно остаться отстраненным наблюдателем, когда пропускаешь через себя мутный поток чужих проблем и страстей. Наверное, поэтому Свирид научился закрываться, экранироваться и от внешней и от внутренней агрессии. Но то ж с чужаками, психами там разными, а с ним-то чего? Они ж знакомы не первый год, можно сказать, пуд соли вместе съели. И пускай сначала не все гладко у них складывалось, но то ж по молодости, когда мозгов и жизненного опыта кот наплакал. А сейчас-то чего? Отчего у Свирида взгляд такой, что аж мурашки по коже? Эх, надо бы к нему присмотреться повнимательнее, а то мало ли что, может, сдвинулся там со своими психами...

Скрипнула калитка, на улицу вышла Глашка.

– Вот, – она протянула Петру снимок, – все, что нашла.

– Отличненько, – он сунул снимок в папку.

– А второй? – вдруг спросил Свирид.

– Какой второй? – уточнил Петр и внимательно посмотрел на Глашу. – У тебя еще одна фотография есть?

– Была. – Она дернула загорелым плечом, и вытатуированная на нем кошка нервно изогнула спину. Ишь, срамота какая – наколки, как у зэчки. Хотя, если честно, то не как у зэчки, а очень даже красиво. На Маринкиной белой коже такая вот кошечка, наверное, здорово бы смотрелась, да только Маринка ни за что не согласится на этакое непотребство, потому что Маринка его – женщина строгая, интеллигентная, до декретного в школе преподававшая. Куда ж ей такие татуировки?! Вот если бы в каком незаметном месте, чтобы только для него одного...

– И что с ней стало? – Петр, замечтавшись о несбыточном, едва не уступил инициативу Свириду. В конце концов, кто из них представитель власти?!

– Да, расскажи-ка поподробнее, что на фотокарточке, где фотокарточка. – Он приосанился, посмотрел с особенным своим прищуром, от которого все барышни млели, а мужики враз становились покладистыми. По правде говоря, прищур этот особенный он когда-то давно позаимствовал у Свирида, да не о том сейчас речь.

На Глашку безотказная эта уловка не подействовала, она даже не глянула в его, Петра, сторону, уставилась своими черными глазюками на Свирида, сказала, только к нему одному обращаясь:

– Я ее выбросила.

– Давно? – Петр снова попытался перехватить инициативу.

– Давно, пятнадцать лет назад.

Ага, значит, пятнадцать лет назад! Очень даже интересно! Жаль только, что карточки больше нет, любопытно было бы глянуть, что там такое изображено. Может, Свирид знает, если спрашивает?

– Мишка, так что там было-то на фотографии? – хотел спросить строго, а получилось чуть ли не заискивающе.

– Ничего особенного. – Свирид улыбнулся, но улыбка у него вышла какая-то неискренняя, натянутая. Тут уж и книжки по психологии читать не нужно, чтобы понять, что врет господин Свириденко. – Помнишь, ты нас с Аглаей как-то сфотографировал на фоне статуи?

Петр не помнил, в тот год он фотографировал все и вся. Где ж упомнить подробности! Но если снимок сделан на фоне Дамы, то очень жаль, что он не сохранился.

– Плохо, – сказал Петр мрачно. – Что за мода такая – вещественные доказательства уничтожать?!

– Какие доказательства? – усмехнулась Глашка.

– Вещественные! Тут каждая зацепка на счету, а ты выбрасываешь!

– Не кипятись, начальник. – Свирид положил ладонь ему на плечо, и Петр отчетливо почувствовал ее тяжесть, точно Мишка – медведь, а не человек. И раньше-то был немаленький, а теперь и вовсе стал здоровенный. Такому девчонку беспомощную придушить – раз плюнуть... – Там и в самом деле не было ничего существенного.

– А ты откуда знаешь?

– Я помню. У меня снимок до сих пор хранится, – Свирид говорил, но смотрел при этом не на Петра, а на Глашку, да как смотрел! Может, и не зря Люська с ним развелась? Хрен поймешь, что у него на уме, если он на едва знакомых девиц вот такими глазами смотрит. А с другой стороны, не такая уж она и незнакомая, у них же со Свиридом, кажись, что-то было. И опять же это она для антоновских по старой привычке Глашка, а для всей России – Аглая Ветрова, журналистка, редактор какого-то там супер-пупер модного журнала, светская львица. Чего ж Мишке не повестись на такую-то фрю! Хотя если уж на чистоту, то вестись там совершенно не на что.

– Здесь? – уточнил Петр, хотя понимал, что не станет Свирид таскать с собой какие-то древние фотки.

– Нет, дома в Москве. Но мне кажется, и тех фотографий, что у нас уже имеются, вполне достаточно для анализа.

– Какого анализа? – тут же заинтересовалась Глашка.

– Да так. – Петр неопределенно пожал плечами. Еще не хватало посторонних в это дело втягивать.

– Нет уж! – Глашка поймала его за рукав форменной рубашки. – Сказал «а», говори и «б»! Зачем вам понадобились эти фотографии?

– Не могу, – он еще пытался отвертеться, – тайна следствия.

– Тайна следствия? А он, – Глашка бросила быстрый взгляд на Свирида, – с каких пор является сотрудником правоохранительных органов?

Вот и подловила, бестия столичная! Сейчас небось грозиться начнет.

– Петя, я тебя пока по-хорошему прошу. – Черные глаза недобро сощурились.

– А если по-хорошему не получится, то что? – вскинулся он.

– Будет по-плохому.

– Угрожаешь представителю власти?

– Нет, просто предупреждаю.

– Петя, – Свирид решил выступить в роли третейского судьи, – мне кажется, Аглаю это дело тоже касается.

– Касается! – Петр зло сплюнул себе под ноги. – Как я погляжу, тут пол-Антоновки заинтересованных лиц. – Ладно, поехали, раз касается!

Он развернулся на каблуках и, не оборачиваясь, пошагал к припаркованной на обочине Свиридовой машине. Глашку звать дважды не пришлось, уже через пару секунд она сидела на заднем сиденье и нервно барабанила ногтями по обшивке двери.

Дневник графа Полонского

15 ноября 1914 года

Сегодня ночью я стал отцом!

Сыночек наш поспешил родиться на свет, не стал дожидаться зимы. Но Илья Егорович говорит, что с мальчиком все будет хорошо, что крепенький он и здоровый, и уже сейчас на меня похожий. Не знаю, мне неважно, на кого будет похож наш сынок, об одном Бога молю, чтоб рождение его положило конец страшной Оленькиной болезни.

* * *

Люся нервничала, разъяренной тигрицей металась по комнате отдыха. Василий Степанович пристроился в кресле, старался не попадаться на глаза начальнице, знал по личному опыту, что ураган проще переждать, чем переть на него буром. А вот Сандро, наверное, по молодости лет и неопытности, простой житейской мудрости не понимал и пытался разбушевавшуюся Люсю усмирить: предлагал то водички, то кофейку, то прогуляться по парку. Василий Степанович Сандро не мешал, потому что считал, что каждый в этом мире имеет право на ошибки и на собственные шишки. Вот сейчас Люся набьет Сандро шишек, и все сразу станет на свои места.

Если бы у Василия Степаныча спросили, знает ли он причину такого странного Люсиного поведения, он бы ответил, не задумываясь. Люся ревновала. Ревновала по-глупому и по-пустому, потому что глупо ревновать бывшего мужа к женщине, с которой у того никогда ничего не сладится. Но это он, проживший долгую, полную всяких разных закавык жизнь, понимал, а Люся была молодой и не понимала ровным счетом ничего.

– Что они так долго?! – Люся уже в который раз подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. – Что там можно делать целый час, а?

– Ну, старые фотографии – это же не повседневные вещи, которые всегда на виду, их, наверное, еще поискать нужно. Петя же предупредил, что не помнит, где хранятся снимки. А если матушки его дома не окажется, так задача усложнится в разы. – Василий Степанович говорил спокойно не для того, чтобы усмирить Люсю, просто по-другому не умел. – Они ведь еще к Аглае собирались заскочить, может, там задержались.

– Задержались! – взвилась Люся. – Я вообще не понимаю, зачем ей об этом рассказывать! Вот они расскажут, а завтра вся эта история окажется в газетах, да еще и приукрашенная.

– Насколько мне известно, Аглая занимается светской хроникой, не думаю, что ее как профессионала может заинтересовать творящийся в Антоновке криминал. – Василий Степанович подергал себя за ус, старая привычка, от которой он не мог избавиться вот уже лет двадцать. Проще было сбрить усы, чем переломить себя. – И к тому же, согласись, Аглая в этой истории лицо заинтересованное.

– И чем это она такая заинтересованная? – Люся отвернулась от окна, уперла кулаки в крутые бока. – Подумаешь, чуть не потопла по собственной дурости сто лет назад, а сейчас-то что?!

– Почему же по собственной дурости? – удивился Василий Степанович.

– Да потому, что на шее у всех жертв были следы от лап Пугача, а у нее не было! Сама она все это сделала! Сама!

– Что сама?

– Да топилась она сама, без посторонней помощи!

– Зачем?

– А затем, чтобы внимание к себе привлечь! Она ж какая тогда была, ты помнишь, Степаныч?

– Смутно, Люся. У меня годы, понимаешь, память уже не та.

– Так я тебе память освежу. Уродина, неудачница, нескладуха – вот какая была пятнадцать лет назад наша светская львица. Да на нее ж тогда ни один пацан внимания не обращал! Даже самый завалящий, даже при том, что девчонок в деревне всегда было меньше, чем парней.

– Ну почему же не обращал? Михаил, мне кажется, хорошо к Аглае относился.

– Ага, только после того, как вытащил эту гадюку хитрую из пруда. Он же у нас рыцарь! У него ж принципы! Спас девицу – женись!

– Да, – Василий Степанович кивнул, – только ты, Люся, упустила один маленький момент, женился Михаил не на Аглае, а на тебе.

Наверное, это было жестоко и, скорее всего, излишне, но одного ко многим вещам лояльный Василий Степанович не терпел – когда перевирались исторические факты. А исторические факты были отнюдь не в Люсину пользу. Скорее всего, на него бы неминуемо обрушился праведный Люсин гнев, если бы со стороны парка не послышался рев мотора и Сандро, дежуривший у окна, не сообщил:

– Приехали!

Люся возмущенно хмыкнула, плюхнулась в кресло, скрестив на груди руки, всем видом своим выражая полнейшее равнодушие. Ну до чего ж темпераментная девочка.

Через пару минут в комнату вошли трое: Петр, Михаил и Аглая. Почему-то Василий Степанович не сомневался, что Аглая не останется в стороне. Возможно, та пугливая семнадцатилетняя девчушка и осталась бы, но эта решительная тридцатидвухлетняя особа – ни за что.

– Не прошло и полгода, – буркнула Люся, не глядя на вновь прибывших.

– Добрый день, – Аглая вежливо поздоровалась с Василием Степановичем, кивнула Сандро, а Люсю, как и следовало ожидать, проигнорировала.

– А эта что здесь делает? – Люся не выдержала, проявила-таки недовольство.

– Если ты обо мне, то я решила составить вам компанию. – Аглая широко улыбнулась, не дожидаясь приглашения, уселась за стол.

– Привезли? – спросил Сандро.

– Вот, – Петр положил на стол картонную папку, развязал тесемки. – Все, что нашли.

Нашли не так и много, всего три групповые фотографии, но для начала и это должно было сгодиться.

– Ну-ка, посмотрим, – Василий Степанович нацепил на нос очки, уселся напротив Аглаи, придвинул к себе один из снимков.

– Попрошу поаккуратнее, – предупредил Петр и пристроился по левую руку от него.

– А то что? – хмыкнула Люся, неспешно обходя стол и присаживаясь по правую руку. – В тюрьму посадишь?

– Ну и язва ты, Люська, – огрызнулся Петр, но не зло, а, скорее, по привычке.

– Что будем искать? – Сандро садиться не стал, оперся руками о спинку Люсиного стула, заглянул через плечо.

Василий Степанович внимательно посмотрел на Михаила, который единственный из всей честной компании не определился с дислокацией. Тот колебался недолго, решительно уселся рядом с Аглаей. Нельзя сказать, что девочке этот маневр понравился, на лице ее отразилась целая буря эмоций. Отразилась и тут же исчезла без следа. Да, пятнадцать лет не прошли для нее даром, управляться с масками она научилась отменно.

– Не знаю, как вы, а я уже нашла! – Люся ткнула ногтем в одну из фотографий, ту, на которой лицо Спящей дамы было видно максимально хорошо. – Ну, что я вам говорила?! Раньше глаза были закрыты.

Все, не сговариваясь, склонились над фото, в комнате воцарилась тревожная тишина.

– Может, это не та статуя? – спросил Сандро.

– Та, не сомневайся, я проверял, – ответил Михаил.

– Это что же получается? – Петр заграбастал фото себе. – Это выходит, что она глаза открывает?

– Просыпается. – Аглая откинулась на спинку стула и, не спрашивая разрешения, закурила. – Это если быть последовательным, – уточнила она, разгоняя рукой облачко дыма. – Раз дама Спящая, значит, было бы логично предположить, что она не открывает глаза, а просыпается.

– А ничего, что она бронзовая? – Петр болезненно поморщился. – Тебя этот факт не смущает?

– Меня многое смущает, но это не меняет сути дела.

– Степаныч, а что ты там говорил про скрытый поворотный механизм? – вспомнила Люся. – Не может так случиться, что это все из-за него? Может, она как раз по авторской задумке должна глаза открывать? Может, у нее там что-то внутри переклинило, когда ее из пруда тащили?

– При всем уважении, – усмехнулась Аглая, – это же не резиновая кукла, которая может глазами хлопать и говорить «мама», это бронзовая скульптура.

– А ты типа в скульптурах разбираешься?! – огрызнулась Люся.

– В рамках базового образования. – Аглая пожала плечами, перевела взгляд на Василия Степановича, спросила: – А что за скрытый механизм? Я что-то пропустила?

– В постаментах статуй по задумке скульптора были установлены поворотные механизмы, с помощью которых статуи могли двигаться.

– В каком смысле двигаться?

– Вокруг своей оси. Ничего сверхъестественного, – пояснил Василий Степанович, – но я с тобой полностью согласен – механизм тут ни при чем.

– А что тогда при чем? – спросила Люся.

– Хотел бы я знать.

Он и в самом деле понятия не имел, как такое может быть, но предполагал, что рациональное объяснение этому удивительному явлению найдется рано или поздно.

– Получается, что статуи изначально были заводными? – на лбу Аглаи пролегла морщинка.

– Выходит, что так, – вместо Василия Степановича ответил Михаил.

– И как они заводились?

– Ключами.

– Ключей у нас, надо полагать, нет?

– Ключей нет.

– Но рассмотреть постаменты нам ничто не помешает?

– Думаю, что статуи не будут возражать.

Это был странный диалог. Эти двое вроде бы и разговаривали друг с другом, но получалось, будто каждый из них может запросто обойтись без собеседника: риторические вопросы, пустые ответы...

– Ну, так чего мы ждем? – Люся решительно встала из-за стола и едва не налетела на Сандро, еще не привыкшего к ее порывистости. – Давайте сходим в парк и посмотрим!

Из комнаты отдыха выходили дружной компанией, только Петр остался изучать фотографии. Ну да он человек самостоятельный, дорогу знает.

Первой к статуям подошла Аглая. Долго вглядывалась в лицо Спящей дамы, потом обошла Ангелов и только после этого принялась изучать постамент.

– Не нахожу замочной скважины, – сказала задумчиво. – Василий Степанович, вы уверены, что механизм существует?

– Во всяком случае, о нем упоминалось в записках графини Марии Степанцовой, кузины графа. Кстати, графиню сей факт очень нервировал, она вообще относилась к статуям крайне негативно и не раз уговаривала брата убрать их из парка.

– Да вот же скважина! – Пока Василий Степанович делился сведениями, почерпнутыми из записок графини, Сандро планомерно исследовал постамент.

Скважина, если, конечно, это была она, находилась на одной из боковой поверхностей постамента, почти у самой земли.

– Ее песком присыпали, когда устанавливали. Кто ж знал, что это не простой постамент!

– Какая-то она маленькая, – с сомнением сказала Аглая. – Получается, что ключ должен быть совсем небольшой, с ладонь длиной.

– Выходит, что так. – Михаил присел рядом, провел пальцами по едва заметному отверстию в постаменте. Пальцы его словно невзначай коснулись Аглаиной ладони, и она тут же отдернула руку. – Ты никогда не встречала необычных ключей?

– Я?! – она резко встала, отошла от статуи. – Что в твоем понимании есть необычный ключ?

– Не знаю, – пожал плечами Михаил. – Просто любопытно, где он может быть.

– А зачем тебе? – удивилась Люся. – Хочешь завести эти чертовы статуи?

– Было бы интересно, – сказал он и снизу вверх посмотрел на Аглаю. – Жаль, что у нас только часть головоломки. Люблю, когда есть пища для ума.

– Это у тебя профессиональное – страсть к головоломкам? – Аглая отошла от Дамы к одному из Ангелов, провела ладонью по бронзовому крылу.

– В некотором смысле да, – кивнул он. – Неразгаданные загадки не оставляют меня в покое до тех пор, пока я с ними не разберусь.

– И много у тебя таких загадок?

– Одна, но очень сложная.

Вот и опять эти двое разговаривали так, словно вокруг больше никого не существовало. И разговор этот был одновременно похож и на признание в любви, и на скрытую угрозу. Очень интересно. Михаил не единственный, кто любит отгадывать загадки.

– А вот и наш Пинкертон пожаловал! – Люся махнула рукой в сторону выложенной старыми плитками дорожки, по которой торопливо спускался Петр. – Что это с тобой, Петенька? Что-то выглядишь ты как-то странно, может, перегрелся? – Люся притворно заботливым жестом коснулась лба участкового.

В ответ тот раздраженно дернул головой, сказал сбивающимся от быстрой ходьбы голосом:

– Эй, ребята, а давайте-ка дружненько выстроимся перед статуей!

– Это еще зачем? – Сандро недоверчиво нахмурился.

– Будем проводить следственный эксперимент. – Глаза участкового горели фанатичным огнем, и Василию Степановичу это очень не понравилось.

– Какой еще следственный эксперимент, Петр? – спросил он вежливо.

– Вы становитесь пока, а я потом все расскажу. Ну, давайте-давайте, поближе друг к другу! Веселее!

Когда все они, ворча и недоумевая, выстроились перед Дамой, Петр достал из кармана мобильный телефон и нацелил на них объектив фотокамеры. Через мгновение послышался щелчок, и участковый удовлетворенно улыбнулся.

– Все, дело сделано! Благодарю за содействие следствию!

– И что это было? – поинтересовалась Аглая, заправляя за ухо смоляно-черную прядь волос.

– Пойдемте в комнату отдыха, я вам все объясню.

Петр уже сделал было шаг прочь от статуи, когда Аглая снова его окликнула:

– Петя!

Он обернулся, и в этот самый момент Аглая навела на него объектив своего мобильника.

– Для полноты картины, – прокомментировала она свой поступок, пряча телефон обратно в карман джинсов. – Я так понимаю, ты хотел, чтобы все мы сфотографировались на фоне Дамы, но не учел один момент: того, кто снимает, нет в кадре.

– Слушай, Глаша, что ты делаешь в этой своей журналистике? – усмехнулся Петр. – Шла бы к нам в милицию, нам такие вот догадливые и сообразительные до зарезу нужны.

– Спасибо, но я уж как-нибудь в журналистике, – мотнула головой она.

– Еще бы, – встряла Люся, – в ментуре небось таких бабок не заработаешь! Там пахать нужно не за страх, а за совесть.

– Везде нужно пахать не за страх, а за совесть. – Аглая предпочла не вступать в дискуссию, пошагала обратно к дому.

– Совестливая нашлась, – буркнула ей вслед Люся.

Дневник графа Полонского

14 марта 1915 года

Не услышал Господь мои молитвы – Оленька впала в летаргию через месяц после Митиного рождения. Спасибо дорогому другу Илье Егоровичу, посоветовал хорошую кормилицу. Сын растет настоящим богатырем, отныне в нем и в девочках единственная моя отрада. Только они держат меня у той черты, за которой начинается безумие.

Скрывать Оленькино состояние становится все тяжелее. Правду знают только четверо: я, Илья Егорович, Мария и Ульяна. Старая карга днями возле Оленьки неотступно, а по ночам неведомо куда уходит. Возвращается только под утро, готовит отвары и притирки, бормочет над Оленькой что-то непонятное. Я не вмешиваюсь, хоть и вижу, что не помогает больше ведьмовское зелье. Теряю надежду.

Третьего дня имел с Ильей Егоровичем тяжелый разговор. Доктор уговаривал отправить Оленьку в пансион в Швейцарию, говорил, что не имеет никакой власти над ее болезнью и помочь ничем больше не может, уповал на швейцарских эскулапов, которые взяли на вооружение последние научные открытия и пытаются лечить летаргию электричеством. Не знаю. Не могу решиться на такое предательство.

А мотылек вернулся, и теперь в нем одном, маленьком и хрупком, моя надежда. Верю, что и Оленька вернется с сумрачной своей прогулки...

* * *

Признаться, поначалу Петр не поверил своим глазам. Да и как тут поверить, когда быть такого не могло в принципе! Не могло, но вот же – вещественные доказательства в количестве трех штук прямо у него под носом. Эх, что ни говори, а он голова! Кто б мог до такого додуматься?! Остальные посмотрели-посмотрели, да главного-то и не заметили. А он заметил. Да толку-то?! Даже если попробовать все это к делу приобщить, неизвестно, что получится. Это ж выходит чистой воды фантастика. Еще, не дай бог, коллеги заподозрят в подделке вещественных доказательств. Конечно, если задаться целью, то можно и экспертизу провести, чтобы установить подлинность фотографий, но, опять же, к событиям нынешним эти снимки не имеют ровным счетом никакого отношения, а то дело пятнадцатилетней давности сдано в архив. Но до чего ж удивительно и странно!

– Ну, что ты нам хотел показать? – Люся плюхнулась обратно за стол, обмахнулась лежащим здесь же глянцевым журналом.

– Смотрите, – Петр снова выложил снимки на стол. – Только внимательно смотрите.

– Куда хоть смотреть? – спросил Степаныч, цепляя на нос очки.

– На фотографии смотрите. Ничего необычного не видите?

– Свирид на снимках криво получается, – Люся злорадно усмехнулась, – но ты ж не об этом?

– Не об этом. Еще что видишь?

– На каждом снимке есть статуя. – Сандро поскреб заросшую щетиной щеку.

– Уже теплее. И что статуя?

– Мама дорогая, – прошептала Глаша и полезла за сигаретами. – Но этого не может быть...

– Видишь?! – обрадовался Петр и покосился на сигареты.

– Держи, – Глаша протянула ему пачку и торопливо закурила.

– Чего не может быть? – Люська от любопытства на какое-то время забыла о своей давней неприязни к московской выскочке Аглае Ветровой, вытянула шею, чтобы рассмотреть снимки получше. Видать, рассмотрела, потому что громко, по-мужски, присвистнула и тоже потянулась к Глашкиной пачке. – Охренеть! – сказала, закурив. – Петька, как ты это заметил?

– Может, вы теперь поведаете самым недогадливым, что тут такого на этих фотографиях? – проворчал Свирид.

– Поведаю, – Петр раздал каждому из трех мужчин по фотографии. – Обратите внимание на голову Дамы. Вот просто посмотрите внимательно, и все поймете.

– Поворот головы меняется, – после минутного изучения снимка потрясенно пробормотал Свирид.

– Похоже на то, – согласился Сандро. – Вот только как такое может быть?

– Фотошоп? – предположила Люся.

– Ты что?! Какой фотошоп в те годы?! – возмутился Петр. – Да эти фотки вообще больше десяти лет никто из альбома не доставал.

– А как же тогда? – спросила Глаша, и в голосе ее послышалось эхо паники.

– Не знаю, как тогда, – Петр развел руками, – но рационального объяснения я всему этому не вижу.

– Да, дела! – Сандро положил свой снимок обратно на стол и вытер руки о штанины. – Весело тут у вас, однако. Статуя глаза открывает, башкой вертит...

– А если предположить, что поворотный механизм иногда срабатывал без завода и Дама чуть-чуть меняла положение? – подал голос Степаныч. – Снимки сделаны с разных ракурсов, вполне вероятно, что это еще больше усиливало эффект.

– Получается что-то вроде оптического обмана? – уточнил Петр.

– Я бы не стал исключать такой вариант. – Степаныч сдернул с переносицы очки, протер стекла краем рубахи.

– Хорошо, допустим, незначительные изменения поворота статуи могли вызвать такой неожиданный эффект. – Глаша глубоко затянулась, выдохнула сизое облачко и продолжила: – Но как быть с тем фактом, что Дама открывает глаза? И, посмотрите, если предположить, что глаза у нее не закрыты, а открыты, то получается, что на каждом снимке она смотрит на какого-то конкретного человека... – Она вдруг осеклась и побледнела так, что цветом лица сравнялась с белыми стенами комнаты отдыха.

– Что? – Свирид накрыл ее ладонь своей, но она отдернула руку, ткнула пальцем в один из снимков, спросила: – Петя, если в хронологическом порядке, то это первая фотография, да?

– Сейчас глянем, – он перевернул снимок, прочел дату, согласно кивнул. – Первая, здесь весь стройотряд в полном составе. А что тебя так взволновало?

– Статуя смотрит на Ритку Кожевникову, – заговорил Свирид.

– Ну и что? – Петр, как ни старался, а смысла пока уловить не мог.

– Какой снимок второй по хронологии? – вопросом на вопрос ответил Свирид.

– Вот этот. – Из трех фотографий он выбрал одну, на которой помимо стройотрядовцев присутствовали уже Люська и Глашка.

– На кого Дама смотрит на этот раз? – спросил Свирид, морщась, точно от головной боли.

– На эту вашу красотку, Дашу, кажется, – сказал Петр, и в ту же секунду до него дошло. – Дайте-ка! – Он придвинул к себе оставшуюся фотографию.

Так и есть, на третьей незрячий взгляд Дамы был явно направлен на руководительницу стройотряда Надежду Павловну...

– Приплыли, – только и смог сказать Петр, отодвигая снимок...

Дневник графа Полонского

6 апреля 1915 года

Сегодня на заре пришла Ульяна, сказала, что Оленька очнулась.

Радуюсь, но на душе все равно тревожно. Приезжал Илья Егорович, осматривал Оленьку, а потом что-то долго объяснял на своем тарабарском медицинском языке, уж не знаю, чтобы успокоить меня или запутать. Понял я только одно, болезнь что-то нарушила в Оленькином организме. Может, от долгой обездвиженности, может, из-за сильнейшего замедления витальных функций восстанавливаться ей придется долго, не получится, как раньше, сразу встать и пойти.

Я сказал, что готов ждать, сколько нужно, снова просил посоветовать, к кому можно обратиться за помощью. Илья Егорович обещал поспособствовать, списаться со своим институтским приятелем, который нынче в Берне светило с мировым именем.

Пятнадцать лет назад

Девочка была смешной и очень юной. Может, еще школьница, а может, только-только закончила школу. Высокая, худенькая, нескладная, как новорожденный жеребенок, с густой гривой непослушных черных волос, со сторожким взглядом карих глаз и угловатым, некрасивым лицом. Но было в ней что-то такое... что-то, что Михаил мог чувствовать, но не умел классифицировать. Он сказал бы, что это внутренняя сила или врожденное благородство, но это было бы слишком приблизительно и как-то уж совсем пафосно по отношению к столь юной особе, поэтому он решил ограничиться совершенно четким и ясным чувством симпатии, которое вызывала в нем случайная знакомая Аглая. А может, и не случайная, может, эта встреча – знак судьбы, еще одно доказательство того, что он принял верное решение.

На развилке перед деревней грузовик свернул в сторону парка, и по Аглаиному лицу Михаил понял, что ей было бы предпочтительнее сойти прямо здесь, а не ехать с остальными в усадьбу. У него даже была мысль постучать по крыше кабины, попросить водителя остановиться, но, чтобы добраться до кабины, пришлось бы преодолеть завал из сумок и рюкзаков, а при комплекции Михаила задача получалась не из легких. Ладно, в конце концов, ничего страшного не случилось, от деревни до парка километра два от силы, он проявит галантность, проводит барышню Аглаю до дома. Михаил уже хотел было успокоить новую знакомую, но под насмешливым взглядом Даши передумал.

Не то чтобы его раздражала та разношерстная компания, которая подобралась на сей раз, просто ни в одном из присутствующих он не видел того света, который горел в его сердце и полыхал в душе Надежды Павловны. Случайные люди, в лучшем случае заинтересованные в том, чтобы хорошо провести лето, а в худшем – вообще ни в чем не заинтересованные. Хотя, если посмотреть на все это с другой стороны, возможно, так даже лучше, никто не будет путаться под ногами, мешать и задавать лишние вопросы.

Грузовик тем временем въехал под сень раскидистых вековых лип, раздраженно порыкивая, покатился по выщербленной подъездной аллее к дому, и Михаил в ту же секунду забыл обо всем на свете. Он смотрел, изучал, запоминал, сравнивал впечатление от увиденного и от собственных фантазий. Выходило, что фантазии были куда ярче: дом нуждался не просто в косметическом ремонте, а в планомерной и отнюдь не дилетантской реставрации, он походил на умирающего, но все еще жадно цепляющегося за жизнь старика. Только парк, угрюмый и величественный одновременно, казалось, был совершенно доволен своим нынешним диким существованием. Интересно, что стало с прудом?

Статую первой заметила Аглая, наверное, потому, что единственная знала окрестности. На ее нескладном личике вдруг отразилось удивление пополам с восхищением.

– Откуда это? – Она даже перегнулась через борт грузовика, чтобы лучше рассмотреть статую.

– А раньше ее здесь не было? – Михаил не отрывал взгляда от не стоящей даже, а парящей над небольшой площадкой бронзовой женщины. Женщина тянула к дому руки и выглядела трогательно и трагично одновременно.

– Нет, – Аглая тряхнула головой, и черные волосы рассыпались по загорелым плечам. – Во всяком случае, прошлым летом точно не было. – Красиво, правда?

– Нашли, чем восхищаться! – Даша презрительно фыркнула и отвернулась. – Какая-то железка! Новодел – этакий колхозный шик!

Михаил был уверен, что статуя не имеет никакого отношения к новоделу. Подойти бы поближе, рассмотреть все в деталях, но уже сейчас у него почти не оставалось никаких сомнений в ее происхождении. Вот это сюрприз! Или еще один знак...

На выщербленных ступенях дома их уже ждал грузный, усатый дядька в расшитой косоворотке и изрядно вылинявшем картузе. Выглядел дядька не особенно радостным и, только когда грузовик притормозил почти у самых ступеней, нацепил на лицо приветливую улыбку.

– Добро пожаловать! – Он помог выбраться из кабины Надежде Павловне, вместо того чтобы пожать протянутую руку, приложился к ней в галантном поцелуе, отчего на щеках Надежды Павловны тут же расцвел смущенный румянец. – Что-то припозднились вы, гости дорогие! – Дядька сдернул с головы картуз и протер им намечающуюся лысину. – Я вас уже час назад встречать вышел. Уже начал было волноваться.

– Прошу нас простить. Василий Степанович, надо полагать? – Надежда Павловна вопросительно улыбнулась. – Непредвиденные обстоятельства.

– Он самый. – Дядька, который оказался тем самым энтузиастом-смотрителем, о котором говорила Аглая, приветственно помахал им рукой. – Это со мной вы, милейшая Надежда Павловна, вели долгие беседы по телефону.

– А вы были на удивление несговорчивы, любезный Василий Степанович.

– Виноват! Знал бы, какие чудесные нимфы пожалуют в наш эдем, не сопротивлялся бы ни секунды!

– Глянь, какие церемонии, – усмехнулась Ритка. – А смотритель-то на нашу Надежду глаз положил. Еще, гляди, поедем обратно без нее.

– Ребята, ну что же вы сидите?! – Надежда Павловна помахала им рукой. – Давайте выгружайтесь!

Выгрузка заняла минут пятнадцать. Михаил, взявший негласное шефство над Аглаей, вместе со своим рюкзаком подхватил ее дорожную сумку, соскочил на землю, задрал вверх голову, скомандовал:

– Прыгай!

Она бы предпочла выбираться из грузовика самостоятельно, но возможности такой ей никто не предоставил. Расстояние до земли было приличным, и все девчонки разумно воспользовались помощью ребят. Даша порхнула в объятия Макса с изяществом и грациозностью бабочки, Ритка приземлилась рядом с Леней, испуганно визжа, а чтобы спустить на землю Свету Сапожникову, девушку полную и рослую, пришлось поднапрячься сразу двоим самым сильным, Михаилу и Димке Кутузову с истфака МГУ. Аглая осталась в грузовике одна, стояла, держась руками за борт и растерянно оглядываясь по сторонам.

– Аглая, – еще раз позвал Михаил, – не бойся, я поймаю.

– Я и не боюсь. – Она решительно тряхнула головой и прыгнула, всего на мгновение замерла в объятьях Михаила и тут же вывернулась с юркостью ящерки, подхватила с земли свою сумку. – Спасибо. – Смотреть Михаилу в глаза она не желала, разглядывала носки своих сандалий. – Я пойду.

– Погоди, – он поймал ее за руку, – я тебя провожу.

– Не нужно.

– Да брось, тут же недалеко. Я сейчас, вещи отнесу и провожу. Подожди минутку, я быстро.

Она ничего не ответила, высвободила руку, отступила на шаг.

– Подожди, – еще раз попросил Михаил и, подхватив свой рюкзак, потрусил вслед за скрывшимися в доме товарищами.

Внутри, в прохладном и гулком холле, он без объяснений сунул рюкзак Димке Кутузову, а сам бросился обратно.

Не подвела интуиция: Аглаи и след простыл. Не стала дожидаться, решила, наверное, что ни к чему ей такой провожатый. Ну да ладно, еще небось не один раз увидятся.

Когда Михаил вернулся в дом, в холле уже полным ходом шел инструктаж. Смотритель стоял на верхней ступеньке лестницы и зычным голосом вещал:

– Значит, так, товарищи стройотрядовцы и стройотрядовки, мне понятен ваш молодой задор, но должен предупредить, вы в деле реконструкции усадьбы ведущую роль играть, к сожалению, не будете.

– Это еще почему? – возмутился Леонид, который окончил первый курс архитектурного института и мнил себя уже вполне состоявшимся специалистом.

– Это потому, молодой человек, что усадьба хоть официально и не является историко-культурной ценностью, но для здешних жителей ценность имеет несомненную.

– Оно и видно, – фыркнула Даша. – Развалилось все к чертовой матери.

– То, что развалилось, мы как-нибудь отстроим, – заверил ее Василий Степанович. – На то колхозом будут выделены профессионалы, но мы с Надеждой Павловной за вас отвечаем, и нам бы очень не хотелось, чтобы на чью-то из вас хорошенькую головку совершенно случайно свалился кусок штукатурки или, не дай бог, кирпич. А посему, работать вы будете исключительно под нашим присмотром или под присмотром строителей-профессионалов.

– Это типа подай-принеси? – поморщился Макс.

– А вы, юноша, рассчитывали, что вам дадут строительные инструменты и вы пойдете махать ими направо и налево? – усмехнулся смотритель. – Вы ж поймите, я бы с радостью доверил вам все самое интересное и самое сложное, но не могу, – он прижал к груди широкую ладонь. – И не расстраивайтесь вы так! У нас места чудесные, пруд шикарнейший, в Антоновке клуб новый построили, будет вам чем заняться.

– Вот счастье – пруд и клуб. – Даша брезгливо поддела ногой валяющийся на полу кусок штукатурки.

– А кому не счастье, так того мы не держим, – отрезал смотритель. – Мне, знаете ли, недосуг вас тут развлекать и сопли вам утирать. – Он бросил виноватый взгляд на Надежду Павловну, продолжил: – Кто хочет помочь, пусть помогает, а остальные свободны. На работу я силой никого тащить не стану.

– Василий Степанович, – Надежда Павловна мягко коснулась его руки, – не нужно делать поспешных выводов. Уверяю вас, мы с ребятами найдем точку приложения своим силам. Я изучала план дома, здесь непочатый край работы для заинтересованных людей.

– Это какой же такой непочатый край? – смотритель снисходительно улыбнулся.

– А хотя бы остатки старой часовни и ведущий к ней подземный ход. Я читала, что ход завален, но если постараться, его можно расчистить. Вы знаете, на чердаках и в подвалах старых особняков порой находятся удивительные вещи.

– Согласен с вами, Наденька, – Василий Степанович словно невзначай взял Надежду Павловну под руку. – Одну такую удивительную вещь мы как раз и нашли в подвале пару дней назад. Видели статую в парке? Вот, извлекли из подвала. И, скажу я вам, у меня есть все основания думать, что это работа самого Антонио Салидато. Надеюсь, это не слишком громкое имя вам о чем-нибудь говорит, – он хитро сощурился, подергал себя за ус.

– Проверяете меня, Василий Степанович? – улыбнулась Надежда Павловна. – Ну так я вам скажу, что с биографией Антонио Салидато я знакома. Только биография у него не очень богатая, из работ его сохранились лишь статуя Посейдона и парящий Пегас, обе они находятся в частных коллекциях и с пятидесятого года прошлого столетия ни разу не выставлялись.

– Поразительная осведомленность, – Василий Степанович окинул собеседницу восхищенным взглядом. – Наденька, я покорен.

– Так вы говорите, что есть основания считать, что найденная статуя – это одно из детищ Антонио Салидато? – Улыбка Надежды Павловны сделалась кокетливой.

– У меня практически нет сомнений.

– А ничего, что мы с дороги и устали как собаки? – Даша самым бесцеремонным образом прервала возникший диспут.

– Виноват! – спохватился Василий Степанович. – Сейчас мы мигом уладим все организационные вопросы. Жить вы будете в одном из флигелей, к вашему приезду его привели в божеский вид. Так, отремонтированных комнат у нас имеется четыре, одна совсем крошечная, но вполне благоустроенная для вас, Наденька, две для барышень и одна для юношей, но, – он окинул их компанию озадаченным взглядом, – как я вижу, юношей прибыло больше, чем планировалось, еще одна койка в комнату никак не встанет. Хотя если найдется доброволец, готовый жить в спартанских условиях, то имеются еще одни апартаменты. Они пока не доведены до ума, но если там прибраться, то получится вполне сносно. Ну что, есть желающий вкусить одинокой походной жизни?

– Я, – Михаил поднял руку. Он никогда не относил себя к тем, кому так уж необходимо человеческое общество, одиночество всегда было для него предпочтительнее, а то, что условия спартанские, не беда.

– Вот и славно! – Василий Степанович удовлетворенно потер руки и подмигнул Михаилу. – А в качестве утешительного приза могу сообщить, что вход в вашу обитель будет располагаться отдельно, что, надо думать, может оказаться весьма полезным.

Это уж точно. Отдельный вход – неожиданный и очень нужный бонус.

– А как с удобствами? – спросила Света Сапожникова.

– Удобства, как везде в деревне, на дворе, – усмехнулся Василий Степанович и в ответ на возмущенный гул замахал руками. – Пошутил, пошутил я! Удобства имеются в каждой комнате, считайте, это вам реверанс от председателя. Только имейте в виду, сантехника новая, если с ней что случится, спрошу по полной программе. Питаться будете сами, на первом этаже флигеля есть кухня с газовой плитой и холодильником. Опять же, техника вся новая, так что смотрите мне! Ну а сейчас предлагаю вам отнести вещи в номера и через пятнадцать минут собраться на крыльце, председатель распорядился по случаю приезда организовать вам праздничный обед в школьной столовой.

* * *

– Это что же получается? Выходит, Дама заранее выбирала себе жертву? – Люся загасила в пепельнице до самого фильтра выгоревшую сигарету, откинулась на спинку стула.

– С чего ты это взяла? – спросил Свирид, уже в который раз рассматривая фотографии.

– А с того и взяла, что именно так все и получается. Вот на фотке Дама сморит на эту вашу Ритку, и вскорости Ритку находят задушенной у подножия статуи.

– Не задушенной, а утопленной, – уточнил Петька. – Следы на шее оттого, что ее силой держали под водой, а непосредственно смерть случилась от утопления.

– Хрен редьки не слаще, – отмахнулась Люся. – Другое важно, погибал тот, на кого эта чертова статуя положила глаз. А потом, вспомните, у Дамы ноги были в песке и водорослях.

– Думаешь, она ночью с постамента спрыгивала и шла к пруду прогуливаться? – Глашка зыркнула на нее своим черным глазом, и копившееся весь этот день напряжение выплеснулось-таки наружу.

– Да откуда ж мне знать?! – Люся подперла кулаком подбородок, не мигая, уставилась на эту московскую выскочку. – Меня, слава богу, никто не топил. Это ж ты у нас умудрилась не только в сводку криминальных происшествий попасть, но еще и сухой из воды выйти. Вот и расскажи нам, кто тебя топил, как он выглядел, почему не довел до конца свое темное дело?

Смуглое Глашкино лицо вдруг посерело, точно кто-то невидимый, вот прямо сейчас, прихватил ее за горло. Ишь, какая артистка! Научилась там, в своей Москве, кривляться и народ морочить! Только ее, Люсю, не проведешь, она воробей стреляный, знает, где правда, а где ложь.

– Ну, что молчишь? Тогда молчала, так хоть сейчас расскажи, за каким лешим ты вообще поперлась на пруд, с кем у тебя там свиданка была назначена?

Вместо ответа Глашка резко встала из-за стола, так резко, что с грохотом упал стул, а потом вслед за стулом начала оседать на пол и она сама. И упала бы, если бы не Свирид, который с невероятной для его комплекции ловкостью подхватил ее на руки.

– Люсь, да что ты за человек такой?! – рявкнул он.

– А что Люсь?! Чуть что – сразу Люсь! – Она скрестила на груди руки. – Что я такого сказала? Я правду сказала! Глашка – одна-единственная, кто тогда в живых остался.

– Миш, да не кружись ты с ней! Вон, на диванчик положи! – скомандовал Степаныч. – Сандро, а ты не сиди, водички принеси. – Он обернулся к Люсе, сказал с укором: – И в кого ты злая такая уродилась?

– А не твое дело! – Да что же это такое, все против нее ополчились! Свирид носится с Глашкой как с писаной торбой, Сандро вон даже не смотрит в ее сторону, еще и Степаныч, хрыч старый, нападает.

– Мое дело, мое, Люсенька. Потому что ты забыла кое-что. Не только Аглая в тот раз выжила, я тоже.

А ведь и правда! Как это она про Степаныча забыла?!

– И что, тоже ничего не помнишь? – спросила Люся с вызовом.

– Отчего же ничего не помню? Кое-что помню, – Степаныч коснулся шеи и тут же отдернул руку. – Да вот, понимаешь, какое дело, есть такие вещи, которые лишний раз вспоминать не хочется. Думаешь, отчего Аглая сознание потеряла?

– Откуда ж мне знать, отчего всякие малахольные в обмороки валятся?!

– А от того, что человек так устроен, что ему иногда легче отключиться, чем вспомнить. Миш, ну как она? – Степаныч развернулся всем корпусом, посмотрел на стоящего на коленях перед диваном Свирида.

Ишь, а Свирид-то каков, на колени перед этой бухнулся, даже брюк английских не пожалел. Ради нее небось ни разу, ни единого разочка ничего такого не сделал...

В глазах вдруг защипало, а к горлу подкатил колючий ком, такой, что ни вдохнуть, ни выдохнуть. Чтобы не разреветься на публике, Люся встала из-за стола. Силы воли хватило лишь на то, чтобы, не уронив лица, выйти из комнаты, но уже на улице в тени разлапистой липы всякие душевные силы ее покинули, и из глаз, беспощадно уничтожая макияж, хлынули злые слезы.

Она рыдала по-бабьи, в голос, размазывая по щекам потекшую тушь, жалея себя и ругая одновременно. Наверное, не зря мамка называла ее непутевой. Непутевая она и есть. Четвертый десяток уж разменяла, а ни семьи нормальной, ни мужика приличного, ни ребеночка. И всяк, кому не лень, считает ее либо прожженной бестией, либо хитрой гадиной. А того никому не понять, что все это из-за пустоты, из-за того, что нет рядом никого: просыпаешься в одиночестве, спать ложишься в холодную постель, а на людях натягиваешь маску успешной стервы. Может, по-другому как-то нужно, да только не знает она, как по-другому, не научил никто...

– Люси. – На плечи легли тяжелые ладони, и затылку стало щекотно от пахнущего мятой дыхания. – Люси, зачем плачешь? Кто тебя обидел? – Сандро не пытался заглянуть ей в лицо, не унижал ненужной жалостью, он просто крепко держал ее за плечи и баюкал, как маленькую.

– Никто меня не обидел. – Люся всхлипнула, провела ладонями по мокрым от слез щекам. – Я сама кого хочешь обижу.

– Неправду говоришь. – Жарким дыханием опалило мочку уха. – Ты не можешь никого обидеть, ты добрая, я знаю.

– Откуда? – Ей вдруг невыносимо сильно захотелось поверить этому мужчине. Пусть даже и обманет, но как же приятно хоть на минуту почувствовать себя не бой-бабой, а слабой женщиной! – Вон Степаныч говорит, что я злая.

– Степаныч старый, он ничего не понимает в женщинах. – Теперь мочки уха касалось не только чужое дыхание, но и чужие губы.

– А ты понимаешь?

– Я понимаю. Только до чего ж с тобой тяжело!

– Это почему же? – Ох, Господи, ее в кои-то веки мужик целует, а она зареванная, с потекшей тушью, да еще и вопросы глупые задает. Уходить нужно, пока не разглядел, какая она на самом деле уродина.

– Ты стремительная, как горный ручей, и пугливая, как серна.

Сейчас стихами заговорит. Лучше бы не говорил, лучше бы поцеловал по-настоящему. Хрен с ней, с потекшей тушью!

И поцеловал! Точно почувствовал ее невысказанный призыв, развернул к себе лицом, вздохнул тяжело, впился в губы жадным поцелуем. И от жадности этой, от нетерпеливости у Люси закружилась голова, а ноги сделались ватными. Никогда с ней такого раньше не случалось, чтобы до головокружения, почти до обморока...

– Сандро, увидят же! – Она попыталась было оттолкнуть его и тут же испугалась, что он послушается.

Не послушался, сгреб в охапку, потащил куда-то. Дикий зверь, а не мужик. Вот попробуй такому сказать «нет».

Она и не сказала. Какое там «нет», когда от бесконечных «да» уже и голос охрип! Вот оно, оказывается, как бывает, когда с мужиком нормальным, когда от тебя вроде как не зависит ничего и одновременно зависит вся его дикая мужская жизнь. Может, и у нее, непутевой, что-то получится?

Дневник графа Полонского

13 мая 1915 года

Сегодня уезжаем всем семейством в Швейцарию. С тамошним профессором все оговорено, в клинике зарезервировано место для Оленьки.

Думал оставить девочек и Митю в поместье, но Оленька меня уговорила, ей нынче невыносимо оставаться без детей. Ульяна тоже просилась с нами, но я отказал. Теперь она безмолвной тенью бродит по дому, смотрит с укором, грозит пальцем. Одно слово – ведьма.

Сердце полнится надеждой, но последние ведьмины слова не дают покоя: «Не увози Ольгу, барин. Коли я ей не сумею помочь, так и никто не поможет». Рассказал Илье Егоровичу, но тот только рукой махнул, обозвал Ульяну старой кликушей, велел не думать о дурном.

Стараюсь не думать.

Пятнадцать лет назад

С Михаилом они встретились на следующий день в клубе.

Вообще-то полуночной образ жизни, который летом вела антоновская молодежь, Аглая не то чтобы не любила, скорее, не знала. И не потому, что баба Маня как-то ограничивала ее свободу или что-то запрещала, просто на дискотеках, как в городе, так и в деревне, Аглая чувствовала себя не в своей тарелке. В свои почти восемнадцать она не могла ни танцевать, ни курить, ни кокетничать с парнями – одним словом, она не умела ровным счетом ничего из того, что хоть как-то помогло бы ей адаптироваться в непредсказуемой и порой агрессивной среде сверстников. Она бы и на сей раз никуда не пошла, просидела до ночи за книжкой, если бы не Люся Самохина, которая вдруг ни с того ни с сего решила взять над ней шефство и, как она выразилась, «ввести в свет».

Выход в свет предполагал соответствующую экипировку: в Антоновке в этом сезоне приветствовались мини-юбки и открывающие живот топы, а также яркий макияж, который Аглаина мама снисходительно называла «вырви глаз». Из всего вышеперечисленного у Аглаи имелась только мини-юбка, привезенная мамой, кажется, из Милана, да и ту она стеснялась носить по причине уж больно радикальной, на ее взгляд, длины. Люся юбку одобрила и даже назвала очень качественной подделкой. Наверное, у Аглаиной мамы случился бы сердечный приступ, услышь она подобное. Мама знала толк в хороших вещах и никогда, ни при каких обстоятельствах не покупала ширпотреб, даже самые захудалые Аглаины кофточки и джинсы имели логотипы очень уважаемых в мире фирм. Но Люся, которая за всю свою жизнь ни разу не выезжала дальше областного центра, не могла этого знать, а Аглая не посчитала нужным ее переубеждать. Вместо топа она надела скромную по антоновским меркам майку с воротом под горло, поверх накинула короткую курточку, очень красивую, ультрамодную, сунула ноги в удобные босоножки. Люся об ее экипировке отозвалась снисходительно:

– Ну что ж, простенько, но со вкусом.

Сама она была на десятисантиметровых шпильках, которые компенсировали ее невысокий рост, и под всякими там курточками красоту не прятала. Под красотой понималась пышная грудь, крутые бедра и тонкая талия. Аглая, как ни старалась, не могла понять, отчего это первая красавица Антоновки проявила к ней такую неожиданную симпатию. Сказать по правде, особых друзей в деревне у Аглаи не было, ей вполне хватало общества бабы Мани, а в компании сверстников она даже в юбочке от Гуччи не переставала чувствовать себя белой вороной.

Наверное, всему виной была ее неудачная внешность, которая не поддавалась абсолютно никакой коррекции. Мама, рафинированная красавица-блондинка, уже отчаялась бороться с непослушными, жесткими, как проволока, Аглаиными волосами, с явным сожалением и недоумением относилась к ее смуглой коже, не уставала напоминать, что при ее росте и нескладной комплекции следует обязательно следить за осанкой, и временами «обнадеживала» утверждениями, что кое-что со временем можно будет исправить с помощью пластической хирургии. Как бы то ни было, а никаких иллюзий насчет собственной неотразимости Аглая не питала и где-то глубоко, почти на подсознательном уровне, знала, зачем понадобилась Люсе Самойловой. Собственную красоту иногда очень выгодно подчеркивать с помощью чужого несовершенства.

Бабушка отпустила ее в клуб с легким сердцем. В Антоновке отродясь не случалось ничего плохого, и единственное, что волновало бабу Маню, это то, что ночью дорога от клуба до дома плохо освещена.

– Глашка, ты смотри мне, иди по тропке, не прись на дорогу, – напутствовала она. – Сейчас мотоциклов понакупали все кому не лень и носятся на них по ночам, как тати. Нюрка говорит, что даже фары не включают. Еще собьют, не дай бог. – При этих словах баба Маня торопливо, точно стесняясь, перекрестила Глашу, бросила неодобрительный взгляд на ее ультракороткую юбку, но говорить ничего не стала. Наверное, потому, что у Люси юбка была еще короче.

За калиткой их уже поджидали ребята из местных, Аглая знала только одного из них – Петьку Огонькова, с которым во времена босоного детства они даже дружили. Но времена изменились, детство осталось позади, и Петька, который как-то незаметно из лопоухого, наголо бритого мальчишки превратился в долговязого, насупленного парня, о былой дружбе предпочел забыть. Он курил папиросу, сплевывал себе под ноги и посматривал на Аглаю с высокомерной снисходительностью, а на ее «привет, Петя» ответил коротким кивком. Вероятно, такое поведение среди антоновской молодежи считалось взрослым и крутым. Аглая же думала по-другому, но решила, что это не ее дело, и даже обрадовалась, что ее появление осталось незамеченным, потому что все внимание парней оказалось сосредоточено на Люсе. Может, из-за топика и шпилек?..

В клубе было многолюдно. Антоновка считалась большой деревней, молодежи в ней всегда хватало, а летом на побывку к бабушкам приезжали еще и городские, такие, как Аглая. Да и гости из соседних деревень заглядывали нередко. Правда, большей частью визиты эти заканчивались выяснением отношений и кулачными боями. Сама Аглая ничего подобного не видела, но по рассказам Люси Самохиной выходило, что большей частью потасовки случались из-за девушек и что самой Люсе уже смертельно надоело быть основной причиной ночных мордобоев. Выглядела она при этом совсем не расстроенной, чувствовалось, что корона первой красавицы ей очень даже впору.

– Рановато пришли. – Люся глянула на наручные часики, уселась на скамейку перед клубом, закинула ногу за ногу и бог весть откуда достала пачку сигарет. – Будешь? – она протянула пачку Аглае, но та мотнула головой. – А что так? – В голосе новообретенной подруги послышались снисходительно-удивленные нотки. – Боишься, что бабушка заругает? Так не бойся, потом жвачкой зажуешь – и все дела.

– Нет, я просто не курю. – Аглая присела рядом с Люсей и торопливо одернула юбку.

– Правильно, курить – здоровью вредить! – Люся выдохнула едкое облачко дыма прямо ей в лицо, и Аглая чихнула.

Мама курила столько, сколько Аглая ее помнила, но какие-то особенные, тоненькие сигаретки, которые пахли не дешевой махоркой, а чем-то совершенно невероятным. Однажды Аглая украдкой стянула одну из сигарет – стянула, хотя могла взять совершенно открыто, – и закурила. Эксперимент закончился плачевно, оказалось, что сигареты, даже самые тонкие и самые дамские, отторгались ее организмом категорически, вместо ожидаемой расслабленности вызывали тошноту и головокружение. Этого хватило, чтобы понять – еще один атрибут взрослой жизни, увы, для нее недоступен.

– Чего сидим? Кого ждем? – Она и не заметила, как к лавочке подошла Маринка, лучшая Люськина подруга. – Чего внутрь-то не заходите? Уселись тут, как бабки столетние.

Маринка уселась по другую сторону от Люси, приветственно махнула рукой Аглае и стрельнула взглядом в сторону толкущихся чуть поодаль парней. Аглая успела заметить, что при появлении Маринки Петя приосанился и даже вроде как сделался шире в плечах.

– Вот именно, что ждем, – Люся понизила голос до заговорщицкого шепота. – Слыхала, в графский дом стройотряд приехал? Батя говорит, будут помогать поместье ремонтировать.

– Ну и что? – Маринка дернула плечиком, достала из кармана джинсовой куртки горсть семечек.

– Ну и кто из нас после этого бабка старая? – хмыкнула Люська. – Убери, не позорься.

– Так что там с этим стройотрядом? – Маринка послушно высыпала семечки обратно в карман.

– А то, что сегодня у них в культурной программе посещение мест досуга.

– Это клуба, что ли?

– Ага. – Люська загасила недокуренную сигарету, сунула за щеку жевательную резинку. – Батя сказал, всего с руководителем двенадцать человек приехало, и парни есть. Сечешь? Это тебе не наши деревенские лопухи, а реальные московские пацаны.

– И что? – спросила Маринка, которой вполне хватало внимания деревенских лопухов.

– А то, что ты как хочешь, можешь вон хоть с Петькой Огоньковым амуры на сеновале крутить, а я своего упускать не намерена.

– Кто это амуры на сеновалах крутит?! – задохнулась от возмущения Маринка. – Если один раз до дому проводил, так уже сразу и амуры?!

– Не ори, – шикнула Люся. – Идут, кажется. – Она приосанилась, поддернула вверх юбку, а бретельку топа, наоборот, спустила с плеча, шепнула: – Девки, делайте морды посерьезнее, а то подумают, что мы тут клуши деревенские.

Сказать по правде, Аглая была уверена, что стройотрядовцы именно так и подумают и не спасут девиц никакие мини-юбки, ультрамодные топы и макияж «вырви глаз». Их даже сигареты не спасут, ведь все это такое наивное, кричащее и нелепое, что не нужно иметь московской прописки, чтобы понять, что ничего хорошего из Люсиной затеи не выйдет. Аглае вдруг захотелось оказаться как можно дальше от этой лавочки, а в идеале – от самого клуба. Идея с выходом в свет стала казаться ей очень опрометчивой и неразумной.

Увы, искать пути отступления было поздно, дружная команда из двенадцати человек уже ступила на площадку перед клубом, ярко освещенную двумя фонарями. Похоже, в столице понятия не имели о главных тенденциях антоновской моды, потому что ни одной мини-юбки, ни одного топа Аглая не заметила. Большая часть девчонок была одета в джинсы и футболки, и только Даша красовалась в нарядном белоснежном сарафане. Она первой подошла к лавочке, смерила их троицу насмешливым взглядом и нарочито громко, так, чтобы все услышали, продекламировала:

– Три девицы под окном пряли поздно вечерком!

От такой бесцеремонности даже Люся потеряла дар речи, а Даша тем временем продолжала куражиться:

– Привет, деревня! А где это у вас тут танцы под гармошку?

– Эй, ты, лахудра! – Люсино замешательство длилось недолго, она встала, одернула юбку, подбоченилась, сказала с угрозой: – А в глаз?

– О, вот оно хваленое антоновское гостеприимство! – Даша обернулась к товарищам. – Чуть что не так, сразу в глаз.

– Это потому, что ты забыла сказать волшебное слово. – Макс обнял ее за плечи, привлек к себе и, ослепительно, по-голливудски улыбнувшись, спросил: – Милые девушки, а не подскажете ли вы нам, как пройти к клубу?

– Глаза разуй! Уже прошли, – буркнула Люся совсем недружелюбно, из чего Аглая сделала вывод, что Макс из списка претендентов выбыл.

– Ну так мы зайдем, если не возражаете? – Макс сделал шаг по направлению к крыльцу, и тут, словно из-под земли, перед ним выросли пять антоновских парней во главе с Петькой. Держались парни воинственно, и в воздухе запахло неприятностями.

– Люсь, эти залетные вас обижают? – поинтересовался Петька и сплюнул под ноги Максу. – Может, им разъяснить, как себя нужно вести в приличном обществе? Ты только скажи...

Было видно, что Люся за нанесенное ей прилюдно оскорбление готова смести с лица земли полдеревни, но здравый смысл взял-таки верх над обидой. Даже если сбросить со счетов Макса, который явно увивался за Дашей, оставались еще несколько парней, а разбрасываться потенциальными кавалерами она не собиралась.

– Да что ты, Петенька! – Люся расплылась в неискренней улыбке. – Разве мы дикие люди какие, чтобы гостям морды бить? Заходите, ребята, чувствуйте себя как дома! – При этом обращалась она исключительно к парням, а девушек игнорировала.

– Благодарствуем! – Макс склонился в шутовском поклоне и вслед за Дашей шагнул в образовавшуюся в рядах противника брешь.

Как только главные возмутители спокойствия скрылись за дверью, царившее перед клубом напряжение как-то сразу спало. Остальные стройотрядовцы заходить внутрь не спешили, девчонки сбились в шумную стайку и еще робко, но с каждой минутой все увереннее принялись заигрывать с антоновскими ребятами. Парни же стояли в сторонке, о чем-то вполголоса переговаривались.

– Чур, вон тот высокий мой. – Люся опустилась обратно на лавочку, кивнула в сторону Михаила.

Странно, что из оставшихся претендентов она выбрала именно его. Может, потому, что он показался ей самой легкой добычей? Или из-за того, что был явно старше остальных? Аглая не знала, да и знать не хотела.

А еще она не хотела, чтобы Михаил ее узнал, потому что испытывала чувство вины из-за того, что сбежала тогда из поместья, не дождавшись обещанной помощи. Наверное, это был не ее день, потому что Михаил подошел к скамейке, вежливо кивнул Маринке и Люсе, улыбнулся Аглае:

– Привет! – и, не дожидаясь приглашения, присел рядом, а скамейка тихо скрипнула под тяжестью его тела.

– Привет. – Аглая одернула юбку. Знала, что нельзя так делать, что жест этот, слишком поспешный, слишком красноречивый, обязательно привлечет его внимание, и вот не удержалась.

– Рад тебя видеть. – Он скользнул взглядом по ее ногам, и от взгляда этого Аглае вдруг сделалось зябко. Сейчас он спросит, отчего она сбежала, а она не сможет ответить ничего вразумительного.

– Вы уже устроились? – заговорила она, чтобы предвосхитить неудобный вопрос.

– Да, и даже с гораздо большим комфортом, чем ожидали. Спасибо вашему Степанычу. Вчера днем он организовал нам экскурсию по Антоновке, а ночную жизнь мы решили осваивать сами. – Михаил улыбнулся чуть иронично, так, что сразу стало понятно его отношение к ночной жизни. А она размалеванная и в этой дурацкой мини-юбке...

– Свирид! Ну мы идем или так и будем до утра комаров кормить?! – позвал один из стройотрядовцев.

– Еще увидимся. – Михаил легонько коснулся Аглаиной руки и вернулся к друзьям.

– Я не поняла, – тут же зашипела Люся, – это что еще за номер?! Ты откуда его знаешь?

– Да так, – Аглая пожала плечами, – познакомились вчера, они меня от города подбросили.

– Значит, познакомились, – Люся сунула в рот сигарету. – Ладно, познакомились и познакомились. Как его зовут?

– Михаил.

– Да, с имечком ему не повезло. А Свирид – это что, кличка?

– Не знаю. – Разговор больше походил на допрос, и Аглаю это нервировало.

– Разберемся. – Люся затянулась сигаретой, сощурилась. – Надеюсь, ты запомнила, что я сказала?

– Что?

– Что этот Михаил мой. Знакомы вы там или не знакомы – неважно, главное, под ногами у нас не болтайся, и все будет тип-топ. Вон видишь, лопоухонький такой стоит? – Люся кивнула на Леонида. – Вот с ним можешь романы крутить. Он как раз тебе подходит...

– Спасибо, что разрешила. – Аглая попыталась встать со скамейки, но Люся схватила ее за руку.

– Эй, ты куда это собралась?

– Домой пойду, чтобы под ногами не путаться.

– Ты обиделась, что ли, подруга? – Люся удивленно округлила глаза. – Не обижайся. Мы ж свои люди, если что, всегда можем разобраться по-дружески. – Сказала она это так многозначительно, что у Аглаи ни осталось никаких сомнений в том, как это будет «по-дружески». – У нас сегодня, между прочим, кое-что намечается. Так сказать, открытие сезона. Лысый, ты купил? – Люся помахала рукой одному из парней. Парень был высокий, широкоплечий, бритый наголо, с перебитым носом и оттого, наверное, с совершенно зверским выражением лица.

– Купил! Все, как сказала! – Он потряс в воздухе пластиковым пакетом, и в пакете что-то красноречиво дзынькнуло.

– Вот видишь, Лысый уже и выпивку принес, – улыбнулась Люся. – Ты как, водку пьешь?

– Нет.

– Не можешь – научим, не хочешь – заставим, – заржал Лысый.

– Ага, вот ты на сегодняшний вечер и назначаешься Глашкиным учителем, – сообщила Люся и, отшвырнув окурок, скомандовала: – Ну, вперед! Покажем этим городским!

Аглая, которая уже все для себя решила, начала было пятиться прочь от клуба, когда на плечо легла тяжелая лапища, а в лицо дохнуло перегаром.

– А куда это мы собрались? – спросил Лысый с угрозой в голосе. – Ты что, не слышала? Сегодня я твой учитель танцев...

Пятнадцать лет назад

Аглаю Михаил узнал с первого взгляда. Его не сбили с толку ни коротенькая, на грани фола, юбочка, ни яркий макияж. Может быть, девочка и старалась казаться взрослой, но настороженный взгляд выдавал ее с головой. Аглае не нравилось в клубе. Мало того, Аглае не нравилось ее окружение. Положа руку на сердце, Михаилу оно тоже не нравилось. Один только наголо бритый тип с замашками уголовника чего стоил. Тип был явно старше остальных ребят, вел себя нагло и развязно, не отходил от Аглаи ни на шаг.

Наверное, стоило бы вмешаться, хотя бы поинтересоваться, не нужна ли ей помощь, но Михаил себя останавливал. Он был здесь чужаком, а чужаки многого не знают. Не исключено, что бритоголовый вел себя так на правах друга детства, или соседа, или родственника. Да и Аглая не проявляла ни явных признаков неудовольствия, ни желания уйти. Наоборот, она, кажется, даже повеселела. Один раз Михаил слышал ее смех. Значит, тревога оказалась ложной, и можно просто расслабиться с бутылочкой пива, которое Димка Кутузов по наводке одного из антоновских парней втридорога купил у местного барыги. Завтра будет тяжелый день, завтра на многие вещи просто не останется времени, но сегодня он в своем праве.

А клуб в Антоновке и в самом деле был неплохой, с хорошей акустикой и приличной музыкальной подборкой. Имелся даже собственный диджей, патлатый пацаненок в трикотажной шапке, натянутой на самые глаза, с выражением лица не то отсутствующим, не то задумчивым. Может, наркоман? Или до деревень чума двадцатого века еще не добралась? Как бы то ни было, а работу свою пацаненок знал хорошо. Если в самом начале вечера пропорция между медленными и быстрыми композициями склонялась в сторону последних, то ближе к полуночи «медляки» стали звучать ощутимо чаще. Клубная братия больше не делилась на «ваших» и «наших», и товарищи Михаила уже лихо отплясывали в одном кругу с антоновскими ребятами.

В отличие от своих шустрых подружек, Аглая не танцевала. Во всяком случае, Михаил ни разу не видел ее на танцполе. Иногда она исчезала из поля зрения, а когда появлялась вновь, выглядела все более и более... заторможенной. Он не сразу понял, куда и почему она исчезает, сообразил лишь, когда увидел во внутреннем кармане бритоголового бутылку вина. По всему выходило, что девочку планомерно спаивали. Или она накачивалась алкоголем добровольно, но верилось в такое с трудом.

Подружки, те, с которыми он встретил Аглаю у клуба, были уже явно навеселе, но, если судить по их громкому смеху и неуемной активности на танцполе, чувствовали себя очень даже неплохо. Хорошенькая блондинка в таком экстремальном мини, что дальше уже некуда, ко всему прочему, одаривала Михаила призывными улыбками и многообещающими взглядами. Он бы, наверное, решил, что ему это показалось – мало ли что померещится после второй бутылки пива! – если бы блондинка не выразила свои намерения вполне конкретно.

Как только закончилось что-то ритмичное, разухабистое и диджей включил медленную композицию, блондинка решительно одернула микроскопическую юбочку и направилась в сторону Михаила.

– Тебя же Свиридом зовут, да? – спросила она с нахальной и лишь самую малость робкой улыбкой.

Вообще-то Свиридом Михаила звал только Димка Кутузов, но если ей так хочется...

– Можно и так, – он вежливо улыбнулся.

– А я Людмила, для друзей – просто Люся.

Он почему-то не сомневалась, что ее имя будет таким же кокетливым и незатейливым, как и она сама. Редкие и необычные имена накладывали на своих владелиц совсем другой отпечаток – неприкаянности и загадочности. Аглая – лгала я...

– Очень приятно, – Михаил осторожно пожал протянутую ладошку, бросил быстрый взгляд поверх Люсиного плеча.

– Потанцуем, Свирид?

Она была не только кокетлива, но и прямолинейна. В другое время Михаил, наверное, не преминул бы воспользоваться этой прямолинейностью в своих корыстных мужских целях, но не сейчас. Сейчас взгляд его был прикован к девушке с именем куда более неоднозначным, которую бритоголовый силой уводил из клуба.

– Прости, Люся, не сейчас, – он виновато улыбнулся и направился к выходу.

Бритоголовый и Аглая были уже на улице, на самой границе между светом и темнотой. Она стояла на светлой стороне, прижавшись спиной к стене, он – на темной, упершись в стену руками. Он что-то быстро и зло говорил, она лишь молча мотала головой. Михаил замер на крыльце. Если этим двоим удастся решить вопрос миром, он не станет вмешиваться, потому что чужаки знают о жизни местных далеко не все, и то, что со стороны выглядит как ссора, на самом деле может оказаться всего лишь легкой перебранкой влюбленных.

Но, похоже, происходящее выходило за рамки легкой перебранки, потому что бритоголовый зло и витиевато выматерился, а потом дернул Аглаю за ворот куртки с такой силой, что она не удержала равновесия и упала на землю. Михаил тяжело вздохнул, снял очки, аккуратно положил на перила крыльца. Эти неспешные, монотонные движения позволяли ему сконцентрироваться, хоть как-то погасить с каждым мгновением набирающую силу ярость. Движения, а еще слова – вежливые, увещевающие. Иногда слов хватало, но не в этом конкретном случае... Бритоголовый не стал слушать, бритоголовый сразу кинулся в бой.

Михаил не любил драться. При его комплекции драки уже не раз заканчивались серьезными неприятностями для оппонентов. Хотя, возможно, виной тому была вовсе не комплекция, а та самая дремлющая до поры до времени ярость, которую ему далеко не всегда удавалось обуздать. На сей раз тоже не удалось.

Он пришел в себя от жалобного воя впечатанного мордой в землю бритоголового, от испуганного девичьего визга и одобрительного рокота мужских голосов. Огляделся растерянно, отряхнул налипшие к штанинам былинки, забрал с перил чудом уцелевшие очки, подошел к Аглае. Она по-прежнему сидела на земле, смотрела на него снизу вверх взглядом в большей степени сонным, чем благодарным. Интересно, сколько нужно выпить, чтобы сделаться вот такой, ко всему равнодушной, даже к собственному чудесному спасению? Хотя, вполне вероятно, что дело тут не в количестве выпитого, а в отсутствии тренировки. Глупо сейчас это выяснять.

– Ну, вставай, – Михаил протянул ей руку, помог подняться на ноги.

В вертикальном положении Аглая была не особо устойчива, без опоры заваливалась то назад, то в сторону. Пришлось придерживать ее за талию и одновременно следить, чтобы коротенькая юбочка не задиралась совсем уж неприлично высоко. От Аглаи пахло дешевым вином и мятной жевательной резинкой, а от растрепанных волос шел нежный, едва уловимый аромат. Михаил перехватил ее поудобнее, крепко задумался. Одно дело – спасти прекрасную даму и тем самым завоевать ее благодарность и доверие, и совсем другое – решить, что делать со спасенной дальше. Здравый смысл и жизненный опыт подсказывали, что прекрасную даму нужно транспортировать домой и передать родственникам. Но чувство жалости искало другое решение проблемы. Михаил огляделся, выцепил из толпы зевак худого белобрысого парня, с виду почти трезвого, поманил к себе.

– Тебе чего? – Парень подошел, но остановился чуть поодаль, с независимым видом сунув руки в карманы брюк.

– Тебя как зовут? – спросил Михаил миролюбиво.

– Петром. – Парень приосанился, но тут же подозрительно сощурился. – А тебе зачем?

– Знаешь, где она живет? – Михаил легонько встряхнул Аглаю, в ответ та пробурчала что-то протестующее и попыталась пристроить голову у него на плече, до плеча не дотянулась, ограничилась сгибом локтя. Михаил снова тяжело вздохнул.

– Глашка, что ли? – Петр кивнул. – Знаю, а что?

Ему бы в разведке работать. На вопросы отвечает исключительно вопросами, тайны врагу не выдает.

– Видишь, в каком она состоянии? – спросил Михаил.

– Напилась. – Петр снова кивнул. – А я Люську предупреждал, что не нужно ей вино наливать. По ней же видно, что пить не умеет. Да только Люську с Лысым хрен переубедишь, а этой, – он кивнул на Аглаю, – только пробку дай понюхать. Теперь баба Маня ей устроит, – в голосе парня послышалось сочувствие.

– Ну, так ты бы мне показал, где ее дом.

– Зачем?

Ох, где ж взять терпения?! Михаил сделал глубокий вдох, сказал:

– Затем, чтобы я знал, куда ее отвести.

– А, ясно! – непонятно чему обрадовался Петр. – Так тут недалеко, иди прямо по дороге, там метров через сто поворот направо, четыре дома отсчитаешь, и будет тебе Глашкин дом. Только ты, знаешь что, ты прямо в хату не прись, еще напугаешь бабу Маню спросонку.

– И что ж мне с ней теперь на скамеечке до утра сидеть? – Он представил себе эту замечательную перспективу и нахмурился.

– А нечего было не в свои дела лезть! – За разговором Михаил и не заметил, как к ним подошла Люся. – Если бы ты Лысому морду не разбил, он бы как-нибудь сам с Глашкой разобрался.

– Разобрался бы, – усмехнулся Михаил, – я даже знаю как.

– Знает он! Понаехали тут рыцари. – Люся зло притопнула ногой, пошатнулась на своих высоченных шпильках и едва не свалилась в траву. – Ладно, ты за бабку ее не переживай, я ее предупредила, что Глашка может у меня после клуба ночевать остаться, она эту малахольную до утра не хватится. Так что до рассвета скамеечка в вашем полном распоряжении, – добавила она ехидно и, провокационно покачивая бедрами, удалилась.

– Ну, удачи, – Петр смущенно улыбнулся и направился вслед за Люсей.

Зрители тоже разошлись, наверное, решили, что представление окончено, Михаил остался перед клубом в полном одиночестве. Это если не считать девушку Аглаю, никак не реагирующую на внешний мир...

* * *

Расходились в молчании, прощались как-то неловко, словно чужие. Глаша после обморока еще не оклемалась, большей частью молчала. Свирид тоже молчал, только все косился на нее да хмурился от каких-то своих мыслей. Люська, та в обиде убежала еще час назад, да так и не вернулась. Сандро ушел за ней, вроде как успокаивать, и тоже будто сквозь землю провалился. Степаныча за каким-то хреном позвали строители. Пытались было к Свириду пристать, да тот на них так зыркнул, что мигом передумали. Это ж надо, каким Мишка бывает лютым.

А самому Петру было обидно, что слова его вроде как и не воспринял всерьез никто, точно он не представитель закона, а так – шут гороховый, которого можно послушать и забыть. Ну и хрен с ними! Он от этого дела не откажется, он до сути докопается и всех-всех выведет на чистую воду. Вот у него и вещественное доказательство имеется, в телефончике хранится.

Терпения хватило лишь на то, чтобы не потянуться за мобильником прямо в салоне Свиридовой машины на глазах у Глашки. Впрочем, если бы и потянулся, так она вряд ли что-либо заметила бы, всю дорогу думала о чем-то своем и в его сторону ни разу даже не глянула. Все-таки права Люська: странная она какая-то, хоть и знаменитость...

Никогда раньше Петр не гнался за богатством и атрибутами красивой жизни. Жили они с Маринкой скромно, но ладно, другим не завидовали. Но вот сейчас он впервые пожалел, что телефончик у него самый простенький и разрешение у камеры хреновое, потому как вещественное доказательство в виде наспех сделанного снимка на крошечном экране было толком и не разглядеть. Пришлось искать по всей Антоновке Ваньку, своего старшенького, чтобы тот перекинул снимок из телефона в компьютер. Но, увы, толку от этих манипуляций никакого не вышло. То есть теперь при желании картинку можно было разглядеть, но не дало это Петру ровным счетом ничего, потому что Дама ни на кого не смотрела. Вот на каждом из старых снимков смотрела, а здесь нет! Стоит себе бандура железная с лицом равнодушным, сонным, пялится куда-то поверх людских голов. Как же обидно! Пускай идея была бредовой, но до чего ж все поначалу стройно складывалось. А теперь-то уж все, нужно искать другие зацепки.

Из райцентра позвонили ближе к вечеру. Старинный приятель, сотрудник криминалистического отдела, как только вытащили из графского пруда то, что осталось от Пугача, по старой дружбе за бутылку коньяка обещал держать в курсе – и выполнил. Петр отчет слушал молча, помнил, что приятель с характером, не любит, когда перебивают, но с каждым сказанным словом сохранять невозмутимость становилось все сложнее, потому что дело вырисовывалось крайне интересное. До того интересное, что Петр не поленился на ночь глядя смотаться в райцентр, чтобы своими глазами во всем убедиться.

В тот день ему везло: мало того что приятель подкинул такую информацию, за которую и ящик коньяка не жалко, так еще и обратно не пришлось трястись в последнем рейсовом автобусе. В городе по каким-то хозяйственным надобностям оказался председатель. Так что домой возвращались с ветерком на председательской «Волге». Только в Антоновку Петр не спешил, было у него еще одно дельце, которое не терпело отлагательств. Или, если уж быть до конца честным, дельце могло и потерпеть, но вот сам Петр терпеть отказывался.

Его высадили на развилке дорог, всего в километре от усадьбы. Часы показывали половину одиннадцатого вечера. Маринка непременно станет ругаться за то, что он себя не бережет и все силы отдает этой своей сволочной работе. Вот чтобы не ругалась, Петр и не стал ей звонить. Тут и дел-то на полчаса максимум, проверит кое-какие догадки по свежей памяти, и можно домой. Но один звонок Петр все-таки сделал.

Свирид трубку взял сразу, точно ждал звонка. А может, и ждал, при его-то зверином чутье. Выкладывать все козыри Петр не стал, но кое-что для затравки сообщил. Сказал, что с фотографией Дамы облом вышел, не смотрит она ни на кого, но это ровным счетом ничего не значит, потому что он, Петр, нашел кое-что поинтереснее. Сказал и, не прощаясь, отключил связь. Все, теперь можно заняться делом. Главное, чтобы ему повезло и дверь оказалась не заперта. Вещдок ему до зарезу нужно уже завтра доставить в лабораторию. А чтобы доставить завтра, сегодня придется проявить сноровку.

Ему снова повезло: во-первых, удалось пройти на территорию усадьбы незамеченным, во-вторых, заветная дверь оказалась не заперта, и, в-третьих, вещдок он нашел там, где и рассчитывал. От догадок, подозрений и дичайших предположений голова шла кругом, но с каждой секундой события прошлого хоть и оставались по-прежнему бессмысленными, но принимали все большую упорядоченность. Ему бы только немного времени, чтобы все обдумать, поиграть с кусочками головоломки, вспомнить, как оно было пятнадцать лет назад.

Петр увлекся и не заметил, что за спиной у него кто-то стоит, а когда почувствовал, было уже поздно: на затылок обрушилось что-то тяжелое, и окружающий мир перестал существовать...

Дневник графа Полонского

5 июля 1915 года

В Берне жара несусветная, душно и маятно, но Оленьке, сдается мне, лучше. В клинике условия чудесные, врачи все сплошь профессора и светила, персонал вышколенный, методы передовые. Я с детьми навещаю ее каждый день. Митенька даже начал ее узнавать, тянуть ручки и лепетать что-то умилительное. И Оленька прямо лицом светлеет, когда дети при ней.

Лизонька с Настенькой научились играть в бадминтон, теперь Оленьке забава – наблюдать, как они порхают на лужайке, словно бабочки. Пробовала и сама, да быстро устала. Профессор сказал, что это астения, что нужно развивать мускульную силу. Теперь мы каждый вечер прогуливаемся по парку, когда с детьми, когда вдвоем, а когда с сеньором Антонио.

Признаться, не чаял в скучной и чопорной Швейцарии повстречать такой яркий и необычный персонаж. Сеньор Антонио – известный скульптор, инженер и вообще человек алхимического склада, разговоры ведет удивительные, порой даже еретические, но до чего ж убедительные! Третьего дня демонстрировал мне свою последнюю работу. Признаюсь, впечатление на меня она произвела неизгладимое.

Бронзовый Пегас, вздымающийся на дыбы, как по мановению волшебной палочки. Только нет никакой волшебной палочки, а есть хитрый подъемный механизм в постаменте и заводной ключ к нему. Завтра с разрешения сеньора Антонио покажу Пегаса детям. Настеньке с Лизой должно понравиться.

Думаю, а не пригласить ли мне этого кудесника в гости. Кинетические фигуры в нашем парке выглядели бы презабавно.

Пятнадцать лет назад

Вспоминать о случившемся в клубе было невыносимо стыдно, хотя, сказать по правде, Аглая почти ничего и не помнила. Помнила только отвратный запах дешевого вина, липкие лапы Лысого и его похабную ухмылку, а потом, едва ли не после первого глотка, мир вокруг изменился, перестал быть враждебным. Теперь даже Люська с Лысым казались Аглае милыми ребятами, а собственная неуклюжесть перестала волновать совершенно, тело ощущалось легким, почти невесомым. Но невесомость длилась недолго, еще пара глотков вина приглушила краски, сделала мир медленным, текучим, полусонным. Люди в этом мире двигались и говорили точно роботы, а сама Аглая вдруг совершенно перестала понимать, что ей говорят. Видела чужие лица, чувствовала чужие эмоции, но реагировать не могла, будто смотрела немое кино. Еще один глоток вина отключил последние чувства.

Из черного забытья она вернулась внезапно, не сама вернулась, а по чужой злой воле: в горло и за шиворот полилось что-то холодное. Она попыталась закричать, но тут же захлебнулась и закашлялась...

Аглаю рвало, наверное, целую вечность. Несчастные три глотка вина превратили ее, разумную и правильную, в совершенно беспомощное существо, которое только и может, что хрипеть и отбиваться от чужих назойливых рук.

Пытка закончилась так же внезапно, как и началась, тошнота, а вместе с нею и сожравшая мир темнота откатились, оставляя после себя головокружение и озноб. Аглаю усадили на скамейку, привалили спиной к стене, чтобы не упала, словно куклу. А она не кукла, она человек, только слабый и, кажется, совершенно пьяный. С ней нельзя вот так бесцеремонно.

– Ну, тебе лучше? – послышался над ухом знакомый голос.

Голос этот заставил Аглаю почти мгновенно протрезветь. Значит, вот кто ее мучитель, вот кто застал ее в самом неприглядном виде! Да что там застал, до сих пор видит.

Аглая дернулась и открыла глаза. Если бы в своем нынешнем положении она могла испытывать облегчение, то испытала бы наверняка, потому что тьма вокруг оказалась кромешная и была не вымышленной, сгенерированной одурманенным мозгом, а самой обычной ночной, лишь чуть-чуть подсвеченной щербатой луной и звездами. Света этого хватало только на то, чтобы рассмотреть силуэт стоящего напротив парня, но не на то, чтобы разглядеть хоть какие-нибудь детали. Глухонемой мир по странной иронии сделался полуслепым.

– Эй, ну ты как? – Голой коленки коснулась горячая ладонь, и Аглая вздрогнула от этого прикосновения. – Ты меня понимаешь?

Понимает ли она? Еще как понимает! Понимает, что из-за собственной бесхребетности и доверчивости оказалась неведомо где наедине с едва знакомым человеком и что все предшествовавшие этому события напрочь выветрились у нее из головы.

– Мы где? – Аглая спихнула с коленки чужую ладонь.

– Ну, раз вопросы задаешь, значит, приходишь наконец в себя. – Не дожидаясь приглашения, Михаил присел рядом. – Мы возле колодца, недалеко от твоего дома. Извини, пришлось тебя немного намочить, но у меня не было другого выхода. Иначе ты отказывалась приходить в себя.

– Я и сейчас отказываюсь. – Она вздрогнула от холода, руками обхватила себя за плечи и обнаружила, что куртки нет. – Где моя одежда? – Нужно было спрашивать независимо, но получилось жалобно.

– Я ее снял.

– Зачем?

– Зачем? – Михаил ответил не сразу, точно обдумывал, стоит ли говорить ей правду, и Аглае сделалось совсем нехорошо, торопливым движением она одернула влажную юбку. – Ты ее испачкала.

Чем она испачкала куртку, Аглая спрашивать не стала, только лишний раз порадовалась, что темнота скрывает от собеседника ее лицо. Господи, какой стыд...

– Тебе, наверное, холодно? – На плечи легло что-то тонкое, сухое, пахнущее одновременно непривычно и приятно. – Посиди пока так, может, согреешься.

Похоже, заезжий московский гость не пожалел для нее, алкашки несчастной, последней рубашки. Аглае вдруг показалось очень важным объяснить этому крупному, чем-то похожему на медведя парню, что никакая она не алкашка, а все случившееся – это досадное недоразумение.

– Я не пью, – сказала она и попыталась сквозь окутывающую их темноту поймать взгляд Михаила. – Никогда раньше не пила. Понимаешь?

– Понимаю, – он кивнул. – Скорее всего, у тебя непереносимость алкоголя. Так что будь с этим делом поосторожнее.

– А откуда ты знаешь про непереносимость?

– Я будущий врач, кое-что знаю.

Да, верно, он будущий врач, он клятву Гиппократа давал и сейчас этой своей клятве следует, спасает попавшего в беду человека. Он бы любого спас, не только ее, а она навыдумывала себе бог весть чего...

– А водой ты меня зачем? – спросила Аглая, чтобы заполнить возникшую паузу.

– Чтобы ты побыстрее пришла в себя. Промывание желудка ресторанным методом, слыхала про такой?

Она не слыхала, но представила во всей неприглядности, и ее снова замутило.

– Спасибо. – Может, и не нужно за такое благодарить, может, он на ней тренировался, отрабатывал этот свой ресторанный метод, но воспитание требовало хоть какой-то реакции на спасение.

– Не за что. Кстати, в следующий раз все может закончиться гораздо хуже. Это я на всякий случай, чтобы ты запомнила на будущее.

– Я запомнила, – она кивнула, и голова тут же пошла кругом. Чтобы не свалиться со скамейки, Аглае пришлось ухватиться за своего спасителя. Ухватиться и не разжимать онемевших от напряжения пальцев очень долго, непозволительно долго.

– Опять нехорошо? – спросил он и слегка, по-дружески, приобнял ее за плечи.

– Сейчас пройдет. Я тебе, наверное, вечер испортила? Долго ты тут со мной возился?

– Ну, скорее не вечер, а ночь, – в его голосе послышалась улыбка, – и ничего ты мне не испортила, должен же был кто-то тебе помочь.

Значит, она была права, значит, отрабатывал этот Миша-Михаил на ней свои врачебные навыки, осваивал технику реанимационных мероприятий.

– Мне домой нужно. – Аглая попыталась встать, но Михаил ей не позволил, просто не убрал с плеча свою лапищу. Не биться же с ним, честное слово! – Бабушка меня заждалась.

– Твой товарищ сказал, что бабушку как раз и не стоит тревожить по пустякам, что она расстроится очень сильно, если увидит тебя в таком плачевном состоянии.

– Это какой товарищ? – Господи, он еще и с ребятами успел поговорить. Очень интересно, что они ему про нее рассказали.

– Петр, такой высокий, светловолосый. Помнишь?

– У меня алкогольное отравление, а не амнезия. Я все помню. – Аглая все ж таки дернула плечом, красноречиво намекая, что пора и честь знать, что хватит ее лапать, но Михаил оказался до крайности недогадливым.

– Ну вот и хорошо, что помнишь, – сказал он примирительно. – Петр показал, где твой дом, и предупредил насчет бабушки. И я подумал...

– Что будет лучше утопить меня в колодце, чем показать бабушке в таком виде. – От неожиданной, непонятно откуда взявшейся злости Аглаю даже перестало знобить.

– Не совсем так. Сначала я думал, что мы можем посидеть какое-то время на скамейке, пока ты немного не придешь в себя, но тебе стало плохо, и пришлось принимать меры. Извини за то, что намочил твою одежду, ты оказалась очень неспокойным пациентом.

– Я не пациент! – Все-таки ей удалось стряхнуть его лапу и даже встать без посторонней помощи. – Спасибо, что помог, но мне пора домой.

– Я провожу. – Михаил встал следом.

– Не нужно, здесь недалеко.

До бабушкиного дома Аглая шла, выписывая затейливые вензеля. Похоже, что-то не то случилось с ее вестибулярным аппаратом. Легче стало, лишь когда она добралась до забора и ее измученный ночными испытаниями организм обрел какую-никакую поддержку. К счастью, бабушка крепко спала, и Аглае не пришлось выдумывать ничего в свое оправдание. Сбросив мокрую одежду, она с головою юркнула под одеяло.

Пятнадцать лет назад

Первый трудовой день в поместье начался с перепалки. Михаил проснулся оттого, что Василий Степанович и Надежда Павловна о чем-то громко спорили прямо под окнами флигеля.

– ...А я вам говорю, что нечего детям делать в подвалах! – В голосе Степаныча слышалась досада. – Вы сами-то там были, Наденька?! Вы видели, что там творится?!

– Я читала записи, знакомилась с планом дома. – Надежда Павловна была совершенно спокойна. Михаил вообще ни разу не слышал, чтобы руководительница повышала голос. – Не понимаю ваших возражений, Василий Степанович. Вряд ли подвалы дома имеют какую-то особенную историческую ценность, а ребятам было бы очень интересно принять участие в разборе завалов. Спящую даму нашли в подвале, ведь так? А что, если где-то там есть не только Дама, но и Ангелы Скорби?! Вы же прекрасно понимаете, что малярно-штукатурные работы – это не совсем то, к чему ребята стремятся.

– Я-то понимаю, но вот вы, боюсь, ничего не понимаете. Завалы – вот ключевое слово! Подвал в аварийном состоянии, и никто не знает, что может случиться, когда ваши архаровцы начнут там орудовать. Хочу напомнить, Наденька, что на нас с вами лежит ответственность за их жизни. Ну давайте примем какое-нибудь компромиссное решение. Пусть ребята займутся парком: спилят старые ветки, приведут в порядок дорожки...

– Часовня! – Надежда Павловна не дала своему оппоненту договорить.

– Что – часовня?

– Согласно архивным документам, в парке имелась часовня, которая соединялась с домом подземным ходом. Вы же не станете отрицать этот факт, дорогой мой Василий Степанович? – В голосе Надежды Павловны Михаилу почудились игривые нотки.

– Нет, зачем же отрицать очевидное? Только вот часовни той уже давно не существует, в двадцатом году ее сровняли с землей.

– Часовни нет, но я уверена, что остался фундамент. Я даже знаю, где нужно копать.

– А смысл?

– А смысл в том, что если мы найдем остатки фундамента, то, вполне вероятно, отыщем и подземный ход. Просто отыщем, не станем раскапывать. Ну как, Василий Степанович, по рукам?

– Ох, Наденька, вьете вы из меня веревки.

– Вы сами хотели компромиссный вариант.

– Хорошо, только у меня есть одно условие.

Подслушивать нехорошо, но, чтобы услышать, о каком условии пойдет речь, Михаил даже привстал с кровати.

– Ну, давайте свое условие, – голос Надежды Павловны упал до заговорщицкого шепота.

– Я разрешу вам копать на месте старой часовни в том случае, если вы перестанете обращаться ко мне по имени-отчеству. Ну честное слово, Наденька, чувствую себя от этого настоящим стариком!

– И всего-то?! Все, с этой самой минуты буду называть вас исключительно Василием. Кстати, Василий, вы можете обеспечить нас необходимыми инструментами?

Голоса начали удаляться, пока совсем не затихли.

Михаил усмехнулся, с армейской сноровкой заправил койку и, натянув джинсы, отправился к пруду. Часы показывали еще только половину седьмого, но были все предпосылки к тому, что день окажется очень жарким. Неплохо бы искупаться, а заодно осмотреть статую при свете дня. Надежда Павловна говорила, что есть вероятность того, что помимо Дамы где-то в поместье могут отыскаться и Ангелы. Было бы здорово, потому что без Ангелов Дама ничего не стоит и всё теряет смысл.

Оказалось, что он ошибался: даже оставшаяся в одиночестве Спящая дама производила незабываемое впечатление. Несомненно, тот, кто ее создал, хорошо знал свое дело. При определенном свете, под определенным углом бронзовая женщина казалась живой. Этот разворот головы, эти протянутые в просящем жесте руки завораживали.

– ...Она плачет, – послышалось за спиной, и от неожиданности Михаил вздрогнул.

Рядом, всего в каком-то метре от него, стоял странный тип в линялой тельняшке, армейских брюках и кирзовиках. В руке тип держал угрожающего вида кнут и смотрел поверх плеча Михаила на статую, задумчиво поигрывая оплетенной стальной проволокой рукоятью.

– Кто? – спросил Михаил, на всякий случай на шаг отступая от незнакомца.

– Женщина, – рукоятью кнута тот указал на Спящую даму. – Гляди, у нее слезы.

Михаил присмотрелся. На бронзовом лице виднелись влажные «дорожки». Скорее всего, конденсат, но на слезы и в самом деле очень похоже.

– Они все ее предали, и теперь душа ее не знает покоя. – Незнакомец подошел вплотную к статуе, грязными пальцами пробежался по лицу Дамы, стирая «дорожки». – Все, кого она любила и кому доверяла, предали, – повторил он упавшим до едва различимого шепота голосом. – Знаешь, а ей ведь больно. – В светло-карих глазах мужчины мелькнуло безумие.

– Вы имеете в виду, что ей было больно перед смертью? – осторожно поинтересовался Михаил.

– Нет, ей больно сейчас. Она кричит от боли, а еще от обиды.

– Откуда вы знаете?

– Я? – Незнакомец обернулся, и безумие в его взгляде сделалось очевидным. – Я ее слышу. Каждую ночь она молит о справедливости. А ты? – Грязные пальцы сомкнулись на запястье Михаила. – Ты разве не слышишь? Ты должен слышать, должен ее чувствовать, потому что ты...

– Григорий! – От строгого оклика незнакомец враз поник и вроде как сделался ниже ростом, прощально махнул рукой и бросился в прибрежные кусты. – Григорий, ну что за дела такие? Не успели наши гости освоиться, а ты им уже докучаешь, – послышалось ему вслед.

Степаныч держал Надежду Павловну под руку и выглядел при этом строго, как заправский школьный учитель.

– Михаил, вы не волнуйтесь, это Григорий Пугачев, здешний пастух, – он проводил незнакомца печальным взглядом. – Григорий – славный парень, мухи не обидит, но есть у него одна слабость – любит выпить, а когда выпьет, становится неуправляемым. Так что я вас настоятельно прошу, Григорию алкоголь не предлагать и денег в долг не давать.

– Да я не волнуюсь, – Михаил пожал плечами. – Просто странный он какой-то, точно не от мира сего.

– Правда ваша. Это последствия давнего ранения в голову. Григорий служил в Афгане, туда уезжал самым обыкновенным парнем, а оттуда вернулся уже вот таким... необычным.

– Бедный мальчик, – Надежда Павловна вздохнула, но лицо ее тут же расцветила улыбка. – Миша, а у меня есть замечательная новость! Василий, – она бросила озорной взгляд на своего спутника, – дал добро на копательные работы. Будем искать потайной ход, ведущий из дома в часовню.

– Наоборот, Наденька, из часовни в дом, – уточнил Василий Степанович. – А вы, молодой человек, куда это в такую рань собрались? Чего вам не спится после вчерашнего-то веселья?

– Не спится, – усмехнулся Михаил, вспоминая, чем для него закончилось вчерашнее веселье. – Хочу в пруду окунуться перед работой.

– Понимаю, – Степаныч расплылся в хитрой улыбке. – Когда-то и сам был рысаком, четырех часов на сон хватало. И куда что девалось?

– Ай, бросьте, Василий, вы и сейчас еще мужчина хоть куда. – Надежда Павловна кокетливо поправила прическу, подмигнула Михаилу. – Миша, только осторожно там, в пруду, я слыхала, что он глубокий.

– Для искусственного водоема действительно очень глубокий, почти везде уже у самого берега глубина приличная, но если купаться у лодочной станции, где все местные купаются, то проблем никаких не будет. Там еще во времена графа специально песка намыли. Плавать, я надеюсь, умеете?

– Умею, – кивнул Михаил.

– Ну, в таком случае не станем вам мешать. Только не забывайте о времени, в половине девятого вот здесь, у беседки, состоится сбор отряда. Будем совместными усилиями определять фронт работ.

...Вода в пруду была приятно прохладной и на удивление чистой. Михаил отплыл от берега, перевернулся на спину, уставился на выцветшее от жары бледно-голубое небо. Что ни говори, а решение отправиться в Антоновку было правильным и, если судить по происходящим событиям, весьма своевременным. Жаль, что тот странный тип, Пугач, не успел договорить, глядишь, и рассказал бы что-нибудь интересное. Да не беда, у него еще целое лето впереди.

В означенное место он явился ровно в половине девятого. Оставшегося после купания времени как раз хватило, чтобы принять душ и побриться. На площадке к тому времени собрались почти все его товарищи, не хватало лишь Даши и Макса, зато, к удивлению Михаила, помимо стройотрядовцев здесь присутствовали двое из местных. Петр, парень, который прошлой ночью инструктировал его, как лучше доставить Аглаю до дома, и Люся, та самая аппетитная блондинка, которая так не понравилась Даше. Они держались особняком, к стройотрядовцам не подходили, но если Петр чувствовал себя не в своей тарелке, то Люсю явно ничто не смущало. Появление Михаила она встретила улыбкой и даже махнула рукой в знак приветствия. Он улыбнулся в ответ, поздоровался с присутствующими и, от греха подальше обходя знойную антоновскую красавицу стороной, направился к Степанычу и Надежде Павловне.

– Двоих не хватает, – Степаныч посмотрел сначала на наручные часы, а потом на Надежду Павловну.

– Скоро подойдут, – та виновато пожала плечами, – я просила ребят, чтобы их разбудили.

– Разбудили? – Степаныч удивленно приподнял брови.

– Посещение клуба не прошло без последствий. Ребята устали. Вы меня понимаете?

– Честно говоря, не понимаю. Устать можно от работы, но как можно устать от безделья? – усмехнулся Степаныч и тут же махнул рукой: – Ладно, на первый раз мы этих бездельников простим. К тому же у меня тут появились желающие присоединиться к вашим изысканиям. Надеюсь, вы, Наденька, не станете возражать?

– Не стану, глупо отказываться от помощи, – Надежда Павловна улыбнулась Петру и Люсе. Петр тут же улыбнулся в ответ, а Люся лишь пожала плечами, наверное, давая понять, что она сама себе хозяйка и ни в каких разрешениях не нуждается.

– Не уверена, что от девочки может быть польза, – сказала Надежда Павловна, понизив голос.

– Ничего не могу поделать, – Степаныч тоже перешел на шепот. – Председательская дочка. Так что сами понимаете, Наденька. А вот парень очень толковый, за него я ручаюсь. – Он на мгновение замолчал, глядя куда-то поверх плеча Надежды Павловны, а потом добавил с хитрой улыбкой: – И за нее тоже.

Михаил обернулся – метрах десяти от них, в тени старой липы стояла Аглая. Вид у нее был нерешительный и очень смущенный. Было видно, что Степаныч застал ее врасплох и подходить к честной компании ей совсем не хочется.

– Эй, ну что ты там прячешься? – Степаныч помахал девушке рукой. – Присоединяйся к нам, коль уж пришла. Это Аглая, девочка не из местных, но тоже славная.

– Мы, кажется, с ней уже знакомы. Подвозили к Антоновке. Правда, Михаил?

Разглядывая приближающуюся Аглаю, Михаил лишь молча кивнул. Еще каких-то несколько часов назад девочка казалась совершенно недееспособной, а сейчас выглядела очень даже неплохо. Интересно, у местных какие-то особенные организмы, если после бессонной и весело проведенной ночи они умудряются казаться свежими и полными сил?

– Ну что, Аглая, ты тоже решила поучаствовать в восстановлении поместья? – поинтересовался Степаныч с хитрой улыбкой.

– Василий Степанович, я не... – она растерянно огляделась по сторонам, поймала насмешливый взгляд Люси и, хоть и было очевидно, что пришла она в парк совсем не для того, чтобы помочь стройотрядовцам, решительно кивнула. – Да, я бы поучаствовала, если можно.

– Не можно, а нужно, – Надежда Павловна приобняла ее за плечи. – Рады видеть тебя в нашем маленьком, но дружном коллективе.

– Привет, – Михаил улыбнулся девушке.

В ответ она лишь молча кивнула. Наверное, чувствовала себя неловко из-за случившегося. Эх, надо было не возиться с ней прошлой ночью, а просто сдать с рук на руки бабушке. Может, сейчас она бы не испытывала к нему такой очевидной неприязни. Женщинам нравится быть беспомощными лишь в том случае, если ситуация целиком и полностью под их контролем, если беспомощность эта наигранная, а не реальная.

– Ну что же, дорогие мои помощники! – Степаныч громко хлопнул в ладоши, призывая присутствующих к тишине и вниманию. – Предлагаю обсудить фронт работ.

– Я думала, что еду на отдых, а не на фронт, – на площадку в сопровождении Макса неспешно вышла Даша.

– Ага, оно и видно! – подбоченилась Люся. – Вырядилась, как на парад. Собираешься на шпильках по поместью скакать?

– Я вообще не собираюсь по поместью скакать, – Даша презрительно дернула плечом. – Нашли идиотку. У меня маникюр и вообще... – она задумчиво посмотрела на свои отполированные коготки. – Но вам, деревенским, я в грязи копаться не запрещаю. Рожденный ползать летать не может.

– Это кто это у нас здесь рожден ползать?! – Люся оттолкнула попытавшегося было удержать ее Петра, сделала шаг навстречу Даше. – Ты смотри, курица городская, чтоб тебе тут крылья не пообломали и хвост не повыдергали!

– Люся! – Степаныч с укоризной покачал головой, но на дне его светло-карих глаз Михаил успел заметить молчаливое одобрение.

– Даша, разве так можно?! – На щеках Надежды Павловны вспыхнул румянец. – Мы здесь в гостях, и я попросила бы тебя о подобающем поведении.

– Она первая начала, – буркнула Даша и, увлекая за собой ухмыляющегося Макса, отошла в сторонку.

– Сама дура, – не осталась в долгу Люся и с вызовом посмотрела на окружающих.

– Так что там у нас с фронтом работ? – Надежда Павловна поспешила загасить готовый вновь разгореться конфликт.

– Одну минуточку, – Степаныч поманил к себе Петра. – Петя, это же у тебя фотоаппарат?

– Ага, фотик, – парень расплылся в довольной улыбке, – батя подарил за то, что школу без трояков закончил. Сейчас тренируюсь.

– А давай ты будешь тренироваться на нас. Ну что, молодые люди, – Степаныч обвел присутствующих вопросительным взглядом, – вы не возражаете, если Петр будет нашим фотокорреспондентом?

В ответ раздался нестройный гул голосов, большей частью одобрительный.

– Ну, в таком случае давайте-ка становитесь вот тут, возле статуи. Обозначим первый день работы стройотряда коллективным снимком на фоне достопримечательностей старого парка.

* * *

Петра нашла Люся. Посреди ночи душераздирающим воплем подняла на ноги все поместье. Василию Степанычу последнее время совершенно не спалось, и истошный крик не разбудил его, а лишь вывел из тяжких раздумий. А вот остальных обитателей поместья ночное происшествие застало врасплох.

Горничная, разбитная, пышнотелая деваха чуть за тридцать, которая непонятно за каким чертом не ушла этой ночью домой, на бегу запахивала полы коротенького халатика и причитала едва ли не громче Люси. Сторож Макар, старый и безобидный, выскочил из своей будки с берданкой наперевес и тут же принялся палить в воздух. Василий Степанович по старой своей хозяйской привычке успел подумать, что придется отправить Макара в отставку. Это он сейчас в небо палит, а не ровен час, с перепугу стрельнет в кого-нибудь из людей. Или проще берданку отобрать от греха подальше? Ладно, не о том сейчас нужно думать. Странно, что Люся осталась ночевать в поместье. Никогда не оставалась, а тут пожалуйста...

– Что там, Степаныч? – Сандро, растрепанный, по пояс голый, нагнал его на середине пути. – Что с Люси? Жива?!

– Жива, если так орет! – Василий Степаныч остановился, переводя дыхание. – Чего это она в поместье осталась?

В ответ Сандро лишь махнул рукой и припустил вперед с утроенной силой. Поди угонись за таким.

Люся нашлась на площадке перед статуями, полуголая, в коротеньком халатике, она сидела на влажной от предутренней росы земле, гладила Петра по разбитой, окровавленной голове и выла белугой.

– Я прогуляться... посмотреть просто... – Вид у нее был совершенно невменяемый, а в растрепанных волосах застряла пушинка. Василий Степанович даже удивился своей зоркости: рассмотреть в темноте такие детали не всякому молодому под силу. Наверное, это из-за стресса у него зрение обострилось. – Я иду, а он тут... – Люся провела ладонью по Петиным волосам, поднесла к лицу перепачканную чем-то черным ладонь, и вой ее перешел в истеричный визг. – Споткну-у-у-лась! Прямо об него...

– Люси, дорогая! – Сандро попытался обнять ее за плечи, но она посмотрела на него совершенно диким, невменяемым взглядом, отшатнулась, окровавленной рукой вцепилась в штанину Василия Степановича.

– Не трогай! Даже пальцем не смей... гад такой! – Люся погрозила Сандро пальцем, и на ее лице отразился неприкрытый ужас.

– Все! Не буду, только успокойся, Люси! – Сандро, точно признавая поражение, поднял вверх руки, отступил на шаг.

– Степаныч, – зареванное Люсино лицо в призрачном лунном свете казалось точно вырубленным из белого мрамора. Василий Степанович перевел взгляд на Спящую даму и невольно вздрогнул. Сейчас, в этот тонкий межевой момент между ночью и утром, Дама казалась живой. Живее и реальнее застывшей на коленях Люси. – Степаныч, он живой, да? Ну ты посмотри сам, живой он или нет! Я не понимаю ничего, не чувствую... Я его по имени зову, а он молчит... А глаза у него закрыты. Это ж хорошо, что закрыты, правда? Был бы мертвый, они бы открытые были, как у покойника. Ой, мамочки, – Люся обхватила себя за плечи, принялась раскачиваться из стороны в сторону, причитая: – Что мы Маринке скажем? У них же дети и вообще любовь... У них любовь, а он поперся среди ночи черт знает куда, чтобы какая-то гадина его убила!

Василий Степанович тяжело вздохнул, сделал знак вконец растерявшемуся Сандро, сказал шепотом:

– Убери ее отсюда, Петра нужно осмотреть. Вдруг и в самом деле живой еще.

Точно почувствовав приближение Сандро, притихшая было Люся снова забилась в истерике, зашлась криком:

– Не трогай! Душегуб проклятый! Ненавижу!

– Наверное, шок. – Сандро пожал широкими плечами и, обхватив визжащую и вырывающуюся Люсю за талию, потащил прочь от Петра.

Василий Степанович присел на корточки перед неподвижным телом участкового, нащупал на кадыкастой шее тонкое, едва различимое биение пульса.

– Живой? – послышался над ухом сиплый голос Макара, а в лицо дохнуло таким ядреным перегаром, что защипало глаза.

– Живой, кажись.

– Так это, коли живой, так нужно в «Скорую» и хозяину позвонить. Нехай приезжают, разбираются. – Макар присел рядом, и перегарный дух сделался совершенно невыносимым.

Уволить – вынес свой вердикт Василий Степанович. Пить на боевом посту – это самое распоследнее дело, придется все ж таки с Михаилом поговорить. Но это позже, сейчас нужно что-то делать с Петром. Успеет «Скорая»? Тут же ситуация серьезнее некуда, а телефона мобильного с собой ни у кого нет. Кто ж спать ложится с мобильником?

– Макар, у меня в кабинете телефон, лови-ка ключи! – он швырнул связку сторожу.

Ключи упали в траву, искать их теперь да искать.

– Да что ж это? – крякнул Макар и, рухнув на четвереньки, принялся прочесывать площадку перед статуями. – Старый я стал, Степаныч, руки трясутся. Ты уж не обессудь. Я сейчас, я скоренько! Они ж недалеко упали...

– Недалеко! – Василий Степанович, изменяя своей степенности и невозмутимости, чертыхнулся, кивнул подоспевшей горничной: – Беги в кабинет Людмилы Аркадьевны, у нее тоже телефон есть. Звони в «Скорую»!

– Степаныч, я одна никуда не пойду! – горничная замотала головой, бросила испуганный взгляд сначала на неподвижное тело, потом на статую и попятилась. – Я по ночи тута бегать не буду! Мне мамка и так уже не велит у вас работать, говорит, что вот эта, – она ткнула пальцем в сторону Дамы, – гневается и всех нас тут переведет.

– Петра не статуя по башке стукнула, – проворчал Василий Степанович себе под нос. – Иди тогда Макару помоги ключи искать.

– Не пойду! Боюся!

– Дура! – буркнул он. – Вон пошла отсюда, не мешайся тогда под ногами!

Уговаривать девицу не пришлось: едва не налетев на ползающего в темноте Макара, она бросилась к Сандро, который никак не мог усмирить беснующуюся Люсю.

В темноте перед статуями, которые с молчаливым равнодушием взирали на происходящее, они остались вдвоем: Василий Степанович, у которого руки отчего-то дрожали с каждой секундой все сильнее и сильнее, и Петр, душа которого уже, может, и вовсе отделилась от тела. А время убегало с просто физически ощутимой стремительностью, липкими кровавыми ручейками просачивалось сквозь пальцы. Василий Степанович подсунул ладонь под голову Петра, вторую положил на лоб, посмотрел на яркую, уже почти полную луну. Что ж делать-то и с временем, и с мальчишкой этим глупым?

Резкий вой сирены вывел его из раздумий, переполошил уже было успокоившихся обитателей поместья.

– «Скорая»! – взвизгнула горничная, указывая пальцем туда, где в непроглядной парковой темноте загорелись разноцветные огоньки. – Быстро-то как, Господи!

И вправду «Скорая»! Вроде и не вызывал никто, а приехали. Да еще и быстро так, как по заказу. Повезло парню, видно, в рубахе родился.

– Откуда «Скорая»? – Люся, которая на время перестала буянить и вырываться, перевела растерянный взгляд с Василия Степановича на Сандро.

– Вызвал кто-то, наверное, – тот привычно уже пожал плечами, попытался обнять Люсю, но она дернулась, отпрыгнула в сторону с невероятной резвостью и выставила перед собой руки, словно защищаясь.

– Лапы убери, урод проклятый! Убери лапы, я сказала! И не подходи ко мне! Вообще не подходи! Уволю на хрен скотину такую!

– Люся, угомонись, – Василий Степанович тяжело вздохнул, еще раз проверил у Петра пульс. Пульс был, но очень слабый, могут и не довезти при такой травме.

– Нашел! – заорал дурным голосом Макар и, покачиваясь, принял вертикальное положение. – Степаныч, нашел ключи-то! Эвон как далеко ты их забросил, а я все равно нашел! – Он поднял руку, и в лунном свете что-то тускло блеснуло. – Что прикажешь делать?

– Да ничего теперь. – Василий Степаныч откинул с высокого Петиного лба вихрастую прядь. – «Скорую» уже вызвал кто-то. Не видишь, что ли?

– А как он? Как Петька? – Люся по большой дуге обошла Сандро, остановилась за спиной Василия Степановича.

– Пока живой. Может, даст бог, довезут до больницы.

– Надо Маринке позвонить, – пробормотала она совершенно потерянным, таким несвойственным ей голосом. – И Свириду, – добавила шепотом. – Он же врач и все такое. У него ж связи. Может, лекарства какие особенные нужны или палата люксовая.

– Операция ему нужна, Люся, а не люксовая палата, – буркнул Василий Степанович и с тяжелым стариковским кряхтением встал на ноги, призывно помахал подъезжающей «Скорой».

– Все равно нужно Свириду позвонить! – Люся упрямо мотнула головой. – Пусть он сам с Маринкой разговаривает. Он же психиатр, он умеет. Наверное, – добавила она не слишком уверенно и громко всхлипнула.

Ребята на «Скорой» приехали толковые и быстрые: немолодой уже врач, девчонка-фельдшерица и здоровенный, под два метра ростом водила. На осмотр ушла всего пара минут, после чего врач велел грузить Петра в машину.

– Доктор, ну как он? Жить будет? – спросил Василий Степанович.

– Не могу сказать, – буркнул врач. – Если до больницы довезем, так, может, и выживет. Хотя сомневаюсь, при такой-то травме. Вы милицию вызвали? – спросил строго. – Это ж явно он не сам так головой приложился.

– Не вызвали, – Василий Степанович растерянно пожал плечами. – Он у нас сам вроде как милиция, участковый местный.

– Значит, районных ментов вызывайте. Да не шастайте тут, все улики затопчете! Вон на площадке постойте, пока те, кому положено, не приедут.

Они стояли на площадке перед статуями, маленькая группка испуганных, беспомощных человечков, провожали взглядами удаляющиеся огни «Скорой».

– Ну что, пойду звонить ментам? – спросил Сандро, ни к кому конкретно не обращаясь.

– А я – Михаилу, – Василий Степанович растерянно осмотрел место преступления, остановил взгляд на враз протрезвевшем, обнимающем берданку Макаре, велел: – А ты тут пока покарауль.

– Есть покараулить! – Сторож взял под козырек, едва не выронив берданку.

Да, караульщик из него еще тот, да что тут вообще охранять?..

– Нет, лучше за Людмилой Аркадьевной присмотри, чтоб не учудила чего из-за стресса.

Милиция прибыла совсем не так быстро, как «Скорая», небо на горизонте уже начало светлеть, когда под сень старых лип, оглашая округу громким воем сирен, въехала милицейская машина.

Осмотр места преступления и допрос свидетелей времени заняли немало, отняли остатки сил и нервов. Когда Василий Степанович наконец вернулся к себе в комнату, наступило уже полноценное утро, а сердце щемило и взбрыкивало, и даже привычная таблетка нитроглицерина не помогла унять боль. Пришлось пить еще несколько, а потом долго лежать на продавленном диване, вглядываясь в резвые солнечные блики на стене, прислушиваясь к привычным звукам, доносящимся извне.

Дневник графа Полонского

10 августа 1915 года

Всего десять дней прошло, как вернулись, а будто и не уезжали. В поместье все неизменно, и вот уже чудится, будто жизнь течет мимо.

С Оленькой снова хуже – стала ходить по ночам. Вчера маялся бессонницей, вышел на балкон, гляжу – в предрассветном тумане со стороны пруда к дому точно облачко белое плывет. Сердце почуяло неладное, острой болью напомнило, что годы уже не идут, а мчатся.

Не ошиблось сердце: это она, Оленька, по парку гуляла. Босая, в сорочке, до колен мокрой. Я окликнул, а она даже не остановилась. Мне б догнать, да испугался. Так и стоял, пока она мимо меня по дорожке не проходила даже, а проплывала, будто призрак... А как увидел ее взгляд, пустой, неживой, так мне и вовсе дурно сделалось, привалился спиной к липе, глаза зажмурил. В себя пришел оттого, что дверь входная хлопнула. Успел заметить только, как Ульяна змеей шмыгнула в дом, а Оленьку не увидел. Может, она раньше зашла...

На следующий день рассказал о том, что видел, Илье Егоровичу. Тот долго думал, а потом сказал, что Оленькино поведение уж больно похоже на сомнамбулическое. Велел присматривать за ней, чтобы не поранилась случайно или, не дай бог, не утонула в пруду, либо и вовсе дверь ее спальни на ночь запирать от греха подальше. Да только как же я могу?! Как объясню Оленьке, отчего веду себя с нею, как с узницей. Нет, лучше буду присматривать. Может, и не повторится такое больше...

Ах да, сегодня получил письмо от сеньора Антонио. Он решил принять мое приглашение, обещал прибыть в конце осени.

Пятнадцать лет назад

Хоть и не собиралась Аглая становиться добровольным помощником стройотрядовцев, а нечаянному своему порыву была даже рада. Вообще-то в поместье она пришла не за тем, чтобы пополнить ряды энтузиастов-копателей, а совершенно по другой причине.

Прошедшая ночь оставила на душе горький осадок, не позволила ни выспаться, ни хоть как-то успокоиться. Аглая была на ногах уже в седьмом часу утра. Надо сказать, чувствовала она себя неплохо, о недавнем позоре напоминала лишь тупая головная боль да уколы растревоженной совести. По всему выходило, что повела она себя с Михаилом некрасиво, за добро отплатила черной неблагодарностью, даже спасибо не сказала. То есть сказала, но таким тоном, что уж лучше бы и не говорила. Человек к ней со всем сердцем, а она напридумывала себе бог весть чего, оскорбила, наверное, обидела.

Решение идти в поместье с извинениями далось ей нелегко, почти час Аглая страдала, взвешивала все «за» и «против». Можно было не форсировать события, а дождаться случайной встречи с Михаилом, но в таком случае извинения получились бы как бы между прочим, а оттого неискренними. Да и, как говорила баба Маня, дорога ложка к обеду. Вот и выходило, что попросить прощения нужно как можно скорее, пока извинения не утратили актуальность и не погас боевой запал.

Особого запала у Аглаи как раз и не было, зато имелась твердая решимость как можно быстрее снять с души камень. Из-за этой своей решимости она даже не подумала, что после минувшей ночи стройотрядовцы, и Михаил в том числе, еще могут спать, такая мысль просто не пришла ей в голову. Аглая наспех перекусила, соврала бабе Мане про забытую у Люськи косметичку и направилась к графскому дому. Отчасти оттого, что плана у нее не было, отчасти из-за с каждой секундой растущей нерешительности шла она неторопливо, обдумывая каждое слово, которое скажет Михаилу.

В каком-то смысле ей повезло: судьба в лице Василия Степаныча решила все за нее, записала скромную московскую студентку Аглаю Ветрову в ряды антоновских копателей-энтузиастов. И, самое главное, Михаил, похоже, вовсе не переживал из-за ее недостойного поведения, наоборот, кажется, даже обрадовался, когда ее увидел. Вот и выходило, что не нужны были никакие извинения, что все она себе нафантазировала и не надо было никуда ходить, ничего объяснять, а можно было преспокойно остаться дома и ждать, когда все урегулируется само собой. Но теперь уж что? Сказал «а», говори и «б». Вот Аглая и сказала, выразила словами свое потаенное, на самом дне души запрятанное желание. Ведь как себя ни уговаривай, как ни пытайся сохранить отстраненность, а по всему выходит, что история, затеянная в старом поместье, ей очень интересна. Есть в ней что-то сказочно-приключенческое, романтическое.

«Романтическое» Аглаю одновременно пугало и радовало, заставляло кровь быстрее бежать по жилам, а скучные каникулы в деревне превращало в нечто необычное, такое, чего в унылой Аглаиной жизни никогда раньше не случалось. Только ради одного этого можно вытерпеть и снисходительные ухмылочки Даши, и ехидные, откровенно недоброжелательные поддевки Люськи, и задумчиво-внимательный взгляд Михаила. Ничего, она терпеливая, а характер нужно закалять.

Про характер Аглае говорила не баба Маня, а мама, у которой с характером все было в полном порядке. С характером, хваткой и фонтанирующей энергией. Может, хоть что-то, хоть малая толика из маминых достоинств досталась ей по наследству. Нужно попытаться, вдруг да и получится!

Время показало, что игра стоила свеч: такой интересной, такой увлекательной и необычной жизни у Аглаи еще никогда не было. В коллектив стройотрядовцев она влилась на удивление легко, работала старательно и даже кое в чем преуспела: нашла на раскопках старой часовни потемневший от времени и долгого лежания в земле серебряный полтинник. Находка эта произвела настоящий переполох, стройотрядовцы отчего-то сразу решили, что на территории поместья непременно спрятан клад и полтинник – вернейшее тому доказательство. Если раньше раскопки шли ни шатко ни валко, то теперь, на радость Надежде Павловне, копать стали с утроенной силой. И докопались-таки до заваленного камнями и кирпичами подземного перехода. На этом раскопки было решено приостановить, чтобы получить в райцентре какие-то специальные разрешения. Блуждать по «высоким» коридорам местной управы отправилась Надежда Павловна, а стройотрядовцам выпала неожиданная передышка.

Это оказалось весьма кстати, потому как с легкой руки председателя в недавно отреставрированном бальном зале было решено провести исторический вечер с фуршетным столом и танцами до рассвета. Председатель гордо именовал предстоящее мероприятие балом, а стройотрядовцы и антоновская молодежь – дискотекой. Вполне вероятно, что и смысл в него каждый вкладывал свой собственный. Потому как молодая поросль собиралась просто весело провести ночь, а председатель, по словам Люськи, вознамерился сделать родной колхоз культурно-историческим центром региона, на мероприятие выделил весьма приличную сумму, пригласил из райцентра струнный оркестр, там же, в драматическом театре, взял напрокат бальные платья для дам и военную форму для кавалеров, чтобы было «как у людей», а для освещения всей этой феерии выписал журналиста уже не районного, а областного масштаба.

Предстоящему празднику Аглая радовалась и страшилась одновременно. Незаметно, исподволь, но их отношения с Михаилом грозили выйти за рамки дружеских. Будь Аглая менее самокритична, то решила бы, что заезжий гость в нее влюбился, но здравый смысл и обострившаяся вдруг интуиция поверить в такое чудо не позволяли, заставляли в каждом слове, каждом жесте и взгляде чуять подвох. Аглая мучилась, искала доказательства неискренности Михаила, не находила и отчего-то мучилась еще сильнее.

Михаил почти никак не демонстрировал свое особенное к ней расположение, но это «особенное» чувствовалось во всем, оплетало Аглаю невидимой сетью, все чаще и чаще заставляло терять бдительность. Да что там бдительность – голову! Вот, казалось бы, обычный парень, немного грузный, немного неуклюжий, со странной, чуть виноватой улыбкой, к тому же очкарик. Но стоило ему только заговорить, посмотреть своим внимательным, насквозь прожигающим взглядом, невзначай, по-дружески, коснуться руки, как земля уходила из-под ног, а голова делалась пустой и гулкой. Иногда Аглая даже забывала дышать, такое сильное, почти гипнотическое впечатление производил на нее Михаил Свириденко. В эти редкие, до боли острые моменты ей хотелось бежать от него куда глаза глядят или, наоборот, прижаться всем телом, коснуться самыми кончиками пальцев колючей щеки, белесых, выгоревших на солнце ресниц, губ...

Про губы Аглая думать себе запрещала, потому что понимала, что мысли эти до добра не доведут, а непонятные, какие-то туманно-призрачные отношения с Михаилом усложнятся еще больше. Но внутренний голос, назойливый и неистребимый, шептал, что один-единственный поцелуй может решить возникшую дилемму раз и навсегда. Ей хватит лишь мгновения, чтобы понять и степень его искренности, и силу своей любви. Это вернее слов и правдивее взглядов, это что-то глубинное, на уровне инстинктов. Вот потому, что на уровне инстинктов, глубоком и опасном, Аглая и запрещала себе не то что подобные мысли, даже намек на мысль. Лето кончится, все разъедутся по домам, и история эта приключенческо-романтическая сама собой сойдет на нет. Почему-то о том, что их с Михаилом дома находятся пусть и в огромном, но все же в одном городе, Аглая напрочь забыла. Женщины с Венеры, мужчины с Марса... У каждого своя планета, своя траектория...

* * *

О том, что случилось с Петром, Михаил узнал по телефону от Люси. Люся рыдала в трубку, икала, материлась и обзывала кого-то сволочью и ублюдком, а еще требовала, чтобы Михаил немедленно, вот сию же секунду, приехал, потому что он ее бывший муж и не смеет оставлять ее наедине со всем этим ужасом. Михаил пообещал, что приедет, и, оборвав причитания бывшей на полуслове, отключил связь. После секундных раздумий он сделал три звонка: первый Василию Степанычу, второй в городскую больницу и третий, самый важный, Аглае.

Василий Степаныч бодрился, но по голосу было слышно, что случившееся выбило старика из колеи. Михаил никогда раньше не думал о Степаныче как о старике, а сейчас вот вдруг подумал и сам удивился этим своим мыслям.

– Петра увезла «Скорая». – В голосе Степаныча отчетливо слышалась обреченность. – Я пять минут назад звонил, сказали, что его сейчас оперируют, прогнозы давать отказались напрочь.

– А сами что думаете? Вы же его видели? Шансы есть? – Михаил задавал вопросы, а сам прокручивал в голове недавний разговор с Петькой. Петька определенно что-то нарыл, что-то настолько важное, что его решили убрать. Вот же детектив доморощенный, все намеками да загадками, не сказал ведь ничего! И думай теперь, кто ему, дураку, башку проломил...

– Миша, я, по-твоему, врач? – теперь в голосе Степаныча слышалась злость. – Не знаю я, какие у него шансы! Знаю только, что живым до больницы довезли, и то счастье.

– А с Люсей что? У нее голос был такой... странный. Или пьяный? Степаныч, вы бы приглядели за ней, пока я не приеду. Что-то сердце не на месте, как бы она чего не сотворила по дурости.

– Приглядишь за ней, как же! У себя в кабинете заперлась, никого не пускает и ревет белугой. Не думал, что наша Люся такая впечатлительная. Они ж с Петром никогда особо не ладили...

Ладили – не ладили... Какая теперь разница? Не впечатлительная Люся, а добрая. Вот только доброты своей отчего-то стесняется, оттого и ведет себя как последняя стерва.

– Все равно присмотрите. Не хотите сами, так кого из персонала у двери кабинета поставьте.

– Поставил уже. Макара с берданкой, чтобы охранял. Сам-то скоро будешь?

– Скоро. Кое-какие дела неотложные сделаю и примчусь.

– Что тут неотложнее может быть? – В трубке что-то булькнуло, Степаныч красноречиво крякнул: никак тоже решил водкой полечиться?

– Берегите там себя. – Михаил нажал на отбой и тут же набрал номер больницы.

От мрачной и не особо разговорчивой медсестры удалось добиться немногого: пациент жив, состояние стабильно тяжелое. Пришлось звонить главврачу, по старой памяти просить о содействии, чтобы Петьку устроили по высшему разряду, а если потребуется и позволит состояние, организовали перевод в областную больницу. Главврач обещал взять вопрос под свой личный контроль и тут же намекнул, что больнице до зарезу нужны спирографы, хоть самые плохенькие, но лучше бы импортные. Настал черед Михаила обещать содействие и спонсорскую помощь.

Третий и самый важный звонок он сделал уже по пути на почту.

– Алло? – Голос Аглаи был настороженный, будто она уже ждала неприятностей. А может, и ждала, или кто уже сообщил про Петьку.

– Это я, – сказал Михаил вместо приветствия и поморщился – можно подумать, Аглая не знает, что это он. Сам же на днях сунул ей свою визитку с номерами телефонов.

– Что-то случилось?

– Случилось.

– С кем?

– С Петькой. Нашли сегодня ночью с разбитой головой в парке.

– Он жив?

– Жив... пока.

Михаилу хотелось бы сказать что-то успокаивающее, ободряющее, а не это ужасное «жив пока», но с Аглаей по-другому нельзя. Еще решит, что он собирается реанимировать их общее прошлое, и отдалится, захлопнется. Этого нельзя допустить, Аглаю нужно держать в пределах видимости, под контролем, потому что она еще более непредсказуемая, чем Люся, а сюрпризов с него предостаточно. Вот поэтому он сказал не то, что хотел, а то, что нужно:

– Аглая, это охота. Понимаешь?

– На кого охота? – Она все понимала, но все равно спросила.

– На тех, кто остался в живых тогда, пятнадцать лет назад.

– И кто охотник? – Что-то ему почудилось в ее голосе, что-то вибрирующее, отчаянное и мучительное одновременно, словно она уже знала ответ, но ждала подтверждения от него.

– Не знаю. – Он даже головой мотнул, точно она могла его видеть.

– А я знаю. Погоди, мне нужно кое-что проверить, я скоро приеду в поместье. – В трубке послышались гудки отбоя, и Михаил едва не застонал от досады. Аглая всегда от него ускользала. Ускользнула и сейчас.

На почте его ждал пакет с документами, которые отчасти проливали свет на происходящее. Что ни говори, а нанятый им частный детектив свое дело знал, информацию собрал интересную и максимально полную...

Пятнадцать лет назад

Затея с балом, или, как говорил Василий Степанович, реставрацией исторических событий, понравилась всем без исключения. И даже идея с переодеванием в театральные костюмы показалась не глупой, а забавной. Лишь Даша, взявшая за правило все и вся подвергать остракизму, заявила, что не станет надевать «всякое пронафталиненное тряпье», правда, тут же добавила, что у нее совершенно случайно есть собственное вечернее платье, в котором она и явится на бал. К Дашиным демаршам в группе уже все давно привыкли, оттого к примерке костюмов приступили незамедлительно и с энтузиазмом. Особенно девушки.

Шелка, кружева, бархат, золотое шитье, все относительно новое, в очень приличном состоянии – невиданная роскошь для провинциального театра. Даже странно.

– Гуманитарка, – поймала удивленный взгляд Михаила Люся. – Папка говорил, что директор задружился с каким-то театром в Германии, а у них, у буржуев, сам понимаешь, все иначе. – Она закатила глаза к потолку, добавила с презрением в голосе: – Вот они нам и отвалили барахла.

– Ну отчего же барахла? – Михаилу стало обидно за директора театра, которому приходилось «задруживаться» с немцами, чтобы иметь возможность обеспечить актерам и зрителям ощущение праздника, пусть и гуманитарного. – Есть очень красивые вещи. Вот, например, эта, – он кивнул на бледно-лиловое, переливчатое платье, которое с задумчивым видом держала в руках Аглая.

– Дешевка! – Люся раздраженно дернула плечом. – И цвет какой-то линялый. Впрочем, нашу Глашку уже ничто не сможет испортить, – добавила она ехидно и многозначительно одновременно.

Наверное, Аглая услышала их разговор, потому что на ее смуглых щеках зажегся яркий румянец, а пальцы сжали шелк платья с такой силой, что побелели костяшки.

– Ты, Мишенька, еще не видел мой наряд, – Люся словно невзначай положила ладонь ему на руку, улыбнулась призывно и многообещающе.

Ему пришлось предпринять определенное усилие, чтобы совладать с нахлынувшими вдруг чувствами. Раздражение, жалость, злость, сожаление и еще что-то особенное, такое, чему не было классификации, что никак не вписывалось в его упорядоченную и размеренную жизнь. Последнее тревожило Михаила особенно сильно. Отчасти из-за этой своей неклассифицируемости, отчасти из-за того, что мешало мыслить здраво и отстраненно.

– Оно не линялое. – Он осторожно высвободился из плена цепких Люсиных пальчиков, обернулся.

Аглаи на прежнем месте не оказалось. Ушла, а платье так и осталось висеть на спинке стула. Это могло означать только одно: Аглая решила не ходить на бал. Плохо, очень плохо. Потому что время уходит, скоро наступит август, а там зарядят дожди, задуют ветра, и раскопки придется отложить на неопределенный срок. Ладно бы раскопки, Михаил не возлагал особых надежд на это бездумное копание в земле, другое плохо – на сближение с Аглаей и шансов, и времени оставалось все меньше и меньше. Да и не выходит никакого особенного сближения, если уж быть до конца честным. Будь на ее месте другая, такая как Даша или Люся, он бы, наверное, проявил настойчивость, но с Аглаей так нельзя, тут нужно осторожно, без нажима, чтобы не обидеть и не сломать ненароком. Вот именно – не сломать, не убить веру в людей. Он же не гад какой, и вообще... Сложно с ней. Временами даже кажется, что она все понимает, догадывается о его истинных мотивах. Или не догадывается, но все равно чувствует что-то неладное, сторонится, ускользает. И для того чтобы уничтожить эту отчужденность, нужно что-то особенное, нереальное. Бал, например...

Михаил догнал Аглаю уже на выходе из парка. Догнал бы и раньше, но она шла очень быстро, почти бежала. На какое-то мгновение он испугался, что она плачет, что придется утешать, говорить что-нибудь глупое и неискреннее, уговаривать вернуться. Оказалось, зря переживал, глаза Аглаи были сухими, а во взгляде читалась невиданная раньше решимость.

– Уже уходишь? – Он поймал ее за руку, хотел было обнять, но передумал, решил, что это лишнее.

– Скоро вечер, – Аглая посмотрела сначала на розовеющее у горизонта небо, потом на Михаила, – мне домой пора.

– А завтра?

– Что – завтра?

– Ты придешь на бал? – Наверное, он спросил это как-то по-особенному, каким-то правильным тоном, потому что Аглая вдруг улыбнулась, и ее по-детски трогательная некрасивость исчезла, уступив место тому, что дед Михаила называл породой. Профиль приобрел чеканную четкость, в наклоне головы появилось едва уловимое, но все же ощутимое превосходство, а во взгляде, устремленном на Михаила, промелькнуло то, что заставило сердце на мгновение замереть.

– Приду. – Даже голос ее теперь звучал иначе: глуше и увереннее. – Конечно, приду. А ты почему спрашиваешь?

Хороший вопрос. Не станешь же рассказывать о своих психологических изысканиях и предположениях. К тому же изыскания на поверку оказались неверны. Эту девочку с редким именем Аглая и профилем античной богини так просто не сломаешь, даже если очень сильно захочешь. А он и не хочет, он другого хочет. И то, неклассифицируемое чувство, которое волновало и раздражало, как-то сразу обрело название, стало ясным и болезненно нереальным.

– Ты забыла платье. – Он сказал первое, что пришло на ум, лишь бы прогнать те, другие мысли, жаркие и нерациональные.

– Оно мне и в самом деле не шло. – Аглая повела плечом. – Не мой цвет.

Михаил хотел было сказать, что такой женщине – впервые за все время знакомства он подумал о ней не как о девочке, а именно как о женщине – пойдет все, что угодно, даже рваная дерюга, но удержался.

– У меня есть платье, которое мне подходит. – Аглая продолжала улыбаться. – Я приду на бал.

– Я зайду за тобой. Можно? – спросил он и сам удивился собственной робости.

– Не нужно, – на долю секунды в ее голосе послышалось сожаление, – Аркадий Борисович обещал дать автобус. Так ведь будет удобнее, правда? На автобусе, а не пешком...

– Да, наверное. То есть наверняка. Главное, что ты придешь.

– Я приду, Миша. Мне очень хочется прийти...

Он провел Аглаю до ворот парка. Хотел проводить до дома, но она отказалась, снова запрокинула голову к небу, туда, где розовая закатная полоса делалась шире и ярче, долго всматривалась во что-то только ей одной видимое, а потом отказалась. Михаил не стал настаивать, довольно и того, что Аглая придет на бал. Он стоял, привалившись спиной к стволу старой липы, и всматривался, как в сгущающихся сумерках медленно тает тонкая девичья фигурка, и лишь когда Аглая совершенно исчезла из виду, вдруг подумал, что с нею ведь можно просто поговорить. Не юлить, не обманывать, а рассказать всю правду и задать тот единственный волнующий его вопрос. Или уже не единственный?..

Дневник графа Полонского

24 ноября 1915 года

Осень в этом году выдалась поздней и совсем не холодной. Раньше бывало, в конце октября пруд молодым ледком прихватывало, а нынче еще ни единой снежинки на землю не упало. Впрочем, у меня забот и помимо природных капризов хватало.

Нет, слава богу, не с Оленькой! Супруге моей значительно лучше. До конца лета я, как и обещал Илье Егоровичу, за ней приглядывал. Пару раз случалось, что она из своей комнаты исчезала. И ведь будто подгадывала, когда меня или Ульяну сон сморит. Вот когда приходилось поволноваться, побегать в темноте по парку! Правда, Оленька почти всегда отыскивалась у пруда, босая, с вымоченной сорочкой. Видно, во сне заходила в воду, но далеко не шла. Илья Егорович все удивлялся, как это она от холода не просыпается, а я о другом переживал – чтобы не утонула. А осенью как отрезало. Может, оттого, что вода в пруду сделалась ледяной, может, еще отчего, только Оленька по ночам гулять перестала.

Но, верно, не видать мне покоя. Вчера из пруда вытащили утопленницу. Девчушке всего пятнадцать годков. Отчего она, такая молодая, решила счеты с жизнью свести, не знаю, а спросить не у кого: девочка – круглая сирота, жила при доме, помогала на кухне, дурного за ней никто не знал, впрочем, и жизнью ее особо тоже никто не интересовался. Сделал распоряжения насчет похорон, слугам велел Оленьке ничего не рассказывать. Довольно с нее и так...

В конце месяца ждем сеньора Антонио. Девочки уже в нетерпении, просят, чтобы я у пруда механическую русалку установил, чтобы она хвостом по воде била и песни пела. Спрошу у маэстро, что он скажет на такую просьбу.

* * *

Водка не помогала. Люся отставила в сторону наполовину опустевшую бутылку, сползла с дивана на пол, обхватила руками голые коленки, прикрыла на мгновение глаза. На дворе уже давно утро, а она воет белугой и тупо накачивается алкоголем, вместо того чтобы принять единственно верное решение, взять на себя ответственность. Да переодеться, в конце концов!

– Аркадьевна! Эй, Аркадьевна, – послышался из-за запертой двери подобострастный голос Макара, – ты чего это того... чего замолкла? Может, Степаныча позвать? Или Сандро? Может, нужно чего, так ты скажи, я мигом.

– Пошел к черту! – Люся встала, решительно одернула подол халата, вытерла мокрое от слез лицо.

– Я бы и рад, Аркадьевна, да не могу, – привычно не обиделся на ее хамство сторож. – Мне хозяин потом за тебя голову оторвет. Ты бы вышла уже. Ну сколько можно? А, Аркадьевна?!

– Сейчас выйду. – Люся сделала шаг, споткнулась о бутылку, содержимое которой тут же разлилось по полу, отравляя воздух едкими алкогольными парами. – Умоюсь только и выйду.

Из зеркала на нее смотрела страшная образина: растрепанная, ненакрашенная, опухшая. Люся застонала, до упора открыла холодную воду, плеснула себе в лицо, а затем мокрой ладонью провела по зеркальной поверхности, стирая образину к чертовой бабушке. Она сильная. Она со всем справится и поступит так, как нужно, а не так, как хочется. Потому что жить с таким камнем на сердце у нее не выйдет, это уже не жизнь будет, а сплошная пытка.

Дверная ручка скользила во влажной ладони, не хотела поддаваться. Пришлось навалиться на дверь сначала бедром, а потом и плечом.

– Аркадьевна, у тебя ж ключи, – послышался с той стороны голос Макара. – Ты бы ключиками. Или потеряла? Так если потеряла, я к Степанычу за инструментами сбегаю. Ты только скажи, одна нога здесь, другая там...

Ключики... Как же это она про ключики забыла? Видать, подействовала водка.

В кармане халата Люся нашарила связку, нашла ключ от кабинета, вставила в замочную скважину. Замок громко щелкнул, и дверь поддалась неожиданно легко, и, чтобы удержать равновесие, Люсе пришлось схватиться за стену.

В коридоре стояли трое: Макар, испуганно прижимающий к груди берданку, мрачный Свирид и не менее мрачный Сандро. Принесла нелегкая... Ну ничего, она им все скажет! Она не дура, чтобы о таком молчать. Да она за Петьку любому горло перегрызет. Любому!

– В комнате отдыха ждите, – Люся обвела мужчин требовательным взглядом, запахнула полы халата, – я себя в порядок приведу и приду.

– Люси, я с тобой, – Сандро двинулся было в ее сторону, но остановился, расстроенно покачал головой. Хорошо, что остановился, потому что иначе она бы его зенки наглые повыцарапывала.

– Мы подождем, – покладисто кивнул Свирид, который знал ее лучше остальных. – Разговор будет.

– Будет, Свирид. Ты даже представить себе не можешь, какой у нас будет разговор! – гаркнула она и с грохотом захлопнула дверь кабинета.

Собиралась Люся тщательно. Контрастный душ, свежий макияж, одежки вчерашние, но что уж теперь... Нельзя упасть в грязь лицом, эти и без того видели больше, чем положено. Королеву без короны видели! Обманутую королеву...

От обиды и боли на глаза навернулись злые слезы. Люся сделала глубокий вдох, проглотила колючий ком и приказала себе не реветь.

...Она проснулась посреди ночи, точно за плечо тронул кто-то невидимый. Проснулась, еще не до конца соображая, где находится, села, свесив на пол босые ноги. От неудобного офисного дивана болела поясница, в голове стрекотали сверчки, а сердце трепыхалось так сильно, как не трепыхалось даже в ранней юности. Именно сердце помогло Люсе вспомнить и жаркие объятия, и страстные признания, и невыполнимые обещания. Этой ночью она впервые не поехала домой. Не поехала, потому что осталась с Сандро, распахнула едва знакомому мужчине не только двери собственного кабинета, но и свою душу. И где он? Люся обвела взглядом подсвеченную лунным светом комнату. Дверь закрыта, окна тоже, постель давно остыла. Сбежал. Бросил ее одну, забыл о данных в порыве страсти обещаниях, поматросил и бросил...

Только вот она не из тех, кого можно взять и бросить, у нее есть гордость, и цену Люся себе знает, а с этим негодяем она еще разберется. Вот прямо сейчас! А чего тянуть до утра, если можно, не откладывая в долгий ящик, заглянуть в его наглые, лживые глаза!

Ногам было холодно и сыро от выпавшей росы, но возвращаться в кабинет за босоножками Люся не стала, она ж недалеко, до комнаты этого мерзавца всего пара шагов. Кутаясь в наспех наброшенный халатик, она брела по аллее, когда в лунном свете увидела какое-то движение. В первый момент Люсе показалось, что двигаются статуи. Подавив испуганный возглас, она, идейная атеистка, торопливо перекрестилась, вытянула шею, всматриваясь в разбавленную скудным лунным светом черноту.

Двигались не статуи, а кто-то рядом со статуями. Высокий, широкоплечий, с пружинящей кошачьей походкой – Сандро. Сердце затрепыхалось в горле, норовя того и гляди выскочить наружу. Как же она могла подумать про него плохое?! И никуда он не ушел, наверное, решил сделать ей приятное, принести луговых цветов или даже кувшинок. А иначе зачем же ему бродить ночью по парку, зачем опускаться на колени перед статуей Дамы, всматриваясь во что-то Люсе невидимое? Глупый Сандро, неужто не помнит, что нет на площадке перед статуями никаких цветов. Надо свернуть вон на ту узкую аллейку, ведущую прочь из парка, там цветы...

Сандро оставался на коленях недолго, он вдруг резко встал, бросился куда-то прочь, в темноту. Люсе показалось, что она слышит его приглушенный голос, с незнакомыми злыми интонациями. А может, вовсе он не за цветочками? Может, у него тут свидание? А что, очень даже удобно: поматросил начальницу, можно поматросить и кого-нибудь из подчиненных, для разнообразия...

Люся обдумывала, что скажет этому гаду при встрече, а ноги уже сами несли ее к площадке со статуями. Несли, пока не зацепились за что-то большое, едва различимое в темноте. Сохранить равновесие не получилось, и она со всего размаху рухнула на землю, мельком подумала, что разбила коленки о старые плиты, но боли не почувствовала, а почувствовала под руками совсем не камни и даже не проросшую между плит траву, почувствовала мокрое, липкое и теплое, с одуряюще острым металлическим запахом. А потом ладони коснулись того, на что она налетела в темноте, и выглянувшая из-за тучи луна ярко осветила площадку.

Косые тени от статуй, длинные от Дамы, чуть покороче – от Ангелов, тускло поблескивающие бронзой тела, внимательные взгляды незрячих глаз, направленные куда-то вниз, к Люсиным ногам. Она не хотела смотреть, на подсознательном уровне уже понимала, что может увидеть, но заставила себя посмотреть, даже коснулась кончиками пальцев обтянутой форменной рубашкой спины, даже перевернула тело вверх лицом, чтобы окончательно удостовериться, что это никакое не абстрактное, незнакомое тело, что это Петька, смертельно раненный или вообще мертвый...

Остатки выдержки и здравого смысла покинули Люсю, когда, прижавшись ухом к Петькиной груди, она ничего не услышала, совершенно ничего...

Она кричала громко, с надрывом, пока не охрипла, пока разбуженная стая ворон с громким карканьем не взмыла в небо, пока на плечи ей не легла мягкая ладонь, а сквозь пелену надвигающегося помешательства не пробился знакомый голос Степаныча.

Все остальное, то, что было после, Люся помнила смутно. Помнила только, как приезжала «Скорая», чтобы забрать еще живого – слава тебе, господи! – Петьку. Помнила, как кто-то пытался обнять ее за плечи, увести из парка. Помнила испуганно-виноватое лицо Сандро и его взгляд – лживый, ненавистный...

Он там был, она видела! Он был, а потом она нашла едва живого Петьку... Как удобно: получить сразу все, что нужно, и бабу на одну ночь, и алиби. Если бы она не проснулась, если бы не поперлась среди ночи в парк, этому гаду все сошло бы с рук, но она проснулась и теперь ни за что не станет молчать. И неважно, что в груди, там, где раньше было сердце, кровоточащая рана, а вера в людей убита на веки вечные. Важно, что Петька еще жив и в ее силах наказать его обидчика, этого горбоносого маньяка...

К комнате отдыха Люся подходила решительно, гордо вскинув голову, так, чтобы никто из встреченных ею по пути не заподозрил, какой ад творится у нее в душе. Почему этот гад не сбежал?! Пусть бы сбежал, тогда ей было бы в сто раз легче, но он остался, понадеялся на безнаказанность, на то, что Люся промолчит, не выдаст. А она не станет молчать, потому что молчать о таком невозможно, сама же себя потом станет ненавидеть. Нужно решиться, раз уж так. Нужно думать про Петьку, про то, что у него Маринка и пацанята. Так будет проще...

В комнате отдыха все уже были в сборе, даже те, кого не звали и не ждали. Глашка сидела в кресле у окна, барабанила пальцами по подлокотникам, на Люсино появление отреагировала равнодушным кивком, уставилась в экран своего мобильника. Дура столичная, тут человек при смерти, а ей все телефоны... Свирид сидел во главе стола, рассеянно потирал переносицу. Вид у него был усталый, точно это он, а не Люся, провел ночь на ногах. Может, и провел? Кто ж его знает, бывшего мужа! Степаныч пристроился по правую руку от Свирида. За прошедшую ночь он, казалось, постарел лет на десять, посерел лицом, украдкой потирал грудь. Неужели проблемы с сердцем? Никогда ведь не жаловался. Сандро стоял у распахнутого настежь окна, прислонившись к широкому подоконнику. Специально, наверное, так стал, чтобы было сподручнее убегать. Эх, нужно было заранее предупредить Свирида. Ничего, она проследит, от нее далеко не уйдешь...

– Люси, – смуглого лица коснулась робкая улыбка. Он еще смеет улыбаться, гад такой! – Люси, ты как?

– Я как?! – Она нарочно громко хлопнула дверью, так, что Глашка подпрыгнула от неожиданности и чуть не выронила мобильник, покачиваясь на высоченных шпильках прошла к столу, уселась рядом со Свиридом, так, чтобы видеть сразу всех присутствующих. – Я нормально. А как ты? Как тебе живется после того, что ты натворил, сволота?..

Дневник графа Полонского

6 января 1916 года

Вот и еще один год позади. Завтра Рождество, а на сердце неспокойно.

Еще одна утопленница...

Четырнадцатилетняя дочка конюха Семена Невзорова. На сей раз тело нашли в проруби. В шубке, в валенках, в шапке кроличьей. Сначала подумали, несчастный случай. Может, пошла девочка белье полоскать, да и провалилась под лед, а потом Семен на шее у дочки нашел странные следы, словно душил ее кто. И Илья Егорович подтвердил страшную догадку. Тут уж без полиции никак не обойтись. Будет следствие. Верно, и несчастную сироту вспомнят...

Из хорошего: Оленька чувствует себя великолепно, говорит, оттого что Ульяна какое-то новое снадобье придумала. Пусть верит в чудесные снадобья, лишь бы вера эта ей помогала.

Антонио прибыл, как и обещал, в конце осени, а зимы, которая грянула в первых числах декабря, совершенно не испугался. Радуюсь безмерно, что удалось заманить в нашу глухомань этот непоседливый южный ветер. Девочки в нем души не чают, каждый день тащат в парк играть в снежки или лепить снежную бабу. Про русалку механическую уже все уши ему прожужжали, а Антонио только смеется, обещает русалкой заняться, как снег сойдет.

Одного боюсь, как бы не напугали моего гостя разговоры о появившемся в округе душегубе...

Пятнадцать лет назад

У Аглаи и в самом деле было платье. Она вспомнила о нем в тот самый момент, когда встретилась взглядом с Михаилом. Он смотрел на нее с сочувствием. Может, ему было неловко за сказанное Люсей, а может, Люся была права и светло-сиреневое платье, которое выбрала Аглая, действительно ей не шло. Неважно, важно, что у нее есть альтернатива. Роскошная, просто невероятно красивая альтернатива.

Старинное платье хранилось у бабушки с незапамятных времен. Тонкий шелк нереального, ускользающего цвета северного моря, шуршание кружев, мерцание серебряного шитья, запах настоящей истории. По словам бабы Мани, платье это шилось на заказ в Санкт-Петербурге для Ольги Матвеевны, жены графа Полонского, но оказалось у Аглаиной прабабки Парашки, которая служила при молодой графине горничной. Может, платье не подошло, а может, просто не понравилось, но только хозяйка не стала его надевать, подарила служанке.

Аглая помнила то трепетное чувство, которое возникало у нее в детстве от одного лишь взгляда на это чудо, помнила каждую складочку, каждый стежок на тончайшем, невесомом шелке, едва уловимый аромат лилий, от него исходящий. Наверное, платье придется подгонять по фигуре, но баба Маня не откажется помочь, потому что никогда больше в скучной Аглаиной жизни не появится такой удивительной возможности надеть самое настоящее бальное платье.

От мыслей этих, теплых и радостных, а еще от взгляда, которым смотрел на нее Михаил, за плечами у Аглаи вдруг выросли крылья, а обиды, реальные и выдуманные, враз забылись и потеряли прежнюю значимость. У нее есть самое настоящее бальное платье и день на то, чтобы привести его в порядок.

Она уже была у дома, когда калитка резко распахнулась, выпуская со двора Пугача. Выглядел он еще более неприкаянным и сумасшедшим, чем обычно. Аглая замерла в нерешительности, украдкой оглянулась в надежде, что мимо их с бабой Маней дома будет проходить кто-нибудь из соседей или хотя бы случайный прохожий.

– А я тебя искал. – Пугач оказался рядом в мгновение ока, больно сжал запястье, заглянул в глаза безумным взглядом. – Она хочет тебя видеть. Почему ты не приходишь?

– Кто? – Аглая попыталась высвободиться, но не смогла, хватка Пугача сделалась еще сильнее.

– Ты тоже ее не слышишь? – На дне расширившихся зрачков мелькнуло и тут же исчезло недоумение. – Она плачет, а вы не слышите.

– Кто?! – От Пугача не пахло алкоголем, совершенно не пахло. Наверное, это плохо, потому что раньше он никогда не буйствовал в трезвом состоянии. – Кто плачет?

– Статуя. – Пугач обнажил крепкие, желтые от табака зубы в улыбке. – Плачет, зовет вас, а вы не слышите. Только я слышу, но мне от этого больно. У меня потом в голове колокольчики и кровь из носа. Вот тут, – заскорузлым пальцем он провел у себя над верхней губой, точно и в самом деле стирал невидимую кровь. – Ты завтра к ней приди или даже лучше сегодня.

– Зачем? – Попытка высвободиться из цепких лап Пугача ни к чему не привела, он лишь усилил хватку. – Зачем мне к ней идти?

– Надо, раз зовет. Ты иди, не противься. Иначе плохо будет.

– Кому?

– Не знаю. Но она никогда не врет. Ты иди, пока не поздно...

– Глаша! – Сердитому окрику бабы Мани Аглая обрадовалась как никогда раньше. – Глаша, иди в дом! А ты ступай, окаянный! – Баба Маня замахала рукой на Пугача. – Ступай, кому сказала! А то батьке пожалуюсь...

Пугач бросил на бабу Маню затравленный взгляд, напоследок больно-больно сжал Аглаино запястье, шепнул одними губами:

– Она ждет...

Пару секунд Аглая стояла, точно завороженная, всматривалась в темноту, в которой скрылся Пугач, вспоминая каждое сказанное им слово, прислушиваясь к смутному чувству, рождающемуся где-то глубоко в душе.

– Глаша! – На плечо легла ладонь бабы Мани. – Глаша, он тебя не обидел?

– Нет, – она мотнула головой, стряхивая наваждение.

– А говорил что? – Бабушкино лицо в темноте казалось размытым пятном, а в голосе отчетливо слышалась тревога.

– Странное. Что меня Спящая дама к себе зовет, и если я к ней не приду, то кому-то будет плохо. Это же глупости, правда?

– Конечно, глупости! – Теперь в голосе бабушки звучала уверенность, но Аглае она почему-то показалась неискренней. – Перепил парень, вот и городит что попало. Надо будет с участковым поговорить, чтобы определил его на лечение от греха подальше. А ты что ж поздно так? Я уже и волноваться начала, собиралась к председателю идти, тебя искать, думала, ты у Люськи.

– Я в поместье была. – Аглая перешагнула порог, заперла за собой калитку. – Бабушка, у нас завтра вечером бал будет, ты же знаешь.

– Знаю. – Баба Маня вслед за ней проверила запор на калитке. – Вся Антоновка только об этом и говорит. Тоже еще удумал наш Аркадий Борисович.

– А мне кажется, это здорово, – пожала плечами Аглая. – Все будут в костюмах, девушки в бальных платьях...

– В дом иди, – баба Маня не дала ей договорить, – холодает что-то.

Холодает? При тридцатиградусной жаре? Аглая удивленно пожала плечами, прошла вслед за бабушкой в дом. Прерванный разговор она продолжила уже за ужином, сидя за накрытым крахмальной скатертью столом.

– Бабушка, Люськин папа из театра платья привез для завтрашнего бала, но я хочу пойти в том, что графиня твоей маме подарила. Сейчас допью чай и примерю. Ты же поможешь мне его перешить?

Баба Маня резко встала из-за стола, так резко, что из старинной фарфоровой чашки, которую она держала в руках, на скатерть выплеснулись остатки чая. Лицо ее при этом оставалось невозмутимым, лишенным всяких эмоций. Никогда раньше Аглая не видела у бабушки такого безжизненного выражения лица и такой непреклонности во взгляде, но длилось это всего мгновение.

– Помогу, – она кивнула, аккуратно поставила чашку на край стола, промокнула полотенцем пятно от чая. – Оно тебе великовато, придется в талии убирать. А этот ваш бал во сколько начинается?

– В девять вечера. Он на всю ночь, но ты, бабуля, не волнуйся, нас и в поместье, и обратно на автобусе отвезут, а там, ты же сама знаешь, Василий Степанович и Надежда Павловна, и председатель сказал, что людей выделит, – она говорила и с тревогой всматривалась в бабушкино лицо. – Все нормально будет, ты даже не сомневайся.

– Да я и не сомневаюсь. – Баба Маня принялась убирать со стола. – Только учти, с платьем завтра разбираться начнем, сегодня я устала...

Следующий день пролетел в заботах и хлопотах, но они того стоили. Платье, старательно отутюженное, подогнанное по Аглаиной фигуре, выглядело великолепно, куда красивее тех театральных нарядов, что привез из города председатель. И сама Аглая смотрелась в нем сногсшибательно. Возможно, впервые в жизни ей нравилось собственное отражение в зеркале. Платье удивительным образом маскировало все то, что Аглая с детства в себе не любила, и подчеркивало достоинства: тонкую талию, четкую линию плеч и шеи. И даже руки, затянутые в белые перчатки, уже не казались Аглае длинными и неуклюжими, а смуглая кожа, оттененная дымчатым сиянием, и сама приобрела удивительный золотистый оттенок.

Оставалось лишь что-нибудь сделать с волосами. Арсенал подручных средств у них с бабушкой был невелик, и подобающая случаю прическа никак не получалась. В конце концов Аглая просто закрепила волосы на макушке привезенной мамой из Индии перламутровой заколкой. Баба Маня окинула ее внимательным взглядом, удовлетворенно кивнула.

– Сейчас чайку заварю. – Она глянула на настенные часы, большая стрелка которых уже подбиралась к цифре восемь. – Не пойдешь же ты на бал голодной. Еще в обморок бухнешься, чего доброго.

В том особенном, восторженно-нетерпеливом состоянии, в котором пребывала Аглая, есть не хотелось совершенно, но она решила не обижать бабушку, поддернула шуршащую юбку, присела к столу.

Чай был, как обычно, очень крепкий и отчего-то сладкий, верно, баба Маня из-за недавних хлопот забыла, что внучка пьет без сахара.

– Вкусно? – Бабушка присела напротив, кулаком подперла щеку, посмотрела внимательно и немного тревожно.

– Очень, – Аглая кивнула и сделала большой глоток.

К приторной сладости чая примешивался странный, чуть горьковатый вкус.

– А что за чай такой? – спросила она, всматриваясь в кружащиеся на дне чашки чаинки.

– Да какой-то новый в сельпо завезли, говорят, для здоровья очень полезный, расслабляющий. – Баба Маня махнула рукой, жест этот получился плавным, точно размазанным. – Это чтобы ты не особо волновалась перед этим своим балом.

– Да я и не волнуюсь. – Аглая залпом допила чай, отставила чашку. – Зачем мне волноваться?

– А и правда, – бабушка смахнула со стола крошки, – нечего тебе волноваться, Глаша. Я уже обо всем позаботилась.

Теперь не только движения, но и слова ее казались медленными, растянутыми во времени. Аглая моргнула, потрясла головой, прогоняя накатившее вдруг головокружение, покачнулась и едва не упала со стула.

– Прости, золотко, – на затылок, в одночасье налившийся свинцовой тяжестью, легла мягкая ладонь, – так будет лучше...

Дневник графа Полонского

14 апреля 1916 года

Думал, господь мне горя достаточно отмерил, надеялся если не на щедрость, то хотя бы на милосердие. Зря надеялся...

Страшно писать, но надо, потому как такое горе в душе держать нельзя. Его бы выплакать, да слез нет, остается только дневник, давний мой исповедальник.

Лизонька умерла. Третьего дня нашли у пруда ее бездыханное тело. Моя девочка задушена и утоплена... Как жить теперь, не ведаю. Душа взывает об отмщении. Поклялся в церкви, перед иконой Спасителя, что найду душегуба и сотру с лица земли.

Настеньку отвез к Марии, даже на похоронах сестры быть не дозволил. Боюсь за нее теперь вдвойне, за нее и Митю.

А пуще всего боюсь за Оленьку. После смерти Лизоньки она точно умом помешалась, заговаривается и почти не спит, бродит ночами по дому, бормочет что-то. Но выглядит на удивление здоровой, уже давно на щеках ее не было румянца, а нынче цветет, словно роза, в трауре хороша какой-то нечеловеческой красотой.

Страшусь... Страшусь за свою семью. Уповаю лишь на дружескую поддержку. Илья Егорович всегда рядом. И Антонио обещал остаться в поместье, сколько понадобится, чтобы создать для Лизонькиной могилки надгробный памятник. Я знаю, каким он будет, видел наброски...

* * *

Люся выглядела странно, никогда раньше Аглая не видела ее такой решительной и серьезной. Она смотрела на присутствующих так, словно знала потаенные мысли каждого, словно разгадала загадку, нашла убийцу, осудила и уже вынесла приговор. Люся всегда была такой – безапелляционной, уверенной в своей правоте, не раздумывающей над словами. Вот и сейчас она вскинула подбородок, в упор уставилась на Сандро.

– Что, думал, я буду молчать?! Думал, переспал со мной и заимел алиби?! – Люсин голос вибрировал от ненависти.

Аглая украдкой глянула на Свирида, тот сидел мрачнее тучи, ни на кого не смотрел, вертел в руках толстый почтовый конверт.

– Люся, что ты такое говоришь?! – выступить в защиту Сандро решился только Степаныч.

– А то и говорю, что есть! – Ноготь с облезшим алым лаком нацелился Сандро прямо в грудь. – Ну, так я расскажу им правду, мой южный друг? Ты же не станешь возражать?

Вместо ответа Сандро лишь пожал плечами, отвернулся к окну.

– Молчишь, – Люся покачала головой, – ну молчи, а я расскажу.

– Что ты расскажешь? – спросил Свирид.

– Расскажу! Все-все расскажу! Вот вы все думаете, Сандро – душка, Сандро – рубаха-парень. А никакой он не душка! Он маньяк!

– Почему маньяк? – ахнул Степаныч и испуганно покосился на напрягшегося Сандро.

– А потому, что это он Петьку нашего... – Люся запнулась, а потом решительно мотнула головой и продолжила: – Это он Петьку по голове ударил.

– Откуда ты знаешь? – Свирид медленно встал из-за стола, так же медленно направился в сторону Сандро. – Люся, это очень серьезные обвинения. – Голос его звучал спокойно, даже как-то буднично, но взгляд был внимательный и цепкий, как у готовящегося к прыжку зверя.

Аглая поежилась, крепче сжала мобильник.

– Знаю, потому что видела! – взвизгнула Люся.

– Что ты видела, Люси? – заговорил вдруг Сандро. Спокойно заговорил, без угрозы.

– Все видела! Я проснулась, а тебя нету. Думала, ты прогуляться решил, думала, мало ли что. Следом вышла, а ты там, у статуй этих...

– Что – у статуй? – Сандро смотрел только на Люсю, и во взгляде его черных глаз Аглае виделись сожаление и боль.

– Ты у статуй что-то делал, а потом куда-то исчез, – Люся прижала ладони к бледным щекам, крепко зажмурилась. – Я следом побежала, а там Петька. Ну, говори, было такое? Было?!

– Было, – Сандро обвел присутствующих мрачным взглядом, – только я его не убивал.

– А что ты делал у статуй? – спросил Свирид, приближаясь к Сандро вплотную.

– То же, что и ты, – огрызнулся тот. – Изучал механизмы!

– Какие еще механизмы? – Люся открыла глаза.

– Те, что спрятаны в постаментах, – ответил Сандро мягко. – Я в технике хорошо разбираюсь, думал, если пойму, что к чему, то смогу механизм починить. Пришел, а там Петр...

– Ночью решил механизмы изучать? – Аглая отложила телефон.

– Так уж получилось, – он улыбнулся белозубой, наглой улыбкой.

– И увидел на площадке Петьку?

– Увидел.

– А почему тогда не помог! – завизжала Люся. – Почему убежал, скотина такая?!

– Я не убежал, Люси, – голос Сандро упал до шепота. – Я не убежал, я хотел позвать на помощь.

– Не верю, – сказала она, но по голосу было слышно, что поверить ей очень хочется.

– Вот, – Сандро положил на стол свой мобильный, – посмотрите в исходящих, это я вызвал «Скорую».

К мобильнику потянулся Степаныч, внимательно изучил содержимое записной книжки, сказал, глядя на Свирида:

– А ведь не врет. И звонок есть, и я, помнится, сильно удивился, что «Скорая» так быстро приехала. Значит, ты?

– Я, – Сандро кивнул. – Я как пульс у него нащупал, решил, что нужно помощь вызывать...

– А прятался зачем? – спросила Люся.

– Заметил, что идет кто-то, решил, убийца возвращается, чтобы парня добить. Я только потом понял, что это ты, Люси. Ну подумай сама, зачем мне его сначала убивать, а потом «Скорую» вызывать? Я бы ушел спокойно и все...

– Кто тебя знает? – она всхлипнула. – Может, ты хитрый такой... Может, ты его не добил и решил вернуться, а я тебе помешала...

– Это не он, – Аглая решительно встала из кресла, подошла к столу.

– Не он? – Люся, казалось, обрадовалась ее словам. – А тогда кто?

– Я скажу, но в это будет нелегко поверить.

– Ты, Глаша, расскажи, выдвини версии, а мы уж решим, верить или не верить, – подбодрил ее Степаныч.

– Помните фотографии? Ну, те, на которых Дама смотрит на будущую жертву? – она перевела взгляд со Степаныча на Свирида.

– Это пустое, – Свирид нахмурился. – На снимке, который сделал Петр, нет ничего особенного.

– Откуда ты знаешь? Ты ж не видел, что получилось, – тут же насторожилась Люся.

– Петр сам мне сказал, незадолго до того, как на него напали.

– А еще что он тебе сказал? – спросил Сандро.

– Сказал, что нашел зацепку.

– И вот за эту зацепку его и убили! – Сандро сделал шаг к Михаилу, во взгляде его черных глаз читалась угроза.

– Думаешь, я? – Свирид скрестил руки на груди.

– Не исключаю такую возможность.

– Успокойтесь! – Степаныч рубанул кулаком по столу. – Это что же получится, если мы сейчас начнем друг дружку подозревать?! Аглая, что ты хотела сказать? – он перевел на нее взгляд.

– На снимке, который сделал Петр, нет ничего подозрительного, потому что он недостаточно информативный, – сказала она.

– Это ты сейчас о чем? – спросила Люся.

– Люся, Аглая предположила, что если бы на том снимке был изображен Петр, то картинка могла бы выглядеть совершенно иначе. Я прав? – Свирид говорил тихо, успокаивающе, как с одной из своих пациенток. От этой убийственной мысли на душе стало так тяжко, что горше уже некуда. Сейчас он попытается убедить остальных, что она невменяемая. Пусть, у нее есть доказательства!

– Верно, – Аглая растянула онемевшие губы в улыбке, на стол рядом с мобильным Сандро выложила свой телефон. – Именно поэтому я тогда сфотографировала Петю, для чистоты эксперимента. Сфотографировала и забыла, а сейчас вот вспомнила, – она замолчала.

– Вспомнила, и что? – спросила Люся, с жадностью глядя на телефон.

– Можешь посмотреть, – Аглая кивнула на мобильник.

Люся изучала снимок очень долго.

– Дама смотрит на Петьку, – наконец прошептала она. – Честное слово, смотрит, – добавила растерянно.

Мобильник пошел по кругу, а Аглая присела к столу, ожидая вердикта.

– Картинка не слишком четкая, – Степаныч сдернул с носа очки, озадаченно поскреб кончик носа, – но то, что наклон головы у статуи другой, очевидно. Аглая права, Дама смотрит именно на Петра.

– И что это значит? – задала Люся мучивший всех вопрос.

– Я думаю, Дама выбирает себе жертву, – Аглая сунула мобильник в карман джинсов.

– Прикольно. – Люся поежилась. – Ребята, мы тут вообще о чем говорим? Петьку по башке не статуя тюкнула. И вообще, если уж пошла такая пьянка, то на тебя, Глашка, Дама тоже должна была положить глаз. Ты ж тоже вроде как жертва...

– Она и положила, – Михаил достал из конверта фотографию, выложил на середину стола.

Аглая помнила это фото, сама видела его не так давно, видела, но не придала значения очевидному, просто кричащему факту. На снимке были изображены они с Михаилом на фоне статуи. Взгляд Дамы был направлен четко на нее, и во взгляде этом читалось что-то такое... жуткое. Аглая глубоко вздохнула, отодвинула от себя фотографию.

– Ты помнишь, когда был сделан этот снимок? – Михаил оперся руками о спинку Аглаиного стула.

– Нет, – соврала она.

– А я помню, – в его голосе послышалась грусть. – Снимок был сделан за день до того, как ты едва не утонула.

– Обалдеть, – выдохнула Люся. – Это что же получается? Получается, что всех тут мочит какая-то железная болванка?

– Пятнадцать лет назад убийства начались, когда в парке установили статую. – Степаныч поморщился, достал из нагрудного кармана пузырек с таблетками, сунул одну под язык.

– И прекратились, когда мой батя решил от Дамы избавиться, – продолжила Люся. – А потом Свириду пришла в голову чудесная мысль вернуть эту чертову статую на прежнее место, и история повторилась.

– Вы кое-что забыли. – Свирид уселся на пустующий стул рядом с Аглаей, сунул снимок обратно в конверт, словно ему было неприятно видеть то, что на нем изображено. – Убийства начались задолго до этого, еще в тысяча девятьсот шестнадцатом году. Почерк тот же, жертвы – девочки и молоденькие девушки.

– Ни один маньяк не протянул бы так долго, – хмыкнула Люська.

– А статуя тут при чем? – спросил Сандро. – Сам говорил, когда те события случились, еще никакой статуи и в помине не было.

Степаныч по-стариковски закряхтел, сунул в рот еще одну таблетку, сказал, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Статуи, может, и не было, зато графиня Полонская была...

Дневник графа Полонского

2 июня 1916 года

Я мертвец. Отныне нет мне ни счастья, ни жизни. Дневник, верно, сожгу, но пока привычно доверю ему свою боль и муку.

В одночасье я лишился всего: дочерей, жены, веры, а взамен обрел все признаки чудовища и не имею сил бороться с зарождающимся во мне зверем...

Настенька погибла, ушла вслед за Лизонькой.

Я один во всем виноват, не уследил, ослеп от горя, потерял бдительность, опоздал...

Ночью, в самый темный послеполуночный час, обнаружил себя посреди парка. Не помню, как проснулся, как одевался и шел по спящему дому, помню только луну яркую-яркую и внутреннюю дрожь, от которой голова кругом и дыхание останавливается. К пруду я не шел, а бежал: сердце уже почуяло недоброе.

Она сидела на берегу, моя сумасшедшая жена. Сжимала в объятиях мертвое Настенькино тело, баюкала, точно младенца. На меня посмотрела таким взглядом, который мне никогда не забыть, погладила доченьку мою по мокрым волосам и запела. Чтобы не слышать это жуткое русалочье пение, я заткнул уши. Мне бы еще и глаза закрыть, да не смог, как зачарованный следил за той, что отняла у меня сначала дочерей, а потом душу.

Должен был догадаться, должен был на нее первым делом подумать, да, видать, ослеп от любви, не заметил, как Оленька моя превратилась в чудовище.

Она упала, как только закончилась песня, каменной статуей рухнула рядом с мертвой Настенькой. Нет, не умерла, я точно знал. Не умерла, а ускользнула от возмездия в свое вымышленное летаргическое царство...

Долго сидел на берегу рядом с мертвыми своими девочками, прислушивался к тому, как зверь внутри меня набирается силы, рассматривал доверчиво присевшего на мою ладонь мотылька, силился принять решение.

Моя жена умерла! Нет никакой летаргии, а есть смерть – страшная кара за содеянное. Илья Егорович в отъезде, Мария на водах, со старой каргой я разберусь, а больше никто не знает.

Слугам скажу, что супруга моя не пережила утраты, следствие по делу остановлю, заплачу, сколько потребуется, чтобы имя графини Полонской осталось незапятнанным. Это единственное, что могу и хочу для нее сделать.

Где взять силы, не ведаю...

Пятнадцать лет назад

Аглая не пришла. Приехал автобус из Антоновки, но ее среди местной молодежи не оказалось. Выходит, соврала, чтобы отвязаться. На душе вдруг сделалось пусто и холодно, а очарование старого парка и подсвеченного электрическими фонариками дома вмиг исчезло, растворилось в мутной волне злости.

Обманула! Ну и ладно! Все равно ведь все впустую, не найдет он здесь то, что ищет, и Аглая бы ему не помогла, потому что не знает она ничего, а если и знает, то не расскажет...

В толпе вновь прибывших мелькнуло бледно-сиреневое платье, и сердце предательски вздрогнуло. Зря, это платье было похоже на то, к которому присматривалась Аглая, лишь цветом.

– Михаил! Миша! – Рядом, точно из-под земли, появилась Надежда Павловна. Одета она была не в приличествующий случаю бальный наряд, а в деловой костюм, который не шел ей совершенно. – Чуть не опоздала! – Она обмахнулась дерматиновой папкой, сдула с высокого лба прядку волос. – Зато получила разрешение на дальнейшие изыскания! Завтра же начнем разбирать подземный переход. Вы Василия Степаныча не видели?

– В бальном зале, кажется, – Михаил махнул рукой в сторону дома, – решает организационные вопросы.

– Ну так я пойду, подброшу ему еще один организационный вопрос. – На лице Надежды Павловны появилась озорная улыбка. – Лопат у нас маловато, Михаил! Рук много, а лопат мало! Непорядок! – Она еще раз взмахнула папкой, поспешила к дому.

Михаил остался стоять на выложенной выщербленными плитами дорожке. Закатные лучи позолотили бронзовое лицо Дамы, и ему вдруг почудилось, что она за ним наблюдает. Быть такого не могло в принципе, статуя она и есть статуя, но избавиться от наваждения было нелегко. Наверное, из-за этого иррационального чувства Михаил совершил первое и единственное в своей жизни варварство, подобрал с земли ржавый гвоздь и нацарапал на бронзовом хитоне пошлое «А+М=?». Легче не стало, но неприятный холодок в желудке растаял, и в голове просветлело. Михаил отсалютовал Даме и решительным шагом направился к дому.

Праздник уже начался. Оркестр старательно наигрывал что-то мажорное. В дальнем углу деловито возился с видеокамерой какой-то бородатый дядька, скорее всего, выписанный из области корреспондент. На сдвинутых в один ряд и застеленных скатертями столах над колбасными нарезками, овощными салатиками, бутербродами и вазами с яблоками гордо возвышались бутылки шампанского – реверанс от председателя. Сам же председатель, невысокий, лысеющий мужчина в костюме, уже лет пять как вышедшем из моды, легкомысленном пестром галстуке и роговых очках, прохаживался среди гостей под руку с Надеждой Павловной, которая успела сменить деловой наряд на игривое ярко-голубое платье в стиле «ампир». Следом с видом в равной степени раздраженным и озадаченным вышагивал Василий Степанович, который по такому торжественному случаю сменил любимую косоворотку на строгий костюм. К слову, в отличие от председательского, костюм у него был весьма приличный, с элегантным, подобранным в тон рубашке галстуком. Гостей навскидку было человек пятьдесят–шестьдесят. Из них представители старшего поколения выделялись серьезными лицами и торжественными нарядами, которые на фоне театральных костюмов молодежи выглядели уныло и совершенно непразднично.

Изучая почтенную публику, Михаил остановился у одного из столов, машинально потянулся к бокалу, до краев наполненному шампанским. Некоторую спонтанность председательской задумки выдавала именно посуда: дешевые одноразовые стаканчики, купленные в антоновском сельпо, чередовались с вполне приличными хрустальными бокалами, явно принесенными кем-то из дома, а на большинстве тарелок красовалась общепитовская печать, красноречиво свидетельствующая о том, что тарелки, скорее всего, позаимствованы из школьной столовой. Шампанское было теплым и приторным, но Михаил с мрачным упорством допил свой бокал до дна, приветственно помахал Пете, наряженному во что-то немыслимое, сильно напоминающее лакейскую ливрею. Петя, красный от смущения, но явно настроенный очень решительно, обхаживал Люсину подружку Маринку, подавал ей нехитрые деревенские угощения, рассказывал что-то, наверное, очень смешное, потому что Маринка задорно смеялась, кокетливо прикрывая рот ладошкой.

Вглядываясь в разноцветье дамских нарядов, Михаил заметил одно необычное платье, скорее вечернее, чем бальное, но, несомненно, привлекающее внимание. Даша, как и обещала, обошлась без «тряпья», нарядилась в нечто длинное, облегающее, расшитое стеклярусом. Издалека платье выглядело очень даже ничего, но Михаил подозревал, что при ближайшем рассмотрении оно окажется едва ли элегантнее театральных костюмов. В любом случае, Даша добилась того, чего хотела: своим во всех смыслах блестящим нарядом внесла диссонанс во всеобщее благолепие, привлекла к своей персоне повышенное внимание, на голову обошла конкуренток.

– Она похожа на змеюку в этом своем уродском сарафане, – послышался за спиной злой голос.

Михаил обернулся, растерянно уставился на невесть откуда взявшуюся Люсю. Похоже, решение отдать пальму первенства Даше было поспешным. Этим вечером бал своим вниманием почтили сразу две претендентки на корону. Люсино платье было такого пронзительного красного цвета, что у Михаила зарябило в глазах. Но основным его достоинством нужно было считать не цвет, а крой. Жесткий корсет со шнуровкой утягивал и без того тонкую Люсину талию до состояния осиной, декольте в обрамлении черных кружев превращало кокетливо выглядывающую из него грудь в нечто монументальное, а пышная многослойная юбка при малейшем движении громко шуршала. Картину довершали мушка над верхней губой, яркий макияж и алая роза в волосах. Если бы Кармен довелось оказаться блондинкой, наверное, она выглядела бы именно так.

– Прекрасный вечер, Люси. – Помня инструктаж Степаныча о соответствии манер старопомещичьему антуражу, Михаил лихо прищелкнул каблуками, приложился галантным поцелуем к пахнущей приторно-сладкими духами Люсиной ручке.

– Ах, Мишель, – Люся закатила глаза к лепному потолку, из складок платья вытащила плешивый веер, кокетливо прикрыла им довольную улыбку, – вы так мужественны и так хороши в этом гусарском костюме!

Вообще-то наряд Михаилу достался вовсе не гусарский, а какой-то не поддающийся идентификации – этакое частное видение провинциальным костюмером исторического мундира, – но разубеждать Люсю он не решился, побоялся, что утонет ненароком в пучине светских разговоров. Вместо этого он протянул ей бокал с шампанским. Люся сделала глоток и капризно притопнула ножкой:

– Фи, Мишель, оно теплое и кислое! Велите официантам, чтобы заменили, не позорили нас перед гостями.

По всему выходило, что эта антоновская Кармен уже примеряет на себя роль хозяйки бала. Ладно бы примеряла, но в свои детские игры она пытается втянуть и Михаила.

– Всенепременно, моя дорогая Люси, всенепременно. – Он постарался скрыть раздражение за вежливой улыбкой. – Вот только найду нашего дворецкого и распоряжусь.

– А что его искать?! Вон же он, при папеньке! – Люся удивленно вскинула подведенные черным карандашом брови, пальцем указала на тоскующего подле председателя Степаныча и добавила уже другим, обычным своим безапелляционным тоном: – Ишь, как вырядился, точно принц крови, а не холоп, я его с первого раза и не признала. Кстати, о холопах, – она сделала многозначительную паузу, – что-то я не вижу Глашку. Ты не встречал? – Люсин взгляд из кокетливого сделался внимательным и цепким.

– Не встречал, – Михаил пожал плечами, завертел головой в поисках путей отступления.

– Все ясно, значит, тыква так и не превратилась в карету. – Люся со щелчком захлопнула веер, добавила вкрадчиво: – Может, оно и к лучшему. Что ей, такой, делать на балу?

Михаилу захотелось вдруг узнать, какой это «такой», но он лишь вежливо улыбнулся, сказал, возвращаясь к добровольно примеренной роли:

– Увы, милая Люси, вынужден вас оставить. Дела государственной важности!

Он уже собрался уходить, когда его руки коснулась горячая Люсина ладошка.

– Надеюсь, дорогой мой Мишель, дела государственной важности не помешают вам пригласить меня на вальс? – Она улыбалась, но во взгляде, нахальном и дерзком, читалась если не мольба, то уж точно настоятельная просьба.

– Ни в коем случае.

Впервые в жизни он дал даме несбыточное обещание. Несбыточное, потому что кружиться в вальсе под аккомпанемент усталой скрипки ему хотелось совершенно с другой девушкой, той, которая, вероятно, так и не смогла уговорить тыкву превратиться в карету. Но себя-то не обманешь, поэтому нет больше смысла оставаться на балу. Теплое шампанское под малосольные огурцы, театральные костюмы гуманитарного происхождения, искусственная мушка на лице фальшивой Кармен – все ненастоящее, ненужное. Если уж уходить, то прямо сейчас, пока народ еще не принялся осваивать просторы старого парка и мерить глубину пруда. Сейчас, пока никто не видит...

Дневник графа Полонского

3 июня 1916 года

Тянуть с похоронами не стану, чтобы никто не догадался, чтобы Илья Егорыч не успел вернуться. Беснующуюся Ульяну упрятал в погреб. Не хочу, чтобы ведьма путалась под ногами, не могу смотреть в ее угольями горящие глаза, не хочу слышать мольбы и проклятья. Проклятий нынче не страшусь. Что мне, зверю в человечьем обличье, угрозы старой карги?! Никто меня сильнее, чем я сам, не накажет. Бог от меня отвернулся, а дьяволу со мной не тягаться...

Ольга хороша чудовищной красотой, холодна и спокойна. Даже крохотная морщинка меж бровей разгладилась от поцелуя смерти. Смотреть на нее невыносимо, попеременно борюсь с желанием то поцеловать, то вбить осиновый кол в сердце. Страшусь остаться один-одинешенек, но понимаю с невероятной ясностью, что по-иному никак нельзя. Я должен. Ради девочек, ради Митеньки...

Антонио к странной просьбе моей отнесся с пониманием. Вижу, как неприятно этому жизнерадостному красавцу даже думать о смерти, а не то что касаться ее застывшего лика, но дружбу Антонио ценит превыше всего. Тонкие пальцы его скользят по Ольгиным щекам с небывалой нежностью, точно ласкают.

Посмертная маска – пусть Антонио считает эту мою просьбу нелепой блажью, не стану объяснять. Да и не смог бы. Как объяснить дикое желание отныне видеть не живые, в памяти сохранившиеся черты, а эту дьявольски прекрасную личину смерти!

Хрупкие крылышки доверчивого мотылька мнутся под моими пальцами, полупрозрачным пеплом просыпаются в расплавленную, готовую к отливу бронзу. Вот и нет больше сумеречного проводника, и обратного хода тоже нет, а есть бронзовая статуя – узилище для неприкаянной души, вечное напоминание мне о совершенном преступлении... Антонио обещает сделать статуи Ольги и девочек кинетическими, чуть-чуть живыми. Не думаю пока об этом, всматриваюсь в некогда любимые античные черты. Теперь я знаю, зло может таиться под прекрасной маской, но в моей власти сделать эту маску посмертной...

Пятнадцать лет назад

Бал завершился ближе к полуночи. Во всяком случае, смех и громкие голоса, доносившиеся до флигеля, стихли, уступили место разбавленной стрекотанием цикад тишине. Михаилу не спалось. От тяжелых мыслей не спасало ни бормотание миниатюрного радиоприемника, ни чтение. Первые пару часов он опасался, что кто-нибудь из стройотрядовцев заметит его исчезновение и придет выяснять причину, не хотел затевать пустые разговоры, объяснять посторонним людям то, что объяснять не должен, но, к счастью, подозрения не оправдались. Наверное, бал и в самом деле удался, потому что о существовании Михаила Свириденко все забыли.

Не то чтобы ему было обидно, просто не спалось, а бессонница – плохая подруга. Она нашептывает на ухо всякие глупости, ставит с ног на голову привычное и устоявшееся. Чтобы избавиться от общества этой назойливой дамы, Михаил вышел в парк. Наручные часы показывали третий час ночи, но тьма, окутывающая поместье, была не кромешной, она скупо подсвечивалась нарождающейся луной и звездами.

Михаил неспешно шел по парковой дорожке. Риск, что у пруда он окажется не один, был минимален: судя по погасшим окнам особняка и выключенной иллюминации, праздник благополучно завершился. Закончен бал, погасли свечи...

Он не выбирал специально дорогу, просто так получилось, что на пути к пруду оказалась площадка со статуей. С двумя статуями...

Первая как будто была сплошь соткана из темноты, такой непроницаемо-плотной она казалась. А вторая точно светилась изнутри неярким, дымчато-сизым сиянием. От неожиданности Михаил не сразу понял, что вторая – не статуя вовсе, а живая женщина, возможно, из-за этой удивительной оптической иллюзии, а возможно, из-за почти каменной неподвижности застывшей перед Спящей дамой девушкой.

Это было интересно, настолько интересно, что он изменил своим правилам, решил нарушить чужое личное пространство. Ну, может, не нарушить, а лишь немного понаблюдать...

С того места, где он стоял, лица девушки было не разглядеть. Михаил видел лишь тонкий силуэт и, кажется, чувствовал едва уловимый аромат лилий. А потом его, увлеченного, потерявшего бдительность, точно накрыло взрывной волной. От низкого, костями воспринимаемого звука перед глазами словно расцвел огненный цветок. Сквозь его полупрозрачные лепестки, уже почти теряя сознание, он заметил, как незнакомка медленно оседает к подножию Спящей дамы.

Михаил не знал, сколько времени ему понадобилось на то, чтобы прийти в себя: время точно свернулось в тугую спираль, состоящую из чередования вспышек и провалов в темноту. Он боролся с волной боли, а мозг привычно искал рациональное объяснение случившемуся. Объяснение пока было только одно – молния. Наверное, от контакта шаровой молнии с металлическим объектом могло произойти что-то вроде взрыва. Или бронза не может контактировать с молнией? Черт, все забыл...

Незнакомка лежала на траве лицом вниз, но Михаил каким-то шестым чувством уже понял, кто перед ним. Руки предательски дрожали, когда он убирал волосы с лица девушки, когда проверял на тонкой шее пульс. Пульс бился ритмично и ровно, и дыхание было глубоким, как у крепко спящего человека, о случившемся напоминала лишь тонкая струйка крови, стекающая из носа на подбородок.

– Аглая. – Носовым платком Михаил стер кровь. – Аглая, ты в порядке?

А мозг продолжал работать. Что же это получается? Золушке все-таки удалось договориться с тыквой и приехать на бал? Да, если судить по длинному, в пол, шелковому платью, Аглая сдержала слово, но вот беда – бал давно закончился, часы пробили двенадцать, и карета, похоже, снова стала тыквой.

– Эй, Аглая? – Теперь под пальцами чувствовался не шелк платья, а шелк кожи, а аромат лилий стал отчетливее. – Ну давай же, приходи в себя!

Она не проснулась, как это принято у спящих красавиц, она вдруг вздрогнула всем своим тонким телом, рывком села, невидящим взглядом уставилась на Михаила.

– Привет, – сказал он, не особо надеясь, что она его услышит. Сказал, потому что нужно было хоть что-нибудь сказать, потому что иначе ситуация выглядела совсем уж жуткой. – Рад тебя видеть.

Вместо того чтобы ответить, Аглая попыталась встать на ноги, запуталась в складках платья, упала в объятия Михаила. На мгновение ему показалось, что она пьяна, но лишь на мгновение. Все мысли выветрились из головы, как только губ коснулись неожиданно горячие Аглаины губы.

У первого их поцелуя был привкус крови и безумия, но заставить себя остановиться Михаил не мог. И плевать, что в чернильно-черных зрачках Аглаи вместо серпика молодой луны отражается бронзовое лицо Спящей дамы. На все плевать! Важно лишь то, что она сдержала слово, пришла на бал. К нему пришла, черт возьми!

Теперь, когда весь мир мог уместиться на дне Аглаиных зрачков, руки дрожали уже от нетерпения. Она была легкой, почти невесомой, будто и в самом деле сотканной из лунного света. Диковинный цветок, распустившийся под сенью старого парка...

Щеки Михаила коснулась маленькая ладошка. Даже сквозь шелк перчатки она казалась ледяной. Губы обжигающие, а прикосновения ледяные...

– Ты ей помешал, она хотела... – Налетевший вдруг ветер подхватил и унес слова.

– Аглая, тебе холодно? – Ей не может быть холодно сейчас, в эту обжигающе горячую минуту, когда он с ней.

– Миша, мне не холодно, мне хорошо.

Ей с ним хорошо, и кристаллики инея на длинных ресницах ничего не значат. Обман зрения, только и всего.

– Аглая, я люблю тебя! – Слова, которые он не говорил никогда раньше, родились на удивление легко, тонким перышком коснулись души, расцветили непроглядную ночь яркими огоньками.

– Люблю... – эхом повторили пахнущие мелиссой и чуть-чуть лилиями губы перед тем, как коснуться его губ...

Дневник графа Полонского

15 июня 1916 года

Пил сильно, беспробудно. Очнулся только сегодня затем, чтобы узнать, что мой мир уже на самом краю пропасти.

На похоронах Ольги не был. Или был? Не помню... Надо спросить у Антонио. Прислуга говорит, он со мной оставался неотлучно все это страшное время. Он и воротившаяся с курорта Мария.

Голова болит невыносимо. Илья Егорович велит поспать, да только страшусь я спать, брожу по дому, прислушиваюсь – не коснутся ли лица полупрозрачные крылья...

Пятнадцать лет назад

– Аглая, – Михаил гладил ее по волосам, заглядывал в лицо своим внимательным, с близоруким прищуром взглядом, точно хотел разглядеть в ней что-то новое, необычное. – Аглая...

Он повторял ее имя снова и снова, а она лишь улыбалась в ответ, потому что не знала, что нужно говорить в таких случаях, не понимала, как же они теперь будут жить дальше, но чувствовала, что с этой удивительной ночи ее жизнь уже никогда не будет прежней. А бальное платье, каждая складочка которого была бережно разглажена ее собственными руками, теперь бесформенной тенью лежало на полу у изножья продавленной и, помнится, невероятно скрипучей кровати. Платье, перчатки, туфельки...

– Почему ты пришла так поздно? – Михаил приподнялся на локте, посмотрел сверху вниз. – Что делала возле статуи?

Что делала? Она не могла сказать наверняка, она могла лишь догадываться...

Такое случалось с Аглаей и в детстве. Мама водила ее по врачам, а бабушка старалась использовать проверенные народные средства. Ни врачи, ни народные средства не помогали. Бывали ночи, когда Аглая просыпалась не в своей кровати, а совершенно в другом месте. А после того, как в состоянии сомнамбулизма она сумела открыть дверь и выйти во двор их высотки, мама перестала водить ее по врачам, а стала прятать на ночь ключи у себя под подушкой. С возрастом детская Аглаина болезнь сошла на нет, а мама с бабушкой вздохнули спокойно. Первая перестала прятать ключи, а вторая ставить перед кроватью внучки таз с холодной водой. Оказывается, болезнь не прошла, а лишь затаилась, потому что другого объяснения случившемуся у Аглаи не было.

– Раньше, еще в детстве, – она замолчала, подбирая правильные слова, – я страдала снохождением. Наверное, это повторилось. Может быть, я уснула, а бабушка не смогла меня добудиться.

– Но ты собиралась прийти?

– Я же обещала, – она улыбнулась и отважилась на невероятное, поймала губами ладонь Михаила, прикусила кожу не больно, скорее нежно. – И пришла, – добавила шепотом.

– Я нашел тебя у статуи, – он улыбнулся в ответ, но какой-то неправильной, тревожной улыбкой.

– Ты уже говорил.

– А ты помнишь, что говорила?

– Нет.

– Ты сказала, что я ей помешал.

– Кому?

– Не знаю, я думал, ты мне объяснишь.

– Я тоже не знаю. – В распахнутое окно тянуло свежестью, в комнату пробирались щупальца рассветного тумана. Аглая поежилась, до подбородка натянула простыню. – Ничего не помню. Ты же будущий врач, ты должен знать, что в таком состоянии человек не может себя контролировать.

– А остальное? – Голос Михаила упал до шепота, а в глазах, не защищенных стеклами очков, промелькнуло что-то такое, отчего сердце испуганно заметалось в груди. – Остальное... то, что случилось после того, как я тебя нашел, ты контролировала?

От невероятного облегчения на глаза навернулись слезы. Вот, отказывается, чего боится Михаил! Того, что случившееся с ними – всего лишь случайность, один из симптомов ее странной болезни. А это не симптом и не случайность, она поступила так, как хотела, так, как считала правильным...

– Нет, я себя не контролировала, – сказала Аглая тихо и, гася горькую улыбку разочарования поцелуем, добавила: – С таким, как ты, невозможно себя контролировать.

– Невозможно? Это в том смысле, что ты осознавала происходящее, но не считала нужным меня останавливать? – поинтересовался Михаил, всем своим немалым весом вдавливая Аглаю в кровать.

– Любопытная формулировка, – задыхаясь от счастья и нехватки кислорода, прошептала она.

Голосистые антоновские петухи уже давным-давно пропели, и мутный рассвет как-то внезапно превратился в ясное летнее утро, а они все никак не находили сил расстаться. О том, что баба Маня, наверное, сходит с ума из-за ее исчезновения, о том, что едва ли не через всю деревню ей придется идти в измятом бальном платье, в тот момент Аглая не думала. Возможно, впервые в жизни она позволила себе не волноваться о будущем.

Идиллию нарушил женский крик. Не крик даже, а пронзительный визг. Аглая вздрогнула, высвободилась из объятий Михаила.

– Что-то случилось? – спросила шепотом.

– Сейчас узнаем. – Михаил уже натягивал джинсы.

Наверное, самым благоразумным было бы остаться во флигеле, не привлекать к ним двоим ненужного внимания. Скорее всего, Аглая бы так и поступила, но Михаил вдруг крепко обнял ее за плечи, сказал:

– Ты пойдешь со мной.

Было в его голосе что-то такое, что заставило Аглаю подчиниться. Или не в голосе, а во взгляде?..

– Мне нужно время, – вместо ответа она потянулась за платьем. – Подождешь?

– Жду.

Пока Аглая торопливо одевалась, он стоял у распахнутого окна, прислушивался к тому, что происходило в парке.

– Ты готова? – Михаил обернулся.

– Готова.

...Люди сгрудились на тонкой полоске песка, отделяющего пруд от парка. Они стояли над телом, распластавшимся на берегу. Мокрый атлас бального платья, мокрые рыжие волосы, синее, неживое лицо. Рита...

– Да как же это? – Надежда Павловна, растрепанная со сна, в наброшенном на ночную сорочку ситцевом халатике, сидела прямо на сыром песке, гладила мертвую Риту по волосам. – Я же вчера специально пересчитывала, все на месте были. Она же мне спокойной ночи желала. Я думала, что она спать пошла...

– Не пошла, – Света Сапожникова громко всхлипнула, провела пухлой ладонью по мокрому от слез лицу. – Мы решили, что у нее свидание с кем-нибудь из местных. Это ж нормально, если свидание? – Она обвела присутствующих вопросительным взглядом.

– Какое к черту свидание?! – Голос Даши, которая крепко держала за руку Макса, дрожал то ли от злости, то ли от волнения. – Это же Ритка, у нее, кроме ее архитектуры, никаких интересов не было!

– А как же тогда? – Надежда Павловна бездумно оттирала песок и ряску с мертвой Ритиной руки. – Почему она здесь? Миша, ну что вы стоите? – Она подняла растерянный взгляд на Михаила. – Вы же врач! Ну посмотрите вы на нее! Может, она еще живая...

Михаил обнял руководительницу за плечи, поднял на ноги, отвел в сторону, усадил на перевернутую вверх дном лодку.

– Я посмотрю, – сказал успокаивающе, – посмотрю, а вы тут пока посидите. Аглая, побудь с ней. – Тон у него был не приказной, скорее просительный, но Надежда Павловна вдруг затихла, обхватила себя руками за плечи, прикрыла глаза.

Аглая, не совсем понимая, что от нее требуется, присела рядом, погладила женщину по плечу. Михаил же вернулся обратно к воде, присел на корточки перед телом, принялся что-то тихо говорить Димке Кутузову.

– Что тут стряслось? – По дорожке, ведущей к пруду, торопливым шагом спускался Василий Степанович. – Что за крик?

Не доходя до берега всего каких-то пару метров, он вдруг остановился, тихо охнул, перевел испуганный взгляд с Риты на Надежду Павловну, спросил, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Утонула? Вот говорил же я председателю, что плохая эта затея с балом. Там шампанское, а вы ж дети еще...

– В группе все совершеннолетние. – Кажется, присутствие смотрителя окончательно привело Надежду Павловну в чувство. – Вася, ну как она могла утонуть?! Ну, скажи?!

– Не знаю, Наденька, не знаю. – Василий Степанович подергал себя за ус. – Но теперь уж что? Нужно сообщить кому следует.

– О чем сообщить? – вдруг спросил Михаил.

– О том, что произошел несчастный случай, – смотритель растерянно моргнул. – Девочка утонула.

– Она не утонула, – Михаил поднялся на ноги, обвел притихших товарищей мрачным взглядом, – ее утопили.

– Утопили? – ахнула Надежда Павловна. – Миша, да что вы такое говорите?!

– Кто нашел тело? – спросил он.

– Я нашла. – Света Сапожникова больше не плакала, но руки ее заметно дрожали. – Мне не спалось после вчерашнего, голова болела. У меня вообще голова часто болит! – добавила она с непонятным вызовом. – Вот я решила прогуляться к пруду, а тут она... мертвая.

– Ты ее из воды вытаскивала?

– Я?! Ты что?! – Света вздрогнула всем своим крупным телом. – Я покойников боюсь. Она тут, на берегу, лежала.

– Это ты сейчас к чему разговор ведешь, а, студент? – Василий Степанович подошел к самой кромке воды, пристально посмотрел на Михаила. – Это ты кого-то из нас хочешь обвинить в убийстве?

– Света только что сказала, что тело не двигала. – Михаил снял с переносицы очки, протер их краем свой футболки. – Как она могла утонуть на суше? Это, во-первых, – он снова надел очки, – а во-вторых, видите – у нее на шее следы?

– Это что-то значит? – спросил Степаныч уже другим, более миролюбивым тоном.

– Я не судебный медик...

– Ты вообще еще не медик! – фыркнула Даша.

– Я не судебный медик, – повторил Михаил, – но похоже, что Риту задушили.

– Боже мой, – прошептала Надежда Павловна. – Как такое может быть?

– Разберемся! – Василий Степанович окончательно пришел в себя и решил взять инициативу в свои руки. – Приедет милиция и разберется: убийство это или несчастный случай. А наша с вами задача, молодые люди, поменьше тут топтаться, чтобы потом по шее не схлопотать за самодеятельность. Ты, – он кивнул Михаилу, – на берегу побудь, пока я пойду участковому звонить, присмотри за... девочкой. Остальные марш по своим комнатам! Глаша, – его внимательный, с прищуром взгляд остановился на Аглае, – а ты что здесь делаешь? Тебя ж вроде вчера на балу не было.

– Она позже пришла, – ответил за нее Михаил.

– Тебя, кстати, тоже на балу не было! – заявила Даша. – Не было, я точно помню. Тебя еще эта уродина, председательская дочка, полночи искала. Вот и спрашивается, где ты и эта деревня, – она мотнула головой в сторону Аглаи, – были всю ночь? Может, это вы Ритку придушили!

– Даша! – Надежда Павловна схватилась за голову. – Даша, что ты такое говоришь?!

– А что? – Дашка пожала плечами. – Если у нас тут убийство, то должен быть и убийца.

– По комнатам, я сказал! – рявкнул Василий Степанович и добавил, глядя на Михаила: – А ты, умник, мог бы про убийство помолчать до поры до времени. Представляешь, какая сейчас паника начнется?

– Прошу прощения, – Михаил виновато развел руками. – Не подумал.

– Не подумал он, а мне теперь народ успокаивай...

– Не будет никакой паники, – сказала Надежда Павловна неожиданно твердым голосом. – Василий, обещаю, я найду, чем занять ребят. Сразу после завтрака мы приступим к расчистке подземного хода. – Она на мгновение замолчала, а потом добавила: – Мне нужно только сообщить Ритиным родителям.

– Как скажешь, Наденька, – Василий Степанович посмотрел вслед бредущим к дому стройотрядовцем. – Только вот разумно ли это?

Прислушивающаяся к разговору старших Аглая не сразу услышала шум за спиной, а потом на плечо ей легла тяжелая ладонь, а в ноздри шибанул запах самогона.

– Веришь теперь? – от скрипучего голоса Пугача по телу побежали мурашки. – А я ведь предупреждал, что худо будет!

– Пусти ее! – Михаил в два прыжка оказался рядом, оттолкнул Пугача.

– Не поверили, что она со мной разговаривает. – Пугач принялся с угрожающим видом наматывать на кулак кнут. – Вот и получèте теперь! – Он зло сплюнул в сторону пруда.

– Григорий, ты что творишь?! – Василий Степаныч решительно встал между Михаилом и Пугачом. – Угомонись, немедленно!

То ли Пугач послушался, то ли нечаянный приступ бешенства прошел, только он как-то вдруг сник, сказал уже совсем другим, едва слышным голосом:

– Это ее парк, она здесь всему хозяйка, а вы ничего не понимаете...

– Ты о ком, Григорий? – спросил Степаныч, опасливо косясь на кнут.

– О ней! – рукоятью кнута Пугач указал на статую. – Она со мной говорит, а я с вами.

– И что она тебе говорит, Григорий?

– Что если потревожили ее, то должны службу сослужить, а иначе всем худо будет. Да только поздно уже, это начинается...

– Сумасшедший, – прошептала Надежда Павловна. – Вася, он говорит, что во всем виновата статуя...

Дневник графа Полонского

17 июля 1916 года

Так и не уничтожил дневник. Не могу. Кому ж еще доверить тот ужас, что творится на душе?! Повременю пока.

Вот удивительно, я уже давно мертвец, а жизнь вокруг налаживается. Митенька живет с Марией. Так для мальчика лучше, потому что какой из меня нынче отец?!

Ульяна, старая карга, сбежала. Илья Егорович сначала не хотел мне говорить, а потом рассказал, что в то время, когда я топил горе в вине, некий варвар пытался разрыть могилу Ольги. От известия этого сердце занялось уже привычной болью. Знаю, кто тот варвар. Да только пустое, не вышло у ведьмы ничего...

Антонио поработал на славу, дни и ночи проводил за работой, к себе в мастерскую никого не пускал, даже меня.

Вчера я их увидел!

Девочки мои после смерти сделались настоящими ангелами. Глядеть на них больно и радостно одновременно, перед глазами сразу встает вся их короткая жизнь, а в ушах звенят колокольчиками звонкие голоса.

К третьей статуе долго страшился даже подойти, не то что посмотреть. Выпил для храбрости бокал вина.

Антонио – гений! Вижу перед собой не бездушную скульптуру, а живую свою Оленьку, прижимаюсь щекой к груди и будто слышу биение мертвого сердца. Хорошо, что она не смотрит на меня, взгляд бы я не вынес, довольно и того, что отойти от статуи не могу, верным псом часами сижу у ее ног. Ненавижу ее, ненавижу себя, даже Антонио ненавижу за его художественный гений.

А еще чудится мне, что Оленька со мной разговаривает, и в стылой ее неподвижности отчетливо вижу мольбу. Знаю – рвется мятущаяся душа из бронзового плена, да не в ее это власти. У меня теперь вся власть. Я нынче и судья, и палач, и преступник...

Пятнадцать лет назад

Баба Маня сидела на скамейке перед домом. За минувшую ночь она сильно постарела, морщинки, до этого мягкие, едва различимые, углубились, а в глазах, не по возрасту ярких, поселился страх.

– Глашка! – завидев Аглаю, она встала, сделала несколько шагов навстречу и, не говоря ни слова, обняла крепко-крепко.

От бабы Мани пахло сердечными каплями, и Аглае стало невыносимо стыдно за то, что в угоду собственному счастью она заставила волноваться самого родного ей человека.

– Бабуль, все в порядке, – сказала она шепотом. – Ты прости меня, хорошо?

– Где ж ты была, окаянная? – Баба Маня отстранилась, посмотрела внимательным взглядом и вдруг сказала: – Глашка, ты меня тоже прости.

– За что? – Она ничего не понимала, но радовалась тому, что буря, кажется, миновала.

– За то, что я пыталась тебя удержать, не пустить на этот ваш бал.

– А ты пыталась? – Во рту вдруг появился горьковатый привкус, тот самый, что был у бабушкиного чая. – Ты вчера мне что-то в чай подмешала?

Вместо того чтобы ответить, баба Маня огляделась по сторонам, а потом самым обычным своим тоном сказала:

– Нечего в этаком виде на улице стоять. В дом пошли, там поговорим.

– А нам есть о чем поговорить? – Горечь во рту сделалась еще ощутимее.

– Родным людям всегда есть о чем поговорить, – сказала баба Маня и, не оборачиваясь, направилась в дом.

Аглая сидела за накрытым к завтраку столом, рассеянно помешивала ложечкой плавающие в золотистом чае чаинки, ждала, когда баба Маня начнет разговор.

– Не бойся, – бабушка поставила перед ней домашнее печенье и вазочку с медом, – на сей раз чай самый обыкновенный.

– Я и не боюсь, – она пожала плечами, спросила: – Это снотворное было?

– Да.

– А зачем?

– Чтобы ты никуда не ходила, осталась дома прошлой ночью.

– Из-за Пугача? Из-за того, что он наговорил про статую? – Аглая сунула за щеку печенюшку, запила чаем, действительно самым обычным. – Он же безобидный... – сказала и тут же осеклась, вспоминая сцену у пруда.

А такой ли уж безобидный? Кто знает, что у него на уме? Рита погибла, и Михаил считает, что ее убили. А кто убил?..

– Пугач, может, и безобидный, – баба Маня поправила сползшую с плеч шаль, – да вот только разговоры он ведет совсем не безобидные.

– Про Спящую даму?

– Глаша. – Бабушка подалась вперед, спросила, тревожно всматриваясь в Аглаино лицо: – Ты скажешь, где ночь провела?

– Где или с кем? – Она не станет никого обманывать. Михаил не обманывал, и она не станет.

Баба Маня аккуратно расправила кисти на шали и только потом заговорила:

– Ну, с кем – я и так знаю.

– Знаешь?!

– Не перебивай! – она нетерпеливо взмахнула рукой. – Я, может, и старая, но не слепая. Меня сейчас другое волнует: где ты была?

– В поместье.

– Помнишь, как туда попала?

– Нет.

– Я так и думала, – баба Маня кивнула. – А что помнишь? Где ты очнулась?

– Возле статуи.

– И что дальше? – В голосе бабушки слышалась даже не тревога, а настоящая паника. – Что ты видела?

Господи, да что она такого должна была видеть?! Первым, кого она увидела, был Михаил. При чем тут какая-то статуя?

– Глаша, – бабушка понизила голос до шепота, – чтобы ты меня поняла, я должна тебе кое-что рассказать, кое-что, касающееся твоей семьи.

Семья у Аглаи была маленькая: мама и бабушка. Что такого она не знает?

– Это про твоего отца.

Чувствовалось, что разговор дается бабе Мане нелегко. Оно и понятно, мама развелась с отцом почти сразу после свадьбы, еще до Аглаиного рождения. Аглая видела его лишь однажды в раннем детстве, а потом воспоминания о нем напрочь стерлись из ее памяти, осталась лишь фамилия.

– О твоем настоящем отце, Глаша. – Из секретера бабушка достала пожелтевший от времени конверт, вынула из него фотографию.

На старом черно-белом снимке были двое: мама и щегольского вида мужчина, лицо которого показалось Аглае смутно знакомым.

– Это он? – спросила она, поднося фотографию поближе к глазам. – Это мой настоящий отец?

– Да, – баба Маня кивнула. – Я была против этой связи, но твоя мама никогда не являлась примерной дочерью. Она решила все по-своему.

– Почему ты была против? Мой отец – плохой человек?

– Твой отец был иностранцем, пусть даже и гражданином дружественной страны, но в те времена за связь с иностранцем можно было очень дорого заплатить. Он приезжал в Антоновку пару раз по каким-то своим делам, тогда и познакомился с твоей мамой. Я, помнится, очень переживала, успокоилась лишь, когда он уехал, а потом выяснилось, что твоя мать беременна.

– Именно поэтому мама так быстро вышла замуж за другого? – Аглая снова попыталась вспомнить того, другого, которого привыкла считать своим отцом, и не смогла.

– Да, – бабушка кивнула. – Это сейчас можно рожать ребенка без мужа, а тогда...

– И он больше никогда не приезжал, мой настоящий отец?

– Приезжал: и в Москву к твоей матери, и в Антоновку ко мне. Он очень тебя любил.

– Так любил, что ни разу меня не навестил? – Аглая невесело усмехнулась.

– Он навещал. Посмотри внимательно на фотографию.

Аглая посмотрела. Тонкие черты лица, смуглая кожа, нос с горбинкой... Если этому молодому, породистому лицу добавить возраста, морщинок и седины, то получится Алекс, старинный мамин приятель. Об Алексе Аглая помнила не много, знала только, что он навещал их раз в год, непременно приносил шикарный букет цветов для мамы и удивительные, просто сказочные подарки для нее. Визиты Алекса заканчивались всегда одинаково: он присаживался перед Аглаей на корточки, улыбался, заглядывал в глаза и называл маленькой принцессой, а потом исчезал на год. Вот, значит, какой у нее отец...

– Девочка, он и в самом деле очень тебя любил. Он не мог остаться, но всегда вас поддерживал.

Вот теперь все окончательно стало на свои места, теперь понятно, откуда у них квартира в Москве, почему они никогда ни в чем не нуждались, а мама, преподавая немецкий в инязе, могла позволить себе эксклюзивные вещи и отдых за границей. Это все Алекс...

– Я не видела его уже пять лет, – Аглая с нежностью погладила фотографию. – С ним что-то случилось, да?

– Он умер от рака, – баба Маня печально улыбнулась, – но незадолго до своей смерти он приезжал.

– К маме?

– Нет, ко мне. – Бабушка надолго замолчала, а когда заговорила, Аглая не узнала ее голос, так сильно он изменился. – Твой отец, Александр Полонский, взял с меня слово, что я расскажу тебе всю правду о твоей семье в день твоего совершеннолетия. Еще рано, тебе только семнадцать, но боюсь, время пришло...

– Полонский?! – Аглая решила, что ослышалась.

– Да, ты единственная дочь графа Полонского, последняя в роду, ты имеешь право знать...

...Лучше бы она не знала правды! Лучше бы жила в неведении, считая незнакомого человека своим отцом, чем услышать такое. Ее прабабка... одна из ее прабабок, графиня Полонская, была сумасшедшей и в сумасшествии своем совершила непоправимое – убила собственных дочерей. Никто никогда не говорил об этом вслух, официально все случившиеся в поместье убийства списали на неуловимого душегуба, но Мария, кузина графа, знала страшную правду. Или не знала наверняка, но догадывалась... Наверное, это была непосильная ноша, потому что перед самой смертью она переложила ее на плечи своего племянника Дмитрия, единственного оставшегося в живых ребенка Ольги Полонской. И вот теперь этот тяжкий груз семейных тайн лег на Аглаину душу. Не просто лег, а практически раздавил...

Как ей жить со всем этим?! Ведь она не просто последняя в роду, она, так же как и несчастная Ольга, страдает сомнамбулизмом...

От жуткого, животного страха подкосились колени, Аглая рухнула на чисто выметенный пол, обхватила голову руками. А что, если снохождение – это не единственное, что досталось ей в наследство от прабабки? Вдруг и ей суждено медленно сойти с ума, превратиться в монстра? Или она уже в него превратилась? Перед внутренним взором встало мертвое Ритино лицо...

– ...Глаша! Глашенька! – Кто-то тряс ее за плечи, больно бил по щекам. – Глаша, да что же это?!

Она открыла глаза, моргнула, и мертвое Ритино лицо превратилось в испуганное бабушкино.

– Я не хочу! – Аглая протестующе замотала головой. – Ты зачем мне все это рассказала?!

– Прости. – Бабушка опустилась на колени, обняла Аглаю за плечи. – Когда ты была маленькой, то часто говорила, что во сне к тебе приходит какая-то женщина, что она тебя куда-то зовет. Я не придавала значения этим твоим словам, думала, что это детские фантазии, пока однажды ты не обмолвилась, что женщину зовут Оленькой.

– Думаешь, это она – графиня?

– Не знаю, но теперь ты понимаешь, отчего я так волнуюсь, отчего не хочу, чтобы ты ходила в поместье. Пока не нашли статую, все было иначе, но сейчас, я сердцем чувствую, что-то должно случиться.

– Уже случилось. – Аглая замотала головой, прогоняя дурноту. – Сегодня утром возле пруда нашли задушенную девушку, а я не помню, где была полночи...

Пятнадцать лет назад

В дверь его комнаты постучали – на пороге стояла Аглая.

– Можно? – С прошлой ночи она как будто стала старше, а в ее черных глазах появилось что-то такое... Михаил назвал бы это обреченностью.

Это его вина. Он не переставал корить себя за поспешность. Не следовало говорить о своих подозрениях в присутствии остальных, достаточно было рассказать Степанычу. Но теперь уж что? Что сделано, то сделано.

– Конечно, заходи! – Михаил распахнул дверь, хотел обнять Аглаю, но она отстранилась, даже вытянула вперед руки, чтобы он не смог ее коснуться.

И в этом, наверное, тоже есть его вина. Вместо того чтобы проводить ее домой, он остался с остальными в поместье, понадеялся, что при свете дня с Аглаей не случится ничего дурного. И даже днем не нашел ни минуточки, чтобы навестить ее, узнать, как дела.

А все потому, что день выдался тяжелый во всех смыслах. Пришлось сопровождать Надежду Павловну в город, а потом утешать ее после нелегкого телефонного разговора с родителями Риты. Наверное, лучше него с этой задачей справился бы Степаныч, но у того хватало своих забот: Антоновка гудела, как растревоженный улей, председатель желал знать подробности, а участковый выжимал из смотрителя все соки, пытаясь выведать, куда с места преступления подевался наипервейший подозреваемый Григорий Пугачев и почему его не задержали силами стройотрядовцев.

В поместье тоже было неспокойно. Кое-кто из команды решил уехать, но оказалось, что сделать это не так просто. Вскрытие подтвердило предположение Михаила, и всех участников драмы настоятельно попросили задержаться до выяснения обстоятельств.

– Миша, мне нужно с тобой поговорить. – Аглая присела на застеленную кровать, по-ученически сложила ладошки на коленях. – Миша, ты только не перебивай, хорошо?

Аглая говорила, и в каждом сказанном слове Михаил находил все больше и больше подтверждений своим догадкам. То, от чего остальные открещивались и считали всего лишь легендой, запросто могло оказаться правдой.

Аглая закончила свой рассказ, посмотрела затравленно, точно ожидала осуждения.

– Выходит, ты тоже Полонская? – спросил Михаил первое, что пришло на ум.

– Я Ветрова. У меня фамилия человека, за которого вышла замуж моя мама. Миша, ты понимаешь, что все это значит? – Аглая подалась вперед, и от того, что он увидел в ее глазах, Михаилу на мгновение стало не по себе. Так же, как прошлой ночью, когда то, что он предпочитал считать молнией, едва не пробило брешь в тонкой ткани реальности.

– Надо полагать, ты – одна из наследниц графа Полонского, – Михаил мотнул головой, прогоняя наваждение, – но, если твой отец не оставил завещания, доказать это будет достаточно трудно.

– Миша, я сейчас не об этом! Я о том, что случилось с Ольгой, о том, что она натворила. Это ведь ужасно!

– Аглая, ты тут ни при чем. – Он старался, чтобы голос звучал как можно более уверенно. – Это дела давно минувших дней.

– Она убила собственных дочерей! Она их утопила!

– Она была больна. Я думаю, она даже не осознавала, что творила...

– У меня такая же болезнь, – Аглая всхлипнула, спрятала лицо в ладонях, – и сегодня ночью, когда у меня случился приступ, погиб человек...

– Это не ты! – Михаил прижал ее к себе, погладил по голове. – Аглая, этой ночью ты была со мной. Это не ты!

– Только вторую половину ночи, – ее голос был глух от сдерживаемых слез. – Миша, мне страшно. Бабушка говорит, что в детстве мне часто снилась женщина, я называла ее Оленькой, и Пугач...

– Что Пугач?

– Вчера вечером он встретил меня, сказал, что Спящая дама хочет меня видеть, что она зовет меня. Понимаешь?!

– Аглая, Пугач – сумасшедший. – Михаил говорил и сам не верил своим словам. Слишком уж много совпадений, слишком уж все странно. И да – полночи Аглая была одна...

– А что, если я тоже сумасшедшая?! Если я такая, как она?

– Ты – не она! Ты не сумасшедшая. Послушай, тот факт, что ты принадлежишь к этому роду, еще не делает тебя ни сумасшедшей, ни убийцей. Я в это не верю.

– Не веришь? – Она отважилась, наконец, посмотреть ему прямо в глаза.

– Не верю и тебе не позволю. – Михаил встал, потянул Аглаю за собой.

– Куда?

– Пойдем на раскопки. Надежда Павловна говорит, чтобы выбить из головы дурные мысли, нужно занять руки. Твоя бабушка знает, где ты?

– Знает.

– Это хорошо, потому что сегодня ты останешься у меня.

– Это невозможно, – она покачала головой.

– Возможно. Ты взрослая, Аглая. Ты можешь принимать решения.

Михаил уже внутренне приготовился к тому, что придется долго уговаривать, убеждать в своей правоте, возможно, не только Аглаю, но и ее бабушку, которая отчего-то считает, что ее внучке может угрожать опасность. Если уж на то пошло, то кто лучше него справится с ролью телохранителя?! Он, конечно, не супергерой, но ведь мужчина, к тому же не самый слабый.

Аглая его удивила, после долгого молчания она наконец сказала:

– Мне нужно как-то предупредить бабу Маню.

– Это не проблема, – Михаил вздохнул с облегчением, – передашь через Петю.

...На раскопках было многолюдно, вопреки ожиданиям, к работе вернулись почти все стройотрядовцы. Наверное, Надежда Павловна оказалась права: стресс проще пережить с лопатой в руках. Сама руководительница выглядела собраннее, чем утром, она даже попыталась улыбнуться при виде Михаила и Аглаи. Ее растерянность и неспособность контролировать ситуацию выдавал лишь голос. Истеричные нотки в нем были едва различимы, но все же...

– Решили к нам присоединиться? Вот и молодцы. Жизнь продолжается...

– Только не для Ритки! – Даша зло пнула ногой кучу нарытой земли. – Вы как хотите, а я отсюда сваливаю! И плевать мне на эту вашу Антоновку и на этого вашего маньяка! Ты со мной? – Она обернулась к Максу.

– Поездов сегодня больше нет, – он пожал плечами. – И следователь сказал...

– Следователь сказал! Ну и жди, пока вас тут всех не передушат, а я не собираюсь! Я лучше на вокзале переночую, чем здесь! – Даша в сердцах махнула рукой, почти бегом бросилась к дому.

– Скатертью дорожка! – послышался ей вослед злорадный Люсин голос. – Ишь, царевна выискалась! Да на тебя ни один маньяк не позарится, курица щипаная!

– Люся, что ты такое говоришь? – Надежда Павловна устало опустилась на траву, посмотрела на свои перепачканные в земле руки.

– А то и говорю, что думаю! – Люся уперла кулаки в бока, с вызовом вздернула подбородок. – Пока вы тут копаться не начали, все спокойно было! Может, это кто-то из вас Ритку... – Она бросила на Михаила яростный взгляд, словно именно его подозревала в случившемся.

– Угомонись, Людмила, – послышался за их спинами знакомый голос.

Степаныч выглядел уставшим и подавленным. Его косоворотка, обычно старательно отутюженная, сейчас была помята и местами испачкана, а густые усы уныло поникли.

– Вася, – Надежда Павловна поспешно поднялась на ноги, посмотрела на него с испугом, – Вася, что-то новое?

– Ничего, Наденька, – Степаныч приобнял ее за плечи. – Милиция ищет Григория Пугачева.

– Думаешь, это он?

– Не знаю, но корю себя за то, что не задержал его утром.

– Он же прячется, – со свойственной ей бесцеремонностью вмешалась в разговор Люся. – Раз прячется, значит, виноват.

– Или просто напуган, – сказал Степаныч мягко. – А ты, Люся, домой ступай. Отец из-за тебя и так уже всю Антоновку на уши поднял, волнуется.

– А я, может, боюсь! – Люся упрямо притопнула ногой. – Маньяк где-то поблизости рыщет, а вы меня одну отправляете! – Она подошла почти вплотную к Михаилу, бесцеремонно оттерла плечом Аглаю, сказала требовательно: – Ты меня проводи!

– Петя тебя проводит, – пришел на помощь Михаилу Степаныч. – Петя, тебя тоже велели домой гнать. Вот и составишь Люсе компанию, побудешь телохранителем.

По недовольному Петиному лицу было заметно, что перспектива стать Люсиным телохранителем его не вдохновляет. Он поморщился, сунул фотоаппарат, с которым в последнее время не расставался ни днем ни ночью, в футляр, буркнул, не глядя на раздосадованную Люсю:

– Ну, пошли уже! Чего стала?

– Без сопливых обойдусь! – Люся раздраженно дернула плечом и, не прощаясь, направилась прочь от раскопок.

– Петя, – Аглая тронула парня за рукав, продолжила почти шепотом: – Передай моей бабушке, что я на ночь останусь в поместье.

– С кем? – Петя, видно, решил не изменять своей природной дотошности. – Это я на тот случай, если баба Маня спрашивать станет, – добавил с хитрой ухмылкой.

– Со мной, – Михаил выступил вперед, взял Аглаю за руку. – Скажи ее бабушке, что я за ней присмотрю.

– Охренеть! – Люся остановилась, обернулась, смерив Михаила и Аглаю презрительным взглядом, добавила: – Да, Глашка, ты, как я погляжу, только с виду тихоня, а сама та еще... – под мрачным взглядом Михаила она запнулась, попятилась.

– Люся, иди домой, – с нажимом сказал Василий Степанович. – И знаете что, давайте-ка сворачивайтесь, – он обвел взглядом стройотрядовцев, – день у нас у всех выдался тяжелый, отдых мы заслужили.

– Но, Вася... – Надежда Павловна хотела было что-то возразить, но под ласковым и одновременно требовательным взглядом Степаныча согласно кивнула, сказала: – Ребята, к раскопкам приступим завтра утром. Если захотите, – добавила она упавшим голосом...

Дневник графа Полонского

19 июля 1916 года

Сегодня впервые поругался с Антонио. Все из-за статуй, из-за того, как я решил их установить. Антонио недоумевает, отчего Ольга непременно должна стоять спиной к девочкам, а я не знаю, что ответить, не могу рассказать, что зверь во мне до сих пор не угомонился, что жаждет мучить Ольгину душу даже после смерти. Не видать ей дочерей! Я не дозволю! Потому как не мать она своим детям, а порождение тьмы...

Спорили с Антонио до хрипоты, но я настоял на своем. Верно, он решил, что я не в себе, но судить меня не стал, покачал лишь головой да протянул ключи: два маленьких и один большой. Волшебные ключи, дозволяющие моим девочкам хоть на время сделаться чуть-чуть живыми. Ключи от мертвых сердец...

Ночь провел в парке. Это настоящее чудо: девочки мои склоняются друг к другу головками, точно секретничают. Мне кажется, я снова слышу их голоса. Третий ключ не использовал, потому как понял: если механизму дать ход, Ольга развернется к дочерям, а допустить это я никак не могу. Пусть терзается из-за того, что сотворила, из-за того, на что нас всех обрекла!

Не буду смотреть ей в лицо. Может, и она тогда оставит меня в покое, не станет рваться из своего узилища.

А ключи теперь всегда при мне: два маленьких и один большой...

Пятнадцать лет назад

Михаила разбудило тихое тиканье часов. От долгого сидения за столом затекла спина, а в голове еще роились обрывки сновидений.

Сновидений! Он не должен был спать этой ночью. И не спал, лежал тихонько рядом с Аглаей, ждал, когда она, наконец, задремлет, а потом осторожно, стараясь не шуметь, перебрался за стол. Специально, чтобы не заснуть.

Нет, он не верил в то, что она может оказаться убийцей, но переживал за ее безопасность. Не исключено, что убийца еще бродит поблизости, и Аглая в ее сумеречном состоянии самая легкая для него добыча.

Оказалось, плохой из него телохранитель. Как только дрема развеялась и глаза окончательно свыклись с темнотой, стало ясно, что Аглаи в комнате нет...

Михаил нашел ее у пруда, полуодетую, забредшую по колено в воду, спящую... Слава богу, нашел! Теперь нужно осторожно, чтобы не напугать, вывести из воды, проводить в комнату. Будить, наверное, не стоит, во всяком случае, не сейчас.

Аглая проснулась, как только Михаил коснулся ее плеча, вздрогнула всем телом и начала медленно оседать в воду. Если бы не он, могла и утонуть. Но он поймал, обхватил за талию, прижал к себе, мимоходом отмечая, что кожа под тонкой тканью футболки ледяная, совсем как прошлой ночью.

– Аглая? – И кончики длинных волос мокрые, словно она наклонялась, искала что-то в воде. – Аглая, ты меня слышишь?

– Где я? – В черных глазах нет и следа сна, а в голосе слышится паника. – Миша, это снова случилось, да?

– Прости. – Он поцеловал ее в висок. – Это моя вина, не доглядел.

– А что я... – Аглая не договорила, растерянно провела ладонями по мокрой одежде, – что я тут делала?

– Купалась. Ты тут купалась. – Михаил врал и сам почти уже верил в свою ложь, потому что верить в то, что подсказывал ему разум, не хотелось. – Ты хоть плавать умеешь?

– Умею. – Она поежилась, сказала виновато: – Холодно.

– Это потому, что ночь на дворе. – Он попытался улыбнуться. – Пойдем-ка домой, пока ты окончательно не замерзла.

...Тело у подножия Спящей дамы они заметили одновременно.

– Кто это? – Аглая вцепилась в его руку с неожиданной силой.

– Стой здесь, я сейчас.

Ему не нужно было много света, чтобы понять, что это Даша, мертвая Даша, которая, как все думали, давно уже должна была быть в городе. Даша смотрела на звезды широко открытыми глазами, и, возможно, впервые на ее хорошеньком личике отражалось не раздражение, а пугающая умиротворенность... На мокрые джинсы налипли песок и ряска, а в волосах запутались нити водорослей. Утонула? Утопили?..

– Это я ее, да? – послышалось за спиной. – Я ее убила, так же, как Риту?

Прежде чем ответить, Михаил досчитал до десяти, пытаясь хоть как-то сконцентрироваться. Помогло, потому что, когда он заговорил, голос его звучал уверенно и спокойно:

– Аглая, это не ты. Даша высокая и сильная. Ты бы не смогла.

– Я тоже высокая и сильная. – Она посмотрела на свои ладони, зачем-то потерла их об футболку. – И я мокрая вся...

– Прекрати! – Михаилу вдруг захотелось ее встряхнуть, даже ударить. Нет, не потому, что он верил, что это она, а чтобы заставить наконец вынырнуть из этого дурманного сомнамбулического тумана. – Ты ее не убивала!

– Почему?

– Потому что ты в принципе не можешь никого убить, вот почему! Ты не такая!

– Откуда тебе знать? – Ее голос упал до едва различимого шепота, а лицо исказилось от боли.

– Так! – Михаил схватил Аглаю за плечи, притянул к себе, сказал злым шепотом: – Я знаю, что ты этого не делала, потому что шел вслед за тобой от самого дома. Ты даже не подходила к этой чертовой статуе.

Она вдруг тихо всхлипнула, прижалась щекой к его груди, обхватила руками, зашептала жарким шепотом:

– Честно? Миша, ты меня не обманываешь? Это не я?

Он обманывал, но от этого уверенность его не становилась меньше: Аглая к убийствам не имеет никакого отношения.

– Честно, – сказал Михаил, глядя поверх Аглаиного плеча на Спящую даму. – Все так и есть...

Что-то не то было с этой статуей. Он еще не понимал, что именно, но сердце уже забилось в бешеном ритме. Так и есть: и постамент, и подол бронзового хитона были мокрыми, а на босых ногах Дамы виднелся песок. И следы... Он только сейчас заметил дорожку из примятой травы, ведущую от пруда к площадке.

– Миша, наверное, нужно кому-то рассказать. – Аглая слегка отстранилась, посмотрела снизу вверх, в ее черных глазах блеснул и тут же погас непонятный огонек.

– Расскажем, – он мотнул головой, прогоняя наваждение. – Ты переоденешься в сухую одежду, и мы пойдем будить Василия Степановича.

Голова работала четко и ясно, точно Михаил решал не морально-этическую дилемму, а не слишком тяжелую математическую задачу. Рите и Даше уже ничем не поможешь, а Аглаю может защитить только он. Значит, нужно сделать так, чтобы о ее ночных прогулках никто не узнал. Так будет правильно.

– Только я тебя прошу, – он с силой сжал хрупкие плечи, – никому не рассказывай, что ночью выходила из комнаты.

– Почему?

– Аглая, как другие поверят в твою невиновность, если ты сама в нее не веришь? Кто-нибудь знает, что Александр Полонский – твой отец?

– Бабушка и мама, больше никто.

– Значит, и ты молчи.

– Но ведь графиня...

Михаил не позволил ей договорить:

– Хватит, с графиней у тебя нет ничего общего. Я скажу, что сам нашел Дашу, скажу, что мне не спалось и я вышел подышать свежим воздухом.

Если судить по тоненькой полоске света, пробивающейся из-под двери, ведущей в комнату смотрителя, Василию Степановичу тоже не спалось. Нежданного гостя он встретил во всеоружии – со стамеской в руках. К слову, убрал он ее далеко не сразу, да и то не убрал, а сунул за пояс брюк.

– Береженого и бог бережет, – сказал в ответ на удивленный взгляд Михаила и, жестом смертельно уставшего человека протерев глаза, спросил: – Ну, что на этот раз?..

* * *

От мысли, что Сандро, гад такой, может быть, вовсе и непричастен к тому, что случилось с Петькой, у Люси отлегло от сердца, захотелось водки и нареветься вдоволь. Но не сейчас же?! Сейчас, похоже, начинается самое интересное. Вон как все напряглись! Глашка, так та даже лицом потемнела, сунула в зубы цигарку, а прикурить забыла. И никто-то ей, бедной, не поможет, всем не до нее, даже Свириду. Этот со Степаныча глаз не сводит, ждет продолжения сказки про Спящую даму. Ну что ж, она тоже сказки любит, послушает, раз уж такое дело.

– Так что там с графиней? – спросила Люся требовательно. – С чего ты решил, что она к нынешнему делу имеет отношение?

– Наверное, не совсем она. – Завхоз потеребил ус, собираясь с мыслями, а потом махнул рукой: – Эх, коль уж тут такое творится, то расскажу. Глядишь, и не сочтете меня старым чудаком.

– Да говори уже, не томи! – Сандро кошачьей походкой подошел к столу, зыркнул на Люсю так, что аж сердце занялось, уселся напротив. А мог бы рядом, вот же стул свободный. Она, конечно, отсела бы, потому как уважающая себя женщина не может вот так просто взять и простить, но пусть бы хоть попытался, горячий кавказский парень...

– Темная история, – Степаныч согласно кивнул. – Я ее больше со слов старожилов знаю, чем из архивных документов. Когда приехал в Антоновку, ясное дело, свидетелей тех событий в живых уже не осталось, но старики кое-что рассказали. Не знаю, верить тем рассказам или нет, но, принимая во внимание, что официальные документы по делу отсутствуют, можно предположить, что кое-что все-таки соответствует действительности.

– Ты про графиню хотел рассказать. – Люсе, которая терпеть не могла лирических отступлений, сделалось скучно. – Что с ней не так?

– Все не так. – В ответ на ее нетерпение Степаныч досадливо покачал головой. – Графиня Полонская считалась женщиной со странностями, страдала некой неизлечимой болезнью, из-за которой могла месяцами не выходить из своей комнаты. К слову, из-за этой удивительной болезни Ольгу Полонскую однажды сочли умершей и похоронили. – Степаныч сделал эффектную паузу, ожидая реакции слушателей.

– Как это «однажды похоронили»? – Люся ожидания Степаныча оправдала.

– А вот так! Все, включая семейного врача, решили, что графиня скончалась.

– А она типа не скончалась? – Ого, какая интересная получается сказка!

– Выходит, что нет. Граф спустя сутки после похорон почувствовал неладное и откопал гроб с женой.

– Ничего себе! – Люся представила себе эту картинку и поежилась. – А дальше что?

– А дальше оказалось, что графиня жива, но то ли от долгого пребывания в состоянии кислородного голодания, то ли еще по какой причине повредилась умом. Граф делал все от него зависящее, чтобы вылечить супругу, но болезнь прогрессировала. Ольга сторонилась людей, общалась только со своей кормилицей и графом, по ночам убегала из комнаты в парк. А потом начались все эти смерти...

– Степаныч, ты хочешь сказать, что это она всех убивала? – Сандро недоверчиво покачал головой. – И собственных дочерей?

– Я ничего не хочу сказать, я лишь пересказываю вам то, что услышал от других. Кстати, это объясняет тот факт, что следствие, начатое после обнаружения второй жертвы, было сначала приостановлено, а потом и вовсе прекращено.

– Думаешь, граф заплатил, чтобы прекратить расследование? Прикрывал жену? – спросил Сандро.

– Бред! – Люся даже привстала со своего места, так сильно возмутило ее сказанное. – Это же его дочек убили! Он не стал бы никого прикрывать, даже собственную жену.

– Люся, ты еще слишком молода, ты многого не понимаешь. – Степаныч снисходительно улыбнулся. – Граф Полонский был старше своей жены почти на тридцать лет, он любил ее до безумия. К тому же Ольга умерла в тот же день, что и Анастасия, вторая дочь графа. Правосудие свершилось. Так зачем же выносить сор из избы, пятнать честь семьи? На мой взгляд, он поступил мудро.

– Все равно это несправедливо. – Люся не желала сдаваться. Ну как же так, покрывать убийцу собственных детей?!

– Он ее наказал, – заговорил молчавший все это время Свирид. – Теперь понятно, почему граф приказал установить статуи таким необычным образом. Чтобы она даже после смерти не могла увидеть своих детей. Я прав? – Свирид внимательно посмотрел на Степаныча.

– Похоже на то, – завхоз кивнул. – Любовь и ненависть иногда принимают очень странные формы.

– Ну ладно, графиня оказалась маньячкой! А статуя-то тут при чем?! – Не то от волнения, не то ночного возлияния Люсе невыносимо захотелось пить, она уже потянулась было за графином с водой, но Сандро ее опередил, наполнил стакан, протянул с галантным поклоном. Пижон!

– Со статуей тоже много необычного связано. Как только ее установили, в поместье начала твориться чертовщина. Прислуга шепталась, что по ночам Спящая дама сходит со своего постамента и бродит по парку.

– Это вполне объяснимо, – усмехнулся Свирид. – Скорее всего, граф по ночам приводил в действие заводной механизм. Со стороны непосвященному человеку подобное запросто могло показаться чертовщиной.

– Вполне вероятно, – Степаныч согласно кивнул, – но как объяснить смерти, связанные со Спящей дамой? Первой была кормилица графини. Старуху нашли мертвой у подножия статуи. Следующим стал сам граф.

– Оба они, насколько я понимаю, были людьми преклонного возраста. Они могли просто не вынести потери. Не вижу здесь ничего удивительного! – Свирид откинулся на спинку стула, посмотрел на Степаныча с вызовом.

Вишь, какой рациональный! Все-то у него объясняется логикой. А то, что эта чертова Дама глаза открывает и башкой вертит, – это как объяснить?! Люся уже и рот открыла, чтобы возмутиться, но Степаныч в адвокатах не нуждался.

– И снова вынужден с тобой согласиться, Михаил, но есть еще парочка, кстати, задокументированных фактов, которые ничем невозможно объяснить. Я наткнулся на них совершенно случайно, когда искал в архиве бумаги, связанные с поместьем. Как известно, граф умер в июле тысяча девятьсот восемнадцатого года, и буквально через день после его похорон поместье было объявлено собственностью советской власти и обрело новых хозяев. Догадываетесь каких?

– Да вроде как учили в школе историю. – Люся залпом выпила воду, снисходительно и лишь самую малость благодарно кивнула Сандро. – Большевикам поместье досталось, ясное дело!

– Вот, большевикам! А большевики в массе своей были людьми малограмотными, но идейными. Ангелы скорби показались их предводителю, некоему товарищу Васильеву, антисоветскими и молодую власть дискредитирующими. Он приказал Ангелов уничтожить.

– И что? – спросили в один голос Сандро и Люся.

– И уничтожили! Я, правда, так и не узнал из архивных бумаг, каким именно образом, думал, переплавили или вывезли куда на свалку, а они не мудрили, столкнули статуи в пруд. Но не о том разговор, другое интересно! Утром следующего дня и товарищ Васильев, и три красноармейца, которые исполняли его приказ, были обнаружены мертвыми. Угадайте где?

– Возле Спящей дамы? – ахнула Люся и бросила испуганный взгляд на Сандро. Тот незамедлительно пересел на соседний стул, обнял ее за плечи, и на душе вдруг сделалось тепло и спокойно. Мог бы и раньше додуматься...

– Вот именно! – Степаныч поднял вверх указательный палец. – Погибли при загадочных обстоятельствах четверо молодых, совершенно здоровых мужчин. Делайте выводы, господа.

Люся задумалась. Выходит, и в самом деле не все так однозначно в этой истории, выходит, Дама – не простая железная болванка, а что-то вроде... Ну как же это назвать?! Не призрак ведь?

– Если вам интересно мое мнение, мы имеем дело с неким проявлением потусторонней жизни. Возможно, с неупокоенным духом графини. – Степаныч вдруг посерел лицом, потянулся за пузырьком с лекарствами. – Я думаю, что графиня... пусть будет графиня, а не призрак, так проще. Ну так вот, я думаю, что графиня не терпит посторонних в своих владениях.

– Бывали ведь и годы затишья, – не согласилась Люся, – в графском доме даже танцы устраивали, а никаких убийств и в помине не было.

– Потому что не было статуи. – Степаныч плеснул в Люсин стакан воды, запил таблетку.

– Или потому, что никто не пытался хозяйничать в парке, – заговорил Свирид, и в голосе его послышалась мрачная решимость. – Если предположение Василия Степаныча верно и неупокоенный дух в самом деле существует, то получается следующая картина. В восемнадцатом Дама убила солдат за то, что они попытались уничтожить Ангелов, фактически ее детей. Пятнадцать лет назад мы начали раскопки на месте старой часовни, и убийства возобновились, а сейчас мы снова копаем...

– Подземная галерея, – ахнула Люся.

Господи! А ведь Свирид прав, вот просто тысячу раз прав!

Перед глазами вдруг с отчетливой ясностью всплыло бескровное лицо Надежды Павловны. Синие губы, широко распахнутые глаза с красными прожилками лопнувших сосудов...

...Надежду Павловну нашли через неделю после убийства Даши. Нашел Степаныч. Люся до сих пор не могла забыть выражения его лица – точно это его убили, а не Надежду Павловну. Кажется, именно тогда у него начались проблемы с сердцем, ему даже вызывали «Скорую», но от госпитализации он отказался, безмолвной тенью бродил по парку. Бродил и днем и ночью, потому что поклялся памятью своей ненаглядной Наденьки, что больше ни один человек не погибнет. Поклялся и едва не погиб сам...

Кстати, именно тогда в деревне и начали шептаться, что всему виной Спящая дама. А тут еще и вещественные доказательства: вода на ее платье, ноги в песке и загадочные следы, ведущие от пруда к статуе. Люся помнила, как сильно эти разговоры бесили батю, как он шикал на маму, когда та пыталась защитить пустившегося в бега Пугача, как вечерами, не закусывая, выпивал по три чарки самогона и выкуривал сразу целую пачку «Беломора». А потом Спящая дама исчезла. По земле, вспоротой колесами трактора, было видно, что исчезла не сама, что помог кто-то, может, увез куда. И батя перестал пить и ругаться с мамкой, даже успокоился вроде как. В Антоновке тут же решили, что он поступил правильно, что раньше нужно было избавляться от этой «бесовской железки», глядишь, и не погиб бы никто...

Пятнадцать лет назад

После убийства Надежды Павловны жизнь в поместье стала невыносимой, точно их маленький, и без того не слишком сплоченный коллектив лишился не головы даже, а хребта. Председатель, который считал для себя делом чести не допустить больше ни одного убийства, настоял на том, чтобы стройотрядовцы на время следствия переехали из графского дома в сельскую школу. Его предложение приняли все, кроме Михаила. Не то чтобы он был фаталистом или мнил себя неуязвимым, просто считал, что Степанычу, который после смерти Надежды Павловны сделался сам не свой, не помешает поддержка.

Аглая по настоянию бабушки вернулась жить в деревню. Михаил и хотел бы возразить, но не знал что. С одной стороны, ему спокойнее, если бы Аглая всегда оставалась на виду, а с другой – вне стен поместья ей, несомненно, безопаснее. Вот и получалось, что встречались они теперь только днем, и встречи эти были какие-то болезненные, насквозь пронизанные невысказанным недоверием и страхом.

...В ту ночь, когда погибла Надежда Павловна, Михаил проснулся раньше обычного, Аглая тихо посапывала рядом, и он не смог сдержать вздох облегчения. Это была уже третья спокойная ночь, безо всяких прогулок под луной. Часы показывали половину шестого, Михаил осторожно встал с постели, заботливо укрыл Аглаю одеялом. Невыносимая жара наконец спала, и ночи стали прохладными, какими они и должны быть в августе. Он вышел из флигеля с намерением просто пройтись по парку, но с прогулкой ничего не получилось: навстречу ему брел Степаныч, и сердце вдруг сжалось от дурного предчувствия.

Предчувствие не подвело, убийца-невидимка добавил к списку своих жертв еще одно имя. Надежда Павловна погибла так же, как погибли Рита с Дашей. Михаил, как мог, утешал совершенно деморализованного, враз утратившего весь свой, казалось, неиссякаемый запас жизнерадостности Степаныча, успокаивал ребят, давал показания, а сам ловил себя на мысли, что радуется. Нет, не еще одной смерти, а Аглаиной к ней непричастности.

Радость длилась недолго. Они вернулись в свою комнату после разговора со следователем. Михаил без сил рухнул на койку, Аглая присела рядом. Сидела, смотрела внимательно, точно видела впервые, а потом коснулась кончиками пальцев его щеки, но тут же отдернула, резко встала, отошла к окну. Она заговорила, стоя к нему спиной, не оборачиваясь:

– Миша, это я.

– Нет! – Он в два шага оказался у окна, обхватил Аглаю за плечи. – Ты всю ночь была со мной.

– Не всю. – Она повела плечом, высвобождаясь из его объятий, и от жеста этого, холодного, отстраненного, Михаил почувствовал почти физическую боль. – Я сначала тоже думала, что никуда не выходила, а потом... – Аглая подошла к кровати, откинула покрывало, – смотри!

Песок... Белый, мелкий, такой, как на пляже у пруда.

– Он с моих ног. Понимаешь?

Михаил понимал, но верить все равно отказывался, уже хотел возразить, что песок мог попасть в постель как-нибудь иначе, но понял, что Аглае его доводы не нужны, что она уже все для себя решила, сама себя осудила и сейчас, вот в эту самую секунду, придумывает себе наказание. А ведь ему и возразить нечего, потому что странно все, действительно очень странно. А что сердце вопит об Аглаиной невиновности, так это не аргумент, и с фактами никак не поспоришь. Во всяком случае, до сих пор у него ничего не получалось.

– Миша, может, мне следователю все рассказать? – Она смотрела на него глазами черными, как самая черная ночь. Раньше он мог читать по ее глазам, а сейчас вот не получалось...

– Нет! – сказал он решительно, чтобы у нее даже мыслей таких больше не возникло. – Я докажу, что это не ты. Мне нужно только немного времени.

Михаил не знал, поверила ли ему Аглая. Попытался прочесть ответ на ее лице, но провалился в бездонные колодцы черных-черных глаз и едва не утонул. Дышать стало тяжело, а руки сделались ватными.

– Я к бабушке вернусь, – она говорила спокойно, но в голосе ее отчетливо похрустывал тонкий ноябрьский лед. – Так будет лучше. – И кончики пальцев, которыми она провела по его губам, тоже были точно лед.

В этот самый момент Михаил вдруг понял, что Аглая боится не только и не столько за себя. Она боится за него, за то, что может с ним сделать в своем беспамятном, сумеречном состоянии. Он не хотел ее отпускать и даже придумал парочку очень аргументированных возражений, но все равно отпустил, потому что понял, что она не ждет разрешения, что она все для себя решила.

Вот такая у них началась жизнь. И не жизнь даже, а полужизнь. Время уходило стремительно, падало к ногам желтеющими листьями, а Михаил так и не нашел способа доказать Аглае, что она ни в чем не виновата. Единственное, что он мог, это бродить по ночам по дремлющему парку, всматриваться в черную гладь пруда и вспоминать, как светло и беззаботно начиналось это страшное лето...

...Та ночь ничем не отличалась от остальных. Впрочем, нет – отличалась! Михаил, который дал себе зарок, что будет ложиться спать не раньше пяти утра, вдруг уснул, рухнул в сон с головой, но даже там, на самом дне своего сна, не переставал бороться, думать об Аглае. Наверное, поэтому сон его отпустил, позволил открыть глаза.

Наручные часы показывали половину третьего ночи – самое время, чтобы заступить на дежурство. Михаил вышел из флигеля, осмотрелся. Теперь, когда Спящая дама исчезла, он первым делом обходил дом и парк и уже потом, в самом конце, спускался к пруду, но сегодня точно кто-то невидимый взял за руку, потянул вниз, к воде. Михаил шел, и с каждым шагом воздух напитывался влагой, становился густым и тяжелым сизым туманом припадал к земле. В этом густом мареве Михаил не сразу заметил движение, сначала услышал тихий всплеск, и только после этого ему навстречу метнулась черная тень. Он приготовился к атаке, но тень вдруг нырнула в туман, растворилась в нем, исчезла, точно ее и не было. А может, и правда не было? Может, это все игры подсознания?

Тень – да, возможно, но вот звук... Звук шел от воды, тихий, едва уловимый ухом, как от крадущихся шагов. Уже не заботясь о том, что тот, кто прячется в тумане, может напасть, Михаил бросился к лодочному причалу. Дощатый настил гулко ухал под ногами, но удары его собственного сердца, казалось, забивали все остальные звуки. Метрах в десяти от берега в дегтярной черноте воды колыхалось что-то белое. Платье или ночная сорочка...

Пока Михаил сбрасывал сандалии, этот зыбкий, полуреальный ориентир исчез, опустился на дно...

Пруд принял его неласково, опалил кожу январским холодом. Михаил упрямо плыл к тому месту, где еще пару мгновений назад видел женщину, но с убийственной отчетливостью понимал, что опоздал. В этой непроглядности ему никого не найти. Над водой – туман, под водой – колодезная чернота...

Нет, он не сдался, он нырял снова и снова, захлебываясь, задыхаясь, вслепую пытаясь отыскать то, что отыскать невозможно. И даже когда сил почти не осталось, он все еще пытался бороться с неотвратимым, не желал возвращаться обратно на берег.

Он увидел это сквозь пелену злых слез – распускающуюся на поверхности пруда белую лилию – и не сразу понял, что это никакая не лилия...

...Аглая лежала лицом вверх, раскинув в стороны руки, всматриваясь в виднеющиеся в прорехах тумана звезды. Живая? Мертвая?.. Михаил не знал, не думал об этом. Он думал лишь о том, что ей не место здесь, в стылой, пахнущей тиной воде, что на берегу у нее могут появиться силы для того, чтобы бороться за свою жизнь.

Мокрое платье льнуло к ней второй кожей, заплетенные в косы волосы черными змеями обвивали шею, и взгляд был невидящий, но сердце билось! Михаил чувствовал его биение как собственное, и это вселяло надежду. Он не знал, сколько прошло времени с того страшного момента, когда он принял Аглаю за лилию, до тех невероятно радостных мгновений, когда она зашлась придушенным кашлем, попыталась вырваться из его объятий и сесть.

Аглая сопротивлялась отчаянно, наверное, все еще принимала его за того, кто на нее напал. Михаил почти не защищался, боялся ненароком сделать ей больно. И даже когда щеку вспороло что-то холодное и острое, лишь поморщился, перехватил тонкое Аглаино запястье, разжал ладонь. На ладони лежал ключ – большой, старинный, поблескивающий камнями, перепачканный его, Михаила, кровью. Вот он и нашелся...

– Миша! Мишенька! – жаркий шепот опалил душу. – Мишенька, где мы? Я опять, да?

– Это не ты. – От невероятного облегчения вдруг потемнело в глазах. – Я же говорил, что это не ты.

Михаил сжимал плачущую Аглаю в объятиях и думал о том, что ее спас не он, а чудо. А еще о том, что убийца все еще где-то рядом, что попадись этот гад ему в руки, его бы ничто не спасло...

От крика, необычайно громкого в ночной тишине, Аглая вздрогнула, всем телом прижалась к Михаилу.

– Нам надо идти! – Он рывком поставил ее на ноги.

– Миша, куда? – Аглая оступилась, едва не упала, и ему на мгновение, всего на мгновение, стало стыдно, что он с ней так грубо.

– Это Степаныч, слышишь?

Кто бы мог подумать, что туман окажется таким коварным, что он может красть не только свет, но и звуки! Они блуждали в этой сырой мути вот уже, кажется, целую вечность и никак не могли найти выход.

– Там! – Аглая заметила Степаныча первой, вцепилась в руку, не желая отпускать от себя. – Миша, не ходи!

Смотритель лежал ничком у прибрежных кустов, прижимая к шее ладони, захлебываясь страшным кашлем.

– Василий Степаныч, – Михаил упал перед ним на колени, попытался поднять с земли, – что случилось?

– Со мной нормально... – Слова с трудом прорывались сквозь сиплый кашель. – Миша, это Пугач... Задушить пытался, сволота...

Луна выглянула из-за тучи, и на шее Степаныча стала видна глубокая борозда от удавки. Нет, не от удавки, от кнута...

– Где он? – От неконтролируемой ярости Михаилу сделалось жарко, а окружающий черно-серый мир вдруг расцветился кровавыми сполохами. – Куда он побежал?

– Туда, – Степаныч махнул рукой в сторону парка, повалился набок, снова зашелся кашлем.

– Оставайся здесь, – Михаил толкнул Аглаю к смотрителю, – не отходи от него никуда.

– Миша! – Она не желала его отпускать, цеплялась за мокрую футболку, пыталась заглянуть в глаза. Сквозь кровавую пелену ее лицо казалось размытым, незнакомым.

– Пусти! – Он старался говорить спокойно, он собрал остатки разума в кулак, чтобы не напугать любимую женщину своим внезапным безумием, но, видно, что-то такое просочилось сквозь его броню, потому что Аглая его отпустила и даже отступила на шаг.

Последнее, что запомнил Михаил до того, как ярость накрыла его с головой, был старинный ключ в испуганно прижатой к груди ладошке...

* * *

Сердце ныло, не помогал ни нитроглицерин, ни валидол. Только вот эти разговоры и отвлекали, позволяли продержаться.

– Погодите-ка! – Люся вскочила из-за стола так стремительно, что, если бы Сандро не подхватил ее стул, тот бы непременно упал. – А с чего это Даме не нравится, когда копают землю? Ну, с Ангелами все более или менее понятно: они ее дети, как ни крути, а земля тут при чем? – Она обвела присутствующих требовательным взглядом, остановилась на Михаиле: – Ты же у нас самый умный, расскажи, что думаешь.

– Я? – Михаил улыбнулся какой-то странной, недоброй улыбкой, и успокоившееся было сердце снова заныло. – Я могу рассказать. Кстати, не я один.

– А кто еще? Степаныч, колись, что знаешь! – Люся подбоченилась и стала удивительным образом похожа на маленькую капризную девочку.

– Не он, а Сандро. – Михаил продолжал улыбаться этой своей незнакомой улыбкой. – Ты же не случайно здесь оказался, правда? – он вперил взгляд в повара, и тот, до этого момента вальяжный, расслабленный, вмиг подобрался, превратился в готового к прыжку хищника. – У тебя есть ключ, я ведь прав?

– Не понимаю, о чем ты. – Сандро покачал головой, посмотрел на Люсю, сказал с ироничной усмешкой: – Вай, Люси, твой бывший муж – параноик. Ему везде мерещатся заговоры.

– Я не параноик. – Михаил достал из конверта какие-то бумаги, протянул Сандро. – Ты просто очень долго скрывался, а мне нужно было время, чтобы получить вот это.

Сандро читал бумаги долго, хмурил густые брови, скреб заросший сизой щетиной подбородок, а когда наконец заговорил, в голосе его не было ни страха, ни вызова.

– Я не скрывался, – он улыбнулся широко и безмятежно. – Я просто не считал нужным принимать участие в этой афере. И да, ты прав, я оказался здесь не случайно.

– Не понимаю, я же сама тебя наняла! Тебя ж еще и уговаривать пришлось! – Люся попыталась заглянуть в документы, но Михаил сунул их обратно в конверт.

– Люси, – Сандро виновато улыбнулся, – рекомендательные письма могут творить чудеса. Я всего лишь сделал так, чтобы ты обо мне узнала от нужного человека, а остальное – вопрос психологии. К слову, я ведь и в самом деле очень хороший повар.

– Гад ты, а не повар! Я же думала... а ты... – не договорив, Люся досадливо махнула рукой и отвернулась.

– Люси, прости меня, я же не знал, что ты такая... – Сандро мечтательно зажмурился, – такая чудесная.

– Давайте об этом потом, – нетерпеливо оборвал его Михаил и за эту свою нетерпеливость удостоился от Люси убийственного взгляда.

– Он к тебе тоже приезжал? – Теперь Сандро смотрел только на Михаила. – Рассказывал про ключи?

– Не ко мне, я тогда был еще ребенком, – Михаил покачал головой, – к моему деду.

– Я тоже был ребенком, но тот разговор запомнил очень хорошо. Ключ у тебя, ведь я прав?

Вместо ответа Михаил кивнул.

– Какой ключ?! Вы о чем?! – Бледная Люсина кожа пошла красными пятнами, а над верхней губой выступили капельки пота.

– Это долгая история, – Михаил положил на стол ключ, небольшой, изящный, с пол-ладони длиной, украшенный камнями. – А где твой? – он посмотрел на Сандро.

Со стороны происходящее казалось более чем странным, казалось, эти двое играют в какую-то игру, правила которой известны только им одним. Василий Степанович подался вперед, стараясь не пропустить ни единого слова.

– Вот мой, – Сандро достал из кармана ключ, точную копию того, что лежал на столе. – Отец передал перед смертью вместе с записями и чертежами. Скажу честно, чертежи на тот момент меня интересовали гораздо сильнее. Я даже кое-что смастерил по ним.

– Я писал тебе пятнадцать лет назад. – Михаил положил ключ на ладонь, сжал с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

– Знаю. Но, повторюсь, на тот момент меня не интересовали сказки.

– А сейчас, значит, заинтересовали?

– Сейчас да, я проверил расчеты и пришел к выводу, что сказка может запросто оказаться былью.

– Хватит! – взвизгнула Люся и со злостью рубанула кулаком по столу. – Или вы немедленно, вот сию же секунду, расскажете нам, что происходит, или я не знаю, что с вами сделаю!

– Люси, ты такая страстная. – Сандро расплылся в счастливой улыбке. – Я рад, что ввязался в эту историю, потому что... – договорить он не успел, взвыл от звонкой затрещины.

– Страстная?! Я тебе сейчас покажу, какая я страстная! – Люся погрозила ему кулаком. – Ты меня еще долго вспоминать будешь...

– Успокойся, – сказал Михаил тихо, но его – вот странное дело! – все услышали и послушались. Может, он и в самом деле хороший психиатр? – Успокойся и сядь, – повторил он мягко, – я сейчас все расскажу.

– Давно пора. – Люся плюхнулась на стул, буркнула: – Глашка, дай прикурить, что ли!

Аглая молча протянула ей пачку и, вспомнив о своей так и не зажженной сигарете, щелкнула зажигалкой. Вид у нее был невозмутимо-отстраненный, точно ее происходящее никак не касалось. Вот ведь девочка! Из цветочка аленького стала цветочком каменным...

– Я начну с самого начала, с событий, произошедших в поместье летом тысяча девятьсот восемнадцатого года.

– Да уж будь любезен, – хмыкнула Люся, затягиваясь сигаретой. – Нам тут, понимаешь, очень всем интересно.

– Когда в стране случилась революция, граф Полонский первым делом позаботился о безопасности своей сестры Марии и сына Дмитрия, отправил их за границу в сопровождении друга семьи Антонио Салидато, а сам остался в поместье для решения финансовых вопросов. Единовременно вывезти за границу все свое немалое состояние он не мог или, как и многие, надеялся, что смутные времена скоро закончатся, поэтому большую часть из того, что принадлежало его семье, он решил спрятать в поместье.

– Значит, про клад – это не сказки?! – Люся захлебнулась табачным дымом, закашлялась, замахала руками. – Значит, не зря мы тогда копали?!

– Выходит, не зря, – Михаил кивнул. – После смерти жены и дочерей в поведении графа начали проявляться некоторые странности, многие считали его сумасшедшим. – Он на мгновение замолчал, а потом продолжил: – Как бы то ни было, граф позаботился, чтобы клад не попал в случайные руки, и сделал это очень оригинальным способом – доверил охрану семейных сокровищ статуям.

– Это как? – спросил Василий Степанович. История была до того занимательной, что сердце перестало болеть без всяких таблеток.

– В буквальном смысле. Для осуществления своей задумки граф Полонский использовал ключи, предназначенные для завода статуй. Вот один из них. – Михаил разжал ладонь, и рубины на ключе сверкнули каплями крови. – Механизмы можно приводить в движение по-разному, ключи поворачиваются как влево, так и вправо. Если воспользоваться ими, строго следуя правилам, должно случиться что-то такое, что конкретно и однозначно укажет на то место, где спрятан клад.

– Мистика какая-то, – Люся недоверчиво покачала головой.

– Не мистика, а механика, обожаемая моя Люси, – возразил Сандро. – Антонио Салидато просчитал все до мелочей.

– При чем здесь он? – спросила Аглая.

– А при том, что Антонио был другом и доверенным лицом графа. – Сандро развел руками. – К тому же статуи и ключи были его творениями.

– Три статуи, три ключа, три доверенных человека, – Михаил согласно кивнул.

– Почему именно три? – удивился Василий Степанович.

– Наверное, потому, что граф предчувствовал свою близкую кончину и решил подстраховаться. Каждому из тройки он выдал по ключу с очень конкретными инструкциями касательно того, как и когда нужно их применить. В случае его кончины доверенным людям надлежало собраться в указанном месте в указанное время ровно через год.

– Зачем? – Люся удивленно приподняла брови.

– Затем, чтобы извлечь спрятанные сокровища и распорядиться ими согласно последней воле графа.

– И кто были эти счастливчики? – Люся с любопытством посмотрела на ключ.

– Антонио Салидато, кузина графа Мария Викторовна и семейный врач. Граф Полонский скончался сразу после того, как его родные и близкие покинули поместье. Утром следующего дня его бездыханное тело нашли у подножия Спящей дамы, а еще через день в поместье нагрянули большевики.

– То есть ты хочешь сказать, что эти трое так и не смогли вернуться, чтобы забрать клад?! – Люсины глаза зажглись азартным огнем.

– Скорее всего, так оно и есть.

– У меня другой вопрос, – заговорила молчавшая все это время Аглая и в упор посмотрела на Михаила. – Как у тебя оказался этот ключ?

– Они потомки тех самых доверенных лиц! – От волнения Василий Степанович больно дернул себя за ус. – Я ведь прав?

– Прав, – Михаил кивнул. – Врача звали Илья Егорович Свириденко, он был моим прадедом.

– А мне повезло оказаться потомком самого Антонио Салидато, – усмехнулся Сандро. – В лихие революционные годы прадед осел в Грузии, женился и, чтобы избежать ненужных проблем, взял фамилию жены.

– Ты знал это с самого начала? – По Аглаиному лицу промелькнула тень, а с зажатой в длинных пальцах сигареты прямо на стол упал столбик пепла. – Знал и ничего мне не сказал... – Она смотрела на Михаила внимательно, изучающе, точно видела в первый раз.

– Я хотел, – он попытался было встать, но под этим неумолимым, непрощающим взглядом медленно опустился на свое место. – Честное слово, хотел, но начались эти убийства и...

– И ты решил, что я к этому причастна. – Глубокий, с хрипотцой, голос Аглаи упал до едва различимого шепота. – К убийствам и этому чертовому кладу...

– Аглая, все не так!

Михаил попытался накрыть ее ладонь своей, но она отдернула руку, отошла к окну и только лишь после этого заговорила:

– Мне всегда казалось, что то, что происходит между нами, это не всерьез. Я искала причину, по которой ты был со мной, и не находила. Не подвела меня интуиция.

– Ничего не понимаю! – Люся тряхнула головой. – Ты-то тут при чем?

– Аглая – внебрачная дочь Александра Полонского, она прямой и единственный потомок старого графа. – Михаил встал, но так и остался стоять в нерешительности.

– Ничего себе заявочки! – присвистнула Люся. – Так ты у нас, оказывается, еще и графиня!

– Графиня и хозяйка третьего ключа, – добавил Сандро задумчиво. – Похоже, мы близки к тому, чтобы найти клад.

– Нет, – Аглая отрицательно мотнула головой. – Вы все ошибаетесь, у меня нет никакого ключа...

* * *

Ситуация стремительно выходила из-под контроля. Михаил это предвидел, но в душе продолжал трусливо надеяться, что Аглая сможет его понять, что случившееся пятнадцать лет назад утратило над ними власть.

Не утратило. Подтверждение этому он видел в черных Аглаиных глазах, в горьких складочках в уголках губ, в скрещенных на груди руках. Она ему больше не поверит...

Михаил уже давно запретил себе вспоминать прошлое. Он жил как жил – привычно, размеренно, никак. Ему даже удалось убедить себя, что это единственно возможная и единственно правильная жизнь. Самообман срабатывал до тех пор, пока он снова не увидел Аглаю. Нет, не на развороте глянцевого журнала, где ее образ выглядел выверенно элегантно и продуманно стервозно, не на экране телевизора, где она и вовсе казалась сошедшей на землю небожительницей, а здесь, в Антоновке, сидящей на старой колоде под одинокой яблоней, в легкомысленной соломенной шляпе и нелепых солнцезащитных очках. Одного взгляда из-под этих очков, одного лишь наклона головы и случайно брошенного слова хватило, чтобы понять, что жизнь без Аглаи прожита зря.

В том, что случилось, Михаил винил только себя. Даже Люсю с ее детским коварством он так не винил.

...Той ночью он так и не поймал убийцу. Пугач словно сквозь землю провалился. Или растворился в тумане. Может, и хорошо, что не поймал? Успел остыть, не взял грех на душу.

Аглая, потерянная, продрогшая до костей, сидела рядом с уже окончательно пришедшим в себя Степанычем. В предрассветном мареве, в мокрой, прилипшей к телу сорочке, с распущенными волосами, она очень походила на русалку. И даже взгляд у нее был русалочий, с черными водоворотами. Кто же знал, что с этого самого момента в темный омут превратится вся его дальнейшая жизнь?!

Домой Аглаю отвез вызванный Степанычем участковый, Михаил остался в поместье, в который уже раз давать показания. А когда он смог наконец вырваться в Антоновку, оказалось, что Аглая уехала...

– А потому и уехала, что нечего ей тут делать! – Баба Маня стояла на пороге, в дом не пускала, а во взгляде ее читалась смешанная с жалостью неприязнь. – Я мать ее вызвала, чтобы увезла. Днем уехали, московским поездом. А что мне было делать, когда тут такое творится? Ждать, пока этот ирод до Глашки доберется?!

Михаил слушал и никак не мог понять – почему Аглая не попрощалась...

– Она тебе тут записку оставила, – баба Маня нахмурилась, точно сомневалась, а стоит ли отдавать ему записку от Аглаи, а потом достала из складок платья сложенный вчетверо тетрадный листок, протянула Михаилу, добавила устало: – Ты, я вижу, парень хороший, да только незачем тебе больше с Глашкой встречаться. Так вам обоим лучше будет.

Хлопнула калитка, сердито лязгнул засов, а Михаил остался стоять с зажатой в руках запиской. Стоял долго, бездумно, все никак не решаясь прочесть прощальное Аглаино письмо. Он отчего-то был уверен, что письмо окажется именно прощальным.

...У нее был крупный, напористый почерк, и даже нежная грусть слов не могла сгладить эту напористость. Аглая писала, что благодарна Михаилу за все, что он для нее сделал, но вынуждена срочно уехать, обещала встречу в Москве, но не оставила адреса...

В тот вечер он напился – до полубредового состояния, до беспамятства. Но даже горькая муть, в которую он добровольно окунулся, не спасала от боли, прорастала в душе колючими шипами обиды. Может быть, из-за этих шипов Михаил и совершил самую страшную в своей жизни глупость...

Люся в полупрозрачном, расшитом маками сарафане тоже была похожа на русалку. Или на нимфу? Нет, определенно на нимфу: страстную, нетерпеливую, неловкую. Молочно-белая кожа, ситцевая голубизна глаз, перинная мягкость тела, запах карамели – полная противоположность той, которая предала. Противоположность и замена...

А утром вместе с дурманным предрассветным сном появилась Аглая – застыла на пороге, прижала к лицу ладошки, сказала что-то такое... неразличимое и снова исчезла, на сей раз навсегда. Он так и не понял, сон это был или явь. Боль, не убитая, а лишь придушенная алкоголем, снова дала о себе знать, а острые шипы расцвели кровавыми каплями.

Люся ушла с первыми петухами, поцеловала на прощание, окунула в облако карамельных духов, пощекотала щеку белокурым локоном и упорхнула, точно ее и не было.

Следующий раз они встретились уже глубокой осенью в Москве. Как Люся нашла его адрес, Михаил не спрашивал, слушал ее испуганный, захлебывающийся слезами шепот и думал, что за все нужно платить. Даже за ночь, которую он не помнил...

К черту клад и тайны! Пятнадцать лет его жизни прошло впустую, и вот сейчас та, которая могла бы расцветить его бессмысленное существование миллионами ярких красок, видит в нем врага, прячется за сизым облаком сигаретного дыма и презрительным прищуром черных глаз.

– Аглая, нам нужно поговорить. – Слова дались легко. Наверное, потому, что они были единственно правильными, потому, что поговорить им нужно было давным-давно. – Наедине!

* * *

Михаил смотрел на нее своим тяжелым, сил лишающим взглядом и что-то говорил. Что именно, Аглая не слышала, как-то враз она оглохла и почти ослепла. Больно чувствовать себя марионеткой в чужих руках, а находить подтверждение своим чувствам еще больнее. Он все время ей врал, с первого до последнего слова. Он не был тем, кем хотел казаться. И жизнь его с самого начала не была простой и понятной. Не подвела интуиция...

...Первым осознанным воспоминанием о той страшной ночи были глаза Михаила – дикие, почти белые от ярости. И еще кровь, стекающая по его расцарапанной щеке. Михаил тряс ее за плечи и спрашивал, кто на нее напал. А она не знала! Не помнила ничего из случившегося, ровным счетом ничего. Холод, муть, страх, удушье – вот и все. В тот момент ей казалось, что Михаил злится на нее. Злится из-за страшной неопределенности и непредсказуемости, которая ее окружает. Злится до зубовного скрежета, до боли, до готовности уничтожить всякого, кто встанет у него на пути. Никогда раньше, даже в их самую первую встречу, он не казался ей таким чужим, как сейчас, никогда раньше его прикосновения не причиняли ей боль...

Мама приехала ближе к обеду, вплыла в комнату в облаке духов, поцеловала бабу Маню в щеку, уселась за стол напротив Аглаи, сказала, не здороваясь:

– Собирайся, поезд через два часа.

Аглая до сих пор не могла понять, почему она тогда дала себя увезти. Может, тому виной было бабушкино успокоительное – одурманивающее, лишающее воли. Она думала лишь о том, что нужно предупредить Михаила, что он будет волноваться, если она уедет, не попрощавшись.

– Глаша, я передам ему твой адрес, он тебя найдет. – Баба Маня говорила спокойно, уверенно, таким тоном, что не послушать ее было невозможно.

А мама торопила, то и дело нервно косилась на часы, о чем-то вполголоса спорила с бабушкой, поглядывала на Аглаю с несвойственной ей тревогой, а потом всю дорогу до райцентра говорила без умолку о какой-то ерунде, о планах на будущее и открывающихся горизонтах, а еще что-то о первой любви, от которой всегда хочется выть в голос. Аглаина первая любовь была не такой, от нее не хотелось выть в голос, от нее за спиной вырастали крылья и мир начинал звучать по-новому, но мама не слушала, мама продолжала говорить...

Дурман развеялся спустя несколько часов, уже в вагоне поезда. Незнакомые успокаивающие нотки в мамином голосе сменились на привычные металлические. Во рту появился сладковатый вкус баб-Маниного лекарства, а сердце едва не выпрыгнуло из груди от осознания, что она дала увезти себя от Михаила.

Аглая сошла на первой же станции, посреди ночи, взяв с собой лишь документы и немного денег. Мама, уставшая от дороги и «дочкиных выкрутасов», дремала, прислонившись виском к стеклу, а заспанная проводница не стала задавать вопросов, просто распахнула перед Аглаей дверь в пахнущую дымом черноту.

Мама оказалась права: первая любовь – всегда больно. Аглая поняла это, когда на рассвете переступила порог Мишиной комнаты и увидела в его объятиях Люсю. Мама была права... и бабушка... А она оказалась наивной дурой, которая в свои уже почти восемнадцать посмела верить, что любовь существует. Ничего, теперь она точно знает, как это – быть взрослой. И про то, что слезы совсем не помогают, тоже знает. А что помогает, ей еще предстоит узнать. Если, конечно, есть такое удивительное средство, способное вылечить разбитое вдребезги сердце...

Когда Аглая вернулась в Москву, мамы дома не было. Квартира встретила ее уже почти забытыми запахами французских духов, размеренным тиканьем настенных часов и солнечными зайчиками на паркете. Аглая вошла в просторную кухню, поставила на огонь турку, из забытой мамой пачки сигарет достала одну. Горький сигаретный дым был созвучен тому, что творилось у нее в душе, дурманным облачком вился перед лицом, вышибая из глаз слезы, путался в волосах, нашептывал что-то о взрослой жизни.

Мама вернулась, когда пачка сигарет была уже почти пуста, по своей привычке, не здороваясь, прошла на кухню, сбросила туфли, устало опустилась на стул, поставила у ног небольшую картонную коробку, из которой в ту же секунду выпрыгнул крошечный щенок.

– Вот, за каким-то чертом подарили, – она легонько отпихнула от себя щенка, забрала из пачки последнюю сигарету, закурила. – Что теперь с ним делать, ума не приложу.

Щенок лохматым клубком перекатился от маминых ног к Аглаиным, ткнулся в протянутую ладонь холодным носом.

– Паркер, – впервые за этот день она улыбнулась. – Я назову его Паркером.

– Называй как хочешь, – на холеном мамином лице промелькнула и тут же исчезла тень улыбки, – но учти, убирать за ним будешь сама и выгуливать тоже.

В тот день они просидели на кухне до ночи, Паркер уже давно спал на Аглаиных коленях, а они все не ложились. Впервые Аглая говорила со своей мамой на одном языке и, кажется, даже начала ее понимать. Что ж, с таким гидом во взрослой жизни она не пропадет...

– ...Аглая, нам нужно поговорить. – Теперь Михаил не просто смотрел на нее, но еще и держал за руку, сильно держал, словно боялся, что она может убежать. Она бы и убежала, но теперь поздно, прошлое пудовыми гирями потянуло назад, и если для того, чтобы расстаться с ним окончательно, ей нужно поговорить с Михаилом, то она поговорит.

– Я не знаю, где третий ключ. – Теперь, когда она стала взрослой и бывалой, смотреть в его стылые глаза было не страшно. Почти не страшно. – В этом деле я вам, увы, не помощница.

– Нам нужно поговорить о другом, – Михаил говорил тихо, так, что расслышать его могла только она одна. – Давай выйдем в парк. – Он смотрел на нее просительно или даже умоляюще. И взгляд его был вовсе не стылым, а каким – Аглая запретила себе думать.

– Давай выйдем.

Они сидели на скамейке у пруда: Аглая с одного края, Михаил – с другого. Даже сейчас, когда они были наедине, между ними словно незримо присутствовал кто-то третий. Пауза, которая длилась с того самого момента, как они вышли из дома, становилась уже неловкой. Аглая закурила, отчасти чтобы успокоиться, отчасти чтобы расстояние, их разделяющее, сделалось совсем уж непреодолимым.

– Я должен перед тобой извиниться, – Михаил начал совсем не с того, и она растерялась.

– За что?

– За все.

– Все – это слишком много. Мне достаточно одной причины. – У нее даже получалось улыбаться. Жаль, что солнцезащитные очки остались в доме, с ними было бы совсем легко.

– Я не хотел тебя обманывать.

– Но обманул. Уже тогда ты искал клад, а я была тебе нужна лишь как вероятная хозяйка третьего ключа. – Оказывается, обида – коварная штука, особенно когда она давняя. Обида заставляет пальцы предательски дрожать, а горло сводит судорогой.

– Нет, – Михаил резко встал, остановился напротив. – Ты нравилась мне с самого начала.

– Нравилась до такой степени, что ты решил не говорить мне правду?

– Я хотел, но начались все эти убийства...

– Вот, давай поговорим об убийствах! – Аглая стряхнула пепел к ногам Михаила. – Ты знал, что я дочь Полонского, знал, что третий ключ может быть у меня, а значит, ты понимал мотив всех этих убийств. Мы проводили раскопки, а значит, пусть даже и случайно могли наткнуться на клад. Как же это по-скотски, подозревать меня в убийствах и не попытаться остановить! Ты ждал, что я устраню конкурентов и выведу тебя к кладу? Ты думал, что я знаю намного больше, чем остальные?

– Аглая, – Михаил покачал головой, присел на корточки, больно сжал ее запястья, – я знал, что ты никого не убивала, и я могу это доказать. Дашу утопили не ночью, а вечером, часов в семь-восемь, я специально узнавал у следователя. Понимаешь, что это значит? Весь вечер ты была со мной, ты никак не могла ее убить.

– Не могла? – Камень, который тяжким грузом вот уже пятнадцать лет лежал на сердце, исчез, уступая место злости. – Ты знал это и молчал?

– Я узнал это уже после того, как ты уехала. Но поверь, я никогда не думал, что ты можешь совершить убийство.

– А зачем тогда... – от слез, злых и горьких, защипало в глазах, – зачем ты не отпускал меня от себя?

– Я за тебя боялся. – Пальцы Михаила больше не сжимали ее запястья, а нежно скользили по раскрытой ладони: сначала по линии жизни, потом по линии сердца... – Я боялся, что он до тебя доберется.

– Кто? – Аглая сжала ладонь в кулак. – Кто до меня доберется?

– Не знаю, – Михаил покачал головой, – до сих пор не знаю.

– Неправда!

Прошлое снова ухмыльнулось скалозубой улыбкой, дохнуло могильным холодом. Аглая помнила лицо Михаила, когда он вернулся, помнила, как он сказал, что никого не нашел, и помнила свой страх, бесконтрольный, иррациональный. Страх не за себя, а за него. Пугач пропал, и все отчего-то решили, что он сбежал. Это было разумно и удобно, потому что с исчезновением Пугача прекратились и убийства. Но Пугач не сбежал! Все эти пятнадцать лет он лежал на дне графского пруда, а Михаил сказал, что никого не нашел...

Говорить такое было больно и страшно, Аглае пришлось сделать над собой усилие, чтобы начать. Она должна, потому что жить с такими ужасными подозрениями просто невозможно.

– Ты думаешь, это я его убил? – Во взгляде Михаила были боль и удивление. – Аглая, ты в самом деле думаешь, что это я?

– Разубеди меня. – Она надеялась, что получится дерзко, а получилось жалко.

Он долго молчал, всматривался в черное зеркало пруда, а когда заговорил, Аглае захотелось поверить каждому его слову:

– Я готов был убить за тебя тогда, и даже сейчас я, наверное, убил бы, но это не я. У меня нет доказательств, поэтому тебе решать, говорю я правду или вру.

У него не было доказательств, но Аглае и не нужны были никакие доказательства, ложь от правды она, слава богу, научилась отличать. Михаил говорил правду, и от правды этой пронизывающий все ее существо холод отступил.

– Расскажи мне. – Руки дрожали так сильно, что ей не с первого раза удалось прикурить новую сигарету.

– Что ты хочешь услышать? – Он улыбался несмело и застенчиво, как пятнадцать лет назад, и за незнакомыми, грубой лепки, чертами взрослого мужчины Аглае на мгновение почудился двадцатилетний парень.

– Все. Я хочу услышать все, что ты захочешь мне сказать...

Они разговаривали долго, сначала только Михаил, а потом, когда ответы на одни вопросы порождали другие, заговорила и Аглая. Это было мучительно – из острых осколков создавать картинку прошлого и понимать, что картинка могла бы получиться совсем другая. Они говорили, и их общее прошлое избавлялось от обмана, недомолвок и чудовищных недоразумений.

Прощальная записка, которую написала не Аглая, а мама...

Минутная слабость брошенного мужчины, которая вылилась в десять лет несчастного брака...

Уязвленная гордость преданной женщины, запретившей себе даже думать о любви...

Так банально и так обидно. До слез обидно...

Все эти годы Аглая не позволяла себе плакать, такая у нее была внутренняя установка. Она сорвалась только однажды, когда погиб Паркер. Наверное, поэтому она не сразу заметила, что в пыль у ее ног падает не только пепел, но и слезы.

– Аглая, не плачь.

Ей бы оттолкнуть его руки, не смотреть в глаза цвета выгоревшего неба, похоронить прошлое раз и навсегда, но она не смогла, уткнулась лицом в белоснежную, чем-то вкусно пахнущую сорочку Михаила, закрыла глаза.

За пятнадцать лет ровным счетом ничего не изменилось. Хватило одного-единственного прикосновения, одного на двоих вздоха, чтобы понять, что теперь уже все – никакая сила в мире не оторвет ее от этого мужчины. Если только мужчина сам не захочет уйти...

– Все равно я ничего не знаю про ключ. – Аглая не смотрела ему в лицо, так и сидела зажмурившись. – Миша, нет у меня его и никогда не было.

– Был. – Макушку пощекотало горячее дыхание. – Аглая, когда я вытащил тебя из пруда, в твоей руке был ключ. Вспомни.

– Не помню, – она потерлась щекой о его грудь. – Ничего не помню. У меня от той ночи почти не осталось воспоминаний, точно их стерли. Я до сих пор думаю, что должна была видеть того, кто столкнул меня в пруд, но не могу вспомнить.

– А если я тебе помогу? – Михаил слегка отстранился, но из объятий не выпустил.

– Как? – Страх накрыл Аглаю с головой, страх и невыносимое, с удушьем сравнимое желание вспомнить. – Миша, как такое возможно?

– Возможно, если мне удастся достучаться до твоего подсознания.

– Это значит загипнотизировать?

Михаил кивнул, сказал успокаивающе:

– Аглая, я ведь психиатр, я владею необходимыми техниками.

Да, он психиатр... Вот какую помощь он ей предлагал в ту, самую первую встречу, а она, глупая, все не так поняла. Может, стоит попробовать? Ведь до сих пор нет покоя и кошмары снятся по ночам. А если даже и не снятся, то все равно страшно засыпать оттого, что никогда не знаешь, где можешь проснуться. Страшно вот уже пятнадцать лет.

– Я готова, – собираясь с духом, Аглая сделала глубокий вдох. – Для этого... для этих твоих техник нужно что-то особенное?

– Нет, – Михаил смотрел на нее с благодарностью, точно своим согласием она сделала ему одолжение.

– Тогда, может быть, начнем прямо сейчас, пока я не испугалась и не передумала? – Аглая говорила и чувствовала, что до дрожи в коленках боится того, что может выудить Михаил из темных закутков ее подсознания.

– Не бойся. – Он взял ее ладонь в свою, и страх почти исчез. – Мы попробуем восстановить события той ночи. Аглая, это ведь очень важно – узнать, кто на тебя напал.

– И ключ, – она кивнула. – Если у меня был ключ, я хочу знать, кто мне его дал и куда я его дела.

– Хорошо, – Михаил успокаивающе улыбнулся. – Ты готова?

– Да. Что мне нужно делать?

– Ничего, просто слушай мой голос.

Его голос... Низкий, но без хрипотцы, успокаивающий, завораживающий, зовущий...

...Зов Аглая услышала не впервые, но если раньше он был тихий, едва различимый, то сейчас сделался оглушительно громким, требовательным, ломающим волю и лишающим сил...

...Босым ногам холодно и колко, но зов глушит боль. У пруда туман, осока по колено, а лодочный причал все еще хранит полуденное тепло. От гулкого эха шагов туман вздрагивает, сердито шипит, подгоняет к самому краю настила...

...Вода холодная, заливается в горло, выдавливает из легких остатки воздуха. Водоросли оплетают ноги, тянут вниз, на самое дно. Дышать нечем, и в ушах шумит, но страха нет, и вода больше не холодная. В подводном царстве тьма, но не кромешная. Мир теней и полутонов...

...У мира теней есть хозяйка. Женщина улыбается ласково, тянет руки, и зов уже едва различим, не зов, а колыбельная. Наверное, ей нужно остаться здесь, стать частью этого мира...

...На протянутой ладони – золотой искрой ключ, подарок от хозяйки призрачного мира. От подарка нельзя отказываться и, кажется, пора уходить...

...Туман такой же густой, как вода, и такой же холодный, дышать нечем, и сил совсем не осталось. Хочется обратно в призрачный мир, а кто-то злой и бесцеремонный тащит ее на берег...

– ...Аглая, все! Очнись!

В Мишиных объятиях хорошо, почти не холодно, почти не страшно. И теперь она все вспомнила!

– Меня никто не топил. Я сама нырнула, потому что она меня позвала. – Аглая стерла со лба холодную испарину. – Миша, я ее видела там, на дне озера. Это она отдала мне ключ.

– Кто – она? – Михаил нахмурился, вероятно, оттого, что уже знал ответ, и ответ это ему совсем не нравился.

А кому понравится заявление, что статуя, пусть роковая и из-за этого утопленная от греха подальше в пруду, может кого-то позвать?! Но что делать, если все так и есть?..

– Спящая дама. Пугач был прав, все это время она меня звала, только я не хотела слышать. Мне было проще считать себя сумасшедшей, чем ее живой.

– А она живая? – Взгляд Михаила был очень серьезный, но в нем не было и тени того, чего Аглая боялась больше всего, – сомнения. Он готов был поверить.

– Живая? Скажем так, она не совсем мертвая, и ей что-то от меня нужно. Пойдем! – Аглая решительно встала, потянула Михаила за собой. – Я знаю, где третий ключ!

Липа стояла у самого берега, цеплялась за землю мощными корнями, касалась ветвями воды. Ключ лежал в дупле, там, где Аглая оставила его пятнадцать лет назад, оставила и забыла. Большой, с ладонь длиной, украшенный драгоценными камнями, сам похожий на украшение.

– Вот он, – Аглая протянула ключ Михаилу, спросила: – Этого достаточно, чтобы найти клад?

– Нет. – Михаил смотрел на ключ и не решался взять его в руки. – К ключу должна прилагаться инструкция.

– Какая инструкция?

– В моем случае – это листок бумаги с указанием дня, точного времени и количества оборотов ключа. У Сандро, наверное, что-то похожее.

– А у меня ничего. – Аглая покачала головой. – И гипноз никакой не поможет, потому что я вспомнила все, что только могла вспомнить.

– Может быть. – Он все-таки решился, взял ключ, повертел в руках. – Но без инструкции все это не имеет смысла.

– Не имеет. – Аглая всматривалась в мрачное лицо Михаила, стараясь понять, насколько важно для него отыскать этот клад. Нет, не так, незачем себя обманывать! Она старалась понять, что для него более значимо: она или клад.

– К черту! – Михаил неожиданно улыбнулся, притянул ее к себе. – Бог с ним, с кладом! Свое сокровище я уже нашел. – Он говорил, и с каждым сказанным словом голос его становился все тише, а взгляд все внимательнее.

– Сокровище – это я? – Солнечные лучи отражались от драгоценных камней на ключе, разноцветными бликами рассыпались по лицу Михаила.

– Если ты не возражаешь. – Он улыбался, на сей раз не робко, а широко и открыто, как в юности.

– Кто ж откажется от такого статуса? – Аглая хотела пожать плечами, но Михаил держал ее так крепко, что с иронией, пусть даже и весьма дозированной, ничего не вышло, вопрос прозвучал очень серьезно. Наверное, поэтому ответ получился не менее серьезным и многообещающим.

– Я больше никогда не откажусь.

Михаил смотрел на нее так, как никогда не смотрел на нее ни один мужчина. И слова говорил такие, каких ей тоже никто никогда не говорил. Наверное, это было такое завуалированное признание в любви. Во всяком случае, Аглае очень хотелось так думать. Его губы уже коснулись ее шеи, и дыхание занялось от предвосхищения чего-то большего, но чудо вдребезги разбил громкий Люсин голос:

– Ничего себе заявочки! Мы их там ждем, как дураки, а они тут под кустом целуются.

Повинуясь в кровь въевшемуся рефлексу, Аглая попробовала было отстраниться, но Михаил не позволил, прижал к себе так сильно, что стало даже больно.

– Мы уже собирались возвращаться, – он говорил спокойно, и спокойствие это передалось Аглае.

– И это все, до чего вы договорились? – Люся стояла, подбоченившись, но, удивительное дело, раздраженной или злой не выглядела. Может быть, из-за Сандро, который деликатно топтался в сторонке и бросал на Люсю страстные взгляды?

– Мы нашли третий ключ. – Михаил разжал ладонь, и разноцветные солнечные зайчики брызнули в разные стороны. – Но есть проблема, Аглая понятия не имеет, где может быть инструкция.

– Так уж и не имеет понятия? – Люся недоверчиво покачала головой. – Вы же оба, – она бросила раздраженный взгляд в сторону Сандро, – утверждаете, что граф Полонский приезжал к вам перед своей смертью, интересовался ключами, рассказывал про клад и все такое. Так что же это получается: к вам, чужим людям, приезжал, а Глашку, кровиночку свою единственную, в известность поставить забыл? Что-то мне в это не очень верится. Уж больно странно.

– Странно, – Аглая согласно кивнула, посмотрела на Михаила: – Отвезешь меня в Антоновку? Хочу поговорить с бабушкой...

– ...Выходит, от судьбы не убежишь. – Баба Маня с неприязнью посмотрела на ключ. – Значит, нашли?

– Нашли, – Аглая кивнула.

– Вдвоем нашли? – Пытливый баб-Манин взгляд остановился на Михаиле.

– Вдвоем, – подтвердил он и отхлебнул чай из фарфоровой, только для важных гостей предназначенной чашки.

– Коржики ешь, только сегодня напекла, – голос бабушки смягчился. – А зачем ко мне-то пожаловали?

– За письмом, – Аглая придвинула к робеющему Михаилу вазочку со смородиновым вареньем. Тот в ответ благодарно улыбнулся. – Баба Маня, ты же не все мне тогда рассказала, да?

– Не все. – Бабушка, которая до этого момента суетилась, подавая нежданным гостям чай, устало опустилась на стул. – Думала, хватит с тебя и того, что есть, думала, что обойдет тебя все это стороной. Глашка, я ж тебя знаю, ты бы бросилась этот проклятый клад искать. А какое от него счастье? Никакого! Слезы одни. Вот я и решила от ключа избавиться.

– Это ты его в пруд выбросила? – спросила Аглая.

– Я. А что ж мне еще было с ним делать? Не в огороде ж у себя закапывать! Думала, в пруду уж точно такую маленькую вещицу никто не найдет. Ума не приложу, как вы до него добрались.

– А письмо?

– У меня. – Баба Маня встала, неспешно, точно нехотя, подошла к серванту, перевернула вверх дном фарфоровую вазу, вытряхивая на ладонь свернутый в трубочку листок бумаги. – Вот, – она протянула листок Аглае, долгим взглядом посмотрела на Михаила, сказала строго: – Коль уж так, смотри – ты теперь за нее в ответе.

– Я знаю, – он кивнул, обнял Аглаю за плечи, и баба Маня, каменная и несгибаемая, вдруг всхлипнула, промокнула глаза уголком платка, сказала уже не строго, а жалобно: – И нечего ерундой всякой заниматься, Петька вон уже допрыгался...

* * *

Час «Х» наступил неожиданно быстро, так быстро, что они с Аглаей и оглянуться не успели. Раз – и нет отведенных им пяти дней беззаботного, почти ничем не омраченного счастья. Счастье было бы тотальным, если бы не Петр. Операция хоть и прошла успешно, но утешительные прогнозы врачи делать опасались, ждали, когда парень придет в себя. Если придет, после такой-то травмы... Михаил понимал это как никто другой, каждый день наведывался в больницу, пользуясь знакомством с главврачом и врачебной коллегиальностью, по нескольку часов просиживал в палате интенсивной терапии перед бесчувственным Петром в тщетной надежде, что случится чудо и тот прямо сейчас придет в себя. Увы, чудо все никак не случалось, Петр продолжал болтаться между небом и землей, а неведомый убийца оставался безнаказанным.

Счастье омрачал страх за Аглаю и Люсю. И пускай пылкий Сандро не отходил от Люси ни на шаг, а Аглая во время отлучек Михаила оставалась в поместье под присмотром Василия Степановича, Михаил не позволял себе расслабиться ни на секунду. Будь его воля, он бы к чертовой матери отменил час «Х» и увез Аглаю в Москву, подальше от этого поместья с его мрачными тайнами и оживающими статуями.

Спящая дама волновала Михаила едва ли не сильнее, чем неведомый убийца. Даже если бы он решил не придавать значения удивительному рассказу Аглаи, то сбросить со счетов тот факт, что статуя меняется, он никак не мог. Была в этом деле какая-то бесовщина, что-то заставляющее даже его, привыкшего во всем искать рациональное зерно, нервно ежиться под пристальным взглядом Дамы. Как же сказала про нее Аглая? Не живая, но и не совсем мертвая? Очень точное определение.

От тяжких дум Михаила отвлекали лишь ежевечерние посиделки в компании новообретенных компаньонов-кладоискателей и жаркие, с ума сводящие ночи с Аглаей. Только ночами он забывал обо всем на свете, с головой нырял в омут страстей и потаенных желаний, омут такой глубокий, что выбраться из него им с Аглаей удавалось едва ли не на рассвете. Хорошо, что на рассвете, потому что необычная Аглаина болезнь никуда не делась, а ночные бодрствования позволяли контролировать ситуацию с максимальной эффективностью.

Похоже, Сандро с Люсей тоже использовали ночи с максимальной эффективностью, потому что спали до обеда, а потом под насмешливо-многозначительными взглядами Степаныча немилосердно зевали до самого вечера. Сказать по правде, в их маленькой компании невозмутимость и незамутненность удавалось сохранять только Степанычу. Именно он сдерживал всеобщее нетерпение и желание привести механизмы в действие, не дожидаясь указанного в инструкциях времени.

– А вдруг в постаментах спрятан какой-нибудь часовой механизм? – спрашивал он у рвущейся в бой Люси. – Вдруг вы не в то время ключик повернете, и все – конец интриге! Вдруг сломается что-нибудь в статуях?

– Да что в них может сломаться? – не желающая сдаваться Люся призывала на свою сторону Сандро, но тот, как и Степаныч, в вопросе четкого следования инструкциям был неумолим.

– Ненаглядная моя Люси, – Сандро хищно сверкал черным глазом и страстно поглаживал Люсю по ладошке, – мой предок, Антонио Салидато, был тот еще затейник, его изобретения на десятилетия опережали свое время, поэтому я не могу исключить, что он предусмотрел какой-нибудь механизм самоуничтожения.

– Если эти болванки за сто лет не самоуничтожились, то и сейчас с ними ничего не станет, – возражала Люся, но не слишком горячо.

Аглая в дискуссии вообще предпочитала не вступать, то немногое свободное время, что у нее оставалось, проводила перед статуей графини, точно пыталась понять что-то для себя очень важное. Михаил несколько раз порывался спросить, о чем она думает в эти моменты, но не решался, а сама она о Даме никогда не заговаривала.

Они собрались на площадке перед статуями за десять минут до означенного в инструкциях времени – ровно без десяти девять вечера. Лопаты и ломики, инструменты заправских кладоискателей, сгрузили в каменной беседке поблизости, там же, по настоянию Степаныча, еще раз перечитали записки, помолчали пару минут, кто собираясь с духом, кто призывая в помощницы удачу, и по команде Степаныча заняли свои места у постаментов. Степаныч не сводил сосредоточенного взгляда с наручных часов и, когда до часа «Х» осталось ровно десять секунд, начал обратный отсчет.

Раз...

Михаил достал из кармана свой ключ.

Два...

Аглая опустилась на колени перед постаментом Спящей дамы.

Три...

Сандро выронил свой ключ на землю и чертыхнулся.

Четыре, пять, шесть, семь...

Люся сказала, что все это больше похоже на запуск космического корабля, и нервно хихикнула.

Восемь...

Сандро послал Люсе воздушный поцелуй.

Девять...

Аглая робко улыбнулась Михаилу.

Десять!

Они синхронно, словно тренировались не по одному часу, вставили ключи в замочные скважины.

– Восемнадцать поворотов вправо, три влево. – От усердия на бритой макушке Сандро выступили капельки пота.

– Двадцать четыре поворота влево, шесть вправо. – Ключ повернулся неожиданно легко, и в постаменте под Ангелом что-то тихо щелкнуло.

– Десять по часовой, – Аглая закусила губу, повернула свой ключ.

Несколько мгновений единственным, что подтверждало работоспособность механизмов, были размеренные щелчки и поскрипывания, а потом статуи пришли в движение...

Площадки под Ангелами вдруг начали наклоняться и одновременно вращаться вокруг своей оси. Девочки склонялись друг к другу головами, точно собирались поболтать.

Спящая дама оборачивалась медленно, гораздо медленнее Ангелов. Было мгновение, когда она замерла, словно натолкнулась на невидимую преграду. В это мгновение Михаилу показалось, что в розовых закатных лучах на бронзовой щеке блеснула слеза, а потом постамент завибрировал, и статуя снова пришла в движение. Этот долгий и мучительный путь завершился, когда мать развернулась лицом к своим детям.

Воцарившаяся тишина была такой абсолютной, что Михаил отчетливо слышал биение собственного сердца. Раз, два, три, четыре... На двадцать пятом ударе он наконец понял, что ничего не произошло: не запели иерихонские трубы, небо не упало на землю, не случилось ни одного, самого мало-мальского знамения.

– И что? – нарушил тишину громкий Люсин шепот. – Что-то я ничего такого не вижу. Что-то же должно было произойти? – она растерянно посмотрела на Сандро. – Ну там, знак какой или еще что-то необычное.

– Мне так казалось, – Сандро выглядел растерянным и разочарованным.

– Может, мы что-то не так сделали? – предположил Михаил.

– А что если механизмы за сто лет сломались? – Люся сердито притопнула ногой.

– Не сломались, я их проверил и смазал. – Сандро протестующе мотнул головой.

– Ну, не беда. – Михаил усмехнулся, подошел к Аглае, обнял ее за плечи. – Зато теперь мы можем с уверенностью сказать, что никакого клада не существует.

Он говорил, а сам с тревогой всматривался в лицо Аглаи, каменно-неподвижное, застывшее. Зря они все это затеяли...

– Он существует. – Аглая не смотрела на статуи, взгляд ее был устремлен в противоположную сторону, туда, где в косых лучах догорающего солнца тени от Дамы и Ангелов образовывали стрелу, вершина которой указывала на самый центр беседки. – Видите?

– Мама миа! – Сандро подхватил на руки взвизгнувшую от неожиданности Люсю, закружил на месте. – Люси, мы его нашли!

– Кажется, и в самом деле нашли. – Степаныч дрожащими руками сдернул с переносицы очки. – Вот зачем нужны были точная дата и точное время, чтобы тени послужили указателями! Аглая, ты умница!

– Ну, и чего мы ждем?! – Люся чмокнула Сандро в щеку. – Мужики, пришло время поработать лопатами!

Насчет лопат Люся ошиблась: чтобы сдвинуть с места плиты, понадобился лом.

Никто из них не знал, что рассчитывал увидеть в открывшейся под одной из плит глубокой нише, но небольшой железный ящик, похожий на сундук для инструментов, никак не тянул на то, чтобы именоваться кладом.

– Такой маленький, – протянула Люся разочарованно.

– А вдруг там бриллианты? – предположил Сандро. – Люси, для бриллиантов много места не нужно.

– Вместо того чтобы гадать, давайте возьмем и посмотрим!

Михаил подцепил ящичек за железную ручку, вытащил из ниши. В беседке, под сенью старых лип, света было явно недостаточно, поэтому, прежде чем открыть ящик, он вынес его на площадку перед статуями, бережно поставил на постамент у ног Спящей дамы. Чтобы разобраться с миниатюрным замком, понадобилась Люсина шпилька и ловкие пальцы Сандро. Всего через минуту ящик явил миру свое содержимое.

Ни драгоценных украшений, ни бриллиантов, ни ценных бумаг, на худой конец! На дне ящика лежала обтянутая потертой кожей книга.

– Ну, что там? – Люся заглянула через плечо Михаила.

– Открой, – вместо ответа он протянул книгу Аглае.

Та приняла ее осторожно, как самую большую в мире ценность, раскрыла, бережно перелистнула первую страницу, прочла упавшим до шепота голосом:

– Оленька умерла на рассвете. Я точно знаю, что на рассвете: ночью слышал скрип половиц в ее комнате, слышал, и мучился, и все порывался зайти, упасть на колени, вымолить прощение. Я не зашел, а она умерла. И жизнь моя нынче ничего не значит, потому что без Оленьки и нет вовсе никакой жизни – тьма кромешная...

– Это что еще такое? – Степаныч снова надел очки.

– Это дневник графа Полонского... – Аглая подняла растерянный взгляд на Михаила.

– А клад? Злато-серебро? – Люся выхватила из рук Аглаи дневник, зачем-то его потрясла и разочарованно отшвырнула прочь.

– Нет злата-серебра, – Степаныч бережно поднял дневник с земли, смахнул с него соринки. – Обманула, окаянная, всю жизнь загубила... – Он говорил, и губы его дрожали от обиды. Руки тоже дрожали с такой силой, что дневник снова едва не упал.

– Василий Степанович, – Аглая бросилась было к нему, но Михаил поймал ее за руку, притянул к себе, спросил как можно спокойнее:

– Кто вас обманул, Василий Степанович? – От недоброго предчувствия, от осознания того, что он, психиатр с мировым именем, не рассмотрел в этом добродушном старике сумасшедшего, сделалось больно. – Степаныч, это вы их убивали? – Он говорил, а сам осторожно оттирал Люсю и Аглаю в сторону, подальше от завхоза.

– Миша, что ты такое говоришь? – Аглая вцепилась в его руку, не желала двигаться с места, пришлось ее оттолкнуть, сейчас не до церемоний. Зато Сандро все понял правильно, неуловимо быстрым движением подобрал с земли лом.

– Я не хотел, – Степаныч замотал головой с такой силой, что очки слетели на землю. – Я не был монстром, я всего лишь любил историю...

* * *

...Записку, написанную аккуратным, каллиграфическим почерком, Василий Степанович нашел в бумагах, которые передал в дар музею Александр Полонский. Сложенный вчетверо листок лежал в записной книжке старой графини, но вот почерк с почерком графини не совпадал. Поначалу написанное на хрустком, пожелтевшем от времени листке показалось Василию Степановичу любопытной шарадой, частью какой-то головоломки, и только потом, всматриваясь в буквы и цифры, читая между строк, он начал понимать, чем именно может оказаться эта шарада.

Предположения подтвердились в краевом архиве, почерк на записке совпадал с почерком на деловых бумагах графа Ивана Александровича Полонского. Целый год Василий Степанович по крупицам собирал информацию, пересматривал каждый листочек, каждую писулечку в архиве и краевом музее, списывался с Александром Полонским и предводителем районного дворянского собрания. Еще год ушел на систематизацию и анализ полученных материалов. И только после этого Василий Степанович смог с уверенностью сказать, что граф Полонский не вывез свои немалые богатства за границу, а спрятал их где-то в доме или, возможно, в парке, а ориентиром для поисков должны служить некие кинетические статуи, исчезнувшие в восемнадцатом году.

Жизнь, до этого унылая и скучная, наполнилась смыслом, заиграла красками. Он непременно должен найти спрятанный клад! Пусть без остальной части головоломки и без пропавших статуй это будет затруднительно, он никуда не торопится, время на его стороне.

День за днем, ночь за ночью, неспешно, кирпичик за кирпичиком, дощечку за дощечкой Василий Степанович изучал дом. И изыскания эти дали свои плоды: под завалом в подвале он обнаружил Спящую даму. Самый первый и весьма существенный шаг к мечте был сделан. Оставалось найти Ангелов скорби, и, возможно, он сможет разгадать головоломку самостоятельно. Он умный и пытливый, а еще он умеет ждать.

В момент, когда мечта, казалось, начала обретать плоть, в поместье нагрянули чужаки. Стройотрядовцы – молодежь бестолковая и суетливая, не в меру энергичная, готовая искать невесть что. Дуракам везет... И этим заезжим гастролерам могло повезти, а он никак не мог допустить, не мог даже предположить, что клад найдет кто-то другой.

Он не хотел никого убивать, припугнуть – да, но не убивать! Карнавальный костюм и черная маска – только и всего... Напугать, навести морок, прогнать из поместья...

Та девчушка так громко кричала... Остальные могли услышать, остальные были слишком близко, а он не имел права рисковать. Она стала красивой после смерти, похожей на маленькую русалку, а он дал себе зарок, что никогда больше ни за что не причинит никому боль.

Во всем была виновата Наденька! Обаятельная, чудесная Наденька, она не желала уезжать, она продолжала раскопки и не оставила Василию Степановичу выбора. Дашу он перехватил по дороге в Антоновку, набросил на голову мешок, сжал сильно-сильно, пока гибкое девичье тело не обмякло. Она была плохой, эта девочка, капризной, ленивой и глупой. Из нее все равно не получилось бы ничего путного, так зачем же жалеть?..

Глухой ночью, укладывая мертвое девичье тело к ногам Спящей дамы, Василий Степанович действовал уже продуманно и осторожно. Дичайшие рассказы Григория Пугачева об оживающей статуе и не менее дичайшие исторические факты подсказали ему идеальный план. Девочку окунуть в пруд, платье Дамы облить водой, ноги припорошить песком. Это непременно должно подействовать.

Не подействовало. Наденька, женщина, которую Василий Степанович почти полюбил, опять все испортила. Он плакал, когда топил ее в пруду, искренне горевал о своем так и не случившемся мужском счастье, но по-другому никак. Он уже шел к дому, когда увидел Григория. Тот стоял за липой, грозил пальцем. Неужто видел? Неужели придется снова брать грех на душу? Догнать стервеца не вышло. Ну и не беда, кто поверит россказням сумасшедшего, который к тому же наипервейший кандидат в душегубы! Душегуб – слово-то какое мерзкое. Нет, он не душегуб, он не убивает без надобности.

Подтверждение своей нормальности Василий Степанович находил в страшных душевных терзаниях, а еще в бессоннице. Ночь стала для него хуже самого страшного ката, ночью к нему приходила Наденька, присаживалась на порог, смотрела с укором. Потому он и старался уйти в парк еще по свету, в парке ему было спокойнее.

А статуя снова исчезла. Как ни пытал Василий Степанович председателя, тот не признался, сказал лишь, что отвез «бесовскую железку» в переплавку. Вот и вернулся он к тому, с чего начал, к записке-шараде да невыносимому естествоиспытательскому зуду.

Аглаю Василий Степанович заприметил в одно из своих ночных бдений. Сначала грешным делом подумал, что она не человек, а призрак, и, только вглядевшись, понял, кто это плывет в тумане прямиком к пруду. Аглая ему нравилась. Славная девочка, умненькая, рассудительная. Что ж такая делает в парке посреди ночи?

Когда Аглая камнем ушла на дно, Василий Степанович на секунду растерялся, а потом кинулся было спасать. Ведь не душегуб же он, ей-богу! Может, и спас бы, да только на шее холодной змеей захлестнулась удавка, и стылые звезды сначала сделались нестерпимо яркими, а потом закружились в сумасшедшем хороводе. Стамеску, любимый свой столярный инструмент, Василий Степанович нащупал, уже едва не теряя сознание, извернулся, в удар вложил все свои силы. И попал. Григорий окровавленными руками сжимал рукоять стамески, пытался вырвать ее из груди. Бедный мальчик, еще одна жертва злого рока...

Вышло все как нельзя лучше. Подоспевший Михаил спас Аглаю, а Василий Степанович заполучил сразу двух свидетелей своей невиновности. След от кнута на его шее не сходил очень долго – еще одно доказательство жертвенности и непричастности.

С Григорием, правда, вышло не по-человечески: тело его пришлось утопить в пруду. В ту ночь Василий Степанович допустил одну-единственную, но едва не ставшую роковой ошибку: не уничтожил стамеску, отмыл от крови, вернул к остальным инструментам. И вот спустя пятнадцать лет Петр чуть не докопался до правды. Видать, выяснил, что Григорий не утонул, а был чем-то заколот, видно, на костях остались следы. И ведь нашел стамеску, глупый мальчишка! Пришлось его ударить, да вот беда – рука дрогнула. А все потому, что он не душегуб, а самый обычный человек. И добить не вышло, Люся помешала. Оставалось надеяться, что не довезут, а если и довезут, то не выкарабкается. Жалко, конечно, славный ведь парень, да что уж теперь?..

А виноват во всем Михаил! Сначала этот ремонт – будь он неладен! Ну да бог с ним, с домом! Дом Василий Степанович изучил от чердака до подвала. Другое плохо – удумал строить подземный переход, а это уже раскопки. Дуракам везет...

Как же он не хотел браться за старое, думал, что отмыл руки от невинной крови, да видать, не судьба. Девушек выбирал самых негодящих, самых бестолковых, чтобы не так было жалко. А еще про призрак сумасшедшей графини намекнул, думал, испугаются. Они и испугались сначала, а потом копать стали пуще прежнего. Глупые, думали, что это Дама себе жертву выбирает, а она не выбирала, она предупреждала!

С Дамой вообще странно. Вроде бы железка железкой, а стоит только приблизиться, как чувствуешь – не мертвая она, смотрит из-под тяжелых век укоряюще, следит. Может, и не врет легенда? Может, она и в самом деле не совсем мертвая?

Василий Степанович размышлял над этим очень долго, и чем больше размышлял, тем горше становилось на душе. Если ей, по сути своей, несчастной сумасшедшей, за грехи ее нет покоя даже после смерти, то каково же будет ему, обагрившему руки совершенно осознанно? И даже когда в тумане загадок и неясностей вдруг забрезжили ответы, Василию Степановичу не стало легче, сердце давало о себе знать все чаще и чаще, и призрак Наденьки снова каждую ночь поджидал его на пороге.

Одно Василий Степанович твердо для себя решил: когда клад отыщется, он не станет губить этих славных ребят, пусть все забирают себе, ему уже ничего не нужно, только бы одним глазком взглянуть, из-за чего он из хорошего человека превратился в зверя.

А нет, оказывается, никакого клада! И души невинные загублены зазря, ради излияний такого же несчастного, как он сам, старика...

Сердце вдруг будто взорвалось от боли, и перед глазами поплыл кровавый туман. Пришел, видать, и его черед предстать перед судом Всевышнего. Он готов, только сначала нужно все рассказать, чтобы эти ребята знали. Не простят, такое нельзя простить. Пусть хоть пожалеют дурака старого...

Он рассказывал, торопливо, путаясь в прошлом и настоящем, превозмогая с каждой секундой усиливающуюся боль. Он даже успел попросить прощения. А потом на его протянутую, точно за милостыней, ладонь опустился мотылек, и в черной пучине раскаяния вдруг забрезжил тоненький лучик надежды на прощение...

Дневник графа Полонского

30 августа 1916 года

Нынче ночью ко мне приходила Ульяна. Думал, сгинула старая карга, надеялся, что никогда ее более не увижу, а как увидел, так обрадовался, точно родной. Видать, с ума схожу...

– Ну, здравствуй, барин. – Голос у Ульяны сиплый, точно воронье карканье. Да и сама она похожа на старую ворону – скособоченная, в рваном черном тряпье. Угнездилась в моем любимом кресле, лапы скрюченные на стол положила, косится блестящим глазом. – Тяжело тебе, барин, без Оленьки-то?

– Зачем пришла? – Силюсь подняться с кровати, да не могу, тело будто чугуном налилось.

– Что, барин, страшно небось недвижимым остаться? – Ульяна трясется от смеха.

Мне не страшно. После того что я сотворил, ничего не боюсь. Что мне прижизненные муки, когда там, за последней чертой, меня ждет кара, несравнимо более тяжкая!

– Вижу, что не страшно. – Ульяна уже не в кресле, а на моей кровати. Вглядывается в лицо, качает головой. – Что ж ты за ирод-то такой? Я ж все правильно делала, уже почти помогла Ольге, а ты встрял...

– Помогла! – Боль привычно пронзает сердце, а в глазах делается темно. – Это из-за зелий твоих она сумасшедшей сделалась! – говорить тяжко, но говорю, с мясом вырываю из горла обвинительные слова. – Она же Настеньку с Лизой...

– Не она. – Ведьма проводит по моей щеке желтым, на птичий коготь похожим ногтем. Боли не ощущаю, но зверь, что поселился во мне, сыто урчит от запаха крови. – Я тебе, барин, сейчас сказочку расскажу, а ты послушай.

Не хочу слушать! Заткнул бы уши, да сил нет.

– Слушай, слушай. – Ведьмин голос шелестит опавшей листвой. – Я Оленьку не зельем отпаивала, а водой прудовой. Мертвой водой. Ты знаешь, что мертвой душе только мертвая вода нужна? Не знаешь, ну да ладно... Поначалу я кошек да собак в пруду топила, но оттого вода ненадолго мертвой делалась. С девочками дело лучше пошло. Сам видел, поздоровела твоя жена, похорошела!

– Ведьма... – хочу крикнуть, а выходит только жалкое сипение.

– Правда твоя, барин, ведьма и есть. Да только знаешь что? Я за свою девочку сама была готова костьми лечь.

– Так что ж не легла?! Зачем же души неповинные загубила?!

– А потому не легла, что чужая я Ольге, тут родная кровь нужна, горячая...

– И ты дочек моих... – не могу ни говорить, ни видеть, во рту горько и солоно от слез.

– Я дочек, а ты Ольгу! – Ведьма нависает черной тенью, сквозь пелену слез вижу только угольями горящие глаза. – Моя вина, не досмотрела. Не должна была она того увидеть, да вот увидала. А ты, барин, за чужие прегрешения ее живой в землю зарыл, душу светлую в полон взял, в болванку железную запихнул...

– Уходи!

– Уйду, мне недолго уже осталось землю топтать. Ольга меня к себе зовет. – Ведьма уже в дверях, скалит беззубый рот, скребет когтями стену. – А ты ее слышишь?

Слышу... Самому себе страшно в том признаваться, но каждую ночь мне ее голос чудится, а статуя на меня будто смотрит.

– Пора мне, барин. Пришло мое время за грехи расплачиваться. А ты живи! Нынче жизнь для тебя – самая страшная кара...

...Ульяну нашли утром в парке – лежала, скрючившись, у Оленькиных ног. Заглянул в мертвые ведьмины глаза и увидел в них счастье. Неужто простила ее Оленька? Ее простила, а меня как же?

Бронзовая Оленькина кожа холодная, а по щеке катится слезинка. Хочу, как Ульяна, верным псом у любимых ног, да не дозволено мне, видать, умереть.

Ключ от мертвого Оленькиного сердца пудовой гирей оттягивает шею. Знаю, о чем она просит...

...Ночь яркая из-за падающих в пруд звезд. Не загадываю желание, потому как знаю – не исполнится. Первыми оживают девочки, склоняются друг к другу головками, шепчутся, смеются. Оленька оборачивается медленно, тянет к дочкам руки. Чувствую себя лишним, ухожу. Оглядываюсь уже только в конце аллеи...

Оленька сошла с постамента, гладит девочек по волосам, смотрит мне вслед. Знаю, чего хочет – чтобы вызволил ее душу из бронзового плена, сознался в страшном своем злодеянии.

Я сознаюсь. Когда-нибудь обязательно сознаюсь...

Эпилог

Как-то незаметно для себя Аглая полюбила раннее утро, когда над прудом вьется туман, роса сияет ярче бриллиантов, а новорожденный мир мурлычет что-то радостное. После прогулок по парку она непременно останавливалась у статуй. Теперь, спустя год, Аглая научилась смотреть на Спящую даму без страха и душевной боли. Теперь это была самая обыкновенная статуя, прекрасная, трогательная, но не живая. И даже счастливая улыбка на бронзовом лице была самой обыкновенной.

А тогда...

Они все это видели. Видели, как Дама открыла глаза, как потянулась к своим девочкам, как обняла их за хрупкие плечи. И слезы счастья на бронзовых щеках тоже видели...

А потом появился мотылек, светящийся, точно сотканный из солнечных лучей, и воздух вокруг пришел в движение, задрожал, завихрился жаркими воронками, растушевывая реальность, делая ее размытой и полупрозрачной, точно акварель. Последнее, что запомнила Аглая, прежде чем провалиться в мягкое беспамятство, было прощальное прикосновение крыльев к щеке.

Ночью, когда «Скорая» увезла тело Степаныча, они все вчетвером собрались в комнате отдыха, чтобы прочесть дневник графа Полонского. О Степаныче не говорили, просто не знали, что можно сказать о человеке, который сам себя называл зверем. Да и что говорить, если судить его теперь будет куда более справедливый и строгий судья? А дневник – это другое, это маленькая дверца в прошлое, которую им позволили приоткрыть.

На каждой хрупкой странице – любовь, боль, преступление, покаяние... И немой крик неприкаянной души, услышать который удалось лишь спустя столетие.

Они не знали, что можно сделать для женщины, которой уже много лет нет в живых, поэтому решили сломать поворотные механизмы и уничтожить ключи, чтобы никто и никогда больше не смог разлучить мать и детей. Сандро заклинил механизмы в тот же день на рассвете, а старый пруд с тихим бульканьем поглотил ключи. Наверное, это был наивный и лишенный рационализма поступок, но когда утренние лучи позолотили лицо Спящей дамы, стало видно, что она улыбается.

– ...Ранняя пташка. – На плечо легла теплая ладонь Михаила, а шею пощекотало его дыхание. – Опять не спится?

– Не хочется упускать эту красоту. – Аглая поцеловала мужа в гладковыбритую щеку.

– Ну, не тебе одной не хочется. – Михаил сгреб ее в охапку, так, что стало трудно дышать, а старый дневник, который Аглая иногда, по какой-то необъяснимой блажи брала с собой на вот такие утренние прогулки, упал к их ногам. – Звонил Петька, сказал, что Люся с Сандро сегодня возвращаются из свадебного путешествия. Просили встретить, а у него, как обычно, сломался «уазик». Ну как, смотаемся в город, встретим молодоженов?

– Святое дело. – Аглая улыбнулась, вывернулась из медвежьих объятий мужа, наклонилась за дневником.

От падения обложка наполовину отстала, и на каменные плиты выпал свернутый в плотную трубочку листок.

– Что это? – Михаил с любопытством заглянул через ее плечо.

– Это? – Аглая развернула листок. – Выглядит, как план. А вот этот крестик...

– ...А вот этот крестик, похоже, и есть наш клад, – закончил за нее Михаил.

Content

Татьяна Корсакова
Третий ключ

Эпилог