Кин Луиза

Идеальный размер

ВОЛШЕБНЫЕ ЦИФРЫ

Цвет моих глаз напрямую зависит от того, сколько я сегодня вешу. Иногда они становятся серебристо-серыми, в цвет утреннего тумана, стелющегося над канадским озером в тот самый момент, когда над горизонтом поднимается солнце, отражаясь в воде золотистыми бликами. В другое время мои глаза приобретают уродливый цвет помоев – отвратительно мутных и густых от жира, смытого со всех сковород, кастрюль, тарелок, вилок и ножей, оставшихся после воскресного семейного обеда.

В зависимости от того, сколько я вешу, мои волосы бывают или каштановыми, напоминая густой жидкий шоколад, поверхность которого сверкает и переливается в отблесках пламени, или тускло-коричневыми, как библиотечный ковер, постеленный на пол в далеком 1972 году, – линялый, тонкий и безжизненный, затоптанный подошвами тысяч дешевых туфель и школьных ботинок.

В зависимости от того, сколько я сегодня вешу, моя грудь бывает или налитой и округлой, своей аппетитностью вызывая ассоциации с первобытной самкой, или дряблой и обвисшей, вяло болтающейся над ребрами, с растяжками и темными пятнами на сухой безжизненной коже.

Я люблю или ненавижу себя в зависимости от того, сколько сегодня вешу.

ГОРДОСТЬ

Перед тем как вы потеряете в весе 45 килограммов, никто не предупредит вас о нескольких вещах.

Во-первых, никто не предупредит, что у вас обвиснет кожа. Никто не подумает сказать заранее, что ваш живот станет серым и рыхлым, как рисовая лепешка, и будет мяться и морщиниться под пальцами, как бумажная салфетка. Никто не обмолвится о том, что на внутренней стороне ваших похудевших бедер появятся две дряблые кожные складки, напоминающие пару куриных грудок и наотрез отказывающиеся куда-либо исчезать. Никто не предупредит, что над вашим лобком нависнет целый мешок из кожи, который будет упрямо выпирать вперед, придавая вам сходство с гермафродитом.

Вас убеждают, что после похудения жизнь превратится в целую череду ярко-красных заголовков, истошно кричащих: «Теперь Санни может носить купальники и чувствовать себя замечательно!» или «Теперь Санни переполняет столько энергии, что она готова взорваться!»

Правда заключается в том, что порой и энергия становится помехой. Бывают дни, когда я просыпаюсь на рассвете от солнечных лучей, пробивающихся сквозь занавески, поворачиваюсь на другой бок и, обняв подушку, стараюсь снова задремать, чтобы поваляться в постели до тех пор, пока не станет чересчур жарко. Увы, нынешний «здоровый образ жизни» отказывает мне даже в таком простом удовольствии. Стоит открыть глаза, как я уже звеню от переполняющей меня энергии. Теперь я не могу провести все воскресенье у экрана телевизора, небрежно просматривая газеты и перекатывая на языке шоколадное драже. Теперь у меня такой обмен веществ, что, едва проснувшись, я чувствую себя напичканной сильнейшими стимуляторами. Моему телу все время надо куда-то стремиться – от кровати до платяного шкафа, от дома до железнодорожной станции, от одной магазинной полки к другой. Окружающих это сбивает с толку. Им кажется, что я постоянно от чего-то убегаю. Может быть, так оно и есть.

Никто не предупредит вас о том, что в один прекрасный день вы, наконец, сорветесь с диеты и за каких-нибудь двадцать пять минут прикончите огромную упаковку соленых орешков. Ваша рука будет ритмично нырять в пакет, и подниматься к губам, снова нырять и снова подниматься. Вы забудете о возможных последствиях, утешая себя мыслью о том, что завтра непременно сходите в спортзал. Принято считать, будто те, кому удалось сильно похудеть, обладают железной волей. Это неправда. Основную часть времени им действительно удается держать себя в руках, однако порой срываются и они. Что касается детоксикации организма, то это занятие для монахов или ненормальных. Собственно говоря, именно компания особенно ненормальных монахов и придумала эту самую детоксикацию. У всех у них была на удивление чистая кожа, но с головой имелись серьезные проблемы.

Кроме того, никто не предупредит вас о том, что родные и близкие станут глубоко вздыхать, наблюдая за тем, как вы едите какую-нибудь жалкую конфету. Они будут просто уверены, что после этих несчастных семидесяти калорий к вам немедленно вернется лишний вес, который вы успели сбросить. У вас возникнет такое чувство, словно потерянные килограммы жира и плоти никуда не исчезли, а просто спрятались, медленно бурля и пузырясь где-то под кожей и угрожая в любой момент взорваться и раздуть вас до прежних размеров.

Несмотря на решительность, твердость и силу воли, проявленные вами в борьбе с лишним весом, люди по- прежнему будут считать, что вы нуждаетесь в защите от собственных слабостей, поэтому приготовьтесь услышать фразы типа «По-моему, тебе уже достаточно!» или «Давай-ка уберем шоколад вон туда, с глаз долой». При этом вам будут сочувственно улыбаться. Вы в свою очередь постарайтесь в ответ не набрасываться на близких с кулаками.

Кроме того, никто не предупредит вас, что в магазинах модной одежды, куда раньше – до похудения – вы даже не решались войти, не найдется ничего особенно интересного, не считая молодых худосочных продавщиц, которые будут подозрительно наблюдать за вами, оглядывая с ног до головы.

Никто не предупредит вас, что вы станете буквально одержимы своей внешностью. Никто заранее не научит, как можно смотреться в зеркало и нравиться самой себе. Вместо этого вы будете замечать все новые и новые несовершенства – несовершенства, которые никак не захотят исправляться, сколько бы миль в день вы ни пробегали и насколько бы ни уменьшали свой ежедневный рацион. Никто не предупредит, что ваша одержимость едой сменится одержимостью похудением.

И еще никто не предупредит вас, что, сбросив вес, вы возьмете и разлюбите Эдриана.

Того самого Эдриана, который столько времени не мог разглядеть за толстым слоем вашего жира женщину.

Того самого, который столько времени был объектом вашей неразделенной любви.

Того самого, из-за которого вы пролили столько слез, в одиночестве просиживая субботние вечера перед экраном телевизора.

Того самого, из-за которого ваше сердце разрывалось на части целых пять лет подряд.

Вы просто возьмете и разлюбите его, что поставит вас в очень затруднительную ситуацию.

Потому что спать с Эдрианом вы все равно будете.

На часах шесть утра, и солнце, похожее на яичный желток, уже встало над горизонтом. Мне повезло. В районе, где я живу, палые листья подметают огромными метлами очень рано, еще до того, как мне приходится выходить из дома.

Три года назад я ездила в отпуск на Ямайку, и мои биологические часы отказались приспосабливаться к перемене часового пояса. Я просыпалась в половине шестого утра и выходила на балкон в начинающийся день, похожий на картинку с почтовой открытки. Вдоль берега нашего частного пляжа плыл на лодке старый мускулистый негр, каждое утро, ловя рыбу самодельными сетями.

Туристы в такой ранний час еще спали, их головы гудели от выпитого накануне рома и купленного у кого- то из кухонных работников «курева».

Никто не позволил природе испортить мой тогдашний отпуск. Погода ни разу не помешала мне плескаться в море. Жить там, где я живу сейчас, означает то же самое. Вы платите, деньги и получаете взамен все удобства. Природа – в данном случае сильнейший листопад – не портит мою утреннюю прогулку к «Старбаксу».

Я дую на черный кофе в своей чашке, откладываю в сторону двадцать семь заявок на «Двупалый ласкатель», которые пришли за вчерашний день, и, скрестив ноги, откидываюсь на спинку стула. За соседним столиком сидит парень лет двадцати восьми или, может, тридцати. Он одет в джинсы и серую футболку с ярко-желтой надписью, вопрошающей: «Кто тут главный?». Ну вот, сразу все ясно. В наши дни не обязательно знакомиться с человеком, чтобы узнать его лучше, достаточно просто опустить глаза и прочесть надпись на его груди. Она скажет вам о человеке больше, чем целый месяц задушевных разговоров. К примеру, моя любимая футболка розового цвета и с надписью «Королева бала». Теперь вы знаете обо мне практически все, что нужно. В конце концов, если человеку приходится, чуть ли не табличку себе на шею вешать, значит, то, что он хочет сказать, не заметно с первого взгляда, но очень важно.

Волосы у молодого человека за соседним столиком уложены тщательно, если не сказать профессионально. Отдельные пряди обесцвечены, что вполне сгодилось бы для миловидного солиста какой-нибудь поп- группы, но не очень подходит для среднестатистического мужчины. В руках – чашка кофе со взбитыми сливками. Усаживаясь за столик, он выдвигает стул с такой уверенностью, словно это место зарезервировано специально для него – раз и навсегда.

Судя по всему, молодой человек кого-то ждет, однако в его поведении нет ни тени беспокойства или нетерпения. Он не озирается по сторонам и не делает вид, что внимательно читает газету, оставленную кем- то из посетителей. Он просто сидит и ждет. Ждет с удовольствием. Ждет так, словно понимает: всего через несколько минут придет кто-то и разрушит чудесный образ молодого повесы, сидящего прекрасным осенним утром в кафе в одном из престижнейших лондонских пригородов.

Из газетного киоска на другой стороне улицы выходит натуральная – ну или почти натуральная блондинка. Небрежно покачивая бедрами, она проплывает мимо меня и оказывается в поле зрения молодого человека, сидящего за соседним столиком. В следующую секунду я почти слышу, как в его голове раздается громкое: «Ух, ты!». В руках у девушки целая пачка воскресных газет, но страницы с серьезными новостями будут отброшены в сторону, как только она доберется до разделов о модной одежде. В первую же очередь будет проглочена порция обязательных светских сплетен.

На девушке джинсы грязноватого оттенка с заниженной талией, которые ловко обтягивают упругий зад, похожий на спелый персик. У нее грязные спутанные волосы и чистая-чистая кожа – совсем как у ангела, который встал рано утром, сбегал полусонный за свежей прессой и сейчас торопится обратно в теплую постель. В постели ее, естественно, ждет мужчина.

Она несет свое генетическое совершенство легко и с достоинством. Любой самец мечтал бы о случке с ней. Молодой человек за соседним столиком глубоко втягивает носом воздух, наблюдая за тем, как блондинка переходит через узкую улочку и легко перепрыгивает через бордюрный камень (в этот момент ее похожая на персик задница слегка колыхнулась). Я почти слышу, как в желудке у молодого человека урчит от голода. Он продолжает смотреть – плотоядно, никого не стесняясь. Блондинка сворачивает за угол. Молодой человек до последнего момента не отрывает взгляда от низко сидящих джинсов. От его взгляда в воздухе образуется мутноватая взвесь, которая жирной пленкой оседает на поверхности моего кофе.

Когда-то давно – когда я была гораздо моложе и глупее – я думала, что миром правит любовь. Теперь я понимаю, что в конечном итоге все в жизни сводится к сексу. Постоянное совокупление – вот что заставляет нашу планету вращаться. Сексуальные искорки вспыхивают в каждом мужчине и каждой женщине, а потом вырываются наружу, поднимаясь вверх, в стратосферу, и крутят нас всех в невероятном вальсе. Как пела Джери Холлиуэлл: «Кричи, если хочешь бежать быстрее»! Луна, Солнце, земное притяжение и прочая космическая ерунда тут совершенно ни причем. Все дело в сексуальных искорках. Если все люди разом возьмут и перестанут думать о сексе, то наша маленькая планета сорвется со своей орбиты, как игрушка йо-йо с ниточки, и рухнет в космическую пропасть.

Размышляя над этой теорией, я понимаю, что ставлю человечество в опасность, поскольку не вношу собственный вклад в общее дело.

Персик окончательно скрывается за поворотом, и парень за соседним столиком – свежий и румяный, как горячая оладья на тарелке, – откидывается на спинку стула, закинув ногу на ногу. За его спиной возникает довольно привлекательная брюнетка с широкими бедрами и внушительной попой. Брюнетка трогает молодого человека за плечо, а у меня в голове вдруг проносятся воспоминания обо всех моих ошибках и неудачах. Впервые за последние несколько дней. Причем специально я ничего не вспоминаю, все происходит само собой. Мой психотерапевт говорит, что его это беспокоит.

Парень за соседним столиком поворачивается к девице с широкими бедрами. Искорки в его глазах гаснут, но он все-таки целует девицу со страстью, которой она явно не заслуживает. Заметив, что язык парня уже во рту у его подружки, я сконфуженно отворачиваюсь. Наконец они отрываются друг от друга. Девица, хотя и немного растеряна, явно довольна таким неожиданным проявлением страсти. Она торопливо заходит в помещение ресторана, чтобы заказать себе кофе, поскольку парень делать это сам явно не собирается.

Вероятно, она очень не любит ссориться. Ей не хватает решимости спросить: «А почему ты не взял мне чашку кофе, когда делал заказ для себя? Не догадался? Или не хотел себя утруждать? Или я, по-твоему, не заслуживаю того, чтобы купить мне какой-нибудь несчастный бублик?» Буль я его девушкой, мы не протянули бы вместе и пяти минут.

Парень отворачивается и смотрит на угол дома, за которым несколько секунд назад скрылась блондинка с аппетитной задницей. Девица с широкими бедрами возвращается. У нее в руках чашка кофе со взбитыми сливками, рогалик с сыром и сдача. Она садится за столик, а я начинаю подсчитывать калории. Для завтрака получается слишком много. Да, не стесняет себя в еде... Я мысленно обвиняю во всем ее парня.

Девица начинает о чем-то болтать, во время разговора, вертя на безымянном пальце кольцо – золотой ободок со вставленным в него бриллиантом. Я смотрю на эту девушку и знаю то, чего она не узнает никогда. Эта девушка никогда не узнает, что всего за несколько секунд до того, как она пришла, ее парень пускал слюни, разглядывая блондинку с похожей на персик задницей. Я отворачиваюсь, потому что больше не могу смотреть на эту парочку.

Я потягиваю кофе; он до сих пор такой горячий, что обжигает язык. Я всегда заказываю черный и очень крепкий кофе. Черный и крепкий, как пакет для мусорного ведра, – это единственное верное сравнение, которое я могу придумать. В моем рационе нет места калорийным напиткам. Единственное, что мне нужно, это кофеин.

Я поднимаю голову и смотрю вверх – на неподвижные кроны деревьев, на бурые листья, которые из последних сил цепляются за ветки, зная, что их дни сочтены. Я оглядываюсь по сторонам, смотрю на тротуар – такой чистый, что даже подростки не решаются бросать на него обертки от сладостей. Мимо почти бесшумно проезжает автомобиль, а я терпеливо жду, не придет ли в голову что-нибудь важное, как случается порой в те минуты, когда человек наблюдает за окружающей жизнью.

Мне всегда казалось, что, когда сидишь в одиночестве в каком-нибудь общественном месте, на ум должны приходить удивительные мысли. Во всяком случае, так человек мог бы не стесняться, что торчит в ресторане один-одинешенек. Увы, мне в таких ситуациях обычно думается о предстоящих расходах, неоплаченных счетах, заказах на вибраторы и поздравительных открытках, которые я забыла отправить. Хотя чаще всего я вообще ни о чем не думаю, а просто читаю журнал. Как правило, «Вог».

Сегодня, однако, мне в голову все-таки приходит одна интересная мысль: вдруг в конце этой длинной голодной дороги ничего нет? Я ведь не полная дура, чтобы исключать такую возможность. Что, если в конце пути не окажется символического сундука с золотом? Что, если я так и останусь одна? Я не настолько молода, наивна или глупа, чтобы игнорировать такую вероятность.

И все-таки я эту вероятность игнорирую.

Пускай даже я и останусь одинокой, зато буду худой. Я закрываю глаза и быстро представляю, как здорово, когда рядом есть тот, кто больше и сильнее тебя, – тот, на кого можно положиться. Я притворилась бы чуть слабее, чем есть на самом деле, чуть беспомощнее. Хотя бы ненадолго. Хоть раз в жизни позволила бы кому- нибудь принять за себя решение... Я игнорирую даже тот факт, что мне всегда нравилось чувствовать себя независимой. Ну, по крайней мере я привыклабыть независимой.

Пока моя сестра и другие девчонки с нашей улицы гуляли с мальчишками, я перелистывала родительские газеты и журналы и смотрела телевизор, переключая его с канала на канал в поисках образца для подражания – женщины, которая была бы толстой и одновременно очень красивой. К сожалению, мое отрочество пришлось на восьмидесятые, когда весь западный мир охватила мода на аэробику, Оливия Ньютон-Джон пела о том, как важно быть в форме, а высокие шерстяные гетры носили не только за крутящимися дверями спортивных залов. В детстве моим любимым фильмом был «Бриолин». По воскресеньям я выскакивала из постели раньше всех, ставила в видеомагнитофон кассету с фильмом и смотрела его до тех пор, пока не просыпались родители. По выходным на их будильнике всёгда играла мелодия из этой картины. Я смотрела «Бриолин» сотни или даже тысячи раз. До сих пор наизусть помню все диалоги и повторяю слова вслед за героями всякий раз, когда фильм показывают по телевизору на Рождество или Пасху. В одной из последних сцен Сэнди – главная героиня – надевает ради своего парня черные атласные брюки – такие тесные, что их приходилось сшивать прямо на ней.

Сколько я ни пыталась, мне так и не удалось найти очень полную и одновременно очень красивую женщину. В журналах и на телевидении толстушки появлялись лишь как объект шуток и насмешек, а в кино их не было вовсе. В конце концов, я прекратила поиски и решила сама стать образцом для подражания. Я не села, стиснув зубы, на диету. Я решила, что стану толстой и одновременно красивой, а когда вырасту, буду ходить по улицам, и маленькие полненькие девочки, глядя на меня, поймут, что не все в их жизни так уж плохо. Ведь в восемь лет я тоже бродила по городу и отчаянно искала хоть какую-то надежду на лучшее.

Однако реальная жизнь – не рекламный ролик. Мне не удалось убедить себя в том, что можно быть одновременно толстой и красивой. Конечно, я изо всех сил цеплялась за эту мысль как за философию, лишь бы не садиться на диету, но толку было немного. Прошли годы. Я выросла. По утрам, стоя перед зеркалом и тщательно нанося макияж, я старалась смотреть только на свое лицо и волосы. Старалась не обращать внимания на тело, хотя никогда не забывала, что оно там, внизу, грузное и бесформенное. Я ненавидела свое тело, хотя не признавалась в этом даже себе...

Смахиваю со своих спортивных брюк крошки от диетической булочки с голубикой и слышу где-то за спиной детские крики и стремительно приближающийся топот. Я оборачиваюсь и вижу, что сзади ко мне бегут три существа – одно совсем крохотное, недавно из пеленок, другое постарше, лет трех, с копной удивительно рыжих волос, а третье – лет шести и поэтому немного серьезнее первых двух. Их мать, высокая изнуренная женщина, одета скромно, но довольно элегантно. Она лихорадочно переводит глаза от тротуара к магазинам, от магазинов к дороге, от дороги снова к тротуару, а ее длинные пальцы отчаянно пытаются удержать детские ручки, которые совсем не хотят, чтобы их держали.

Я снова поворачиваюсь к своей чашке и делаю осторожный глоток, однако кофе уже не обжигает язык. Сидя под большим ресторанным зонтиком, который защищает меня от раннего воскресного солнца, я закрываю глаза и пытаюсь вновь обрести чувство умиротворения. Сбоку кто-то отодвигает стул. Я открываю глаза и вижу, как встает парень за соседним столиком. Его счастливая в неведении подружка тоже встает, и они торопливо удаляются от детского гомона вниз по улице. Я представляю, как поднимаюсь со стула и кричу им вслед: «Эй, Широкие Бедра, не будь дурой! Ему нельзя доверять!»

Конечно, я не делаю ничего подобного. Предпочитаю не привлекать к себе внимание таким способом.

Мне становится все труднее переносить взгляды незнакомых людей. Я замечаю, когда люди смотрят на меня. Замечаю, когда смотрят мужчины, и, хотя каждый раз должна испытывать чувство триумфа от этих взглядов, полных скрытого желания, на самом деле они меня раздражают. Я не хочу, чтобы мужчины смотрели на меня без спроса, думая о том, чего я не знаю и не могу контролировать. Не хочу, чтобы они представляли меня в своей постели, перед телевизором, с одной рукой на пульте дистанционного управления, а другой – у них в штанах. Насколько мне известно, они представляют в таком виде практически всех женщин. Я не хочу этого и все-таки пью свой низкокалорийный кофе и собираюсь отправиться в тренажерный зал, чтобы сбросить очередную недельную порцию жира и доказать мужчине, который меня не хочет, что он не прав. Я хочу показать ему, какой я могу быть стройной и какой он мог увидеть меня, если бы имел, хоть капельку воображения.

Вы не представляете, как это страшно, когда долгие годы тебя никто не замечает, а потом ты неожиданно оказываешься в центре внимания, словно выскочила под звуки фанфар на арену цирка. Как правило, женщины привычны к вниманию со стороны противоположного пола, наслаждаются им, или игнорируют, или учатся справляться как-то иначе. Что касается меня, то я большую часть своей жизни оставалась для мужчин невидимкой, хотя и занимала в два раза больше места, чем обычная женщина. В жизни ничего не дается легко, что бы там ни рассказывали энтузиасты похудения на страницах глянцевых журналов. Выигрывая в одном, вы одновременно проигрываете в чем-то другом.

Трое маленьких братьев и их мать устраиваются за соседним столиком. Мальчишки взбираются на металлические стулья, а те трясутся и скрипят, царапая ножками по тротуару. Внезапно рыжеволосый карапуз издает пронзительный вопль – старший брат вырвал у него из рук палку и начал колотить ею по ногам младшего и по столу. Особых способностей к музыке у ребенка явно не наблюдается. Ни сколько-нибудь выраженного ритма, ни тем более мелодии в издаваемых им звуках я не слышу.

–Уильям, немедленно верни палку Дугалу! – требует его высокая изможденная мать.

Услышав имя Дугал, я усмехаюсь, хотя сама не знаю почему. Конечно, кинозвезду с таким именем представить сложно, но, в конце концов, в наши дни детей называют и гораздо более нелепо. Некоторые люди усмехаются, когда впервые слышат мое собственное имя, хотя лично я очень им горжусь. На мой взгляд, если человеку чем-то не нравится имя Санни, значит, у него серьезные проблемы со вкусом.

–Сидите здесь и не балуйтесь. Хотя нет, пойдемте со мной.

Все трое мальчишек издают в унисон пронзительный вопль, а младший хватает мать за руку и тянет ее к дверям ресторана. Я мысленно молю, чтобы женщина завела детей внутрь, но тут как назло появляется официантка, не вовремя решившая собрать со столиков грязную посуду. Заказав три фруктовых сока и чашку диетического мокко, женщина пытается снова усадить сыновей на стулья. Я смотрю куда-то вдаль, пока старший из мальчиков не начинает носиться вокруг моего столика, а непрерывно вопящий Дугал не припускает за ним следом. Сделав на своих маленьких пухлых ножках несколько кругов, Дугал вдруг бросается к дереву, которое стоит ярдах в десяти от ресторана. Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть, чем занята мать мальчиков. Она старается пристроить во рту самого младшего карапуза соломинку из стакана с соком и одновременно поглядывает на двух других сыновей.

Не знаю, что родителям следует делать с малышами, однако уверена – дети не должны так орать. Если у меня когда-нибудь появится собственный ребенок, то в общественных местах он будет вести себя идеально. Мои дети будут умными, милыми и самостоятельными, а кричать и колотить предметами по столу они не будут. Дома – пожалуйста, а на людях – ни в коем случае.

–Дугал, быстро иди сюда! Чарли! Немедленно перестань! – кричит несчастная мать, заметив, что старший сын расстегнул шорты и уже собрался помочиться на придорожное дерево.

Оба застывают на месте как вкопанные. Чарли послушно застегивает шорты. Секунду спустя они опять начинают носиться вокруг моего столика. Старший из мальчишек, Чарли, толкает мой стул всякий раз, когда пробегает мимо, и я торопливо ставлю чашку на стол, чтобы не расплескать кофе на свою белую блузку из лайкры.

Я смотрю на часы. Тренажерный зал откроется только через двадцать минут. По воскресеньям он работает с восьми утра, как, будто Господь не разрешает заниматься спортом, пока солнце не встанет достаточно высоко. Ну что ж, еще десять минут детских воплей, и можно будет идти.

Улица остается на удивление тихой. Слишком тихой даже для воскресенья и для такого раннего часа. Сейчас поздняя осень и, несмотря на жаркую погоду, туристов совсем немного. Именно из-за жары люди и не высыпаются. Большинство, наверное, вертятся в кроватях, взбивая подушки и стараясь забыться сном еще хотя бы на часок.

Чарли прекращает бегать вокруг стола и останавливается напротив, уставившись мне в глаза.

–Что такое? – спрашиваю я спокойно, без всякого интереса.

–Кто будет ухаживать за твоей собакой, когда ты умрешь? – интересуется ребенок, мотнув головой в сторону спящего Лабрадора, который привязан к ограждению примерно в пяти футах от меня.

–Это не моя собака, – отвечаю я ребенку.

Шестилетний Чарли качает головой и фыркает. Я фыркаю в ответ. Чарли поднимает на меня свои маленькие глазки и снова начинает бегать вокруг стола.

Я оглядываюсь по сторонам. Скорее всего, собака принадлежит или немолодому мужчине, сидящему в соседнем «Гарден кафе» чуть дальше по улице, или пожилой даме, которая устроилась за одним из столиков «Старбакса», прячась под навесом от утреннего солнца. На календаре уже двадцать седьмое сентября, однако, метеорологи обещали, что сегодня будет один из самых жарких дней в году. Несмотря на такую теплую погоду, пожилая дама одета в толстое темно-серое пальто из тех, что носили в сороковых годах двадцатого века. На голове у нее пурпурно-красная шерстяная шляпа с ветхой кисточкой. Я быстро отворачиваюсь, пряча внезапно набежавшую слезу. Старушка выглядит такой ранимой! Если бы она вдруг попросила меня пожертвовать монетку инвалидам войны, я бы точно не выдержала и разрыдалась в три ручья. В следующую секунду старушка вытирает платком опущенные уголки своего восьмидесятилетнего рта – там скопилось немного слюны. Мне становится неприятно. Вообще- то я уважаю старых людей, но предпочтение отдаю тем, у кого слюни изо рта не текут.

Дети продолжают носиться вокруг меня и истошно вопить. Я благодарю Господа за то, что занималась сексом очень редко и поэтому смогла не забеременеть. Вот и получается, что ожирение – лучшее противозачаточное средство.

Мимо моего столика проходит мужчина среднего возраста – лет сорока с небольшим. Я смотрю на его спину, на куртку, на спортивные ботинки. Волосы у него довольно длинные, но редкие.

Другие посетители не обращают на прохожего никакого внимания. Он идет не торопясь. Подойдя к дереву, которое стоит футах в десяти от столиков, наклоняется, одним резким движением подхватывает на руки маленького Дутала и вместе с ребенком идет дальше, вниз по улице. Его лица я не вижу. Конечно, я довольна, что гомона под навесом поубавилось, однако происшедшее меня немного смущает. Я выпрямляю спину и поворачиваюсь к матери мальчиков, надеясь убедиться, что все в порядке, и что этот человек – отец Дутала, или дядя, или просто хороший знакомый. Ведь такие вещи не происходят просто так, среди бела дня, правда?

Мать Дутала смотрит в сторону. Она занята младшим сыном, вытирая фруктовый сок с его подбородка.

–Извините, – говорю я громко и обеспокоенно.

Она поворачивается сначала ко мне, а затем автоматически переводит взгляд туда, где только, что бегали двое ее старших сыновей. Глаза у женщины расширяются, с лица мгновенно исчезает усталая сосредоточенность, как, будто смытая мощным порывом ветра. Она видит рыжеволосую головку Дугала над плечом удаляющегося незнакомца и, вскочив на ноги, издает вопль такой силы, словно он копился в ее гортани последние лет десять, не меньше.

Женщина делает два шага вперед, но младший из сыновей, вцепившись ей в руку, начинает плакать. Я вскакиваю со стула. Женщина пытается освободить руку и поднимает ребенка в воздух, однако тот не отпускает и только еще сильнее кричит от боли. Чарли в этот момент уже писает на ствол дерева. Услышав крик матери, мальчик испуганно оборачивается.

–Он забрал моего ребенка! – кричит женщина. – Он забрал моего ребенка!

Я еще не до конца верю, что все это происходит в действительности, но уже отбрасываю стул и бросаюсь в погоню.

Незнакомец заворачивает за угол дома в самом конце улицы и тут же переходит на бег. Я успеваю заметить, что он зажимает рот ребенка рукой. Когда я была маленькой, нас всегда пугали этими ужасными незнакомцами. Помню, как нас учили никогда не садиться в автомобили незнакомцев. Не ходить за незнакомцами, чтобы посмотреть их щенков. Не брать у незнакомцев конфеты.

Теперь им дают длинные медицинские имена, значение которых дети не понимают. Лично меня до сих пор страшит одна только мысль о незнакомцах, хотя мне уже почти тридцать. Не думаю, что современные названия – длинные и непонятные – способны внушить детям такой же безотчетный ужас.

Подошвы моих спортивных туфель громко стучат по мостовой. От внезапного выброса адреналина ноет все тело. Мышцы сокращаются резко и болезненно. Я забегаю за угол и вижу быстро удаляющегося Незнакомца с Дугалом на руках. Ребенок вырывается, но мужчина крепко держит его. Незнакомец перебегает дорогу, направляясь к узкому переулку на другой стороне.

Через этот переулок я проходила всего однажды и чуть не умерла от страха, постоянно опасаясь наткнуться на какой-нибудь труп. Там очень много темных закутков, заборов и калиток, ведущих в маленькие садики.

Меня тошнит от страха, однако я продолжаю преследование. Незнакомец перебегает через улицу и чуть не попадает под машину, увернувшись в самый последний момент. Он бежит быстро, но все-таки медленнее меня. Я несусь вперед, как спринтер, не отвлекаясь ни на что постороннее и не отводя глаз от копны рыжих волос, которые так раздражали меня всего пять минут назад. Теперь я за двадцать семь минут пробегаю пять километров, а год назад не могла добежать до автобусной остановки без того, чтобы меня не затошнило. К счастью для Дугала, с тех пор я изрядно похудела. Действительно, Дуталу очень повезло – год назад, до того как я сбросила вес, у него не было бы ни единого шанса на спасение.

Где-то у меня за спиной, за оставшимся позади «Гарден кафе», раздаются крики. Мать Дугала зовет сына по имени. Я, не оборачиваясь, бегу дальше.

Теперь я слышу дыхание Незнакомца. Слышу, как он сопит и кашляет всего в десяти футах от меня. Вход в переулок все ближе и ближе. Я несусь изящными скачками, отталкиваясь носками от земли. Руки касаются боков, грудная клетка работает, как кузнечные мехи, бицепсы и мышцы ног мучительно болят, но я не останавливаюсь. Теперь на моем теле нет трясущихся жировых складок, которые врезались бы мне в живот и бока.

До входа в переулок остается всего три фута. Я почти нагнала Незнакомца, но он вдруг резко останавливается и разворачивается ко мне лицом. Я еще двигаюсь по инерции и вижу, что Незнакомец напуган не меньше меня. По его переносице стекает крупная капля пота. Он отнимает руку ото рта Дугала и, сжав кисть в кулак, выбрасывает ее вперед, по направлению к моему лицу. Дугал начинает истошно кричать. Лицо мальчишки почти такого же цвета, как волосы, а широко раскрытые глаза полны слез и отчаяния. Мы все страшно напуганы.

Я стараюсь увернуться от приближающегося к моему лицу кулака, но не успеваю. Незнакомец наносит мне скользящий удар по голове. На полной скорости я натыкаюсь на его кулак, как автомобиль в некстати подвернувшийся столб.

Меня ударили первый раз в жизни.

Я с криком падаю на мостовую. Голова раскалывается от такой боли, что я почти ослепла. Стараясь сморгнуть набежавшие слезы, я все-таки вскакиваю на ноги и, свернув в переулок, вижу Незнакомца, который успел оторваться от меня шагов на двадцать. Он прижимает головку Дугала к своему плечу, чтобы хоть немного заглушить крики ребенка.

Я бегу следом по грязной асфальтовой дорожке. Ветки разросшихся кустарников хлещут меня по лицу. Все звуки в узком переулке кажутся неестественно громкими – мое дыхание, дыхание Незнакомца, стук наших ботинок по земле, шелест листьев, которые я задеваю на бегу. Незнакомец мало-помалу замедляет ход, переходя на быстрый шаг, а я, напротив, набираю скорость, хоть и прихрамываю от дикой боли, которая пронзает мой висок – тот самый, куда пришелся удар грязным кулаком.

Я хочу крикнуть Незнакомцу, чтобы он остановился, однако от ужаса не могу выдавить ни звука. Мне очень страшно. Страшно обратить его внимание на то, что я женщина и кроме нас двоих в темном и узком переулке никого нет.

Переулок, растянувшийся в длину метров на триста, шириной всего-навсего с велосипедную дорожку. Разросшиеся с обеих сторон кустарники затеняют его ветвями, но солнце светит так ярко, что я отчетливо вижу Незнакомца. Он не сворачивает ни в одну из калиток, чтобы скрыться, и наверняка слышит, как мои спортивные туфли стучат по мостовой. Кроме того, он видел и мои тренировочные брюки. Такое впечатление, будто я с самого утра готовилась к тому, чтобы гоняться по улицам города за похитителями детей.

Мы оба здорово вспотели – и я, и Незнакомец. Пот течет с нас ручьями. Я вижу темные пятна на спине его бежевой спортивной куртки. В воздухе летает целая туча мушек, и пахнет чем-то гнилым.

Почти поравнявшись с похитителем, я протягиваю руку вперед, к Дугалу, и толкаю Незнакомца в спину. Он отпускает ребенка. Мальчик падает на четвереньки, ладонями и коленками в грязь и палую листву. Незнакомец теряет равновесие и, ударившись головой о стену, тоже валится на землю. Я лечу следом за ним и падаю сначала прямо на похитителя, а затем скатываюсь в грязь. Мы тут же пытаемся подняться на ноги. Незнакомец, прежде чем встать, отползает от меня на четвереньках.

–Черт, – бормочет он себе под нос.

Меня поражает то, что он говорит по-английски. Конечно, он с самого начала выглядел как самый обычный англичанин, но я все равно поражена.

Сердце колотится, как бешеное, в висках стучит. Сзади, метрах в пятидесяти от нас, раздается мужской голос. Он что-то кричит, но я не могу разобрать, что именно. Незнакомец уже встает, а я до сих пор стою на четвереньках.

–Дугал! – кричу я мальчику. – Прячься за меня!

Несчастный ребенок с копной рыжих волос, заплаканными глазками, окровавленными коленками и синяками от пальцев похитителя бросается ко мне, изо всех сил перебирая крохотными ножками, пока Незнакомец не успел подняться во весь рост.

Я снова слышу, как кричит бегущий в нашу сторону мужчина, и теперь могу расслышать слова.

–Ах ты, больной ублюдок! – орет он. – Ах, ты, сволочь!

Каблуки его ботинок громко стучат по мостовой. Я поднимаю глаза и вижу, что с Незнакомца слетели солнцезащитные очки, а под ними оказалось лицо самого обычного человека лет сорока пяти, только очень красное, залитое потом и перепачканное землей. Он смотрит на меня сверху вниз то ли с испугом, то ли с ненавистью, то ли с отвращением. Затем переводит глаза вверх – туда, откуда доносится угрожающий топот других ног, гораздо больших по размеру, чем мои. Я снова слышу крик бегущего к нам человека:

–Ах ты, больной ублюдок! Сволочь!

Я поднимаюсь на ноги, а Незнакомец делает стремительный выпад вперед. Его старый грязный ботинок впечатывается мне в живот. Я ору от резкой боли и складываюсь пополам.

–Сука, – говорит мне Незнакомец, но особой уверенности в его голосе не чувствуется.

Дугал начинает плакать. Бегущий по переулку мужчина, задыхаясь, продолжает кричать:

–Сволочь! Убью!

Похититель разворачивается и бросается бежать по переулку, к солнечному свету, льющемуся с улицы. Я перекатываюсь на бок и, схватившись за живот, мычу от невыносимой боли. Меня никогда раньше не били ногами в живот. Дугал плачет навзрыд и стучит ладошками по моей спине. Я кое-как поднимаюсь на четвереньки. Колени трясутся, живот разрывается от боли, голова раскалывается, а в висках стучит кровь. Я протягиваю руки к Дугалу, и ребенок с воем бросается мне в объятия.

Топот огромных ног ближе. Пробегая мимо нас с Дугалом, мужчина немного сбавляет ход, но не останавливается.

–Идите обратно, – говорит он нам на бегу и закашливается так сильно, что я почти уверена – похитителя ему не поймать.

Я отрываю головку Дугала от своей груди и зажимаю ее между ладонями.

–Тебе больно? – спрашиваю я ребенка.

Дугал, не переставая реветь, утвердительно кивает. Я поднимаюсь с колен и беру Дугала на руки, стараясь не обращать внимания на тяжесть в груди и резкую боль в ногах, в животе и в висках. Теперь мы идем по переулку в противоположном направлении – туда, откуда пришли.

Дугал немного успокаивается. До конца переулка еще далеко, потому что Незнакомец, убегая от меня, успел преодолеть две трети его длины. Куда похититель собирался бежать? Каков был его план? И был ли вообще у него план? Может, он просто поддался безумному порыву? Воспользовался удачно подвернувшейся возможностью?

Наконец, мы выходим из темного переулка на солнечный свет, и я шепчу Дугалу на ушко:

– Вон твоя мама, малыш.

Дугал поворачивает заплаканное личико и видит свою высокую обезумевшую от ужаса мать, которая судорожно вцепилась в двух других сыновей. Он снова начинает кричать и вырываться, отчаянно пинаясь ногами. Я осторожно отпускаю его на землю. Дугал бежит к матери, обнимает ее, уткнувшись лицом в грудь, и затихает, а она плачет уже и за себя, и за сына.

Я прислоняюсь спиной к стене дома. Держусь одной рукой за живот, другой вытираю пот, заливающий глаза, и стараюсь восстановить дыхание. Проходит всего пара секунд, и у меня из глаз тоже начинают течь слезы.

Я слышу, как нарастает вой полицейских сирен. Вокруг нас собирается небольшая толпа – людям интересно посмотреть на странную сцену из «мыльной оперы», которая разыгралась у входа в обычный переулок. Рядом с визгом тормозов останавливается полицейская машина. Я прикрываю глаза ладонью от слепящих вспышек ее мигалки; синие огни напоминают неоновые вывески стрип-клубов Сохо. Дверца автомобиля резко распахивается, сирена прекращает выть, а из радиоприемника сквозь шум помех доносится:

– Мы взяли его.

Я вытираю слезы и мечтаю о том, чтобы меня тоже обняла мама. Я хочу рассказать ей, что противно пахнущий Незнакомец в разбитых очках сначала ударил меня кулаком по лицу, а потом пнул в живот. Очень обидно, что меня побили. Обидно и страшно при мысли о том, что я сделала. Я преследовала похитителя ребенка. Я бежала за Незнакомцем по темному переулку.

Закрываю глаза руками и, помимо тошноты, поднимающейся к горлу откуда-то из желудка, чувствую внезапную гордость. Внутренний голос шепчет мне то, что не сразу дошло до моего сознания: «Ты бежала очень быстро».

Меня рвет. Выпитая кружка черного кофе и низкокалорийная булочка с голубикой – все, что я успела съесть на завтрак, – оказываются на мостовой.

Я смотрю себе под ноги и чувствую, что меня просто распирает от гордости.

Кэгни прижал больного ублюдка к стене, но не может ударить поганца. Нет, не потому, что ему этого не хочется. Кэгни с удовольствием растер бы похитителя в порошок, размазал по стенке, разбил в лепешку его нос и губы, чтобы эта сволочь выла от боли, истекая кровью и умоляя о пощаде. Кэгни хотелось бы выбить все зло, которое таится в этой грязной душонке.

К сожалению, он не может этого сделать, потому что полицейский крепко ухватил его за локоть и пытается оттащить от задержанного. Лучше бы полиция позволила ему разрядиться праведным гневом. Сами полицейские не вправе избить ублюдка. По крайней мере, на глазах у собравшейся толпы. Если они тронут эту сволочь, хоть пальцем, их тут же обвинят в неоправданном применении насилия по отношению к арестованным, и целая орава дураков и скучающих домохозяек выйдет на улицы с плакатами и транспарантами, протестуя против произвола полиции. Что касается Кэгни, то он не полицейский и потому волен врезать преступнику по первое число. Конечно, потом за это пришлось бы отвечать, однако в данном случае игра, безусловно, стоила свеч. Тем не менее констебль решительно отводит руку Кэгни в сторону.

–Отпустите его, сэр. Позвольте мы сами им займемся. Отпустите.

–Ну что, сволочь? Любишь приставать к детишкам, да? Прибить бы тебя прямо здесь и сейчас!

–Простите, – шепчет похититель, и слезы ручьями льются по его лицу. – Простите. Я не хотел.

Ярость захлестывает Кэгни огромной волной, но еще один полицейский хватает его за плечо и оттаскивает от задержанного преступника. Затем похитителя разворачивают лицом к стене и, заломив ему руки за спину, надевают наручники.

–Что бы вы с ним ни сделали, это будет слишком мягкое наказание! Никакой справедливости, черт возьми!

Кэгни сгибается, опершись ладонями на колени, и заходится громким кашлем. Надо же, сказал всего несколько предложений – и совсем выбился из сил. В груди такая тяжесть, что трудно сделать вдох, начинается сильная изжога. Кэгни заходит в переулок, и там его рвет. Совсем немного. Он вытирает рот тыльной стороной ладони и, держась за бок, прислоняется спиной к стене дома.

Ему нельзя бегать. Человеку с таким здоровьем бегать категорически запрещено. Для его состояния не придумано медицинского термина. Сам Кэгни определяет свой диагноз как виски «Джек Дэниеле». Вдобавок к этому он страдает «Мальборо», хотя и не сильно. По крайней мере, так считает сам Кэгни. К счастью, ни одна из его болезней не представляет угрозу дляжизни. Точнее, ни одна из его болезней не представляет угрозу для жизни, если не бегать по улицам за преступниками.

Задержанного усаживают в полицейскую машину и увозят. Кэгни провожает автомобиль взглядом. Из второй машины выходит полицейский и подходит к Кэгни, упершись руками в бедра, как шериф из какого-нибудь старого вестерна. Такое чувство, что он в любую секунду готов выхватить из кобуры револьвер.

–Сэр, вы можете идти?

Кэгни смотрит на полицейского, похожего на Кэри Гранта, и утвердительно кивает, понимая, что не в силах выдавить не звука. Такое чувство, что жара и злость выжгли ему все дыхательные пути от гортани до самых бронхов.

Наконец, он кое-как выдавливает:

–Что вы хотели?

–Вам придется проехать с нами в участок.

–Зачем?

–Чтобы составить протокол.

–Для чего?

–Чтобы мы могли привлечь того мерзавца к ответственности за похищение детей.

Кэгни становится противно, что констебль хочет показать себя приверженцем старых моральных устоев, пока его не видит и не слышит никто из посторонних. Кэгни знает, что в зале суда полицейский ни за что не назвал бы этого мерзавца мерзавцем. В зале суда он лишь нервно оглядывался бы по сторонам – вдруг рядом стоит какой-нибудь святоша или политкорректный болван.

–Я могу рассказать вам все, что знаю, прямо здесь, – с усилием выдавливает Кэгни.

Он делает глубокий вдох, из последних сил стараясь не упасть на землю, и вновь прислоняется к стене с самым непринужденным видом, какой только может изобразить.

–Я сидел в своей конторе, когда услышал женский крик... – Кэгни делает еще один глубокий вдох и продолжает: – Женщина кричала, что кто-то схватил ее ребенка... – Снова вдох. – Я выскочил на улицу и увидел, что какая-то девица уже преследует похитителя, а мать ребенка бьется в истерике... – Лицо Кэгни заливается краской, легкие разрываются от боли. – Что мне оставалось делать? – Он делает паузу, чтобы подчеркнуть сказанное и глотнуть еще немного кислорода. – Хотя вам нужно поговорить с той девицей, а не со мной. Когда я нагнал их, ребенок был уже с ней...

Надо успокоиться, черт побери. Успокоиться и немного отдохнуть.

Кэгни опускает голову и смотрит себе под ноги. Он вдруг сознает, что здорово удивлен происшедшим. В последние годы его редко что удивляет, однако сейчас он действительно удивлен. Та девица просто дура. Когда Кэгни пробегал мимо, она лежала, скрючившись, на земле и, возможно, была серьезно ранена. Тем не менее поступок сильный. Глупый, но сильный. Кэгни утвердительно покачал головой, а затем потряс ею. Конечно, девице повезло. Она не смогла бы оказать серьезное сопротивление, если бы маньяк переключился с ребенка на нее. На свете еще остались вещи, которыми надлежит заниматься исключительно мужчинам.

–Вы должны проехать в участок для составления протокола.

—Констебль смотрит на него с удивлением, и Кэгни сразу понимает, что у того на уме. «Почему он не хочет стать героем?» – недоумевает глупый полицейский. Он не знает Кэгни – тому совсем не по душе, что после спринтерской пробежки и разговора с полицией придется еще и ехать в участок. Ему не нужны никакие медали.

–Я тут ни причем, – говорит Кэгни. – Обратитесь к девушке.

– Если вы так любите оставаться в стороне, сидели бы в своей конторе, а теперь вам придется проехать в участок.

Констебль берет Кэгни за локоть и ведет его к полицейской машине. Кэгни не сопротивляется. Он израсходовал свои силы на целый месяц вперед.

В полицейских машинах ему не доводилось ездить больше десяти лет, но запах здесь ничуть не изменился – запах страха и дезинфицирующих средств. У Кэгни появляется чувство, что его арестовали. Машина тормозит перед светофором. Человек из стоящего рядом автомобиля заглядывает в салон. Кэгни опускает голову и принимается разглядывать собственные колени.

–Вы сегодня здорово поработали, – говорит полицейский с водительского места.

Кэгни не отвечает.

Внезапно оживает рация, и констебль примерно минуту с кем-то болтает, время от времени издавая короткие смешки. Наконец, разговор прерывается громкими помехами, и полицейский, выключив рацию, снова поворачивается к Кэгни. Сейчас они стоят перед пешеходным переходом, пропуская пожилую пару с черным Лабрадором. Старики с собакой переходят улицу с таким видом, будто вся дорога принадлежит только им.

–Не знаю, может, вам в кофе чего-то подмешали? – говорит констебль. – Та девушка тоже ни в какую не хотела ехать в участок. Заявила, что торопится в тренажерный зал, представляете?! Не исключено, что вы спасли ребенку жизнь, а приходится чуть ли не наручники вам надевать, чтобы составить протокол!

Констебль смеется. Кэгни смотрит на него с нескрываемым раздражением. Полицейский отворачивается и, покачав головой, бормочет себе под нос, но достаточно громко, чтобы услышал пассажир:

–Хам...

Кэгни смотрит в окно. Она торопилась в тренажерный зал?! Спасла мальчишке жизнь – и собиралась идти поднимать тяжести?

–Черт побери...

Констебль слегка поворачивает голову в сторону Кэгни, а тот громко добавляет для самого себя:

–Куда катится наш мир?

Я нетерпеливо прохаживаюсь перед полицейским участком, дожидаясь, когда приедет вызванное такси. Полицейские собирались отправить меня домой на служебной машине, но я отказалась, заявив, что плачу налоги не для того, чтобы они в рабочее время катали неизвестно кого на служебном транспорте. По правде говоря, мне просто не понравилось сидеть на заднем сиденье за толстой стеклянной перегородкой – дело в том, что я очень плохо в ней отражалась.

Я собираюсь ехать в тренажерный зал, но не потому, что я помешана на занятиях спортом, а потому, что хочу немного отвлечься. Хочу забыть о том, что случилось сегодня утром. Полицейские в участке все время называли это «происшествием» и в протоколе написали точно так же. Если честно, мне гораздо легче думать о случившемся как о «происшествии». По крайней мере, становится не так страшно... Надо как можно скорее выбросить из головы подобные мысли. Не хочу весь день фантазировать о том, что могло случиться со мной и ребенком.

В полицейском участке я провела всего пару часов. Там было довольно тихо, совсем не так, как показывают в фильмах; по крайней мере на стенах не висели жуткие фотографии расчлененных проституток. Меня напоили кофе. Полицейские все время шутили и, судя по всему, получали искреннее удовольствие от своей работы. Медицинский осмотр, занявший около часа.

проходил в маленькой комнате с зелеными стенами, неоновой лампой, старой белой ширмой на колесиках и древней больничной кушеткой, которая выглядела так, словно последние несколько лет ею пользовались только на самых веселых подростковых вечеринках.

Во время осмотра я чувствовала себя очень неловко – во-первых, боялась подцепить какую-нибудь заразу, а во-вторых, смущалась из-за обвисшей кожи на животе, когда меня попросили поднять блузку. Кроме того, я еще долго продолжала плакать. Доктор сказал, что это шок. Молодая женщина-полицейский с густыми бровями пару раз взяла меня за руку и назвала очень храброй. От этого я, естественно, разревелась еще сильнее. Я вообще не умею принимать комплименты. Моя рука невольно тянулась к лицу, чтобы прикрыть глаза, из которых с новой силой лились крупные слезы, а женщина-полицейский всякий раз опускала ее обратно – то ли для того, чтобы измерить кровяное давление, то ли для того, чтобы понаблюдать за моим смущением.

От удара грязным кулаком и пинка спортивным ботинком в живот на теле остались всего лишь синяки, не больше. Удивительно. Я была уверена, что у меня непременно сломана какая-нибудь кость или разорван какой-нибудь сосуд. В тот момент, когда похититель бил меня в лицо и пинал в живот, боль казалась просто невыносимой.

Я сделала все возможное, чтобы ничего не забыть. Я рассказала полицейским об отвратительном запахе, который стоял в переулке и, похоже, успел впитаться в мою кожу, как дьявольский крем. Правда, я сомневаюсь, что они записали эту часть моих показаний. Полицейские заявили, что полученные мною травмы станут важной частью обвинения, поскольку доказать вину подозреваемого в похищении ребенка будет сложно – слишком мало времени мальчик находился у него в руках. Вообще очень странно, что полиции придется теперь доказывать совершенно очевидную для меня вещь каким-то людям, которые сами ничего не видели, а адвокат похитителя сможет заявить присяжным, будто все произошло совсем иначе. Скорее всего, защитник попытается убедить суд, будто у его клиента случилось временное помешательство. Я сказала полицейским, что похититель выглядел скорее напутанным, чем сумасшедшим, но они снова не стали записывать мои слова. Мол, меня вызовут, когда дело получит продолжение. Впереди был суд, и мне предстояло фигурировать в качестве жертвы насилия. Услышав про жертву насилия, я объяснила полицейским, что похититель не использовал против меня оружия. Они странно на меня посмотрели и опять ничего не ответили, только дали напоследок номер телефона и попросили звонить, если вспомню что-нибудь важное. Еще они сказали, что скоро со мной свяжется адвокат и я должна буду побеседовать с ним, не стесняясь и ничего не скрывая.

Чего я полицейским не сказала, так это того, что регулярно посещаю психотерапевта. Я начала ходить к нему восемь месяцев назад, после того как поняла, что мне нужно не только заниматься спортом, но и время от времени с кем-нибудь разговаривать. Мне нравится обсуждать со своим психотерапевтом разные абстрактные теории, а ему нравится искать связь между ними и моей повседневной жизнью. Будь у доктора больше пациентов, он вряд ли до сих пор занимался бы такой несознательной особой, как Санни Уэстон, но пациентов у него не так много, поэтому я продолжаю платить ему деньги, а он продолжает меня слушать.

Лично я нахожу наши беседы интересными, хотя доктор не разделяет моего мнения. Он считает, что я говорю совсем не о том, о чем следовало бы. Он считает, что я избегаю реальности и связанных с нею проблем. Каждую неделю он пытается повернуть разговор в нужном направлении, а я сопротивляюсь как могу. В конце концов, деньги-то плачу я...

Сейчас я точно знаю, что не хочу говорить с доктором о случившемся, не хочу снова все пересказывать и даже думать о событиях сегодняшнего утра. Мой собственный поступок кажется совсем незначительным. Наверное, потому, что поступок этот именно мой, а не кого-нибудь другого. Я не собираюсь рассказывать о своих мыслях психотерапевту – это стало бы равносильно признанию, что он с самого начала был прав. Если пересказать все, что случилось сегодня утром, ко мне вернется прежний страх. По ночам мне будут сниться кошмары, и я не справлюсь с ними до тех пор, пока заново не выброшу все из головы. Если подумать как следует, то ничего страшного, в сущности, не произошло. Инцидент занял считанные минуты, Дугал еще совсем мал и очень быстро обо всем позабудет, а я отделалась подбитым глазом и парой кровоподтеков на животе.

Я прохаживаюсь взад-вперед перед полицейским участком, затем облокачиваюсь на ограждение и смотрю на часы. В службе такси утверждают, что их машины приходят по вызову не позднее чем через десять минуть после звонка. Наглая ложь. Таксисты приезжают вовремя или раньше срока только в одном случае – если вы собираетесь в ресторан или на вечеринку и еще не успели решить, какие надеть туфли. Тут уж они подкатывают к дому и начинают раздраженно сигналить еще до того, как вы положили телефонную трубку.

У меня за спиной раздается глухой неприятный кашель. Я оборачиваюсь и, прикрыв глаза от слепящего солнца, вижу, что футах в пятнадцати от меня под старым деревом стоит мужчина. Я тут же узнаю в нем того самого незнакомца, который вместе со мной преследовал похитителя. Он одет в толстый черный свитер с высоким воротником и черные брюки. Неужели никто, кроме меня, не слушает прогноз погоды? Сейчас, наверное, градусов тридцать, а ведь время только-только подходит к полудню. Руки у незнакомца скрещены на груди.

Он высокий – больше шести футов. Что касается возраста, то, скорее всего ему где-то под сорок, хотя трудно сказать наверняка, поскольку он морщится от яркого солнца, а глубокие складки на лице очень сильно старят человека. В принципе ему может быть и тридцать лет, и сорок. Хотя вряд ли. Вид у незнакомца такой угрюмый, как будто ему стукнула добрая сотня.

Лицо у него до сих пор очень красное – то ли от быстрого бега, то ли просто от жары, не знаю. Вообще он выглядит, как человек, изрядно побитый жизнью. Такое чувство, будто он только что проиграл бывшей жене-алкоголичке тяжбу за право опекунства над ребенком или едва вышел из тюрьмы, отсидев пятнадцать лет за преступление, которого не совершал. Интересно, как складывалась его жизнь? Откуда такая опустошенность во взгляде? Может, он просто устал? Например, из-за того, что подрался с похитителем...

Лицо с широкими скулами выглядит чересчур бледным. Пусть бы вышел из тени и немного постоял под прямыми солнечными лучами!.. Волосы у него темные и короткие, на макушке слегка взлохмаченные. Наверняка ему приходится бороться с этим непокорным хохолком каждое утро. Виски припорошены сединой, небольшие бакенбарды тоже. Черты лица правильные, но холодные. Глаза глубоко посажены. Нос определенно римский.

Стоя у дерева и строго глядя в никуда, этот человек напоминает мне одного из тех голливудских актеров, которых теперь можно увидеть только на старых черно-белых фотографиях. Они умудрялись быть жесткими, даже грубыми и одновременно выглядеть привлекательными, что в наши дни практически невозможно. Незнакомец напоминает мне книгу, которую давно никто не открывал и которая хочет оставаться закрытой. Седина в его волосах – как пыль на обложке.

Что скрывается под его толстым черным свитером, сказать трудно. Жировые отложения или все-таки мускулы?..

Сама не замечаю, как пристально разглядываю незнакомца. Не замечаю до тех пор, пока он не переводит взгляд в мою сторону. Наши глаза встречаются всего на какую-то долю секунды, но этого достаточно, чтобы я почувствовала себя полной идиоткой. Я заливаюсь краской и, торопливо отвернувшись, делаю пару шагов вперед, чтобы посмотреть, не едет ли мое такси. К сожалению, дорога пуста.

Он снова кашляет, однако не для того, чтобы привлечь мое внимание – это не в его власти. Он явно не относится к тем, кто регулярно занимается спортом. Частота моего дыхания восстановилась через несколько минут или даже секунд после происшествия, а его легкие до сих пор не в состоянии работать нормально.

Я оборачиваюсь через плечо, чтобы прикинуть, сколько он примерно весит, и снова встречаюсь с ним глазами. Тут же наклоняюсь и дотрагиваюсь до носков своих ботинок. Не знаю зачем. Просто захотелось что- то сделать, и теперь я чувствую себя полной дурой. Вдруг он подумает, что я пытаюсь привлечь его внимание своей задницей или хвастаюсь гибкостью? Наверное, я выгляжу очень глупо. Теперь он решит, будто я спасаю детей по утрам специально для того, чтобы знакомиться с мужчинами. Может, подойти к нему и объяснить, что я всего-навсего пыталась прикинуть соотношение его мускулатуры и жировых отложений? Не знаю. Учитывая обстоятельства, неизвестно, какое из двух объяснений покажется ему более оскорбительным.

И все-таки нужно подойти к нему и объясниться. Если мне придется встречаться с ним в суде, я умру от стыда. Надо пойти и исправить неловкую ситуацию. Я должна показать, что вовсе не нахожу его привлекательным. Собственно говоря, это старая привычка, от которой я никак не могу избавиться, – привычка отказывать мужчине первой, до того как он сам успеет мне отказать.

Я отрываюсь от ограждения, к которому прислонялась все это время, проверяю, не остались ли на моих спортивных штанах пятна от утренней рвоты, и набираюсь храбрости для небольшого разговора.

Скрестив руки на груди и низко наклонив голову, я решительным шагом направляюсь к незнакомцу. Он снова кашляет. Я поднимаю голову только тогда, когда до него остается всего несколько футов. В тени дерева заметно прохладнее, чем на солнце.

Незнакомец стоит очень прямо. Посмотрев на меня, он быстро отводит взгляд в сторону, как будто в поисках какого-нибудь неожиданного спасения. Увы, здесь только два героя – он да я. А что касается меня, я твердо намерена как можно скорее прояснить неловкую ситуацию.

–Привет, – говорю я.

Он стоит и смотрит на меня молча. Я чувствую, как сжимается горло, но продолжаю:

–Я – Бэтмен, а вы, должно быть, Робин...

Я смеюсь над собственной шуткой, он по-прежнему безучастен.

–Мы с вами сегодня утром гнались за одним человеком, помните? За человеком, который забрал ребенка...

Я не могу заставить себя сказать «похитил». Несмотря на то что сейчас я заслоняю незнакомца от солнца, он продолжает очень сильно щуриться.

–Сегодня утром, – повторяю я. – Точнее, пару часов назад. Мы гнались за ним по переулку, помните?

Я упала, а вы пробегали мимо и крикнули, чтобы мы шли обратно...

Я понимаю, что говорю чересчур быстро. Кроме того, я чувствую, что у меня горят щеки.

–Сегодня утром, помните? Естественно, вы ведь не могли так быстро все забыть.

–Я не забыл. Да.

–Что – да?

–Да, я тот самый человек.

–Понятно. Я подумала, вы говорите «да», имея в виду «что вам угодно».

Я громко смеюсь. Он отворачивается и слегка пожимает плечами, как будто в знак согласия. Хотя, с другой стороны, мне могло и показаться. Если он не находит меня привлекательной, это еще не основание вести себя так грубо. Впрочем, большинство мужчин, которых я встречаю, думают, что меня можно запросто игнорировать.

–Мне сразу показалось, что я вас узнала, хотя, сами понимаете, я лежала на земле, когда мы первый раз встретились... Собственно, поэтому я вас и разглядывала... Хотела убедиться, что это на самом деле вы... Вообще-то я тут такси жду, собираюсь ехать домой...

Я пытаюсь закончить монолог на жизнерадостной ноте, но получается как-то уныло.

Мой собеседник смотрит на меня молча. В принципе я могу повернуться и, не говоря больше ни слова, уйти. Вряд ли я когда-нибудь встречу этого человека. Если нас обоих вызовут в суд, то совсем не обязательно, что мы попадем на одно и то же заседание в один и тот же день. Я могу уйти, не говоря ни единого слова, и не бояться, что он посчитает меня грубиянкой...

–Невероятно, что нам пришлось просидеть там так долго, – говорю я и киваю в сторону полицейского участка. – Правда, я проходила медосмотр. Тот парень посадил мне пару синяков.

Я показываю на свой живот. От собеседника никакой реакции. То есть совсем никакой. Надо просто развернуться и уйти.

–Впрочем, если подумать, что такое пара синяков? В сравнении с тем, что могло случиться с ребенком... Кстати, это вы похитителя поймали? Молодец, ничего не скажешь.

Я одобрительно поднимаю вверх большой палец. Никакой реакции. Господи, ну почему я никак не заткнусь? Стыд-то какой.

–Даже не знаю, о чем я тогда думала... Хотя в таких ситуациях человек, наверное, не способен думать, правда, ведь? Я просто действовала... В смысле просто делала то, что должна была сделать... То есть я, конечно, не знала, что именно надо делать... В такие минуты некогда что-то планировать, правда? – Мой голос переходит в жалобный шепот, и я зачем-то добавляю: – Вот такие дела...

Еще немного, и я снова расплачусь, на этот раз от напряжения. Глаза щиплет, в горле встает огромный комок.

Мой собеседник значительно старше меня, совсем взрослый. Лично я чувствую себя взрослой только тогда, когда держу на руках ребенка. Двадцать восемь лет–это не так много, как казалось в детстве. Тогда я думала, что к двадцати пяти годам Санни Уэстон совсем повзрослеет и окончательно устроит свою жизнь.

Я оглядываюсь по сторонам. Незнакомец тоже оглядывается и вяло улыбается, ничуть не впечатленный моими рассуждениями. Я чувствую себя ужасно глупо при мысли о том, что этот человек, наверное, совсем не такой, каким показался мне при первой встрече. Он проявил удивительную для наших дней храбрость, но это не значит, что он исключителен во всем. Всякий раз, когда я встречаю новых людей, меня не оставляет чувство, что мы давно знакомы. Люди так стараются быть похожими друг на друга, соответствовать одному и тому же идеалу, что в результате сливаются в одно огромное уродливое и безликое существо. С чего я взяла, что этот человек другой? Я ему просто-напросто не интересна. Я для него недостаточно белокурая, или недостаточно кокетливая, или недостаточно какая-нибудь еще. В общем, не соответствую некоему важному для него критерию...

Однако он вдруг протягивает мне руку:

–Кэгни. Кэгни Джеймс.

У меня невольно округляются глаза. Это же не имя, а название детективного сериала пятидесятых годов – с черно-белыми титрами, отвратительным монтажом и смешной графикой.

–А меня зовут Санни. Санни Уэстон. Можно просто Санни.

Я замечаю, что у него тоже округляются глаза. По всей видимости, он привык на все реагировать с каменным лицом, но на сей раз удивление оказалось сильнее. Интересно, он когда-нибудь поддается чувствам настолько, чтобы выдавить из себя улыбку?

–Вас зовут Санни?

—Да.

–Санни?

— Да...

–Как одного из гномов в сказке про Белоснежку?

Он смотрит на меня с недоверием.

–А кем из них был Кэгни? – спрашиваю я. – Гномом, который любил выпить и пообщаться с девицами легкого поведения?

Мы все еще жмем друг другу руки, и наши пальцы стискиваются с обоюдной злостью. Похоже, будь у нас такая возможность, мы переломали бы друг другу кости. Поняв, что происходит, мы одновременно отдергиваем руки. Я трясу кистью, чтобы скрыть смущение, а затем поднимаю глаза на собеседника. Он опустил глаза и смотрит на свой кулак. Я бы не сказала, что между нами проскочила искорка, однако получилось как-то... забавно. Не смешно, а именно забавно. Не по-хорошему забавно.

Я делаю шаг назад, когда мистер Джеймс вдруг прерывает молчание.

– То, что вы сделали сегодня утром, было очень глупо, – говорит он.

–В каком смысле? Я вас не понимаю.

–Ничего удивительного. Глупо то, что вы бросились бежать за тем ублюдком. Я находился всего в нескольких футах за вами. Надо было просто подождать. Он ведь мог серьезно вас поранить. Или в сказочной стране не случается несчастий?

–Он меня действительно поранил, но я, как видите, выжила, отобрала у него ребенка и не потеряла ни одного жизненно важного органа.

Я поражена тем, как он со мной разговаривает, и одновременно в ужасе от собственного тона. Не понимаю, зачем я говорю с ним так грубо? Надо немедленно все исправить.

–Тем более что он выглядел таким испуганным. Думаю, он и сам не до конца понимал, что делает.

–И, по-вашему, это его оправдывает?

Кэгни выпрямляет спину. В ответ я по-петушиному закидываю голову. Я почему-то ужасно разозлилась.

–Конечно, нет! Однако нельзя все красить только черной и белой краской.

–Нельзя? Тогда в какие цвета окрашено похищение ребенка? В цвет сливочного мороженого? Может, это было чудесное приключение? Или скачки на единороге?

–Нет, но это было не черным, как ваши легкие, и не белым, как ваши волосы.

–В таком случае, мисс...

Я выжидающе смотрю на него в течение нескольких секунд, а затем понимаю, что он забыл мою фамилию и ждет подсказки.

–Уэстон, – напоминаю я раздраженно.

–В таком случае, мисс Уэстон, что это было? Объясните, пожалуйста.

–Дело в том, Кэгни...

Я произношу его имя с подчеркнутым сарказмом и тут же сожалею об этом, чувствуя себя смешной.

Мистер Джеймс смотрит на меня с презрением и молчит.

–Я не имела в виду, что оправдываю поступок того человека.

–Что же в таком случае вы имели в виду?

–Я имела в виду, что у его поступка должна быть какая-то причина. То есть не оправдание, а объяснение.

–Он больной ублюдок, вот и все объяснение.

–Наверное, он в какой-то степени болен. Не спорю. Однако он ведь не родился таким. Он ведь не с самого детства хотел причинять людям боль, или похищать младенцев, или еще что-нибудь подобное.

–Ну, естественно, он таким родился! Некоторые люди больны с самого появления на свет.

–Не может быть, чтобы вы на самом деле так думали.

–Очень даже может. Или вы считаете, он стал таким из-за того, что мать до восемнадцати лет кормила его грудью, а отец был алкоголиком? Вы считаете, что во всем виноваты родители?

По моей спине стекает тоненькая струйка пота. Ненавижу этого типа!

–Вы сейчас самого себя описали, мистер Джеймс?

–В сравнении с нашим утренним знакомым я само воплощение нормальности.

–Ну конечно. Злобность и невежество – очень здоровые явления.

–Может, я и не самый добрый человек на свете, но ничего плохого я людям не делаю.

–Не считая того, что занудством доводите их до белого каления. Мне искренне жаль вашу жену.

Он сдвигает брови и стискивает челюсти. У меня от злости трясутся руки.

–По-вашему, я выгляжу достаточно глупым, чтобы иметь жену?

–По-моему, вы выглядите достаточно глупым для чего угодно.

Мимо проходят двое полицейских. Они подозрительно косятся на нас, когда я повышаю голос. Я улыбаюсь им самой милой из всех своих улыбок и жду, пока они не скроются за вращающейся дверью полицейского участка. Затем снова поворачиваюсь к Кэгни, отчасти надеясь, что тот уже успел уйти. Он стоит на прежнем месте, не меняя позы, и смотрит на меня с нескрываемым презрением.

–По крайней мере, я глуп не настолько, чтобы связаться с такой особой, как вы, – заявляет Кэгни самым решительным тоном.

–А я, как и большинство женщин, глупа не настолько, чтобы дать вам такую возможность, – парирую я, стараясь, чтобы мой голос звучал как можно невозмутимее.

–Ну, естественно. Современные женщины слишком заняты сжиганием лишних калорий. – Он окидывает взглядом мою фигуру на тот случай, если я не поняла, о ком идет речь, и продолжает: – Им некогда замечать достойных мужчин.

–А вы вообще в курсе, что происходит? Может, вы в магазинах до сих пор пытаетесь расплачиваться шиллингами?.. Загляните в газету – на дворе двадцать первый век! Если найдете где-нибудь достойного мужчину, обязательно дайте мне знать. Лично я не уверена, что таковые еще существуют. По крайней мере, мне они не попадаются.

–Наверное, потому, что они успевают заметить вас первыми и скрыться от греха, подальше.

Кэгни смотрит на меня. Я смотрю на него. Честное слово, если бы мы стояли не у дверей полицейского участка, я дала бы ему пощечину.

–Здравствуйте.

Мы оба резко поворачиваемся на голос и замечаем, что к нам приближается высокая, сухощавая элегантно одетая женщина. Я мгновенно узнаю в ней мать Дугала. Глаза у женщины распухли от слез. Детей она, к счастью, с собой не привела.

Мы с Кэгни смотрим на нее с недоумением. Странный сегодня день выдался.

–Я так и не успела как следует вас поблагодарить, – говорит женщина. – Вас обоих.

Она упирается длинными худыми руками в бедра. Затем убирает руки с бедер и нервно хлопает в ладоши. Затем откидывает с глаз прядь волос и скрещивает руки на груди. Да, сегодня утром с ней случилось самое ужасное, что может произойти с любой матерью. Я чувствую, что душившая меня ярость понемногу отступает, и проникаюсь к матери Дугала глубокой благодарностью – она прекратила то недоразумение, которое случилось между мной и Кэгни Джеймсом. Понятия не имею, что на нас нашло. Моим единственным оправданием является то, что я определенно была не в себе.

–Ну что вы. Нет никакой необходимости нас благодарить. То есть меня благодарить... – Я бросаю взгляд на Кэгни и продолжаю: – Любой на моем месте поступил бы точно так же. Я рада, что все хорошо закончилось.

Она устало улыбается нам обоим и снова откидывает со лба прядь волос. Я делаю шаг в ее сторону, подальше от Кэгни.

–Мальчики сейчас с отцом. Дугал в ужасном состоянии, напуган, весь трясется... В общем, Теренс, мой муж, отец Дугала, даже не знает, как вас благодарить. Он приглашает вас к нам домой на ужин. Мы живем совсем недалеко, в Кью. Вы не представляете, как мы вам признательны, никакие слова не в силах выразить... Короче говоря, он хочет пригласить вас обоих на ужин, а я подумала, что еще успею застать вас тут.

Я смотрю на нее в ужасе, не веря собственным ушам. Несчастная женщина всего несколько часов назад пережила самые кошмарные минуты в своей жизни, а сейчас как ни в чем не бывало приглашает нас отужинать у нее дома. Это самое нелепое предложение, какое только можно себе представить.

–Даже и не знаю. По-моему, лучше нам просто забыть о том, что сегодня случилось, и...

–Нет-нет, прошу вас. Вы обязательно должны прийти. Терри мечтает поблагодарить вас лично. Все будет очень просто, по-семейному. Я приготовлю утку или что-нибудь другое, что найдется свежего в мясной лавке...

Когда мать Дугала замолкает, ее глаза уже почти не блестят от слез. Еще немного, и все ее страхи уйдут, окончательно уступив место радостному облегчению. Тем не менее мне очень неловко. Такое чувство, будто она разбила тарелку из моего фарфорового сервиза или пролила мне на брюки красное вино. Я просто не знают что сказать. Стою, открыв рот, и молчу, поэтому мать Дугала продолжает говорить сама:

–Естественно, вы можете привести с собой своих родителей или еще кого-нибудь. Ну, пожалуйста. Вы обязательно должны прийти. Я очень вас прошу. В следующую пятницу.

Я поворачиваюсь к Кэгни, который удивлен происходящим ничуть не меньше меня.

–Даже... Даже...

–Ну, пожалуйста. Дайте слово, что придете.

Наконец я все-таки соглашаюсь:

–Ладно... Я думаю, что смогу прийти... Почему бы и нет...

Вот и отлично. Спасибо вам огромное. А вы?

–Кэгни Джеймс. Пятница мне подходит.

–Простите, я не представилась. Меня зовут Дайдре Тернболл.

Она протягивает руку и на несколько секунд оставляет свою безвольную ладонь в моих пальцах.

–Санни Уэстон, – представляюсь я.

Дайдре подает руку Кэгни, а затем достает из сумки два листка бумаги и пишет на каждом из них свой адрес. Дописав, протягивает нам обоим по листку. Кроме адреса, на них указано время – 19 часов. Я растерянно смотрю на клочок бумаги.

–Увидимся в пятницу, – говорит Дайдре.

Она отбрасывает со лба прядь волос и, развернувшись, элегантно удаляется. Я продолжаю смотреть на листок бумаги, когда раздается автомобильный гудок. Пожилой таксист, высунувшись из окна машины, выкрикивает мое имя.

–Она не оставила номер телефона, – говорю я, находясь в каком-то оцепенении от происшедшего.

–Ив телефонном справочнике его наверняка нет, – откликается Кэгни, напомнив мне о своем присутствии.

Я поднимаю на него глаза и отмечаю, что он тоже выглядит смущенным и сбитым с толку. Затем я вспоминаю, что перед тем, как нас перебила Дайдре, он успел сказать мне какую-то гадость. Я хочу ответить что- нибудь достойное, но ничего не приходит в голову. Тогда я громко вздыхаю и ухожу, не сказав ни слова.

Через несколько минут я сижу на заднем сиденье такси и, закрыв глаза, прокручиваю в голове все, что случилось со мной сегодня утром.

Не верится, что уже в следующую пятницу мне придется идти на ужин в дом Тернболлов и сидеть за одним столом со всей их семьей, включая Дайдре и Дугала.

Не верится, что я встречусь с Дуталом. Даже не представляю, как на бедного ребенка подействует наша встреча.

Не верится, что мне придется ужинать и любезничать с таким грубияном и ретроградом, как Кэгни Джеймс.

И я уверена, что ничего низкокалорийного на стол не подадут.

СТРУЯ ВОЗДУХА

Сегодня в полдень я встречаюсь с Лайзой и иду вместе с ней в тренажерный зал, а к вечеру непременно успею прочистить себе мозги – по понедельникам в три часа дня у меня встреча с психотерапевтом. Если не случится никакого природного катаклизма, так будет и сегодня.

Со своими лучшими подругами – Лайзой и Анной – я знакома уже больше двадцати лет. В восемь мы вместе играли на одной детской площадке, а в подростковом возрасте втроем бегали на школьные дискотеки.

Естественно, и Лайза, и Анна давно замужем. Свою личную жизнь они устроили уже годам к двадцати пяти, выйдя замуж за сокурсников из университета.

Анна не ходит в этот тренажерный зал. Насколько мне известно, она вообще не ходит по тренажерным залам. Ее первому ребенку, Джейкобу, всего одиннадцать недель, и она пытается кормить его грудью. За последнее время и Анна, и Лайза несколько раз не узнавали меня, когда мы договаривались встретиться возле кинотеатра или станции метро. Они еще не привыкли к моему новому облику. Анна говорит, что я теперь совсем не похожа на ту Санни, которую они знали. Даже моя улыбка стала не такой широкой, говорит она.

Лайза уверенно приближается к спортивному центру, возле дверей которого я ее жду. Длинные белокурые локоны свободно падают на спину, подхваченные над висками двумя заколками. Лайза никогда не пользуется средствами для укладки волос, поэтому вокруг ее головы парит прозрачный венчик из легких завитков. У нее широкое лицо с чистой сияющей кожей. На щеках заметны пара-другая тоненьких красных прожилок, а в уголках глаз уже различимы морщинки. Лайза приближается, и я вижу, что на подбородке у нее наливается злобой огромный прыщ, который грозно уставился прямо на меня. Лайза почти никогда не делает макияж. Только отправляясь в ресторан или на вечеринку, она слегка подкрашивает ресницы и наносит тонким слоем губную помаду. Конечно, я всегда восхищалась ее умением выглядеть свежо и естественно, но, по-моему, в том, чтобы хоть изредка пользоваться декоративной косметикой, нет ничего преступного.

Когда мы учились в школе, Лайза постоянно бегала – и стометровку, и по пересеченной местности. Естественно, она до сих пор находится в отличной форме. Честно говоря, она находится в гораздо лучшей форме, чем я, однако вы заметили бы это только в том случае, если бы мы с ней бежали марафонскую дистанцию. Наблюдая сквозь окна тренажерного зала за тем, как мы делаем упражнения, вы никогда не догадались бы, что Лайза увлекается спортом всю свою жизнь, а я начала заниматься всего год назад.

Муж Лайзы, Грегори Натан, тоже очень стройный. В нашем университете он был чемпионом по бегу с препятствиями на пять тысяч метров. Когда Грегори улыбается, он становится похож на собаку. Насколько мне известно, он занимает какую-то высокую должность в страховой компании – настолько высокую, что Лайза восемь месяцев назад смогла бросить свою работу в издательстве и сейчас решает, чем бы ей заняться для души. Все грозится открыть собственный магазинчик, где будут продавать «разные симпатичные безделушки, свечи, постельное белье с подушками и красивые стеклянные вазочки». К счастью для покупателей «разных симпатичных безделушек», за то время, пока Лайза собирается взяться за дело, в Лондоне открылась добрая сотня таких магазинчиков. Лайза и Грегори живут в Ричмонде и по выходным вместе бегают вдоль берега реки.

Когда мне удалось сбросить четырнадцать фунтов, Лайза стала первой, кто заметил, что я теряю в весе. Кроме того, она первая обратила внимание на то, что я стала по-другому питаться. Как-то в субботу мы втроем собрались пообедать и немного поболтать, и я заказала салат из тунца с красным луком и грецкими орехами вместо гамбургера с жареной картошкой. Анна не обратила на это никакого внимания, а Лайза тут же спросила:

–Санни, ты что, перешла на салаты?

–Просто захотелось чего-нибудь свеженького, – ответила я с невинным видом.

Тогда мне еще не хотелось рассказывать им о диете. Я не была уверена, что смогу ее выдержать. Сброшенные шесть килограммов – это хорошо, но заявлять о том, что я попытаюсь избавиться еще от пятидесяти, я не рискнула. Кроме того, сброшенный было вес начинал медленно возвращаться. В то время я поняла, что придется предпринять более радикальные меры и отправиться на занятия в тренажерный зал. Эта мысль меня пугала. И дело не в том, что я никогда раньше не занималась спортом. Нет. Просто мне казалось, что я буду выглядеть ужасно глупо, работая с раскрасневшимся лицом на каком-нибудь тренажере – запыхавшаяся, одетая в бесформенную футболку и огромные спортивные штаны.

С тех пор я сбросила половину своего прежнего веса и теперь, встречая в тренажерном зале людей с такой же комплекцией, какая когда-то была у меня, стараюсь поймать их взгляд и ободряюще улыбнуться. К сожалению, они никогда не замечают моей улыбки, потому что никогда не поднимают глаза.

–Судя по лицу, ты немного похудела. – Лайза с усмешкой осмотрела меня, осторожно выуживая признание.

–Ты на диете? – спросила Анна и обмакнула хлеб в оливковое масло.

— Что-то вроде того, – неохотно признала я.

По моему лицу наверняка было заметно, что Санни Уэстон собой довольна. Я постелила на колени салфетку и добавила:

–То есть это не столько диета, сколько здоровое питание.

–Господи, тебе что, больше заняться нечем? Вот уж никогда бы не подумала, что тебя волнуют такие вещи, – сказала Анна.

Конечно, она предпочла бы услышать, что на подобные глупости не стоит тратить свою жизнь, – Анна не сидит ни на каких диетах.

–Естественно, меня волнуют такие вещи, – ответила я. – Потому что я хочу быть здоровой.

–А спортом ты занимаешься? – спросила Лайза, глядя на меня с улыбкой.

–Я стараюсь побольше ходить, но чувствую, что этого недостаточно. Придется, наверное, записаться в тренажерный зал.

Лицо у Лайзы осветилось неподдельной радостью.

–Запишись в мой! Будет весело. Я тебе помогу.

–Ладно, почему бы нет? Только имей в виду, я пока не готова к серьезным нагрузкам. Я давным-давно никаких упражнений не делала, придется начинать смалого.

–Вот и отлично! – Лайза подняла свой бокал с соком лайма и содовой.

–Санни, а помнишь, как ты в последних классах школы сидела на капустной диете? – спросила Анна со смехом. – Тебя еще от нее постоянно пучило. – Она повернулась к Лайзе. – А ты, Лайза, помнишь, как твой отец подвозил нас однажды из кинотеатра? Мы ходили смотреть «Привидение». Помнишь, как Санни садилась в машину и нечаянно пукнула? В салоне стоял такой ужасный запах, что твоему папе пришлось опустить стекло! Никто не сказал ни слова, потому что мы просто не знали, что говорить.

Анна хохотала так сильно, что опрокинула свою чашку.

–А «Слимфаст» помнишь? – спросила Лайза с широкой улыбкой. – Сколько фунтов ты набрала за ту неделю, Санни? Десять?

Лайзин смех превратился в задорное хрюканье.

–Я неправильно поняла инструкцию, – сказала я, стараясь улыбаться как ни в чем не бывало.

–Насколько я помню, ты решила, что всякий раз во время еды надо выпивать по молочному коктейлю, – выдавила Лайза, задыхаясь от смеха и вытирая слезы. – Бедная Санни!.. Не обижайся, пожалуйста. Я не со зла.

Я кивнула, натужно улыбаясь.

–А помнишь, как получилось в другой раз? Помнишь?

Анна едва говорила от душившего ее хохота.

–Ты решила носить на лодыжках груз, чтобы постоянно поддерживать ноги в тонусе... Прямо в таком виде пришла на занятия, а к концу дня уже не могла поднять ноги. Тебе пришлось снять груз...

Анну одолел очередной пароксизм смеха. Она прервала рассказ секунд на двадцать, хватаясь за бока от гомерического хохота, а затем продолжила:

–Груз-то ты сняла, а ноги от земли все равно оторвать не получалось. Ты даже не смогла в автобус забраться... Пришлось... пришлось... – Она кое-как взяла себя в руки. – Пришлось ковылять до самого дома пешком! Почти не отрывая ноги от асфальта!

Лайза и Анна вытирали с глаз слезы, стонали от смеха и задыхались. Только минут через десять им обеим удалось окончательно успокоиться, и они, совершенно обессиленные, смогли заказать обед.

Лайза была преисполнена таким энтузиазмом относительно наших совместных занятий, что я едва не отказалась от этой мысли. Меня всегда удивляла ее одержимость здоровым образом жизни. Я не понимала, чему она так радуется, поднимаясь дождливым утром в шесть часов и отправляясь на пробежку вдоль озера. Какое в этом удовольствие? Не лучше ли спокойно посидеть перед телевизором с тарелкой картошки и рыбы во фритюре? Конечно, я всегда завидовала тому, как Лайза выглядит в джинсах, но становиться такой одержимой и лишиться всех радостей жизни мне совсем не хотелось. Странно, теперь, в самом конце утомительной дороги, мы с Лайзой нежданно-негаданно превратились в единомышленников.

Итак, она подходит к дверям. Вместо приветствия мы чмокаем друг друга в щеку и, болтая, направляемся в раздевалку. Лайза тут же принимается снимать с себя одежду и белье, а я сначала поворачиваюсь к ней спиной и только потом расстегиваю лифчик. Я не хочу, чтобы Лайза заметила, какой дряблой стала моя грудь. Разговор почти сразу переключается на Анну.

–Она поправилась почти на тридцать килограммов, – говорит Лайза с нескрываемым осуждением в голосе.

–Господи, так сильно? Она сама тебе сказала?

Я уже сочувствую бедной Анне.

–Причем уже после того, как родила ребенка.

В каждом предложении Лайза делает выразительную паузу перед последним словом. Я понимаю, что таким образом она пытается добавить драматизма, однако, на мой взгляд, это звучит как-то нелепо. Такое чувство, будто Лайза едва окончила Институт благородных девиц и состоит в Обществе любителей оперы, а ее чувства настолько утонченны, что она впадает в благородное негодование по любому мало-мальски подходящему поводу.

Я оглядываюсь по сторонам, чтобы убедиться, нет ли в раздевалке кого-нибудь, кроме нас. К счастью, мы здесь одни, и наш разговор никто не услышит.

–Вот увидишь, Лайза, – говорю я, – она снова похудеет, если и дальше будет кормить ребенка грудью. При кормлении сжигается огромное количество калорий – около полутора тысяч в день.

Лайза пожимает плечами, всем своим видом демонстрируя, будто надеется на лучшее. Секунду спустя в ее глазах появляется довольный блеск, и Лайза говорит, что она все-таки не понимает, как человек способен запустить себя до такой степени, потакая всем своим капризам. Мы обе натягиваем спортивные шорты, а мне тем временем приходит в голову, что Лайза, наверное, забыла, с кем разговаривает.

–Я имею в виду, Санни, что она ест все подряд!

–Да, знаю, – говорю я, – но вспомни – незадолго до беременности она сидела на сумасшедшей диете.

–Заурядная диета Аткинса, – отрезает Лайза.

– А еще она вегетарианка, – напоминаю я, немного озадаченная Лайзиной резкостью.

Лично я перепробовала все диеты – от самых простых до самых безумных – еще в школьные годы. Я знаю наверняка, что если капустная диета и помогает кому-то, то совсем ненадолго. Конечно, вы теряете пару-другую килограммов, но не окончательно, не на всю жизнь, а лишь временно. Говоря по правде, после двадцати лет я не особенно увлекалась диетами. Какое- то время я просто ела то, чего мне хотелось. Однако даже тогда я понимала: для того чтобы сбросить половину веса, недостаточно просто считать калории и отказываться от коктейлей. Требовалось изменить образ жизни, а не только время от времени голодать...

–В любом случае теперь ей придется ходить в тренажерный зал, – говорит Аайза, стоя перед зеркалом и собирая волосы в конский хвост. У нее очень ровный контур лица и гладкая кожа – нигде не заметно ни морщинки. – А ты сколько успела сбросить?

–Пока около сорока пяти килограммов, – отвечаю я тихо, надеясь, что меня никто не слышал.

–Понятно. А сколько осталось? Килограммов пять-шесть?

–Около того. Ну, может, десять.

–Понятно. Если все сложить, то получается почти столько же, сколько Анна набрала за последние девять месяцев. За девять месяцев!.. Тебе понадобилась целая жизнь, чтобы столько набрать!

–Ага, – отвечаю я, поворачиваюсь и выхожу из раздевалки, по пути пообещав себе в самое ближайшее время сходить к Анне в гости и принести ей немного орешков и маленькую плитку темного шоколада.

Лайза никогда не придает значения тому, как звучат ее слова, поэтому нет никакого смысла делать ей замечание. Я просто стараюсь не относиться к людям так, как относится она. Правда, на занятиях я все-таки превращаюсь в ее подобие. В тренажерном зале я становлюсь собранной и сосредоточенной. Я могу отчетливо представить, как растягиваются и сокращаются мои мышцы. Я слежу за дыханием и точно знаю, сколько сжигаю калорий, размахивая руками, раздавая тумаки и пинки боксерской груше и минут десять прыгая, как заправский боксер. Затем мы с Лайзой ложимся на пол и двадцать минут качаем пресс.

Время от времени мы с ней обмениваемся улыбками, глядя друг на друга в зеркало. Мы делим не только удовольствие от физических нагрузок, но и приятное осознание того факта, что с каждой минутой наши тела становятся сильнее, здоровее и стройнее.

Наш широкоплечий приземистый инструктор, Барри, прежде служил рядовым в армии. Проходит один час и двадцать минут. Мы с Лайзой встряхиваем натруженные руки и ноги и только тут замечаем, что вокруг нас полно людей с раскрасневшимися лицами, которые, как и мы, стараются восстановить дыхание.

–Отлично поработали, девочки. Десять баллов из десяти, – говорит Барри и отпускает нас величественно-благословляющим жестом.

Проходя мимо, мы улыбаемся инструктору с подобающим благочестием, но колена не преклоняем. Приняв горячий душ, с еще мокрыми волосами идем на второй этаж, где расположен бар. Лайзин прыщик под воздействием высокой температуры раздулся до угрожающих размеров и готов вот-вот лопнуть. Будь это не гнойник, а вулкан, меня бы уже эвакуировали.

Возле стойки расположились двое парней в тренировочных костюмах. В руках у них по кружке пива, из спортивных сумок торчат ракетки. Один из молодых людей улыбается, когда мы проходим мимо, и просит прощения за свою сумку, которая совсем нам не мешает.

Лайза с утомленным вздохом отвечает:

–Ничего страшного!

Молодой человек смущается и выглядит немного обиженным. Я с извиняющейся улыбкой добавляю:

–Спасибо, все в порядке.

Мы заказываем два черных кофе. Девушка за барной стойкой говорит, что придется подождать пару минут, и обещает позвать нас, когда кофе будет готов. Мы садимся за угловой столик рядом с телевизором, на плазменном экране которого мужчина играет в теннис на земляном корте.

–Санни, ты не думала заняться йогой? – спрашивает Лайза, внимательно разглядывая брошюру с расписанием новых занятий.

–Наверное, было бы неплохо. Правда, сейчас я больше сосредоточена на сжигании жира и стимуляции сердечного ритма, однако в принципе...

–Мне-то йога не нужна, – добавляет Лайза. – Я работала над своей мускулатурой гораздо дольше, и она в лучшей форме, чем у тебя. Кроме того, у тебя проблемы с кожей.

–Да, наверное, – отвечаю я, оглядываясь на барную стойку, чтобы посмотреть, не готов ли наш кофе.

Его как раз разливают по чашкам. Хватаю свою сумочку и со словами «Я принесу» вскакиваю с места, чтобы не разреветься прямо у Лайзы на глазах.

Я расплачиваюсь с официанткой и пытаюсь взять обе чашки, однако они какой-то странной формы и сильно обжигают мне пальцы. Тогда я беру одну Лайзину чашку и осторожно отношу ее к нашему столику. Лайза благодарит меня. Я оборачиваюсь, чтобы сходить за второй чашкой, но вижу, что парень, который извинялся за сумку с ракеткой, уже несет кофе к нашему столику.

–Вот это правильно, – говорит молодой человек с улыбкой. – Пить надо черный кофе. Уж он-то не пускает насмарку все усилия в тренажерном зале. Вы, дамы, не то что мы, пьяницы. Куда поставить чашку?

–Ну что вы, – говорю я растерянно, – не стоило беспокоиться. Давайте я возьму. Спасибо большое.

Господи, как мило с его стороны! Как по-рыцарски! Интересно, зачем он это сделал?

–Не беспокойтесь, я поставлю,

У молодого человека заметный австралийский акцент и чуть редеющие волосы, а его мускулы уже успели обрасти жирком. Я отмечаю, что его широкая грудь выглядит очень гостеприимно, как будто предлагая мне крепкое дружеское объятие.

–Она бы и сама справилась, – бормочет Лайза себе под нос, однако и я, и австралиец все прекрасно слышим и смотрим на нее с удивлением.

–Всего доброго, мисс, – говорит австралиец с улыбкой, подчеркнуто обращаясь только ко мне, и возвращается к барной стойке.

–Лайза, да что с тобой такое? Зачем ты нагрубила ему? Вы что, знакомы?

–Слава Богу, нет! Просто меня раздражает такой примитивный подход. Господи, Боже мой! Ты только взгляни, какой он толстый! Неужели тебе приятно, что какой-то пузан решил за тобой приударить?

–По-моему, он просто оказал нам маленькую любезность, – отвечаю я смущенно и дую на свой кофе, чтобы тот поскорее остыл.

–Ну конечно!.. Знаешь, Санни, если ты позволяешь подобным типам флиртовать с тобой...

Она откидывает со лба волосы и снова берет в руки брошюру, демонстративно избегая смотреть мне в глаза.

–Я не флиртовала. Я просто... Я просто была вежлива с ним. Только и всего.

–Как скажешь.

Лайза откладывает брошюру в сторону и смотрит на меня с улыбкой, полной нескрываемого скептицизма.

–Что такое? – спрашиваю я растерянно.

–Не прикидывайся, Санни. Ты знаешь, что, если бы я захотела, любой мужчина в этом баре бросился бы ухаживать за мной. Только мне такого счастья даром не надо, потому что я себя уважаю. Конечно, у тебя ситуация другая, ты ведь еще не замужем, однако... Все это слишком очевидно.

Я открываю рот от изумления.

– Так что там насчет вторника? – продолжает Лайза невозмутимо. – Мы идем на пробежку или нет? Я слышала, погоду обещают неважную, но мне так не хочется пропускать день. Обожаю, когда мы бегаем вместе. Вообще в одиночку заниматься гораздо скучнее. Я очень рада, Санни, что ты со мной. Честное слово. Рада за нас обеих.

Лайза берет свою чашку и поднимает ее словно в знак приветствия. Похоже, таким образом, она просит у меня прощения, и все равно мне очень обидно.

Я смотрю на часы.

–Извини, Лайза, пора бежать. У меня в три часа доставка.

Я чмокаю ее на прощание в щеку и беру со стула свою сумку. Лайза выглядит немного растерянной, и я ухожу, проскользнув мимо несчастного австралийца, не поднимая глаз.

–Давайте поговорим о том случае немного подробнее, Санни. Как вы считаете, случившееся оказало на вас какое-то эмоциональное воздействие?

— Нет.

–Пока нет?

–Ни пока, ни после.

–Но вы понимаете, что рано или поздно столкнетесь с последствиями? Вам придется как-то справляться с ними.

–Никаких последствий не будет. Все закончилось. Я рассказала, что случилось, и больше не хочу об этом думать. Давайте найдем другую тему для беседы.

–Вы рассказали только то, что кто-то пытался похитить ребенка, а вы помогли вернуть его матери. Мне бы хотелось узнать о случившемся подробнее.

–По-моему, вам не мешало бы навести в кабинете порядок. Вот это мне действительно помогло бы.

–В чем помогло бы?

–Сосредоточиться. У вас книги расставлены не по высоте, а из-под кресла торчит какой-то ботинок. Меня сбивают с толку ваши книги и ваш ботинок.

–Постарайтесь не думать о них. Итак, о чем бы вы хотели сегодня поговорить, если не о том случае?

–А где второй ботинок?

–О чем вы хотите поговорить?

–О том, что у меня очень скучная жизнь. Мне не хватает романтики!

–Вам не кажется, что мы достаточно об этом говорили?

–Нет, не кажется.

–Мы обсуждаем этот вопрос почти на всех наших встречах.

–Ну и что? Проблема-то все равно не решена.

–В какой ее части?

–Во всех без исключения. И я снова фантазировала.

–Ничего страшного, фантазии не причиняют никакого вреда. Они являются мысленным воплощением наших явных и скрытых желаний и могут навредить только в одном случае – если становятся навязчивыми...

–Давайте я вам просто расскажу все по порядку.

–Это что-то новое?

—Да.

–Ив новой фантазии снова появляется Эдриан?

При звуке этого имени я нахохливаюсь, как старая курица.

–Почему вы спрашиваете?

–Хочу понять, насколько новая мечта отличается от старой.

–Давайте я вам просто расскажу. Итак, я представляю, что у меня есть высокий красивый муж и что мы с ним ссоримся. То есть не серьезно ссоримся, а спорим, кто из нас сядет за руль, когда мы поедем на вечеринку к друзьям. Мой воображаемый муж ходит дома в толстом вязаном свитере, и наши споры никогда не перерастают в скандалы. Мы не кричим друг на друга, не говорим таких вещей, о которых потом пожалеем, не выплевываем ужасные оскорбления. Мы с моим воображаемым мужем слишком сильно любим друг друга, чтобы ссориться по пустякам. Я знаю, что он никогда не бросит меня, связавшись с секретаршей и оставив на прощание только идиотскую записку. Я знаю, что сама никогда не пересплю по пьяному делу с его младшим братом. Да, кстати, у него есть младший брат – очень привлекательный и непутевый. Возможно, бисексуал. Он все время где-то пропадает – то взбирается на Гималаи, то прыгает с парашютом. Короче говоря, мы с моим мужем просто не способны изменять друг другу. Измены существуют в других семьях, там, где люди не привязаны друг к другу так сильно, как мы. Я каждый день наблюдаю за обычными семьями и знаю, что наша совсем не такая. Мы не копим обиды, не унижаем друг друга. Я не насмехаюсь над его внешностью, он не отбирает у меня еду и не напоминает, что надо следить за талией. Мы не собираемся расставаться, не собираемся бросать друг друга. Мы влюблены.

–Понятно. И чем же эта мечта отличается от предыдущей?

–Тем, что раньше мы не спорили из-за того, кто сядет за руль. У меня не было водительских прав. Я их получила на прошлой неделе.

–Поздравляю.

–Спасибо.

–Почему вы все время хотите говорить о своих фантазиях? Почему вы считаете их чем-то нездоровым?

–Я не понимаю, что такое любовь, вот почему! Это по-настоящему мешает мне. Мешает все сильнее и сильнее. Конечно, у меня есть собственные представления о любви, но я не уверена, что они соответствуют действительности, понимаете? Вдруг я встречу любовь и даже не пойму, что это она? А может, я именно поэтому не могу влюбиться? Я пять лет думала, что влюблена в Эдриана, и посмотрите, как все обернулось...

–Может быть, вы поймете, что такое любовь, когда встретите ее, и она автоматически заместит собой ваши нынешние фантазии?

–Нет! Я считаю, что не смогу наладить личную жизнь, пока не избавлюсь от неверного представления о любви. По-моему, я в этом отношении эмоционально не совсем здорова.

–Ну а как именно вы представляете себе любовь?

–Это штука, которая согревает холодными ночами и никогда не причиняет боли.

Психотерапевт поправляет на носу очки. Он выглядит лет на пятьдесят семь или пятьдесят восемь, хотя на самом деле ему уже шестьдесят два. Его темно-каштановые волосы подернуты сединой. Он одет в потертые джинсы, которые сидят на нем не очень хорошо, и в свитер с бежевыми, темно-синими и пурпурно-красными ромбами и полосками – вертикальными и диагональными. Свитер тоже сидит неважно. На столе лежат блокнот и ручка, но доктор почти никогда ими не пользуется. Голос у него не глубокий и не успокаивающий, как можно было бы ожидать, а довольно резкий и неприятный. Иногда он даже раздражает меня. Вообще доктор похож не столько на психотерапевта, сколько на банковского служащего или клерка, который только и делает, что просит вас минутку подождать.

Доктор закидывает ногу на ногу. Кстати, он всегда сидит в одной и той же позе и каждые несколько минут трет левую бровь пальцами правой руки. Еще я знаю, что он разведен. У него есть постоянная подружка, хотя живут они раздельно.

Я хожу к нему на прием уже восемь месяцев, раз в неделю. Каждый сеанс стоит мне восемьдесят фунтов. Я прихожу по понедельникам, в дневное время, и провожу здесь по полтора часа. Происшествие, из-за которого я несколько часов проторчала в полицейском участке, случилось вчера. Сегодня я уже почти не думаю о нем.

Я разговариваю, не переставая помогать себе руками. Время от времени я хватаюсь за колени и притягиваю их к груди – теперь, когда мне не мешает живот, я делаю это гораздо чаще. Во время сеансов я всегда сижу в низком кресле, хотя в кабинете есть диван. Задумываясь о чем-нибудь, я провожу рукой по голове ото лба к затылку – не слишком сильно, а слегка, едва касаясь волос. Сегодня на мне обтягивающие джинсы в вертикальную, едва заметную полоску, которая стройнит ноги. Еще на мне тонкая черная блузка с большим жестким воротничком. На губах – бесцветный блеск. Тушь я наношу очень щедро, но только на самые корни ресниц, чтобы они казались гуще и длиннее, не слипаясь.

Я регулярно крашу волосы в темно-каштановый цвет, поэтому вы никогда не догадались бы, что у меня начинает пробиваться седина. Нос у меня длиннее, чем я вижу в зеркале, скулы чуть выше, а лицо в последнее время стало не круглое, а довольно худое. На вид мне можно дать от двадцати шести до тридцати двух лет – в зависимости от того, у кого вы спросите. На самом деле мне двадцать восемь. Знакомые утверждают, что я стала выглядеть гораздо моложе после того, как сбросила вес. Сама я ничего подобного не чувствую.

По-моему, я до сих пор ни разу в жизни не была влюблена. Именно поэтому я стала посещать психотерапевта. По мнению доктора, в этом нет ничего страшного, однако я в свои двадцать восемь лет имею достаточно смелости, чтобы с ним не соглашаться. Я не могла ходить к психотерапевту до того, как похудела, – боялась возможной критики с его стороны. Теперь мне не важно, что он скажет. Я взяла под контроль собственный вес, много работаю над собой и не прячусь от трудностей. Я выигрываю битву и поэтому не боюсь выйти из глухой обороны. Доктор думает, что у меня есть и более серьезные проблемы, но в чем именно они заключаются, не говорит. Он считает, что мы вместе должны их найти. Как бы то ни было, мне нравятся наши сеансы. Я очень рада, что имею возможность выплеснуть на кого-то все те мысли и чувства, которыми не могу поделиться со своими родственниками и знакомыми из страха огорчить их или напугать.

–Почему вы так торопитесь влюбиться, Санни? На вас кто-то давит? – спрашивает доктор.

Похоже, сегодня он пытается использовать со мной новую тактику поведения. Хорошо. Наверное, я успела ужасно ему надоесть.

–Никто на меня не давит! Меня не подталкивают ходить на свидания или выйти замуж. Слава Богу. Моим близким просто неловко об этом говорить. Даже мама никогда не спрашивает, почему я до сих пор не замужем, почему ни с кем не встречаюсь. Никогда не говорит, что у меня завышенные требования. Ничего подобного. Никакого давления.

–Вы часто с ней видитесь?

–С мамой? Она приезжает навестить меня пару раз в месяц. Жалуется на отца: мол, постоянно ворчит по поводу забитых стоянок перед магазинами и супермаркетами. Мне кажется, всех мужчин его поколения рано или поздно клинит на парковках. Вы тоже такой?

–Нет.

–Через пару лет станете.

–Разве мы говорили не о вашей матери?

–Да. Она приезжает ко мне на поезде, потому что отцу не нравится, как она водит машину, – перелетает через бордюры, как сумасшедшая. Я каждый раз готовлю ей чаю с молоком, и мы садимся поболтать. Обсуждаем всех своих родственников и знакомых, но обо мне почти никогда не говорим.

–Как вы считаете, ей небезразлична ваша жизнь?

–Порой она интересуется, достаточно ли у меня денег, нравится ли мне работать на саму себя... Вообще-то мама не очень любит говорить о том, чем именно я занимаюсь. Хотя нельзя сказать, что она категорически не одобряет секс-игрушки. В конце концов она ведь регулярно смотрит телевизор.

–Может, она просто не хочет показаться назойливой? Может, она дожидается, когда вы сделаете первый шаг?

–Честное слово, я понятия не имею, что она думает об... об отсутствии в моей жизни мужчин. Не знаю и знать не хочу. Наверное, мама считает, что меня устраивает мой образ жизни. Она предпочитает обсуждать парней моей сестры – они постоянно меняются, но оказываются один хуже другого, поэтому мама говорит о них как об одном и том же человеке.

–А вы уверены, что мама одобряет то, как устроена ваша жизнь? Может, она считает, что вам не следует жить одной? Может, она считает вас недостаточно самостоятельной?

–Вряд ли. Мне никто и никогда не говорил, что я недостаточно самостоятельна. По-моему, меня считают даже более самостоятельной, чем следовало бы. Не замечала, чтобы кто-нибудь выразил готовность взять меня под опеку. Я способна сама о себе позаботиться.

–И как вы чувствуете себя в этой роли?

–Я чувствую себя сильной. – Помолчав несколько секунд, я провожу рукой по волосам, а затем добавляю: – Хотя немного грустно...

Наверное, людям кажется странным: открыла в Интернете собственный сайт. На мое решение подействовал вполне обыденный случай в сочетании с довольно необычным происшествием и нестерпимым желанием сменить тогдашнее место работы. Началось все с того, что я случайно посмотрела телепередачу, которую обычно никогда не смотрю. В тот вечер я приняла ванну с ванильным маслом и устроилась в кровати перед телевизором с большой упаковкой печенья и кружкой горячего шоколада. На Би-би-си-1 показывали футбольный матч с чемпионата Европы, на Би-би-си-2 – передачу «Юный музыкант года», на Ай-ти-ви зрителей пугали программой «Реконструкция преступления», а на четвертом канале обсуждали перспективы либерально-демократической партии. Пришлось переключиться на пятый канал и смотреть документальный фильм о бывшей порнозвезде из Соединенных Штатов со странным именем Эликсир Лейк. Груди у бывшей звезды выглядели опасно раздутыми и как будто готовыми в любую секунду разорваться; сосок левой груди торчал в сторону и чуть вниз в каком-то твердокаменном смущении.

В очередной раз переболев герпесом, Эликсир Лейк вынуждена была оставить порнобизнес и задуматься о том, что делать дальше. После активного мозгового штурма она решила, что будет отбирать из всего потока порнопродукции более-менее мягкие образцы и продавать их через Всемирную паутину самой недооцененной части потребителей, а именно – женщинам. Эликсир активно взялась за дело и уже через полтора года вовсю торговала видеороликами с мягким порно – сама она снималась только в мягком порно. «У меня было твердое правило – никакого дерьма, никакого анального секса», – сказала Эликсир Лейк журналисту очень серьезно, чуть надув розовые губки, подведенные темно-красным карандашом. Со временем ее клиентки стали спрашивать не только видео, но и фаллоимитаторы, вибраторы и другие сексуальные игрушки.

Эликсир начала удовлетворять спрос и на эти предметы и теперь жила в одном из самых престижных районов Лос-Анджелеса в собственном особняке с шестью спальнями, бассейном в форме огромного сердца и теннисным кортом в форме теннисного корта. Торговля стала гораздо более выгодным бизнесом для Эликсир Лейк, чем съемки в мягком порно. Хотя, с другой стороны, если бы она не отказывалась от анального секса, то кто знает...

Спустя неделю умерла миссис Браунинг. Миссис Браунинг жила в трех домах от меня, но если я ютилась на верхнем этаже реконструированного здания, то она обитала в особняке с четырьмя спальнями, расположенном в самом центре богатого района под названием Кью. Муж миссис Браунинг скончался восемь лет назад, и с тех пор вдова жила в полном одиночестве. Собственных детей у них не было, зато имелись многочисленные племянники и племянницы, с которыми миссис Браунинг поддерживала очень близкие отношения.

Мистер и миссис Браунинг были евреями, которым посчастливилось бежать из Германии в 1943 году еще подростками. Перебравшись в Великобританию, мистер Браунинг устроился подмастерьем к одному из портных на улице Савилроу, а затем начал собственное дело, которым занимался последние двадцать лет жизни. После того как он умер, миссис Браунинг–Эльза – установила на одной из скамеек ботанического сада Кью-Гарденз памятную табличку в его честь. На табличке было написано: «Он любил это место и его умиротворенность». Мы с миссис Браунинг гуляли в саду по утрам каждый четверг и отдыхали на той самой скамейке. Всякий раз, когда я читала надпись, у меня на глаза наворачивались слезы. Скамейка Рудольфа стояла на вершине небольшого холма в тени развесистого дуба и смотрела прямо на Темзу, которая текла внизу.

Миссис Браунинг была первой, с кем я познакомилась, когда переехала в Кью. Она пятнадцать минут наблюдала из окна за тем, как я выгружала из машины коробки с вещами, а затем спустилась и медленно, но решительно подошла к моему дому. Подождав, пока я достану из багажника очередную коробку с книгами, миссис Браунинг представилась и спросила, почему мой муж позволяет мне ворочать такие тяжести. Она понравилась мне с самого первого раза. Несмотря на преклонный возраст, в ней было что-то озорное.

Последние два года к миссис Браунинг каждый вторник приходил на чай один и тот же джентльмен. Я называла его бойфрендом Эльзы, а миссис Браунинг в ответ смеялась и говорила, что бойфренды бывают только у таких молодых и красивых девушек, как я. Просто в Кью, говорила миссис Браунинг, из древних стариков остались она сама да тот самый джентльмен – девяностодвухлетний Уилбур Харди, который хоть и передвигался с тросточкой, но все-таки передвигался. Эльза всегда подшучивала над мистером Харди и называла его безобидным проходимцем. То ли из-за этих ее слов, то ли по другой причине, но мне всегда казалось, что мистер Харди действительно ухмыляется, как старомодный мошенник. Одевался он в костюмы горчичного, яблочно-зеленого или сливового цветов с подобранными в тон жилетками. Иногда я сталкивалась с мистером Харди, выходя из дома миссис Браунинг. В таких случаях Эльза обычно хитро подмигивала мне и говорила: «Никогда не доверяйте им, детка. Только немногие из мужчин достойны того, чтобы их ждать». Мистер Харди изысканно целовал мне руку, а я протискивалась мимо него к выходу и краснела, смущаясь от такого манерного внимания со стороны девяностолетнего старика. Эльза снова подмигивала и, прежде чем пропустить мистера Харди в дом, повторяла еще раз: «Никогда им не доверяйте».

Мистер Харди умер первого сентября. Его сын зашел к миссис Браунинг и сообщил ей печальную новость. Эльза грустно улыбнулась и заметила, что Уилбур был стар и рано или поздно это должно было случиться. Кроме того, сын мистера Харди рассказал миссис Браунинг, что за всю свою жизнь его отец основал несколько предприятий и открыл много самых разных фирм. Некоторые из них были очень прибыльны и управлялись детьми и племянниками Уилбура уже много лет, а другие пока бездействовали, поскольку мистер Харди мог основать какое-нибудь дело ради собственного развлечения, только потому, что оно казалось ему забавным. В соответствии с завещанием Уилбура некоторые из этих дел достались миссис Браунинг. Таким образом, мистер Харди не оставил Эльзе ни собственности, ни денег, а только то, что могло ее развеселить. Он завещал ей исключительную лицензию сроком на двенадцать лет на торговлю садовыми гномами, исполняющими танец живота. Он оставил ей лицензию сроком на следующие семь месяцев на торговлю перчатками без пальцев на территории Эфиопии. И наконец, мистер Харди оставил Эльзе лицензию, приобретенную им всего за пару месяцев до смерти и дававшую эксклюзивное право на продажу в Великобритании двух новых секс-игрушек для женщин. Игрушки назывались «Двупалый ласкатель» и «Трехпалый ласкатель». Они начали продаваться в Соединенных Штатах совсем недавно. Уилбур прочел о них забавную статью в «Санди телеграф» и решил осведомиться насчет лицензии. Оказалось, что права на продажу в Великобритании еще никем не приобретены. Мистер Харди посчитал, что дело может оказаться довольно выгодным, и приобрел лицензию сразу на восемь лет, заплатив за нее чуть больше пятидесяти тысяч долларов. Его сын рассказал, что Уилбур менял свое завещание тридцать первого декабря каждого года. Получив лицензию на «Двупалый ласкатель», Эльза последовала примеру мистера Харди и на следующей же неделе внесла изменения в свое собственное завещание.

Миссис Браунинг умерла в воскресенье ночью – просто легла спать, а в понедельник утром не проснулась. Племянник Эльзы зашел к ней в тот же день, чтобы проведать, однако на звонки никто не отвечал, поэтому он открыл дверь самостоятельно и обнаружил миссис Браунинг в постели с умиротворенным выражением лица. Ее племянник знал, что мы с Эльзой были хорошими друзьями, поэтому навестил меня тем же вечером и рассказал о случившемся.

Я проплакала целый час, а затем вспомнила, что миссис Браунинг сказала о Уилбуре, когда тот умер. Она была стара, повторила я себе, и рано или поздно это должно было случиться. Перестав плакать, я решила, что непременно поставлю в память об Эльзе скамейку – в парке, рядом со скамейкой ее мужа Рудольфа. На табличке с посвящением следовало написать что- нибудь во вкусе миссис Браунинг, то есть не слишком сентиментальное.

Спустя неделю племянник Эльзы объявился снова. Он позвонил мне вечером, как раз в тот момент, когда я смотрела на видео «Грязные танцы», ужиная макаронами с сыром и картошкой в мундире. Оказалось, что Эльза оставила мне по завещанию пятнадцать тысяч фунтов и лицензию на продажу предмета под названием «Двупалый ласкатель» на целых восемь лет...

–Как вы думаете, может быть, учитывая род ваших занятий, родные и близкие считают, что у вас нет никаких проблем с личной жизнью? Может быть, они считают, что вы просто не любите говорить о сексе?

–Когда я сказала, чем буду заниматься, все ужасно удивились, потому что речь шла именно обо мне, а бизнес относился к секс-индустрии. Хотя обошлись без уничижительных замечаний. Только дядя Хэмфри смеялся, на мой взгляд, чересчур долго.

–Вам не понравился его смех?

–В тот момент он показался мне неприятным. Впрочем, я никогда особенно не любила дядю Хэмфри. Он довольно агрессивный, и кожа у него сильно шелушится. Тетя Люси шутит, что их постельное белье заметает перхотью, как снегом. Лично меня от таких вещей тошнит.

Доктор поворачивается в кресле и записывает что- то в свой блокнотик. Я догадываюсь, что он написал. «Неприятие физических недостатков». Доктор не раз пытался направить наши разговоры в это русло, и мы уже не раз обсуждали данную проблему.

Я оглядываюсь по сторонам. На стенах кабинета нет ни одной фотографии или картины. Обои – цвета кофе с молоком, украшенные рисунком из стилизованных коричневых цветов. Выглядят обои вполне современно, особенно в сравнении с остальной обстановкой. Судя по всему, доктору совсем недавно пришлось их менять; очевидно, какой-то псих вскрыл себе вены прямо в кабинете и забрызгал стены граффити из собственной крови. Большие окна закрыты портьерами, сшитыми из отличной по качеству ткани, но отвратительного ржавого цвета. Лично мне этот цвет напоминает кетчуп, засохший на треснувшей тарелке.

Доктор снова поворачивается ко мне:

–Не думаете ли вы о любви и сексе так часто именно из-за характера вашей деятельности? К тому же вы работаете дома, в полном одиночестве. Вы часто думали о любви, когда работали в офисе, среди людей?

–Нет, гораздо реже, чем сейчас. Хотя мне нравится работать дома. Моя жизнь сильно изменилась, изменилась к лучшему. Однозначно. Офисная работа мне совсем не подходит. Я слишком чувствительна к поведению окружающих. Я не могу сама себя предать или обмануть – по крайней мере осознанно. Я не стану ругать саму себя за то, что села за работу на десять минут позднее положенного срока, а потом не замечать того факта, что мне пришлось просидеть за компьютером на полтора часа дольше, чем всем остальным. Работая в офисе, я чуть не потеряла веру в человечество. Все вокруг были такие мелочные, такие злобные. Они доводили меня до слез чуть ли не каждый день. Смешно сказать, но мой нынешний бизнес гораздо нравственнее с этой точки зрения.

–Напомните мне еще раз, сколько времени вы уже работаете дома?

–Я уволилась с прошлого места работы ровно год и три месяца назад.

–Поступили так из-за Эдриана?

–Да. Кстати, насчет Эдриана... Я тут подумала, что, наверное, изобразила его в слишком темных цветах. Я размышляла об этом вчера... В сущности, он очень милый. Я просто не соответствовала его представлениям о женском идеале. Все, что он сделал плохого, это проявлял полное безразличие ко мне как к женщине. Он не был жесток со мной. Мужчины всегда считали меня непривлекательной. Он просто относился ко мне так же, как остальные. Я не нравилась ему...

–Вы обижаетесь на него?

–Нет, нисколько. Что поделаешь, так мир устроен.

–А вам не приходило в голову, что он может изменить свое мнение о вас и влюбиться?

–Ну, пару раз я представляла себе такой поворот событий, однако в реальной жизни ничего подобного не происходит. Такое бывает только в кино или в «мыльных операх» – гадкий утенок завоевывает сердце местного красавчика, а затем неожиданно для всех превращается в прекрасного лебедя при помощи геля для волос и пары контактных линз вместо очков. Мужчина обращает внимание на личные качества только тогда, когда выбирает среди нескольких красивых женщин. Конечно, красивая и интересная девушка гораздо привлекательнее, чем красивая и скучная. Если же девушка просто интересная, без приложения симпатичной задницы, она никому не нужна.

–А вам не кажется, что именно из-за этого вы испытываете к Эдриану невольную неприязнь? Может, подсознательно вы уверены в том, что единственная вещь, которая интересует мужчин, это секс?

–Ничего подсознательного тут нет. Я на самом деле считаю, что мужчинам нужен один только секс.

–Тем не менее ваш бизнес относится к секс-индустрии и предназначен в основном для женщин?

–Да. На моем сайте девяносто процентов покупок делают женщины. Что вы хотите этим сказать?

–Значит, вы считаете, что все люди озабочены только сексом?

–Нет, не все. Большинство – да. Большинство людей озабочено только сексом, но есть и исключения.

–Почему вы так считаете? Потому что ваш бизнес преуспевает?

–Может быть, хотя я считаю, что мой бизнес процветает по другой причине. Просто женщинам гораздо проще сделать заказ через Интернет, чем идти в специализированный магазин. Так им не приходится общаться с продавцами-консультантами вживую. Знаете, в этих секс-шопах такие продавщицы – обтягивающая рубашечка, завязанная под грудью, надутые губки, жвачка во рту... Естественно, что покупательницы смущаются. Какая женщина сумеет спокойно войти в такой магазин, подойти к полкам с товарами, выбрать наименее устрашающий на вид вибратор – чтобы доказать, что она не воспринимает это слишком серьезно, – затем подойти к кассе, расплатиться, выйти на улицу, не встретившись глазами с кем- нибудь из прохожих, и доехать до своего дома с «неприметным» пакетом, по которому сразу понятно, что он из секс-шопа. Такой подвиг далеко не всем по плечу. Это же настоящая пытка – у всех на виду нести механический пенис. Кстати, вы знаете, что традиционные вибраторы в форме мужского пениса продаются у меня хуже всего? Вне зависимости от их размера и формы. Лучше всего продается вибратор в форме руки с двумя пальцами, один из которых двигается. Есть еще версия с тремя пальцами, но там на упаковке написано, что возможны повреждения слизистой оболочки, поэтому трехпалый берут неохотно. Кстати, у двупалого есть дополнительная функция, называется «горячее дыхание». Если нажать кнопочку, из сустава второго пальца подается струя воздуха. На упаковке есть подробная схема, на которой видно, как все происходит.

–Не совсем понимаю, к чему вы ведете.

–Веду я к тому, что женщинам нужен совсем не пенис. Женщинам нужна рука и немного тепла. Я считаю, что это очень символично.

–И что, по-вашему, это символизирует?

–Понятия не имею. Но что-то определенно символизирует. Знаете, что меня всегда интересовало? Кто рисует все эти схемы на упаковках двупалых вибраторов? Вряд ли старый французский живописец в берете и с мольбертом... К тому же схемы исполнены не масляными красками, и не акварельными, и даже не углем; в лучшем случае их рисовали твердо-мягким карандашом. Производитель явно на них сэкономил. А вам известно, что суставы на пальцах у ласкателя тоже могут вращаться? Покупательницы оставляют много хвалебных отзывов у меня на сайте, а ведь я в какой-то степени ответственна за качество товара. Потребителям явно нравится эта функция.

–Не зря?

–Что не зря?

–Не зря нравится?

–Не знаю. Мои клиентки считают, что не зря.

–А вы на себе не пробовали?

–Нет.

–Почему?

–Не знаю, – отвечаю я, как будто защищаясь. – Один раз я достала его из упаковки, чтобы проверить... ну... проверить, нет ли там каких-нибудь дефектов или повреждений, а заодно...

–И?

–Ну и немного увлеклась.

–Увлеклась?

–Стала нажимать им кнопки на клавиатуре компьютера.

Доктор бросает на меня очень странный взгляд. Обычно он не позволяет себе проявлять какие бы то ни было эмоции, однако на этот раз ему не удалось сдержать чувств.

–Санни...

Доктор произносит мое имя с таким выражением, словно он пришел к какому-то важному заключению. Я взволнованно выпрямляю спину. Вот уже восемь месяцев, как я жду, когда доктор наконец объяснит, в чем моя проблема. Неужели сейчас я узнаю, что со мной не так?

–Санни, вам не кажется, что вы придаете сексу слишком большое значение?

Опять двадцать пять.

–Вы чувствуете себя недостаточно опытной в вопросах секса и поэтому ставите его во главу всех углов. Вместо того чтобы относиться к нему, как к одному из инстинктов, свойственных человеку, вы помещаете сексуальные отношения – а точнее их недостаток – в центр своей жизни. Поймите, секс заслуживает не большего внимания, чем разговоры, смех или еда.

–Еда?

–Да, Санни, но не только. Еще разговоры, смех и другие естественные человеческие инстинкты.

–Да, но еду вы упомянули в самую последнюю очередь и сделали на ней акцент.

–Никакого акцента я не делал, Санни.

–Вы имели в виду, что я заменила одну навязчивую идею на другую? Имейте в виду, я не отказывалась от пищи.

–Я знаю, что не отказывались.

–Сегодня утром я уже успела выпить кофе и съесть йогурт с низкокалорийным черничным блинчиком. Я не голодаю, понятно вам? Я ходила в «Старбакс» всего за полчаса до того, как прийти сюда.

–«Старбакс»? Значит, теперь вы туда все-таки ходите? Когда это заведение только открылось, вам оно не нравилось. Вы говорили, что по своей атмосфере оно совсем не подходит для Кью.

–Ну да, говорила... А потом взяла и передумала. Вообще-то я здорово подсела на их низкокалорийные черничные блинчики – вкусные и совсем нежирные.

–И что вы об этом думаете?

–О чем? О блинчиках? Думаю, что они не очень сытные, для завтрака в самый раз.

–Нет, как вы относитесь к тому, что вам пришлось поступиться своими принципами ради диеты?

–Слушайте, доктор, я не испытываю никакой враждебности ни к своей диете, ни к еде вообще. Я знаю, что вы считаете диету чем-то не совсем здоровым с эмоциональной точки зрения. Это неправда. Я просто сосредоточена на цели, которую хочу достичь. Мне надо было сбросить очень большой вес. Вам этого никогда не понять.

–Почему?

–Потому что вы не были толстым.

Я говорю с вызовом, как будто намеренно провоцируя доктора возразить, потому что на такой случай у меня в рукаве припасена куча жирных аргументов. Ему ни за что меня не переспорить.

Мне до сих пор странно произносить слово «толстый» вслух – не шепотом и не смущаясь. Оно все еще кажется мне обидным.

–Все люди в определенный период своей жизни пытаются сбросить несколько фунтов, – говорит доктор.

Его слова звучат для меня, как выстрел стартового пистолета над самым ухом.

–Несколько фунтов не делают человека толстым! Они не доведут вас до такого состояния, что вы не можете пойти на пляж из страха быть осмеянным! Из-за нескольких фунтов вы не станете всеми презираемым и нелюбимым!

–Санни, с чего же вы взяли, что полного человека никто не любит? Откуда у вас такое убеждение? Многие люди, страдающие лишним весом, влюбляются, и им отвечают взаимностью. Человек – это не только его вес. Существует масса других, не менее важных вещей.

–Может, в старые добрые времена так и было, но сегодня все по-другому. В наши дни никто не любит толстых. Ничего не поделаешь. Я испытала это на собственной шкуре и знаю, о чем говорю. На улице совершенно незнакомые люди называли меня жирной коровой. Просто так называли, абсолютно ни за что. Они видели меня первый раз в жизни и хотели оскорбить, потому что я толстая. Тоже мне, вес не имеет значения! Люди, которых я никогда прежде не встречала, презирали меня из-за моего веса! А вы говорите, существует масса других, не менее важных вещей!

–Разве вы решили похудеть из-за поведения незнакомых людей на улице? Разве дело не в ваших собственных комплексах?

–Я просто открыла глаза. Я была несчастна и отказывалась признаться в этом даже самой себе. По- моему, ничего нездорового тут нет.

–Есть, если смысл жизни заключается в том, чтобы потерять лишний фунт веса. Когда вы собираетесь остановиться? А что, если, достигнув желаемого веса, вы все равно будете чувствовать себя никем не любимой? Вы снова начнете голодать? Вот что меня беспокоит, Санни. Ваша проблема заключается не только в весе.

–Ладно, давайте лучше поговорим об эмоциональных последствиях вчерашнего происшествия.

– О чем угодно, лишь бы не о диете?

Доктор улыбается. Должна признать, что он успел неплохо меня изучить.

Эдриан устроился в компанию «Будь здоров» на семь месяцев позднее, чем я. Наша компания торговала витаминами, минеральными добавками и гомеопатическими обезболивающими. Эдриан получил место офис-менеджера, основную часть рабочего времени проводил у стойки администратора и выслушивал жалобы сотрудников на неработающий копировальный аппарат. Наши кабинеты были отделаны довольно безвкусно, в стиле обычных гостиных. Кругом стояли вазы с пыльными сухими цветами и желтые полинялые диваны, явно видавшие лучшие времена. На стенах вместо семейных портретов и фотографий бабушек с внуками висели плакаты с рекламой наших препаратов. На полу лежал старый ковер, совсем затоптанный возле стойки администратора, а на стеклянном кофейном столике были разбросаны ежедневные газеты и фармацевтические журналы, которые никто никогда не читал.

Я распределяла места для парковки и отдавала самые лучшие своим любимчикам. В отделе распространения работала Джин – очаровательная дама примерно того же возраста, что и моя мама. Джин часто говорила совершенно восхитительные и забавные глупости. В канун 2000 года она спросила, не повредит ли компьютерный сбой ее электрическим бигуди.

Моя непосредственная начальница управляла отделом кадров. Родом из Канады, она выглядела крайне серьезной и умела смеяться только над чужими несчастьями. Ее помощница Мариэлла была нахальной брюнеткой, носила очки, как у настоящей секретарши, короткие юбки и обтягивающие футболки. Она каждый день заставляла меня сидеть вместо нее на телефоне. Во время ходьбы Мариэлла умудрялась крутить одновременно и грудью, и задом. Все мужчины в нашей компании сходились во мнении, что она глупая, пустая и пошлая девица, но вместе с тем мечтали с ней переспать. Я до сих пор не в состоянии понять, как такое возможно. Мне непонятно, как мужчина может хотеть секса с женщиной, которая ему не нравится. Как можно спать с человеком, не уважая его? Самое главное, чтобы женщина имела длинные ноги и большую грудь, а остальное не имеет значения. Мужчины не обращают внимания даже на лицо, конечно, если у девушки нет косоглазия и все зубы на месте. Наверное, дело в том, что меня интересовали исключительно потенциальные мужья, а высоких красавцев с белокурыми волосами и голубыми глазами, которых одобрил бы сам Адольф Гитлер, привлекала лишь возможность трахнуться по-быстрому и с огоньком. У таких парней было достаточно времени, чтобы найти себе жену. Или та сама успевала найти его. В любом случае мужчине хотелось только развлечься и ничего больше. Я не могла позволить себе подобной роскоши. Я искала человека, который не испугался бы размеров моего несчастного живота и моей несчастной задницы и принял бы меня такой, какая я есть. На всю оставшуюся жизнь. В двадцать четыре года я уже считала, что время уходит слишком быстро. «Молодая и толстая женщина все-таки гораздо привлекательнее, чем старая и толстая, – напоминала я себе. – Скорее найди хоть кого-нибудь!»

На свое первое собеседование Эдриан пришел в среду, припозднившись на восемь минут из-за опоздавшего поезда. Я до сих пор помню, как он вбежал в приемную, нервно поправляя пиджак. Второе собеседование ему назначили на пятницу, и я подумала, что это добрый знак. В пятницу он явился на двадцать минут раньше и просидел это время в приемной, прихлебывая крепкий чай, заваренный для него курьером Саймоном по моей просьбе. В тот день я так и не заговорила с Эдрианом, потому что была слишком занята. Мариэлла появилась на рабочем месте с высоко поднятой грудью и тщательно уложенными волосами. Она приветствовала Эдриана, крутанув задом, и улыбнулась ему широченной, как у Джулии Роберте, улыбкой. Эдриан не обратил на ее ужимки никакого внимания. Именно в тот момент я в него и влюбилась.

Пять недель спустя Эдриан приступил к работе в отделе информационных технологий. Его предшественника уволили после того, как однажды ночью он пьяным вернулся на рабочее место, чтобы вызвать такси и поехать домой, а вместо этого зашел со служебного компьютера на порносайт и уснул прямо за столом. Проснулся он спустя шесть часов и пять сотен фунтов стерлингов.

Эдриану было двадцать шесть лет, и ему совсем не нравилось работать в области информационных технологий. По его словам, он делал это исключительно для того, чтобы оплачивать счета. Наш девятнадцатилетний курьер Саймон, который носил джинсы так низко на бедрах, что я регулярно имела возможность рассматривать его нижнее белье, сразу заметил, что я теряюсь, когда Эдриан находится поблизости. Я начинала отчаянно суетиться, притворялась, что занята чтением контрактов на строительство, или отчитывала Саймона за какой-нибудь несущественный проступок. Я делала все, что угодно, лишь бы не смотреть Эдриану в глаза. Потому что, глядя ему в глаза, я начинала смеяться. Переполнявшая меня любовь рвалась наружу и заставляла меня хохотать чуть ли не в голос.

У Эдриана были густые темно-каштановые волосы, падавшие на лоб и уши, и такой цвет лица, что он мог без опаски загорать на Средиземном море в самый разгар лета. Нос у него был крупный, с редкими веснушками на переносице. В первую неделю Эдриан ходил на работу в деловых костюмах и светлых рубашках – голубоватых или серых. Затем понял, что у нас можно одеваться не так официально, и переключился на темно-синие джинсы – не такие мешковатые, как у Саймона, но и не такие узкие с высокой талией, как у солидных мужчин. Джинсы сидели на нем отменно. В дополнение к ним Эдриан носил потертый кожаный ремень и трикотажные рубашки бутылочно-зеленого, темно-синего, бордового и серого цветов с маленькими логотипами на груди. Из обуви он предпочитал дорогие спортивные туфли, а в своей сумке всегда носил плейер и свежий номер бульварной газеты «Сан». Он болел за «Ливерпуль», хотя никогда в жизни не бывал на их играх. Все это я узнала, разговаривая с Эдрианом не более тридцати секунд за один раз. Максимум, что я могла выдержать, это одна минута. Затем мне приходилось убегать куда-нибудь подальше, чтобы высмеяться в одиночестве, – не хохотать же ему в лицо. В его присутствии у меня тряслись руки, и я нервно кусала верхнюю губу. Девушки у Эдриана не было.

В рабочее время он скитался по кабинетам, отыскивая потерянные файлы и настраивая зависшие компьютеры, акогда выдавалась свободная минутка-другая, приходил в приемную, чтобы немного поболтать с Саймоном или полистать журналы. Он стал класть себе в чайсахар и набрал несколько килограммов, а потом сбросил их, начав бегать по утрам перед работой. Примерно через год после того, как Эдриан устроился в нашу компанию, я случайно подслушала его разговор с Саймоном. Они обсуждали, кто из сотрудников с кем спит, кто кого ненавидит, и Эдриан признался, что некоторым из сослуживцев он специально ремонтирует компьютеры чересчур долго. Я находилась в отделе почты, возле маркировальной машины, когда услышала, как Эдриан назвал меня очаровательной девушкой. Я чуть не упала в обморок.

Кое-как взяв себя в руки, я подумала, что он вполне мог оказаться из тех мужчин, которые не любят толстых женщин и тайком насмехаются над ними. Конечно, это ведь очень просто – смеяться над толстяками. Однако Эдриан назвал меня очаровательной! И не добавил: «Хотя я бы с ней ни за что на свете» или «Но задница у нее все-таки не дай боже».

После того случая я стала шутить в присутствии Эдриана и время от времени заваривала ему чай.

В самый ужасный день в моей жизни Эдриан признался, что влюблен. Естественно, не в меня. Нравившаяся ему девушка проходила практику в должности преподавателя физкультуры, а познакомились они в одном из местных баров. Я сразу же ее возненавидела. Я ни разу не встречала ее, но была уверена – она очень стройная. Каждый день я представляла себе, как она выглядит, меняя мысленно цвет волос и одежду соперницы; только объем ее талии всегда оставался одним и тем же. Я ревновала смертельно, патологически. Я была уверена, что она вообще не придает еде особого значения. Конечно, она могла съесть два бисквита и оставить почти полную упаковку на следующий раз или взять пару чайных ложечек мороженого и, заявив, что в нее больше не лезет, убрать остатки в холодильник. Она могла купить пакетик чипсов и отложить его в сторону, съев всего три ломтика. Откладывала еду, даже не задумываясь о ней. Она просто наедалась.

Я не наедалась никогда. Если бы вы сунули руку в мой пакет с чипсами, я вцепилась бы зубами в ваш палец.

Элеонора Рузвельт сказала как-то, что никто не может унизить человека без его согласия. На самом деле я ненавидела не подружку Эдриана, которая была стройной. Я ненавидела не Эдриана, который не хотел со мной встречаться. Я ненавидела саму себя. Я ненавидела себя за то, что была толстой. Когда же мне становилось особенно плохо, я успокаивала себя тем, что ела.

Со стороны я выглядела кругленькой, жизнерадостной и довольной жизнью. Я часто смеялась. Люди восхищались тем, что я принимаю себя такой, какая я есть, не стесняясь своего веса. «Ах, Санни, – говорили они. – Какая же ты молодец!» Они любили меня за мою жизнерадостность. По крайней мере платонически. Я расхаживала по офису – толстая, веселая и неунывающая, а затем приходила домой и оставалась в одиночестве. Мои стройные ровесницы, которым было не наплевать на внешность, встречались с парнями, выходили замуж, рожали детей, а Санни Уэстон все оставалась одна и только выслушивала их комплименты – мол, как замечательно, что она не стесняется своей полноты. Солнечная девушка, говорили про меня...

Прошло два года, и однажды Эдриан сообщил, что порвал с подругой, которая к тому времени успела стать дипломированным учителем физкультуры. Это был один из самых счастливых дней в моей жизни. Эдриан сказал, что они не подходят друг другу. Он сказал, что не любит ее, а затем положил руку мне на плечо и предложил вместе бегать по утрам. Я рассмеялась и ответила, что не бегаю ни по утрам, ни по вечерам, а он похлопал меня по плечу и потянулся к зазвонившему телефону.

Самым черным днем в моей жизни стал понедельник. Спустя год после расставания с учительницей у Эдриана все еще не было девушки. В тот день я приковыляла на работу в ботинках на высоких каблуках. Мне приходилось убеждать себя в том, что они удобные. Я купила их в специализированном магазине для полных. У ботинок были широкие каблуки, чтобы легче удерживать равновесие, а объемные голенища позволяли без особого труда застегнуть молнию. Когда три месяца назад я смогла наконец-то купить себе туфли в обычном магазине, это была настоящая победа. Теперь мои ноги нормального размера. Ботинки сидят на них идеально, однако, глядя вниз, я все еще вижу жир, которого там быть не должно. Ноги стали гораздо тоньше, но для меня изменения почти незаметны. Сейчас я ношу джинсы двенадцатого размера. Хотя до идеального десятого мне пока далеко, размышляя логически, мои ноги все-таки стали тоньше. Почему же мои глаза отказываются видеть улучшение?

Итак, в тот понедельник я прибежала на работу в ботинках для толстых, паре длинных серых брюк и черной рубашке. Мои волосы были идеально уложены, а макияж безупречен. Я вошла в отдел почты, чтобы поболтать с Питером, нашим новым посыльным. К тому времени Саймон уже полгода как уволился из компании и поступил на службу в полицию. Питер был таким же милым и таким же молоденьким. Правда, сплетнями он интересовался гораздо сильнее.

–Доброе утро, Питер, – сказала я ему своим обычным жизнерадостным тоном.

– У меня есть новость, – возвестил он в ответ с застенчивой улыбкой на лице.

Я посмотрела на него, прищурившись.

–Хорошая или плохая?

–Потрясающая.

Взглянув на его лицо внимательнее, я поняла, что паренек не врет.

–Ну так выкладывай! – воскликнула я, в радостном предвкушении хлопнув в ладоши.

–В пятницу вечером Эдриан ушел домой вместе с Мариэллой.

Весь мой мир в один момент рухнул. Улыбка осталась на лице, как приклеенная, однако в горле появился такой комок, что слова кое-как проходили наружу. Было такое чувство, что мне на грудь рухнул борец-тяжеловес, выдавив из легких весь воздух.

–Боже мой! – воскликнула я. – Не знала, что они встречаются.

На слове «они» мой голос предательски дрогнул, но Питер ничего не заметил.

–А они и не встречаются, – сказал он. – Просто переспали.

–Ну еще бы!

Я улыбнулась Питеру, вернулась к своему рабочему месту и проверила, нет ли новых сообщений в электронном почтовом ящике. Не разревелась я только ценой невероятных усилий. Питер ничего не заметил. Джин, к сожалению, заметила.

Чуть позднее она подошла к моему столу. Я в тот момент приканчивала вторую порцию сырных макарон, безуспешно стараясь успокоиться.

–Ты уже слышала? – спросила она.

–Насчет Эдриана и Мариэллы? – откликнулась я, не поднимая головы.

–Не переживай, Санни. Ты обязательно найдешь себе прекрасного парня.

–Извини?

–Я уверена, что у Эдриана и Мариэллы все равно не выйдет ничего путного.

–Джин, меня Эдриан совершенно не волнует.

–Ладно. Я просто подумала, что он тебе нравится.

–С чего ты взяла? – спросила я, по-прежнему не поднимая головы.

–Санни, ты очаровательная девушка, очень симпатичная, с прекрасными волосами, всегда со вкусом одета. Почему ты не пригласишь его куда-нибудь выпить?

–Ты с ума сошла?

Я подняла, наконец, голову. Конечно, Джин не могла не заметить слез в моих глазах.

–Ты знаешь, что Эдриан способен предложить девушке и не такое.

–Знаю, Джин. Только Эдриан меня не интересует.

У меня по щеке стекла слеза.

Джин выглядела так, словно разбито не мое сердце, а ее собственное.

–Ну ладно, – сказала она с улыбкой. – Мне пора идти.

Естественно, я не могла пригласить Эдриана выпить! Я прекрасно знала, каким был бы ответ. Я выпалила бы свое предложение, затем последовала бы неловкая пауза, а затем Эдриан обратился бы ко мне очень мягким тоном, чтобы не дай Бог не обидеть очаровательную девушку. Внутренний голос кричал мне, что женщина обязана иногда делать первый шаг, поскольку мужчины не такие уж сообразительные – они не замечают твоей симпатии, пока не выразишь ее совсем откровенно. Так откровенно, как это делает Мариэлла. Однако первый внутренний голос сменился вторым. Голос разума сказал мне, что, если мужчина хочет сходить куда-нибудь с девушкой, он приглашает ее сам. Особенно если это полная девушка, которая не привлекает толпы воздыхателей. Я каждый день была рядом, готовая к тому, чтобы меня взяли с полки. Я никого не отпугивала своей неприступностью. Если бы

Эдриан хотел, он давно пригласил бы меня куда-нибудь. Я просто не могла сделать ему такое предложение и получить отказ. Это было бы слишком! В тот день я поняла, что мне придется уйти из компании «Будь здоров».

Мне понадобилось еще полгода, чтобы набраться храбрости и подать заявление об уходе. К тому времени Эдриан успел переспать с Мариэллой еще два раза. Она была бы не прочь продолжить отношения, но Эдриан не проявлял никакого энтузиазма. В общем, у них действительно не вышло ничего путного, хотя спать друг с другом они продолжали. Естественно, решиться лечь с кем-то в постель во второй или третий раз гораздо проще, чем в первый.

Я устроила прощальный банкет прямо в офисе. На банкете присутствовали восемьдесят пять человек и спиртное на четыреста фунтов стерлингов. Закуски пришлось устроить в виде шведского стола, и я не могла отойти от него ни на минуту. Вы не представляете, как мне было тяжело. Подумайте только – передо мной стояли тарелки с сосисками на шпажках, маленькие пирожные с заварным кремом и орехами, сырные сандвичи, мини-пиццы... Шведские столы противопоказаны тем, кто сидит на диете, точно так же, как алкоголикам противопоказано спиртное.

Эдриан остался на моем банкете до самого конца. Днем я мучила себя мыслями о том, что он, наверное, вообще не придет или посидит полчасика, а затем уйдет куда-нибудь продолжать веселье с друзьями или, хуже того, незаметно ускользнет с вечеринки вместе с Мариэллой. Ничего подобного. Часы показывали уже половину двенадцатого ночи, а Эдриан, широко улыбаясь и попыхивая сигаретой, открывал одну из последних бутылок красного вина и болтал с ребятами из своего отдела. Налив пару бокалов, он протянул один из них мне. Я стояла со слезами на глазах и махала рукой Джин. Ее муж Джереми ждал ее внизу, в автомобиле, и здорово сердился из-за того, что она была пьяна и опоздала на целый час.

–Держи, милая, – сказал мне Эдриан, протянув бокал. – Выпей еще.

Я взяла бокал, но пить не стала, а поставила его перед собой на стол и заявила, что на сегодня с меня хватит. К тому времени у меня уже кружилась голова.

–Да брось! Это же твоя прощальная вечеринка! Ты не имеешь права мне отказывать! Куда пойдем после банкета?

Эдриан исполнил несколько танцевальных па и чуть не выплеснул из бокала все вино.

–Не знаю, Эдриан, куда собираешься ты, а лично я пойду домой.

–Ну уж нет! Мы должны пойти в какой-нибудь клуб, потанцевать. Надо проводить тебя как следует!

Эдриан стряхнул пепел на ковер. Я собралась было отчитать его и уже открыла рот, но вспомнила, что больше не обязана следить за чистотой ковров.

–Я не хожу по клубам.

–Почему?

–Я слишком старая.

–Да брось, Санни! Какая ты старая? О чем ты вообще говоришь? Тебе всего двадцать семь! Ты младше меня, а я совсем не старый. Пошли, повеселимся, потанцуем, подцепим себе пару тинейджеров.

–Нет, Эдриан, спасибо. Это не для меня.

–Да ладно тебе, Санни! Пойдем!

Он тянул меня за руку, хотел, чтобы я потанцевала вместе с ним. В жизни Эдриана все было легко и просто. Уверенный, что меня нетрудно переубедить, он улыбался и задорно приплясывал.

–Я не могу. Я неподходяще одета.

–Ты отлично выглядишь!

Эдриан подмигнул мне.

–Жарко будет. Я вспотею.

–Ну и прекрасно! Очень хорошо!

Он снова подмигнул, на сей раз сопроводив свои слова многозначительным смешком.

–Я в два раза толще тех, кто обычно ходит в такие заведения.

Я сказала это отчасти из-за того, что была пьяна, отчасти из-за того, что Эдриан загнал меня в угол, а отчасти из-за того, что это чистая правда.

Эдриан на секунду смутился, а затем воскликнул:

–А ну хватит! Какая вообще разница?! Поехали, Санни! Потанцуем, повеселимся!

–Нет, идите без меня. Я домой.

–Ну ладно. Как хочешь. А где Питер?

Эдриан улыбался, не подавая виду, что ему непривычно и поэтому неприятно слышать отказ. Конечно, близкие друзья, стараясь приободрить меня, непременно сказали бы, что Эдриан со мной заигрывал. Я знала, что это не так. В подобных обстоятельствах быть добрым означало быть жестоким. Эдриану даже не приходило в голову, что мы не могли вместе пойти домой. Я никогда не позволила бы этому случиться. Я никогда не смогла бы раздеться перед ним, не чувствуя себя отчаянно уязвимой. На секс ушло бы всего несколько минут (если бы у Эдриана что-нибудь получилось после такого количества спиртного), а извиняться пришлось бы целый час. Я просила бы прощения за отвисший живот, за огромную задницу, за необъятные бедра. За все сразу!

Кроме того, я никогда не представляла себе, что мы с Эдрианом можем заниматься сексом или, проще говоря, трахаться. Мы могли заниматься только любовью, потому что нравились друг другу. Во мне не было тех животных инстинктов, которые позволяли другим получать удовольствие от грубого страстного секса. Я хотела, чтобы меня любили. Я хотела, чтобы со мной занимались не сексом, а любовью – нежно, глядя не на тело, а в глаза, и только в глаза. Я хотела эмоционального удовольствия, а не физического. Тело не должно иметь никакого значения. Оно должно служить инструментом, а самое главное происходит в голове. Я хотела, чтобы он смотрел мне в глаза и чувственное удовольствие захлестнуло бы нас обоих, изверглось, как вулкан, и мы пережили бы самый удивительный, самый волшебный, непередаваемый словами оргазм. Наши чувства не имели бы никакого отношения к тому, как мы выглядим.

Однако Эдриан занимается сексом с закрытыми глазами. Теперь я это знаю, потому что сплю с ним.

Занявшись любовью с Эдрианом в первый раз, я просто стремилась доказать, что хороша в постели. Он поцеловал меня, а мне не хотелось его разочаровывать. Не хотелось, чтобы он пожалел о своем поцелуе. В итоге у нас вышел какой-то извращенный сексуальный спектакль – с трепетом, вздохами и нелепыми акробатическими номерами. Я отчаянно старалась показаться страстной, изобретательной и слегка развратной, одновременно пытаясь не допустить, чтобы Эдриан прикасался к тем частям моего тела, которые еще не достигли совершенства. Мой живот по-прежнему выпирал вперед, как у обрюзгшего тяжеловеса, а кожа никак не хотела подтягиваться, собираясь свободными складками. Живот был запретной зоной, и я не допускала туда Эдриана. Я сгибалась, поворачивалась, опрокидывала Эдриана на спину всякий раз, когда он тянулся рукой или, хуже того, губами к моему животу. В конце концов, ему все-таки удалось поцеловать меня в живот, не выказав, однако, никакого отвращения. Я царапала ногтями его спину, и покусывала, и стонала, лишь бы не обмануть ожидания. Теперь я стала достаточно хороша собой, чтобы с ним спать.

Наш первый секс был чистой случайностью. Конечно, я изобразила пару оргазмов, чтобы поднять Эдриану самооценку, однако моя собственная падала все ниже и ниже. Время от времени какой-то внутренний голос спрашивал: «Что же ты делаешь, Санни?» Я заглушала его и снова притворялась, что все идет отлично. Не могу сказать, что наши отношения полностью меня удовлетворяли, однако, в сущности, я чувствовала себя счастливой. Он целовал меня если и не с любовью, то с искренней страстью, которой всего год назад не было и в помине. Сама не знаю, как так случилось, но я стала для Эдриана желанной. В ту первую ночь, которую мы провели вместе, мне показалось, что этого вполне достаточно.

Когда мы с Эдрианом занимались сексом во второй раз, я постаралась уделить больше времени себе и своим ощущениям. Я уже не рвалась отдавать все свои силы Эдриану, а сосредоточилась на том, чтобы самой получить удовольствие. К сожалению, у меня ничего не вышло. Секс с Эдрианом оказался довольно неинтересным занятием. Я назвала бы его приятным, хотя не знаю, не обидно ли такое определение для мужского самолюбия. Какой мужчина захочет, чтобы его назвали приятным партнером? Сказать по справедливости, Эдриану от природы достался чудесный пенис – длинный, гладкий на ощупь, чистый и довольно толстый. Он производил впечатление чуть ли не стерильного, и поэтому на него было очень приятно смотреть. По всей видимости, Эдриан просто не умел им пользоваться.

В ту ночь, изображая второй оргазм, я мысленно винила саму себя в том, что не могу как следует расслабиться и получить настоящее удовольствие. Наверное, проблема в том, что я представляла себе Эдриана каким-то полубогом, который способен победить все мои страхи одним-единственным взмахом волшебной палочки. Естественно, в реальности не бывает такого безумного секса, какой я представляла в своих мечтах. Кроме того, Эдриан во время секса слишком торопился и проникал не так глубоко, как мне хотелось бы. Я пыталась заставить его двигаться медленнее и резче, однако ничего не получалось. Он привык к такому ритму и придерживался его как заведенный. Или регги, или ничего. Думаю, медленно и резко – как раз тот стиль, который мне нужен. К сожалению, наверняка я этого не знаю. У меня еще никогда не было настоящего оргазма в постели с мужчиной. Если при мысли об этом мне становится чересчур грустно, я успокаиваю себя тем, что все-таки испытывала оргазм, пусть и без помощи партнера. Если в реальной жизни во мне наконец-то вспыхнет настоящая сексуальная искра, я смогу ее распознать.

Сегодня мы с Эдрианом переспали в третий раз, а когда делаешь что-то больше чем дважды, это становится привычкой. Мы выпили пару бутылок красного вина, потратили на прелюдию минут восемь, не больше, и Эдриан уже приступил к завершающей стадии процесса. Эрекция у него довольно неустойчивая, и мы оба знаем, что надолго ее не хватает. Мне становится немного скучно. Я смотрю вверх, на его крепко зажмуренные глаза, и думаю, как было бы хорошо, если бы Эдриан открыл их и поцеловал меня. Как было бы хорошо, если бы он сказал что-нибудь нежное и пробудил во мне то, чего я не испытывала еще ни с одним мужчиной. Интересно, он закрывает глаза, чтобы мысленно представить на моем месте какую-нибудь другую женщину?.. Но тут Эдриан открывает глаза, улыбается, называет меня по имени и продолжает двигаться так же ритмично.

Мои чувства к Эдриану остались далеко в прошлом. Я занимаюсь с ним сексом только потому, что имею такую возможность. Мы не влюблены друг в друга и никогда не будем влюблены. Эдриан милый парень, но он не знает, как нужно взять меня за руку или провести пальцами по волосам так, чтобы я забыла обо всем на свете. Все, что между нами происходит, делается механически. Секс между мной и Эдрианом похож на работу двух машин. Время от времени мы издаем негромкие стоны и всхлипы, затерянные в своих собственных мирах. Мы не пара, занимающаяся любовью, мы два отдельных организма, которые используют друг друга для удовлетворения естественных потребностей.

Я считаю, нам больше не стоит заниматься сексом, однако сомневаюсь, что смогу уйти от Эдриана по собственной инициативе.

Мы встретились с ним впервые после долгого перерыва три недели и четыре дня назад. Это был четверг, и Эдриан пригласил меня что-нибудь выпить и поболтать. Естественно, он поразился происшедшей со мной перемене. Мужчины часто выдают комплименты небрежно, словно нехотя, и Эдриан не был исключением.

– Ты стала в сто раз симпатичнее, чем в тот день, когда я тебя в последний раз видел, – заявил он.

Я едва не расплакалась. Мужчины не понимают, что, сбросив вес, я осталась тем же самым человеком. Их оскорбительные замечания по поводу того, как я выглядела год назад, обижают меня ничуть не меньше, даже если они замаскированы под добрую насмешку. Гораздо приятнее услышать простое «Отлично выглядишь!» или «Как ты похорошела!». Я не хотела испортить свидание, поэтому предпочла проглотить обиду. Если бы я выговорила ему за неудачный комплимент, ничего хорошего из нашей встречи не вышло бы. Кроме того, Эдриан вообще не из тех мужчин, которые задумываются о подобных пустяках. Он веселый и беззаботный. Тратить время на бесполезные размышления не в его стиле.

Зачем, ухаживая за девушкой, проявлять тактичность? Ведь тогда требуется приложить хоть небольшое умственное усилие!.. Эдриан даже не подумал

смягчить свое удивление или скрыть тот факт, что, став стройной, я нравлюсь ему гораздо больше. Мое лицо немного похудело, но в целом осталось тем же самым, что и прежде. Глаза у меня тоже остались прежними. Я не делала пластических операций. По крайней мере пока не делала. И говорила я примерно то же самое, что говорила всегда, однако теперь мои слова казались Эдриану гораздо интереснее, чем раньше. Ну, или он притворялся, что находит их гораздо интереснее.

Мы немного выпили, поболтали и взяли такси, чтобы поехать по домам. В салоне автомобиля Эдриан меня поцеловал. Несмотря на то что последние два часа вели именно к такому повороту событий, я была к нему не готова. Любой случайный свидетель заметил бы, что я растерялась. Эдриан отвергал меня целых пять лет, а теперь выяснилось, что заслужить его внимание не так трудно – необходимо лишь быть стройной. Эта мысль сбивала меня с толку. Выходит, я превратилась из просто Санни в Санни, с которой неплохо было бы переспать. И ведь за все свидание мы не сказали друг другу ничего важного, ничего особенно интересного. Значит, я всегда была достаточно хороша для Эдриана. Проблема заключалась только в том, что я не была достаточно стройна.

Мы вместе отправились ко мне домой и в первый раз занялись сексом. Тогда я не думала, что слишком тороплю события. Я не чувствовала себя шлюхой, потому что ждала этого момента пять лет.

В ту ночь мы занимались сексом дважды, а на утро сил уже не хватило. Проснувшись, Эдриан собрался, пообещал непременно позвонить и от меня сразу поехал на работу.

Он действительно позвонил. Спустя две недели, в прошлую пятницу. Уже изрядно пьяный, он ехал ко мне на такси и никак не мог вспомнить номер дома. У меня хватило глупости назвать свой адрес.

Сегодня понедельник. После того ужасного случая с Дугалом прошло сорок часов, и я почти полностью о нем забыла. Мы с Эдрианом уже третий раз вместе. К счастью, на сей раз мы договорились о встрече заранее, и оба в тот момент были трезвы. Мы собирались выпить по чашке кофе, однако предпочли вино. После нескольких бокалов отправились ко мне домой и теперь снова занимались сексом. Боюсь, мы стали приятелями, которые встречаются друг с другом только для того, чтобы трахнуться. Конечно, Эдриану я ничего не сказала, потому что не хочу с ним ссориться. По правде говоря, мне просто нечего ему сказать. Эдриан симпатичный, но самый обыкновенный тридцатилетний парень. У него красивые волосы, широкая улыбка и модные ботинки. Он работает в области информационных технологий, а его любимый фильм – четвертая часть «Рокки». Я знаю, что он предпочитает индийскую кухню китайской, регулярно читает свой гороскоп и придерживается умеренно левых взглядов.

Эдриан по-прежнему остается мужчиной чьей-то мечты, если такая штука вообще существует на свете. Однако я не уверена, что сама мечтаю именно о нем. Я только учусь отличать симпатию от глубокого, серьезного чувства. Теперь я понимаю, что мужчине моей мечты недостаточно быть умным, привлекательным и интересным. Я думаю, в нем должно быть что-то еще, хотя и не знаю, что именно. Может, что-нибудь совершенно незначительное. Может, мы оба будем любить викторины и станем просиживать вечерами на старом кожаном диване с бутылкой красного вина и плиткой темного шоколада и проверять друг друга на знание какого-нибудь вопроса, пока не решим, что пора идти спать? Да, полагаю, это будет что-то незначительное, тем не менее очень важное.

Эдриан перекатывается с меня на подушки. На этот раз я издавала соответствующие ситуации звуки, не делая вид, что испытываю невероятный оргазм. У меня просто не было ни сил, ни желания что-то изображать. Эдриан, судя по всему, ничуть не расстроился.

Он пробормотал что-то в подушку.

–Что? – переспрашиваю я.

Он поднимается, опершись на локти, и повторяет:

–Кто бы мог подумать, что все так получится?

–Что все?

Я убираю волосы с его лба.

–Мы с тобой.

Он улыбается и целует меня в лоб.

–На свете случаются и более странные вещи.

–Да, я знаю. Просто это показывает...

–Что показывает? – спрашиваю я.

–Ну, ты знаешь, – бормочет он, обняв меня и уже проваливаясь в сон. – Показывает, как много может значить один год.

–У людей все время что-нибудь меняется в жизни, – говорю я нервно, надеясь, что Эдриан не будет чересчур откровенен.

–М-м-м? – Он закрывает глаза и прижимается лицом к моей шее. – Ты отлично поработала над своей внешностью, – говорит он и наконец засыпает.

Проходит три часа, а я все еще не могу заснуть. Эдриан громко храпит на другой стороне кровати. Да, я отлично поработала.

АРАХИСОВЫЙ ЧУДО-ЧЕЛОВЕК

Кэгни Б. Джеймс раскалывает в правой руке арахис. Отец Кэгни, Тюдор Б. Джеймс, остается единственным на свете человеком, которому известно, что означает «Б» в их имени. Мать Кэгни тоже знала, но она умерла двадцать лет назад, поэтому Кэгни не особенно переживал, опуская эту букву в своем имени. Вывеска на его двери гласила просто: «Агентство К. Джеймса».

На тяжелой дубовой двери висела только потемневшая серебряная пластинка с именем. Никакого окошка или глазка на ней не имелось. В принципе за такой дверью могла располагаться похоронная контора или подпольный игровой клуб.

Кэгни растер скорлупу в ладони и подумал, что делает это, как проститутка, которая обслуживает клиента одной рукой, – хорошая техника и не приходится постоянно сдавать анализы на ВИЧ-инфекцию. Единственное, что грозило Кэгни, это небольшая заноза, но от нее иммунная система не придет в негодность.

Бросив скорлупки в мусорную корзину, Кэгни откидывается на спинку кресла, забрасывает обе ноги на стол и, прикрыв глаза, прислушивается к звукам, доносящимся с улицы. Пожилой краснолицый майор в высоких кожаных сапогах и твидовом пиджаке с заплатками на локтях – такими же красными, как вена на его щеках, – бросает в специальный контейнер десять зеленых бутылок из-под вина. В Кью невозможно заснуть – из-за звуков, с которыми местные обитатели отправляют на утилизацию разнообразный мусор. К офису Кэгни с урчанием подъезжает большой семейный седан. Из салона на мостовую ступает пара бежевых туфель-лодочек и пара черных кожаных мокасин, и их обладатели торопятся прочь. К станции метро лениво подкатывает поезд.

Из мясной лавки каждый день с девяти часов утра доносится запах жареной курицы и, смешиваясь с теплым осенним воздухом и ароматами свежих рогаликов и черного кофе из «Старбакса», проникает через окна в офис. От одной только мысли о горячей пище до полудня Кэгни начинает выворачивать наизнанку. Он терпит секунд пять и, вскочив с кресла, захлопывает окно с такой силой, что продавец цветов, расположившийся со своим товаром через дорогу, от неожиданности роняет корзину с тюльпанами и называет Кэгни идиотом.

Кэгни все слышит.

Раньше продавец цветов был огромным, почти необъятным толстяком с широкой костью. Его полнота казалась цветущей. На гигантском животе мог с комфортом усесться ребенок, а вместо шеи у толстяка были складки обильной плоти. Он продает цветы на одном и том же месте почти десять лет, и за это время Кэгни ни разу с ним не разговаривал. Около года назад цветочник, судя по всему, сел на диету. Одежда медленно, но неуклонно обвисала на его фигуре, а из-под складок жира неожиданно появились очертания шеи – как шотландская мелодия, раздавшаяся из старой волынки, которую считали безнадежно сломанной. С тех пор цветочник лишился уважения Кэгни (тот уже подумывал, не начать ли здороваться со своим многолетним соседом). Если ты любишь поесть – а цветочник явно любил сытно покушать, – то зачем отказывать себе в удовольствии? Да, он был очень крепкого телосложения – большой, толстый и веселый. Кэгни считал, что именно необъятные формы делали продавца цветов интересным. Его удивительным внешним видом хотелось восхищаться вслух. Цветочник был такой же достопримечательностью Кью, как здешние сады и толпы зевак с фотоаппаратами, особенно многочисленные с апреля по октябрь. Американским туристам, наверное, казалось, что они знают его еще по рекламным проспектам «Путешествие в Европу». Теперь даже родственники несчастного цветочника узнавали его не дальше чем с трех футов. Очевидно, пострадал даже кошелек цветочника – японские туристы больше не останавливались, чтобы с ним поболтать. Его новая похудевшая фигура с обвисшей кожей выглядела уже не так симпатично. С ним никто не хотел фотографироваться. Теперь он скорее пугал людей, чем очаровывал их. Он выглядел таким обыкновенным, что люди невольно задавались вопросом, какие гадости приходили ему на ум вместо мыслей о сосисках и жареной картошке. Может, цветочник и стал здоровее, но Кэгни чувствовал себя так, словно потерял друга, ставшего очередной жертвой этого проклятого века. Да, они были друзьями. Если бы Кэгни когда-нибудь понадобилось купить букет цветов, он непременно купил бы его у знакомого цветочника. Но теперь он уже точно так не поступит. И все ради чего? Наверняка ради какой-то женщины.

– Несчастный идиот, – громко заявляет Кэгни, хотя рядом никого нет.

Он курит крепкие сигареты «Мальборо». Без особого удовольствия – курение для него только привычка, а не страсть. Из напитков Кэгни предпочитает шотландское виски – преимущественно «Джек Дэниеле», хотя от других марок тоже не отказывается. Пьет он виски неразбавленным, безо льда.

У Кэгни нет желаний, которые ему приходилось бы в себе подавлять. Его больше не мучит никакая страсть, нет ничего, что сводило бы его с ума, лишало сна и покоя. Он не вредит никому, кроме себя, а это не запрещено законом.

Однажды Кэгни прочитал в газете, что человек обязательно должен завтракать. Кэгни терпеть не мог завтраки, однако решил последовать полезному совету знаменитого доктора. И стал каждое утро выпивать по порции шотландского виски – крепкого, резкого и честного, как хорошая поэзия. Какой отличный совет!

Конечно, с усмешкой подумал Кэгни, он предпочел бы не виски, а сухофрукты с орехами и молоком, или морковный салат, или живой йогурт, или чертовы витаминные пилюли с чесночным маслом и жирными кислотами, или, еще лучше, целый месяц в городской тюрьме на одной воде и рисе. Ну, или еще одну лекцию от эксперта, который знает, кому и что нужно. К сожалению, на все это у Кэгни не хватало времени.

Еще ему очень хотелось прийти на прием к какому-нибудь длинноволосому очкастому поклоннику Фрейда, Юнга и Канта, вместе взятых, и, заплатив ему деньги, рассказать, будто он, Кэгни, еще в двухлетнем возрасте мечтал переспать с матерью и убить отца, а потом обнаружил, что у него вовсе нет родителей. Жаль только, что на это не было денег, вот и приходилось довольствоваться виски. Какая трагедия!

Ничего не хотеть – таково было жизненное кредо Кэгни. И еще – радуйся тому, что имеешь.

Сейчас каждый день в газетах появляется масса кричащих заголовков. Первые страницы того мусора, что принято называть прессой, пестрят огромным количеством новостей, причем каждая новая новость не отличается от предыдущей ничем существенным. Такое впечатление, что в наши дни понятие «эмоционально здоровая нация» полностью изменило свое значение, однако Кэгни наотрез отказывался внести эти изменения в свой словарь.

Если речь идет об основных потребностях, то настоящий мужчина – Мужчина с большой буквы – не нуждается ни в чем, что стоило бы дороже двадцати фунтов. Настоящий мужчина не имеет права потакать своим слабостям или заниматься смехотворной ерундой под названием «самосовершенствование». Настоящий мужчина – мужчина от рождения, и этого вполне достаточно. Самое главное, настоящий мужчина обязан знать, когда надо заткнуться.

У самого Кэгни есть только одна слабость – орехи. Точнее, арахис. Ему нравится монотонность, с которой можно давить их скорлупки между пальцами. Нравятся сами скорлупки и то, как они разлетаются в разные стороны. Куда бы Кэгни ни отправлялся, он везде оставлял за собой шлейф из осколков арахисовой скорлупы. Окружающих это просто сводило с ума. Время от времени Кэгни подумывал о том, чтобы бросить эту привычку, но всякий раз решал не идти на поводу у недовольных.

Изредка Кэгни искал в Интернете сведения об удивительной питательной ценности арахиса, однако, к счастью, пока ничего не нашел. Оставалось только надеяться, что благодаря арахису он не перестанет стареть после сорока и не проживет до ста лет. В противном случае ему грозит превратиться в то, что все газеты назовут «арахисовым чудо-человеком».

С лестничного пролета, который ведет к офису Кэгни, раздаются шаги. Судя по звуку, у посетителя двенадцатый размер обуви, не меньше. Хорошо бы секретарь отвадил наконец всех надоедливых ходоков от его офиса. Правда, для начала придется нанять этого самого секретаря.

– Черт меня подери, – бормочет Кэгни себе под нос.

Проблема заключалась в том, что мужчину он нанять не мог, а женщина через какое-то время стала бы устраивать истерики по поводу и без повода и закатывать вечеринки в честь нового цвета своих волос...

Дверь распахивается, и на пороге возникает человек-лабрадор.

– Шеф, привет!

Кэгни мрачно смотрит на сияющую физиономию гостя. Гость продолжает улыбаться. Одет он в спортивную рубашку без рукавов и брюки защитного цвета, на плечах наброшен свитер, повязанный вокруг шеи в том идиотском стиле, который как будто предлагает взять собаку, поехать за город на пикник и как следует отдохнуть. Гостя зовут Говард. Он стоит, раскинув в приветствии руки, словно не видел Кэгни лет сто, не меньше. Что касается Кэгни, то ему кажется, что они с Говардом и так проводят вместе слишком много времени.

–Вы позвонили, – говорит Говард. – Я тут же примчался.

–Какое счастье.

–Вот ваши орехи. Смотрите, не перевозбудитесь от радости.

Говард подмигивает и бросает на стол пакетик с арахисом.

–А ты, смотрю, уже возбудился, – отвечает Кэгни и смахивает пакетик в ящик письменного стола.

Говард бросает взгляд на свою ширинку–убедиться, что Кэгни шутит. Удостоверившись, что там все в полном порядке, он ухмыляется и, страшно довольный собой, присаживается на край столешницы.

–Разве я просил тебя исполнить танец на столе?

–Понял, шеф. Вы не любите, когда вторгаются в ваше личное пространство, – отвечает Говард, не двигаясь с места.

–Учти, если ты решишь исполнить стриптиз, я платить не стану. Даже не надейся.

–Если бы в вашей берлоге нашлась парочка паршивеньких стульев, мне не пришлось бы сидеть на столе. Хотя нет, Кэг, я передумал. Паршивеньких мне не надо. Лучше обыкновенные. Желательно без ремней и отверстий в сиденьях.

Говард хлопает ладонью по столешнице и заходится смехом, однако все-таки спрыгивает со стола. Кэгни морщится от атмосферы глупости, которая наполнила кабинет, словно запах дешевого лосьона после бритья – такой резкий, что болит голова. Кэгни почти удается не заметить, как Говард изуродовал его имя.

–Ну, чувак, что у вас тут стряслось? – Говард скрещивает руки на груди и чуть отстраняется назад, задрав подбородок.

–Говард, ты же у нас из Фулема. Вроде район не гангстерский, шпана там не живет...

–Не знаю, не знаю. Лично я не уверен. До сих пор пытаюсь понять, как оно там на самом деле...

–Давай отложим приятные воспоминания, – просит Кэгни, но Говард его не слушает, вполголоса читая рэп.

Кэгни слышит только обрывки фраз – редкие «твою мать», «шлюха» и что-то насчет тех, кто «прямиком из тюряги». Кэгни пытается припомнить, сколько Говарду лет. Почти сразу вспоминает, что двадцать четыре, и зажмуривает глаза. Был ли он сам таким же глупым пятнадцать лет назад? Был ли он таким же самозабвенным идиотом? Таким же скучным, непоследовательным и пустопорожним? Кэгни не считал свою жизнь полной особого смысла, однако таким бестолковым, как Говард, он точно никогда не был. Он помнит, как разговаривал о политике, болтал с друзьями о всяких пустяках, уважал старших и говорил людям правду. Он никогда не читал рэп. Подумать только – рифмованные ругательства превратились в одну из форм современного искусства! Неужели в этом мире не осталось ничего чистого, незапачканного?

Кэгни мысленно представляет себе волны Индийского океана, набегающие на уединенный песчаный пляж, и чувствует, что ярость отступает.

Проходит секунд тридцать. Кэгни открывает глаза и видит, что Говард продолжает смотреть на него с улыбкой.

–Что, шеф, опять витали в облаках? – Говард подмигивает Кэгни уже второй раз за последние пять минут.

–Не знаю, в курсе ты или нет, – говорит Кэгни, – но у тебя в волосах торчит расческа.

–Я в курсе. Мне было негде ее оставить.

В ответ Кэгни скептически смотрит на Говарда. Он платит этому парню жалованье, давая возможность есть, одеваться и снимать квартиру. Он дает ему работу, вместо того чтобы просто взять и уволить нахала. К сожалению, дело есть дело. Кэгни не сделать юнца таким, какой он сам. В конце концов парень годится ему в сыновья.

Кэгни автоматически бросает взгляд на календарь. Двадцать девятое сентября. Осталось ровно три месяца. Ровно три месяца осталось до смерти или свободы – Кэгни сам пока не знает, что именно его ждет. Ему исполняется сорок лет. Официально отсчет начался девять месяцев назад, однако одним глазом Кэгни посматривал на календарь уже лет десять.

Кэгни вспоминает, что в ящике стола лежат полупустая бутылка виски и стакан, который он умыкнул из гостиницы Брайтона и в который еще никогда не наливал простую воду. Сделав усилие воли, он отогнал желание достать бутылку из стола.

Одно Кэгни знал наверняка: в тридцатые и сороковые годы двадцатого века таким парням, как он, позволялось страдать какими угодно видами идиосинкразии. Их не заставляли проветрить «грязное белье» или подлечить нервы. Этот мир – довольно грязное место, полное лжи и подлости, он заслуживает того, чтобы в нем жило определенное количество алкоголиков и мизантропов. Не то чтобы Кэгни причислял себя к данным категориям, однако если бы и принадлежал к ним, то не стыдился бы этого. В конце концов у него нет маленького ребенка или юной очаровательной женушки, нуждающейся в заботе...

Говард беспокойно заерзал. Кэгни поднимает голову и видит, что молодой сотрудник поправляет расческу, которая торчит из его коротко стриженных белокурых волос, любуясь на свое отражение в остекленной рамке со стола Кэгни. Эта рамка – одна из немногих вещей, которые находятся здесь постоянно. Обычно она стоит, прислоненная к старой кофейной чашке, что намертво прилипла к деревянной столешнице. В рамку небрежно вставлена цитата из газеты, которую Кэгни прочел в поезде почти десять лет назад, когда часы пробили полночь и ему исполнилось тридцать лет.

«Любовь – это заблуждение, передающееся от женщины к женщине».

–Поставь на место, Бэзил. И вынь из волос расческу.

–Я не Бэзил, а Говард. Ах да! Бельчонок Бэзил Браш из сериала! Бэзил Хвост-Расческа! Вы сегодня какой-то очень веселый, шеф, и мне кажется, я знаю почему! Поправьте меня, если я ошибаюсь, но не имеет ли это какого-то отношения к новому герою, который совсем недавно появился в нашем городе? Я прав?

–Господи Боже, как ты успел узнать?

–Я ходил в «Старбакс», и мне официантка рассказала. Мы с ней трахались одно время.

–Так она работает в «Старбаксе» или трахается там?

–И то, и другое. Короче, шеф! Я давно подозревал, что в вас есть что-то героическое! Жаль, что рядом не было меня. Вдвоем мы его быстрее поймали бы. Ну давайте, рассказывайте все по порядку! Джули... то есть, Дженни сказала, вы выскочили из конторы, бросились за тем парнем, а потом...

–Я не хочу об этом говорить.

–Ну конечно. Скромный мистер Кэгни. Короче, шеф, плюньте вы на свою скромность, расскажите, что там случилось.

–Ничего особенного не случилось. Я услышал, как кричит какая-то женщина, и все. Нечего рассказывать.

–Ну, не хотите, как хотите. Айан расскажет гораздо лучше.

–И Айан тоже знает?!

–Да о вашем подвиге уже весь район знает!

–Но откуда?! Когда вы успели? Прошло всего двадцать четыре часа. К тому же это случилось в воскресенье!

–Бросьте, шеф. Не будьте таким скрытным. Вы врезали ему по морде?

Кэгни глубоко вздыхает. Он знал, что так все и обернется. Знал, что нужно было сидеть в конторе и не обращать внимания на крики. Теперь его будут донимать целую неделю, не меньше. На улице совершенно незнакомые люди станут останавливать его, чтобы обсудить случившееся, вместе попереживать и предложить моральную помощь, если таковая вдруг понадобится. Они будут улыбаться, надоедать, совать нос не в свое дело и сочувствовать. Все будут спрашивать Кэгни, как он себя чувствует, и поздравлять друг друга с тем, что своей чуткостью и дружелюбием они перевоспитали-таки этого мизантропа. Конечно, раньше этот хмурый парень, вечно одетый в черное, – эдакий местный угрюмец – никогда ничему не радовался, не пел и но жил их общей чудесной жизнью. Они перевоспитали Кэгни настойчивой мягкостью, заставили переживать за других людей, привязав его к себе, как разноцветные воздушные шарики к рамам своих велосипедов. Они переделали его, грустно кивая головами в знак того, что этот мир ужасен, а «Гардиан» даже не потрудилась уделить случившемуся должного внимания. Да, они поймали Кэгни точно так же, как Кэгни поймал того похитителя, но использовали для этого исключительно внимание и любовь.

Кэгни сдвигает брови и переводит взгляд на листок бумаги, который лежит на его столе. На листке крупными буквами небрежно нацарапаны адрес и время. В пятницу ему придется идти на ужин к тем людям. Ужасно. Весь вечер сидеть за столом и говорить ни о чем, умирая от тоски. Но разве он может не пойти?

Кроме того, там будет та нелепая девица. Санни Уэстон. Что, черт побери, это было? Между ними произошло нечто совершенно необъяснимое. Случись это в другое время и с другой женщиной, он просто повернулся бы и ушел, не говоря ни слова. Почему же с ней он стал спорить? У нее глупая нахальная физиономия с большими темными глазами и дурацкая улыбка, как будто говорившая: «Какое замечательное получилось приключение, и как хорошо, что на свете нет такой проблемы, которую нельзя было бы решить, обнявшись». А ее имя?! Как у гнома из сказки! Она совсем не похожа на тех женщин, которых Кэгни доводилось встречать прежде и которые разрушили его жизнь. Она совершила удивительно храбрый поступок, достойный любого мужчины, а потом стояла перед Кэгни, краснея и бормоча какие-то глупости, и испортила все впечатление. Однако, когда Кэгни пожимал ей руку, он почувствовал какую-то странную, незнакомую прежде неловкость...

Впрочем, что бы там ни случилось, об этом не стоило размышлять. Тем более в пятницу ему снова придется встретиться с той девицей. Естественно, она притащит с собой какого-нибудь придурковатого парня, который весь вечер будет насмехаться над Кэгни...

Ну уж нет. Этого Кэгни не допустит. Нельзя идти на ужин одному...

Из волос Говарда выскальзывает расческа и со стуком падает сначала на стол, а оттуда уже на пол.

–Вот дьявол, – бормочет Говард. – Ну да ладно. Так даже лучше.

Кэгни качает головой, чтобы прогнать внезапно появившуюся мысль. Нет, Говарда он пригласить не может.

–Все это просто замечательно, – говорил Кэгни, – однако не забывай, что у нас с тобой имеется кое-какая работа.

–Отлично! – восклицает Говард, хлопнув в ладоши.

Кэгни, не обратив на него никакого внимания, продолжает:

–Джессика Феллоус, девятнадцать лет, блондинка, на вид типичная транжира и скандалистка. Вполне возможно, справимся за один раз. Время десять тридцать. – Кэгни смотрит на часы. – Остальное расскажу в машине.

–А фотография?

–Держи.

Кэгни передает через стол снимок. Взглянув на него, Говард восхищенно присвистывает:

–Привет, детка!

–Сейчас не время мастурбировать, – бросает Кэгни от двери.

Он спускается по лестнице, перескакивая через две ступеньки за раз. Следом скачет Говард.

–Значит, Джемайма?

–Джессика.

–Я так и сказал. Что она натворила, негодница такая?

Кэгни не отвечает. Он распахивает дверь на улицу и в следующую секунду утыкается носом в борт грузовика, припаркованного так близко от входа, что выйти из дома невозможно.

–Господи Боже!

–Я собирался тебе сказать, – заявляет Говард, на полном ходу налетев на Кэгни.

–А ты-то, черт подери, как вошел?

–Кристиан был так любезен, что разрешил мне пройти через его магазин.

–Как мило с его стороны!.. Этот затраханный грузовик наверняка к нему и приехал, черт побери!

–Затраханный грузовик?! В смысле для траханья? Отличная идея! Очень удобно всегда иметь при себе такой грузовик.

Кэгни разворачивается, и Говард отскакивает в сторону, чтобы пропустить разгневанного шефа. Кэгни бросается к двери в дальнем конце коридора. В то мгновение, когда он распахивает дверь, на него лавиной обрушивается пронзительный голос Барбры Стрейзанд. Кругом выстроились стопки видеокассет, составленных прямо на полу безо всякой системы. На стенах от пола до потолка висят плакаты, кричащие оранжевыми и пурпурными буквами: «Том Хэнке, даже не проси!», «Перематывай не перематывай, а жизнь слишком коротка». В комнате проходит настоящий видеокарнавал. Свисающие с потолка гирлянды, судя по всему, остались с последнего ноттинг-хиллского карнавала. По мнению Кэгни, это больше напоминает похороны эстрадного артиста.

Кэгни осторожно перешагивает через огромного пластмассового Будду, лежащего на полу то ли в пьяном угаре, то ли в коматозном состоянии, и направляется к человеку в желтой футболке и кожаных брюках. Тот, стоя посреди всего этого бардака, отрабатывает удар ногой и одновременно поет, крепко закрыв глаза.

Какни странно, ни один из его ударов почему-то не попадает ни по бумажным розам, ни по павлиньим перьям, развешанным вокруг.

Кэгни останавливается в паре футов от поющего драчуна, не решаясь подойти ближе к летающим в воздухе конечностям. Танец никак не прекращается, и Кэгни кашляет, чтобы привлечь к себе внимание.

–Не порти мне праздник, Кэгни, – говорит Кристиан, не открывая глаз, и исполняет такой джазовый скачок, что Кэгни резко отпрыгивает, едва не сбив с ног картонную Долли Партон – плоскую, но сделанную в полный рост.

Кристиан наконец останавливается и после небольшой паузы открывает глаза.

–Ты погнул мою Долли? – спрашивает он.

–С ней все в полном порядке, – отвечает Кэгни, подозрительно осмотрев парик и бюст фигуры.

–Ее гни не гни, ничто не поможет, – вставляет Говард и наклоняется, чтобы рассмотреть внимательнее картонную грудь Долли.

Кристиан многозначительно смотрит на Кэгни и тихо говорит:

–Глуп как пробка.

Кэгни согласно кивает.

–Итак, могу я поинтересоваться причиной столь бесцеремонного вторжения? Вы же видите, что сегодня у нас особый вечер, а этот бешеный бобик, – Кристиан показывает глазами на Говарда, который делает вид, что тискает Долли за грудь, – уже пробегал здесь сегодня утром.

–Прости, успокоительное ему давно не помогает, – говорит Кэгни. – Придется испробовать мышьяк. В любом случае ты сам виноват – возле моей двери припаркован огромный грузовик. Оттуда никак не выйти.

Кристиан нажимает кнопку на пульте дистанционного управления, и Барбра наконец-то замолкает. Кэгни вздыхает с облегчением.

–Настоящий мужчина всегда найдет и вход, и выход Кэгни. Я так, к слову.

Кристиан подмигивает, а Кэгни в ответ еще раз вздыхает и смотрит на часы.

–Ну ладно, – кивает Кристиан. – Извини. Я думал, что грузовик к этому времени уже уедет. Он привез Будд из Болгарии, по спецзаказу. Водитель отошел всего на минуточку, перекусить. Даю честное слово, к тому времени, как ты вернешься, его здесь не будет.

–Поклянись на картонке, – требует Кэгни, махнув головой в сторону двухмерной Долли.

Кристиан потрясенно хватает ртом воздух.

–Не называй ее так! Она все слышит!

Кэгни выразительно поднимает глаза к потолку, а Кристиан улыбается.

–Ладно-ладно. Клянусь Долли Партон, Барброй Стрейзанд и Сандрой Буллок, вместе взятыми, что через полчаса грузовик исчезнет без следа.

–Спасибо.

Кэгни оглядывается по сторонам и кивает на разбросанные вокруг вещи:

–Что у тебя на этой неделе?

Кристиан хлопает в ладоши и подпрыгивает на месте.

–«Долли Болливуд»! Придумал, лежа в ванне, представляешь?! После «Однажды в Индии» у меня был «Гуру», а после «Гуру» – «С девяти до пяти». Знаешь, Кэгни, по-моему, я зря трачу здесь свой талант. Не будь у меня магазина... Ладно, ничего не поделать. Нам всем приходится вертеться.

Кристиан улыбается и замолкает, внимательно глядя на Кэгни.

–Как ты себя чувствуешь?

–Чудесно, – хмуро отвечает Кэгни.

–Правда? Я слышал про... ну, знаешь... про тот нехарактерно храбрый поступок, который ты совершил вчера утром. Хотя, что ты делал в воскресенье в восемь часов утра на своем рабочем месте, я не понимаю, хоть убей. Происшедшее наверняка как-то подействовало на твою психику. Если ты еще не плакал, то поплачь. Стресс надо снять, иначе будут неприятные последствия.

–Если я разревусь прямо сейчас, ты успокоишься?

–Перестань. Хватит этих дурацких шуточек вместо ответа. Надо уметь разговаривать с людьми серьезно. В книжных магазинах продается куча пособий по психологической самопомощи, и на каждом из них должно стоять твое имя!

–Если бы я стал разговаривать с тобой о своих чувствах, ты бы узнал, что они у меня есть.

–Не будь дураком, Кэгни. Мир не стоит на месте. Он меняется, и ты должен меняться вместе с ним. Роль крутого парня давно не в моде. Ты никого не убедишь своей игрой, это тебе не восьмидесятые.

–Если меня номинируют на премию за лучшую мужскую роль третьего плана, я обязательно дам тебе знать.

–Поговори с кем-нибудь, очень полезно. Раньше ты по крайней мере ходил в паб. Изредка и только в одиночку, черт побери, но это тоже своего рода общение. А что сейчас? Я уже многие месяцы, если не годы, не видел тебя ни с кем, кроме этого бестолкового Говарда или Айана. Так нельзя жить, понимаешь?! Нельзя! Надо выходить в люди, отрываться хоть время от времени. Как у тебя насчет фемины?

–Это что? Новая венерическая болезнь?

–Женщина, Кэгни! Я имею в виду женщину.

–Кристиан, я встречаюсь с женщинами каждый день. Мне достаточно. Они все какие-то странные.

–Согласен, странные. Но я в отличие от тебя женщинами вообще не интересуюсь. Тебе грозит остаться в полном одиночестве, Кэгни. Если ты решительно отказываешься встречаться с парнями, придется найти общий язык с противоположным полом. Роль рассерженного молодого человека подходит только для юнцов. Ты выглядишь не рассерженным, а просто угрюмым, а круги у тебя под глазами такие же черные, как твое настроение. Есть люди, которым ты небезразличен, Кэгни. Твои дурацкие шуточки не убедят их в том, что ты счастлив.

–Ну извини, что дурацкие. Читать длинные юмористические диалоги я не умею.

–Ты не умеешь вовремя остановиться, вот в чем проблема.

Кэгни хмурится и снова смотрит на часы.

–Слушай, я просто был очень занят в последнее время. Ну, а ты как? Встречаешься с кем-нибудь?

–Нет, пока я никого не осчастливил, хотя несколько симпатичных парней уже есть на примете. Спасибо, что поинтересовался. Ты ведь меня знаешь, Кэгни, я вольная птичка. А вот тебе надо попробовать найти себе постоянную пару. Вдруг понравится.

–Як парням равнодушен, Кристиан.

–Я говорю не о парнях. Ни один уважающий себя гомосексуалист с тобой не свяжется. У тебя отвратительный характер. Я говорю о женщинах. Или о девушках. Не знаю, как тебе больше нравится. Кстати сказать, я слышал, что вчера у Супермена была помощница.

–Санни Уэстон.

–Точно! Я ее знаю! Она приходила несколько раз ко мне в магазин, брала напрокат пару чудесных фильмов. Я называю эту девушку отчаянно усохшей Сьюзен – за прошлый год она сбросила черт знает сколько килограммов. Можно сказать, почти исчезла! Конечно, ей давно стоило сбросить вес, но чтобы так! Подобная твердость характера не может не вызывать уважения.

–Ты имеешь в виду, она была толстой?

–He то слово! Размером с автобус!

–Странно. Она совсем не показалась мне... полной.

–Говорю тебе, Кэгни, она не сейчас толстая! Голову даю на отсечение, сидела на какой-то совершенно фашистской диете. Это тебе не теледоктор с банкой тушеной фасоли! Только подумай, Кэгни, она за один год стала стройнее в два раза! В два раза, представляешь?!

Кристиан зачем-то пародирует итальянский акцент, и у Кэгни вдруг страшно портится настроение.

–На диетах сидят одни дураки, – говорит он.

–Ну, знаешь ли, это несправедливо. Лично я постоянно сижу на диете. Тебе просто повезло, что выпитое виски не откладывается у тебя на бедрах. По крайней мере пока не откладывается... Значит, ребенка у похитителя отобрала Санни Уэстон?

–Ну, в общем-то да. Когда я подбежал, она лежала на земле, а ребенок был уже с ней. Ты с ней знаком? Она местная?

–Да. Живет недалеко от парка. Очень улыбчивая. Глаза, как у Джуди Гарланд. По-моему, у нее на сердце какой-то камень, какая-то скрытая боль, понимаешь? Мне такие женщины нравятся больше всего. Такие, как Опра, например. Или все эти алкоголички – Мэрилин Монро и другие.

–Женщины все одинаковые. Среди них нет лучших или худших.

–Упиваешься горечью, Кэгни?

–Просто жизненный опыт, Кристиан.

–Ну а мне Санни все равно нравится. Ее так и хочется обнять.

–Обнять? Лично мне хотелось заткнуть ей рот кляпом – она орала на меня возле полицейского участка целых минут десять. Может, раньше она и была доброй, а сейчас это натуральный черт в юбке.

–Ты несправедлив к бедной девочке. Если она на тебя и кричала, то ты наверняка сам же ее и спровоцировал. Если так, то она поступила очень правильно. Обожаю дерзких женщин!

–Да тебе ведь женщины совсем не нравятся!

–Нравятся, Кэгни. В том-то и заключается вся ирония – мне нравятся женщины, просто я никогда с ними не сплю. Ну а ты их терпеть не можешь за то, что они такие колючие и очаровательные. Тем не менее как мужчину тебя интересуют только женщины. Вот такая сволочная жизнь!.. Кстати, Кэгни, ты не думал, что если эта Санни так завела тебя, то виноват в этом твой член? Нельзя долго воздерживаться. И учти, между ненавистью и любовью очень тонкая грань. Может, ты нашел свою судьбу?

–Какая там судьба? Погода была жаркая, а эта девица меня раздражала, вот и все.

Кристиан закатывает глаза и цокает языком.

–Ладно, Кристиан, сеанс психоанализа закончен. Мне нужна твоя помощь.

Кристиан охает и прижимает ладонь ко рту. Кэгни терпеливо ждет, пока он перестанет кривляться.

–Что тебе нужно?

–Меня пригласили на одну... Короче, я должен идти на одну встречу, и мне надо взять кого-нибудь с собой. За компанию. Ну вот я и подумал... может, ты согласишься пойти? Боюсь, трудный будет вечер. Мне понадобится поддержка.

–Кэгни, ты что, приглашаешь меня на свидание?

Кристиан несколько секунд смотрит на Кэгни совершенно серьезно, а затем не выдерживает, и на его лице расплывается улыбка.

–Что ты несешь? – огрызается Кэгни. – Какое еще свидание? Если ты собираешься меня подкалывать, то просто забудь, что я сказал, и дело с концом.

–Ну уж нет! Так просто от меня не отделаешься! Я обязательно пойду на это твое... Кстати, что это будет?

–Ну, что-то вроде ужина. Или званый обед.

–Отлично! Обожаю такие мероприятия! Где, у кого и по какому поводу? Случайно, не маскарад? У меня есть замечательное платье в стиле Кармен!

–Господи, обычный ужин. У родителей того малыша.

–Какого малыша? Не понимаю.

–Ну, того самого. Того самого, которого... которого пытались... ну, ты знаешь... которого пытались похитить.

У Кристиана вытягивается лицо. Теперь он выглядит в точности на свой возраст – то есть на год старше, чем Кэгни. У Кристиана вообще очень выразительное лицо. Кроме того, он все время двигается и поэтому выглядит гораздо моложе своего возраста. Кэгни не обладал такими качествами, но особенно об этом не жалел. Во всяком случае, он не собирался носить матроски и обтягивающие джинсы, чтобы снова выглядеть на тридцать пять лет.

–Черт, Кэгни, так нельзя. Пожалуйста, скажи, что ты пошутил.

–Боюсь, это не шутка.

–Не ходи туда.

–Я пообещал.

–Зачем, Кэгни?! Как ты вообще мог согласиться на такое приглашение? Столько лет никуда не ходил, и вдруг на тебе! Не мог придумать ничего другого? Тебе что, так нравятся мучения?

–Сам не знаю, зачем согласился. Санни Уэстон первая сказала, что придет, ну и мне тоже пришлось поддакнуть. Не хотел показаться грубым.

–Ты все время кажешься грубым! Тебе ничто не удается так хорошо, как казаться грубым! Не понимаю, зачем что-то менять?

–Ну, не знаю я, черт побери! Не знаю! Сам не успел опомниться, как сказал «да». И потом, я боялся, что мать мальчика опять разревется.

–Серьезно тебе говорю, Кэгни, это плохая идея. Очень плохая. Тебе известно, что такое посттравматический синдром? Ты в петлю после этого ужина полезешь.

–Я дал слово, что приду. Санни Уэстон тоже придет и наверняка притащит с собой какого-нибудь тупого дружка-регбиста...

–Ну нет! Никакого дружка у нее нет!

–А ты откуда знаешь?

–Знаю, и все. Она никогда не приходила сюда с мужчиной. Кроме того, всего год назад она была огромной, как дом. Нет, она у нас девушка одинокая. Кэгни, мне в голову пришла мысль...

–Только не это.

–Санни Уэстон придет одна...

–Нет.

–И ты тоже придешь один...

–Нет.

Скрестив руки на груди, Кристиан отступает назад и окидывает Кэгни лукавым взглядом.

–Я считаю, что мне не стоит с тобой идти. По-моему, тебе нравится эта девушка.

–С ума сошел? Она гораздо младше меня!

–Господи, Кэгни! Ей, наверное, лет тридцать, а тебе нет еще и сорока, хотя, насколько я знаю, скоро исполнится. Прекрасная разница в возрасте. Я сам недавно встречался с тридцатилетним парнем, Брайаном, и он оказался довольно забавным для своих лет. Обожаю это поколение. Такие... милые и беззаботные.

–Меня не интересуют ни Санни Уэстон, ни этот чертов ужин, ни то и другое, вместе взятое! Я просто должен туда пойти, а ты должен составить мне компанию! Чтобы я потом не полез в петлю.

–Дай мне время подумать.

–Ладно, думай. Встречаемся в пятницу, в шесть сорок пять. Я сам за тобой зайду. Ну все. Нам пора. Говард!

Они поворачиваются и видят, что Говард осторожно облизывает цветочную гирлянду. Кэгни и Кристиан одновременно выдыхают:

–Господи Боже.

–Пошли, Говард, – добавляет Кэгни.

–Классная футболка, – говорит Говард, остановившись перед Кристианом и показывая на его желтую майку с надписью «Будь со мной нежен». – Я тоже такую хочу.

–Меня беспокоит этот мальчик, – отвечает Кристиан и, покачав головой, скрывается в море из бумажных гирлянд.

Кэгни уже сидит в машине и заводит мотор. Говард запрыгивает на пассажирское сиденье. Ему не терпится о чем-нибудь поболтать.

–Кристиан такой классный, правда?

–Он тоже о тебе самого высокого мнения.

–Конечно, он старый и голубой, но все равно классный.

–Странно, не правда ли?

–Я хочу сказать, что нечасто встретишь педика, который не мечтает залезть тебе в трусы.

–Что тут удивительного? Ты у нас очень привлекательный юноша, Говард.

–А вы, босс, когда-нибудь пробовали? – Говард с любопытством смотрит на Кэгни, явно ожидая серьезного ответа.

–Пробовал что?

–Ну, знаете. Крутить с парнями. Я серьезно спрашиваю. Пробовали или нет? Лично я даже не пытался.

–Говард, ты ведь учился в закрытой школе.

–Нет-нет. Все, что болтают про закрытые школы, неправда. Я ничего подобного не замечал, никаких голубков. Мой брат тоже там учился и тоже клянется, что ничего в этом роде не видел. Правда, он как-то волнуется, когда его спрашиваешь... Ну, Кэгни, скажете? Пробовали или нет?

–Нет.

–Нет, не скажете или нет, не пробовали? Я в том смысле спрашиваю, что вы никогда не встречаетесь с женщинами, только по работе. И по-моему, они вам совсем не нравятся. Если вы голубой, тогда ясно. Вы в отличной форме – по крайней мере для своего возраста. И похоже на то, что Кристиан – ваш единственный друг, кроме меня и Айана.

–Говард, вы с Айаном на меня работаете. Мы с вами не друзья.

–Пускай так. Значит, один Кристиан. Вы же, ребята, знаете друг друга чертову уйму лет. Наверное, случалось задерживать друг на дружке взгляды, а? Вас никогда не тянуло к Кристиану после парочки коктейлей? Можете признаться. Обещаю, что из-за этого не уволюсь. Я очень терпимый.

–Тебе больше подходит определение «озабоченный».

Говард делает неприличный жест рукой, а Кэгни вздыхает – уже в двадцатый раз за последний час. Пока Кэгни, не торопясь, обгоняет на своей «БМВ» женщин на внедорожниках, в салоне автомобиля царит молчание. Вырвавшись вперед, он прибавляет газу.

–Кстати, Кэг, за проезд по автобусной полосе берут штраф. Восемьдесят фунтов. Глядите, придется платить.

–Надо было сказать до того, как я перестроился. Придется вычесть эти деньги из твоего гонорара.

–Что, опять?!

Пять минут проходят в благословенном молчании, а затем Говард вспоминает о незаконченном разговоре:

–Ну так как?

– Что как? Как я отношусь к тому, что ты собираешься молчать до конца поездки?

–Ну уж нет. Даже не надейтесь. Так спали вы с парнями или нет?

Кэгни тяжело вздыхает и смотрит в окно–они ненадолго застряли в пробке перед светофором. Потом поворачивается к Говарду, который с нетерпением ждет ответе!.

–Нет, – говорит Кэгни. – И, немного подумав, добавляет: – Хотя так было бы гораздо проще.

–Сомневаюсь!

Говард корчит рожу, но его внимание тут же отвлекают две девочки-подростка, которые стоят у дороги, прислонившись к ограждению. Говард высовывается из открытого окна и кричит:

–У калиток есть трава? Поиграть в крикет пора?

–Мазила! – кричит одна из девушек, а другая показывает ему кулак.

На светофоре загорается зеленый свет, и Кэгни вдавливает педаль газа в пол. Говард задорно хохочет и поворачивается.

–Босс, о чем мы говорили? – слегка растерянно спрашивает он.

–Ты объяснял мне законы метафизики.

Кэгни открывает бардачок и достает оттуда папку.

–Бросьте, шеф, мы очень мило разговаривали. Вы сказали, что не спите с мужиками, хотя считаете, что так было бы гораздо проще. Господи, какой ужас! Только представьте себя верхом на каком-нибудь голубке... Фу, мне сейчас плохо будет.

–Говард, тебе через десять минут выполнять задание, а ты понятия не имеешь, в чем оно заключается. Держи папку.

Кэгни бросает папку Говарду на колени.

–Ладно-ладно. Последний вопрос, и я замолкаю. Значит, парни вам не нравятся. Девчонки вам тоже не нравятся. Тогда кто вам нравится?.. Господи, прости! Получается, что мне нельзя приводить Дженсона в контору?

Дженсоном зовут пса Говарда, и это самое вонючее, надоедливое и шумное животное из всех, что встречались Кэгни, к тому же размером с крупного пони.

–Испытываю ли я сексуальное влечение к женщинам? Да, испытываю. Нравятся ли они мне? Нет, не нравятся. Доверяю ли я им? Нет, не доверяю. Есть ли в их поведении хотя бы капля логики и здравого смысла? Нет, нету. Приносят ли они своим тщеславием и эгоизмом что-нибудь, кроме страданий? Нет. Хотят ли они чего-нибудь, кроме как морочить мужчинам головы и разрушать их судьбы? Снова нет.

Кэгни поворачивается и смотрит на глупо улыбающегося Говарда.

–Ты что, снова объелся шоколадных конфет?

–Как интересно, – едва слышно бормочет Говард.

–Тебе до сих пор нравится кататься на машине? Если хочешь, высунь голову из окна. Вон как раз грузовик приближается.

–Нет-нет, я имею в виду вас и ту толстую девушку, которая стала худой. Вы вместе пойдете на ужин! Я уверен, что вы обязательно влюбитесь друг в друга!

–Ты совсем спятил?

–Ничего подобного. Все идеально сходится! Частный детектив, грубый и циничный, встречает гадкого утенка, который превратился в прекрасного лебедя. Из вас выйдет отличная пара, вот увидите!

–Я не частный детектив.

–В кино были бы.

–Знаешь, если никому не рассказывать о своих снах, они становятся только интереснее. Во всяком случае, для окружающих.

–Вот увидите, босс, что я окажусь прав. Так оно всегда и происходит. Судьба – странная штука. Когда вашему первенцу понадобится крестный отец, не забудьте, пожалуйста, про меня.

–Говард, прочти, что написано в папке, посмотри фотографию и запомни имя.

–Ладно, босс. Боритесь против собственной судьбы, если хотите. Все равно у вас ничего не получится. Юное очаровательное существо, непонятое окружающими, чистое и невинное, она растопит ваше сердце, босс. Запомните, что именно я первым сказал вам об этом, чтобы потом поднять мне зарплату.

–Как ее зовут?

Говард открывает рот, но ничего не может ответить.

–Наш новый заказ... как ее зовут?

–Дьявол!

Говард открывает папку и начинает читать, а Кэгни чуть заметно ухмыляется. Он отлично знает, что его ждет впереди. Он изучил в этом жизненном лабиринте все входы и выходы. Ни одна юная и невинная девушка больше не привлечет его внимания. Больше никаких нежных созданий с грудью, колышущейся как будто под взмахами его личной дирижерской палочки. Для него игра окончена раз и навсегда.

Кэгни сидит в салоне своей «БМВ» и не сводит глаз с зеркала заднего вида. Объект может появиться в любую секунду. Автомобиль стоит всего футах в десяти от дома ценой около двух миллионов фунтов. Наконец красная входная дверь открывается. Из дома выходит создание лет двадцати с небольшим, упакованное в наряд от лучших модельеров, с дорогими солнцезащитными очками на носу и сумочкой, до отказа набитой кредитными карточками. Единственная проблема заключается в том, что супруг этой юной особы вдруг стал подозрительнее, чем обычно, и, следовательно, гораздо умнее.

У нее белокурые волосы. Такая блондинка способна отвлечь католического священника от мальчиков- служек. Девица идет к автомобилю с открытым верхом и на ходу так крутит тощими бедрами, что Кэгни кажется, будто он отчетливо слышит скрип трущихся друг о друга костей. Внезапно перед девицей появляется парень лет двадцати с небольшим, который идет ей навстречу, высоко подняв газету и не глядя перед собой. Кэгни берет сотовый телефон и быстро набирает номер. Из сумочки у блондинки раздается звонок. Она опускает руку за телефоном, но Кэгни нажимает клавишу сброса, и звонки тут же прекращаются. В следующую секунду происходит столкновение. Блондинка и молодой человек смеются. Парень присаживается на корточки, чтобы собрать с тротуара вещи, высыпавшиеся из дамской сумочки. Кэгни наблюдает в зеркало заднего вида за тем, как Джессика отряхивается. Молодой человек вытирает кофе, который он нес в руке и во время столкновения пролил себе на футболку. Теперь сквозь мокрую ткань просвечивает его грудь. Джессика показывает рукой на дверь своего дома и ведет парня туда. Когда дверь за ними закрывается, Кэгни приступает к действиям. Не только Говард умеет быть нескромной.

Захлопнув дверцу автомобиля, Кэгни с фотоаппаратом в кармане направляется к красной двери. Ветер заметно усилился, и Кэгни поднимает воротник шерстяного угольно-черного пальто, чтобы хоть немного прикрыть уши, – за ночь температура упала на пятнадцать градусов. Итак, обычный человек идет из пункта А в пункт Б в последний день сентября. В общем, ничего интересного. Кэгни ныряет за угол дома, никем не замеченный.

Двадцать минут спустя он уже сидит на водительском сиденье своего автомобиля и наблюдает в зеркало заднего вида за красной дверью. Наконец она открывается и на крыльцо выходит Говард. Кэгни видит, как он сбегает по ступенькам и оборачивается, чтобы помахать на прощание голой руке и плечу, мелькнувшему из-за закрывающейся двери. Затем Говард сбегает вниз по пешеходной дорожке, пропав на несколько секунд из обзора, и садится в машину Кэгни. Через открытую дверцу в салон автомобиля врывается порыв холодного ветра.

–Это было круто!

–Не надо подробностей.

–По-моему, она настоящая профессионалка, босс. Наверняка эта дамочка имела кое-какой опыт оказания платных услуг, если вы понимаете, о чем я. Господи правый!

Говард восхищенно присвистывает, устраиваясь поудобнее на пассажирском месте, а Кэгни заводит двигатель и трогается с места.

–Босс, можно я включу радио?

–Я когда-нибудь раньше разрешал тебе включать радио?

–Но...

–Вот тебе и ответ.

–Мне надо расслабиться! У меня все тело ноет. У вас есть сигареты?

–Есть.

–Дадите одну штучку?

–Разве я когда-нибудь давал тебе сигареты?

–Честное слово, Кэг, вы бы хоть таблетки какие- нибудь успокоительные принимали.

Кэгни притормаживает возле перекрестка, пропуская автобус, битком набитый ребятишками.

–А ведь и правда, босс, неплохая мысль. Я мог бы купить вам таблетки за свой счет. Не то чтобы у меня много лишних денег, но ради вас я готов пойти на такую жертву. При условии, что это окажется не слишком дорого.

Кэгни, сосредоточенный на дороге, не обращает на болтовню Говарда ни малейшего внимания, и тот в конце концов сдается. На какое-то время в салоне автомобиля воцаряется молчание, нарушаемое только постоянным гулом лондонского дорожного движения. В тот момент, когда Кэгни сворачивает на запад и направляет «БМВ» по Чизвик-Хай-стрит, из-за туч неожиданно выглядывает солнце. Желтые листья срываются с веток у людей над головами и плавно, будто танцуя, летят к земле. Кэгни они напоминают двадцати фунтовые банкноты.

–Босс, мы сейчас едем сразу в офис?

–Если хочешь, отправляйся пешком. Я не против.

–Нет, спасибо. Может, притормозите у какого-нибудь магазина? Я заскочу на минутку.

–Я когда-нибудь останавливался ради тебя возле магазинов?

–Нет.

–Тогда зачем спрашивать? Хочешь снова получить отказ?

Говард тяжело вздыхает и принимается чуть слышно начитывать рэп. Кэгни едва заметно морщится. Говарда нужно как-то заткнуть, и Кэгни в голову приходит идея.

–Ты ведь знаешь, Говард, что не имеешь права заниматься с ними сексом. Меня за это дело могут лишить лицензии.

–Кэгни, я не занимался никаким сексом!

–Не ври. Я снимал вас на фотокамеру. Или ты считаешь, что я скромно отвел глаза в сторону, чтобы, не дай Бог, не увидеть ничего плохого? Я прекрасно видел, чем вы там занимались.

–То, что вы видели, босс, было невинной фелляцией. Она взяла в рот до того, как я успел ее остановить, а прерывать побоялся. Полагаю, мои страхи совершенно обоснованны. Представляете, что было бы, если бы она стиснула зубы? Кстати, хорошо мы получились?

–Где?

–На снимках.

–Неплохо.

–А вы не отпечатаете снимки в двух экземплярах? Хочу пополнить свою коллекцию.

–Запомни – больше никакого секса. Все, что нам нужно, это поцелуй. Один-единственный. Так что кончай валять дурака. Я тебе не сутенер.

Кэгни сворачивает с южной кольцевой дороги и едет вдоль стены, окружающей городские сады.

–Айан сегодня придет в контору?

–Если нет, у него будут неприятности. Надеюсь, грузовик уже освободил вход.

Кэгни сворачивает налево и подъезжает к дому. Грузовика возле конторы действительно нет. Что же до Кристиана, то он стоит у своего магазинчика под названием «Королева экрана» и любуется на проделанную работу. В центре витрины стоит картонная Долли Партон, вокруг нее – пластмассовые Будды и гирлянды из бумажных цветов. Кэгни проезжает дальше по переулку, сворачивает на обочину и глушит мотор.

–Ладно вам ворчать, босс, – говорит Говард. – Признайте по крайней мере, что работа была выполнена безупречно. Газета, пролитый кофе – комар носа не подточит.

Говард легко выбирается из машины. Кэгни идет по переулку навстречу городской суете позднего утра. Говард, не торопясь, шагает следом.

–Какая еще безупречность? Сработано грубо и прямолинейно. За последний месяц ты использовал прием с кофе и газетой не меньше шести раз. Ты постоянно задаешь мне один и тот же вопрос и получаешь один и тот же ответ. Если бы у девицы имелась хоть капля мозгов, она сразу раскусила бы тебя. К счастью для нас, Джессика оказалась такой же тупой, как следовало предполагать по ее внешнему виду.

Кэгни говорит, не оглядываясь. Ветер дует ему в спину, поэтому Говарду приходится напрягать слух, чтобы разобрать сказанное.

–Я использую этот прием, потому что он работает, а вы, босс, просто старый, вечно недовольный ворчун. Кроме того, вы сами не придумали ни одного хорошего приема. Только очень тупые.

–Подобное притягивает подобное. Я никогда не ставлю под сомнение это золотое правило.

–Да, Кэгни, вам она не понравилась бы. На ваш дурной старомодный вкус, Джессика слишком современная. Для девятнадцатилетней она довольно неглупая, если вы понимаете, о чем я. Даже не знаю, какой должна быть женщина, чтобы вам понравиться. Наверное, абсолютно идеальной.

–Я же сказал – подобное притягивает подобное.

Говард открывает дверь, ведущую в агентство, а Кэгни проходит мимо и направляется к Кристиану, который стоит перед витриной своего видеосалона с двумя очень пожилыми джентльменами. Джентльмены одеты в костюмы, сшитые не позднее сороковых годов. Кэлш останавливается в нескольких футах от компании.

–Понимаете, – объясняет Кристиан, – это символизирует столкновение востока и запада. Будда – восточный идол, Долли Партон – идол западный. Если вы берете в прокат вторую кассету, то получаете скидку в пятьдесят процентов. Искусство встречается с коммерцией. В духе нашего времени, не правда ли? – Ожидая ответа, Кристиан поворачивается к двум усатым восьмидесятилетним старцам в твидовых пиджаках.

–Я двигался в духе времени году этак в сорок третьем, – говорит один из них. – Знаете, сейчас заправить полный бак моего «даймлера» стоит сорок фунтов. Ужас какой-то. Куда катится мир, спрашиваю я вас!

Некоторое время вся троица стоит молча, согласно киваяголовами. Внезапно один из стариков заходится кашлем. Его товарищ не обращает на это никакого внимания. По всей видимости, он давно привык слушать, как задыхается приятель, и морально готов к тому, что тот в любую секунду может упасть замертво.

–Вы женаты? – интересуется у Кристиана тот из стариков, который не кашляет.

–Нет. – Кристиан так поглощен созерцанием витрины, что отвечает рассеянно, едва покачав головой.

–А собираетесь?

Кристиан поворачивается к собеседнику, не сразу поняв, о чем его спрашивают.

–Я гомосексуалист, – отвечает он наконец, медленно и отчетливо выговаривая каждую гласную.

–Ах да, вы говорили. У меня в последнее время голова стала, как сито. Теперь вспомнил.

Второй старичок прекращает кашлять и обращается к приятелю:

–Господи, Альберт, молодой человек говорил тебе, что он голубой. Ты совсем потерял память.

–Знаю-знаю.

–Наверное, это нелегко, – замечает Кристиан и сочувственно качает головой. – Ну что ж, приятно было поболтать, а сейчас мне пора. Альберт, Уильям... – Кристиан любезно раскланивается с двумя стариками.

–Очень приятно, очень. Счастливо оставаться.

Пара стариков медленно поворачивается. Не успев

отойти даже на несколько сантиметров, Альберт бурчит себе под нос:

–Стыдоба какая...

–Я купил хлеба или нет? – откликается Уильям.

Кэгни подходит к Кристиану, по дороге придумывая, что бы хорошего сказать об оформлении витрины. Впервые за несколько лет Говард изрек истину: Кристиан действительно единственный друг Кэгни. Ни в коем случае нельзя отталкивать его. Кэгни нужен хотя бы один друг.

–Очень... красочно, – говорит Кэгни, глядя на витрину.

–Самая лучшая из всех, что я делал.

–Они тебя не раздражают? – Кэгни кивает в сторону стариков, которые плетутся прочь, по-прежнему крича что-то друг другу в уши.

–Нет, конечно. Они безобидные и совершенно очаровательные. Я не такой дурак, Кэгни. Им по восемьдесят лет. Во времена их молодости меня посадили бы в тюрьму.

–Ну, как знаешь.

Кристиан продолжает смотреть на витрину.

–Если бы пятьдесят лет назад мир не сдвинулся с места, я сейчас сидел бы в тюрьме, а тебе, Кэгни, пришлось бы вести себя паинькой. Пришлось бы смириться с тем, что тебя постоянно спрашивают, как ты себя чувствуешь, и упрекают в том, что ты чересчур много пьешь. А ты действительно чересчур много пьешь.

–Может, и так.

–Кстати, грузовик уехал.

–Да, я видел.

Кэгни расправляет плечи и поворачивается, чтобы идти к себе.

–Кэгни! – окликает его Кристиан.

—Да?

–Тебе не обязательно уходить. Можешь постоять тут, поболтаем. Я тебя не прогонял.

–Знаю, – бросает Кэгни через плечо, заходит в дверь и взбегает по лестнице, перепрыгивая через две ступеньки.

Кэгни переехал в Кью несколько лет назад, чтобы спрятаться от городской толпы. Здесь не было обычной суеты, характерной для Лондона, однако располагался этот район не очень далеко от города, что позволяло Кэгни браться за работу на лондонских клиентов. Здесь, в Кью, его убежище. Даже спасение в некотором роде. Живя в центре Лондона, Кэгни сходил с ума. Городская суета заставляла его замыкаться в себе, сидеть дома с бутылкой виски. Кэгни сам не знал, почему так хорошо прижился в пригороде. Здесь он чувствовал себя в безопасности – по крайней мере так было последние десять лет и будет еще минимум три месяца. Цветущие деревья поднимают настроение. В парке можно гулять почти в полном одиночестве и отдыхать от толпы, даже не закрывая глаз. Кью не отличается особой уединенностью, однако по какой-то необъяснимой причине кажется малолюдным.

Когда Кэгни открывает дверь кабинета, Говард стоит возле книжного шкафа и, согнувшись пополам, заходится от гомерического хохота, в то время как Айан в ярко-оранжевом спортивном костюме сидит в кресле шефа и делает вид, что задыхается.

–Это место, случайно, не занято? – спрашивает Кэгни, выжидающе встав возле своего кресла.

Айан перестает кривляться и неохотно освобождает кресло. Росту Айана шесть футов три дюйма, короткие каштановые волосы торчат во все стороны острыми шипами, а удлиненное лицо провоцирует постоянные шуточки о лошадях. Черты его лица словно растянуты, как будто он служит карикатурой на самого себя, только более симпатичного.

–Над чем смеялись? – спрашивает Кэгни, усевшись в кресло.

Его рука машинально тянется к ящику с бутылкой виски. Он уже берется за ручку, но вовремя вспоминает, что находится в конторе не один, и достает спасительный пакетик с арахисом.

Говард объясняет:

–Айан только что видел, как человек в пабе подавился куском чесночного хлеба. Эй, Айан, покажи боссу, как парень корчился. У тебя классно получается!

Айан изображает удушье, выразительно хватаясь за горло, однако Кэгни очень быстро его прерывает:

–Очаровательно... Значит, поэтому там припаркована машина «скорой помощи»?

–Да. Я как раз выходил из паба и до конца не досмотрел.

Айан говорит мягко, с едва заметным валлийским акцентом. Неискушенные слушатели очень легко подпадают под обаяние мелодичных интонаций в его голосе, не всегда обращая внимание на смысл сказанного. Должно быть, именно поэтому Айан успел переспать с таким внушительным количеством женщин. К тому времени как они понимают, о чем Айан говорит, становится поздно.

–Значит, ты не знаешь, умер бедняга или нет? – спрашивает Кэгни, просматривая бумаги у себя на столе.

–Нет. Я торопился обратно в контору. Знал, что вы должны скоро вернуться.

–Какое рвение!

Кэгни захлопывает папку, которую держит в руках, и смотрит на своих молодых помощников.

–Сегодня одному из вас, Говард, придется сделать фотографии, а другому, Айан, надо позвонить по поводу объявлений на эту неделю.

–Давайте я схожу отпечатаю снимки, – предлагает Говард.

–Так оно, собственно, и предполагалось.

Говард берет со стола фотоаппарат и уходит. Айан достает из шкафа листок бумаги с телефонными номерами.

–Все то же самое, что и на прошлой неделе? – Айан пробегает глазами список.

–Нет. «Тайме» не надо, оттуда женщины звонят. Работай с мужскими, автомобильными и компьютерными. Ну, еще «Телеграф» и «Файнэншл тайме».

–Как обычно?

—Да.

Кэгни осторожно открывает пластиковый пакетик и достает горсть орешков. Откинув голову на спинку кресла и прикрыв глаза, он начинает давить скорлупу между пальцами. Айан пододвигает телефон на свою сторону стола, кладет перед собой листок с телефонами и, зажав ручку в зубах, набирает первый номер.

– Здравствуйте. Я хотел бы продлить объявление в разделе «Разное». Имя К. Джеймс. Сто шестьдесят четыре знака. Да, вместе со знаками препинания. Да, без изменений. Если хотите, дорогуша, я продиктую еще раз.

Айан начинает читать объявление вслух – медленно, с валлийским акцентом, выделяя каждое слово. Сейчас он напоминает комика, который произносит женоненавистническую тираду, тогда как слушательница на другом конце провода ожидает услышать веселый анекдот:

«Подозреваете свою жену или подружку? Стопроцентно точная информация за разумные деньги. Мы покажем вам, какая она есть на самом деле. Телефон: 0208 398 7764. Звонить с 8 до 20. Только для мужчин».

Айан читает объявление вслух, а Кэгни повторяет его мысленно. Последние десять лет оно почти не менялось. Пару раз пришлось заменить номер телефона, и еще через год после того, как Кэгни занялся этим делом, он добавил слово «подружка» – понял, что постоянные любовницы находятся под таким же подозрением, как и официальные жены. Фразу «только для мужчин» Кэгни добавил после первой же недели, потому что из всех тех, кто позвонил по объявлению, шестьдесят процентов оказались именно женщинами. И сейчас ему время от времени звонят дамы, но для них у Кэгни припасен стандартный ответ: «Мы работаем только с мужчинами и только с разнополыми парами. Нет, никакой дискриминации. Просто у нас в команде нет женского персонала. Нет, к сожалению, я не знаю такого агентства, которое работало бы на женщин. Попробуйте обратиться к частному детективу. Если хотите, я могу дать вам номер, или поищите что-нибудь подходящее в телефонном справочнике».

Некоторые чрезмерно возбудимые особы все-таки кричали на него, обвиняя в шовинизме, и заявляли, что такие вещи в современном мире недопустимы. Кэгни старался прикусить язык и не отвечал, что с современным миром с самим не все в порядке. Все эти крики только сильнее убеждали Кэгни в правильности его решения. Если работать на женщин, хлопот получишь больше, чем денег.

За эти годы его много раз обвиняли в женоненавистничестве – особенно женщины, которых он уличал в измене. Иногда мужья указывали им на Кэгни как на источник информации, и дамы приходили к нему с обвинениями. И всякий раз Кэгни объяснял, что слово «женоненавистник» ему не подходит. Оно чересчур сильное. Кэгни не ненавидит женщин; они ему просто не нравятся. Одни в большей степени, другие в меньшей. Особенно Кэгни не нравились те женщины, которые разбивали сердце ему самому.

Айан делает еще с полдюжины звонков и наконец кладет трубку.

–Кэгни, у нас сегодня будет общее собрание или нет? Если будет, то давайте проведем его побыстрее. У меня через час занятия по динамичной йоге.

–Не могу поверить, что тебя вообще взяли на эти занятия.

–Йога – штука очень динамичная.

–Ты уже говорил. Объясни мне, пожалуйста, что динамичного в держании самого себя за большие пальцы ног?

–Поверьте мне, босс, йога – это гораздо больше. Вы воздействуете на чакры и обретаете внутренний покой. Хотя в одном вы правы: от йоги тело становится очень гибким. Лично я уже могу завернуть обе ноги себе за голову. Хотите покажу?

Айан садится на пол и хватается за обе лодыжки. Кэгни берет в руки папку и начинает читать, не обращая внимания на громкое пыхтение. Через две минуты Айан начинает вполголоса ругаться. Кэгни поднимает глаза и видит своего помощника с заведенной за шею ногой.

–Черт подери, я застрял, – сипит Айан. – Надо было сначала разогреться. Кэгни, клянусь, со мной такого еще не случалось. Обычно я очень гибкий. Черт возьми!

Айан отчаянно хрипит и тяжело дышит, сидя на полу и не в силах пошевелиться.

–Кэгни, вы мне не поможете, а?

Кэгни снова поднимает глаза от бумаг, и в этот момент в контору врывается Говард. Увидев Айана, он с радостной улыбкой замирает на месте.

–Ой, простите, ребята. Я вам помешал? Мне выйти?

Кэгни невозмутимо переводит взгляд на свои бумаги, и в следующую секунду левая лодыжка Айана издает странный треск.

–Говард, сходи посмотри, может, «скорая» еще не уехала.

ЗАВИСИМОСТЬ

Сегодня доктор сам сделал нам кофе. Такое случалось нечасто. Обычно напитки приносила Пенни, его ассистентка. За все то время, пока я хожу к доктору, она целых пять раз наливала мне в чашку сливок. Интересно, она делала это по просьбе доктора, чтобы проверить мою реакцию? Может, он надеялся, что я в конце концов сдамся и все-таки выпью кофе со сливками? С другой стороны, вполне возможно, что доктор тут ни причем, а просто Пенни не очень сообразительная девушка.

–Где Пенни?

–У нее выходной.

–Значит, вы ее не уволили?

–Нет. Она никогда не работает по вторникам.

–Почему?

–Она на неполном рабочем дне.

–А почему вы не сможете принять меня в следующую пятницу?

–У меня начинается отпуск.

–Здорово. Едете куда-нибудь?

–В Индию.

–Классно. А почему вы решили встретиться со мной сегодня? Две встречи за одну неделю – это как- то чересчур. Мы вполне могли бы пропустить пару недель. У меня такое чувство, что я приходила к вам всего пять минут назад.

–Я надеюсь, что вы захотите все-таки поговорить о том происшествии.

–Да забудьте вы о нем! У меня есть новости... Насчет Эдриана. Мы теперь что-то вроде пары.

Доктор смотрит на меня и молча ждет продолжения.

–Мы с ним несколько раз встречались. Честно говоря, я не ожидала, что он будет приходить так часто. Я вам не рассказывала, сама не знаю почему. Наверное, боялась, что все это ненадолго. Он ведь один раз приходил пьяным... Короче говоря, последний раз он пришел в понедельник и сказал: «Мы с тобой», как будто мы настоящая пара... Что вы об этом думаете?

–А что вы об этом думаете?

–Я первая спросила.

–У меня определенного мнения нет.

–Ага... Ясно...

–Ну так что вы об этом думаете, Санни?

–Яне знаю...

Из меня как будто выпустили воздух. Я надеялась, что доктор порадуется за меня. Надеялась, что частичка его радости передастся мне самой. Странно, доктор совершенно спокоен.

–Как вы себя чувствуете с тех пор, как это произошло? Вы готовы поговорить о случае с ребенком? В понедельник вы согласились о нем побеседовать, но нам не хватило времени.

–Если честно, я совсем забыла про тот случай.

–Вы что, совсем о нем не думали?

–Совсем не думала. Хотя нет... Я думала про тот несчастный ужин, будь он неладен. Я иду туда завтра вечером.

–Ужин?

–Нуда. Я вам не говорила? Родители малыша пригласили меня на ужин. В качестве, так сказать, благодарности. Ужас какой-то, правда?

Доктор обеспокоенно хмурится, но тут же берет себя в руки и невозмутимо замечает:

–Действительно, странное приглашение. Хотя мне трудно судить, поскольку я до сих пор не знаю, что именно произошло с вами в то утро.

Я прижимаю колени к груди и устало зеваю. Я не привыкла к тому, чтобы посреди ночи чья-то блуждающая рука прерывала мой сон. Мои биологические часы только приноравливались к такому режиму.

–Ну ладно, чувствую, вы не отстанете, пока я вам все не расскажу. Слушайте. Я сидела за столиком, пила кофе. Тут появилась та женщина с тремя детьми – все мальчики. Они сели рядом. Дети начали играть и бегать между столиками. Женщина отвлеклась на младшего ребенка. В этот момент появился какой-то мужчина... – Я делаю паузу. – Ну вот... Этот мужчина проходит мимо и подхватывает одного из мальчиков... Дугала... – Я судорожно сглатываю. – Подхватывает и уносит его с собой. Мать мальчика, естественно, в шоке. Ей приходится остаться с двумя другими сыновьями, а я бегу за похитителем...

Снова делаю паузу, чтобы набрать в легкие побольше воздуха. Доктор смотрит на меня без всякого выражения и ждет.

–Не знаю, зачем я побежала. Я просто не могла спокойно сидеть и смотреть, как он уносит малыша. Я догнала того человека, и он пнул меня ногой.

–Он пнул вас в лицо? – потрясенно спрашивает доктор.

–Что? Нет! Господи, ужас какой. Как вы могли такое предположить?

–У вас синяк под глазом.

–Ах да. Синяк. А я-то думаю, что вы себе навоображали. Про синяк я и забыла. Синяк, потому что сначала он ударил меня кулаком в лицо.

–Значит, он вас избил?

Я морщу нос.

–Ну, избил – это сильно сказано. Скорее дважды стукнул. Как бы то ни было, мне удалось отобрать у него ребенка.

–Каким образом?

–Я бросилась ему на спину... Господи, это было ужасно глупо. Я даже не думала в тот момент, что делаю... – Я судорожно сглатываю.

–Похитителя поймали?

–Да. Там был еще один парень, и он его схватил.

Я мысленно представляю Кэгни Джеймса. Последние часы я старалась вообще о нем не думать. Завтра вечером мне придется встретиться с ним снова. По правде говоря, меня это несколько... беспокоит. Я даже не могу внятно объяснить, что именно чувствую. Если бы меня под страхом смерти заставили дать определение этому чувству, я назвала бы его «нервным возбуждением», хотя не считаю данную формулировку абсолютно верной. Такое ощущение, что мне предстоит сдать какой-то жизненно важный экзамен. Я знаю, что готовилась к нему и прекрасно изучила предмет, но все равно боюсь в самый ответственный момент растеряться и все безнадежно испортить. Для меня очень важна предстоящая встреча, хотя я не понимаю почему. Кэгни Джеймс вел себя резко, даже вызывающе. Мне не из-за чего волноваться, все равно предстоящий вечер ничего хорошего не сулит.

–Он странный, – говорю я вслух.

–Кто? Мужчина, который похитил ребенка?

–Нет. То есть да. Похититель тоже был странный, но я говорила про того, кто его поймал. Я разговаривала с этим парнем, после того как нас отпустили из участка, и он показался мне каким-то... особенным, что ли.

–В каком смысле особенным?

–Не знаю. – Я провожу рукой по волосам. – Мне показалось, что я как будто знала его. Или он меня знал.

Так или иначе, он начал на меня кричать. Ни с того ни с сего. По-моему, ему вообще женщины не нравятся. Наверное, встретился в свое время с какой-нибудь непорядочной особой, вот и ненавидит теперь весь женский пол. А может, он просто голубой. Я в тот момент об этом не подумала, однако на нем был свитер с высоким воротником и...

–Он вас разозлил?

–Разве гетеросексуальные мужчины носят свитера с высоким воротником? Не такие, знаете, толстые, шерстяные, а именно...

–Как он вас разозлил?

–А у вас есть свитер с высоким воротником?

–Я спрашиваю, как он вас разозлил?

–Что? Ах да. Ну, мы кричали друг на друга. Спорили насчет... Господи, даже не помню, из-за чего мы спорили. Помню только, что ужасно разозлилась, а потом пришла мать Дугала.

–Он тоже злился?

–Ужасно злился! Безо всякой причины! Вел себя просто оскорбительно.

–Ну что ж, в вашей стычке не было ничего странного. Очевидно, вы просто выместили друг на друге весь тот гнев, который чувствовали к похитителю.

–О... Ну да... Наверное, вы правы. Он жутко рассвирепел... Хотя... У меня было такое чувство, что я готова чуть ли не убить этого Кэгни Джеймса. Он ужасно меня разозлил. До безумия!

Я издаю короткий смешок, удивленная собственными словами. Странно. Мне первый раз пришла в голову эта мысль. Хотя нет. Неправда. Я просто не позволяла себе думать об этом. Мысль о безумии нашей взаимной злости несколько раз приходила мне в голову, но я гнала ее прочь. Делала вид, что не замечаю.

–Значит, до безумия? – переспрашивает доктор.

– Нет, это неправильное слово. Нет, правильное! Я безумно разозлилась! Я очень хотела доказать ему, что права. Хотела... хотела схватить его и... и заставить слушать меня. Он выглядел таким самоуверенным! Как будто точно знал, что я не права, а он прав... Даже не помню, в чем я собиралась его убедить...

Доктор поворачивается и начинает писать что-то в блокноте, а я делаю глоток кофе. Через пять минут я замечаю, что доктор все еще пишет, а моя чашка совершенно пуста.

–Что, роман сочиняете?

Доктор усмехается:

–Нет. Делаю кое-какие пометки, чтобы вернуться к нашему разговору, когда я выйду из отпуска.

–А сейчас вы просто тратите мое время? Я имею в виду, что плачу за это ваше время...

–Я пишу не о чем-то постороннем, а о вас.

–И что вы там написали?

–Несколько слов о вашем повествовании.

–Ясно. Давайте теперь поговорим об Эдриане.

–Вы хотите о нем поговорить?

–Да нет, не особенно. Даже не знаю, с какой стати я о нем вспомнила. Наверное, потому что я не понимаю, что мне делать дальше. Я пригласила Эдриана пойти со мной завтра вечером на ужин к родителям Дугала.

–По-моему, вы не слишком-то довольны, Санни. Что странно, учитывая то, сколько времени вы говорили об Эдриане на наших сеансах.

–Так обычно и случается. Сначала ты очень сильно о чем-то мечтаешь, затем перестаешь мечтать, поняв, что никогда в жизни этого не получишь, а потом твоя мечта внезапно сбывается, и ты не знаешь, как реагировать. Понятия не имею, что со мной происходит. Нам надо было чаще все это обсуждать! Мы бы давно во всем разобрались, и я уже не чувствовала бы себя такой растерянной. Я запуталась.

–Санни, я не могу объяснить вам, что такое любовь. Она просто приходит к человеку и все. Вы сами поймете, когда влюбитесь.

–Лично я с вами не согласна. Ну да ладно.

–А что насчет вашего нового знакомого?

–Кэгни Джеймса? Скажите, доктор, разве это не самое дурацкое имя из всех, что вы когда-либо слышали?

Доктор поднимает на меня глаза и выразительно молчит, по всей видимости, подразумевая, что не видит необходимости отвечать на вопрос. Почему? Я же не собираюсь обвинять его в нарушении профессиональной этики, если он немного позлословит!

–Ну, Санни, так что там насчет Кэгни Джеймса?

Доктор улыбается, произнося мое имя, но меня это не обижает. Конечно, мое имя тоже довольно необычное.

–Да ничего! Он просто грубый, неприятный человек. И спровоцировал меня на ответную грубость.

–Вы не думаете, что та ярость, которую вы испытывали друг к другу, могла выражать ваше обоюдное притяжение?

–Что?!

–Я имею в виду сексуальное притяжение.

Я выпрямляю спину, скрещиваю руки на груди и закидываю ногу на ногу.

–Вы что, с ума сошли? Или успели перестроиться на индийское время? Какое еще притяжение?! Он просто отвратителен!

–В каком смысле?

–Ну, для начала он был одет во все черное!

Доктор окидывает меня взглядом с ног до головы.

Дело в том, что сегодня я тоже одета во все черное.

–Для девушки это вполне допустимо, а когда мужчина одевается во все черное, возникает такое чувство, будто он изображает из себя Роберта Палмера или

Джека Керуака. Не самые достойные примеры для подражания.

–Согласен. Кстати, черное вам идет. Вы сегодня прекрасно выглядите.

–Что?

Я успела снять одну ногу с другой, но тут снова их скрещиваю. Доктор никогда раньше не делал мне комплиментов. Любопытно, он всегда такой странный по четвергам? Раньше я приходила к нему на прием только по понедельникам.

–Я сказал, что вы прекрасно выглядите, – повторяет доктор. – Вам нравится ваш нынешний облик?

–Я принимаю его. Благодарю за комплимент и все такое, но не могли бы мы поговорить об Эдриане? Я хочу понять, что мне нужно делать, пока вы будете в отпуске.

–Я не знаю, что посоветовать вам относительно Эдриана. Позвольте сделать вам один комплимент?

–Пожалуйста, – отвечаю я тихо.

–Вы сегодня прекрасно выглядите.

–Перестаньте повторять одно и то же! Я не глухая. Знаете, вы сегодня очень странно себя ведете.

–Вы не можете просто сказать спасибо за комплимент? Вы считаете, что комплимент непременно несет в себе какую-то сексуальную нагрузку? Вы думаете, что если я говорю комплимент, значит, чувствую сексуальное влечение? Вас смущает сексуальное влечение, и поэтому вам так трудно принять комплимент, верно?

–Я занималась сексом с Эдрианом три или четыре раза. Поэтому подобные вещи не вызывают у меня дискомфорта. Более или менее.

–Как вы себя чувствовали, когда Эдриан сказал, что вы прекрасно выглядите?

–Он мне этого не говорил.

–А как вы отнеслись к тому, что он сказал: «Мы с тобой», как будто вы с ним настоящая пара?

–Мне показалось, что сначала он должен был спросить у меня.

Доктор снова начинает строчить что-то в блокноте, а я прижимаю колени к груди. Через минуту доктор откладывает ручку в сторону и смотрит мне прямо в глаза.

–Вы сердиты на Эдриана за то, что он так уверен в вашем желании стать его девушкой, тем не менее вы пригласили его пойти вместе с вами в пятницу на ужин. Объясните, зачем вы позвали его с собой?

–Ну, наверное, я подумала, что... Не знаю... Та женщина сказала, что я могу кого-нибудь с собой привести. Раньше у меня никого не было... А тут появился Эдриан, я и подумала, что стоит воспользоваться такой возможностью. Да и не бывает так, чтобы ты очень долго испытывала к человеку сильные чувства, а потом эти чувства взяли и разом испарились. Кэгни наверняка кого-нибудь с собой приведет. Не хочу оказаться на этом ужине единственной унылой одиночкой среди счастливых пар. Я обязательно должна пойти туда со спутником.

–Санни.

Когда доктор называет меня по имени, я неизменно чувствую оживление. Словно он вот-вот наконец- то объяснит, в чем моя проблема и как ее решить. Увы, до сих пор он так ничего и не объяснил мне.

–Санни, вы должны смириться с тем, что любовь к Эдриану прошла. Думаю, когда-то вы действительно его любили, но ваши чувства постепенно изменились. Запомните, это ничуть не преуменьшает то, что вы чувствовали к Эдриану прежде, просто все в жизни меняется. Не исключено, что сейчас вы, сами того не осознавая, симпатизируете новому знакомому – Кэгни Джеймсу. Возможно, это проявление благодарности за то, что он помог вам, и вообще за ту роль, которую мистер Джеймс сыграл в истории с похищением. Подумайте над моими словами, пока я буду в отъезде, а потом поговорим.

–Господи Боже! Вам придется отдыхать в Индии месяца два. Раньше мне никак не справиться.

Доктор улыбается.

–Увидим. – Посмотрев на часы, он удивленно добавляет: – У нас осталось еще полчаса.

Действительно, странно. Мне тоже казалось, что мы успели обсудить очень многое.

–Ну, давайте снова поговорим о том, что мы уже обсудили. Конечно, если у вас не появилось какой-то новой темы для беседы.

Я провожу рукой по волосам и проверяю, все ли в порядке с моим маникюром. Хватит ли у меня смелости завести разговор о том, о чем я с самого утра собиралась поговорить с доктором?

–Давайте поговорим о моей диете, – предлагаю я шепотом.

–Хорошо, – соглашается он. – Что именно вы хотели бы обсудить?

–Сначала пообещайте, что не будете по всякому поводу спрашивать, как я отношусь к тому или сему.

–Не спрашивать? Почему?

–Потому что! Меня это раздражает. Если у меня будет к чему-то какое-то особое отношение, я сама вам расскажу. Идет?

Доктор снова улыбается.

–Идет. Кстати, я считаю отличным знаком то, что вы самостоятельно подняли тему о своей диете. Даю честное слово, что в следующие полчаса не стану спрашивать, как вы относитесь к чему бы то ни было.

–Хорошо. И спасибо.

–Итак, когда вы решили сесть на диету?

–Я точно не помню. Просто взяла и в один прекрасный день села. К тому времени я поправилась, как никогда в жизни. У меня начиналась депрессия. Вот я и решила заняться собой.

–А как вы пришли к такому решению?

–Я сама не раз задавала себе этот вопрос. Я и раньше пробовала голодать, но у меня ничего не получалось. Наверное, просто собрала всю свою силу воли в кулак. Диета стала чем-то вроде благого дела – моего личного благого дела. Конечно, это вам не то, что помогать бездомным или ехать в Африку спасать голодающих... Такое, знаете ли, очень поверхностное благое дело.

–Благое дело? Интересная формулировка. Почему вы выбрали именно ее?

–Потому что диета – длительный и болезненный процесс. Как в той поговорке: хочешь пить шампанское и носить высокие каблуки, готовься страдать.

–И как вы действовали? Каким образом вам удалось сосредоточиться на цели? Кстати, напомните мне, сколько килограммов вы решили потерять?

–Пятьдесят с лишним килограммов. Мне до сих пор трудно называть эту цифру. Я чувствую себя уродиной.

–Вы не против, если я спрошу, сколько вам еще осталось сбросить?

–Около двенадцати килограммов.

–Так много?

–Ну, не так много, как кажется. Просто вы не видели меня голой.

–Ага.

Доктор сконфуженно откашливается. Я смутила его своими словами. Мой отец отреагировал бы точно так же, если бы какая-нибудь девушка заявила ему нечто схожее. Теперь доктор нравится мне чуть больше, чем прежде.

–Итак, как вам удалось сосредоточиться на задаче?

–Ну, для начала надо сказать, что в первые два месяца или около того было очень трудно. Сама не знаю, как мне удалось заставить себя не есть. То есть я не совсем не ела, конечно, просто отказалась от некоторых продуктов. Стала следить за тем, что кушаю. В конце концов, стало помогать. Потом я записалась на занятия в тренажерный зал. Сначала никто не замечал, что со мной происходит, а когда заметили, я отнеслась к диете еще серьезнее. Я почувствовала, что начинаю выигрывать.

–Что говорили окружающие?

–Они не говорили ничего особенного. Подействовало скорее то, как они смотрели. По мере того как я худела, люди на улицах и в тренажерном зале начали смотреть на меня по-другому. Как аплодисменты, понимаете? Я стала гордиться – собой и своими успехами.

–А ваше отношение к еде серьезно изменилось?

–Да оно, собственно, и не менялось. Я по-прежнему все время думала о еде. Я и сейчас думаю. Думаю о том, что съела сегодня на завтрак. Думаю о том, что съем на обед и на ужин. Вспоминаю, как занималась утром в тренажерном зале и над какими мускулами работала. Подсчитываю, сколько сожгла калорий. Решаю, когда мне в следующий раз идти на занятия. Вспоминаю, сколько весила на прошлой неделе, и прикидываю, сколько буду весить на следующей неделе и через месяц. Думаю, какую одежду не могу носить сейчас и какую смогу носить через месяц.

Я говорю легко, без труда формулируя свои мысли, хотя впервые рассказываю о себе такие вещи.

–Как видите, я по-прежнему помешана на еде, только теперь это иначе проявляется.

–Похоже, вы стыдитесь этого.

–Конечно, стыжусь! Что тут странного? Большинство людей практически не думают о том, что едят. Почему же я постоянно озабочена только едой и ничем, кроме еды? Вы не представляете, как это ужасно!

Я чувствую себя... каким-то животным... самым примитивным животным. В то воскресное утро, когда с мальчиком случилось несчастье, когда все уже закончилось, я ехала в патрульной машине в участок, чтобы рассказать обо всем полиции, дать показания... и о чем я думала в такой момент, после такого ужасного происшествия? Подсчитывала в уме, сколько калорий сбросила за то время, пока бежала за похитителем!

–И как вы к этому... Простите.

–Вы хотели спросить, как я к этому отношусь?

Я делаю глубокий вдох, чтобы остановить набегающие на глаза слезы, однако голос у меня все-таки предательски дрожит:

–Я кажусь себе отвратительной. Единственное, что меня сейчас волнует, это потеря веса. Ничто больше меня не интересует – ни люди, ни чувства, ни все остальное. Я стала равнодушна к Эдриану. Меня совсем не радуют его слова про нас как про пару, а ведь я так давно мечтала их услышать! Неужели в наших отношениях все в прошлом? Почему меня совсем не интересуют его чувства? Неужели я всего за один год стала пустой и мелкой? Меня не волнует даже то, что я спасла ребенка...

Я никак не могу остановить льющиеся из глаз слезы и стараюсь не встречаться взглядом с доктором – смотрю вниз, в сторону, куда угодно, лишь бы не ему в глаза. Стоит мне заметить в них сочувствие, и я совсем расквашусь.

–Санни, вам страшно?

–Да, очень страшно. Я не могу остановиться. Я стала зависимой от своей диеты. Я обязательно должна сбрасывать каждую неделю очередные граммы и получать какое-то одобрение от практически незнакомых мне людей – от кассирши на станции метро, от продавца в киоске, в котором покупаю журналы. «Вы что, похудели? И много сбросили? Наверное, трудно было?» Раньше я никогда и ни от кого не слышала столько одобрительных слов... И теперь мне страшно, что в один прекрасный день все это закончится.

– Вы никогда не думали, что другие люди, другие женщины испытывают в подобной ситуации точно такие же чувства? Может, вам не будет так страшно, если вы поймете, что не одиноки в своих переживаниях?

–Но не все же люди так живут, правильно? Стройные женщины не помешаны на своем весе так же, как полные.

–Откуда вы знаете? Полагаю, всякое случается,

–По-моему, это неправильно, когда человек озабочен только собой.

–А если бы вы узнали, что все люди сосредоточены на своих проблемах не меньше вашего, вы прекратили бы голодать?

–Нет.

Я отвечаю тихо, почти шепотом, и доктору приходится напрягать слух, чтобы меня расслышать.

–Единственное, чего мне хочется, – продолжаю я, – это стать стройной. Я всю жизнь была толстой. Всю жизнь большинство мужчин не замечали меня в упор, а другие замечали так, что лучше бы и не замечали, – то услышишь какую-нибудь гадость, то насмешку, то еще что-нибудь. И всегда мне приходилось справляться со всем этим в одиночку. Я больше не хочу быть одинокой. Я хочу, чтобы обо мне кто-нибудь заботился.

Доктор поворачивается и берет со стола упаковку бумажных носовых платков, которую я никогда прежде не замечала. Слезы текут у меня по лицу так сильно, что придется вытирать не только глаза, но и нос, и щеки, и подбородок.

–Вы считаете, вас никто не полюбит, пока ваша внешность не станет идеальной?

–Не знаю. Я пока что только средней стать пытаюсь и то практически свихнулась.

–Вы не свихнулись, Санни.

Как ни странно, в устах доктора слово «свихнуться» звучит вполне естественно. Оно его совсем не смущает. Его вообще ничто не смущает. Мой отец наверняка почувствовал бы себя очень неловко, разговаривая на таком языке.

–Вы можете бросить свою диету хоть завтра, Санни. Я уверен, что вам больше незачем худеть. Сейчас у вас совершенно нормальный, здоровый вес. Вам не обязательно становиться худой. Достаточно того, что теперь вы избавились от нездоровой полноты. Возьмите себя в руки и примите решение.

Доктор протягивает мне еще один носовой платок. Я громко сморкаюсь и, глядя доктору в глаза, отвечаю уже довольно спокойно:

–Я не смогу отказаться от диеты. По крайней мере с завтрашнего дня не смогу. Я стала зависимой от нее.

Часы доктора издают обычный отрывистый сигнал, сообщающий, что сеанс подходит к концу.

–Если хотите, мы можем продолжить наш разговор, – говорит доктор. – Следующая встреча у меня только через полчаса. По-моему, у вас случилось нечто вроде нервного срыва. Надо серьезно все обсудить. Если угодно, я научу вас справляться с такими ситуациями, когда кажется, что все выходит из- под контроля. Научу оценивать собственное поведение. Это называется когнитивно-поведенческая терапия. Вы сумеете разорвать некий порочный круг, который...

Я вытираю с глаз последние пару слезинок.

–Нет, спасибо. Со мной все в порядке. Обещаю, что, когда вы вернетесь, я буду здесь. Не успею к тому времени истаять полностью.

–Хорошо, Санни. И последнее. Я хочу, чтобы, кроме всего прочего, вы подумали об одной очень важной вещи. Возможно, вы одиноки не из-за излишнего веса или каких-то других несовершенств. Вы одиноки, потому что не позволяете никому себя полюбить.

– Ладно, подумаю. Правда, я ничего не поняла, но подумать обещаю.

Домой я иду мимо стены, огораживающей наш местный сад. Разросшиеся ветви деревьев свисают над тротуаром, выглядывая из-за высокого ограждения. Похоже, будто они не хотят сбежать из своего зеленого рая, а просто любопытствуют, пытаясь разузнать, что находится за его пределами. Приятно, что хотя бы деревья понимают: хорошо не там, где их нет, а дома. Поток автомобилей течет в сторону Ричмонда, а я вспоминаю, что меня ждут две дюжины упаковок с хлыстами, которые необходимо отправить клиентам по почте. Сейчас довольно прохладно, поэтому я затягиваю пояс поплотнее. Мимо проезжает фургон с дорожными рабочими. Поравнявшись со мной, водитель сигналит, а один из рабочих – наверняка чей-то муж или отец – высовывается из окна машины и кричит:

– Классные сиськи!

Я отворачиваюсь. Я хочу крикнуть им вслед, чтобы они замолчали, чтобы оставили меня наконец в покое. Раньше, когда такое происходило с другими девушками, я им завидовала. Я расстраивалась, что мужчины не сигналят мне из своих автомобилей и не кричат вслед какие-нибудь глупости. Теперь я не хочу такого внимания. Я понимаю, что все это просто секс, не больше.

Хорошо, что доктор уезжает в отпуск. Я не уверена, что готова обдумывать и обсуждать с ним ту тему, к которой он меня подталкивает. Дело в том, что я давно поняла: проблема не только в лишних килограммах. Все гораздо сложнее. Я не знаю, как обычный слой жировых клеток способен определять, что представляет собой человек. Однако одно это слово – «жир» – заставляет меня, Санни Уэстон, чувствовать себя полным ничтожеством.

С другой стороны, я кажусь себе трусихой и чуть ли не предательницей из-за того, что сдаюсь, следую правилам, которые в глубине души сама считаю несправедливыми. Я пытаюсь соответствовать стандартам, вместо того чтобы оставаться собой. Я хочу, чтобы окружающие приняли меня в свой круг. Вместо того чтобы гордо и одиноко стоять в стороне – на ветру и морозе, без любви, уважения и человеческого участия, – я стараюсь подстроиться под других, соответствовать их представлениям о норме.

В прошлом году я смирилась и начала прилагать усилия к тому, чтобы стать не только худой, но и красивой. Худые и красивые женщины получают от жизни больше остальных. Это самое лучшее сочетание! Теперь-то я знаю, что иметь стройное тело и смазливое лицо далеко не достаточно. Как только вы получаете и то, и другое, в дополнение требуются подходящая прическа, подходящий загар, подходящий макияж, подходящая одежда... Когда у вас появляется масса перспектив и возможностей, от них очень трудно отказаться. Я пьяна от данного самой себе обещания стать красивой и не хочу протрезветь, потому что устала от той жизни, которую вела все время, пока была толстой. Я решила соответствовать чужим стандартам, хотя иногда и виню себя в этой слабости.

Когда Анна открывает дверь, я сразу замечаю, что на правой стороне ее головы волосы сухие, а на левой – мокрые. Под глазами у Анны такие темные и большие мешки, что все лицо выглядит как будто обвисшим под их тяжестью. Ее живот, щеки и бедра словно наполнены водой – как будто она утонула в своем материнстве, а потом все-таки выплыла и выжила. Лицо у Анны напоминает воздушный шарик, из которого надо выпустить немного воздуха, чтобы он не взорвался.

Одета она в темно-красный спортивный костюм. Этот же самый костюм был на Анне и в прошлые три раза, когда я заглядывала ее проведать. Он не плотный, зато хорошо обтягивает ее не так давно округлившуюся фигуру.

На мне надеты узкие джинсы с широким черным ремнем, застегивающимся на старинную пряжку, высокие черные ботинки и малиновая дизайнерская рубашка без рукавов.

–Привет, Санни! – говорит Анна с усталой улыбкой на лице. – Отлично выглядишь.

Я слышу, как за спиной у нее плачет ребенок, и вхожу вслед за подругой в дом. Как только я наклоняюсь над детской кроваткой, широко раскрыв глаза, малыш затихает. Он очень похож на Анну – темные волосы, темные глаза, красиво очерченные губы.

–Он вырастет и разобьет тысячи сердец, – говорю я, улыбаясь.

–Это точно, – отвечает Анна так изможденно, как будто ей уже приходится отваживать рыдающих девочек-подростков, которые названивают сыну по телефону или стучатся к ним в дверь.

Она грузно опускается на диван, кладет голову на подушку и закрывает глаза. Я замечаю, что часы показывают уже шесть тридцать, и спрашиваю:

–Мартин еще на работе?

–Нет, он играет в футбол, – отвечает Анна монотонным голосом. – Везет же некоторым.

Она проводит ладонью по волосам и чувствует, что с одной стороны они влажные.

–Первый раз за полтора месяца попыталась высушить волосы феном, – объясняет Анна скорее себе, чем мне. – Только половину высушила, и ребенок проснулся.

Я открываю свою сумку.

–Я тебе орешков принесла и темного шоколада. Отличная марка!

Заговорщически улыбаясь, я отдаю Анне пакетик с орехами и плитку шоколада.

–Здорово... Спасибо, – откликается подруга и, взяв гостинцы, бросает их на диван рядом с собой. – Хотя мне стоило бы полностью отказаться от пищи на год, не меньше.

Анна открывает глаза и смотрит на свой живот.

–Ну что ты, Анна! Ты ведь кормишь грудью. Ты обязательно похудеешь, и очень скоро.

Я говорю так уверенно, словно это самая очевидная вещь на свете и Анне не следует даже сомневаться в ее истинности.

–Кормление грудью тут ни при чем. У меня нет молока. Пришлось перейти на искусственное питание.

–Значит, подождешь, пока малыш не начнет ползать. Тогда тебе придется бегать за ним кругами по всему дому, купать, ходить с коляской в парк. Вот увидишь, ты глазом моргнуть не успеешь, как вернешься к своему обычному размеру.

–Не знаю, Санни.

Она говорит холодно, словно это я во всем виновата. Наверное, если бы я не похудела, Анна не чувствовала бы себя так ужасно в своем нынешнем состоянии. Ее глаза наполняются слезами, но плакать в голос начинает не Анна, а Джейкоб. Я наклоняюсь над кроваткой, вытаскиваю ребенка и начинаю его покачивать, осторожно обходя разбросанные по полу мягкие игрушки, коврики, тряпки и подгузники. Малыш перестает плакать, и я слышу его тихое сопение возле своего уха. Головка Джейкоба чудесно пахнет, а его крохотные пальчики сжимаются и разжимаются на моей щеке.

–Зато у тебя есть такое сокровище, – говорю я очень тихо и глажу ребенка по головке.

Анне внезапно удается взять себя в руки.

–Да, Санни, ты права. Я нисколько не жалею, что теперь у меня нет времени сделать маникюр или педикюр. Раньше моя жизнь была совершенно бесцельной, Санни. Беготня по магазинам, тренажерные залы – все это теряет смысл, когда у тебя есть ребенок.

Я улыбаюсь Анне и снова поворачиваюсь к Джейкобу, который отчаянно силится удержать головку. Он совсем успокоился и молча рассматривает комнату поверх моего плеча.

– Господи, – говорит Анна, – он первый раз за весь день перестал хныкать. Наверное, ты ему нравишься, Санни.

Она протягивает руку и берет с дивана полупустую пачку шоколадного печенья. Положив в рот пару печений, протягивает пакет мне:

–Хочешь штучку?

Изо рта у Анны вылетает несколько шоколадных крошек.

–Нет, спасибо, – отказываюсь я, надувая щеки. – Я недавно поела.

–Недавно – это когда? В прошлом месяце?

У Анны изо рта вылетает еще несколько крошек. Я не могу скрыть, что обиделась на ее слова, и Анна смущается.

–Прости, Санни, я не имела в виду ничего плохого. Просто не хочу, чтобы ты зациклилась на этой своей диете. Неужели не можешь съесть хотя бы одно печенье? Оно ведь не убьет тебя, в конце-то концов.

–Одного печенья мне не хватит, – отвечаю я, прижимаясь щекой к головке Джейкоба.

Ребенок затих, опустив голову на мое плечо.

–По-моему, он заснул, – говорю я шепотом.

Анна поднимается с дивана и, осторожно забрав у меня сына, привычно укладывает его обратно в кроватку. Мы садимся на диван, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить малыша.

–Как у тебя с личной жизнью? – спрашивает Анна и берет еще одно печенье. – Есть кто-нибудь на примете?

–Есть кое-кто. – Я киваю, пожав плечами.

–Молодец. – Заметив у себя на брюках пятно, похожее на след от томатного сока, Анна начинает оттирать его пальцем. Немного помолчав, поворачивается ко мне и добавляет: – Ты прекрасно выглядишь, Санни. Честное слово. Только не надо больше худеть.

– Обещаю, – отвечаю я с улыбкой, надеясь, что мы не будем продолжать этот разговор.

–Не надо быть совсем худой, – продолжает Анна. – Черт побери, я тебя почти не узнаю!

–Если я похудела, это еще не значит, что я стала другой. Я просто стала иначе относиться к еде. Я хочу быть здоровой, только и всего.

–Когда человек помешан на диетах, в этом нет ничего здорового. Такие люди очень быстро утомляют, а мужчинам не нравятся женщины, которые говорят и думают только о еде.

Может, Анна действительно хочет как лучше? Может, она устала, и только поэтому ее слова звучат неприветливо и даже зло? Или ее раздражает тот факт, что в данный момент она не самая привлекательная женщина из находящихся в комнате? Она привыкла выглядеть великолепно, а я привыкла выглядеть ужасно, поэтому мы обе находимся сейчас не в своей тарелке. Нам обеим приходится привыкать к новой роли, что совсем непросто. Не стоит ли нам обеим присмотреться к ситуации повнимательнее?

–Давай сходим в парк на следующей неделе? Погуляем вместе, если погода не испортится, – предлагаю я, взяв с дивана свою сумку, и иду в коридор.

–Можно, – отвечает Анна.

Я снова замечаю в ее глазах слезы. Анна открывает мне дверь и ждет, когда я выйду. Я выхожу и замечаю Мартина, который подъезжает к дому на своей служебной «ауди». Мартин машет мне рукой, а я машу в ответ. Анна отворачивается.

–Ух ты! Санни! – кричит Мартин, выбравшись из автомобиля. – Классно выглядишь! Все ходишь в тренажерный зал? Ты в отличной форме!

–Спасибо, Мартин. Рада тебя видеть, – отвечаю я, смущенно подставляя щеку для поцелуя. – Джейкоб у вас такой милашка! Просто красавчик.

Я говорю торопливо, чтобы не дать Мартину продолжить разговор о моей внешности.

–Ну еще бы не красавчик! – подхватывает он с улыбкой и подмигивает мне. – Весь в отца! Настоящий великан, а какой обжора! Они на пару меня просто объедают! – Мартин кивает в сторону Анны и хохочет. – Честное слово, Санни, ты бы сводила мою женушку в спортивный клуб, заставила бы ее позаниматься хоть немного.

Он снова хохочет от всей души, но тут из глубины дома раздается плач Джейкоба. Мартин машет мне на прощание рукой и пробегает мимо Анны в дом, чтобы взглянуть, как там дела у его сына и наследника.

–Он пошутил, – говорю я Анне, обняв ее на прощание.

–Как бы не так, черт подери, – отвечает она тихо.

Я не хочу, чтобы Мартин обижал Анну, ссылаясь на меня. Я просто хочу быть стройной. Для самой себя, не для кого-нибудь. Я не хочу причинять людям боль. Не хочу, чтобы другие люди чувствовали то, что чувствовала я, когда была толстой.

Конечно, я согласна, что всем – и мне, и Мартину, и Анне – требуется какое-то общее определение слова «привлекательный», не зависящее от внешнего вида. Не может быть, чтобы все мечтали и стремились только к одному – к десятому размеру одежды, к идеальному размеру. Идеал не может определяться объемом талии. Какой размер одежды носила мать Тереза? Хотя нет, это плохой пример, потому что мать Тереза была очень худой. А как насчет святой Девы Марии? Даже если предположить, будто до непорочного зачатия она и носила десятый размер, где гарантии, что во время беременности и после родов Богоматерь не набрала пару килограммов? Кто знает, какой ее увидели трое волхвов?

И разве не странно, что злополучный десятый размер требуется только от женщин? Есть ли у мужчин свой идеальный размер, или в их случае действуют другие критерии?

По крайней мере женщинам образ Идеального Размера нужен скорее для души, чем для тела. Мы нуждаемся в некоей цели, в стремлении к чему-то совершенному, а когда достигаем идеала, чувствуем себя вознагражденными. Нам недостаточно просто сходить к пластическому хирургу и купить новинку от месье Армани или мистера Кляйна.

Кэгни Джеймс смотрит на фотографию юной особы, похожей на двадцатилетнюю Грейс Келли. Снимок сделан на побережье Карибского моря. Девушка сидит на борту яхты. Ветер играет с ее волосами, а она загораживает глаза от слепящего солнца. У нее за спиной в отдалении виден пустынный пляж. Кэгни как завороженный смотрит на снимок. Именно об этом он всегда мечтал. Не о женщине, конечно, а о таком пустынном пляже, о яхте, об уединении и покое. Однако его глаза невольно обращаются к стройным ногам девушки и ее рубашке, завязанной под грудью. Она кокетливо вытянула ноги в сторону фотографа, и Кэгни вспоминает, почему он, собственно, держит в руках этот снимок. Кэгни бросает фотографию на стол, словно она обожгла ему пальцы.

Жертва стоит прямо перед Кэгни. Зовут жертву Шелдон Янг. Девицу, похожую на Грейс Келли, зовут София, и она приходится Шелдону женой. Мистер Шелдон Янг – настоящий дурак. Кэгни понял это по его вялому рукопожатию и извиняющейся ухмылке. Кэгни устраивается в кресле за столом, а мистер Янг некоторое время ищет второй стул, которого в комнате нет, затем стоя начинает рассказывать свою историю, хотя никто его об этом еще не просил. Кэгни знает, что таким, как его новый клиент, всегда хочется в чем-то объясниться.

–Мы с Софией женились два года назад, мистер Джеймс, в день, когда ей исполнилось восемнадцать. Мне на тот момент было сорок пять.

Шелдон неплохо выглядит для своего возраста. Неплохо, если не принимать во внимание поредевшие волосы и чересчур маленькие руки. Кэгни искренне жаль этого типа. Как он мог подумать, что способен удовлетворить женщину?

–Я работал в области банковских инвестиций, успел заработать миллионы, но никогда не думал о том, чтобы оставить службу, до тех пор пока в моей жизни не появилась София. Моя секретарша, Маргарет, катаясь на горных лыжах, сломала обе ноги. Я обратился за помощью в агентство по подбору временных сотрудников... ну, и мне прислали настоящего ангела...

Шелдон просиял от чудесного воспоминания, а Кэгни вздрогнул от отвращения.

–Мы с ней оба влюбились с первого взгляда, мистер Кэгни. София только три месяца назад окончила колледж и еще не знала, чем займется дальше. Она подумывала о путешествиях, однако была слишком молода и невинна, чтобы принять решение самостоятельно. В первый же день знакомства я пригласил ее пообедать. Она из бедной семьи, ее родители – простые рабочие. Даже не знаю, как им удалось вырастить такое очаровательное существо. Четыре недели спустя мы с Софией объявили о своей помолвке.

–Правильно, – говорит Кэгни. – В таких вещах лучше не торопиться.

Мистер Янг согласно кивает.

–Продолжайте, Шелдон, продолжайте, – подбадривает его Кэгни. – Крайне интересная история.

–Я знаю, мистер Джеймс, это звучит как сказка, но любой мужчина, который хоть раз в жизни влюбился, поймет, что я имею в виду. Я не ведал, что такое настоящее счастье, пока не увидел Софию.

–О таком можно только мечтать.

–Это и было самой настоящей мечтой – удивительной, всепоглощающей. Мы вместе строили планы и решили, что проведем всю жизнь, плавая по неизвестным морям, потягивая шампанское и наслаждаясь собственным маленьким раем... Увы, теперь рай потерян.

–Боже правый.

Улыбка мистера Янга блекнет, но он все еще чересчур погружен в себя, чтобы заметить ужас на лице Кэгни.

–София считает, что влюбилась в другого мужчину. Понимаете, мистер Кэгни, она хочет детей, а мне они не нужны. Я знаю, это эгоистично с моей стороны, однако я не желаю ограничивать свою свободу. И не желаю делить жену с кем-то еще, даже с ребенком. За последние полгода она стала очень беспокойной. София прекрасный человек, мистер Джеймс, прекрасный как внешне, так и внутренне. Она напоминает мне крохотного беспомощного олененка. Просто мы хотим от жизни разного, понимаете? В последнее время она совсем отстранилась, не позволяет прикасаться к себе, хотя я вижу по глазам, что ей самой больно причинять мне страдания. Я вижу, что это убивает ее, мистер Джеймс. Она такая милая, такая добрая девочка. Она похожа на маленького крольчонка с широко раскрытыми глазами.

У Кэгни кончается терпение. Просто ферма какая- то, а не девушка!

–Если она истинный ангел, мистер Янг, с чего вы взяли, что этот кролик трахается с кем-то другим?

Мистер Янг морщится от грубого слова.

–Она хочет детей, а я не соглашаюсь. Я знаю, что сам во всем виноват! Надо было сказать ей до свадьбы, что я не хочу детей. София достойна того, чтобы иметь детей и дарить им свою любовь. Просто я не тот мужчина, который может дать ей все это.

Кэгни приходит в замешательство.

–Я не понимаю, мистер Янг. Если вы так сильно любите жену и считаете, что она заслуживает счастья, то зачем пришли ко мне? Скажите своей супруге, что согласны на развод, и отпустите ее на все четыре стороны.

Шэлдон смущается, смотрит вниз, в сторону, куда угодно, лишь бы не Кэгни в глаза. Наконец он тихо отвечает:

–Видите ли, я не хочу платить ей деньги. Мы не заключали брачный контракт, а я боюсь, что мужчина, в которого она влюбилась, не самая лучшая партия. Это наш подсобный рабочий. Понимаете меня? Мне кажется, София считает, что влюбилась в него. Он совершенно неотесанный, совершенно. София больше не хочет жить со мной, поэтому я не стану стоять на ее пути, но отдавать свои деньги проходимцу я не собираюсь. Я много работал, чтобы сколотить состояние. Это цель всей моей жизни, мистер Джеймс. Деньги позволяют мне делать то, чего я хочу.

–Мистер Янг, насколько я понимаю, у вас достаточно денег и для самого себя, и для своей жены. Вы и дальше сможете и плавать на яхте, и оплачивать счета бывшей супруги.

–Имейте в виду, мистер Джеймс, что София вовсе не транжира. Она почти ничего не стоила мне со дня нашей свадьбы. Она не какая-нибудь искательница богатых мужчин. А вот ее новый дружок хочет именно денег. Кроме того, я недавно сделал несколько неудачных вложений, поэтому у меня на счетах осталось не так много. Если мы с Софией разведемся, я не смогу обеспечивать нас обоих.

Шелдон смущенно смотрит себе под ноги. Кэгни переводит взгляд на дорогие часы мистера Янга, на его запонки и недавно сделанный маникюр. Похоже, мистер Янг говорит неправду.

–Тогда давайте подытожим, мистер Янг. Вы любите свою жену, но, если она уйдет, денег ей давать не намерены. Правильно?

Шелдон смущенно откашливается.

–Мистер Джеймс, мне просто нужны доказательства. Получить их будет несложно. Я сам дважды чуть не поймал их на месте преступления. София чересчур искренна, она не умеет хранить тайны. Сделайте пару фотографий, и вся эта грустная история закончится к всеобщему облегчению. Я очень хочу, чтобы София была счастлива, но платить за это не собираюсь.

–Что ж, мистер Янг, рад бы вам помочь, однако не могу. Я не занимаюсь слежкой за женщинами, у которых уже есть любовник. Может, прелестная миссис Янг и ее друг действительно любят друг друга. Кто я такой, чтобы портить им жизнь?

Кэгни всегда удивлялся, как ему удается произносить эту фразу с совершенно невозмутимым выражением лица.

–Мое агентство занимается только теми случаями, когда есть подозрения в гипотетически возможной неверности. Я отправляю сотрудников, они устраивают якобы случайную встречу и проверяют, изменит женщина нашему клиенту или нет. Я не частный детектив, мистер Янг. А вам, по-моему, нужен именно такой специалист. Их услуги стоят дороже, чем мои, но если хотите, я могу дать вам пару телефонов.

Шелдон прерывает Кэгни, когда тот тянется к листку бумаги с номером Ричарда Хилла – частного детектива с соответствующей лицензией. Они с мистером Хиллом уже несколько лет направляют друг к другу клиентов, и, хотя Ричард получает от такого обмена гораздо больше выгоды, Кэгни это устраивает.

–Нет-нет, мистер Джеймс, вы меня не поняли. Подстройте для Софии именно такую ловушку, про которую говорили. Я уверен, что она в нее попадется. Увидит, что на свете есть много достойных мужчин, придет в чувство и бросит наконец эту неотесанную деревенщину. Я все равно получу развод, а капитал останется, так сказать, нетронутым.

–Вы, Шелдон, наверное, очень сильно любите свою жену, если готовы ради нее на такое.

–Вы правы.

–В таком случае мне надо знать, куда ходит ваша супруга в течение дня, где она пьет кофе, с кем встречается, где стрижется, что ей нравится, какие у нее увлечения и тому подобное. Вся операция займет примерно неделю... Или больше. На один из заказов нам пришлось потратить три месяца. Стоимость будет зависеть от общего времени работы и от того, сколько часов потратит на вашу супругу мой человек. Имейте в виду, что получится от ста фунтов до десяти тысяч.

–Деньги не имеют значения.

–Скажите это своей жене!

–Когда вы начнете?

–Предоставьте мне все детали, и мы сразу возьмемся за работу.

Мистер Янг, изложив всю необходимую информацию, уходит, а Кэгни снова откидывается на спинку кресла, достает из ящика пакетик с орешками и берет в руки фотографию Софии Янг. Она определенно хороша собой. Впрочем, Кэгни видал в своей жизни и не таких красавиц. В выражении глаз у Софии действительно есть что-то невинное, но какое это имеет значение? Она изменяет старому мужу с молодым парнем. По всей видимости, она с самого начала планировала выжать из богатого супруга все возможное, а потом закрутить с кем-нибудь помоложе и попривлекательнее. Черт возьми, они с тем подсобным рабочим могли стать любовниками еще в колледже и вместе задумать эту аферу. Бедняга Шелдон! Он слишком поздно догадался, в чем дело. Ну что ж, лучше поздно, чем никогда.

Кэгни снова смотрит на снимок. С другой стороны, это ведь не самое худшее, что могло случиться с мужчиной, – иметь такую женщину, на такой яхте... Кэгни даже вздрогнул, когда мистер Янг подал ему фотографию. Эта женщина удивительно похожа на Грей- си, а яхта и пляж – они как будто из прекрасной мечты. Через три месяца Кэгни и сам собирался отправиться в путешествие по такому же самому морю и на такой же самой яхте, на которой очаровательная миссис Янг пристроила свой зад – великолепный зад, насколько можно судить по фотографии. Скорее всего Кэгни не сможет позволить себе дорогую яхту; и ладно, он согласен на любое суденышко. Главное – убежать от городского шума, обрести покой. На море его будет окружать только шум волн, бьющихся о борта судна. В компании с волнами Кэгни не испытает одиночества. В каждом новом порту его будут встречать дружелюбные аборигены, высыпавшие на берег, чтобы посмотреть на странного одиночку капитана и его крохотное судно. Они все вместе выпьют в каком-нибудь местном баре, а потом будут любоваться звездным небом над бесконечным песочным пляжем...

Кэгни вновь смотрит на снимок. Разве плохо было бы иметь в попутчиках кого-нибудь вроде Софии Янг? Ее глаза немного похожи на глаза Энни...

Размышления прерываются телефонным звонком. Кэгни поднимает трубку:

–Джеймс слушает.

–Босс, это Говард.

–Ну, и сколько костей у него сломано?

–Всего три.

–А ты ставил на сколько?

–На пять. Я должен вам десятку.

–Отлично.

–Ему сейчас гипс накладывают.

Кэгни трет глаза и думает, что делать дальше. Айан закончил предыдущую работу только вчера, а к следующей должен был приступить завтра утром. Клиентка – довольно моложавая особа, и в принципе Кэгни мог отдать ее Говарду. Правда, имелась одна проблема – когда Айан показал другу фотографию дамы, Говард издал крик ужаса. В связи с этим Кэгни сомневался, что Говард сумеет выполнить задание. Они всегда так работали: Говарду доставались самые молодые, Айану – самые страшненькие.

Айан брался за дело, не жалуясь. Он отлично понимал, что все определяется тем, как выглядит жертва. Отправить привлекательного мужчину к не очень красивой женщине – то же самое, что дать крестьянину ключ от роскошного дворца. Не стоит удивляться, если крестьянин попытается воспользоваться этим ключом. Агентство занималось очень щекотливым делом, иногда балансируя на самой грани. В случае провала Кэгни грозило лишение лицензии. К счастью, Говард и Айан не имели привычки болтать лишнего.

Теперь Айан в больнице, а Кэгни не может просто взять и поместить в газете объявление о приеме на работу. И Говарда, и Айана он нашел случайно. Тогда все получилось очень удачно. Айан появился в Кью через год после того, как сюда переехал Кэгни. Он работал инспектором дорожного движения и около четырех месяцев еженедельно штрафовал Кэгни за парковку в неположенном месте. Кэгни всякий раз приходил в ярость, но все-таки восхищался тем, как равнодушно инспектор реагировал на его гнев. Уэльсец всегда пребывал в прекрасном расположении духа и выглядел очень забавно. Кэгни обратил на это внимание, после того как один из клиентов отказался от услуг агентства, сказав, что он чересчур привлекателен для его жены. Клиент утверждал, что супруге просто не останется ничего другого, как пожирать Кэгни глазами, и результаты такой проверки не будут честными. Кэгни предложил Айану те же самые деньги, которые тот получал, работая инспектором, плюс возможность зарабатывать на жизнь, целуя женщин.

Говарда Кэгни нанял по необходимости только шесть лет спустя. Как-то раз он сидел в офисе, потягивая виски, ждал, когда доставят пиццу, и пытался решить головоломку. В тот момент он уже неделю исполнял заказ Пола Тейлора – семнадцатилетнего парня, который подозревал, что Джанин, его ровесница подружка, вовсю крутит с другими. По крайней мере так утверждали друзья Пола. Кэгни провел всю подготовительную работу, но дальше двигаться не решался. Ему было почти тридцать семь – в два раза больше, чем Джанин. Проблема заключалась не в том, как познакомиться с девушкой в местном ночном клубе; Кэгни боялся того, что могут подумать окружающие, если он станет заигрывать с такой юной особой. Затем в дверь позвонил разносчик пиццы. Кэгни открыл и увидел на пороге гавайца – огромного и глупого как пробка.

Кэгни предложил Говарду больше денег, чем тот зарабатывал на пицце, плюс возможность зарабатывать на жизнь, целуя женщин. В тот вечер Говард отдал Кэгни все три оставшиеся пиццы и на следующий же день принялся за новую работу.

Кэгни вздыхает. Сейчас у них появился новый заказ – София Янг. В обычной ситуации Софией занялся бы Говард, но теперь ему придется взять на себя клиентку Айана. Весь план работ летит к черту. Получалось, что Софией Янг Кэгни придется заняться лично. При этой мысли у него по спине побежали мурашки.

–Говард, проследи, чтобы Айан обязательно взял костыли, даже если они не будут подходить к его костюму. И скажи ему, что, пока не поправится, будет работать только в офисе. Конечно, плохо, что он временно выбыл из строя, но мы как-нибудь справимся. Будет помогать в тылу.

–Классно, босс! Обожаю, когда вы говорите языком военных! Обожаю! Сейчас все передам Айану. Мы вернемся через час.

Кэгни смотрит на часы. Уже половина пятого.

–Не надо приезжать, Говард. Приходите оба завтра. К восьми часам утра.

–Отлично! Вы настоящий ястреб!

Говард бросает трубку, пока Кэгни не успел передумать.

Кэгни какое-то время крутит телефонную трубку в руках, но короткие злые гудки заставляют положить ее на место. В комнате начинает понемногу темнеть. На улице загораются первые фонари. Не включая свет, Кэгни открывает верхний ящик стола и достает оттуда бутылку и стакан.

Налив себе изрядную порцию виски, Кэгни поворачивается к окну и наблюдает за тем, как из станции метро выходят пассажиры, а в витринах магазинов загорается свет. Через некоторое время Кэгни снова поворачивается к столу и вытаскивает из-под кипы бумаг фотографию. Он рассматривает снимок, закинув ноги на подоконник, и в два огромных глотка опустошает стакан.

Затем наливает себе еще виски. Держа фотографию в руке, смотрит в окно и мысленно признается себе в том, чего так не хотел замечать последние несколько дней.

Он снова чувствует влечение к женщинам. Оно вернулось совсем недавно, разбуженное кем-то или чем-то. Его кровать пуста, а подушка не приносит ни покоя, ни отдыха. Всякий раз, просыпаясь среди ночи, он открывает глаза и думает о том, что ему нечего делать и некого обнять. Ему не хватает чего-то очень важного...

Кэгни переводит взгляд на фотографию Софии Янг. Она похожа на всех женщин, которых он когда-либо любил, – на Грейси, на Лидию, а больше всего на Энни. Такие же светлые глаза и такая же полная нижняя губа, и она такая же юная.

Кэгни было без трех месяцев двадцать пять, когда он встретил восемнадцатилетнюю Энни. В момент знакомства она держалась за буек в бухте Линдос-Бэй. Кэгни к тому времени уже целый год путешествовал по Европе в одиночку, рассматривал горы и моря, размышлял о своей судьбе. Год назад его первый брак закончился настоящей катастрофой. Кэгни понимал, насколько наивен был, принимая решение жениться, во всем винил собственную глупость и со страхом смотрел в будущее. В его молодой и глупой голове, набитой какими-то идеалистическими бреднями, внешняя красота автоматически сочеталась со всеми возможными добродетелями. Кэгни обманули, обвели вокруг пальца, заставили танцевать брачный танец, и сделал это не какой-нибудь коварный обманщик, а его собственные глаза. Он женился на Грейси, завороженный изгибом ее спины и прядями золотистых волос. После развода Кэгни дал себе слово, что, когда он женится во второй раз, его глаза будут широко открыты. Он был твердо нацелен найти жену прекрасную не только внешней, но и внутренней красотой.

В тот день Кэгни решил переплыть бухту и перебраться на другую сторону – с большого пляжа на маленький. Он плыл, с удовольствием нагружая молодой организм и наслаждаясь греческим солнцем, которое светило ему в спину, и ярко-синей морской водой. Кэгни преодолел две трети пути, когда от небольшого пирса отчалило свадебное судно и сделало круг вдоль берега бухты, чтобы гости могли помахать загорающим туристам. Туристы махали в ответ, счастливые тем, что могут ходить в шортах и купальниках, а не париться в костюмах и платьях на чьей-то свадьбе в полуденную жару. Кэгни тоже махал руками и кричал: «Мои поздравления» и «Ура», а гости в знак признательности подняли бокалы. Через десять минут судно со свадьбой на борту скрылось за скалами. Кэгни заметил метрах в пятидесяти от себя буек и поплыл к нему, чтобы немного подержаться и дать отдых ногам, прежде чем вернуться к берегу. Когда до цели оставалось всего футов десять, Кэгни поднял голову и заметил, что возле буйка уже кто-то есть. Кэгни прибавил скорости, обрадованный, что у него появилась компания. Сегодня он еще ни с кем не разговаривал, если не считать продавщицу в местном супермаркете, в котором туристы по дороге на пляж покупали фрукты и хлеб. Кэгни хотелось с кем- нибудь поговорить. Он всю неделю чувствовал себя очень одиноко.

–Я знаю капитана этого судна, – сказала Энни, высунув голову из-за буйка, чтобы Кэгни мог ее видеть. – Он каждое утро начинает со стакана анисового ликера. Я подумала, будет лучше подержаться за что-нибудь большое, пока он не уплывет.

–Меня зовут Кэгни. Здесь красиво, правда?

–Да, ты прав, очень красиво. Меня зовут Энни. Я бы пожала тебе руку, но боюсь пойти ко дну.

–Рано или поздно все равно придется отпустить буй. Ты же не собираешься провести здесь ночь.

–Конечно. Кто-нибудь из моих друзей приплывет сюда с пляжа и поможет добраться до берега.

–А если никто не приплывет?

–Кто-нибудь обязательно приплывет. Они знают, что у меня хватает сил только в одну сторону. Обратно мне самой ни за что не добраться. Честно говоря, я не очень хорошая пловчиха.

–Тогда почему ты не проплываешь половину дистанции и не возвращаешься обратно к берегу?

–Потому что здесь красиво.

Она посмотрела на Кэгни, и ее необычно полные губы растянулись в широкой улыбке.

–Тебе, наверное, самой известно, что ты очаровательная, – сказал Кэгни.

–Известно, – ответила Энни. – Думаю, надо будет подстричься на Рождество.

–Ты еще учишься в школе?

Кэгни прикинул, что ей должно быть между шестнадцатью и двадцатью, однако мокрое лицо и волосы могли ввести в заблуждение.

–Мне восемнадцать, – ответила Энни. – Я только что окончила курсы секретарей, правда, работать не собираюсь.

–А что собираешься делать? – спросил Кэгни с улыбкой.

–Да ничего особенного, – честно призналась Энни, пожав плечом. – Просто не работать и все.

Кэгни рассмеялся.

–А ты чем занимаешься?

–Тоже ничем особенным. Я недавно вернулся из армии. Когда приеду домой, думаю поступить на службу в полицию.

–Ужас какой, – сказала Энни, неодобрительно сморщив нос.

–Почему?

Кэгни испугался, что разочаровал ее. Что, если она совсем из другого круга и он упустил единственный шанс ей понравиться?

–Полицейский шлем будет смотреться на тебе отвратительно! – заявила Энни не терпящим возражений тоном.

Кэгни снова рассмеялся. Несмотря на все свои старания и обещания, он опять влюбился чуть ли не с первого взгляда.

–Похоже, твои друзья сегодня не появятся, – сказал он, прикрыв глаза от солнца и глядя в сторону пляжа.

–Наверное, они про меня забыли, – ответила Энни, нахмурившись.

–Вряд ли. Скорее на пляже нет свободных лодок, поэтому они и не плывут. Хочешь, я помогу добраться до берега?

–Было бы здорово. Мне надо держаться за твою спину? Слава Богу, я вешу совсем немного, иначе мы вместе пошли бы на дно. Хотя я сомневаюсь, что ты был бы так любезен, если бы я оказалась заметно крупнее.

–Тебе понравилась свадьба на том судне? – спросил Кэгни, двигаясь к берегу мощными гребками.

–Очень понравилась. Чудесная свадьба. Такой красивый пляж, и все вокруг просто идеальное.

–Значит, ты хотела бы, чтобы твоя свадьба была такой же?

–Конечно. При условии, что на ней не будут присутствовать мои родители.

–Ты не хочешь приглашать родителей на собственную свадьбу? Почему? Я очень жалею, что мама не дожила до дня моей свадьбы.

–Когда она умерла?

–Шесть лет назад.

–Вы были близки?

–Очень.

–Ну и плохо. Мне не нравятся мои родители. Точнее, они друг другу не нравятся. Они все время угрожают оставить меня без денег, и я иногда жалею, что они этого никак не сделают. Тогда я могла бы заняться чем-то всерьез. Стала бы самостоятельной, зарабатывала бы себе на жизнь. Правда, я боюсь, что они никогда не исполнят свою угрозу – исчезнет повод постоянно цапаться друг с другом. Они используют меня в своих ссорах как пешку. Хотя, наверное, я тоже их использую...

–Они у тебя богатые? – спросил Кэгни.

–Очень богатые.

–И ты не хочешь, чтобы они давали тебе деньги?

–Конечно, хочу, просто мне кажется, что это делает мою жизнь какой-то бессмысленной. Мне кажется, я не найду себе любимого занятия или любимого человека, пока не забочусь о себе сама.

–Это не так интересно, как выглядит со стороны.

Кэгни встал ногами на песчаное морское дно и осторожно помог Энни спуститься со своей спины. Вода доставала ему чуть выше талии. Энни стояла в трех футах от него, прикрывая глаза рукой от яркого солнца и прикусив полную нижнюю губу. На ней был белый купальник-бикини, длинные белокурые волосы касались воды, которая мягко плескалась вокруг ребер девушки.

–Встретимся сегодня вечером? – спросила она.

Кэгни почувствовал, как его сердце с силой ударилось в грудную клетку, вызвав приливную волну на какой-нибудь пляж в тысячах миль от их бухты.

–Конечно, встретимся.

–Ты на сколько планируешь задержаться в Линдосе? – спросила Энни, когда они тем же вечером сидели на пляже, пили красное вино, которое Кэгни купил в местном супермаркете, и ели на ужин зеленый виноград и греческий сыр из овечьего молока.

–Собирался уехать завтра.

–А теперь решил остаться? – спросила Энни. – Надолго?

– Пока тебе не надоем.

Неделю спустя Кэгни сделал ей предложение. В тот момент они снова находились у того самого буйка, возле которого познакомились. Когда они добрались до берега, и Кэгни опустил Энни на песок, она приняла предложение.

Через два дня они поженились на свадебном судне. Капитан-грек посыпал молодоженов рисом, а они держались за руки и пили анисовый ликер из бутылки, припасенной капитаном для особых случаев. Как Энни и надеялась, ее родителей на церемонии не было, хотя она заранее им позвонила, предупредив, что собирается выйти замуж, и пригласила приехать, познакомиться с будущим зятем.

Кэгни готов поклясться, что в первую брачную ночь он спал с улыбкой на лице, совершенно обнаженный, откинув в сторону простыни и крепко обняв свою прекрасную молодую жену.

На следующее утро родители Энни все-таки приехали. Они ворвались на виллу, которую Энни на их деньги снимала вместе с тремя друзьями, и стали барабанить в дверь спальни, требуя объяснить, что здесь, собственно, происходит.

Энни завернулась в простыню и выскользнула из спальни, попросив Кэгни не выходить, пока она не поговорит с родителями и не решит, что они готовы с ним познакомиться. Кэгни просидел в спальне все утро. Наконец, когда часы пробили час дня, он все-таки вышел. Вилла была совершенно пуста. Кэгни так верил новой жене, что не стал размышлять о том, куда она делась вместе со своими родителями, а взял томик Пушкина, который читал еще до встречи с Энни, сел на террасе и, закинув ноги на перила, любовался видом на бухту, ожидая возвращения новой семьи.

В восемь часов вечера они наконец вернулись. Родители Энни не стали представляться, а молча сели рядом с дочерью, когда та устроилась за большим деревянным столом напротив Кэгни. Террасу освещали только несколько свечей, расставленных в линию посреди стола и отбрасывающих таинственные тени.

–Мама с папой хотят знать, что ты собираешься делать, – сказала Энни.

–В каком смысле?

–В смысле как ты собираешься нас обеспечивать, – ответила Энни таким раздраженным тоном, словно смысл ее вопроса совершенно очевиден, а Кэгни зачем-то строит из себя идиота.

–Ну, когда мы вернемся в Англию, я могу поступить на службу в полицию, – сказал Кэгни с энтузиазмом.

Он искренне считал, что на свете нет таких родителей, которые не хотели бы иметь своим зятем полицейского, поскольку полиция – оплот общества.

–Нет, – отрезал отец Энни.

В тусклом свете свечей Кэгни видел только венчик его седых волос высоко над столом, а чуть ниже выступал крупный нос.

–Нет? – переспросил Кэгни.

–Папе не нравится идея насчет полиции, – пояснила Энни. – Что еще?

–Ну... наверное, я мог бы снова поступить на службу в армию...

Кэгни растерялся. Ему очень хотелось понравиться тестю, но как это сделать, он не знал.

–Что еще? – спросила мать Энни, копия собственной дочери, только постаревшая и похудевшая на джине и зеленом салате.

–Больше ни... то есть еще я мог бы пойти работать в службу охраны... – Кэгни старался из последних сил.

–Боже правый, – пробормотала мать Энни, прикрыв глаза сухощавой ладонью.

–Кэгни, если ты хочешь понравиться маме с папой, надо приложить усилия, – строго сказала Энни.

–Я прилагаю! Я просто не пойму, чего вы от меня хотите! – воскликнул Кэгни, широко распахнув глаза. Он пришел в полное отчаяние, стараясь дать хоть один ответ, на который не будет сказано «что еще?».

–Мы хотим что-нибудь получше, – отрезала Энни.

Кэгни повернулся к ее отцу:

–В первую же секунду, когда я увидел вашу дочь, я потерял голову от любви. Не важно, кем я буду работать, отныне вся моя жизнь будет посвящена ей одной. Я оставлю ее, только если она сама меня прогонит. В ней смысл моей жизни. – Он повернулся к Энни. – Сотни подруг не ищу, никогда волокитою не был, верь, ты навеки одна будешь любовью моей.

–Овидий? Это Овидий? Вы цитируете в присутствии моей жены отрывки из эротической поэзии и думаете, что я позволю вам жениться на нашей дочери?!

–Извините, сэр, вы забываете, что мы с вашей дочерью уже женаты...

Отец Энни вскочил из-за стола и быстрым шагом ушел с террасы. Его супруга, немного помедлив, ушла следом.

Следующие полчаса Кэгни и Энни просидели за столом друг напротив друга, не произнося ни слова. Наконец Энни прервала молчание:

–Сомневаюсь, что этого будет достаточно.

Она удалилась в спальню, а Кэгни остался ночевать на террасе. Проснулся он в пять часов утра, разбуженный целым хором звонкоголосых петухов. Кэгни прошел в спальню и увидел свою прекрасную жену, свернувшуюся калачиком на их брачном ложе. Стянув с себя одежду, он забрался в кровать, лег рядом с Энни, крепко обнял ее и задышал в теплую шею.

–He думала, что они все-таки приедут, – прошептала Энни.

–Как ты думаешь, я справился?

–Нет.

–Надолго они приехали?

–Завтра улетают домой.

–А ты?

–Вилла оплачена до конца месяца. Я останусь здесь до тех пор, пока не кончится срок аренды.

–Как я должен ответить на их вопрос? В случае, если у меня появится еще один шанс.

–Надо было сказать, что хочешь заниматься финансами.

–Что, если я сейчас это скажу?

–Они поймут, что я тебе подсказала. Уже поздно.

–А ты не хочешь объяснить им, что не можешь без меня жить?

–Нет, не хочу.

–Зачем ты согласилась выйти за меня замуж?

–Я не думала, что они приедут.

–А если я скажу, что люблю тебя?

–Я это и так знаю.

–И ты не передумаешь?

–Прости, Кэгни, я поняла, что мне нравится моя бесцельная жизнь.

–Неужели тебе нисколько не жаль, что все так получилось?

–Почему мне должно быть жаль? Ты с самого начала знал, что именно так все и закончится. Я просто играла в любовь, как в игру. Я ведь еще ребенок. Ты не дурак, должен сам понимать.

–Неправда. Я дурак. Еще какой дурак.

Кэгни провалился в сон. Через три часа он проснулся. Не будя юную супругу, он встал с кровати, написал на клочке бумаги лондонский адрес своего отца и оставил его, придавив камнем, на краю постели. В тот же день он добрался на попутках до Родоса и целый месяц работал в барах, чтобы скопить денег на авиабилет до Лондона.

Вернувшись в Англию, Кэгни какое-то время жил вместе с отцом. Совершенно запутавшись, он впал в странный ступор. Время от времени ему даже приходилось щипать себя, чтобы удостовериться, что он не спит. В конце концов, он поступил на службу в местное отделение полиции, где его приняли стажером. Когда пришли документы на развод, отец передал их Кэгни, и тот подписал бумаги на следующее утро, проведя перед этим последнюю мучительно бессонную ночь. Поставив точку, Кэгни решил, что пора двигаться дальше.

В конце концов, она просто играла в любовь.

Кэгни шепчет в темноту:

– Господи, неужели опять началось?

И засыпает прямо в кресле.

ВСЕГО-НАВСЕГО ГАРНИР...

Я зеваю в тот самый момент, когда подношу к губам чашку, и кофе проливается на блузку. Надо признать, не самое удачное начало дня. Я проснулась в шесть утра, уже уставшая, и так и не смогла заснуть снова. Пришлось валяться в кровати с открытыми глазами и думать о том, что сказал доктор. Он сказал, что, возможно, я мечтаю не о самом Эдриане. Очевидно, мне просто нужен близкий человек, а Эдриан – самый доступный из всех вариантов. Я знаю, что он собой представляет, а это не так рискованно, как встречаться с кем-то новым. Однако если я загляну в себя поглубже, то увижу многолетние раны от постоянных отказов и несбывшихся надежд. Не понимаю, почему я так стыжусь этого. Почему симпатия Эдриана до сих пор не излечила мой комплекс неполноценности?

Тут в голову приходит еще одна неприятная мысль, которая подспудно разъедала меня изнутри. Пускай я больше не ем сладкого и жирного, пускай я стала стройной, но ведь красота человеческого тела – это гниение души. Если так, мне придется найти замену для своих лишних килограммов. Найти новый якорь, который удерживал бы меня на земле и не давал взмыть к заоблачным далям морализаторства и бесконечного самоанализа.

Все, во что я верила прежде, ускользнуло сквозь мои ставшие тонкими пальцы. Хотя теперь у меня и появилось гораздо больше возможностей. Я понятия не имела, что вместе с физическими характеристиками изменятся и мои представления о морали. Сейчас я понимаю: когда у тебя нет большого выбора, очень просто видеть мир в черно-белых красках и делить все на правильное и неправильное. Как только у тебя появляется выбор, вокруг возникают сплошные оттенки серого. Все мои прежние убеждения растаяли у меня в голове, как куски льда. Водица, что осталась после них, заливает глаза и вызывает легкое головокружение. Рано или поздно мне придется решать, во что я теперь верю.

Сейчас у меня появилось гораздо больше приятных поводов для размышлений, включая тот факт, что дьявол, наверное, тоже носит десятый размер, а я вскоре могу сравняться с ним в объеме талии. Учитывая все вышеперечисленное, я не собираюсь развлекать доктора, рассуждая о проклятом Кэгни Джеймсе. Я не верю, что между любовью и ненавистью всего один шаг. На свете встречаются просто отвратительные типы. Моя неприязнь к нему не имеет ничего общего с сексуальным притяжением. Просто я хорошо разбираюсь в людях. Если я отнеслась к Кэгни Джеймсу с антипатией, то только потому, что он мне не понравился. Я вовсе не пыталась с ним заигрывать. Иногда доктору отказывает проницательность.

Я вспоминаю, что вечером мне предстоит идти на тот несчастный ужин, и нервно вздрагиваю.

Тяжело вздохнув, смотрю на список сегодняшних дел. Два дня назад мне должны были прислать партию шелковых японских бандажей, но я так ничего и не получила. Сегодня утром я разговаривала с поставщиками из Турции; товар отправили, как обычно, из Аданы и точно в срок. Значит, он или украден пиратами-извращенцами, или застрял на каком-нибудь таможенном складе. Интуиция подсказывает, что вторая версия ближе к реальности, хотя история с пиратами- извращенцами нравится мне гораздо больше. Увы, на наших таможенных складах вечно что-нибудь застревает. Это значит, что сегодня мне предстоит неприятный телефонный разговор с таможенниками. Собственно говоря, неприятный разговор с таможенниками стоит в моем списке неотложных дел первым номером.

Под вторым номером значится звонок Эдриану, чтобы узнать, пойдет ли он со мной на ужин.

Под номером три стоит задание найти себе альтернативную терапию, пока мой доктор загорает где-то у черта на рогах. Меня саму удивляет горечь, с какой звучит третий пункт списка. По тому, как он сформулирован, я понимаю, что сердита на доктора гораздо больше, чем предполагала. С какой стати он вдруг собрался в Индию? Сомневаюсь, что он отправился на поиски духовных откровений, скорее будет валяться под солнышком на каком-нибудь пляже.

Третий пункт списка я уже частично выполнила, зайдя сегодня утром в книжный магазин. Там я купила краткое пособие по каббале. В конце концов Мадонне помогло, а она была такой ненормальной, что мало не покажется. Написать книгу с названием «Секс» и издать ее в подарочном варианте... Кое-кому следовало прописать успокоительное. Хотя с тех пор Мадонна уже и вполовину не такая сумасшедшая. Именно поэтому я решила попробовать каббалу. К тому же я купила не какое-то серьезное издание, а краткий курс. Совсем краткий. Если ее осилила Бритни Спирс, то я тем более справлюсь. И Мадонна, и Бритни обладают именно такой фигурой и такой уверенностью в себе, о которой мне только мечтать. Надеюсь, каббала поможет мне и в том, и в другом...

Я успела пролистать книгу в магазине, и она показалась мне интересной. Я достаю ее из сумки и кладу на стол рядом с мобильным телефоном. Итак, божественные ответы, таможенный ад или Эдриан? Я открываю книгу наугад. Страница тридцать девять.

Спустя два часа, выпив две чашки черного кофе, я наконец выясняю, что являюсь очень чувствительной личностью – под этим словом каббала подразумевает мою восприимчивость. Вскоре должно произойти нечто неожиданное, чуть загадочное и немного пугающее. О нет. Наверное, я буду застигнута врасплох некоей снизошедшей на меня мудростью. Ну что ж, совсем недурно. При условии, что это будет не моя собственная мудрость...

Как и в Библии, здесь все начинается в райском саду, где Адам с Евой устроили глупую заварушку. Что именно они там натворили? Если мне не изменяет память, Ева съела яблоко, и все пошло наперекосяк. Лично я не понимаю, что плохого в яблоках. Было бы это мороженое, тогда совсем другое дело. В яблоках нет ничего особенно соблазнительного. Я съедаю по меньшей мере по одному яблоку в день, порезав его во фруктово-овощные салаты, которые я ем, чтобы снова не располнеть. Не знаю, способствуют ли яблоки похудению, но в приемной у психоаналитика висит предвыборный плакат нашего мэра, и на нем написано, что фрукты очень полезны для здоровья. Я подумала, что если я голосовала за этого человека, то было бы разумно прислушаться к его совету. Кстати, в приемной висит еще один плакат, и на нем сказано, что гимнастикой надо заниматься по тридцать минут минимум пять раз в неделю. Между прочим, сейчас я хожу в тренажерный зал именно пять раз в неделю. Тридцать минут я занимаюсь на беговой дорожке, то прибавляя, то уменьшая скорость, потому что мой тренер говорит, будто так лучше сжигается жир. Затем я тридцать минут работаю на других тренажерах, напрягая все мышцы и выкладываясь по полной, в отличие от некоторых девушек, которые особенно не утруждаются, чтобы не дай бог не вспотеть. Затем я берусь за гантели и работаю с ними с той же отдачей, чувствуя себя немного по-мужски, особенно когда качаю мышцы спины, потому что мужчины больше всего гордятся именно этими мускулами. Однако чересчур долго я с гантелями не занимаюсь, чтобы мускулатура не стала слишком рельефной. Единственное, чего я хочу, это сжечь побольше жира.

Надо сказать, что сосредоточиться на каббале оказалось не так-то просто. Я пролистала пособие до сто сорок четвертой страницы. Здесь мне сообщили, что нужно «стараться, чтобы увидеть, но не переусердствовать, чтобы не утонуть». Хочется зевнуть, но я сдерживаюсь. Эти слова должны что-то значить. Надо просто постараться, приложить немного усилий, чтобы их понять. Есть по крайней мере одно объяснение, и я сама должна решить, какое оно. Как решаю, что есть, а от чего отказаться. Я вообще все решаю сама... Ну а если это будет не тот ответ, которого я хочу? И что мне с ним делать дальше?

Я бросаю книгу на стол и беру телефон, чтобы проверить, не прислал ли Эдриан эсэмэску. Нет, не прислал. Точно так же, как не прислал и пять, и тридцать минут назад. Если оно все-таки придет, телефон сообщит о нем тихим, приятным перезвоном, который раздается всякий раз, когда кто-нибудь берет на себя труд написать мне несколько слов. К сожалению, сейчас никаких сообщений на моем телефоне нет, поэтому дело не в том, что я не расслышала сигнал, и не в том, что он забыл прозвучать. В отличие от некоторых я люблю звук этого сигнала. Он напоминает мне маленький фейерверк, или взмах волшебной палочки, или дуновение приятного ветерка. Очень красивый, он наполняет меня надеждами и ожиданием какого-то чуда. Когда я слышу этот звук, внутри у меня все трепещет в радостном предвкушении... До тех пор, пока не выяснится, что пришло сообщение от мамы, которая рассказывает новости о своих цветочных клумбах. Или от врача-остеопата, который напоминает, что мне назначена процедура по вправлению вывиха бедра стоимостью, между прочим, пятьдесят фунтов стерлингов.

Единственное сообщение, которое я хочу получить, должно прийти от Эдриана. Не важно, что он напишет. Совсем не важно. Я просто хочу увидеть на дисплее телефона его имя и прочитать пару строк. И может быть, они принесут мне удовольствие не только своим появлением, но и содержанием. Вдруг одно из его сообщений все-таки заставит трепетать мое сердце, как раньше. В последнее время я очень на это надеюсь. Правда, он пишет и звонит мне нечасто – так нечасто, что, услышав его голос по телефону, я до сих пор немного удивляюсь. Однако это тоже не имеет особого значения.

Я вычеркиваю из списка дел пункт «Найти себе альтернативную терапию, пока мой доктор загорает где- то у черта на рогах» и перехожу к последнему, четвертому номеру.

Последний пункт очень краток–закончить речь. Это будет речь на тему секса, и мне предстоит произнести ее перед ученицами десятого класса католической школы для девочек. Их классный руководитель, мистер Таггарт, пригласил меня на прошлой неделе прийти к его ученицам и провести целый урок. Мистер Тагтарт на три года младше меня, а голос у него, как у подростка. Когда он впервые сказал, что работает учителем, я подумала, что он врет, и спросила, сколько ему лет.

– Двадцать пять, – признался он немного обиженно.

Мне было двадцать пять лет три года назад. С тех пор, похоже, минула целая вечность.

Мистер Таггарт позвонил мне на работу, и сначала я подумала, это какой-то школьник развлекается: набирает первый попавшийся номер телефона, кричит ответившей на звонок женщине: «Член!», а потом с гомерическим хохотом бросает трубку.

–Адрес вашего сайта мне дал сосед по квартире, – сказал мистер Таггарт.

Он говорил взволнованно и одновременно чуть высокомерно, как умеют только очень умные люди. Я бы даже сказала слишком умные – такие, которым при рождении достается мозгов не на одного, а сразу на двух человек.

–Я работаю в католической школе для девочек в Саттоне. Может, вы ее знаете. Преподаю физику, математику, иногда географию.

За то время, пока мистер Таггарт произносил эти предложения, его голос дрогнул дважды – первый раз на слове «может», второй на слове «география». Я подумала, уж не представляет ли он на другом конце провода этакую «повелительницу», затянутую в лакированную кожу, с ярко-красными губами, по цвету напоминающими томатную пасту, и на высоченных шпильках – таких острых, что, пройдись я на них по улице, на тротуаре остались бы крохотные вмятины. На самом деле на мне были желтые носки, пурпурные спортивные шорты, свободный свитер красного цвета и ни грамма косметики. Лицо у меня сияло от увлажняющего крема и чайного масла. Разумеется, мистеру Таггарту я об этом рассказывать не стала.

–Ясно, – сказала я, уверенная, что он ошибся номером.

–У меня в классе учатся девочки пятнадцати лет, – продолжал мистер Таггарт.–Как классный руководитель, я обязан преподавать им и основы полового воспитания.

Ему явно было неловко произносить такие слова, как «половое воспитание».

–Желательно провести этот урок как-нибудь оригинально, – говорил тем временем мистер Таггарт. – Не хочу я показывать им рисунки тампонов и вести беседы о противозачаточных таблетках. В конце концов на дворе конец двадцатого века! Девочки сочтут меня занудой.

–Ясно...

Я начинала понимать, чего мистер Таггарт от меня хочет. Он хотел, чтобы я провела для его учениц интересный урок. Он сам еще недавно был студентом и отлично помнил, как общался с сокурсниками и ходил на занятия. Он до сих пор считал незазорным использовать такое слово, как «зануда», в серьезном, казалось бы, разговоре. Мистер Таггарт хотел показать ученицам, что половое воспитание может быть интересным предметом. Он хотел поделиться своим идеализмом и учить по-настоящему. Понимаете? Учить по-настоящему! Он все еще мечтал сделать мир лучше, или помочь ему, или просто изменить. Ну, если не мир, то по крайней мере Саттон.

–Вы хотите, чтобы я прислала вам какие-нибудь товары с нашего сайта? – спросила я. – Вы уже смотрели каталог? Выбрали что-нибудь подходящее?

–Не совсем... – ответил мистер Таггарт. – Простите, я не расслышал ваше имя.

–Санни Уэстон.

–Санни?

—Да.

–Меня зовут Роб. Роб Таггарт.

Свое имя мистер Таггарт произнес с удивительной уверенностью в голосе. Ничего другого он с такой уверенностью не говорил. Значит, у мистера Таггарта все- таки имелось то, чем он считал себя вправе гордиться. Комплексы прошлых лет почти забыты. Очень немногие из тех, кто был романтиком в юности, остаются ими и во взрослой жизни. Дети вырастают, становятся обычными людьми, устраивают свою жизнь, остепеняются. Школьные будни быстро забываются, когда приходит очередь жениться и заводить детей, покупать машины, ездить в отпуск, ходить на работу и получать повышение по службе.

–Очень приятно, Роб, – сказала я. – Чего же вы от меня хотите?

–Ну вообще-то я надеялся поговорить с кем-нибудь из отдела продаж, с человеком, который получает товары.

–Это я и есть. Я сама управляю своим сайтом.

–Вы?

—Да.

Мистер Таггарт не скрывал удивления. Дядя Хэмфри тоже очень удивился, когда узнал про мой сайт. Конечно, Роб Таггарт ничего не знал ни обо мне, ни о моей жизни. Он не собирался осуждать меня. Он просто удивился тому, что я в одиночку управляю сайтом, только и всего.

–Что ж, отлично. Тогда у меня к вам просьба. Вы ведь продаете все эти секс-игрушки и знаете, какие товары производятся для девушек и женщин. Вы могли бы рассказать о них моему классу. Мне кажется, если мы хотим предотвратить у девочек раннюю беременность, нельзя, черт подери, зарывать голову в песок!

–Это точно, – ответила я.

Должна признаться, мистеру Таггарту из католической школы для девочек удалось здорово меня удивить. Подобная пылкость так редко встречается в наши дни, что, когда с ней все-таки сталкиваешься, хочется сдавленно и смущенно захихикать. Роб твердо верил, что сумеет оградить несчастных десятиклассниц от неприятностей, если я покажу им «Неистового кролика» или «Двупалого ласкателя». Конечно, я могу объяснить Робу, что для любой Саманты, Ребекки или Дениз важен не сам оргазм, а тот парень, с которым она может потерять девственность на вечеринке под музыку из дешевого магнитофона. Когда тебе пятнадцать, важно не физическое удовлетворение, а возможность показать подружкам засосы на своей шее. Однако если я бы сказала это Робу, у него могли просто опуститься руки. Мне совсем не хотелось, чтобы у Роба Таггарта опускались руки, чтобы он разочаровался в своем начинании. Мне пришло в голову, что наивность может быть настоящим благословением. Я почти чувствовала, как горят мои ладони, с которых ежедневно вместе с кожей срывали эту самую наивность. Было бы очень жаль, если бы мистеру Таггарту пришлось испытать то же самое.

–Прислать вам образцы наших товаров? – спросила я.

–Нет-нет! Я не могу... Нельзя, чтобы кто-нибудь увидел, как я... Эти девочки, они ведь уже не дети, понимаете? Я бы хотел, чтобы вы сами приехали и показали им свои товары.

–Какие именно?

Я не поняла, что Роб имеет в виду. Сексуальное белье? Порнофильмы? Наручники?

–Ну... Фаллоимитаторы всякие... Вибраторы... Другие игрушки... Вы лучше меня знаете.

Голос мистера Таггарта чуть дрогнул. Мне захотелось приобнять его за плечи: «Не надо смущаться, Роб. С какой стати вы должны знать название всех этих приспособлений? Вы можете быть прекрасным любовником и не пользоваться секс-игрушками. Конечно, вы не такой, но ведь я могу этого не знать. Точнее, я знаю, однако виду не покажу. Не расстраивайтесь».

–Значит, вы хотите, чтобы я пришла к вам на урок и рассказала о тех товарах, которые продаются через мой сайт?

–Вот именно. Вы не могли бы провести два урока? По понедельникам, в час пятнадцать.

–Господи, какая странная просьба... Ну, наверное, могла бы. А о чем мне им говорить?

–Просто расскажите, как работают все эти штуки. Расскажите, какая отличная вещь оргазм!

Мистер Таггарт сконфуженно рассмеялся. Я тоже рассмеялась, хотя чувствовала себя очень и очень неловко.

–Роб, еще один вопрос. Вы купите у меня те товары, которые я принесу на урок? Я имею в виду, будет ли от всего этого какая-то выгода лично для меня?

–О...

Из мистера Таггарта словно выпустили воздух. Романтичные натуры не любят говорить о презренном металле, однако я деловая женщина, и мне приходится это делать.

–Я могла бы принести каталоги для ваших коллег, – помогла я Робу, – а вы скажите девочкам, чтобы захватили с собой немного денег. Вдруг они захотят что-нибудь купить.

–Хорошо, давайте так и сделаем. Правда, я не гарантирую, что вы наверняка что-нибудь продадите, но девочкам будет интересно.

–Конечно, им будет интересно. Ладно, Роб. Договорились. Продиктуйте, пожалуйста, ваш телефон.

–Телефон? Ладно... Почему бы нет...

–На тот случай, если случится что-нибудь непредвиденное и я не смогу прийти.

–Ну конечно. Я понимаю.

Его голос снова дрогнул – в десятый или одиннадцатый раз за весь разговор.

–А лучше отправьте мне все детали через сайт на электронный почтовый ящик. Так будет удобнее.

–Нет, пожалуйста, я могу продиктовать номер.

–И все-таки лучше по почте. Вдруг я неправильно запишу.

Мистер Таггарт согласился и повесил трубку. В тот же день на мой почтовый ящик пришло письмо, подписанное Робом Таггартом. Может быть, Роб ко всем относится, как к своим ученикам. Может, ему кажется, будто он способен всех нас чему-нибудь научить.

Итак, я открываю сумку и достаю оттуда пару листков бумаги, исчерканных небрежными каракулями. Я пока не решила, о чем именно рассказывать ученицам католической школы для девочек, но знаю точно – отвечать на вопросы о самом сексе я не стану. И про разные позиции не буду рассказывать. В общем, никаких вопросов.

Мобильник начинает вибрировать, а затем звонит. Я смотрю на дисплей и вижу имя Эдриана. Внутри у меня что-то нервно трепещет, совсем как тогда, когда я приклеивала к животу шесть электростимуляторов, надеясь с их помощью похудеть. Правда, в то время я была почти в два раза больше, чем сейчас. Странно, но оптимизм и отчаяние сочетаются друг с другом не так уж редко.

–Привет, красавчик, – отвечаю я на звонок.

–Привет. Как дела?

Эдриан очень необычно разговаривает – растягивая слова с какой-то северной медлительностью. Ну а если говорить прямо, то Эдриан постоянно кажется пьяным. Точнее, не столько пьяным, сколько поддатым, как будто он выпил кружки три пива. Я заметила эту особенность совсем недавно и с тех пор никак не могу выбросить ее из головы.

–У меня все отлично. Пью кофе, работаю с бумагами. А ты чем занимаешься?

–Да так, ничем. Слушай, Санни, хорошо бы поговорить...

–О чем? Ты не сможешь пойти со мной на ужин?

–На ужин?

–Да, сегодня вечером. Ты же обещал. Я понимаю, что у тебя могли появиться другие дела, ничего страшного. Просто надо было предупредить меня заранее. Теперь я не успею никого найти вместо тебя...

Мой голос начинает дрожать, глаза наполняются слезами. Эдриан наверняка поймет, что я чуть не плачу. Конечно, я сказала ему: «Ничего страшного», ну и что? Когда женщина обижена, она всегда говорит: «Ничего страшного». Это самый часто встречающийся обман на свете. Словосочетание «ничего страшного» нужно отменить совсем, чтобы люди придумали наконец что-нибудь новое или начали говорить друг другу правду.

–Нет-нет, я не отказываюсь идти. Во сколько начинается ужин?

–В семь... Если не хочешь, можешь не ходить.

–Санни, я хочу пойти. Хочу, понимаешь? Просто я зайду к тебе пораньше, если ты не против, около шести. Надо с тобой поговорить.

–Ладно. Ты уверен, что хочешь пойти?

–Конечно, уверен. Я очень хочу тебя увидеть.

Я ненадолго задерживаю дыхание. Может, это любовь?

–Ладно... В смысле я тоже очень хочу тебя увидеть. До встречи. Жду к шести.

–Счастливо. – Эдриан кладет трубку.

Ну что ж, не исключено, что сегодняшний вечер окажется не так уж плох. Я смотрю на список намеченных дел и с улыбкой вычеркиваю пункты про Эдриана и доклад для католической школы. Теперь остается только позвонить в таможню. Все задания выполнены, галочки проставлены, цели достигнуты.

Номер портсмутской таможни я сохранила в памяти телефона еще несколько месяцев назад. Пятерых из двенадцати таможенников я узнаю по голосам. Мы давно называем друг друга по имени. После того как несколько партий моего товара впервые застряли на таможне, я поставила себе целью по-дружески сойтись со всем ответственным персоналом, чтобы в случае необходимости ускорить процесс. Обычно, если возникали какие-то проблемы, нам удавалось быстро их разрешить. Обычно, но не всегда. Если трубку брала Нэнси Хом, все становилось гораздо сложнее.

Нэнси – вежливая и исполнительная дама вьетнамского происхождения. Она очень ответственно подходит к своей работе и выполняет ее прекрасно – если разговаривает с клиентом вживую. Если вы общаетесь с Нэнси по телефону, она понимает не больше пятнадцати процентов сказанного. И еще она просто помешана на незаконном ввозе в страну животных: практически уверена, что каждый, кто звонит ей по поводу своего товара, пытается ввезти в Британию какое-нибудь животное. Обычно ей мерещатся грызуны – хорьки, хомяки, тушканчики... Если трубку снимает Нэнси, я знаю заранее, в какое русло повернет наш разговор. «Плавки» превратятся в «полевок», а «трусы» в «крыс». Тут, к сожалению, ничего не поделать.

Я откидываюсь на спинку кресла, скрещиваю ноги и, чувствуя на лице солнечные лучи, слушаю длинные гудки, которые раздаются где-то в здании портсмутской таможни. Раздается щелчок, и я делаю глубокий вдох, на удачу скрестив пальцы. В трубке звучит записанный на автоответчик голос инспектора Билла Грегора:

–В настоящий момент мы не можем ответить на ваш звонок. У нас очень большой объем...

Автоответчик внезапно отключается, и в трубке раздается другой голос:

–Алло. Говорит Нэнси.

У меня падает сердце.

–Нэнси, привет. Это Санни Уэстон. У меня Интернет-сайт, помните? Мы с вами уже разговаривали пару раз...

– Ах да! Здравствуйте, Санни. Как поживаете?

Она очаровательная женщина. Мне всегда бывает стыдно, что я не хочу разговаривать с ней по телефону.

–Спасибо, Нэнси, у меня все отлично. А у вас как дела?

–Все хорошо, спасибо. Чем я могу вам помочь, Санни?

–Дело в том, что мне должна была прийти партия японского бандажа из Турции. Похоже, она где-то затерялась.

Я стараюсь говорить очень внятно, чтобы Нэнси не уловила ни в одном из моих слов ассоциации с животными.

–Понятно. Когда должен был прийти товар?

–Два дня назад.

–В каком объеме?

–Четыре коробки.

–Ясно. Что за товар?

–Шелковый бандаж и нижнее белье. В основном трусики. Еще там должны быть майки, комбинации, пояса со всякими лентами и другими штучками...

–Понятно. Что написано на этикетках?

–На тех, которые на коробках наклеены?

–Да. Этикетки.

Я делаю глубокий вдох.

–Там написано... «Шелковые японские игрушки».

На другом конце провода раздается резкий вздох, за которым следует продолжительное молчание.

–Нэнси? Вы меня слышите?

–Санни, а у вас есть необходимые документы для ввоза в страну лягушек?

Мне хочется плакать. И чего я так боюсь этого несчастного ужина? Разве может быть что-то хуже, чем телефонные переговоры с Нэнси Хом?

Кэгни стоит в коридоре своей квартиры и пытается разглядеть собственное отражение в остекленной репродукции Констебля, которую повесили сюда еще прежние обитатели. Он снимает пальто и перебрасывает его через руку. Потом, покачав головой, снова надевает. Затем наклоняется к репродукции, чтобы разглядеть себя повнимательнее. В коридоре горит тусклая, покрытая толстым слоем пыли лампочка. Стены выкрашены в грязно-кремовый цвет. Кэгни одет во все черное, поэтому его голова выглядит на темном фоне очень светлой и как будто парит над воротником свитера. На верхней губе у Кэгни выступают несколько капель пота. Немного подумав, он опять снимает пальто, перебрасывает его через плечо, удерживая всего одним пальцем, и снова смотрит на отражение в стекле.

–Черт меня побери, – говорит он наконец.

Бросив пальто на стол, Кэгни выходит из квартиры и захлопывает за собой дверь.

Внизу, возле входа в магазинчик, ждет Кристиан – просто воплощение респектабельности в темно-синем костюме. Две верхние пуговицы его голубой рубашки расстегнуты, открывая взору загорелую грудь с редкими темными волосками.

В забегаловке рядом со станцией метро полно людей, потягивающих пиво. Кэгни, проходя мимо, смотрит на счастливчиков с завистью. Отдельные группы туристов и местных жителей, сидящих в пабе, громко хохочут и разговаривают. Кэгни не был в баре уже больше года и едва справлялся с желанием снова окунуться в анонимность, которую дарят такие места.

Несмотря на сгущающиеся сумерки и на то, что до Кристиана целых двадцать шагов, Кэгни видит на лице друга хмурое выражение. Когда до Кристиана остается футов десять, тот заявляет Кэгни:

–Говорю тебе в последний раз, не надо ходить на чертов ужин. Помяни мое слово, добром это не кончится. У меня дурное предчувствие. В последний раз у меня было такое предчувствие, когда мы с Брайаном ходили на мюзикл «Куин».

–Пошли, – отвечает Кэгни и, не сбавляя шага, проходит мимо своего друга.

Кристиан торопится следом, чтобы не отстать.

–А ты что, ничего не взял с собой?

–В каком смысле?

–Ну, бутылку вина, красного или розового... Сейчас такая погода, будто лето еще не кончилось.

–Ничего я не взял.

–Слава Богу, что я взял. Удивительно, какие непрактичные встречаются люди.

Кэгни молча идет дальше.

–А собственно, куда мы? – спрашивает Кристиан, когда Кэгни доходит до конца улицы и сворачивает не в сторону парка, а направо – к южной кольцевой дороге.

–Они живут за парком. Пойдем обходным путем.

Кэгни и Кристиан проходят по зеленой Кью-стрит.

От разрозненно стоящих домов из-за закрытых окон и тяжелых дверей со вставками из цветного стекла доносятся звуки музыки, веселые крики играющих детей, звон хрустальных бокалов и запах копченой индейки.

–Волнуешься? – спрашивает Кристиан.

–Не говори глупостей.

–Знаешь, Кэгни, что как-то раз сказал Оскар Уайлд? Он сказал, что осенью юноши обращаются мыслями к любви.

–Это сказал Теннисон. И речь шла не про осень, а про весну.

–Да? Ты уверен? Мне почему-то кажется, что это был Оскар Уайлд-

–Теннисон. Оскар Уайлд сказал, что мужчина может быть счастлив с любой женщиной при условии, что он ее не любит.

–Вот уж нашелся эксперт по любви к женщинам! – Кристиан фыркает.

Когда они останавливаются перед дорогой, пропуская медленно ползущие «порше» и «фольксвагены», Кристиан подозрительно оглядывает Кэгни с ног до головы, но ничего не говорит. Наконец водитель очередного автомобиля – совсем молодой парень – притормаживает и делает знак рукой, предлагая им перейти через дорогу.

Пройдя мимо разросшегося садика во французском стиле, друзья сворачивают налево и входят в живописную аллею с благоухающими пионами. Откуда-то доносится аромат черного кофе.

–Вряд ли ужин займет больше двух часов, – говорит Кэгни. – Придем, посидим за столом, побеседуем и уйдем.

–Волшебная перспектива, – отвечает Кристиан без тени улыбки.

–Перестань, пожалуйста, я серьезно. И не смей валять дурака за ужином, не ставь меня в глупое положение перед той девицей.

Кэгни говорит, не оборачиваясь к Кристиану и не сбавляя шага.

–Если хочешь, могу прямо сейчас развернуться и пойти домой. Поверь, в пятницу вечером у меня найдется целая тысяча других дел.

Кристиан останавливается, пытаясь показать, что он не шутит. Кэгни делает еще пару шагов и тоже останавливается, глядя перед собой.

–Прости. Я лишь хотел попросить, чтобы ты не ставил меня в глупое положение.

–Это ты можешь поставить меня в глупое положение, а не я тебя. Лично я прекрасно умею вести застольные беседы, а вот ты практически не общаешься с людьми. Те, с кем ты знаком больше десяти лет, не считаются.

–Давай не будем препираться, а? К твоему сведению, я умею разговаривать с людьми, когда надо. Не такой уж я отшельник.

Они идут дальше.

–Ты с людьми не разговариваешь, Кэгни. Ты говоришь им колкости. Ты относишься к людям с пренебрежением.

–Такой уж у меня характер.

–Характер, не характер, а ничего приятного в этом нет. Если хочешь понравиться девушке...

–Бога ради!

Кэгни повышает голос и останавливается, с гневом глядя на Кристиана, но последнего это ничуть не смущает. Кэгни понижает голос:

–Мне плевать, что она обо мне думает.

–Девушки ценят хорошее чувство юмора, – невозмутимо продолжает Кристиан. – Или хорошо накачанный пресс. Поскольку пресса у тебя нет, придется делать ставку на юмор.

–Во-первых, ты не видел, какой у меня пресс. Во- вторых, чем лучше знаешь человека, тем меньше его уважаешь.

–Признайся, Кэгни, ты запал на нашу прелестную Санни. Не пытайся спрятать чувства за притворной холодностью, не поможет. Кстати, что за чудесное у нее имя – Санни.

–Ни на кого я не западал. И имя у нее дурацкое.

–Кто бы говорил про дурацкие имена! Если что-то выбивает человека из равновесия, Кэгни, он всегда это чувствует. Тебя явно что-то выбило из равновесия, поэтому ты в таком дурном расположении духа.

–Кристиан, я почему-то думал, что после стольких лет знакомства ты должен понимать – мне гораздо лучше, когда я один. Мне никто не нужен.

–Не обманывайся. Ты притворяешься, что обрекать самого себя на одиночество круто и весело. Одиночество – это глупо и неразумно. Мужчине нельзя долго быть одному.

–Что-то я не вижу, чтобы ты сам собирался завести семью.

–Если ты присмотришься повнимательнее, то заметишь, что я пытаюсь. Мне уже сорок, Кэгни. Я хочу остепениться, завести постоянного партнера. Нельзя всю жизнь валять дурака, даже если хочется. Я живу один лишь потому, что пока не встретил мужчину своей мечты. Запомни, Кэгни, храбрый человек ищет счастье, а не прячется от него.

Кэгни открывает рот, чтобы ответить, и тут же закрывает, не сказав ни слова.

–Нет ничего страшного в том, чтобы быть самим собой, Кэгни. Нет ничего страшного в том, чтобы быть обыкновенным. Если встречаешь человека, который тебе нравится, нечего строить из себя злобного нелюдима.

–Мне ничего строить не приходится. Все уже давно построено, причем не мной.

–Господи, Кэгни! Мы что, не можем просто поговорить? Нельзя ненадолго обойтись без твоих дурацких шуточек? Перестань лицемерить. Ты хоть раз в жизни признавался кому-нибудь, что ты чувствуешь на самом деле? Я же вижу, тебе самому это нужно, черт побери! Ты вовсе не такой унылый и раздражительный, каким хочешь казаться. Ты абсолютно нормальный парень, даже симпатичный. Не думай, что только внешность делает тебя интересным. Если бы ты позволял людям узнать себя поближе, они относились бы к тебе гораздо лучше. Не отталкивай их от себя. Особенно Санни Уэстон...

Кристиан говорит, энергично размахивая на ходу руками и сбивая увядшие цветы с веток неопрятно растрепанных кустарников. Мостовая по всему пути его движения усыпана опавшими лепестками. Кэгни руками зря не жестикулирует, а размахивает ими в такт ходьбе, как хорошо тренированный солдат.

–Что ты вообще о ней знаешь? – спрашивает он Кристиана. – Какие фильмы она берет в прокат? По-моему, она весьма ограниченная особа. Пустышка, помешанная на идиотских диетах! Поверхностная и глупая как пробка.

–Поверхностная? Подумайте только! И с каких же пор вы сами, месье Джеймс, стали образцом глубокомысленности? Если человек строит из себя умника, не факт, что он является таковым на самом деле. Любой мужик может засунуть себе в трусы свернутый носок, Кэгни. Это еще не значит, что у него член длиной двадцать пять сантиметров.

–Черт побери! Неужели у вас, ребята, все разговоры сводятся к сексу?

Кэгни тут же морщится от собственной бестактности.

–Я использовал невинное сравнение, – отвечает Кристиан. – А слова «у вас, ребята» недостойны приличного человека.

–Чего ты от меня хочешь, Кристиан? Чтобы я смеялся над ее шутками? Чтобы плакал, если она начнет вспоминать старые добрые деньки? Или очаровывал ее своей чувствительностью? Что за ерунда!

–Ну, одной только внешностью ты ее сердце не завоюешь, Кэгни. У нее наверняка широкий выбор. Вот в прошлом году ты заполучил бы мисс Уэстон без особых усилий – хватило бы чуть приподнятой брови. Сейчас совсем другое дело. Девушки с такими фигурками долго в одиночестве не остаются. У вас с ней особые отношения, вот и воспользуйся преимуществом, пока не поздно. Иначе ее завоюет какой-нибудь другой парень, гораздо менее достойный, чем ты. Поговори с ней, Кэгни, не робей. Тебя не убудет.

Кэгни, сам того не желая, улыбается. Кристиан очень хорошо его знает. Чересчур хорошо.

–Красноречиво с тобой разговаривать буду бровями, будут нам речь заменять пальцы и чаши с вином.

– Ну и кого ты мне тут процитировал? – с улыбкой спрашивает Кристиан.

–Овидия.

–По крайней мере хоть что-то эротическое в тебе осталось, пусть только поэзия. Но имей в виду, что со времен Овидия в любви многое изменилось. Теперь в этом деле требуются храбрость и инициатива. Если хочешь, чтобы тебя заметили, нельзя скромно держаться в сторонке.

–Очень жаль, Кристиан, потому что для меня нет ничего хуже, чем лезть незнакомому человеку в душу, как в ванну.

–Теперь так принято! – восклицает Кристиан и, взмахнув рукой, задевает ветку гибискуса. Воздух тут же наполняется сладковатым лавандовым ароматом.

–Гадость какая, – морщится Кэгни, отгоняя от себя осу.

Выйдя из парка, друзья останавливаются перед трехэтажным домом – большим и добротным, хотя и немного запущенным. Взглянув на оконные рамы с облупленной краской и покосившуюся табличку на двери, Кэгни сразу понимает, что хозяин дома из тех, кто головой работает гораздо лучше, чем руками. Все его попытки сделать какую-то работу по хозяйству наверняка заканчивались отбитыми пальцами и уязвленным самолюбием. С другой стороны, у хозяев не хватает времени или желания пригласить специалистов, которые починили бы и покрасили все, что нужно починить и покрасить в их чересчур большом семейном гнезде. Представители среднего класса нередко запускают свои дома. Большинству местных жителей, не обделенных ни деньгами, ни интеллектом, явно недостает практичности и обычного здравого смысла.

Кэгни и Кристиан стоят перед покосившейся калиткой, не спеша входить в маленький садик, заросший цветущими сорняками, зато с красивой дорожкой посередине.

–Нельзя затащить девушку в постель, для начала с ней хоть немного не поговорив, – назидательно объявляет Кристиан.

–Я не собираюсь... – Кэгни внезапно умолкает. – Чушь! Я ждал Лидию целый год.

–Ты уже рассказывал. Ну ждал ты ее, и что в итоге? Столько времени зря потратил!.. Ладно, Кэгни, хватит болтать. Пора.

Кэгни совсем не тянет идти в дом.

–Неправда! Мои родители прожили вместе пятьдесят лет только потому, что сдерживались, не позволяли себе распускаться. Они обращались друге другом очень бережно. Улыбались. Разговаривали. Каждый день совместной жизни узнавали друг о друге что-то новое. Но я готов поспорить на тысячу фунтов, что, когда мама умерла, отец не смог бы сказать, какой у нее был знак зодиака. И правильно! Нечего вываливать на людей всякую чепуху!

–Кэгни, ты очень старался устроить свою личную жизнь, и у тебя ничего не вышло, но мы оба знаем, что предыдущие жены просто не подходили тебе. Идем, нам пора.

Кристиан открывает калитку, однако Кэгни хватает его за руку и не дает войти.

–У меня ничего не вышло?! А тебе не кажется, что это чересчур мягко сказано, черт подери?!

–Ну ладно, ладно. Я признаю, что ты очень сильно пострадал от женщин. Что дальше? На нас из окон смотрят дети!

Кристиан кивает головой в сторону окна, в котором из-за тяжелых занавесок появились два детских личика. Малышня с интересом наблюдает за тем, как перед их домом спорят два высоких незнакомых человека.

– К черту детей! Я уже три раза разводился! Три совершенно разные женщины, у которых не было друг с другом ничего общего, бросили меня в течение первого года нашей совместной жизни! Энни вообще подала на развод всего через три недели после свадьбы!

– Ну что ж, не повезло тебе, Кэгни. Такое бывает.

Кристиан поворачивается к детям и, беззвучно сказав им: «Мы сейчас придем», озорно показывает язык.

– Не повезло?! Это было не невезение, а настоящее безумие!.. Хотя нет! Настоящим безумием была бы попытка начать все с самого начала!

– Нет, Кэгни, безумие – заботиться только о самом себе.

– Я не дурак, Кристиан.

– Конечно, не дурак, но ты всегда западаешь на один и тот же тип женщин. Вспомни, и Грейси, и Ли- дня, и Энни – все на одно лицо. Я видел их фотографии. Господи! Они даже волосы красили в один и тот же цвет – арктический блондин. Тебе нужно найти милую умную девушку, а не очередную снежную королеву, которая тобой попользуется, а потом подотрется! Тебе нужна девушка с головой на плечах! С характером! Такая, как Санни Уэстон, например.

– К черту твою Санни Уэстон! Разве я виноват, что мне не нравятся мегеры? Что тут странного? И что плохого в том, что я предпочитаю красивых блондинок? Разве меня можно в этом винить?

– Конечно, можно! Сначала ты убеждаешь себя в том, что за прекрасной внешностью и ледяными взглядами таится добрая душа. Когда ты понимаешь, что это не так, ты сам себя начинаешь винить, жалеешь, что влюбился в красивую пустышку. Потом мрачнеешь и замыкаешься в себе. Проходит немного времени, и тебя бросает очередная жена!

– Вот именно! Они от меня уходят, не я от них! Все, достаточно. Я не собираюсь в очередной раз повторять одну и ту же ошибку. Пускай я один, но это мой собственный выбор. Мне нравится то, как я живу.

Кристиан вздыхает и входит через калитку в сад. Кэгни идет следом. Они останавливаются перед дверью в дом, но ни один, ни другой не спешат взяться за медный дверной молоток и постучать.

–Я никому не позволю сделать из меня дурака, – говорит Кэгни шепотом.

–Ты со мной разговариваешь или сам с собой?

–Я не хочу, чтобы все началось сначала, Кристиан.

–Тогда ты больше никогда не влюбишься, Кэгни. Никогда. По-моему, знать, что в твоей жизни больше не будет любви, это настоящий ад.

–Ну, значит, я отправляюсь в ад. Любви мне даром не надо. Слава Богу, я вырвал из себя ростки этого чувства раз и навсегда.

Кристиан берется за молоток. Кэгни кажется, что удары молотка предзнаменуют крупные неприятности, ждущие впереди.

За дверью кто-то кричит: «Уже иду!», и две маленькие головки в окне скрываются за шторами.

Кэгни с Кристианом смотрят на свои ботинки и терпеливо ждут. Слышно, как кто-то сбегает по деревянной лестнице. Кристиан поворачивается к Кэгни:

–Веди себя хорошо.

Кэгни глубоко вздыхает.

–Сделаю что смогу.

Я так долго жила исключительно своим воображением, представляя себя страстно влюбленной и столь же страстно любимой, что теперь сложно разобраться, какие из моих чувств искренние, а какие существуют только в фантазии. Мне трудно разобраться, действительно ли я влюблена или только мечтаю об этом. Я очень долго грезила о человеке, который сумеет пробить мою эмоциональную броню. Я представляла, как возлюбленный уходит утром на работу и больше никогда не возвращается. Я старалась поплакать о ком-нибудь даже тогда, когда плакать было совершенно не о ком. Я бесконечное количество раз брала напрокат в магазинчике у Кристиана одни и те же фильмы – «Грязные танцы», «Красотка», «Офицер и джентльмен». Я смотрела на то, как влюблялись и застенчивая девушка, и озлобленная женщина, и наивная проститутка. Они влюблялись, потому что любовь – это такое чувство, которое приходит ко всем. Даже к таким, как они. Я была всеми героинями одновременно, только немного толще. Я ждала, когда появится прекрасный принц и увезет меня на белом коне. Ждала, когда моя жизнь превратится наконец в сказку и закончится так, как положено кончаться всем сказкам. Ну, а если сказок в реальной жизни не бывает, то что я делала все эти годы? Жила пустыми, несбыточными мечтами?

Мне следовало забыть о мечтах и сказках, когда сегодня вечером, без двух минут шесть, я открыла дверь Эдриану. Он улыбнулся, и мое сердце забилось сильнее. Мы поцеловались. Если бы весь мир в тот момент задержал дыхание и забыл выдохнуть, это был бы очень счастливый конец.

Я посмотрела на часы. Пять минут седьмого. Эдриану понадобилось всего семь минут, чтобы сказать мне то, что он хотел сказать. Три недели и семь минут.

–Повтори, пожалуйста, – попросила я растерянно.

–Я все еще помолвлен, – часто кивая, повторяет Эдриан.

–Ничего не понимаю. Как ты можешь быть помолвлен? Мы ведь с тобой три недели встречаемся...

–Ну вообще-то мы виделись всего несколько раз...

–А в каком смысле «все еще» помолвлен? В прошлом году ты не был ни с кем помолвлен.

–Где-то через полтора месяца после того, как ты уволилась, я снова встретился с Джейн, и мы сошлись. Ну и закрутилось...

–Джейн? Та, которая преподавала физкультуру?

Эдриан снова качает головой, как одна из тех кивающих собачек, которых ставят в автомобиле. Такую собачку можно увидеть в машине старика с темными пластмассовыми очками на носу, который чуть ли не всем весом наваливается на руль и тащится перед вами на черепашьей скорости. Разница заключается только в том, что старик в очках рано или поздно свернет направо или налево и раздражающее качание прекратится. Если же он все-таки не свернет, у вас остается возможность врезаться ему в зад. Старик вылетит в лобовое стекло, размозжив голову в кровавую кашу, а вы разобьете его заднее окно и оторвете чертовой собаке ее идиотскую башку...

–Выходит, ты больше не хочешь со мной встречаться? Выходит, ты врал мне, Эдриан?

–Ну да. Выходит, врал.

В голосе Эдриана звучит горечь. Мне становится так дурно, что хочется кричать.

–Я думала, Джейн тебе не подходит...

–Я сам уже ничего не знаю! Не знаю! Голова кругом идет!

Похоже, он хочет, чтобы я его пожалела. Сидит за моим кухонным столом и перебирает виноград, лежащий в вазе для фруктов: берет виноградины в пригоршню и высыпает их сквозь пальцы, берет и снова высыпает. Я не хочу, чтобы Эдриан трогал мой виноград, и поэтому шлепаю его по руке. Он смотрит на меня обиженно – так ребенок, которого ударили первый раз в жизни, чувствует боль, но не понимает, за что ему попало.

–Может, это просто повод, чтобы не идти со мной на ужин? – тихо спрашиваю я, сидя за столом напротив Эдриана.

Мне не привыкать выслушивать от парней самые разные отговорки, поэтому я готова к чему угодно. На школьном выпускном вечере я кое-как набралась храбрости пригласить на танец Дэниела. Дэниел ответил, будто ему надо в туалет, а через пару минут я заметила, что он танцует с нашей одноклассницей Мишель. В колледже я подрабатывала в аптеке вместе с Адамом. Он подвозил меня по утрам на своей машине, и мы много хохотали. Когда через два года совместной работы я, краснея и заикаясь, пригласила его сходить куда-нибудь вечером выпить кофе, Адам ответил, что его девушке это не понравится. Спустя неделю он пригласил на свидание Сару Джейн из фотоотдела, и никакая девушка ему не помешала. Или Стюарт–мы оба учились на одном курсе университета и как-то раз вместе готовили доклад по трудам Сократа. Стюарт сказал, что никогда не завязывает отношений с однокурсницами. Позднее я узнала, что в то время только с однокурсницами он и спал.

Никто из тех парней не решался просто сказать мне «нет», и все потому, что я была толстой. Они предпочитали притворяться, что идут в туалет, или встречаются с другой девушкой, или хотят остаться друзьями. Их обман обижал меня гораздо сильнее, чем истинная причина отказа. Я бы предпочла, чтобы мне сказали правду. Невольно думалось, что дело не в моей внешности, а во мне самой – в характере, в поведении, в глазах... Ну почему они не могли просто сказать: «Извини, Санни, ты не привлекаешь меня физически»? Почему не сказать то, что чувствуешь? Никому не станет от этого хуже.

Эдриан поглядывает исподлобья сквозь свою длинную взлохмаченную челку. На нем дорогая серая рубашка и темные брюки. Постарался выглядеть хорошо.

– Это не отговорка. Я сделал Джейн предложение семь месяцев назад. Мы с ней действительно помолвлены.

–Тогда зачем ты спал со мной?

Я говорю едва различимым шепотом.

–Затем, что я чувствую себя несчастным, – отвечает Эдриан. – Я не знаю, что мне делать. Не уверен, что Джейн именно та девушка, которая мне нужна.

–А разве не было бы гораздо честнее по отношению ко мне, к ней и ко всем нам, если бы ты сначала принял решение, кто тебе все-таки нужен, а потом ложился ко мне в постель?

–Я знаю! Знаю!

Эдриан взмахивает руками и тяжело роняет их перед собой на кухонный стол, сбив при этом перечницу. Я подхватываю ее, чтобы она не упала на пол, и ставлю на место. Мне точно известно, что те чувства, которые я испытываю сейчас, самые настоящие, а вовсе не воображаемые. Я изо всех сил пытаюсь не заплакать, но ничего не выходит.

Эдриан протягивает ко мне руку. В последнее мгновение он решает не прикасаться ко мне и просто держит руку на весу, ожидая, что я сама возьму его за пальцы.

–Дай мне руку, – говорит Эдриан.

Я не двигаюсь.

–Санни, – говорит он настойчиво.

–Что? – спрашиваю я раздраженно и поднимаю на него глаза.

–Возьми меня за руку и расскажи, что чувствуешь. Расскажи точно так же, как я рассказал.

–Ты ничего толком не рассказал.

Эдриан берет меня за руку.

–Потому что я растерян, – отвечает он так убежденно, словно уж теперь-то на меня точно снизойдет озарение, я все пойму и прощу. Я представляю, как у Эдриана над головой проливается яркий свет и он воспаряет надо мной, как преставившийся мученик, пострадавший от собственных чувств.

Эдриан несколько секунд смотрит на меня блестящими глазами сквозь свою длинную челку и вдруг подмигивает. Я размахиваюсь и бью его ладонью по правой щеке. Бью с такой силой, что на коже у Эдриана остаются отпечатки пальцев, а ладонь начинает гореть, как от ожога. Эдриан вскакивает с места, уронив стул, который с грохотом падает на пол. Не знаю, зачем я это сделала. Я несколько раз встряхиваю отбитую руку и чувствую себя очень странно. Не могу сказать, что я ударила Эдриана под влиянием какого-то внезапного импульса, не совладав с собой. Я прекрасно знала, что собираюсь его ударить, и ударила. Мне казалось, что так будет правильно. Заслужил. Я никогда прежде не била мужчин по лицу, и мне было интересно, каково это. Раньше такой возможности не представлялось...

–Какого черта?! – восклицает Эдриан. – Я ведь не сказал, что хочу тебя бросить!

Я издаю короткий смешок и закатываю глаза, давая понять, что никаких объяснений он не получит, поскольку и так все очевидно. Пускай считает, что меня разозлило его подмигивание. Или бесцеремонное обращение с моими чувствами.

–Ну, извини меня, извини! Я просто хотел, чтобы ты знала о моих проблемах. Теперь, если ты вдруг заметишь, что я думаю о чем-то постороннем, ты сразу поймешь, в чем дело... И еще... Джейн иногда звонит мне... Тебе придется помолчать, пока я с ней разговариваю.

–Ты собираешься ее бросить? – спрашиваю я тихо.

Я вдруг понимаю, как много он для меня значит. Понимаю, что в моей жизни нет ничего более важного, чем наши отношения. Внезапно я представляю Рождество – представляю, как наряжаю елку, готовлю праздничный обед, режу овощи, открываю подарки в доме своих родителей – вместе с Эдрианом или без него. Я представляю, как отмечаю с друзьями свой день рождения в тайском ресторане – с Эдрианом или без него. Представляю отпуск в Италии и то, как еду на машине по извилистой прибрежной дороге и останавливаюсь в маленькой гостинице с видом на море, где итальянская матрона готовит целые горы макарон, – и все это с Эдрианом или без него. Представляю себя в Озерном краю, в гостевом домике, где стоят кровати под пологом: оконные стекла заливают струи дождя, а я натягиваю джинсы и спускаюсь вниз, чтобы купить еще бутылку красного вина и пару упаковок сыра чеддер на ужин, – с Эдрианом или без него. Я представляю, какое у меня могло быть будущее вместе с Эдрианом, и хочу получить его так отчаянно, что готова ради этого на все. В моей жизни только-только появилось настоящее чувство, и я не желаю его терять.

Эдриан поднимает стул, ставит на прежнее место и садится.

–Я не уверен, что смогу бросить Джейн, – говорит он.

–Почему, если ты с ней несчастлив?

–Ну, не будь такой наивной, Санни. Я перед ней в долгу.

–Тогда чего ты от меня хочешь? – спрашиваю я вполголоса, глотая слезы и мысленно молясь.

–Да собственно... – Эдриан берет меня за руку. – Давай просто подставим лица солнечному свету, ощутим ветер, дующий нам в спину, и посмотрим, что будет дальше.

Он сжимает мои пальцы и с улыбкой заглядывает в глаза. Я смотрю на него и будто со стороны слышу, как отвечаю: «Ладно» и киваю, как дурацкая игрушечная собачка, которой вот-вот оторвут голову.

Я уже сейчас боюсь думать о том дне, когда Эдриан все-таки меня бросит. Что случится с моим несчастным сердцем, если он уйдет? Вдруг он решит, что лучше причинить боль мне и остаться с Джейн, чем причинить боль Джейн и остаться со мной? Вдруг он решит, что моим чувствам не стоит придавать такого значения, как ее чувствам? Может быть, он даже не представит, как я сижу в одиночестве и давлюсь слезами. Эдриан наверняка не захочет думать о том, что именно он причина моих страданий. Тем не менее я все-таки буду сидеть в одиночестве и давиться слезами, потому что, если Эдриан бросит меня, под откос пойдет вся моя жизнь, рухнут все планы. Я уже чувствую, что именно так и случится, но не хочу ничего менять. Пусть все остается, как есть. Я буду с мучительным любопытством ждать, чем закончится эта история. Я должна знать, что, если Эдриан уйдет к Джейн, это не убьет меня.

Я смотрю на часы.

–Уже четверть седьмого. Пора идти.

Я вытираю слезы, встаю и поправляю платье. Эдриан тоже встает, но так резко, что стул падает на пол.

Эдриан говорит:

–Или...

Медленно обогнув стол, он подходит ко мне и обнимает за талию.

–Или? – повторяю я, как будто не веря собственным ушам.

Эдриан не понимает намека и начинает приподнимать подол моего платья, чуть касаясь пальцами бедер и одновременно прижимаясь губами к моей шее, обжигая ее дыханием. Податливая шелковая материя поднимается медленно, дюйм за дюймом. Эдриан просовывает руку мне между бедер и мягко прижимает спиной к стене. Я жду подходящего момента, чтобы остановить его, но Эдриан одной рукой уже снимает с меня трусы, а другой стискивает грудь. На платье от его рук остаются едва заметные морщинки. Я все медлю сказать «нет», а Эдриан нежно целует меня, проводя языком по внутренней стороне губ. Затем вдруг отстраняется и заглядывает мне прямо в глаза. Я понимаю, что сейчас вижу его таким, какой он есть. Сейчас он совершенно искренен – человек не может лгать, находясь от вас так близко.

В следующую секунду Эдриан опускается на колени и, подняв подол платья, раздвигает мне ноги. Я запускаю пальцы в его длинные темные волосы на затылке, а Эдриан начинает ласкать меня языком. Он то целует меня долго и сильно, то прикасается пальцами, то снова целует. Наконец, я вонзаюсь ему в шею ногтями. Эдриан тут же понимает, что пора переходить к следующей стадии – встает с колен и быстро расстегивает брюки левой рукой, правой продолжая гладить меня между бедер. Внезапно я чувствую прикосновение его члена, который гораздо тверже, чем бывал прежде, когда Эдриан спал со мной, одурманенный алкоголем. Невероятно, но на этот раз Эдриан не спешит. Он смотрит мне прямо в глаза, наблюдая за реакцией и лаская внутреннюю часть моих бедер. Наконец, он входит в меня – медленно, мощно, внимательно следя за тем, как я реагирую, стараясь доставить удовольствие не столько себе, сколько мне...

Несколько минут спустя мы с Эдрианом бежим по улице, то и дело поглядывая на часы. Мы опаздываем. Мои каблучки громко стучат по мостовой. Удивительное дело! Я сама не могу поверить в то, как мне сейчас хорошо. Не могу поверить в то, как сильно я дрожала в объятиях Эдриана и как громко кричала – именно кричала, а не просто стонала. Еще никогда я не испытывала такого всепоглощающего удовольствия и облегчения. Это был самый удивительный опыт в моей жизни – как первая доза героина для подростка, как кровавый угар первого убийства для психопата, – и я понимаю, что в следующий раз точно не смогу устоять перед искушением его повторить. И одновременно, как тот же наркоман или психопат-убийца, я понимаю, что обречена. Я обречена, потому что отдаю свое сердце тому, кто разобьет его на мелкие осколки или, теша больное самолюбие, станет носить в петлице своего пиджака как украшение. И на стене моей мансарды нет фотографии, которую можно было бы облить слезами, смять и разорвать на мелкие клочки. Я уверена, что рано или поздно Эдриан уйдет от меня...

ЛЮБОВЬ, СЕКС И УЖИН

Дети с дикими воплями бегают вокруг моих ног и хватают Эдриана за джинсы, чтобы не упасть, огибая лестничные перила и прыгая вокруг огромного стеклянного изваяния – авторской работы дизайнера Филиппа Старка, если не ошибаюсь. Маленький Уильям, с которым я уже встречалась в то злополучное утро, не обращает на меня никакого внимания. Он занят тем, что дразнит двух девочек в джинсах и футболках лимонного цвета. Девочки взвизгивают, хихикают и окликают друг друга по имени:

–Габриэла!

–Поппи!

–Габриэла!

–Поппи! Поппи!

У обеих девочек приятные тоненькие голоса и отменная дикция. Они запросто могли бы зачитывать на телевидении девятичасовые новости. Я представила, как Поппи рассказывает об операции британских спецслужб в Афганистане, затем Габриэла цитирует слова министра финансов о предстоящем утверждении бюджета, а после Поппи вдруг спрашивает Габриэлу, правда ли, что той недавно исполнилось пять лет и два месяца. «Правда, правда», – отвечает Габриэла и уточняет, действительно ли через три недели Поппи исполнится четыре? «Действительно! – отвечает Поппи. – Мне будет четыре года!»

Их упругие локоны, танцуя, подпрыгивают на худеньких плечиках. Девочки скачут, дразнят мальчишек воздушными поцелуями и наслаждаются беззаботным, ничем не замутненным детством. Потом они уносятся куда-то в сторону кухни, преследуемые Уильямом, а из- за створки раздвижных дверей выглядывает рыжеволосая головка. Я узнаю веснушчатую физиономию Дугала. Встретившись со мной глазами, он тут же прячется. Я тянусь назад, чтобы взять Эдриана под руку, но его уже нет рядом. Он успел пройти в столовую.

Мои каблуки громко стучат по деревянному полу, объявляя всем, что я на подходе. Я останавливаюсь в дверях столовой, и все присутствующие поднимают глаза. На их лицах написано дружелюбное сочувствие, однако никто почему-то не улыбается. Господи, зачем я переспала с Эдрианом, перед тем как сюда прийти? Похоже, все знают, чем мы с ним занимались. Я вдруг увидела, как Дайдре представляет меня своим соседям, сидящим в ряд на длинном диване и напоминающим комиссию по досрочному освобождению. «Пожалуйста, познакомьтесь, – говорит она. – Санни Уэстон, та самая шлюха, которая спасла моего сына».

Эдриан уже успел устроиться на единственном кресле, которое оставалось свободным, и слегка постучал по потертому красному подлокотнику, приглашая меня присесть. Я предпочитаю остаться на ногах.

Откуда-то со стороны кухни доносится громкий жужжащий сигнал. Дайдре выскакивает из гостиной, на ходу бросив мне через плечо, что Теренс пошел в соседний магазин купить подходящего белого вина и должен вернуться минут через пять.

В комнате есть еще одно кресло, и в нем сидит Кэгни Джеймс. Я торопливо отворачиваюсь, стараясь не показать, как сильно нервничаю. Возле камина стоит мужчина в безупречном костюме. Его лицо кажется знакомым, но я никак не могу вспомнить, где его видела. Я машинально поправляю одежду, одергивая так, чтобы не были заметны жировые складки. Правда, теперь никаких складок на моем теле нет, и одергивать одежду совсем не обязательно. На мне кроваво-красное шелковое платье длиной по колено, очень простое и прекрасно скроенное, с округлым вырезом и рукавами по локоть. Туфли у меня коричневые, а колготки я не надела, потому что сегодня и без того очень жарко.

Присутствующая в комнате семейная пара представляется: Кристина и Питер Глоуминг, родители Габриэлы и Поппи. У Кристины Глоуминг хрупкое телосложение и одновременно заметно выпирающий животик. Рост не больше пяти футов и двух дюймов. Она спрашивает, не принести ли мне чего-нибудь выпить. Я благодарю ее за предложение, и миссис Глоуминг идет на кухню. Сначала я думала отказаться от спиртного, потому что алкоголь удвоит количество калорий, которые придется проглотить за ужином; затем, немного подумав, решила, что вряд ли смогу пережить сегодняшний вечер на трезвую голову.

Надеюсь, Кристина не задержится слишком долго. Спиртное – это именно то, что сейчас нужно. Я стою посреди гостиной, на глазах у Эдриана, и Кэгни Джеймса, и Питера Глоуминга – сухощавого мужчины с дряблой кожей, чересчур длинной шеей и в очках с металлической оправой. Незнакомец, который стоит у камина, представляется, как Кристиан Лори. Он объясняет, что пришел сюда вместе с Кэгни. Его лицо не зря показалось мне знакомым. Он владеет магазином «Королева экрана», где я обычно беру напрокат видеокассеты. Кристиан очень тепло мне улыбается, а я не понимаю – если он действительно такой милый, то как они с Кэгни могли стать друзьями? Тут мне приходит в голову, что Кэгни, по всей видимости, голубой. Эта мысль почему-то злит. Ну, и что там доктор навыдумывал насчет взаимного сексуального притяжения?

Я смотрю на Кристиана, который тоже бросает на меня любопытные взгляды. Конечно, он помнит, что еще год назад я была гораздо толще, чем сейчас. Он наверняка расскажет об этом Кэгни Джеймсу при первой же возможности. Мне не хотелось бы, чтобы Кэгни знал о моих проблемах с весом. Я оглядываю комнату еще раз и убеждаюсь, что все присутствующие отличаются стройным телосложением. Единственное, что несколько портит картину, это выпирающий животик Кристины Глоуминг – результат двух выношенных детей, возраста и недостатка физических упражнений. Таким образом, в комнате нет ни одного человека с избыточным весом. Не сомневаюсь, что мистер Джеймс сегодня вечером непременно отпустит какую-нибудь шуточку по поводу толстяков.

Детей усадили ужинать на кухне, за отдельный стол. Дайдре и Кристина по очереди ходят туда, чтобы приглядывать за малышами. Когда одна из них бесшумно возвращается в гостиную и садится на место, другая тут же мягко поднимается со стула и уходит на кухню. Судя по доносящимся оттуда звукам, дети получают от ужина гораздо больше удовольствия, чем взрослые. Я так ни разу и не посмотрела Кэгни Джеймсу в глаза и за весь вечер сказала ему только «здрасьте» – когда пришла. За стол меня усадили между Питером Глоумингом и Теренсом Тернболлом, хозяином дома. Я поворачиваю голову то к одному, то к другому и стараюсь по мере сил участвовать в их беседе то о телефонных линиях, то о местных школах, то о телефонных линиях в местных школах. Дайдре – когда она не на кухне с детьми – сидит рядом с Питером. Ее муж Теренс сидит напротив. Я заметила, что он уже несколько раз подмигнул ей и слегка улыбнулся. Кэгни Джеймс сидит между Дайдре и Кристиной. Поскольку они по очереди убегают на кухню, у Кэгни всего одна собеседница – то Дайдре, то Кристина, – и каждая из них все свое время уделяет только ему. Я вижу, что мистера Джеймса это смущает. Он бы предпочел, чтобы дамы или одновременно сидели за столом разговаривали друг с другом, или обе ушли на кухню и занимались детьми. По правую руку от Кристины сидит Эдриан, однако она разговаривает только с Кэгни, а Эдриан разговаривает только с Кристианом. Последние двое проводят время лучше всех: весело болтают, оживленно жестикулируют и время от времени негромко смеются. Я даже начинаю немного ревновать.

Дугала я не видела с того самого момента, как он выглядывал из-за двери, и должна признаться, для меня это самое настоящее облегчение.

Наконец Теренс встает из-за стола и тоже отправляется на кухню, а Дайдре убирает пустые тарелки из- под первого блюда. На первое она подавала лосося с морскими водорослями и жареными креветками.

Пару минут спустя Теренс возвращается в гостиную, ведя Дугала за маленькую, перепачканную в еде ручку. Все разговоры тут же прекращаются.

Дугал идет за отцом, не сопротивляясь, однако глаза на присутствующих не поднимает.

–Дугал хочет поздороваться с гостями и показать всем, какой он большой и храбрый мальчик, – говорит Теренс.

Ребенок не поднимает голову, продолжая смотреть не на нас, а на свои светлые ботиночки. Кристиан судорожно втягивает носом воздух. Я поворачиваюсь к Кэгни и вижу, что он смотрит в тарелку, напуганный не меньше моего.

–Дугал, – продолжает Теренс, – познакомься. Вот это у нас Санни, а вот это Кэгни.

Дугал поднимает голову, смотрит сначала на меня затем на Кэгни и снова упирается взглядом в свои ботинки на липучках.

У меня в горле образуется огромный комок. Я громко сглатываю его, а Кэгни, услышав этот звук, поворачивается ко мне. Дугал нас явно не узнал. Тем лучше для ребенка.

– Думаю, это хорошо, что он вас не помнит, – говорит Теренс таким трагическим шепотом, что соседи услышали бы его даже в том случае, если бы не сидели за столом, а находились у себя дома.

Дугал снова поднимает голову и смотрит на отца, которого не оказалось рядом в тот самый момент, когда мальчик больше всего нуждался в защите. Трудно сказать, кого это ранит сильнее – отца или сына.

–Ну что ж, молодой человек, – торопливо поднимается Дайдре, – полагаю, вам пора спать.

Она берет сына за руку. Дугал тут же отпускает руку отца.

–Пожелай гостям спокойной ночи, – просит Дайдре.

–Спокойночи... – шепчет Дугал.

–Поцелуй Санни на прощание, – неожиданно предлагает Теренс, и я слышу, как Кристиан снова судорожно вздыхает.

–Господи Боже, не надо! – восклицаю я.

Все присутствующие поворачиваются в мою сторону.

–Я хотела сказать, что он меня совсем не знает. Зачем заставлять ребенка целовать незнакомого человека?

Дайдре улыбается мне и уводит сына из гостиной, стараясь не встречаться глазами с мужем. Теренс, бормоча что-то невнятное, опять садится за стол.

–Кто-нибудь хочет еще вина? – спрашивает хозяин дома и поднимает бутылку белого, за которым бегал в магазин перед нашим приходом.

Все присутствующие как по команде протягивают свои бокалы.

Последующие два часа мы добровольно и осознанно налегаем на выпивку, в каком-то всеобщем отчаянии решив, что опьянение пойдет нам сейчас только на пользу. Несмотря на сильный туман в голове, я чувствую облегчение. За столом почти никто не разговаривает. Только Кристиан выдает по одному предложению примерно раз в десять минут. В паузах он, по всей видимости, тщательно формулирует очередную мысль, стараясь не перепутать слова, и только потом доносит ее до слушателей, которые даже не пытаются ему ответить.

–Знаете... Хотор ведь была богиней любви... и одновременно веселья...

Закончив фразу, Кристиан вздыхает – так тяжело, как будто в высказанной им мысли заключается столько несчастья, что хватило бы на целую жизнь. Его подбородок соскальзывает с ладони и резко падает вниз, потом дергается вверх. Зазевайся Кристиан хоть на секунду, и его нижняя челюсть врезалась бы в столешницу и разбилась на тысячи крохотных осколков.

–Очень подходящее сочетание, – говорит Кэгни.

Сложно сказать, действительно ли он пьян или только притворяется, но его тон стал еще агрессивнее, чем прежде, а манеры сделались вдруг подозрительно любезными. Будто он силится намекнуть о чем-то присутствующим и одновременно надеется, что никто его все- таки не поймет.

Проходит минута. Все молчат. Наконец Кристиан спрашивает скучающе-пьяным голосом:

–В каком смысле подходящее?

–В таком, что любовь – это не более чем шутка.

Кэгни говорит так же отрывисто, как прихлебывает виски из небольшой бутылки, которая самым чудесным образом появилась на столе около получаса назад.

Она словно возникла прямо из воздуха. Я даже подумала, что сейчас мистер Джеймс достанет оттуда же носовой платок, букет искусственных цветов и белого кролика. Разговаривая, он выстреливает словами, как пулями. Не понимаю, как он вообще живет? Как он делает покупки, наклеивает марки на конверт, заправляет машину бензином, разговаривает с матерью или домработницей? Неужели он делает все это с такой же яростью?

–А чем вы занимаетесь, Джеймс? – спрашиваю я. – То есть, мистер Джеймс. Кэгни Джеймс. Чем вы занимаетесь?

Я по-детски хихикаю над своей оговоркой и тут же чувствую, что мое лицо приобретает крайне суровое выражение. Наверное, сейчас я выгляжу, как человек, старательно притворяющийся серьезным.

–Я управляю агентством, – тихо отвечает Кэгни, обращаясь не ко мне, а к столу.

–Каким? – спрашиваю я. – Модельным?

Мистер Кэгни Джеймс уже несколько минут сосредоточенно разворачивает свой носовой платок, а затем снова его сворачивает. После моего вопроса он поднимает глаза, а его пальцы застывают в воздухе.

–Почему модельным?

–Ну... А каким же еще? Когда кто-нибудь говорит «агентство», я сразу думаю «модельное».

Разве бывают какие-нибудь другие агентства? Все присутствующие молча смотрят на меня, и я понимаю, что последний вопрос задала не вслух, а мысленно. К горлу подкатывает тошнота. Я быстро сглатываю и повторяю свой вопрос:

–Разве бывают какие-нибудь другие агентства?

–Агентство по трудоустройству, – отвечает кто-то.

Кто? Не Кэгни, не Кристиан и уж тем более не я.

Сейчас я почему-то узнаю только наши голоса. Эдриан так давно не произносил ни слова, что я не уверена, что он все еще здесь. Я резко поворачиваюсь в его сторону и вижу, что Эдриан сидит на своем месте, набирая какое-то сообщение на мобильном телефоне.

–Ну, что же ты тут сидишь? – говорю я себе под нос. – Иди домой, если тебе здесь не нравится.

Эдриан меня не слышит, а другие не понимают, о чем речь.

–Значит, вы управляете агентством по трудоустройству? – спрашиваю я Кэгни.

–Нет.

–Тогда каким? Каким агентством вы управляете? Чем оно занимается?

–Расследованиями.

Кэгни снова сворачивает свой платок, потом вдруг бросает его на стол. Платок тут же разворачивается.

Все молчат. Тогда Кристиан поворачивается к Эдриану и спрашивает:

–А чем занимаетесь вы?

–Информационными технологиями, – отвечает Эдриан, не отрывая глаз от мобильного телефона.

–Фу-ты Господи. – Кристиан с откровенно разочарованным видом поворачивается ко мне. – Ну а вы, наша прелестная и расчудесная Санни? Чем вы занимаетесь, милая?

Он смеется, глядя на меня широко раскрытыми глазами, и ждет ответа так, словно задал вопрос всей своей жизни.

–Детьми, наверное, – отвечаю я и тут же понимаю, что сморозила глупость. – То есть у меня свой маленький бизнес. Хотя я бы не назвала это агентством...

Я намеренно выделяю слово «агентство», чтобы придать ему весомость, которой так не хватало в том, чем занимался Кэгни. Я даже фыркаю в его сторону, но мистер Джеймс не обращает на меня ни малейшего внимания. Не поднимая глаз, он берет со стола платок и снова начинает его сворачивать и разворачивать. Через несколько минут он все-таки спрашивает:

–И что у вас за бизнес?

–Интернет-бизнес. У меня собственный сайт. Коммерция в Сети. Можно сказать, что я часть современного медиапространства... Век новых технологий и все такое...

Из желудка к горлу подкатывает что-то очень противное. Я испуганно сглатываю образовавшийся комок. Меня что, тошнит? Какой ужас! Неужели меня вырвет прямо на стол, перед хозяевами и гостями?! Со мной в жизни не случалось ничего более кошмарного. Я представляю себе эту дикую картину и замираю от ужаса, широко раскрыв глаза.

Кэгни тем временем переспрашивает:

–И что это за бизнес?

–Продаю всякие... игрушки.

Я говорю так, словно такого объяснения должно быть вполне достаточно.

–Какие игрушки? – с неподдельным интересом спрашивает Кристиан. – Плюшевые медведи, ходули на пружинах, хулахупы? Неужели сейчас еще можно где-то купить хулахуп?

–Насчет хулахупов не знаю. Я вообще-то другие игрушки продаю. Мои игрушки предназначены... как бы выразиться... для спальни.

Слова «для спальни» звучат очень громко, отчетливо и вызывающе, хотя я произношу их почти шепотом. Я тянусь к бутылке, беру ее и наливаю себе вина, намеренно подняв горлышко высоко над краем бокала. Звук льющейся жидкости напоминает о том, как представители сильного пола справляют нужду.

Я оглядываю сидящих за столом джентльменов, чтобы проверить, не смутил ли их мой намек. Все они и правда выглядят немного сконфуженными. Даже Эдриан, не отрывающий глаз от телефона, кажется смущенным. Кэгни, продолжая смотреть в стол, удивленно приподнимает брови.

–Ну, и что вы думаете насчет моего бизнеса, мистер Джеймс? – спрашиваю я. – Вы считаете, это неправильно? Мир совсем сошел с ума, правда? Признаюсь, мне бы очень хотелось узнать ваше мнение.

Я наклоняюсь вперед, едва не касаясь стола подбородком, и стараюсь заглянуть Кэгни в глаза. Моя щека находится в опасной близости от бокала.

–Мир превратился в сплошную порнографию, – говорит Кэгни вполголоса.

Я громко фыркаю в ответ и закатываю глаза. Моя голова почему-то откидывается назад. Я кое-как ее поднимаю и, прикрыв глаза, склоняю к самому плечу.

–Вы держите секс-сайт прямо здесь? В Кью?

Я оглядываюсь на незнакомый голос. Оказывается, он принадлежит Питеру Глоумингу. Сказать по правде, я успела забыть о его присутствии.

–Это не секс-сайт, – отвечаю я, опустив голову и упершись подбородком себе в грудь. – На моем сайте продается нижнее белье.

Я поднимаю голову, широко улыбаясь всем присутствующим, и готовлюсь твердо встретить взгляд любого, кто осмелится на меня посмотреть.

–И не только нижнее белье, – добавляет Кэгни, глядя на свой носовой платок и сворачивая его все туже и туже.

–Да, не только, – подтверждаю я. – У меня на сайте можно купить и кое-что еще. Хотя это и не агентство.

Последнее предложение я произношу заговорщическим шепотом, наклоняясь через стол к Кристиану, а тот прижимает палец к губам и говорит: «Тсс!» Я громко фыркаю и опять закрываю глаза.

–Вы не должны стыдиться своего бизнеса, – говорит Кэгни.

Бросив носовой платок на стол, он смотрит прямо на меня. Я раскрываю глаза пошире, чтобы они не закрывались.

– А я и не стыжусь. Я ничего не стыжусь. Особенно своего бизнеса, Джеймс. То есть, Кэгни. Скажите- ка лучше, чем занимаетесь вы? Ой, простите! У вас же «агентство»!

Я насмешливо фыркаю и оглядываю присутствующих в надежде, что они присоединятся ко мне и мы посмеемся все вместе. Увы, на мое безмолвное предложение никто не откликается, и я вынуждена смеяться в полном одиночестве.

Кэгни лишь молча вздыхает.

–Значит, это никак не связано с проституцией? – любезно спрашивает Кристина. – Вы не притон содержите?

Кристиан выплевывает вино, которое только что глотнул из бокала, и восторженно восклицает:

–Браво!

Мобильный телефон Эдриана издает дурацкую мелодию. Я знаю, что он загрузил ее с сайта, где продают комиксы и японскую порнографическую анимацию. Эдриан смотрит на дисплей телефона и говорит:

–Извините, мне нужно ответить на звонок.

Он поднимается и выходит из гостиной. Я слышу, как, выйдя в коридор, Эдриан тихо произносит: «Алло». Его голос звучит так, словно он разговаривает с кем-то очень близким. Во всяком случае, непохоже, что звонок деловой. Лично я разговариваю совсем по-другому, когда мне звонят клиенты или поставщики. Наверное, это его невеста. Или Эдриан просто не понимает, как нужно вести себя с деловыми партнерами. Или это звонит какая-нибудь другая девица. Может, Эдриан трахает половину своего офиса. Так или иначе, я решаю, что буду его ненавидеть. Закрываю глаза и стараюсь подогреть в себе ненависть.

–Дорогой, ты слишком много выпил, – неожиданно говорит Кристина своему мужу.

Не понимаю, как она догадалась, ведь Питер ничего не говорил.

–Не так уж много, дорогая, – возражает Питер.

–Мы все немного пьяны, милая, – говорит Кристиан.

Он кладет ладони на скатерть и расставляет в стороны длинные сухощавые пальцы. Руки у Кристиана выглядят старыми.

–Конечно, – со вздохом отвечает Кристина, – но Питер в отличие от остальных не в состоянии поддерживать беседу, когда выпьет лишнего. Я права, милый?

–Сократ мог перепить любого, с кем садился за стол, – неожиданно громко заявляет Питер.

Я быстро моргаю пять раз подряд, чтобы голос Питера перестал отзываться у меня в голове.

–А после трапезы, – продолжает Питер, – он мог уговорить гостей спать с ним. Причем всех гостей сразу...

–Ты ведь не грек, милый, – возражает Кристина таким тоном, будто разговаривает с неразумным ребенком.

–Черт побери! Какое это имеет значение? – требовательно спрашивает Питер у жены.

Услышав, как муж чертыхается, Кристина нервно моргает.

–Греки умеют пить вино, – продолжает Питер. – Они же на нем буквально вырастают.

–Как вырастают? – удивленно спрашивает Кристиан. – В Греции что, детей вином поят?

Я отрицательно качаю головой в том направлении, где, как мне кажется, сидит Кристиан. «Нет, нет, нет», – говорю я одними губами, надеясь, что Кристиан поймет – греки не поят детей вином. Затем я медленно осматриваюсь по сторонам, чтобы проверить, вернулся ли Эдриан. В гостиной его нет. Я слышу, что он все еще разговаривает по телефону, но уже не в коридоре, а в соседней комнате.

–Значит, вы торгуете сексом, – произносит Кэгни.

Я оглядываюсь, чтобы посмотреть, к кому он обращается, и с небольшим опозданием понимаю, что ко мне.

–Прошу прощения? – переспрашиваю я.

–Вы торгуете сексом, – повторяет Кэгни.

–Нет! Я торгую не сексом, а секс-игрушками. Между прочим, это две большие разницы. Я бы даже сказала две огромные разницы! Хотя я и не ожидала, что вы поймете.

Мне приходит в голову, что пора бы идти домой, и я тяжело вздыхаю.

–Я все отлично понимаю, – отвечает Кэгни. – Вы продаете пластмассовые члены, чтобы они заменяли женщинам мужчин.

–Да вы просто сумасшедший!

Я оглядываюсь по сторонам в поисках поддержки, однако присутствующие хранят молчание. Приходится защищаться самой:

–У вас чересчур старомодные взгляды. Я имею в виду, что современное общество...

Я хочу показать жестом знак «скобки», но пальцы почему-то не слушаются. Может, я начинаю трезветь? На всякий пожарный случай отодвигаю свой бокал подальше.

–Наше общество гораздо более открытое, чем раньше. Современные женщины и девушки хотят понять, что им нравится. Они исследуют собственную сексуальность. Я никого ничем не заменяю.

–Извините, вы разве не видите, что я ем?

–Вижу, конечно. Мы здесь все едим.

Я оглядываюсь с растерянной улыбкой в надежде, «то хоть кто-нибудь меня поддержит. Питер, Кристина, Кристиан, любезные и ужасные Тернболлы – все молчат. И тут я понимаю, что Кэгни просто съязвил.

–Ах вот оно что, – говорю я. – Ну, и что вам не нравится в моих словах? Вас тошнит от разговоров о женской сексуальности?

Я подпираю подбородок кулаком. Я чувствую, что в любую секунду могу заснуть от усталости и одновременно готова ринуться в бой и показать на мистере Кэгни Джеймсе парочку эффектных приемов карате.

–От чего меня тошнит, дорогая наша мисс Санни, так это от того, что если бы я, мужчина, в пятницу вечером остался дома исследовать собственную сексуальность, меня назвали бы несчастным идиотом и неудачником.

–Зачем же все принимать на свой счет? – спрашиваю я.

Кристиан издает сдавленный смешок. Кэгни не обращает никакого внимания на мои слова и продолжает:

–А когда тем же самым занимаются женщины, им готовы дать Нобелевскую премию! Это называется двойной стандарт. Уму непостижимо! Целое поколение женщин лежит по ночам в полном одиночестве и ублажает себя при помощи собственных пальцев. В поисках иллюзорного оргазма вы забываете о реальной жизни, и все ради чего? Ради того, чтобы по-быстрому получить сексуальное удовлетворение!

–Ну, это вы, конечно, грубовато объяснили, мистер Джеймс. Грубовато, ничего не скажешь... Хотя в общем вы правы. Женский оргазм в целом вещь иллюзорная. Вам, мужчинам, требуется совсем немного, чтобы получить удовольствие от секса, а женщины хотят общения. Мы хотим лучше понять себя и партнера. Мы изучаем свою сексуальность. Мы учимся быть сексуальными. Короче говоря, как я уже сказала, женщины таким способом познают самих себя.

Произнеся длинную речь, я совсем выбилась из сил. Я уже не помнила, что, собственно, хотела сказать. Честно говоря, я даже не помнила, о чем говорила в начале беседы. Надеюсь, мистер Джеймс не собирается задавать мне вопросы.

–Что же вам непонятно? – спокойно спрашивает Кэгни.

В каком смысле? Разве я говорила что-то о понимании?

– Что вы имеете в виду? – переспрашиваю я вызывающе, стараясь скрыть тот факт, что в голове у меня стоит густой туман.

Все аргументы, которые я минуту назад выдавала с такой уверенностью, куда-то испарились, по всей видимости, вымытые алкоголем, бурлящим у меня в крови.

– Что вам, женщинам, непонятно в самих себе? – уточняет Кэгни. – Лично мне все в себе понятно.

Он вызывающе выставляет подбородок. Я собираюсь передразнить его жест, но в последнюю секунду прихожу в себя – получится не очень вежливо. Решаю просто ответить, надеясь, что правильно уловила суть вопроса.

– А вы уверены? Вы уверены, что вам все в себе понятно?

Кристиан делает попытку прервать наш спор и разрядить обстановку.

– Женщины более сложные создания, – говорит он, глядя на меня с мягкой улыбкой.

Кэгни переводит взгляд на Кристиана и тоже улыбается. Не понимаю: они надо мной смеются или нет? В любом случае довольно! Я устала от того, как эти голубки весь вечер надо мной издеваются! В конце концов я не виновата, что им не приглянулась. Я не собираюсь больше терпеть ни грубости мистера Кэгни Джеймса, ни его пренебрежительного отношения ко всем, у кого нет члена. Я не позволю обращаться со мной, как с человеком второго сорта!

–Если вам не нравятся женщины, мистер Джеймс, это еще не значит, что вы имеете право называть их примитивными! Как бы вам...

Мне приходится оборвать предложение на полуслове, потому что чувствую себя вдрызг пьяной и едва сижу на месте от сильнейшего головокружения.

К счастью, Кэгни не дает мне развить свою мысль.

–Потому что мне не нравятся женщины? – изумленно переспрашивает он.

–Именно из-за таких, как вы, мистер Кэгни Джеймс, в обществе плохо относятся к гомосексуалистам! – кричу я неожиданно, бью кулаком по столу и пытаюсь встать со стула.

Встать мне удается, но ненадолго. Снова начинает кружиться голова, а ноги просто ватные. Я грузно опускаюсь на стул. Как хорошо чувствовать под собой твердую опору!

–Эй! – обиженно восклицает Кристиан, выпрямив спину. – Кто это тут плохо относится к гомосексуалистам?

–Нет-нет, Кристиан! Я не вас имела в виду. Вы прелесть. Самый чудесный человек из всех, кого я знаю.

Я улыбаюсь Кристиану и подмигиваю ему с заговорщическим видом. Такое чувство, будто я провалилась в глубокую яму и лечу вниз, а подол юбки полощется у меня возле самых ушей. Я уже не в состоянии контролировать речь, не могу избежать неловких ошибок и бестактностей, но и остановиться тоже никак не получается.

–Я имела в виду... в смысле... я хотела сказать, что плохо отношусь к гомосексуалистам, которые плохо относятся к женщинам.

–Плохо относятся к женщинам? – спрашивает Кристиан, как будто не веря собственным ушам.

–Я не вас имела в виду, Кристиан! Не вас!

Мне приходится немного повысить голос, чтобы Кристиан понял наконец, что я хочу сказать. Крохотная часть сознания, которая еще остается трезвой, бьется в недрах одурманенного алкоголем мозга, безуспешно стараясь вырваться из плена и взять под контроль то, что я говорю.

–Нет-нет, Кристиан. – Кэгни смотрит на меня спокойно и с ощутимой долей презрения. – Она права. Именно из-за таких, как я, люди плохо относятся к гомосексуалистам. Даже несмотря на то что я предпочитаю спать с женщинами.

В гостиной воцаряется гробовая тишина. Я мысленно повторяю сказанные Кэгни слова и делаю все возможное и невозможное, чтобы их понять. Когда до меня наконец доходит смысл сказанного, я открываю рот и, не сдержавшись, выпаливаю:

–Господи, неужели вы бисексуал?

–Черт возьми, кто вам вообще сказал, что я голубой?! – бросает Кэгни возмущенным тоном мне в лицо.

Я открываю рот, но что ответить, не знаю. Как же так? Выходит, он не гомосексуалист? Тогда почему явился в гости с мужчиной? И почему на нем такой свитер, какие носят гомосексуалисты? И зачем, интересно, я так напилась? Точнее, кто позволил мне так напиться?

Я тщетно оглядываюсь по сторонам в поисках виновника. Ну что ж, придется приносить извинения.

–Я просто подумала... Вы же вместе с Кристианом, правильно? Я подумала, что вы, ребята, оба голубые...

Кристиан возмущенно фыркает.

–Значит, вы считаете, – говорит Кэгни, – что мужчина гетеросексуальной ориентации не может дружить с гомосексуалистом? Вы думаете, что такого не бывает? Вы думаете, что если я пришел на вечеринку с другом, то мы непременно должны быть любовниками? Просто мракобесие какое-то! И между прочим, это довольно неуважительно по отношению к Кристиану.

Кристиан, услышав свое имя, взмахивает руками:

–Не надо так, Кэгни, я уверен, что Санни не имела в виду ничего плохого. Произошло недоразумение. Я не в обиде.

Он улыбается мне, а я беззвучно шепчу: «Простите, пожалуйста». Господи, угораздило же так глупо попасть впросак!

–Кристиан, вообще-то она обвинила тебя в том, что ты спишь со мной, – говорит Кэгни.

Кристиан открывает рот, чтобы ответить ему, но, передумав, поворачивается ко мне:

–Знаете, Санни, сказать по правде, такое предположение действительно ранило мои чувства.

–Простите, Кристиан, – бормочу я, чувствуя, как щеки заливаются краской.

–А как же я? – требовательно вопрошает Кэгни. – Разве передо мной вы не должны извиниться? Как-никак я тоже стал жертвой ваших бестактных инсинуаций. Вы обвинили меня в том, что из-за таких, как я, люди плохо относятся к гомосексуалистам. По-вашему, это очень вежливо?

Я чувствую, что он просто смеется надо мной. Часы в коридоре бьют полночь. Мои ноги, втиснутые в туфли на высоких каблуках, начинают ныть все сильнее. Опьянение мало-помалу сменяется обычной усталостью. Мне ужасно тягостно спорить с этим типом, но сдаваться я не собираюсь. Пускай мистер Кэгни Джеймс не надеется на легкую победу.

–Знаете, Кэгни, ваша сексуальная ориентация вообще особого значения не имеет. Сразу видно, что вы никогда в жизни не понимали женщин, а женщины больше всего на свете хотят именно понимания. Поэтому нет ничего удивительного в том, что вы так выглядите – как унылый холостяк среднего возраста.

–Значит, вы считаете, что я не понимаю женщин? Очень любопытно. И очень странно, учитывая тот факт, что вас я понимаю отлично. Можно сказать, что я вас просто насквозь вижу.

–Да ничего вы не видите и не понимаете.

Я отмахиваюсь от собеседника небрежным жестом руки и оглядываю стол в поисках бутылки минеральной воды, которую можно было бы прихватить с собой. Кэгни Джеймс сверлит мой лоб разъяренными взглядами, но я не обращаю на него никакого внимания. За столом снова воцаряется тишина.

–Кто-то надушился «Аква ди Джио»? – спрашивает Кристиан после паузы.

–У меня «Анаис Анаис», – отвечает Кристина.

–А от меня пахнет моющим средством, – признается Дайдре.

–Ясно, – кивает Кристиан.

Кэгни бормочет себе что-то под нос, и я замираю от ужаса. Неужели он действительно сказал то, что мне послышалось? Как можно вести себя так гнусно в приличной компании?! Ну может, я тоже вела себя не очень прилично...

–Что вы сказали? – переспрашиваю я, глядя Кэгни прямо в глаза.

–Вы очень прожорливая, – громко повторяет Кэгни.

Кристиан судорожно вздыхает, а я так же судорожно сглатываю. Из глаз вот-вот хлынут слезы. Ну вот вам и насмешка над моим весом. Все как всегда.

– Какая? – переспрашиваю я снова, понимая, что мой голос звучит не возмущенно и не разгневанно, как мне хотелось бы, а просто жалобно. Я выгляжу, как девушка, которая выпила в компании незнакомых людей чересчур много красного вина и, обидевшись на бестактное замечание, собирается расплакаться. Эдриан все еще разговаривает по телефону в другой комнате. Я снова одна. Все как всегда.

–Между прочим, я почти ничего не съела...

–Вы хотите все и сразу, – говорит Кэгни одновременно со мной.

Я изумленно замолкаю, а он продолжает:

–Вы хотите зарабатывать много денег, иметь троих детей, покупать туфли по пятьсот фунтов за пару, ездить в отпуск три раза в год, не терять душевного равновесия и вести сексуальную жизнь молодоженов, а когда не получаете все и сразу, начинаете беситься и срываете злость на первом попавшемся неудачнике.

Я смотрю на него растерянно. А где обвинения в обжорстве? С какой стати он вдруг заговорил про туфли и молодоженов?

–А я больше всего люблю запах бензина, – неожиданно заявляет Питер.

–Да, – с улыбкой соглашается Кристина. – Мне запах бензина тоже нравится. Особенно по утрам.

–Вам кажется, что он пахнет победой? – спрашивает Кристиан.

Я перевожу взгляд с вазы над самым плечом Кэгни на Кристину. Интересно, она трезвая или тоже напилась?

–Нет, – отвечает Кристина. – Запах бензина по утрам напоминает мне, что я уже отвезла девочек в школу. По пути в школу мы никогда не заправляемся. Не хватает времени...

Она смущенно переводит взгляд с Кристиана на меня и обратно. Да, напилась.

–Ясно, – произносит Кристиан.

Кто-то за столом тяжело вздыхает. Что-то с громким стуком падает на пол. Мне вдруг очень сильно захотелось домой. Эдриан по-прежнему разговаривает по телефону в другой комнате.

–Знаете, мистер Джеймс, – говорю я на удивление трезвым голосом, – по-моему, единственная вещь, которая вам понятна в женщинах, – это то, что вы их ужасно боитесь. Правда, еще больше вы боитесь признаться себе в собственных страхах.

–Может быть, вы и правы, – отвечает Кэгни, кивнув головой. – Хотя я боюсь не всех женщин. Я боюсь только тех женщин, которые существенно крупнее меня.

Кристиан бросает ложку, которую вертел в руках, и разгневанно смотрит на Кэгни. Я чувствую себя так, словно из меня выпустили воздух.

–Помните семьдесят шестой год? – спрашивает Теренс.

–А что? – интересуется Дайдре.

Теренс не отвечает. Я, Кэгни и Кристиан по очереди смотрим друг на друга, но взглядами не встречаемся.

–Кэгни... – мягко начинает Кристиан.

–Современные женщины хотят весь мир получить в собственное распоряжение! – Кэгни будто с цепи сорвался.

–А почему бы и нет? – спрашиваю я не менее разгневанно. – Почему вы можете этого хотеть, а я нет? – Я с видом обвинителя тыкаю пальцем в его сторону.

–А зачем вам нужен весь мир, интересно? Что вы будете с ним делать? Покрасите в розовый цвет? Покроете шоколадной глазурью? – Щеки Кэгни пылают румянцем, в голосе слышна едва сдерживаемая ярость.

–А может, я хочу получить весь мир только для того, чтобы его иметь, что тут плохого? И какая разница? Разве история человечества не строится именно на желании обладать целым миром? Мужчины всегда хотели обладать им не ради чего-то, а ради самого обладания.

–Это совсем другое дело. Мужчины хотели создавать что-то лучшее, строить великие цивилизации. А вы?! Вы бы не знали, что делать с миром, даже если бы получили его на блюдечке! Вам бы пришлось советоваться с адвокатом или инструктором по йоге.

Кэгни издает короткий презрительный смешок и бросает свой носовой платок на стол.

–Чем все-таки занимается ваше агентство? – спрашиваю я требовательно, как будто мне немедленно нужно знать ответ.

–Мы выслеживаем обманщиков, – отвечает Кэгни.

Эдриан до сих пор разговаривает по телефону в другой комнате.

–В каком смысле обманщиков? Тех, кто обманывает своих деловых партнеров? Или друзей?

–Тех, кто обманывает своих супругов и любовников.

–Вы ловите мужчин и женщин, которые заводят романы на стороне? То есть вы фотографируете их похождения? Какая гадость!

–Вы правы, дорогая Санни, это настоящая гадость. Вы первый раз за весь вечер сказали что-то разумное. Склонность женщин к частым изменам просто удивительна. Она позволяет мне и моим сотрудникам чуть ли не купаться в шампанском...

–Представляю, какие у вас расходы на прачечную – с такими-то привычками, – отрезаю я, обращаясь скорее к себе, чем к кому-то из присутствующих. – Постойте... Вы имели в виду склонность мужчин и женщин к изменам? А сказали только о женщинах.

–Да, я сказал только о женщинах, – подтверждает Кэгни.

–По-вашему, мужчины всегда верны своим женам? – Я смеюсь, широко раскрыв глаза. Да этот парень из прошлого столетия!

–Нет, мужчины не всегда верны своим женам.

–Тогда почему вы говорите только о женщинах? – растерянно спрашиваю я.

–Потому что я работаю только на мужчин.

Я просто ошарашена. Кристиан смотрит на меня с сочувственной и озабоченной улыбкой и беззвучно спрашивает: «Вы в порядке?»

–То есть на женщин вы не работаете? – спрашиваю я напрямик.

–Не работаю, не работал и работать не буду.

–Давайте оставим этот разговор! – предлагает Кристиан и примирительно вскидывает руки.

Мы с Кэгни смотрим на него и снова поворачиваемся друг к другу.

–Это отвратительно, мистер Джеймс. Гадко и отвратительно. Вы очень злой человек! Очень злой!

Я хочу встать, чтобы подчеркнуть серьезность своих обвинений, но вдруг понимаю, что одна из моих туфель слетела с ноги, когда я качала ею на самом носке, и теперь валяется где-то на полу. И хотя я почти протрезвела, если резко поднимусь, непременно потеряю равновесие и упаду.

–То, что делаете вы, ничуть не лучше! – Кэгни в ярости раздувает раскрасневшиеся щеки. Сейчас он похож на капризного ребенка.

–Черт побери, я всего-навсего продаю нижнее белье! – кричу я в ответ.

Кристина морщится, услышав, как я чертыхаюсь. Я не вижу, как она это делает, а просто чувствую каким-то шестым чувством.

– И чертовы фаллоимитаторы! – орет Кэгни мне в лицо.

Я краем глаза вижу, что Кристина опять морщится.

–А что плохого в вибраторах?! – восклицаю я, вскочив на ноги.

Стул с громким скрипом царапает ножками пол.

–Вы заменяете ими мужчин, вот что! – кричит Кэгни в ответ; похоже, он тоже вот-вот вскочит на ноги.

–О Господи, мистер Джеймс! Что с вами такое?! Мужчина – это не только совокупность органов, отвечающих за репродуктивную функцию, мужчина – это не только секс. Верьте или нет, некоторые из них способны даже разговаривать с женщинами!

–А мы с вами что сейчас делаем? Не разговариваем?

Кэгни вскакивает со стула и упирается руками в стол.

–Это не разговор, – отвечаю я, делаю шаг вперед и тоже упираюсь ладонями в стол. – Это просто кошмар какой-то!

–Почему, интересно? Потому что нам до сих пор не подали десерта?

Кэгни смотрит на меня, не отрываясь. Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы.

–Простите? – спрашиваю я тихо.

–Срочно захотелось шоколада? – сухо интересуется Кэгни.

У меня начинает дрожать нижняя губа, и я судорожно сглатываю.

–Что вы хотите сказать? – спрашиваю я трясущимися губами.

Мои руки тоже дрожат, а из глаза выкатывается огромная слеза, оставляя на правой щеке влажную дорожку.

У Кэгни по лицу проходит какая-то тень. Он видит, что я плачу, и его руки, сжатые в кулаки, расслабляются. Тут громко кашляет Питер Глоуминг; Кэгни вспоминает о зрителях, присутствующих на этом отвратительном спектакле, и опять принимается играть свою роль.

–Успокойтесь, мисс Санни, не нервничайте. Куда делось ваше чувство юмора? Неужели вы потеряли его вместе с лишними килограммами?

Я быстро вытираю слезы со щек.

–Мне пора идти.

–Не беспокойтесь. Я сам уйду.

Кэгни торопливо и раздраженно выходит из-за стола.

–Нет! – кричу я ему. – Я первая сказала, что ухожу.

Кэгни замирает на месте, а я поворачиваюсь к Теренсу и Дайдре.

–Простите, мне действительно пора. Большое вам спасибо за ужин и...

Я уже нахожусь на полпути к дверям гостиной, однако внезапно останавливаюсь, поворачиваюсь к столу и обращаюсь к родителям Дутала таким серьезным тоном, каким только могу:

–Я хочу, чтобы вы знали: я очень счастлива, что с Дугалом все в порядке, но думаю, мне больше не стоит с ним встречаться. Боюсь, я могу напомнить ребенку о том, о чем ему лучше забыть раз и навсегда. В общем... спасибо вам огромное за ужин и до свидания.

Я несколько секунд смотрю на Теренса и Дайдре, затем, поддавшись внезапному порыву, возвращаюсь и расцеловываю их обоих в щеки. Кристина и Питер молча сидят друг напротив друга, из последних сил стараясь не заснуть.

–Питер, Кристина, – обращаюсь я к ним, – было очень приятно с вами познакомиться.

Питер, совершенно пьяный, поднимается со стула, чтобы поцеловать меня на прощание. Я быстро целую его в щеку. Или, точнее, не в щеку, а в воздух возле его щеки. Затем так же быстро обхожу вокруг стола и целую Кристину, чтобы она не подумала, будто я заигрываю с ее мужем.

–Кристиан! – говорю я. – Приятно было снова с вами встретиться. Мы еще обязательно увидимся.

Я протягиваю Кристиану руку, но он встает с места и наклоняется ко мне. Мы обмениваемся прощальными поцелуями. Отвернувшись от Кристиана, я смотрю на единственного, кого я еще не поцеловала. Кэгни стоит у противоположного конца стола и смотрит на меня молча.

–Мне пора идти, – говорю я и выхожу из гостиной.

Взяв со столика в коридоре сумку, я заглядываю в

соседнюю комнату. Эдриан по-прежнему болтает по телефону. Он несколько секунд смотрит на меня с виноватым видом и одними губами произносит: «Прости». Затем прикладывает палец к губам: «Тсс!»

Я разворачиваюсь и иду к входной двери, слыша за спиной голос Кристины:

–А как называется ее сайт? По-моему, отличная идея!

Я выхожу из дома. Прохожу через садик и, открыв калитку, оказываюсь на улице. Домой я решаю идти не по тротуару, а прямо посреди проезжей части – так никто не сможет схватить меня за руку из кустов или какой- нибудь подворотни и затащить в тень. Этот урок я усвоила, глядя по телевизору «Криминальный обзор» – самую страшную передачу в истории телевидения. Я успеваю сделать всего несколько шагов, когда у меня за спиной раздается голос:

–Простите меня.

Я оборачиваюсь и вижу Кэгни Джеймса, стоящего посреди дороги.

–Это вас Кристиан послал извиниться? – спрашиваю я спокойно.

–Я не хотел вас прогонять. Пожалуйста, вернитесь. Я сам ухожу.

Кэгни смотрит не на меня, а на свои ладони. Несколько раз сжав и разжав кулаки, он опускает руки, и те безвольно повисают вдоль туловища.

–Нет, – отвечаю я решительно. – У меня нет настроения. Я пойду домой.

Я разворачиваюсь и делаю несколько шагов.

–Ну по крайней мере подождите своего... друга, – говорит Кэгни.

Я грустно улыбаюсь.

–Я не знаю, сколько еще он проговорит по телефону, а спросить не могу, потому что его подружка услышит мой голос.

Как жалко звучат мои объяснения!.. Кэгни молча смотрит на придорожный куст, усеянный мелкими голубыми цветами. Готова поспорить, что мы оба не отгадаем название этого кустарника даже с пятидесятой попытки.

–Вам нельзя идти одной, – произносит Кэгни, глядя на голубые цветы.

–Ничего со мной не случится, – отвечаю я грустно.

Я привыкла возвращаться домой в одиночку. Мне вообще не нужна ничья защита.

–Все так говорят, – хмуро отвечает Кэгни.

–Ну и что вы предлагаете? – спрашиваю я неожиданно для самой себя и мысленно удивляюсь, с чего мне вообще пришло в голову задать такой вопрос.

Кэгни переводит взгляд на почтовый ящик возле дороги. Я тоже смотрю на ящик, чтобы выяснить, что в нем такого интересного.

Кэгни откашливается и переводит взгляд на меня. Я выразительно молчу, ожидая ответа на вопрос. Со стороны дома доносится звук открывающейся двери и голос Кристиана. «Пока-пока!» – кричит он кому-то.

Взгляд Кэгни снова обращается к почтовому ящику.

–Кристиан мог бы вас проводить, – говорит он тихо.

Я открываю рот, но не могу выдавить ни звука.

–Кристиан, ты ведь проводишь ее домой, правда?

Кристиан останавливается возле друга и смотрит на него, будто не веря собственным ушам. Я чувствую, как вместе со стекающей капелькой пота по моей спине проходит волна разочарования. Не понимаю, что со мной такое?

Кристиан переводит взгляд с Кэгни на меня. Заметив написанную на моем лице растерянность, он решительно заявляет:

–Ну конечно, Санни, я тебя провожу. Идем, дорогая.

Пока Кристиан подходит ко мне, я стараюсь сосредоточиться на его лице, однако в последний момент все- таки перевожу взгляд на Кэгни. Тот стоит, не двигаясь, и смотрит на цветы. Кристиан берет меня под руку и уводит.

Раньше мы с Кристианом были едва знакомы, но сейчас мне почему-то очень комфортно идти вместе с ним под руку посреди тихой улочки. Мы молча шагаем по направлению к моему дому, размахивая руками. Наконец я решаю прервать молчание.

–Какой он смешной, – говорю я, имея в виду Кэгни Джеймса.

–Честно говоря, – отвечает Кристиан, – слово «смешной» нечасто используется людьми, для того чтобы описать Кэгни. – Он подмигивает мне и улыбается.

–Нет, я имела в виду не «ха-ха», какой смешной. Просто он очень странный и поэтому смешной.

–Да не такой уж он странный, Санни. Просто его жизнь здорово потрепала, вот и все.

–Ну, наверное, не больше остальных! Подумать только, Кристиан, он постоянно на что-то злится! Я ведь ничего плохого ему не делала. За что он меня так ненавидит?

Кристиан тянет меня за руку, чтобы остановить, и говорит, глядя в глаза:

–Дело не в тебе, милая. Он просто... он не очень хорошо ладит с женщинами... во всяком случае, в последнее время.

–А раньше что, ладил? – спрашиваю я недоверчиво.

–О да. – Кристиан с мудрым видом кивает.

–Значит, он... разведен? – спрашиваю я с любопытством.

—Да.

На этот раз Кристиан кивает очень многозначительно. Я понимаю, что должна о чем-то догадаться по выражению его лица, и поэтому говорю:

–Ясно.

Хотя на самом деле мне ничего не ясно.

–Трижды разведен, – добавляет Кристиан. Я громко кашляю от неожиданности. Мимо, не обращая на нас ни малейшего внимания, вразвалочку проходит толстый кот.

–Теперь понимаешь, в чем дело? – спрашивает Кристиан.

–Господи Боже! Прямо Элизабет Тейлор местного розлива!.. Поэтому он тебе так нравится? Потому что напоминает Лиз Тейлор?

–Ну, не только поэтому, – серьезно отвечает Кристиан. – Он всегда готов помочь, если мне требуется помощь.

–Понятно. Господи, но три раза!.. Он что, бил своих жен?

–Святые угодники! Конечно, нет! Санни, ты все неправильно поняла. Он просто... он просто всегда выбирал не тех женщин. У него отвратительный вкус. И не только на свитера, между прочим. В нем есть какая- то искорка, хотя за последнее время она и поблекла, понимаешь? В нем есть свое очарование, пускай и немного странное. Просто он не всегда его показывает. Ну а проблема заключается в том, что каждый раз он выбирал в жены глупых красивых кукол.

Последнее предложение Кристиан произносит таким тоном, словно засыпает от скуки при одной только мысли о глупых и красивых куклах, потому что в мире нет ничего более удручающего и тоскливого.

–Глупые? – переспрашиваю я. – В каком смысле глупые? Не очень сообразительные?

–Нет, милая. Гораздо хуже. Если человек просто не очень сообразителен, в этом нет ничего страшного. Те девицы были гораздо хуже. Они были совершенно пустые – ни мозгов, ни индивидуальности. Ничего! Конечно, такой женщине, как ты, трудно понять, что это значит...

–В каком смысле?

–В таком смысле, дорогая, что, будь ты парнем, я не удержался бы и за тобой приударил.

–Ну да, конечно. Я хорошая. Все так говорят...

Наверное, у меня такой несчастный голос, что Кристиан отбрасывает от себя мою руку и возмущенно спрашивает:

–Хорошая?! Ты не хорошая, а просто великолепная!

Он широко распахивает глаза и, подняв вверх указательные пальцы, чертит ими в ночном воздухе два широких круга. Я понятия не имею, что это значит, а спросить не решаюсь.

–Кристиан! Ты ведь меня совсем не знаешь. Ну, выпила я сегодня пару лишних бокалов вина. Ну, наговорила твоему другу всяких глупостей. И что? Это еще не делает из меня мисс Конгениальность.

–Пускай ты у нас не Сандра Буллок, милая, но кому какое дело? Я знаю, что ты очень храбрая и уверенная в себе девушка! Только подумай, что тебе удалось сделать!

–Что мне удалось сделать? – спрашиваю я растерянно.

–Как это что? Да ты на себя посмотри! Как ты теперь выглядишь!

–Ах это...

Я не могу скрыть разочарования. Я надеялась, что хотя бы Кристиан скажет, что я красивая, а он тоже думает лишь о том, на сколько килограммов мне удалось похудеть. Ну да, я стала гораздо стройнее, но что тут такого? Мне почему-то очень хочется, чтобы Кристиан думал обо мне, как об одном из своих кумиров – Элизабет Тейлор, или Рите Хейуорт, или Дайане Росс.

–Не такая уж я храбрая, Кристиан. Я сама ужасно напугалась всего, что наговорила за ужином, просто виду не показала. Хотя быть хорошей тоже неплохо. Лучше, чем вообще никакой.

–Ах, дорогая, если бы у тебя не было такого чудесного характера, Кэгни обязательно выбрал бы тебя в жены. Внешность у тебя подходящая.

Мы сворачиваем и выходим на улицу, ведущую прямиком к моему дому. Жутко болят ноги, и Кристиан поддерживает меня под руку.

–Подходящая внешность? – удивляюсь я. – Ладно тебе, Кристиан. Я, конечно, устала, но недостаточно, чтобы так поглупеть.

–Дорогая моя, – отвечает Кристиан, берет меня за обе руки и заглядывает в глаза.

Я смотрю сначала на него, потом перевожу взгляде сторону.

–Дорогая моя, – повторяет Кристиан настойчиво.

Я поворачиваюсь и смотрю ему прямо в глаза.

–Ты ведь сама знаешь, какая ты красивая, правда? Ты знаешь, что твои огромные прекрасные глаза сегодня вечером чуть не свели Кэгни с ума?

–Спасибо, Кристиан, за твою доброту, конечно, но давай не будем преувеличивать, ладно?

Я стараюсь высвободиться, Кристиан меня не отпускает.

–Санни, послушай меня внимательно. Ты никогда не обретешь душевного равновесия, если не научишься благодарить людей, когда они говорят тебе правду. Только очень глупые женщины не умеют принимать комплименты, а я не трачу свое время на глупых женщин.

Я отворачиваюсь.

–Наверное, я все-таки глупая...

–Почему?

–Потому что я не умею принимать комплименты. – Я смотрю себе под ноги, затем поднимаю глаза, снова опускаю и, наконец, виновато пожимаю плечами.

–Что ж, тогда ты действительно глупенькая...

Кристиан говорит очень по-доброму.

–Я знаю.

Мы усаживаемся на ограду у моего дома. Ночь сегодня теплая. В воздухе чем-то приятно пахнет. Когда становится немного прохладнее, воздух начинает пощипывать за голые руки, оставляя на них гусиную кожу. Хотя уже далеко за полночь, домой все равно идти не хочется. Мы с Кристианом болтаем в воздухе ногами и наслаждаемся блаженной праздностью. Нам уютно сидеть на низкой каменной ограде в костюме от Армани и шелковом платье...

–Расскажи мне про своего Эдриана, – просит Кристиан. – Он какой-то заторможенный на вид. Хотя, конечно, высокий и привлекательный, отдаю должное твоему вкусу.

–А что тебя интересует?

–Его история. Почему целый вечер он сидел, прилепившись ухом к телефону?

–Потому что он не совсем со мной. По крайней мере официально.

–В каком смысле?

–В прямом. Он помолвлен с другой девушкой.

–Да ну?! – восклицает Кристиан и хлопает в ладоши, потом смущается и убирает руки за спину.

–Честное слово! – отвечаю я со смехом.

Мне вдруг приходит в голову, что я связалась с Эдрианом от самого обычного отчаяния. Я хочу получить от жизни то, что получают другие, – помолвку, замужество, – и хватаюсь за первого мужчину, попавшегося на моем пути. Наверное, со стороны видно, что мне нравится не сам Эдриан, а тот образ, который я создала в своем воображении. Может, в моих чувствах к нему есть что-то по-настоящему трагическое. Вообще весь мир трагичен. Большинство людей любят не тех, кого хотели бы любить, мечтают о том, чего им никогда не получить, а потом ищут причину уйти от партнера или из последних сил стараются скрасить невыносимое существование с нелюбимым человеком.

Кристиан смотрит на меня непонимающе.

–Это так... странно, – говорит он. – Очень странно! Как можно изменять, если ты еще не успел жениться? Разве помолвка не должна быть самым счастливым временем в отношениях влюбленных? Во всяком случае, мне всегда так казалось.

Кристиан вглядывается мне в лицо, ожидая подтверждения.

–Господи, Кристиан, я сама не знаю. Я никогда раньше не была в такой ситуации. У меня вообще раньше парня-то постоянного не было. Ну а Эдриан... – Я ненадолго задумываюсь. – Думаю, он запутался, – говорю я самым обыденным и убежденным тоном, на какой способна. – И еще он боится расстроить Джейн.

–Да уж, конечно, Джейн не придет в восторг, узнав, где ее Эдриан был сегодня вечером. – Кристиан стучит пальцем себе по лбу.

–Да, непростая ситуация... Но мне кажется, я люблю Эдриана. Или мне казалось, что люблю. Надо просто разобраться в себе, и я думала, что разобралась... В общем, я пытаюсь решить, что делать.

–Санни, милая, разве тебе не хочется найти собственного парня, а не делить с кем-то чужого? Разве тебе не хочется, чтобы вы принадлежали только друг другу?

–Конечно, хочется, Кристиан, однако такой парень почему-то не торопится меня встретить. Где он? Вот и встречаюсь с тем, кто рядом...

–Конечно, дело твое, Санни, но что же делать, если мужчина твоей мечты появится, а ты будешь не одна, а с Эдрианом? Ты можешь проворонить свою настоящую любовь.

–Знаю.

Такое чувство, будто сегодня ночью я вообще очень много знаю и понимаю, хотя на самом деле это далеко не так.

–Ты заслуживаешь большего, Санни. Имей в виду. Гораздо большего.

–Может быть... С другой стороны, я нравлюсь Эдриану. А мне нравится кому-то нравиться, понимаешь? Пускай с Эдрианом у меня несерьезные отношения, пускай они для меня как... как закуска перед основным блюдом, раньше ведь у меня и этого не было.

–Все равно так нельзя. Ты достойна иметь своего собственного парня, а не делить его с кем-то. Эдриан поступает нечестно.

Мимо проезжает грузовичок, развозящий молоко. Мы наблюдаем за тем, как он медленно сворачивает за угол, и слушаем низкий гул мотора и позвякивание стеклянных бутылок в кузове.

–Эдриан не специально меня обманывает, – говорю я Кристиану. – Просто у него туман в голове. Он запутался.

–Вот ты и должна этот туман рассеять. – Кристиан щелкает пальцами и напевает какую-то песенку.

Я послушно киваю, но сказать в очередной раз «я знаю» не решаюсь.

–Ладно...

Я спрыгиваю с забора. Его высота всего несколько футов, поэтому, когда я сидела, мои ноги почти касались земли. Кристиан же сидел на самом краю ограды, едва согнув ноги в коленях, поэтому ему даже спрыгивать ниоткуда не пришлось. Я хлопаю в ладоши и начинаю по-детски играть с Кристианом в ладушки, одновременно приговаривая:

–По-моему... хлоп-хлоп... мне пора... хлоп-хлоп... идти спать... хлоп-хлоп.

–Разве ты за вечер не проголодалась? – спрашивает Кристиан между хлопками.

–Не особенно, – отвечаю я, хлопая все быстрее и быстрее.

–Я не заметил, чтобы ты съела хоть крошку.

Кристиан ловит мои руки и, не отпуская, держит их перед собой. Я смотрю на него с удивлением.

–Господи Боже! Конечно, я ела! Кучу всего!

–Неправда. Ты почти не ела. В самом начале ужина поклевала немного водорослей с лососем, а к баранине практически не притронулась.

–Я вообще не очень-то люблю баранину...

–А сладкий картофель и сыр ты вообще не попробовала...

–Не нравится мне жареная пища. В ней чересчур много жира...

Я быстро нахожу ответ на любое обвинение, которое Кристиан бросает мне в лицо, но он все-таки не сдается. Смотрит мне в глаза и спокойно ждет ответа.

–Все совсем не так, как ты думаешь, – говорю я наконец.

–А что я, по-твоему, думаю? – спрашивает Кристиан, а я чувствую себя полной дурой, одержимой манией преследования.

–Наверное, что-нибудь ужасное, – отвечаю я, надеясь, что Кристиан тоже почувствует себя глупо.

–Значит, изводить себя голодом – это не ужасно?

–Я не извожу себя голодом, Кристиан. Ты меня совсем не знаешь. Я просто стараюсь не есть... на людях.

–Не есть на людях? Почему?

–Потому что... это привычка. Осталась с того времени, когда я была толстой. Мне всегда казалось, что со стороны я выгляжу очень прожорливой.

Кристиан смотрит на меня, а я отвожу взгляд.

–Господи Боже, – шепчет он.

Я по-прежнему смотрю в сторону.

–Ну ладно. Мне тоже пора на боковую. – Кристиан встает, и я отступаю в сторону, чтобы его пропустить. – Почему бы тебе на днях не заглянуть ко мне в «Королеву экрана»? Выпьем по чашечке кофе. Я прослежу, чтобы ты съела пончик, а ты посоветуешь, как лучше провести мой фестиваль видео. Кстати, мне нужна профессиональная консультация по поводу приглашений! Затем просто поболтаем, посмотрим старые фильмы...

–Почему бы и нет? – отвечаю я.

Кристиан целует меня на прощание в щеку. Я целую его в ответ.

–Спасибо, что проводил до дома. В обществе мистера Джеймса я бы так долго не выдержала.

Я смеюсь и провожу рукой по волосам.

–Кто знает. Кто знает... – Он делает несколько шагов назад и, послав мне воздушный поцелуй, тихо говорит: – Чао, красавица.

–Кристиан, ты уверен, что не хочешь сменить сексуальную ориентацию? – спрашиваю я.

Кристиан останавливается, быстро делает пять больших шагов вперед и, поцеловав меня в лоб, отвечает:

–Уверен.

–Я тебя не виню, – говорю я, когда Кристиан уже отходит на приличное расстояние и меня не слышит.

Эдриан начал стучать ко мне в дверь в начале второго, через четыре минуты после того, как я в полном одиночестве легла в постель. Он стучал в течение восьми минут, после чего наконец-то ушел. Интересно, восемь минут – это много или мало? Может, он должен был стучать дольше? Может, влюбленному мужчине следовало выкрикивать мое имя на всю улицу и взывать к полной луне и ярким звездам, умоляя впустить его в дом? Интересно, если бы Эдриан так и поступил, я открыла бы ему дверь? Или подняла бы телефонную трубку и набрала номер местного полицейского участка?

Получается, что восемь минут – не много и не мало. Конечно, они не обозначают такого безразличия, когда ты коротко звонишь в дверь, шепотом спрашиваешь: «Есть кто дома? » и, пока тебе не открыли, торопливо убегаешь, чтобы успеть на последний автобус.

С другой стороны, для демонстрации пылкой и безумной страсти восьми минут недостаточно. Восемь минут – это именно столько, сколько обычный мужчина просит обычную женщину пустить его к ней в постель. Кристиан называет такие ситуации «пресно- дневными». Например: «Не понимаю, как люди могут жить такой преснодневной жизнью?» или «Господи, у него такие преснодневные туфли! Я смотрел-смотрел и даже не в состоянии их описать. Как будто у них вообще нет никакого стиля. Сплошная преснодневность!».

Если бы Эдриан обладал воображением, он бы стучал в дверь в ритме моей любимой песни в исполнении Элвиса Пресли. Или попытался бы рассмешить меня, выкрикивая: «Кто там? – Эдриан! – Какой такой Эдриан? – Как какой? Тот самый, с которым ты пару часов назад занималась любовью на кухне!» Ну, или на самый худой конец, он мог бы прошептать в щель от почтового ящика, что ночь сегодня теплая, погода замечательная, поэтому он просто свернется калачиком на моем крыльце и будет спать здесь до тех пор, пока я не соизволю встать с постели и впустить его в дом.

Однако Эдриан не сделал ничего подобного. Он просто монотонно стучал в дверь и в течение восьми минут повторял: «Санни... тук-тук-тук... Санни... тук- тук-тук... Санни...».

За эти восемь минут Эдриан своим стуком успел нагнать на меня смертную тоску. Недаром он работает в такой сфере, как информационные технологии.

ПРОПОВЕДЬ О СЕКРЕТАХ УСПЕХА

Во вторник днем я сижу в купе поезда и направляюсь в саттонскую католическую школу для девочек. На коленях у меня коробка с вибраторами и «Двупалыми ласкателями». Я не нервничаю – в основном потому, что еще не до конца осознала, куда и зачем еду. Наверняка, как только поезд довезет меня поближе к Саттону, от спокойствия не останется и следа, а ему на смену придет самая настоящая, пробирающая до мозга костей паника.

От станции до школы я добираюсь на такси и приезжаю раньше назначенного времени. Подходит к концу обеденный перерыв, и девочки-подростки в одинаковой униформе только-только подтягиваются к зданию школы, на ходу доставая из пакетиков ломтики картошки фри, облизывая с них соль и один за другим запихивая в рот.

Я отлично помню один из таких обеденных перерывов, когда сама еще училась на втором курсе колледжа. Единственные джинсы, в которые мне удавалось тогда влезть, я купила в мужском отделе магазина «Маркс энд Спенсер». В то время толстых женщин было не так много, и магазины еще не догадались, что на больших размерах одежды можно делать неплохие деньги. Был ясный ноябрьский день, и я шла по дорожке, ведущей от газетного киоска к зданию школы. Рядом со мной шли Анна и Лайза.

Анна в свои семнадцать была стройной брюнеткой с блестящими вьющимися волосами, симметричными бровями и родинкой над уголком верхней губы. У Анны была тоненькая талия, которую она подчеркивала удачно подобранными блузками, кожа карамельно-кремового цвета и полноватые лодыжки. На свои лодыжки Анна жаловалась постоянно, однако на их полноту никто не обращал внимания, потому что ноги у Анны все- таки были на удивление стройные. Она выглядела естественно прекрасной и каждый день наводила на свою красоту дополнительный лоск.

Лайза как сейчас, так и тогда была стройной высокой блондинкой с прекрасной фигурой, длинными, вьющимися от природы волосами и водянисто-голубыми глазами. Лицо у нее было пусть и не такое красивое, как у Анны, но все-таки очень симпатичное. И еще Лайза постоянно улыбалась. Ну а если не улыбалась, то смеялась во весь голос. Пять футов восемь дюймов росту и ни грамма лишнего веса.

Вот такие у меня были подруги. Мы дружили так крепко, как только умеют дружить девчонки нашего возраста, знакомые с четырех лет.

В тот ноябрьский день Анна по секрету рассказывала, как прошло ее вчерашнее свидание с новым парнем по имени Дэвид. Дэвид – с квадратным подбородком и довольно язвительным чувством юмора – учился на третьем курсе нашего колледжа; если ему случалось обращать внимание на меня, я ужасно смущалась и краснела.

В тот день мимо нас проехал красный автомобиль с парнями из технического колледжа, которых мы уже не раз видели, но лично не знали. Проезжая мимо, они немного сбавили скорость и посигналили. Один высунулся в открытое окно и крикнул: «Роскошно выглядишь!»

Мы трое рассмеялись, польщенные тем, что на нас обратили внимание такие симпатичные ребята. Надо же, не побоялись на всю улицу крикнуть о том, что кто- то им понравился! Очень скоро один из них мог пригласить одну из нас на свидание!..

Я обернулась через правое плечо к Анне и обнаружила, что они с Лайзой уже отстали от меня на несколько шагов и хохочут, складываясь пополам и придерживая друг друга за руки. Их глаза сверкали гордостью, а щеки ярко разрумянились.

–Это он тебе крикнул! – сказала Лайза сквозь смех.

–Нет, не мне, а тебе! – ответила Анна, изнемогая от хохота и вытирая с глаз слезы.

–Нет, тебе! Тебе! – возразила Лайза, стараясь взять себя в руки и кое-как переводя дыхание.

Я слушала их веселые препирательства и думала только об одном – уж точно те слова предназначались не мне, Санни Уэстон.

Когда я была подростком, подобные случаи происходили постоянно. Можно сказать, что мой путь был усеян шуточками и язвительными замечаниями, как битым стеклом. Осколки ранили мое самолюбие до тех пор, пока оно не обескровело окончательно и бесповоротно. У нас в колледже учился один парень, весельчак и всеобщий любимец, набиравший очки для своей популярности, оскорбляя всех, кто попадался под руку. Если мне случалось оказаться не в том месте и не в то время, я тоже становилась объектом его насмешек. Всякий раз, когда он издевался над моим весом, я расстраивалась так сильно, как будто это происходило первый раз в жизни. Обычно я не выдерживала и начинала плакать. Особенно обидно бывало в те дни, когда я прилагала все усилия, чтобы выглядеть хорошо: тщательно укладывала волосы, получше одевалась. Конечно, тому парню не было до меня никакого дела, он просто нуждался в объекте, на котором можно демонстрировать свое остроумие. Узнав, что его воспитывают приемные родители, я просиживала целыми вечерами, представляя, как отбрею шутника, когда он в следующий раз скажет мне какую-нибудь гадость. К примеру, брошу презрительно ему через плечо: «По крайней мере мои родители любят меня и не оставили в роддоме». Ужасные мысли, просто ужасные. К счастью, я так и не сказала ничего из того, что приходило мне в голову. Должна признаться, что до сих пор стыжусь тех мыслей. Как я могла быть такой жестокой, пусть и в воображении?

К парням, как тот шутник из колледжа, я до сих пор отношусь без особой симпатии. Сказать точнее, я их почти ненавижу. Ненавижу за то, что они вселили в меня неприязнь к собственной внешности в то время, когда я только-только училась быть женщиной. Благодаря таким, как они, я узнала, что мой вес – отличный объект для насмешек. Я узнала, что многие люди, в особенности мужчины, не хотят даже разговаривать с девушкой, если она толстая. Я узнала, что все мои подружки будут влюбляться и бегать на свидания, а я никогда не смогу делать того же самого из- за своего веса.

Именно тогда я решила запереть все свои романтические чувства на замок и не давать им вырваться наружу. Я не хотела жить с разбитым сердцем, хотя всегда мечтала влюбиться, ведь только любовь делает человека счастливым. Теперь я все-таки посмела отпереть этот замок и вручить свое сердце какому-нибудь криворукому недотепе, который может выронить его и расколотить вдребезги о каменный пол. Все мои мечты так или иначе связаны с любовью, и я решила, что они не слишком дерзкие, особенно с тех пор, как та пара джинсов из мужского отдела «Маркс энд Спенсер» стала мне безнадежно велика.

Я попросила таксиста высадить меня у ворот школы. Хотелось пройти по длинной подъездной дорожке пешком, с тяжелой коробкой в руках, чтобы сжечь калории, содержавшиеся в тарелке каши, которую я съела перед выходом из дома.

Подростки подозрительно оглядывают меня с головы до ног и почти сразу теряют всякий интерес, уныло отворачиваясь в сторону. Наверное, это очень тяжело – постоянно искать что-нибудь интересное и постоянно разочаровываться тем, как скучен реальный мир и девяносто девять процентов происходящих в нем событий. По крайней мере в сравнении с компьютерными играми, где герои совершают массовые убийства.

Полных детей стало гораздо больше, чем в дни моего отрочества. Похоже, в современных школах хватает претендентов на звание «толстяк класса». Проходя мимо учениц, я замечаю особенно полную девочку лет одиннадцати-двенадцати, одетую в форменный школьный свитер темно-синего цвета с V-образным воротом. Свитер слишком тесно обтягивает фигурку девочки, врезаясь под мышками и обтягивая складки жира на том месте, где со временем должна появиться настоящая грудь. Могу себе представить, как бедняжка ненавидит эти складки. Лицо у нее большое и бледное, как головка сыра, руки не висят элегантно вдоль боков, а упираются в них под углом, сходясь в том месте, где один слой жира встречается с другим. Судя по тому, как девочка двигается, ее ляжки под синей форменной юбкой трутся одна о другую. На самой юбке наверняка отсутствует верхняя пуговица, потому что мама уже устала пришивать ее на место. Свои ляжки бедняжка рассматривает только тогда, когда запирается дома в ванной – единственном месте, где она не стесняется раздеться. Я представляю, как девочка сидит на полу, прижав пятки одну к другой, рассматривает образовавшуюся при ходьбе красноту, смазывает раздражение специальным кремом и молится, чтобы он подействовал до следующего урока физкультуры.

Ходит толстушка чересчур быстро – желает доказать окружающим, что она проворная, хотя на самом деле такая прыткость дается ей с огромным трудом. Она задыхается от прикладываемых усилий и поэтому почти не разговаривает с подружкой – миниатюрной китаянкой, на которой форменная одежда самого маленького размера висит, как на вешалке. Девочка-китаянка что-то рассказывает, а толстушка только кивает головой, стараясь говорить как можно меньше, чтобы совсем не задохнуться.

Внезапно их нагоняют пятеро худощавых девчонок. В ушах у всех пятерых золотые серьги в виде колец, волосы подстрижены на одинаковую длину. Они проходят мимо двух подружек, и одна из пятерых умышленно толкает коленом скрипичный футляр, который несет китаянка. Футляр бьет девочку по боку и падает на бетонный пол. Пять подружек сдавленно хихикают и проходят мимо. Через несколько шагов одна из них оборачивается и небрежно бросает через плечо:

– И чтобы больше не смела пялиться на мою грудь на уроке физкультуры, Мэри! Поняла, жирная лесбийская сучка?

Мэри притворяется, что ничего не слышала, но ее лицо становится землянично-красного цвета. Она хмурится, глядя себе под ноги, однако ничего не говорит.

Мне хочется броситься вслед за малолетней худощавой стервой и спросить, откуда в ней столько злости. За что она так ненавидит несчастную девочку? Почему с такой легкостью оскорбляет того, кто не может ей ответить? У меня найдется тысяча аргументов, чтобы заставить юную нахалку покраснеть от стыда и застыть с раскрытым ртом, выронив на пол жевательную резинку.

Я быстро нагоняю стайку подружек, но внезапно немею от другого чувства – от испуга. Меня охватывает страх, что я не смогу сказать ничего путного. Не смогу защитить Мэри и других маленьких толстых девочек и мальчиков, которые ненавидят самих себя так сильно, что даже не отвечают на оскорбления и насмешки. Я убеждаю себя, что способна сказать очень многое, способна заставить эту девчонку проглотить собственные слова, извиниться или хотя бы направить злость против кого-нибудь другого, если уж она так нуждается во врагах. Я взрослая женщина – почти тридцать, черт побери! Мне ничего не стоит убедить ее в том, что быть толстой не так-то просто и насмешки с издевательствами могут подтолкнуть Мэри к самым ужасным поступкам. Например, к самоубийству. Что будут делать обидчики, если их руки окажутся по локоть в крови несчастной толстушки?

Я ускоряю шаг, чтобы обогнать группу из пяти подружек, и слышу их разговор. Девочки, громко ругаясь, обсуждают какого-то нахального «Бретта, мать его, Дейвиса» и то, как некий «долбаный Джейми Спэрроу» пытался лапать одну из них на автобусной остановке.

Я прохожу мимо девочек вперед, и они едва обращают внимание на незнакомую женщину. Приходится в очередной раз напомнить себе, что я уже не толстая. Им просто не хватит воображения, чтобы хоть как-то меня зацепить. И все-таки я хочу, чтобы они сказали в мой адрес какую-нибудь гадость. Во мне все бурлит от желания отомстить за несчастную Мэри. Даже в горле пересохло, а язык стал как наждачная бумага.

Вдруг одна из подружек говорит:

– Классные у вас сапоги, мисс.

Она решила, что я учительница, и ее слова звучат совершенно искренне. Ничего удивительного, сапоги у меня действительно отличные – из натуральной светло-коричневой кожи, доходящие до колена, на тоненьких трехдюймовых каблуках. Прекрасные сапоги. Ноги устают в них не раньше, чем через четыре часа беспрерывной ходьбы. Я заслужила одобрение школьниц, потому что стала стройной и ношу обувь, которую любая из них мечтала бы надеть на дискотеку в ночной клуб.

Я оглядываюсь через плечо и, мило улыбнувшись, говорю вполголоса:

–Сука.

–Чего? – растерянно спрашивает девчонка.

Нахалка наверняка решит, что ослышалась. Разве способна учительница назвать ученицу сукой? Конечно, нет. Вероятно, она поблагодарила за комплимент, а «спасибо» по чистой случайности прозвучало, как совсем другое слово.

Я, не оборачиваясь, прибавляю шаг. Отыскав учительскую, вхожу туда и с облегчением закрываю за собой дверь. Вообще-то мне не понравилось оскорблять незнакомого человека. Не понимаю, почему некоторые люди находят это занятие таким увлекательным?

Роб Таггарт явно взволнован. Говорит он чересчур быстро, в результате чего язык у него не поспевает за мыслями, а те, в свою очередь, путаются и никак не облекаются в нужные слова. Разговаривая, Роб постоянно зажмуривает глаза, а когда не зажмуривает, моргает так быстро, словно у него страшнейший нервный тик.

Лицо у Роба худое и бледное. Он одет в голубую рубашку и серые брюки. На носу очки в металлической оправе. Не исключено, что дорогие, от хорошего дизайнера, но особого толку от этого нет, и Роб все равно выглядит не очень привлекательным. Волосы у него тусклые и жидкие. Вообще складывается впечатление, что мистер Таггарт несколько ночей подряд не спал. Судя по всему, он принадлежит к тому типу мужчин, которые кончают от одного только вида голой женщины. Я уверена, что он хмелеет от трех пинт светлого пива и вместе с приятелями играет в викторину на специальных автоматах – вся компания сбивается в углу паба и кричит: «Нет-нет! Погоди! Это Питер Шилтон! Адриатическое море! Роб, дубина, говорил же я тебе, что это Мария Кюри!».

Наверняка к тридцати годам Роб Таггарт обзаведется семьей. Он явно из тех парней, у которых жизнь сама собой складывается удачно. Ему повезло родиться в той социальной группе, представителям которой для счастья нужно не очень много. Он не раздумывает о всякой ерунде, не мечтает о чем-то несбыточном, не хочет сбежать от самого себя. Если такому человеку все- таки не нравится его жизнь, то он просто меняет ее или на худой конец меняется сам. Он с удовольствием смотрит самые дурацкие фильмы и болеет за футбольную команду, которая не поднимается выше одиннадцатого места в премьер-лиге. Если его команда все же занимает одиннадцатое место, он счастлив. Собственно говоря, одиннадцатое место – это место самого Роба Таггарта. Жаль, что я не смогла влюбиться в него с первого взгляда. Вот было бы здорово, а главное – очень удобно.

К счастью, среди учениц из класса мистера Таггарта не оказалось ни одной, с которой я уже встречалась. Я специально заглянула в класс сквозь маленькое круглое оконце в старой тяжелой двери.

– Они с таким нетерпением ждут этого урока! – говорит мистер Таггарт, заметив на моем лице беспокойство.

Мы снова заглядываем в окошко. Юные, миловидные и отчаянно скучающие ученицы сбились в стайки вокруг нескольких парт. Им лет по пятнадцать, но они стараются вести себя как тридцатилетние женщины. Как минимум половина из них занимается сексом чаще, чем я. Некоторые знают о сексе больше, чем взрослые женщины, и давно перепробовали такие позиции, которые я не в состоянии вообразить. Зато я лучше разбираюсь в секс-игрушках. По крайней мере я очень на это надеюсь.

Я вхожу в класс с доверху набитой коробкой и останавливаюсь. Девочки продолжают разговаривать, не обращая на меня внимания. Я пристраиваю коробку на учительский стол и начинаю расставлять вибраторы вдоль края столешницы. Заканчивается ряд черным резиновым фаллоимитатором пугающих размеров. Он отдаленно напоминает розового кролика с закругленными ушами и яйцами, которые с гулом вращаются на своем основании и напоминают воздушные шарики.

На самый угол стола я ставлю свой фирменный «Двупалый ласкатель». Инструкцию, напечатанную на обратной стороне коробки, я помню наизусть. Если кто-нибудь спросит, как он работает, отвечу без труда.

–Прошу прощения, – говорю я громко, обращаясь к классу.

Роб Таггарт даже не представил меня – бросил, совершенно беззащитную, в клетку к тигрицам с напомаженными губами. Девочки, не переставая жевать, разбредаются по своим местам. По пути они исподтишка бросают на меня косые пренебрежительные взгляды.

Устроившись за одноместными партами, они еще некоторое время прихорашиваются, поправляют волосы и только потом сосредоточиваются на моей скромной особе. Вибраторы они замечают в самую последнюю очередь.

–Вот это чума!

–Круто!

–Здоровенные-то какие!

–Она что, лесбиянка?

–Точно лесбиянка!

–Фу, гадость какая!

Наконец в кабинете воцаряется молчание. Ученицы смотрят на меня выжидающе.

–В чем дело? – спрашиваю я.

–Мисс, вы лесбиянка?

Вопрос задает девица из второго ряда. В ушах у нее золотые кольца, а глаза густо подведены черным карандашом.

–Моя сексуальная ориентация не имеет никакого значения.

–Фу, какая гадость! – взрывается класс на разные голоса.

–Точно лесбиянка!

–Извращенка!

–Я не лесбиянка! – твердо заявляю я и тут же сожалею о том, что проявила малодушие, начав оправдываться.

–Ну конечно! Рассказывайте!

–Она что, собирается показывать, как этими штуками надо пользоваться?!

–Пусть только попробует! Я сразу уйду!

–Я не собираюсь сидеть на лесбиянском уроке!

–Послушайте! – перекрикиваю я стоящий в классе гомон. – Никто не собирается показывать вам, чем и как надо пользоваться! Мистер Таггарт попросил меня рассказать вам о своем сайте, только и всего. У меня есть сайт, предназначенный в основном для женщин. Я принесла с собой вибраторы, но мы продаем не только их. Мы продаем нижнее белье, смазки, разные приспособления для легкого садо-мазо, шелковые маски, эротическую литературу и поэзию, ароматизированные краски для тела. В общем, чтобы узнать весь ассортимент, зайдите на сайт. Лучше всего продается так называемый «Двупалый ласкатель». Я владею эксклюзивной лицензией на продажу этого устройства в нашей стране. Он пользуется огромной популярностью. В основном из-за того, что в нем предусмотрена подача воздуха. Вот, смотрите...

Я беру в руки прибор, однако гуд голосов не дает мне продолжить.

–Круто!

–Он наверняка уже использованный!

–Включите его, мисс!

–А это у него что, ушки? Они тоже двигаются?

Класс разражается хохотом.

–Господи Боже, – кричу я, – это всего лишь вибратор!

Смех стихает, только группка искушенных красоток на самой галерке продолжает хихикать и передразнивает меня с каким-то странным местным говором: «Это всего лишь вибратор!».

–Вопросы есть? – спрашиваю я, поглядывая на часы. Если поторопиться, еще успею на следующий поезд.

Темнокожая девушка с африканскими косичками на голове поднимает руку.

–Да? – спрашиваю я чуть раздраженно. Ну почему всегда находится хоть один человек, у которого есть вопрос?

–Я знаю, что такое вибраторы. Только ведь они для старых женщин. Или для замужних. Короче, для тех, у кого больше не бывает секса. Нам-то они зачем? Мы и без них обойдемся. Лично я очень даже обхожусь!

Она громко хохочет и бьет ладонью о ладонь своей соседки.

–Ладно, – говорю я. – Еще вопросы?

–А от вибраторов бывает автоматический оргазм?

Я не успеваю заметить, кто именно из девочек задал вопрос, поэтому отвечаю, обращаясь ко всему классу в целом:

–Нет, оргазм самый обыкновенный.

Я начинаю собирать вибраторы в коробку.

–Они для тех женщин, которые не в состоянии найти себе мужчину, да?

–Или для тех, кто не хочет искать себе мужчину, – отвечаю я, стоя спиной к классу.

–Для лесбиянок! – восклицают несколько девочек одновременно.

Я поворачиваюсь к ним.

–Почему вы так зациклены на лесбиянках?

–Мисс, скажите, а зачем мы должны учиться трахать самих себя? Этим ведь мужчины должны заниматься, разве нет?

–В идеальном варианте да. В действительности очень непросто найти такого мужчину, который одновременно нравился бы вам, заслуживал уважения и умел заниматься сексом. Этот прибор... – я выразительно взмахиваю «Двупалым ласкателем», – этот прибор пригодится в то время, когда у вас под рукой нет подходящего мужчины.

Я с задумчивой улыбкой смотрю на вибратор. Надо признать, что он успел здорово мне послужить. Благодаря нему я оплачиваю счета за квартиру, покупки в универсаме и сеансы психотерапевта. Почему я до сих пор не отблагодарила его как следует? И почему я до сих пор не опробовала его на себе? Чего я жду? Письменного разрешения от матери? Неужели использовать вибратор постыднее, чем собственную руку?

–Вы замужем? – спрашивает одна из девочек.

–Нет, – отвечаю я.

–А сколько вам лет? – интересуется другая.

–Двадцать восемь.

–Когда вы в последний раз занимались сексом? – спрашивает тот же голос.

–В прошлую пятницу на своей кухне.

В классе становится очень тихо.

–Вы влюблены? – спрашивает кто-то.

Я открываю рот, но что ответить, не знаю. В инструкциях по использованию вибраторов нет ответа на этот вопрос. Девочкам все-таки удалось застать меня врасплох.

* * *

Я проснулась посреди ночи, разбуженная странным беспокойством. У меня еще ни разу не случались приступы беспричинной паники, и я не знаю наверняка, как они должны проявляться, однако то, что я чувствую сейчас, очень похоже на именно такой приступ. У меня бешено колотится сердце, мысли путаются, а нервы натянуты, как стальные канаты. И вдобавок ко всему сильный озноб.

Со дня, когда произошел случай с Дугалом, прошло полторы недели, а мне до сих пор снятся кошмары, как я бегу по узкому переулку вслед за похитителем. Я крепко зажмуриваюсь и стараюсь прогнать этот образ из головы. Я не собираюсь плакать. Не собираюсь и все!

Сегодня днем звонил Эдриан, пытался со мной поговорить. Вообще-то он звонил мне всю прошедшую неделю, но я на звонки не отвечала, а тут почему-то решила дать ему шанс. Признаться откровенно, разговора у нас так и не вышло. У меня сложилось ощущение, что Эдриан и сам не знал, о чем хочет поговорить. Чем дольше мы общаемся, тем больше я убеждаюсь в том, что у нас с ним нет общих интересов. Нет ничего, что объединяло бы нас, заставляя сопереживать друг другу. Тем не менее мне как-то неуютно лежать в большой старой кровати в одиночестве. Довольно странное чувство, учитывая, что большую часть своей жизни я спала одна и давно к этому привыкла. Я чувствую себя маленькой, а постель кажется просто огромной, но Эдриан все равно не тот мужчина, которого мне хотелось бы видеть сейчас рядом. Я не желаю принимать от него никаких знаков внимания и не стану утруждать себя, изображая привязанность. По-моему, мы друг другу одинаково безразличны. Я для него – небольшое приключение, он для меня – экскурсия и экскурсовод в одном лице. Эдриан вернется к невесте, успокоенный и довольный своей участью, а я буду немного больше знать о любви и сексе. Только и всего.

Мы просто оказали друг другу маленькую услугу. Надеюсь, Эдриан согласится со мной, когда я объясню ему все вышеперечисленное. Я больше не хочу праздновать вместе с ним Рождество или ездить в отпуск в Озерный край. Я не хочу ничего из того, о чем так страстно мечтала на прошлой неделе. Мне неприятно даже думать об Эдриане. Напрасно я одела его в наряд идеального мужчины. Он никогда не смеется над моими шутками. Отказывается даже близко подходить к кухне. Делает замечания наподобие: «Эй, полегче!», стоит мне только упомянуть о своих родителях, как будто они прячутся где-то поблизости вместе со священником и брачным контрактом, в который уже вписаны наши имена.

В свою защиту могу сказать, что в подобной ситуации ошибиться нетрудно. Когда женщина встречает мужчину с идеальной, на ее взгляд, внешностью, она с легкостью наделяет его теми качествами, которые мечтает видеть в своем избраннике. То же самое случилось и со мной. Только теперь я поняла, что Эдриан совсем не похож на мужчину моей мечты. Просто ничего общего.

Я поворачиваюсь на другой бок, выпрастываю ногу из-под одеяла и, крепко обняв подушку, думаю... о Кэгни Джеймсе. Я ненавижу себя за то, что представляю его рядом с собой. Я ненавижу ту часть моего сознания, которая мечтает о том, чтобы он тоже хоть немного думал о Санни Уэстон. Мы не в состоянии даже спокойно говорить друг с другом, а я с какой-то стати представляю Кэгни лежащим в моей постели. Представляю, как положила бы голову ему на грудь, поросшую густыми волосами... С чего я взяла, что он защитит меня, если я попаду в неприятности или в беду? Хотя надо признать, что один раз, в том страшном узком переулке, он мне все-таки помог...

Однако больше всего остального мне ненавистна мысль о том, что я разлюбила того, кого много лет считала мужчиной своей мечты. Вроде бы заполучив Эдриана, я разлюбила его. Стоило мне узнать себя немного лучше, и выяснилось, что я хочу от жизни совсем другого. Это неожиданное открытие не на шутку испугало меня. Мне страшно признаться самой себе, что после стольких лет влюбленности в одного мужчину я вдруг мечтаю о совсем другом. И разум, и сердце хотят... сердитого на весь мир одиночку с седыми висками и проблемами с алкоголем. Правда, я сомневаюсь, что он когда-либо обратит на меня внимание. Несмотря на все свои усилия, я опять остаюсь совершенно одна.

Я пинком отбрасываю одеяло в сторону, злая и на себя, и на Кэгни Джеймса.

Четыре часа спустя я просыпаюсь оттого, что у меня замерзли торчащие из-под одеяла ноги. Я долго и смачно потягиваюсь, упираясь пальцами рук в стену, а носками пытаясь достать до противоположного края кровати. Часы показывают двадцать минут девятого, пора вставать. Стряхнув остатки сна, я продолжаю лежать в теплом коконе, который получился из нагретого моим телом одеяла и мягкой подушки. Медленно вытаскиваю руку и опускаю ее вниз, под кровать. Заглядывать не приходится, я и так знаю, что именно там лежит. Пальцы нащупывают картонную коробку с фирменным «Двупалым ласкателем».

В моей жизни наступает важный момент. Можно сказать, переломный момент. Я собираюсь открыто и осознанно признать, что мечтаю о сексе с мужчиной, которого знаю лично и чье лицо могу представить себе безо всякого труда. Никогда прежде я не позволяла себе таких фантазий. Я даже Эдриана никогда не представляла в своей постели, поскольку боялась, что это причинит мне еще больше страданий. Поэтому днем я мечтала о том, как болтаю с Эдрианом, а по ночам предавалась фантазиям о благородном хозяине замка, или строгом тюремщике, или мудром преподавателе, или каких-нибудь других полусказочных персонажах, столько лет скрашивавших мое одиночество. Сама я в фантазиях была то служанкой, то заключенной, то студенткой. Кем я никогда не бывала в фантазиях, так это самой собой. Я не позволяла себе мечтать о том, что могло хотя бы предположительно стать реальностью. Я знала, что стоит такой фантазии родиться в моей голове, как она оживет и станет существовать самостоятельно – поднимется надо мной, как огромный воздушный шар, наполненный грезами. Мне казалось, Эдриан непременно поймет, что именно он был объектом моих грез. Поймет, что мысли о нем заставляли меня дышать чаще, сдавливали горло, вызывали сладкое ноющее чувство на внутренней поверхности моих бедер. Догадается, что, думая о нем, я невольно раздвигаю ноги и мечтаю почувствовать на себе тяжесть мужского тела. И тем более догадается, что, думая о нем, я впервые в жизни воспользовалась самым продаваемым из своих товаров – «Двупалым ласкателем».

Я внимательно рассматриваю коробку, прежде чем открыть, поворачиваю ее из стороны в сторону раза три или четыре. Наконец, открываю упаковку, и из нее выскальзывает знакомый прибор в виде маленькой кисти руки с двумя необычно выставленными пальцами. На торце прибора находятся маленькие разъемы для проводов. Я сажусь в кровати и нажимаю красный включатель. Раздается негромкое гудение, немного похожее на гул работающего пылесоса. Я тут же выключаю прибор. Все-таки гудит он довольно громко. Вдруг кто-нибудь услышит? Соседи, например. Или Кэгни Джеймс.

Я кладу вибратор на край кровати и включаю радио. Какой-то диджей лающим голосом сообщает, что все песни, которые мы только что прослушали, были написаны в прошлом году. Теперь на радио не крутят композиции шестидесятых, семидесятых и даже восьмидесятых. Владельцы радиостанций считают, что молодежи неинтересно всякое старье. Они не понимают, что нынешним юнцам вообще ничего неинтересно.

Я выключаю радиоприемник и снова беру в руки «Двупалый ласкатель». В конце концов что тут страшного? Сняв белый защитный чехол, я кладу прибор себе на колени прямо поверх одеяла. Затем придавливаю вибратор подушкой и опять включаю. Теперь, когда я немного придушила свой фирменный ласкатель, он гудит гораздо тише. Я представляю, что за мной кто-нибудь наблюдает – как в фильме, где квартира героя оказывается битком набитой скрытыми камерами и подслушивающими устройствами. То, что я пытаюсь заглушить звук работающего вибратора, смущает меня еще больше, чем использование прибора по прямому назначению.

–Ну хватит уже трусить! – говорю я себе решительно, убираю подушку и, устроившись поудобнее, засовываю вибратор под одеяло...

Пять секунд спустя раздается телефонный звонок. Разумеется, звонит мама. Как будто догадалась...

–Ты что, пылесосишь? – спрашивает она.

Я отчаянно давлю на выключатель. Я нажала его в тот момент, когда снимала телефонную трубку, но вибратор, вместо того чтобы выключиться, заработал еще быстрее и громче.

–Да... Сейчас... Я как раз пытаюсь его выключить...

–Какой-то странный звук,–говорит мама. – Очень слабый. Наверное, пора сменить мешок для пыли.

–Это такая модель, – отвечаю я быстро и сама удивляюсь, с какой легкостью и убедительностью умею лгать собственной матери.

Должна признаться, что я часто ее обманывала. В детстве я постоянно врала по поводу еды, которую жевала, почти не переставая. На кухню я старалась пробираться незаметно. Бесшумно открыв холодильник, намазывала маслом кусок хлеба и тайком съедала его. Если после ужина оставались спагетти по-болонски или макароны с сыром, то мама складывала их в отдельную миску и обтягивала пленкой. Я умела очень осторожно отклеить край пленки и, просунув руку внутрь, достать немного макарон. Обычно мне удавалось не оставлять следов незаконного проникновения – верхний слой макарон и соуса выглядел так, словно к нему никто не прикасался. Потом я снова затягивала миску пленкой, а мама кричала из гостиной, сидя в своем любимом кресле: «Что ты там делаешь? Опять залезла в холодильник?»

Обычно я отвечала, что выбрасываю мусор или наливаю себе воды. Мы обе знали, что это неправда, но мама ни разу не обвинила меня во лжи. Иногда она все-таки сердилась и, вздыхая, говорила: «Не надо тебе добавки», когда я накладывала себе на тарелку еще жареного картофеля. По-моему, ее слова только усиливали голод. Я хотела добавки еще больше, оттого что мама не разрешала ее брать. Понятия не имею, почему так происходило. Я не знаю этого даже сейчас, после стольких сеансов у психотерапевта. Почему мне всегда хотелось жареной картошки? Ирония судьбы: теперь меня мутит даже от жаркого, которым в детстве я готова была объедаться до бесконечности. Мне и сейчас время от времени хочется его попробовать, но желудок отказывается переваривать жареное мясо. Если же я все-таки съедаю кусочек, то потом весь день мучусь от рвоты и озноба, а на следующее утро встаю с постели похудевшей на несколько фунтов.

В детстве мне постоянно приходилось вставать на весы и плакать, когда выяснялось, что, сидя на диете, я снова прибавила. Потом я воровала из буфета шоколадные драже, съедала их и опять плакала. Как-то раз мама отвела меня в клуб для страдающих избыточным весом, заплатив три фунта в качестве вступительного взноса. Я вставала на их весы с трепетом, потому что всякий раз ожидала увидеть на дисплее все большие и большие цифры. К своему удивлению, через неделю я сбросила четыре фунта! Правда, к концу второй недели выяснилось, что потерянный вес вернулся с лихвой. Я опять расплакалась и заявила маме, что больше не хочу ходить в этот клуб. Мне было всего двенадцать лет! Меня угнетала необходимость ходить в здание общественного центра с весами правосудия на фасаде и сидеть в комнате с унылыми обоями в компании пятидесятилетних женщин. Неужели так будет продолжаться до конца жизни? Я казалась себе взрослой, а мне совсем не хотелось взрослеть. Мне хотелось оставаться ребенком, делать все, что взбредет в голову, и жить, не задумываясь о будущем.

Конечно, самым ужасным было то, что моя сестра Элейн могла есть любую пищу и оставалась тонкой, как тростинка. Ей нравились чипсы с солью и уксусом, мне – просто с солью. Я любила батончики «Твикс», она – шоколадные конфеты. Она весила около восьмидесяти пяти фунтов, я – почти сто двадцать шесть. Кроме того, надо учесть, что Элейн была на три года старше и на четыре дюйма выше, чем я. Она была маленькой, а я – большой. Немногие из наших родственников и знакомых упускали случай отметить эту забавную особенность. Я помню все их замечания, брошенные так небрежно и навсегда застрявшие у меня в памяти. Они напоминали крохотные стрелы и попадали мне в мозг, как в мишень. И нет никакой надежды, что когда-либо мне удастся извлечь их и забыть колкости и насмешки.

Однако больше всего меня злит другое. Больше всего меня злит то, что я сама считала себя толстой. Я неизменно отказывала даже тем немногочисленным поклонникам, которые у меня время от времени появлялись. Я никак не могла поверить тому, что они действительно находят меня – целую гору жира – интересной. Сейчас-то я прекрасно понимаю, что моя неуверенность делала меня гораздо некрасивее, чем я была на самом деле. Если бы мне удавалось выглядеть довольной своим весом, в глазах мужчин я была бы гораздо привлекательнее.

Я вспомнила Айана – приятеля моих друзей по колледжу, с которым мы были знакомы так, как бывают знакомы студенты одного университета на последнем курсе. Симпатичный парень, темноволосый и высокий – примерно пять футов десять дюймов. Он стригся за пять фунтов в местной парикмахерской, одевался в футболки и джинсы, потертые от длительной носки, и носил очки без оправы – такие незаметные, что порой я вообще забывала, что Айан ходит в очках. Остроумный, он шутил умно и совсем не пошло – над его шутками приходилось думать. Я в то время жила в общежитии и делила комнату с двумя соседками – Максин и Элен. Айан иногда заходил к нам в гости после лекций. Мы сидели перед телевизором и смотрели разные ток-шоу, в которых обсуждались темы вроде «Я замужем за мерзавцем» или «Моя мать постоянно клеится к моему парню». Я ужасно смущалась, когда Айан заходил в гости, а в комнате не было никого, кроме меня. Я считала, что ему нравится одна из моих стройных соседок и он расстраивается, когда не застает их на месте, поэтому, оставаясь с Айаном наедине, изо всех сил старалась развеселить гостя.

Айан трижды пытался поцеловать меня – дважды, когда был пьян, и один раз совершенно трезвым. Насколько я знаю, он ни разу не пытался поцеловать Максин или Элен, даже тогда, когда мы все жутко напились, отмечая их предстоящий отъезд в Японию, где мои подруги собирались преподавать английский язык. Всякий раз, когда Айан тянулся к моим губам, я убегала, не решаясь принять поцелуй. Я была уверена, Айан обращает на меня внимание только из-за того, что другая девушка отказала. Или потому, что он чересчур пьян. Мне и в голову не приходило, что я по-настоящему ему нравлюсь. Я не любила Айана, но сейчас сожалею о том, что так и не позволила ему поцеловать себя.

Мне оставалось только завидовать тем немногочисленным женщинам, которые, будучи полными, нравились себе такими, какие они есть. Они любили себя. Они ценили собственную внешность, поэтому другие люди тоже относились к ним с симпатией.

Полагаю, что толстые люди подразделяются на две категории. Первые довольны тем, как они Живут и выглядят, а вторые нет, но ничего изменить не могут. Я столько лет позволяла сандвичам, гамбургерам, пицце, жареной картошке и шоколадным батончикам портить мне жизнь! Теперь с этим покончено. Я решила раз и навсегда, что отныне пища будет для меня просто пищей и ничем больше. Если не хочешь быть толстой, найди себе другой объект для любви.

–Прости, что отвлекаю. Ты уже работаешь?

–Нет, мама. Сейчас только двадцать минут девятого.

–Я волнуюсь за тебя, Санни.

Я нервно сглатываю. Мама еще никогда не признавалась открыто, что волнуется за меня.

–Не беспокойся, – отвечаю я, немного растроганная. – Я не голодаю.

–Дело не в этом. Я переживаю из-за того кошмарного случая с мальчиком.

Несколько дней назад я рассказала маме о том, что стряслось в то злосчастное утро, – о похитителе, о маленьком Дугале и о Кэгни. Когда я закончила свое повествование, мама какое-то время сидела как окаменевшая, а затем сказала, что очень гордится мной, но чувствует себя сейчас точно так же, как мать Дутала, когда ее ребенка пытались похитить, пускай даже мальчику было всего два года, а мне целых двадцать восемь. Она была рада, что с ребенком все в порядке, и попросила меня больше никогда и ни при каких обстоятельствах так не геройствовать. Затем поинтересовалась, обедала ли я сегодня, и посоветовала в качестве успокоительного съесть чего-нибудь сладкого. Мама считала, что в такие моменты нельзя отказывать себе в десерте.

–Мама, тебе не о чем волноваться, – говорю я. – Все уже позади.

–Что значит позади? А как же судебные слушания? Когда тебе надо будет туда идти? Я пойду вместе с тобой.

–Я пока не знаю, когда состоится суд. Конечно, ты можешь пойти со мной, если хочешь, но это совсем не обязательно. Как дела у папы?

–Как обычно. Сегодня утром опять не смог припарковаться у гастронома и целый день ходил недовольный. Прошу тебя, Санни, не вздумай выходить замуж за человека, который помешан на парковке.

–Ладно, постараюсь.

–Ты до сих пор встречаешься с тем молодым человеком?

–Вроде да. Не знаю.

–Если чувствуешь, что он тебе не подходит, не трать время зря. Бросай его, и дело с концом.

Мама считает меня сильной. Наверное, все эти годы она успокаивала себя тем, что я не одинока, а просто до сих пор ищу подходящего мужчину.

–Я тут подумала, Санни, давай встретимся в пятницу? Сходим куда-нибудь, пообедаем. Может, и Элейн с нами выберется, если будет свободна.

–Я не против, но мне надо работать.

Мама считает, будто работать дома – то же самое, что не работать вообще.

–Ты ведь сумеешь выкроить немного времени для обеда?

–Конечно.

У мамы настоящий талант заставлять меня чувствовать себя виноватой.

–Ну вот и отлично. Встретимся в пятницу. Конечно, если твой отец разрешит мне взять машину.

Мама вздыхает. Мы обе знаем, что она почти еженедельно таранит автомобилем какие-нибудь препятствия, которые некстати оказываются на ее пути. Ничего удивительного, что папа не любит пускать ее за руль.

Мы прощаемся, и я кладу телефонную трубку на туалетный столик. Я не забыла, чем занималась до маминого звонка, поэтому снова беру вибратор, включаю его и убираю под простыню.

Я лежу на спине, закрыв глаза, и представляю себе Кэгни Джеймса. «Я могу думать о чем угодно,–настойчиво повторяю я себе. – Я могу думать о чем угодно». Мое воображение не в состоянии создать ничего более волнующего, чем образ Кэгни, стоящего у входа в «Старбакс» в темном пальто. Я несколько раз моргаю, чтобы прогнать это видение, и стараюсь вызвать какое-нибудь другое, более приятное. Я представляю, что дверь в спальню открывается, а на пороге стоит... Кэгни.

–Что у тебя там такое? – спрашивает он спокойно.

–Ничего особенного, – отвечаю я. – Просто рука.

Я представляю, как Кэгни расстегивает рубашку, и вздрагиваю. В моей фантазии он ходит не в свитере, а в рубашке. В конце концов это моя фантазия, и в ней он будет носить то, что нравится мне! Подойдя к кровати, он садится на край и откидывает одеяло, которым я укрыта.

–Все ясно, – говорит он невозмутимо, наклоняется надо мной и целует в губы.

Когда мы наконец отрешаемся друг от друга, он берет у меня из рук вибратор и говорит:

– Дай мне...

Может, все дело в самом «Двупалом ласкателе»? Неужели он настолько хорош? Не знаю, но у меня еще никогда в жизни не было такого сильного, волнующего, невероятного оргазма, как в этот раз.

Доктор-психотерапевт, к которому я хожу на консультации, стал темно-коричневым от загара. Такой загар получается только у мужчин среднего возраста. Теперь доктор похож на дорогой кожаный портфель. Я замечаю перемену сразу, как только вхожу в кабинет. Точнее сказать, я замечаю то, как резко стали выделяться на загорелом лице белки его глаз. Господи, даже мой психотерапевт выглядит лучше, полежав несколько дней на солнце! Мне становится завидно. Я тоже хочу стать загорелой, как шоколадка.

Как ни странно, перемена во внешнем облике не сказалась на поведении доктора. По-моему, ему следовало бы не сидеть сейчас, закинув ногу на ногу, и не спрашивать, как я себя чувствую, а закурить подозрительного вида самокрутку, плеснуть себе в стакан чего-нибудь покрепче и сказать: «Ну, как делишки, дорогуша?»

–Попали в сезон дождей? – интересуюсь я, устроившись на своем обычном месте.

Доктор улыбается блокноту, просматривая сделанные раньше записи, однако ничего не отвечает.

–Надеюсь, вы пользуетесь увлажняющим кремом. Если нет, то снова станете молочно-белым за считанные дни.

–Не сомневаюсь, – отвечает доктор, по-прежнему внимательно изучая записи в блокноте.

Мне становится немного неловко за то, что я его поддеваю.

–Хотя при желании загар можно и подновить. Например, в Сен-Тропе. Хороший городок – суматошный немного, но к этому быстро привыкаешь. Лично я предпочитаю искусственный загар. Я два месяца назад ходила в салон на Оксфорд-стрит, и меня там обрызгали специальным составом. Первую ночь после этого я провела ужасно, зато потом... Что вы так смотрите?

Доктор наблюдает за мной очень пристально, забросив ногу на ногу и покачивая туфлей на самом носке.

–Как у вас дела, Санни? – спрашивает доктор и кладет блокнот на колено, быстро бросив взгляд в свои записи. Наверное, уточнил мое имя, или диагноз, или какие-то другие подробности. Сверившись с блокнотом, доктор снова поднимает на меня глаза.

–Нормально, – отвечаю я.

В принципе я могла бы сказать «неплохо» или даже «хорошо», однако вовремя почувствовала, что такая формулировка меня не устраивает. По-моему, дела у меня именно «нормально», а не «неплохо» или «хорошо». В конце концов, если вы платите за то, чтобы вам задавали вопросы, то отвечать на них надо искренне.

Подняв колени к груди, я обхватываю их руками. Доктор сидит и терпеливо ждет.

–Знаете, – говорю я наконец, – я тут наблюдала за толстыми людьми. Точнее, за толстыми женщинами. Как они двигаются. Как прячут свою полноту. Носят широкие блузки, чтобы скрыть выпирающий живот. Одежда на них еле сходится, так что пуговицы чуть не прорывают петли. Юбки вечно сидят криво – сзади опускаются ниже, чем спереди, потому что жировые складки на животе подтягивают ткань кверху. Обувь у них очень удобная, на низком каблуке, чтобы не уставали толстые лодыжки. Волосы всегда покрашены и уложены в высокую прическу, чтобы отвлечь внимание от тела и подчеркнуть лицо. Ходят они, если вы замечали, слегка расставляя ноги в стороны, потому что внутренние стороны ляжек сильно трутся друг о друга. Если такие женщины едут в метро, то устраиваются на сиденье бочком, чтобы не дай Бог никого не потревожить. Они боятся расслабиться и сесть поудобнее – их зад тут же расплывется и съедет на соседнее сиденье. Толстые женщины всегда озабочены своими габаритами, своей массой. Они понятия не имеют, что их лишние килограммы не волнуют никого, кроме них самих. Ну, и меня, если я за ними наблюдаю. Получается такая парочка горемык – толстушка, зацикленная на своем весе, и я, загипнотизированная тем, что вижу. Понимаете, доктор, это то же самое, что смотреть старое документальное кино. Как будто видишь себя такой, какой была давным-давно. Теперь я понимаю, насколько сильно я самой себя стыдилась. Я смотрю на этих женщин и замечаю, что многие из них очень привлекательны. Ничуть не менее привлекательны, чем стройные женщины. У них такие округлые бедра, и животы, и полная грудь... По нынешним меркам они не такие уж огромные. Просто очень полные. Килограммов сто примерно. Не то чтобы я лично считала их сексуально привлекательными, но, мне кажется, мужчинам должны нравиться такие формы. Я ведь вижу, с каким вожделением некоторые мужчины смотрят на полных женщин. Наверняка мечтают прижаться к аппетитному полному телу, лечь на него, как на роскошную мягкую перину... Когда я замечаю, что кто-то бросает такие взгляды на толстую женщину, мне становится очень приятно. Я улыбаюсь, у меня поднимается настроение... Пока не вспоминаю, что я сама уже совсем не такая. Конечно, теперь у меня стройное, подтянутое тело, длинные худые ноги. Я почти что тощая. Представляете, от моего тела осталась всего половина! Двадцать лет назад в жизни все было по-другому. Если человек рождался с длинным носом, то жил с ним до самого конца. Если вы не Мэрилин Монро, то довольствовались той внешностью, которой вас наградила природа. И никому не было до этого особого дела, потому что изменить себя в любом случае не представлялось возможным. Сейчас все стало иначе. Всем до всего есть дело, потому что любой физический недостаток поддается исправлению. Оттопыренные уши можно сделать нормальными. Маленькую грудь можно увеличить, большую–уменьшить. Если надо, вам еще и деньги на это дело займут, потому что в наши дни приличнее быть в долгах как в шелках, чем ходить с кривым носом. Двадцать лет назад человек мог быть счастлив и со сломанным носом, а сейчас... И чем больше мы от себя отрезаем, чем сильнее себя переделываем, чтобы приблизиться к совершенству, тем непримиримее относимся ко всему естественно несовершенному. Пройдет еще двадцать лет, и мир изменится еще сильнее, учитывая то, с какой скоростью развивается общество. И что, интересно, будет? Может, людям с физическими недостатками запретят появляться на улице? Или их поволокут в участок, как за преступление? Или еще что-нибудь не менее дурацкое по меркам 1984 года...

Доктор улыбается и мягко говорит:

–А может, люди признают, что не следует без веской причины менять свою внешность.

–Вряд ли, – отвечаю я с сомнением. – Хотя кто знает. Вдруг найдутся люди, которые поднимут восстание против тех, кто навязывает окружающим стандарты красоты. Злодеев приговорят к страшной смерти, и их диктатура закончится. Людям запретят менять свою внешность, будь то прокалывание ушей юной модели или пересадка кожи пострадавшему при пожаре. Все будут такими, какие они есть от природы, потому что внешность – это проявление нашего внутреннего мира, самой его сущности. Никто не станет делать себе искусственный загар и стремиться к тому, чего нельзя достигнуть.

–И что случится потом? – спрашивает доктор, заинтригованный нарисованной мной картиной.

–Потом все космонавты, летающие в космических кораблях по земной орбите, посмотрят вниз и увидят, как целые города вдыхают воздух полной грудью и облегченно выдыхают. Этот вздох облегчения будет слышен даже в открытом космосе. Люди наконец-то смогут расслабиться и жить спокойно.

Я говорю, глядя в окно на белку, взбирающуюся вверх по дереву. По улице проезжает красный автомобиль – проезжает медленно, наверное, ищет место для парковки. Доктор смотрит на меня и молчит, а я уже не помню, что сказала несколько секунд назад.

–Передо мной сейчас очень непростой выбор – остаться худой или вновь располнеть до прежних размеров. Я могла бы отбросить все ограничения и есть сколько душе угодно. Правда, голода я не чувствую, желудок у меня как будто усох. Достаточно пяти ложек, и я уже сыта до отвала. Сейчас я не могу съесть даже пятой части того, что съедала на обед всего год назад. Я недавно была в гостях у мамы и поела у нее жаркого, так меня чуть не вырвало. В детстве я могла есть мамино жаркое в неограниченных количествах, таскала из холодильника то, что оставалось после обеда, а потом заедала все пакетиком чипсов и упаковкой шоколадного драже. Я больше не могу поглощать пищу в таких количествах, но почему-то до сих пор хочу. Получается, что, похудев, я отказалась от одной гарантии безопасности, а другую так и не нашла...

Я смотрю на доктора в надежде увидеть по выражению его лица, о чем он думает. К сожалению, лицо у доктора остается совершенно непроницаемым. И к своему блокноту он не прикасался уже минут пятнадцать.

–Что, никак не можете отойти от перемены часовых поясов?

–Нет, все нормально.

–Вы почти ничего не говорите.

–Зато вы говорите много, – отвечает доктор с улыбкой.

–Ну, я уже закончила. Теперь ваша очередь.

Я закидываю ногу на ногу, вытянув их вперед, а руки скрещиваю на груди.

–Как развиваются ваши отношения с Эдрианом? – спрашивает доктор, даже не заглянув в записи.

Я закатываю глаза и громко вздыхаю.

–Сама не знаю. Просто не знаю.

Мне вдруг становится скучно. Меня раздражает то, как трудно стало говорить об Эдриане и наших с ним отношениях. Я не могу сформулировать свои мысли, которые выстраиваются у меня в голове в длинную очередь и путаются. Я пытаюсь подыскать слова, несколько раз открываю и снова закрываю рот и, наконец, выдавливаю:

–Эдриан... мы с ним... в общем...

Почесав нос, я закидываю руки за голову. Доктор смотрит на меня и молчит. Я поворачиваюсь и замечаю, что у него шелушится лоб – маленькие белые чешуйки отслаиваются от загорелой кожи. Я отвожу взгляд в сторону. Побарабанив пальцами по дивану и оглядев еще раз комнату, я решаюсь наконец признать то, что со всей очевидностью поняла совсем недавно.

–Он мне надоел. Эдриан мне надоел. Довольны? Вы это хотели услышать? Конечно, с моей стороны очень некрасиво так говорить, но ничего не могу поделать. Я устала от Эдриана. Когда дело касалось только меня и моих лишних килограммов, все было гораздо проще, не так эмоционально, не так утомительно. Кстати, Эдриан помолвлен – не со мной. Признался на прошлой неделе. Мы с тех пор не виделись, но он постоянно звонит, оставляет сообщения на автоответчике. Я не знаю, что делать. Не понимаю, что чувствую, – сегодня мне одно кажется, завтра–другое. Вы не представляете, как я устала постоянно думать об одном и том же. Устала постоянно гадать, что думает Эдриан. У меня такое чувство, что я никак не могу сосредоточиться, разобраться в своих мыслях и вообще в своей жизни. Я бы не сказала, что он прямо-таки испортил мне жизнь, однако беспокойства из-за него очень много. И мне это совсем не нравится.

Доктор откашливается и закидывает ногу на ногу.

–Таким образом, вы хотите сказать, что ваши отношения с едой устраивали вас гораздо больше, чем отношения с Эдрианом?

–Ну, примерно так.

–Но ведь люди не сандвичи, Санни. Это и делает отношения с людьми такими интересными. Вы не просто потребляете их, вы с ними общаетесь, взаимодействуете. Учитесь у них, в конце концов, а они учатся у вас. С каждым новым человеком, которого вы встречаете на своем пути, отношения будут строиться иначе, чем с остальными. В этом их особая прелесть.

–Значит, говорите, люди не сандвичи? – спрашиваю я.

–Д а,–отвечает доктор, спокойно глядя мне в глаза.

–Вам нравится такая аналогия?

–По-моему, она прекрасно отражает высказанную мной мысль. – Доктор по-прежнему не сводит с меня глаз.

–А ведь вы так и не показали мне свои документы об образовании, – замечаю я.

–Ну а как развиваются отношения с Кэгни Джеймсом? – спрашивает доктор.

Конечно, я не стану требовать у него документы. И так понятно, что он гораздо умнее меня.

–Не знаю, – отвечаю я, невольно распрямив спину, и тут же стараюсь вновь ссутулиться. На всякий случай.

–Разве он не приходил на тот ужин, куда вас приглашали?

–А вы много чего понаписали в своем блокнотике, да?

Я натужно улыбаюсь широкой неискренней улыбкой.

–Значит, не приходил? – переспрашивает доктор.

– Приходил, но это было на прошлой неделе. С тех пор мы с ним не виделись, и никаких отношений между нами не завязалось.

–Ну а как прошел ужин?

Я смахиваю с брюк воображаемую пылинку и отвечаю самым непринужденным тоном:

–Прекрасно. – И улыбаюсь доктору во весь рот.

–Прекрасно?

–Прекрасно, – отвечаю я, кивая головой, и улыбаюсь еще шире.

–Ну, а если бы я попросил вас ответить немного поподробнее? Как бы вы описали свои чувства?

–Я бы сказала, что посетила званый обед, а званые обеды – это вам не какие-нибудь сандвичи.

Я подмигиваю доктору и тут же об этом сожалею. Что со мной такое происходит?

–Ладно, Санни. Если ужин прошел прекрасно, то можно сказать, что он был спокойный и приятный?

Я сама чувствую, как меняюсь в лице, и понимаю, что доктор тоже заметил перемену. Да что же это такое? Зачем платить деньги психотерапевту, если не отвечать на его вопросы искренне? Какой смысл скрывать от него свои чувства, а потом невольно себя выдавать?

–Был ли вечер спокойным? – переспрашиваю я.

–Да, – подтверждает вопрос доктор.

–Нет, не был.

–Понятно. Ну а приятным он был?

–Не сказала бы, – честно признаюсь я.

–И все-таки вы утверждаете, что ужин прошел прекрасно?

–Ну, может, «прекрасно» – не совсем подходящее слово...

–Тогда какое бы слово вы подобрали, чтобы описать тот ужин более точно? – спрашивает доктор и берет в руки блокнот и карандаш.

–Наверное... кошмарно. Или отвратительно. Вообще там было как-то некомфортно. Эдриан полвечера провел в другой комнате, болтая по телефону со своей невестой. Отец Дугала демонстрировал мальчика гостям, как какую-то вещь, которую они чуть не потеряли. Ну, а что касается Кэгни Джеймса... мы с ним...

Я отворачиваюсь к окну и смотрю на улицу. Мы с ним – что? Поспорили? Поругались? Категорически не сошлись во мнениях? Возненавидели друг друга? Я видела этого человека всего три раза в жизни и думаю о нем, не переставая. Мы с ним полные противоположности, но сегодня утром, мечтая о Кэгни, я испытала самый удивительный оргазм за всю свою не такую уж долгую жизнь.

Я поворачиваюсь к доктору в поисках поддержки, однако снова ее не получаю.

–Я бы сказала, что мистер Джеймс не верит в психотерапию.

Доктор ухмыляется.

–По-моему, –добавляю я, – он считает, что люди, которые ходят по психотерапевтам, зря тратят деньги.

Доктор продолжает ухмыляться.

–Вы так улыбаетесь, потому что согласны с ним? – спрашиваю я. – А когда вы идете в банк и обналичиваете там чеки, выписанные вашими клиентами, вы тоже улыбаетесь?

–Люди очень резко реагируют на вещи, которые их смущают или раздражают, – говорит доктор таким тоном, словно он повторял мне эту истину тысячу раз, не меньше.

Я чувствую, что сказанные им слова должны иметь для меня какое-то особое значение, но какое именно – не понимаю.

–Он мне совсем не подходит, – говорю я медленно и мечтательно, как во сне. – Он плохо одевается. Он выглядит... старым. Еще он очень грубый и терпеть меня не может. У нас нет ничего общего...

Я снова поворачиваюсь к окну, скольжу взглядом по дереву с сидящей на нем белкой, по улице. Пейзаж перед глазами вдруг начинает расплываться. Я потираю переносицу и лоб между бровями. На улице начинает темнеть. Наручные часы показывают без пятнадцати четыре. Я думаю о том, что после сеанса неплохо бы сходить в «Королеву экрана». Кристиан приглашал меня в гости, а я до сих пор не выкроила время, чтобы выполнить данное обещание. Ну и пускай офис Кэгни Джеймса находится над магазином Кристиана. Это ведь не значит, что мы с ним непременно встретимся. Может, он работает. Принесу Кристиану кофе, разделим с ним одну оладью на двоих... У меня начинают путаться мысли.

–Понимаете, – говорю я доктору, – Эдриан как будто создан для меня. Он подходящего возраста и одевается именно так, как мне нравится. Он смотрел те же фильмы, на школьных дискотеках танцевал под ту же музыку, а не курил марихуану под завывания Боба Дилана. И самое главное, мои родители без особого труда смогут с ним разговаривать. Им не придется мучительно подыскивать темы для беседы. Эдриан мог бы прийти к нам на Рождество...

Я замечаю, что у меня на колене лежит длинный волос. Осторожно снимаю его, зажав между большим и указательным пальцами, и туго оборачиваю вокруг мизинца правой руки.

–Я всегда мечтала о таком парне. Я не могу взять и отказаться от мечты всей жизни. Это будет очень глупо и импульсивно. Нельзя отказываться от того, о чем ты мечтала столько лет, правда ведь? Я не ищу какого- нибудь романтического героя. Эдриан подходит мне по всем статьям. А Кэгни... Кэгни совсем другой. Очень закрытый и грубый. У него масса комплексов. Он набрасывается на людей, как будто обороняется от них. В общем, затравленный он какой-то. Мне кажется, его пугает окружающий мир. Наверное, он хочет, чтобы его оставили в покое.

–Вы же сказали, что встречались с Кэгни всего три раза, – замечает доктор, делая пометки в блокноте.

–Нуда. Может, я просто фантазирую без всяких на то оснований, не знаю. А может, я провожу чересчур много времени на этом диване. Как вы думаете? В любом случае Эдриан подходит мне по всем статьям. Он будет идеальным Бреттом для моей Бабз.

Доктор понимающе кивает. Я рассказала ему про Бабз на нашей второй встрече. Она была моим вторым «я» – идеальным «я», а не клоном, копией или близнецом. Я придумала Бабз, когда увлекалась сериалом «Беверли-Хиллз, 90210». Она была мной, но жила в Беверли-Хиллз, в огромном красивом доме с младшим братом по имени Паркер. Она обесцвечивала волосы, однако выглядела совсем как я, Санни Уэстон. За парой исключений. Во-первых, она сделала себе пластическую операцию, исправив нос. Во-вторых, Бабз всегда была очень стройной, для меня тогдашней – недостижимо стройной. Всякий раз, страдая от очередной насмешки или колкости, я мысленно переносилась в Лос-Анджелес и часами представляла, как живу совсем другой жизнью. Бабз разговаривала с друзьями, веселилась и со старших классов встречалась с парнем по имени Бретт. Поссорившись с ним, Бабз ходила на свидания с парой других парней – жокеем и студентом- филологом. Во время летних каникул они с Бреттом вновь сошлись и больше не расставались. Сейчас Бабз работает в одном из домов моды. Два года назад они с

Бреттом поженились. Медовый месяц провели на островах Фиджи. Через пару лет Бабз хочет завести ребенка, а прежде они с Бреттом планируют съездить в Европу. Может быть, она забеременеет именно там...

Я не сумасшедшая. Я понимаю, что все это нереально. Доктор говорит, что ничего нездорового в моих фантазиях нет. Он говорит, что таким образом я реализую свои мечты и желания. Мне становится немного легче, когда я фантазирую о Бабз. Хотя порой бывает жаль, что я трачу время на пустые мечты, вместо того чтобы менять собственную жизнь. Иногда Бабз дни напролет занимала все мои мысли, хотя в последнее время я не позволяю ей тянуть на себя одеяло.

–Бабз ни за что на свете не связалась бы с таким типом, как Кэгни Джеймс. Она назвала бы его неудачником.

Я виновато смотрю на доктора.

–Назвала бы, если бы была настоящей, – возражает он. – А она не настоящая. Теперь, Санни, вы сами превратились в Бабз и должны жить собственной жизнью. Никто не сделает этого вместо вас. Вы осуществили свою мечту не с помощью чуда, а собственными усилиями и трудом. Пришло время брать от жизни то, чего вы так долго хотели. Нет ничего такого, чего вы не могли бы добиться. И никаких извинений для бездействия тоже не осталось.

Доктор говорит так серьезно и искренне, что я немного смущаюсь. Я перевожу взгляд на его настольные часы. На циферблате без одной минуты четыре. У меня осталась всего одна минута.

–Домашнее задание будет? – спрашиваю я с улыбкой.

–Не ограничивайтесь тем, что вам дают. Если видите перед собой то, чего хотите, хватайте и держите изо всех сил.

Часы издают тихий щелчок и показывают ровно четыре.

* * *

До «Королевы экрана» я решила прогуляться пешком и по пути старалась не представлять, как Кэгни Джеймс выскочит внезапно из кофейни и обольет мне джинсы своим кофе со сливками. Или выбежит из книжного магазина и собьет меня с ног с такой силой, что я упаду на землю, рассыпав по тротуару содержимое сумки, за исключением гигиенических тампонов, которые останутся лежать внутри, на самом дне.

Сказать по правде, я не особенно стараюсь отгонять от себя подобные фантазии. Я представляла себе такие ситуации все выходные – с того самого дня, когда мы ужинали у родителей Дугала. Проигрывая в голове очередной несчастный случай, я вдруг одергивала себя в испуге, что мои мысли прочитает кто-то другой. Иногда мне кажется, что у меня в голове встроен проектор. Когда я начинаю думать или фантазировать, невидимый пульт управления направляет мне в глаза сигнал. Проектор включается, и у меня, как у какого-нибудь живого мертвеца из японского ужастика, из лба бьет луч света и отбрасывает изображение на стену близлежащего здания. Естественно, в такие минуты все окружающие могут читать мои мысли. Если бы их прочитал Кэгни Джеймс, он счел бы мое поведение ребячеством. Хотя он и без чтения мыслей считает меня сопливой девчонкой. Он-то взрослый человек, а я веду себя по-дурацки. Кроме того, он был женат три раза...

Небо темнеет, воздух становится прохладнее. В таких сумерках, как сейчас, все вокруг кажется гораздо чище, чем при дневном свете. Фонарные столбы здесь старомодные, сделанные из темного металла. Звезды, мигающие на темно-синем небе, необычно большие, а луна – круглая, ярко-желтого цвета. На полированных поверхностях «мерседесов», «порше», «лендроверов» и «БМВ», припаркованных вдоль тротуара, красиво отражаются огни проезжающих мимо автомобилей, фонарных столбов, витрин магазинов, спутников, космических кораблей и, конечно, звезд. Я пинаю опавшие листья, понимая, что этого делать не стоит, но не в силах удержаться от искушения. Мне нравится прогулка в компании с сумерками. В желудке урчит от голода, а голова немного кружится. Сегодня у меня был хороший день.

Витрины магазинов украшены разнообразными атрибутами Хеллоуина. В магазине музыкальных товаров за пианино сидит скелет. За стеклами других витрин выстроились пластмассовые тыквы; они злобно скалятся, хотя не блестят и не выглядят так аппетитно, как настоящие.

Слева от меня в одном из домов располагается книжный магазинчик, где в основном продают классическую литературу. Еще здесь постоянно предлагают книги местных авторов. Такое чувство, что люди переезжают в Кью специально для того, чтобы написать книгу. Как будто здесь легче всего выбросить из головы все лишнее, сосредоточиться, сесть за стол и накропать очередной опус. Меня всегда смешило слово «опус». Оно похоже на название какого-то драгоценного камня. Или на название кисты, обнаруженной на роговице глаза.

В одной части витрины стоят детективы и триллеры, в другой – большие иллюстрированные учебники иностранных языков, предназначенные для детей. Магазин импортирует их прямо из Франции, Германии, Испании и Италии, чтобы они помогали юным иностранцам и иностранкам осваивать чужие языки.

В кронах огромных вязов, выстроившихся по периметру парка, мигают китайские фонарики. Они приветствуют потоки людей, через каждые семь минут появляющиеся из станции метро. Большинство из этих людей только-только возвращаются с работы, и на их лицах словно написано: «Дело сделано».

Кью – не район, а настоящая мечта. Мне нравится пинать по тротуарам опавшие листья. Нравится видеть вокруг себя удачливых и состоятельных людей. Я надеюсь, что частичка того покоя и счастья, которые обретают здесь люди, достанется и мне.

Мне нравится, что рождественская елка, стоящая у входа на станцию метро, осталась нетронутой вандалами. Мне нравится, что во время всего Рождественского поста у того же входа людей приветствует хор, исполняющий рождественские гимны. Каждый день один хор меняется другим в строгом соответствии со списком, утвержденным муниципалитетом. Все они собирают деньги на благотворительность и поют одни и те же гимны. На одиннадцатый день на дежурство заступает хор «Общества пожилых актеров». Им я обычно денег не подаю, потому что вряд ли они собирают мелочь для детей или больных раком; скорее всего собранные ими средства пойдут какому-нибудь престарелому актеру, у которого не хватает денег на новый шиньон. Я не спонсирую стареющих трагиков с нездоровым пристрастием к парикам и постоянными жалобами на то, что никто не видел их Гамлета. Меня не волнует, как хорошо их хор споет очередной гимн. Я бы предпочла, чтобы пожилые актеры сами вышли на улицу и что-нибудь исполнили. Мне вообще нравится, когда старики занимаются не только тем, что сидят перед телевизором с коробкой печенья и переключаются с канала на канал в поисках очередного ток-шоу.

Иногда мне ужасно нравится просто быть здесь. Нравится ходить по опрятным улочкам, вдыхать чистый воздух и запах жареного мяса из лавки, улыбаться элегантной пожилой даме, которая держит книжный магазин только потому, что ей по душе возиться с книгами. Иногда мне так нравится здесь, что становится не важно, одинока я или нет. А иногда...

Иногда меня совсем не радуют зеленые кроны деревьев. Подумаешь, зеленые! Они и должны быть такими. Точно так же, как небо должно быть синим. Иногда меня не радует даже синее небо. Мир делается прекрасным не оттого, что деревья зеленые, а небо синее. Разве кому-то есть дело до всех этих цветов? Разве кому-то есть дело до тишины, безопасности, уюта, смены времен года, красоты? Может, Кью только притворяется таким?

Разве кого-то волнует, что я ем? Разве кого-то волнует, чего я не ем? Разве кого-то вообще что-то волнует?

Наверное, не очень красиво так думать, но кого это волнует? Может, я не хочу быть красивой? По крайней мере сегодня не хочу. Может, мне надоело каждый день разглядывать в зеркало свое лицо в поисках случайного волоска? Я не желаю больше ломать голову над тем, какую сделать прическу. Не желаю изучать свое похудевшее тело с некрасиво обвисшей кожей. Я хочу хоть раз в жизни почувствовать себя свободной. Сделать вид, что все хорошо. Поэтому в некоторые дни, когда мне бывает очень легко угодить, Кью кажется самим совершенством.

Что же до Кэгни, то он никак не вписывается в этот район. Очевидно, Кэгни был бы счастлив, если бы его раз и навсегда оставили в покое. Я уже достаточно взрослая и понимаю, что немногословный парень очень скоро наскучит девушке и начнет ее раздражать. Однако маленькая частичка моего «я» все-таки находит угрюмую молчаливость Кэгни довольно привлекательной. Крохотная, эгоцентричная, почти микроскопическая часть моего сознания втайне надеется, что как-нибудь поздно ночью я сумела бы разговорить этого нелюдима. Хотя к чему прилагать столько усилий? Разговариваешь ты или нет, кому какое дело? Я не собираюсь заниматься такими глупостями.

Проблема Кэгни в том, что он хочет остаться в полном одиночестве и в то же время думает, что это гибельно. Поэтому внутри его происходит постоянная борьба – та же самая борьба, которая происходит во мне самой. Иногда я так злюсь на себя, что теряю всякое терпение. Это больше всего похоже на езду в автомобиле. Вы едете по знакомым улицам и внезапно сознаете, что переключаете передачу, давите на тормоза или поглядываете в зеркало заднего вида автоматически, не задумываясь ни на секунду. Вы прекрасно знаете, куда направляетесь, и это придает вам уверенности. Однако через некоторое время вам вдруг приходит в голову, что недурно бы потеряться! Потеряться, не имея с собой карты и не зная, куда ехать. Ну разве это не здорово?! Особенно если вам повезет встретить по пути что-нибудь удивительное. Итак, вы оказываетесь в незнакомой местности и сбавляете скорость, чтобы сориентироваться, но остальные автомобили вдруг начинают раздраженно сигналить, требуя немедленно их пропустить. Они-то знают, куда им ехать!.. И тут вы начинаете жалеть, что забрались так далеко от дома, и хочется снова попасть на знакомые улицы и ехать, не задумываясь, автоматически поглядывая в зеркало заднего вида.

Я подхожу к магазину Кристиана и, не поднимая головы, сразу замечаю, что свет в окнах Кэгни потушен. У меня почему-то пересыхает во рту. Фестиваль видео, о котором рассказывал за ужином Кристиан, в самом разгаре. Над входом в магазин натянута полоса черной ткани с разбросанными по ней звездами и ярко- оранжевой надписью: «О УЖАС!». В витрине стоят тыквы с прорезанными глазницами и ртами, в которых мерцает красноватый свет. За тыквами гордо выстроились картонные фигуры Тома Круза, Пола Ньюмана, Леонардо Ди Каприо, Лайзы Минелли, Джулии Роберте и Оливии Ньютон Джон. Кто-то из знаменитостей облачен в военную форму, кто-то – в сверкающее искрами платье, ажурные чулки и шляпу-котелок; в руки им вложены – по всей видимости, Кристианом – пластмассовые кинжалы, топоры и бензопилы, изо рта торчат клыки.

Когда до витрины остается всего несколько метров, я замечаю сквозь стекло Кристиана. Он сидит за прилавком с огромной кружкой кофе в руке, считает что- то на калькуляторе и напевает под нос песенку, слов которой я не слышу.

Я открываю дверь и вместо привычного дребезжания колокольчика раздается резкий неприятный скрип. Кристиан поднимает голову и широко мне улыбается. Я тут же начинаю жалеть, что пришла. Улыбка у Кристиана широкая, но совсем не дружеская. По ней нельзя сказать, что он рад меня видеть, а ведь я успела нафантазировать, будто мы с ним стали друзьями! Конечно, мы общались совсем недолго, но мне показалось, что между нами установились особые отношения, очень близкие. Может, Кристиан со всеми так общается?

–Привет, – говорю я с притворной небрежностью. – Вот решила заскочить в гости, посмотреть, как проходит твой фестиваль...

–Ну и молодец, – отвечает Кристиан с такой же неискренней улыбкой и распахивает глаза в поддельном восторге.

–Как у тебя дела? – любезно интересуюсь я, переминаясь с ноги на ногу.

–Занят очень, – признается Кристиан.

Мы одновременно оглядываемся по сторонам. В магазине, кроме меня, нет ни одного покупателя. Я опускаю глаза в пол и внимательно рассматриваю свои туфли.

–В смысле, я раньше был занят, – поясняет Кристиан. – Когда оформлял интерьер.

Он делает манерный жест, как юная манекенщица, рекламирующая на автомобильной выставке новейшую модель «форда». Мы улыбаемся друг другу и торопливо отводим глаза.

–Кстати, ты отлично поработал с интерьером! – говорю я восторженно.

Скорее бы уйти, иначе разревусь прямо здесь!

–Спасибо за комплимент, – отвечает Кристиан и набирает на калькуляторе какую-то цифру.

–Ну ладно. Мне пора. – Я разворачиваюсь и делаю несколько шагов к выходу. – Слушай, Кристиан... – Я опять поворачиваюсь к Кристиану и вижу, что он смотрит мне вслед. – Я что-то не так сделала? Ты ведешь себя очень странно. Конечно, мы еще не слишком хорошо знаем друг друга, всего один вечер вместе провели. Однако мне показалось, что мы с тобой неплохо поладили. А сейчас ты как-то странно себя ведешь... Как будто не рад мне совсем...

Кристиан бурчит что-то своему калькулятору.

–Извини, не расслышала...

Кристиан вскидывает голову и выразительно упирается кулаками в бока.

–Я думал, ты придешь раньше! Уже четыре дня прошло!

–Прости, я...

–Я думал, ты захочешь продолжить наш тогдашний разговор. В смысле, про Эдриана... и про Кэгни, может быть. Я надеялся, ты захочешь о нем поговорить. Точнее, я сам хотел поговорить с тобой о Кэгни...

Кристиан выходит из-за прилавка и останавливается прямо передо мной. На сей раз на его лице появляется самая настоящая, а не поддельная улыбка.

–Ты хочешь поговорить со мной о Кэгни? – пере спрашиваю я.

–А разве ты сама этого не хочешь?

Соврать или сказать правду? Выбор простой и ясный.

–Не знаю, – отвечаю я, выбрав полуправду.

–Я все думаю о том вечере и о вас с Кэгни, и о том, как вы спорили. Знаешь, что я понял? Он уже многие-многие месяцы и даже годы ни с кем не разговаривал столько, сколько с тобой! Представляешь?! Я романтик, Санни, и не жалею об этом. Кэгни прекрасный мужчина, а ты – прекрасная девушка. По-моему, из вас выйдет отличная пара!

Мне приходится поднять руку ко рту, чтобы придержать нижнюю челюсть, – она отвалилась чуть ли не до самой груди. Кристиан пытается сосватать мне Кэгни Джеймса, а перед свадьбой заставит нас обратиться в такую религию, которая допускает присутствие на свадьбе самого экстравагантного шафера из всех возможных! Мне стало приятно от мысли, что не я одна фантазирую на тему отношений с Кэгни Джеймсом, и одновременно стыдно перед Эдрианом. Он с прошлой недели пытался вымолить у меня прощение, и все безрезультатно. Началось в субботу утром. Сначала Эдриан пару раз позвонил. Я не сняла трубку. Затем прислал на мобильный телефон сообщение: «Скучаю». Думаю, не будь оно таким сухим и лаконичным, я повела бы себя благосклоннее. В воскресенье последовала целая череда сообщений с извинениями и настоятельными просьбами перезвонить. Днем на дисплее снова несколько раз появлялось «скучаю», а вечером его сменило «пожалуйста, позвони мне». Снова не получив ответа, Эдриан принялся забрасывать меня обещаниями. Многозначительное «наверное, я ее брошу» пришло несколько раз за один день. Конечно, это еще не значило, что он действительно собирается бросать невесту, все его посулы могли оказаться пустым трепом. Я надеялась, что, если мы с Эдрианом на какое-то время расстанемся, мне будет легче принять решение. Увы, мобильные телефоны сделали полное уединение невозможным. Я могла отключить телефон, но вдруг случилось бы что-нибудь непредвиденное?

Кристиан берет меня за обе руки.

–Прости, что я вел себя по-свински. Просто я прождал тебя все воскресенье и весь понедельник. Думал, ты вот-вот появишься. Вчера к вечеру я на тебя уже обиделся, сегодня утром рассердился, а днем решил, что ты дала нам окончательную отставку!

–Кому «нам»? – растерянно спрашиваю я.

–Мне и Кэгни! – восклицает Кристиан и одними губами шепчет: «Прости».

Из динамиков звучит вступление к песне «Стармейкер».

–Обожаю эту композицию, – с улыбкой говорю я Кристиану, держа его за руки.

–Знаю, – отвечает он. – Я тоже ее люблю.

Я замечаю, что на футболке у Кристиана написано: «Счастлив и неподражаем».

–Ну-ка повернись спиной, – прошу я.

Кристиан поворачивается. На спине у него черными буквами на темно-фиолетовом фоне написано: «Боже, храни эту королеву!»

–Тебе идет фиолетовый, – говорю я.

Он поворачивается ко мне лицом и спрашивает:

–Может, потанцуем? Если согласишься, будет ясно, что ты меня простила. Я признаю, что вел себя как ребенок.

–Конечно, давай потанцуем. – Я ставлю сумку возле кассового аппарата и поворачиваюсь к Кристиану.

Интересно, что за танец он решил исполнить? Кристиан не собирается оригинальничать. Он притягивает меня к себе и обнимает, как для обычного медленного танца. Приходится привстать на цыпочки, чтобы Кристиан мог уткнуться лицом мне в шею. От него чудесно пахнет – цитрусом, лимоном и мускусом. Мы медленно двигаемся между полками и манекенами, Кристиан прижимает ладони к моей спине и снова шепчет:

–Прости меня, Санни. Прости, пожалуйста. Я вел себя, как свинья.

–Хватит извиняться, – отвечаю я, и мы продолжаем танцевать.

Я закрываю глаза и пробую представить, что танцую не с Кристианом, а с Кэгни Джеймсом. Картинка получается настолько странная, что по коже бегут мурашки, а желудок сдавливает судорогой. Меня начинает слегка подташнивать. Кажется, я испугалась собственной фантазии.

В следующую секунду распахивается входная дверь, и мы с Кристианом подпрыгиваем от неожиданности.

ПОГРУЖЕНИЕ

Кэгни озабоченно смотрит на ширинку своих брюк. Сейчас полдень, а у него только что случилась сильнейшая эрекция. Наручные часы, когда-то принадлежавшие его отцу, показывают десять минут второго. Ну пускай не полдень, а чуть позднее, разницы особой нет. Обычно у Кэгни не бывает дневных эрекций.

Он сидит в автомобиле за разросшимся сливовым деревом и наблюдает за Софией Янг. Она только что посадила в землю три куста герани. Эрекция у Кэгни началась примерно между последней геранью и первым взмахом садовых ножниц над огромным рододендроном, усыпанным пурпурными цветами. Кэгни опять переводит взгляд на свою ширинку и на бугорок, забавно выпирающий через черную ткань брюк. Что же его так завело, интересно? Неужели садоводство? Или очертания маленьких грудей Софии Янг, дерзко торчащих под розовым шерстяным платьем? Или ее стройные изящные ноги в балетных тапочках? Или прядка белокурых волос, которая выбилась из стянутого на затылке Софии хвостика и танцевала на ее правой щеке под дуновениями легкого осеннего ветерка? Или это вообще случайное стечение обстоятельств, никак не связанных с миссис Янг? Может, у него на носках чересчур тугая резинка?

Кэгни наблюдал за миссис Янг с самого утра, а точнее – с восьми часов двадцати минут, когда София вышла из огромного дома своего супруга и отправилась на пробежку вокруг небольшого пруда. Бегала она с двумя розовыми гантелями в руках, очевидно, для большей нагрузки. На ее лице не было заметно ни тени напряжения, оно оставалось молочно-белым и совершенно спокойным. Миссис Янг не столько занималась спортом, сколько прогуливалась, дыша свежим воздухом и любуясь на уток. Кэгни пришлось признать, что она нравится ему все сильнее и сильнее. Он тоже не воспринимал всерьез бег трусцой и занятия на тренажерах. Что приятного в красных от натуги лицах, в задницах, неприлично обтянутых лайкрой, во вздувающихся на лбу венах и вспотевших от чрезмерных усилий телах? София Янг не пытается строить из себя спортсменку. И правильно. Если женщина толстеет, то оттого, что слишком сильно налегает на сладкое. Пускай перестанет есть торты с пирожными, и похудеть труда не составит. Все остальное значения не имеет. Мать Кэгни всю жизнь была очень стройной, с тоненькой девичьей талией.

Некстати вспоминается, что Грейси, его первая жена, тоже увлекалась садоводством. Точнее, не садоводством, а садовником. Выражалось это в том, что с одним из них она трахалась в сарае.

Когда Кэгни женился на Грейс, ему было всего двадцать пять, а ей уже перевалило за тридцать. Прежде чем связать себя узами брака, они встречались четыре месяца, но помолвлены были всего-навсего три дня. Кэгни называл их роман ураганным. Они познакомились, как и многие другие пары, возле телефонной будки. Грейс кому-то звонила, Кэгни до сих пор не знает, кому именно. Служивший тогда в армии Кэгни проходил мимо будки и сразу обратил внимание на волосы Грейс – белокурые и пушистые. Даже с расстояния казалось, что они пахнут свежестью, чистотой и морским бризом. Лица девушки Кэгни не видел из-за волос и телефонной трубки. Пройдя несколько метров, он обернулся и увидел глаза незнакомки – голубые, как васильки в мамином саду. Вернувшись, Кэгни постучал в стекло телефонной будки форменным армейским беретом.

Грейс открыла дверь будки и вполголоса спросила:

—Да?

У нее оказался красивый голос. Она прикрывала трубку ладонью и смотрела на Кэгни васильковыми глазами, в которых он тут же утонул.

Кэгни служил в Колчестере. Срок его контракта подходил к концу, и он решил наконец, что рожден не для армии. Какое-то время ему даже нравились армейские будни и муштра. После смерти матери наступили тяжелые времена, и служба помогла немного прийти в себя, собраться с мыслями. Со временем он примирился с утратой и решил уйти из армии, пожить обычной жизнью. Кэгни хотелось поскорее отрастить волосы и посмотреть, что мир приготовил для него, двадцатипятилетнего парня.

Грейс призналась, что ей уже тридцать два года и она совсем недавно развелась. Выходило очень кстати. Постановление о разводе пришло только накануне утром.

Кэгни заворожили васильково-голубые глаза Грейс, ее узкая спина и то, как та переходит в маленький аккуратный зад. В армии Кэгни научили многому. Он мог сломать запястье даже взрослому мужчине, а у Грейс руки были такими хрупкими, что казалось, достаточно сдавить их двумя пальцами, и они треснут. Грейс вообще выглядела на удивление нежной, слабой, чистой и беззащитной. Нельзя было и предположить, что она сама способна причинить кому-то боль. Позднее выяснилось, что все-таки способна. Кэгни вспоминал те дни, как время еще не утраченной наивности.

Нельзя сказать, что они подходили друг другу характерами, и все же Кэгни отчаянно влюбился. Безумно тосковал, когда она была далеко, и бешено ревновал, когда на нее смотрели другие мужчины, а тем более, когда они хотя бы случайно прикасались к ней или вдыхали запах медово-золотистых волос, слегка обесцвеченных перекисью водорода.

Улыбка Грейс перед алтарем армейской церкви сулила неземное блаженство. Сразу после свадьбы выяснилось, что Грейс хочет от жизни совсем не того, о чем мечтает Кэгни. В первую брачную ночь, когда Кэгни и его новоиспеченная супруга обнаженные лежали в кровати, он признался, что всего через четыре месяца оставит службу в армии и они смогут поехать в любую точку земного шара и делать все, что взбредет в голову.

Грейс встретила эту новость гробовым молчанием.

–Что-то не так, любовь моя? – спросил Кэгни, проведя пальцами между лопаток жены и дальше – вдоль ее позвоночника к идеальным по форме ягодицам.

–Зачем вообще куда-то уезжать? – недоуменно спросила Грейс.

Кэгни, лежавший на животе, вскочил на колени и воскликнул:

–Чтобы посмотреть мир! Чтобы пожить на полную катушку! Пускай будет непросто, пускай жизнь наставит нам синяков, зато это будет настоящая жизнь, а не унылое существование! Забраться на верхушку высокого дерева и кричать оттуда на всю округу! Или поплавать голышом в теплом море где-нибудь в Турции!

Кэгни расхохотался, запрокинув голову, и несколько раз ударил себя в грудь кулаками, охваченный истерической радостью.

–Ты ведешь себя как ненормальный, – промолвила Грейс, закрыв глаза.

–Ничего не поделать, миссис Джеймс, теперь вы моя жена.

Кэгни попытался развернуть ее к себе и поцеловать, но Грейс натянула простыни до самого подбородка и сказала, уткнувшись лицом в подушку:

–Поживем – увидим. Может, через год у нас уже ребенок родится.

В тот момент, повернувшись на спину и глядя в потрескавшийся потолок, Кэгни понял, что совсем не знает лежащую рядом женщину. Они связали себя узами брака, даже не выяснив, чего каждый из них хочет от жизни.

Кэгни ласково поцеловал жену, надеясь заглушить неприятные предчувствия, появившиеся так скоро и внезапно. Он притянул Грейси к себе и прижался ртом к ее маленьким острым соскам, чтобы вызвать эрекцию... Увы, ничего не получилось. Его член лежал безвольный и скучный, как гость, который был приглашен на вечеринку по недоразумению и теперь стоит в одиночестве посреди комнаты, мешая остальным гостям веселиться.

Безвольный пенис испортил не только первую брачную ночь, но и все последующие ночи. Кэгни изо всех сил пытался перебороть странную немощь собственного организма. Рассчитывая на внезапность, он одновременно сжимал свой член одной рукой, а другую засовывал Грейс между ног. Хитрость не помогала. Стоило возбуждению набрать силу, как Грейси все портила удивленно распахнутыми глазами и вопросом:

–Дорогой, ты уверен, что у тебя получится? Я себе педикюр только что сделала. Не хотелось бы зря его портить.

Кэгни чувствовал себя полным ничтожеством. Несколько недель безуспешных попыток окончательно лишили его сил. Через два месяца после свадьбы у Кэгни и Грейс, как у мужа и жены, не осталось ни одной темы для разговора. Вернувшись со службы домой, Кэгни интересовался:

–Как дела, дорогая?

–Хорошо, – отвечала Грейс раздражающе тихим голоском и слабо улыбалась, даже не пытаясь скрыть абсолютное безразличие к мужу.

Она просто хотела выйти замуж, а Кэгни в свою очередь очутился в неправильном месте в неверный час и сделал предложение не той женщине.

В течение последующих трех месяцев Кэгни не покидало чувство вины. Он понимал, что, кроме самого себя, винить некого. Никто не виноват, что он женился на Грейс, не потрудившись как следует ее узнать, теперь вот пожинает плоды собственного безрассудства. К счастью для них обоих, Грейс очень хотела ребенка. Маленький солдатик Кэгни по-прежнему отказывался нести службу, а Грейси слышала, как неотвратимо тикают ее биологические часы. Поэтому она взяла инициативу в собственные руки. Ей требовался мужчина с нормальной эрекцией и эякуляцией, и, в конце концов, она такого мужчину нашла – в самом дальнем углу сада, где обычно живут только сказочные феи. В саду Кэгни и Грейс жили не феи, а Брайан – садовник, а заодно и подсобный рабочий в казармах. Брайан жил отдельно в большом кирпичном здании, одновременно служившем сараем для садового инвентаря. Грейси достаточно было пройти по дорожке в глубь сада, и там она получала то, чего так и не дождалась от своего супруга.

Однажды Кэгни совершенно не вовремя пришел домой на обед, по дороге отчаянно пытаясь придумать хоть какую-то тему для беседы, чтобы не молчать во время еды. Проходя мимо дома садовника, он заметил в окне голую спину, прижатую к грязному стеклу, и узнал белокурые волосы и бледные плечи. Сообразив, в чем дело, Кэгни почувствовал чуть ли не облегчение. В тот же вечер Грейс уехала к своей матери, а через месяц Кэгни уволился со службы. Садовник Брайан был очень доволен, что его имя упомянули на бракоразводном процессе. Документы о разводе Кэгни получил к Рождеству...

Он снова посмотрел на свою ширинку и убедился в том, что и так чувствовал, не глядя. Возбуждение прошло само собой, как будто на соседнем сиденье появилась Грейси со своей мягкой улыбочкой, неизменным «прекрасно» в ответ на вопрос о том, как она поживает, и характеристикой «сумасшедший» для всех, кто не отвечал ее представлениям о норме.

София Янг закончила работать в саду и направилась в дом, на ходу снимая перчатки. На ее лице застыло выражение спокойной сосредоточенности.

–А ты у нас красавица, – прошептал Кэгни.

В следующую секунду зазвонил его мобильный телефон. Кэгни взглянул на номер, высветившийся на дисплее, и ответил на звонок:

–Да, Айан.

–Босс!

–Что случилось?

–Я тут подумал, не навести ли мне порядок в наших файлах...

–Не надо.

–Я бы расставил их по датам...

–Они уже расставлены в алфавитном порядке, Айан.

– Да, босс, но если они будут расставлены по датам...

–Тогда мы ничего не сможем найти.

– Сможем, если сделать на компьютере специальную таблицу, в которой будут перечислены все клиенты в алфавитном порядке...

— Айан, заткнись и слушай. У меня к тебе несколько вопросов. Во-первых, трогал ли ты уже какие-нибудь файлы? Во-вторых, прикасался ли ты к компьютеру? В-третьих, звонил ли кто-нибудь по делу? В-четвертых, если кто-нибудь звонил, то записал ли ты его имя и номер телефона?

–Нет, нет, нет и нет. Босс, вы...

Кэгни открывает рот, чтобы перебить Айана, но замирает, заметив элегантную руку, которая стучит в боковое стекло его автомобиля. Кэгни поворачивается и улыбается так любезно, как только умеет. Отключив телефон, из которого еще доносятся приглушенные протесты Айана, Кэгни опускает боковое стекло.

–Вам помочь? – спрашивает Кэгни и с искренним любопытством смотрит на Софию Янг.

–Думаю, если кто-то здесь и нуждается в помощи, то это вы, сэр, – отвечает София. – Вы наблюдаете за мной все утро. Надеюсь, вы не станете отрицать очевидное? И прежде чем вы ответите или хотя бы пошевелитесь, учтите, что я уже набрала на своем телефоне номер полиции, заранее продиктовала сестре номер вашего автомобиля и дала ей полное описание вашей внешности. Если я нажму на кнопку вызова, то меня тут же соединят с полицейским участком. Я ни в чем не обвиняю вас заранее, однако хочу предупредить, что в обиду себя не дам. Не делайте, пожалуйста, никаких глупостей. Итак, вас нанял мой муж?

–Простите, не понимаю, о чем вы говорите. Я просто припарковался и...

–Бога ради, не ставьте нас обоих в глупое положение. Вы не первый, кого Шелдон нанимает за мной шпионить, и, конечно, не последний. Признайтесь, вас нанял мой муж? Я права?

София небрежно убирает со лба белокурую прядь и заправляет ее за ухо. Ее глаза находятся совсем близко от Кэгни, и он замечает, что они синие, как озера в самом центре альпийских гор. София упирается кулаками в узкие бедра и грозно смотрит на Кэгни.

–Ну так как? – спрашивает она спокойно.

–Мисс, я понятия не имею, о чем вы говорите. Я припарковался на обочине, чтобы сделать несколько звонков, и...

–Шелдон нанимает детективов следить за мной, потому что считает, будто я изменяю ему с подсобным рабочим. Конечно, это неправда, но деньги сделали из Шелдона настоящего параноика.

Кэгни мысленно оценивает миссис Янг. Кто кого пытается одурачить? Он Софию или она его? Как много она знает на самом деле? И чем пахнут ее волосы после целого часа, проведенного в саду? Наверное, чистотой и свежестью...

Кэгни протягивает руку и спокойно представляется:

–Кэгни Джеймс.

София не торопится пожать протянутую руку.

–Не хотите ли выпить чашечку чаю? – спрашивает она спокойно и, развернувшись, направляется к своему дому.

Кэгни выбирается из машины и идет следом. Миссис Янг шагает очень быстро, поэтому Кэгни приходится постараться, чтобы нагнать ее и не отстать на пути к заднему дворику. Они проходят мимо изгороди из цветущей жимолости. Желтые и белые цветы пахнут апельсинами, и Кэгни невольно набирает полные легкие дурманящего воздуха.

Свернув за живую изгородь, они оказываются во внутреннем дворике. Здесь повсюду стоят мраморные и терракотовые горшки, на каменном полу валяются садовые инструменты, возле стены стоят лопаты и полупустые пакеты с удобрениями. София уже успела зайти в дом и оставила дверь раскрытой. Кэгни заглядывает вовнутрь и видит кухню размером почти со всю его квартиру. Кухня очень чистая и обставлена современной мебелью и техникой – повсюду идеально гладкие поверхности, а на столе две огромные стеклянные вазы с лилиями, источающими пьянящий аромат.

Софии Янг в кухне нет. Через мгновение она появляется из двери по левую руку от Кэгни. Она успела снять резиновые сапоги и ступает по полу босиком. Кэгни замечает полоски бледно-розового лака на пальцах ее ног. Миссис Янг грациозно подходит к чайнику и наполняет его из кувшина с фильтрованной водой, извлеченного из холодильника.

Кэгни обеспокоенно смотрит на пол. Он такой чистый, что почти сверкает, а у Кэгни подошвы испачканы удобрениями, рассыпанными во дворе.

–Не волнуйтесь, мистер Джеймс. Уборщица приходит к нам каждое утро. Если никто не намусорит, ей нечем будет заняться.

Кэгни смотрит в спину Софии Янг и не может понять, как она прочитала его мысли.

–К тому же я сама виновата, что двор засыпан удобрениями. Я как раз пересаживаю дельфиниум. Вы разбираетесь в садоводстве, мистер Джеймс?

–Нет, не разбираюсь. Знаю только, что это очень грязная работа, хотя кому-то все-таки приходится ее делать.

–Совершенно верно. Было время, когда я не знала, в чем разница между маком и анютиными глазками. Когда у тебя появляется такой огромный сад, а делать совершенно нечего, начнешь ухаживать за ним самостоятельно. Хоть какое-то развлечение. Правда, меня беспокоит, что, копаясь в саду, я могу постареть гораздо раньше срока. Мои сверстницы ходят по ночным клубам, пьют, веселятся, а я высаживаю нарциссы и подснежники, надеясь, что к весне они взойдут. – София Янг поворачивается к Кэгни лицом и ослепляет его удивительной улыбкой. – Хотя, сказать по правде, я никогда не любила ходить по клубам. Мне всегда казалось, что пьющие женщины рано или поздно опускаются на самое дно. Я понимаю, что это звучит старомодно, но работа в саду не оставляет времени на всякие глупости. Мне некогда болеть, некогда мучиться похмельем. Короче говоря, пускай мои подруги танцуют и веселятся в клубах, смеяться последней все равно буду я. Да и выглядят пьяные женщины очень неприятно.

У Кэгни голова идет кругом. Такое чувство, будто София играет на нем, как на старой гитаре, а он не знает, каким образом ее остановить. Причем не только не знает, но и не хочет знать!

София стоит напротив Кэгни и смотрит ему прямо в глаза, барабаня кончиками пальцев по столешнице. Разговаривая, она успела достать из шкафа чашки и бросить в них чайные пакетики.

–Садитесь, мистер Джеймс, – говорит София твердо, но с улыбкой на лице.

Кэгни, сохраняя непринужденность, подходит к столу и усаживается на модный стул из органического стекла.

–Я знаю, о чем вы думаете, – говорит София. – Вы думаете, какого черта она занимается нарциссами. Может, они и не особенно яркие, но мне нравятся. Я хочу, чтобы в следующем году сад выглядел не вычурно, не аляповато, а... сдержанно и в то же время со вкусом. Кстати, я еще крокусы высаживаю. Знаю, это безумие! Представляю, как следующей весной на меня будут смотреть соседи! И ладно! Еще сахару?

–Спасибо, мне хватит.

–Ничего, что молоко соевое? Мы переключились на него несколько месяцев назад, потому что у Шелдона повышенное давление. Сейчас соевое молоко нравится мне даже больше натурального. Попробуйте, мистер Джеймс, вам тоже понравится. Это молоко очень полезно для здоровья.

–Как скажете, – отвечает Кэгни.

Что с ним происходит? В любое другое время он не стал бы пить и есть соевые продукты. Более того, он бы просто вскочил из-за стола и ушел, едва попрощавшись с хозяевами. Почему же сейчас он готов выпить все, что предложит миссис Янг? Неужели оставил свою гордость в машине?

–Итак...

Миссис Янг проходит через всю кухню и элегантным движением ставит перед Кэгни блюдце, а на него чашку с чаем. Потом заходит гостю за спину и усаживается на край стола. Кэгни приходится развернуть свой стул, пытаясь смотреть на Софию из неловкого положения и одновременно выглядеть непринужденно.

–Чего Шелдон хочет от вас, мистер Джеймс? Надеется, что вам удастся застать меня в процессе, как сказать, супружеской измены? У вас, наверное, и фотоаппарат припасен, чтобы в случае необходимости запечатлеть меня в неприличном виде?

Уголки ее рта чуть приподнимаются в едва заметной улыбке. У Кэгни сдавливает горло. Откинув с лица прядку волос, София ставит локоть на столешницу, подпирает ладонью подбородок и смотрит на Кэгни с таким пристальным вниманием, что у него начинает кружиться голова.

–Проблема в том, мистер Джеймс, что я мужу не изменяю. Конечно, это будет горьким разочарованием для вас обоих, но ничего не поделать. Я люблю Шелдона, хотя знаю, что он хочет от меня избавиться...

Кэгни закидывает ногу на ногу. София не сводит с него глаз.

–Должна вам признаться, что у меня просто нет возможности изменить мужу. Я действительно люблю его, а он уже давно потерял ко мне всякий интерес. Я даже не припомню, когда мы в последний раз были... близки. Если вы понимаете, о чем я...

София выразительно раскрывает глаза, и Кэгни кивает.

–Конечно, Шелдон рассказал вам совсем другую историю. Наверное, наплел что-нибудь про подсобного рабочего. Совершенно идиотская выдумка! Видели бы вы этого мальчика, мистер Джеймс! Он чудесный, но мне бы даже в голову не пришло... позволить ему дотронуться до меня хоть пальцем...

София на секунду опускает глаза. Затем поднимает их снова и смотрит на Кэгни из-под бледных век и длинных ненакрашенных ресниц.

–Совсем мальчик, мистер Джеймс. То есть, Кэгни.

София протягивает правую руку и проводит указательным пальцем Кэгни по предплечью.

–Ну, вы тоже далеко не старуха, – замечает Кэгни.

–Знаю, знаю, – отвечает София и убирает палец с его плеча. – Просто мне не нравится играть в игры с зелеными юнцами. Я предпочитаю настоящих, зрелых мужчин...

Она улыбается, глядя Кэгни прямо в глаза. Он улыбается в ответ. София издает сдавленный смешок и, наклонившись еще ниже, негромко замечает:

–Интересно, сколько женщин успело пасть жертвами вашей улыбки, мистер Джеймс?

Между их лицами остается всего несколько дюймов... Внезапно во дворе с оглушительным грохотом падает лопата. Кэгни от неожиданности подскакивает, пытаясь удержать скользкий стул. Чашка проделывает в воздухе замысловатый кульбит и падает Кэгни на колени, окатив его горячим чаем.

–Черт, черт, черт!

Кэгни хватается за пах, оттягивает промокшую насквозь материю. София спрыгивает со стола и начинает расстегивать ремень на его брюках.

–Что вы делаете?!

Кэгни пораженно смотрит на манипуляции миссис Янг с пряжкой ремня.

–Снимайте брюки, – решительно приказывает София. – Они у вас промокли. Пятна останутся.

Она стаскивает с Кэгни штаны, опустив их до самых лодыжек, а он в ужасе смотрит на свои трусы. К счастью, чай – даром что горячий – не оставил и следа от возбуждения, охватившего было Кэгни.

Он делает три коротких резких вздоха подряд.

–Снимайте брюки, – повторяет София еще более требовательным тоном.

Кэгни повинуется.

–И туфли, – добавляет миссис Янг.

–Зачем? – спрашивает Кэгни, очнувшись от оцепенения.

Да она из него дурака делает! Манипулирует им, как сопливым мальчишкой! Почему он сразу не понял?

–Зачем-зачем, – повторяет София. – Затем, что сейчас вы подниметесь наверх, почиститесь и обсохнете, а я удалю с брюк пятна, а потом уже принесу их вам.

–Не надо. Со мной все в полном порядке. Отдайте мне, пожалуйста, брюки.

–Вы ведете себя как ребенок, мистер Джеймс! Ступайте наверх, а я здесь все приберу.

–Нет, это вы ведете себя как ребенок! Неужели вы действительно думаете, что я стану расхаживать по вашему дому без штанов?!

–Но я-то останусь здесь, на кухне! Какой вы все- таки болван! Чего вы боитесь, спрашивается? Я требую избавить меня от оскорбительных намеков! Имейте в виду, я замужняя женщина!

София говорит на повышенных тонах, но Кэгни все-таки чудится в ее голосе скрытая усмешка. Ну конечно, она с ним играет. Играет точно так же, как со всеми остальными детективами, которых подсылал ее муж.

–Пять минут назад, когда вы гипнотизировали меня своими синими глазками и гладили по плечу, вам почему-то супруг не мешал.

София замирает на месте. Уголки ее рта уныло опускаются, в глазах стремительно скапливаются слезы. Вот черт, она сейчас заплачет. Кэгни приходит в голову, что, наверное, зря он был так резок.

–Вот, возьмите, – говорит Кэгни и отпускает брюки.

У Софии начинает подрагивать нижняя губа.

–Куда мне идти? – торопливо спрашивает Кэгни. – В какую комнату?

Миссис Янг судорожно вздыхает и с видимым усилием берет себя в руки. Слава Богу, она успокоилась и плакать больше не собирается.

–Поднимитесь на второй этаж. Вторая дверь справа. Там наша с Шелдоном спальня. На кровати лежат его спортивные брюки. Можете надеть их, пока ваши не подсохнут.

–Ясно. Так и сделаю. Спасибо.

Кэгни выскакивает из кухни, заворачивает сначала за один угол, затем за другой и поднимается по длинной крутой лестнице на второй этаж. Здесь минует пианино, стоящее в коридоре, и, отыскав вторую дверь справа, входит в хозяйскую спальню – огромную, выдержанную в холодных тонах комнату. Серую гамму нарушает только подушка цвета фуксии, лежащая посреди кровати. Кровать стоит на небольшом возвышении в центре комнаты. Кэгни оглядывается по сторонам в поисках обещанных спортивных брюк, однако никакой одежды не видно. Что касается самой комнаты, то она выглядит пресной, безжизненной и унылой. Кэгни переводит взгляд с серого кожаного кресла на кровать, с кровати на антикварный столик возле окна со столика на платяной шкаф. Ни спортивных брюк, ни хотя бы пижамных нигде нет.

Из коридора доносится звук торопливых шагов. Секунду спустя дверь распахивается, и в спальню вбегает София.

–Я не могу найти брюки, – жалуется Кэгни.

–Вам надо срочно уходить! – сипит София драматическим шепотом и, подскочив к Кэгни, разворачивает его за плечи к окну.

–Прямо сейчас? Зачем? То есть я бы ушел, но брюк-то нет...

–Некогда! Некогда брюки искать! Уходите немедленно!

–Почему? Что случилось?

–Шелдон вернулся! Нельзя, чтобы он застал вас тут без штанов! Уходите немедленно!

Снизу доносится мужской голос:

–Зайка! Ты где? В ванной?

–Да, медвежонок! Я только что залезла в воду! Налей мне, пожалуйста, бокал вина и принеси сюда!

–Зайка? Медвежонок? – потрясенно спрашивает Кэгни. – Это что, извращение какое-то?

София шикает на него и подталкивает к французскому окну.

–Вы смеетесь? Хотите, чтобы я из окна прыгал? Да вы с ума сошли, дамочка! И вообще чего вы боитесь? Шелдон сам меня нанял! Он не скажет ни слова, потому что иначе ему придется объяснять, откуда мы с ним знакомы. Ваш муж платит мне деньги! Он не рискнет признаться, что сам прислал меня сюда.

–Зачем прислал? Чтобы я сделала вам минет, не так ли?

София выразительно расширяет глаза, словно спрашивая: «Ну что? Съел?»

–Какой еще минет? – растерянно говорит Кэгни. – Я не заметил, чтобы здесь кому-то делали минет.

–Значит, Шелдон не знает? – выплевывает София. – Ну надо же!

–С какой стати он должен решить, будто вы делали мне минет? – никак не может понять Кэгни.

–С такой, что я сама ему об этом скажу, если вы не уберетесь отсюда сию же секунду!

Кэгни решительно мотает головой из стороны в сторону:

–Нет, нет и нет!.. Зачем вы это делаете?

–Затем! Шелдон не должен догадаться, что я знаю, что он вас нанял! Говорю вам, немедленно уходите отсюда!

София распахивает створку французского окна, и в комнату с огромного балкона врывается свежий воздух. Тяжелые занавески приподнимаются и громко хлопают от неожиданного порыва ветра.

–Зайка! – зовет Шелдон с первого этажа.

–Что такое, медвежонок? – откликается София, выталкивая Кэгни на балкон.

–Тебе какого вина налить? Белого?

–Да! Налей мне шабли!

Кэгни выскакивает на балкон в трусах и черном свитере и натягивает ботинки.

–По крайней мере отдайте мои брюки!

–Я выбросила их в мусорное ведро! – шипит София сквозь стиснутые зубы.

–А я не собираюсь карабкаться вниз по решетке в одних трусах! Я вам не мальчишка какой-нибудь!

–По решетке? Где вы тут решетку увидели?

Со стороны двери раздается шорох. София испуганно оборачивается, решив, что в спальню входит Шелдон. Однако вместо мистера Янга в дверном проеме появляется холеный кот. София, облегченно выдохнув, поворачивается к Кэгни.

–Ну а если здесь нет решетки, то как, черт подери, я должен спускаться?!

–Прыгайте!

Кэгни недоверчиво фыркает, но София смотрит на него совершенно серьезно.

–Прыгать?

–Да. Прыгайте, – повторяет миссис Янг, кивнув головой, как будто объясняет нечто совершенно очевидное даже умственно отсталому ребенку.

–Со второго этажа?

–Ну и что?

София стоит, упершись кулаками в бедра, и смотрит на Кэгни. Ее нижняя челюсть агрессивно выдвинута, зубы злобно стиснуты.

–А вы та еще штучка, миссис Янг! Неудивительно, что бедный мистер Янг мечтает избавиться от «зайки».

–Говорите что угодно, только выметайтесь отсюда к чертям собачьим!

–Ну надо же! Зайка-то у нас знает нехорошие слова!

–Имейте в виду, мистер Джеймс, если вы сию же секунду не уберетесь, я разорву на себе одежду, спущусь вниз и заявлю мужу, что вы на меня напали. Поверьте, он от вас мокрого места не оставит! Пускай он меня больше не любит, но все-таки считает своей собственностью, а свою собственность он никому трогать не позволяет. Ясно, что я имею в виду, детективишка паршивый? Он тебя в бараний рог свернет! Он от твоей конторы камня на камне не оставит!

Кэгни смотрит на миссис Янг, не веря собственным глазам. Альпийские озера в глазах Софии замерзли до самого дна, и Кэгни вспомнил название того цвета, в который были покрашены ее волосы. «Арктический блондин».

София подталкивает его к краю балкона. Кэгни не сопротивляется.

–Не бойтесь, – успокаивает его миссис Янг. – Там внизу бассейн. Упадете в воду.

Кэгни бросает взгляд вниз и видит большой бассейн причудливой формы, наполненный ледяной водой. Кэгни от одного взгляда на блестящую водную поверхность становится холодно. От такой ванны откажут легкие!

–Прыгайте!

–Какого черта...

–Зайка! Я уже иду!

–Прыгайте!

–Ладно! Ладно!

Кэгни перебрасывает через поручень сначала одну ногу, затем другую и замирает над водой, держась за перила. Под рукой у него что-то липкое. Кэгни смотрит на ладонь. В ту же секунду София толкает его в спину. Кэгни летит со второго этажа вниз.

–Я позвоню вам, – слышит он у себя за спиной, прежде чем София захлопывает балконную дверь.

Кэгни открывает рот, чтобы истошно завопить, но тут же падает в ледяную воду, и крик замерзает у него прямо в горле.

Промокший до нитки, с синими пальцами и губами, сопровождаемый целым букетом ароматов – от запаха хлорки до кошачьей мочи, – Кэгни толкает дверь «Королевы экрана» и видит перед собой самое ужасное зрелище, какое только можно представить. Санни Уэстон собственной персоной. Ну почему из всех видеомагазинов во всем районе она выбрала именно этот, а не какой-то другой? Особенно теперь, когда Кэгни насквозь вымок. И вдобавок когда на нем нет штанов...

Отвратительная песня, игравшая, когда Кэгни возник в дверях, закончилась. Санни и Кристиан, которые несколько секунд назад почему-то танцевали посреди магазина, застыли на месте и с совершенно идиотскими лицами смотрят на Кэгни. В гробовой тишине слышно, как с рукавов шерстяного свитера на выложенный плитками пол капает вода.

–Что, опять бегал по лужам? – спрашивает Кристиан.

–Скорее купался в дерьме, – отвечает Кэгни, холодно посмотрев на друга, а затем поворачивается к Санни.

Мисс Уэстон стоит, широко раскрыв рот и глаза, и смотрит на мокрые трусы Кэгни. Ей все-таки не удается сдержать улыбку, хотя приступ гомерического хохота Санни подавить сумела.

–Что такое? – требовательно спрашивает Кэгни.

Санни наконец отрывает взгляд от его трусов.

–На вас нет брюк! – говорит она таким тоном, словно не верит собственным глазам.

Кэгни замечает, что Кристиан бросает на Санни выразительный взгляд. Она засовывает в рот кулак и, прикусив его, отворачивается в сторону, к картонным «Титанику» и «Гиганту» – Леонардо Ди Каприо и Джеймсу Дину.

–Между прочим, – говорит Кэгни, – я очень замерз. На улице не больше десяти градусов. Я запросто могу заболеть воспалением легких.

Он демонстрирует рукава промокшего насквозь свитера, чтобы подчеркнуть серьезность ситуации.

Кристиан смотрит на друга, выпучив глаза. Его лицо напоминает физиономию мультипликационного персонажа, у которого вот-вот вылезут из орбит глазные яблоки, а челюсть отвалится до самого пояса. Санни не издает ни звука, но ее плечи заметно подрагивают от смеха.

–Могу я поинтересоваться, что с тобой произошло?

Кристиан внимательно рассматривает свой маникюр, чтобы, не дай Бог, не расхохотаться во весь голос.

Санни тактично поворачивается к ним спиной. Кэгни открывает рот, чтобы объясниться, однако тут же закрывает его, не издав ни звука. Ему совсем не хочется рассказывать свою историю перед этой особой.

–Нет, правда, Кэгни, – говорит она вдруг с неподдельной заботой, – с вами все в порядке?

Ну и наглость! Кто она вообще такая, эта Санни Уэстон, чтобы стоять рядом с его самым лучшим другом и смеяться? И с какой стати она так разоделась? Черное обтягивающее платье с двумя полосками ткани, перекрещивающимися на груди, выгодно подчеркивает фигуру. На ногах довольно уродливые, но модные сапоги. Кэгни не раз видел такие на других девушках, хотя надо признать, что на них они смотрелись хуже. Вокруг шеи у мисс Уэстон повязан серый шарфик с серебристыми нитями, бегущими по всей его длине, а в ушах – серьги в виде двух сердечек на серебряных цепочках. Еще у Санни очень темные волосы. Действительно, Кэгни и не замечал, что у нее такие темные волосы. Когда они впервые встретились, волосы у нее были стянуты в конский хвост, а на ужине было слишком темно – горели только свечи. Глаза большие и круглые, по цвету напоминающие горький шоколад с вкраплениями меда, а кожа очень гладкая и смуглая, как будто Санни только что вернулась из Мадрида, Рима или какого-нибудь другого европейского города на берегу Средиземного моря.

–Вы можете сосчитать, сколько я показываю пальцев? – совершенно серьезно спрашивает она. – У вас пальцы на ногах не онемели? А заканчивать стриптиз вы собираетесь?

После короткой паузы Санни и Кристиан вместе разражаются гомерическим хохотом. Кэгни раздраженно отворачивается.

–Что вы здесь делаете? – спрашивает он Санни, чувствуя, как от ярости закипает кровь. – Пришли специально для того, чтобы надо мной поиздеваться?

–Честно говоря, я пришла совсем по другому поводу, но раз уж вы устроили такое представление...

–Чудесно. Смейтесь, если угодно. А вам не приходило в голову, что я мог серьезно пострадать?

–Вы пострадали?

–Не в этом дело.

–А в чем же тогда? Выглядите вы очень смешно. Если вы не пострадали, то я буду над вами смеяться. Или над великим Кэгни Джеймсом смеяться не разрешается? Господи прости! Неужели вы никогда не иронизируете над самим собой? Что же у вас в голове творится?

–Что бы ни творилось у Кэгни в голове, это никак не хуже того, что творится у него в трусах, – бормочет Кристиан себе под нос и идет к дверям, чтобы сменить табличку «открыто» на «закрыто».

–Ну замечательно! А я-то думаю, что это у нас так давно не было сеанса психоанализа? Обожаю, когда вы, мисс Уэстон, рассуждаете о моих комплексах и о том, что я собой представляю. И не важно, что вы со мной ни разу толком не разговаривали! С вами же невозможно вставить слово!

Кэгни ждет ответного возмущения, но Санни на провокацию не поддается.

–Знаете, Кэгни, у меня не так много свободного времени. Приходится выбирать, что стоит моего внимания, а что нет. Я предпочитаю заниматься чем-нибудь интересным, приятным, поучительным или просто забавным. Я стараюсь не тратить время на старомодных, пустых и ограниченных типов, страдающих комплексом крутого самца. Поэтому вы, мистер Джеймс, мне малоинтересны.

– Это я-то пустой и ограниченный?.. По крайней мере я не морю себя голодом, чтобы выглядеть как какая-нибудь кукла с обложки модного журнала!

– Первый раз в жизни встречаю человека, который так сильно озабочен тем, что я ем! У вас в конторе, случайно, не развешаны по стенам мои фотографии? Может, вы давно следите за мной? Прячетесь за деревьями и машинами со своим подленьким фотоаппаратом и тайком меня снимаете?

Санни прикусывает нижнюю губу и вызывающе подбоченивается. Кэгни показалось, что она даже выпятила на него грудь.

– Вам будет трудно себе представить, дорогая Санни, насколько мало вы меня интересуете! Не больше, чем тайская девушка двухметрового роста с адамовым яблоком и волосатыми руками! Я к вам настолько холоден, что во мне в июле можно хранить мясо. Как в холодильнике!

–Какое облегчение, – замечает Санни с милой улыбкой.

–Облегчение? Тогда зачем вы, милая, с таким любопытством разглядывали мои трусы? У вас в глазах прямо фейерверк сверкал!

–Фейерверк? Скорее бенгальский огонь! Медленное тление вместо яркого взрыва, если можно так выразиться. К тому же вы так промокли, что вам и бенгальский огонь зажечь не удастся. Про фейерверк вообще умолчим.

Кэгни вынужден признать, что выдержка у мисс Уэстон достойна всяческих похвал.

–Я и не пытаюсь зажечь все, что попадается на пути, дорогая Санни. Мне не нравятся болтливые и мужеподобные особы. Я предпочитаю женщин, которые выглядят и ведут себя, как женщины.

–Ну разумеется! Я слышала, что у вас уже три таких на счету. Кстати, на днях видела вашего адвоката по бракоразводным процессам. Он парковал «феррари». Просил передать вам самые лучшие пожелания...

–А я на днях видел чемпиона мира по армрестлингу, так он настоятельно просил, чтобы вы вернули его бицепсы.

–Вы считаете, я слишком накачана? Ну не знаю. В любом случае всей моей мускулатуры не хватит на то, чтобы удержать кочан, который сидит у вас на плечах.

Кэгни делает шаг по направлению к Санни. Она тоже шагает к нему. Лица у обоих разгневанно краснеют, а дыхание учащается.

Кристиан облокачивается на прилавок, чтобы удобнее было наблюдать, но тут же отвлекается на посторонний шум. Из боковой двери, ведущей в коридор, показывается загипсованная нога. Следом за ногой появляется Айан, одетый в длинный полупрозрачный халат. Под халатом у него только трусы. Опираясь на костыли, он осторожно протискивается в дверной проем и ковыляет по направлению к Кристиану.

–Я услышал какие-то голоса и решил спуститься. Мне тут целый день заняться было нечем. Тоска зеленая. Решил узнать, что здесь происходит. Ну и что здесь происходит?

Говорит Айан с Кристианом, а сам не спускает глаз с Кэгни и Санни, которые топчутся друг перед другом, хмурятся и злобно фыркают, как пара быков на испанской корриде.

–Что происходит? – переспрашивает Кристиан, тоже не отрывая взгляда от Санни и Кэгни. – Маленькое чудо.

Кэгни фыркает.

–Если бы у меня на плечах и был кочан, вы бы давно его съели!

Кружась, они медленно сближаются. Сделай они еще по шагу, и уперлись бы друг в друга лбами.

–Я бы не рискнула взять в рот ни одну из принадлежащих вам вещей, дорогой Кэгни. Побоялась бы, что вы заставите меня выйти за вас замуж!

–Не волнуйтесь, я бы не позволил вам взять в рот принадлежащую мне вещь. Побоялся бы не получить ее обратно. Кстати, милая, вы так прицепились ко мне, потому что боитесь никогда больше не увидеть меня в трусах? Вижу, вы покраснели, значит, мое предположение недалеко от истины. Неужели тот тип, которого вы называете своим парнем, вас не удовлетворяет? Или он бережет силы для девушки, которую любит на самом деле?

–Прошу великодушно меня простить, если я вас задерживаю. Рекомендую спокойно отправляться туда, куда шли. Любой другой мужчина, одетый в одни мокрые трусы, давно бы так и сделал. Осмелюсь предположить, что вы сами от меня оторваться не можете. Вас удивляет, что на свете есть женщины, способные дать вам отпор?

–Нет, я просто жду, когда зайдет солнце. Хочу посмотреть, во что вы превратитесь с наступлением ночи.

–А я жду, когда вы меня поцелуете. Тогда у меня появится предлог, чтобы как следует дать вам по физиономии и проверить, что это за пятна у вас под волоса ми – возрастные или от кожной болезни.

–Я же говорил, милая, что не рискну приблизиться к вашему рту ближе, чем на три фута. Боюсь, вы откусите мой язык, съедите его, а затем потребуете добавки!

Санни замирает на месте. Ее лицо, только что пылавшее от возбуждения, уныло вытягивается. Оцепенение, охватившее всех присутствующих, внезапно спадает. Айан и Кристиан переводят дух и наконец-то расслабляются.

–Вы что, умеете шутить только над толстяками? – спрашивает Санни.

Кэгни смотрит на нее молча, на его лице не написано ни смущения, ни раскаяния, ни какого-то другого чувства.

–Вы ведь не знали меня раньше, а сейчас я совсем не толстая, – продолжает Санни. – Значит, вы просто пытаетесь уколоть меня побольнее? Смеетесь над тем, какой я была прежде...

Санни прикусывает нижнюю губу и судорожно сглатывает.

–Здесь не я один бросался ехидными замечаниями, – бесстрастно отвечает Кэгни.

–Хотите как можно больнее меня обидеть, – говорит Санни и резко поворачивается к Кристиану.

Кристиан и Айан стоят, облокотившись на прилавок, и выглядят изрядно утомленными. Вероятно, они устали крутить головами от одного спорщика к другому, как зрители во время ожесточенной игры в теннис.

–Кристиан, у тебя есть фильм «Семь невест для семи братьев»?

–Сейчас посмотрю, – отвечает Кристиан, берется за компьютерную мышку и набирает что-то на клавиатуре.

Пока он внимательно смотрит на дисплей монитора, Санни разглядывает свои ноги, покусывая верхнюю губу. Она решила, что уйдет сразу, как только Кристиан даст ей кассету. Кэгни стоит, не двигаясь, и смотрит на Санни, которая не желает встречаться с ним глазами.

–Прости, дорогая, – говорит Кристиан после паузы. – Этот фильм на руках. И уже давно. Все сроки прошли...

–Ясно. А ты не знаешь, когда его вернут?

– Э-э... нет, не знаю... Кэгни?

Кэгни поворачивается к Кристиану:

–Что?

–Когда собираешься вернуть «Семь невест для семи братьев»? Ты задержал его почти на две недели...

Санни стискивает зубы. Кэгни, не отрываясь, смотрит на Кристиана. Айан выглядит смущенным. На лице Кристиана медленно расплывается улыбка.

–Завтра верну, – отвечает Кэгни и, исполненный достоинства, выходит из комнаты.

Кристиан бросается вслед за ним.

Я смотрю себе под ноги и из последних сил стараюсь не разреветься. Не понимаю, почему каждое слово, которое я говорю Кэгни, напоено таким ядом? И почему он с такой злостью отвечает? Он ведь мне нравится. Надо просто признать это как факт. Здесь нечего стыдиться и не за что извиняться. Сейчас поднимусь по лестнице на второй этаж, распахну дверь в офис Кэгни и, изящно опершись о косяк, скажу:

–Ты нравишься мне, Кэгни. Поцелуй меня, пожалуйста.

Яркий свет, льющийся из коридора, будет эффектно очерчивать мой силуэт. Конечно, Кэгни не рассмеется и не выгонит меня вон...

За прилавком стоит какой-то сумасшедший в черном полупрозрачном халате и смотрит на меня с широкой улыбкой. Волосы рыжие, под мышками – два костыля. Смотрит на меня как завороженный. Наверное, у него случился малый эпилептический припадок – такой, при котором человек застывает на несколько минут, а потом, очнувшись, не может понять, что случилось.

–Меня зовут Санни, – говорю я с улыбкой.

–Знаю, – отвечает сумасшедший. – Я видел.

Понятия не имею, что это значит, но голос у него очень приятный. Он не столько говорит, сколько поет.

–А меня зовут Айан, – признается парень. – Я работаю вместе с Кэгни.

–Вот как? Жаль.

Я заранее разочарована во всех, кто работает с мистером Кэгни Джеймсом. Не представляю, какую работу может выполнять для него Айан. Может, он администратор или даже юрист? Или соблазняет женщин прямо по телефону... Пожалуй, Айан с успехом нашептывал бы в телефонную трубку разные неприличности. Недаром у него такой приятный баритон!

Он по-прежнему смотрит на меня и улыбается.

–Ты на обезболивающих?

–Еще бы! – отвечает Айан с улыбкой.

Я понимающе киваю в ответ и спрашиваю, показав рукой на гипс:

–Что случилось?

–Ногу сломал.

–Как?

–Показывал Кэгни позу «полная луна».

–Ясно.

–Значит, ты Санни?

–Да, а что? Ты обо мне где-то слышал?

–Говард рассказывал. Он тоже работает на Кэгни. Говард, он... в общем, он считает, что Кэгни в тебя влюбился. Правда, Кэгни говорит, что ни за какие коврижки и все такое... Кстати, у меня в следующую субботу день рождения.

–Ясно, – отвечаю я, подумав, что мне непременно надо поговорить с этим Говардом, кем бы он ни был.

–Хочешь прийти ко мне на вечеринку?

–А где она будет?

–Прямо здесь. Кристиан уберет полки с кассетами, и мы устроим костюмированный вечер.

–А тема какая?

–Уэльс.

–Ясно, – говорю я снова.

–Только в костюме лука-порея не приходи. У нас уже двое решили в порей нарядиться.

–Ладно.

В самом деле, почему бы не пойти? Наверное, будет весело. Судя по внешности, Айан знаком с самыми необычными людьми. В крайнем случае нарядиться в маскарадный костюм само по себе интересно.

–Ты не подумай, я тебя приглашаю не для того, чтобы вы ссорились. В смысле вы с Кэгни.

–Можно я приведу своего парня?

–Нет, нельзя, – отвечает Айан совершенно серьезно.

–Ладно, пора идти.

–Отлично. Увидимся в субботу вечером. Начало в восемь часов. Мне исполняется тридцать три года.

–Пока. До встречи в субботу.

Я иду домой быстрым шагом. Проходя мимо злосчастного переулка, замечаю, что на стене возле арки кто-то написал большими, по-детски корявыми буквами: «Дорога любви». Мне хочется всю оставшуюся дорогу до дома бежать без оглядки, но я пересиливаю страх и иду быстро, но с высоко поднятой головой. Жалко, что сейчас рядом нет никого, кто взял бы меня за руку.

Кристиан едва успел отшатнуться, когда Кэгни захлопнул дверь кабинета прямо у него перед носом. Кристиан распахивает ее, не постучавшись, и входит в офис. Кэгни уже стоит возле рабочего стола; свет от уличных фонарей льется из окна в комнату и создает вокруг фигуры Кэгни мерцающий ореол.

–Святой Кэгни, – спокойно говорит Кристиан и закрывает за собой дверь. – Покровитель всех, кто отрицает очевидное.

Прислонившись спиной к стене и скрестив руки на груди, он смотрит на друга так, как будто требует немедленных объяснений. Кэгни, не обращая на него никакого внимания, достает из стола бутылку виски и наливает изрядную порцию в высокий стакан. Резко запрокидывает голову, одним глотком выпивает все, что было в стакане, и быстро наливает еще порцию.

–Почему ты так ведешь себя? – спрашивает Кристиан.

–А почему бы и нет?

Кэгни выпивает вторую порцию и наливает третью.

–Потому что она тебе нравится! Ты хочешь быть милым с ней, просто не помнишь, как это делается!

–Ах вот ты о чем. А я-то думал, мы просто играем в слова.

Кэгни подходит к шкафу и достает из нижнего ящика новую рубашку. Распаковывая ее, вытащенные булавки бросает прямо на пол.

–Почему ты так груб с ней? – спрашивает Кристиан.

–С кем?

Кэгни с силой встряхивает рубашку, чтобы расправить складки.

–Тебе скоро сорок исполнится, а ты ведешь себя как ребенок.

Кэгни стягивает мокрый свитер, который уже начинает садиться.

–Только сухая чистка, – печально произносит он и бросает свитер в мусорную корзину, то есть остается в трусах, носках и ботинках.

–Кэгни!

–Ты имеешь в виду солнышко? Не мой тип. – Кэгни надевает темно-серую рубашку и, застегивая ее на ходу, направляется к своему письменному столу. – Ты же знаешь, Кристиан, мне нравятся блондинки.

Он поднимает стакан виски, глядя на своего друга, но выпивает только половину той порции, которую так щедро себе налил.

–В последнее время ты сильно изменился, – говорит Кристиан. – Мне кажется, Санни тебя серьезно зацепила! Зацепила как-то совсем по-новому. И это здорово! Поэтому ты так бесишься? Тебе кажется, что в сорок лет влюбляются только дураки?

–Ты останешься? – спрашивает Кэгни.

–Ненадолго.

Кэгни достает из нижнего ящика второй стакан.

–В приличной компании я веду себя прилично. – Он наливает двойную порцию виски и передает ее Кристиану. Тот, в свою очередь, изящно принимает стакан и опустошает его одним огромным глотком. – Кроме того, я неплохо лажу с такими ребятами, как ты.

Кристиан вытаскивает из угла какой-то ящик и садится на него прямо посреди комнаты. Кэгни с усмешкой наливает другу еще виски, устраивается поудобнее в кресле и откидывается на спинку.

–Я уже понял, что самообладание к тебе вернулось, Кэгни. Я понял, не переживай. Только имей в виду, тебе все равно не удастся меня одурачить. Я слишком хорошо тебя знаю! В тебе говорит твоя унылая гетеросексуальная ординарность. Просто Санни сводит тебя с ума, а ты не знаешь, что с этим делать! Ну признайся!

–Я влюбляюсь совсем иначе, Кристиан. Ты вообще никогда не видел, как я влюбляюсь, почему же ты берешься судить? Эта твоя Санни – настоящая мегера, ее дрессировать надо. Что я и попытался сделать.

–Никого ты не дрессировал, – возражает Кристиан. – От вас обоих сыпались искры! Какая тебе вообще разница, блондинка она или нет?

–Если она тебе так сильно нравится, сам на ней и женись! Лично меня она утомляет. Мне по вкусу женщины красивые и спокойные, как пруд в солнечный день.

–Поправь меня, если я ошибаюсь, но ты и не любил-то по-настоящему тех женщин, которых выбирал. То есть тебе казалось, что ты их любил, а на самом деле... Все твои возлюбленные предавали тебя самыми разными способами. Разве не так?

–Ну и что?

После слов Кристиана улыбка Кэгни гаснет. Они уже не играют, а говорят серьезно.

–Насколько мне известно, настоящая любовь не бывает скоротечной. Подумай сам. Может, существует хотя бы крохотная вероятность того, что ты не любил тех трех кукол? Может, на самом деле ты влюбляешься именно так, как это происходит сейчас! Может, ты влюбляешься первый раз в жизни...

Кристиан с улыбкой смотрит на друга сквозь густые сумерки и отстукивает ритм популярной песенки у себя на груди.

–Мне сорок лет, Кристиан, и я три раза был женат. Я знаю, что такое любовь, и могу ее распознать.

–Ну уж нет, Кэгни. Учитывая все твои разводы, я бы сказал, что ты многое знаешь про НЕлюбовь. Конечно, еще ты знаешь, что такое похоть, но это далеко не одно и то же. Любовь живет в сердце и в голове. Она не душит человека, а придает ему сил и открывает второе дыхание. – Кристиан взмахивает рукой с видом фокусника, который представил на суд публики что- то экстраординарное.

–Господи Боже! – восклицает Кэгни. – У меня такое чувство, будто ты выступаешь в каком-нибудь идиотском ток-шоу!

–А что тут плохого? По-моему, сегодня как раз тот день, когда пришло время поговорить по душам. У нас с тобой такие дни выпадают примерно раз в десять лет. Помнишь, когда такое было в последний раз? Не забыл, кто тогда нуждался в помощи?

–Нет, не забыл.

–Мне было очень плохо, Кэгни. По-настоящему плохо. Я набрасывался на людей похлеще тебя. Я был совершенно несчастен, а ты мне помог. Помнишь, что ты сказал мне в тот день?

Кэгни сидит молча и смотрит в свой стакан, покручивая его так, что жидкость внутри образовывает маленький водоворот. Он не отвечает на вопрос Кристиана и даже не поднимает на друга глаза, однако слушает его очень внимательно. Повернувшись к окну, Кэгни выглядывает на улицу. Луны на небе нет, видны только тяжелые тучи, закрывающие все небо до горизонта. В самом конце дороги одиноко маячит фигурка Санни. Секунду спустя она сворачивает за угол и пропадает из виду. Издали она кажется такой юной, маленькой и беззащитной – легкая добыча для какого-нибудь мерзавца, притаившегося в подворотне.

Кэгни залпом выпивает остатки виски.

–Я посоветовал тебе не бояться быть самим собой и сказал, что только тогда люди станут тебя уважать.

–Теперь у меня есть возможность отплатить тебе за услугу. Перестань прятаться! Перестань прятаться и притворяться вечно злым и раздраженным. И сними, Бога ради, свои долбаные розовые очки! Мир не стал хуже, чем он был пятьдесят лет назад. Он просто-напросто стал другим. Нам всем приходится жить в этом мире и мириться с ним. С чего ты взял, что ты какой-то особенный? Не хочешь открываться перед л5одьми, не открывайся, но зачем постоянно жаловаться, что люди лезут к тебе в душу? Просто скажи «нет» и все! Хватит ворчать всякий раз, когда кто-то спрашивает, как дела. Ты не доволен, что тебя расспрашивают о том, о чем ты говорить не хочешь, и одновременно рассказываешь всем и каждому о своем недовольстве!

–Мне лучше, когда я один.

–В каком смысле «лучше»? Ты очень счастлив? Что у тебя есть, кроме мечты пойти на яхте по Карибскому морю? И нет никакой гарантии, что это действительно сделает тебя счастливым. Люди могут сколько угодно красить волосы и исправлять форму носа, а что толку, если проблема у нас в головах? У человека должен быть кто-то, на кого можно положиться, кто придавал бы смысл жизни. Нельзя получать удовольствие от собственного общества! Если не страдаешь манией величия, конечно... Ну а что ты делаешь сейчас? Отталкиваешь уникальный шанс, вместо того чтобы набраться храбрости, ухватиться за него обеими руками и держать изо всех сил!

–Не знаю. Может быть.

Кэгни открывает нижний ящик стола и достает пакетик с орешками.

–Пощелкаешь?

–Нет, спасибо, – с улыбкой отвечает Кристиан.

–Кстати, когда это вы двое успели так крепко подружиться? Прямо-таки стали товарищи –не разлей вода.

–Ревнуешь?

Кристиан протягивает пустой стакан за дополнительной порцией виски. Кэгни охотно его наполняет. Кристиан делает глоток и морщится, глотая обжигающий горло напиток.

–Ты сам отправил меня провожать Санни. Помнишь? В пятницу вечером.

–Помню, – со вздохом говорит Кэгни. Он допивает остатки виски и наливает себе еще порцию. – Она мне нравится, – признается он наконец. – У нее есть характер.

–Точно, – соглашается Кристиан и закидывает ногу на ногу. – Что-что, а характер у нее есть.

–Самое смешное, что мне вообще все равно, полная она или худая. Понимаешь? Мне кажется, я бы на ее вес и внимания не обратил. Толстая, стройная – какая разница? В ней главное совсем не эта Мне больше всего нравится огонь в ее глазах. У нее в глазах горит огонь.

Кристиан поднимает руку и делает вид, что смахивает с левой щеки внезапно набежавшую слезу.

–Хватит дурачиться, паразит чертов! Я имел в виду, что считаю ее милой. Только и всего.

–Нет, ты имел в виду не только это. В следующий раз постарайся не грубить ей, сделай одолжение.

–He собираюсь я стараться. Все равно это ни к чему не приведет.

Кэгни опускает голову, кладет руки на стол ладонями вниз и внимательно их разглядывает.

–Почему, черт побери, ни к чему не приведет?! Ты ей нравишься! Точно тебе говорю! Я готов голову дать на отсечение, что Санни к тебе неравнодушна!

Кристиан снимает ногу с ноги и взволнованно подается вперед.

–У нее есть парень! – отвечает Кэгни. – Не помнишь? Придурок, который весь ужин провел за телефоном.

–Ах, ты про очаровательного Эдриана? Нуда. Официально она встречается с Эдрианом, но ты ей гораздо ближе. Клянусь тебе, Кэгни! Главное, не отталкивай ее от себя. Покажи, что она тебе нравится.

–Пока она с другим мужчиной, я ничего делать не собираюсь.

Кэгни закрывает бутылку виски, в которой осталась всего одна десятая содержимого, и кладет ее в нижний ящик стола.

–Почему, Кэгни? Я понимаю, что это не очень красиво, но выбора-то у тебя нет. Если человек видит перед собой то, что ему хочется получить, он должен хватать это, а не ждать, когда кто-то принесет желаемое на блюдечке. Кроме того, Санни бросит своего парня только в том случае, если сама этого захочет. Ты же не собираешься приставлять к ее голове пистолет и требовать, чтобы она ушла от Эдриана. Во всяком случае, я надеюсь, – иногда ты бываешь чересчур настойчив... Шучу, конечно. Если серьезно, то предоставь ей выбор. Она сама решит, с кем остаться.

–Санни такая девушка, что возненавидит себя, если предаст одного мужчину ради другого. Ну а потом станет презирать и меня.

–Эдриан ей вообще не нравится! Бедная девочка просто-напросто запуталась. Она не будет ненавидеть себя! Она в тебя влюбится! Эдриан останется в прошлом. Тебе надо протянуть ей руку и повести в будущее.

–Ей не нужна моя рука, Кристиан. Санни Уэстон – большая девочка. Естественно, в переносном смысле. Она сумеет пойти в будущее без моей помощи. По крайней мере до сих пор она как-то справлялась сама.

Кэгни улыбается другу с самым невинным видом. Кристиан тяжело вздыхает:

–Ах, если бы в жизни все было так просто. Пожалуйста, признайся ей в своих чувствах. Не заставляй меня становиться перед тобой на колени.

Кэгни грустно улыбается:

–Нет, Кристиан. Я буду держаться от нее в стороне. Во всяком случае, до тех пор, пока она встречается с другим мужчиной. Для меня здесь все совершенно ясно. Нехорошо уводить женщину у другого мужчины, и не имеет значения, заслуживает он ее или нет. Просто так поступать неправильно.

Кэгни устало опускает голову на руки.

–Ну что ж, – говорит Кристиан. – Тогда давай выпьем по последней. Выпьем за Кэгни, который не хочет брать собственную судьбу в свои руки, а предпочитает сидеть и ждать, когда кто-нибудь другой проживет за него жизнь.

–Я прожил достаточно. Пора немного отдохнуть.

ЗАГОРОДНАЯ ПОЕЗДКА И СТИМУЛЯТОРЫ СОСКОВ

Мы с Лайзой сидим в стильном итальянском ресторанчике под названием «Прицци» и потягиваем содовую с лаймом. Ресторан оформлен фонариками в виде маленьких перчиков синего цвета. Я никогда в жизни не видела настоящий перец синего цвета. Может, это очень редкий сорт, отличающийся особой остротой, и растет на одной-единственной ферме, затерянной где-то в дебрях Перу? Я представляю себе хозяина фермы – семидесятилетнего крестьянина ростом чуть больше полутора метров, в ковбойских сапогах и шляпе, с мачете за ремнем; его кожа напоминает старую автомобильную покрышку.

Напротив ресторана «Прицци» расположился один регби-клуб, направо наискосок – второй и за углом – третий. Входные двери в «Прицци» двустворчатые, чтобы пропускать широкоплечих спортсменов. Наш с Лайзой тренажерный зал тоже всего в двадцати метрах отсюда. Мы с ней потягиваем содовую с лаймом и одновременно думаем о том, о чем категорически не хотим говорить вслух. Мы обе знаем, что в эту самую минуту должны не сидеть в ресторане за обедом, а находиться на занятиях – тренироваться на беговой дорожке, потеть, сжигать калории, полученные с завтраком. В качестве наказания мы жуем пластиковые соломинки в наших напитках, а не угощаемся сырными палочками, которые стоят в корзинке посреди стола. Только что завершился обстоятельный разговор о преимуществах того или иного способа похудения. Я даже устала, пространно рассуждая о зонах сжигания жира, о калориях, о способах развития и поддержания в тонусе мускулатуры.

Разговаривая, я все время понижала голос и оглядывалась по сторонам, стараясь убедиться, что нас никто не слышит, словно мы обсуждали нечто постыдное, и если управляющий рестораном узнает об этом, то больше не пустит нас на порог своего заведения. У меня было такое чувство, будто я закурила огромную кубинскую сигару в зале для некурящих и своим антиобщественным поведением испортила всем обед.

Посреди разговора я в очередной раз вспомнила, что Лайза совершенно не умеет беседовать, она умеет только спорить и каждое мнение, отличающееся от ее собственного, каждый факт или аргумент воспринимает как личную обиду. Она использует фразы типа «Придется согласиться, что к согласию мы не придем», а когда не может убедительно опровергнуть какой-то довод, с укором качает головой и заявляет: «Именно это я и имела в виду». Меня такое ее поведение всегда раздражало. Если человек не в силах толком выразить то, о чем думает, значит, он думает не то, о чем говорит.

Сейчас мы с Лайзой сидим и ждем Анну. Ребенка Анна оставит со своей матерью – когда мы встречались в прошлый раз, ей показалось, будто малыш неодобрительно смотрит на то, как она потягивает вино.

– Ну, а как тебе понравились новые рисовые кексы с ароматом ананаса и сыра? – спрашивает меня Лайза.

Я открываю рот, чтобы ответить, но тут дверь в ресторан распахивается, и с улицы влетает Анна.

– Наконец-то, – бормочу я себе под нос.

Анна до сих пор не пришла в форму. Она значительно полнее, чем была до беременности и родов, хотя с прошлой нашей встречи ей все-таки удалось сбросить несколько килограммов. У нее уже не такое круглое лицо, и живот выпирает гораздо меньше. Я поднимаюсь, чтобы поприветствовать подругу дружеским поцелуем.

–Привет, Анна. Отлично выглядишь.

–Спасибо, дорогая, – отвечает Анна с ослепительной улыбкой, и я понимаю, что сегодня она очень довольна тем, как выглядит.

Лайза тоже поднимается с места и целует Анну в обе щеки.

–Вы не представляете, как я работаю над своей новой диетой! Точнее сказать, в последние дни я почти вообще ничего не ем. Чувствую себя просто великолепно!

–Анна, это все просто замечательно, но нельзя совсем ничего не есть! Имей в виду, у тебя резко замедлится обмен веществ, и организм решит, что ты собираешься голодать очень долго. В результате он начнет откладывать про запас все, что только можно, в особенности жиры.

Я говорю озабоченно, но в то же время чувствую себя как последняя зануда. Мне и самой приходилось выслушивать подобные сентенции. Я слышала их сотни раз в самых разных вариациях и могу воспроизвести наизусть, даже если меня разбудить глубокой ночью.

–Ну конечно, – отвечает Анна. – Можно подумать, ты сама ешь много.

Она говорит с улыбкой, однако в ее голосе звучит едва заметная враждебность.

–Я, между прочим, не голодаю. – Я даже не пытаюсь скрыть обиду. – Я перешла на здоровую пищу, только и всего.

–И как тебе соломинка, которую ты сейчас грызешь? Очень питательная?

Анна с довольной улыбкой открывает меню, которое она прихватила по пути к нашему столику. Продолжая бросать на меня быстрые взгляды, она делает вид, будто читает меню. К нам подходит официант.

–Мне, пожалуйста, зеленый салат и порцию оливок, – говорит ему Анна и захлопывает меню.

–А мне принесите суп из курицы, – заказывает Лайза. – Только без гренок, пожалуйста.

–А мне салат «Никосия». Без хлеба и без заправки, – говорю я последней и с улыбкой отдаю официанту меню.

–Итак!

Лайза подается вперед и смотрит на меня с многозначительной улыбкой. Меня внезапно охватывает такое чувство, будто я перенеслась в восьмидесятые, когда мы были подростками. Похоже, мне предстоит экзамен, а я ничего не знала и не приготовилась.

–Расскажи нам про своего парня, – просит Лайза как бы ненароком.

–Его зовут Эдриан, – отвечаю я без всякого энтузиазма.

–Эдриан, – повторяет Анна с выражением и поднимает глаза, словно оценивая услышанное. – Ну так расскажи нам о нем. Все равно сплетни поползут, никуда не деться.

–Он помолвлен, – признаюсь я.

Над нашим столиком повисает напряженное молчание.

–Он уже попросил тебя выйти за него замуж? – спрашивает Анна после паузы.

Ей самой понадобилось четыре года, чтобы исподтишка заставить Мартина оформить их отношения. Причем три года из этих четырех она делала намеки практически в открытую, не скрывая своих намерений.

–Нет, он помолвлен не со мной, – говорю я, пожав плечами и всем видом показывая, что, дескать, жизнь – штука поганая и ничего тут не поделаешь.

Анна пораженно открывает рот, но Лайза реагирует мгновенно:

–Ох, бедная Санни! Мне ужасно жаль, что все так получилось. Я знаю, Эдриан тебе очень нравился.

Она сочувственно пожимает мне руку.

–Он и сейчас мне нравится, – отвечаю я, вытирая внезапно набежавшую слезинку.

Не знаю, с какой стати я вдруг решила расплакаться перед своими подругами. Честно говоря, я даже не понимаю, из-за кого плачу. Во всяком случае, не из-за Эдриана. В этом я уверена на все сто.

–Тебе, наверное, ужасно трудно, – замечает Анна и пожимает мне руку точно так же, как Лайза.

Прикосновение и даже сила, с которой Анна стиснула мои пальцы, кажутся в точности скопированными с сочувственного пожатия Лайзы и от этого становятся похожими скорее на издевку, чем на проявление искренней заботы.

–Он ведь первый парень, который понравился тебе по-настоящему, верно? – продолжает Анна. – Я имею в виду, первый из тех, кто ответил тебе взаимностью. Наверное, трудно было его бросить...

Анна показывает официанту пустой стакан и одними губами произносит: «Повторите, пожалуйста». Поблагодарив официанта, она вытирает помаду в уголках губ и поправляет прическу, даже не подозревая, насколько злорадно звучат ее слова.

–Я этого пока не сделала, – говорю я самым непринужденным тоном, на какой способна.

–Чего ты пока не сделала? – рассеянно переспрашивает Анна.

Ее внимание уже сосредоточено на другом объекте. Она рассматривает компанию из нескольких женщин, сидящих за соседним столиком. Оценивает их прически, макияж, обувь, одежду – все, что видно невооруженным взглядом.

–Я пока не бросила Эдриана.

–Прости...

Анне требуется несколько секунд, чтобы переварить полученную информацию, после чего ее внимание обращается на меня с тяжестью бетонной плиты.

–Что ты имеешь в виду?

–То, что сказала. Я его не бросила.

–Ну и когда ты собираешься это сделать? – спрашивает Анна с преувеличенным изумлением на лице, как будто она желала знать, сколько будет один плюс один, а я не смогла ответить.

–Может, вообще никогда...

Лица Анны и Лайзы искажаются какой-то непонятной яростью.

–Чего ты ждешь? Ты с ним всего неделю! – восклицает Лайза, всем своим видом показывая, что я веду себя, как ребенок. – Я бы поняла, если бы вы были женаты, но ты только-только начала с ним встречаться!

–Я знаю Эдриана пять лет, это тебе не неделю назад познакомились на улице. Кроме того, ты ведь понятия не имеешь, как я отношусь к нему, Лайза. Может, я его люблю? Что ты вообще знаешь?

Я стараюсь говорить как можно спокойнее. Сначала я хотела добавить: «Хотя, конечно, Эдриан мне безразличен», но в последнюю секунду передумала. Мне показалось, что в таком случае наш спор потеряет всякий смысл.

Тут к столику подходит официант и расставляет перед нами заказанные блюда. Расставил он их неправильно, и мы трое, не поднимая друг на друга глаза, обмениваемся тарелками.

–Должна признаться, Санни, я не понимаю, как ты можешь поступать таким образом. Вот уж не думала, что ты относишься к подобному типу женщин.

Анна подхватывает на вилку немного салата и отправляет его в рот. Затем берет из другой тарелки оливку и отправляет ее вслед за салатом. Затем, немного подумав, высыпает оставшиеся оливки в тарелку с салатом, чтобы придать ему хоть немного остроты.

–Ну и что это за женщины такие? – спрашиваю я, глядя на Анну. – К какому типу ты меня отнесла?

Для пущего эффекта я откладываю в сторону вилку, которую взяла было в руки, демонстративно выпрямляю спину и жду ответа – естественно, растерянного и немного смущенного.

Однако Анна ничуть не смущена и не растеряна. В ситуациях такого рода она чувствует себя очень даже комфортно – как рыба в воде. Или как свинья в глубокой луже.

–Я имею в виду тех женщин, которые отбивают чужих мужчин, потому что не способны найти себе собственных.

Она насмешливо фыркает, а на ее лице написано: «Ну давай, шлюха, попробуй доказать, что я не права».

–Не говори глупостей, Анна. Ты сама прекрасно знаешь, что на самом деле все совсем не так. Нам не по восемнадцать лет, пора смотреть на жизнь трезво. Люди не принадлежат друг другу. Они сами решают, что им делать.

–Ничего не скажешь, удобная позиция! – восклицает Анна и дополняет свой аргумент коротким фальшивым смешком.

–Никакая это не позиция, – отвечаю я, устало потирая глаза.

Лайза сидит тихо, стараясь не привлекать к себе нашего с Анной внимания. Она тайком цепляет на вилку зелень с кусочками курицы и жует, надеясь, что мы не заметим, насколько ей безразличен наш спор.

–Знаешь, Санни, – говорит Анна, – я бы поняла, если бы это случилось год назад. Поняла и не стала бы осуждать. Но с тех пор очень многое изменилось. Ты сама изменилась. Почему бы тебе не найти свободного парня, вместо того чтобы уводить чужого? Ему ведь надо от тебя только одного. Он получит то, чего хочет, а потом все равно уйдет.

Я срываю салфетку со своих колен, бросаю ее на стол и, подавшись вперед, смотрю Анне прямо в глаза.

–Даже не верится, что ты всерьез, Анна. Точнее, не верится, что ты специально говоришь это с такой злобой.

–А если бы на месте той несчастной оказалась я? Ты увела бы у меня мужа? – спрашивает Анна, хитро прищурившись. Она явно предвкушает скорую победу.

–А разве у Мартина собственной головы на плечах нет? Разве он не должен сам думать о том, что делает?

–Санни, ответь на мой вопрос, пожалуйста. Если бы этим мужчиной оказался Мартин, ты отнеслась бы к интрижке с ним так же легкомысленно?

–Ответить на твой вопрос? Ты мне не мать, Анна, чтобы требовать ответов. И я совсем не легкомысленна!

Я повышаю голос. Сидящая за соседним столиком компания поворачивается в нашу сторону, чтобы посмотреть, из-за чего сыр-бор. Анна, которая на протяжении всего разговора бросала на них неодобрительные взгляды, отвечает злобной гримасой.

–Пойми, Анна, если такое случится, то обманщиком будет Мартин, а не женщина, с которой он тебе изменяет.

– Ладно, Санни. Если тебе так необходимо цепляться к словам, пускай будет по-твоему. Главное, ответь, смогла бы ты подложить мне такую свинью или нет?

Я смотрю на поджатые губы Анны, на огромные мешки под ее глазами, которые она пытается замаскировать специальными средствами, отчего они становятся еще заметнее и тяжелее. Анна выглядит усталой, выбившейся из сил. Наверное, это голодание так плохо действует на ее внешность. Наверное, она наговорила мне столько гадостей из-за усталости и оттого, что совсем недавно родила ребенка и не успела восстановить силы и подлечить нервы. Однако сегодня я не собираюсь быть снисходительной. Не собираюсь проглатывать обиду ради того, чтобы не ссориться.

–Думаю, если бы Мартин решил тебе изменить, – заявляю я, вызывающе приподняв брови, – то не без причины.

Анна несколько раз подряд стискивает зубы. Эта привычка появилась у нее много лет назад. Она делает так всякий раз, когда нервничает или сердится. Я понимаю, что мне удалось-таки проделать трещину в ее броне. Что касается моей брони, то она давно разбита вдребезги. Годы постоянных насмешек и унижений даром не проходят.

–Я хотела сказать, Санни, что следует проявлять больше самоуважения. Теперь тебе не приходится бегать за первым попавшимся парнем. Тем более что он наверняка использует тебя только для секса – ради всяких грязных штучек, которые отказывается делать его невеста. Маленькая интрижка.

Последние слова Анна чуть ли не выплевывает мне в лицо, как что-то постыдное.

–Ты ничего не знаешь ни об Эдриане, ни о наших с ним отношениях, – говорю я спокойно, стараясь не поддаться на провокацию.

Я беру вилкой несколько кусочков тунца и подношу их ко рту.

–Ну что ж. – Анна смотрит на Лайзу до тех пор, пока та не поднимает голову от тарелки. – Именно поэтому мы с Лайзой и хотели с тобой поговорить, Санни. Твое поведение отлично иллюстрирует то, как ты в последнее время изменилась.

–Изменилась? Что ты имеешь в виду?

Я замираю с поднятой над тарелкой рукой, и тунец падает с вилки в салат. Лайза смотрит на меня виновато, а Анна прямо-таки светится от торжества и осознания собственной правоты.

–Мы с Лайзой за тебя беспокоимся, – говорит она тоном, в котором лично я не улавливаю ни грамма беспокойства.

–Значит, беспокоитесь? – переспрашиваю я, прищурившись.

Я не собираюсь принимать ее слова всерьез.

–Совершенно верно. Я не буду морочить тебе голову. Скажу все, как есть. Мы знаем друг друга очень давно, и ты всегда могла рассчитывать на мою честность. Если я хотела что-то сказать, я всегда говорила тебе прямо в лицо.

Анна будто ждет аплодисментов. Даже не верится, что она может быть настолько самонадеянной! Неужели она и правда считает, что кого-то, кроме Мартина, волнует ее мнение? Впрочем, вряд ли и Мартина волнует ее мнение. Скорее всего он просто затыкает уши, когда Анна разражается своими сентенциями. Я тем более не собираюсь обращать на них внимание.

–Ты сейчас в гораздо лучшей форме, чем была прежде, – продолжает Анна с едва скрываемой завистью.

–И что?

–А то, что в последнее время ты стала какой-то поверхностной, Санни, – объявляет Анна достаточно громко, чтобы услышал весь ресторан. – Я бы даже сказала, очень поверхностной.

Она откидывается на спинку стула и смотрит на меня с возмущенным и одновременно торжествующим видом, готовая к схватке, которую сама же старательно провоцирует.

–Ив чем же это заключается? – спрашиваю я с неподдельным любопытством и подпираю подбородок рукой.

–Ну, хотя бы в том, – отвечает Анна с таким видом, словно готовится выдать самый тщательно охраняемый секрет на свете, – что за последние два месяца ты ни разу не предложила мне помощь с ребенком.

Она многозначительно распахивает глаза, словно говоря: «Подумай только, какое безобразие! Подумай и признай, что была сто раз не права!»

–Ладно, – соглашаюсь я покорно, – будем считать, что тут я виновата. Преступление действительно тяжелое. Практически геноцид. Что еще?

Анна смотрит на меня с подозрением, но продолжает:

–Еще ты совсем перестала спрашивать, как у нас дела. Ты говоришь только о себе, никто другой тебя не интересует. Наверное, считаешь, что раз теперь ты влазишь в брюки двенадцатого размера и пользуешься каким-никаким успехом у мужчин, то стала лучше нас.

Анна говорит уверенно, однако моего взгляда не выдерживает. В поисках поддержки она поворачивается к Лайзе, которая вообще немногословна. Я не сомневаюсь, что они обговорили все заранее и Лайза согласилась с Анной, пусть и по принуждению. И туту меня в голове как будто загорается лампочка. Они ведь не всегда были такими. Личная жизнь Анны протекала гораздо интереснее, чем моя собственная. Я впитывала смачные подробности ее приключений, как губка, потому в моей жизни романтики не хватало. Раньше я заполняла эту пустоту, разговаривая с Анной. Наверное, теперь она очень скучает по временам, когда я безоговорочно ею восхищалась.

–А по-моему, – говорю я после паузы, – дело обстоит с точностью до наоборот. Это не я считаю, что стала лучше вас. Это ты так считаешь, Анна. Следовательно, раньше ты считала, что я хуже вас.

–Неправда. – Анна качает головой, но больше из ее идеально очерченного рта не вырывается ни звука.

Я продолжаю:

–Меня волнует только моя собственная внешность, Анна, и больше ничья. Я не разглядываю твои туфли, волосы или складки жира. Ты моя подруга, и этого достаточно. Мне безразлично, как ты выглядишь. Почему же тебя так волнует моя новая внешность? Почему ты не можешь принимать меня такой, какая я есть? Наконец-то у меня появилась возможность получить от жизни хоть немного удовольствия. Ты считаешь, я его не заслужила?

Однако Анна слышит только то, что хочет услышать. Она цепляется к одной-единственной фразе, чтобы бросить мне очередное обвинение:

–Вот видишь! Ты сама сказала, что тебя интересует только собственная внешность! На нас тебе плевать!

–Я имела в виду, что вы мои подруги, поэтому мне не важно, как вы выглядите. Я не хочу сравнивать себя с вами и радоваться, если выигрываю от этого сравнения. И я не хочу иметь друзей, которым нужно только одно – выглядеть хорошо на моем фоне...

За нашим столом воцаряется молчание. Я, будто очнувшись, замечаю, что в зале полно других людей, которые болтают и смеются, довольные жизнью, собой и своими спутниками. Похоже, они очень неплохо проводят время. Я поднимаюсь из-за стола, беру со спинки стула жакет и сумку.

–У меня пропал аппетит.

И это чистая правда.

Отодвинув стул, я спокойно направляюсь к выходу.

–Вот видишь, Лайза, – говорит за моей спиной Анна. – Все именно так, как я предполагала.

Я выхожу на улицу и, пройдя шагов двадцать, останавливаюсь. Главное, не заплакать. Хочется кричать во весь голос, но я сдерживаюсь. Сдерживаюсь не ради людей, которые идут мимо, а ради самой себя.

Вернувшись домой, проверяю, все ли в порядке с сайтом. Меня до сих пор не оставляет раздражение. В корзине для входящих документов накопились письма за целую неделю, никак не могу их разобрать. Я еще никогда не бывала такой рассеянной и не отвлекалась от работы так часто. Все эти романтические приключения и дружеские перепалки здорово сбивают с толку. Хорошо бы пойти в тренажерный зал и, усердно занимаясь, выбросить из головы свои неприятности – проблемы с Эдрианом, желанием снять телефонную трубку и наорать на подруг, Кэгни...

Кто-то звонит во входную дверь. Я ковыляю в коридор прямо в носках, снимаю трубку домофона и спрашиваю:

–Кто там?

–Ты со мной разговариваешь? – спрашивает Эдриан несчастным голосом.

–Разговариваю.

–Может, впустишь? Нам надо поговорить.

Голос у Эдриана очень серьезный.

–Только больше никаких признаний, пожалуйста!

Я нажимаю кнопку, чтобы открыть входную дверь. Вряд ли у Эдриана припасен для меня еще один сюрприз, если только он не явился сюда с ребенком, который будет трогательно держать его за руку и спросит, увидев меня: «Папа, а что это за тетя?».

Я бросаю взгляд в зеркало и поправляю прическу. На мне та же самая одежда, в которой я ходила в ресторан с Анной и Лайзой, я успела снять только ботинки на высоких каблуках, надев вместо них уютные кашемировые носки. Короче говоря, просто куколка, а не сонная тетеря, которая только что выбралась из кровати – заспанная, с полосками от подушки на щеке. Хотя в полосках тоже нет ничего страшного.

Эдриан появляется на площадке моего этажа. Я открываю ему дверь и сразу же иду в комнату, чтобы избежать поцелуя. Эдриан успевает схватить меня за локоть, поворачивает к себе и прижимает к стене рядом с фотографией моих родителей в Австрии – они ездили туда в прошлом году в отпуск.

–Неужели ты меня не поцелуешь? – спрашивает он грустно.

–Не знаю. Может быть...

Поцеловать Эдриана гораздо проще и удобнее, чем оттолкнуть. Если я отвернусь, он обидится, и мне придется долго и нудно объяснять причину своей холодности. Кроме того, какая-то частичка Санни Уэстон хочет этого поцелуя. Я хочу почувствовать руки Эдриана на своих бедрах и груди, хочу ощутить его язык на своей шее. Хочу, чтобы он прижал меня к себе...

Правда, это только физиологическое желание, к самому Эдриану оно не имеет прямого отношения. Он всего-навсего оказался в нужном месте в нужный час. Я позволяю ему прижаться ко мне всем телом и губами. Эдриан, целуя, засовывает язык мне в рот. Хочется оттолкнуть его и как следует откашляться, однако я терплю до тех пор, пока Эдриану самому не надоедает целоваться.

–Я весь день мечтал поцеловать тебя, Санни. Эта мысль помогла мне продержаться до вечера.

Такому признанию поверить нелегко. Я не представляю, чтобы мысль обо мне помогла кому-то продержаться хотя бы до обеда, а уж весь день... Маловероятно. В то же самое время в голову приходит другая неприятная мысль. Он думал обо мне только сегодня, хотя мы не виделись целую неделю!

–Хочешь чаю? – спрашиваю я вслух.

Я прохожу на кухню и ставлю чайник на огонь. Эдриан останавливается в дверном проеме между кухней и коридором и, навалившись плечом на косяк, смотрит себе под ноги. Через пятнадцать секунд я обнаруживаю, что все еще жду ответа на свой вопрос.

–Эдриан? – повторяю я. – Чаю хочешь?

Эдриан поднимает голову и со вздохом заявляет:

–Я порвал с Джейн.

У него на лице появляется такое серьезное выражение, что мне хочется расхохотаться в голос.

–Зачем?

–Я подумал, так будет правильно.

Скажите пожалуйста! Эдриан, оказывается, считает, что стать порядочным лучше поздно, чем никогда.

–Ты уверен?

Я неторопливо кладу Эдриану в кружку чайный пакетик.

–Кажется, да. – Он кивает мне со слабой улыбкой.

–Ты вроде бы не очень переживаешь, а?

Я стою на своей стороне кухни и пока не тороплюсь подойти к Эдриану поближе.

–Нуда... То есть я расстроен, конечно, но, по-моему, так будет лучше для всех... Хотя я не собираюсь об этом говорить. Я просто хотел, чтобы ты знала...

–Ну ладно. Спасибо за информацию. Правда, не понимаю, чего ты от меня хочешь...

–Можно я приду к тебе в субботу вечером?

Я наливаю Эдриану в кружку кипятку и добавляю немного сливок.

–Пожалуй... Кстати, а почему именно в субботу? Где ты сейчас живешь?

Эдриан некоторое время смотрит на меня молча, затем тихо отвечает:

–У Марка в Брентфорде. Он выделил мне диван.

Эдриан отпивает из кружки глоток чаю и, глядя на меня, что-то неразборчиво бормочет.

–Что? – переспрашиваю я, добавив себе в кофе немного холодной воды, чтобы не обжечься.

–Ты сегодня отлично выглядишь, – повторяет Эдриан.

Я не соглашаюсь, не отрицаю и не говорю спасибо. Эдриану надоедает ждать, когда я наконец-то подойду к нему, поэтому он решает взять инициативу в свои руки – медленно приближается и берет меня за запястья. Наши пальцы переплетаются, как будто мы собираемся переломать их друг другу.

–Теперь мы сможем видеться гораздо чаще, – шепчет Эдриан, целуя мне шею.

–Почему бы и нет, – отвечаю я, чувствуя странное оцепенение.

Я понимаю, что еще немного и инициатива совсем выскользнет у меня из рук.

–В субботу вечером я на вечеринке, – говорю я, в то время как Эдриан облизывает мне правое ухо.

–Я пойду с тобой, – шепчет Эдриан и проводит пальцами по моей левой груди. – Я не имею в виду, что мы теперь постоянно будем вместе. Мне надо время – подумать, что делать, как жить дальше... но в субботу вечером я обязательно приду. Хочу видеть тебя как можно чаще, Санни...

–Ладно, – отвечаю я, позволяя себя целовать.

Я не сопротивляюсь напору Эдриана, хотя никаких особых чувств от его близости не испытываю. У меня нет желания взобраться на него верхом или просто проверить, возбудился ли он. Эдриан тем временем опускает руку и расстегивает пуговицу на своих джинсах.

Я делаю вид, что ничего не замечаю.

–Ты такая сексуальная, – бормочет он мне в ухо.

Я делаю вид, что ничего не слышу.

–У меня сегодня выдался трудный день, – жалуется Эдриан с мальчишеской улыбкой.

–Не у тебя одного, – отвечаю я, высвободив руку из его пальцев.

–Постоянно думал о тебе. Представлял, как ты отсасываешь у меня...

–Очень мило, – прерываю я, сделав шаг назад. – Просто очаровательно, Эдриан. У меня нет слов.

–Санни, послушай... Я не имел в виду ничего плохого. Мне нравится такой способ, только и всего...

–Я понимаю, что ты имел в виду. Эдриану сейчас плохо, и он хочет, чтобы Санни сделала ему хорошо. Только ты не имеешь права заявляться ко мне в дом и требовать, чтобы я организовала тебе минет. Я не шлюха.

–Эй! Никто не называл тебя шлюхой! – возмущенно восклицает Эдриан.

Я поворачиваюсь, чтобы уйти, но Эдриан успевает схватить меня за руку и разворачивает.

–Я не имел в виду ничего подобного.

–Знаю, знаю. У меня сейчас неважное настроение. Я ходила в ресторан с Лайзой и Анной и разругалась с ними в пух и прах. Вот и сорвала раздражение на тебе. Извини.

Я легонько провожу пальцами по его щеке и виновато улыбаюсь.

–Не надо извиняться, – отвечает Эдриан.

На его лице ненадолго появляется виноватое выражение.

–Пойдем в спальню, – добавляет он через секунду.

Не думаю, что мне следует соглашаться. Это запутает наши отношения еще сильнее. Я смотрю на часы – половина второго. Вряд ли стоит ложиться в постель с мужчиной во втором часу дня.

–Что, опаздываешь на автобус? – с улыбкой спрашивает Эдриан и притягивает меня к себе.

По-моему, сейчас не время для шуток. Почему он не сказал что-нибудь серьезное? Почему не сказал то, что не оставило бы меня равнодушной? Что-нибудь настоящее, а не фальшивое и легкомысленное. Что- нибудь, касающееся чувств, а не только секса...

Однако Эдриан снова повторяет:

–Пойдем, солнышко. Пойдем в спальню.

Я иду за ним, хотя понимаю, что делать этого не стоит. И дело не в том, что я не могу отказать Эдриану. Наверное, мне самой интересно будет заняться любовью посреди белого дня. Я никогда прежде не делала ничего подобного. Мы займемся сексом не ради самого секса, не потому, что сейчас ночь и все лежат в своих постелях. Это будет проявление настоящей страсти. В то время как остальные люди работают, ходят по магазинам или печатают что-то на клавиатурах своих компьютеров, мы с Эдрианом... При мысли об этом я чувствую себя совсем большой девочкой, однако ребенок, который еще живет во мне, все-таки немного смущен. То, что мы с Эдрианом собираемся сделать, кажется мне дурным. И поэтому возбуждает меня.

Получилось хорошо и одновременно плоха

Хорошо, потому что я забралась на Эдриана верхом, обхватив его ногами и уткнувшись лицом в шею, а он держал меня за бедра. Я испытала быстрый и слабый, но все-таки оргазм. Плохо было, потому что во время секса я думала не об Эдриане.

Мы лежим на кровати, я смотрю на Эдриана и молчу. Вокруг нас – мешанина из одеяла, подушек и нижнего белья. Все вместе это похоже на белого слона, который непонятным образом забрался ко мне в постель. Пусть я не имею большого опыта в общении с мужчинами, однако даже мне известно – нехорошо думать об одном мужчине, когда встречаешься с другим. Ужасно то, что именно этим я и занимаюсь – думаю о Кэгни, едва начав встречаться с Эдрианом.

Черт побери! Ведь Эдриан бросил свою невесту!.. У меня появляется такое чувство, будто я успела заснуть и теперь отчаянно пытаюсь вырваться в реальность из кошмара, где стою на самом краю пропасти и держу в руках веревку. К другому концу веревки привязана корзина, в которой находятся наши судьбы, и стоит мне проявить нерешительность, как она полетит вниз, в пропасть.

Я поворачиваюсь к Эдриану, замотавшись в простыню по самую грудь.

–Значит, в субботу у нас будет первое настоящее свидание? – спрашиваю я.

–Что значит первое? У нас уже были свидания.

Глаза у Эдриана закрыты, но я замечаю, что одна бровь у него удивленно изогнулась.

–Раньше, Эдриан, все было не по-настоящему! Теперь мы...

Эдриан прерывает меня негромким храпом.

В два часа десять минут Эдриан машет мне на прощание рукой и удаляется вниз по улице. Я задергиваю шторы и, отвернувшись от окна, смотрю на беспорядок, который остался после его ухода. Удивительно, как быстро я меняюсь сама и меняю свое отношение к происходящему. То, что всего несколько минут назад казалось отличным, теперь выглядит ужасной глупостью.

Я трижды оборачиваюсь вокруг собственной оси и провожу руками по волосам. Пальцы застревают в спутанных прядях. Когда мы с Эдрианом занимались любовью, я терлась головой о подушку, поэтому в волосах появились колтуны. Я расчесываю их пальцами, тяжело вздыхая. Мне удается сдержать сначала слезы, а потом смех. Заканчивается тем, что я шепчу себе под нос:

–Не знаю, что мне делать дальше... Не знаю, что мне делать дальше... Не знаю, что мне делать дальше...

Я больше не могу оставаться в спальне. Не могу сидеть в четырех стенах. Я разворачиваюсь и прижимаюсь носом к стеклу. Надо поскорее выбраться куда- нибудь из квартиры.

Я врываюсь в «Королеву экрана» и с порога кричу:

–Кристиан, помоги мне! Я совсем запуталась!

Кристиан обслуживает посетителя, заполняя карточку клиента, и поворачивается ко мне только тогда, когда я подхожу к прилавку. Прижав палец к губам, он шепчет:

–Тсс...

Посетитель одет в белую футболку и джинсы, из заднего кармана которых небрежно свисает носовой платок. Наверняка это какой-то знак, понятный только гомосексуалистам. Я незаметно показываю на платок и, подняв вопросительно брови, смотрю на Кристиана. Тот вместо ответа бросает на меня преувеличенно разгневанный взгляд и снова обращает все внимание на клиента.

–Назовите ваше имя, пожалуйста, – просит Кристиан очаровательным тоном истинного профессионала.

–Даллас, – отвечает молодой человек.

Мы с Кристианон недоуменно поднимаем на него глаза. Я неловко ставлю на полку видеокассету, которую только что вертела в руках. Фильм называется «Основной инстинкт».

–Фамилия? – спрашивает Кристиан.

Его голос от удивления стал чуть ли не на октаву выше.

–Кол, – отвечает молодой человек.

Шариковая ручка зависаете нескольких миллиметрах от бумаги.

–Род занятий? – спрашивает Кристиан, не поднимая глаз.

–Заклинатель псов.

–Как, простите?

Кристиан поднимает голову и смотрит на клиента. В его широко распахнутых глазах плещется плохо скрываемое веселье.

–Заклинатель псов, – повторяет молодой человек. – Я укрощаю злых собак. Подсмотрел эту идею в одном фильме.

У юноши эссекский акцент. Я узнаю этот говор, потому что одно время работала вместе с девушкой из Эссекса.

–Ваше имя? – спрашивает Кристиан.

–Даллас Кол. Я же только что вам сказал, – растерянно говорит молодой человек. – Что-то не так?

–Ив каком фильме вы его подсмотрели?

–Ни в каком...

–Тогда откуда вы его взяли?

–Как откуда? – Молодой человек озадачен. – Родители дали, естественно...

–Вот как, – бормочет Кристиан и опускает голову, продолжая заполнять карточку.

Даллас Кол берет кассету с фильмом «Отчаянно ищу Сьюзан» и поворачивается к выходу.

–А собаки вас часто кусают? – спрашивает Кристиан.

–Я надеваю костюм из гальванизированной резины. Собакам его не прокусить.

Молодой человек уходит. Кристиан недоуменно смотрит на его карточку.

–Я даже не знаю, что тут сказать, – признается Кристиан. – Даже не знаю.

–Он тебе понравился? – спрашиваю я.

–Я что, похож на ненормального? – возмущенно интересуется Кристиан. – Итак, милая, что у тебя стряслось?

–Мне надо срочно выбраться из города, – говорю я, схватив Кристиана за рубаху и сделав вид, что плачу у него на груди. – Меня здесь все сводит с ума. В голове самая настоящая каша. Я так больше не могу, Кристиан!

–Что ты больше не можешь, дорогая?

–Ничего!

Я наваливаюсь на прилавок и прижимаюсь правой щекой к гладкой блестящей поверхности. От нее исходит успокаивающая прохлада.

–С чего вдруг такое уныние? – спрашивает Кристиан, прищурив глаза.

–Мне здесь тесно! Тесно и душно! На меня даже незнакомые люди на улицах пялятся. Следят за мной. Глаза у всех, как у горгулий! Как будто я выгляжу как- то не так или веду себя неправильно... Они все меня осуждают!

Я поднимаю голову, когда начинаю говорить, и снова опускаю ее на прилавок, когда замолкаю.

–Но сама-то ты понимаешь, что за тобой никто не следит? Или ты сидишь на каких-то таблетках?

–Нет, Кристиан, таблетки здесь ни при чем.

Я качаю головой, не отрывая щеку от прилавка.

–Никто за тобой не следит, милая, и никто тебя не осуждает. Это все твое воображение. Так иногда случается. Повторяй себе почаще, что никому на улицах нет до тебя дела. Даже если кому-то и есть, все равно повторяй, что нет. Помогает.

–Так нельзя! Это какое-то нездоровое отношение – отрицать и все.

Я прижимаюсь к прилавку другой щекой.

–Никакое это не отрицание, дорогая моя. Таким образом ты просто-напросто подслащаешь жизнь. Нельзя принимать ее такой горькой, какая она есть на самом деле. Надо хоть иногда разбрасывать на своем пути розовые лепестки.

Кристиан с улыбкой треплет меня по волосам. Его пальцы тут же застревают в спутанных прядях.

–Это еще что такое? – с подозрением спрашивает он.

–Не важно.

–Кто это был?

Кристиан запускает пальцы еще глубже мне в волосы.

–Ой! Кристиан! Больно же...

Он убирает руку и упирается кулаками в бока.

–Я сделала одну очень большую глупость, – признаюсь я.

–Вот что, милая, нам надо поговорить. И чтобы снять стресс, никуда ехать не придется. Пойдем ко мне, возьмем бутылку шампанского, плитку темного шоколада с апельсиновой начинкой и фильм «Какими мы были» – я как раз сегодня утром получил кассету. Устроимся поуютнее на диване, поболтаем. Ну и поплачем, если будет настроение. Как тебе такая перспектива?

Кристиан легонько треплет меня по подбородку. Я выпрямляюсь, оторвавшись от прилавка.

–Как-то снисходительно...

Кристиан обиженно сдвигает брови.

–И очень заманчиво! – добавляю я.

На его лице расплывается широченная улыбка.

–К сожалению, я не могу принять твое предложение. Я только сейчас вспомнила – на портсмутской таможне лежат четыре коробки с товаром; если я их сегодня не заберу, то не знаю, заберу ли вообще когда-нибудь. Ну, и кроме того, у меня такое мерзкое настроение, что лучше я проведу остаток дня в машине. Подумаю о жизни, а заодно ни на кого не наору.

Кристиан вскидывает голову.

–Ты собираешься в загородную поездку?

–Нет, я собираюсь в Портсмут, чтобы...

–Ты собираешься в загородную поездку? – повторяет Кристиан, яростно кивая головой и понуждая меня ответить утвердительно.

Мне приходится согласиться.

–Ну ладно, собираюсь в загородную поездку... Ты хочешь поехать со мной?

–Ну еще бы, черт побери! За магазином присмотрит Айан. Он все равно ничем не занят, сидит, наверное, с телефоном балуется.

Кристиан распахивает дверь на лестницу и кричит в коридор:

–Айан! Спускайся сюда, парень, ты мне нужен! Чтобы через десять минут был здесь!

–Значит, Кэгни нет? – спрашиваю я с самым невинным видом.

–Нет... Ушел куда-то по делу.

Надеюсь, Кристиан не заметил, как тяжело я вздохнула. Он хватает меня за руку и, притянув к себе, очень серьезно говорит:

–Даже не смей думать, милая. Он никогда не спит с этими женщинами. Они – часть его работы, не больше. Кэгни занимается этим делом больше десяти лет и еще ни разу не заводил служебного романа.

Я смущенно улыбаюсь и киваю.

–Итак, – восклицает Кристиан, – мы едем в загородную поездку! Будем петь, играть в слова и сплетничать! И обязательно наденем летние шляпы!

–Кристиан, на дворе октябрь!

–А я сказал, наденем шляпы! Итак, во-первых, надо взять одеяло.

Кажется, дело принимает серьезный оборот.

–Кристиан, нам не понадобится одеяло. Мы...

–Мы едем не куда-нибудь, а в загородную поездку! Надо обязательно взять одеяло!

Кристиан говорит таким звонким и взвинченным голосом, что мне становится немного страшно. Бели бы он был актером, то запросто мог бы сыграть маньяка- убийцу нетрадиционной сексуальной ориентации.

–Ладно, – говорю я с мрачным видом. – Только не надо закатывать истерики.

–Никогда не пренебрегай двумя вещами, Санни, Во-первых, не пренебрегай подготовкой к загородным поездкам.

–А во-вторых? – спрашиваю я.

–Уитни Хьюстон.

–Договорились, – отвечаю я. – Пойду возьму одеяло и найду диск с лучшими хитами Уитни.

–Вот и умница.

Кристиан благодарно прижимает руку к сердцу.

Сорок минут спустя, когда мои часы показывают двадцать минут четвертого, мы с Кристианом отправляемся в нашу совместную загородную поездку. Сегодня со мной уже случилось много самых разных вещей – я впервые в жизни занималась любовью среди белого дня, познакомилась с заклинателем псов по имени Даллас Кол, а теперь направляюсь в Портсмут, чтобы забрать с таможни свои товары.

Кристиан отказался включать диск Уитни Хьюстон до тех пор, пока мы не выедем на автостраду.

–Уитни нужна скорость, – объяснил он мне.

Я не решаюсь спорить и ставлю кассету, которая давно лежит у меня в машине. Это самые популярные мелодии из разных мюзиклов.

На голове у Кристиана обещанная соломенная шляпа с лентой в синюю и красную полоску. Еще он надел голубой свитер с V-образным воротом и большие солнцезащитные очки. У меня такое чувство, что Кристиан появился в салоне моей машины прямиком из восьмидесятых годов. Я надела в дорогу единственную соломенную шляпу, которую нашла у себя в гардеробе – розового цвета, с мягкими полями и широкой оранжевой лентой на тулье. Поля шляпы то и дело опускаются чересчур низко, загораживая обзор, поэтому время от времени автомобиль бросает из стороны в сторону. На носу сидят огромные солнцезащитные очки от Шанель в стиле Жаклин Кеннеди. Правда, солнце сегодня спрятано за тучами, поэтому у меня не всегда получается разглядеть, красный на светофоре свет или зеленый. Чует мое сердце – нелегкая будет поездка!

Из всех песен на кассете Кристиану понравилась только одна – «Все проходит». Он пытается запомнить слова и прокручивает ее несколько раз подряд. На четвертый раз я не выдерживаю, достаю кассету из автомагнитолы и бросаю подальше, на заднее сиденье.

–Какой ты, оказывается, иногда бываешь врединой, – говорит Кристиан.

–Не ворчи, – отвечаю я. – Подъезжаем к автостраде. Сейчас начнется время Уитни.

–Считай, что тебе повезло.

Кристиан вставляет диск с хитами Уитни Хьюстон. Мы натри голоса поем «Откуда мне знать», «Меня зовут не Сьюзан», «Хочу потанцевать», «Храню любовь лишь для тебя» и «Любовь все исправит».

–Итак, о чем будем разговаривать? – спрашиваю я. – Или лучше в слова поиграем?

–Или?

Кристиан смотрит на меня искоса с озорной улыбкой.

–Или что? – Не понимаю, куда он клонит.

Я пытаюсь повернуться к Кристиану, не выворачивая следом руль, но неудачно. Машина резко дергается в сторону.

–Следи за дорогой, – говорит Кристиан строгим тоном, указывая рукой вперед. – Или поговорим... об Эдриане?

–Господи Боже! Опять! Просто невероятно. Я-то надеялась оставить свои проблемы дома, пережить маленькое романтическое приключение, провести день интересно. Мне надоело думать и говорить об одном и том же! Я устала! И вообще понятия не имею, что мне делать дальше.

–Ты собираешься привести его с собой в субботу? – спрашивает Кристиан и поправляет шляпу, глядя в зеркало и стараясь повернуть поля под таким углом, под которым они лучше всего гармонируют с его профилем.

–Не знаю. Наверное.

–Но зачем? – спрашивает Кристиан и с глубоким вздохом роняет руки на колени. – Зачем, зачем, зачем, зачем, зачем?

–Дело сделано, Кристиан.

–Ты ведь знаешь, что Кэгни опять расстроится, вы, ребята, надуетесь друг на друга, а потом...

–А потом не случится ровным счетом ничего. У меня с Кэгни нет никаких отношений, а с Эдрианом есть. Я не могу просто взять и оттолкнуть его, не дав ни малейшего шанса. Тем более что он ушел от невесты. Тем более что я переспала с ним не далее как сегодня днем. Я не хочу чувствовать себя шлюхой.

–Ты не шлюха, Санни.

–Я знаю. Я говорю, что не хочу чувствовать себя шлюхой.

Я перестраиваюсь в правый ряд и включаю поворот, давая понять другим водителям, что собираюсь свернуть с автострады.

–Может быть, тебе просто нравится секс, – вслух размышляет Кристиан.

–Может быть, может быть... Как по-твоему, не выключить ли Уитни, раз мы съезжаем с автострады?

–Пожалуй, лучше выключить. Скажи-ка, что ты сейчас видишь в Эдриане, помимо того, что тебе нравилось с самого начала?

–Он очень неплохой экземпляр бойфренда.

–Ничего подобного! Твой Эдриан – жалкий компромисс, завернутый в подарочную бумагу. Ты всю жизнь прождешь от него романтических слов или поступков, а их не будет. И не потому, что Эдриан такой стеснительный, а потому, что он на подобные вещи не способен.

–Ну, а Кэгни, конечно, гораздо романтичнее, чем Эдриан!

–Если Кэгни тебя полюбит, милая, ты будешь видеть это в его глазах всякий раз, когда он на тебя посмотрит. Он никогда не выставит тебя дурой и никогда не обидит. Ты всегда будешь чувствовать себя единственной и неповторимой. Эдриан может стать максимум второсортным бойфрендом, а Кэгни – первосортным мужем.

–Ну разумеется! В семейной жизни у него завидный опыт.

Я изо всех сил стараюсь не думать о Кэгни так, как меня заставляет Кристиан. Если я дам слабину и поверю, что удастся заполучить Кэгни Джеймса, Эдриан на его фоне совсем поблекнет.

–Нет, Санни, его предыдущие браки значения не имеют. Он мог бы стать идеальным мужем именно для тебя.

–Кристиан, ты совсем выжил из своего блестящего ума! Подозреваю, что виновата шляпа: она удерживает глупые мысли в голове, вместо того чтобы дать им улететь в космос.

–Ну почему я один вижу то, чего не видят остальные? – грустно спрашивает Кристиан и снимает шляпу, а заодно и очки.

–А чего не видят остальные?

Кристиан поворачивается ко мне:

–Того, что вы с Кэгни могли бы влюбиться друг в друга, если бы захотели.

Он говорит очень тихо, однако его слова заполняют салон автомобиля до отказа.

–Я тоже это вижу, – признаюсь я негромко и, стянув с головы шляпу, забрасываю ее на заднее сиденье вместе с солнцезащитными очками.

–Тогда почему вы оба так упорствуете и сопротивляетесь? – спрашивает Кристиан со страдальческим и совершенно искренним недоумением в голосе.

–Потому что! Ты не представляешь, как трудно почти всю свою жизнь провести в одиночестве, а потом вдруг оказаться... в ином мире! Я надеялась совсем на другое! Я думала, что похудею и превращусь в Бритни Спирс или Кристину Агилеру. И не смейся, пожалуйста, я говорю серьезно! Я думала, что буду выглядеть как кинозвезда. Надеялась, что стану сногсшибательной...

–Ты и так очень красивая, Санни, – с грустью говорит Кристиан.

–Я знаю. Знаю, что я не уродливая, а весь этот звездный блеск, как правило, искусственный. Я уже начинаю принимать себя такой, какая есть. Мне больше не хочется стать красивее, идеальнее, стройнее. Я собой довольна.

–Ты более чем в порядке, Санни.

Кристиан сжимает мою руку, лежащую на рулевом колесе.

–Внешность – не самое главное в жизни. Конечно, я счастлива, что похудела и поправила здоровье, но большего мне не надо. Я не стремлюсь к идеалу. Я только недавно поняла, что не хочу заменять одну зависимость другой. Не хочу заразиться тщеславием. Лучше я буду счастлива тем, что у меня есть. Сейчас я понимаю, что больше всего вреда причиняет сама зависимость, причем не важно, от еды ты зависишь или от стремления к идеальной внешности...

–Вот и прекрасно, – вздыхает Кристиан, разглядывая себя в зеркале. – Прекрасно, что ты поняла это, потому что многие люди всю жизнь проводят в погоне за идеальной внешностью.

–Меня не обязательно успокаивать, – говорю я, сворачивая налево.

–Я тебя не успокаиваю. Я говорю правду. Некоторые люди – не больше, чем сумма своих внешних данных.

–Ничего удивительного. В наши дни многие словно помешались. Как будто их ничто не волнует в человеке, кроме его веса или формы носа.

–Кэгни ненавидит «наши дни», – тихо говорит Кристиан.

–И правильно делает.

–Согласен, – подтверждает Кристиан и снова надевает темные очки.

Мы продолжаем ехать по направлению к Портсмуту на скорости, недопустимо высокой даже для автострады. Мимо проносятся сосны, уходящие кронами в свинцово-серое небо. Наверное, мир устроен неправильно, если живущим в нем созданиям чаще всего приходится судить друг о друге по внешности. Цветы щеголяют яркими душистыми бутонами, привлекая пчел,павлины распускают хвосты, привлекая самок. Таков закон природы, но не ошибка ли полагаться исключительно на него?

Следующие двадцать минут проходят в благословенном молчании. Портсмут, к счастью, все ближе и ближе. Наконец, Кристиан со вздохом спрашивает, не могли бы мы по пути на таможню заехать в военно-морскую академию. Ему очень хочется там побывать. Вместо ответа я прошу его о том, о чем хотела попросить очень давно:

–Расскажи мне о его женах, Кристиан.

Я смотрю на дорогу, ни на секунду не отводя взгляд в сторону, и чувствую, что в моем голосе звучит не столько просьба, сколько требование. Мне очень важно, практически необходимо узнать то, о чем я спрашиваю.

–По-моему, – произносит Кристиан, глядя на меня искоса, – это не очень хорошая идея.

Я смотрю на Кристиана, затем на дорогу, затем снова на Кристиана и снова на дорогу.

–Расскажи мне о его женах, – повторяю я с улыбкой.

Кристиан выглядит раздосадованным.

–Ну ладно, ладно. Хотя о первых двух я знаю не особенно много: одна была моложе Кэгни, а другая старше, и обе бросили его через неделю после свадьбы.

–Через неделю?

Движение на дороге замедляется, и я сбавляю скорость, чтобы ни в кого не врезаться. Время подходит к четырем часам. Мы опаздываем.

–Если не ошибаюсь, – говорит Кристиан, – одна ему изменила, а у другой возникли какие-то проблемы с родителями. Кэгни старикам не понравился. Та девушка была очень богатой.

Кристиан говорит про богатство так, будто оно извиняет все что угодно.

–Ну а что последняя? – спрашиваю я ровным голосом.

Мы двигаемся на первой скорости. Я не отрываю взгляд от дороги и держу ногу на сцеплении, а Кристиан, разговаривая со мной, смотрит из окна – разглядывает пассажиров в проезжающих мимо автомобилях, водителей с мобильными телефонами возле уха, собак с высунутыми набок языками и детей, корчащих рожицы.

–Третью звали Лидия.

–Ну и что она?

–Я с ней встречался, – говорит Кристиан удивленно, как будто сам не ожидал от себя такой похвальной осведомленности.

–Не может быть! – отвечаю я недоверчиво. – Не мог ты с ней встречаться!

Сама не знаю, с какой стати меня так шокировала новость о том, что Кристиан был знаком с Лидией. Что тут такого? Все эти женщины существуют в реальности. Они не какие-нибудь мифические создания, как ведьмы или русалки, и Кристиан рассказывает мне не сказку под названием «Три злые жены Кэгни Джеймса». По крайней мере насколько мне известно.

–Я знаком с ней, – настойчиво повторяет Кристиан и кивает головой, давая понять, что ему незачем меня обманывать.

–А как вы познакомились? Ты же говорил, что познакомился с Кэгни, когда он переехал в Кью, а в Кью он переехал уже после того, как расстался с третьей женой. Разве не так?

–Так. Он расстался с Лидией до того, как сюда переехал. Когда мы с ним впервые встретились, он жил в Кью уже месяцев шесть. Да, точна Как сейчас помню – был июль, жара стояла страшенная, как на Ямайке. Я в то лето почти ничего, кроме шорт, не носил...

–Ну а Лидия? – напоминаю я, пока Кристиан не отвлекся окончательно.

–Она заявилась ко мне в магазин как-то днем, в том же самом июле. Помню, когда она вошла, на меня прямо-таки повеяло холодом. Она спросила, не знаю ли я, где сейчас Кэгни, потому что в офисе никто не берет трубку. Он в то время мало-помалу начинал отходить от разрыва. Вел себя очень тихо, иной раз за целый день не скажет ничего, кроме «здрасьте», но по лицу было видно, что он успокаивается и уже не так сильно страдает. Кэгни в то время очень много работал... Ну, а тут появилась эта ведьма...

Кристиан снова вздыхает.

–Знаешь, Санни, я считаю, что в тот день она забила последний гвоздь в эмоциональный гроб Кэгни. Причем сделала это без всякого сомнения или сожаления. Наверное, термин «эгоизм» был изобретен специально для того, чтобы описать Лидию, когда она появится на свет. Клянусь тебе, я проклял эту женщину так, что ей будет ой как несладко.

–Ну и?.. – прерываю я Кристиана.

Конечно, все эти детали крайне любопытны и поучительны, а Кристиан прекрасно умеет рассказывать сказки, но меня интересует совсем другое.

–Ну и?.. – переспрашивает Кристиан.

–Расскажи, как она выглядела, – прошу я тихо и немного смущенно.

Кристиан качает головой и несколько раз цокает языком.

–Санни, милая, не становись одной из тех женщин, о которых ты так красноречиво говорила сегодня утром и которые судят о людях только по внешности.

–Как она выглядела?

Мы проезжаем мимо двух столкнувшихся машин; из-за них и образовалась пробка. Кристиан внимательно разглядывает разбитые автомобили, а я смотрю только на дорогу.

–Ну разумеется, она была блондинкой, – говорит Кристиан рассеянно и в то же время таким тоном, словно сообщает истину, записанную на каменной скрижали и переданную людям на горе Синай.

–Почему разумеется?

–Потому что они все были блондинками, – объясняет Кристиан, по-прежнему глядя в окно.

–Ясно, – говорю я уныло»

–Еще она была очень бледная.

–Ясно, – повторяю я, бросив взгляд на свои руки, лежащие на рулевом колесе. Они у меня довольно загорелые. Бледные лица всегда казались мне очень скучными. По-моему, бледный – то же самое, что бесцветный.

–Санни, дорогая, может, не стоит продолжать, а? – спрашивает Кристиан, бросив на меня косой взгляд.

–С какой стати?! – возмущенно спрашиваю я. – Конечно, продолжай.

–Еще у нее были яркие светло-голубые глаза.

–Все ясно. Эта Лидия выглядела, как мисс Вселенная из Швеции. Давай дальше. Сколько ей было лет? Больше, чем Кэгни, или меньше?

Я невольно стискиваю пальцы на рулевом колесе.

–Нет-нет, они с Лидией были ровесниками. То есть ровесниками день в день. Так и познакомились: оба сидели тридцатого декабря в одном и том же баре и отмечали свой двадцать девятый день рождения отдельно друг от друга, заливая горе спиртным.

–Какое же горе они заливали? – Пересекая кольцевую дорогу, я замечаю указатель, который направляет автомобилистов в центр Портсмута.

Я смотрю на часы. Еще можем успеть.

–Насколько мне известно, Лидия тогда только- только сдала последний экзамен на юрисконсульта и поняла, что теперь она должна будет сидеть и выслушивать стенания и жалобы людей, которые ей совершенно безразличны. Надо сказать, поздновато она это поняла. По словам Кэгни, первое, на что он обратил внимание – кроме внешности, разумеется...

–Ну разумеется! – восклицаю я, закатив глаза.

–...это то, как она сидела за стойкой с бутылкой бурбона, опрокидывала порцию за порцией и повторяла себе под нос: «О чем я, черт побери, думала? О чем я, черт побери, думала?» Кстати, Лидия не была завсегдатаем бара, а вот Кэгни жил где-то неподалеку и заходил туда частенько. Санни, я видел фотографии этого бара. Тихий ужас, а не заведение! Только представь – выцветшие коричневые обои напоминают засохший пустынный оазис, а кожаные кресла выглядят так, будто к ним можно прилипнуть, если сядешь или случайно прикоснешься, причем отодраться получится только с помощью специально вызванных спасателей.

–Значит, они познакомились у стойки грязного бара? – подытоживаю я рассказ Кристиана. – И ее звали Лидия... – Я повторяю имя, как будто пытаюсь вспомнить, не знакома ли мне эта женщина. – Она ирландка?

–Да, хотя по говору было почти не определить. Вообще она напоминала какую-то красивую картину или фотографию с Альпами, или швейцарским озером, или антикварным стулом, которые всегда видны только с одного ракурса. То есть ее красота была двухмерной. Лидия – пустышка.

–Пустышка? То есть скучная? – спрашиваю я с надеждой в голосе.

–Нет, не скучная, – задумчиво говорит Кристиан. – Хуже, чем скучная. Она была холодной. К ней будто ни разу в жизни не прикасалась человеческая рука.

–Значит, она выглядела холодной, – повторяю я, не скрывая удовлетворения.

–Совершенно верно. Как ледяная скульптура, которую нельзя обнимать, потому что она может растаять.

–Поэтому она Кэгни и понравилась? – спрашиваю я немного озадаченно. – Ему хотелось завоевать недоступную женщину?

–Нет, Санни. Просто ему понравилось, как она сидит в баре, в полном одиночестве пьет бурбон и чертыхается. Он решил, что отыскал наконец родственную душу. Ну и, кроме того, красивая блондинка...

–Ты ведь сказал, что она юрисконсульт?

–Ага.

Кристиан выразительно кивает головой и делает вид, что жует резинку.

–Разве Кэгни могла понравиться женщина-юрисконсульт?! – восклицаю я с недоверием. – О чем он думал?

–Я понимаю, дорогая, понимаю. Но Кэгни не всегда был таким угрюмым, как сейчас... Хотя разговаривать он всегда не особенно любил... К тому времени, как он встретил Лидию, у него за плечами уже было два неудачных брака, да и служба в полиции не задалась...

–Кэгни хотел служить в полиции?

Я не знаю, верить ли собственным ушам. За одну поездку нелегко переварить такой объем информации.

–Похоже, Кристиан, нам понадобится еще не раз съездить вместе за город.

–А я тебе что говорил? – торжествующе спрашивает Кристиан и улыбается с мудростью старого индийского гуру.

–Ну и что случилось дальше?

–С Лидией или с работой в полиции?

–И с тем, и с другим.

–Лидия была на грани нервного срыва и не позволяла мужчинам к себе прикасаться.

–О Господи, – говорю я в ужасе.

–Согласен. Она прочитала в какой-то умной книжке, что если женщина убедит мужчину не торопить ее с близостью, то между ними установятся какие-то удивительные отношения, и они будут счастливы до конца своих дней. Она просто помешалась на этой идее, а тут и Кэгни подвернулся. Они поцеловались прямо там, в баре, и Лидия сказала, что переспит с ним, если он заслужит этого терпением. Не знаю, почему Кэгни согласился.

–Получается, он позволил ей диктовать условия их отношений. С какой стати?

Вдруг я вспоминаю, что Эдриан проделал со мной то же самое, и смущенно замолкаю. О чем тут говорить?

–Понимаешь, Санни, она дала ему слово: если у них получится достичь каких-то там невероятных духовных высот, то они будут вместе до конца жизни. Очевидно, он клюнул именно на это. Ему хотелось устроить наконец свою жизнь. Он не хотел упустить шанс после двух неудачных попыток создать нормальную семью. Лидия мучила его целый год. Расспрашивала его каждый божий день. Что он чувствует по отношению к ней? Что он чувствует по отношению к себе? Зачем он сказал то, что сказал? Почему он сделал то, что сделал? В конце концов, у Кэгни никаких сил не осталось! Лидия обрушивала на него всякие философские теории – Декарта, Сократа, Канта, Фрейда, Юнга. Причем все свои знания она почерпнула из популярных книжек и толком не понимала, о чем говорит. Кэгни уже начинал тихо сходить с ума. Лидия твердила, что он должен самосовершенствоваться, заглянуть к себе в душу, открыть свое сердце и тогда Господь обязательно его полюбит. Она заставил» Кэгни открыться так, как он никогда не открывался. Она привязала его к себе. Сначала привязала, а потом взяла и бросила... Однако перед тем как бросить, решила, видимо, развлечься и вышла за него замуж. К тому времени они встречались уже целый год. Она уговорила его зарегистрироваться перед рождественскими праздниками, и очень скоро Кэгни оказался женат на очередной блондинке.

–И что случилось потом? – спрашиваю я потрясенно и глушу двигатель, готовясь услышать продолжение истории.

Мы уже в Портсмуте, сидим в автомобиле на стоянке у пристани. Перед нами расположились складские помещения. На здании огромными буквами написано: «Таможенное и акцизное управление. Склады».

–Лидия бросила его на второй день Рождества, – говорит Кристиан.

–О Господи... Но почему?!

–Завязала интрижку с барменшей из того мерзкого заведения, где они с Кэгни познакомились.

Я смотрю на Кристиана, не веря собственным ушам.

–Не. Может. Быть, – говорю я медленно, чеканя каждое слово.

–Может, – отрезает Кристиан. – Она заявила Кэгни, что заглянула себе в душу и поняла, какую совершила ошибку. По словам Лидии, она открыла в себе лесбиянку в их первую брачную ночь.

–Бедный Кэгни. – Я качаю головой. – Что он сделал?

–Запил, естественно. Никуда не ходил, а только сидел в баре – в другом баре, понятное дело, – и накачивался спиртным.

–Понятно... Бедный Кэгни.

–И с тех пор он совершенно одинок.

–Ну, а почему Лидия вернулась? Ты сказал, она вернулась через полгода.

–Конечно, вернулась! Ей, видите ли, понадобился развод!

–Чтобы жениться на барменше? – спрашиваю я наивно.

–Вот еще! Рут она к тому времени уже бросила и собиралась замуж за какого-то богатого бизнесмена, торговавшего автомобилями.

Кристиан поворачивается и берет меня за руку.

–Ему было всего двадцать девять лет, Санни. Он ждал целый год, чтобы ее поцеловать. Она сказала, что обещание того стоит, и поклялась быть с ним до конца жизни. И оказалась очередной пустоголовой блондинкой. Вечно Кэгни вляпывается в неприятности с этими, блондинками.

–Ясно, – говорю я с вытянувшимся лицом.

–Но это не любовь, милая, – успокаивает меня Кристиан. – Это не любовь.

–Нуда.

Я незаметно смахиваю слезинку с левого глаза.

–Итак! – Кристиан хлопает в ладоши. – Вот мы и на месте! Что ты там собиралась получить на своей таможне?

Я сбрасываю охватившее меня оцепенение. Мы выбираемся из машины и тут же получаем в лица порцию холодного морского ветра.

–Господи Боже!

Я засовываю руки поглубже в карманы и направляюсь к зданию таможни. Кристиан семенит следом.

–Нам надо забрать четыре коробки, – объясняю я ему.

–Это понятно, но что в самих коробках? И главное, могу ли я притвориться, что мы с тобой любовники и все эти штучки предназначены для нас?

–Там всякие приспособления в стиле садо-мазо. Шелковые, очень красивые, украшенные лентами. И не надо притворяться, что мы с тобой любовники!

–Насчет садо-мазо звучит неплохо, – одобрительно замечает Кристиан.

Он распахивает входную дверь, и мы наконец-то входим в тепло.

–Напоминает сериал «Династия», – добавляет Кристиан. – Что-нибудь еще?

–Еще стимуляторы сосков.

–Извини? – Кристиан ошеломленно останавливается и хватает меня за руку. – Стимуляторы чего?!

–Сосков. Я пока не знаю точно, что они собой представляют, но попробовать интересно. Вроде бы это такой маленький приборчик, который надеваешь, включаешь, и он начинает втягивать сосок, как будто сосет его, а внутри там такие маленькие резиновые пипочки, и они щекочут...

Я показываю пальцами, как должны щекотать «резиновые пипочки».

–Можно сделать давление посильнее или послабее. Можно подключить холодную воду, и она будет подаваться внутрь...

–Хватит! – восклицает Кристиан. –Достаточно, Санни! Есть такие вещи, которые нельзя заменить никакими приборами. Язык ничем заменить нельзя. Вообще человеческое тело не заменяемо. Пластмасса не способна выполнять его функции!

–Я знаю. Хотя надеюсь, что продаваться будет хорошо.

Мы входим в просторный зал с длинной конторкой в самом дальнем конце, что делает его похожим на бар или магазин, только без каталогов, разложенных по прилавкам. Перед конторкой стоит очередь.

–Я не хотел напугать тебя, Санни, – говорит Кристиан, взяв меня за руку. – Я имею в виду там, в машине. Насчет Кэгни.

–Ты меня не напугал. Не волнуйся.

Я качаю головой. Очередь движется очень медленно.

–Мне нравится Кэгни, – признаюсь я тихо. – Очень нравится. Просто я боюсь, что с таким жизненным опытом, какой имеется у нас обоих, мы друг друга очень скоро возненавидим.

–А может, и не возненавидите, – возражает Кристиан, сжав сильнее мою руку. – Может, вы будете понимать друг друга лучше, чем кого бы то ни было другого.

–Не знаю. Может быть. Он мне очень нравится, Кристиан. Очень. И я даже не понимаю почему.

Кристиан поворачивается и треплет меня по щеке.

–Так оно и должно быть, дорогая. Так оно и должно быть.

ПРИНЦ УЭЛЬСКИЙ

Кто-то поднимается по лестнице, ведущей в офис Кэгни. Это явно не Айан, потому что не слышно стука костылей по деревянному полу. Стук костылей теперь сопровождает несчастного парня повсюду, и тот начинает медленно сходить с ума, измученный загипсованной ногой. В последние дни глаза у Айана стали какие-то бешеные. Он ведет себя очень странно – еще более странно, чем обычно, – и Кэгни приходится внимательно следить за тем, чтобы молодой помощник не наделал глупостей. Кроме того, с лестницы не слышно потока виртуозных ругательств и проклятии, исполненных на смеси английского и валлийского, – с их помощью Айан выражал свое отношение к чересчур большому количеству ступеней, которое ему приходилось преодолевать.

И это не может быть Говард, потому что Кэгни услал его за выпивкой для сегодняшней вечеринки, которую Айан устраивает в честь своего дня рождения. Говард все утро бурлил от возбуждения, пуская слюну, как годовалый Лабрадор, и Кэгни пришлось выбирать – отослать его из офиса или убить. Возбуждение Говарда было вызвано самой Санни Уэстон. Говард еще не встречался с ней, но знал, что Айан пригласил Санни надень рождения. Айан заявил ему, что считает, будто Кэгни в нее по уши влюблен. Это сообщение повергло Говарда в состояние какого-то безумия. В последний раз Кэгни видел его таким 12 февраля 2002 года, когда Говард за один присест съел три полные тарелки макарон и запил их литром фанты.

И это не может быть Кристиан, потому что в данный момент он находится дома и готовит к вечеринке костюм Тома Джонса. Кристиан твердо вознамерился стать лучшим Томом Джонсом из всех присутствующих–на костюмированную вечеринку их должно было прийти не менее дюжины. Темой вечеринки был Уэльс, а кем еще можно нарядиться при такой-то теме? Кроме Тома Джонса, только луком-пореем, драконом да игроком в регби.

Выходит, по лестнице поднимается клиент – или старый, или новый. Перспектива разговаривать с клиентом совсем не радовала Кэгни. Сегодня у него было очень неважное настроение. Сам Кэгни назвал бы его сумрачным. Впрочем, все, кто встречался с Кэгни за последние десять лет, очень удивились бы, узнав, что у него бывает какое-то другое настроение. Хорошо бы, если бы секретарь Кэгни сказал незваному гостю, что сегодня шеф посетителей не принимает. Ну почему Кэгни до сих пор не нанял себе секретаря?

–Черт побери! – выкрикивает он достаточно громко для того, чтобы тот, кто стоит на лестничной площадке перед его офисом, услышал и подумал дважды, прежде чем стучать в дверь.

Кэгни до последнего надеется, что его уловка подействует. Напрасно. Стук в дверь все-таки раздается, и Кэгни охватывает сильнейшее разочарование. Посетитель стучит по стеклянной вставке, на которой написано имя Кэгни. За те годы, что Кэгни принимает здесь клиентов, буквы почти стерлись. Он не отвечает на стук, но дверная ручка поворачивается, и в приоткрытую дверь кто-то заглядывает.

–Есть кто-нибудь? – спрашивает посетитель.

–Я занят! – кричит Кэгни, до последнего надеясь отпугнуть незваного гостя.

Последняя попытка тоже оказывается неудачной.

–Привет, – говорит посетитель.

–Черт возьми, – говорит Кэгни и снимает ноги со стола, усевшись в кресле поровнее.

–Как дела? – спрашивает гость.

Кэгни смотрит на него встревоженно. Странный вопрос. Какая этому типу разница, как у него дела?.. В следующую секунду Кэгни узнает в лохматом парне Эдриана – того самого типа, который приходил вместе с Санни на ужин. Эдриан останавливается перед столом и в качестве приветствия протягивает руку.

Кэгни после секундного колебания встает с кресла и пожимает протянутую ладонь. Они с Эдрианом почти одного роста. Может, он оказался бы даже немного повыше, если бы прическа гостя не была такой лохматой.

–Дела в полном порядке, – отвечает Кэгни на вопрос и вновь садится в кресло.

Эдриан оглядывается по сторонам в поисках стула.

–Извините, стульев нет. Если их поставить, клиенты будут торчать тут слишком долго.

Кэгни кивает головой на коробку, которая до сих пор стоит перед столом. Эдриан усаживается на коробку и смотрит на Кэгни с таким видом, словно тот должен о чем-то его спросить. Кэгни ничего не понимает.

–А вы... Простите, в чем цель вашего визита? – Он с самым невозмутимым видом тянется к пакетику арахиса. Ему надо немедленно съесть горстку орехов. Обычно это помогает успокоиться.

–Я знаю, – Эдриан нервно смеется, качая головой, – вы подумаете, что я сошел с ума...

Кэгни сбит с толку. Почему он должен подумать, что Эдриан сошел с ума?

Посетитель резко закидывает голову назад, как будто кто-то невидимый дал ему сильного щелчка по носу, затем, прочистив как следует горло, делает глубокий вдох. Кэгни молчит, ожидая объяснений.

–Я помню, как вы или кто-то другой упоминали во время ужина, что занимаетесь какой-то интересной работой. Я говорил по телефону, но краем уха слышал. Вы делаете всякие забавные вещи...

– Забавные? – с недоумением переспрашивает Кэгни.

– Ну да. Знаете, всякие там...

– Фокусы?

Эдриан издает короткий нервный смешок.

– Нет, имею в виду вашу работу. Вы же проверяете людей или что-то вроде того. Проверяете, способны они обманывать своих партнеров или нет...

Эдриан замолкает, глядя на Кэгни в надежде, что тот ему поможет. Кэгни молчит, не желая ни подтверждать, ни опровергать сказанное. Он почему-то испугался. Зачем Эдриан пришел? Что ему нужно?

– В общем... не думал, что когда-нибудь скажу эти слова... мне нужно, чтобы вы проверили одного человека. Я подозреваю, что она может изменить мне, если представится такая возможность. Я хочу, чтобы вы ее проверили. Мне надо знать, подходит ли она для брака, для семейной жизни. Я ведь прав, вы именно этим занимаетесь?

Кэгни пораженно замирает. Эдриан собирается У попросить Санни выйти за него замуж. Все кончено.

– Да, – говорит Кэгни. – Все верно. Только у нас могут возникнуть проблемы, потому что она меня знает. И с моим помощником Айаном она тоже встречалась. Придется сначала проверить, знакома ли она с Говардом, моим третьим сотрудником, и если нет, попробуем...

– Погодите, погодите, – растерянно бормочет Эдриан, сидя на коробке и отчаянно стараясь что-то понять. – Как это так?

– Что именно? – в свою очередь удивляется Кэгни. –Как она может быть с вами знакома, если... О Боже, вы подумали, что я имею в виду Санни? Нет, вы неправильно меня поняли. Я говорю о своей невесте Джейн. Конечно, неловко получается...

Эдриан виновато качает головой, и только тут до Кэгни доходит.

–Значит, вы имеете в виду свою невесту, которую обманываете, встречаясь с Санни? Вы хотите выяснить, способна ли она на измену, и если да, то не женитесь на ней? Правильно?

–Ну да, в общих чертах. Я попал в довольно затруднительную ситуацию...

–Затруднительную?

—Да.

Эдриан внимательно смотрит на Кэгни, почувствовав откровенную враждебность в его голосе.

–Простите, что-то не так?

–Нет, все в порядке, – успокаивает его Кэгни. – Продолжайте.

–Ну, в общем, это все. Вам нужна дополнительная информация?

–Фотографию принесли?

–Да, конечно...

Эдриан достает из заднего кармана джинсов бумажник, вынимает оттуда фотографию и, привстав с ящика, протягивает ее через стол. Кэгни бросает взгляд на снимок. Так он и думал. Блондинка. Симпатичная. Судя по выражению лица, пустышка. Неудивительно, что Эдриан обманывает ее с Санни. У этой девицы такой вид, словно она скорее съест собственную руку, чем займется сексом до брака. Разговаривать с ней тоже, по всей видимости, не о чем.

–Чем занимается ваша невеста? – с самым невинным видом спрашивает Кэгни.

–Она учитель физкультуры.

–Ага, понятно.

Кэгни кивает, не отрывая взгляда от фотографии. Девушка зарабатывает на жизнь, играя в баскетбол.

–Я тут подумал... Пожалуйста, не говорите ничего Санни, ладно? Ну, пока я не решил окончательно, что делать. И этому своему другу, у которого магазин внизу, – Кристиану или как его – тоже не говорите. По- моему, они с Санни вроде бы дружат. Короче, я сказал ей, что бросил Джейн. Вы понимаете? Неудобно будет, если она узнает, что я... в общем... соврал.

–Так вы от нее не ушли?

–Нет еще.

–Но намерены уйти?

–Это будет зависеть от вас, ребята!

–Ясно...

Кэгни достает из нижнего ящика стола почти пустую бутылку виски и стакан. Налив себе двойную порцию, Кэгни убирает виски обратно в стол. Эдриану он выпить не предлагает.

–Итак, – говорит Кэгни, задумчиво вертя стакан в руке, – если ваша невеста вас обманет, вы бросите ее и сойдетесь с Санни. Ну а если она не клюнет на провокацию? Если она вам не изменит? Что тогда?

–Даже не знаю. Непростая ситуация!

Эдриан многозначительно кивает головой и улыбается Кэгни, как будто они два заговорщика и понимают друг друга лучше некуда.

–Даже не знаю, Кэг, – повторяет Эдриан с задумчивым видом, предвкушая ту нелегкую ситуацию, в которую ему предстоит попасть.

Кэгни передергивает от отвращения.

–Санни – милая девушка, но иногда с ней бывает так непросто! Она слишком много думает и слишком много разговаривает. Кроме того, всегда остается риск, что она опять начнет слишком много есть. И еще она слишком долго жила сама по себе. Она стала чересчур независимой, понимаете? Она не из тех женщин, что безропотно стоят у плиты и выполняют каждую прихоть мужа. Согласны?

Кэгни молча смотрит на Эдриана и не перебивает, позволяя тому выставить себя в самом отвратительном свете.

–Я хочу, чтобы все было как дома, с мамой. Ну, чтобы жена стирала белье, готовила ужин и все такое. Вы меня понимаете?

–Отлично понимаю, – отвечает Кэгни, медленно кивая головой. – Напишите мне имя и адрес вашей невесты. Она ходит куда-нибудь отдохнуть или выпить? Ну, с другими учителями, например...

–Нет, она не ходит по барам. Она вообще почти не пьет.

Услышав эту новость, Кэгни даже не поперхнулся последним глотком виски. Он видел фотографию Джейн, поэтому нисколько не удивлен.

–Зато она регулярно ходит в «Кэннонс». – У Эдриана такой тон, словно это все объясняет.

Кэгни смотрит на него непонимающе.

–Тренажерный зал.

–Ясно.

Двадцать минут спустя, когда Эдриана уже нет в офисе, Кэгни сидит за своим столом в полном одиночестве, крутит в руках пустой стакан и смотрит в окно. Правда, происходящего на улице он все равно не видит. Пейзаж сливается в его глазах в серую беспредметную картину. Кэгни думает.

Вправе ли он обмануть Эдриана? Если предположить, что в будущем Санни будет гораздо счастливее с ним, с Кэгни, то допустимо ли сейчас солгать ради их общего блага?

Кэгни пришел на вечеринку через коридор под своим офисом. Проскользнув в дверь никем не замеченным, он оглядывается по сторонам. По всей комнате развешаны флаги Уэльса, по полу тут и там разбросаны мячи для регби, нарциссы и шахтерские каски, символизирующие собой Уэльс. Еще Кристиан постелил на пол искусственную траву. Айан не понял, для чего она нужна, и Кристиан объяснил: трава олицетворяет «дом, милый дом», поскольку на фотографиях пейзажи Уэльса всегда очень зеленые.

–Где твой костюм? – спрашивает Айан, подковыляв к Кэгни.

По случаю своего дня рождения помощник убрал подальше костыли и, опасливо балансируя, ходит прямо на загипсованной ноге. С такой походкой он напоминает новорожденного фавна, впервые вставшего на мягкие копытца.

Наклонившись, Кэгни подбирает с пола один из нарциссов и вдевает его в петлицу на лацкане пиджака.

–Вот мой костюм.

Айан разочарован, но все же подает шефу бокал красного вина. Кэгни дважды оглядывает именинника с ног до головы.

–Ну и чем ты нарядился?

Айан одет в желтый комбинезон из лайкры с большой коричневой доской на спине.

–Я – валлийский гренок, – отвечает он с тяжелым вздохом, как будто за последние десять минуть ему десять раз задали вопрос, ответ на который очевиден и непреложен, как закон природы.

–Я так и подумал, – уныло говорит Кэгни, отходя в сторону.

Возле входной двери он замечает Кристиана. Тот стоит рядом с каким-то типом, одетым Ганнибалом Лектором. Киношный маньяк потягивает пиво через соломинку, просунув ее в отверстие для рта на маске. Кэгни останавливается в паре футов от Кристиана и ждет, когда они закончат разговаривать. Ганнибал начинает нервничать, поглядывая на Кэгни через плечо каждые тридцать секунд; наконец, не выдерживает и, извинившись, уходит.

–Что-то я не понял, – говорит Кэгни Кристиану« показывая рукой на уходящего Ганнибала Лектора.

–Энтони Хопкинс, – объясняет Кристиан. – Значит, я обречен на твое общество до самого конца вечеринки? Так и будешь таскаться за мной следом, заглядывать через плечо и отпугивать потенциальных собеседников? Честно говоря, мне даже не верится, что ты здесь. Очевидно, надеяться на то, что ты станешь общаться с кем-нибудь из незнакомых тебе людей, не стоит? Скорее в Сахаре снег выпадет.

–Я застенчив, как школьница, – заявляет Кэгни, отпив глоток вина.

–Еще бы! Такой же грубый и вечно всем недовольный!

–Как скажешь...

Кэгни тайком бросает взгляд на входную дверь и снова поворачивается к другу.

–Что это было? – спрашивает Кристиан, прищурившись.

Кэгни делает вид, что ничего не понимает.

–Что именно?

–Тот взгляд!

–Какой взгляд?

–Ты посмотрел на дверь, как будто ждешь кого-то... – Кристиан многозначительно замолкает.

–Никуда я не смотрел. У меня глаз зачесался.

–Ты ждешь Санни! – восклицает Кристиан с торжествующей улыбкой.

–Может, у тебя просто чересчур узкие брюки, и в мозг поступает недостаточно крови?

Кэгни показывает на проходящего мимо парня в костюме римского центуриона.

–Не понял...

–Ричард Бартон, фильм «Антоний и Клеопатра».

–Кто бы мог подумать, что Уэльс так много дал миру...

–Кто бы мог подумать, что у Айана так много друзей.

Кэгни и Кристиан согласно кивают. Комната быстро заполняется регбистами, драконами, женщинами в наряде Кэтрин Зеты-Джонс из фильма «Чикаго» и множеством мужчин, изображающих из себя Тома Джонса.

Кэгни успел насчитать семерых Томов Джонсов, но лучший, естественно, Кристиан. Его темно-русые волосы скрыты под черным кудрявым париком. Он выглядит еще более загорелым, чем обычно, и одет в красную шелковую рубаху, расстегнутую, чтобы продемонстрировать необычайно волосатую грудь. Рубаха заправлена в черные кожаные брюки – настолько узкие, что непонятно, как в них удалось влезть. Дополняют образ ботинки на высоких каблуках и огромный золотой медальон.

– Слава Богу, что музыка не из «Голдфингера», – говорит Кристиан со вздохом облегчения. – Там женщины не поют, а просто орут.

От входной двери доносится 1ромкий вопль – оказывается, Кристиан не отключил звонок, установленный специально ради Хеллоуина. Кэгни поворачивается и взволнованно втягивает носом воздух.

В магазин заходит странная компания. Первой идет София Янг; золотистые волосы окружают ее лицо ангельским нимбом.

«Вот так ирония», – думает Кэгни.

Миссис Янг заботливо придерживает дверь для того, кто идет следом. Ну а следом появляется Эдриан. Он сразу замечает в толпе Кэгни и заговорщически ему подмигивает. Эдриан одет не в маскарадный костюм, а в обычные джинсы и футболку. В руке у него надувная гитара. Другой рукой он придерживает дверь, в которую входит Санни Уэстон. Кэгни снова судорожно вздыхает. Санни убрала свои длинные черные волосы под короткий темный парик. На полные, сочные губы наложена ярко-красная помада. Из одежды на ней желтый блейзер, на груди – синяя эмблема с большой белой буквой «М» посередине. Удобные белые теннисные шорты доходят до середины бедра, в ушах – серьги в виде больших желтых дисков.

– Великолепно! – восклицает Кристиан с благоговением в голосе и воздевает руки к потолку, словно молясь новой богине.

Кэгни смотрит на Санни до тех пор, пока кто-то не останавливается прямо у него под носом и не загораживает обзор.

–Здравствуйте, мистер Джеймс, – мягко говорит подошедшая женщина.

Неделю назад звуки этого голоса напомнили бы Кэгни кубики льда, которыми проводят по его обнаженной груди. Сейчас они напоминают ему китайскую пытку водой.

–Пришли, чтобы оплатить счета за химчистку, миссис Янг?

–Мне очень жаль, что так случилось, но у нас с вами не было выбора.

На губах у миссис Янг блуждает легкая улыбка. Софии кажется, что она выглядит как испорченная школьница, а Кэгни становится интересно, как скоро этот трюк приедается всем ее поклонникам. Ему самому он давно приелся. К тому же иного оружия в распоряжении Софии практически нет.

Краем глаза Кэгни видит, как Эдриан берет Санни за руку и тянет за собой к импровизированной барной стойке. Оба пропадают из поля зрения. Кристиан подозрительно разглядывает Софию.

–Вы кем наряжены? – спрашивает Кристиан, даже не представившись.

–Простите? – не понимает София.

–У нас костюмированная вечеринка.

–Ах нет! Я пришла не на вечеринку, а к мистеру Джеймсу... – София с манерной улыбкой поворачивается к Кэгни. – Мне просто повезло, что у вас здесь праздник, – добавляет она.

–Повезло, но ненадолго, – отрезает Кэгни. – Вы здесь не останетесь. Пойдемте со мной.

Он направляется к двери, ведущей в коридор и к лестнице в его офис. Возле самой двери они с Софией натыкаются на Санни.

–Добрый вечер, – говорит Кэгни официальным тоном.

–Привет! – растерянно бормочет Санни. – Как дела? Вы помните моего... моего друга Эдриана?

– Конечно, помню, – отвечает Кэгни с улыбкой, однако руки Эдриану демонстративно не подает.

Санни переводит взгляд на миссис Янг, которая стоит за спиной у Кэгни, почти прижимаясь к нему. Рука Софии оборачивается вокруг его предплечья, как змея. Санни на несколько секунд задерживает взгляд на этой руке, а затем улыбается самой широкой и теплой улыбкой:

–Я вижу, вы куда-то торопитесь... Не будем вас задерживать.

Санни разворачивается и быстро уходит, так и не посмотрев Кэгни в глаза.

–Куда мы идем? – мурлычет София ему на ухо.

–Туда, где никто не будет строить из себя Ширли Бэсси.

Кэгни раздраженно распахивает дверь и выходит в коридор. Он настолько зол, что даже не придерживает дверь. Миссис Янг выходит следом за ним и тоже поднимается по вытертым деревянным ступеням на второй этаж.

–Вот, значит, куда вы приводите своих подружек? – спрашивает София, когда Кэгни отпирает дверь в свой офис.

Кэгни раздражает ее тон. Точнее, его раздражает уверенность Софии Янг в своей неотразимости. Она считает, что может заполучить любого мужчину. Наверное, большинство мужчин действительно смотрят только на внешность, не придавая значения тому, что внутри.

–Зачем вы пришли?

–Разве ты сам не хотел, чтобы я пришла? – спрашивает миссис Янг и с игривой улыбкой на губах проводит пальчиком по краю столешницы.

Они с Кэгни находятся по разные стороны стола. Кэгни стоит очень прямо, скрестив руки на груди. София изогнулась так, словно ее кости сделаны из пластилина и способны гнуться как потребуется.

–Внизу проходит очень важное мероприятие, и я должен быть там. Зачем вы пришли?

–Важное мероприятие? – София удивлена, даже слегка сбита с толку. – Разве вечеринку проводят не в честь того уродливого парня в желтом комбинезоне? Неужели он такой важный?

–Для своей матери он очень важный.

София издает короткий смешок, который летит к Кэгни как горстка разноцветных конфетти. Они ударяются ему в грудь и падают на пол, не оказав никакого эффекта. Сегодня вечером миссис Янг не производит такого впечатления, какое производила при первой встрече. Кэгни гордится своей выдержкой. Он еще несколько дней назад решил, как ему следует вести себя с Софией при следующей встрече, но не верил в собственные силы. Блондинки всегда сводили его с ума. Тем не менее ее чары оставляют его холодным.

–Ну а кем нарядились вы, мистер Джеймс?

София всего в шаге от Кэгни. Он почти чувствует ее дыхание на щеке.

–Мистером Антарктида.

–Тоже родом из Уэльса? – рассеянно спрашивает София и проводит рукой по руке Кэгни, двигаясь от плеча вниз. Добравшись до ладонями, миссис Янг начинает водить по ней указательным пальцем.

Кэгни открывает рот, чтобы ответить, но София внезапно сжимает его лицо между ладоней и притягивает к себе. Ее ногти погружаются в щеки Кэгни. Их рты сближаются.

–Можешь не отвечать, – шепчет София, глядя ему прямо в глаза. – Не имеет значения...

Она целует Кэгни. Он отвечает на поцелуй, сжав ее мягкие плечи. София проводит языком по внутренней стороне его верхней губы. Кэгни открывает глаза и смотрит на нее на очень близком расстоянии, чтобы рассеять чары. Так и есть. Ее магия больше не действует.

Кэгни отстраняет от себя Софию и делает шаг назад, глядя ей прямо в глаза.

–Миссис Янг, я думаю, вам пора идти.

–Что? – переспрашивает София с полуулыбкой, как будто не веря собственным ушам.

–Насколько мне известно, со слухом у вас все в порядке.

–Но почему?

Кэгни обходит вокруг стола и открывает дверь в коридор.

–Я не тот, кто вам нужен.

–Но ведь между нами пробежала искра, разве нет? Как будто какое-то электричество...

–Наверное, все дело в металлических пломбах и телефонных антеннах. Лично я ничего не чувствую. Никакого электричества.

–Не понимаю...

София подлетает к Кэгни и, стиснув челюсти, вперяется ему в лицо ледяным взглядом.

–Я ведь даже не притворялась! – возмущенно заявляет она.

–Польщен, – улыбается Кэгни.

–Да вы мерзавец!

–Не вы одна так считаете.

–А если серьезно? – София стоит в дверном проеме, натягивая пальто, которое сняла всего пару минут назад. – Объясните, почему вы меня отталкиваете?

–Я уже не раз ошибался с такими, как вы.

–Простите?

–Мне почти сорок! Пора учиться на своих ошибках.

Кэгни захлопывает за дамой дверь, ударив Софию прямо по роскошной заднице. Из коридора доносится негромкий звук – миссис Янг вскрикивает, оказавшись внезапно вытолкнутой вон. Кэгни чуть не сбил ее с ног. Он прислоняется спиной к двери и довольно улыбается.

Что он сейчас сделал? Выгнал самую красивую из всех женщин, которых видел за последние десять лет? О чем он вообще думал? Может, так странно действует на его мозг красное вино?

Кэгни пожимает плечами и улыбается еще шире. Он уже многие годы не улыбался так искренне.

Как бы ни закончился сегодняшний вечер, что бы ни ждало впереди, одно Кэгни известно наверняка – ему не придется в очередной раз сожалеть о том, что он связался с блондинкой.

Вечеринка в самом разгаре. Один из гостей снял костюм лука-порея и, стоя в трусах, держит огромное растение за один край; за другой край ухватился парень в костюме мальчика-хориста. Остальные гости – многочисленные Томы Джонсы и целая команда валлийских регбистов – проходят под импровизированной веревкой, наклоняясь все ниже и ниже.

Кэгни находит в толпе Санни. Она стоит в углу и разговаривает с Кристианом. Эдриан тоже рядом, но Санни не обращает на него никакого внимания, полностью сосредоточившись на Кристиане. Кэгни подходит к ним, захватив по дороге пару бокалов красного вина. Вся троица поднимает глаза.

–Я заметил, что у вас пустой бокал, – говорит он Санни и, вручив ей один из полных бокалов, забирает пустой.

–О, спасибо... Надеюсь, вы его не отравили? – спрашивает Санни с улыбкой.

–Попробуйте и увидите сами.

Не отрывая от Кэгни взгляда, Санни делает большой глоток.

–На вкус вино такое же, как в предыдущем бокале, – признает она.

Кэгни поворачивается к Эдриану. Тот явно чувствует себя не в своей тарелке, наклоняет голову из стороны в сторону, разминает шею, как спортсмен перед соревнованиями.

–Эдриан, с вами все в порядке? – громко спрашивает Кэгни.

Все, как по команде, поворачиваются к нему, и Кэгни широко улыбается Эдриану. Кристиан замечает что- то неладное и, сощурившись, смотрит на друга, пытается понять происшедшую в нем перемену.

–Да, Эдриан, – кивает Санни, – с тобой все в порядке? Ты какой-то расстроенный.

–Наверное, боится, что его застукает невеста, – делает бестактное предположение Кристиан.

–Нет, – отвечает Эдриан.

–Они расстались, – поясняет Санни; даже самый пристрастный наблюдатель подтвердил бы, что никакой радости в ее голосе не слышно.

–Неужели? – удивляется Кристиан, широко распахнув глаза.

Эдриан смотрит то себе под ноги, то на этикетку бутылки пива, которую он судорожно сжимает в руках. Наконец, молодой человек поднимает голову и, глядя только на Кристиана, тихо произносит:

–Я ее бросил.

–Да ну? – весело удивляется Кэгни, едва заметно подмигнув Эдриану.

Эдриан переводит взгляд на Кэгни с таким видом, будто готов врезать ему в челюсть. К сожалению, это исключено. Одна зуботычина, безусловно, не помешала бы, но как объяснить свой поступок?

–Да, бросил, – подтверждает он, глядя Кэгни прямо в глаза и словно взывая к его совести.

–Когда? Недавно? – спрашивает Кэгни, с самым невинным видом отхлебнув вина.

–В начале недели, – отвечает Санни и берет Эдриана за руку.

Кэгни отмечает про себя, что это похоже на прикосновение матери к обиженному ребенку.

–Значит, несколько дней назад? – уточняет Кэгни. – Не сегодня днем?

–Нет. – Эдриан демонстративно поворачивается к Кэгни лицом. – И я совсем не хочу это обсуждать.

–Ну, тогда извиняюсь. О чем мы говорили?

–О Дорис Дэй, – с облегчением подсказывает Эдриан.

–Начали мы говорить о Роке Хадсоне, а потом действительно как-то перескочили на Дорис. – Кристиан выглядит откровенно разочарованным.

–Лично мне очень нравится «Джейн Катастрофа», – заявляет Санни с мечтательной улыбкой.

–Мне тоже, – признается Кэгни.

–Ну знаете ли! – восклицает Санни, повернувшись к нему всем корпусом. – Нечего издеваться! Это по-настоящему хороший фильм! Классический!

–Нет, Санни, – вступается Кристиан, – он брал у меня этот фильм раз десять, не меньше. Правда, Кэгни?

–Около того, – соглашается Кэгни, улыбаясь своим ботинкам.

–Кристиан, а вы правда голубой? – спрашивает Эдриан со смешком.

–Я не люблю мюзиклы, но я правда голубой, – отвечает Кристиан со всей серьезностью. – А почему вы спрашиваете, молодой человек?

–Да ладно, парень, не напрягайся. Я просто пошутил.

–Ишь ты, острослов нашелся, – бормочет Кристиан в бокал и делает огромный глоток вина.

–Вам действительно нравится этот фильм? – спрашивает Санни у Кэгни.

Сейчас она похожа на маленькую девочку, которая дарит родителям на Рождество первый подарок, купленный на ее собственные карманные деньги, и отчаянно желает, чтобы подарок понравился.

–Действительно.

Кэгни смотрит ей прямо в глаза, густо подведенные черным карандашом.

–Докажите, – требует Санни. – Какая у вас самая любимая песня из этого фильма?

–Естественно, «Прикосновение женщины».

–Ха! – со смехом восклицает Санни. – Так я и знала! Женушка на кухне печет пирожки!

–Еще там вроде бы есть песенка «Щелчок хлыста», – говорит Кристиан с гаденькой ухмылкой на лице.

–Ну, а у вас какая самая любимая? – спрашивает Кэгни у Санни.

–«Тайная любовь», – отвечает Санни с грустной улыбкой.

–Что это вообще за фильм? – спрашивает Эдриан, отхлебывая понемногу из пивной бутылки. – Кто в нем снимался?

–Ну конечно, откуда тебе знать? – ворчит Кристиан, глядя в сторону с почти нескрываемым отвращением.

–Эй, приятель, не надо сходить с ума только из-за того, что я не видел какой-то там старый фильм для голубых.

Все смущенно замолкают.

–Простите, я не хотел никого обидеть, – бормочет Эдриан, глядя на Кристиана. Его раскаяние кажется совершенно искренним.

Кристиан любезно принимает извинения, давая понять, что, хотя слова Эдриана и были неприятны, дуться он не намерен.

Санни поднимает глаза на Кэгни. Он отвечает таким же прямым взглядом. Санни быстро отворачивается.

–Эдриан, – говорит она, – давай-ка выйдем ненадолго.

–С удовольствием, – облегченно соглашается Эдриан.

Кэгни готов поклясться, что заметил самодовольную ухмылку у него на лице.

Санни направляется к входной двери; когда ее открывают, дверь издает оглушительный вопль. Толпа танцующих, пьющих и поющих гостей одобрительно гудит. Кэгни смотрит вслед Санни и Эдриану.

–Ты в порядке? – спрашивает Кристиан, обеспокоенно глядя на друга.

–Меня только что поставили на место. – Кэгни не сводит взгляда с закрывшейся двери. – Они как кролики. Не могут дождаться, когда вырвутся на свободу.

–Кто знает, – задумчиво произносит Кристиан.

Сквозь витрину магазина видно, как Санни и Эдриан идут к станции метро.

–Приятного вечера, – говорит Кэгни.

Кристиан с улыбкой кивает головой. Подойдя к барной стойке, Кэгни берет с нее две полные бутылки красного вина. Удерживая бутылки в одной руке, а бокал в другой, пинком распахивает дверь в коридор и отправляется к себе в офис.

Я сижу на скамейке под деревом рядом с мясной лавкой. Ночь очень темная и облачная. Небо будто разверзлось, оттуда высыпали все звезды и усеяли небосклон крохотными поцелуями. На той части моих ног и бедер, которая не скрыта белыми теннисными шортами, появляется гусиная кожа. Эдриан сидит рядом, обняв меня за плечи, но я стараюсь держаться прямо, не поддаюсь его рукам.

–Странная какая-то вечеринка, – говорит Эдриан. – Пойдем куда-нибудь перекусим? Как насчет индийского ресторанчика?

–Я не хочу есть, – отвечаю я и поворачиваюсь к Эдриану с улыбкой.

–Да брось ты. Сан ни, черт побери! От одного долбаного ужина в индийском ресторане не растолстеешь! Ты что, до конца своей долбаной жизни собираешься ничего не есть?

Я вздыхаю.

–Прости, я не хотел ругаться. Я просто имел в виду, что ты можешь позволить себе немного расслабиться. Санни? – Он нежно проводит пальцем по моей ноге. – Ну, детка. Ну, милая. Прости меня, пожалуйста...

Эдриан пытается притянуть меня к себе, но я его отстраняю.

–Что? Что случилось? – По всей видимости, ему очень странно чувствовать себя отвергнутым.

Я никогда прежде не делала того, что собираюсь сделать сейчас. У меня никогда не было такой возможности. Я еще не успела начать, а уже чувствую себя отвратительно. Вдруг у меня не хватит храбрости?.. Надо постараться.

Я поворачиваюсь к Эдриану и говорю:

–Прости меня. Мне очень жаль, что так получилось.

–Жаль? – спрашивает Эдриан.

Он пока не понимает, что происходит, но я уже слышу в его голосе обиду.

–Дай мне сказать, пожалуйста. Не перебивай.

Эдриан убирает руку с моего плеча и садится прямо, приготовившись внимательно слушать. Я улыбаюсь ему самой теплой из всех моих улыбок и начинаю, честно глядя Эдриану в глаза:

–Прости меня. Мне кажется, все это время я воспринимала тебя не столько как человека, сколько как какое-то неживое существо, набор из частей тела – пара губ, пара рук, пенис...

Я слегка морщусь от собственного признания и от того, как звучит последнее слово.

–Я как будто тренировалась на тебе, понимаешь? Я не думала о том, с кем именно встречаюсь. Не думала о том, кого целую. В то время у меня как раз начиналась новая жизнь, проблемы с лишним весом остались в прошлом, и происходившее напоминало сказку. Правда, позднее сказка обернулась не такой уж волшебной. Наверное, я никогда не чувствовала, что мы с тобой по-настоящему вместе. Не чувствовала с самого первого дня. Очевидно, ты никогда не понимал меня до конца. Не понимал, что я чувствую, как воспринимаю саму себя, как я изменилась внешне, практически не изменившись внутренне. Ты не понимал, что я по- прежнему остаюсь маленькой толстой девочкой, которая мечтает о любви после многих-многих лет боли, унижений и одиночества. Мне кажется, ты никогда не понимал меня, потому что никогда не пытался, и никогда не пытался, потому что не хотел... Но я не виню тебя! Не виню, Эдриан. У тебя своих проблем достаточно. Мои слова тебе безразличны – ты только-только ушел от Джейн, а вы были вместе столько лет, и ваше расставание очень болезненное... Я все понимаю. Просто мне обязательно надо было сказать тебе правду. Так будет честно.

–Неправда, – говорит Эдриан, глядя мне прямо в глаза. – Твои слова мне не безразличны. Ты мне очень нравишься, Санни, однако, боюсь, ты хочешь слишком многого. Ты, наверное, надеялась, что я окажусь каким- нибудь волшебным принцем на белом коне. Волшебных принцев не существует, Санни. Я обычный парень – веселый, симпатичный, честный и...

Эдриан замолкает на полуслове. Мы оба немного смущены.

–На самом деле все происходит по-другому, – продолжает он. – Ты встречаешь кого-то, кто тебе нравится, и проводишь с ним время. Только и всего. А ты, по-моему, рассчитываешь на что-то большее, и в этом вся проблема. У тебя голова забита романтическими идеалами. От них одно разочарование, Санни, поверь.

– Может быть, – соглашаюсь я, кивая головой. – Мне кажется, я сама это понимаю. Просто я ждала слишком долго, чтобы согласиться на малое. Я признаю, что раньше была помешана на всяких романтических глупостях, представляла себе любовь совсем не такой, какая она на самом деле. Тут ты прав, Эдриан. Однако сейчас все изменилось. У меня уже не осталось никаких безумных идей, я просто хочу найти человека, который не пожалеет времени на то, чтобы меня понять и сделать счастливой. И я говорю не о материальных вещах; я хочу, чтобы мы понимали друг друга, относились друг к другу с уважением, чтобы он догадывался о моих маленьких желаниях и в меру возможностей исполнял их, хотя бы пытался исполнять. Вот и все. О принце на белом коне я не мечтаю, Эдриан. Не нужны мне ни букеты алых роз, ни отпуск в Париже.

–Ты просто не понимаешь мужчин. Никто из нас не станет сидеть и размышлять о взаимопонимании и всяких таких вещах. Никто не будет думать о том, каким бы ты хотела его видеть и как бы стать именно таким. Учти это, Санни, иначе опять будут у тебя одни разочарования. Не найдешь ты такого парня, о каком грезишь.

–По-моему, я уже его нашла, – отвечаю я, глядя на «Королеву экрана».

Музыка, гремящая внутри, ненадолго замолкает, и вся компания начинает петь гимн Уэльса «Страна моих отцов». Слова гимна вырываются из освещенных окон в темное небо, взлетают к кронам деревьев и окутывают нас с Эдрианом, заставляя улыбнуться. Мгновение спустя лицо Эдриана снова грустно вытягивается.

–Прости меня, – прошу я, взяв его за руку.

Эдриан сжимает мою ладонь и быстро отпускает ее.

–Ладно, – говорит он, – я пойду. Все равно мне здесь больше делать нечего.

–Хорошо, – киваю я в ответ.

–Ну, тогда... увидимся. Я зайду к тебе как-нибудь, заберу свои вещи.

–Конечно, заходи.

Я встаю и на прощание целую Эдриана в щеку. Я не спрашиваю, куда он пойдет. Не спрашиваю, что он собирается делать. Все это меня больше не касается. Эдриан уходит, и только тут я обращаю внимание, что он до сих пор держит в руках надувную гитару, с которой пришел на вечеринку. Эдриан на ходу выпускает из нее воздух.

Я стою под деревом и неожиданно для самой себя замечаю, что начался дождь. Я выхожу из-под ветвей. Ветер с силой дует мне в лицо, дождевые капли все сильнее бьются о кожу. Я вытираю влажное лицо, понимая, что стираю пудру и размазываю по щекам тушь и подводку. Сорвав с головы парик, я встряхиваю своими настоящими волосами, и они рассыпаются по плечам. Я провожу по ним руками, и волосы тут же становятся влажными от дождя и моих мокрых ладоней.

Странно, но мне совсем не хочется плакать. Почему же я приняла такое решение? Мне ведь нравился Эдриан, он неплохой парень. Почему же я не дала ему еще одного шанса? Может, я просто испугалась тех чувств и эмоций, которые всегда сопутствуют человеческим взаимоотношениям? Испугалась – и решила отказаться от них? Может, мне не хотелось идти на компромисс, и я просто-напросто поторопилась сжечь мосты? Боялась, что Эдриан рано или поздно разобьет мне сердце? Нет, я знаю наверняка, что дело совсем в другом.

Я прислоняюсь спиной к витрине мясной лавки, опускаюсь на корточки и сажусь прямо на тротуар, обхватив колени руками и глядя на свои тенниски. Затем провожу пальцами по волосам и расслабляюсь, опустив руки на колени. Я целую вечность была одна. Я привыкла считаться только со своим мнением и не люблю уступать. Не люблю думать о других людях, потому что привыкла думать только о себе. Я не хочу с боем отстаивать свое право быть такой, какая я есть. И не хочу подстраиваться под кого-то. Не хочу наткнуться на стену непонимания, когда от меня будут требовать только согласия и подчинения с бесконечными «Конечно, как скажешь» и «Ладно, если тебе так хочется». Я не желаю меняться ради кого-то. Я нравлюсь себе такой, какая я есть. Мне нравятся в себе не только волосы, тело или одежда, а я сама – целиком и полностью.

Я сижу на тротуаре перед мясной лавкой, и дождь смывает остатки пудры и туши. Шорты и тенниски превращаются из белых в грязно-серые. Я сижу и улыбаюсь, потому что знаю наверняка: лучше мокнуть здесь, под проливным дождем, чем быть в тепле и уюте, но с нелюбимым мужчиной.

Наконец, стряхнув оцепенение и поеживаясь от холода, я иду обратно к «Королеве экрана». Дверь распахивается, и на улицу вываливаются трое припозднившихся гуляк. Они покачиваются, держась друг за друга, и я отступаю в сторону, чтобы на меня ненароком не упали или случайно не сбили с ног.

Внутри весь пол усеян мячами для регби, пустыми пивными бутылками, флагами Уэльса. Кругом ходят странные регбисты и еще более странные Томы Джонсы. Звучит песня с альбома «Стереофоникс». Интересно, что Эдриан был наряжен солистом именно этой группы. Я огладываюсь по сторонам и замечаю Кристиана. Он сидит возле прилавка, переоборудованного в барную стойку, вместе с Айаном и еще каким-то незнакомым парнем. Кэгни нигде не видно. Наверняка он ушел с вечеринки несколько часов назад. На меня накатывает волна горького разочарования.

Я останавливаюсь перед Кристианом и его друзьями и, скрестив руки на груди, говорю с сильным валлийским акцентом:

–На вас, ребята, без слез не взглянешь.

–Фантастика. – Айан в изрядном подпитии. – Это она.

–В каком смысле? – не понимаю я.

Незнакомый молодой человек медленно поднимает на меня глаза. Одет он в зеленый свитер с высоким воротом и зеленые же вельветовые брюки, а на голове у него – желтый обруч с приклеенными картонными лепестками.

–Неправда, – говорит незнакомец усталым голосом. – Она слишком молодая.

–Кто? Я? Вы обо мне? – спрашиваю я растерянно.

–Ей двадцать восемь, – замечает Кристиан.

–Нет, правда, вы обо мне говорите? У меня, знаете ли, есть имя!

–Санни! – восклицают они хором, как будто пришли на собрание религиозной секты и обращаются к своему лидеру.

–Откуда ты знаешь, как меня зовут? – спрашиваю я у парня с лепестками.

–От верблюда, – отвечает странный молодой человек с кривой ухмылкой и задирает зеленый свитер, чтобы показать мне свой левый сосок.

–Ты что делаешь?

–Ничего, – отвечает он и опускает свитер. – Наш босс в тебя влюблен.

–Ты тоже работаешь на Кэгни? – спрашиваю я, чтобы тут же рассердиться на себя за поспешный вывод. С чего я взяла, что он говорит о Кэгни?

–Он полная шиза, – говорит молодой человек.

Меня осеняет неожиданная догадка:

–Ты что, под кайфом?

–Он всегда такой, Санни, не обращай внимания, – извиняется Кристиан, с улыбкой глядя на меня снизу вверх. – Ох, туго мне завтра будет...

–Слушай, у тебя тут, случайно, нет полотенца? И чего-нибудь, в чем можно дойти до дома? Я насквозь промокла под дождем.

–А выглядишь ты неплохо, – замечает незнакомый мне молодой человек.

–Ты кто такой? – спрашиваю я с недоумением.

–Говард! Только не говори, что он обо мне не рассказывал!

Парень запрокидывает голову назад, чтобы выразительно рассмеяться, но ударяется затылком о прилавок. Я болезненно морщусь. Впрочем, остальных случившаяся неприятность нисколько не смущает.

–Ну что, Кристиан? – спрашиваю я. – Найдется для меня какая-нибудь одежка?

–Нет, милая. Прости.

–У меня наверху есть спортивный костюм, – говорит Айан. – Если хочешь, бери. Я сам прикинулся гренком.

–Значит, наверху? – переспрашиваю я.

–Возьми. – Говард, не открывая глаз, снимает с головы обруч с желтыми картонными лепестками. – Я так обойдусь...

Картонный цветок падает на пол.

Кроме нас четверых, стоящих и сидящих возле прилавка, в магазине никого не осталось. Я подхожу к входной двери и закрываю ее на запор.

Часы показывают десять минут третьего. Открыв боковую дверь, я выглядываю в начинающийся за ней коридор. Здесь совершенно темно. Пытаюсь нащупать на стене выключатель, но его нигде нет. Приходится подниматься в темноте, ступенька за ступенькой, держась за стену. Вверху, на лестничной площадке, чуть приоткрыта дверь, и из щели льется свет. Так как никакой другой комнаты не видно, Айан, вероятно, оставил свой спортивный костюм именно тут. Еще я понимаю, что это офис Кэгни, потому что на двери написано его имя.

Я вхожу.

–Привет, – говорит Кэгни.

Я вздрагиваю, однако не очень пугаюсь – слишком устала.

–Что вы делаете? – спрашиваю я.

На столе стоят одна полупустая бутылка красного вина и одна полная.

–Поднялся сюда пару часов назад, чтобы выпить в одиночестве, но так толком и не взялся за дело. А вы что делаете?

–Я промокла насквозь под дождем и хочу во что- нибудь переодеться. Айан разрешил взять его спортивный костюм.

–Вон он валяется, – говорит Кэгни и показывает на оранжевый костюм, лежащий на полу в углу комнаты.

–Спасибо. Вы не возражаете, если я... переоденусь? Я слегка замерзла во всем мокром и... в общем...

–Да, конечно.

Кэгни отворачивается к окну. Я хватаюсь за свой мокрый блейзер и торопливо стягиваю его через голову. Взяв с пола куртку, надеваю ее и обнаруживаю, что она мне ужасно велика. Потом снимаю теннисные шорты и вместе с ними едва не срываю с себя трусы, которые тоже промокли насквозь, потому что я сидела прямо на тротуаре.

–Спасибо, – говорю я, закончив переодеваться.

Кэгни поворачивается ко мне.

–Неплохо смотритесь, – замечает он совершенно серьезно.

–Еще бы, – отвечаю я с улыбкой.

–Ну что ж...

–Думаю, мне пора домой...

Кэгни перебивает:

–Не хотите со мной выпить?

Он показывает на полупустую бутылку вина.

–С удовольствием! – Я широко улыбаюсь и сажусь на коробку, стоящую перед письменным столом.

–Нет, не туда. Садитесь на мое место, а я устроюсь здесь.

Кэгни вскакивает с кресла и обходит вокруг стола.

–Нет, сидите, где сидите, – возражаю я, встаю с коробки и устраиваюсь прямо на полу, прислонившись к какому-то шкафу.

Кэгни смотрит на меня с откровенным изумлением.

–Ну ладно. Как хотите.

Он возвращается к своему креслу, однако сразу не садится, а некоторое время смотрит на меня, словно желая убедиться, что я не передумаю. Затем все-таки устраивается на своем законном месте, и мы сидим молча.

Похоже, что неловкое молчание длится целую вечность, хотя на самом деле проходит секунд десять или чуть больше. Наконец Кэгни начинает говорить, чтобы заполнить чем-то тишину:

–Как ваша работа?

–Вы действительно хотите знать? – уточняю я с недоверием, опасаясь, что наша беседа опять превратится в банальную ссору.

–Ну, – с сомнением произносит Кэгни, – расскажите в общих чертах, как дела. Конечно, не обязательно рассказывать в подробностях, что у вас там продается, но если вы сочтете это необходимым, то почему бы и нет...

–Вам неловко говорить о сексе? – спрашиваю я с некоторым вызовом, хотя еще секунду назад не собиралась спорить.

–Всем мужчинам неловко говорить о сексе с женщинами. Потому что, когда женщины предлагают поговорить о сексе, на самом деле они имеют в виду чувства. Какой мужчина любит говорить о чувствах?

Кэгни грустно улыбается своим мыслям. Я тут же забываю о том, что собиралась с ним спорить.

–Думаю, – говорю я, – что надо либо говорить друг другу все, либо вообще ничего не говорить. Полумеры никогда никому не помогали.

–По-моему, раз люди никогда не говорят толком о сексе, им кажется, что они не получают его в достаточных количествах.

Кэгни приподнимается с кресла и отпивает из своего бокала немного вина. Он внимательно смотрит мне в глаза. Я выдерживаю его взгляд чуть дольше, чем могла бы предположить.

–А какое количество вы считаете достаточным? – спрашиваю я с улыбкой. – То, после которого человек не в состоянии ходить?

Я вздрагиваю от дерзости собственного предположения.

–Нет. Это такое количество, после которого человека тошнит и рвет от физического истощения.

–Надеюсь, не на простыни? – уточняю я с ироничной улыбкой. – Картинка не из приятных, хотя некоторым, наверное, понравилось бы.

–Любопытно, агорафобия помогла бы против этого недуга? Вы много знаете людей со страхом открытого пространства? Можно было бы использовать их болезнь им же на благо.

–Да уж, – киваю я головой. – Страх, что не получаешь достаточно секса, – агорафобия номер два. Впрочем, дело далеко не только в сексе. Люди боятся чего-то большего. Боятся, что их недостаточно любят. Боятся, что они сами любят недостаточно.

Я смотрю на Кэгни, ожидая его мнения.

–Неплохая попытка, – говорит он с ухмылкой. – Только у вас все равно ничего не выйдет.

–Простите, я что-то запуталась...

–Я не разговариваю о чувствах. Даже в три часа утра и даже с такими... В общем, любовь – это любовь, и не о чем тут рассуждать. Не понимаю, зачем люди разбирают это понятие по косточкам, дают ему определение, а потом опровергают прямо у тебя на глазах. Наверное, со стороны я кажусь занудой...

–Совсем нет!

–Что ж, солнышко...

Кэгни называет меня солнышком без тени издевки, не пытаясь задеть или даже ранить своими словами.

–Чтобы установить правду, не обязательно обсуждать ее бесконечное количество раз. В наши дни большинство людей считают себя никчемными. Им кажется, что они и их жизнь ничего не стоят. Когда кто-то в нас влюбляется, жизнь приобретает смысл. Возникает уверенность, что, если нас любят, значит, мы чего-то стоим. Люди чувствуют необходимость отдавать кому-то свою любовь и только поэтому не бросают свое унылое существование и не уплывают на лодках в открытое море, чтобы наслаждаться одиночеством.

–Наверное, вы правы, – говорю я. – Только ради любви люди и не уходят в пустыню, чтобы никогда не вернуться назад.

–Может, именно поэтому я так налегал на виски, а вы – на пончики. Мы оба чувствовали себя никчемными и нуждались в лекарстве, которое заглушило бы боль.

–Значит, любовь – это подушка безопасности, которая спасла меня от переедания пончиков, а вас – от беспробудного пьянства?

–Совершенно верно. Мы облегчали свою боль как могли.

Кэгни смотрит на меня и улыбается мягко и искренне. Мне хочется вскочить на ноги, забраться к нему на колени и заснуть на его груди.

Начинают слипаться веки.

–Ну, и еще одно, – говорит Кэгни. – Самое последнее...

Мне приходится разодрать слипающиеся веки, и я устало говорю:

–Насколько я понимаю, теперь вас не заставишь замолчать?

–Ничего не поделать! Открыли бутылку – пейте до дна.

Кэгни смотрит на меня внимательно, даже напряженно.

–Человек, которого мы любим, всегда будет нашим собственным отражением. Он показывает, что мы собой представляем и что ценим в этой жизни...

–Ну и?.. Насколько я понимаю, вы ведете к чему- то крайне важному?

–Я имею в виду, что надо очень осторожно выбирать себе спутников жизни. Иногда они нас не заслуживают.

–Точно, – соглашаюсь я.

Хочется и дальше болтать с Кэгни, смеяться, подойти поближе, сесть к нему на колени, однако ресницы у меня становятся очень тяжелыми. Такое чувство, что своей неподъемной тяжестью они пустили бы на дно целый корабль. Мои веки закрываются, и я проваливаюсь в сон.

Кэгни обходит вокруг стола и осторожно берет из рук Санни бокал, пока вино не вылилось на костюм Айана. Присев на корточки, Кэгни размышляет, как бы ее разбудить, не напугав. Вскоре ему приходит в голову, что будить совсем не обязательно. Кэгни усаживается на пол спиной к шкафу и пододвигается поближе к Санни. Она во сне наклоняется чуть набок и ищет какую-нибудь опору для головы. Вытянув перед собой руки, находит, наконец, его грудь и устраивается на ней, как на подушке. Кэгни бережно обнимает Санни за плечи. Она чуть запрокидывает голову назад, подняв к нему лицо. Получившаяся сценка напоминает кадры из немых черно-белых фильмов, где прекрасная девушка тянется губами к возлюбленному, затем следует страстный поцелуй, и они едва отрываются друг от друга. Сейчас бы поцеловать Санни...

Кэгни отворачивается к окну. Он понимает, что если посмотрит на лицо Санни так близко, то обязательно не выдержит и поцелует ее.

Повернув голову к стене, Кэгни засыпает...

Я просыпаюсь и обнаруживаю, что моя голова лежит у Кэгни на груди. Я всю ночь проспала на полу в его офисе, прислонившись спиной к шкафу. Помню, как провалилась в сон. Помню, как Кэгни забралу меня из рук бокал, как сел рядом, чтобы я могла положить голову ему на грудь.

Сейчас он чуть отвернулся от меня в сторону. Ресницы слегка подрагивают – очевидно, видит какой-то сон. Затем он поворачивает голову ко мне, но глаз так и не открывает – они по-прежнему скрыты за подрагивающими ресницами. Я могу разбудить его осторожным поцелуем прямо сейчас, а если он рассердится скажу, что это вышло случайно. Например, спросонья перепутала его с Эдрианом, вот и поцеловала.

Пока я раздумываю над поцелуем, веки у меня снова тяжелеют, закрываются, и я опять проваливаюсь в сон.

Когда я просыпаюсь в следующий раз, в большое окно, расположенное прямо напротив меня, уже вовсю светит солнце. Открыв глаза, я обнаруживаю, что лежу в офисе у Кэгни, прямо на полу, да к тому же в самой неудобной позе. Я сажусь и, протерев глаза, смотрю на часы. Время – тридцать минут девятого. Я проспала всего четыре часа. Жутко болит голова, а ресницы слиплись от засохшей туши и не дают толком моргать. Возле окна стоит Кэгни.

– Привет, – говорю я.

–Доброе утро, солнышко, – говорит он мне с мягкой улыбкой.

–Надо было мне вчера домой пойти. Сил никаких нет. Голова раскалывается.

Я вытягиваю руки перед собой и изучаю оранжевый спортивный костюм. Надо же, я успела про него совершенно забыть.

–Санни, я еще вчера вечером хотел спросить, но забыл. Эдриан что, ушел отсюда, не проводив тебя до дома?

–Да, ему пришлось уйти пораньше.

Я вспоминаю, что вчера вечером дала Эдриану отставку, и на меня накатывает волна облегчения.

–Послушай, Санни, – говорит Кэгни, глядя почему- то в окно, а не на меня. – Вчера вечером ничего не было.

–Знаю, – отвечаю я немного обиженно. – Я была не настолько пьяна, чтобы не запомнить!

–Просто я подумал, может, ты сама хотела, чтобы это произошло, поэтому решил объяснить...

–Что значит «ты сама хотела, чтобы это произошло»? А как насчет тебя?

–Что насчет меня? – спрашивает Кэгни, повернувшись ко мне. Лицо у него застывшее, как маска.

–Может, ты хотел этого больше, чем я! – восклицаю я, в гневе вскочив на ноги.

Значит, увидел, как я выгляжу по утрам, и сразу на попятную?! Очень мило!

–Какое имеет значение, хотел я чего-то или не хотел? – грустно спрашивает Кэгни.

–Еще как, черт побери, имеет! – кричу я, проклиная все на свете.

Неужели меня в очередной раз отвергнут?!

–Давай останемся друзьями, – предлагает Кэгни.

От возмущения я едва не давлюсь собственной слюной .

–Друзьями? Разве могут получиться друзья из тех, кто друг друга ненавидит?! Или на другую дружбу ты вообще не способен?

Кэгни смотрит на меня с грустью в глазах.

–По-моему, Санни, тебе лучше уйти, пока мы не наговорили друг другу вещей, о которых потом пожалеем.

–Не волнуйся! Уже ухожу.

Я хватаю с пола свои заскорузлые, не до конца высохшие шорты и блейзер. Я выхожу из кабинета, не оглянувшись, и с силой захлопываю за собой дверь. Надо принять душ. Надо переодеться в сухую одежду, не одолженную, а свою собственную. Надо нормально выспаться, наконец...

Я останавливаюсь в коридоре перед дверью, ведущей в магазин Кристиана. Это ведь не что иное, как страх. Я снова боюсь. Может, надо этот страх перебороть? Не поддаваться ему? Я представляю Кэгни, который стоит у окна в полном одиночестве. Я должна быть смелой за нас обоих. Если у него не хватает храбрости, то у меня хватит.

Только я разворачиваюсь, чтобы вернуться в кабинет, как дверь в офис Кэгни распахивается.

–Я не хочу быть только твоим другом, Санни, но раз ты с Эдрианом, выбора у нас нет.

–Мы с Эдрианом расстались, – говорю я.

–Вот как? Это меняет дело.

Мы смотрим друг на друга, не в силах отвести взгляд.

–Ничего страшного тут нет, – успокаиваю я Кэгни, держась на всякий случай за ручку двери.

–Действительно, – соглашается Кэгни и делает шаг мне навстречу. – Совершенно ничего.

–Самый настоящий пустяк. Ну может, не совсем пустяк, но он ничего особенно не изменит.

Я отпускаю дверь, и она захлопывается у меня за спиной.

–Полностью согласен, – говорит Кэгни и делает два шага мне навстречу.

Я делаю то же самое.

–Если я тебя сейчас поцелую, – добавляет Кэгни, – деревья на улице расти не перестанут. Мир останется прежним, если я тебя поцелую.

–Если что-то и изменится, то только наши жизни, – предполагаю я.

Странно, но я не могу ни улыбнуться, ни нахмуриться. Я вообще ничего не могу. Только смотреть на Кэгни.

–Не знаю, как ты, – добавляю я после паузы, – а я к переменам готова.

Мы уже совсем близко друг к другу. Кэгни наклоняется и, едва касаясь ртом моих губ, тихо говорит:

–Ловлю тебя на слове, солнышко.

С МЕНЯ ХВАТИТ

Доктор мне улыбается.

–Вы даже представить себе не можете, – говорю я радостно, – как мне помогли наши сеансы. Это было очень конструктивно, очень поучительно... и очень дорого.

Я подмигиваю доктору и, улыбнувшись, продолжаю:

–Думаю, теперь на некоторое время мы расстанемся. Я не хочу сказать, что больше никогда к вам не приду, но сейчас мне надо сделать небольшую паузу. Нам с Кэгни предстоит много узнать друг о друге. Я не намерена держать его на расстоянии вытянутой руки, хотя понимаю, что теперь в моей жизни все изменится. У него будет собственное мнение по поводу того, что я делаю и говорю. Придется с этим считаться. Наверное, в отличие от вас он не будет спрашивать, как я отношусь к тому или другому, ну и ладно. Главное, теперь мы будем делиться всем только друг с другом, и если я одновременно стану ходить к вам на сеансы, то получится, что я ему в некотором роде изменяю.

Доктор откладывает в сторону шариковую ручку и встает с кресла, чтобы пожать мне на прощание руку. Сегодня он не собирается делать записи в блокноте.

* * *

Я сижу за столиком перед «Старбаксом» и пью черный кофе. На мне джинсы двенадцатого размера и полосатый свитер. Я выгляжу совсем недурно. Не великолепно и не отлично, а просто недурно. И этого вполне достаточно.

Если вы худеете, то имейте в виду, что дело здесь не только в килокалориях, животных жирах и нарушенном обмене веществ. Все гораздо проще и сложнее одновременно. Если вы хотите похудеть, беритесь за дело сразу, как только приняли решение. Пускай даже сегодня утром вы съели целую пиццу с сыром, куском чесночного хлеба и несколькими пирожками. Не важно. Просто делайте то, что решили сделать. Или не делайте, если не хотите. Если полнота мешает вам жить, избавьтесь от нее, только и всего. Решать вам.

Не имеет смысла обижаться на то, что красивой считается худоба. Стандарты красоты, меняясь год от года, существовали всегда, с самых древних времен, и всегда кто-то им соответствовал, а кто-то нет. Сейчас в моде стройные тела. Через несколько лет стандарты могут измениться, однако совсем не исчезнут никогда. Нравится это кому-то или нет, всегда найдутся люди, не соответствующие современным представлениям о красоте. Главное не позволять стандартам портить вашу жизнь. Лично я собираюсь получить от жизни все, что она может мне дать, несмотря ни на какие стандарты! Я использую каждый шанс, который мне представится, и стараюсь ничего не бояться. Я потратила слишком много времени, стесняясь самой себя и извиняясь перед всеми и каждым за то, какая я есть. С меня хватит. Диета помогла мне понять, что я вольна делать со своей жизнью все, что считаю нужным. Санни Уэстон больше не станет извиняться за то, что она такая, какая есть.

Похудеть так сильно, как похудела я, – это примерно то же самое, что долгие годы жить в бедности, а потом выиграть в лотерею миллион. Первое время у вас кружится голова от внезапно наступившей эйфории, но потом приходят другие проблемы, замещая собой прежние. Убрать лишний жир с бедер – не значит избавиться от всех своих бед. Стремиться надо не к тому, чтобы стать идеальной; всегда найдется кто-то стройнее и красивее, чем вы. Стремиться надо к тому, чтобы стать ровно настолько лучше, насколько вы можете. И если вам удастся похудеть, то главной наградой будет не стройная фигура, а та уверенность в себе, которую вы обретете в пути к идеалу.

Много лет я просидела, забившись в угол, уверенная, что ничего не стою. Мне казалось, что из-за своего веса я не достойна любви и уважения. Теперь я понимаю, что, сколько бы вы ни весили, надо сражаться. Мы имеем право любить и быть любимыми вне зависимости от размера одежды. И это право стоит того, чтобы за него бороться.

Раньше я понятия не имела, как люди влюбляются и что при этом чувствуют. Если бы доктор осмелился сказать мне нечто подобное на одном из наших сеансов, я бы только снисходительно улыбнулась. Теперь я понимаю, что он был бы совершенно прав.

Настоящая любовь – это не порыв безумной страсти и не физическое вожделение. Любовь подбирается к вам потихоньку, почти незаметно. Она шепчет вам на ухо всякие глупости, щекочет между лопаток, проводит невидимым пальцем по ладони. И повторяет на ухо до тех пор, пока вы уже не в состоянии игнорировать ее слова: «Ты любишь его».

Любовь не объявляет о себе звучанием фанфар и боем литавр. Она растягивает ваши губы в улыбку, которая отказывается исчезать целую минуту. Конечно, вы улыбаетесь не весь день напролет, не каждый час и не каждую минуту. Вы можете улыбаться часто или редко, но одно неизменно – улыбка появляется на вашем лице, как самолет, который кружит в ясном небе и выводит в синей бесконечности всего три слова: «Ты любишь его».

Любовь заставляет вас постоянно вести разговор с тем, кого вы любите, даже тогда, когда его нет рядом. Вам хочется рассказать ему обо всем, что видите. Поделиться всем, что чувствуете. Наконец, узнать, что думает он сам. Вам хочется разделить с ним все свои мысли.

Я поняла, что любовь – не драма и не взрыв неистовых чувств. Любовь подкрадывается очень тихо, устраивается где-то за спиной, и вы можете очень долго не замечать ее, пока в один прекрасный день не обернетесь и не увидите, что она уже тут как тут и сидит с таким видом, словно была здесь всегда.

Content

Кин Луиза Идеальный размер

ВОЛШЕБНЫЕ ЦИФРЫ

ГОРДОСТЬ

СТРУЯ ВОЗДУХА

АРАХИСОВЫЙ ЧУДО-ЧЕЛОВЕК

ЗАВИСИМОСТЬ

ВСЕГО-НАВСЕГО ГАРНИР...

ЛЮБОВЬ, СЕКС И УЖИН

ПРОПОВЕДЬ О СЕКРЕТАХ УСПЕХА

ПОГРУЖЕНИЕ

ЗАГОРОДНАЯ ПОЕЗДКА И СТИМУЛЯТОРЫ СОСКОВ

ПРИНЦ УЭЛЬСКИЙ

С МЕНЯ ХВАТИТ