Дино Буццати

Шестьдесят рассказов

1

СЕМЬ ГОНЦОВ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Пустившись в путь, чтобы обследовать королевство моего отца, я с каждым днем все больше и больше удаляюсь от нашего города, а известия оттуда приходят все реже.

Свое путешествие я начал, когда мне было немногим больше тридцати, и вот уже восемь с лишним лет, а точнее, восемь лет шесть месяцев и пятнадцать дней я постоянно нахожусь в дороге. Уезжая из дома, я думал, что за несколько недель без труда достигну границ королевства, но на моем пути попадались все новые селения, а в них — новые люди, и эти люди говорили на моем родном языке и утверждали, будто они — мои подданные.

Уж не взбесился ли компас моего географа, и мы, думая, что следуем строго на юг, в действительности движемся по кругу, а расстояние, отделяющее нас от столицы, остается неизменным; этим, возможно, и объясняется тот факт, что мы никак не доберемся до границ королевства.

Но чаще меня мучит сомнение, что пределов этих вообще не существует, что королевство беспредельно и, сколько бы я ни шел вперед, мне никогда не достичь своей цели.

Я начал путешествие, когда мне было уже за тридцать. Может быть, слишком поздно? Друзья, да и родные, смеялись над моими планами, считая эту затею бессмысленной тратой лучших лет жизни. И потому не многие из преданных мне людей согласились отправиться вместе со мной.

Хоть я и был человеком беспечным — куда более беспечным, чем теперь! — но все же позаботился о том, чтобы поддерживать во время путешествия связь с близкими, и, отобрав из эскорта семь лучших всадников, сделал их своими гонцами.

По неведению я полагал, что семи гонцов будет предостаточно. Но с течением времени убедился, что число их смехотворно мало, хотя ни один из гонцов ни разу не заболел, не попал в лапы к разбойникам и не загнал свою лошадь. Все семеро служили мне так стойко и преданно, что вряд ли я смогу когда-либо вознаградить их по заслугам.

Чтобы легче было различать гонцов, я дал им имена по первым семи буквам алфавита:[1] Алессандро, Бартоломео, Кайо, Доменико, Этторе, Федерико, Грегорио.

Я редко отлучался из родного дома и потому отправил туда письмо с Алессандро уже к вечеру вторых суток, после того как мы проделали добрых восемьдесят миль. На следующий вечер, стараясь обеспечить непрерывную связь, я послал второго гонца, за ним — третьего, четвертого и так далее, вплоть до восьмого дня путешествия, когда домой отправился последний, Грегорио. Первый к тому времени еще не возвратился.

Он нагнал нас на десятые сутки, когда мы разбивали на ночь лагерь в какой-то безлюдной долине. От Алессандро я узнал, что двигался он медленнее, чем предполагалось; я ведь рассчитывал, что один, на отличном скакуне, он сможет одолеть вдвое большее расстояние, чем прошли за то же время все мы. А он проделал этот путь лишь в полтора раза быстрее: если мы продвигались на сорок миль, он покрывал шестьдесят, не больше.

То же было и с остальными. Бартоломео, отправившийся в город на третий вечер нашего пути, вернулся лишь на пятнадцатые сутки. Кайо, выехавший на четвертый вечер, прибыл только на двадцатые. Вскоре я понял: чтобы вычислить, когда вернется очередной гонец, достаточно умножить число дней, проведенных нами в пути, на пять.

Но по мере того, как мы удалялись от столицы, путь каждого гонца становился все длиннее, и после пятидесяти суток путешествия интервал между прибытием гонцов начал заметно увеличиваться. Если раньше они возвращались в лагерь на пятые сутки, то теперь приезжали лишь на двадцать пятые. Таким образом, голос моего города становился все слабее; порой я не получал оттуда известий на протяжении многих недель.

Так прошло полгода — мы уже перевалили Фазаньи горы, — и интервал между прибытием гонцов увеличился до четырех месяцев. Известия, которые они доставляли, были теперь устаревшими; конверты я получал измятые, иногда в пятнах плесени оттого, что гонцы, привозившие их, ночевали под открытым небом.

Но мы шли вперед. Тщетно старался я убедить себя, что облака, бегущие надо мной, — это все те же облака моего детства, что небо нашего далекого города не отличается от лазурного купола, который я вижу над головой сейчас, что воздух все тот же, и ветер дует так же, и голоса птиц точно такие, как там. Но облака, и небо, и воздух, и ветер, и птицы были иными, новыми, и чувствовалось, что я им чужой.

Вперед, вперед! Бродяги, встречавшиеся нам на равнинах, говорили, что граница недалеко. Я призывал своих людей не сдаваться, заглушал слова сомнения, срывавшиеся у них с языка. Прошло уже четыре года с момента моего отъезда. Каким долгим оказался путь! Столица, мой дом, мой отец — все как-то странно отдалилось, я уже почти не верил в их существование.

Добрых двадцать месяцев молчания и одиночества пролегали теперь между днями прибытия моих посланцев. Гонцы доставляли странные, пожелтевшие от времени письма, в которых я находил забытые имена, непривычные для меня обороты речи, непонятные мне изъявления чувств. На следующее утро, когда мы снова пускались в путь, гонец, отдохнув в одну только ночь, трогался в обратном направлении, увозя в город мои давно приготовленные письма.

Так прошло восемь с половиной лет. Сегодня вечером, когда я ужинал в одиночестве, в палатку вошел Доменико: он был еще в состоянии улыбаться, хотя еле держался на ногах. Я не видел его почти семь лет. И все эти долгие годы он мчался и мчался через луга, леса и пустыни и бог весть сколько лошадей сменил, прежде чем доставил вот этот пакет с письмами, а мне его что-то и открывать не хочется. Доменико же отправился спать, чтобы завтра чуть свет вновь умчаться обратно.

Он уедет в последний раз. В своей записной книжке я подсчитал, что если все будет в порядке и я, как прежде, продолжу свой путь, а он — свой, то увидеть его я смогу лишь через тридцать четыре года. Мне тогда будет семьдесят два. Но я уже знаю, что такое усталость, и не исключено, что смерть настигнет меня раньше, чем он вернется.

Через тридцать четыре года Доменико заметит вдруг огни моего лагеря и удивится, почему это я прошел меньше обычного. Как и сегодня, мой добрый гонец войдет в палатку с письмами, пожелтевшими от времени и полными нелепых сообщений из мира, давно погребенного в памяти, и остановится на пороге, увидев меня, недвижно лежащего на походной койке, а по обеим ее сторонам — двух солдат с факелами в руках.

И все же отправляйся, Доменико, и не ропщи на мою жестокость! Передай от меня последний поклон родному городу. Ты — живая связь с миром, который когда-то был и моим. Из полученных за последнее время сообщений я узнал, что там многое изменилось: отец умер, корона перешла к моему старшему брату, а там, где раньше были дубы, под которыми я любил играть в детстве, теперь построены высокие каменные дома. И все же это моя старая родина. Ты — последняя связь с ними со всеми, Доменико. Пятый гонец, Этторе, который прибудет, с Божьего соизволения, через год и восемь месяцев, уже не сможет отправиться в обратный путь, потому что вернуться ко мне все равно не успеет. После тебя наступит молчание, мой Доменико, — разве что я наконец все же достигну заветного предела. Но чем дальше я продвигаюсь, тем больше отдаю себе отчет в том, что границы не существует.

Границы, как мне кажется, не существует, по крайней мере в том смысле, какой мы обычно вкладываем в это слово. Нет ни высоких разделительных стен, ни непроходимых топей, ни неодолимых гор. Возможно, я перейду предел, даже не заметив его, и в неведении буду по-прежнему идти вперед.

Вот почему я думаю, что, когда вернутся Этторе и следующие за ним гонцы, я не отправлю их снова в столицу, а, наоборот, вышлю вперед, чтобы знать заранее, что ждет меня в новых местах.

С некоторых пор по вечерам меня охватывает необычайная тревога, но это уже не тоска по минувшим радостям, как было в начале путешествия, а, пожалуй, нетерпеливое желание поскорее познакомиться с теми неведомыми землями, куда мы держим путь.

Я замечаю — хотя никому еще в этом не признался, — что по мере приближения к нашей маловероятной цели в небе разгорается какой-то необычный свет — такого я не видел никогда, даже во сне; эти растения, горы, эти реки созданы как бы из другой, непривычной для нас материи, а в воздухе носятся предчувствия, которые я не могу выразить словами.

Завтра утром новая надежда позовет меня вперед, к неизведанным горам, сейчас укрытым ночными тенями. И я вновь подниму свой лагерь, а Доменико, двигаясь в противоположном направлении, скроется за горизонтом, чтобы доставить в далекий-далекий город мое никому не нужное послание.

2

НАПАДЕНИЕ НА БОЛЬШОЙ КОНВОЙ

© Перевод. Р. Хлодовский, 2010

Арестованный на улице городка и осужденный только за контрабанду — ибо остался неопознанным, — атаман разбойников Гаспар Планетта три года просидел в тюрьме.

Он вышел оттуда другим человеком: болезнь иссушила его, он зарос бородой и походил больше на убогого старикашку, чем на знаменитого атамана, лучшее ружье тех мест, никогда не дававшее промаха.

Так вот, уложив свои пожитки в мешок, он отправился в Монте-Фумо, где располагалось его царство и где он оставил своих товарищей.

Было июльское воскресенье, когда он вступил в долину, в глубине которой стоял их дом. Лесные тропинки не изменились: вот он, зацветший пень, а там такой знакомый причудливый камень. Все как прежде.

День выдался праздничный, и разбойники сидели дома. Подойдя ближе, Планетта услышал голоса и смех. В отличие от того времени, когда он был тут хозяином, дверь оказалась заперта.

Он постучал. В доме затихли. Потом спросили:

— Кто там?

— Я из города, — ответил он. — От Планетты.

Ему хотелось сделать им сюрприз, но, когда они ему открыли и вышли навстречу, Гаспар Планетта сразу понял, что его не узнали. Только старый, отощавший пес Рожок бросился к нему с радостным лаем. Поначалу его старые товарищи — Козимо, Марко, Плющ — да еще три-четыре незнакомых парня сгрудились вокруг него, расспрашивая о Планетте. Он сказал, что познакомился с их атаманом в тюрьме, что Планетту освободят через месяц и тот, мол, послал его сюда разузнать, как идут дела.

Однако через некоторое время разбойники утратили всякий интерес к пришельцу и под тем или иным предлогом разошлись по своим углам. Только Козимо продолжал разговаривать с ним, все еще его не узнавая.

— А когда он выйдет из тюрьмы, что он собирается делать? — спросил Козимо, имея в виду бывшего атамана.

— Что он собирается делать? — переспросил Планетта. — А разве он не может вернуться сюда?

— Конечно, конечно, почему же нет? Но я подумал о нем, я подумал… Тут многое переменилось. Ему захочется опять командовать, это понятно, а я уж не знаю…

— Чего ты не знаешь?

— Не знаю, согласится ли Андреа… как бы чего не вышло… По мне, так пусть возвращается, мы с ним всегда ладили.

Так Гаспар Планетта узнал, что новым атаманом стал Андреа, один из прежних его товарищей, которого он, правда, всегда считал большой скотиной.

Дверь широко распахнулась, и Андреа остановился посреди комнаты. Планетта помнил ленивого верзилу, а теперь перед ним стоял грозный разбойник со свирепым взглядом и пышными усами.

Андреа тоже его не признал.

— Вот оно что, — сказал новый атаман, узнав о Планетте. — А чего ж он не бежал из тюрьмы? Ведь это так просто. Марко тоже упрятали за решетку, но он не пробыл там и недели. И Стелла бежал без труда. А уж ему-то, атаману, сидеть в тюрьме вроде бы и вовсе не пристало.

— Теперь там, к слову сказать, не то, что прежде, — ответил, плутовато улыбаясь, Планетта. — Теперь там побольше часовых и решетки заменили. Словом, ни минуты без присмотра. А кроме того, приболел он.

Так он сказал, но, говоря это, понимал, что отрезает себе пути назад: атаман не может дать себя арестовать, а уж тем более просидеть в тюрьме целых три года, как последний бродяга. Он понимал, что состарился, что ему тут не место, что звезда его закатилась.

— Планетта мне сказал, — устало продолжал он, — он, всегда говоривший бодро и весело, — Планетта сказал мне, что оставил здесь своего коня, белого коня по кличке, если не ошибаюсь, Поляк, у него еще нарост под коленом.

— Ты хочешь сказать, был нарост? — вызывающе спросил Андреа, начинавший догадываться, что перед ним сам Планетта. — В том, что конь издох, мы уж никак не виноваты.

— Он мне сказал, — спокойно продолжал Планетта, — что оставил здесь свою одежду, фонарь, часы. — И тут он чуть-чуть улыбнулся, подойдя к окну, чтобы все могли получше его разглядеть.

И они его разглядели, они узнали в этом тощем старикашке то, что осталось от их атамана, от знаменитого Гаспаpa Планетты, лучшего и когда-то всем известного ружья, ни разу не давшего промаха.

Однако никто не показал виду. Даже Козимо не осмелился и слова произнести. Все притворились, будто не узнают его, потому что тут был Андреа, новый атаман, которого они боялись. Андреа держался так, словно бы ничего не понимал.

— Его вещей никто не трогал, — сказал Андреа, — они должны лежать вон в том сундуке. Но я что-то не слыхал о его одежде. Может, ее кто износил?

— Он сказал мне, — невозмутимо продолжал Планетта, но теперь уже без улыбки, — он сказал, что оставил здесь свое меткое ружье.

— Его ружье по-прежнему здесь, — ответил Андреа, — и он может забрать его когда угодно.

— Он говорил мне, — продолжал Планетта, — он часто говорил мне: кто знает, как там обращаются с моим ружьем, как знать, не найду ли я, вернувшись, вместо него ни на что не годную железяку. Он был очень привязан к своему ружью.

— Я пару раз пострелял из него, — признался Андреа, и в его голосе прозвучал вызов. — Но ведь не съел же, черт побери!

Гаспар Планетта снова уселся на скамью. Он почувствовал, что у него опять начинается приступ лихорадки: не бог весть какая болезнь, но голова стала мутной и тяжелой.

— Скажи, — обратился он к Андреа, — ты мог бы показать мне его?

— А ну-ка, — сказал Андреа, делая знак одному из тех новых разбойников, которых Планетта не знал, — а ну-ка подай сюда ружье.

Ружье принесли и подали Планетте. Он внимательно, озабоченно осмотрел его и мало-помалу успокоился. Погладил рукою ствол.

— Ладно, — сказал он после долгой паузы. — Он еще говорил мне, что оставил здесь патроны. Я даже точно помню: шесть мер пороха и восемьдесят пять пуль.

— А ну-ка, — сказал Андреа сердито, — а ну-ка принесите ему порох и пули. Еще что-нибудь вспомнил?

— Еще… — ответил преспокойно Планетта, поднимаясь со скамьи, подходя к Андреа и выдергивая у него из-за пояса длинный кинжал в ножнах. — Еще вот этот охотничий нож, — сказал он и сел на прежнее место.

Наступила долгая, гнетущая тишина. Наконец Андреа поднялся.

— А теперь вечер добрый, — сказал он, давая понять Планетте, что пора уходить.

Гаспар Планетта поднял на Андреа глаза, мысленно взвешивая его сильное, мускулистое тело. Разве мог он принять брошенный вызов, он, такой больной, измученный? Поэтому Планетта медленно встал, подождал, пока ему вернут его вещи, засунул их в мешок и вскинул на плечо ружье.

— Что ж, вечер добрый, — сказал он, направляясь к двери.

Разбойники застыли в изумлении: им и во сне бы не приснилось, что Гаспар Планетта, знаменитый разбойничий атаман, уйдет вот так, вконец униженный и оплеванный. Один лишь Козимо сумел, отбросив притворство, выдавить из себя каким-то хриплым голосом:

— Прощай, Планетта. Счастливо тебе!

Планетта шел назад лесом, среди вечерних теней, насвистывая песенку.

Теперь Планетта не был больше атаманом разбойников, он стал просто Гаспаром Планеттой, некогда звавшимся Северино, сорока восьми лет от роду и не имеющим постоянного места жительства. Но жилье у него все-таки имелось — халупа на Монте-Фумо, построенная из камней и досок посреди густых зарослей; в ней он однажды прятался, когда вокруг шастало слишком уж много жандармов.

Планетта добрался до своей халупы, развел огонь в очаге, пересчитал, сколько у него денег (их ему должно было хватить на несколько месяцев), и зажил один-одинешенек.

Но как-то вечером, когда он сидел у очага, дверь резко отворилась, и на пороге с ружьем в руках появился юноша. С виду лет семнадцати.

— В чем дело? — спросил Планетта, даже не привстав.

Глаза у юноши блестели задором, как у него, Планетты, только годков эдак тридцать тому назад.

— Тут живут ребята из Монте-Фумо? Я ищу их вот уже три дня.

Мальчика звали Пьетро. Он, нимало не смутившись, заявил, что хочет уйти в разбойники. Он всегда бродяжничал и давным-давно подумывал об этом, но, для того чтобы стать разбойником, надо иметь по крайней мере ружье, и ему пришлось малость потерпеть; однако теперь ружье он украл, вполне приличный дробовик.

— Тебе здорово повезло, — весело заявил Планетта. — Я — Планетта.

— Ты хочешь сказать — атаман Планетта?

— Он самый.

— А разве он не в тюрьме?

— Я в ней, к слову сказать, побывал, — разъяснил Планетта, посмеиваясь. — Просидел в ней три дня. Не построили еще такую тюрьму, в которой можно было бы продержать меня дольше.

Мальчик посмотрел на него с восхищением.

— И ты согласен взять меня к себе?

— Взять тебя к себе? — переспросил Планетта. — Ладно, сегодня переночуешь тут, а завтра посмотрим.

Они стали жить вместе. Планетта не разочаровывал мальчика: он заставил его поверить, что он по-прежнему атаман, объяснил ему, что предпочитает жить в одиночестве и общается с товарищами, только когда это необходимо. Мальчик верил каждому его слову и ждал от него великих дел.

Но проходили дни, а Планетта не двигался с места. Самое большее — ходил иногда поохотиться. Все остальное время сидел подле очага.

— Атаман, — спрашивал Пьетро, — когда же ты поведешь меня на дело?

— А, — отвечал Планетта, — когда-нибудь на этих днях мы заварим хорошую кашу. Я созову всех товарищей, и ты вдоволь потешишься.

Но дни проходили все так же.

— Атаман, — говорил мальчик, — я узнал, что завтра внизу, в долине, проедет карета богатого купца Франческо, у которого карманы набиты деньгами.

— Купца Франческо? — переспрашивал Планетта, не проявляя, однако, ни малейшего интереса. — Мне очень жаль, но я знаю его давным-давно. Уверяю тебя, это старая лиса; когда он отправляется в дорогу, он не берет с собой ни единого скудо. Хорошо еще, если на нем будет хоть какая-нибудь одежонка: так он боится воров.

— Атаман, — говорил мальчик, — я узнал, что завтра проедут две телеги, груженные всякой всячиной. Что ты на это скажешь?

— В самом деле? — переспрашивал Планетта. — Всякой всячиной? — И больше не произносил ни слова, словно речь шла о чем-то таком, что было ниже его достоинства.

— Атаман, — говорил мальчик, — завтра в городе праздник, туда наедет тьма народу, кареты, многие из них будут возвращаться ночью. Может, что-нибудь сообразим?

— Когда вокруг тьма народу, — отвечал Планетта, — лучше не высовываться. По праздникам полным-полно жандармов. Не стоит рисковать. В такой вот день меня и зацапали.

— Атаман, — сказал мальчик несколько дней спустя, — признайся, с тобой что-то случилось. Ты не хочешь идти на дело. Ты даже на охоту больше не ходишь. И с товарищами не желаешь повидаться. Должно быть, ты болен, вчера тебя, кажется, опять лихорадило, ты все время сидишь у огня. Почему ты не скажешь мне все как есть?

— Может быть, я чувствую себя и не совсем хорошо, — улыбнулся Планетта, — но это вовсе не то, о чем ты думаешь. Ладно, коли тебе так уж приспичило, я скажу. По крайней мере ты от меня отвяжешься. Надо быть ослом, чтобы марать руки ради нескольких золотых. Когда я иду на дело, оно должно того стоить. Так вот, я, к слову сказать, решил ждать Большого Конвоя.

Он имел в виду Большой Конвой, который раз в год, всегда точно двенадцатого сентября, отвозил в столицу груз золота — подати, собранные в южных провинциях. Конвой под трубные звуки двигался по главной дороге, сопровождаемый цоканьем подков лошадей, на которых восседали до зубов вооруженные гвардейцы. Большой Императорский Конвой с громадной железной каретой, доверху набитой монетами, сложенными в бесчисленные ящики. Он виделся разбойникам в счастливых снах, но за сто лет никому не удалось совершить на него безнаказанное нападение. Тридцать разбойников было убито, двадцать упрятали за решетку. Никто больше не осмеливался и подумать ни о чем подобном. А между тем подати росли и вооруженная охрана увеличивалась. Спереди и сзади скакали егеря, по бокам — солдаты, оружие было теперь роздано даже кучерам, конюхам и лакеям.

Впереди всех ехал герольд с трубой и знаменем. Немного позади него — двадцать четыре егеря с ружьями, пистолетами и саблями. За ними — железная карета с выпуклым императорским гербом, в которую было впряжено шестнадцать лошадей. Еще двадцать четыре конных егеря следовали за каретой; а по обеим ее сторонам скакало двенадцать всадников эскорта. Сто тысяч золотых дукатов, тысячи унций серебра — и все это должно было осесть в императорской казне.

По долине легендарный Конвой проезжал быстрым галопом. Сто лет назад Лука Бугай решился напасть на Конвой, и, на удивление, у него все сошло как по маслу. Такое случилось впервые, и эскорт испугался. Потом Лука Бугай бежал на Восток и зажил там важным господином.

Несколько лет спустя кое-кто из разбойников тоже попытал счастья. Назовем лишь некоторых: Джованни Кошель, Немец, Серджо Мышегуб, Граф, Атаман Тридцати. Всех их нашли поутру на обочине дороги с проломленными черепами.

— Большой Конвой? — изумленно переспросил мальчик. — И ты вправду решил на него напасть?

— Хочу рискнуть. Если дело выгорит, я обеспечен на всю жизнь.

Так говорил Гаспар Планетта, но в глубине души ни о чем подобном он, конечно же, не помышлял. Нападение на Конвой — даже окажись вместе с ним человек двадцать — выглядело бы чистейшим безумием. А уж в одиночку!..

Он хотел пошутить, но мальчик ему поверил и посмотрел на Планетту с восхищением.

— А скажи мне, сколько вас будет?

— По меньшей мере человек пятнадцать.

— А когда же вы соберетесь?

— Время терпит, — ответил Планетта. — Надо посоветоваться с товарищами. Дело-то ведь нешуточное.

Но дни летели себе и летели. Лес начал понемногу рыжеть. Мальчик нетерпеливо ждал. Планетта не разуверял его, и долгими вечерами, сидя у огня, они строили грандиозные планы. Планетту это забавляло. Но постепенно он тоже уверовал, что именно так все и произойдет.

Одиннадцатого сентября, в канун заветного дня, мальчик где-то пропадал до позднего вечера. Когда он вернулся, лицо у него было мрачное.

— Что случилось? — спросил Планетта, по обыкновению усаживаясь у очага.

— А то, что я встретил наконец твоих товарищей.

Наступило долгое молчание. Было слышно, как в очаге постреливают дрова. Снаружи в зарослях завывал ветер.

— Ну так что? — спросил наконец Планетта, стараясь, чтобы голос звучал шутливо. — Они тебе, к слову сказать, все растолковали?

— Да, — ответил мальчик. — Именно что все.

— Ладно, — сказал Планетта, и в наполненной дымом халупе снова наступила тишина; освещал помещение только огонь очага.

— Они предложили мне перейти к ним, — произнес наконец мальчик. — Они сказали, что у них много дела.

— Понятно, — заметил Планетта. — Ты будешь дураком, коли откажешься.

— Атаман, — спросил Пьетро, чуть не плача, — почему ты не сказал мне правду, к чему все эти басни?

— Какие басни? — удивился Планетта, изо всех сил стараясь сохранить обычный шутливый тон. — Какие такие басни? Я не стал тебя разуверять, вот и все. Мне, к слову сказать, не хотелось тебя разочаровывать, вот и все.

— Неправда, — сказал мальчик. — Ты удерживал меня здесь обещаниями и делал это только ради того, чтобы поиздеваться надо мной. Ты ведь прекрасно знаешь, что завтра…

— Что — завтра? — спросил Планетта, снова обретая спокойствие. — Ты говоришь о Большом Конвое?

— И я, болван, тебе поверил, — обиженно пробормотал мальчик. — А ведь так легко было догадаться. Такой больной, как ты… Не знаю, на что ты теперь способен… — Он немного помолчал, а потом тихо закончил: — Так вот, завтра я ухожу.

Однако назавтра первым проснулся Планетта. Он встал, не будя мальчика, быстро оделся и взял ружье. Только когда он стоял в дверях, Пьетро открыл глаза.

— Атаман, — спросил он, называя его так по привычке, — куда это ты в такую рань, можно узнать?

— Можно, сударь, — ответил с улыбкой Планетта, — я пошел поджидать Большой Конвой.

Мальчик, ничего не ответив, повернулся на другой бок, всем своим видом показывая, что ему осточертели подобные россказни.

Между тем это были никакие не россказни. Планетта, чтобы сдержать слово, пусть даже данное в шутку, Планетта, оставшийся совсем один, отправился грабить Конвой.

Товарищи высмеяли его. Так пусть хотя бы этот мальчик узнает, что за человек был Гаспар Планетта. Но нет, его не волновал даже этот мальчик. Он делал это только ради себя самого, чтобы хоть в последний раз почувствовать себя таким, каким он был прежде. Никто его не увидит, надо полагать, никто так и не узнает, что его сразу убили; но все это совсем не важно. Это было его сугубо личное дело, и выглядело оно чем-то вроде заведомо проигранного пари.

Пьетро дал Планетте уйти. Но потом на него напало сомнение: а вдруг Планетта и впрямь намерен напасть на Конвой? Мысль неправдоподобная, нелепая, но тем не менее Пьетро встал и пошел на поиски. Планетта несколько раз показывал ему место, где лучше всего подкараулить Конвой. Надо сходить туда и посмотреть.

Рассвело, но длинные грозовые тучи тянулись по всему небу. Утро было светлое и серое. То и дело слышалось пение какой-то птицы. Когда она замолкала, вокруг становилось тихо-тихо.

Пьетро шел через заросли в долину, туда, где проходила главная дорога. Он осторожно пробирался сквозь кусты к каштанам, где, как он считал, должен находиться Планетта.

Планетта действительно был там. Он укрылся за пнем и, чтобы быть уверенным, что его не видно, соорудил перед собой небольшой парапет из травы и веток. Он занял позицию на пригорке, господствовавшем над крутым поворотом дороги. Дорога поднималась здесь в гору, и лошадям приходилось сбавлять бег. Стрелять отсюда было удобно.

Мальчик посмотрел на уходящую в бесконечную даль долину. Дорога разрезала ее пополам. Вдали он увидел быстро приближающееся облако пыли.

Приближающееся облако пыли двигалось по дороге и было пылью, поднятой Большим Конвоем.

Планетта преспокойно прилаживал винтовку, когда услышал, что подле него кто-то возится. Он обернулся и увидел мальчика, укрывшегося с ружьем за соседним деревом.

— Атаман, — сказал мальчик, едва переводя дух, — Планетта, уходи. Ты что, с ума сошел?

— Тихо, — ответил, улыбаясь, Планетта, — пока еще я в своем уме. Немедленно убирайся отсюда.

— Говорю тебе, ты сошел с ума. Планетта, ты ждешь товарищей, но они не придут, они мне сами сказали, у них и в мыслях такого никогда не было.

— Придут, черт возьми, придут. Надо только малость подождать. Такую они завели привычку — вечно опаздывают.

— Планетта, — умолял мальчик, — прошу тебя, уходи. Вчера вечером я пошутил, я не собираюсь тебя бросать.

— Знаю, я это понял, — добродушно усмехнулся Планетта. — А теперь всё, говорят тебе: вали отсюда, да поживей, тебе тут не место.

— Планетта! — не унимался мальчик. — Неужели ты не видишь, что это безумие… Подумай, сколько их. Разве ты справишься с ними один?

— Черт бы тебя побрал, проваливай! — приходя в ярость, прикрикнул на него Планетта. — Или ты не понимаешь, что так ты меня только погубишь?

В эту минуту вдали, на главной дороге, показались конные егеря Большого Конвоя, карета, знамя.

— В последний раз говорю тебе: пошел вон, — сердито повторил Планетта. И мальчик наконец отстал, пополз в кусты и исчез из виду.

Планетта услышал звон подков; он взглянул на густые, готовые пролиться дождем свинцовые тучи и увидел парящих в небе воронов. Теперь Большой Конвой, начав подъем, пошел медленнее.

Планетта положил палец на спусковой крючок и вдруг заметил, что мальчик приполз обратно и снова спрятался за тем же деревом.

— Ты видишь, — прошептал Пьетро, — ты видишь, они не пришли.

— Вот ведь каналья, — проворчал Планетта, чуть улыбнувшись и не поворачивая головы. — Каналья, а теперь замри и не шевелись, уходить уже слишком поздно. Погляди-ка, что сейчас начнется.

Большой Конвой приблизился на триста, на двести метров. Уже стал виден выпуклый герб на дверцах драгоценной кареты; уже стали различимы голоса переговаривающихся друг с другом егерей.

Мальчик вдруг испугался. Он понял, что ввязался в пропащее дело, из которого ему не выбраться.

— Ты видишь, они не пришли, — прохрипел он с отчаянием в голосе. — Ради Бога, не стреляй.

Но Планетта даже не шелохнулся.

— Внимание, — весело шепнул он, словно не слыша, что ему говорит мальчик. — Господа, теперь мы начинаем.

Планетта прицелился, он прицелился из своего страшенного ружья, которое никогда не давало промаха. В этот самый миг на другой стороне долины раздался сухой треск выстрела.

— Охотники! — радостно заметил Планетта, пока разносилось зловещее эхо. — Охотники! Ничего страшного. Так даже лучше. Теперь начнется неразбериха.

Но это были не охотники. Гаспар Планетта услышал неподалеку от себя стон. Он обернулся и увидел мальчика, который, выпустив из рук ружье, упал навзничь.

— Меня прихлопнули, — жалобно простонал Пьетро. — Мамочка.

Стреляли не охотники, а сопровождавшие Конвой егеря, которым надлежало скакать впереди кареты и, прочесывая склоны долины, обезвреживать возможные засады. Все они были отменными стрелками, отобранными на специальных соревнованиях. Им выдали безотказные ружья.

Прочесывая лес, один из егерей заметил, что за деревьями копошится мальчик. Потом он увидел, как тот повалился на землю, а затем наконец обнаружил и старого разбойника.

Планетта громко выругался. Желая помочь товарищу, он осторожно привстал на колено. Прогремел второй выстрел.

Пуля перелетела через узкую долину, поднимаясь к набухшим дождем тучам, затем, по закону траектории, стала снижаться. Она была нацелена прямо в голову, но попала в грудь, пройдя рядом с сердцем.

Планетта упал как подкошенный. Наступила такая тишина, какой он никогда еще не слышал. Большой Конвой остановился. Гроза никак не могла начаться. В небе парили вороны. Все замерло в ожидании.

Мальчик повернул голову и улыбнулся.

— Ты был прав, — произнес он. — Товарищи пришли. Ты видишь их, атаман?

Планетта не смог ему ответить, но, приложив неимоверное усилие, обернулся и посмотрел в указанном направлении.

Позади них, на лесной опушке, появилось около тридцати всадников с ружьями на плече. Они казались прозрачными, словно туман, но тем не менее четко выделялись на черном фоне деревьев. По нелепым костюмам и нахальным лицам в них сразу можно было распознать разбойников.

Планетта их, конечно, узнал. Это были они, его старые товарищи, мертвые разбойники, которые пришли, чтобы взятьего с собой. Задубевшие на солнце лица, изрезанные шрамами, страшные генеральские усы, развевающиеся на ветру бороды, суровые и ясные глаза, руки, упертые в бедра, невероятные шпоры, огромные позолоченные пуговицы, честные, симпатичные физиономии, пропыленные и обожженные в битвах.

Вот он, добрый, туповатый Паоло, убитый при налете на мельницу, вот Железный Пьетро, так и не выучившийся считать, вот Джорджо Верзила, вот насмерть замерзший Фредиано, вот они, его старые добрые товарищи, один за другим погибшие у него на глазах. А вот этот маленький человечек с большими усами и длинным, в его рост, ружьем, сидящий на тощей белой кобыле, — разве это не Граф, злосчастный атаман, так же, как и он, застреленный егерями Большого Конвоя? Ну конечно же! Это Граф, и лицо его источает сердечную радость. Может, Планетта ошибается, или вот тот крайний справа, гордо и прямо сидящий в седле, неужели Планетта ошибся, и это не Марко Великий собственной персоной, самый знаменитый из старых атаманов? Марко Великий, повешенный в столице в присутствии императора и на виду у четырех армейских полков? Марко Великий, имя которого и пятьдесят лет спустя произносится только шепотом? Да, это именно он, он тоже прибыл почтить Планетту, последнего атамана, неудачливого, но доблестного.

Мертвые разбойники стояли молча, явно взволнованные и обрадованные. Они ждали, когда Планетта встанет.

И Планетта, словно мальчишка, вскочил на ноги, уже не из плоти и крови, а призрачный, как все остальные разбойники, и все-таки точно такой, каким был всегда.

Бросив взгляд на свое бедное, распластавшееся на земле тело, Гаспар Планетта пожал плечами, словно бы говоря, что плевать он на него хотел, и вышел на опушку. Возможная пальба его больше не заботила. Он шел к товарищам и чувствовал переполнявшую его радость.

Он уже начал здороваться с каждым из товарищей по очереди, когда увидел прямо в первой шеренге превосходно оседланного коня без всадника. Планетта непроизвольно подался вперед и улыбнулся.

— К слову сказать! — воскликнул он, дивясь очень странному тону своего нового голоса. — К слову сказать, а ведь это, пожалуй, мой Поляк, только еще более резвый, чем прежде.

Это в самом деле был Поляк, его любимый конь, который, узнав хозяина, издал что-то вроде ржания. (Так приходится назвать этот звук, хотя мертвые лошади ржут столь сладко, что нам и не снилось.)

Планетта ласково потрепал коня и уже предвкушал прелесть предстоящей скачки вместе с верными друзьями по направлению к царству мертвых разбойников, в котором он никогда не бывал, но которое имел все основания представлять себе солнечным, с вечно весенним воздухом и длинными белыми непыльными дорогами, ведущими к удивительным приключениям.

Ухватившись левой рукой за луку и собираясь вскочить в седло, Гаспар Планетта сказал:

— Спасибо, ребята. — Он старался не поддаться нахлынувшему на него волнению. — Клянусь вам…

Он не договорил, потому что вспомнил о мальчике, который, тоже приняв форму тени, стоял неподалеку в выжидательной позе, смущаясь оттого, что оказался в малознакомой компании.

— Извини, — произнес Планетта. — Этот мальчик храбрый товарищ, — сказал он, обращаясь к мертвым разбойникам. — Ему всего шестнадцать, но из него получится настоящий мужчина.

Разбойники — кто более, кто менее приветливо — улыбнулись и поклонились, словно говоря: добро пожаловать!

Планетта замолчал и в нерешительности огляделся по сторонам. Он не знал, что ему делать. Ускакать с товарищами, бросив здесь мальчика одного? Планетта еще раз-другой ласково похлопал коня и, лукаво покашливая, сказал мальчику:

— Иди сюда и прыгай на лошадь. Пришел и твой час позабавиться. Ну-ну, не разводи канитель, — проворчал он, делая вид, что сердится, потому что мальчик не решался принять его предложение.

— Если ты вправду этого хочешь, — сказал наконец мальчик, явно польщенный. И с легкостью, которой и сам в себе не подозревал, будучи не обучен верховой езде, он мигом оказался в седле.

Разбойники помахали шляпами, приветствуя Гаспара Планетту, а кто-то из них весело подмигнул ему: дескать, до свиданья. Потом они пришпорили лошадей и поскакали.

Они мчались стрелой, все дальше углубляясь в лес. Странно было видеть, как, наталкиваясь на завалы, они проскакивали сквозь них, не замедляя бега коней. Кони летели плавно и красиво. Мальчик и кое-кто из разбойников все еще махали ему шляпами.

Оставшись один, Планетта обвел взглядом долину. Он мельком, всего лишь краем глаза увидел теперь уже никому не нужное тело Планетты, лежащее под деревом, и перевел взор на дорогу.

Конвой все еще стоял за поворотом, и потому его не было видно. На дороге находилось лишь несколько конных егерей из эскорта: они замерли на месте, глядя в сторону Планетты. В это трудно поверить, но они наблюдали всю сцену: тени мертвых разбойников, приветствия, кавалькаду. Однако кто же станет отрицать, что в отдельные сентябрьские дни под грозовыми тучами могут происходить самые невероятные вещи?

Когда Планетта, оставшись один, обернулся, командир конных егерей заметил, что он на них смотрит. Тогда командир выпрямился и приветствовал его по-военному, как приветствуют друг друга солдаты.

Планетта, скривив губы в улыбку, прикоснулся к полям шляпы жестом вполне доброжелательным и приветливым.

Потом, во второй раз за этот день, пожал плечами. Он сделал пируэт на левой ноге, повернулся спиной к егерям, засунул руки в карманы и пошел, насвистывая, да-да, друзья, он пошел, насвистывая веселый военный марш.

Он шел в том самом направлении, в котором исчезли его товарищи. Шел в царство мертвых разбойников, в котором никогда не бывал, но имел все основания предполагать, что оно гораздо лучше, чем наше.

Егеря видели, как силуэт его делается все меньше и расплывчатее. Планетта шагал бодро, легкой походкой, никак не вяжущейся с обликом дряхлого старикашки. У него появилась та праздничная поступь, которая бывает у иных мужчин, когда им под двадцать и они чувствуют себя очень счастливыми.

3

СЕМЬ ЭТАЖЕЙ

© Перевод. Г. Киселев, 2010

Мартовским утром, проведя в поезде весь день, Джузеппе Корте сошел в городе, где находилась знаменитая клиника. Он ощущал легкий озноб, но от вокзала до клиники решил дойти пешком. При себе у него был небольшой чемодан.

Врачи обнаружили у Джузеппе Корте лишь начальную форму заболевания и все же направили его в эту известную клинику, которая специализировалась исключительно по таким болезням. Здесь работали первоклассные врачи и было установлено самое современное оборудование.

Джузеппе Корте увидел ее издалека и сразу же узнал — по фотографии в рекламном буклете. Клиника смотрелась превосходно. Белое семиэтажное здание с выступами и нишами смутно напоминало гостиницу. Вокруг здания росли высокие деревья.

После предварительного осмотра, до начала обследования, Джузеппе Корте поместили в симпатичную палату на последнем, седьмом, этаже. Светлая мебель, чистенькие обои, деревянные кресла с пестрой обивкой. Из окна открывался чудесный вид на один из живописных кварталов города. Все здесь внушало спокойствие, дышало гостеприимством, вселяло надежду.

Джузеппе Корте сразу лег в постель, зажег в изголовье лампу и стал читать привезенную с собой книгу. Вскоре вошла медсестра узнать, не нужно ли ему что.

Джузеппе Корте ни в чем не нуждался. Наоборот, он охотно принялся расспрашивать о клинике молоденькую медсестру. Так он узнал о странной особенности этой больницы. Пациенты размещались в ней по этажам в зависимости от стадии болезни. На последнем, седьмом, этаже находились самые легкие больные. На шестом — не то чтобы тяжелые, но требующие пристального внимания. На пятом этаже помещались больные с серьезными осложнениями, и так вплоть до второго этажа. Здесь содержались пациенты в тяжелейшем состоянии. Ну а на первом этаже — практически безнадежные больные.

Необычное устройство клиники предельно упрощало уход за больными. К тому же легкие больные могли не опасаться близости тех, чьи дни уже сочтены. Поэтому на каждом этаже царил раз и навсегда заведенный порядок. Это позволяло как нельзя лучше проводить курс лечения.

Все пациенты делились на семь категорий. Этаж представлял собой маленький замкнутый мирок со своими особыми правилами и традициями. Каждым отделением заведовал свой врач, применявший собственный метод лечения. Между ними были небольшие, но явные различия. Главный врач направлял работу клиники по единому руслу.

Когда сестра ушла, Джузеппе Корте почувствовал, что его уже не знобит. Он подошел к окну. Перед ним раскинулся незнакомый город. Но не город был ему интересен. Он надеялся увидеть больных с нижних этажей. Выступы здания позволяли это сделать. Взгляд Джузеппе Корте был обращен на окна первого этажа. Они казались где-то далеко, и видно их было только сбоку. Ничего особенного он так и не разглядел. Почти все окна были плотно зашторены серыми жалюзи.

Тут из окна соседней палаты высунулся мужчина. Какое-то время они приветливо переглядывались, не зная, как нарушить молчание. Наконец Джузеппе Корте первым набрался духа и спросил:

— Вы тоже здесь недавно?

— Да нет, уже два месяца… — отозвался сосед и, помолчав, нерешительно добавил: — Вот брата внизу высматриваю.

— Брата?

— Да, — ответил незнакомец. — Мы поступили в клинику вместе. Случай действительно редкий. Но брату становилось все хуже и хуже. Представляете, сейчас он уже на четвертом.

— Что значит — на четвертом?

— На четвертом этаже, — уточнил сосед. В его голосе звучало столько сочувствия и страха, что Джузеппе Корте невольно содрогнулся.

— А что, на четвертом лежат совсем тяжелые? — спросил он осторожно.

— Слава Богу, они еще не безнадежны, — покачал головой мужчина. — Но веселого, сами понимаете, мало.

— Но если, — продолжал Корте шутливым и непринужденным тоном, как будто речь шла о чем-то печальном, что его не касается, — на четвертом лежат тяжелобольные, кого же в таком случае кладут на первый?

— Ну, на первом и вовсе не жильцы. Врачи здесь бессильны. Тут уже дело за священником. Ну и, конечно…

— Однако больных на первом немного, — перебил его Джузеппе Корте, которому не терпелось услышать подтверждение своих слов. — Почти все окна наглухо зашторены.

— Сейчас-то немного, а утром было порядком, — горько усмехнулся незнакомец. — Если жалюзи опущены, значит, пациент недавно умер. Сами видите, на других этажах окна не занавешены. Прошу прошения, — добавил он, медленно разгибаясь. — Как-то посвежело. Пойду-ка лягу. Всего наилучшего.

Незнакомец исчез, подоконник опустел, окно резко закрылось. Скоро в палате зажегся свет. Джузеппе Корте неподвижно стоял у окна, глядя на опущенные жалюзи первого этажа. Он всматривался в них с болезненным напряжением, пытаясь представить мрачные тайны зловещего места, куда больных отправляют умирать. Джузеппе Корте чувствовал немалое облегчение оттого, что наблюдает за всем издалека. На город спускались сумерки. Одно за другим загорались многочисленные окна клиники. Со стороны она походила на празднично освещенный дворец. И только на первом этаже, у самого подножья крутого фасада, зияли непроглядной темнотой десятки окон.

Данные общего медицинского осмотра успокоили Джузеппе Корте. Обычно склонный предполагать худшее, в глубине души он уже приготовился к суровому вердикту врачей. Он бы ничуть не удивился, если бы врач объявил, что его переводят на шестой. Температура все не спадала, хотя общее состояние было неплохим. Лечащий врач даже приободрил Корте. По его словам, зачатки болезни были налицо, но в легкой, очень легкой форме. Вполне возможно, что за две-три недели все полностью пройдет.

— Значит, я остаюсь на седьмом? — озабоченно спросил Джузеппе Корте.

— Разумеется! — отвечал врач, дружески похлопывая его по плечу. — А куда это вы собрались? Может, на четвертый? — рассмеялся он, словно предположил какую-то нелепость.

— Вот и ладно, — проговорил Корте. — А то, знаете, стоит только заболеть, как всякие ужасы начинают мерещиться…

Джузеппе Корте остался в той палате, куда его определили с самого начала. Постепенно он сошелся с другими пациентами — за те редкие дни, когда ему разрешали вставать. Он усердно выполнял предписания врачей и всячески старался поскорее выздороветь. Однако видимых изменений в его состоянии не происходило.

Дней через десять к Джузеппе Корте явился старший фельдшер отделения. Фельдшер обратился к нему с чисто дружеской просьбой. На следующий день в клинику должна поступить некая дама с двумя детьми. Две соседние палаты были свободны. Не хватало третьей. Не согласится ли господин Корте переехать в другую палату, такую же удобную и просторную?

Джузеппе Корте, естественно, не возражал. Какая ему разница: эта палата или другая? А ну как на новом месте сестра окажется посимпатичней?

— Сердечно вам благодарен, — сказал фельдшер, слегка поклонившись. — От такого человека, как вы, я, признаться, иного и не ждал. Если вы не против, через час приступим к переезду. Учтите, нам придется спуститься этажом ниже, — прибавил он походя, будто речь шла о сущем пустяке. — К сожалению, на этом этаже свободных палат больше нет. Уверяю вас, это временно, — поспешно заметил фельдшер, увидя, что Корте резко сел на кровати и собрался было возразить. — Временно. Через пару дней, как только появится свободная палата, вы сможете вернуться наверх.

— Откровенно говоря, — улыбнулся Корте, намекая тем самым, что он отнюдь не ребенок, — весь этот переезд мне совсем не по душе.

— Что вы, это никак не связано с вашим здоровьем. Я, конечно, понимаю, о чем вы. Но дело не в этом. Просто нужно оказать любезность даме. Ей очень важно быть поближе к своим детям, вот и все. И не подумайте, — заключил он со смехом, — будто здесь кроется что-то еще!

— Как знать, — проронил Джузеппе Корте. — Только сдается мне, что это дурной знак.

Так Корте перебрался на шестой этаж. Он был уверен, что переезд никак не связан с болезнью или ее обострением. Однако сама мысль о том, что теперь между ним и обычным миром, миром здоровых людей, возникло вполне ощутимое препятствие, была ему неприятна. На седьмом этаже, в пункте прибытия, еще чувствовалась общность с другим и людьми. Привычная жизнь, можно сказать, продолжалась. На шестом вы попадали в настоящую больницу. Поведение врачей, сестер, да и больных было уже другим. На шестом этаже открыто говорили, что здесь действительно содержатся больные, хотя и не очень тяжелые. Пообщавшись с соседями из разных палат, сестрами и врачами, Джузеппе Корте смекнул, что в этом отделении отношение к седьмому этажу явно несерьезное. Там, мол, не больные, а так — мнительные. Строго говоря, только с шестого все и начинается.

Джузеппе Корте догадывался, что вновь подняться на седьмой, туда, где ему положено находиться в соответствии с предписаниями врачей, будет нелегко. Чтобы вернуться, он должен запустить непростой механизм, приложить для этого некоторое усилие. Если же он так и будет сидеть сложа руки, никто и не подумает перевести его наверх, к «почти здоровеньким».

Про себя Джузеппе Корте решил не давать слабину и не идти на поводу у обстоятельств. Соседям он все твердил, что попал сюда на денек-другой, что сам переехал на нижний этаж из уважения к даме и что, как только освободится палата, он снова поднимется на седьмой. Его слушали без особого интереса и как-то вяло поддакивали.

Поговорив с новым врачом, Джузеппе Корте уверился в своей правоте. Врач признавал, что Корте вполне мог находиться на седьмом этаже. У него была аб-со-лют-но лег-кая форма — для большего эффекта врач произнес свое заключение по слогам. Впрочем, по его мнению, на шестом этаже уход и лечение даже лучше.

— Знаете, давайте не будем, — прервал его больной. — Вы же сами сказали, что мое место на седьмом. Вот я и хочу обратно на седьмой.

— Никто и не возражает, — парировал врач. — Мое дело — дать вам совет. И я говорю не как врач, а как иск-рен-ний друг. Повторяю, у вас вполне легкая форма, не будет преувеличением сказать, что вы, собственно, и не больны. От аналогичных форм ваш случай отличается разве что более широким охватом. Скажу проще: интенсивность болезни минимальная, но масштаб значительный. Процесс разрушения клеток, — Джузеппе Корте слышал это пугающее выражение впервые за время пребывания в клинике, — процесс разрушения клеток бесспорно находится в самой начальной стадии. Возможно, он еще и не начинался. Однако общая тенденция, повторяю, тенденция направлена на одновременное поражение обширных участков организма. Вот почему, на мой взгляд, вам следовало бы полечиться здесь, на шестом. У нас вы пройдете курс интенсивной терапии, рекомендуемый в подобных случаях.

Спустя несколько дней Джузеппе Корте сообщили, что главврач, после долгих консультаций с коллегами, внес изменение в порядок размещения больных. Уровень каждого из них, если так можно выразиться, снижался наполовину. В зависимости от течения болезни лечащие врачи делили пациентов на две категории (так сказать, для внутреннего пользования). Теперь более низкая категория в обязательном порядке переводилась на этаж ниже. Скажем, половина больных с шестого этажа, у которых выявлена прогрессирующая форма заболевания, должна была переехать на пятый, а больные потяжелее с седьмого этажа — на шестой. Нововведение сразу понравилось Джузеппе Корте. Теперь ему будет проще вернуться к себе на седьмой.

Стоило Корте поделиться своими планами с медсестрой, как его немедленно огорошили. Он тоже будет переведен, но не наверх, на седьмой этаж, а вниз — на пятый. По какой-то причине, о которой сестра толком ничего не знала, Корте зачислили в категорию «тяжелых» пациентов шестого этажа, и теперь он переходит вниз.

Оправившись от первоначального шока, Джузеппе Корте рассвирепел. Он кричал, что его водят за нос, что он не желает слышать ни о каком переводе на нижние этажи. Он возвращается домой, он знает свои права, и администрация клиники не может так бесцеремонно игнорировать диагноз врачей.

Пока он вовсю надрывался, пришел врач, чтобы как-то его угомонить. Врач посоветовал Корте успокоиться, не то у него опять скакнет температура, и объяснил, что произошло какое-то недоразумение. Он подтвердил, что в принципе Джузеппе Корте должен содержаться на седьмом этаже, но тут же добавил, что имеет по данному случаю несколько иное мнение, хотя и сугубо личное. По сути дела, такая болезнь в известном смысле могла быть причислена к шестой категории сложности, учитывая обширную зону поражения. Он и сам не понимает, каким образом Корте попал в «тяжелую» категорию шестого этажа. Вероятно, секретарь, как раз этим утром звонивший из дирекции, чтобы уточнить клинический диагноз Джузеппе Корте, что-то напутал, записывая медицинские показания. Скорее всего дирекция сознательно «занизила» его оценку состояния больного: он считается опытным, но излишне снисходительным врачом. В общем, доктор рекомендовал Корте прежде всего не волноваться и не возражать против перевода. Главное — думать о лечении, а не о том, где лежать.

Относительно лечения, прибавил напоследок доктор, Джузеппе Корте не пожалеет. У лечащего врача с пятого этажа намного больше опыта. Таково негласное правило клиники: чем ниже вы опускаетесь, тем лучше становятся врачи. По крайней мере так считает дирекция. Палаты везде комфортные, со всеми удобствами. Из окон прекрасный вид. Только начиная с третьего этажа и ниже обзор заслоняют верхушки деревьев.

К вечеру у Джузеппе Корте обычно повышалась температура. Он все слушал и слушал пространные объяснения врача, чувствуя, как его одолевает усталость. Под конец у Корте не было ни сил, ни желания и дальше противиться несправедливому переводу. Он не стал больше сопротивляться и позволил перевезти себя.

На пятом этаже Джузеппе Корте узнал — и это стало для него единственным, хоть и слабым утешением, — что, по единодушному мнению врачей, сестер и больных, он был наименее тяжелым во всем отделении. На этом этаже он, по большому счету, оказался самым везучим. С другой стороны, Корте мучила мысль о том, что между ним и миром нормальных людей появилось теперь целых две преграды.

Приход весны ощущался во всем. Воздух становился теплее, но Джузеппе Корте уже не выглядывал в окно, как в первые дни. Правда, эта боязнь была сущим вздором. Стоило Корте взглянуть на окна первого этажа, как чувства его приходили в смятение, а по телу пробегала непривычная дрожь. Большинство окон по-прежнему были закрыты и казались гораздо ближе.

Тем временем болезнь как будто стабилизировалась. Спустя три дня на правой ноге Джузеппе Корте появилась сыпь, что-то вроде экземы. Прошел день, другой, а сыпь никак не сходила.

— Подобные высыпания, — пояснил врач, — совершенно не связаны с основной болезнью. Такая реакция встречается даже у самых здоровых людей. Для эффективной профилактики следует пройти курс интенсивной гамма-терапии.

— А у вас она применяется? — спросил Джузеппе Корте.

— Еще бы, — с гордостью ответил врач. — Наша клиника располагает всем необходимым оборудованием. Есть тут, правда, одно затруднение…

— Какое еще затруднение? — спросил Корте, смутно предчувствуя недоброе.

— Ну, «затруднение», пожалуй, сильно сказано, — поправился врач. — Я имел в виду, что аппарат для гамма-облучения находится только на четвертом этаже, а я бы вам сейчас не рекомендовал трижды в день проделывать такой маршрут.

— Как же быть?

— Желательно запастись терпением и до того, как раздражение не будет полностью устранено, переехать на четвертый этаж.

— Довольно! — в отчаянии вскрикнул Джузеппе Корте. — Хватит с меня переездов! На четвертый этаж я перееду только вперед ногами.

— Смотрите, конечно, сами, — заметил врач примирительным тоном, стараясь на него не давить, — но учтите, что как лечащий врач я запрещаю вам ходить вниз по три раза в день.

Самое неприятное заключалось в том, что сыпь не только не проходила, а стала медленно расползаться. Джузеппе Корте совсем потерял покой и все ворочался в постели. Он злился еще три дня, пока наконец не уступил. Корте сам попросил врача назначить ему курс облучения и перевести на нижний этаж.

На четвертом этаже Джузеппе Корте порадовался тому, что здесь он явное исключение. Больные этого отделения были крайне тяжелыми, они практически не вставали. Он же позволял себе роскошь дойти из своей палаты до процедурной и обратно — под удивленные и одобрительные возгласы медсестер.

В разговоре с новым лечащим врачом Джузеппе Корте упирал на свое особое положение. Подумать только: больной, законное место которого на седьмом, вдруг скатился на четвертый. Вот пройдет эта сыпь, и он тут же вернется наверх. Никаких новых отговорок он не допустит. Он по праву должен быть на седьмом этаже.

— Конечно, на седьмом, на каком же еще! — ухмыльнулся врач, заканчивая осмотр. — Вечно эти больные напридумывают! Да я первый подтвержу, что дела ваши неплохи, так что радуйтесь. Из истории болезни видно, что резкого ухудшения нет. Но между всем этим и седьмым этажом, простите меня за прямоту, есть кое-какая разница! Повторяю, ваш случай еще не такой тяжелый, но болезнь есть болезнь!

— Тогда на какой этаж, — внезапно зарделся Джузеппе Корте, — на какой этаж вы бы меня поместили?

— Ну, знаете ли, так сразу и не скажешь. Пока что я провел только предварительный осмотр. Для окончательного решения понадобится не меньше недели.

— Хорошо, хорошо, — не унимался Корте, — но хотя бы примерно вы можете сказать?

Чтобы успокоить пациента, врач для вида призадумался, затем, кивнув, отчетливо произнес:

— Ну, знаете ли, в порядке одолжения скажу, что вообще-то вас можно положить на шестой! Да, да, на шестой, — добавил он, как будто убеждал самого себя.

Доктор полагал, что таким образом угодит пациенту. Однако на лице у Джузеппе Корте отразилась растерянность. Больной осознал, что врачи с верхних этажей обманывали его. Вот и новый врач, вероятно, более опытный и добросовестный — и тот в глубине души считал, что место Джузеппе Корте не на седьмом, а скорее на пятом и к тому же в категории тяжелых больных! Корте испытал острое разочарование. В тот вечер у него резко поднялась температура.

Время, проведенное Джузеппе Корте на четвертом этаже, было самым спокойным с момента его поступления в клинику. Лечащий врач оказался человеком на редкость приятным, внимательным и отзывчивым. Он подолгу засиживался у Корте. Они говорили на самые разные темы. Корте охотно поддерживал беседу, переводя разговор на свою привычную адвокатскую практику и активный образ жизни. Он старался убедить себя в том, что все еще является здоровым человеком, что, как и прежде, занят делами, что живо интересуется происходящими событиями. Но из этого ничего не получалось. Рано или поздно беседа неизменно сводилась к болезни.

Желание добиться хоть какого-то улучшения превратилось для Джузеппе Корте в наваждение. С помощью гамма-терапии распространение сыпи было остановлено, но снять ее так и не удалось. Каждый день Джузеппе Корте без конца говорил об этом с врачом. Он сохранял присутствие духа и даже пробовал шутить, но без особого успеха.

— Скажите, доктор, — спросил он однажды, — как там процесс распада моих клеток?

— Боже, что за словечки! — пожурил его врач. — И от кого это вы набрались? Так дело не пойдет! Еще больной называется! Чтобы больше я от вас ничего подобного не слышал!..

— Ладно, ладно, — перебил его Корте, — но вы все-таки не ответили.

— Сейчас отвечу, — вежливо сказал врач. — Процесс разрушения клеток, выражаясь этим языком, в вашем случае сведен к минимуму, слышите, к минимуму. Хотя я бы определил его как устойчивый.

— Устойчивый… в смысле хронический?

— Не следует приписывать мне того, чего я не говорил. Я всего лишь сказал «устойчивый». Впрочем, так бывает в большинстве случаев. Даже легкие воспаления нуждаются иногда в интенсивном и длительном лечении.

— Скажите, доктор, когда же надеяться на улучшение?

— Когда? Прогнозы в подобных случаях делать сложно… Хотя знаете что… — произнес он после короткого раздумья. — Я вижу, у вас просто мания какая-то — поскорее выздороветь… Знаете, что бы я вам посоветовал… если бы не боялся вас рассердить?

— Что же, доктор, что?

— Поставлю вопрос со всей ясностью. Предположим, я сам заболел такой болезнью, пусть даже в легкой форме, и поступил в нашу клинику (лучше, кстати, и не найти). Так вот, с первого же дня, с первого, понимаете ли вы это, я бы не раздумывая лег на один из нижних этажей. Я бы, пожалуй, лег на…

— Первый, — вставил с наигранной улыбкой Корте.

— Типун вам на язык! Первый! — с иронией в голосе ответил врач. — Скажете еще! А вот на третий или даже на второй — это точно. На нижних этажах лечение значительно лучше. Даю гарантию. Оборудование там более мощное и современное, да и персонал опытнее. Вы знаете, кто у нас душа всей клиники?

— Уж не профессор ли Дати?

— Он самый. Именно профессору Дати принадлежит авторство нашей методики лечения. Именно он создал проект оснащения клиники. Профессор Дати — наше светило. А практикует он, так сказать, между первым и вторым этажами. Оттуда он излучает свою энергию. Но поверьте на слово, влияние профессора не распространяется дальше третьего этажа. Чем выше, тем больше его указания выхолащиваются. Они теряют свою значимость и предстают в ложном свете. Сердце клиники у нас внизу. Так что, хотите вылечиться — стремитесь вниз.

— Короче говоря, — голос Джузеппе Корте дрогнул, — вы советуете мне…

— Прибавьте сюда еще и то, — врач был все так же невозмутим, — что в вашем случае мы имеем дело с раздражением кожи. Мелочь, согласен, но до чего надоедливая. Если сыпь еще какое-то время продержится, то недолго и вовсе приуныть. А вы не хуже меня понимаете, как важно для выздоровления присутствие духа. Гамма-терапия сделала только полдела. Вы спросите — почему? Возможно, это случайность. Возможно, облучение недостаточно мощное. Как бы то ни было, на третьем этаже аппаратура куда мощнее. Следовательно, вероятность устранения экземы намного выше. А что это означает? Это означает, что как только организм пошел на поправку — самое трудное уже позади. Если вы на подъеме, обратной дороги нет. Когда почувствуете улучшение, без помех подниметесь к нам и даже выше — на пятый, шестой, а то и на седьмой… Все будет зависеть от ваших «успехов».

— Вы действительно думаете, что это ускорит лечение?

— Вне всякого сомнения. Я же сказал, как поступил бы на вашем месте.

Такого рода беседы врач проводил с Джузеппе Корте ежедневно. В конце концов больной совсем измучился от экземы. Вопреки инстинктивному нежеланию спускаться он решил последовать совету врача и переехал еще ниже.

На третьем этаже Джузеппе Корте сразу отметил необычное веселье среди врачей и обслуживающего персонала. Странно, ведь здесь лежали больные, внушавшие серьезные опасения. Изо дня в день веселье лишь возрастало. Завязав знакомство с медсестрой, Джузеппе Корте не выдержал и спросил: чему это все так радуются?

— Разве вы не знаете? — отвечала сестра. — Через три дня мы уходим в отпуск.

— Как это — в отпуск?

— Очень просто: третий этаж закрывается на две недели, и весь персонал берет отпуск. У нас все этажи отдыхают по очереди.

— А как же больные?

— Ну, поскольку больных не так много, два этажа объединяются в один.

— Значит, вы объедините больных третьего и четвертого этажей?

— Нет, нет, — поправила медсестра. — Третьего и второго. Больные с третьего этажа спустятся вниз.

— На второй этаж? — Джузеппе Корте смертельно побледнел. — Мне придется перейти на второй?

— Ну да. А что тут такого? Через две недели мы вернемся из отпуска, и вы снова переедете в эту палату. И бояться тут, по-моему, нечего.

Однако Джузеппе Корте не на шутку испугался. Чутье подсказывало ему совсем другое. Но он не мог уговорить персонал не брать отпуск. К тому же Корте был уверен, что новый, более интенсивный курс облучения пойдет ему на пользу, ведь сыпь почти сошла. Он не решился выдвигать формальных возражений против очередного перевода. Хотя настоял, невзирая на колкости медсестер, чтобы к двери его новой палаты прикрепили табличку: «Джузеппе Корте. Третий этаж. Временно». Ничего подобного за всю историю клиники еще не было. Но врачи не стали возражать: при таком вспыльчивом характере, как у Корте, любой запрет мог вызвать у него эмоциональное потрясение.

Надо было переждать две недели, ни больше ни меньше. Джузеппе Корте стал лихорадочно считать дни. Он неподвижно лежал в постели и часами рассматривал мебель. На втором этаже мебель была уже не новой и не радовала глаз, как в палатах верхних отделений. Здесь она была массивнее, солиднее и строже. Время от времени Джузеппе Корте напрягал слух: с нижнего этажа, этажа смертников, отделения «обреченных», до него как будто долетали глухие предсмертные стоны.

Все это, конечно, не могло не угнетать Корте. Он лишился душевного покоя, а болезни это только на руку. У него постоянно держалась высокая температура, он все больше слабел. Лето было в полном разгаре. Окна почти все время держали открытыми. Но из них не видно было ни городских крыш, ни самих домов. Только сплошная зеленая стена деревьев, окружавших клинику.

Прошла неделя. Около двух часов дня в палату неожиданно вошли фельдшер и трое санитаров. Они толкали перед собой каталку.

— Итак, мы уже готовы к переезду? — спросил фельдшер добродушно шутливым голосом.

— Какому переезду? — с трудом произнес Джузеппе Корте. — Опять вы со своими шуточками. Третий этаж еще целую неделю в отпуске.

— А при чем здесь третий этаж? — возразил фельдшер непонимающим тоном. — У меня предписание отвезти вас на первый. Вот смотрите. — И он протянул бланк о переводе на нижний этаж. Бланк был подписан самим профессором Дати.

Ужас и гнев, переполнявшие Джузеппе Корте, вырвались наружу.

Весь этаж огласился яростным, несмолкающим криком.

— Ради Бога, тихо, тихо, — взмолились санитары. — В отделении тяжелые больные.

Не тут-то было.

На крик примчался заведующий — воспитанный и обходительный человек. Узнав, о чем речь, он взглянул на бланк и выслушал Корте. Затем сердито повернулся к фельдшеру и сказал, что произошла какая-то ошибка, что он не давал подобных распоряжений, что с некоторых пор в отделении царит страшная неразбериха и что от него вечно все скрывают… Отчитав как следует фельдшера, он вежливо заговорил с больным и принес ему свои глубокие извинения.

— Все дело в том, — сказал врач, — что буквально час назад профессор Дати уехал в краткосрочную командировку и вернется не раньше, чем через два дня. Я крайне огорчен, но его распоряжение отменить нельзя. Поверьте, он сам об этом пожалеет… Надо же! Ума не приложу, как такое могло случиться?

Джузеппе Корте сотрясала дрожь. На него жалко было смотреть. Самообладание покинуло Корте окончательно. Страх охватил его, как ребенка. Из палаты Корте еще долго доносились отчаянные рыдания.

И вот, по какому-то вопиющему недоразумению, Джузеппе Корте прибыл на конечную остановку — в отделение смертников. Это он-то, чье состояние, по мнению самых придирчивых врачей, позволяло ему с полным правом лежать на шестом, если не на седьмом этаже! Положение было настолько нелепо, что Джузеппе Корте так и подмывало рассмеяться в голос.

Он лежал вытянувшись на кровати. По городу медленно плыл жаркий летний полдень. Корте смотрел в окно на зеленые деревья, и ему казалось, будто он попал в какой-то призрачный мир. Мир состоял из диковинных стен, выложенных стерильной плиткой, холодных мертвецких покоев и белых человеческих фигур, пустых и безучастных. Ему вдруг почудилось, что деревья за окном тоже ненастоящие. Скоро он полностью в этом убедился, заметив, что листья на деревьях совсем не шевелятся.

Эта догадка настолько взволновала Джузеппе Корте, что он звонком вызвал сестру и попросил дать ему очки для дали, которыми в постели обычно не пользовался. Только тогда он немного успокоился. В очках он все же разглядел, что деревья настоящие, а листва хоть и легонько, но колышется на ветру.

Сестра вышла. С четверть часа в палате стояла полная тишина. Шесть этажей, шесть ужасных бастионов по чьей-то оплошности давили на Джузеппе Корте всей своей неумолимой тяжестью. Сколько же лет, именно лет уйдет у него на то, чтобы выкарабкаться из этой пропасти?

Почему это в палате стало темнеть? Ведь сейчас еще день. Из последних сил Джузеппе Корте, скованный странным оцепенением, точно параличом, взглянул на часы, стоявшие на тумбочке возле кровати. Половина четвертого. Отведя глаза, он увидел, как жалюзи, повинуясь таинственной воле, медленно опускаются, преграждая путь свету.

4

ТЕНЬ ИЗ ПОРТ-САИДА

© Перевод. И. Смагин, 2010

Среди ветхих домов, пропахших пылью ажурных балконов, смрадных подворотен, обожженных стен, угнездившегося в каждой щели запаха нечистот увидел я в Порт-Саиде странную фигуру, одиноко бредущую по улице. Рядом вдоль домов двигались убогие обитатели квартала, и хотя, сказать по правде, народу было немного, улица выглядела муравейником благодаря непрерывному и монотонному копошению. Пыль стояла столбом, а слепящие солнечные блики никак не давали мне остановить на чем-либо одном свое внимание (так обычно бывает во сне). И вдруг, как раз на середине улицы (ничем не примечательной улицы, которая терялась вдали среди выстроенных некогда с претензией на роскошь, а теперь просто обветшавших домов), как раз на ее середине, я увидел человека, полностью залитого солнцем, похоже, араба. Он был одет в широкий белый бурнус, на голове что-то вроде капюшона — по крайней мере мне так показалось, — тоже белого цвета. Он неторопливо ковылял по середине улицы, как будто искал чего-то, или не знал, куда идти, или же у него кружилась голова. Он медленно и неуклюже брел между пыльных выбоин, и никто не обращал на него внимания. Сам же он на этой улице и в этот час, казалось, с исключительной силой олицетворял собой весь мир, который его окружал.

Это длилось несколько мгновений. Только после того, как отвел взгляд, я понял, что этот человек, а особенно его необычная походка врезались мне в память — сам не знаю почему.

— Посмотри, какой несуразный тип! — сказал я своему спутнику, ожидая в ответ чего-нибудь банального, что вернуло бы все в норму и рассеяло бы внезапно зародившуюся у меня внутри тревогу.

— Где? — спросил мой спутник.

Я ответил:

— Да вон, вон — ковыляет посреди улицы.

Пока я произносил эти слова, человек исчез. Не знаю, вошел ли он в какой-нибудь дом, или свернул в переулок, или смешался с толпой, двигавшейся вдоль домов, или, может быть, даже испарился под палящими полуденными лучами.

— Где? — переспросил мой товарищ, и я ответил:

— Шел вон там, но куда-то пропал.

После этого мы сели в машину и поехали по городу, хотя было всего два часа пополудни и стояла адская жара. Беспокойство исчезло, мы беззаботно смеялись над всяческими глупостями и так доехали до окраины туземного поселка, где кончались пыльные фаланстеры, начинался песок и где солнцу сопротивлялись лишь несколько грязных лачуг, которые я из сострадания посчитал нежилыми. Однако, приглядевшись, я заметил, как струйка дыма, почти неразличимая в солнечном мареве, поднимается от одной из этих хижин, с трудом пробивая себе дорогу к небу. Значит, там внутри живут люди, подумал я в порыве филантропического раскаяния и снял соломинку с рукава своего белого костюма.

— Что за люди! — сказал я, оборачиваясь к моему товарищу. — Посмотри вон на того парня с глиняной миской в руке, он что, собирается…

Я не закончил фразу, так как у меня перехватило дыхание. Взгляд мой, которому из-за солнца никак не удавалось сосредоточиться на чем-то одном, упал на человека в белом бурнусе: удаляясь, он ковылял посреди песка по направлению к лагуне.

— Вот это да, — произнес я нарочно громко, чтобы успокоиться. — Полчаса ездим, а попали опять в то же место! Посмотри, вон тот тип, о котором я тебе говорил!

Это был он, вне всяких сомнений: та же неуклюжая походка, та же неуверенность, как будто он искал чего-то, или не знал, куда идти, или же у него кружилась голова. И опять он удалялся от меня, с какой-то, как мне показалось, терпеливой и роковой неизбежностью.

Это был он; тревога возродилась во мне с новой силой, так как я хорошо знал, что мы хотя и петляли, но отъехали далеко, на несколько километров, чего человек пешком никак не смог бы сделать за это время. И все-таки загадочный араб был там и направлялся к лагуне: кто его знает, чего он там ищет? Да нет, ничего он не ищет, я это прекрасно понимал. Кто бы он ни был — человек из плоти и крови или мираж, — но он пришел ко мне, чудом перенесся с одного края туземного поселка на другой, чтобы явиться предо мной, и я осознавал (или, может, внутренний голос нашептывал мне это) некую неясную связь с этим существом.

— Какой тип? — безмятежно откликнулся мой спутник. — Парень с миской, что ли?

— Да нет же! — сказал я со злостью. — Разве ты не видишь вон того, вдали?.. Нет, он опять куда-то…

Слова в буквальном смысле застряли у меня в глотке. Был ли то световой эффект, или обман зрения, или подлое надувательство, но человек опять словно растворился в воздухе. Я стал что-то бормотать, растерянно оглядывая пустынную местность.

— Ты перегрелся, — заметил мой спутник. — Давай вернемся на корабль.

Тогда я попробовал рассмеяться и сказал:

— Да нет, что ты, я пошутил.

Вечером мы снялись с якоря. Корабль спускался по каналу к Красному морю в направлении тропиков, и всю ночь образ араба не покидал меня, хотя я упорно пытался думать о чем-нибудь будничном. Мозг сверлила навязчивая мысль, будто я вслепую бреду по пути, определенному кем-то другим. Мне даже мерещилось, что человек из Порт-Саида к этому причастен, что именно его прихоть направила меня по этим южным дорогам, а его медвежья походка — лишь способ привлечь мое внимание: подобными приемами издавна пользуются деревенские колдуны.

Корабль плыл, и я мало-помалу убедил себя, что ошибаюсь: все арабы одеваются более или менее одинаково, и я, совершенно очевидно, обознался по вине своего безудержного воображения. И все же в то утро, когда мы причалили в Массауа, я почувствовал в душе смутный отзвук былой тревоги. Я сошел на берег один в самое жаркое время суток и, гуляя, останавливался на каждом перекрестке, чтобы осмотреться вокруг. Казалось, я провожу что-то вроде испытания, пробую на прочность некий шаткий мостик. Интересно, появится ли вновь этот человек или призрак из Порт-Саида?

Я бродил полтора часа, и солнце (пресловутое солнце Массауа) ничуть меня не смущало, потому что испытание, похоже, оправдывало мои ожидания. Пешком я прошел через Таулуд, остановился осмотреть дамбу, видел арабов, эритрейцев, суданцев, много прекрасных и уродливых лиц, но его так и не встретил. С радостью я жарился на солнце, как если бы мне удалось оторваться от преследования.

Потом пришел вечер, и корабль вновь отплыл на юг. Все мои спутники уже сошли на берег; я был едва ли не единственным пассажиром и чувствовал себя непрошеным гостем в этом чуждом мне мире. Отдали швартовы, корабль начал потихоньку отходить от пустынного причала, никто никого не провожал, и мне опять пришло на ум, что призрак из Порт-Саида интересовался именно мной. Пусть из-за него я чувствую постоянную тревогу, но все же это лучше, чем ничего. Да, он напугал меня своими внезапными исчезновениями, но при всем при том здесь было и чем гордиться. Ведь он в самом деле пришел ко мне (мой спутник по прогулке даже не заметил его). Теперь, когда я осмысливал все на расстоянии, существо это казалось мне олицетворением, средоточием самой Африки. Значит, между мной и этой землей существует связь, только прежде я об этом не подозревал. А посланец из волшебных полуденных царств специально пришел, чтобы указать мне путь.

Судно было уже метрах в двухстах от причала, как вдруг на краю мола показалась маленькая одинокая фигура в белом. Она неторопливо ковыляла по серой полосе цемента, как будто искала чего-то, или не знала, куда идти, или же у нее кружилась голова. Сердце у меня забилось. Это он, человек или призрак, и хотя мне трудно было его разглядеть на таком расстоянии, но он снова удалялся от меня, упорно двигаясь к югу, неуклюжий посланец мира, к которому, вероятно, мог бы принадлежать и я.

А сегодня в Хараре я встретил его опять. Я сижу здесь, в пустом и уединенном доме одного моего друга, совершенно ошалев от жужжания вентилятора. Мысли качаются вверх-вниз, как на волнах: то ли я просто устал, то ли продуло в машине. Нет, это уже не страх, как там, близ лагуны в Порт-Саиде; просто я чувствую себя немощным, недостойным того, что меня ожидает.

Я вновь видел его сегодня, когда осматривал лабиринты туземного города. Полчаса ходил я по этим меандрам, совершенно одинаковым и одновременно столь непохожим; после грозы стало замечательно светло. Мне открывались сказочные дворики, обнесенные красными саманными стенами, точно маленькие форты. Переулки по большей части были пустынны, дома (если их можно назвать домами) безмолвны: иногда приходило в голову, что город вымер, уничтоженный чумой, и что выхода у меня нет — ночь застигнет меня в судорожных поисках избавления.

Об этом я как раз и думал, когда появился он. Волею случая крутая улочка, по которой я спускался, оказалась не такой извилистой, как прочие, а довольно прямой, так что было видно вперед метров на восемьдесят. Он шел меж камней, ковыляя еще сильнее, чем раньше, и очень многозначительно удаляясь в противоположную от меня сторону. Это выглядело не то чтобы трагично и уж совсем не гротескно… даже не знаю, как сказать. Но то был он, человек из Порт-Саида, посланец сказочных царств, который останется теперь со мной навсегда.

Я побежал вниз так быстро, как только мог. Уж в этот-то раз он не сможет ускользнуть от меня: две одинаковые красные стены шли вдоль улицы, и дверей в них не было. Я добежал до того места, где переулок круто изгибался, и ожидал увидеть человека в белом за поворотом не более чем в трех метрах. Однако его там не оказалось. По своему обыкновению, он растворился.

Я снова встретил его чуть позже: он все так же удалялся по одному из этих лабиринтов. Теперь я не стал за ним бегать. Остался стоять, рассматривая его со смутной грустью, пока он не исчез в боковом переулке. Что ему все-таки от меня надо? Куда он хочет увести меня? Не знаю, кто ты — человек, привидение или мираж, — но боюсь, что ты ошибся. Боюсь, я не тот, кого ты ищешь. Мне кажется, я понял, что ты хочешь увести меня все дальше и дальше, вплоть до границ твоего неведомого царства.

Может, зря я не следую за тобой. Ты терпелив: поджидаешь меня на уединенном перепутье, чтобы указать мне путь, с поистине восточной деликатностью, ты делаешь вид, что избегаешь меня, и даже не осмеливаешься открыть свое лицо. Ты, видно, намерен дать мне понять, что твой повелитель ожидает меня посреди пустыни в роскошном белом дворце, охраняемом львами, где поют заколдованные фонтаны. Это было бы прекрасно, я знаю, я и в самом деле не прочь попасть туда. Но душа моя смиренна и боязлива, невзирая на мои укоры, ее крылья трепещут, она вся замирает от страха, стоит ей оказаться на пороге великих приключений. Вот таков я, к сожалению, и, боюсь, твой властелин зря теряет время, ожидая меня в белом дворце посреди пустыни, где я, возможно, и был бы счастлив.

Нет, нет, Бога ради! Будь что будет, о посланец, отнеси весть, что я приду, тебе даже не обязательно вновь появляться. Сегодня вечером я чувствую себя превосходно, хоть мысли и путаются немного. Я принял решение и отправляюсь в путь. (Но способен ли я на такое? Не отступит ли моя душа в последний момент, не задрожит ли, не спрячет ли голову в робкие крылья, не попросит ли остановиться?)

5

И ВСЕ ЖЕ СТУЧАТ В ДВЕРЬ

© Перевод. И. Смагин, 2010

Синьора Мария Грон вошла в гостиную на первом этаже виллы. Она осмотрелась вокруг, чтобы убедиться, что все идет в точном соответствии с семейным уставом, поставила на стол корзинку для рукоделия, деликатно понюхала розы, стоящие в вазе. Возле камина расположились ее муж Стефано, сын Федерико (или просто Федри), дочь Джорджина с книгой в руках и старый друг дома, врач Эудженио Мартора, закуривавший сигару.

— Вот и все, уже завяли, — пробормотала она про себя и ласкающим движением провела рукой по цветам. Лепестки посыпались на стол.

Из кресла ее окликнула Джорджина:

— Мама!

Уже наступила ночь; ставни высоких окон, как обычно, были закрыты. И все же снаружи явственно доносился непрерывный шум дождя. В глубине гостиной пышная красная портьера, от недостатка света казавшаяся черной, закрывала просторную арку, ведущую в вестибюль.

— Мама! — повторила Джорджина. — Помнишь двух каменных львов в конце дубовой аллеи?

— Что это вдруг ты о них вспомнила, дорогая? — с учтивым безразличием ответила мать и, усевшись на свое обычное место под абажуром, пододвинула к себе корзинку с рукоделием.

— Сегодня утром, — объяснила девушка, — когда я возвращалась на машине, я увидела их на повозке одного крестьянина, около моста.

В тишине зала нежный голос Джорджины прозвучал довольно резко. Синьора Грон сложила губы в предостерегающую улыбку и мельком взглянула на мужа, видимо, в надежде, что он не слышал.

— Ничего себе! — воскликнул доктор Мартора. — Не хватало только, чтобы крестьяне принялись воровать статуи. Тоже мне коллекционеры!

— Ну и? — проронил отец, ожидая продолжения.

— Я велела Берто остановить и пойти разузнать…

Синьора Грон слегка сморщила нос: она всегда так делала, когда разговор касался неблагодарных тем и следовало как-то сгладить ситуацию. В истории с каменными львами было что-то странное, неприятное и, стало быть, не подлежащее огласке.

— Ну да, это я распорядилась убрать их. — (Таким образом она попыталась выйти из положения.) — Они меня ужасно раздражали.

Голос отца прозвучал низко и надтреснуто — то ли от старости, то ли от возмущения:

— Как же так, дорогая? Зачем? Ведь это две античные скульптуры, археологическая находка…

— Я не так выразилась, — произнесла синьора подчеркнуто любезно, а про себя подумала: надо же было сморозить такую глупость, ничего получше не могла придумать! — Я действительно говорила, чтобы их убрали, но неопределенно, скорее в шутку…

— Дай же я доскажу, мамочка, — настаивала девушка. — Берто спросил у крестьянина, и тот сказал, что нашел льва на берегу…

Она запнулась, потому что ей вдруг показалось, что дождь кончился. Однако в наступившей тишине опять стал слышен монотонный, густой шум дождя, от которого на душе становилось тягостно (хотя никто не отдавал себе в этом отчета).

— Почему «льва»? — спросил молодой Федерико, даже не повернув головы. — По-моему, ты сказала, что там были оба.

— Боже мой, как ты педантичен! — рассмеялась Джорджина. — Ну да, я видела одного, но, вероятно, там был и другой.

— Хм, странно, — произнес Федерико.

Доктор Мартора тоже засмеялся.

— Скажи, Джорджина, — спросила синьора Грон, сразу же воспользовавшись паузой, — что за книгу ты читаешь? Не последний ли роман Масена, о котором ты мне говорила? Я тоже хотела бы его почитать после тебя. Если заранее не предупредить, ты сразу же пустишь его по рукам. И кто-нибудь из твоих подруг обязательно зачитает… А мне нравится Масен, в нем чувствуется яркая индивидуальность. Фрида сегодня обещала мне…

Но муж прервал ее:

— И все-таки, Джорджина, что ты предприняла? Ты хотя бы спросила его имя? Извини, Мария, — добавил он.

— Не буду же я устраивать разбирательство посреди дороги, — ответила девушка. — По-моему, это был кто-то из семьи Далль Ока. Он сказал, что ничего не знает, что нашел статую в реке.

— А ты уверена, что это был один из наших львов?

— Еще бы! Ты разве не помнишь, как мы с Федри выкрасили ему уши в зеленый цвет?

— Значит, у того льва, которого ты видела, уши были зеленые? — спросил отец (он не всегда быстро соображал).

— Вот именно, что зеленые, — сказала Джорджина. — Правда, с тех пор они немного полиняли.

— Послушайте, — опять вмешалась мать, — вы не находите, что эти каменные львы не заслуживают столь пристального внимания? Ты уж прости, Стефано, но, по-моему…

Снаружи — как будто прямо из-за портьеры — донесся сквозь шум дождя какой-то глухой и протяжный гул.

— Вы слышали? — воскликнул глава семьи. — Слышали?

— Да что особенного? — отозвалась жена. — Просто гром. Ох, Стефано, ты всегда так нервничаешь в дождливую погоду!

Все замолчали, но долгим это молчание быть не могло. Казалось, что-то постороннее, какая-то мысль, совершенно неуместная в обстановке господского особняка, закралась сюда и неотступно витает в полутьме гостиной.

— Нашел в реке! — вернулся отец к вопросу о львах. — Хорошенькое объяснение! Не сам же он туда прыгнул!

— А почему бы и нет? — с напускной бодростью произнес доктор Мартора.

— Что вы имеете в виду, доктор? — нахмурилась синьора Мария, которой вообще не нравились остроты старого друга.

— Я говорю, почему бы не предположить, что лев сам прыгнул? Река протекает как раз под ним. И расстояние небольшое — каких-нибудь двадцать метров.

— Что творится на белом свете! — Мария Грон еще раз попыталась сменить нежелательную тему. — У нас каменные львы принимаются прыгать, а вот в газете пишут, возле острова Ява открыт вид говорящих рыб.

— А еще призывают тезаврировать время, — не к месту добавил Федерико, у которого в руках тоже была газета.

— Что, что ты сказал? — со смутным беспокойством переспросил отец.

— Так здесь написано: «Тезаврируйте время! Баланс делового человека в активе или в пассиве, в зависимости от ситуации, должен учитывать и время».

— В пассиве, конечно, какой актив в такую погодку! — опять сострил Мартора.

За большой портьерой раздался звонок. Кто-то все-таки появился из коварной тьмы, преодолев преграду заливавшего мир дождя, который барабанил по крышам и подмывал берега реки, так что они обваливались ломтями. Вековые деревья шумно низвергались вместе со своим земляным пьедесталом с крутых берегов, чтобы на мгновение вынырнуть через сотню метров, перед тем как их окончательно поглотит пучина. Река уже смыла ограду старинного парка с коваными решетками восемнадцатого века, скамейками и двумя каменными львами.

— Кто бы это мог быть? — проворчал старый Грон, снимая очки в золотой оправе. — Даже ночью покоя нет! Держу пари, опять тот надоедливый миссионер со своей дурацкой благотворительностью. Жертвы наводнения, жертвы наводнения! Где они, эти жертвы? Всё просят и просят деньги, а я пока не видел ни одной из этих жертв! Как будто… Кто это? — вполголоса спросил он у слуги, появившегося из-за портьеры.

— Синьор Массигер! — объявил слуга.

Доктор Мартора обрадовался.

— А, наконец-то, наш милый Массигер! Мы тут на днях дискутировали… О, из этого молодого человека выйдет толк.

— Пусть он будет хоть семи пядей во лбу, — проговорила синьора, — меня это как раз меньше всего волнует. Вам бы только поговорить… Не люблю я этих дискуссий. И вообще я должна сказать, что этот молодой человек у меня симпатий не вызывает… Послушай, Джорджина, — повернулась она к дочери, — будь любезна, поздоровайся с ним и сразу отправляйся спать. Уже поздно, дорогая.

— Готова поспорить, — с дерзкой усмешкой ответила дочь, — если бы Массигер вызывал у тебя симпатии, то сейчас было бы не так поздно.

— Не говори глупостей, Джорджина, я просто… О, добрый вечер, синьор Массигер. Мы уже не надеялись увидеть вас сегодня. Обычно вы являетесь раньше…

Юноша остановился на пороге, приглаживая взлохмаченные волосы и с изумлением оглядывая семейство Тронов. Так они ничего не знают? В странном волнении он шагнул вперед.

— Добрый вечер, синьора Мария, — сказал он, пропуская выговор за поздний визит мимо ушей. — Добрый вечер, синьор Грон, привет, Джорджина, привет, Федри, ах, простите, доктор, вы против света, я вас не приметил…

Движения его были суетливыми, как будто ему не терпелось сообщить важную новость.

— Вы слышали? — наконец решился он, не дождавшись наводящих вопросов. — Вы слышали, что дамба…

— О да, — перебила Мария Грон с непогрешимой непринужденностью. — Ну и погодка, не правда ли? — И улыбнулась, чуть прикрыв глаза, приглашая его хранить молчание. (Ничего не выйдет, подумала она с досадой, догадливостью он никогда не отличался.)

Но Грон-отец уже встал из кресла навстречу гостю.

— Нет, Массигер, мы ничего не знаем. Что-нибудь новое?

— Да что может быть нового, — живо отозвалась жена. — Не понимаю, дорогой, отчего ты сегодня так нервничаешь…

Массигер сконфузился.

— Да нет, — пробормотал он, лихорадочно соображая, как бы ему выпутаться. — Насколько мне известно, ничего нового. Вот только с моста…

— Ну ясное дело, река разлилась! — бросилась ему на помощь синьора Мария. — Впечатляющее зрелище, верно? Ты помнишь, Стефано, Ниагару? Сколько лет прошло…

Массигер подошел к хозяйке дома и, воспользовавшись тем, что Джорджина и Федерико обменивались какими-то репликами, пробормотал:

— Но, синьора, река уже у самого дома, здесь оставаться опасно, разве вы не слышите?.. — Глаза его сверкали.

— Ты помнишь, Стефано, — продолжала она, не желая ничего слышать, — помнишь, как испугалась та пара голландцев? Они даже не захотели подойти поближе, все твердили, что это напрасный риск, что может затянуть…

— Говорят, такое иногда случается, — ответил муж. — Подойдешь слишком близко — и голова закружится…

Он, похоже, успокоился. Вновь надел очки, устроился поудобнее в кресле у камина, протянул руки к огню, чтобы согреть.

И тут во второй раз послышался тот же глухой и тревожный гул. Теперь, казалось, он шел прямо из глубины земли, откуда-то снизу, из далеких лабиринтов подвала. Даже синьора Грон против воли прислушалась.

— Вы слышали?! — воскликнул отец. — Скажи, Джорджина, ты слышала?..

— Слышала, но не могу понять, — бледнея, ответила девушка.

— Да это же гром! — непререкаемым тоном возразила мать. — Обыкновенный гром. А вы думали — призраки?

— Это совсем не похоже на гром, Мария, — заметил муж, качая головой. — Похоже, это где-то внизу.

— Да нет же, дорогой, — не сдавалась синьора, — при грозе всегда кажется, что вот-вот рухнет дом. А в этом доме и подавно возникают самые разные звуки… Согласитесь, Массигер, ведь это гром! — заключила она, уверенная, что гость не осмелится ей перечить.

Юноша улыбнулся с учтивым смирением.

— Кстати, о призраках, синьора… — уклонился он от прямого ответа. — Когда я шел через сад, у меня было впечатление… что сзади кто-то идет… да-да, ясно различимый шорох шагов по гравию…

— А стука костей и завываний вы не слышали? — улыбнулась синьора Грон.

— Нет, синьора, никаких костей, просто шаги… Вероятно, это были мои собственные шаги, — добавил он. — Иногда эхо проделывает с нами странные штуки.

— Вот именно, браво, Массигер! Или это были мыши. Хотите пари, дорогой мой, что это были мыши? Вам, романтическим натурам, все, что угодно, может причудиться…

— Синьора, — попробовал настаивать, склонившись над ней, молодой человек, — послушайте же, синьора! Река уже здесь, под домом, разве вы не слышите?

— Нет, не слышу, ничего я не слышу! — отрезала она, также не повышая голоса. И добавила уже громче: — Знаете ли, по-моему, эти ваши истории не слишком забавны!

Юноша не сразу нашелся что ответить. Он лишь принужденно засмеялся, настолько нелепым показалось ему упрямство хозяйки. «Так вы не хотите этому верить? — Он даже мысленно обращался к ней на вы. — Неприятности обходят вас стороной, и вы полагаете неучтивым даже упоминать о них? В вашем драгоценном мире ничего плохого произойти не может, не правда ли? Что ж, посмотрим, насколько она прочна, эта ваша кичливая неприкосновенность!»

— Ты слышишь, Стефано, — с необыкновенным подъемом продолжала синьора. — Массигер всерьез утверждает, что встретил у нас в саду привидений… Ох, уж эта мне молодежь!

— Ну что вы, синьор Грон, не верьте. — Массигер натянуто улыбнулся, краснея. — Я не говорил этого…

Он прервался на полуслове, прислушиваясь. В наступившей тишине ему показалось, что за шумом дождя нарастает еще один звук, глухой и грозный. Чуть-чуть приоткрыв губы, юноша стоял в конусе света, падающего от голубоватой лампы; он не был напуган, разве что немного встревожен и сосредоточен; и весь его облик разительно не соответствовал этой обстановке. Джорджина смотрела на него с плохо скрытым восхищением.

Ах, мой юный Массигер! Разве ты не чувствуешь себя защищенным в этом старинном обиталище? Откуда такая тревога? Взгляни на эти старые массивные стены, на эти невозмутимые лица! Как смеешь ты оскорблять их испытанное спокойствие, их достоинство своими глупыми юношескими страхами?

— Ты какой-то одержимый, — заметил его друг Федри. — И вид у тебя как у художника… Знаешь, в следующий раз я очень советую тебе причесаться. Поверь, мама это оценит. — Он лукаво подмигнул и расхохотался.

— Ну так что, — просительно проговорил отец, — может, распишем пульку? Мы еще успеем. Всего одну — и спать. Джорджина, будь добра, подай шкатулку с картами.

В этот момент в дверях возникло растерянное лицо слуги.

— Ну, что там еще? — спросила хозяйка с плохо скрытым раздражением. — Еще кто-нибудь пришел?

— Антонио, управляющий… просит разрешения поговорить с кем-нибудь из господ. Говорит, это важно.

— Иду, иду! — Стефано мгновенно вскочил на ноги.

— Нет, нет и нет, — удержала его жена, — ты останешься здесь. На улице так сыро… а с твоим ревматизмом шутить нельзя. Сиди, дорогой. Федри пойдет и поговорит.

— Думаю, обычная история, — сказал юноша, направляясь к портьере. Издалека донеслись приглушенные голоса.

— Вы здесь будете играть? — спросила между тем синьора. — Джорджина, убери вазу, пожалуйста… а потом иди спать, дорогая, уже поздно. Доктор Мартора, вы что, спите?

Друг дома смущенно встрепенулся.

— Сплю? Я?.. О да, задремал немного, — засмеялся он. — Не судите строго: тепло от камина, да и возраст…

— Мама! — позвала девушка. — Мама, я не могу найти шкатулку с картами, вчера они были здесь, в ящике.

— Протри глаза, дорогая. Вон она, на этажерке. Никогда вы ничего не можете найти…

Массигер расставил четыре стула и начал тасовать колоду. Тем временем вернулся Федерико. Отец устало спросил:

— Ну, зачем приходил Антонио?

— Да так, — беззаботно отозвался сын. — Вечные деревенские страхи. Говорят, что река разлилась, мол, это опасно, говорят даже, что дом под угрозой, представь себе! Они хотели, чтоб я сам пошел посмотрел — в такую-то погоду! Они там все собрались и молятся, слышите колокола?

— Федри, — предложил Массигер, — пошли вместе посмотрим. Всего на пять минут, а?

— А как же игра, Массигер? — напомнила синьора. — Вы что, хотите бросить на произвол судьбы доктора Мартору лишь для того, чтобы вымокнуть до нитки?

Довод оказался неопровержимым, и мужчины вчетвером начали игру, Джорджина отправилась в постель, а мать устроилась в уголке с вышиванием.

Пока они играли, снаружи все чаще доносились всплески. Звук был такой, будто грузное тело падало в глубокую яму, полную жидкой грязи, и зловещий удар отдавался прямо из недр земли. Каждый такой всплеск порождал смутную тревогу: рука с картой застывала в воздухе, дыхание перехватывало, но мало-помалу все успокаивались.

Надо подчеркнуть, что никто не осмеливался говорить об этом. Только один раз доктор Мартора заметил:

— Скорее всего это здесь, внизу. Тут проходит какой-то древний трубопровод, выходящий в реку. Наверное, что-нибудь засорилось…

Остальные промолчали.

А теперь проследим за взглядом благородного синьора Грона. Он устремлен в основном на веер карт в левой руке, но время от времени скользит над его верхним краем, достигает головы и плеч доктора Марторы, сидящего напротив, и упирается в дальний конец зала, где до блеска натертый пол исчезает под бахромой портьеры; при этом глаза Грона широко раскрываются, загораясь каким-то странным светом.

И неожиданно из уст старого аристократа вырывается одно-единственное слово, произнесенное тоном невыразимого отчаяния:

— Посмотри!

Он не обращается ни к сыну, ни к доктору, ни к Массигеру — ни к кому конкретно. Он просто говорит: «Посмотри», — но так, что всем становится страшно.

И все окружающие, включая супругу, которая с большим достоинством сидит в углу, занимаясь вышиванием, невольно следуют за направлением его взгляда. И видят, как из-под нижнего края темной занавеси медленно выползает, приближаясь к ним и стелясь по полу, что-то черное, бесформенное.

— Стефано, Стефано, Бога ради, что с тобой! — воскликнула синьора Грон, вскочив на ноги и уже направляясь к портьере. — Разве ты не видишь, что это просто вода?

Из четверых мужчин никто даже подняться не успел.

Действительно, это была вода. Как, через какую трещину или щель она проникла в гостиную — непонятно. Здесь из-за полутьмы она казалась черной змеей, извивающейся на полу. Пустяк, конечно, если не воспринимать это как явный вызов устоям. Но не сулила ли эта струйка, не сильнее течи из-под рукомойника, чего-то другого, пострашнее? Вся ли беда заключалась только в ней? А вдруг такие же ручейки шелестят уже по стенам, образуя лужи между стеллажами библиотеки, и дробная капель со сводов соседнего зала уже разбивается о большое серебряное блюдо — подарок его высочества на свадьбу.

— Эти кретины опять забыли закрыть окно! — воскликнул юный Федерико.

— Так беги же, закрой! — распорядился отец.

— Да ничего подобного, — возразила синьора, — успокойтесь. Если что, они сами закроют.

Она нервно дернула шнур, и вдали отозвался звон колокольчика. Между тем таинственные всплески все повторялись, как бы догоняя друг друга и зловеще нарушая покой в самых дальних уголках особняка. Старый Грон, насупившись, не отрывал глаз от струйки на полу: она медленно набухала по краям, продвигалась на несколько сантиметров, останавливалась, опять набухала, продвигалась еще на шаг и так далее. Массигер тасовал карты, чтобы скрыть волнение. А доктор Мартора задумчиво покачивал головой, как бы говоря: «Ну и времена, уже и на слуг нельзя положиться!» — или же: «Ничего не поделаешь, поздно спохватились».

Они подождали несколько мгновений, слуги не подавали никаких признаков жизни. Массигер наконец решился:

— Синьора, я ведь вам говорил, что…

— Господи! Опять вы за свое, Массигер! — оборвала Мария Грон. — Ну из-за чего весь сыр-бор? Из-за какой-то воды на полу! Сейчас придет Этторе и вытрет. Эти проклятые рамы, вечно они подтекают. Надо бы плотника позвать!

Но слуга по имени Этторе все не приходил, и вообще непонятно было, куда подевалась многочисленная прислуга. Ночь стала враждебной и напряженной. Таинственные всплески превратились в почти непрерывный рокот, как будто в подвалах дома катали бочки. Шум дождя снаружи был уже почти не слышен, заглушённый этим новым гулом.

— Синьора! — внезапно вскричал Массигер, вскакивая на ноги с крайне решительным видом. — Синьора, куда ушла Джорджина, разрешите мне ее позвать.

— Это еще что такое, Массигер? — Мария Грон продолжала изображать светское удивление. — Вы все такие нервные сегодня. Что вам понадобилось от Джорджины? Окажите мне такую любезность, дайте ей поспать.

— Поспать? — насмешливо откликнулся юноша. — Поспать? Вот, полюбуйтесь!

Из скрытого портьерой коридора, как из ледяной пещеры, ворвался в гостиную бурный порыв ветра. Ткань натянулась, как парус, загнувшись по краям, а за ней стал виден поток воды, которая все прибывала.

— Федри, ради Бога, иди закрой! — потребовал отец. — И позови слуг!

Юношу все эти перипетии, казалось, только развлекали. Подбежав к темному проему коридора, он принялся кричать:

— Этторе! Этторе! Берто! Берто! София! — Крики его терялись в пустынных коридорах, даже не подхваченные эхом. — Папа, — опять подал он голос, — здесь совсем темно. Ничего не видно… Господи, что творится!

Оставшиеся в зале вскочили в смятении от этого внезапного возгласа. Впечатление было такое, что вся вилла теперь бурлит водой. А ветер, как будто не встречая преград, дерзко гулял туда и обратно, раскачивая лампы, вороша карты и газеты, опрокидывая цветы.

Федерико вернулся в гостиную дрожащий и белый как мел.

— Господи, — машинально повторял он. — Господи, что ж это делается!

Никому уже не надо было объяснять, что река подступила вплотную к дому, размыв берега в своем слепом неистовстве, что стены дома с противоположной стороны уже начинали рушиться, что слуги разбежались кто куда и скоро, вероятно, погаснет свет. Чтобы все это понять, достаточно было посмотреть на Федерико, обычно такого элегантного, уверенного в себе, услышать его лихорадочные возгласы и ужасный гул, рвущийся с нарастающей силой из могильной бездны подземелья.

— Пошли, пошли, у меня здесь машина, это сумасшествие!.. — твердил доктор Мартора, единственный, кому еще удавалось сохранять спокойствие.

Затем в сопровождении Массигера появилась Джорджина, закутанная в теплое манто; она почти неслышно всхлипывала. Отец начал рыться в ящике, собирая ценные бумаги.

— О нет, нет! — взорвалась наконец синьора Мария. — Нет, я не хочу! Мои цветы, мои вещи, не хочу, не хочу! — Ее губы дрожали, лицо перекосилось, она была на грани срыва. Но вдруг нечеловеческим усилием воли она заставила себя улыбнуться. Ее светская маска осталась нетронутой, изысканное очарование — непоколебимым.

Массигер подскочил к ней с откровенной ненавистью в глазах.

— Я запомню этот вечер, синьора. Я всегда буду помнить вашу виллу. Как она была прекрасна в лунные ночи!

— Быстро, вот ваше манто, синьора, — перебил его доктор. — И ты тоже, Стефано, надень что-нибудь. Поторопимся, пока не погас свет.

Синьор Стефано Грон ничуть не испугался — это мы можем смело утверждать. Он был просто как бы оглушен и лишь сжимал кожаный портфель с ценными бумагами. Федерико неугомонно кружил по залу, расплескивая во все стороны воду.

— Конечно, конечно, — повторял он.

Электрический свет начал слабеть.

И тогда вновь прозвучал еще более зловещий и еще более близкий всплеск. Ледяные клещи сжали сердце каждого из семейства Гронов.

— О нет, нет! — вновь закричала синьора. — Не хочу, не хочу!

Мертвенно-бледная, с упрямой складкой на лбу, она кинулась к развевающейся портьере. При этом она отрицательно мотала головой, как бы говоря, что не позволяет, что сейчас вмешается лично и вода не осмелится больше наступать.

Все видели, как она гневным жестом отвела развевающиеся края портьеры и скрылась за ними в темноте, словно для того, чтобы прогнать толпу докучливых попрошаек, с которыми прислуга не в силах справиться. Уж не собиралась ли она своими аристократическими манерами воспротивиться разрушению, устрашить бездну?

Она исчезла за портьерой, и хотя роковой гул нарастал, всем показалось, что наступила тишина.

Они долго молчали, пока Массигер не сказал:

— Кто-то стучит в дверь.

— Кто-то стучит в дверь? — переспросил Мартора. — Кто бы это мог быть?

— Никто, — ответил Массигер. — Ведь никого уже нет. И все же стучат, это точно. Может быть, посланец, призрак, душа, что явилась предупредить. Это же благородный дом. И люди здесь живут нечеловечески благородные.

6

ПЛАЩ

© Перевод. Г. Киселев, 2010

Когда исчезла последняя надежда и казалось, ожиданию не будет конца, Джованни вернулся домой. Стоял серый мартовский день. В небе кружили вороны. Еще не пробило двух. Мать убирала со стола. Он появился на пороге неожиданно. С криком «Сынок!» мать бросилась его обнимать. Пьетро и Анна, маленькие братишка и сестренка Джованни, радостно заверещали. Этот долгожданный, мелькавший в сладких предрассветных снах миг должен был принести им счастье.

Джованни едва проронил несколько слов, с трудом сдерживая слезы. Он положил тяжелую саблю на стул. На голове у него была зимняя солдатская шапка.

— Ну-ка, покажись, — сказала сквозь слезы мать, отступая назад. — Покажись, каким ты стал красавцем. Уж больно бледный…

Джованни и впрямь был очень бледен. Силы словно оставили его. Сняв шапку, он прошел в комнату и опустился на стул. Он так устал, что даже улыбка давалась ему с трудом.

— Сними плащ, сынок, — сказала мать, оглядывая сына как диковинку и слегка робея перед ним: он был таким статным, красивым, мужественным (только очень бледным). — Давай сюда. Жарко ведь в доме.

Джованни резко отстранился и еще плотнее запахнул плащ, боясь, что его сорвут.

— Нет-нет, не надо, — ответил он, не глядя на мать. — Так удобнее. Да и потом — скоро надо идти…

— Идти? Два года не был дома и сразу уходишь? — воскликнула мать в отчаянии. Не успела и порадоваться по-настоящему, да, видно, такова материнская доля. — Что это так сразу? Отдохни с дороги, поешь!

— Я уже ел, мама, — ласково улыбнулся Джованни, вглядываясь в знакомый полумрак комнаты. — Мы остановились в таверне. Неподалеку отсюда.

— Так ты не один? А с кем? Это твой однополчанин? Не сын ли Мены?

— Да нет. Попутчик. Он остался ждать на улице.

— На улице? Что же ты его в дом не позвал? Бросил товарища одного!

Мать подошла к окну. За огородом, по ту сторону забора, медленно прохаживался незнакомец, закутанный в темный плащ.

В это мгновение в глубине ее души, среди круговорота неисчерпаемой радости, зародилась таинственная, щемящая боль.

— Лучше не надо, — ответил Джованни решительно. — Он этого не любит.

— Может, угостить его стаканчиком вина?

— Говорю, не надо, мама. Он не как все. Ему не понравится.

— Да кто он? Зачем ты с ним связался? Что ему нужно?

— Я его почти не знаю, — чуть слышно промолвил Джованни. — Мы повстречались в пути. Вместе пришли. Вот и все.

Джованни словно чего-то стеснялся. Мать сразу заговорила о другом. Прежний радостный свет, озарявший ее лицо, начал угасать.

— Вот Мариэтта узнает, что ее Джованни вернулся, запрыгает от счастья! Это ты к ней собрался?

Вместо ответа он лишь улыбнулся, как человек, которому хотелось бы порадоваться, да невмоготу: что-то гложет его душу.

Мать терялась в догадках: почему Джованни все сидит, понурив голову, как в тот далекий день отъезда? Ведь он вернулся, впереди новая жизнь, сколько прекрасных дней, чудных вечеров проведут они вместе! Перед ними открывался бесконечный путь в необозримое будущее. Не будет больше тревожных ночей с огненными вспышками на горизонте, когда начинаешь думать, что и он там лежит, смертельно раненный в грудь, среди обагренных кровью руин. Наконец он вернулся, возмужавший, красивый. Дождалась Мариэтта своего часа! Скоро весна. Воскресным утром молодые обвенчаются в церкви под звон колоколов. Что же он сидит такой бледный и рассеянный? Почему не смеется, не рассказывает о сражениях? И этот плащ? Почему Джованни никак не снимет его, когда в доме такая жара? Может, форма под плащом порвалась и запачкалась? Но разве можно стесняться родной матери? Думала, все мучения позади, а тут новые заботы. Склонив голову, мать ласково смотрела на сына, готовая угодить ему во всем, мгновенно исполнить любое его желание. А ну как Джованни заболел? Или просто очень устал? Почему он молчит, даже не взглянет на нее?

Джованни и вправду старался не смотреть на мать, точно боялся. Пьетро и Анна молча разглядывали брата, сгорая от любопытства.

— Джованни! — не сдержалась мать. — Наконец-то ты дома, наконец-то! Погоди, я соберу на стол.

И она поспешила на кухню.

Джованни остался с братишкой и сестренкой. Где-нибудь на улице они бы и не узнали друг друга: так сильно все трое изменились за эти два года. Они молча переглядывались, не находя нужных слов, и улыбались по старой, еще не забытой привычке.

Из кухни вернулась мать. Она несла дымящийся кофе и аппетитный кусок пирога. Джованни залпом выпил кофе и нехотя принялся за пирог.

«Неужто не нравится? А ведь любил когда-то!» — подумала она, но промолчала, чтобы не досаждать сыну.

— Джованни, — предложила она вслух, — хочешь посмотреть свою комнату? Знаешь, теперь там новая кровать, стены побелены, лампа тоже новая. Иди погляди… Только плащ, может, все-таки снимешь? Жарко ведь!

Солдат не ответил. Встал и пошел в соседнюю комнату. Ступал он тяжело и медленно, словно глубокий старик, а не двадцатилетний юноша. Мать кинулась вперед распахнуть ставни. Проникший в комнату свет оказался серым и безрадостным.

— Славно, — устало произнес Джованни. Оглядел с порога новую мебель, опрятные занавески, белоснежные стены: все вокруг чистое, свежее.

Мать нагнулась поправить новенькое покрывало на постели. Он взглянул на ее хрупкие плечи. И была в этом взгляде непередаваемая печаль. Никто не мог этого видеть. Анна и Пьетро стояли позади брата. Детские личики сияли в предвкушении волшебного праздника, полного веселья и неожиданностей. Но праздник не состоялся.

— Как все красиво! Спасибо, мама, — повторил Джованни и не прибавил ни слова.

В глазах юноши замелькало беспокойство: поскорей бы кончить тягостный разговор. Время от времени Джованни нетерпеливо посматривал в окно, на зеленую калитку, за которой прохаживался его спутник.

— Ну как, сынок? Нравится? — робко спросила мать. Ей очень хотелось видеть сына счастливым.

— Еще бы, просто здорово, — ответил Джованни (почему же он не снимет плащ?), улыбаясь через силу.

— Джованни! — взмолилась мать. — Что с тобой, сынок? Ты что-то от меня скрываешь!

Джованни молчал, закусив губу; у него перехватило дыхание.

— Мама, — сказал он немного погодя тихим голосом. — Мама, мне пора.

— Уже уходишь? Приходи побыстрей, ладно? Ты к Мариэтте? Скажи правду, к Мариэтте? — Она старалась быть веселой, хотя чувствовала недоброе.

— Не знаю, мама, — ответил Джованни сдержанно и печально. Взяв шапку, он направился к двери. — Не знаю. Мне нужно идти. Он ждет.

— Когда вернешься? Часика через два? Я позову дядю Джулио и тетушку. Вот радости-то будет! Постарайся быть к обеду.

— Мама! — Он словно умолял ее не говорить больше слов, сжалиться над ним и не причинять столько боли. — Меня ждут. Он и так слишком терпелив. — Джованни пристально смотрел на мать, желая заглянуть ей в самую душу.

Он подошел к двери. Малыши, для которых праздник еще продолжался, прижались к нему. Пьетро приподнял полу плаща, чтобы узнать, во что одет брат.

— Пьетро, ты что делаешь! Отпусти сейчас же! — крикнула мать, опасаясь, что Джованни рассердится.

— Не надо, не трогай! — воскликнул солдат, опомнившись. Было поздно. Голубые полы на мгновение распахнулись.

— Джованни, сыночек, что они с тобой сделали? — пробормотала мать, закрыв лицо руками. — Ведь это кровь!

— Мне пора, мама, — повторил он с отчаянной твердостью. — Я и без того заставил его долго ждать. Пока, Анна. Пока, Пьетро. Прощай, мама.

Джованни уже стоял на пороге и вышел, точно подхваченный ветром. Быстрым шагом он прошел через огород и открыл калитку. Две лошади пустились галопом, но не в сторону деревни, а через луга, на север, в горы. Под серым небом они мчались все дальше и дальше…

И тут мать все поняла. Беспредельная, вовек невосполнимая пустота раскрылась в ее сердце. Она поняла, что означали этот плащ и печаль в глазах сына. А главное, кто был тот загадочный незнакомец, стоявший у калитки, тот зловещий и терпеливый спутник. Такой терпеливый и сострадательный, что согласился проводить Джованни до дома (прежде чем забрать с собой навсегда), чтобы сын мог проститься с матерью. Тот, кто, не присев, ожидал его на дороге — он, повелитель мира, весь в пыли, как жалкий нищий.

7

КАК УБИЛИ ДРАКОНА

© Перевод. Ф. Двин, 2010

В мае 1902 года некий Джозуэ Лонго — крестьянин графа Джерола, часто ходивший на охоту в горы, — сказал, что он видел в Сухом Долу какую-то здоровенную зверюгу, похожую на дракона.

В Палисано, деревушке, находившейся в самом конце долины, испокон веку жила легенда о том, что где-то здесь, в одном из безводных ущелий, до сих пор сохранилось такое чудище. Да только никто не принимал эти россказни всерьез. Однако на сей раз доводы Лонго, убедительность его слов и подробности пережитого им приключения, совершенно не менявшиеся от рассказа к рассказу, наводили на мысль, что и впрямь что-то такое там есть, и граф Мартино Джерол решил убедиться в этом самолично. Он, конечно, понимал, что ни о каком настоящем драконе и речи быть не может, но нельзя было исключить, что в здешних пустынных ущельях обитает какая-нибудь крупная змея редкого вида.

Компанию в этой экспедиции ему составили губернатор провинции Куинто Андронико со своей бесстрашной красавицей женой Марией, ученый-натуралист Ингирами и его коллега, искусный мастер по изготовлению чучел, Фусти. Губернатор, человек скептического склада ума и не очень сильной воли, уже давно заметил, что жена его неравнодушна к Джеролу, но как-то не придавал этому значения и, когда Мария предложила ему поехать вместе с графом охотиться на дракона, согласился не задумываясь. Он совершенно не ревновал жену к Мартино и нисколько ему не завидовал, хотя тот был намного моложе, красивее, сильнее, храбрее и богаче его.

И вот как-то после полуночи из города в сопровождении восьми верховых охотников выехали два экипажа; к шести утра они были уже у деревни Палисано. Джерол, красавица Мария и оба натуралиста спали. Бодрствовал один лишь Андронико; он и велел остановить лошадей перед домом своего старого знакомого — доктора Таддеи. Вскоре, поднятый с постели кучером, из окна второго этажа выглянул доктор — заспанный, в ночном колпаке. Андронико, подойдя к окну и весело поздоровавшись, рассказал ему о цели экспедиции. Он рассчитывал, что доктор, услышав историю о каких-то драконах, просто посмеется. Но Таддеи лишь неодобрительно покачал головой.

— На вашем месте я бы туда не ездил, — сказал он твердо.

— Почему? Думаете, там ничего нет? Может, все это пустая болтовня?

— Нет, не потому, — ответил доктор. — Я-то как раз думаю, что дракон есть, хотя мне лично видеть его не доводилось. Но ввязываться в это дело я бы не стал. Есть во всем этом что-то зловещее.

— Зловещее? Уж не хотите ли вы, Таддеи, сказать, что действительно верите?..

— Я уже стар, дорогой мой губернатор, — ответил доктор, — и повидал на своем веку достаточно. Может быть, конечно, все это враки. Но возможно, и правда. Нет, на вашем месте я бы в это дело не ввязывался. И вообще, послушайте меня; дорогу туда отыскать трудно, много оползней, породы здесь рыхлые — от легкого ветерка может начаться целое светопреставление, — и совершенно нет воды. Оставьте эту затею, губернатор, отправляйтесь-ка лучше вон туда, на Крочетту (он указал на округлую, поросшую густой травой гору за деревней), там пропасть зайцев. — И, немного помолчав, добавил: — Нет, с вами я бы действительно не пошел. Слышал я как-то… Да что вам говорить, еще смеяться станете…

— Клянусь, не стану! — воскликнул Андронико. — Говорите, говорите же!

— Ну ладно. Ходят слухи, что дракон изрыгает дым и что дым этот ядовит. Даже малой толики его достаточно, чтобы убить человека.

Вопреки своему обещанию Андронико расхохотался.

— Я всегда знал, что вы ретроград, — заключил он, — чудак и ретроград. Но это уж переходит всякие границы. Сейчас же не Средневековье, дорогой Таддеи. До свидания. Мы вернемся вечером — и непременно с головой дракона!

Помахав рукой, он сел в экипаж и приказал кучеру трогать. Входивший в группу охотников и знавший дорогу Джозуэ Лонго двигался во главе отряда.

— Почему тот старик качал головой? — спросила проснувшаяся между тем Мария.

— Пустяки! — ответил Андронико. — От нечего делать миляга Таддеи занимается еще и ветеринарией. Мы говорили с ним об эпидемии ящура.

— А о драконе? — спросил граф Джерол, сидевший напротив. — Ты не спросил, известно ли ему что-нибудь о драконе?

— Признаться, нет, — ответил губернатор. — Не хотел выглядеть смешным. Я сказал, что мы приехали сюда поохотиться. И только.

Поднявшееся солнце развеяло сонливость путников; лошади побежали резвее, а кучера затянули песню.

— Этот Таддеи был нашим домашним врачом, — сказал губернатор. — Когда-то у него была превосходная клиентура. Но однажды, не помню уж почему, кажется, из-за несчастной любви, он уединился в деревне. Потом опять что-то приключилось, и он забрался в эти горы. Случись с ним что-нибудь еще, не знаю уж, куда он сможет податься отсюда… тоже станет чем-то вроде дракона!

— Что за глупости! — откликнулась Мария раздраженно. — Только и разговору у вас что о драконе. Эта музыка мне уже надоела, за всю дорогу ничего другого я не слышала.

— Да ведь ты сама захотела поехать, — мягко, но не без иронии возразил ей муж. — И потом, как ты могла слышать, о чем мы говорим, если спала? А может, ты притворялась?

Мария не ответила: она с беспокойством смотрела в окошко на горы, которые становились все выше, круче и суровее. В конце долины виднелось хаотическое скопление конусообразных вершин, в большинстве своем голых — ни тебе леса, ни луга, — желтоватых и бесконечно унылых. Под палящим солнцем они светились ровным и сильным светом.

Около девяти утра экипажи остановились: дальше дороги не было. Путники поняли, что находятся в самом сердце этих зловещих гор. Вблизи было видно, что сложены они из рыхлых и осыпающихся пород, чуть ли не из сухой земли — сплошная осыпь от вершины до подножия.

— Ну вот, здесь как раз и начинается тропа, — сказал Лонго, показывая рукой на протоптанную людьми дорожку, которая вела в небольшую лощину. — Если идти по ней, то за три четверти часа можно добраться до Буреля, где как раз и видели дракона.

— Воду взяли? — спросил Андронико, обращаясь к охотникам.

— У нас есть четыре фляжки с водой и еще две с вином, ваше превосходительство, — ответил один из охотников. — Думаю, хватит…

Странно. Теперь, когда они были вдали от города и эти горы отгораживали их от всего мира, мысль о драконе казалась уже не такой абсурдной. Путешественники огляделись: картина, представшая их взору, была малоутешительной. Желтоватые гребни, куда еще не ступала нога человека, лабиринт разбегавшихся в стороны трещин, извивы которых невозможно было проследить взглядом, — великое запустение.

Молча тронулись в путь. Впереди шли охотники с ружьями, старинными кулевринами и прочим охотничьим снаряжением, за ними — Мария, а замыкали шествие оба натуралиста. К счастью, тропа вилась по теневой стороне: среди этих желтых склонов терпеть солнце было бы просто мукой.

Лощинка, которая вела к Бурелю, тоже была узка и извилиста, по дну ее не бежал ручей, на склонах не росли ни кусты, ни трава, кругом виднелись только камни да осыпи. Ни птичьего щебета, ни журчания воды, лишь изредка прошуршит осыпающаяся галька.

Пока группа двигалась вперед, ее догнал поднимавшийся по тропе быстрее, чем наши путники, юноша с козьей тушей на плечах.

— Это он к дракону идет, — сказал Лонго. Сказал совершенно серьезно, даже без намека на шутку. И пояснил, что жители Палисано очень суеверны и ежедневно отправляют в Бурель козу, чтобы задобрить чудовище. Дань эту таскают по очереди деревенские парни. Не дай Бог услышать голос чудовища — тогда жди беды.

— Значит, дракон ежедневно съедает по козе? — шутя спросил граф Джерол.

— Во всяком случае, на другое утро там ничего не находят, это точно.

— Даже костей?

— Ну да. Он утаскивает козу в свою пещеру, там ее и съедает.

— А не может быть, чтобы ее съедал кто-то из деревенских? — спросил губернатор. — Дорогу сюда знают все. И вообще, кто-нибудь видел, как дракон утаскивает козу?

— Не знаю, ваше превосходительство, — ответил охотник.

Между тем юноша, тащивший тушу, поравнялся с ними.

— Послушай-ка, парень, — сказал граф Джерол своим властным голосом, — за сколько продашь эту козу?

— Я не могу ее продать, синьор, — ответил тот.

— Даже за десять скудо?

— Ну, разве что за десять… — согласился юноша. — Но тогда мне придется сходить за другой козой. — И с этими словами опустил свою ношу на землю.

Андронико, посмотрев на графа Джерола, спросил:

— Зачем тебе эта коза? Надеюсь, ты не собираешься ее есть?

— Скоро сам увидишь… — ответил граф уклончиво.

Один из охотников взвалил козу себе на плечи, парень из Палисано побежал вниз, в деревню (было ясно, что он отправился за другой козой для дракона), и группа продолжила свой путь.

Не прошло и часу, как они добрались до места. Лощина неожиданно перешла в большой пустынный цирк — Бурель, нечто вроде естественного амфитеатра, с глинистыми склонами и торчащими из них красновато-желтыми обломками скал. Здесь, в самом центре площадки, в верхней части конусообразной кучи камней виднелась черная дыра — пещера дракона.

— Он там, — сказал Лонго.

Все остановились поодаль, на усыпанной галькой ровной площадке, служившей отличным местом для наблюдения и расположенной метров на десять выше пещеры, почти прямо против нее. Площадка эта имела еще и то преимущество, что снизу взобраться на нее было невозможно из-за крутого обрыва.

Мария могла чувствовать себя здесь в полной безопасности.

Все притихли и стали прислушиваться. Но вокруг царило великое молчание гор, лишь изредка нарушаемое шорохом щебня. То справа, то слева внезапно обрушивался какой-нибудь глинистый выступ, и мелкие камешки тоненькими ручейками долго сыпались вниз, являя картину вечного разрушения. Казалось, будто эти забытые Богом горы мало-помалу рассыпаются в прах.

— А что, если дракон сегодня не покажется? — спросил Куинто Андронико.

— У меня же есть коза, — ответил Джерол. — Ты забыл, что у меня есть коза!

Всем было ясно, что он имеет в виду: мертвая коза поможет им выманить чудовище из пещеры. И начались приготовления. Два охотника с трудом поднялись по откосу метров на двадцать выше пещеры, чтобы в случае необходимости ее можно было забросать камнями. Третий отнес козу на галечник и положил поближе к входу. Остальные разместились по обеим сторонам под надежной защитой больших валунов и зарядили свои ружья и кулеврины, и только Андронико не двинулся с места: он хотел видеть все.

Красавица Мария молчала. Вся ее уверенность куда-то улетучилась. С какой радостью Мария сию же минуту вернулась бы назад! Но признаться в этом не решалась. Ее взгляд блуждал по отвесным склонам, по старым и новым осыпям, по подпиравшим стенки рыхлым глиняным пилястрам, которые могли рухнуть в любую минуту.

Вся их группа: и муж, и граф Джерол, и натуралисты, и охотники — казалась ей малой песчинкой в этом море одиночества.

Перед входом в пещеру положили козью тушу и стали ждать. Уже перевалило за десять, и солнце теперь заливало Бурель, раскаляя все вокруг. От стен ущелья струился горячий воздух. Чтобы укрыть губернатора и его жену от палящих лучей, охотники, взяв в экипаже полости, соорудили из них что-то вроде навеса. Мария все время пила воду.

— Внимание! — крикнул вдруг граф Джерол, стоявший на большом камне внизу, на галечнике; в руках у него был карабин, а у пояса болтался металлический ломик.

Все вздрогнули и затаили дыхание: в зеве пещеры что-то зашевелилось.

— Дракон! Дракон! — закричали два или три охотника, и непонятно было, чего в этом крике больше — радости или ужаса.

Какое-то живое существо, извиваясь и покачиваясь, выползло на свет. Вот оно, легендарное чудовище, один рев которого нагонял страх на целую деревню!

— Ой, какой противный! — воскликнула Мария с явным облегчением: она была готова к худшему.

— Ну, держись! — весело закричал один из охотников, и все приободрились.

— Похоже, что это маленький рогатый динозавр, — сказал профессор Ингирами, овладевший собой настолько, что у него вновь проснулся интерес к научным проблемам.

Чудовище и впрямь оказалось не таким уж страшным: чуть больше двух метров в длину, голова, похожая на крокодилью, но покороче, вдоль спины что-то вроде мягкого, покрытого слизью гребешка. Но не столько скромные размеры животного, сколько скованность его движений, вид пергаментно-землистой, с зеленоватым оттенком кожи и дряблого туловища развеяли страхи. Все вместе являло собой картину невероятной старости. Если это и был дракон, то дряхлый, почти умирающий.

— Получай! — с издевкой крикнул один из охотников, стоявший над входом в пещеру, и, метнув в животное камень, угодил ему прямо в череп. Отчетливо послышалось глухое «тук», словно ударили по тыкве. Мария вздрогнула от отвращения.

По-видимому, удар был недостаточно сильным. Оторопевший дракон несколько мгновений оставался неподвижным, потом повел шеей и помотал головой — наверное, от боли. Челюсти его то открывались, то закрывались, так что был виден частокол острых зубов, но голоса он не подал. Затем дракон двинулся по галечнику к козе.

— Эй, тебе, кажется, шею свернули? — крикнул со смехом граф Джерол, вдруг утративший свою надменность. Предвкушение скорой расправы с чудовищем переполняло его нетерпеливой радостью.

Выстрел из кулеврины, сделанный метров с тридцати, оказался неудачным. Он разорвал неподвижный воздух и унылым многократным эхом раскатился среди обрывистых склонов, на которых образовалось множество маленьких осыпей.

Но тут же последовал второй выстрел; пуля попала чудовищу в заднюю лапу; потекла струйка крови.

— Смотри, как он пляшет! — воскликнула прекрасная Мария, тоже захваченная жестоким зрелищем.

Мучась от боли, животное и впрямь завертелось на месте, вздрагивая и жалобно ковыляя. Раздробленная лапа волочилась, оставляя на гальке полосу черной жидкости.

Наконец рептилия добралась до козы и вцепилась в нее зубами. Когда дракон уже начал отходить назад, граф Джерол, желая продемонстрировать свою храбрость, подошел к нему поближе и примерно с двух метров разрядил карабин в голову животного.

Тут из пасти чудовища вырвалось что-то вроде свиста. Казалось даже, что оно старается сдержаться, подавить в себе ярость, не кричать в полный голос; была какая-то неведомая людям причина, заставлявшая его терпеть эту муку. Одна из пуль попала ему в глаз. Выстрелив, Джерол отбежал назад, полагая, что дракон тут же свалится и испустит дух. Но животное не упало замертво, его жизнь казалась такой же неугасимой, как горячая смола. Со свинцом в глазу чудовище спокойно пожирало мясо, и было видно, как при каждом глотке раздувается его шея. Потом дракон отступил назад, к подножию скалы, и стал карабкаться по стенке сбоку от входа в пещеру. Как ни старался он уйти от опасности, быстро ползти он не мог: земля то и дело осыпалась у него под лапами. Купол неба был чист и прозрачен, солнце быстро подсушивало следы крови.

— Совсем как таракан в тазу, — тихо, ни к кому не обращаясь, пробормотал губернатор Андронико.

— Что ты сказал? — спросила его жена.

— Ничего, ничего, — ответил он.

— Интересно, почему он не уходит в пещеру? — заметил профессор Ингирами, старавшийся дать научное обоснование всему увиденному.

— Боится, наверное, попасть в западню, — высказал свое предположение Фусти.

— Скорее всего, он просто ошалел. И не надо приписывать ему способность мыслить.

— Рогатый динозавр… Нет, это не рогатый динозавр… Сколько раз мне приходилось воссоздавать их для музеев!.. Рогатые динозавры не такие. Где у него хвостовые шипы?

— Он их прячет, — откликнулся Ингирами. — Смотри, какое у него раздутое брюхо, да и хвост он поджимает, вот шипов и не видно.

Они продолжали беседовать, как вдруг один из охотников, тот, что второй раз пальнул из кулеврины, бросился бегом к площадке, где стоял Андронико, явно намереваясь покинуть остальных.

— Ты куда? Куда? — крикнул ему Джерол. — Стой на месте, пока мы тут не закончим.

— Я ухожу, — твердо ответил тот. — Не нравится мне вся эта история. По-моему, это не охота.

— Что ты хочешь сказать? Струсил, так признавайся.

— Нет, граф, я не струсил.

— А я говорю — струсил, иначе бы ты не сдвинулся с места.

— Я не струсил, повторяю еще раз. А вам должно быть стыдно, граф.

— Ах, это я еще должен стыдиться? — возмутился Мартино Джерол. — Вот мерзавец! Бьюсь об заклад, что ты сам из Палисано, трус несчастный. Убирайся прочь, пока я тебя не проучил как следует! А ты, Беппи, куда? — закричал он снова, увидев, что еще один охотник собрался их покинуть.

— Я тоже ухожу, граф. Не хочу участвовать в этом грязном деле.

— Негодяи! — заорал Джерол. — Если бы я мог отойти отсюда, я бы вам показал, трусы несчастные!

— При чем здесь трусость, граф? — возразил ему второй охотник. — Трусость здесь ни при чем. Сами увидите, что все это плохо кончится!

— Ну, я вас!.. — И с этими словами граф поднял с земли камень и с яростью запустил им в охотника. Но не попал.

Наступило минутное затишье; дракон по-прежнему карабкался на стенку, но все так же безуспешно. Земля и камни осыпались, увлекая его за собой вниз, на прежнее место. Было тихо, если не считать шума потревоженных камней.

Вдруг раздался голос Андронико.

— И долго еще это будет продолжаться? — крикнул он Джеролу. — Здесь адская жарища. Давай кончать поскорее с этой тварью. Что за удовольствие так мучить животное, даже если оно дракон?

— А я в чем виноват? — откликнулся Джерол раздраженно. — Сам видишь — он не желает умирать. С пулей в черепе он стал даже резвее…

Тут граф замолчал, увидев на краю галечника юношу, притащившего еще одну козу. Удивленный присутствием вооруженных людей, следами крови на камнях и, главное, тем, что дракон на виду у всех карабкается по стене, он, никогда раньше не видевший, как тот выходит из пещеры, остановился и стал наблюдать эту странную сцену.

— Эй, молодой человек! — закричал Джерол. — Сколько ты хочешь за свою козу?

— Нисколько. Больше нельзя, — ответил юноша. — Я не отдам ее, хоть вы мне золота тут насыпьте. Что же это вы наделали? — добавил он, глядя широко открытыми глазами на истекающее кровью чудовище.

— Мы пришли сюда, чтобы навести порядок. Можете радоваться: с завтрашнего дня никаких коз таскать вам сюда не придется.

— Почему не придется?

— Завтра дракона больше не будет, — сказал граф и улыбнулся.

— Да нельзя же, не можете вы этого сделать, послушайте! — воскликнул юноша испуганно.

— Ну вот, теперь еще этот! — закричал Мартино Джерол. — Давай сюда козу сейчас же!

— Говорю, не дам, — ответил юноша, отходя назад.

— Ах, черт побери! — Граф накинулся на парня, ударил кулаком прямо в лицо, вырвал у него из рук козью тушу, а его самого сбил с ног.

— Ну, вы еще пожалеете, пожалеете, говорю вам, еще как пожалеете! — поднимаясь с земли, бормотал сквозь зубы парень — на большее у него смелости не хватило.

Но Джерол уже отвернулся.

Солнце палило вовсю, и трудно было смотреть — так слепили сверкавшие под его лучами желтый щебень, скалы, камни и снова щебень, сплошной щебень… Не на чем, совершенно не на чем было отдохнуть глазу.

Марию все сильнее мучила жажда, и она никак не могла напиться вдоволь.

— Господи, какое пекло! — жалобно повторяла Мария. Даже граф Джерол стал раздражать ее.

Между тем вокруг них словно из-под земли выросли десятки людей. Должно быть, они пришли из Палисано, услышав, что какие-то чужаки поднялись в Бурель. И вот теперь эти люди неподвижно стояли на желтых глинистых уступах и безмолвно наблюдали за происходящим.

— Смотри, какая у тебя публика! — сказал Андронико, пытаясь разрядить обстановку шуткой.

Он обращался к Джеролу, который, призвав на помощь двух охотников, возился с тушей.

Молодой граф поднял голову и увидел незнакомцев, не сводивших с него глаз. Пренебрежительно отмахнувшись, он вновь принялся за дело.

Обессилевший окончательно дракон соскользнул по стенке на галечник и лежал там неподвижно; было видно лишь, как вздымается его раздутый живот.

— Готово! — крикнул один из охотников, вместе с Джеролом поднимая козу с земли. Они вспороли ей брюхо, заложили туда заряд пороха и подсоединили к нему фитиль.

Затем на глазах у всех граф бесстрашно направился по галечнику к дракону, положил — не больше чем в десяти метрах от него — козью тушу и, разматывая бикфордов шнур, стал отходить назад.

Пришлось прождать не меньше получаса, прежде чем животное сдвинулось с места. Незнакомцы, стоявшие на глинистых гребнях, казались изваяниями: они не переговаривались даже между собой, и на лицах у всех было написано неодобрение. Не обращая внимания на солнце, которое жгло уже в полную силу, они не отрывали взгляда от дракона, словно моля его не двигаться с места.

Но дракон, пораженный выстрелом из карабина в хребет, неожиданно повернулся, увидел козу и медленно пополз к ней. Когда он потянулся к добыче, граф поджег фитиль. Язычок пламени быстро побежал по шнуру и, достигнув козьей туши, лизнул порох — раздался взрыв. Это был не очень громкий, гораздо менее громкий, чем выстрел кулеврины, сухой, чуть приглушенный звук: с таким звуком ломается толстая палка. Но дракона отбросило назад, и он упал навзничь, так что стало видно его развороченное брюхо. Потом он опять начал мучительно раскачиваться из стороны в сторону — казалось, говорил, что это несправедливо, что все они слишком жестоки и что теперь уже ничего не поделаешь.

Граф торжествующе засмеялся. На этот раз никто его не поддержал.

— Какой ужас! Хватит! — крикнула Мария, закрывая лицо руками.

— Да, — тихо проговорил ее муж, — я тоже считаю, что все это плохо кончится.

Чудовище лежало в луже черной крови без признаков жизни. И вдруг из боков у него потянулись — одна справа, другая слева — две тяжелые струи темного дыма, стлавшиеся понизу и с трудом отрывавшиеся от земли.

— Ну, видишь? — повернулся Ингирами к своему коллеге.

— Да, вижу, — откликнулся тот.

— Два жаберных отверстия — как у рогатого динозавра. Так называемое operculi hammeri.

— Нет, — возразил Фусти, — это не рогатый динозавр.

Граф Джерол вышел из-за валуна, служившего ему укрытием, и направился к чудовищу, чтобы прикончить его. Дойдя до самой середины галечной насыпи, он уже занес было свой ломик, но его остановил крик присутствующих.

На какой-то миг Джеролу показалось, что этим криком они выражают свое ликование: ведь дракону пришел конец. Но тут он заметил, что кто-то шевелится у него за спиной. Резко обернувшись, граф увидел — вот потеха! — как из пещеры, спотыкаясь, выползли две жалкие зверушки и довольно быстро заковыляли к нему. Это были две маленькие неуклюжие рептилии длиной не больше полуметра, этакие уменьшенные копии испускавшего дух дракона, два маленьких дракончика, два детеныша: как видно, голод заставил их покинуть пещеру.

Все произошло в считанные мгновения. Граф продемонстрировал необыкновенную ловкость.

— Вот тебе! Вот тебе! — кричал он, азартно размахивая своей железной палицей.

Двух ударов оказалось достаточно. Энергично и решительно действуя ломиком, он с такой легкостью проломил черепа обоим уродцам, словно у них были не головы, а стеклянные шары. Они лежали, бездыханные, на камнях и издали были похожи на две волынки с пустыми мехами.

И тогда наблюдавшие за этой сценой незнакомцы молча, врассыпную бросились вниз по усыпанным галькой пересохшим руслам. Словно бежали от какой-то страшной опасности. Не издав ни звука, не шелохнув ни камешка, ни разу не оглянувшись на пещеру дракона, они исчезли так же внезапно, как и появились.

Дракон зашевелился. Казалось, он так никогда и не умрет. Медленно, как улитка, пополз он к двум убитым детенышам, не переставая выпускать две струи дыма. Добравшись до них, он рухнул на галечник, с невероятным усилием вытянул шею и принялся облизывать своих мертвых уродцев — возможно, надеясь таким образом вернуть их к жизни.

Наконец, собрав последние свои силы, дракон запрокинул голову к небу — так он еще ни разу не делал — и издал протяжный, постепенно набиравший силу неописуемый вопль, вопль, какого никто и никогда еще в мире не слышал. В его голосе, не похожем ни на голос человека, ни на голос животного, было столько страстной ненависти, что даже граф Джерол застыл на месте, скованный страхом.

Теперь стало ясно, почему дракон не хотел возвращаться в пещеру, где мог бы укрыться от своих преследователей, почему он не издал ни стона, ни крика, а лишь иногда сдавленно шипел. Дракон боялся за своих детенышей и ради их спасения жертвовал собственной жизнью: если бы он скрылся в пещере, люди последовали бы за ним туда и нашли бы его малышей. А подай он голос, детеныши сами выбежали бы к нему. И только теперь, увидев их мертвыми, чудовище исторгло из груди этот вопль.

Дракон взывал о помощи и требовал отомстить за гибель его детей. Но к кому он взывал? К горам, таким пустынным и суровым? К небу, в котором не было ни птицы, ни облачка? К людям, которые истязали его? Или, быть может, к дьяволу? Его крик ввинчивался в скалистые стены, пронзал небесный свод, заполняя собой Вселенную. Казалось просто немыслимым (хотя никакого разумного основания для этого не было), чтобы никто так и не откликнулся на его зов.

— Интересно, к кому он обращается? — спросил Андронико, тщетно стараясь придать своему вопросу шутливый тон. — Кого зовет? Никто вроде бы не спешит к нему на помощь?

— Ох, скорей бы уж он умер! — воскликнула женщина.

Но дракон все не умирал, хотя граф Джерол, горя желанием прикончить его, все стрелял и стрелял из своего карабина. Бац! Бац! Никакого результата. Дракон продолжал нежно облизывать своих мертвых детенышей, но движения его языка становились все замедленнее. Какая-то беловатая жидкость вытекала из его уцелевшего глаза.

— Глядите! — воскликнул профессор Фусти. — Он же плачет!

Губернатор сказал:

— Уже поздно. Хватит, Мартино. Пора возвращаться.

Семь раз поднимался к небу голос дракона, семь раз эхом отвечали ему скалы и небо. На седьмой раз крик его, который, казалось, никогда не кончится, внезапно ослабел, потом резко оборвался.

Гробовую тишину вдруг нарушил чей-то кашель. Весь в пыли, с потным, исказившимся от усталости и волнения лицом, граф Мартино, бросив на камни карабин и прижав руку к груди, шел по осыпи и кашлял.

— Ну, что такое? — спросил Андронико; по лицу его было видно, что он почуял недоброе. — Что с тобой?

— Ничего, — ответил Джерол, через силу стараясь говорить бодро. — Глотнул немного дыма.

— Какого дыма?

Джерол не ответил и махнул рукой в сторону дракона. Чудовище лежало неподвижно, уронив голову на камни. Можно было сказать, что оно уже мертво, если бы не две струйки темного дыма.

— По-моему, с ним все уже кончено, — сказал Андронико.

Похоже, что так оно и было. Непокорная душа покидала тело.

Никто не отозвался на крик дракона, во всем мире никто пальцем не пошевельнул. Горы стояли неподвижные, даже ручейки сыплющейся земли, казалось, замерли; на чистом небе не было ни облачка, солнце клонилось к закату. Не нашлось никакой силы, которая могла бы отомстить за совершенную расправу. Человек пришел и стер с лица земли это сохранившееся с древних времен пятно. Сильный и коварный человек, повсюду устанавливающий свои мудрые законы во имя порядка; безупречный человек, который радеет о прогрессе и ни в коем случае не может допустить, чтобы где-то, пусть даже в диких горах, сохранились драконы. Это убийство совершил человек, и глупо было бы возмущаться.

То, что он сделал, было оправданно и вполне отвечало законам. И все-таки казалось просто невозможным, чтобы никто не откликнулся на последний зов дракона. Вот почему Андронико, и его жена, и охотники только и мечтали, как бы поскорее убраться восвояси. Даже господам натуралистам, махнувшим рукой на возможность сделать такое редкое чучело, хотелось уже быть подальше отсюда.

Местные жители исчезли, словно предчувствуя беду. Снизу по осыпающимся стенкам поползли тени. Над телом дракона, похожим на обтянутый пергаментом остов, все еще поднимались вверх две струйки дыма, медленно завиваясь кольцами в неподвижном воздухе. Казалось, все кончено: завершилась грустная история, и надо поскорее о ней забыть. Но граф Джерол кашлял и кашлял. Обессилевший, он сидел на большом камне рядом со своими друзьями, которые не осмеливались с ним заговорить. Даже бесстрашная Мария отвернулась и смотрела куда-то в сторону. Тишину нарушал лишь отрывистый кашель графа. Тщетно Мартино Джерол пытался подавить его: мучительный огонь все глубже проникал в грудь.

— Я чувствовал, — прошептал губернатор жене, которую слегка лихорадило.

8

ТРЕТЬЕ «П»

© Перевод. Г. Киселев, 2010

Ближе к вечеру в деревеньку Систо въехала повозка. Ее хозяин, торговец лесом Кристофер Шредер, подкатил к постоялому двору, где бывал раза два-три в год. Еще в пути он почувствовал себя неважно и сразу лег в постель. Погодя Шредер послал за лекарем Лугози, своим старым знакомым. Лугози в задумчивости осмотрел больного. Заверив Шредера, что ничего серьезного нет, он все же взял для анализа бутылочку мочи и пообещал вскоре зайти.

Наутро Шредеру стало гораздо лучше. Он решил подняться, не дожидаясь прихода Лугози. Полуодетый, он брился перед зеркалом, когда в дверь постучали. Это был лекарь.

— Войдите, — сказал Шредер, продолжая бриться. — Самочувствие превосходное. Благодарю, что пришли. Боюсь, ваши услуги уже не понадобятся.

— Что за спешка! — Лугози смущенно кашлянул. — А я к вам не один.

Шредер обернулся и увидел на пороге, рядом с лекарем, коренастого, краснолицего господина лет сорока с довольно заурядной внешностью. Господин вкрадчиво улыбался. Шредер, человек самоуверенный и властный, раздраженно-вопросительно взглянул на Лугози.

— Мой друг, дон Валерио Мелито, — отрекомендовал незнакомца Лугози. — Нам нужно навестить еще одного больного, и я попросил дона Валерио составить мне компанию.

— Ваш покорный слуга, — сухо произнес Шредер. — Присаживайтесь, прошу.

— Полагаю, что сегодня, — продолжал Лугози скорее для оправдания, — осмотр уже излишен. Анализы хорошие. Пожалуй, неплохо бы сделать небольшое кровопускание.

— Кровопускание? Это еще зачем?

— О, кровопускание — весьма действенное средство, — пояснил лекарь. — После него вы станете другим человеком. Кровопускание очень даже пользительно темпераментным натурам. Никаких хлопот: раз, два и готово.

Лугози достал из плаща склянку с тремя пиявками, поставил ее на стол и добавил:

— Приложите пиявку к запястью. Подержите секунду, и она вопьется. Только… прошу вас, сделайте это сами. Должен сознаться, что за двадцать лет лекарской практики я ни разу не осмелился взять рукой пиявку.

— Извольте, — снисходительно бросил Шредер.

Взяв склянку, он сел на кровать и приложил к запястью двух пиявок с такой ловкостью, будто занимался этим всю жизнь.

Пришедший с лекарем господин, не снимая своего широкого плаща, положил на стол шляпу и продолговатый пакет. В пакете что-то звякнуло.

С чувством смутной тревоги Шредер отметил про себя, что незнакомец словно нарочно сел подальше от него у самого порога.

— Вообразите, дон Валерио утверждает, что знаком с вами, — заметил лекарь, тоже почему-то присаживаясь около двери.

— Вроде бы не имел чести, — ответил торговец, сидя на кровати и опустив расслабленные руки с присосавшимися к ним пиявками. — А что, Лугози, не идет ли с утра дождь? Я еще не выглядывал. Не дай Бог польет: у меня нынче дел по горло.

— Нет, дождя нет, — ответил лекарь мимоходом. — Дон Валерио говорит, что знаком с вами. Ему не терпелось снова увидеться.

— Я не имел чести встречаться с вами лично, — произнес Мелито противным глухим голосом, — но знаю о вас кое-что, о чем вы и не подозреваете.

— Мне, право, и невдомек, сударь, — равнодушно проронил Шредер.

— Три месяца назад, — продолжал Мелито. — Постарайтесь вспомнить, не проезжали ли вы три месяца назад на своей повозке вдоль Старой границы?

— Вполне возможно, — ответил Шредер. — Точно не вспомню.

— Хорошо, а не припомните, как вас занесло на повороте?

— В самом деле, — согласился Шредер, холодно глядя на незваного гостя.

— Одно колесо сошло с дороги, и лошадь не могла затащить повозку обратно в колею?

— Именно так. Но где были вы?

— Об этом потом, — усмехнулся Мелито и, подмигнув лекарю, добавил: — Вы слезли с повозки, но и тут не сумели вытянуть ее. Ведь так?

— Действительно. В тот день еще лило как из ведра.

— Не то слово, — подтвердил дон Валерио, довольный собой. — А пока вы там надрывались, не проходил ли мимо странного вида высокий мужчина со смуглым лицом?

— Что-то не припомню, — отмахнулся Шредер. — Извините, Лугози, долго мне еще сидеть с этими пиявками? Право, уже довольно. Они и так раздулись как жабы. Я ведь говорил, у меня сегодня много дел.

— Еще несколько минут! — взмолился лекарь. — Чуточку терпения, дорогой Шредер! Зато потом, вот увидите, вы почувствуете себя совсем иначе! Сейчас и десяти нет, у вас еще уйма времени!

— А не было ли у того смуглолицего нелепой шляпы наподобие цилиндра? — не унимался дон Валерио. — И не носил ли он что-то вроде колокольчика, который все время позванивал?

— Да, теперь вспомнил, — сказал Шредер. — И что из этого?

— Ничего особенного, — ответил Мелито. — Только то, что я уже видел вас и что у меня хорошая память. К сожалению, в тот день я стоял далеко, по ту сторону оврага, метрах в пятистах от вас. Я укрывался от дождя под деревом и все видел.

— Ну и кто же был тот человек? — резко спросил Шредер, давая понять, что если Мелито хочет что-то сообщить ему, то лучше говорить сразу.

— Откуда мне знать, ведь я видел его издалека. А как вы думаете?

— Какой-нибудь бродяга, — сказал торговец. — Мне он показался глухонемым. Когда я попросил его подойти и помочь, он заскулил, и я не разобрал ни единого слова.

— И пошли ему навстречу, но он попятился. Тогда вы взяли его за руку и заставили подтолкнуть повозку. Не так ли? Скажите честно.

— А что в этом такого? — всполошился Шредер. — Я не сделал ему ничего дурного. Наоборот, дал пару монет.

— Слышали? — шепнул Мелито лекарю, затем, громче, Шредеру: — Ничего, решительно ничего. Однако согласитесь, я все это видел.

— Не нужно волноваться, голубчик, — вмешался Лугози, видя, что лицо торговца принимает недоброе выражение. — Дражайший дон Валерио — большой охотник до всяких розыгрышей. Он просто хотел подивить вас.

Мелито повернулся в сторону лекаря, кивая в знак согласия. При этом движении полы его плаща разошлись. Шредер, все время следивший за ним, побледнел.

— Простите, дон Валерио, — сказал он менее непринужденно. — Вы носите пистолет. Мне кажется, вы могли бы оставить его внизу. Если не ошибаюсь, так принято в здешних краях.

— Черт подери! Тысячу извинений! — воскликнул Мелито, с досадой хлопнув себя ладонью по лбу. — Поймите меня правильно. Обычно я не ношу оружия, поэтому совсем о нем забыл. А как раз сегодня собирался прогуляться верхом по окрестностям.

Дон Валерио сокрушенно покачал головой. Говорил он как будто искренне. Однако пистолет оставил при себе.

— Скажите, — добавил он, — какое впечатление произвел на вас тот нищий?

— А какое он мог произвести впечатление? Нищий и есть нищий.

— Ну а та вещица, колокольчик, вы не задумывались, что бы это могло быть?

— Гм, — помедлил с ответом Шредер, чувствуя подвох. — Цыган, наверное. Зазывая людей, цыгане часто звонят в колокольчики.

— Цыган! — захохотал Мелито, точно сама эта мысль необыкновенно его позабавила. — Так вы приняли его за цыгана?

— В чем дело? — Шредер недовольно повернулся к Лугози. — Что означает сей допрос? Дорогой Лугози, эта история мне вовсе не по душе. Потрудитесь объяснить, что вам угодно?

— Прошу вас, не волнуйтесь. — Лугози явно смутился.

— Если с тем бродягой случилось несчастье и виноват во всем я, говорите прямо, — продолжал Шредер, повышая голос. — Говорите прямо, почтеннейшие! Не хотите ли вы сказать, что я его убил?

— При чем здесь — убил! — ухмыльнулся Мелито, чувствуя себя полным хозяином положения. — Что это вам взбрело в голову? Право, жаль, если я расстроил вас. Лугози предложил мне проведать кавалера Шредера. Позвольте, Шредера? Как же, помню такого, ответил я. Вот и славно, сказал Лугози, тогда зайдем к нему вместе: он будет рад. Весьма сожалею, если пришелся некстати…

Торговец почувствовал, что напрасно вспылил.

— Право же, я погорячился. Все это выглядело как допрос. Если что-то стряслось, говорите без церемоний.

— Видите ли, — осторожно начал лекарь, — кое-что действительно стряслось.

— Донос? — спросил Шредер уже увереннее, прикладывая к запястью пиявки, отскочившие во время недавней вспышки.

— Наверное, будет лучше, — произнес Лугози, обращаясь к дону Валерио, — если скажете вы.

— Хорошо, — согласился Мелито. — Итак, вы не знаете, кто помог вам вытащить повозку?

— Да нет же, клянусь, сколько можно повторять?!

— Я вам верю, — кивнул Мелито. — И спрашиваю об одном: догадываетесь ли вы, кто это мог быть?

— Не знаю, то ли цыган, то ли бродяга.

— Нет, не цыган. Может, он и был им — когда-то. Говоря яснее, это человек, который начинается на букву «п».

— На «п»? — повторил Шредер, роясь в памяти. Тень догадки мелькнула на его лице.

— Именно: начинается на «п», — подтвердил Мелито с лукавой улыбкой.

— Преступник? — озарился Шредер.

— Преступник! — рассмеялся дон Валерио. — Недурно, недурно! Вы были правы, Лугози: кавалер Шредер — большой шутник!

В этот момент за окном послышался шум дождя.

— Вынужден с вами проститься, — сказал Шредер, решительно отрывая от руки прилипшие пиявки. — Пошел дождь, значит, и мне пора, иначе ничего не успею.

— Начинается на «п», — настаивал Мелито. Он поднялся и что-то перебирал под широким плащом.

— Говорю вам, не знаю. Загадки — это не для меня. Если у вас есть что сказать — выкладывайте. Начинается на «п»? Может, проходимец? Знаете, из тех, что нанимаются в солдаты? — предположил Шредер с насмешкой.

Мелито и Лугози стояли друг возле друга, прислонившись спиной к двери. Ни один из них уже не улыбался.

— Не преступник и не проходимец, — медленно произнес Мелито. — Это был прокаженный.

Бледный как смерть торговец взглянул на них.

— Ну так что с того? Даже если и прокаженный?

— К несчастью, тот человек в самом деле был прокаженным, — сказал Лугози, боязливо прячась за спину дона Валерио. — Так же, как и вы теперь.

— Довольно! — заорал Шредер, сотрясаясь от гнева. — Вон отсюда! Такие шутки со мной не пройдут! Вон, оба!

Дон Валерио медленно извлек из-под плаща пистолет.

— Я — местный судья, дорогой Шредер. Будет лучше, если вы успокоитесь.

— Я вам покажу, с кем вы имеете дело! — кричал Шредер. — Что вам от меня нужно?!

Мелито испытующе посмотрел на Шредера, готовый предупредить возможное нападение.

— В этом пакете — ваш колокольчик, — ответил он. — Вы немедленно покинете постоялый двор и будете все время звонить в колокольчик до тех пор, пока не окажетесь за пределами Систо, а затем и королевства.

— Колокольчик? Я вам покажу колокольчик! — выкрикнул Шредер.

Крик застрял у него в горле. От ужасной мысли торговец похолодел. Шредер понял: накануне, во время осмотра, у Лугози возникло подозрение, и он не замедлил предупредить судью. Того самого судью, который случайно видел, как три месяца назад Шредер схватил за руку прокаженного. Теперь он, Шредер, был обречен. Вся эта история с пиявками нужна была только для отвода глаз.

— Я уйду и без ваших понуканий, канальи. Я вам покажу, я вам покажу…

— Надевайте куртку, — приказал Мелито. Его лицо светилось дьявольским удовольствием. — И вон отсюда!

— Дайте хоть вещи собрать, — пробормотал Шредер. Куда девалась его былая дерзость? — Можете не беспокоиться: соберусь и уйду.

— Ваши вещи будут сожжены, — процедил судья. — Вы возьмете только колокольчик.

— Как же так! — вскричал Шредер; до сих пор такой уверенный, теперь он умолял судью, как ребенок. — Моя одежда, мои деньги… Неужели ничего нельзя?

— Возьмете куртку и плащ. Остальное должно быть сожжено. О вашей повозке и лошади мы уже позаботились.

— Что вы хотите этим сказать?

— Повозка и лошадь преданы огню, как гласит закон, — ответил судья, наслаждаясь отчаянием торговца. — Не думаете же вы, что прокаженный будет разъезжать на собственной повозке? А ну, шевелись! — грубо прикрикнул он на Шредера. — Мне что с тобой — целый день волыниться? Выметайся, шелудивый пес!

Весь дрожа, толстый и неповоротливый, с отвисшей челюстью и отупевшим взглядом, под дулом пистолета Шредер вышел из комнаты.

— Колокольчик! — взревел Мелито так, что Шредера передернуло, и швырнул ему под ноги звякнувший пакет. — Вынь и надень на шею!

Вмиг постарев, Шредер нагнулся, подобрал пакет, торопливо развязал веревку и вытащил новенький медный колокольчик с точеной деревянной ручкой.

— На шею! — рявкнул Мелито. — Пошевеливайся, не то буду стрелять!

Руки Шредера тряслись, ему нелегко было выполнить приказание судьи. Все же торговец сумел накинуть на шею привязанный к ручке шнурок. Колокольчик повис у него на животе, позванивая при каждом шаге.

— Колокольчик в руку и чтобы звонил, черт подери! Смотри мне, боров! Ай да прокаженный! — не унимался Мелито.

Потрясенный этой отвратительной сценой, Лугози отпрянул в сторону.

Немощными шагами Шредер стал спускаться по лестнице. Голова его покачивалась, как у слабоумных бродяг. Пройдя две ступеньки, он обернулся, поискал взглядом лекаря и пристально посмотрел ему в глаза.

— Я не виноват, — забормотал Лугози. — Случилось несчастье, большое несчастье!

— Пошел, пошел! — Судья подгонял его как скотину. — Не забывай про колокольчик, тебе говорят! Люди должны знать о твоем приближении!

Шредер повернулся и зашагал вниз.

Через минуту он появился в дверях постоялого двора и медленно двинулся по площади. Люди расступались на его пути.

Площадь была широкая и длинная.

Шредер судорожно подергивал за колокольчик. Тот издавал чистый и радостный звук: дзинь-дзинь-дзинь!

9

СТАРЫЙ БОРОДАВОЧНИК

© Перевод. И. Смагин, 2010

Давайте рассмотрим психологию старого бородавочника. По достижении определенного возраста этот африканский кабан склонен с презрением смотреть на превратности жизни. Семейные радости тускнеют, беспокойные и похотливые недоростки постоянно мешаются под ногами, не говоря уже о раздражающей надменности уже выросших подсвинков, которые убеждены, что весь мир и все самки — только для них.

Теперь он считает, что удалился от всех по собственному стихийному побуждению, ибо достиг высшей степени звериного величия; он хочет убедить себя, что счастлив. И все же посмотрите, как беспокойно бродит он по стерне, как время от времени принюхивается, охваченный внезапно нахлынувшими воспоминаниями, и как он нарушает гармонию и симметрию природы, которая все живые существа сотворила парами. Ты обольщаешься, старый бородавочник: на самом деле тебя выгнали вон из твоей патриархальной семьи, потому что у тебя появилось слишком много странностей и претензий; молодежь перестала сдерживаться, стала клыками отпихивать тебя в сторону, а самки не вмешивались — видно, и у них ты уже сидел в печенках.

И так продолжалось много дней, пока ты не был вынужден бросить их на произвол судьбы посреди Ибаданской равнины. Опускается вечер, и ты собираешься перекусить каким-нибудь засохшим тростником. А вокруг ничего нет, кроме пустынного плато, сухих термитников и загадочных черноватых конусов на поверхности земли. Далеко на юге, кажется, возвышаются горы, впрочем, может быть, это просто мираж, порожденный нашим желанием. Да он их и не видит, ведь глаза у бородавочников устроены не так, как у нас. Солнце заходит, и вепрь с удовлетворением наблюдает, как его тень с каждой минутой все удлиняется, а поскольку память у него короткая, он уже забыл, что вчера вечером было то же самое, и раздувается от гордости за свои внушительные размеры.

Нет, он нисколько не крупнее прочих особей, но в определенном смысле он великолепен, как одно из самых безобразных существ в мире. С возрастом у него выросли устрашающие клыки, поднялась мощная холка, покрытая желтой щетиной, а на морде вздулись четыре бородавки. Время превратило его в почти что сказочное чудище, потомка древних драконов. В нем воплотился дух дикой природы, старинные чары тьмы. И все же в безобразной голове бывают проблески света, а под шершавой шкурой бьется что-то вроде сердца.

И это сердце забилось, когда посреди пустыни появилось другое чудовище. Оно негромко урчало и приближалось как-то странно — не бегом и не ползком, а невиданным прежде способом. Оно очень велико, может, даже крупнее антилопы, но бородавочник не трогается с места и явно вынашивает враждебные намерения, невзирая на дурное предчувствие, шевельнувшееся в одинокой душе.

Наш автомобиль тоже остановился.

— Чего остановился? — говорю я своему спутнику. — Это же просто буйвол.

— Мне тоже сперва так показалось, — говорит он. — Но это бородавочник. Погоди, я выстрелю.

Урчание смолкло; чудовище, судя по всему, безжизненно. Однако старый бородавочник вдруг услышал сухой, зловещий треск, какой бывает при падении старого дерева или при обвалах, а вслед за этим почувствовал страшный удар.

— Молодец, черт побери, попал! — кричу я. — Гляди, как он в пыли катается!

И впрямь, сквозь чахлые заросли тростника видно, как зверь перекувырнулся и в бешенстве катается по земле.

— Куда там, — возражает мой товарищ. — Вон как улепетывает.

И правда, кабан убегает, хотя правая задняя нога у него перебита. Мелкой рысцой упрямо трусит он на восток, прочь от умирающего солнца, словно напуганный этим астральным пророчеством. А металлическое чудовище, вновь заурчав, пускается за ним в погоню, и настигнуть добычу ему мешают лишь кустики неживой травы, затрудняющие путь.

Теперь он один, и дело его гиблое. Ни с пустого неба, ни из неприступных термитников, ни откуда-либо еще помощь не придет. Перед ним рысцой бежит его собственная тень, уродливая и двуличная, правда, он уже не обращает на нее внимания; спесь, раздувавшая его лишь несколько минут назад, вместе с кровью вытекает из раны капля за каплей и рассеивается по пути.

Но вот, хотя и очень далеко, там, где смыкаются небо и земля, в медленно угасающем свете проступает темная полоса: это заросли колючих акаций и река. Там они все — он хорошо это знает, — весь патриархальный клан: жены, безжалостные недоростки, противные поросята. Да, может быть, даже не отдавая себе в том отчета, он все это время не упускал их из виду, разумеется, соблюдая дистанцию. Кому-нибудь это покажется смешным, но ему было приятно обнюхивать и узнавать свежие следы того или иного члена своего семейства: вот здесь, как видно, подрались, там вдоволь полакомились корнями, а мне не оставили ничего. Отверженный, надменный старик, он так и не сумел оторваться от них и жить в одиночку. И теперь единственная надежда на спасение так или иначе связана с ними.

Вторая пуля попала прямо в мякоть бедра. Солнце вскоре уйдет под землю; от слишком далекой реки надвигается мрачная бездна темноты. Мы видим из автомобиля, как рысца бородавочника становится тяжелой и вроде бы даже ленивой, как будто один инстинкт, а вовсе не жажда жизни все еще побуждает животное к бегству. К тому же пустыня кажется бесконечной, а темно-зеленая метка реки, вместо того чтобы приближаться, удаляется.

Я говорю товарищу:

— Смотри, он устал. Прибавь газу, до полной темноты осталось еще несколько минут.

И поскольку мы в состоянии продолжать движение (по нам ведь никто не стрелял из винтовки разрывными пулями), мы приближаемся, и бородавочник растет на глазах; теперь наконец можно разглядеть в деталях все его уродство: щетинистые уши, благородную холку. Он останавливается и буравит нас маленькими глазками. Он, должно быть, выдохся, или его пристыдил одинокий бог пустыни, преградив ему путь своим соляным скипетром.

Ствол уже прочертил линию прицела; на таком расстоянии едва ли возможно промахнуться; указательный палец упирается в плавную вогнутость спускового крючка. И пока из сумрачных пещер Востока не подоспели драконы ночи, мы увидели, как бородавочник медленно повернул морду к солнцу, от которого над горизонтом осталась лишь узкая пурпурная полоска. Вокруг царило беспредельное спокойствие, и будто сам собой возник образ усадьбы прошлого века в точно такой же час, с уже зажженными окнами, с доносящимися из них звуками музыки, с нечеткой женской фигуркой, испускающей томные вздохи, с избалованными легавыми, которые у парковой ограды рассказывают друг другу анекдоты о дворянах на охоте.

Урчание мотора смолкло, и, наверное благодаря милосердному ветерку, донесся до старого бородавочника голос его свободных и счастливых товарищей, нашедших приют на берегах реки. Ему туда уже не поспеть: слишком поздно. Вот-вот над ним опустится занавес. Ему оставалось лишь в последний раз взглянуть на солнце, что он и сделал, — но не из какого-то сентиментального сожаления, не для того, чтобы выпить эти багровые лучи глазами, а затем лишь, чтобы призвать солнце в свидетели вершащейся несправедливости.

Когда затихло эхо выстрела, бородавочник лежал на левом боку, закрыв глаза и откинув ноги. В вышине зажигались первые звезды; на наших глазах вырвались у него последние предсмертные звуки: глухое стариковское бормотание, смешанное с клокотанием крови. И больше не произошло ничего: никакой, даже самый эфемерный дух, подобие крошечного пузырька, не отлетел в небесную высь от тела этого монстра. Ибо мудрейший Иероним, который в этих делах знает толк, допускает наличие зачатков души у льва, у слона, у отдельных млекопитающих; бывают дни, когда он благорасположен даже к пеликану, но к бородавочнику — нет, никогда; сколько бы мы ни настаивали, Иероним всякий раз отказывается даровать ему привилегию второй жизни.

10

ПАНИКА В «ЛА СКАЛА»

© Перевод. Ф. Двин, 2010

По случаю первого исполнения оперы Пьера Гроссгемюта «Избиение младенцев» (ее никогда не ставили в Италии) старый маэстро Клаудио Коттес не раздумывая надел фрак. Правда, уже близилась середина мая, сезон в «Ла Скала», по мнению завзятых театралов, шел к концу, а это значит, что публику — в основном туристов — потчуют проверенными, не очень серьезными спектаклями из надежного традиционного репертуара, дирижеров приглашают не самых лучших, да и певцы уже не вызывают восторгов — чаще всего это второй состав. Рафинированная публика в мае позволяет себе кое-какие послабления, которые в разгар сезона могли бы вызвать целый скандал: у дам считается почти хорошим тоном не блистать вечерними туалетами, а надевать обычные выходные платья; мужчины ограничиваются темно-синими или темно-серыми костюмами с яркими галстуками, как будто собираются нанести визит добрым знакомым. Иные обладатели абонемента из снобизма в театре и вовсе не показываются, но свою ложу или кресло ни за что никому не уступят: пускай никто не занимает их весь вечер (и если знакомые заметят это, тем лучше).

Но сегодня давалось настоящее гала-представление. Прежде всего «Избиение младенцев» на миланской сцене уже само по себе событие — ведь премьера этой оперы пять месяцев назад в Париже наделала много шума. Говорили, что в своем произведении (автор определял его даже не как оперу, а как эпическую ораторию в двенадцати частях для хора и солистов) эльзасский композитор, основоположник одной из крупнейших музыкальных школ нашего времени, работавший в самых разных манерах, несмотря на преклонный возраст, воплотил нечто совершенно особое. Он смелее, чем когда бы то ни было, использовал диссонанс с откровенным намерением «вызволить наконец мелодраму из ледяного плена, в который заточили ее алхимики, поддерживающие в ней жизнь с помощью сильнодействующих наркотиков, и вернуть на путь истинный». Иными словами, как уверяли поклонники Гроссгемюта, он порвал узы, соединявшие его с недавним прошлым, и вновь обратился (но как!) к славным традициям девятнадцатого века; кое-кто даже находил в его музыке ассоциации с греческой трагедией.

Но наибольший интерес вызывали пересуды, имевшие отношение к политике. Выходец из Германии, Гроссгемют и по внешности был почти настоящим пруссаком, и хотя с возрастом, возможно благодаря принадлежности к миру искусства, а также тому, что он давно уже обосновался в Гренобле, эти характерные черты у него несколько смягчились, однако, по слухам, в его биографии периода оккупации имелись темные пятна. Когда немцы предложили ему дирижировать оркестром на каком-то благотворительном вечере, он не нашел в себе силы отказаться, а с другой стороны — поговаривали, что он активно помогал местным маки. Так или иначе, Гроссгемют старался не афишировать своей политической позиции и отсиживался на роскошной вилле, откуда в самые напряженные месяцы перед освобождением перестали доноситься даже привычные тревожные звуки рояля. Но Гроссгемют был выдающимся музыкантом, и о том его кризисе никто бы не вспомнил, не напиши он «Избиение младенцев». Проще всего было трактовать его оперу (на либретто вдохновленного библейским сюжетом молодого французского поэта Филиппа Лазаля) как аллегорию на тему о зверствах нацистов, а мрачную фигуру Ирода ассоциировать с Гитлером. Однако критики, выступавшие с крайне левых позиций, обвиняли Гроссгемюта в том, что, пользуясь поверхностной и обманчивой антигитлеровской атрибутикой, в своей опере он якобы намекал и на ответные зверства победителей — от мелких расправ в каждой деревне до нюрнбергских виселиц. Кое-кто шел еще дальше, утверждая, будто «Избиение младенцев» — это своего рода прорицание, намек на грядущую революцию с ее террором, иными словами, априорное осуждение гипотетического переворота и предостережение, адресованное тем, кто может своевременно подавить его своей властью, — в общем, этакий пасквиль, отдающий Средневековьем.

Как и можно было предположить, Гроссгемют опроверг все инсинуации. Его отповедь была немногословна и резка: «Избиение младенцев» следует рассматривать как свидетельство его христианской веры, и только. Но на парижской премьере вспыхнула борьба мнений, и газеты потом долго обсуждали ее, не жалея ни восторгов, ни яда.

К этому следует добавить еще и заинтересованность публики сложнейшей партитурой, декорациями (по слухам, совершенно сногсшибательными) и хореографией знаменитого Йохана Монклара, специально вызванного из Брюсселя. За неделю до премьеры Гроссгемют приехал в Милан с женой и секретаршей, чтобы наблюдать за ходом репетиций, и, естественно, не мог не присутствовать на премьере. В общем, было ясно, что спектакль станет исключительным событием. Пожалуй, за весь сезон в «Ла Скала» не было столь значительного soiree.[2] По этому случаю в Милан съехались крупнейшие итальянские критики и музыканты, а из Парижа прибыла даже группа фанатичных поклонников Гроссгемюта. Квестор, опасаясь возможной вспышки страстей, распорядился об усилении нарядов по охране общественного порядка.

Но многих полицейских и агентов, которых поначалу предполагали направить в театр, пришлось использовать совсем для других дел. Внезапно во второй половине дня возникла иная, куда более серьезная опасность. Из разных частей города стали поступать сигналы о готовящемся в ближайшее время — возможно, даже той же ночью — вооруженном выступлении «морцистов»; лидеры этой организации никогда не скрывали, что их конечная цель — свержение существующего строя и провозглашение «новой справедливости». За последние месяцы они очень активизировались и буквально на днях выразили решительный протест против обсуждавшегося в парламенте закона о внутренней миграции. Весьма удачный предлог для перехода к радикальным действиям.

В течение дня люди с решительным и вызывающим видом собирались небольшими группками в центре города. У них не было ни особых значков, ни флагов, ни плакатов, никто не руководил их действиями и не пытался построить их в колонны. Но и без того легко было догадаться, кто они. Откровенно говоря, ничего странного в этом не было, поскольку подобные манифестации, как правило, довольно безобидные, повторялись из года в год. Вот и теперь силы общественного порядка не слишком всполошились. Однако секретная информация, только что полученная префектурой, давала основания опасаться экстренной широкомасштабной акции с целью захвата власти. Об этом сразу же поставили в известность Рим, полицейские и карабинеры были приведены в боевую готовность, да и армия не дремала. Правда, тревога могла оказаться и ложной. Такое уже случалось. Сами же «морцисты» и распространяли подобные слухи — это был один из их излюбленных трюков.

Естественная в таких случаях смутная, безотчетная тревога вскоре охватила весь город. Ничего такого конкретного, что могло бы ее как-то оправдать, пока не произошло, не было даже более или менее правдоподобных слухов, никто ничего не знал, и все-таки атмосфера явно сгущалась. Многие служащие, выйдя в тот вечер из своих контор, заторопились домой, с беспокойством вглядываясь в конец улицы: не покажется ли там, в глубине, перекрывающее путь темное скопище людей. К этому уже не привыкать, чем, вероятно, и объясняется тот факт, что большинство жителей города продолжало заниматься своими делами, словно то был самый обыкновенный, ничем не примечательный вечер. Причем нельзя было не обратить внимания на одно странное обстоятельство: несмотря на то что предчувствие серьезных событий каким-то образом охватило людей, все обходили эту тему молчанием. Разве что немножко, не так, как всегда, а с каким-то особым подтекстом велись по вечерам обычные разговоры: люди здоровались, прощались, назначали встречи на завтра, в общем, старались не выказывать то, что было у них на душе, словно одно упоминание о некоторых вещах могло нарушить иллюзию их неуязвимости, навлечь неприятности, обернуться бедой — так, во время войны на кораблях не принято даже в шутку упоминать о вражеских торпедах или пробоинах.

В числе тех, кто и вовсе игнорировал подобные вещи, был, конечно же, маэстро Клаудио Коттес, человек простодушный, а в определенных вопросах даже наивный, для которого, кроме музыки, в мире ничего не существовало. Румын по национальности (хотя знали об этом немногие), он переехал в Италию совсем молодым, в начале века, в ту золотую пору, когда дар пианиста-виртуоза принес ему раннюю славу. Но и потом, когда первые восторги публики улеглись, он остался блестящим музыкантом; его манера исполнения отличалась, пожалуй, не столько силой, сколько изяществом, и до войны по приглашению самых солидных и прославленных филармонических обществ он периодически выступал с концертами в крупнейших городах Европы. Так продолжалось до 1940 года. Особенно дороги были ему воспоминания об успехе, не раз выпадавшем на его долю во время симфонических циклов в «Ла Скала». Получив итальянское гражданство, он женился на уроженке Милана и по достоинству возглавил в консерватории фортепьянное отделение. Теперь Коттес стал настоящим миланцем, и, надо признать, немногие в его кругу знали миланский диалект лучше, чем он.

Даже выйдя на пенсию — в консерватории за ним осталась лишь почетная роль председателя экзаменационной комиссии, — Коттес продолжал жить только музыкой, водил знакомство исключительно с музыкантами и меломанами, не пропускал ни одного концерта и с какой-то трепетной робостью следил за успехами своего двадцатидвухлетнего сына Ардуино, многообещающего композитора. Мы говорим «с робостью», потому что Ардуино был весьма замкнутым молодым человеком, не допускавшим в отношениях с людьми никакой доверительности, откровенности и к тому же чрезвычайно ранимым. После смерти жены старый Коттес испытывал перед сыном чувство какой-то беспомощности и растерянности. Не понимал его. Не знал его жизни. И вполне отдавал себе отчет в том, что его советы, даже касавшиеся музыки, — пустая трата слов.

В молодости Коттес не был красавцем. Теперь же, в шестьдесят семь лет, выглядел представительно или, как говорят, импозантно. С возрастом окружающие стали находить в его облике сходство с Бетховеном; ему это льстило, и, возможно даже бессознательно, он с любовью ухаживал за своими длинными пушистыми седыми волосами, придававшими ему в высшей степени «артистичный» вид. Но это был не трагический Бетховен, а скорее добродушный, улыбчивый, общительный, готовый почти во всем видеть только хорошее; «почти» — потому что, когда дело касалось пианистов, он, как правило, воротил нос. Это была единственная его слабость, которую все ему охотно прощали. «Что скажете, маэстро?» — спрашивали его друзья во время антрактов. «По мне, так все хорошо, — отвечал он. — Но при чем здесь Бетховен?» Или: «Разве вы сами не слышали? Он же заснул за роялем». А иногда отпускал еще какую-нибудь старомодную остроту, причем ему было все равно, кто сидит за инструментом — Бакхауз,[3] Корто[4] или Гизекинг.[5]

Благодаря доброму его нраву — кстати, Коттеса совершенно не огорчало, что из-за преклонного возраста он оказался вне активной творческой жизни, — все без исключения относились к нему с симпатией, а дирекция «Ла Скала» почитала его особо. Во время оперного сезона, то есть когда пианисты не дают концертов, сидящий в партере добряк Коттес — если спектакль выдавался не слишком удачным — являл собой этакий островок оптимизма. Во всяком случае, всегда можно было рассчитывать на его аплодисменты. Считалось также, что пример некогда знаменитого музыканта-исполнителя побуждал многих критиканов сдерживать свое неудовольствие: нерешительных — склоняться в пользу спектакля, вялых — более открыто выражать свое одобрение. Добавьте к этому вполне «ласкаловскую» внешность и прошлые артистические заслуги. Вот почему его имя неизменно фигурировало в секретном и очень ограниченном списке постоянных обладателей контрамарок. В день любой премьеры конверт с местом в партере неизменно с самого утра лежал в почтовом ящике привратницкой дома № 7 по улице Пассьоне. А если не предвиделось аншлага, контрамарок бывало даже две: для него и для сына. Впрочем, Ардуино это мало интересовало: он предпочитал устраиваться сам, друзья проводили его на репетиции, тем более что туда не обязательно являться во фраке.

Вот и «Избиение младенцев» Коттес-младший уже слышал накануне, на генеральной. За завтраком он даже высказал отцу некоторые, как обычно туманные, соображения по этому поводу. Отметил «любопытные тембровые решения», «весьма выразительную полифонию», сказал, что «вокализация носит скорее дедуктивный, нежели индуктивный характер» (все это с пренебрежительной гримасой) и т. д. и т. п. Простодушному отцу так и не удалось понять, удачно или неудачно это произведение, понравилось оно все-таки сыну или нет. Но он не стал добиваться вразумительного ответа. Молодежь приучила его к своему загадочному жаргону, перед которым он спасовал и на этот раз.

Сейчас Коттес был дома один: прислуга, закончив уборку, ушла. Ардуино отправился куда-то на обед, и фортепьяно, слава Богу, молчало. Это «слава Богу» старый музыкант мог произнести только мысленно: признаться в своих сомнениях вслух он бы ни за что не отважился. Когда сын сочинял музыку, Клаудио Коттес приходил в состояние крайнего душевного волнения. С какой почти неистовой надеждой ждал он, когда же из этих странных для слуха аккордов родится наконец нечто похожее на музыку! Он признавал за собой слабость человека, отставшего от жизни, понимал, что невозможно все время идти по старым, торным дорожкам, и постоянно твердил себе, что именно «приятности» в музыке следует избегать, ибо она — признак бессилия, одряхления, рутинной ностальгии. Ему было известно, что новое искусство прежде всего должно заставлять слушателя страдать: в этом — уверяли все — гарантия его жизнеспособности. Но ничего поделать с собой он не мог. Слушая из соседней комнаты, он иногда до хруста в суставах сплетал пальцы, как бы пытаясь этим усилием помочь сыну «вырваться на волю». Но тот и не стремился к освобождению: ноты мучительно и безысходно запутывались, аккорды приобретали враждебное звучание; все либо оставалось в состоянии какой-то неуравновешенности, либо выливалось в самую невероятную разноголосицу. Помоги ему Бог! Пальцы отца расплетались и слегка дрожали, когда он закуривал сигарету.

Итак, сегодня Коттес был один, чувствовал себя хорошо, через открытые окна в квартиру струился теплый воздух, и хотя было уже полдевятого, солнце еще не село. Он начал одеваться, но тут зазвонил телефон.

— Маэстро Коттес? — раздался незнакомый голос.

— Да, я, — ответил он.

— Маэстро Ардуино Коттес?

— Нет, это его отец, Клаудио Коттес.

Трубку положили. Маэстро вернулся в спальню, но телефон зазвонил снова.

— Так дома Ардуино или нет? — почти грубо спросил тот же голос.

— Нет! Его нет, — отозвался отец, стараясь вложить в свой тон побольше резкости.

— Тем хуже для него! — рявкнул неизвестный и бросил трубку.

Что за манеры, подумал Коттес. И кто бы это мог быть? Кто они — нынешние друзья Ардуино? И как прикажете понимать это: «Тем хуже для него»? После разговора в душе Коттеса остался неприятный осадок. Но к счастью, вскоре все прошло.

Старый артист разглядывал в зеркале шкафа свой вышедший из моды фрак — широкий, чуть мешковатый, соответствующий его возрасту и в то же время очень bohémien.[6] Вдохновленный, по-видимому, примером легендарного Иоахима,[7] Коттес, стремясь чем-то отличиться от нынешних пошлых франтов, не без кокетства щеголял черным жилетом. Точь-в-точь таким, как у лакеев, но разве найдется в мире человек — будь он даже слепцом, — который принял бы его, Клаудио Коттеса, за лакея? На улице было тепло, но он, чтобы не привлекать любопытных взглядов, надел легкое пальто и, прихватив театральный бинокль, вышел из дома, чувствуя себя почти счастливым.

Стоял чудесный вечер начала лета, когда даже Милан ухитряется выглядеть романтично — так тихи и малолюдны его улицы, так благоухают цветущие липы в парках, а посреди неба сияет лунный серп. В предвкушении захватывающего зрелища, встречи с друзьями, споров, возможности полюбоваться красивыми женщинами и даже шампанского, которым наверняка будут угощать потом на приеме в фойе театра, Коттес пошел по улице Консерваторио: путь этот был немного длиннее, зато не придется глядеть на отвратительные крытые каналы.

По пути маэстро стал свидетелем забавной сценки. Молодой человек с длинными вьющимися волосами, стоя прямо на тротуаре и поднеся микрофон к самым губам, исполнял неаполитанскую песенку. Провод от микрофона тянулся к аккумулятору, то есть к ящику с усилителем и динамиком, отчего голос певца вызывающе громко разносился по всей улице. Было в этом голосе что-то буйное, какая-то яростная сила, и, хотя парень пел о любви, казалось, он кому-то угрожает. Вокруг никого, кроме десятка восторженных мальчишек. Окна по обеим сторонам улицы закрыты, жалюзи опущены, словно даже дома отказываются слушать певца. Неужели в квартирах нет ни души? Или жильцы, чего-то опасаясь, заперлись, притаились, делая вид, будто их нет дома? Когда Клаудио Коттес поравнялся с певцом, тот, не сдвинувшись с места, так заголосил, что даже динамик стал вибрировать: это было явное требование положить деньги в тарелочку, стоявшую на ящике усилителя. Но маэстро, испытывая смущение, почему-то ускорил шаг и прошел мимо. И потом долго еще чувствовал, как спину сверлит злобный взгляд.

«Невежа, собака!» — ругнул он про себя бродячего певца, чьи развязные манеры почему-то испортили ему настроение. Но еще большую досаду вызвала у него — уже у самой площади Сан-Бабила — мимолетная встреча с Бомбассеи, отличным парнем, который когда-то учился у него в консерватории, а теперь занимался журналистикой.

— Вы в «Ла Скала», маэстро? — спросил тот, заметив в вырезе пальто белый галстук-бабочку.

— Ты намекаешь на то, о неучтивый отрок, что в моем возрасте следовало бы… — сказал он, наивно напрашиваясь на комплимент.

— Вы сами прекрасно знаете, — ответил Бомбассеи, — что «Ла Скала» без маэстро Коттеса — это уже не «Ла Скала». А где же Ардуино? Почему я его не вижу?

— Ардуино был на генеральной репетиции. Сегодня вечером он занят.

— А, вот оно что, — с понимающей улыбкой кивнул Бомбассеи. — Сегодня вечером… он предпочел отсидеться дома…

— То есть? — спросил Коттес, уловив в этих словах какую-то недомолвку.

— Да слишком много на улицах приятелей шатается. — Молодой человек бросил многозначительный взгляд на прохожих. — Впрочем, на его месте я поступил бы так же… Извините, маэстро, мой трамвай… Желаю вам хорошо провести вечер!

Встревоженный старик замер в нерешительности, не понимая, что происходит. Посмотрел вокруг, но не заметил ничего подозрительного, разве что народу на площади меньше, чем обычно, и вид у прохожих какой-то неопрятный, а лица напряженные. Хотя слова Бомбассеи так и остались для него загадкой, в памяти Коттеса бессвязно замелькали обрывки фраз сына, лица новых приятелей, невесть откуда появившихся у него за последнее время, странные вечерние отлучки, которые Ардуино никак не объяснял, всячески уклоняясь от ответа на вопросы. Неужели сын влип в какую-нибудь грязную историю? Но чем таким особенным отличается именно этот вечер? Каких таких «приятелей» шатается слишком много?

Обуреваемый странными мыслями, Коттес дошел до площади «Ла Скала». И тотчас озабоченность улетучилась от одного привычно волнующего вида оживленной публики, дам, окутанных облаками трепещущих шелков и вуалей, толпы зевак, длинной вереницы роскошных автомобилей, за стеклами которых можно было разглядеть брильянты, белые манишки, обнаженные плечи. Приближалась грозная, быть может даже трагическая, ночь, но невозмутимая «Ла Скала» демонстрировала все свое непреходящее великолепие. За последние театральные сезоны ни разу еще не было такого удачного, такого гармоничного сочетания лиц, вещей, настроения. Похоже, растекавшаяся по городу тревога лишь усиливала всеобщее возбуждение. Посвященные могли подумать, будто некий блистательный и сознающий свою исключительность мир решил укрыться в любимой цитадели — как нибелунги укрылись от Аттилы в королевском дворце, чтобы провести там последнюю безумную ночь блаженства. Но посвященных было очень мало. Большинству людей в этот чудесный теплый вечер казалось, что смутные времена миновали, истаяли вместе с последними холодами и что впереди у всех долгое спокойное лето.

Подхваченный толпой, Клаудио Коттес почти и не заметил, как оказался в залитом ослепительным светом партере. Часы показывали без десяти минут девять, театр был полон. Коттес оглядывался по сторонам, как восторженный мальчишка. Да, сколько лет уж прошло с тех пор, как он впервые вступил в этот зал, а воспоминания сохранились такими же чистыми и живыми, как оставляют по себе исключительные явления природы. Многие из тех, с кем он сейчас мимоходом раскланивается, испытывают — он был убежден — то же самое. Вот на чем зиждется особое братство, своеобразное невинное «масонство», которое у постороннего, непосвященного, могло даже вызвать легкую насмешку.

Кто не пришел? Наметанным взглядом Коттес обшаривал одну за другой заполненные публикой ложи: да нет, все вроде на месте. Рядом с ним сидел известный педиатр Ферро, готовый скорее дать тысяче своих маленьких клиентов умереть от крупа, нежели пропустить премьеру (в голове у Коттеса родился тонкий каламбур; в нем был намек на царя Ирода и младенцев галилейских, и Коттес решил, что к случаю обязательно им блеснет). Справа сидела пара, которую он про себя окрестил «бедными родственниками», — пожилые супруги в вечерних туалетах; они не пропускали ни единой премьеры, одинаково пылко аплодировали всему, но никогда ни с кем не заговаривали, ни с кем не здоровались и даже между собой не делились впечатлениями, поэтому все считали их дорогими клакерами: сидя в самой аристократической части партера, они своим примером должны были побуждать публику к аплодисментам. Чуть подальше он увидел известного экономиста, профессора Скьясси, прославившегося тем, что на протяжении многих лет он неотступно следовал за Тосканини — куда бы тот ни ездил со своими концертами. А поскольку в те времена денег у него было не густо, Скьясси путешествовал на велосипеде, спал на садовых скамейках, а еду возил с собой в рюкзаке. Родные и друзья считали его немного помешанным, но все равно любили. Вон инженер-гидравлик Беччан, богач, возможно, даже миллиардер, но весьма посредственный и незадачливый меломан: с месяц назад его приняли в общество любителей квартета (о чем он мечтал десятки лет и ради чего готов был, как влюбленный, на самые невероятные дипломатические ухищрения), и теперь он до такой степени зазнался, стал так высокомерен и дома, и на работе, что сделался просто невыносим, и, не стесняясь, рассуждал о Пёрселле[8] или д'Энди,[9] хотя прежде не осмелился бы обеспокоить каким-нибудь вопросом последнего контрабасиста в оркестре. Вон со своим коротышкой мужем бывшая продавщица Мадди Канестрини, красавица, которая перед каждой премьерой консультировалась у одного доцента по истории музыки, чтобы в обществе не ударить лицом в грязь. Ее знаменитая грудь никогда еще не была выставлена напоказ с такой щедростью и, по чьему-то меткому выражению, сверкала в толпе, как маяк мыса Доброй Надежды. Вон княгиня Вюрц-Монтегю с длинным, похожим на птичий клюв носом. Она специально приехала из Египта и привезла своих четырех дочерей. Вон там, в ложе бенуара, у самого просцениума, мрачно сверкают глаза бородатого графа Ноче, посещающего театр только в те дни, когда даются спектакли с участием балерин. Свое удовольствие он выражает неизменным восклицанием: «Какая фигура! Какие икры!» В одной из лож первого яруса в полном составе многочисленный клан Сальчетти — старое миланское семейство, гордящееся тем, что с 1837 года не пропустило ни единой премьеры в «Ла Скала». Вон, тоже почти над просцениумом, но в четвертом ярусе, обедневшие маркизы Марццони — мать, тетка и незамужняя дочь, — с горечью исподтишка поглядывающие на роскошную ложу № 14 во втором ярусе, некогда бывшую чуть ли не их собственностью, с которой в этом сезоне им пришлось расстаться из-за стесненности в средствах. Вынужденные довольствоваться восьмой частью абонемента и перебраться туда, наверх, чуть ли не в раек, нахохлившиеся, чопорные, они чем-то напоминают удодов и стараются поменьше бросаться в глаза. Вот под присмотром адъютанта в военной форме подремывает в своем кресле малознакомый публике тучный индийский принц, и aigrette[10] на тюрбане мерно покачивается в такт его дыханию: вверх-вниз, то высовываясь из ложи, то исчезая. Неподалеку в умопомрачительно-красном платье с глубоким, почти до талии, декольте стоит, а вернее, выставляет себя напоказ потрясающая дама лет тридцати; говорят, что это одна из голливудских звезд, но какая именно — не знают. Рядом с нею неподвижно застыл в кресле удивительно красивый, но смертельно бледный ребенок: кажется, вот-вот он испустит дух. Что же до главных соперничающих групп — аристократии и крупной буржуазии, — то на этот раз обе они отказались от снобистской традиции оставлять ложи полупустыми: в театре собрался весь цвет ломбардской знати, отчего ложи походили на плотные гроздья загорелых лиц, белых манишек и фраков от лучших портных. О том, что успех вечеру обеспечен, свидетельствовало вопреки обычаю и множество красивых и весьма смело декольтированных женщин. Коттес решил во время одного из антрактов вспомнить юношеские проказы и попытаться заглянуть в глубину этих вырезов сверху, а в качестве наблюдательного пункта наметил ложу четвертого яруса, где сверкали гигантские изумруды Флавии Соль — доброй его знакомой и обладательницы прекрасного контральто.

Всему этому парадному блеску противостояла только одна ложа, походившая на мрачное, неподвижное око среди трепещущих цветов. Была она в третьем ярусе, и занимали ее три господина лет тридцати пяти — сорока: один стоял в центре, двое сидели по бокам. Они выглядели как близнецы: угрюмые, худощавые, в двубортных черных пиджаках с темными галстуками. Молча, не шевелясь, чуждые всему, что творилось вокруг, они упорно глядели на занавес, словно он был единственной вещью, заслуживающей их внимания. Казалось, это не гости, пришедшие насладиться музыкой, а зловещие судьи, ожидающие исполнения вынесенного ими приговора. И в своем ожидании они не желали смотреть на приговоренных, но не из сочувствия, а просто из отвращения. Многие в зале то и дело задерживали на них взгляд, испытывая какую-то неловкость. Кто эти люди? Как смеют они омрачать настроение публики своим траурным видом? Если это вызов, то кому? Маэстро Коттес, заметив их, тоже был несколько озадачен. Какой зловещий диссонанс! Он слегка поежился, однако не осмелился направить на эту троицу свой бинокль. Но тут погасили люстры. В темноте можно было различить слабое сияние над оркестровой ямой и появившуюся на его фоне сухощавую фигуру дирижера Макса Ниберля, который специализировался на современной музыке.

Если в зале в тот вечер собрались люди робкие или нервные, то музыка Гроссгемюта, неистовство тетрарха, бурные и частые вступления хора, рассевшегося, словно стая ворон, на возвышении в виде островерхой скалы (громоподобное пение лавиной обрушивалось на публику, отчего она даже вздрагивала), фантасмагорические декорации — все это, конечно, вряд ли способствовало блаженному упоению. Да, автор добивался сильных эффектов, но какой ценой! Из оркестра, хора, солистов, кордебалета (как навязчивая мимическая иллюстрация, он все время метался на заднем плане, тогда как солисты пребывали почти без движения), дирижера и даже зрителей выжали все, на что они были способны. В конце первого акта вспыхнули аплодисменты, выражавшие не столько всеобщее одобрение, сколько общую физическую потребность в какой-то разрядке. Стены великолепного зала дрожали. После третьего вызова среди исполнителей выросла высоченная фигура Гроссгемюта, который благодарил публику, коротко и как бы через силу улыбаясь и кланяясь. Клаудио Коттес вспомнил о трех зловещих типах и, не переставая аплодировать, поднял взгляд в сторону их ложи: все трое были на месте, недвижимые и безучастные, как прежде; они не хлопали, не разговаривали и казались неживыми. Может, это вообще манекены? Они не изменили позы, даже когда большая часть зрителей хлынула в фойе.

Именно во время первого антракта в театр проникли слухи о том, что в городе зреет какой-то переворот. В фойе эти слухи распространялись исподволь, постепенно, благодаря сдержанности, присущей завсегдатаям «Ла Скала». И уж конечно, они не могли заглушить горячих споров об опере Гроссгемюта, в которых старый Коттес тоже принял участие, стараясь, однако, не давать оценок и ограничиваясь шутливыми замечаниями на миланском диалекте. Наконец раздался звонок, оповещавший о конце антракта. На лестнице, ведущей к залу со стороны театрального музея, Коттес оказался рядом с каким-то знакомым, чье имя он никак не мог вспомнить. Тот, заметив Коттеса, лукаво улыбнулся.

— Вот хорошо, дорогой маэстро, что я вас встретил, — сказал он, — мне как раз нужно кое-что вам сообщить…

Говорил он медленно, с напускной многозначительностью. На какое-то мгновение толпа разделила их.

— Ну вот, наконец-то, — заговорил знакомый, когда их опять прижало друг к другу. — Куда это вас унесло? Мне даже показалось вдруг, что вы сквозь землю провалились!.. Как Дон Жуан!

Очевидно, он счел свое сравнение таким остроумным, что от души рассмеялся и долго не мог успокоиться. Это был господин с невыразительной внешностью интеллектуала из хорошей семьи, оказавшегося в стесненных обстоятельствах, о чем можно было судить по старомодному смокингу, мятой и не первой свежести рубашке, сероватой каемке под ногтями. Испытывая неловкость, старый Коттес ждал, что он скажет еще. Они добрались почти до конца лестницы.

— Ну ладно, — понизив голос, продолжал этот знакомый незнакомец, — я вам скажу, но пусть это останется между нами. Строго между нами, вы меня понимаете?.. Однако не нужно воображать то, чего нет… И не вздумайте считать меня… Как бы это сказать… лицом официозным… рупором, что ли… так, кажется, принято нынче говорить, правда?

— Да-да, — откликнулся Коттес, чувствуя, как в душе опять поднимается тревога, такая же, какую он испытал при встрече с Бомбассеи, только еще более острая. — Да… Но, уверяю вас, я совершенно ничего не могу понять…

Дали второй звонок. Они шли по коридору, который тянется вдоль левой стороны партера.

Возле лесенки, ведущей к креслам, странный господин остановился.

— Я должен вас покинуть, — сказал он. — Мое место не в партере… Да, так вот… Думаю, достаточно будет, если я скажу, что вашему сыну, композитору… пожалуй, лучше поостеречься, да… Он уже не ребенок, не так ли, маэстро?.. Но вы идите, идите, уже свет погасили… Я и так сказал лишнее, поэтому…

Он рассмеялся, кивнул и, не протянув руки, быстро, почти бегом, удалился по красной ковровой дорожке уже пустого коридора.

Старый Коттес растерянно вошел в темный зал и, на ходу извиняясь, добрался до своего кресла. Он был в полном душевном смятении. Что же задумал этот сумасшедший Ардуино? Выходит, весь Милан знает, а он, отец, даже представить себе не может, о чем идет речь. И кто этот таинственный господин? Где их познакомили? Безуспешно пытался Коттес припомнить обстоятельства их первой встречи. Похоже, к музыкальным сферам он не имеет отношения. Тогда где же? Может, за границей? В какой-нибудь гостинице во время отдыха? Нет, на ум ничего не приходило. Между тем из глубины сцены, по-змеиному извиваясь, двигалась к рампе обольстительная Марта Витт, чье варварски обнаженное тело должно было символизировать страх или что-то в этом роде, вползающий во дворец тетрарха.

С Божьей помощью и второй акт подошел к концу. Как только зажгли свет, старый Коттес стал беспокойно шарить взглядом, отыскивая того господина. Сейчас он расспросит его обо всем, заставит наконец объясниться; никто не может отказать ему в праве… Но того что-то не было видно. Коттеса так и тянуло взглянуть на ложу с тремя мрачными типами. О, теперь их было уже не трое, а четверо. Четвертый стоял чуть позади и, хотя был в смокинге, выглядел так же убого, как остальные. Вышедший из моды смокинг (теперь уже Коттес, не колеблясь, поднес к глазам бинокль), мятая, не первой свежести рубашка. Но в отличие от первых троих этот, новенький, хитровато усмехался. По спине маэстро побежали мурашки.

Он повернулся к профессору Ферро с видом утопающего, который хватается за соломинку.

— Простите, профессор, — сказал он порывисто, — вы не знаете, что это за три противных типа вон в той ложе третьего яруса, слева от дамы в лиловом?

— Вы имеете в виду тех некромантов? — смеясь, откликнулся педиатр. — Да это же генеральный штаб! Генеральный штаб почти в полном составе!

— Генеральный штаб? Какой генеральный штаб?

Ферро даже развеселился.

— А вы, маэстро, как всегда, витаете в облаках. Счастливчик!

— Что за генеральный штаб? — настаивал Коттес, теряя терпение.

— О Господи, да генеральный штаб «морцистов»!

— «Морцистов»? — переспросил старик, обуреваемый все более мрачными мыслями.

«Морцисты»… Какое страшное слово! Он, Коттес, не был ни «за», ни «против» них, он вообще в таких делах не разбирался, никогда ничем таким не интересовался, знал только, что «морцисты» — люди опасные, с ними лучше не связываться. А этот паршивец Ардуино выступил против «морцистов», чем и навлек на себя их гнев. Других объяснений не было. Значит, вот чем — политикой, интригами — занимается этот безмозглый мальчишка! Нет чтобы вложить в свою музыку хоть каплю здравого смысла. Конечно, он снисходительный, добрый, терпеливый отец, но всему есть предел: завтра же, черт побери, он выскажет все, что думает по этому поводу! Рисковать жизнью из-за какой-то идиотской фанаберии! Он сразу же отказался от мысли расспрашивать того человека, ибо понял, что разговор с ним будет бесполезным, если не вредным. «Морцисты» шутить не любят. Спасибо еще, что у них хватило великодушия предупредить его. Коттес обернулся. Ему казалось, что весь зал смотрит на него. Смотрит неодобрительно. Да, опасные типы эти «морцисты». У них сила. Они неуловимы. Зачем же их провоцировать?

Коттес с трудом вернулся к действительности.

— Маэстро, вам нехорошо? — спрашивал его профессор Ферро.

— Что вы сказали?.. Нет, почему же… — ответил он, постепенно приходя в себя.

— Вы вдруг сильно побледнели… В такой духоте случается… Простите…

— Что вы… спасибо… — ответил Коттес. — Я и впрямь почувствовал какую-то внезапную слабость. Что поделаешь, возраст!

Он встал и направился к выходу. И как по утрам с первым солнечным лучом исчезают кошмары, всю ночь терзавшие человека, так и мрамор фойе, вид всей этой богатой, пышущей здоровьем, элегантной, надушенной и оживленной публики помогли старому музыканту вынырнуть из темного омута, куда затянуло его неожиданное открытие. Решив отвлечься, он подошел к группе споривших критиков.

— Во всяком случае, — говорил один из них, — хор прекрасен, тут ничего не скажешь.

— Хор без музыки, — заметил другой, — все равно что живопись без натуры. Эффекта можно добиться быстро, но чего не следует делать, так это гоняться за ним.

— Пусть так. Но куда же мы идем?.. — простодушно удивлялся еще один критик. — В нынешней музыке не должно быть ни внешних эффектов, ни легкомыслия, ни страсти, ни мелодичности, ни непосредственности, ни простоты, ни банальности… Пусть так, прекрасно. Но тогда, скажите, что же останется?

Коттес подумал о музыке сына.

Успех оперы Гроссгемюта был велик, хотя вряд ли во всем театре нашелся хоть один человек, который хвалил бы музыку «Избиения» искренне. Большинству присутствующих просто хотелось показать, что они на высоте положения и принадлежат к авангарду. В связи с этим разгорелось своеобразное скрытое соперничество. И вообще, когда люди берутся горячо обсуждать какое-нибудь музыкальное произведение, анализируя все его достоинства, его художественное совершенство, сокровенный смысл, их самоуверенность не знает границ. И еще: разве, слушая современные произведения, можно развлечься? Всем изначально известно, что основоположники новой школы избегают развлекательности. Требовать этого от них было бы проявлением непростительной безвкусицы. Для тех, кто ищет развлечений, есть варьете, есть луна-парки у старых крепостных стен. Впрочем, нервная напряженность, которую вызвала у публики оркестровка Гроссгемюта, голоса певцов, постоянно звучащие в самом верхнем регистре, и бьющие по барабанным перепонкам хоровые сцены тоже чего-то стоили. Пусть и грубо, но публику все-таки расшевелили — этого отрицать было нельзя. Разве возбуждение, охватывавшее зал и заставлявшее его, едва смолкали последние ноты, взрываться аплодисментами и кричать «браво!», не было бесспорным триумфом музыканта?

Подлинный энтузиазм вызвала заключительная, длинная и волнующая сцена, когда воины царя Ирода врываются в Вифлеем, чтобы уничтожить там детей, а матери с порога протягивают им младенцев, когда злые силы торжествуют; в конце небо потемнело, и пронзительные звуки труб из глубины сцены возвестили о спасении Господа. Надо сказать, что художнику, декоратору и особенно Йохану Монклару — хореографу и руководителю всей постановочной части — удалось избежать двусмысленности: скандал в Париже послужил им уроком. Так что царь Ирод теперь не то чтобы походил на Гитлера, но, безусловно, обладал нордическими чертами, напоминая больше Зигфрида, чем владыку Галилеи. А вид его воинов, благодаря главным образом форме шлемов, и вовсе не оставлял никаких сомнений.

— Какое же это царство Ирода? — говорил Коттес. — Это же оберкомендатура.

Художественное оформление было прекрасным. И совершенно неотразимое впечатление производил последний трагический танец убийц и матерей в сопровождении хора, безумствовавшего на своей скале. Новая трактовка Монклара — если ее можно назвать новой — отличалась предельной простотой. Солдаты — даже их лица — были черными; а матери — белыми, и вместо детей в руках куклы, выточенные из дерева (по эскизам, как сообщалось в программке, скульптора Балларена), тщательно отполированные и выкрашенные в ярко-красный цвет. Этот блеск производил очень сильное впечатление. Различные комбинации трех цветов — белого, черного и красного — на фоне фиолетового задника и группы танцующих, то соединяющиеся, то распадающиеся во все нарастающем темпе, не раз вызывали аплодисменты публики.

— Как сияет Гроссгемют! — воскликнула сидевшая позади Коттеса дама, когда автор вышел на авансцену.

— Еще бы! — ответил маэстро. — У него даже лысина блестит как зеркало!

Голова знаменитого композитора действительно была лысой (а возможно, и бритой) и походила на яйцо.

Ложа «морцистов» в третьем ярусе уже опустела.

В атмосфере всеобщей удовлетворенности основная часть публики расходилась по домам, а сливки общества заспешили в фойе на банкет. Роскошные вазы с белыми и розовыми гортензиями стояли в углах ярко освещенного помещения; во время антрактов их там еще не было. Стоя в дверях, гостей встречали художественный руководитель маэстро Росси-Дани и директор театра Гирш с некрасивой, но обаятельной женой. Чуть позади, демонстрируя свое присутствие и в то же время стараясь не афишировать власть, которая официально ей больше не принадлежала, беседовала с почтенным маэстро Коралло синьора Пассалаккуа, или попросту «донна Клара». Много лет назад она была секретаршей и правой рукой тогдашнего художественного руководителя маэстро Тарры. Эта богатая женщина, овдовевшая, когда ей не было еще и тридцати, состояла в родстве с семьями крупных миланских промышленников и сумела поставить себя так, что ее считали незаменимой даже после смерти Тарры. Конечно же, у нее были враги, считавшие ее интриганкой, но и они при встрече всячески выражали ей свое почтение. Хотя оснований для этого, по-видимому, не было, ее все же побаивались. Новые художественные руководители и директора как-то сразу догадывались, что с этой женщиной выгоднее поддерживать добрые отношения. С донной Кларой советовались при составлении афиш и распределении партий, а случись какая-нибудь стычка с властями или между артистами, всегда обращались к ней за помощью — в таких делах, надо признать, она была просто незаменима. Кроме того, для соблюдения приличий донну Клару неизменно избирали в административный совет — членство это было практически пожизненным, поскольку никому и в голову не пришло бы его оспаривать. Лишь коммендаторе Манкузо — директор, которого назначили фашисты, человек добрейший, но совершенно не умевший лавировать в житейских делах, — попытался было убрать ее с пути, но через три месяца по непонятной причине его самого убрали из театра.

Донна Клара была некрасива — маленькая, щупленькая, серенькая, всегда небрежно одетая. В молодости она, упав с лошади, сломала ногу и с тех пор слегка прихрамывала (из-за чего в стане своих врагов получила кличку «хромая чертовка»). Но стоило поговорить с ней несколько минут, и сразу же можно было заметить, какой ум светится в глазах этой женщины. Как ни странно, многие в нее влюблялись. Теперь благодаря почтенному возрасту — донне Кларе уже перевалило за шестьдесят — авторитет ее еще более утвердился. В сущности, директор театра и художественный руководитель выполняли при ней почти что подчиненную роль. Но она умела управлять ими с таким тактом, что те ничего не замечали и даже тешили себя иллюзией, будто они в театре чуть ли не диктаторы.

Гостей все прибывало. Это были известные и уважаемые люди, голубая кровь; мелькали туалеты, только что доставленные из Парижа, ослепительные драгоценности, губы, плечи, бюсты, от которых не могли бы отвернуться даже святоши. Но вместе с ними в фойе входило и нечто такое, что до сих пор проскальзывало в толпе лишь мимолетно, входило, не задевая ее, словно отдаленное и смутное эхо: это был страх. То там, то здесь шепотом передавали друг другу на ушко какие-то новости, раздавались скептические смешки, недоверчивые восклицания тех, кто хотел обратить все в шутку. Наконец, сопровождаемый переводчиками, в зале появился Гроссгемют. Последовали поздравления на французском (многим дававшиеся не без труда), затем композитора деловито препроводили в буфет. Рядом с ним шла донна Клара.

Как и всегда в подобных случаях, знание иностранных языков подверглось суровому испытанию.

— Un chef-d'oeuvre, véritablement, un vrai chef-d'oeuvre![11] — беспрестанно повторял директор театра Гирш, несмотря на фамилию — самый настоящий неаполитанец; казалось, больше он из себя ничего не может выдавить.

Да и сам Гроссгемют, хотя уже не один десяток лет прожил в Дофине,[12] держался довольно скованно, а его гортанный выговор еще больше затруднял понимание. Дирижер оркестра маэстро Ниберль, тоже немец, французский знал и вовсе плохо. Понадобилось какое-то время, чтобы направить разговор по нужному руслу. Единственным утешением и сюрпризом для галантных гостей было то, что танцовщица из Бремена Марта Витт сносно и даже с каким-то забавным болонским акцентом говорила по-итальянски.

Пока лакеи скользили в толпе с подносами, уставленными шампанским и блюдами с пирожными, гости разбились на отдельные группки.

Гроссгемют тихо говорил с секретаршей о каких-то, судя по всему, очень важных делах.

— J'ai parie d'avoir aperçu Lenotre, — сказал он. — Êtes-vous bien sûre qu'il n'y soit pas?[13]

Ленотр был музыкальным критиком «Монд», который после парижской премьеры разнес его в пух и прах. Окажись Ленотр в этот вечер здесь, Гроссгемюту представился бы прекрасный случай взять реванш. Но мсье Ленотра не было.

— A quelle heure purra-t-on lire «Коррьере делла сера»? — с бесцеремонностью, свойственной великим людям, спросил композитор донну Клару. — C'est le journal qui a le plus d'autorité en Italie, n'est-ce pas, Madame?

— Au moins on le dit, — улыбаясь, ответила донна Клара. — Mais jusqu'à demain matin…

— On le fait pendant la nuit, n'est-ce pas, Madame?

— Oui, il paraît le matin. Mais je crois vous donner la certitude que ce sera un espèce de panégyrique. On m'a dit que le critique, le maître Frati, avait l'air rudement bouleversé.[14]

— Oh, bien, ça serait trop, je pense, — сказал он, пытаюсь в это время придумать какой-нибудь комплимент. — Madame, cette soirée a la grandeur, et bonheur aussi, de certains rêves… Et, a propos, je me rappelle un autre journal… «Meccapo», si je ne me tromps pas…[15]

— «Meccapo»? — переспросила, не понимая, донна Клара.

— Peut-être,[16] «Мессаджеро»? — подсказал Гирш.

— Oui, oui, «Мессаджеро», je voulais dire…[17]

— Mais c'est a Rome,[18] «Мессаджеро»!

— On a envoyé tout de même son critique, — сообщил кто-то из гостей и затем добавил фразу, которая надолго запомнилась всем и изящество которой не оценил один лишь Гроссгемют: — Maintenant il est derrière a téléphoner son reportage![19]

— Ah, merci bien. J'aurais envie de le voir, demain, ce «Мессаджеро», — сказал Гроссгемют и, наклонившись к секретарше, тут же ей пояснил: — Apreès tout c'est un jurnal de Rome, vous comprenez?[20]

В это время к ним подошел художественный руководитель и от имени администрации преподнес Гроссгемюту в обтянутом синим муаром футляре золотую медаль с выгравированной на ней датой и названием оперы. Последовали традиционные знаки преувеличенного удивления, слова благодарности; на какое-то мгновение великий композитор показался даже растроганным. Потом футляр был передан секретарше, которая, открыв коробочку, восхищенно улыбнулась и шепнула маэстро:

— Épatant! Mais ça, je m'y connais, c'est du vermeil![21]

Но мысли всех остальных гостей были заняты другим. Они с тревогой думали об избиении — но только не младенцев. То, что ожидалась акция «морцистов», уже не было тайной, известной лишь немногим. Слухи, переходя из уст в уста, дошли и до тех, кто обычно витал в облаках, как, например, маэстро Клаудио Коттес. Но, по правде говоря, никому не хотелось в них верить.

— В этом месяце силы охраны порядка опять получили подкрепление. В городе сейчас больше двадцати тысяч полицейских. И еще карабинеры… И армия… — говорили одни.

— Подумаешь, армия! — возражали другие. — Кто знает, как поведут себя войска в решительный момент? Если им дадут приказ открыть огонь, выполнят ли они его, станут ли стрелять?

— Я как раз говорил позавчера с генералом Де Маттиесом. Он ручается за высокий моральный дух армии. Вот только оружие не совсем подходит…

— Не подходит? Для чего?..

— Для операций по охране общественного порядка… Тут надо бы побольше гранат со слезоточивым газом… И еще он говорит, что в подобных случаях нет ничего лучше конницы… Вреда она практически не наносит, а эффект потрясающий… Но где ее теперь возьмешь, эту конницу?..

— Послушай, дорогуша, а не лучше ли разойтись по домам?

— По домам? Почему по домам? Думаешь, дома мы будем в большей безопасности?

— Ради Бога, синьора, не надо преувеличивать. Ведь пока еще ничего не случилось… А если и случится, то не раньше чем завтра-послезавтра… Когда это перевороты устраивались ночью?.. Все двери заперты… на улицах никого… Да для сил общественного порядка это было бы одно удовольствие!..

— Переворот? Боже милосердный, ты слышал, Беппе?.. Синьор утверждает, что будет переворот… Беппе, скажи, что нам делать?.. Ну, Беппе, очнись же наконец!.. Стоит как мумия!

— Вы заметили, в третьем акте в ложе «морцистов» уже никого не было?

— Ложа квестуры и префектуры тоже опустела, дорогой мой. Да и ложа военных… даже дамы ушли… Словно поднялись по тревоге…

— В префектуре тоже небось не спят… Там все известно… у правительства свои люди и среди «морцистов», даже в их периферийных организациях.

И так далее. Каждый в душе был бы счастлив оказаться сейчас дома. Но и уйти никто не осмеливался. Все боялись остаться в одиночестве, боялись тишины, неизвестности, боялись лечь в постель и курить без сна сигарету за сигаретой, ожидая первых криков в ночи. А здесь, среди знакомых людей, в кругу, далеком от политики, когда рядом столько важных персон, люди чувствовали себя почти что в безопасности, на заповедной территории, словно «Ла Скала» не театр, а дипломатическая миссия. Да и можно ли было вообразить, что этот их устоявшийся, счастливый, аристократический, цивилизованный и такой еще прочный мир, населенный остроумными мужчинами и очаровательными, обожающими красивые вещи женщинами, вдруг, в мгновение ока будет сметен?

Чуть поодаль Теодоро Клисси, еще лет тридцать назад прозванный «итальянским Анатолем Франсом», моложавый, розовощекий, избалованный красавчик с седыми усами — непременным, хотя и давно вышедшим из моды атрибутом интеллектуала, — напустив на себя этакий светский цинизм, казавшийся ему признаком хорошего тона, со смаком описывал то, чего все так боялись.

— Первая фаза, — говорил он назидательно, отгибая пальцами правой руки большой палец на левой, как делают, обучая маленьких детей счету, — первая фаза — захват так называемых жизненно важных центров города… И дай Бог, чтобы они еще не преуспели в этом. — Тут он, смеясь, взглянул на свои ручные часы. — Вторая фаза, дамы и господа, — устранение враждебно настроенных элементов.

— О Боже! — вырвалось у Мариу, жены финансиста Габриэлли. — Мои малыши дома одни!

— Малыши тут ни при чем, уважаемая, и бояться за них не надо. Идет охота на крупную дичь: никаких детей, только взрослые и вполне развитые особи! — Клисси первый засмеялся своей шутке.

— А разве у тебя нет nurse?[22] — как всегда, некстати воскликнула прекрасная Кэтти Интроцци.

Раздался звонкий и довольно дерзкий голос:

— Простите, Клисси, неужто вы находите свою болтовню остроумной?

Это вмешалась в разговор Лизелора Бини — самая, пожалуй, блистательная молодая дама Милана, внушавшая симпатию и своим живым лицом, и удивительной прямотой, на которую обычно дает право либо незаурядный ум, либо очень высокое положение в обществе.

— Ну вот! — откликнулся романист несколько сконфуженно, но все в том же шутливом тоне. — Я хотел подготовить наших милых дам к неожиданности…

— Вы уж меня простите, Клисси, но любопытно знать, стали бы вы тут распинаться, если б не чувствовали себя застрахованным?

— Как это «застрахованным»?

— Бросьте, Клисси, не заставляйте меня повторять всем известные вещи. Впрочем, кто упрекнет человека в том, что у него есть близкие друзья и среди этих, как их… революционеров?.. Наоборот, можно только похвалить его за предусмотрительность. Должно быть, скоро мы все в этом убедимся. Уж вы-то знаете, что вас не подвергнут…

— Чему не подвергнут?! Чему не подвергнут?! — воскликнул Клисси, бледнея.

— Ну, не поставят к стенке, черт побери! — И она повернулась к нему спиной под сдавленные смешки публики.

Группа разделилась. Клисси остался почти что в одиночестве. Остальные, отойдя в сторонку, окружили Лизелору. А она, словно это был какой-то странный бивак, последний отчаянный бивак в ее жизни, томно опустилась на пол среди окурков и лужиц шампанского, расправила складки своего вечернего туалета от Бальмена, стоившего, вероятно, не меньше двухсот тысяч лир, и в споре с воображаемым обвинителем стала горячо отстаивать позиции собственного класса. Но поскольку не нашлось никого, кто вздумал бы ей возражать, Лизелоре казалось, что ее недостаточно хорошо понимают, и она по-детски сердилась, глядя снизу вверх на стоявших вокруг друзей.

— Известно ли им, на какие жертвы нам сейчас приходится идти? Известно ли им, что у нас нет в банке ни сольдо?.. Драгоценности?.. Ах, драгоценности! — говоря это, она делала вид, будто хочет сорвать с руки золотой браслет с двухсотграммовым топазом. — Тоже мне!.. Да отдай мы им все наши побрякушки, что изменится?.. Нет, дело не в этом… — в голосе ее зазвучали слезы, — а в том, что им ненавистны наши физиономии… Они не могут вынести нашего вида, вида культурных людей… не могут вынести, что от нас не воняет, как от них… Вот она, «новая справедливость», которой добиваются эти свиньи!..

— Осторожнее, Лизелора, — сказал какой-то молодой человек. — И у стен есть уши.

— К черту осторожность! Думаешь, я не знаю, что мы с мужем первые в их списке? Нечего осторожничать! Мы были слишком осторожны, вот в чем беда. А сейчас… — Она запнулась. — Ладно, пожалуй, и впрямь хватит…

Единственным, кто сразу же потерял голову, оказался Клаудио Коттес. Он был похож (прибегнем к старомодному сравнению) на следопыта, который обходит сторонкой селение людоедов — как бы чего не вышло, а потом, уже путешествуя по безопасным местам и забыв об осторожности, замечает в кустах возле своей палатки дротики дикарей племени «ням-ням» и видит среди ветвей сотни сверкающих голодных глаз. Нашего старого пианиста просто затрясло, когда он услышал, что «морцисты» переходят к действиям. За несколько часов столько на него свалилось: сначала смутная тревога после звонка неизвестного, потом намеки Бомбассеи, предостережения того странного господина и вот теперь слухи о надвигающейся катастрофе. Ну что за идиот этот Ардуино! Если начнется смута, «морцисты» разделаются с ним в первую очередь. И ничем уже не поможешь — слишком поздно! «Но разве предупреждения того малознакомого типа — не хороший признак? — успокаивал он себя. — Разве это не означает, что Ардуино пока только подозревают в чем-то?» — «Ну и что? — тут же возражал другой внутренний голос. — Мятежникам довольно любой зацепки! Не исключено, что они предупредили его только сегодня просто из коварства, ведь спастись Ардуино все равно уже не успеет!» Старик был вне себя, нервно, с озабоченным видом он переходил от группы к группе, надеясь услышать какую-нибудь утешительную новость. Но добрых новостей не было. Друзья, привыкшие видеть его всегда бодрым и острым на язык, удивлялись, как его скрутило. Но у них хватало собственных забот, чтобы заниматься еще этим простодушным стариком: вот уж у кого, по их мнению, не было никаких оснований чего-то бояться.

Слоняясь по фойе, он рассеянно опустошал один бокал за другим — лакеи на шампанское не скупились. От этого его мысли путались еще больше.

Вдруг ему в голову пришло самое простое — он даже удивился, что не подумал об этом раньше. Нужно вернуться домой, предупредить сына, уговорить у кого-нибудь спрятаться. В друзьях, готовых приютить его у себя, недостатка, конечно, нет. Коттес посмотрел на часы — десять минут второго — и направился к лестнице.

Но в нескольких шагах от двери его остановили.

— Куда это вы, дорогой маэстро, в такое время? И что с вами? Вам нездоровится?

Это была донна Клара собственной персоной. Покинув группу особо важных гостей, она стояла у самого выхода с каким-то молодым человеком.

— О, донна Клара! — откликнулся Коттес, приходя в себя. — Куда, по-вашему, можно идти в такое время? Да еще в моем возрасте? Домой, конечно.

— Дорогой маэстро, — голос Клары Пассалаккуа звучал очень доверительно, — послушайте моего совета, подождите еще немного. Сейчас лучше не выходить… Там, на улице, не совсем спокойно, вы меня понимаете?

— Они что, уже начали?

— Не надо волноваться, прошу вас. Опасности нет никакой. Нанни, проводи, пожалуйста, маэстро! Пусть ему дадут какие-нибудь сердечные капли.

Нанни был сыном маэстро Джибелли, композитора и старого друга Коттеса. Донна Клара отошла, чтобы задержать других гостей, тоже направлявшихся к выходу, а молодой человек повел маэстро в буфет и по пути посвятил его в курс событий. Несколько минут назад прибыл адвокат Фриджерио, человек очень осведомленный, близкий друг брата самого префекта. Он специально прибежал в театр предупредить, чтобы никто не выходил на улицу. «Морцисты» сосредоточили свои силы на окраинах и вот-вот двинутся к центру. Префектура практически окружена. Несколько отрядов полиции оказались в изоляции и без автомобилей. В общем, положение серьезное. Выходить из «Ла Скала», да еще во фраке, было бы неблагоразумно. Лучше переждать. Театр «морцисты» занимать, конечно же, не станут.

Новое известие, с поразительной быстротой облетевшее всех, произвело на гостей ужасное впечатление. Да, оказывается, дело нешуточное. Все притихли; некоторое оживление отмечалось лишь возле Гроссгемюта, поскольку никто не знал, как теперь с ним быть. Его жена устала и еще час назад уехала на машине в отель. Как же теперь провезти его самого по улицам, очевидно охваченным смутой? Он, конечно, композитор, старик, иностранец, что могло ему угрожать? Но известный риск все же был. Отель находился далеко, напротив вокзала. Может, отправить его под эскортом полицейских? Нет, пожалуй, это будет еще хуже.

Тут Гиршу пришла в голову идея.

— Послушайте, донна Клара… Если бы можно было связаться с какой-нибудь важной шишкой из «морцистов»… Вам здесь никто на глаза не попадался?.. Это было бы лучше всякого пропуска.

— Пожалуй… — согласилась донна Клара, что-то прикидывая в уме. — Ну конечно же! Прекрасная мысль!.. Считайте, что нам повезло: одного из них я здесь видела только что. Шишка, правда, невелика, но как-никак депутат парламента. Я имею в виду Лайянни… Ну конечно, конечно… Сейчас же пойду поищу его.

Депутат Лайянни и был тем самым неприметным человеком в старомодном смокинге, рубашке не первой свежести, с сероватой каемкой под ногтями. Занимаясь в основном аграрными вопросами, он редко бывал в Милане, и мало кто знал его в лицо. Он почему-то не поспешил, как остальные, в буфет, а направился в театральный музей. Только что вернувшись оттуда, он присел в сторонке на диванчик и закурил дешевую сигарету.

Донна Клара решительно направилась к нему. Депутат поднялся ей навстречу.

— Признайтесь, господин депутат, — спросила его Пассалаккуа без околичностей, — признайтесь: вам поручено нас здесь стеречь?

— Стеречь? Почему стеречь? И зачем?! — воскликнул депутат, удивленно подняв брови.

— Вы меня спрашиваете? Должно же быть вам что-то известно, раз вы сами из «морцистов»!

— Ах вот вы о чем… Конечно, кое-что я знаю. И если уж быть откровенным до конца, знал и раньше… Да, мне был известен план наступления. Увы!

Донна Клара, сделав вид, что не заметила этого «увы», решительно продолжала:

— Послушайте, господин депутат, я понимаю, вам это может показаться смешным, но мы в затруднительном положении. Гроссгемют устал, он хочет спать, а мы не знаем, как доставить его в отель. Понимаете? На улицах неспокойно… Мало ли что… Какое-нибудь недоразумение, инцидент, это же дело одной минуты… А с другой стороны, как объяснить ему ситуацию? Говорить об этом с иностранцем как-то неудобно. И потом…

Лайянни прервал ее:

— В общем, если я вас правильно понял, от меня требуется, чтобы я его проводил, пользуясь, так сказать, своим авторитетом. Ха-ха-ха!

Он так рассмеялся, что донна Клара остолбенела. А Лайянни все хохотал, отмахиваясь правой рукой, словно хотел показать, что он, конечно, понимает, да-да, так смеяться неприлично, что он просит извинить его, ему неловко, но ситуация очень уж забавна. Наконец, переведя немного дух, но все еще сотрясаясь от приступов смеха, Лайянни промолвил со свойственной ему манерностью:

— Я последний, дорогая синьора… понимаете, что я имею в виду? Так вот, я последний из всех присутствующих здесь, в «Ла Скала», включая капельдинеров и лакеев… Последний, кто может защитить великого Гроссгемюта, да, последний… Мой авторитет? Нет, это великолепно! Да знаете ли вы, кого из всех нас «морцисты» уберут сразу же, первым? Знаете? — Он ждал ответа.

— Нет, конечно, — сказала донна Клара.

— Вашего покорного слугу, уважаемая синьора! Именно со мной они сведут счеты раньше, чем с кем-либо другим.

— Вы хотите сказать, что впали в немилость? — спросила она, с трудом выдавливая из себя слова.

— Совершенно верно.

— Так вдруг? Именно сегодня вечером?

— Да. Надо же такому случиться. Как раз между вторым и третьим актами, после короткой стычки. Но, думаю, этот план созрел у них уже давно.

— Ну, во всяком случае, им не удалось испортить вам настроение…

— А что нам остается! — горько вздохнул он. — Мы всегда готовы к худшему… Привыкли… Иначе туго бы нам пришлось…

— Выходит, моя миссия не увенчалась успехом. Прошу прощения и желаю удачи, если подобное пожелание уместно в данном случае, — сказала донна Клара уже на ходу, отвернувшись от него. — Ничего не поделаешь, — сообщила она директору, — заступничество нашего депутата не стоит больше, как говорится, выеденного яйца… Но не беспокойтесь… о Гроссгемюте я позабочусь сама…

Гости, почти в полной тишине следившие издали за переговорами, сумели разобрать лишь отдельные фразы. Но никто при этом так не вытаращил глаза, как наш старый Коттес: в человеке, которого назвали депутатом Лайянни, он узнал таинственного господина, говорившего с ним об Ардуино.

Переговоры донны Клары, непринужденность, с какой она держалась во время беседы с депугатом-«морцистом», а также то, что она сама вызвалась проводить Гроссгемюта до отеля, дали повод к всевозможным толкам. Значит, есть доля правды, подумали многие, в тех упорных слухах: выходит, донна Клара действительно заигрывала с «морцистами». Делая вид, будто политика ее совершенно не интересует, она лавировала между двумя лагерями. Впрочем, зная, что это за женщина, удивляться не приходилось. Можно ли представить себе, чтобы донна Клара в своем стремлении удержаться в седле не предусмотрела все возможные варианты и не обзавелась необходимыми связями в лагере «морцистов»? Многие дамы были возмущены. Мужчины же отнеслись к ней более сочувственно.

Отъезд Гроссгемюта с синьорой Пассалаккуа, ознаменовав собой конец приема, взбудоражил всех еще больше. Никакого «светского» предлога для того, чтобы остаться в театре, уже не было. Маски сорваны. Шелка, декольте, фраки, драгоценности — весь этот праздничный «арсенал» вдруг превратился в убогую мишуру, как бывает после карнавала: веселье кончилось, уступив место тяготам повседневности. И не просто повседневности — близящийся рассвет сулил кое-что пострашнее.

Группа гостей вышла на балкон посмотреть, что делается внизу. Площадь была пустынной, неподвижные автомобили, казалось, дремали, какие-то уж слишком черные, всеми покинутые. А где же шоферы? Тоже дремлют, свернувшись на задних сиденьях, или сбежали, чтобы принять участие в перевороте? Шары уличных фонарей светили, как всегда; город был погружен в сон. Все напрягали слух, ожидая, что вот-вот накатятся издали рев, отголоски криков, выстрелы, грохот повозок со снаряжением. Но кругом было тихо.

— Да мы с ума сошли! — воскликнул кто-то. — Представляете, что будет, если они увидят всю эту иллюминацию? Настоящая светящаяся мишень!

Все вернулись в помещение и сами опустили наружные жалюзи; кто-то пошел искать электрика. Вскоре большие люстры в фойе погасли. Капельдинеры принесли с десяток подсвечников и поставили их на пол. Это тоже омрачило души, словно дурное предзнаменование.

Поскольку диванов было мало, уставшие мужчины и женщины стали усаживаться на пол, подстелив пальто и плащи — чтобы не испачкаться. Рядом с музеем перед маленькой комнаткой, где находился телефон, выстроилась очередь. Коттес тоже стоял в ней, рассчитывая хотя бы предупредить Ардуино об опасности. Никто вокруг уже не шутил, никто не вспоминал о Гроссгемюте и его «Избиении младенцев».

Старый пианист простоял не меньше сорока пяти минут. А когда оказался один в комнатушке (поскольку окон не было, электрический свет здесь не погасили), никак не мог правильно набрать номер — до того дрожали руки. Наконец он услышал длинные гудки. В этих звуках было что-то милое сердцу — спокойный, родной голос дома. Но почему никто не берет трубку? Неужели Ардуино до сих пор не вернулся? Ведь уже третий час ночи. А что, если его схватили «морцисты»? Коттес изо всех сил пытался унять внутреннюю дрожь. Да почему же никто не отвечает? Ох, слава Богу!..

— Алло, алло, — раздался заспанный голос Ардуино. — Какого черта!..

— Алло, алло, — сказал отец.

И сразу же пожалел об этом. Уж лучше было молчать: ему вдруг пришло в голову, что линия прослушивается. Как же теперь предупредить сына? Посоветовать бежать? Объяснить, что происходит? А если «они» перехватят разговор?

Коттес попытался найти какой-нибудь пустяковый предлог. Например, необходимо, чтобы сын сейчас же пришел в «Ла Скала» на репетицию своего концерта. Нет, ему нельзя выходить из дома. Тогда что-нибудь другое, более банальное? Сказать, что он забыл дома портмоне и теперь беспокоится? Еще хуже. Сын не поймет, что делать, а «морцисты» могут насторожиться.

— Знаешь… — проговорил он медленно, чтобы выиграть время. Лучше всего, наверное, сказать, что он забыл ключ от входной двери: единственно невинный и убедительный повод для столь позднего звонка. — Знаешь, — повторил он, — я забыл ключ. Приду через двадцать минут.

Тут его охватил ужас. А вдруг Ардуино решит его встретить и выйдет на улицу? Может, кого-то уже послали, чтобы арестовать его, и они ждут там, у дверей?

— Нет, нет, — опередил он предложение сына, — не спускайся, пока я не приду. Я посвищу тебе снизу.

«Вот идиот! — снова обругал он себя. — Надо же взять и подсказать „морцистам“ способ выманить сына из дома!»

— Слушай меня внимательно, — заговорил он снова, — слушай внимательно… Не спускайся, пока я не начну насвистывать тему из «Романской симфонии»… Ты ведь знаешь ее, правда? В общем, договорились. Прошу тебя…

Он положил трубку, чтобы избежать лишних вопросов. Господи, да что же он натворил! Ардуино и не подозревает об опасности, а он уже навел «морцистов» на след. Что, если среди них есть какой-нибудь меломан, знающий названную им симфонию? Вот он подходит к дому, а они уж тут как тут. Да, ничего глупее нельзя было придумать. Может, позвонить снова и сказать все как есть? Но в этот момент дверь приоткрылась и в комнатушку боязливо заглянула какая-то девушка. Коттес вышел, утирая со лба пот.

За время его отсутствия в слабо освещенном фойе сгустилась атмосфера обреченности. Тесно сидящие рядышком на диванах оцепеневшие и зябнущие дамы вздыхали. Одни сняли с себя слишком броские украшения и попрятали их в сумочки; другие, стоя перед зеркалом, старательно трудились над своими прическами, делая их менее легкомысленными; третьи соорудили на голове такие замысловатые уборы из накидок и вуалей, что выглядели чуть ли не кающимися грешницами.

— Это ожидание невыносимо, надо положить ему конец — будь что будет.

— Только этого нам не хватало… Я прямо как чувствовала… Мы ведь собирались сегодня в Тремеццо, но Джорджо ни за что не хотел пропустить премьеру Гроссгемюта, а я ему говорю: нас же там ждут, а он — да ладно, позвоним туда, предупредим… клянусь, у меня было какое-то предчувствие, а теперь эта мигрень… О, бедная моя голова!..

— Ну, знаешь, не тебе жаловаться, ты ведь ничем не рискуешь…

— Представляете, мой садовник Франческо уверяет, будто своими глазами видел их черные списки!.. Он сам из этих «морцистов»… Говорит, что по одному только Милану больше сорока тысяч фамилий.

— Господи, неужели ты допустишь такое безобразие?..

— Есть какие-нибудь новости?

— Нет, ничего не слышно.

— Народ собирается?

— Да нет, я же говорю — ничего…

У одной из дам руки — вроде бы непроизвольно — сложились для молитвы, и она действительно молится; другая жарко шепчет что-то на ухо приятельнице — не умолкая, исступленно.

Мужчины расселись на полу, многие сняли туфли, расстегнули воротнички, распустили белые галстуки; курят, зевают, храпят, тихо спорят, пишут что-то золотыми карандашами на полях программок. Человек шесть дежурят, приникнув к щелям жалюзи, чтобы сразу же сообщить остальным, если снаружи что-нибудь произойдет. А в углу, один-одинешенек, сидит бледный, ссутулившийся, с вытаращенными глазами депутат Лайянни и курит свои дешевые «Национале».

Но за то время, что Коттес отсутствовал, среди осажденных произошла странная перегруппировка. Еще перед тем как он отправился звонить, владелец завода сантехники инженер Клементи стал в чем-то убеждать директора Гирша и отвел его в сторонку. Продолжая беседовать, они направились к театральному музею и какое-то время оставались там, в темноте. Потом Гирш снова появился в фойе, что-то шепнул — каждому в отдельности — четверым гостям и увел их с собой. Это были: писатель Клисси, певица-сопрано Барри, торговец мануфактурой Просдочими и юный граф Мартони. Все они присоединились к инженеру Клементи, оставшемуся в темном музее, и образовали своего рода тайный союз. Затем капельдинер без всяких объяснений взял один из канделябров, освещавших фойе, и унес его к тем, кто засел в музее.

Маневры, на которые поначалу никто не обратил внимания, в конце концов вызвали любопытство и даже тревогу у остальных: люди были в таком состоянии, что любой пустяк мог их насторожить. Кое-кто, будто совершенно случайно оказавшись возле музея, решил заглянуть туда и узнать, что все-таки происходит. Из этих любопытствующих в фойе возвратились не все. Оказалось, Гирш и Клементи в зависимости оттого, кто именно заглядывал в музей, либо тут же обрывали разговор, либо довольно настойчиво приглашали присоединиться к ним. Очень скоро группа сепаратистов насчитывала уже человек тридцать.

Зная их, нетрудно было догадаться, в чем дело. Клементи, Гирш и остальные решили отколоться и заранее перейти на сторону «морцистов», дав понять, что у них нет ничего общего со всеми этими гнусными богатеями, оставшимися в фойе. О некоторых из этих сепаратистов уже было известно, что они в свое время — скорее из страха, нежели по убеждению — проявляли мягкость или снисходительность к могущественной секте. Что касается причастности самодура и деспота Клементи, то тут всем все было ясно, ведь один из его сыновей (вот выродок!) чем-то там командовал у «морцистов». Незадолго до этого видели, как он, то есть Клементи-старший, вошел в закуток с телефоном, и стоявшим в очереди пришлось ждать больше четверти часа. Можно было предположить, что, почуяв опасность, Клементи обратился к сыну по телефону с просьбой о помощи, и тот, не желая себя компрометировать, посоветовал ему действовать самостоятельно и немедленно приступить к организации комитета солидарности, этакой мятежной хунты «Ла Скала» — ее «морцисты», придя к власти, из тактических соображений признают и наверняка не тронут. В конце концов, кровь — не вода, заметил кто-то.

Но со стороны многих других подобные действия просто озадачивали. Это были типичные представители именно тех кругов, к которым «морцисты» относились с особой ненавистью: они, или по крайней мере такие, как они, были носителями пороков и несправедливости, слишком часто служивших наиболее вескими аргументами в морцистской агитации и пропаганде. Теперь же они, видите ли, вдруг перешли на сторону противника и отреклись не только от собственного прошлого, но и от речей, произносившихся всего несколько минут назад. Очевидно, они уже давно вели закулисные переговоры, чтобы в случае переворота любой ценой обеспечить себе лазейку, но делали это тайком, через посредников, так, чтобы, не дай Бог, не запятнать себя в глазах людей одного с ними круга. И вот, когда пробил грозный час, они поспешно сбросили маски, уже не заботясь о соблюдении декорума: к черту связи, знатных друзей, положение в обществе — сама жизнь поставлена на кон.

И если поначалу эти маневры проводились втихую, то теперь пришло время действовать открыто, поставить точки над i. В небольшом зале музея вновь включили электричество и распахнули окно, чтобы снаружи все было хорошо видно: «морцисты» войдут на площадь и сразу поймут, что у них есть здесь надежные союзники.

Вернувшийся в фойе маэстро Коттес, увидев яркие блики отраженного зеркалами света, который зажгли в музее, и услышав доносившийся оттуда шум дебатов, был ошеломлен происшедшей переменой. Почему в музее свет включили, а в фойе нет? Чем это объяснить?

— А что это они там делают? — громко спросил он наконец.

— Что делают? — раздался мелодичный голосок Лизелоры Бини: она сидела на полу, прижавшись к боку мужа. — Святая простота! Внуки Макиавелли создали свою театральную ячейку. Они не теряли времени зря. Торопитесь, маэстро, еще немного — и вас уже не примут. Молодцы, ничего не скажешь!.. Они великодушно сообщили нам, что сделают все возможное для нашего спасения… Сейчас там делят пирог, устанавливают свои законы, нам даже позволено включить свет… Пойдите посмотрите на этих милашек, маэстро, право же, стоит… Жирные, грязные свиньи! — Она почти перешла на крик: — Клянусь, если только ничего не случится…

— Ну что ты, Лизелора, успокойся, — сказал Бини, который слушал жену с закрытыми глазами и улыбался, словно для него вся эта история была забавным приключением, каким-то новым видом спорта.

— А где же донна Клара? — спросил Коттес, чувствуя, что мысли у него путаются.

— О, наша хромоножка всегда на высоте! Она нашла просто гениальное решение… хотя ее задача и нелегка… Донна Клара курсирует. Курсирует, понимаете? Ходит туда-сюда… Пару слов здесь, пару слов там и так далее. Как бы ни обернулось дело, у нее-то все будет в порядке… Главное — не терять равновесия… она не присядет… слова лишнего не скажет… то здесь, то там, снует, как челнок… Несравненная наша представительница!

Так оно и было. Проводив Гроссгемюта в отель и вернувшись, Клара Пассалаккуа снова взяла бразды правления в свои руки, беспристрастно деля себя между двумя партиями, сделав вид, будто цели тех, кто собрался в музее, ей неведомы: вроде бы это очередной каприз группы гостей. Вот почему ей приходилось безостановочно двигаться, ибо остановиться означало бы сделать к чему-то обязывающий выбор. И она курсировала по театру, стараясь приободрить особенно павших духом женщин, раздобывала дополнительные банкетки и весьма благоразумно позаботилась о том, чтобы всех снова щедро угостили напитками. Прихрамывая, Клара сама разносила подносы и бутылки, стараясь расположить к себе всех и в том, и в другом лагере.

— Эй, эй… — подал вдруг голос один из прятавшихся за жалюзи дозорных и знаком указал в сторону площади.

Человек шесть или семь поспешили к нему. Вдоль фасада Коммерческого банка со стороны улицы Казе-Ротте бежала собака, судя по всему дворняга; низко опустив голову, она мелькнула у самой стены и скрылась на улице Мандзони.

— Ты зачем нас позвал? Из-за собаки?

— Нет… Я думал, что за ней…

Положение становилось уже несколько гротескным. Там, снаружи, были пустынные улицы, тишина и абсолютный покой — по крайней мере так казалось. Здесь, внутри, царили страх и паника: десятки богатых, уважаемых и могущественных людей смиренно терпели позор из-за опасности, которая пока еще ничем о себе не заявила.

Время шло, и, хотя усталость и оцепенение давали себя знать все больше, в голове у некоторых начало проясняться. Если «морцисты» действительно перешли к наступательным действиям, то почему же на площади перед театром до сих пор не появилось ни одного разведчика? Было бы ужасно обидно натерпеться такого страху зря. К группе всеми почитаемых светских дам при дрожащем свете свечей направился с бокалом шампанского в правой руке адвокат Козенц, некогда известный сердцеед, до сих пор слывущий у некоторых старушек опасным мужчиной.

— Послушайте, дорогие мои, — начал он вкрадчивым голосом, — возможно, я подчеркиваю — возможно, завтра вечером многие из нас, здесь присутствующих, окажутся — позвольте мне прибегнуть к эвфемизму — в критическом положении… — (Засим последовала пауза.) — Но очень может быть — и мы не знаем, какая из двух гипотез более вероятна, — очень даже может быть, что завтра вечером весь Милан, узнав о нас, будет покатываться со смеху. Минуточку, не перебивайте меня… Давайте рассуждать здраво. Что заставило нас поверить в надвигающуюся опасность? Перечислим тревожные приметы. Примета первая: исчезновение из лож в третьем акте «морцистов», префекта, квестора и представителей вооруженных сил. Но разве не может быть так, что им, прошу прощения за грубое слово, осточертела музыка? Примета вторая: дошедшие до нас отовсюду слухи, что вот-вот должен произойти переворот. Примета третья, и самая серьезная: известия, которые, как говорят, — я повторяю, как говорят, — принес мой уважаемый коллега Фриджерио. Однако он сразу же ушел, так что почти никто из нас его не видел. Но не важно. Допустим, Фриджерио сообщил, что «морцисты» захватывают город, что префектура окружена и так далее… Спрашивается: от кого Фриджерио мог получить подобные сведения в час ночи? Возможно ли, чтобы столь секретные сведения были ему переданы в такой час? И кем? И для чего? Между тем здесь поблизости не было замечено — а ведь уже четвертый час утра — ничего подозрительного. Даже шума никакого не слышно. Короче говоря, возникают кое-какие сомнения.

— Тогда отчего никому не удается узнать хоть что-то по телефону?

— Верно подмечено, — продолжал Козенц, отхлебнув шампанского. — Четвертая тревожная примета: странное онемение телефонов. Те, кто пытался связаться с префектурой или квестурой, утверждают, что это им не удалось, по крайней мере никакой информации они не добились. Что ж, окажись вы на месте какого-нибудь чиновника, которого в час ночи незнакомый и неуверенный голос спрашивает, как обстоят дела с общественным порядком, что, интересно, вы бы ответили? И это, заметьте, в тот момент, когда сложилась весьма нестабильная политическая ситуация. Газеты, надо сказать, тоже помалкивали… Некоторые наши друзья из редакций старались отделаться общими фразами. Бертини, например, из «Коррьере» заявил мне буквально следующее: «Пока ничего определенного мы не знаем». — «А неопределенного?» — спросил я. Он ответил: «Из неопределенного известно пока то, что ничего не понятно». Я не отступал: «Но основания для беспокойства есть?» А он ответил: «Не думаю. По крайней мере пока…»

Козенц перевел дух. Все слушали с огромным желанием хоть немного разделить его оптимизм. Сигаретный дым плавал в воздухе, смешиваясь с запахом пота и духов. Взволнованные голоса докатились до двери музея.

— В заключение, — снова заговорил Козенц, — замечу, что относительно сведений по телефону, а вернее, отсутствия таковых, по-моему, не стоит особо тревожиться. Газетчикам, очевидно, известно тоже не так уж много. А это означает, что переворот, которого мы все опасаемся, если и начался, то еще не приобрел четких очертаний. Можете ли вы себе представить, чтобы «морцисты», овладев городом, допустили выход очередного номера «Коррьере делла сера»?

Два-три человека рассмеялись, остальные молчали.

— Я еще не кончил. Пятым настораживающим моментом могут, пожалуй, служить сепаратистские действия вон тех. — Он кивнул в сторону музея. — Давайте разберемся. Безусловно, они не такие идиоты, чтобы столь откровенно компрометировать себя, не будучи абсолютно уверенными, что «морцисты» победят. И все же я подумал: в случае, если переворот сорвется (допустим, что он действительно имеет место), удобных предлогов, оправдывающих этот скрытый заговор, можно будет найти сколько угодно. Только выбирай: тут вам и маскировка, и тактика двойной игры, и тревога за судьбу «Ла Скала», и тому подобное… Уж вы мне поверьте, завтра эти типы…

Он на мгновение замер в нерешительности, подняв левую руку, но закончить фразу не успел: в этот краткий миг тишины откуда-то издалека — откуда именно, сказать было трудно — донесся грохот взрыва, отозвавшийся в сердцах всех присутствующих.

— Господи Иисусе! — простонала Мариу Габриэлли, падая на колени. — Мои дети!

— Началось! — истерически закричала другая женщина.

— Спокойно, спокойно, ничего не случилось! Что за бабские выходки! — воскликнула Лизелора Бини.

И тут вперед выступил маэстро Коттес. Накинув на плечи пальто и вцепившись пальцами в лацканы фрака, он посмотрел очумело на адвоката Козенца и торжественно сообщил:

— Я иду.

— Куда? Куда вы идете? — раздалось сразу несколько голосов, в которых затеплилась надежда.

— Домой иду. А куда еще я могу идти? Здесь, во всяком случае, не останусь. — С этими словами маэстро Коттес, шатаясь, направился к выходу: очевидно, он был мертвецки пьян.

— Нет-нет, подождите! Зачем такая спешка? Скоро утро! — кричали ему вслед.

Бесполезно. Два лакея проводили его со свечами в руках до нижней площадки, где заспанный швейцар беспрекословно открыл перед ним дверь.

— Звоните! — понеслось ему вдогонку последнее напутствие.

Коттес ушел, ничего не ответив.

Наверху, в фойе, люди бросились к окнам и прильнули к жалюзи. Что теперь будет? Они увидели, как старик пересек трамвайную линию и неверными шагами, спотыкаясь, направился в сторону газона в центре площади, миновал первый ряд застывших в неподвижности автомобилей, вышел на свободное пространство… И внезапно рухнул ничком, словно его кто-то толкнул в спину. Но, кроме него, на площади не было ни единой живой души. Послышался глухой удар. Коттес остался лежать на асфальте с раскинутыми руками, лицом вниз, похожий издали на гигантского расплющенного таракана.

Все, кто видел это, затаили дыхание. Они стояли, замерев от страха, и молчали. Вдруг взвился пронзительный женский крик:

— Его убили!

На площади по-прежнему царила тишина. Никто не вышел из припаркованных машин, чтобы помочь старому пианисту. Все вокруг казалось мертвым. Все придавил собой страшный призрак.

— В него стреляли. Я слышал звук выстрела.

— Да нет, это он ударился об асфальт.

— Клянусь, я слышал выстрел. Из пистолета. В этом деле я разбираюсь.

Больше никто не возразил. Присутствующие остались на местах; одни сидели и курили с безнадежным видом, другие снова опустились на пол, третьи так и остались у жалюзи. Все чувствовали приближение неумолимого рока — он надвигался концентрическими кругами, от городских окраин к центру, к ним.

Но вот блики серого предутреннего света упали на крыши спящих домов. Проехал, дребезжа цепью, одинокий велосипедист. Раздались звуки, похожие на шум проходящих вдали трамваев. Наконец на площади появился согбенный человек, толкающий впереди себя тележку. Совершенно спокойно он стал подметать, начав с угла виа Марино. Чудо! Оказалось, всего-то и нужно было несколько взмахов метлы. Вместе с бумажками и всяким сором он сметал страх. Показался еще один велосипедист; прошел рабочий; проехал грузовичок. Милан понемногу просыпался.

Ничего не случилось. Подметальщик потормошил маэстро Коттеса, тот, сопя, встал, ошалело огляделся вокруг, поднял с земли пальто и, пошатываясь, двинулся домой.

А когда утренние лучи проникли сквозь жалюзи в вестибюль театра, туда спокойно и бесшумно вошла старая продавщица цветов. Какое странное видение! Казалось, она только что нарядилась и напудрилась по случаю торжественного вечера. Ночь пролетела, не коснувшись ее: длинное, до полу, платье из черного тюля, черная вуаль, черные тени под глазами, полная цветов корзинка. Она прошла сквозь сборище мертвенно-бледных людей и с печальной улыбкой протянула Лизелоре Бини свежайшую гардению.

11

ОЧАРОВАННЫЙ БУРЖУА

© Перевод. Р. Хлодовский, 2010

Однажды летом Джузеппе Гаспари, сорокачетырехлетний коммерсант, торговец зерном, приехал в горное селение, где его жена и дети жили на даче. Сразу же по прибытии, после обеда, когда почти все отправились спать, он вышел из дома на прогулку.

Карабкаясь по протоптанной мулами, круто подымающейся в гору тропе, он то и дело озирался по сторонам, оглядывая окрестности. Светило солнце, но, несмотря на это, он испытывал чувство некоторого разочарования. Он-то надеялся, что селение расположено в романтической долине с хвойными и лиственными лесами, окруженной стеною гор. Но это была самая обычная предальпийская долина, закрытая приземистыми, похожими на рождественский пирог пригорками, которые казались безлюдными и мрачными. Места для охотников, подумал Гаспари, сокрушаясь, что так и не сумел — предел мечтаний — пожить хотя бы несколько дней в одной из тех долин, над которыми нависают фантастические скалы и где похожие на замки снежно-белые отели стоят на опушках древних дубрав, овеянных легендами. Он с горечью подумал, что вот так прошла вся его жизнь: ни в чем он вроде бы никогда не нуждался, но все, что имел, всегда было не таким, как ему хотелось бы; он прожил серую, посредственную жизнь, которая никогда не наполняла его радостью.

Тем временем он прошел добрую часть пути. Оглянувшись назад, с удивлением увидел селение, гостиницу, теннисный корт, ставшие вдруг совсем далекими и маленькими. Он намеревался идти дальше, как вдруг услышал голоса, доносившиеся из-под обрыва.

Тогда, движимый любопытством, он сошел с тропы и, продравшись сквозь заросли, оказался на краю обрыва. Внизу, скрытый от взоров тех, кто шел по обычной дороге, находился дикий овраг с крутыми склонами осыпающегося красного песчаника.

То тут, то там виднелись валуны, кустарник и стволы засохших деревьев. Пятьюдесятью метрами выше овраг сворачивал вправо, врезаясь в гору. Самое подходящее место для змей, раскаленное от солнца и странно-таинственное.

Увидев все это, Гаспари обрадовался, но почему — и сам не знал. Ничего особо примечательного в овраге не было. Тем не менее в душе пробудилось множество острейших чувств, которых он уже давным-давно не испытывал. Он словно бы узнавал эти осыпающиеся откосы, эту заброшенную яму, скрывающую в себе какие-то неведомые тайны, эти маленькие оползни, скользящие по пышущим зноем склонам. Он видел их когда-то давно, сколько раз — и какими изумительными они казались теперь; именно такими были те волшебные земли грез и увлекательных приключений, о которых он мечтал в далекие времена, когда еще можно было все изменить.

Прямо под ним за невинным плетнем из ежевики о чем-то сговаривались пятеро мальчишек. Полуголые, в странных шапках, у всех перевязи и пояса. Они изображали то ли дикарей, то ли пиратов. У одного из них имелось игрушечное ружье с пружиной, стреляющее палочкой. Он был самым старшим, лет четырнадцати. Остальные были вооружены маленькими луками, сделанными из веток орешника; стрелами им служили деревянные прутики.

— Послушай, — говорил самый старший, надолбом которого торчали перья, — меня это не касается… Систо меня не волнует, о Систо позаботишься ты и Джино, надеюсь, вдвоем вы с ним справитесь. Нам надо только составить план, и вот увидите — мы застигнем его врасплох.

Прислушавшись к их разговору, Гаспари понял, что они играют в индейцев или в войну; враги находятся где-то выше, укрывшись в воображаемой крепости, а Систо — это вражеский вождь, самый сильный и страшный. Для штурма крепости пятеро мальчишек нашли доску длиной что-нибудь около трех метров и теперь держали ее под мышкой; она должна была послужить мостом через ров или расщелину (Гаспари как следует не разобрал) во вражеском тылу. Двое из ребят должны были идти по оврагу, изображая лобовую атаку, а остальным троим предстояло атаковать противника с тыла, воспользовавшись для этого доской.

Неожиданно один из мальчиков увидел стоящего на краю оврага Гаспари, пожилого, почти лысого человека с высоким лбом и добрыми глазами.

— Взгляните-ка туда, — сказал он товарищам, которые сразу умолкли, подозрительно оглядывая незнакомца.

— Добрый день, — сказал Гаспари, находясь в прекрасном расположении духа. — Я стоял и смотрел на вас… Так когда же вы пойдете на приступ?

Ребятам польстило, что незнакомый господин, вместо того чтобы накричать на них, вроде бы их даже подбадривает. Но они настороженно молчали.

Тогда Гаспари пришла забавная мысль. Он спрыгнул в овраги, увязая в песке, побежал к мальчикам. Те тут же вскочили на ноги. Он спросил:

— Примете меня? Я понесу доску, для вас она слишком тяжелая.

Ребята робко улыбнулись: чего надо от них этому незнакомцу, которого никто никогда тут не видел? Потом, взглянув на его симпатичное лицо, они сочли возможным проявить к нему снисхождение.

— Но знаешь, там Систо, — сказал самый младший, чтобы посмотреть, не испугается ли он.

— А что, Систо такой уж страшный?

— Он всегда побеждает, — ответил мальчик. — Вцепляется в лицо руками, как будто хочет выцарапать тебе глаза. Он злой…

— Злой? Но мы его все равно одолеем, вот увидишь, — весело заявил Гаспари.

Они двинулись в путь по усеянному камнями дну оврага. Гаспари с помощью одного из мальчиков приподнял доску, которая оказалась много тяжелее, чем он предполагал.

Ребята смотрели на него с изумлением. Занятно: в нем не было и тени того высокомерия, которое всегда проявляют взрослые, позволяя себе поиграть с детьми. Казалось, он делает все совершенно серьезно.

Наконец они дошли до того места, где овраг сворачивал в сторону. Там ребята остановились и, улегшись за камнями, осторожно приподнимая головы, принялись смотреть вдаль. Гаспари последовал их примеру и тоже растянулся на гравии, не заботясь о костюме.

Теперь он увидел другую часть оврага, еще более дикую и странную. Груды красной земли, которая, казалось, вот-вот осыплется, устремлялись ввысь, словно шпили заброшенного собора, и образовывали что-то вроде круга. Вид их внушал смутную тревогу. Казалось, они веками стоят здесь неподвижно, поджидая кого-то. На вершине самой высокой из них, поднимавшейся в конце оврага, виднелось что-то вроде баррикады из камней, из-за которой высовывались три-четыре головы.

— Вон они, видишь их? — прошептал один из мальчиков.

Гаспари кивнул, чувствуя замешательство. Если измерять расстояние на метры, все было вроде бы совсем близко. Тем не менее в какое-то мгновение у него возник вопрос, каким образом они доберутся туда, до той далекой скалы, нависшей над пропастью. Дойдет ли он туда еще до вечера? Однако его сомнения тут же рассеялись. И что это ему взбрело в голову? Ведь дело в какой-то сотне метров.

Двое мальчиков остались ждать. Трое других вместе с Гаспари пошли вокруг, стараясь незаметно вскарабкаться на край оврага.

— Тихо, не спотыкайтесь о камни, — вполголоса заклинал мальчиков Гаспари, больше всех волнующийся за исход операции. — Смелей, еще немного, и мы на месте.

Поднявшись на гребень, они спустились в небольшую, ничем не примечательную лощину, тянущуюся вдоль оврага. Затем продолжили восхождение, таща за собой доску.

План был тщательно разработан. Когда они снова показались над оврагом, крепость индейцев уже была в десятке метров от них, только чуть ниже. Теперь предстояло спуститься в кусты и перебросить доску через узкую расщелину. Враги сидели спокойно, и над ними возвышался Систо, на голове которого развевалось что-то вроде конской гривы; половину его лица скрывала желтоватая картонная маска чудовища. (Тем временем над ними сгущались тучи, солнце померкло, и овраг стал совсем свинцового цвета.)

— Вот и все, — пробормотал Гаспари. — Теперь я пойду вперед с доской.

Придерживая доску руками, он осторожно опустил ее в куст ежевики. Ребята шли следом. Им удалось добраться до установленного места так, что индейцы их не заметили.

Тут Гаспари остановился и задумался. (Тучи все не рассеивались, где-то вдали слышался жалобный крик, похожий на призыв о помощи.) «Что за странная история, — подумал он, — всего лишь два часа назад я сидел за столом вместе с женой и детьми, а теперь нахожусь в этой неизведанной стране за тысячи километров от них и воюю с дикарями».

Гаспари огляделся вокруг. Больше не было ни небольшого оврага, где так хорошо игралось ребятам, ни похожих на рождественский пирог пригорков, ни поднимающейся по долине дороги, ни гостиницы, ни рыжего теннисного корта. Он увидел под собой бесконечные, ни на что не похожие утесы, которые стремительно сбегали в море леса, увидел за лесом мерцание пустыни, а еще дальше — огни, какие-то неясные знаки, говорящие о тайнах мира. А здесь прямо перед ним на вершине скалы стояла зловещая крепость в окружении мрачных покосившихся стен; ее поддерживали столбы, увенчанные выбеленными на солнце человеческими черепами, которые, казалось, смеялись. Край проклятий, мифов, полнейшего одиночества, последняя правда, доступная нашим мечтаньям!

Чуть приоткрытые деревянные ворота (которых не существовало) были испещрены зловещими иероглифами и скрипели под порывами ветра. Гаспари подошел к ним совсем близко, до ворот оставалось не больше двух метров. Он начал медленно поднимать доску, чтобы перебросить ее через расщелину.

— Измена! — в ту же минуту закричал Систо, обнаружив их.

Он вскочил со смехом, держа в руках громадный лук. Увидев Гаспари, он на мгновенье замешкался, затем извлек из колчана деревянную палочку, невинную стрелу, положил ее на тетиву и прицелился.

Но Гаспари увидел, как из полуоткрытых ворот, разрисованных непонятными знаками (на самом деле их не существовало), вышел колдун, тело которого несло на себе следы проказы и адского пламени. Гаспари увидел, как колдун распрямился, став вдруг очень высоким; глаза его были безумны, а в руках, которыми двигала какая-то дьявольская сила, колдун держал лук. Гаспари бросил доску и в ужасе подался назад. Но колдун уже пустил стрелу. Пораженный в грудь, Гаспари упал на камни.

Гаспари вернулся в гостиницу, когда наступил вечер. Он устал и, совсем обессилев, рухнул на скамейку подле входной двери. Постояльцы входили и выходили, некоторые здоровались с ним, другие не узнавали, так как стало совсем темно.

Но, погрузившись в себя, Гаспари не обращал ни на кого внимания. И никто из тех, кто проходил мимо, не замечал, что в груди у него застряла стрела. Хорошо обструганная темного цвета палочка из какого-то очень твердого дерева поднималась сантиметров на тридцать над его рубашкой, из самой середины кровавого пятна. Гаспари уставился на нее с тихим ужасом, к которому примешивалось счастливое любопытство. Он попробовал вытащить стрелу, но ему стало очень больно. Должно быть, зазубренный наконечник крепко застрял в теле. А из раны все время сочилась кровь. Он чувствовал, как она стекает по груди, животу, скапливается в складках рубашки.

Наконец-то наступил час Джузеппе Гаспари — во всем своем поэтичном великолепии, но жестокий. По всей вероятности, подумал он, ему предстоит умереть. Но зато как он отомстил жизни, как отомстил он всем этим вечно окружавшим его жалким людишкам с их нудными разговорами и скучными лицами. Какая великолепная месть! О, он возвращался теперь не из маленькой, вдоль и поперек исхоженной долины, что в двух шагах от гостиницы «Корона». Нет, он возвращался из дальних земель, скрытых от людской пошлости, из самого что ни на есть волшебного царства. Чтобы добраться туда, другим (не ему) потребуется переплыть океаны, а потом еще долго идти по негостеприимной безлюдной местности, преодолевая враждебность природы и человеческую слабость. И кто сказал, что они доберутся когда-нибудь до этого волшебного царства? Тогда как он…

Да, он, мужчина за сорок, стал играть вместе с ребятами, разделяя их детскую веру; но вот только ребята относились к ней с ангельской непринужденностью, а он верил всерьез, натужно и яростно; вера эта неизвестно как вызревала в нем за годы его жалкого прозябания. Твердая вера, такая, что все стало вдруг совсем взаправдашним: долина, индейцы, кровь. Он вошел в мир, который не был уже миром его сказок, перейдя границу, которую в определенном возрасте нельзя переступать безнаказанно. Он сказал тайной двери: «Отворись!», сказал как бы шутя, но дверь в самом деле отворилась. Он сказал: «Индейцы!» — и так оно и вышло. «Игрушечная стрела» — и самая настоящая стрела поразила его насмерть.

Он заплатил за дерзновенное очарование, рассчитался; он зашел слишком далеко, чтобы можно было вернуться, но зато как он отомстил за себя! Жена, дети, приятели по гостинице ждали его к ужину, они ждали его на вечерний бридж! Бульон с сухариком, вареное мясо, последние известия по радио — смешно! Для него, вышедшего из сумрачного заповедного мира!

— Беппино! — окликнула жена с верхней террасы, где был накрыт стол. — Беппино, чего ты там разлегся? Где это ты пропадал? Ты все еще в гольфах? Ты что, не будешь переодеваться? Ты знаешь, что уже девятый час? Мы проголодались.

Аминь! Слышал ли ее Гаспари? Или он уже был слишком далеко? Он вяло махнул рукой, словно бы прося, чтобы к нему не приставали, пусть они обходятся без него, ему нет до них никакого дела. Он даже улыбнулся. Его лицо выражало острую радость, хотя он уже почти не дышал.

— Ну же, Беппино, — кричала жена, — не заставляй себя ждать! Что с тобой? Почему ты не отвечаешь? Можно узнать, почему ты молчишь?

Он наклонил голову как бы в знак согласия и уже не поднял ее. Теперь-то он настоящий мужчина, а не жалкая тряпка. Герой, уже не слизняк, не такой, как все прочие; нет, теперь он много выше их. И — один.

Его голова свесилась на грудь, словно приноравливалась к смерти, а холодеющие губы продолжали презрительно ухмыляться: я победил тебя, жалкий мир, тебе не удалось меня удержать.

12

КАПЛЯ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Капля воды поднимается по ступенькам лестницы. Слышишь? Лежа на кровати, в темноте, я слежу за ее осторожным движением. Как она это делает? Подпрыгивает? Тик, тик, тик — доносится до меня дробно. Потом капля замирает и иногда всю оставшуюся часть ночи не дает больше о себе знать. И однако же она поднимается. Со ступеньки на ступеньку перемещается вверх, в отличие от всех других капель, падающих, в полном соответствии с законом всемирного тяготения, только вниз и производящих при падении короткий щелкающий звук, знакомый всем людям на Земле. А эта нет: медленно всходит она по лестничным маршам подъезда «Е» нашего огромного многоквартирного дома.

И заметили это не мы, так тонко все чувствующие и такие впечатлительные взрослые, а девочка — служанка со второго этажа, заморенное, невежественное существо. Она услышала каплю однажды поздним вечером, когда весь дом уже засыпал. Послушав немного, девочка не выдержала, встала с постели и побежала будить хозяйку.

— Синьора, — зашептала она, — синьора!

— Что такое? — спросила хозяйка, вздрогнув. — Что случилось?

— Там капля, синьора, капля, которая поднимается по лестнице!

— Что-что? — спросила та оторопело.

— Там капля поднимается по ступенькам, — повторила служаночка, чуть не плача.

— Да ты с ума сошла! — напустилась на нее хозяйка. — Марш в постель, сейчас же! Ты просто пьяна, бесстыжая! То-то я стала замечать по утрам, что вино в бутылке убывает! Ах ты, грязная тварь! Если ты думаешь…

Но девчонка уже убежала к себе и забилась под одеяло.

«И взбредет же в голову такое!.. Вот дура!..» — думала, лежа в тишине, хозяйка — спать ей уже не хотелось. Но, невольно вслушиваясь в царящее над миром ночное безмолвие, она вдруг тоже различила эти странные звуки. Действительно, по лестнице поднималась капля.

Как примерная хозяйка, синьора хотела было встать и посмотреть, в чем дело. Да разве что-нибудь разглядишь в тусклом свете маленьких лампочек, освещающих пролеты? Как станешь искать среди ночи на темной лестнице и еще по такому холоду какую-то каплю?

Назавтра слух о капле пополз из квартиры в квартиру, и теперь уже все в доме о ней знают, хотя и предпочитают об этом не говорить: в такой глупости стыдно даже признаться. И теперь в темноте, когда на весь род людской наваливается ночь, уже многие напрягают слух: кому мерещится одно, кому — другое.

В иные ночи капля молчит. А иногда, наоборот, на протяжении нескольких часов только и делает, что поднимается все выше, выше; и начинаешь думать, что она больше вообще не остановится. Когда кажется, что эти еле слышные звуки замирают у твоего порога, сердце начинает отчаянно биться: слава Богу, не остановилась, вон удаляется — тик, тик, теперь пойдет на следующий этаж.

Я точно знаю, что жильцы с бельэтажа уже чувствуют себя в безопасности. Раз капля, думают они, прошла мимо их двери, значит, она больше их не побеспокоит. Пусть теперь волнуются другие, как, например, я, живущий на седьмом этаже, а им уже не страшно. Но откуда они знают, что в следующую ночь капля возобновит свое движение с того места, где она остановилась в предыдущую, а не начнет все сначала, отправившись в путь с самых нижних, вечно сырых и почерневших от грязи ступенек? Нет, все-таки и им нельзя чувствовать себя в безопасности.

Утром, выходя из дома, все внимательно разглядывают ступеньки: может, хоть какой-то знак остался? Но, как и следовало ожидать, ничего не находят — ни малейшего отпечатка. Да и вообще, кто станет утром принимать эту историю всерьез? Утром, когда светит солнце, человек чувствует себя сильным, он прямо-таки лев, хотя еще несколько часов назад трясся от страха.

А может, те, с бельэтажа, все-таки правы? Впрочем, и мы, поначалу не слышавшие и не подозревавшие ничего, считавшие себя вне опасности, с некоторых пор по ночам тоже стали улавливать какие-то звуки. Да, верно, капля пока еще далеко. До нашего слуха доносится через стены лишь едва различимое тиканье, слабый его отголосок. Но ведь это означает, что она поднимается, подходя все ближе и ближе.

И ничего не помогает, даже если ты ложишься спать в самой удаленной от лестничной клетки комнате. Лучше уж слышать этот звук, чем проводить ночи, гадая, раздастся он сегодня или нет. Те, кто живет в таких дальних комнатах, иногда не выдерживают, пробираются в коридор и, затаив дыхание, стоят в ледяной передней за дверью, слушают.

А услышав ее, уже не осмеливаются отойти, объятые неизъяснимым страхом. Но еще хуже, когда все тихо: вдруг именно в тот момент, когда ты вернешься в постель, этот звук возобновится?

Странная какая-то жизнь. И некому пожаловаться, нечего предпринять, негде найти объяснение, которое сняло бы с души тревогу. Невозможно даже поделиться с жильцами из других домов, с теми, кто не испытал этого на себе. Да что еще за капля такая? — спрашивают они, раздражая своим желанием внести в дело ясность. Может, это мышь? Или выбравшийся из подвала лягушонок? Да нет же! А может, вообще все это надо понимать иносказательно, не сдаются они, к примеру, как символ смерти? Ничего подобного, синьора, это просто-напросто капля, но только она почему-то поднимается по лестнице.

Ну а если заглянуть глубже, может, мы таким способом пытаемся передать свои сновидения и тревоги или сладкие мечты о тех далеких краях, где, как нам кажется, царит счастье? В общем, нет ли здесь поэтического образа? Чепуха! А не тяга ли это к еще более далеким — совсем уже на краю света — землям, которых нам никогда не достичь? Да нет же, говорю вам, это не шутка, и не нужно искать здесь никакого двойного смысла. Увы, речь идет, по-видимому, просто о капле воды, которая ночами поднимается по лестнице вверх. Тик, тик — крадучись, со ступеньки на ступеньку. Потому-то и страшно.

13

СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ

© Перевод. Г. Богемский, 2010

Король, сидевший за огромным письменным столом из стали и алмаза, поднял голову и прислушался.

— Черт возьми, что это поют мои солдаты?

В тот момент мимо дворца, по площади Коронации, в самом деле проходил по направлению к границе батальон за батальоном; печатая шаг, солдаты пели. Жизнь легка, враг обращен в бегство, и там, в далеком краю, им осталось лишь пожинать лавры победы. Король тоже чувствовал себя великолепно и был полон уверенности в своих силах. Еще немного — и ему покорится весь мир.

— Это солдатская песня, ваше величество, — пояснил первый советник, с головы до пят закованный в броню, согласно предписаниям военного времени.

— Неужели у них не нашлось ничего повеселее? — удивился король. — Ведь Шрёдер сочинил для моей армии прекрасные марши. Я сам их слышал. Для солдат как раз то, что надо!

— Что вы хотите, ваше величество? — развел руками старый советник, больше, чем обычно, сгибаясь под тяжестью лат и оружия. — У солдат, как у детей, свои странности и прихоти. Будь у нас самые красивые марши в мире, они все равно предпочтут свои песни.

— Но эта песня звучит совсем не воинственно, — возразил король. — Им как будто бы даже грустно. А грустить у них, мне кажется, нет никаких причин.

— Ни малейших! — подтвердил советник с подобострастной улыбкой, намекая на то, что дела короля идут как нельзя лучше. — Притом, возможно, это всего лишь любовная песенка, и больше ничего.

— А каков ее текст? — не отставал король.

— По правде говоря, не знаю, — пожал плечами старый граф Густав. — Я распоряжусь, чтобы мне доложили.

Батальоны прибыли на границу и нанесли противнику сокрушительное поражение, значительно увеличив территорию королевства; гром побед разносился по всему миру; топот королевской конницы уже едва долетал с бескрайних равнин, с каждым днем удаляясь от серебряных куполов дворца. А над солдатскими биваками, раскинувшимися под чужим небом, плыла все та же песня — не веселая, не победная и боевая, а грустная, полная горечи. Солдаты ели до отвала, носили мундиры тонкого сукна, мягкие сафьяновые сапоги, теплые шубы, а сытые кони легко несли их из одной битвы в другую, все дальше от дома, и уставали под тяжестью лишь одного груза — захваченных вражеских знамен. Но генералы удивлялись:

— Черт возьми, что это поют солдаты? Неужели у них не нашлось ничего повеселее?

— Такие уж они от природы, ваше превосходительство, — отвечали вытянувшиеся в струнку офицеры генерального штаба. — Ребята хоть куда, но есть у них свои странности.

— Подозрительная странность, — хмурясь, говорили генералы. — Такое впечатление, что они вот-вот заплачут. И чего им не хватает? Чем они недовольны?

Солдаты победоносных полков, каждый в отдельности, были всем довольны. В самом деле, чего еще желать? Одна победа за другой, богатые трофеи, в каждом городе, в каждом селении новые женщины, уже не за горами триумфальное возвращение. На лицах солдат, пышущих силой и здоровьем, было прямо написано, что враг скоро будет окончательно стерт с лица земли.

— А каковы слова этой песни? — любопытствовал генерал.

— Слова-то? Да слова дурацкие, — отвечали офицеры генерального штаба, как водится, осторожные и немногословные.

— Пусть дурацкие, но все-таки — о чем там говорится?

— Точно не могу сказать, ваше превосходительство, — отвечал один из офицеров. — А ты, Дилем, знаешь?

— Слова этой песни? Сказать по правде, нет. Но здесь капитан Маррен, наверное, он…

— Я, право, затрудняюсь, господин генерал, — смутился Маррен. — Однако, если позволите, мы спросим у сержанта Петерса…

— Ну давайте же, хватит резину тянуть… Бьюсь об заклад… — Генерал внезапно осекся.

Прямой как палка сержант Петере предстал перед генералом и, немного робея, стал докладывать:

— В первом куплете, ваше превосходительство, слова такие:

Через поля и села

Под барабан веселый

Приказ вперед идти…

Но не найти назад пути,

Но не найти назад пути,

Любимая, навек прости!

А потом идет второй куплет, который начинается так: «Туда-сюда, сюда-туда…»

— Что-что? — переспросил генерал.

— Так точно, именно так, ваше превосходительство, «туда-сюда, сюда-туда»…

— Что значит «туда-сюда, сюда-туда»?

— Не могу знать, ваше превосходительство, песня такая.

— Ну ладно… А дальше какие слова?

Туда-сюда, сюда-туда,

Вперед, вперед мы шли всегда,

И вместе с нами шли года…

Там, где со мной прощалась ты,

Там, где со мной прощалась ты,

Торчат могильные кресты.

И есть еще третий куплет, но его почти никогда не поют. В нем…

— Нет-нет, хватит, с меня довольно и этого, — отмахнулся генерал, и сержант, повинуясь, щелкнул каблуками.

— Прямо скажем, песня не слишком веселая, — выразил свое мнение генерал, когда нижний чин вышел из комнаты. — Во всяком случае, для войны не очень подходит.

— Действительно, никак не подходит, — почтительно закивали офицеры генерального штаба.

Каждый вечер, по окончании битвы, когда еще дымилось, не успев остыть, поле боя, к королю слали гонцов с добрыми вестями. Города были украшены флагами, незнакомые люди обнимались на улицах, звонили колокола церквей… Но если кому случалось проходить ночью по окраинам столицы, он непременно слышал мужской, или женский, или девичий голос, поющий ту самую, неведомо когда и кем сложенную песню. Она и впрямь была довольно грустная, в ней таилась глубокая покорность судьбе, но люди, даже юные белокурые девушки, облокотившись на подоконник, пели ее, забывая обо всем на свете.

Никогда еще в мировой истории, начиная с древних времен, не было таких блистательных побед, таких удачливых армий, таких талантливых генералов, никто не помнил таких стремительных марш-бросков и такого обилия завоеванных земель. Даже самый захудалый солдат-пехотинец к концу войны становился настоящим богачом — так много добычи приходилось на его долю. Сбывались самые дерзкие надежды. В городах по вечерам ликовал народ, вино лилось рекой, плясали даже нищие. А между двумя стаканами вина всегда хочется спеть, затянуть в тесном кругу друзей какую-нибудь нехитрую песенку. «Через поля и села…» — слышалось повсюду, и песня звучала целиком, включая третий куплет.

А когда новые батальоны, отправляясь на войну, проходили по площади Коронации, король, приподняв голову над пергаментными свитками и рескриптами, прислушивался к песне и сам не мог объяснить, почему у него портится настроение.

Полки шагали через поля и села, из года в год продвигаясь все дальше, и неизвестно было, когда же наконец они вернутся назад. А тем временем они теряли одного за другим тех, кто бился об заклад, уверяя, что вскоре придет последний долгожданный приказ. Битвы, победы, победы, битвы… Войска уже были невероятно далеко, в неведомых краях, носивших такие мудреные названия, что и не выговоришь.

И это продолжалось — от одной победы к другой! — до тех пор, пока площадь Коронации не обезлюдела, окна королевского дворца не заколотили досками и до городских ворот не донесся грохот приближающихся вражеских колесниц. А на далеких равнинах, где проходили непобедимые королевские войска, выросли рощи, которых раньше не было, — однообразный лес деревянных крестов… до самого горизонта кресты, кресты — и ничего больше. И все потому, что судьбу этих армий решали не мечи, не огонь, не ярость кавалерийских атак, а песня. Король и его генералы вполне разумно сочли ее неподходящей для войны. Этот простенький мотив, эти безыскусные слова были голосом самого рока: неустанно, год за годом он предостерегал людей. Но король, полководцы, многоопытные министры оставались глухи, как камни. Никто не внял этому голосу, никто, кроме простых, увенчанных славой солдат, тех, что устало шагали в сумерках по дальним дорогам навстречу смерти и пели свою песню.

14

КОРОЛЬ В ХОРМ-ЭЛЬ-ХАГАРЕ

© Перевод. Г. Богемский, 2010

Это произошло в Хорм-эль-Хагаре, за Долиной Царей, на раскопках дворца Менефтаха II.

Руководитель раскопок Жан Леклерк, очень талантливый, уже немолодой ученый, получил письмо от секретаря Управления по охране древностей, в котором тот сообщал о предстоящем важном визите: раскопки посетит известный зарубежный археолог граф Мандранико, и ему следует оказать наилучший прием.

Леклерк не помнил археолога по фамилии Мандранико. Вмешательство Управления по охране древностей, подумал он, вряд ли объясняется подлинными заслугами этого человека перед наукой — просто у графа есть какой-нибудь высокопоставленный родственник. Однако это не вызвало у Леклерка досады, скорее наоборот. Уже дней десять он томился в одиночестве: помощник его уехал в отпуск. Мысль, что он увидит в этой глуши новое лицо, человека, которого могут хоть немного заинтересовать его старые камни, была ему даже приятна. Как истый джентльмен, он отправил грузовичок за продуктами в самый Акхимим, а на дощатой террасе, откуда открывался вид на весь район раскопок, устроил столовую — получилось даже изысканно.

И вот наступило то летнее утро, душное, наполненное тяжелым зноем; и, как всегда в пустыне, вместе с новым днем в душе родилась несмелая надежда, которая — увы! — рассеивается под лучами солнца. Накануне на краю второго внутреннего двора, где громоздились бесформенные глыбы обрушившихся колонн, показалась из-под песка стена с весьма интересной надписью. До сих пор для ученых оставалось загадкой царствование Менефтаха II — именно о нем говорилось в этих строках, пришедших из тьмы веков. «Дважды цари, носившие имена севера и болот, приходили и простирались перед фараоном, его могуществом, жизнью, здоровьем и силой (речь шла, по-видимому, об изъявлении покорности мятежными властителями номов Нижнего Нила) и, побежденные, ожидали его у двери храма. На них были новые, умащенные благовониями парики, в руках они несли венки из цветов, но глаза их не могли вынести источаемого фараоном света, уши — его голоса, руки и ноги их дрожали, когда он отдавал приказания, слова застревали в горле при виде великолепия Менефтаха, сына Аммона — жизни, здоровья, силы…» Ученый проработал при свете керосинового фонаря всю ночь, но дальше надпись расшифровке не поддавалась.

Леклерку эта находка доставила подлинную радость, хотя он уже не придавал своим научным открытиям, своей славе такого значения, как прежде. Там, на востоке, где несла свои воды невидимая река, терялась среди занесенных песком скалистых террас автомобильная дорога. Всматриваясь в бескрайнюю даль, археолог предвкушал удовольствие объявить гостю о своей находке — так ожидаем мы минуты, когда сможем сообщить ближнему радостную новость.

Еще не было восьми утра, когда он увидел на горизонте легкое облачко. Оно поднялось, потом опустилось, вновь заклубилось, становясь все плотнее и вздымаясь все выше в недвижном прозрачном воздухе. Вскоре дуновение ветерка донесло шум мотора — автомобиль с заморским гостем был уже близко.

Леклерк ударил в ладоши и подал знак двум прибежавшим феллахам. Они бросились к ограде и распахнули тяжелые ворота. Машина въехала на территорию раскопок. Леклерк с легкой досадой заметил на ней знак дипломатического корпуса. Автомобиль остановился почти прямо перед ним. Первым выскочил вылощенный молодой человек — Леклерку показалось, что он уже когда-то встречался с ним в Каире; затем вышел высокий смуглый господин с серьезным, даже скорбным выражением лица; наконец, с большим трудом вылез поддерживаемый смуглым господином маленький сухонький старичок с физиономией абсолютно невыразительной, в складках и морщинах, как у черепахи. Леклерк понял, что это и есть высокий гость. Опираясь на тросточку, граф Мандранико направился к раскопкам. Леклерка, казалось, никто не замечал, хотя он, с его импозантной внешностью, одетый в белый, свободного покроя, костюм, должен был бы сразу привлечь внимание. Но лишь спустя какое-то время к нему подошел вылощенный молодой человек и объявил, что он, лейтенант дворцовой гвардии Афге Кристани, и барон Фантин (вероятно, лейтенант указывал на смуглого господина) имеют честь (непонятно, к чему такая торжественность) сопровождать мсье графа Мандранико в этом посещении, которое, они уверены, окажется в высшей степени интересным.

И вдруг Леклерк узнал гостя: слишком часто египетские газеты помешали фотографии чужеземного короля, живущего в изгнании в Каире. Видный археолог? Впрочем, это было не так уж далеко от истины. В юности — вспомнил египтолог — король действительно проявлял живой интерес к истории этрусков и даже официально покровительствовал ее изучению.

Слегка смущенный, Леклерк сделал несколько шагов вперед и, покраснев, поклонился. Гость, рассеянно улыбаясь, пробормотал несколько слов и протянул руку. Затем представил своих спутников.

Вскоре Леклерк обрел обычную непринужденность.

— Сюда, сюда, господин граф, — проговорил он, указывая дорогу, — лучше начать осмотр сразу же, прежде чем станет слишком жарко.

Краешком глаза Леклерк заметил, что барон Фантин, по-прежнему хранящий чрезвычайно серьезный вид, предложил графу руку, но тот чуть ли не гневно оттолкнул его и мелкими шажками — каждый давался ему, видно, с трудом — двинулся вперед. Молодой Кристани, неопределенно улыбаясь, шел за ним следом; под мышкой он нес белый кожаный портфель.

В центре каменистой возвышенности, к которой они направлялись, уходил глубоко вниз длинный раскоп; его крутые склоны были срезаны с поразительной точностью. На самом дне, посреди очень широкой и плоской ямы, мертво застыла разрушенная колоннада — главный фасад древнего дворца. За ним, на первый взгляд, казалось, в беспорядке, сталкивались углы, геометрически правильные тени, темнели прямоугольные глазницы входов и окон, словно свидетельствуя о том, что и здесь, в этой вымершей пустыне, некогда царил человек.

Из присущей ему скромности Леклерк лишь мельком упомянул о трудностях, с которыми пришлось столкнуться при раскопках. Пока не начались работы, все — до самых верхушек колонн и главного фасада — было погребено под песком и обломками. Поэтому пришлось вынуть, поднять и переместить горы песка и камня; а чтобы добраться до первоначального уровня здания, надо было снять в отдельных местах слой не меньше двадцати метров. Все эти работы были выполнены еще только наполовину.

— К… дно на… лись… копки? — спросил квохчущим голосом граф Мандранико, забавно открывая и закрывая рот.

Не разобрав ни слова, Леклерк метнул быстрый взгляд на барона. Тот, должно быть, давно привык к трудностям подобного рода, ибо с бесстрастным выражением лица тотчас объяснил:

— Граф желает знать, как давно начались раскопки.

Чуть заметное возмущение прозвучало в его словах, словно само собой разумелось, что старый король должен говорить именно так и нечего этому удивляться.

— Семь лет назад, господин граф, мне повезло самому начать их… Вот здесь, нам лучше спуститься здесь, дальше будет везде ровно… — сказал он, желая скрыть своим смущением замешательство старого графа: им предстояло спуститься по крутому осыпающемуся склону.

Барон вновь предложил руку и на этот раз не был отвергнут: они начали осторожно спускаться вниз — барон подлаживался под шажки старика. Леклерк из почтения тоже спускался очень медленно. Спуск был крут, воздух нагревался все сильнее, тени становились короче; с противоположного края раскопа доносились размеренные глухие удары, словно там кто-то трамбовал землю. Знатный гость слегка волочил левую ногу, и его белый кожаный ботинок запылился.

Когда они достигли конца спуска, высокая насыпь скрыла бараки на огороженной площадке раскопок. Вокруг были лишь древние камни и почти отвесные осыпающиеся известковые склоны. К западу они постепенно повышались, крутые уступы образовали настоящую гору, голую и выжженную солнцем, как и все вокруг.

Леклерк любезным тоном давал пояснения, а граф Мандранико то и дело поворачивался к нему и легонько кивал, но как-то механически, лицо его по-прежнему ничего не выражало — наверно, он не слушал Леклерка. Вот колоннада перед входом, туловище сфинкса с отбитой головой, тщательно выполненные, но почти стершиеся от времени барельефы, на которых угадываются фигуры богов и царей. Глухие, почти отвесные склоны и древние стены хранили свои тайны от человеческих глаз.

И тут внимание чужеземного гостя привлекли странные облака в небе, медленно поднимавшиеся из самого сердца Африки. Они были обрублены сверху и снизу, будто кто-то ровно обрезал их ножом, а по бокам бурно пенились и пузырились, образуя причудливые воронки и водовороты. С детским любопытством граф указал на них тросточкой.

— Облака пустыни, — объяснил Леклерк, — без головы, без ног… Похоже, будто их сплющили между двумя крышками, не правда ли?

Граф, позабыв о фараонах, несколько секунд не отрываясь смотрел на облака, потом с живостью обернулся к барону и что-то у него спросил. Барон, не в силах скрыть смущения, стал пространно извиняться, но лицо его продолжало хранить торжественное и скорбное выражение. Нетрудно было понять, что Фантин забыл захватить с собой фотоаппарат. Не скрывая раздражения, старик повернулся к нему спиной.

Они вошли в первый двор, полностью разрушенный. Только симметричное расположение руин приблизительно указывало места, где высились некогда колоннады и стены. В глубине двора сохранились две покосившиеся массивные плоские башни, соединенные невысокой стеной. Стена слегка отступала назад, и в центре ее открывался проход. Это был фасад здания. Леклерк обратил внимание своих спутников на барельефы — две огромные человеческие фигуры, каждая занимала две стены: фараон Менефтах II был изображен охваченным благородной яростью битвы.

На пороге храма появился пожилой человек в феске и длинном белом бурнусе; подойдя к Леклерку, он начал взволнованно говорить ему что-то по-арабски. Леклерк отвечал, покачивая головой и улыбаясь.

— Извините, что он говорит? — не сдержав любопытства, спросил лейтенант Кристани.

— Это один из моих помощников, грек, который знает теперь больше меня: он ведет раскопки по крайней мере лет тридцать.

— Что-нибудь случилось? — не отставал Кристани, уловивший несколько слов из их разговора.

— Обычные выдумки, — сказал Леклерк, — он говорит, что сегодня боги неспокойны… Он всегда говорит так, когда дело не ладится… Им никак не сдвинуть каменную глыбу, она сползла с катков, и теперь придется снова устанавливать лебедку.

— Хм… хм… Они неспокойны!.. — неожиданно оживившись, вскричал граф Мандранико, однако какой смысл он вкладывал в это восклицание, было неясно.

Они перешли во второй двор — и здесь та же печальная картина разрушения. Только справа еще высились циклопические каменные пилоны, из которых выступали обезображенные временем могучие фигуры, напоминающие атлантов. В глубине двора работали десятка два феллахов; при появлении начальника и гостей они начали кричать и суетиться, изображая невиданное рвение.

Граф Мандранико вновь посмотрел на странные облака пустыни. Они стремились слиться в одно огромное тяжелое облако и неподвижно застыть в небе. По белесой гряде гор на западе пробежала тень.

Леклерк — за ним следовал теперь и его помощник — провел гостей в боковое крыло, единственную часть постройки, которая хорошо сохранилась. Это был погребальный храм; уцелела даже крыша, лишь кое-где продырявленная. Все встали в тень. Граф то и дело снимал свой колониальный шлем, и барон тотчас протягивал ему платок, чтобы он отер лоб. Солнце проникало сквозь отверстия в крыше, и узкие ослепительно яркие лучи то здесь, то там высвечивали барельефы. Вокруг царили полумрак, тишина, тайна. По сторонам смутно вырисовывались очертания высоких статуй, недвижимо застывших на своих тронах; некоторые были без голов, у других уцелела лишь нижняя часть туловища, но все они выражали жажду власти, ее мрачное и торжественное могущество.

Леклерк указал на одну из статуй: она была без рук, но голова сохранилась почти в неприкосновенности; приблизившись, граф разглядел, что голова у нее птичья, только клюв наполовину отбит. Вид у истукана был хмурый и злобный.

— Очень интересная статуя, — сказал Леклерк. — Это бог Тот. Она относится по крайней мере к двенадцатой династии и считалась, вероятно, весьма ценной, раз ее перенесли сюда. Фараоны приходили спрашивать у нее… — Он приостановился и застыл, словно прислушиваясь.

В самом деле, откуда-то, непонятно, с какой стороны, Доносился глухой шум, вернее, шорох.

— Прошу прощения, ничего страшного, это песок, проклятый песок, наш постоянный враг, — продолжал, видимо успокоившись, Леклерк. — Так вот, говорят, что цари, прежде чем отправиться на войну, спрашивали у этой статуи совета… Она была вроде оракула… Если статуя оставалась неподвижной, значит, ответ был отрицательный… Если она шевелила головой, это выражало одобрение… Иногда эти статуи говорили… Кто знает, какой у них был голос… Его могли вынести только цари, монархи… Потому что они ведь тоже были богами…

Леклерк, замолчав, обернулся: а вдруг он допустил бестактность, сказал не совсем то, что нужно? Но граф Мандранико с неожиданным интересом уставился на истукана и кончиком трости ткнул в порфировый постамент, словно желая проверить его прочность.

— …начит цаодили… шивать… вета… ми? — наконец спросил он недоверчивым тоном.

— Господин граф интересуется, приходили ли цари спрашивать совета сами, — перевел барон, догадываясь, что Леклерк не понял ни слова.

— Вот именно, — с довольным видом подтвердил археолог, — бог Тот, во всяком случае так утверждают, отвечал… А вот здесь, в глубине, стена, о которой я вам говорил… Вы первые видите ее…

И Леклерк, сделав широкий, немного театральный жест рукой, вновь замер, к чему-то прислушиваясь.

Все невольно умолкли. Вокруг вновь послышалось таинственное шуршание, какой-то странный шорох, точно минувшие века медленно осаждали раскопанное погребение, пытаясь опять засыпать его песком.

Солнечные лучи, падавшие прежде косо, спускались теперь почти отвесно, параллельно ребрам колонн и пилонов, но стали не так ослепительно ярки, как будто небо затянуло облаками.

Не успел Леклерк начать объяснения, как барон поднес руку к самым глазам и посмотрел на часы: половина одиннадцатого. Жара становилась невыносимой.

— Быть может, я вас немного задержал, господа? — любезно спросил Леклерк. — Я распорядился приготовить завтрак к половине двенадцатого…

— Завтрак? — обращаясь к Фантину, переспросил граф довольно сухо и наконец-то вполне отчетливо. — Но ведь нам в одиннадцать надо ехать… самое позднее, самое позднее…

— Значит, вы не окажете мне чести? — огорченно спросил Леклерк.

Барон облек отказ в возможно более дипломатическую форму:

— Мы вам поистине благодарны… глубоко тронуты… но ранее принятые обязательства…

Египтолог неохотно сократил свои объяснения, пропуская многие в высшей степени важные и дорогие его сердцу подробности. И вот прежним путем все двинулись назад. Солнце скрылось, небо заволокло красноватой мглой, раскаленное марево неподвижно застыло, словно перед какой-то страшной катастрофой.

Вдруг граф прошептал что-то Фантину, и тот, оставив его, пошел вперед. Леклерк, полагая, что старик хочет на минуту задержаться, тоже прибавил шаг и вслед за Фантином направился к выходу. Граф остался один среди древних статуй.

Выйдя из храма, Леклерк остановился и поглядел на небо: какого странного оно было цвета! В эту минуту на руку ему упала капля — пошел дождь.

— Дождь! — воскликнул он. — Вот уже три года, как здесь не было дождя, ни капли влаги… В далекие времена это считалось дурным предзнаменованием. Если шел дождь, фараоны откладывали походы, не начинали никакого дела…

Леклерк обернулся, чтобы сообщить удивительную новость графу. Но граф Мандранико еще не вышел из храма: он стоял перед статуей Тота и что-то говорил. Голос его не долетал до Леклерка, но археолог отчетливо видел, что граф забавно, точно черепаха, открывает и закрывает рот.

Разговаривал ли граф сам с собой? Или действительно вопрошал божество, подобно древним фараонам? Но о чем? Для него не было больше ни войн, которые он мог бы вести, ни законов, которые он мог обнародовать, ни планов на будущее, ему даже не о чем было мечтать. Королевство его осталось далеко за морями и было для него навсегда потеряно. Все хорошее и все плохое в жизни исчерпано до конца. Он мог рассчитывать только на какие-то несколько лишних месяцев или лет жизни — последний короткий отрезок долгого пути. Откуда же эта настойчивость, как осмеливается он испытывать терпение богов? Или он совсем выжил из ума — просто забыл обо всем случившемся и вообразил, что живет в добрые старые времена? А может, он вздумал пошутить? Нет, вряд ли — не тот он человек.

— Господин граф! — окликнул его Леклерк, внезапно охваченный смутным беспокойством. — Господин граф, мы здесь… Пошел дождь…

Слишком поздно. Внутри храма раздался ужасающий грохот. Леклерк побледнел, барон Фантин инстинктивно отступил на шаг, у молодого человека выпал из рук белый портфель. Неожиданно дождь прекратился.

Грохот, раздавшийся в храме бога Тота, напоминал стук катящихся деревянных бревен или зловещий бой барабанов. А потом он перешел в хриплый вой, в котором чудились какие-то невнятные слова, слышались душераздирающие жалобные вопли сродни крикам разрешающихся от бремени верблюдиц. Кровь стыла в жилах от этих звуков.

Граф Мандранико стоял, уставившись прямо перед собой. Он, по-видимому, не собирался бежать, ни на йоту не сдвинулся с места. Божество, казалось, скалило зубы: обломки его клюва свирепо открывались и закрывались, и это выглядело особенно страшно, потому что туловище статуи было недвижимо, безжизненно. Из клюва исходил голос.

Истукан говорил. Его глухие проклятия — ибо издаваемые им звуки казались именно проклятиями — зловеще разносились в тишине храма.

Леклерк был не в силах двинуться — сердце его сжимал смертельный ужас. А что же граф? Как он это выносит? Но быть может… ведь он тоже монарх, не потому ли не боится он испепеляющего глагола богов, как и погребенные здесь фараоны?

Голос, то усиливаясь, то затихая, перешел теперь в бормотание и постепенно умолк; наступила гнетущая тишина. Только тогда старый граф встрепенулся и пошел осторожными шажками к застывшему в ужасе Леклерку. Кивая в знак одобрения, старик говорил:

— Изумительно… Поистине гениально… жаль, что пружина, наверное, сломалась адо… лать… том… щение…

На этот раз барон, однако, не поспешил прийти на помощь, и последние слова, которые пролепетал старый граф, так и остались без перевода. Барон тоже хранил молчание; и его изумил этот черствый старик, глухой к тайнам жизни и такой жалкий: он даже не понял, что с ним говорило божество.

— Но ради всего святого… — произнес наконец Леклерк чуть ли не умоляюще. — Разве вы не слышали?

Старый король надменно задрал голову.

— …упости!… упости! — Потом, неожиданно нахмурясь, добавил: —…шина… отова? Уже… оздно… озднонтин… что вы… ам… лаете?

Граф был явно рассержен.

Леклерк, сдержавшись, пристально смотрел на него со странным чувством не то изумления, не то ненависти. Вдруг хор испуганных голосов прорезал тишину. Вопли неслись с самого края площадки, где работали феллахи — видимо, они обезумели от ужаса. Со стороны храма сломя голову бежал и что-то кричал помощник Леклерка.

— Что он кричит? Что случилось? — встревоженно спросил Фантин.

— Обвал, — перевел молодой Кристани. — Засыпало одного из феллахов.

Леклерк сжал кулаки. Почему этот иностранец не уезжает? Неужели ему все еще мало? Зачем ему понадобилось воскрешать колдовские чары, которые оставались погребенными целые тысячелетия?

Но граф Мандранико и впрямь собрался уезжать: волоча ногу, он поднимался к ним по откосу. И в эту минуту Леклерк заметил, что все кругом, начиная с выжженных склонов раскопа, шевелится. Пустыня пришла в движение. Там и здесь, словно осторожные животные, бесшумно двигались небольшие оползни. По оврагам, канавам, с уступа на уступ, то приостанавливаясь, то вновь продолжая свое движение, они со всех сторон ползли вниз, сжимая кольцо вокруг раскопанного храма. И ни малейшего дуновения в неподвижном воздухе… Шум включенного автомобильного мотора на несколько минут вернул всех к действительности. Прощание и изъявления благодарности были официально сухи. Граф оставался невозмутимым, но явно торопился. Он не спросил, почему кричали феллахи, не взглянул на пески, не поинтересовался, отчего так бледен Леклерк. Машина выехала за ограду, прошелестела по шоссе меж воронок песка и пыли и скрылась.

Оставшись один на насыпи, Леклерк обвел взглядом свои владения. Барханы ползли и осыпались, словно их тянула вниз какая-то неведомая сила. Он увидел, как из дворца, толкая друг друга, выбежали феллахи и в панике бросились врассыпную, непонятным образом почти тотчас исчезнув из виду. Помощник в белом бурнусе носился взад и вперед и яростно кричал, тщетно пытаясь остановить их. Но вскоре и он умолк.

И тогда Леклерк услышал голос наступающей пустыни — приглушенный хор, тысячи еле слышных шорохов. Вот тонкая струйка песка, соскользнув вниз по откосу, лизнула основание одной из колонн, за ней устремилась другая, потом целый ручеек песка, и вскоре вся нижняя часть колонны была засыпана.

— Боже, — прошептал Леклерк, — Боже мой!..

15

КОНЕЦ СВЕТА

© Перевод. М. Аннинская, 2010

Утром, часов около десяти, в небе над городом возник огромный кулак. Он медленно раскрылся и замер, угрожающе согнув пальцы: гигантский шатер смерти. Казалось, он сделан из камня, но это не был камень. Значит, из плоти? Но то не была плоть. Может быть, тучи? Но то не были тучи. Это был Бог. Пришел конец света.

Город ответил невнятным ропотом. Постепенно ропот перерос в стон и наконец в крик. Потом все слилось в единообразный рев, осязаемый и страшный, который, как смерч, вознесся к небу.

Луиза и Пьетро остановились на маленькой площади, согретой лучами утреннего солнца. Вокруг громоздились дворцы, окруженные пышной зеленью. В небе, в беспредельной глубине, наводя ужас на жителей, висела десница Господня. Прокатившийся по городу вой начал мало-помалу стихать. В ответ на испуганные крики распахивались окна. В них, спеша увидеть конец света, выглядывали полураздетые молодые дамы. Люди выскакивали из домов и бросались было бежать — так неодолима была потребность в действии, — но не знали куда.

Луиза заплакала.

— Так я и знала, — лепетала она, захлебываясь слезами, — я знала, что этим все кончится… В церковь не ходила, не читала молитв… Ни о чем не думала, не готовилась… И вот что вышло… Я чувствовала, что этим все кончится!..

Чем Пьетро мог утешить ее? Он тоже плакал, как ребенок. Плакали почти все, особенно женщины. И только два монаха, два бодрых старичка, по-мальчишески веселились.

— Спета ваша песенка, хитрецы-бедолаги! — радостно выкрикивали они в лицо почтенным прохожим, проворно обгоняя их на улице. — Не отвертитесь теперь. Настало наше времечко, мы теперь хитрее всех! Вы потешались над нами, называли идиотами. А сами остались в дураках!

Злорадно хихикая и радуясь, точно школьники, они пробивались сквозь растущую толпу. Их провожали недобрыми взглядами, но ответить не смели. Когда монахи свернули в переулок, какой-то господин вскинулся, будто упустил счастливый случай, хотел броситься вдогонку — но было поздно.

— Боже мой! — вскричал он, хлопнув себя по лбу. — Ведь мы могли исповедаться!

— Черт побери! — отозвался другой. — Ну и болваны же мы! Проворонили! Ведь из-под самого носа ушли!

Но где им было догнать шустрых монахов!

Из церквей меж тем начали выходить люди — женщины и когда-то солидные, надменные мужчины. Иные были удручены и подавлены, другие бранились. Выяснилось, что все толковые священники куда-то исчезли — их, вероятно, затребовали к себе представители власти и промышленные воротилы. Деньги странным образом сохраняли свою власть, несмотря на то что конец света уже наступил. Многие, видно, считали, что впереди есть еще несколько минут, часов, а то и дней. В церквях вокруг оставшихся священников сгрудилось столько народу, что и соваться-то страшно было. Рассказывали, что из-за давки уже были жертвы. Еще рассказывали о мошенниках, которые, нацепив церковное облачение, приходили исповедовать на дом за баснословные деньги. Влюбленные парочки спешили уединиться в траве под деревьями, чтобы в последний раз насладиться любовью.

Длань тем временем, несмотря на то что ярко светило солнце, приобрела землистый оттенок, и от этого сделалось еще страшнее. Поползли слухи, что не миновать катастрофы. Кое-кто утверждал, что к полудню все будет кончено.

В этот момент на террасе роскошного дворца, куда с тротуара вела изящная лесенка, показался молодой священник. Двигался он торопливо, втянув голову в плечи, будто боялся выйти на улицу. Странно было видеть священника в столь ранний час да еще в таком неподходящем месте: во дворце жили куртизанки.

— Смотрите, священник! — донесся крик, и, прежде чем несчастный успел обратиться в бегство, толпа преградила ему путь.

— Отпусти нам грехи, отпусти! — кричали люди.

Священник побледнел, но его уже схватили и поволокли в нишу, образованную изгибом террасы. Не переставая кричать, мужчины и женщины рванулись вверх. Они цеплялись за выступы, карабкались на колонны, гроздьями повисали на балюстраде. Впрочем, лезть было невысоко.

Священник принялся исповедовать. Он наспех выслушивал судорожные признания, и никто уже не заботился о том, слышат его другие или нет. Сначала, приняв исповедь, он осенял говорившего крестным знамением, отпускал ему грехи и обращался к следующему. Но людскому морю не было конца. Молодой священник растерянно озирался, пытаясь определить, скольких еще грешников ему предстоит простить. Луиза и Пьетро с великим трудом пробились к нему под навес и, дождавшись очереди, тоже начали каяться.

— Я не хожу к мессе!.. Я не всегда говорю правду!.. — выкрикивала девушка в порыве смятения, сбиваясь, боясь не успеть. — И вообще, я во всем, во всем грешна!.. Я не из страха пришла к вам, поверьте. Просто я хочу быть с Богом, клянусь вам…

Она была уверена, что не кривит душой.

— Отпускаю тебе грехи твои, — пробормотал священник и обратился к Пьетро.

В толпе, однако, росло смятение. Кто-то спросил:

— Сколько осталось до Страшного суда?

Сосед, который явно был в курсе, посмотрел на часы и уверенно ответил:

— Десять минут.

Священник, услышав его слова, попытался вырваться. Но алчущая спасения толпа держала его крепко. Теперь он был как в лихорадке. Поток откровений не доходил до его сознания, казался далеким, невразумительным шумом. Он машинально творил крестные знамения, повторяя: «Отпускаю. Отпускаю».

— Восемь минут! — предупредили из толпы.

Священник весь затрясся, ноги его начали выбивать дробь на мраморном полу — так топают ногами капризные дети.

— А я-то? Я-то? — в отчаянии взмолился он.

Они лишают его спасения, эти проклятые исповедники! Черт бы их побрал, в самом деле! Как вырваться? Куда деться? Он чуть не плакал.

— А я? Как же я? — спрашивал священник у обезумевшей толпы, домогавшейся Рая.

Но никто не слышал его слов.

16

НЕСКОЛЬКО ПОЛЕЗНЫХ СОВЕТОВ ДВУМ ИСТИННЫМ ДЖЕНТЛЬМЕНАМ (ИЗ КОИХ ОДИН ПОГИБ НАСИЛЬСТВЕННОЙ СМЕРТЬЮ)

© Перевод. М. Аннинская, 2010

Однажды, первого января, часов около десяти вечера человек по имени Стефано Консонни проходил по улице Фьоренцуола. Было ему лет тридцать пять. Одет он был весьма изысканно и держал в левой руке белый пакет. Неожиданно ночную тишину нарушил отчетливый звук, похожий на мушиное жужжание. Какие еще мухи среди зимы, в такой холод? Стефано замер от изумления, потом замахал рукой, отгоняя назойливых тварей. Но жужжание стало громче, и Консонни показалось даже, что он слышит слова — тихие-тихие, как в телефонной трубке, оставленной на столе во время разговора. Он огляделся — надо признаться, не без волнения: вокруг ни души, с одной стороны тянутся дома, с другой — глухая стена, за которой лежит железная дорога; фонари ровным светом заливают пустынную улицу.

— Что это еще такое? — отважился спросить Консонни после нескольких безуспешных попыток отмахнуться от странного шелеста, напоминавшего теперь трепыхание бабочек.

Он был в полном недоумении. Может, просто выпил лишнего? Да вроде нет… Ему вдруг стало страшно. Шелестящие голоса не умолкали. Если они и принадлежали человеческим существам, то рост такого существа не мог превышать двадцати сантиметров. Собравшись с духом, Консонни сказал:

— Слушайте, чертовы мухи, кто вы такие, можно узнать?

— Хи-хи-хи! — раздалось где-то рядом, справа, но голос был совсем не тот, что вначале. — Хи-хи, мы такие малюценькие!

Стефано с понятной тревогой оглянулся, ожидая увидеть кого-нибудь в окне ближайшего дома. Все окна были закрыты.

— Что верно, то верно, — серьезно и с расстановкой произнес первый голос. — Почему бы не рассказать ему все, Макс? — По всей вероятности, он обращался к своему спутнику. — Я — профессор Джузеппе Петерконди… Вернее, был им. А второй — ручаюсь, он порядком надоел вам — мой племянник. Зовут его Макс. Макс Адинольфи. Мы с ним в равном положении. А вы? С кем, простите, имею честь?

— Меня зовут Консонни, — растерянно пробормотал Стефано, не веря своим ушам. Потом, подумав минуту, спросил: — А вы, часом, не привидения?

— Ну, как вам сказать… В некотором смысле… — согласился Петерконди. — Кое-кто именно так нас и называет.

— Хи-хи-хи! — Макс вновь залился присвистывающим натужным смехом. — Мы такие маценькие, малюценькие! Вы, конечно, цлыфали наф профлой ноцью… Не могли не цлыфать. У нац такие голоца… — И он снова закатился от схема.

— Как же вы говорите? — спросил Консонни, мало-помалу приходя в себя.

— Не без труда, — смиренно вздохнул Петерконди. — Вообще-то научились со временем. Только мы не можем оставаться на земле более суток. Мы таем. С прошлой ночи бродим тут, два часа теперь осталось. А там — адью, милостивый государь.

— Ах, вот как! — усмехнулся Консонни, окончательно овладевая собой. (Что ж, привидения так привидения; до полуночи уже недолго осталось, зато потом будет что рассказать.) И с подчеркнутой непринужденностью добавил: — Ну так что же, господин Петерконди?..

— Браво, браво, черт возьми! — прервал его голосок профессора. — Какая сообразительность, какая память! Вы так скоро запомнили мое имя!

— Так вот, — продолжал Консонни, снова чувствуя некоторое замешательство, — я как раз собирался сказать вам, что где-то его уже слышал.

— Хи-хи-хи! — ехидно прыснул ему в левое ухо Макс. — Ты цлыфыф, дядя, фто он говорит? Вот это да!

— Прошу тебя, прекрати, — серьезно и вместе с тем ласково остановил его Петерконди. — Благодарю вас, господин Консонни. Без ложной скромности признаюсь, что был когда-то неплохим хирургом.

Отлично, подумал Стефано, надо немного поразвлечься.

Вслух же тихо, но внятно, церемонно расставляя ударения, произнес:

— Чем могу служить, господин профессор?

— Видите ли, в чем дело, — отвечал невидимый призрак хирурга, — нам нужно разыскать одного человека и свести с ним кое-какие счеты. Для того мы сюда и явились. Я, знаете ли, имел несчастье быть зарезанным.

— Зарезанным? — удивленно повторил Консонни. — Такой человек, как вы? Но каким образом это могло случиться?

— Меня хотели ограбить, — сухо и строго прозвучало в ответ.

— Когда же это произошло? И где? — без тени смущения продолжал расспрашивать Консонни.

— Здесь, на углу. Как раз на этом самом месте. Ровно два месяца назад.

— Ух ты, вот черт! — У Стефано даже дух захватило от любопытства. — И вы пришли, чтобы… Короче, вы пришли за ним?

— Именно так, сударь, и если вы…

— Положим, вы его найдете, — перебил Стефано, приняв боевую, почти вызывающую позу, — что тогда?

— Хи-хи-хи! — Юный Макс залился злобным смехом. — Фто правда, то правда, мы такие маценькие. Бофе мой, какие мы цтали крохотные!

— Вы хотите знать, господин Консонни, — невозмутимо продолжал профессор, — что я смогу с ним сделать, если, положим, его найду?

— Совершенно верно, именно это я и хотел… — улыбнулся Стефано.

Неожиданно стало тихо. Вся улица была объята тишиной. Ничего не понимая, Консонни с трепетом ждал ответа.

— Гм, гм! — откашлялся Петерконди, прочищая горло. — Итак, вы спрашиваете… Ну что ж, во-первых, мы могли бы напугать его. Для человека с чистой совестью, вроде вас, это совсем не страшно. Но для него… Вы не думаете, господин Консонни, что ему стало бы весьма не по себе, услышь он мой голос?

— Да-а, пожалуй… — Стефано не удержался и хохотнул. — Возможно, ему стало бы немного не по себе.

— Вот именно. А потом…

— А пото-о-ом… — поддразнил нараспев Макс. — Потом мы могли бы попредсказывать.

— Как это «попредсказывать»? — не понял Стефано. — И в чем заключаются ваши предсказания?

— Макс имеет в виду, что мы могли бы предсказать будущее этому головорезу. Сыграть с ним злую шутку.

— А что, если его ждет прекрасное будущее? — возразил Стефано, закуривая. — Надеюсь, дым не очень вам мешает, господа? — добавил он с легким поклоном.

— Это вряд ли, — ответил Петерконди, пропустив мимо ушей замечание про дым. — Прекрасное будущее не ждет никого. Человеку достаточно знать, когда именно он умрет, чтобы весь остаток жизни был отравлен этим знанием. Поверьте мне, господин Консонни.

— Ну что ж, профессор, вам виднее… Вы не находите, что стало холодно? Хорошо бы пройтись.

И он зашагал вперед, помахивая рукой около правого уха, чтобы отогнать назойливого Макса.

— Хи-хи-хи! — завизжал тот. — Дядя, да цкафыте ему, пуцть не цекотица!

Стефано прошел шагов двадцать. Где-то очень далеко прогромыхал трамвай.

— Ну, так что вы скажете? — спросил у него над левым ухом Петерконди, и Консонни вздрогнул.

— Ах да, конечно… Даже не знаю, чем вам помочь… Могу разве что дать вам несколько полезных советов…

— Хи-хи-хи! — Макс снова зашелся визгливым смехом, на этот раз прямо до колик. — Ты цлыфыф, дядя, нецколько полецных цоветов! Во дает!

— Да прекратите вы наконец?! — вскипел вдруг Консонни и даже остановился.

— Хи-хи… — уже тихо хихикнул Макс. — Процтите меня, цударь. А фто у вац в этом пакетике? Цкафыте, фто у вац там!

Стефано молчал.

— А-а, там, наверно, пирофные! — протянул Макс. — Оцень похофе на пирофные.

Стефано продолжал молчать. Подумав немного, он насмешливо обратился к хирургу:

— Простите, профессор, а что, вы не могли придумать себе более интересного занятия на эти двадцать четыре часа? На вашем месте я бы знал, чем себя развлечь.

— И как бы вы себя развлекли?

— Ну, к примеру, тут всякие крали целый день прохаживаются. Что вам стоит, таким фитюлькам, забраться к одной из них под юбку? Вот это я понимаю!

— Видите ли, в чем дело, — совершенно серьезно принялся объяснять Петерконди, — иные склонности нам уже… Короче говоря, нас это больше не интересует. Вы понимаете, что я имею в виду?

— Ах вот оно что! — расхохотался Консонни. — Да к тому же красотка вдруг возьмет да и пукнет. Вы представляете, профессор, какой полет вам придется совершить? Подумать только!

Он схватился за живот, корчась от смеха. К его веселью присоединился Макс, хихикая, визжа и икая.

— Это уф тошно! Мы такие крофки!

Петерконди как ни в чем не бывало вернулся к прерванному разговору:

— Вы только что сказали, господин Консонни, что готовы дать мне несколько полезных советов… Я был бы вам очень признателен. Время, знаете ли, поджимает…

— Да-да, конечно, — встрепенулся Стефано, — можно было бы попробовать даже… Но только вот так, стоя… Я в прекрасных отношениях с полицией, но…

— Хи-хи! — никак не унимался Макс. — Мы маценькие, мы крофецные… Мы мофем предцказывать будуфее…

Консонни посмотрел на часы. Без двадцати пяти одиннадцать. Унести бы только ноги, а через полтора часа эти чертовы болячки сами улетучатся.

— Дядя, погляди-ка, — по-прежнему насмешливо и задиристо заметил Макс, — фто это у гоцподина Концонни на ноцу?

— Да, в самом деле, — заинтересовался Петерконди. — Я как-то сразу не приметил. Покажите-ка… Мда, туту вас красное пятнышко. Вообще-то говоря, хорошего мало…

— То есть… Что вы хотите…

— Вот что, господин Консонни, — перебил Петерконди, — это пятнышко, честно признаюсь, мне не нравится, но я не намерен… Скажите, а дотрагиваться до него не больно?

— Где, тут? — сказал Стефано, осторожно касаясь носа указательным пальцем.

— Ну так что, больно? — снова спросил Петерконди. — Вы не заметили, давно это у вас?

— Какая разница? — пробурчал Стефано, теряя весь свой апломб. — Месяца два уж, наверно…

— Превосходно, — заключил Петерконди с профессиональной уверенностью. — Значит, два месяца назад у вас это пятнышко уже было. Любопытно…

— Ну так что же? Что из этого?

— Это в корне меняет дело, милостивый государь. — Голос профессора звучал так тихо, что Консонни пришлось наклонить голову, чтобы расслышать. — Если бы я знал это прежде, то не стал бы утруждаться.

Стефано даже остановился. Он снова потрогал пятнышко на крыле носа и робко спросил:

— Так что же все-таки это значит?

— А вы не понимаете? — отозвался профессор. — Да ведь между нами нет никакой разницы.

— Между кем нет разницы?

— Между вами и мной. И говорит вам это профессор хирургии Петерконди, милостивый государь.

— По-моему, он вце понял, дядя, — снова прозвенел довольный голосок Макса. — Ну не цудно ли? Такой цдоровый, крепкий — и на тебе! Как мы ему помогли! — И его свистящий смешок прошелестел по пустынной улице.

— Да что происходит, в конце концов? — воскликнул Стефано, теряя терпение.

— Саркома, милостивый государь, — безапелляционно ответил Петерконди. — Именно так это называется. И ничего тут не поделаешь.

— Хи-хи-хи! Так оно и ецть, дядя в этом отлицно рацбираетца, — с наглой уверенностью заверещал Макс. — Уф ецли он цего цкацал, то так оно и ецть, мофете не цомневатьца. Мы цнаем будуфее, гоцподин Концонни… Хи-хи-хи…

— К чертовой матери! — взревел Стефано. — Я пойду к врачу. И даже если это действительно саркома, я буду лечиться. Денег у меня хватит, будьте покойны…

— К врацу, хи-хи-хи! — заикал Макс. — Так он тебе и помофет, церта лыцого! Ты цто, не понял? Ты теперь наф.

Консонни открыл было рот, но Макс снова затараторил, глумясь над ним:

— Цтупай, неци пирофные цвоей крацотке! Торопиць, парень! И не цабудь дать ей нецколько полецных цоветов!

— Забавно вышло, — серьезно и почти миролюбиво проговорил Петерконди. — Я сразу тебя узнал, Консонни. Еще когда ты свернул на эту улицу. Так что имей в виду: месяца два, ну три от силы, еще протянешь… Впрочем, что ж, нам пора, мой мальчик, — добавил он, обращаясь к племяннику.

Стефано схватился за ворот: он задыхался.

— До цкорого, парень! — злобно бросил ему Макс. — Куфай пирофные ц кремом!

Петерконди от души рассмеялся. Смех его был похож на жужжание шмеля.

Они полетели прочь, омерзительно хохоча, просочились сквозь кирпичную стену и стихли за железнодорожной насыпью.

— Ах, мерзавцы! Чертовы свиньи! — злобно выругался Консонни. — Господа хирурги! Раскололись-таки под конец!

Он растерянно озирался по сторонам, но кругом было пусто. Стояла гробовая тишина. Из водостока вылезла мышь. Бечевка выскользнула у Стефано из пальцев, и бумажный пакет, прошуршав, шлепнулся на мостовую.

— Ах, мерзавцы!.. — еще раз пробормотал он и осторожно, едва касаясь, дотронулся до красного пятнышка на носу. Оно чуть побаливало.

17

ОДИНОКИЙ ЗОВ

© Перевод. М. Аннинская, 2010

Я бы хотел, чтобы ты пришла ко мне зимним вечером и, тесно прижавшись друг к другу, мы бы смотрели сквозь морозное стекло на безлюдные, темные улицы. Мы вспоминали бы старые зимние сказки, где были вдвоем, сами того не ведая: робко ступали по глухим, заколдованным тропинкам, пробирались сквозь дремучий лес, содрогаясь от волчьего воя, и с замшелых башен старого замка, над которым кружит воронье, на нас недобро взирали страшные духи. Мы слепо смотрели из этих сказок в будущее, ожидая чего-то загадочного и волшебного. И тогда в нас просыпались томительные, безумные желания… «Ты помнишь?» — спросим мы, крепче прижавшись друг к другу. В комнате будет тепло и уютно, ты будешь доверчиво улыбаться, а в ночи будет завывать ветер и гулко хлопать железо на крышах…

Но потом я вспоминаю, что ты не знаешь старинных сказок про безымянного короля, про людоеда, про заколдованный сад. Ты никогда не бродила, зачарованная, под волшебными деревьями, и они не говорили с тобой человеческими голосами. Темной ночью ты никогда не спешила на мерцающий вдалеке огонек и ни разу не постучалась в ворота заброшенного замка. Не засыпала ты под яркими звездами восточного неба, и не баюкала тебя, покачиваясь, священная пирога… Укрывшись от зимнего вечера за толстыми оконными стеклами, мы наверняка будем молчать. Я буду плутать один по забытым сказкам, а ты — думать о чем-то своем. Я спрошу тебя: «А помнишь?..» Но окажется, что ты ничего не помнишь.

Я хотел бы гулять с тобой весенним днем где-нибудь на окраине города, чтобы небо было серым и ветер гонял по мостовой прошлогодние скрюченные листья. И чтобы было воскресенье. Во время таких прогулок в голову приходят мудрые и печальные мысли, и поэзия бродит где-то рядом, соединяя любящие сердца. От распахнувшегося за домами горизонта, от убегающих вдаль поездов и плывущих с севера туч в душе рождается смутная надежда, которую и словами-то не выразить. Мы будем держаться за руки, легко шагать рядом и говорить друг другу милый вздор. А потом зажгутся фонари, и мрачные дома-муравейники поведают нам свои зловещие истории, лихие приключения и душераздирающие драмы. Тогда мы, по-прежнему держась за руки, будем молчать, и, чтобы понять друг друга, нам не нужны будут слова…

Но от тебя, помнится, я никогда не слышал милого вздора, и ты, конечно же, не любишь такие воскресенья, и не сумеет твоя душа без слов говорить с моею. Не властна над тобой сказка вечернего города, и не трогает тебя смутная надежда, которую приносит северный ветер. Ты любишь огни, толпу, глазеющих на тебя мужчин, ты любишь быть там, где караулит тебя успех. Ты совсем на меня не похожа, и если бы пошла со мной на прогулку, то все время бы жаловалась на усталость. А больше ничего бы и не было.

Еще летним днем я хотел бы оказаться с тобой в тихой долине. Хохоча по любому поводу, мы бы обследовали рощи, ослепительно белые дорожки, тихие одинокие домики. Стоя на деревянном мосту, мы смотрели бы на бурлящую под нами речку и, прижавшись ухом к телеграфному столбу, слушали историю без начала и конца, что прилетела с другого края земли и улетит бог весть куда. А потом бы нарвали полевых цветов и упали в траву, и в пронизанной солнцем тишине смотрели бы в бездонное небо с проплывающими по нему белыми барашками. И на горные вершины. Ты бы сказала: «Какая красота!» — и больше ничего, потому что мы были бы счастливы. Наши тела сбросили бы тяжесть прожитых лет, а души бы наполнились такой свежестью, будто только что родились.

Впрочем, я понимаю, что на самом деле все будет совсем иначе — ты в недоумении будешь оглядываться по сторонам, а если и остановишься, то для того, чтобы поправить чулок или попросить у меня очередную сигарету; и с нетерпением будешь ждать возвращения. Ты не воскликнешь: «Какая красота!» — а скажешь что-нибудь скучное и совсем для меня не важное. Что поделаешь, просто ты так устроена. И мы ни на секунду не почувствуем себя счастливыми.

И все же — позволь мне сказать — я хотел бы пройти с тобой под руку по улицам шумного города, где-нибудь в ноябре, на закате, когда небо такое ясное и прозрачное. В этот час над куполами проносятся видения, задевая крыльями черных людишек, что суетятся в провалах сумеречных улиц. Воспоминания о счастливых временах и неясные предчувствия проплывают над городом, оставляя позади себя звенящее эхо. С детски наивной гордостью мы будем смотреть в лицо прохожим, пробиваясь сквозь людской поток, стремящийся нам навстречу. Мы будем светиться радостью, но не узнаем об этом, а люди на улицах будут глядеть на нас не злобно и не завистливо, а с доброй улыбкой, потому что этот вечер особенный, он излечивает все слабости человеческие.

Но ты — я ведь прекрасно это понимаю, — ты не станешь смотреть в ясное небо и не увидишь призрачную колоннаду, выросшую на краешке заходящего солнца. Ты остановишься поглазеть на витрины, на тряпки и украшения, в общем, на всякую чепуху. Ты так и не узнаешь о том, что над нами пролетели видения, промчались над головой предчувствия, и, как я, не догадаешься о своем высоком предназначении. Ты не услышишь звенящего эха и не поймешь, почему люди смотрят на нас добрыми глазами. Ты будешь думать о мелочах завтрашнего дня и не заметишь золотые статуи на шпилях, что возденут свои шпаги к небу, приветствуя последние лучи заходящего солнца. Я буду одинок.

Все бессмысленно. Возможно, это глупости и ты мудрее меня, раз не требуешь многого от жизни. Может быть, ты права и не стоит зря травить душу. Но только я все равно хочу тебя видеть. Оставайся такой, какая ты есть, мы найдем способ быть вместе, и счастье все же улыбнется нам. Не важно, будет ли это день или ночь, лето или осень, пусть даже чужая страна, жалкая лачуга или заплеванная гостиница, — главное, чтобы ты была рядом. Я обещаю, что не стану прислушиваться к скрипу крыши, ни разу не взгляну, как плывут облака, и постараюсь не слышать музыку звуков и ветра. Я забуду об этих глупостях, которые так люблю. Я буду терпелив, когда мои слова покажутся тебе непонятными, и когда ты захочешь рассказать о том, что мне чуждо, и даже когда будешь ворчать, что у нас мало денег и наряды твои вышли из моды. Нас не коснется так называемая поэзия, в нас не зародятся одни и те же мечты, и грусть, подруга любви, не посетит нас. Но ты будешь со мной. И поверь, мы сумеем быть вполне счастливыми без всяких затей, как счастливы вместе просто мужчина и просто женщина. И как это обычно бывает на свете.

Но я тут же вспоминаю, что ты от меня далеко, за сотни километров — даже трудно себе представить, как это много. Я не знаю, как ты живешь и что за мужчины тебя окружают; ты, наверное, улыбаешься им, как когда-то улыбалась мне. Прошло немного времени, и ты меня забыла. Даже имени, пожалуй, не вспомнишь. Я исчез из твоего мира, смешался с тысячью безликих теней. И все же я ни о ком, кроме тебя, не могу думать и утешаю себя тем, что разговариваю с тобой.

18

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА

© Перевод. М. Аннинская, 2010

Мрачен и угрюм старый епископский дворец, из высоких готических стен сочится влага. Жутковато в нем длинными зимними ночами. При дворце — собор; он такой огромный, что и жизни не хватит обойти. В нем множество часовен и ризниц, куда в течение веков почти не ступала нога человека. Что может на Рождество в нем делать одинокий и строгий архиепископ, пока горожане предаются веселью? Чем разгонит он тоску? У всех есть какая-нибудь отрада: у малыша — паровозик и клоун, у его сестрички — новая кукла, у матери — ее дети; больной лелеет надежду, старый холостяк коротает вечер с приятелем, а пленник с трепетом прислушивается к голосу в соседней камере. Что же делает архиепископ? — думали-гадали горожане. Усердный дон Валентино, секретарь его высокопреосвященства, улыбался, слушая, как они спорят: ведь у архиепископа есть Бог. Когда в рождественскую ночь его высокопреосвященство стоит на коленях, один-одинешенек посреди пустынного, промерзшего собора, на него жалко смотреть. Но это только кажется. На самом деле он там не один. Он не ощущает холода, не чувствует себя покинутым; он видит, как Дух Божий разливается по храму: неф заполнен до предела, даже двери закрываются с трудом, и хотя в храме не топлено, но стоит такая жара, что в склепах достославных аббатов просыпаются белые черви и, выползая на поверхность, просовывают свои головы сквозь решетки исповедален.

Так выглядел собор в канун Рождества; там царил Бог. И хотя это не входило в обязанности дона Валентино, кроме рождественской елки, жареной индейки и шампанского, он старательно готовил для прелата молитвенную скамеечку. В тот вечер он был весь поглощен своими заботами, когда в дверь постучали. «Кто бы мог стучать в двери храма в рождественскую ночь? — подумал дон Валентино. — Мало они все молились, что ли? Взяла же охота не вовремя!»

И пошел открывать.

Вместе с порывом ветра в церковь вошел нищий оборванец.

— Да у вас тут всюду Дух Божий! — воскликнул бродяга, блаженно оглядываясь. — И сколько! Вот красотища-то, аж снаружи видать… Монсеньор, дайте и мне немножко, ведь сегодня Рождество.

— Это не мое, это для его высокопреосвященства, — отвечал секретарь. — Он скоро придет сюда молиться. Архиепископ и так от всего отрекся ради святости, не хочешь же ты, чтобы я лишил его Духа Божия. И потом, никакой я не монсеньор.

— Ну хоть чуточку, падре. Смотрите, сколько тут у вас благодати. Архиепископ даже не заметит.

— Я же сказал тебе: нельзя. Ступай, собор закрыт. — И он выставил нищего на улицу, сунув ему пять лир.

Но едва лишь тот вышел, как Дух Божий покинул храм. Дон Валентино растерянно озирался по сторонам, с надеждой поднимал глаза к сумрачным сводам: Бога там не было. И торжественное убранство — колонны, статуи, балдахины, канделябры — все вдруг утратило таинственный и праздничный вид, стало скучным и угрюмым. До прихода архиепископа меж тем оставалось не так много времени.

В смятении дон Валентино выглянул на улицу, окинул взглядом площадь. Пусто. Несмотря на Сочельник, никаких следов Божьего присутствия. Из светящихся окон доносились смех, звон бокалов, музыка и даже брань. Но где же колокола, где церковное пение?

Дон Валентино шагнул в темноту и пошел по безбожным улицам, а вслед ему неслись звуки неистового веселья. Впрочем, он знал, куда идти.

Вот и дом, где вокруг праздничного стола собралось дружное семейство. Взрослые и дети смотрели друг на друга с любовью, над ними витал Дух Божий.

— С Рождеством вас, падре, — сказал хозяин. — Не окажете ли нам честь?

— Я спешу, друзья мои, — отвечал дон Валентино. — По моему недосмотру Бог покинул храм, где вскорости собирается творить молитвы его высокопреосвященство. Не одолжите ли мне вашей благодати? Ведь вам и так хорошо вместе…

— Дражайший дон Валентино, — сказал хозяин дома, — вы забываете, что сегодня Рождество. Как же я могу в такой день лишить моих детей милости Божией? Я удивлен вашей просьбе.

Но едва только он это сказал, Дух Божий покинул дом, улыбки сползли с лиц, а румяный жареный каплун заскрипел на зубах, как черствая корка.

И снова дон Валентино отправился бродить по пустынным темным улицам. Через какое-то время он опять увидел Бога. Это было у самых городских ворот, за которыми расстилалась, мерцая в темноте, покрытая снегом равнина. Над полями и над деревьями, будто ожидая чего-то, парил Бог. Дон Валентино упал на колени.

— Что ты тут делаешь? — спросил у него крестьянин. — Или простудиться захотел? Холод-то какой!

— Посмотри туда, сын мой, разве ты не видишь?

Крестьянин без удивления взглянул на Бога.

— А-а, это наш, — пояснил он. — Каждый год в рождественскую ночь он спускается с небес благословить наши поля.

— Послушай, — сказал ему дон Валентино, — дай и мне частицу Божьего благословения. Бог покинул наш город, даже в церквях его нет. Дай мне хоть крупиночку, чтобы архиепископ мог отпраздновать Рождество.

— И не проси даже, святой отец! Кто знает, за какие грехи Господь лишил вас своей благодати. Сами виноваты, сами и расхлебывайте.

— Да, грешны мы, но кто ж безгрешен? Ты многим душам можешь даровать спасение, сын мой, достаточно одного твоего слова.

— С меня довольно, коль свою-то душу спасу, — усмехнулся крестьянин.

И в тот же миг Дух Божий покинул равнину и исчез в темном небе.

Дон Валентино побрел дальше. Только все реже встречал он следы Божьего присутствия. А если у кого и было немного благодати, тот не хотел ею делиться, и как только счастливец говорил «нет», Бог покидал его.

Так дошел дон Валентино до бескрайней равнины и вдруг далеко-далеко, у самого горизонта, увидел светящееся облако: это был Бог. Тогда он бросился на колени в снег и воскликнул:

— Господи, подожди меня! Мой архиепископ остался один, и в том моя вина. Но сегодня ведь Рождество.

Позабыв про окоченевшие ноги, проваливаясь по колено в снег, падая и снова вставая, молодой священник пошел навстречу свету. Хватило б только сил…

И вот наконец послышался торжественный многоголосый хор — это пели ангелы, — и луч света прорезал тьму. Дон Валентино потянул на себя деревянную дверь и очутился в огромной церкви. Посредине, в полумраке, молился какой-то священник. А в церкви был настоящий рай.

— Брат мой, — взмолился дон Валентино, собрав последние силы и все еще дрожа от стужи, — сжалься надо мной. Я совершил ошибку, и Бог покинул моего архиепископа в эту праздничную ночь. Дай мне немного благодати, прошу тебя.

Молящийся медленно повернул голову, и молодой священник стал еще бледнее: он узнал прелата.

— С Рождеством тебя, дон Валентино! — воскликнул архиепископ, вставая ему навстречу и светясь неземной радостью. — Куда же ты делся, несносный мальчишка? И что забыл ты на улице в такую беспросветную ночь?

19

КРУШЕНИЕ «БАЛИВЕРНЫ»

© Перевод. М. Аннинская, 2010

Он начнется через неделю, судебный процесс по делу о крушении «Баливерны». Что станет со мной? Неужели меня посадят?

Страшно. Все равно страшно, сколько ни повторяй, что никто против меня давать показаний не собирается, что следователь и не подозревает о моей причастности к делу и что если даже мне предъявят обвинение, то все равно потом оправдают. А если я молчу и не иду с повинной, так от этого никому никакого вреда. Ну явись я и выложи все как есть, разве обвиняемому станет легче?.. Только все эти мысли нисколько меня не утешают. Вообще-то говоря, Дольотти, управляющий хозяйством, который формально в ответе за случившееся, три месяца назад заболел и умер. На скамье подсудимых остался лишь тогдашний заседатель городского управления по обеспечению. Но обвиняют его тоже формально: какой с него спрос, если в то время он только пять дней как вступил в должность? А предшественник его, которого можно было бы засудить, умер за месяц до трагических событий. Закон не сводит счеты с мертвецами.

Два года прошло с того ужасного дня, но его наверняка никто не забыл. «Баливерна» — это было огромное мрачное здание за городскими воротами, сложенное из кирпича. Построили его в XVII веке монахи братства Святого Селестия. В XIX веке, когда орден распался, каменную громаду превратили в казарму, и вплоть до войны она находилась в руках военного ведомства. Потом «Баливерна» какое-то время пустовала — до того самого момента, когда в ней, с молчаливого согласия властей, поселилась всякая рвань: бездомные и беженцы, дома которых разбомбило, бродяги, босяки — одним словом, голытьба. Со временем муниципалитет прибрал здание к рукам, попытался навести там порядок, переписал даже всех жильцов и узаконил отхожие места, а зачинщиков всяких безобразий выселил. Место тем не менее оставалось воровским и пользовалось дурной славой. Не то чтобы оно было рассадником преступности, но все же по ночам никто в окрестности «Баливерны» без дела не наведывался.

Попервоначалу «Баливерна» стояла в чистом поле, но с течением времени пригород вплотную подступил к ней. По соседству, однако, дома строить не решались. Этот угрюмый и зловещий каменный муравейник возвышался над железнодорожной насыпью посреди пустыря, заваленного всяким мусором и старым хламом; да еще кое-где притулились сколоченные из старого железа лачуги бедняков. Снаружи «Баливерна» напоминала тюрьму, больницу и крепость одновременно. В плане она представляла собой четырехугольник метров восьмидесяти длиной и шириной около сорока. Внутри имелся просторный двор, окруженный голыми, без каких-либо навесов, стенами.

Иногда по выходным мы гуляли вокруг «Баливерны» с мужем моей сестры, энтомологом Джузеппе. На пустыре водилось множество насекомых. К тому же это был повод поразмяться и поболтать о том о сем.

Должен признаться, что состояние этой мрачной махины мне не понравилось с первого взгляда. Цвет кирпича, многочисленные, наспех залатанные щели и трещины в кладке, балки, подпирающие откровенно обветшалые стены. Особенно подозрительной показалась мне задняя стена, голая и однообразная, на которой вместо окон в нескольких местах зияли маленькие отверстия, скорее напоминавшие бойницы. Странным образом она выглядела выше фасада с крытой галереей и широкими окнами.

— Ты не находишь, что задняя стена как будто нависает? — спросил я зятя.

— Да брось ты! — засмеялся он. — Это тебе кажется. С высокими стенами всегда так.

Однажды в июле — была суббота — мы отправились на такую прогулку. Зять мой прихватил с собой двух дочек и коллегу-зоолога из университета. Профессору Скавецци лет сорок. Он бледен, вял и очень раздражает меня своим хитрым и важным видом. Зять говорит, что это кладезь премудрости и очень достойный человек. Но я думаю, он дурак, иначе не стал бы так задирать нос только потому, что я портной, а он ученый.

Добравшись до «Баливерны», мы долго бродили вдоль задней стены, которая так меня настораживала. Неподалеку среди травы зияла довольно большая пыльная проплешина — футбольное поле, вытоптанное мальчишками. В обоих концах в землю вбили колья, обозначавшие ворота. Мальчишек в тот день не было, зато на краю поля, где к нему вплотную подходит щебенчатая дорога, сидели в траве мамаши с детьми и грелись на солнышке.

Время было тихое, послеобеденное, и из фаланстера доносились приглушенные голоса. Солнце тускло освещало хмурую стену; из окон торчали длинные шесты, на которых сохло белье; понуро и бездвижно белыми флагами вниз свисали простыни; ни ветерка.

Пока мои спутники занимались поиском насекомых, мне почему-то вздумалось забраться на выпяченную стену. Это оказалось нетрудно: она вся была в выбоинах и выступах, кое-где из трещин торчали ржавые железки. На самый верх я, разумеется, лезть не собирался — просто хотелось немного подвигаться. Желание, не спорю, довольно ребяческое.

Я легко вскарабкался вдоль пилястра замурованных ворот на высоту двух метров. Над архитравом в стене была выложена полукруглая ниша (вероятно, там когда-то стояло изображение святого), а перед ней вместо ограды торчало несколько заржавелых пикообразных спиц.

Ухватившись за одну из них, я попытался подтянуться. Вдруг спица сломалась. Я попробовал удержаться, но потерял равновесие и спрыгнул вниз. К счастью, было не очень высоко. Приземлился я на ноги, и хоть остался цел, все же пребольно ушибся. Обломок железной спицы упал рядом.

В следующий момент из ниши выпала другая, более длинная спица, упиравшаяся посередине в выступ вроде консоли. Судя по всему, она исполняла роль временной распорки. Консоль, лишенная противовеса, тут же подалась вниз, но не упала; эта здоровенная каменная штуковина шириной в три кирпича зависла на краю ниши одним концом наружу.

Разрушения, которые я невольно спровоцировал, на том не кончились. Консоль служила опорой толстой балке метра в полтора высотой, которая другим концом поддерживала балкон (вот когда я разглядел все подробности этой громады, прежде терявшиеся на неохватной поверхности стены). Балка-подпорка не была закреплена и держалась только за счет двух выступов. Секунду спустя после того, как рухнула консоль, балка отошла от стены, полетела вниз и глухо ударилась о землю. Я едва успел отскочить.

Вроде ничего больше не падало. Я повернулся и пошел к своим спутникам. Они напряженно глядели на что-то позади меня. Никогда не забуду выражения их лиц.

— Господи Боже! Посмотри туда! — крикнул мой зять.

Я обернулся: рядом с балконом ровная стена вздулась, как будто к натянутой ткани с изнанки прижали угловатый предмет. Вернее, сначала по стене прошла зыбь, а потом уже выпятился горб. В следующее мгновение кирпичная кладка распалась, обнажив свои гнилые зубы, и сквозь облако пыли проступила зияющая расщелина.

Сколько это длилось минут или секунд — сказать не могу. Но только, пока это происходило — можете считать меня сумасшедшим, — из самых недр здания донесся протяжный, тоскливый гул, похожий на звук трубы, и в ответ ему по всей округе тягуче завыли собаки.

Дальше все смешалось: я опрометью бросился догонять своих спутников, которые были уже далеко; женщины на краю поля вскочили на ноги и страшно кричали, одна из них каталась по земле; в окно верхнего этажа высунулась полуголая девица — посмотреть, что происходит, — а под ней в это время уже разверзалась бездна; и на какую-то долю секунды, как сквозь сон, — видение медленно оседающей стены. Вслед за ней вся необъятная громада здания, окружавшего двор, плавно колыхнулась и стала заваливаться, увлекаемая неодолимой силой разрушения.

Послышался оглушительный грохот, как будто сотни самолетов сбросили одновременно все свои бомбы. Земля содрогнулась, и над гигантской могилой поднялось желтое облако пыли.

Помню, как бежал я домой, стремясь подальше от страшного места, а прохожие, уже знавшие о случившемся, в ужасе смотрели на мою запыленную одежду. Отчетливо помню глаза моего зятя и его дочек, устремленные на меня с выражением испуга и сострадания. Они молча глядели так, как глядят на приговоренных к смерти (а может, мне это только чудилось).

Домашние, узнав, что я стал свидетелем страшного события, восприняли мое состояние как должное. Не удивлялись и тому, что на несколько дней я заперся в комнате и все лежал, отказываясь от газет. (Одну из них я все же увидел мельком, когда брат зашел справиться о моем здоровье: на первой странице была большущая фотография с длинной вереницей траурных катафалков.)

Неужели я — виновник этого кровопролития? Как роковое сплетение причин и следствий могло привести от сломанной мною железной спицы к крушению громаднейшего замка? Или строители умышленно спрятали в соотношении масс и объемов секрет хрупкого равновесия, для нарушения которого достаточно было сдвинуть ничтожнейшую деталь? А мои спутники, неужели они не заметили, что это моих рук дело? Если не заметили, то почему Джузеппе теперь избегает меня? А может, это я, боясь выдать свою тайну, невольно стараюсь пореже с ним встречаться?

С другой стороны, странно также, что профессор Скавецци зачастил ко мне в последнее время. Несмотря на стесненные обстоятельства, он заказал у меня с десяток костюмов. На примерках он улыбается своей гаденькой улыбочкой и внимательно за мной наблюдает. И обязательно найдет, к чему придраться: то складочка не на месте, то в плечах тянет, то пуговицы на манжетах ему не нравятся, то ширина лацканов. Для каждого костюма он раз по семь прибегает на примерку. И всякий раз спрашивает:

— А вы помните тот день?

— Какой день? — будто не понимаю я.

— Ну как же, тот день, когда рухнула «Баливерна»!

В его хитром подмигивании мне чудится намек, и я отвечаю:

— Помню, как не помнить.

— Да уж конечно, — он покачивает головой, — такое не забывается.

Нечего и говорить, что я делаю для него неслыханные скидки и шью себе в убыток. А он принимает это как должное.

— Дороговато у вас, конечно, — говорит он, — но ваши костюмы, разумеется, того стоят.

Интересно, думаю я тогда, он полный идиот или ему действительно доставляет удовольствие надо мной издеваться?

Не исключено, что он и в самом деле видел, как я сломал эту несчастную спицу. В таком случае он все понимает, и я у него в руках: он может меня выдать и навлечь на меня гнев всего города. Но из вредности молчит. Он приходит, заказывает новый костюм и, предвкушая мое замешательство от его любимого вопроса, не спускает с меня глаз. Мы играем в кошки-мышки. И так будет продолжаться до тех пор, пока он меня не сцапает. Он ждет процесса, чтобы сделать это публично. Представляю себе, как он гордо встанет и выкрикнет:

— Я один знаю, кто повинен в крушении «Баливерны»! Я видел это своими глазами!

Сегодня он приходил опять, якобы примерить новый фланелевый костюм, и был особенно медоточив.

— Вот мы и приближаемся к развязке, — сказал он.

— К какой развязке?

— Как к какой? К судебной! Весь город только и говорит что об этом. Можно подумать, вы с Луны свалились, хе-хе!

— Вы имеете в виду крушение «Баливерны»?

— А что же еще? Может, найдут наконец истинного преступника…

Потом он подчеркнуто церемонно раскланивается. Я провожаю его до дверей, жду, пока он спустится на один пролет… Все, ушел. Теперь тишина. И меня снова охватывает страх.

20

СОБАКА ОТШЕЛЬНИКА

© Перевод. Ф. Двин, 2010

I

Не иначе как по причине ужасной зловредности старый Спирито, богатый пекарь из городка Тис, завещал свое состояние племяннику Дефенденте Сапори при одном условии: каждое утро на протяжении пяти лет тот должен прилюдно раздавать нищим пятьдесят килограммов свежего хлеба. От одной мысли, что его здоровенный племянник, первый безбожник и сквернослов в этом городке вероотступников, должен будет на глазах у всех заниматься так называемой благотворительностью, от одной этой мысли дядюшка еще при жизни немало, наверное, тайком посмеялся.

Единственный его наследник, Дефенденте, работал в пекарне с детства и никогда не сомневался в том, что имущество Спирито должно достаться ему почти что по праву. И это дополнительное условие приводило его в ярость. Да что поделаешь? Не отказываться же от такого добра, да еще с пекарней в придачу! И он, проклиная все на свете, смирился. Место для раздачи хлеба он выбрал довольно укромное: сени, ведущие в задний дворик пекарни. И теперь здесь можно было видеть, как он ежедневно чуть свет отвешивал указанное в завещании количество хлеба, складывал его в большую корзину, а потом раздавал прожорливой толпе нищих, сопровождая раздачу ругательствами и непочтительными шуточками по адресу покойного дядюшки. Пятьдесят кило в день! Ему это казалось глупым и даже безнравственным.

Душеприказчик дядюшки, нотариус Стиффоло, приходил полюбоваться этим зрелищем в столь ранний час довольно редко. Да и присутствие его было ни к чему. Никто лучше самих нищих не смог бы проследить за выполнением дядюшкиного условия. И все-таки Дефенденте придумал способ уменьшить свои потери. Большую корзину, в которую помещалось полцентнера хлеба, ставили обычно вплотную к дому, вровень с зарешеченным окошком подвала. Сапори тайком проделал в корзине маленькую, на первый взгляд неприметную, дверцу. Поначалу Дефенденте раздавал весь хлеб собственноручно, а потом взял за правило уходить, оставляя вместо себя жену и одного из подмастерьев. «Пекарня и лавка, — говорил он, — нуждаются в хозяйском глазе». На самом же деле он бежал в подвал, становился на стул и тихонько отворял зарешеченное окошко, выходившее во двор в том самом месте, где к стене была прислонена корзина, затем, открыв потайную дверцу, выгребал через нее столько хлеба, сколько удавалось. Уровень хлеба в корзине быстро понижался. Но могли ли нищие догадаться, отчего это происходит, ведь хлеб раздавали без задержек, так что корзина быстро пустела.

В первые дни приятели Дефенденте специально вставали пораньше, чтобы пойти полюбоваться, как он выполняет свои новые обязанности. Толкаясь у входа во двор, они насмешливо наблюдали за ним.

— Да вознаградит тебя Господь! — говорили они. — Готовишь себе местечко в раю, а? Что за молодчина этот наш филантроп!

— Помянем моего сволочного дядюшку! — отвечал Дефенденте, швыряя хлеб в толпу нищих, которые подхватывали его на лету, и ухмылялся при мысли о том, как ловко он надувает этих несчастных, а заодно и покойного дядюшку.

II

Тем же летом старец-отшельник Сильвестро, узнав, что в городке не очень-то почитают Бога, решил обосноваться поблизости. Километрах в десяти от Тиса, на вершине небольшого одинокого холма, сохранились развалины древней часовни — одни, можно сказать, камни. На этом холме и остановил свой выбор Сильвестро. Воду он брал из ближнего родника, спал в одном из углов часовни, над которым еще сохранилась часть свода, питался всякими корешками и стручками. Днем он часто поднимался на вершину холма и, преклонив колена на большом камне, молился.

Сверху ему были видны дома Тиса и крыши некоторых близлежащих селений, например Фоссы, Андрона и Лимены. Тщетно ждал он, когда кто-нибудь к нему заглянет. Тщетными были и его пламенные молитвы за спасение душ этих грешников. Однако Сильвестро не переставал возносить хвалу Создателю, соблюдал посты, а когда становилось уже очень грустно, разговаривал с птицами. Люди сюда не приходили. Однажды вечером, правда, он заметил двух мальчишек, подглядывавших за ним издали, и ласково окликнул их, но те убежали.

III

Но вот по ночам крестьяне из окрестных деревень стали замечать странные сполохи в стороне заброшенной часовни. Казалось, горит лес, только зарево было белым и мягко мерцало. Хозяин печи для обжига извести Фриджимелика отправился как-то вечером посмотреть, что там такое. Однако по пути у него сломался мотоцикл, а идти дальше пешком он почему-то не отважился. Потом он рассказывал, что сияние исходит от холмика, где живет отшельник, но это не костер и не лампа. Крестьяне, не долго думая, пришли к выводу, что свет этот — божественный.

Иногда его отблески были видны и в Тисе. Но и само появление отшельника, и его странности, и, наконец, эти ночные огни не могли поколебать привычного равнодушия жителей городка ко всему, что имеет какое-то, пусть даже отдаленное, отношение к праведности. Когда приходилось к слову, об этом говорили как о чем-то давно известном; никто не старался найти объяснения происходящему, и фраза «опять отшельник устраивает фейерверк» стала такой же привычной, как «идет дождь» или «опять ветер поднялся».

Безразличие горожан было вполне искренним, подтверждением тому служило одиночество, в котором по-прежнему жил Сильвестро. Сама мысль совершить паломничество к холму показалась бы всем нелепостью.

IV

Однажды утром, когда Дефенденте Сапори раздавал хлеб беднякам, во дворик вдруг забежала собака. Скорее всего это был бродячий пес, довольно крупный, с жесткой шерстью и добрыми глазами. Прошмыгнув между ожидавшими хлеба нищими, пес подошел к корзине, схватил один хлебец и преспокойно потрусил прочь. Схватил не крадучись, а так, как берут положенное.

— Эй, Бобик, поди сюда! — заорал Дефенденте, пытаясь угадать его кличку, и бросился за ним. — Вот мерзкая тварь! Мало мне этих попрошаек! Собак еще не хватало!

Но пса уже было не догнать.

Все повторилось и на следующий день: та же собака, тот же маневр. На сей раз пекарь преследовал пса до самой дороги и швырял в него камнями, ни разу, однако, не попав.

Всего интереснее, что кража повторялась каждое утро. Можно было только поражаться хитрости, с какой собака выбирала подходящий момент. Настолько подходящий, что ей не надо было даже торопиться. Камни, пущенные ей вслед, никогда не достигали цели. И всякий раз толпа нищих разражалась хохотом, а пекарь просто из себя выходил от злости.

Однажды разъяренный Дефенденте устроил засаду у входа во двор, спрятавшись за косяк и держа наготове палку. Без толку. Замешавшись, должно быть, в толпе бедняков, которым нравилось, что пекарь остается с носом, собака безнаказанно проникла во двор и так же безнаказанно ушла.

— Гляди, изловчилась-таки! — крикнул кто-то из нищих, собравшихся на улице.

— Где она, где? — спросил Дефенденте, выбегая из укрытия.

— Да вот, смотрите, как улепетывает, — указал пальцем бедняк, наслаждаясь яростью пекаря.

В действительности собака вовсе не улепетывала: держа в зубах булку, она спокойно удалялась ленивой трусцой, словно сознавая, что совесть ее чиста.

Плюнуть на все и не обращать внимания? Нет, подобных шуток Дефенденте не признавал. Раз уж ему никак не удается накрыть псину во дворе, он при удобном случае перехватит ее на дороге. Не исключено, что собака вовсе и не бродячая, может, у нее есть постоянное убежище и даже хозяин, с которого можно стребовать возмещение убытков. Но дальше так продолжаться, конечно, не могло. Из-за того, что приходилось подстерегать эту тварь, последние дни Сапори не всегда вовремя спускался в подвал и сберег значительно меньше хлеба, чем обычно, а это же чистый убыток.

Попытка прикончить собаку с помощью отравленного хлеба, который он положил на землю у самого входа во двор, тоже не увенчалась успехом. Она лишь обнюхала и сразу же направилась к корзине — так по крайней мере рассказывали потом очевидцы.

V

Подготовился Дефенденте тщательно — взял велосипед и охотничье ружье, устроил засаду по другую сторону дороги, в подворотне: велосипед был нужен, чтобы гнаться за зверюгой, а двустволка — чтобы убить ее, если станет ясно, что у собаки нет хозяина, который может за нее ответить. Одно мучило пекаря — что в это утро весь хлеб из корзины достанется беднякам.

Откуда и как появляется собака? Прямо загадка какая-то. Дефенденте, глядевший во все глаза, так ничего и не заметил. Собаку он увидел уже тогда, когда она спокойно выбежала на улицу с хлебом в зубах, а со двора донеслись взрывы смеха. Пекарь подождал, пока собака немного удалится, чтобы не всполошить ее, затем вскочил на велосипед и припустил за ней следом.

Дефенденте рассчитывал, что собака скоро остановится, чтобы слопать хлеб. Она не остановилась. Можно было также предположить, что, пробежав немного, она проскользнет в дверь какого-нибудь дома. Ничего подобного. С хлебом в зубах она размеренной трусцой бежала вдоль стен и ни разу не задержалась, чтобы потянуть носом воздух, поднять ногу у столбика или оглядеться по сторонам, как это делают обычно все собаки. Да когда же она наконец остановится? Сапори поглядывал на хмурое небо: похоже было, что собирается дождь.

Так они пересекли маленькую площадь Святой Аньезе, миновали начальную школу, вокзал, городскую прачечную. Вот уже и окраина. Наконец позади остался стадион, потянулись поля. С того момента, как собака выбежала со двора пекарни, она ни разу не оглянулась. Может, не знала, что ее преследуют? И теперь уже можно было попрощаться с надеждой, что у собаки есть хозяин, который ответит за ее проделки. Конечно же, это самая настоящая бродячая псина — из тех, что разоряют крестьянские гумна, таскают кур, кусают телят, пугают старух и распространяют в городке всякую заразу.

Пожалуй, единственный выход — пристрелить ее. Но, чтобы выстрелить, нужно остановиться, слезть с велосипеда, снять с плеча двустволку. Этого было бы достаточно, чтобы животное, даже не ускоряя бега, оказалось вне досягаемости: пулей его было бы уже не достать. И Сапори возобновил преследование.

VI

Долго ли, коротко ли это продолжалось, но вот они достигли опушки леса. Собака свернула на боковую дорожку, потом на другую, более узкую, но хорошо утоптанную и удобную.

Сколько километров они проделали? Восемь, девять? И почему собака не останавливается, чтобы поесть? Чего она ждет? А может, она этот хлеб несет кому-то? Дорожка делается круче, собака сворачивает на узехонькую тропку, по которой на велосипеде уже не проехать. К счастью, одолевая крутой подъем, она бежит медленнее, Дефенденте спрыгивает с велосипеда и следует за ней пешком. Собака понемногу уходит все дальше.

Отчаявшийся Дефенденте решает стрелять, но тут на вершине невысокого холма он видит большой валун, а на нем — коленопреклоненного человека. Только теперь пекарь вспомнил об отшельнике, о ночных сполохах, обо всех этих вздорных выдумках. Собака спокойно взбегает по заросшему чахлой травой склону.

Дефенденте, взявший было в руки ружье, останавливается метрах в пятидесяти от камня. Он видит, как отшельник прерывает свою молитву и с удивительной легкостью спускается с валуна к собаке, а та, виляя хвостом, кладет хлеб к его ногам. Подняв хлеб с земли, отшельник отщипывает кусочек и опускает в свою переметную суму. Остальное он с улыбкой протягивает собаке.

Анахорет, одетый в какую-то хламиду, мал ростом и худ, лицо у него симпатичное, а во взгляде сквозит этакая мальчишеская лукавинка. Пекарь решительно выступает вперед, чтобы изложить свои претензии.

— Добро пожаловать, брат мой, — опережает его Сильвестро, заметивший пришедшего. — Что привело тебя в эти места? Уж не решил ли ты здесь поохотиться?

— По правде говоря, — хмуро отвечает Сапори, — я действительно охочусь тут на одну… тварь… которая каждый день…

— А-а, так это ты? — прерывает его старик. — Это ты посылаешь мне ежедневно такой вкусный хлеб?.. Прямо для господского стола. Я и не чаял сподобиться такой роскоши!

— Вкусный? Еще бы не вкусный! Только-только из печи… Уж я-то свое дело знаю, господин хороший… Но это не значит, что хлеб у меня можно воровать!

Сильвестро, склонив голову, смотрит себе под ноги.

— Понятно, — огорченно говорит он, — в таком случае твое негодование справедливо. Но я не знал… Больше мой Галеоне не появится у вас в городке… Я его буду держать здесь… У собаки ведь тоже совесть должна быть чиста. Он не придет больше, обещаю тебе…

— Да ладно, чего там! — говорит пекарь, несколько успокоенный. — Раз такое дело, пусть приходит. Все эта проклятая история с завещанием, из-за которого мне приходится что ни день выбрасывать пятьдесят кило хлеба… Я, видите ли, должен раздавать его беднякам, этим ублюдкам, у которых нет ни кола ни двора… А если такой кусок перепадет и тебе… что ж, одним бедняком больше, одним меньше…

— Господь вознаградит тебя, брат мой… Завещание там или не завещание, а ты творишь благое дело.

— Но я с большей охотой не творил бы его.

— Я знаю, почему ты так говоришь… Вы все как будто чего-то стыдитесь… Стараетесь казаться хуже, чем есть. Так уж устроен мир!

Ругательства, которые готов был выпалить Дефенденте, застревают у него в горле. То ли от растерянности, то ли от досады, но разозлиться по-настоящему он так и не может. Мысль, что он первый и единственный во всей округе так близко видел отшельника, льстит ему. Конечно, думает он, отшельник он и есть отшельник: какая от него польза? Да только неизвестно, как обернутся дела потом. Если он, Дефенденте, втайне от всех заведет дружбу с Сильвестро, как знать, может, наступит день и ему это зачтется? Если старик вдруг возьмет да и явит чудо, народишко, конечно, станет перед ним преклоняться, из большого города понаедут епископы и прелаты, понапридумывают всяких обрядов, процессий, праздников. И его, Дефенденте Сапори, любимца нового святого, на зависть всему городку, сделают, например, городским головой. А почему бы и нет, в конце концов?

Между тем Сильвестро со словами: «Какое доброе ружье у тебя!» — мягко так взял у него из рук двустволку. И в этот момент непонятным для Дефенденте образом она вдруг выстрелила, и эхо выстрела прогремело по долине. Но ружье не выпало из рук отшельника.

— А ты не боишься ходить с заряженным ружьем?

Пекарь, подозрительно поглядев на старца, ответил:

— Я же не мальчишка!

— А правда, — возвращая ружье, неожиданно спросил Сильвестро, — что по воскресеньям в приходской церкви Тиса не так уж трудно отыскать свободное местечко? Слышал я, что она никогда не бывает битком набита…

— Да какое там битком, если в ней всегда пусто, как у нищего в кармане, — не скрывая удовольствия, отозвался пекарь. Но потом, спохватившись, поправился: — Да, нас, стойких прихожан, наберется не больно много.

— Ну а к мессе сколько народу приходит? Кроме тебя, сколько?

— Да человек тридцать в иные воскресенья набирается. А на Рождество так и все пятьдесят.

— Скажи мне, а частенько у вас богохульствуют?

— Черт побери! Этого хватает. Силком вытягивать не приходится.

Отшельник взглянул на него и, покачав головой, сказал:

— Стало быть, не очень-то у вас о душе думают.

— Не очень! — воскликнул Дефенденте, усмехнувшись про себя. — Чего вы хотите от этой банды еретиков?..

— Ну а твои дети? Ты-то, конечно, своих детей в церковь посылаешь…

— Господь свидетель, еще как посылаю! И крестины, и конфирмация, и к первому причастию, и ко второму…

— Да что ты! Даже ко второму?

— Само собой — и ко второму. Вот мой младшенький, например… — Тут он запнулся, поняв, что уж слишком заврался.

— Значит, ты примерный отец, — серьезным тоном заметил отшельник. (Но почему он при этом так странно улыбнулся?) — Приходи еще навестить меня, брат мой. А теперь ступай с Богом, — сказал он и сделал жест, словно намереваясь благословить пекаря.

Дефенденте, захваченный врасплох, не знал, что ответить. И, не успев даже сообразить, что с ним происходит, он слегка наклонил голову и осенил себя крестным знамением. К счастью, никаких свидетелей не было. Кроме собаки.

VII

Тайный союз с отшельником — прекрасная штука, думал пекарь в те минуты, когда, предаваясь мечтам, видел себя городским головой. А вообще приходилось смотреть в оба. Одна эта раздача хлеба беднякам роняла его в глазах жителей Тиса, хоть сам он был и ни при чем. А если б люди узнали, что он осенил себя крестным знамением! К счастью, никто вроде бы не обратил внимания на его прогулку, даже подмастерья. А вдруг он ошибается? И как быть с собакой? Теперь уже он не мог ни под каким предлогом отказать ей в ежедневной порции хлеба. Но и давать ей хлеб на глазах у нищих, которые растрезвонят об этом на весь свет, тоже нельзя.

И поэтому на следующий день, еще до восхода солнца, Дефенденте, немного отойдя от дома, спрятался у дороги, ведущей к холмам. Завидев Галеоне, он свистом поманил его. Собака, узнав пекаря, подошла. Тогда пекарь, держа в руке хлеб, привел пса в примыкавший к пекарне сарайчик для дров и положил хлеб под лавку, как бы показывая, что впредь он должен приходить за своей долей именно на это место.

И действительно, на следующий день Галеоне взял хлеб под лавкой, на которую ему указали. Когда он это сделал, не видел ни сам Дефенденте, ни нищие.

С тех пор пекарь ежедневно еще до восхода солнца относил хлеб в сарай. К тому же теперь, когда с приближением осени дни становились все короче, собака отшельника почти что сливалась с тенями позднего рассвета. И зажил Дефенденте Сапори довольно спокойно, без помех возвращая себе через потайную дверцу в корзине часть хлеба, предназначенного для бедных.

VIII

Шли недели и месяцы, наконец наступила зима; окна украсились морозными узорами, дым вился из труб целый день, люди кутались поплотнее в свою одежду, ранним утром под изгородями можно было найти замерзших воробьев. Легкое снежное покрывало легло на холмы.

Однажды студеной звездной ночью к северу от городка, там, где находилась заброшенная часовня, появились такие столбы белого света, каких здесь еще не видывали. Это вызвало в Тисе самый настоящий переполох: люди вскакивали с постели, хлопали ставни, соседи перекликались, улицы наполнились гомоном. Потом, когда все поняли, что это была всего лишь очередная иллюминация Сильвестро — подумаешь, какой-то там божественный свет явился отшельнику! — мужчины и женщины заперли на засов ставни и, немного разочарованные, вновь нырнули под теплые одеяла, сетуя на то, что их зря потревожили.

На следующий день по городку поползла неизвестно кем принесенная весть о том, что старый Сильвестро умер от холода.

IX

Поскольку погребение умерших предписывается законом, могильщик, каменщик и двое чернорабочих отправились хоронить отшельника; был с ними и дон Табиа — священник, почитавший за лучшее игнорировать присутствие анахорета в своем приходе. Гроб поставили на тележку, запряженную осликом.

Эта пятерка нашла Сильвестро распростертым на снегу; глаза у него были закрыты, руки скрещены на груди — совсем как у святого. Пес Галеоне сидел возле него и скулил, словно плакал.

Тело положили в гроб и после прочтения молитв предали земле — там же, под сохранившимся сводом часовни. На холмике поставили деревянный крест. А потом дон Табиа и остальные возвратились, оставив свернувшуюся клубком собаку на могиле. В городке никто ни о чем у них не спросил.

Собака больше не появлялась. На следующее утро, когда Дефенденте пошел в сарай, чтобы положить, как обычно, свою дань под лавку, он увидел, что хлеб, положенный накануне, остался нетронутым. И на другой день все еще был там. Он уже подсох, и муравьи начали проделывать в нем свои замысловатые ходы. Время шло, ничего не менялось, и Сапори в конце концов тоже перестал об этом думать.

X

Но через две недели, когда он сидел в кафе «Лебедь» и играл в карты со старшим мастером Лучони и кавалером Бернардисом, какой-то парень, смотревший от нечего делать на улицу, закричал:

— Гляди-ка, та самая собака!

Дефенденте вздрогнул и сразу же посмотрел в окно. По улице, вихляя всем телом, словно у него свернута шея, бежал тощий и жалкий пес. Он явно подыхал с голоду. Собака отшельника, насколько помнится Сапори, была, конечно же, и крупнее и сильнее. Но разве угадаешь, во что может превратить животное двухнедельная голодовка? Пекарю показалось, что это именно та собака. Как видно, она просидела все время на могиле, оплакивая хозяина, но, не выдержав мук голода, покинула его и спустилась в город, чтобы найти здесь еду.

— Псина скоро ноги протянет, — заметил Дефенденте, хохотнув, чтобы показать, насколько это ему безразлично.

— Вот уж не хотел бы, чтобы это действительно оказалась она, — заметил Лучони с многозначительной улыбкой и сложил карты, которые держал в руке веером.

— Кто — она?

— Вот уж не хотел бы, — повторил Лучони, — чтобы это была собака отшельника.

Кавалер Бернардис, до которого все доходит позже, чем до других, как-то странно оживился.

— А я эту зверюгу уже видел, — сказал он. — Да-да, я видел ее здесь поблизости. Уж не твоя ли она, Дефенденте?

— Моя? Как это так моя?

— Если не ошибаюсь, — продолжал настаивать Бернардис, — я видел ее возле твоей пекарни.

Сапори стало не по себе.

— Ну, знаете, — сказал он, — там столько собак бродит… Может, конечно, и эта была… но я лично такой не помню.

Лучони многозначительно закивал головой, как бы в подтверждение собственных мыслей. Потом сказал:

— Да-да, должно быть, это и впрямь собака отшельника.

— Но почему же, — спросил пекарь, принужденно улыбаясь, — почему она должна быть именно собакой отшельника?

— Все совпадает, понимаешь? Не случайно она такая тощая. Сам прикинь. Несколько дней она просидела на могиле: собаки, они всегда так… Потом почувствовала голод… и вот, пожалуйста, явилась сюда.

Сапори промолчал. Пес между тем, оглядевшись по сторонам, на какое-то мгновение задержал взгляд на окне кафе, за которым сидели трое мужчин. Пекарь высморкался.

— Да, — сказал кавалер Бернардис и посмотрел на Сапори, — могу поклясться, что я ее уже видел. Видел не раз, именно возле твоего двора.

— Возможно, возможно, — отозвался пекарь. — Но я лично не помню…

Лучони с хитрой улыбочкой заметил:

— Меня хоть золотом осыпь, а такую собаку я б у себя держать не стал.

— Она что, бешеная? — испуганно спросил Бернардис. — Ты думаешь, она бешеная?

— Да какая там бешеная! Но я бы поостерегся иметь дело с собакой… с собакой, которая видела Бога!

— Как это — видела Бога?

— Разве это не собака отшельника? Разве не была она при нем, когда там что-то начинало светиться? Ведь всем же понятно, что это был за свет! А собака находилась в это время там. Скажете, она ничего не видела? Скажете, она спала? При таком-то представлении? — отчеканил он и весело рассмеялся.

— Чепуха! — возразил кавалер. — Еще неизвестно, что там светилось. При чем тут Бог? Прошлой ночью то же самое было…

— Прошлой ночью, говоришь? — переспросил Дефенденте, и в его голосе зазвучала надежда.

— Да я собственными глазами видел. Огни были не такие сильные, как прежде, но света было все же достаточно.

— Ты уверен? Именно прошлой ночью?

— Да прошлой, прошлой, черт побери! Светилось там, как всегда… Чего тут удивительного?.. — Лицо у Лучони стало и вовсе хитрющим. — Как знать, как знать, может, прошлой ночью огни светились для него?

— Для кого — для него?

— Для пса, конечно. Только на этот раз вместо Господа Бога собственной персоной из рая явился отшельник. Увидел пса на своей могиле и подумал, наверное: вот он, мой бедный пес… А потом сошел на землю и сказал собаке, что беспокоиться больше не о чем, что она уже достаточно наплакалась и теперь может идти искать себе бифштекс!

— Да что вы, это же здешняя собака! — продолжал твердить свое кавалер Бернардис. — Честное слово, я видел, как она вертелась около пекарни.

XI

Дефенденте вернулся домой в полном смятении. Вот ведь неприятность какая! Чем больше он внушает себе, что это невозможно, тем сильнее утверждается в мысли, что действительно видел собаку отшельника. Беспокоиться, конечно, нечего. Но должен ли он по-прежнему каждый день оставлять для нее хлеб? Дефенденте подумал: если перестать ее подкармливать, она снова начнет красть хлеб во дворе. Как же быть? Надавать ей пинков? Пинков собаке, которая как-никак видела Бога? Поди разберись в этом темном деле!

Не так-то все просто, как кажется. Во-первых, правда ли, что дух отшельника явился прошлой ночью собаке? И что он мог ей сказать? А вдруг он ее заколдовал? Может, собака теперь понимает человеческую речь и, как знать, не сегодня завтра сама с ним заговорит? Раз тут замешан Бог — жди чего угодно. Сколько подобных историй мы уже слышали! Он, Дефенденте, и так уже стал посмешищем; а если бы кто-нибудь узнал, какие страхи одолевают его сейчас!

Не заходя домой, Сапори заглянул в дровяной сарайчик. Хлеба, который он оставил под лавкой две недели назад, уже не было. Выходит, собака все же забегала сюда и унесла хлеб вместе с муравьями и приставшим к нему мусором?

XII

Однако на следующий день собака за хлебом не пришла; не явилась она и на третье утро. Это Дефенденте вполне устраивало. Сильвестро умер, значит, все надежды на пользу, которую можно было извлечь из дружбы с ним, рассеялись. И тем не менее, найдя в пустом сарайчике одиноко лежащий под лавкой хлебец, пекарь испытал какое-то разочарование.

Но уж совсем не по себе ему стало, когда дня через три он вновь увидел Галеоне. Собака, явно сытая, куда-то бежала по выстуженной площади, теперь она выглядела совсем не так, как тогда, когда он смотрел на нее из окна кафе. Теперь она крепко держалась на ногах, не пошатывалась и хотя была еще тощей, но не такой изможденной: уши у нее стояли торчком, а хвост закручивался кверху. Кто же ее кормит? Сапори огляделся по сторонам. Люди равнодушно проходили мимо, словно пес для них и не существовал. Перед обедом он положил, как обычно, под лавку свежеиспеченный хлеб и добавил даже кусок сыра. Собака не явилась.

С каждым днем Галеоне становился все здоровее и крепче, его длинная шерсть стала густой и блестящей, как у господских собак. Должно быть, кто-то о нем заботился, даже скорее всего не кто-то, а многие, и каждый делал это по секрету от других, в каких-то своих тайных целях. То ли им внушало страх само существо, видевшее больше, чем следовало, то ли они рассчитывали вот так, задешево, купить благословение Господне, не опасаясь, что их засмеют соседи. А может, у всего Тиса на уме было одно и то же? И каждая семья с наступлением вечера старалась под покровом темноты заманить пса к себе, задобрить его лакомым куском?

Не потому ли Галеоне больше не приходил за хлебом? Сегодня ему, наверное, уже перепало кое-что повкуснее. Но вслух об этом не говорил никто, а если случайно речь заходила об отшельнике, то все поскорее старались перевести разговор на другую тему. Когда же на улице появлялся Галеоне, люди отводили глаза, словно это просто одна из тех бродячих собак, от которых нет житья в городах и селениях на всей земле. Сапори же молча злился — как человек, первым сделавший гениальное открытие, которым завладели теперь другие, более решительные люди, чтобы извлечь из него незаслуженную выгоду.

XIII

Неизвестно, видел Галеоне Бога или не видел, но он, конечно, был не обычным псом. Почти с человеческой степенностью обходил он дома, заглядывал во дворы, лавки, кухни и стоял, бывало, неподвижно целую минуту, наблюдая за людьми. Потом тихо исчезал.

Что таилось за этой парой добрых и грустных глаз? Вполне возможно, что через них в собачью душу проник образ Всевышнего. Какой след он оставил там? И вот дрожащие руки стали тянуться к псу с кусками пирога и куриными ножками. Галеоне, уже пресыщенный, смотрел прямо в глаза, словно пытаясь угадать мысли человека. И человек, не выдержав, отводил взгляд. Бродячим и назойливым собакам в Тисе доставались лишь пинки и побои. С Галеоне такого никто бы себе не позволил.

Постепенно все стали чувствовать себя участниками своеобразного молчаливого заговора. Старые друзья заглядывали в глаза друг другу, тщетно стараясь прочесть в них признание, и каждый при этом надеялся распознать сообщника. Но кто отважился бы заговорить первым? Один лишь неустрашимый Лучони без смущения касался щекотливой темы. «Глядите-ка, глядите, вот она, наша славная псина, видевшая Бога!» — нахально возвещал он, заметив Галеоне. И, ухмыляясь, многозначительно поглядывал на присутствующих. Но остальные чаще всего делали вид, будто намеков его не понимают, с недоумением спрашивали, что он имеет в виду, и, снисходительно покачивая головой, говорили: «Да что за чепуха! Смешно даже. Бабские предрассудки!» Промолчать или, еще того хуже, поддержать выходки старшего мастера — значило скомпрометировать себя. И потому разговор пресекали какой-нибудь глупой шуткой. Только у кавалера Бернардиса всегда был один ответ: «Да при чем здесь собака отшельника? Говорю вам, это местная тварь. Она уже не первый год шатается по Тису, чуть не каждый день я вижу, как она вертится у пекарни!»

XIV

Однажды, спустившись в погреб, чтобы проделать свою обычную махинацию с хлебом для бедняков, Дефенденте снял решетку с окошка и приготовился открыть дверцу в корзине. Снаружи, со двора, до него доносились крики нищих и голоса жены и подмастерья, пытавшихся утихомирить толпу. Привычным жестом Сапори потянул задвижку, дверца открылась, и булки посыпались в мешок. В этот самый момент краем глаза он заметил в темном подвале что-то черное и резко обернулся. Это была собака.

Стоя на пороге, Галеоне с невозмутимым спокойствием наблюдал за происходящим. В полутьме глаза собаки горели фосфорическим светом. Сапори окаменел.

— Галеоне, Галеоне, — залепетал он фальшиво и заискивающе, — ах ты, мой хороший… На вот, возьми! — И бросил ему хлеб. Но пес даже не взглянул на подачку. Словно с него было достаточно увиденного, он медленно повернулся и пошел к лестнице.

Пекарь, оставшись один, разразился страшными проклятиями.

XV

Собака видела Бога, чуяла его запах. Кому ведомо, какие тайны она постигла? И люди смотрели друг на друга, словно желая найти подтверждение своим мыслям, но все помалкивали. Кто-то, уже собравшись наконец открыть рот, вдруг задумывался: а что, если это просто мои фантазии? Что, если другим такое и в голову не приходит? И снова делал вид, будто ничего не замечает.

Галеоне совсем уже по-свойски забегал то туда, то сюда, заглядывал в остерии и хлева. Бывало, его вовсе и не ждали, а он тут как тут, стоит себе неподвижно где-нибудь в уголке, приглядывается, принюхивается. И даже по ночам, когда другие собаки спят, на фоне какой-нибудь белой стены можно было вдруг увидеть его силуэт, движущийся характерной для пса ленивой рысцой, слегка враскачку. Где же его дом? Где конура?

Люди не чувствовали себя укрытыми от посторонних глаз, даже если запирали на засов двери своего дома. Они постоянно прислушивались: вот шорох, зашелестели цветы, трава, вот мягкие и осторожные шаги по камням мостовой, далекий лай. Бу-ббу-ббу… — так лает только Галеоне. Вроде бы и не яростный лай, но резкий, и разносится он по всему городку.

— Ладно, чего там! Может, я и сам просчитался, — смягчается маклер, только что жестоко ссорившийся с женой из-за двух сольдо.

— Так и быть, на этот раз я тебя прощаю, но смотри, если подобное повторится, ты у меня вылетишь отсюда! — говорит Фриджимелика своему рабочему, вдруг раздумав его увольнять.

— А вообще-то она очень милая женщина… — неожиданно и в полном противоречии с только что сказанным заключает синьора Биранце, вместе с учительницей перемывающая косточки жене синдика.

Бу-ббу-ббу — лает бродячая собака. Вполне возможно, что лает она на другую собаку или на тень, на бабочку, на луну, но ведь не исключено, что есть у нее и иная, более обоснованная причина для лая; может, стены, дороги, поля не мешают ей видеть людскую подлость. Заслышав этот хрипловатый лай, пьянчуги, которых выставили из остерии, стараются держаться прямее.

Вот Галеоне неожиданно появляется в каморке, где бухгалтер Федеричи строчит анонимное письмо, в котором сообщает своему хозяину — владельцу кондитерской, что счетовод Росси водится с подрывными элементами. «Что это ты там пишешь, бухгалтер?» — такой вопрос чудится ему в кротких собачьих глазах. Федеричи сдержанно указывает псу на дверь.

— Ну-ка, приятель, пошел отсюда, пошел! — И не осмеливается произнести вслух рвущиеся из души ругательства.

Потом он прикладывает ухо к двери, желая удостовериться, что собака уже ушла, и на всякий случай бросает свое письмо в огонь.

Глубокой ночью кто-то совершенно случайно оказывается у деревянной лестницы, ведущей в квартирку бесстыжей красавицы Флоры. Ступеньки поскрипывают под ногами отца пятерых детей садовника Гуидо. Но вот в темноте блеснула пара глаз.

— Черт побери, я же не туда попал! — восклицает Гуидо громко, чтобы его слышала собака, и кажется, будто он искренне огорчен этим недоразумением. — В такой темноте легко ошибиться… Это же вовсе не дом нотариуса! — говорит он и стремительно скатывается вниз.

Знакомый негромкий лай и мягкое, словно бы укоризненное рычание раздаются в тот самый момент, когда Пинин и Джонфа, проникшие под покровом ночи на склад, собираются утащить оттуда два велосипеда.

— Эй, кажется, кто-то идет, — шепчет Пинин, явно кривя душой.

— Мне тоже показалось, — отвечает Джонфа. — Лучше давай смоемся. — И они выскальзывают на улицу, так ничего и не взяв.

А иногда Галеоне издает протяжный, похожий на стон звук как раз возле дома пекаря и в тот самый момент, когда Дефенденте, заперев за собой двери на два оборота, спускается в подвал, чтобы во время утренней раздачи отсыпать из корзины хлеб, предназначенный для бедняков. Пекарь даже зубами скрипит: как же он пронюхал, проклятый пес? И пытается сделать вид, будто ничего не случилось. Но тут его начинают одолевать тревожные мысли: а что, если Галеоне как-нибудь выдаст его? Прощай тогда все наследство. Свернув мешок и сунув его под мышку, Дефенденте возвращается в пекарню.

Сколько будет продолжаться это преследование? Неужели собака так и не покинет городок? И вообще, сколько она еще проживет на свете? Может, есть все же способ избавиться от нее?

XVI

Как бы там ни было, а люди после сотен лет нерадивости снова стали посещать приходскую церковь. По воскресеньям во время мессы встречались старые приятельницы. У каждой было заготовлено объяснение.

— Знаете, что я вам скажу? По такому холоду единственное место, где можно отогреться, — это церковь. Стены у нее толстые, а в этом весь секрет… Они отдают тепло, которое накопилось в них за лето! — говорила одна.

Другая замечала:

— Что за славный человек здешний настоятель дон Табиа!.. Обещал дать мне семян японской традесканции, знаете, такой красивой, желтой?.. Что поделаешь!.. Если я не буду хоть иногда наведываться в церковь, он сделает вид, что забыл о своем обещании…

А третья оправдывалась:

— Понимаете, синьора Эрминия, я хочу сделать кружевное покрывало, как вон то, что на алтаре Святого Сердца. Не могу же я унести его домой, чтобы снять узор. Вот и приходится заглядывать сюда и запоминать… А он не такой уж простой!

Каждая слушала с улыбкой объяснения приятельниц, а сама заботилась лишь о том, чтобы ее собственный предлог выглядел достаточно убедительным. Но вот раздавался чей-то шепот: «Дон Табиа смотрит!» И все, как школьницы, утыкались носами в свои молитвенники.

Ни одна не приходила без благовидного предлога. Синьора Эрмелинда, например, могла доверить обучение своей дочки, которая обожает музыку, только соборному органисту и теперь вот ходит в церковь, чтобы слушать свою дочку, когда хор поет Magnificat. Прачка устраивала в церкви свидания с матерью, которую муж не желал видеть в своем доме. Даже докторова жена, проходя несколько минут назад по площади, оступилась и подвернула ногу. Пришлось зайти посидеть здесь немножко, пока боль в ноге не утихнет.

В глубине боковых приделов, рядом с седыми от пыли исповедальнями, там, где тени погуще, подпирали стены несколько мужчин. Дон Табиа, стоя на кафедре, удивленно озирался и с трудом подыскивал нужные слова.

Галеоне между тем лежал, растянувшись на солнышке, у входа; казалось, он наслаждается заслуженным покоем. Когда после мессы народ выходил из церкви, он, не двигаясь с места, украдкой на всех поглядывал. Женщины, выскользнув за дверь, расходились в разные стороны. Ни одна не удостаивала его даже взглядом, но до тех пор, пока они не сворачивали за угол, каждой казалось, что спину буравят два железных острия.

XVII

Завидев тень какой-нибудь собаки, пусть даже отдаленно напоминавшей Галеоне, люди вздрагивали. Жизнь превратилась в муку. Где бы ни собиралось хоть несколько человек — на рынке ли, на улицах ли в часы вечерней прогулки, — это четвероногое было тут как тут; казалось, его забавляет полнейшее безразличие тех, кто наедине, тайком, говорит ему самые ласковые слова, угощает пирожками, сластями. «Да, где они, добрые старые времена!» — стали часто восклицать теперь жители городка — просто так, безотносительно, не уточняя… И нет человека, который мгновенно не догадался бы, о чем речь. Под «добрыми временами» они, конечно же, подразумевают времена, когда каждый мог обделывать свои грязные делишки, без зазрения совести бегать к девкам в деревню, красть, что плохо лежит, а по воскресеньям валяться в постели чуть не до полудня. Лавочники теперь заворачивают товар в тонкую бумагу и отвешивают все точно; хозяйки больше не бьют служанок; Кармине решил перебраться в большой город; бригадир карабинеров Венарьелло целый день, вытянув ноги, загорает на скамье перед участком, просто помирая со скуки и не понимая, куда подевались все воры и почему теперь не услышишь смачных ругательств, от которых на душе становилось веселее. А если кто и сквернословит, то только в чистом поле и с оглядкой, удостоверившись, что за изгородью не прячется какая-нибудь собака.

Но кто рискнет высказать свое неудовольствие? У кого достанет смелости надавать Галеоне пинков или скормить ему котлету с мышьяком, о чем втайне мечтает каждый? Не приходится уповать и на провидение: логика подсказывает, что Святое провидение должно быть на стороне Галеоне. Остается возлагать все надежды на случай. Такой, например, как эта грозовая ночь, когда небо раскалывается от грома и молний и кажется, что наступил конец света. Но у пекаря Дефенденте Сапори слух, как у зайца, и раскаты грома не мешают ему расслышать какую-то странную возню во дворе. Наверное, это воры.

Вскочив с постели, он хватает в темноте ружье и смотрит вниз через щели в ставнях. Два каких-то типа — так по крайней мере ему мерещится — хотят сбить замок с двери склада. А в свете молнии он видит посреди двора еще и большую черную собаку, невозмутимо стоящую под потоками воды. Конечно же, это он, проклятый. Явился, чтобы устыдить воришек.

Замысловато выругавшись, но не вслух, а про себя, Дефенденте заряжает ружье, медленно приоткрывает ставни — настолько, чтобы можно было просунуть ствол, и, дождавшись очередной вспышки молнии, целится в собаку. Первый выстрел сливается с раскатом грома.

— Держите воров! — кричит пекарь, а сам перезаряжает ружье и еще раз, теперь уже наугад, стреляет в темноту.

Он слышит торопливые шаги удаляющихся людей, затем крики и хлопанье дверей по всему дому: сбегаются напуганные жена, дети, подмастерья.

— Эй, Дефенденте! — зовут его со двора. — Вы какую-то собаку убили!

Галеоне — каждый, конечно, может ошибиться, особенно в такую ночь, но похоже, что это именно он — лежит, бездыханный, в луже: пуля попала ему прямо в лоб. Смерть была мгновенной, пес даже ног не вытянул. Но Дефенденте не желает взглянуть на него. Он спускается во двор, чтобы проверить, не взломан ли замок на двери склада, и, убедившись, что не взломан, желает всем спокойной ночи и отправляется досыпать. «Наконец-то!» — говорит он себе, мечтая поспать в свое удовольствие, однако так и не может сомкнуть глаз.

XVIII

Ранним утром, пока не рассвело, двое подмастерьев унесли мертвую собаку, чтобы похоронить ее где-нибудь в поле. Дефенденте побоялся приказать им держать язык за зубами: те могли бы заподозрить неладное. Но он постарался сделать так, чтобы история эта не вызвала пересудов.

Кто же все-таки разболтал о случившемся? Вечером в кафе пекарь сразу же почувствовал, что взгляды присутствующих направлены на него. Но стоило ему поднять глаза, как все тут же отворачивались, словно не желая его настораживать.

— Кто-то, кажется, стрелял сегодня ночью? — после обычных приветствий вдруг спросил кавалер Бернардис. — Серьезная, говорят, схватка произошла сегодня ночью у пекарни?

— Не знаю, кто это был! — ответил Дефенденте, напуская на себя безразличие. — Какие-то подлецы хотели проникнуть на склад. Мелкие воришки. Я сделал два выстрела вслепую, и они удрали.

— Вслепую? — спросил Лучони своим ехидным тоном. — Почему же ты не стрелял прямо в них? Ты ведь их видел!

— В такую-то темень! Что там можно было разглядеть? Я услышал, как кто-то возится внизу, у двери, и выстрелил из окна наугад.

— И отправил на тот свет… безвинную тварь!

— А, да-да, — произнес пекарь, как бы что-то припоминая, — я, кажется, подстрелил какую-то собаку. Не знаю, как уж она там оказалась. Лично я собак не держу.

В кафе воцарилось многозначительное молчание. Все смотрели на пекаря. Торговец канцелярскими товарами Тревалья направился к выходу.

— Н-да… Всех вам благ. — Затем отчеканил: — Всего хорошего и вам, синьор Сапори!

— Честь имею, — ответил пекарь и повернулся к нему спиной.

Что этот тип хотел сказать? Уж не обвиняют ли они его в убийстве собаки отшельника? Вот она, людская неблагодарность! Их избавили от наваждения, а они еще нос воротят. Что же это такое? Могли бы в кои-то веки не таиться.

Бернардис как нельзя более некстати попытался внести в дело ясность:

— Видишь ли, Дефенденте… кое-кто думает, что было бы лучше, если бы ты не убивал эту псину…

— А что? Я же не нарочно…

— Нарочно или не нарочно, но, понимаешь, говорят, что это была собака отшельника, и говорят, лучше было бы оставить ее в покое, это, говорят, грозит нам всякими неприятностями… Ты же знаешь, когда люди начинают болтать…

— Да я-то какое отношение имею ко всяким собакам отшельников? Черт побери, уж не вздумали ли эти идиоты меня судить? — сказал он с натянутым смешком.

Тут вмешался Лучони:

— Спокойно, друзья, спокойно… Кто сказал, что это была собака отшельника? Кто распространяет подобную чепуху?

— Да они сами ничего толком не знают! — пожав плечами, сказал Дефенденте.

— Это говорят те, — заметил кавалер Бернардис, — кто видел сегодня утром, как ее хоронили… Говорят, это именно тот пес, у него на кончике левого уха было белое пятнышко.

— А сам он весь черный?

— Да, черный, — ответил кто-то из присутствующих.

— Крупный такой, и хвост ершиком?

— Совершенно верно.

— По-вашему, это была собака отшельника?

— Ну да, отшельника.

— Тогда смотрите, вот она, ваша собака! — воскликнул Лучони, указывая на дорогу. — Живехонькая. И еще здоровее, чем прежде!

Дефенденте побелел так, что стал похож на гипсовое изваяние. Ленивой трусцой по улице бежал Галеоне. На мгновение остановившись, он посмотрел через стекло на людей, собравшихся в кафе, и спокойно двинулся дальше.

XIX

Почему это нищим по утрам кажется, что им теперь достается больше хлеба, чем прежде? Почему кружки с пожертвованиями, в которые на протяжении долгих лет не попадало ни сольдо, сейчас весело позвякивают? Почему дети, бывшие до сих пор такими строптивыми, охотно бегут в школу? Почему гроздья винограда остаются на лозах до самого сбора и никто их не обрывает? Почему мальчишки не кидают камнями и гнилыми помидорами в горбатого Мартино? Почему все это и еще многое другое? Никто, конечно, не признается: жители Тиса упрямы и независимы, и никогда вы от них не услышите правды, то есть что они боятся какой-то дворняги, причем не того, что она их покусает, а того, что она может плохо о них подумать.

Дефенденте исходил желчью. Это же рабство какое-то! Даже ночью невозможно дышать спокойно. Что за наказание — присутствие Бога, если оно тебе не нужно! А Бог был, и это не какая-то там сказка; Он не прятался в церкви среди свечей и ладана, а бродил из дома в дом, избрав своим, так сказать, средством передвижения обычную собаку. Крошечная частичка Создателя, малая толика Его души проникла в Галеоне и теперь его глазами смотрела, приглядывалась, примечала.

Когда только к этой псине придет старость? Хоть бы она поскорее обессилела и сидела себе спокойно где-нибудь в уголке! Утратив из-за старости способность передвигаться, она перестала бы досаждать людям.

А годы все шли и шли, на улицах не горланили и не сквернословили пьянчужки, после полуночи девицы уже не прогуливались под портиками и не хихикали с солдатами. Когда старая корзина Дефенденте развалилась от долгого употребления, он обзавелся новой, но не стал делать в ней потайную дверцу (пока под ногами путался Галеоне, он не осмеливался воровать хлеб у нищих). А бригадир карабинеров Венарьелло спокойно дремал на пороге казармы, удобно устроившись в глубоком плетеном кресле.

Прошло много лет. Галеоне постарел, двигаться стал медленнее, и на ходу его заметно пошатывало. Однажды с ним случилось что-то вроде паралича: отнялись задние ноги, и пес больше не мог ходить.

На беду, произошло это на площади, когда он дремал возле собора, на низкой каменной ограде, за которой тянулся изрезанный дорожками и тропинками крутой берег реки. С точки зрения гигиены положение было выгодным, так как животное могло отправлять свои естественные надобности, не пачкая ни ограду, ни площадь. Только место там уж очень открытое, не защищенное от ветра и дождя.

И опять, конечно, никто не подал виду, что заметил пса, который дрожал всем телом и жалобно скулил. Болезнь бродячей собаки — зрелище малоприятное. Однако у тех, кто присутствовал при этом и по мучительным попыткам пса сдвинуться с места догадался, что случилось, ёкнуло сердце и в душе вновь затеплилась надежда. Во-первых, собака не могла больше бродить по городу — ей было теперь не под силу сдвинуться даже на метр. А главное — кто станет ее кормить на глазах у всего города? Кто первый осмелится обнародовать свою тайную дружбу с псиной? Кто рискнет сделаться всеобщим посмешищем? Все это вселяло надежду, что Галеоне скоро подохнет с голоду.

Перед ужином горожане прогуливались, как обычно, по тротуарам вокруг площади, болтали о всяких пустяках: о том, например, что у зубного врача появилась новая сестра, об охоте, о ценах на гильзы для патронов, о новом фильме. Полами своих пиджаков они задевали морду собаки. Галеоне лежал, свесив задние ноги с края ограды, и хрипло дышал. Все глядели вдаль, поверх неподвижного животного, привычно любуясь открывавшейся их взору величественной панорамой реки, такой прекрасной на закате. Часам к восьми с севера нагнало тучи, пошел дождь, и площадь опустела.

Но среди ночи, несмотря на непрерывный дождь, в городке появились крадущиеся вдоль стен тени: словно стягивались к месту преступления заговорщики. Пригнувшись, таясь от чужих глаз, они короткими перебежками приближались к площади и там, скрывшись в тени портиков и подъездов, выжидали удобного момента. Уличные фонари в этот час дают мало света, вокруг темень. Сколько же их, этих призраков? Не один десяток, наверное. Они несут еду собаке, но каждый готов пойти на что угодно, лишь бы остаться неузнанным. Собака не спит: у самого края ограды, на фоне черной долины, светятся две зеленые точки, и временами над площадью гулко разносится прерывистый жалобный вой.

Все долго выжидают. Наконец кто-то, закутав лицо шарфом и надвинув на глаза козырек каскетки, первым отваживается приблизиться к собаке. Остальные не выходят из укрытий, даже чтобы рассмотреть смельчака: слишком уж каждый боится за себя.

Одна за другой, с большими интервалами — чтобы избежать встреч, — таинственные фигуры приближаются к соборной ограде и что-то на нее кладут. Вой прекращается.

Наутро все увидели Галеоне спящим под непромокаемой попонкой. На каменной ограде рядом с ним возвышалась горка всякой всячины: хлеба, сыра, мясных обрезков. Даже миску с молоком кто-то поставил.

XX

Когда собаку разбил паралич, городок поначалу воспрянул духом, но это заблуждение очень скоро рассеялось. Животное, лежавшее на краю каменной ограды, могло обозревать сверху многие улицы. Добрая половина Тиса оказалась под его контролем. А разве мог кто-нибудь знать, как далеко он видит? До домов же, находившихся в окраинных кварталах и не попадавших в поле зрения Галеоне, доносился его голос. Да и вообще, как теперь вернуться к прежним привычкам? Это было бы равносильно признанию в том, что люди изменили всю жизнь из-за какой-то собаки, позорному раскрытию тайны, суеверно и ревностно оберегавшейся столько лет. Даже Дефенденте, чья пекарня была скрыта от бдительного ока собаки, что-то уже не тянуло к сквернословию и к новым попыткам вытаскивать через подвальное окошко хлеб из корзины.

Галеоне теперь ел еще больше, чем прежде, а поскольку двигаться был не в состоянии, то разжирел, как свинья. Кто знает, сколько он еще мог так прожить. С первыми холодами к горожанам Тиса вернулась надежда, что он околеет. Хоть пес и был прикрыт куском клеенки, но лежал на ветру и легко мог схватить какую-нибудь хворобу.

Однако и на этот раз зловредный Лучони развеял всякие иллюзии. Как-то вечером, рассказывая в трактире очередную охотничью историю, он поведал, что его легавая однажды заболела бешенством оттого, что провела в поле во время снегопада целую ночь; пришлось ее пристрелить — до сих пор, как вспомнишь, сердце сжимается.

— А из-за этой псины, — как всегда, первым коснулся неприятной темы кавалер Бернардис, — из-за этой мерзкой парализованной псины, которая лежит на ограде возле собора и которую какие-то кретины продолжают подкармливать, так вот, я говорю, из-за нее нам не грозит опасность?

— А хоть бы она и взбесилась, — включился в разговор Дефенденте, — что с того? Ведь двигаться она не может!

— Кто это тебе сказал? — тут же отреагировал Лучони. — Бешенство прибавляет сил. Я, например, не удивлюсь, если она вдруг запрыгает, как косуля!

Бернардис растерялся.

— Что же нам теперь делать?

— Ха, мне-то лично на все наплевать. У меня всегда при себе надежный друг, — сказал Лучони и вытащил из кармана тяжелый револьвер.

— Ну конечно! — закричал Бернардис. — Тебе хорошо: у тебя нет детей! А когда их трое, как у меня, не очень-то поплюешься.

— Мое дело — предупредить. Теперь решайте сами, — сказал старший мастер, полируя дуло револьвера рукавом пиджака.

XXI

Сколько же это лет прошло после смерти отшельника? Три, четыре, пять — кто упомнит? К началу ноября деревянная будка для собаки была уже почти готова. Мимоходом — дело-то слишком незначительное, чтобы уделять ему много внимания, — об этом поговорили даже в муниципальном совете. И не нашлось человека, который внес бы куда более простое предложение — убить пса или вывезти его подальше. Плотнику Стефано поручили сколотить будку таким образом, чтобы ее можно было установить прямо на ограде, и еще выкрасить ее в красный цвет: все-таки будет гармонировать с кирпичным фасадом собора. «Что за безобразие! Что за глупость!» — говорили все, стараясь показать, будто идея эта пришла в голову кому угодно, только не им. Выходит, страх перед собакой, видевшей Бога, уже перестал быть тайной?

Но установить будку так и не пришлось. В начале ноября один из подмастерьев пекаря, направляясь, как обычно, в четыре часа утра на работу через площадь, увидел на земле у ограды неподвижный черный холмик. Он подошел, потрогал его и бегом пустился в пекарню.

— Что там еще такое? — спросил Дефенденте, увидев напуганного мальчишку.

— Он умер! Он умер! — с трудом переводя дух, выдавил из себя малец.

— Кто умер?

— Да этот чертов пес… Лежит на земле и уже твердый как камень!

XXII

Так что же? Все облегченно вздохнули? Предались безумной радости? Конечно, эта доставившая им столько неудобств частичка Бога наконец-то покинула их, но слишком много времени утекло. Как теперь повернуть вспять? Как начать все сначала? За эти годы молодежь приобрела другие привычки. В конце концов, воскресная месса тоже ведь какое-то развлечение. Да и ругательства почему-то стали резать ухо. Короче говоря, все ждали великого облегчения, но ничего такого не испытали.

И потом: если бы теперь возродились прежние, свободные нравы, не было бы это равносильно признанию? Столько трудов положить, чтобы не выдать своего страха, а теперь вдруг взять да и выставить себя на посмешище? Целый город изменил свою жизнь из почтения к какой-то собаке! Да над этим стали бы потешаться даже за границей!

Но вот вопрос: где похоронить животное? В городском саду? Нет-нет, в самом центре города нельзя, его жители и так уже натерпелись достаточно. На свалку? Люди переглядывались, но никто не решался высказаться первым.

— В инструкциях такие случаи не предусмотрены, — заметил наконец секретарь муниципалитета, выведя всех из затруднительного положения.

Кремировать пса в печи? А вдруг после этого начнутся инфекционные заболевания? Тогда зарыть его за городом — вот правильное решение. Но на чьей земле? Кто на это согласится? Начались даже споры: никто не хотел закапывать мертвую собаку на своем участке.

А что, если захоронить ее рядом с отшельником?

И вот собаку, которая видела Бога, положили в маленький ящик, ящик поставили на тележку и повезли к холмам. Дело было в воскресенье, и многие воспользовались случаем, чтобы совершить загородную прогулку. Шесть или семь колясок с мужчинами и женщинами следовали за тележкой с ящиком: все старались делать вид, будто им весело. День, правда, выдался солнечный, но застывшие поля и голые ветки деревьев являли не такое уж радостное зрелище.

Подъехав к холму, все высыпали из колясок и пешком потянулись к развалинам древней часовни. Дети бежали спереди.

— Мама, мама! — послышалось вдруг сверху. — Скорее! Идите сюда, смотрите!

Прибавив шагу, все поспешили к могиле Сильвестро. С того давно забытого дня, когда его похоронили, никто сюда больше не поднимался. Под деревянным крестом на могильном холмике лежал маленький скелет, от снега, ветра и дождя ставший таким хрупким и белым, словно был сделан из филиграни. Скелет собаки.

21

ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ

© Перевод. А. Велесик, 2010

Поезд проехал всего несколько километров. Путь впереди неблизкий, много часов пройдет, прежде чем мы доберемся до конечной станции. На переезде я увидел женщину. Увидел совершенно случайно — с таким же успехом я мог смотреть и в другую сторону. Женщина как женщина, ничего особенного: облокотилась на шлагбаум и глазела на наш поезд, северный экспресс. Для простых людей он был символом богатства, легкой жизни, щеголей с роскошными кожаными чемоданами, знаменитостей и кинозвезд. Это волшебное действо происходило раз в день, и любоваться им можно было совершенно бесплатно.

Когда поезд ворвался на переезд, женщина на него уже не смотрела, хотя наверняка прождала битый час. Она повернула голову назад, к мужчине, который бежал по дороге и что-то кричал — что, мы не могли услышать. Он мчался со всех ног, будто хотел предупредить женщину об опасности. Это длилось ровно мгновение. Переезд скрылся из виду, а я все думал, что же такое могло произойти, почему мужчина так спешил. Убаюканный монотонным перестуком колес, я начал было засыпать, как вдруг — наверняка это было случайное совпадение — заметил в окне крестьянского парня: он влез на забор и, сложив ладони рупором, что-то кричал работавшим в поле людям. Я смотрел на него лишь несколько секунд, пока наш скорый проносился мимо, но успел заметить, что человек семь крестьян, побросав работу, бежали по пашне, по полю, топча побеги целебных трав, к звавшему их парню. Должно быть, произошло что-то невероятное. Люди выскакивали из домов, пролезали сквозь дырки в плетнях, торопливо пробирались между шпалер, и все спешили к забору, с которого кричал парень. Они так спешили, словно были напуганы страшной и в то же время захватывающей новостью, заслонившей собою все на свете. Вот что я успел заметить.

Как странно, подумал я, что на расстоянии в несколько километров люди почти одновременно узнают какую-то ошеломляющую новость — так, во всяком случае, мне показалось. Я стал с беспокойством вглядываться в мелькающие за окном поля, фермы, деревни, полустанки.

Возможно, всему виной было мое состояние, но чем пристальнее смотрел я на людей, тем больше убеждался, что повсюду непривычное оживление, какая-то суета, беготня, запыхавшиеся женщины, скопление машин, лошадей. Везде одно и то же. Поезд летел так быстро, что подробностей было не разглядеть. И все же я мог поклясться, что привычный ход вещей нарушен. Может, у них тут праздник какой? А мужчины просто-напросто собрались на базар? Но поезд ехал дальше, а смятение и переполох в деревнях не убывали. И тогда я понял, что есть связь между женщиной на переезде, парнем на заборе и деревенской сумятицей: что-то случилось, а мы, пассажиры, ничего об этом не знаем.

Я стал присматриваться к моим попутчикам — тем, что сидели в купе и стояли в коридоре. Казалось, они ни о чем не подозревают; лица их были спокойны. Почтенных лет синьора, сидевшая напротив, клевала носом. А может, все-таки подозревают? Да-да, наверняка им тоже не по себе, но каждый молчит, боясь признаться. Я обратил внимание, как они украдкой поглядывали в окно. Особенно подозрительна была дремавшая синьора: нет-нет да и взглянет на меня из-под опущенных век — проверяет, не заметил ли я ее беспокойство. Чего же они все боятся?

Вот и Неаполь. Здесь останавливаются все поезда. Но наш северный экспресс идет без остановки. Перед глазами проносятся старые дома, темные дворики, освещенные окна; в них на мгновение появляются склоненные над чем-то мужчина и женщина. Похоже, они связывают узлы, укладывают чемоданы. А может, все это мне померещилось?

Если они действительно складывают вещи, то куда собрались? Вряд ли их переполошила какая-нибудь добрая весть. Над ними нависла опасность. Впрочем, если бы что-то стряслось, наш поезд давно бы остановили. А он едет себе, и на семафорах горит зеленый свет. И шлагбаумы работают исправно. Будто кто специально позаботился о том, чтобы путешествие прошло без сучка и задоринки.

Молодой человек рядом со мной встал как бы размяться, а на самом деле потянулся к окну, чтобы лучше разглядеть, что там происходит. За окном светило солнце, бежали деревни, по белым дорогам ехали подводы, грузовики, плотной толпой, как в крестный ход, шли люди. И чем дальше на север уносился поезд, тем гуще становился поток. Все двигалось в одном направлении, к югу, а мы, выходит, мчались навстречу опасности, с сумасшедшей скоростью летели прямо в пекло войны, революции, чумы или другого бедствия. Что там случилось, мы узнаем только через пять часов, когда доедем до пункта назначения. Не исключено, что тогда будет слишком поздно…

В поезде все молчали, боясь первыми нарушить призрачное спокойствие. Возможно, еще сомневались, как и я, в реальности надвигающейся катастрофы. А что, если все это вздор, выдумка, наваждение, думали они, ведь что только в голову не взбредет, когда устал. Синьора напротив вздохнула, притворяясь, будто проснулась, и как бы невзначай подняла глаза на рычаг стоп-крана. Все тоже посмотрели в том направлении, снедаемые одной и той же мыслью. Но никто так и не решился нарушить молчание и спросить у своих соседей, не заметили ли они чего-нибудь необычного.

Улицы уже кишмя кишели машинами, повозками и людьми. Все это море текло на юг. Встречные поезда были забиты до отказа. Беженцы изумленными взглядами провожали поезд, на всех парах рвущийся к северу. На станциях было не протолкнуться. Иногда нам делали знаки, кто-то что-то кричал, но до нас доносились только гласные, похожие на горное эхо.

Синьора напротив теперь не сводила с меня глаз. В унизанных кольцами пальцах она теребила платочек и смотрела с мольбой, будто хотела сказать: вымолвите хоть слово, разбейте это колдовское молчание, задайте страшный вопрос, которого мы все обреченно ждем!

Снова город. Поезд замедлил ход, и сразу два или три пассажира вскочили в надежде, что он остановится. Но машинист промчался мимо платформы, где среди бессмысленного нагромождения вещей давилась взбудораженная толпа. К нам кинулся мальчишка, разносчик газет, потрясая номером, где на первой странице большими черными буквами был напечатан заголовок. Пожилая синьора с какой-то виноватой ужимкой высунулась в окно и схватила протянутую газету, но внезапный порыв ветра вырвал ее и унес прочь, оставив в руке лишь обрывок. Дрожащими пальцами дама развернула треугольный лоскуток. От заглавия остались только три буквы: НИЕ. И больше ничего. А на обратной стороне — какая-то хроника.

Ни слова не говоря, синьора подняла развернутый обрывок газеты, чтобы все могли прочесть. Но мы уже и так прочли и потому сделали вид, что нам неинтересно. Чем страшнее было, тем сдержаннее все себя вели. Что может оканчиваться на НИЕ, к чему мы летим очертя голову? Видимо, это нечто ужасное, раз народ снялся с насиженных мест и обратился в бегство. Что-то неведомое и могущественное нарушило привычный ход жизни, и тогда мужчины и женщины побросали дома, работу, дела и не заботились уже ни о чем, кроме собственного спасения. Только наш поезд, наш Богом оставленный поезд, неумолимо, как заведенный механизм, двигался вперед. Так верный присяге солдат разбитого войска возвращается в свой лагерь, уже занятый неприятелем. Но во имя пресловутой благопристойности мы старались не выдать своих чувств. Как поезда похожи на человеческую жизнь!

До приезда два часа. Через два часа мы узнаем, что с нами будет… Полтора часа… Час. Темнеет. Уже видны огни долгожданного города. Он весь озарен сиянием, и это на мгновение вселяет в нас уверенность. Звучит паровозный гудок, колеса громче стучат по рельсам. Вроде всё на своих местах: черные скаты крыш, фонари, афиши.

Поезд еще не остановился, но и так видно: вокзал пуст. На перроне и скамейках — ни души. Наконец поезд встал. Все бросились к выходу в надежде встретить хоть кого-то. Мне показалось, я заметил в глубине вокзала прячущегося за дверью служащего в фуражке. Чего он боялся? Что случилось? Неужели и в городе никого больше нет? И тут мы услышали женский крик, громкий, отчаянный. От него кровь стыла в жилах. «Кто-нибудь! На помощь!» Крик, точно выстрел, эхом прокатился под стеклянными сводами вокзала и замер в гулкой пустоте. И сразу стало ясно, что сюда никогда не вернутся люди.

22

МЫШИ

© Перевод. Г. Киселев, 2010

Что стряслось с моими друзьями Корио? Что происходит в их старом загородном доме «Доганелла»? С незапамятных времен каждое лето они приглашали меня погостить на недельку-другую. А в этом году — почему-то нет. Джованни черкнул пару строк. Извинялся. Намекал на какие-то семейные неурядицы. Довольно странное письмо. Я так толком ничего и не понял.

До чего же славно было в их уединенном доме на опушке леса. Только сейчас в памяти всплывают кое-какие факты, казавшиеся тогда заурядными и незначительными. Их подлинный смысл выявляется лишь теперь. Помню, к примеру, такой случай. Как-то летом, еще задолго до войны, Корио пригласили меня во второй раз. Надо сказать, что я всегда занимал угловую комнату на втором этаже окнами в сад. Поздно вечером, когда я ложился спать, из-под двери донесся шорох, напоминающий царапанье. Я решил открыть. Крохотный мышонок шмыгнул у меня под ногами, пробежал через комнату и скрылся за сундуком. Передвигался он неуклюже, и я наверняка успел бы его раздавить. Но мышонок был такой маленький, такой хрупкий… На следующее утро я между прочим рассказал об этом Джованни.

— А-а, да-да, — ответил он рассеянно. — Есть такое дело.

— Мышонок был совсем крохотный… И я не стал…

— Понимаю. Не обращай внимания… — Поморщившись, Джованни перевел разговор на другую тему.

Миновал год. Однажды мы допоздна засиделись за карточным столом. Было около половины первого ночи. Вдруг в темной гостиной что-то клацнуло, точно пружина лопнула.

— Что это там? — спрашиваю я.

— Где? — говорит Джованни уклончиво. — Ты что-нибудь слышала, Элена?

— Я — нет, — отвечает жена, краснея.

— Ну как же, — настаиваю я. — Мне показалось… там, в гостиной… какой-то металлический звук…

На лицах обоих появилась тень замешательства.

— Ну ладно, кому сдавать?

Минут через десять шум повторился. Теперь кто-то запищал в коридоре — вроде зверек.

— Джованни, вы расставили мышеловки?

— По-моему, нет. Элена, мышеловки мы ставили?

— Да что вы прицепились к этим мышам! Их в доме-то раз, два и обчелся!

На следующий год, не успел я войти, вижу двух великолепных, породистых котов. Настоящие тигры: шерсть упругая, шелковистая; сразу понятно — мышами питаются.

— А вы, я смотрю, все же решились. Поди, наедаются тут до отвала.

— Какое там, — отвечает Джованни. — Разве что иногда… Если бы они кормились одними мышами…

— Однако худенькими этих кисок не назовешь.

— Верно, им здесь неплохо. Вон как отъелись. Чего только им не перепадает.

Через год, как обычно, снова приезжаю в «Доганеллу» на отдых. Коты уже не те, что прежде. Куда подевались былая сила и проворство? Ходят вялые, обвислые, кожа да кости. Раньше, помню, так и шныряли из комнаты в комнату. Теперь, вечно сонные и понурые, крутятся у ног хозяев.

— Больные они, что ли? — спрашиваю. — А худющие-то! Неужели всех мышей перелопали?

— Угадал, — бодро отвечает Джованни. — Сроду не видал таких глупых котов. Представь: как в доме не стало мышей, совсем сникли. А мышей и след простыл, — добавляет он с громким смехом.

Чуть позже Джорджо, старший сын Джованни, отзывает меня в сторонку и шепчет:

— Знаешь, в чем тут дело? Они боятся.

— Кто боится?

— Коты боятся. Отец не любит об этом говорить. Ему неприятно. Но я точно знаю: коты боятся.

— Да кого?

— То-то и оно! Мышей! Зимой этих тварей и десятка бы не набралось. Зато сейчас, пиши, сотня. И это тебе не какие-нибудь там мышата! Пантеры! Здоровенные, больше крота, с колючей черной щетиной. Короче, коты не осмеливаются их трогать.

— А вы-то куда смотрите?

— Конечно, надо что-то делать. Но отец никак с духом не соберется. И что ему мешает? Не пойму. С ним об этом лучше не заговаривать: начнет психовать, дергаться…

Прошел еще год. В первую же ночь над головой — бум-бум-бум — как будто кто наперегонки носится. Потолок скрипит и стонет. Наверху быть никого не может, я точно знаю. На заброшенном чердаке свалены старые столы, стулья, сундуки и прочая рухлядь.

— Черт, да там целая кавалерия, — говорю я себе. — Ну и здоровы же, наверное, эти мыши.

Такой шум, что засыпаю с трудом.

Наутро, за столом, спрашиваю:

— Слушай, с мышами-то у вас что, по-прежнему? Ночью чердак просто ходуном ходил.

Джованни мрачнеет.

— Мыши? Какие еще мыши? Слава Богу, от них давно избавились.

Его старые родители тоже вступаются:

— У нас мыши? Откуда? Тебе небось приснилось.

— Клянусь, там был настоящий бедлам. Даже потолок дрожал.

— Тут скорей всего в другом дело, — задумчиво произносит Джованни. — При тебе об этом не говорили: кто его знает, все люди разные. В общем, в нашем доме водятся привидения. Я тоже их часто слышу… По ночам в них точно бес вселяется.

— Ты меня что, за ребенка принимаешь? Привидения! Это были мыши, ручаюсь, мышищи, крысы, зверюги! Кстати, а куда подевались ваши коты?

— Мы их отдали, если хочешь знать. Дались тебе эти мыши! Неужели нельзя поговорить о чем-нибудь более приятном? В конце концов, это загородный дом, не забывай…

Смотрю на Джованни и глазам своим не верю: он, всегда такой спокойный и мягкий, заводится с пол-оборота.

Позже Джорджо опять объясняет, что к чему:

— Не верь отцу. Это действительно были мыши. Иногда мы сами не можем уснуть. Если бы ты их видел… Чудовища: черные как смоль, щетина как прутья… Да будет тебе известно, что именно они прикончили тех котов. Это случилось ночью. Все часа два как спали. Вдруг дикие вопли… Мы повскакивали. В гостиной творился какой-то кошмар. Когда зажгли свет, от котов не осталось и следа… Только клочья шерсти да капли крови на полу.

— Что же вы сидите сложа руки? А мышеловки? А яды? Не понимаю, неужели отца это не волнует?

— Еще как волнует! Ни о чем другом и не думает. Но теперь и он боится. Говорит, если их тронуть, будет хуже. Мол, все равно из этого ничего не выйдет, их слишком много… У нас один выход — спалить дом… И еще… Знаешь, ты будешь смеяться. Отец говорит, что не стоит так уж решительно сними бороться.

— С кем?

— Да с мышами. Он уверен, когда мышей станет больше, они отомстят… Кажется, папочка немного того. Я тут видел, как он бросал им в погреб сосиску… Лакомый кусочек для милых зверюшек! Он их ненавидит и боится. Поэтому старается не портить отношений.

Шли годы. Прошлым летом я напрасно ждал, когда над потолком начнется привычная возня. Тишина и покой! Слышно только, как стрекочут кузнечики в саду.

Утром на лестнице встречаю Джорджо.

— Поздравляю! Расскажи хоть, как вам удалось с ними разделаться? Ночью на всем чердаке не было ни мышонка.

Джорджо смущенно улыбается:

— Пойдем-ка, посмотришь. Пойдем, пойдем.

Спускается вниз, к погребу. Крышка на засове.

— Теперь они там, — шепчет Джорджо. — Месяца два. Перебрались сюда, в эту клоаку. На чердаке и в комнатах их больше не увидишь, разве что изредка. Они под нами… Слушай…

Он умолк. Сквозь пол донесся с трудом поддающийся описанию звук, будто слились воедино гул и тревожный рокот брожения. К этому примешивались короткие, резкие вскрики, свист, шорохи.

— Сколько же их? — спросил я с дрожью в голосе.

— Кто его знает. Может, миллионы… А сейчас смотри, только быстро.

Джорджо открыл погреб, зажег спичку и бросил ее вниз. На мгновение я увидел что-то вроде пещеры. Она кишела маленькими черными телами. Мерзкие твари громоздились друг на друга, образуя бурлящий водоворот. И была в этом отвратном смешении неодолимая сила, дьявольская живучесть, которую никому уже не остановить. Мыши! Снизу злобно поблескивали тысячи устремленных на меня зрачков. Джорджо с шумом захлопнул крышку погреба.

И вот теперь Джованни пишет, что почему-то не может меня пригласить. Что же случилось? Так и тянет заехать к нему хоть на часок. Лишь бы выяснить, в чем дело. Но, признаюсь, не хватает смелости. Отовсюду до меня доходят странные слухи. Настолько странные, что многие принимают их за небылицы и смеются. Только я не смеюсь.

Говорят, старики Корио умерли, из «Доганеллы» давно никто не выходит. Говорят, продукты туда носит тамошний житель, оставляет их на лужайке перед домом. Говорят еще, будто никто не может войти в дом, потому что его захватили гигантские мыши, превратившие Корио в рабов. Какой-то крестьянин подходил к дому, но не очень близко: с порога за ним угрожающе наблюдала дюжина тварей. Он утверждает, будто видел Элену Корио, жену моего друга. Эта милейшая женщина была одета в лохмотья и стояла на кухне, у очага, помешивая что-то в огромном котле. Ненасытные, вонючие мыши расположились вокруг и подгоняли ее. Вид у Элены был изможденный и печальный. Заметив крестьянина, она безутешно махнула ему рукой, как бы говоря: «Не беспокойтесь. Уже поздно. С нами все кончено».

23

СВИДАНИЕ С ЭЙНШТЕЙНОМ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Как-то октябрьским вечером после трудового дня Альберт Эйнштейн прогуливался в одиночестве по аллеям Принстона, и тут с ним приключилась странная вещь. Внезапно и без всякой особой причины, когда мысли его свободно перебегали от предмета к предмету, словно собака, спущенная с поводка, он постиг то, к чему всю жизнь тщетно стремился в своих мечтаниях. В какой-то миг Эйнштейн увидел вокруг себя так называемое искривленное пространство и успел рассмотреть его со всех сторон, как вы сейчас можете рассмотреть эту книжку.

Считается, что человеческий разум не в состоянии постичь искривление пространства — не только длину, ширину, глубину, но и еще какое-то загадочное четвертое измерение; существование его доказано, хотя оно и недоступно восприятию человека. Стоит вокруг нас какая-то стена, и человек, несущийся прямо вперед на крыльях своей ненасытной мысли и поднимающийся все выше и выше, вдруг натыкается на нее. Ни Пифагор, ни Платон, ни Данте, живи они до сих пор, тоже не смогли бы ее одолеть, поскольку истина эта не укладывается в нашем мозгу.

Кое-кто, однако, считает, что постичь искривленное пространство все же можно путем многолетних экспериментов и гигантского напряжения мысли. Отдельные ученые — пока вокруг них мир жил своей жизнью, дымили паровозы и домны, гибли на войне миллионы людей, а в тени городских парков целовались влюбленные, — так вот, эти ученые-одиночки благодаря своим героическим умственным усилиям — так по крайней мере гласит легенда — сумели, пусть всего на несколько мгновений (словно какая-то сила вознесла их над пропастью и тотчас же оттащила назад), увидеть и рассмотреть искривленное пространство — непостижимую вершину мироздания.

Но об этом феномене обычно не распространялись, и никто не поздравлял героев. Не было ни фанфар, ни интервью, ни памятных медалей, потому что триумф этот носил сугубо личный характер, просто человек мог сказать: я познал искривленное пространство. Ведь у него не было ни документов, ни фотоснимков, ни чего-нибудь еще в том же роде, чтобы доказать, что это правда.

Однако, когда наступают такие моменты и мысль в своем мощном устремлении, как бы найдя едва заметную щелку, прорывается туда, попадает в закрытый для нас мир и то, что прежде было абстрактной формулой, родившейся и развившейся вне нас, становится самой нашей жизнью, о, тогда в мгновение ока разлетаются в прах все наши трехмерные заботы и печали и мы — какова сила человеческого разума! — возносимся и парим в чем-то, очень похожем на вечность.

Именно это и произошло с профессором Альбертом Эйнштейном в один прекрасный октябрьский вечер, когда небо казалось хрустальным, там и сям загорались, соперничая с Венерой, шары уличных фонарей и сердце — загадочная мышца — впитывало в себя эту благодать Господню. И хоть был Эйнштейн человеком мудрым и мирская слава его не заботила, в этот момент он все-таки почувствовал себя выше толпы, как если бы нищий из нищих заметил вдруг, что карманы его набиты золотом.

И сразу, словно в наказание, таинственная истина исчезла с той же быстротой, с какой и явилась. Тут Эйнштейн заметил, что место, куда он забрел, ему совершенно не знакомо. Он шагал по длинной аллее, обсаженной с обеих сторон живой изгородью; не было вокруг ни домов, ни вилл, ни хижин. Была одна лишь полосатая черно-желтая бензоколонка со светящимся стеклянным шаром наверху. А рядом на деревянной скамье в ожидании клиентов сидел негр. Он был в рабочем комбинезоне и в красной бейсбольной шапочке.

Эйнштейн уже собирался пройти мимо, но негр встал и сделал несколько шагов в его сторону.

— Мистер! — сказал он.

Теперь, когда он встал, видно было, что человек этот очень высок, довольно приятен лицом, удивительно хорошо сложен, по-африкански статен. В синеве вечера ярко сверкала его белозубая улыбка.

— Мистер, — сказал негр, — не найдется ли у вас огонька? — И потянулся к нему с погасшей сигаретой.

— Я не курю, — ответил Эйнштейн и остановился — скорее всего от удивления.

Тогда негр спросил:

— А может, дадите мне денег на выпивку?

Он был высок, молод, нахален.

Эйнштейн пошарил в карманах.

— Не знаю… С собой у меня ничего нет… Я не привык… Мне, право, жаль… — сказал он и хотел уже идти дальше.

— Спасибо и на том, — сказал негр. — Но… простите…

— Что тебе еще нужно? — спросил Эйнштейн.

— Мне нужны вы. Для того я и здесь.

— Я? А что такое?..

— Вы нужны мне, — сказал негр, — для одного секретного дела. И сказать вам о нем я могу только на ухо.

Белые зубы незнакомца теперь сверкали еще ярче, так как стало совсем темно. Он наклонился к уху Эйнштейна.

— Я — дьявол Иблис, — сказал он тихо. — Ангел Смерти, и явился сюда по твою душу.

Эйнштейн сделал шаг назад.

— Мне кажется, — голос его стал резким, — мне кажется, ты хватил лишнего.

— Я — Ангел Смерти, — повторил тот. — Смотри…

Он подошел к живой изгороди, отломал от нее одну ветку, и в считанные мгновенья листья на ней изменили свой цвет, пожухли, потом стали совсем серыми. Негр подул, и все: листья, сама ветка — разлетелось в мелкую пыль.

Эйнштейн опустил голову.

— Черт побери! Значит, это действительно конец… Но как же — прямо здесь, вечером… на улице?

— Так мне поручено.

Эйнштейн поглядел вокруг, но нигде не было ни души. Все та же аллея, фонари и далеко внизу, на перекрестке, свет автомобильных фар. Взглянул на небо — оно было ясным, и все звезды сияли на своих местах. Венера как раз заходила за горизонт.

Эйнштейн сказал:

— Послушай, дай мне один месяц. Надо же было тебе явиться как раз в тот момент, когда я завершаю одну работу! Прошу тебя, всего лишь месяц.

— То, что ты хочешь для себя открыть, — заметил негр, — ты сразу же узнаешь там, только пойдем со мной.

— Это разные вещи: многого ли стоит все, что мы без труда можем узнать на том свете? Моя работа представляет серьезный интерес. Я бьюсь над ней уже тридцать лет. И вот теперь, когда осталось совсем немного…

Негр ухмыльнулся:

— Месяц, говоришь?.. Ладно, но только не вздумай прятаться, когда он истечет. Даже если ты закопаешься в самую глубокую шахту, я все равно тебя отыщу.

Эйнштейн хотел задать какой-то вопрос, но его собеседник исчез.

Месяц — большой срок в разлуке с любимым человеком и очень короткий, если ты ждешь вестника смерти. Такой короткий — короче вздоха. И вот он уже прошел. Как-то вечером, оставшись наконец один, Эйнштейн отправился в условленное место. Та же бензоколонка, та же скамейка, а на скамейке негр, только поверх комбинезона на нем старая шинель военного образца: ведь уже наступили холода.

— Я пришел, — сказал Эйнштейн, тронув его за плечо.

— Ну, как там твоя работа? Ты закончил ее?

— Нет, не закончил, — с грустью ответил ученый. — Дай мне еще один месяц! Теперь мне хватит, клянусь. Я уверен, что на этот раз получится. Поверь, я работал как одержимый, день и ночь, и все-таки не успел. Но осталось уже совсем немного.

Негр, не поворачиваясь, пожал плечами:

— Все вы, люди, одинаковы. Никогда не бываете довольны. Готовы на коленях вымаливать отсрочку. Предлог всегда найдется…

— Но штука, над которой я работаю, очень сложна. Еще никто никогда…

— Да знаю, знаю, — перебил его Ангел Смерти. — Подбираешь ключик ко вселенной, не так ли?

Оба помолчали. В туманной, уже совсем зимней тьме было неуютно. В такие ночи не хочется выходить из дома.

— Так как же? — спросил Эйнштейн.

— Ладно, иди… Но знай, месяц пролетит быстро.

И действительно, он пролетел совсем незаметно. Никогда еще четыре недели время не проглатывало с такой жадностью. В ту декабрьскую ночь дул ледяной ветер, шурша по асфальту последними опавшими листьями. Трепетали на ветру выбившиеся из-под берета седые волосы ученого. И была все та же бензоколонка, а возле нее — негр: он сидел на корточках, обмотав голову башлыком, и, казалось, дремал.

Эйнштейн подошел и робко тронул его за плечо.

— Я пришел.

Негр стучал зубами от холода и ежился в своей шинели.

— Это ты?

— Да, я.

— Закончил, значит?

— Да, слава Богу.

— Матч века окончен? Ну и как, нашел ты, что искал? Разобрал вселенную по косточкам?

— Да, — с улыбкой ответил Эйнштейн и кашлянул, — в известном смысле можно сказать, что со вселенной теперь все в порядке.

— Значит, пошли? Ты готов к этому путешествию?

— Ну конечно. Таковы условия.

Тут Иблис вскочил на ноги и расхохотался — громко, открыто, очень по-негритянски. Потом указательным пальцем правой руки он ткнул Эйнштейна в живот, тот едва устоял на ногах.

— Ладно, ладно, старый мошенник… возвращайся домой, давай бегом, если не хочешь застудить легкие… Мне ты пока больше не нужен.

— Ты отпускаешь меня?.. Тогда к чему была вся эта затея?

— А чтобы ты закончил свою работу. Только и всего. И мне удалось этого добиться… Если бы я тебя не напугал, кто знает, сколько времени ты бы еще тянул.

— Мою работу? А тебе она зачем?

Негр засмеялся.

— Мне-то она ни к чему… А вот начальству, там, внизу, дьяволам покрупнее… Они говорят, что уже твои первые открытия сослужили им очень большую службу… Пусть ты и не виноват, но это так. Нравится тебе или нет, дорогой профессор, Ад ими хорошо попользовался… Сейчас выделяем средства на новые…

— Чепуха! — воскликнул Эйнштейн возмущенно. — Есть ли в мире вещь более безобидная? Это же просто формулы, чистая абстракция, вполне объективная…

— Браво! — закричал Иблис, снова ткнув ученого пальцем в живот. — Ай да молодец! Выходит, меня посылали сюда зря? По-твоему, они ошиблись?.. Нет-нет, ты хорошо поработал. Мои там, внизу, будут довольны!.. Эй, если бы ты только знал!..

— Если бы я знал — что?

Но тот уже исчез. Не стало бензоколонки, не стало и скамейки. Были лишь ночь, ветер и огоньки автомобилей далеко внизу. В Принстоне. Штат Нью-Джерси.

24

ДРУЗЬЯ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Скрипичный мастер Амедео Торти и его жена пили кофе. Детей уже уложили спать. Оба, как это часто у них случалось, молчали. Вдруг жена сказала:

— Не знаю, как тебе объяснить… Сегодня у меня весь день какое-то странное предчувствие… Как будто вечером к нам должен зайти Аппашер.

— Подобные вещи не говорят даже в шутку, — сердито ответил муж.

Дело в том, что двадцать дней назад его старый верный друг скрипач Тони Аппашер умер.

— Я понимаю, понимаю… Ужас какой-то! — сказала она. — Но никак не могу отделаться от этого чувства.

— Да, если бы… — пробормотал Торти с печалью в голосе, но мысль свою развивать не стал. Только покачал головой.

И они вновь замолчали. Было без четверти десять. Вдруг кто-то позвонил в дверь. Звонок был длинный, настойчивый. Оба вздрогнули.

— Кого это принесло в такое время? — сказала жена.

Через прихожую прошлепала Инес, затем послышался звук открываемой двери, приглушенный разговор. Девушка заглянула в столовую. В лице у нее не было ни кровинки.

— Кто там, Инес? — спросила хозяйка.

Горничная посмотрела на хозяина и, запинаясь, проговорила:

— Синьор Торти, выйдите на минуточку, там… Ой, если б вы знали!

— Да кто же там? Кто? — нетерпеливо спросила хозяйка, хотя уже прекрасно понимала, о ком идет речь.

Инес, подавшись вперед, словно желая сообщить им что-то по секрету, выдохнула:

— Там… Там… Синьор Торти, выйдите сами… Маэстро Аппашер вернулся!

— Что за чепуха, — сказал Торти, раздраженный всеми этими загадками, и, обращаясь к жене, добавил: — Сейчас посмотрю… А ты оставайся здесь.

Он вышел в темный коридор и, стукнувшись об угол какого-то шкафа, рывком открыл дверь в прихожую.

Там, как всегда неловко поеживаясь, стоял Аппашер. Нет, все-таки был он не совсем такой, как всегда: из-за слегка размытых очертаний он выглядел несколько менее вещественным, что ли. Был ли это призрак Аппашера? Пожалуй, еще нет, ибо он, по-видимому, пока не вполне освободился от того, что у нас именуется материей. А если и призрак, то сохранивший какие-то остатки вещественности. Одет он был как обычно: серый костюм, рубашка в голубую полоску, красный с синим галстук и бесформенная фетровая шляпа, которую он нервно мял в руках. (Не костюм, разумеется, а призрак костюма, призрак галстука и так далее.)

Торти не был человеком впечатлительным. Отнюдь. Но даже он замер, не смея перевести дыхание. Это вам не шуточки — увидеть в своем доме самого близкого и старого друга, которого ты сам двадцать дней как проводил на кладбище!

— Амедео! — вымолвил бедняга Аппашер и улыбнулся, пытаясь как-то разрядить обстановку.

— Ты — здесь? Здесь! — воскликнул Торти чуть ли не с упреком. Охватившие его противоречивые и смутные чувства почему-то обернулись вдруг вспышкой гнева. Разве возможность повидать утраченного друга не должна была принести ему огромную радость? Разве за такую встречу не отдал бы он свои миллионы? Да, конечно, он сделал бы это не задумываясь. На любую жертву пошел бы. Так почему же сейчас Торти не испытывал никакой радости? Откуда это глухое раздражение? Выходит, после стольких переживаний, слез, всех этих беспокойств, связанных с соблюдением приличествующих случаю условностей, извольте начинать все сначала? За прошедшие после похорон дни заряд нежных чувств к другу уже иссяк, и черпать их было больше неоткуда.

— Как видишь. Это я, — ответил Аппашер, еще сильнее терзая поля шляпы. — Но… Ты же знаешь, какие могут быть между нами… В общем, можешь не церемониться… Если это неудобно…

— Неудобно? Ты называешь это неудобством? — закричал, выходя из себя, Торти. — Являешься невесть откуда в таком вот виде… И еще говоришь о неудобстве! Как только нахальства хватило! — Выпалив это, уже в полном отчаянии тихо пробормотал: — Что же мне теперь делать?

— Послушай, Амедео, — сказал Аппашер, — не сердись на меня… Я не виноват… Там, — он сделал неопределенный жест, — вышла какая-то неувязка… В общем, мне придется еще, наверное, месяц побыть здесь… Месяц или немножко больше… Ты ведь знаешь, своего дома у меня уже нет, в нем теперь новые жильцы…

— Иными словами, ты решил остановиться у меня? Спать здесь?

— Спать? Теперь я уже не сплю… Дело не в этом… Мне бы какой-нибудь уголок… Я никому не буду мешать — ведь я не ем, не пью и не… в общем, туалетом я тоже не пользуюсь… Понимаешь, мне бы только не бродить всю ночь, особенно под дождем.

— Позволь, а разве под дождем… ты мокнешь?

— Мокнуть-то, конечно, не мокну, — и он тоненько хихикнул, — но все равно чертовски неприятно.

— Значит, ты собираешься каждую ночь проводить здесь?

— С твоего разрешения…

— С моего разрешения!.. Я не понимаю. Ты умный человек, старый мой друг… у тебя уже вся жизнь, можно сказать, позади… Как же ты сам не соображаешь? Ну конечно, у тебя никогда не было семьи!..

Аппашер смущенно отступил к двери.

— Прости меня, я думал… Да ведь и всего-то на месяц…

— Нет, ты просто не хочешь войти в мое положение! — воскликнул Торти почти обиженно. — Я же не за себя беспокоюсь… У меня дети!.. Дети!.. По-твоему, это пустяк, что тебя могут увидеть два невинных существа, которым и десяти еще нет? В конце концов, должен же ты понимать, что ты сейчас собой представляешь! Прости меня за жестокость, но ты… ты — привидение… а там, где находятся мои дети, привидениям не место, дорогой мой…

— Значит, никак?

— Никак, дорогой… Больше ничего сказать не мо…

Он так и умолк на полуслове: Аппашер внезапно исчез. Было слышно только, как кто-то стремительно сбегает по лестнице.

Часы пробили половину первого, когда маэстро Тамбурлани — он был директором консерватории, и квартира его находилась здесь же — возвратился домой после концерта. Стоя у двери и уже повернув ключ в замочной скважине, он вдруг услышал, как кто-то у него за спиной прошептал:

— Маэстро, маэстро!

Резко обернувшись, он увидел Аппашера.

Тамбурлани слыл тонким дипломатом, человеком осмотрительным, расчетливым, умеющим устраивать свои дела; благодаря этим достоинствам (или недостаткам) он достиг значительно более высокого положения в обществе, чем позволяли его скромные заслуги. В мгновение ока он оценил ситуацию.

— О, мой дорогой! — проворковал он ласково и взволнованно, протягивая руки к скрипачу, но стараясь при этом не подходить к нему ближе чем на метр. — О, мой дорогой, мой дорогой!.. Если бы ты знал, как нам не хватает…

— Что-что? — переспросил Аппашер. Он недослышал, поскольку у призраков все чувства обычно притуплены. — Понимаешь, слух у меня теперь уже не тот, что прежде…

— О, я понимаю, дорогой… Но не могу же я кричать — там Ада спит, и вообще…

— Извини, конечно, не мог бы ты меня на минутку впустить к себе? А то я все на ногах…

— Нет-нет, что ты! Не дай Бог, еще Блиц почует.

— Что? Как ты сказал?

— Блиц, овчарка, ты ведь знаешь моего пса, правда? Он такого шума наделает!.. Тут и сторож, чего доброго, проснется… И потом…

— Значит, я не могу… хоть несколько дней…

— Побыть здесь, у меня? О, дорогой мой Аппашер, конечно, конечно!.. Для такого друга я… Ну как же! Послушай… ты уж меня извини, но как быть с собакой?

Такой ответ смутил Аппашера. И он решил воззвать к чувствам этого человека.

— Ведь ты плакал, маэстро, плакал совсем еще недавно, там, на кладбище, произнося надгробную речь, перед тем как меня засыпали землей… Помнишь? Думаешь, я не слышал, как ты всхлипывал? Слышал!

— О, дорогой мой, не говори… у меня тут такая боль. — И он поднес руку к груди. — О Боже, кажется, Блиц!..

И действительно, из-за двери донеслось глухое, предупреждающее рычание.

— Подожди, дорогой, я только зайду успокою эту несносную тварь… Одну только минуточку, дорогой.

Он, как угорь, быстро скользнул в квартиру, захлопнул за собой дверь, хорошенько запер ее на засов. И все стихло.

Аппашер подождал несколько минут, потом шепотом позвал:

— Тамбурлани, Тамбурлани!

Из-за двери никто не отозвался. Тогда он легонько постучал костяшками пальцев. Ответом ему была полная тишина.

Ночь все тянулась. Аппашер решил попытать счастья у Джанны — девицы доброй души и легкого поведения, с которой он не раз проводил время. Джанна занимала две комнатушки в старом густонаселенном доме далеко от центра. Когда он туда добрался, был уже четвертый час. К счастью, как это нередко бывает в таких муравейниках, дверь подъезда оказалась незапертой. Аппашер с трудом вскарабкался на шестой этаж — он так устал от кружения по городу.

На площадке он в темноте без труда отыскал нужную дверь. Тихонько постучал. Пришлось постучать еще и еще, прежде чем за дверью послышались какие-то признаки жизни. Наконец до него донесся заспанный женский голос:

— Кто там? Кого это принесло в такое время?

— Ты одна? Открой… это я, Тони.

— В такое время? — повторила она без особого восторга, но со свойственной ей тихой покорностью. — Подожди… я сейчас.

Послышалось ленивое шарканье, щелкнул выключатель, повернулся ключ, и со словами: «Чего это ты в такую пору?» — Джанна открыла дверь и хотела тут же убежать в постель — пусть сам за собой запирает, — но ее поразил странный вид Аппашера. Она ошарашенно оглядела его, и только теперь сквозь пелену сна до ее сознания дошла явь.

— Но ты… Но ты… Но ты…

Она хотела сказать: но ты же умер, теперь я точно помню. Однако на это у нее не хватило смелости, и она попятилась, выставив перед собой руки — на случай, если он вздумает приблизиться.

— Но ты… Но ты… — И тут из ее горла вырвался крик. — Уходи!.. Ради Бога, уходи! — заклинала она его с вытаращенными от ужаса глазами.

А он все пытался ей объяснить:

— Прошу тебя, Джанна… Мне бы только немного отдохнуть.

— Нет-нет, уходи! И не думай даже. Ты с ума меня сведешь. Уходи! Уходи! Ты хочешь весь дом поднять на ноги?

Поскольку Аппашер не двигался с места, девушка, не спуская с него глаз, стала торопливо шарить на комоде; под руку подвернулись ножницы.

— Я ухожу, ухожу, — сказал Аппашер растерянно, но она со смелостью отчаяния уже приставила это нелепое оружие к его груди: оба острия, не встретив на своем пути никакого сопротивления, легко вошли в грудь призрака.

— Ой, Тони, прости, я не хотела! — закричала девушка в испуге.

— Нет-нет… Как щекотно! — истерически захихикал он. — Пожалуйста, перестань. Ой-ой, щекотно! — И стал хохотать как сумасшедший.

Снаружи, во дворе, с треском распахнулось окно, и кто-то сердито заорал:

— Что там происходит? Уже без малого четыре! Безобразие какое, черт побери!

Аппашер со скоростью ветра унесся прочь.

К кому бы еще обратиться? К настоятелю церкви Св. Калисто, что за городскими воротами? К милейшему дону Раймондо, старому товарищу по гимназии, соборовавшему его на смертном одре?

— Изыди, изыди, исчадие ада! — такими словами встретил пришедшего к нему скрипача почтенный пастырь.

— Ты не узнал меня? Я — Аппашер… Дон Раймондо, позволь мне спрятаться где-нибудь здесь. Скоро рассвет. Ни одна собака не дает мне приюта… Друзья от меня отреклись. Может, хоть ты…

— Я не знаю, кто ты такой, — ответил священник уныло и высокопарно. — Может, ты дьявол или оптический обман, не знаю. Но если ты действительно Аппашер, тогда входи, вот тебе моя постель, ложись отдыхай…

— Спасибо, спасибо, дон Раймондо, я знал…

— Пусть тебя не тревожит, — продолжал священник приторно елейным тоном, — что я уже на заметке у епископа… Пусть тебя не смущает, нет-нет, что твое присутствие может обернуться для меня серьезными неприятностями… Короче говоря, обо мне не беспокойся. Если тебя послали сюда, чтобы окончательно меня погубить, что ж, да свершится воля Господня!.. Но куда ты? Уже уходишь?

Вот почему привидения — если какая-нибудь злополучная душа и вздумает задержаться на земле — не хотят поселяться с нами, а прячутся в пустующих домах, среди развалин старинных башен, в забытых Богом и людьми лесных часовнях или на одиноких скалах, постепенно разрушающихся под ударами морских волн.

25

ПОЕДИНОК

© Перевод. А. Велесик, 2010

Епископ был один, а вокруг — только лес, да поле, да изгородь на краю поля. Он подошел к изгороди и кончиком трости смахнул паука, сидевшего на своей паутине. Паук был великолепен: молодой, красивый, крупный, с изысканным узором на выпуклой спинке. Падая, он повис на ниточке, да так и остался висеть, покачиваясь и недоумевая, что же с ним дальше произойдет.

Неподалеку на заборе, в центре роскошной паутины, примостился другой паук, еще красивее первого. Он был похож на Молоха. Или нет, даже не на Молоха, а на дракона, на древнего кровожадного змея, имя которому Сатана. Сытый и спокойный, он царил в своем крошечном, блещущем красотой мире. Епископу вздумалось посмотреть, что будет, и точным движением он подсадил первого паука в самую середину большой паутины. Тот приклеился и замер.

Царственный паук, казалось, спал, но не успел человек и глазом моргнуть, как он бросился на пришельца и стал обматывать его серебристой пеленой слюны. Меньший паук даже не сопротивлялся. В несколько секунд он превратился в белый неподвижный кокон.

Стоял тихий вечер, солнце плавно спускалось к горе. Паутина сверкала в его лучах тончайшими рисунками своего плетения. В центре ее, будто ничего не произошло, по-прежнему сидел гигантский паук. Он не шевелился и, казалось, погрузился в спячку. Чуть ниже висел кокон с плененным врагом. Может, меньший паук уже умер? Но нет, время от времени его передние лапки чуть заметно подрагивали.

И вдруг пленник скинул с себя путы. Он не прилагал к этому никаких видимых усилий, не бился, пытаясь высвободиться. Может, просто, подумав, разгадал секрет ловушки? Он вылез из кокона цел и невредим и не спеша пополз прочь по радиусу огромной паутины. Скорей, скорей, подумал епископ, а то он тебя догонит. Но паук и не думал торопиться.

Молох в своем царственном величии позволил беглецу уйти. Что это, своего рода договор? Сумеешь, мол, сам выбраться — свободен, помилую тебя. Или что-то в этом роде. Во всяком случае, гигант не шелохнулся, сделав вид, что ничего не замечает. И меньший паук благополучно скрылся в листве.

Но монсеньор ухитрился снова поймать его и осторожно подцепил на кончик трости. Он покачал его, точно маятник, и ловким движением сбросил обратно на большую паутину.

Паук-гигант сразу ринулся на свою жертву и, обхватив ее лапками, попытался скрутить. Некоторое время они боролись. К своему несчастью, меньший паук приклеился к паутине и никак не мог развернуться, чтобы встретить противника лицом к лицу. Все же он отбивался, пытаясь скинуть с себя врага. В этой неудобной позе и связал его большой паук.

Путы были уже не столь безукоризненны, как в первый раз, потому что злодей израсходовал почти весь запас слюны. Теперь он ограничился несколькими перехватами, оставив между ними зияющие прогалы. А монсеньору вдруг почудилось, что у него за спиной что-то промелькнуло: не то упавший лист, не то птица или змея… Он резко обернулся. Природа была тиха и спокойна. Паук-победитель не оставил на этот раз своей жертвы, а продолжал хлопотать вокруг, покусывая ей спину и стараясь впрыснуть яд. Пленник не противился и вроде бы даже не испытывал боли.

Победитель укусил его еще раз и уполз на тронное место, но вскоре передумал и вернулся. И снова принялся кусать. Он уходил и возвращался трижды. На третий раз побежденный изловчился и сквозь прореху в коконе схватил мучителя клешнями за ногу.

Молох содрогнулся всем телом, бросил добычу и попытался спастись бегством, но противник не собирался его отпускать. Он крепко вцепился в ногу, дергал, тянул — вот-вот оторвет. Наконец силы пленника иссякли, и он разжал клешни.

Монсеньору опять почудилось, что кто-то пристально смотрит ему в спину. Он оглянулся и опять никого не увидел. Только закат догорал, да через все небо протянулось длинное желтое облако. Оно было похоже на огромную руку, вытянутую в знак предостережения. Уж не к нему ли относилось это знамение?

Хромая, гигант вполз на свое законное место. Теперь он трясся от страха — а вдруг гнусный враг успел впрыснуть яд? Он принялся нежно оглаживать пораненную ногу: водил по ней семью другими, подносил ко рту, облизывал, вытягивал, чтобы посмотреть — совсем как человек, подвернувший конечность. Он возился со своей ногой, как с грудным ребенком. Мало-помалу испуг его прошел, и он стал проверять лапку, цепляясь ею за нити паутины — будто играл на арфе. И вновь в порыве отвратительной страсти сжимал в объятиях.

В конце концов он совсем успокоился и с удвоенным рвением вернулся к расправе. Как консервный нож врезается в дно банки, так его клешня пропорола брюхо пленного паука — из разреза потекла густая белая жижа.

В этот момент закатилось солнце, и огромная рука, нависшая над полем, взялась пунцовым заревом, окрасив мир в кровавые тона. Даже изгородь и та заалела. Все было тихо, еще тише, чем прежде, — ведь сначала были два паука, караулившие друг друга. Теперь остался только один. Он сидел смирно и делал вид, что ничего не случилось. Другой перестал быть пауком, он превратился в мягкий, бесформенный комочек, даже утробная слизь вся вытекла и свернулась. Но он еще жил: затекшие, стянутые путами лапки время от времени слабо шевелились.

Вдалеке по дороге проехала повозка: дробный цокот копыт затих, удаляясь к северу. Монсеньор услышал, как у реки с чувством запела крестьянка. Затем все смолкло. Он был совсем один. Взяв прутик, епископ с уверенностью опытного хирурга разорвал путы, высвободил изуродованное существо и положил его на листик.

Оно лежало в прежней позе, искалеченное, парализованное, будто только что извлеченное из гипсового корсета. Потом приподнялось и попыталось уползти, но свалилось на бок, а восемь лапок продолжали ритмично подрагивать, словно всеми преданный, невинный агнец Божий взывал ко Всевышнему.

Упав на колени, монсеньор склонил голову перед этой неутолимой болью. Боже, что он наделал! Как мало нужно, чтобы невинный эксперимент оборвал чью-то жизнь. Думая так, он внезапно почувствовал, что паук на него смотрит: маленькие невыразительные глазки глядели сурово и жгуче. Закат совсем угас, изгороди и деревья сделались страшными, загадочными и притаились, ожидая чего-то, в сгущающихся сумерках. Кто же опять промелькнул сзади? Кто тихо нашептывал имя монсеньора? Нет, кажется, все-таки никого…

26

БОМБА

© Перевод. А. Велесик, 2010

Меня разбудил телефонный звонок. То ли из-за внезапного пробуждения, то ли из-за свинцово-тяжелой тишины, царившей вокруг, звонок этот прозвучал более продолжительно, чем обычно, и как-то недобро.

Я зажег свет и в одной пижаме поспешил к телефону; было холодно. Мне показалось, что вся мебель стоит в глубоком ночном оцепенении (какое странное, полное предчувствий состояние!), словно, проснувшись, я застал ее врасплох.

В общем, мне сразу стало ясно, что это одна из тех редких знаменательных ночей, в беспросветной темноте которых судьба без ведома человечества делает еще один свой шаг.

— Алло, алло! — (Голос на другом конце провода был знакомым, но, еще не вполне стряхнув с себя сон, я не мог узнать, кто говорит.) — Это ты?.. Послушай… Я хотел узнать…

Ну конечно, звонил кто-то из друзей, но я никак не мог угадать, кто именно (что за мерзкая привычка не называть себя сразу же!).

Я перебил говорившего, не придав никакого значения его словам:

— Ты не мог бы позвонить мне завтра? Знаешь, который час?

— Пятьдесят семь часов пятнадцать минут, — ответил он и осекся, словно сказал лишнее.

По правде говоря, никогда еще я не бодрствовал в столь позднее время и сейчас пребывал в подвешенном состоянии.

— Да что такое? Что случилось?

— Ничего, ничего! — ответил он как-то смущенно. — Ходят слухи, что… впрочем, ладно, не важно, не важно… Прости, пожалуйста… — И повесил трубку.

Почему он позвонил в такое время? И вообще, кто он? Приятель, знакомый, это ясно, но кто именно? Никак не удавалось припомнить.

Я хотел уже снова забраться в постель, как телефон зазвонил опять. На этот раз звонок был еще более резким и настойчивым. Звонил кто-то другой, я это сразу почувствовал.

— Алло!

— Это ты?.. Ну, слава Богу!

Говорила женщина, и я узнал ее сразу: Луиза, милая девушка, секретарша одного адвоката. Мы с ней не виделись уже несколько лет. Чувствовалось, что, услышав мой голос, она испытала огромное облегчение. Но почему? И главное, с чего она после столь большого перерыва вдруг позвонила среди ночи, да еще в таком нервном возбуждении?

— Что случилось? — спросил я, выходя из терпения. — Могу я узнать, что случилось?

— Ох! — ответила Луиза, еще раз облегченно вздохнув. — Слава тебе Господи!.. Понимаешь, мне приснился сон. Ужасный сон… Я проснулась с таким сердцебиением… И просто не могла не…

— Да что такое? Это уже второй звонок за ночь. Что происходит, черт побери?

— Прости меня, пожалуйста… Ты знаешь, какая я впечатлительная… Иди спать, иди, я не хочу, чтобы ты из-за меня еще простудился… Привет. — Связь прервалась.

Я так и стоял с трубкой в руках, в тишине. Мебель, хоть ее освещала самая обыкновенная электрическая лампа, выглядела как-то странно. Словно человек, который собирался что-то сказать, вдруг спохватывается; мысль его остается невысказанной, и мы так ничего и не узнаем. Все дело, наверное, в самой ночи: в сущности, мы знаем лишь очень малую ее часть, а остальное огромно и таинственно, и в тех редчайших случаях, когда мы туда попадаем, нас все пугает.

Какая, однако, тишина, какой покой; этот почти что гробовой сон городских домов гораздо более глубок и глух, чем ночное безмолвие сельской местности. Но почему все же мне позвонили эти двое? Может, до них дошло какое-то касающееся меня известие? Известие о том, что мне грозит несчастье? Или все дело в предчувствиях, нехороших снах?

Глупости. Я нырнул в постель, с радостью ощутив ее тепло. Погасил свет. Улегся ничком, в своей любимой позе.

И в тот же момент позвонили в дверь. Настойчиво. Дважды. Звук этот ударил меня прямо в спину и отозвался во всех позвонках. Значит, что-то все же со мной случилось или должно случиться, и, судя по столь позднему времени, что-то недоброе, да, наверняка что-то недоброе, зловещее…

Сердце у меня бешено колотилось. Я опять зажег свет, но только в комнате, а в прихожей из осторожности зажигать не стал: как знать, вдруг через какую-нибудь малюсенькую щелочку в двери меня могут увидеть?

— Кто там? — спросил я, стараясь придать своему голосу твердость, но вопрос почему-то прозвучал жалобно, вяло, нелепо. — Кто там? — спросил я снова.

Никакого ответа.

Как можно осторожнее, не зажигая света, я приблизился к двери и, наклонившись, глянул в крошечную, почти незаметную дырочку, через которую все же можно было разглядеть, что делается снаружи. Площадка была пуста, и никаких движущихся теней я на ней не заметил. На лестнице, как всегда, горел слабый, тусклый, мертвенный свет, от которого люди, возвращающиеся вечером домой, как-то особенно чувствуют на своих плечах весь гнет жизни.

— Кто там? — спросил я в третий раз.

Ничего. Но вот послышался какой-то шум. Он шел не из-за двери, не с площадки и не с ближайших лестничных маршей, а снизу, должно быть, из подвала, и все здание от него вибрировало. Так бывает, когда по тесному проходу волокут что-то очень тяжелое, волокут с предельным напряжением сил. Действительно, что-то волокли. И еще в этом звуке слышался — Господи помилуй! — протяжный, невыносимый для уха скрип — так бывает, когда надламывается балка или щипцами выдергивают зуб.

Я не мог понять, что там такое, но сразу же догадался, что это то самое, из-за чего мне звонили по телефону и в дверь глухой и таинственной ночной порой!

Скрежещущий, надрывающий душу звук накатывал волнами, постепенно становясь все громче, словно эту непонятную вещь поднимали вверх. И тут я услышал доносившийся с лестницы непрерывный, хотя и приглушенный гомон. Я не удержался, потихоньку отодвинул цепочку и, приоткрыв дверь, выглянул наружу.

На лестнице (я видел всего два марша) было полно народу. В халатах и пижамах, кое-кто даже босиком, соседи высыпали из квартир и, перегнувшись через перила, в тревожном ожидании смотрели вниз. Я заметил, что все смертельно бледны и стоят неподвижно, словно страх парализовал их.

— Эй, эй! — позвал я через щель, не осмеливаясь выйти на площадку в пижаме.

Синьора Арунда с шестого этажа (она даже не успела снять бигуди) обернулась и посмотрела на меня с укоризной.

— Что там такое? — спросил я шепотом. (Почему бы не спросить громко — ведь никто не спал?)

— Тссс! — откликнулась она тихонько, с беспредельным отчаянием в голосе (представьте себе больного, которому врач сообщил, что у него рак). — Там атомная бомба! — И указала пальцем вниз, на первый этаж.

— Как это — атомная бомба?

— Она уже здесь… Ее втаскивают в дом… Это для нас, для нас… Идите сюда, смотрите.

Поборов неловкость, я вышел на площадку; протиснувшись между двумя незнакомыми типами, я глянул вниз и вроде бы рассмотрел какой-то черный, похожий на огромный ящик предмет, вокруг которого суетились с рычагами и веревками в руках люди в синих комбинезонах.

— Это она? — спросил я.

— Ну да, а то что же? — ответил какой-то грубиян, стоявший рядом со мной. Потом, словно желая загладить свою резкость, добавил: — Говорят, дородная.

Кто-то отрывисто, невесело хихикнул:

— Какая, к черту, дородная! Водородная, водородная. Последней модели, прах их побери! Это ж надо было — из миллиардов людей, живущих на земле, выбрать нас, прислать ее именно нам, на улицу Сан-Джулиано, восемь!

Когда первое, леденящее душу потрясение немного улеглось, ропот столпившихся на лестнице людей стал более взволнованным и громким. Я уже различал отдельные голоса, сдерживаемые рыдания женщин, проклятья, вздохи. Какой-то мужчина, не старше тридцати лет, безутешно плакал, изо всей силы топая правой ногой о ступеньку.

— Это несправедливо! — твердил он. — Я здесь случайно!.. Я проездом!.. Я ни при чем!.. Завтра мне уезжать!..

Слушать его причитания было невыносимо.

— А я вот завтра, — резко бросил ему синьор лет пятидесяти, если не ошибаюсь, адвокат с девятого этажа, — а я завтра должен был есть жаркое. Понятно? Жаркое! А теперь придется обойтись без него. Так-то!

Какая-то женщина совсем потеряла голову: схватила меня за руку и стала трясти.

— Вы только посмотрите на них, посмотрите, — говорила она тихо, показывая на двух ребятишек, стоявших с ней рядом. — Посмотрите на моих ангелочков! Как же так можно? Разве Бог может допустить такое?

Я не знал, что ей ответить. Мне было холодно.

Зловещий грохот продолжался. Как видно, им там, с ящиком, удалось основательно продвинуться вперед. Я опять посмотрел вниз. Проклятый предмет попал в конус света от лампочки. Стало видно, что он выкрашен в темно-синий цвет и весь пестрит надписями и наклейками. Чтобы видеть лучше, люди свешивались через перила, рискуя сорваться в пролет. До меня доносились обрывки фраз:

— А когда она взорвется? Этой ночью?.. Марио-о-о, Марио-о-о! Ты разбудил Марио?..

— Джиза, у тебя есть грелка?..

— Дети, дети мои!..

— Ты ему позвонил? Говорю тебе, позвони! Вот увидишь, он сможет что-нибудь сделать…

— Это абсурд, дорогой мой синьор, только мы…

— А кто вам сказал, что только мы? Откуда вы знаете?..

— Беппе, Беппе, обними меня, умоляю, обними же меня!..

И молитвы, жалобы, причитания. Одна женщина держала в руке погасшую свечку.

Вдруг по лестнице зазмеилась какая-то весть. Это можно было понять по взволнованным репликам, передававшимся все выше, с этажа на этаж. Весть хорошая, если судить по оживлению, которое сразу же овладевало услышавшими ее людьми.

— Что там? Что такое? — нетерпеливо спрашивали сверху.

Наконец ее отголоски донеслись и до нас, на седьмой этаж.

— Там указаны адрес и имя, — сказал кто-то.

— Как — имя?

— Да, имя человека, которому предназначается бомба… Бомба-то, оказывается, персональная, понимаешь? Не для всего дома, не для всего дома, а только для одного человека… не для всего дома! — Люди словно ополоумели от радости, смеялись, обнимались, целовались.

Потом внезапная тревога заглушила восторги. Каждый подумал о себе, все стали с испугом спрашивать о чем-то друг друга, на лестнице поднялся невообразимый галдеж:

— Какая там фамилия? Никак не прочтут…

— Да нет, прочитали… Какая-то иностранная. — (Все сразу же подумали о докторе Штратце, дантисте с бельэтажа.) Хотя нет, итальянская… Как вы говорите? Как, как? Начинается на Т… Нет-нет, на Б — как Бергамо… А дальше, дальше? Вторая буква какая? Вы сказали, У? У, как Удине?

Все смотрели на меня. Никогда не думал, что дикая, животная радость может так исказить человеческие лица. Кто-то не выдержал и разразился смехом, перешедшим в надсадный кашель. Смеялся старик Меркалли, тот, что занимается распродажей ковров с аукциона. Я все понял. Ящик с заключенным в нем адом предназначался мне; это был личный дар мне, мне одному. Остальные могли считать себя вне опасности.

Что оставалось делать? Я отступил к своей двери. Соседи не сводили с меня глаз. Там, внизу, зловещее поскрипывание огромного ящика, который медленно и осторожно поднимали по лестнице, неожиданно слилось со звуками аккордеона. Я узнал мотив песенки «La vie en rose».[23]

27

ИСЦЕЛЕНИЕ

© Перевод. Г. Киселев, 2010

Верстах в двух от города, на холме, стоял большой лепрозорий. Его опоясывала высокая стена, по которой взад-вперед прохаживались часовые. Были среди них надменные и неприступные, но были и такие, что сочувствовали прокаженным. С наступлением сумерек прокаженные собирались у подножия бастиона и расспрашивали часовых:

— Гаспаре, что там сегодня видно? Есть кто-нибудь на дороге? Карета, говоришь? И какая она, эта карета? А что, королевский дворец уже освещен? На башне запалили факелы? Уж не принц ли вернулся?

Прокаженные могли стоять так до бесконечности. Нарушая устав, добросердечные часовые отвечали им. Частенько они придумывали чего и не было: странников, фейерверки, пожары или извержения вулкана Эрмак. Часовые прекрасно знали, что любая новость была отрадой для людей, навеки заточенных в лепрозории. Даже тяжелобольные и умирающие не упускали возможности постоять у стены; их приносили на носилках те, что покрепче.

И лишь один юноша, попавший в лечебницу два месяца назад, не приходил с остальными. Некогда он был знатным дворянином, писаным красавцем. Теперь об этом можно было только догадываться. Проказа напала на него с редкой яростью и за короткое время обезобразила все лицо. Звали юношу Мзеридон.

Подходя к хижине Мзеридона, прокаженные спрашивали:

— Разве ты не хочешь услышать новости? Вечером будет фейерверк. Гаспаре обещал про него рассказать. Пойдем — не пожалеешь.

— Друзья, — мягко отвечал он, показываясь на пороге и пряча под белым покрывалом изуродованное лицо. — Я понимаю, что рассказы часовых служат вам утешением. Это единственная ниточка, связывающая вас с внешним миром, с городом живых. Ведь так?

— Так.

— Значит, вы смирились с тем, что никогда отсюда не выйдете. Я же…

— Что ты?

— Я исцелюсь. Я не смирился. И хочу, понимаете, хочу стать таким, как прежде.

Вместе с другими около хижины Мзеридона проходил старый и мудрый Джакомо, патриарх общины. Ему было почти сто десять лет, и вот уже век, как проказа поедала старика. От прежнего тела ничего не осталось: невозможно было различить ни головы, ни рук, ни ног. Превратившись в иссохшую тростинку, патриарх каким-то чудом сохранял равновесие. Его туловище венчал пучок седых волос, потому оно отдаленно напоминало опахало, каким пользуются благородные абиссинцы. Как он видел, говорил и питался — оставалось загадкой. На изъеденном проказой лице, покрытом белой коростой, не было ни одной щелочки. Но это и многое другое — тайны прокаженных. Старый Джакомо лишился всех суставов и передвигался, прыгая на единственной круглой ножке, вроде наконечника трости. Отвращения он, однако, не вызывал и скорее походил на растение, чем на человека. Был он очень добр и умен. И пользовался всеобщим уважением.

Услыхав слова Мзеридона, старый Джакомо остановился и, повернувшись к нему, сказал:

— Мзеридон, бедный мой мальчик, скоро сто лет, как я здесь. Из всех, кого я застал и кто попал сюда позже, никто и никогда не возвращался обратно. Таков наш недуг. Но ты сам увидишь: жить можно и здесь. Мы трудимся и любим. Среди нас есть поэты, портные и брадобреи. И здесь можно быть счастливым или, во всяком случае, ненамного несчастней живущих по ту сторону бастиона. Все дело в смирении. Но горе, Мзеридон, если дух восстает и льстится надеждой на несбыточное исцеление. Тогда сердца наполняются ядом.

Говоря, старец покачивал своим изящным белым султаном.

— Мне нужно, — стоял на своем Мзеридон, — нужно выздороветь. Я богат. Если ты поднимешься на крепостную стену, то увидишь мой дворец с двумя сверкающими серебряными куполами. Там меня ждут мои рысаки, гончие и охотники. И мои юные, нежные наложницы ждут, когда я вернусь. Пойми, мудрая тросточка, мне нужно выздороветь.

— Ах, если бы исцеление зависело от одного желания! — добродушно усмехнулся Джакомо. — Все мы были бы здоровы.

— Чтобы исцелиться, — возразил юноша, — у меня есть никому не известное средство.

— Догадываюсь, — кивнул Джакомо. — Всегда находятся мошенники, которые за большие деньги подсовывают новичкам тайные, чудодейственные мази. В молодости и я клюнул на эту удочку.

— Мази здесь ни при чем. Мое средство — молитва.

— Ты молишь Бога об исцелении? И убежден, что избавишься от недуга? А мы, по-твоему, не молимся? Не проходит и дня, чтоб мы не обращались мыслями к Богу. Однако еще никто…

— Вы молитесь. Верно. Но не так, как я. По вечерам вы отправляетесь за новостями к часовому, а я читаю молитву. Вы трудитесь, познаете науки, забываетесь в азартных играх, живете, как все, а я молюсь, молюсь без устали, исключая минуты, необходимые для поддержания сил. Я молюсь непрестанно — за едой и даже во сне. С недавнего времени я думаю только об одном: встать на колени и взывать к Господу. Молитвы, которые произносите вы, ничего не стоят. Подлинное моление есть невыносимая тяжесть. К вечеру я изнемогаю от усталости. Как нелегко на заре, едва пробудившись ото сна, тотчас вновь приступать к молитве… Порой смерть кажется мне избавлением… Но я собираюсь с духом и падаю на колени. Ты стар и мудр, Джакомо, ты должен меня понять.

В этот момент Джакомо стал покачиваться, силясь удержать равновесие. Горькие слезы залили пепельную корку его лица.

— Правда, правда, — рыдал старик. — И я в твои годы… и я предавался молитвам. Я стойко держался семь месяцев. Уже затягивались раны и кожа становилась гладкой и красивой, как прежде… Я выздоравливал… Но однажды я не выдержал, и все мои усилия пошли прахом. Теперь ты видишь, каким я стал…

— Значит, — сказал Мзеридон, — ты не веришь, что я…

— Да поможет тебе Бог! Мне нечего больше сказать. Да вселит в тебя силы всемогущий Господь, — проговорил старец и поскакал к стене, где уже толпились остальные.

Уединившись в своем жилище, Мзеридон вернулся к молитве, безучастный к призывам прокаженных. Стиснув зубы, обливаясь от напряжения потом, он боролся с напастью, обращаясь мыслями к Богу. И вот отвратительная корка начала постепенно сворачиваться и отпадать, а на ее месте воскресала здоровая плоть.

Слух об этом разнесся по всему лепрозорию. Вокруг хижины стали собираться любопытные. О Мзеридоне пошла слава, что он святой. Удастся ли ему победить болезнь, или столько сил потрачено впустую? Одни говорили, что удастся. Другие сомневались. Юноша был непреклонен.

В один прекрасный день Мзеридон вышел из хижины после двухлетнего затворничества. Солнце осветило его лицо. На нем не было больше следов проказы, оно не напоминало звериную морду, но сияло былой красотой.

— Он исцелился, исцелился! — кричали прокаженные, не зная, плакать им от радости или умереть от зависти.

Мзеридон действительно выздоровел. Теперь, чтобы покинуть лепрозорий, нужно было получить разрешение. Он отправился к врачу. Каждую неделю тот проводил осмотр больных. Оглядев его, врач заключил:

— Считай, что тебе крупно повезло, парень. Должен признать, ты почти здоров.

— Как? Только почти? — В голосе юноши звучало разочарование.

— Взгляни-ка на эту болячку, — ответил врач и дотронулся палочкой до крошечной точки пепельного цвета на мизинце ноги. — Хочешь выйти на волю — избавься и от нее.

Мзеридон вернулся в хижину. От отчаяния у него опустились руки. Ведь он считал себя спасенным и, сбросив груз напряжения, уповал на заслуженную награду. Оказывается, ему предстоит и дальше нести свой крест.

— Мужайся, — подбадривал его старый Джакомо. — Осталось последнее усилие. Главное уже сделано. Было бы безумием отказываться от начатого.

Неприметная морщинистость на мизинце ноги, казалось, не хотела уступать. Прошел месяц беспрестанных, усиленных молитв. За ним другой. Тщетно миновали еще три месяца. Силы Мзеридона были на исходе, когда однажды ночью, ощупывая больную ногу, он почувствовал, что язвы больше нет.

Прокаженные встретили его ликованием.

Наконец-то он был свободен. Перед кордегардией Мзеридон простился со всеми. Старый Джакомо, подпрыгивая, проводил его до ворот. Были проверены документы, скрипнул в скважине ключ, и часовой распахнул ворота.

В лучах утреннего солнца открылся мир, полный свежести и надежд. Шумели леса, зеленели луга, пели птицы. Вдали виднелся город, высились островерхие башни, белели террасы, окаймленные садами, развевались хоругви. Высоко в небе плыли воздушные змеи в виде сказочных драконов, а под ними кипела многоликая жизнь: услады, роскошь, женщины, приключения, двор, интриги, власть, подвиги — царство людей!

Старый Джакомо внимательно наблюдал, как лицо Юноши озарилось улыбкой. Мзеридон в самом деле улыбнулся при виде свободы. Но то был короткий миг. Внезапно юный рыцарь побледнел.

— Что с тобой? — спросил старец, думая, что от волнения у того перехватило дыхание.

Часовой поторопил:

— Шевелись, парень. Проходи, да я закрою. Или тебя упрашивать надо?

Мзеридон отступил назад и закрыл лицо руками:

— Это ужасно!

— Что с тобой? — повторил Джакомо. — Тебе плохо?

— Не могу! — проговорил юноша.

Увиденное им разом переменилось. Теперь на месте башен и куполов громоздились нищенские хибары, насквозь пропитанные нечистотами и грязью; над крышами вместо знамен, как зловонный густой туман, висела мутная туча слепней.

— Что ты видишь, Мзеридон? — спросил старец. — Скажи, ты видишь гниль и скверну там, где прежде были блеск и великолепие? На месте дворцов ты видишь жалкие лачуги? Так, Мзеридон?

— Да, да, все стало чудовищным. Но почему? Что случилось?

— Я это знал, — ответил патриарх. — Знал, но не осмеливался сказать. Такова людская доля: за все мы платим дорогой ценой. Ты когда-нибудь спрашивал себя, что дает тебе силы молиться? Пред твоими молитвами бессилен даже гнев небес. Ты победил — и вот здоров. Теперь настал час платить.

— Платить? За что?

— За благодать, что поддерживала тебя. Всемогущая благодать поглощает всего человека, без остатка. Ты исцелен, но уже не тот, что прежде. Изо дня в день, пока ниспосланная Господом помощь жила в тебе, ты терял вкус ко всему мирскому. Ты излечивался, но то, ради чего ты этого жаждал, постепенно таяло, превращалось в призрак, в утлый челн, плывущий по океану лет. И я это знал. Ты думал, что побеждаешь, на самом деле Бог побеждал тебя. Ты навсегда лишился вожделений. Ты богат, но деньги безразличны тебе. Ты молод, но женщины не трогают тебя. Город кажется тебе зловонной клоакой. Ты был дворянином. Теперь ты святой. Видишь, как все сходится? Наконец ты наш, Мзеридон! Отныне твой удел — жить с нами и утешать нас… Эй, служивый, можешь закрывать: мы возвращаемся.

И часовой потянул на себя створки ворот.

28

24 МАРТА 1958 ГОДА

© Перевод. Н. Кулиш, 2010

При определенных атмосферных условиях, в определенное время и при определенном освещении мы можем наблюдать невооруженным глазом три маленьких искусственных спутника, которые люди запустили с Земли в межпланетное пространство с 1955 по 1958 год. Там они и зависли, очевидно, на веки вечные, и беспрерывно вращаются вокруг нас. А бывает, в зимние сумерки, когда воздух прозрачен как хрусталь, три крохотные светящиеся точки изливают немеркнущее, гневное сияние. Две расположены близко друг от друга, почти рядом, третья — чуть поодаль, в одиночестве. А в хороший бинокль или подзорную трубу с сильным увеличением они видны гораздо лучше, почти как аэропланы, летящие на небольшой высоте. (Устроившись на веранде своего загородного дома, почти восьмидесятилетний старик Форрест, задумавший и создавший эти спутники, в ожидании их появления коротает бессонные ночи, отравленные астмой. И когда первый спутник выглядывает из-под черной рамки карниза, он подносит к глазу миниатюрный телескоп, закрепленный на специальной подвижной подставке, и смотрит не отрываясь целыми часами.)

Вот первый из них, названный «Норе» в честь надежды, что в те памятные сентябрьские дни охватила всех людей на Земле, заставив их забыть о злых делах, на которые они растрачивали жизнь (впрочем, спутник тоже не был порождением добра, это неосознанная жажда власти метнула его прямо к зениту, куда он взмыл с долгим свистом, сосредоточив на себе взгляды тридцати тысяч человек, собравшихся на космодроме Уайт-Сэндз в 4.35 утра). На таком расстоянии спутник похож на коротенький толстый карандаш серебристого цвета; освещенная его часть ярко сверкает, остальное же тонет во тьме. Вид у него какой-то кособокий, кажется, будто его и в самом деле криво подвесили там, наверху, — подвесили, забыли и оставили умирать. Необходимо напрячь воображение, дабы убедить себя в том, что внутри находятся тела Уильяма Б. Баркингтона, Эрнста Шапиро и Бернарда Моргана, этих героев, пионеров космоса, которые беспрерывно вращаются вокруг Земли, и так продолжается уже двадцать лет!

Совсем рядом — другой спутник, младший по возрасту. Он по крайней мере в четыре раза больше первого: гладкий, необычайно красивый, по форме напоминающий яйцо, восхитительного оранжевого цвета. У хвостовой части заметно как бы множество органных труб одинаковой длины и ширины: говорят, это ракетный двигатель. Этот спутник называется «L.E.», то есть «Lois Egg» — «яйцо Лойс», в честь миссис Лойс Бергер, любимой жены конструктора, которая полетела вместе с ним и вместе с ним осталась там, наверху, вращаться, вращаться до скончания веков; не забудем также и семерых их товарищей.

Затем повернем трубу на 24 градуса, и в поле нашего зрения попадет третий спутник, «Faith»;[24] он был третьим и по времени. Его назвали так потому, что он символизировал веру, побуждавшую людей снова попытаться сделать то, что не удалось другим. Своими очертаниями он напоминает «Норе», только размером побольше. Он выкрашен в желто-черную полоску, которую легко различить и сейчас. Именно эта полоска более всего другого убеждает нас в том, что он — создание наших рук, а не блуждающий обломок какой-то неведомой звездной катастрофы. «Faith» полетела с экипажем из пяти человек: их звали Палмер, Сью, Лазаль, Козентино и Томпсон. На пяти кладбищах, рассеянных по нашему маленькому миру, ждут пять отверстых могил; но эти пять человек все еще вращаются, по-видимому не тронутые тлением; когда род человеческий прекратится, они все еще будут вращаться.

Страшная дата этого последнего запуска — 24 марта 1958 года. Эту дату не отмечают как национальный праздник, и каждая годовщина проходит незамеченной, словно мы боимся напомнить о ней. Даже в школьных учебниках истории ей отведены лишь скупые строки. Однако своей важностью она затмевает битвы при Заме, при Вальми, на поле Куликовом и при Ватерлоо, а также открытие Америки и Великую французскую революцию (пожалуй, с ней можно сопоставить разве что рождение Господа нашего Иисуса Христа). С тех пор — я сам прекрасно помню, какой была жизнь в прежние времена, — с тех пор люди переменились. Все стало другим: мысли, работа, желания, обычаи, любовь, развлечения. Не решаясь признаться в этом самому себе, человечество пошло по иному пути. Лучшему или худшему? Не надо спрашивать об этом, достаточно оглядеться вокруг, послушать разговоры, понаблюдать события, которые происходят в нашем 1975 году. (Однако старик Форрест, прикованный к постели, ясными ночами без устали наблюдает за тремя причудливыми движущимися снарядами — в нем бурлит гневное недовольство тем, что случилось, протест против рокового открытия, изменившего нашу жизнь.)

Вспомним: «Норе» была снабжена мощным радиопередатчиком. Запуск и траектория полета были безупречны, весь полет контролировался с Земли с абсолютной метрической точностью. И вдруг все увидели, как она накренилась, смешно завалилась на бок, да так и осталась в этом положении, словно свечка, неумело прицепленная на елку. Никаких сообщений по радио, никаких признаков жизни. На все легла печать молчания.

«Faith» и «L.E.» бросили вызов друг другу, когда первое разочарование несколько позабылось. Первым к запуску был подготовлен «L.E.»: воспоминание о трех покойниках, погребенных в межзвездной пустоте, усугубляло торжественность церемонии. Он был запущен в ноябре 1957 года, и его расчетная траектория должна была пройти поблизости от «Норе», этой безжизненной космической развалины. Синьора Лойс Бергер вошла в космический аппарат последней. И перед тем как металлическая дверь закрылась, она еще раз высунула свою прелестную головку, приветствуя ликующую толпу. Затем вспышка, рев атомных двигателей, жуткий вой, который нам не забыть никогда. И вот уже яйцо превратилось в крохотную искорку, таявшую на глазах.

— Все в порядке, — сразу же сообщил бортовой радиопередатчик. — Вибрация минимальная, температура в норме… температура в норме, — повторил он после небольшой паузы.

Затем на Земле услышали загадочное сообщение.

— What a sound?[25] — донеслось по радио. — An odd…[26]

Но тут связь прервалась. И наступила тишина. И отважное яйцо навеки зависло над пропастью (где и вращается в тишине над еще живой Землей).

Этот трагический исход не помешал организовать третью экспедицию. Надо ли рассказывать о том, как спустя четыре месяца взмыла в небо «Faith»? Как и она, в свою очередь, стала пожирать пространства, в точности выполняя программу полета? И как радист Томпсон передал первые сообщения, и как затем он вдруг сказал:

— Damm it, but here we have got in… — И ни слова больше.

(Если пожелаете, в продаже имеются пластинки, целиком воспроизводящие знаменитое сообщение. Голос звучит ясно и спокойно, даже когда восклицает: «Черт, мы же очутились в…» Больше не слышно ничего, кроме шороха иголки по пластинке, — устрашающая тишина.)

Сейчас, спустя семнадцать лет, лишь немногочисленные упрямцы решаются спорить о значении этих предсмертных радиограмм. Если первая вроде бы не поддается расшифровке, то вторую растолковали меньше чем за сутки. И одновременно была раскрыта загадка, которую оставило после себя «L.E.». Теперь уже никто, кроме кучки неисправимых гордецов, не желающих ронять честь рода человеческого, не сомневается, что три летательных аппарата попали под действие звука, который наше хрупкое естество не в состоянии выдержать. «An odd music, странная музыка», — хотел сказать радист «L.E.»; но именно в это мгновение сердце его разорвалось. «But here we have got in Paradise, мы же очутились в Раю!» — хотел сказать незабвенный Томпсон, но и у него отказали какие-то жизненно важные центры.

Тогда в мире несколько дней царило смятение, шли бурные споры, всех охватила слепая ярость, президент Соединенных Штатов обнародовал длинное обстоятельное послание. И наконец, когда люди обдумали услышанное, началась самая настоящая паника, как будто было объявлено о пришествии мессии.

— Что за пошлость! — сказали ученые, отвергая нелепую гипотезу. — Сейчас не Средние века!

— Какой стыд! — сказали богословы, оскорбленные дерзким предположением, что Царствие Небесное может находиться так близко, прямо над нами, так что, поднимая голову, мы чуть не вторгаемся в его границы. Однако ученым и богословам в конце концов пришлось умолкнуть, и с тех пор они уже не смеют подать голос.

Но вот какая беда: вместо того чтобы ликовать от чудесной близости Бога Вседержителя и его Царства, устраивать пиры и празднества, люди, напротив, утратили радость жизни. Они перестали вести войны, перестали даже ненавидеть друг друга: а зачем тогда жить, спрашивается? Всевышний сказал: сюда вам нет пути, здесь мой дом. Получается, что Земля съежилась до размеров ореха, превратилась в гнетущую темницу, откуда мы больше не сможем бежать. Человек жалок. Никогда прежде его взгляд не устремлялся так жадно в глубину долин Вечности, теряясь в круговороте бесчисленных светил. Даже Луна, когда-то казавшаяся нам чуть не нашей собственностью, снова обрела суровое величие неприступных горных вершин. Бесплотные вереницы блаженных — теперь мы наконец знаем это — с пением плывут над нами. (А мы-то думали, Данте Алигьери все это сочинил!)

Нам бы возгордиться: ведь жилище ангелов оказалось поблизости от нас, прямо-таки у дверей старой зловредной планеты Земля, козявки из козявок, рассеянных по Вселенной. Разве это не свидетельствует о том, что нам оказано предпочтение перед другими тварями Божьими? Но нет: мне кажется, у всех возникло смутное чувство обиды, словно у бездомной собачонки, которая воображала себя хозяйкой жизни, пока не увидела рядом громадного породистого дога, или у оборванца, которому кусок не лезет в горло, если рядом усядется сверкающий золотом сатрап, или у пастуха, который однажды заметил, что за рощицей, в ста шагах от его хижины, король построил свой дворец. И вдобавок еще эта божественная музыка, несущая смерть. Там, наверху, играют и поют. И нет такого надежного заслона, будь он даже прочен, как Китайская стена, чтобы защитил нас от этих звуков, слишком прекрасных, несовместимых с жизнью.

Вот о чем печалится старик Форрест ночами, когда страдает от астмы, лежа в шезлонге у себя на веранде. В этом причина и нашего общего уныния. Ибо там — Небесная Крепость, Царство Вечной славы, Эмпирей, Божественный Элизиум. Но также и наш последний предел, преграда на нашем пути, — а мы ведь живые люди! Сознаемся: даже массивный свод из камня и железа не давил бы на нас так тяжко, как давит Рай! Можно ли считать эти слова богохульством?

29

ИСКУШЕНИЯ СВЯТОЮ АНТОНИЯ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Когда лето уже на исходе, господа дачники поразъехались и самые красивые места опустели (а в окрестных лесах слышны выстрелы охотников, и с продуваемых ветром горных перевалов на условный сигнал — голос кукушки — спускаются первые осенние гости с таинственной ношей за плечами), вот тогда, поближе к закату, часов этак в пять-шесть, стягиваются порой огромные кучевые облака — наверное, для того, чтобы вводить в искушение бедных деревенских священников.

Именно в это время в помещении, служившем некогда спортивным залом, молоденький помощник приходского священника дон Антонио дает детям урок катехизиса. Вот тут стоит он, тут — скамьи с сидящими на них детьми, а в глубине, за скамьями, — во всю стену окно, обращенное к востоку, в сторону величавой и прекрасной горы Коль-Джана, залитой светом заходящего солнца.

— «Во имя Отца и Сына и Свя…» — начинает урок дон Антонио. — Дети, сегодня мы поговорим с вами о грехе. Кто из вас знает, что такое грех? Ну, Витторио, давай… Интересно, почему это ты всегда садишься в самом последнем ряду?.. Так вот, можешь ли ты сказать мне, что такое грех?

— Грех… грех… в общем, это когда человек совершает всякие плохие поступки.

— Да, конечно, так оно примерно и есть. Но правильнее было бы сказать, что грех — это оскорбление, нанесенное Господу Богу, поступок, содеянный в нарушение его заповеди.

Между тем облака над Коль-Джана начинают перемещаться, словно подчиняясь воле какого-то хитроумного режиссера. Ведя урок, дон Антонио прекрасно видит все это через стекла, как видит он паука, затаившегося на своей паутине в одном из углов окна (почему-то как раз там, где мошкары почти нет), и неподвижную, скованную осенней немочью муху, сидящую неподалеку. Сначала облака располагаются следующим образом: из удлиненного плоского основания вытягиваются какие-то протуберанцы, похожие на огромные клоки ваты, затем мягко очерченные края этой фигуры постепенно превращаются в сцепленные друг с другом завихрения. К чему бы это?

— Если мама, предположим, не велит вам что-то делать, а вы все-таки делаете, мама огорчается… Если Бог не велит вам что-то делать, а вы все-таки делаете, Бог тоже огорчается. Но Он вам ничего не скажет. Бог только смотрит, ибо Он видит все и даже то, Баттиста, что ты сейчас не слушаешь меня, а сидишь и портишь скамью ножиком. И тогда Бог берет это на заметку. Может пройти сто лет, а Он все равно будет все помнить, словно это случилось только что…

Подняв ненароком глаза, Он видит пронизанное солнечным светом облако в форме кровати, да еще с балдахином, украшенным всякими завитушками, воланами, бахромой. Настоящая кровать одалиски. Дело в том, что дону Антонио хочется спать. Он встал сегодня в половине пятого, чтобы отслужить раннюю мессу в церкви маленькой горной деревушки, да так за весь день и не присел: тут тебе и бедняки, и новый колокол, и крестины двоих детей, и больной, и сиротский приют, и кладбищенские дела, и исповедование… в общем, с пяти утра сплошная беготня, а теперь еще эта манящая мягкая постель, словно специально приготовленная для него, бедного, издерганного священника.

Ну не смешно ли? Ну не удивительно ли такое совпадение: он, полуживой от усталости, и это ложе, воздвигнутое посреди неба? Как чудесно было бы растянуться на нем, закрыть глаза и ни о чем больше не думать!

Но куда денешься от этих бедовых головушек, от этих сорванцов, сидящих перед ним попарно на скамьях?

— Само слово «грех», — поясняет он, — еще ничего не значит. Потому что грехи бывают разные. Есть, например, совершенно особый грех, отличающийся от всех прочих, и называется он первородным…

Тут на передний план выплывает еще одно, совсем уж гигантское облако, принимающее форму дворца, — с колоннами, куполами, лоджиями, фонтанами и даже развевающимися на крыше флагами. Вот уж где жизнь-то, наверное… пиры, слуги, музыка, горы золота, хорошенькие служанки, благовония, вазы с цветами, павлины, серебряные трубы, призывающие своим гласом его, робкого деревенского священника, у которого нет за душой ни гроша. (Хм, уж наверное, житьишко в таком дворце недурственное, думает он, да только не про нашу честь…)

— …Так возник первородный грех. Вы можете меня спросить: разве наша вина, что Адам вел себя плохо? При чем здесь мы? Мы должны расплачиваться за него? Но дело в том…

На второй или на третьей скамье тайком жуют: скорее всего сухарь или что-нибудь в этом роде. Кто-то хрупает тихонько, как мышка, и очень осторожно: стоит священнику замолчать, как хруст немедленно прекращается.

Одной мысли о еде достаточно, чтобы дон Антонио почувствовал жесточайший голод. И тут он видит, как третье облако, растянувшись вширь, принимает форму индейки. Это даже не индейка, а целый монумент, гора мяса, которым можно было бы накормить город величиной с Милан; подрумяненная лучами заходящего солнца, она вдобавок поворачивается на воображаемом вертеле. Чуть в сторонке еще одно, удлиненное и сужающееся кверху облако темно-лилового цвета — ну самая настоящая бутылка.

— Как же совершается грех? — продолжает дон Антонио. — О, чего только не придумали люди, чтобы огорчить Бога! Грешить можно действием, ну, скажем, когда кто-нибудь ворует. Грешить можно словами, когда кто-то, например, сквернословит. Грешить можно в мыслях… Вот и разберемся по порядку…

До чего же дерзко ведут себя эти облака! Одно из тех, что побольше, растягиваясь в высоту, стало похоже на митру. Может, это намек на гордыню, на честолюбивые помыслы о карьере? Четко обрисованная во всех своих самых мелких деталях, белеет она на фоне лазурного неба, а по бокам — какое внушительное зрелище! — свисает золотая шелковая бахрома. Потом поверхность митры, раздувшейся еще больше, покрывается мелким узором — ну ни дать ни взять папская тиара во всем своем таинственном величии. Бедный деревенский священник, сам того не желая, не может смотреть на нее без зависти.

Игра становится все более тонкой, теперь пошли в ход и вовсе коварные фокусы. Дон Антонио начинает испытывать беспокойство.

В этот момент сын булочника Аттилио вставляет кукурузное зерно в бузиновую трубку и подносит ее к губам, целясь в затылок одного из своих приятелей, но, подняв глаза на дона Антонио, видит, как побелело его лицо. Это производит на мальчика такое сильное впечатление, что он тут же откладывает трубочку в сторону.

— Чтобы отличить, — продолжает дон Антонио, — простительный грех от греха смертного… смертного… Да, почему именно смертного? Разве от него умирают? Воистину так. Если не умирает тело, то душа…

Нет, нет, думает он, все это неспроста, не по прихоти капризного ветра. Но неужели же владыки ада стали бы утруждать себя из-за него, какого-то там дона Антонио? И все же от фокуса с тиарой явно попахивает провокацией. Не приложил ли к этому руку Князь Тьмы — тот самый, что во времена оны высовывался из песка и щекотал пятки анахоретам?

В этом скоплении паров, почти в самом его центре, оставалось пока еще непристроенным только одно облако. Странно, подумал дон Антонио, все вокруг в непрерывном движении, а оно — нет. Среди этой кутерьмы облако вело себя спокойно, флегматично, будто чего-то дожидалось.

Но вот и оно пришло в движение; это было похоже на пробуждение питона, обманчивая медлительность которого таит в себе заряд коварной силы. Цвет у него был перламутрово-розовый, как у некоторых моллюсков. А эти округлые, вздутые щупальца… Какой сюрприз готовило оно, в какую форму намеревалось вылиться? Хотя у дона Антонио вроде бы еще не было достаточных оснований для выводов, особое, свойственное всем служителям церкви чутье уже подсказывало ему, что именно из этого получится.

Почувствовав, что краснеет, он опустил очи долу и стал смотреть на пол, где среди соломенной трухи валялись комки засохшей грязи, окурок (как он сюда попал?), какой-то ржавый гвоздь.

— Но безграничны, дети мои, милосердие Господне и Его благодать… — Произнося все это, он между тем прикидывал, сколько приблизительно времени понадобится, чтобы картина на небе сформировалась окончательно. Но посмотрит ли он на нее?

«Нет, нет, берегись, дон Антонио, не доверяйся, еще неизвестно, чем это для тебя обернется», — занудно нашептывал голос, рождающийся в минуты нашей слабости в глубине души, чтобы предостеречь нас от ложного шага.

Но тут же услышал он и другой голос — мягкий, дружественный, ободряющий нас, когда нам изменяет смелость. И этот голос говорил:

«Чего же ты испугался, достопочтенный? Какого-то невинного облачка? Вот если бы ты на него не посмотрел, тогда это и впрямь было бы дурным знаком, знаком того, что помыслы твои нечисты. Это же просто облако, ну сам подумай, какой тут может быть грех? Взгляни, достопочтенный, оно прекрасно!»

На мгновение дон Антонио заколебался. И этого было достаточно, чтобы веки его дрогнули и между ними образовалась маленькая щелочка. Видел он или не видел? Но образ чего-то порочного, непристойного и необыкновенно прекрасного уже отпечатался в его мозгу. Он тяжело задышал от какого-то неясного искушения. Значит, действительно ради него, дона Антонио, явились эти призраки и с неба бросили ему вызов своими наглыми намеками?

Быть может, этот великий искус специально придуман для слуг Господних? Но почему из стольких тысяч священников выбор пал именно на него? Он подумал о сказочной Фиваиде и еще о высоком и славном будущем, которое, возможно, его ждет. Дону Антонио захотелось побыть одному. Он торопливо осенил присутствующих крестным знамением, давая понять, что урок окончен. Мальчики, перешептываясь, ушли, и наконец воцарилась тишина.

Теперь он может бежать, даже запереться в какой-нибудь дальней комнате, откуда облаков не видно. Но бегство — не выход из положения. Это была бы капитуляция. Нет, помощи надо искать у Бога. И дон Антонио стал молиться — стиснув зубы, исступленно, как бегун, одолевающий последний километр дистанции.

Кто же победит? Сладострастное и кощунственное облако или он, со всей чистотой своих помыслов? И дон Антонио продолжал молиться. Почувствовав, что дух его достаточно окреп, он собрался с силами и поднял глаза.

Но в небе над Коль-Джана он не без разочарования увидел лишь бесформенные груды облаков с какими-то идиотскими очертаниями, клубы пара и липкого тумана, медленно расползавшиеся на отдельные клочья. И было совершенно ясно, что не могли эти облака ни мыслить, ни строить козни, ни подшучивать над молодыми деревенскими священниками. И уж конечно, не было им никакого дела ни до него, ни до его терзаний. Облака как облака. Да и в сводке метеостанции на этот день говорилось: «Погода преимущ. ясная, к вечеру возм. кучевая облачность. Ветер слабый. Температ. неизм.». А о дьяволе ни слова.

30

МАЛЕНЬКИЙ ТИРАН

© Перевод. Н. Кулиш, 2010

Хотя мальчик Джорджо в семье считался чудом красоты, доброты и ума, он внушал страх. У всех в доме — отца, матери, деда и бабушки по отцу, служанок Анны и Иды — жизнь была отравлена его постоянными капризами, но никто не решился бы признаться в этом, напротив, все наперебой твердили, что нет на свете ребенка милее, ласковее и послушнее его. Каждый стремился превзойти остальных в этом безудержном восхвалении. И каждый панически боялся, что как-нибудь нечаянно доведет ребенка до слез: и не столько из-за самих слез — невелика важность, в конце концов, — сколько из-за неизбежных упреков взрослых. Действительно, под предлогом любви к малышу то один, то другой давали полную волю своим дурным наклонностям, одергивая остальных и шпионя за ними.

Надо сказать, приступы ярости, которые случались у Джорджо, могли напугать кого угодно. Со свойственной таким детям хитростью он умел рассчитывать результат от различных видов репрессий. Выбор оружия зависел от обстоятельств: при малейшем возражении он просто принимался плакать, но с такими спазмами, что казалось, грудь у него вот-вот разорвется. В более серьезных случаях, когда наказание должно было длиться до тех пор, пока его желание не будет выполнено, он дулся, не разговаривал, не играл, не ел — и к концу дня вся семья приходила в отчаяние. В особо трудные моменты применялись две тактики: либо он притворялся, будто его мучает какая-то непонятная ломота в костях (головная боль и колики в желудке не годились — могли закатить слабительное, вдобавок в выборе симптомов сказывалось его, быть может, бессознательное коварство: взрослые воображали, будто это детский паралич), либо — и это было страшнее всего — он начинал орать. Из его глотки вырывался пронзительный вопль, монотонный и непрерывный, на который не хватило бы сил у взрослого и от которого лопалась голова. Выдержать это было невозможно. Джорджо очень скоро добивался своего и получал двойное удовольствие: от удовлетворенной прихоти и от ссоры, вспыхнувшей между родными, — каждый упрекал другого в том, что он довел до истерики невинное создание.

Джорджо никогда по-настоящему не любил игрушки. Только из тщеславия ему хотелось иметь их как можно больше, и притом самые красивые. Приятно было привести домой двух-трех друзей и удивить их. Из небольшого шкафчика, который обычно запирался на ключ, он доставал по одному свои сокровища — начиная с незатейливых и кончая великолепными. Приятели умирали от зависти. А он забавлялся, всячески измываясь над ними.

— Нет, тебе я не дам, не трогай, у тебя руки грязные… Правда, красивая? Дай сюда, дай, ты ее испортишь… Скажи, а тебе такую дарили? — (Он прекрасно знал, что нет.)

А папа с мамой и бабушка с дедушкой восторженно глядели на него сквозь дверную щель.

— Что за прелесть! — шептали они. — Вообразите, как высоко он себя ставит! Как дорожит своими игрушками, как бережет плюшевого мишку, бабушкин подарок!

Можно было подумать, что такое ревнивое отношение ребенка к своим игрушкам — редкое достоинство.

Ну да ладно. Однажды какой-то друг дома привез из Америки в подарок Джорджо изумительную игрушку. Это был молочный фургон, идеально точная копия грузовиков, перевозящих молоко. Он был выкрашен в белую и голубую краску, с двумя водителями в униформе, которых можно было сажать в кабину и вынимать оттуда, с открывающимися дверцами, с настоящими шинами на колесах. Внутри фургона на полках рядами стояли металлические ящички, и в каждом красовались восемь крохотных бутылочек с крышечками из серебряной фольги. Несомненно, это была самая красивая и самая редкая игрушка из всех, какие имелись у Джорджо, и наверняка самая дорогая.

И вот однажды вечером дедушка Джорджо, отставной полковник, вечно изнывавший от скуки, проходя мимо шкафчика с игрушками, машинально, как часто бывает, взялся за ручку дверцы и потянул ее на себя. И почувствовал, что дверца поддается. Джорджо, как всегда, запер ее на ключ, но забыл закрепить щеколдами створку, в которую входил язычок замка. И обе створки распахнулись.

На четырех полках в идеальном порядке были расставлены игрушки, все, как одна, новенькие и блестящие, потому что Джорджо почти не играл ими. В это время мальчик гулял с горничной Идой, его родителей тоже не было дома, бабушка Елена сидела в гостиной с вязаньем. Анна дремала у себя на кухне. Во всем доме царили покой и тишина. Полковник воровато огляделся. А затем, уступая затаенному желанию, протянул руку к молочному фургону, поблескивающему в полутьме шкафа.

Дедушка поставил машину на стол, сел и принялся ее разглядывать. Но существует таинственный закон: если ребенок потихоньку дотронется до вещи, принадлежащей взрослому, она портится, и наоборот, стоит взрослому дотронуться до детской игрушки, как она тут же ломается, хотя ребенок месяцами орудовал ею с энергией дикаря. Как только дедушка бережно, словно часовщик, поднял одну из опускающихся решеток по бокам фургона, что-то щелкнуло, узенькая полоска крашеного металла отскочила, и валик, на который наматывалась решетка, повис, потеряв опору.

С бьющимся сердцем старый полковник попытался, как мог, исправить аварию. Но у него дрожали руки. Скоро ему стало ясно, что с его неумелостью фургон не починить. Но поломка была не из тех, какие легко скрыть. Валик выскочил из паза, решетка покривилась, и поднять ее уже было нельзя.

И этот человек, бросивший когда-то у подножия Монтелло своих кавалеристов в отчаянную атаку на австрийские пулеметы, ощутил полнейшую растерянность. Мороз пробежал у него по коже от голоса, прозвучавшего, как на Страшном суде:

— О Боже, Антонио, что ты сделал?

Полковник обернулся. На пороге застыла его жена Елена и уставилась на него расширенными от ужаса глазами.

— Ты сломал фургон, да? Сломал?

— Да что ты… я… Ничего страшного… — пробормотал старый вояка, отчаянно и безуспешно пытаясь исправить поломку.

— Ну и что? Что теперь делать? — допытывалась перепуганная бабушка. — Что будет, когда Джорджо заметит?.. Что делать?

— Да я до него едва дотронулся, клянусь тебе. Наверно, он уже был сломан… Я тут ни при чем… — жалким голосом стал оправдываться полковник, и если он когда-либо мечтал найти в жене родную душу, то теперь мечта эта развеялась как дым — старушка была вне себя от возмущения.

— Заладил ровно попугай: «Ни при чем, ни при чем!» Можно подумать, фургон сломался сам собой! Что сидишь как дурак, шевелись, придумай что-нибудь!.. Джорджо придет с минуты на минуту… Ну кто… — голос у нее пресекся от бешенства, — кто тебе позволил открывать шкаф с игрушками?!

От этой выволочки полковник окончательно потерял голову. В довершение несчастья дело было в воскресенье, когда все мастерские закрыты. Синьора Елена, очевидно боясь, что ее заподозрят в соучастии, удалилась. Полковник почувствовал себя одиноким и покинутым в беспощадных джунглях жизни. За окном смеркалось. Скоро стемнеет, и Джорджо вернется с прогулки.

Осознав серьезность своего положения, полковник бросился на кухню — искать какую-нибудь веревочку. Он снял с фургона крышу и ухитрился подвязать опускную решетку с обеих сторон так, чтобы она не разматывалась. Конечно, теперь ее уже нельзя было опустить, но с виду фургон был в полном порядке.

Затем он поставил машину на место, закрыл шкафчик и ушел к себе в кабинет. Едва он успел это сделать, как три громких повелительных звонка возвестили о возвращении тирана.

Если бы еще бабушка умела держать язык за зубами! Но куда там!.. К ужину все взрослые в доме, включая прислугу, уже знали о случившемся. Любой мальчик, даже не такой смышленый, как Джорджо, уловил бы, что в воздухе запахло чем-то необычным и подозрительным. Два или три раза полковник пытался завязать разговор. Но никто не поддержал его.

— В чем дело? — спросил Джорджо с присущей ему наглостью. — Вы что, лягушку проглотили?

— Нет, вы подумайте, мы лягушку проглотили, мы… ха-ха-ха! — рассмеялся дедушка, героически пытаясь обратить все в шутку. Но его смех замер в тишине.

Больше Джорджо вопросов не задавал. Похоже, он с прямо-таки дьявольской проницательностью догадался, что общее замешательство как-то связано с ним, что по какой-то неведомой причине все в доме испытывают чувство вины и он держит всех в руках.

Как он догадался об этом? Быть может, что-то прочел в глазах родных, не отрывавших от него боязливого взгляда? Или ему кто-то донес? Так или иначе, но после ужина Джорджо встал и, загадочно улыбаясь, направился прямо к шкафу с игрушками. Распахнув дверцы, он целую минуту разглядывал свои сокровища, словно знал, что этим продлевает тревожное ожидание виновного. Наконец выбор был сделан: он вытащил из шкафа молочный фургон, крепко зажал его под мышкой, а затем уселся с ним на диван и оттуда с улыбкой поглядывал на взрослых — то на одного, то на другого.

— Что это ты, Джорджо? — упавшим голосом произнес дедушка. — Разве тебе не пора бай-бай?

— Бай-бай? — переспросил внук с ехидной усмешкой.

— Тогда почему ты не играешь? — расхрабрился дед: мгновенная катастрофа была ему желаннее, чем долгие мучения.

— Не хочу играть! — сердито ответил мальчик. С полчаса он неподвижно сидел на диване, а затем объявил: — Пойду спать. — И ушел с фургоном под мышкой.

Это превратилось у него в какую-то манию. И назавтра, и на следующий день он ни на секунду не выпускал из рук фургон. Даже садясь за стол, он брад его с собой. Никогда прежде ни с какой другой игрушкой он не вел себя так. Однако он не играл с фургоном, не заводил его и не проявлял ни малейшего желания заглянуть внутрь.

Дедушка был как на иголках. Не раз он говорил Джорджо:

— Скажи, зачем все время таскать с собой этот фургон, если ты им не играешь? Прямо навязчивая идея какая-то! Ну давай иди сюда, покажи мне бутылочки с серебряными крышечками!

Проще говоря, он не мог дождаться, когда внук обнаружит поломку и случится то, что должно случиться (однако сам признаться в своем проступке не хотел). Вот до чего довели его муки ожидания. Но Джорджо был неумолим.

— Не хочу играть. Мой это фургон или не мой? Ну так оставь меня в покое!

Вечером, когда Джорджо уложили спать, взрослые собрались на совет. Отец заявил деду:

— Скажи ему сам! Больше так продолжаться не может! Сам скажи! Этот проклятый фургон отравил нам жизнь!

— Проклятый? — возмутилась бабушка. — Не смей так говорить даже в шутку! Эта игрушка ему дороже всех. Бедный птенчик!

— Сам, сам скажи! — твердил разъяренный отец. — Неужели смелости не хватает — тебе, прошедшему две войны?

Но смелости не потребовалось. Когда на следующее утро Джорджо опять явился со своим фургоном, дед не выдержал:

— Послушай, Джорджо, заведи ты этот свой фургон, пускай поездит хоть немножко! Почему ты с ним не играешь? Прямо жутко смотреть, как ты все время таскаешь эту штуковину под мышкой!

Тут мальчик надулся, как бывало, когда на него находил очередной каприз (было ли все это от чистого сердца, или же он разыгрывал комедию?). Затем он залился слезами и завопил:

— Моя машина, что хочу, то с ней и делаю, что хочу, то и делаю! И перестаньте меня мучить! Хватит, понятно? Захочу и сломаю фургон. Ногами растопчу! Вот, вот, смотрите!

Обеими руками Джорджо поднял фургончик и изо всех сил швырнул его об пол, а затем прыгнул на него и раздавил каблуками. Крыша фургона соскочила, корпус лопнул, и крохотные бутылочки раскатились по полу.

Внезапно Джорджо остановился, перестал орать, нагнулся, чтобы рассмотреть одну из внутренних стенок фургона, и схватил за кончик веревочку, которой дед ухитрился подвязать сломанную решетку. Побледнев от ярости, он огляделся вокруг.

— Кто?.. — с трудом выговорил он. — Кто это сделал? Кто трогал мой фургон? Кто его сломал?

Старый солдат, понурившись, сделал шаг вперед.

— Джорджо, деточка! — взмолилась мама. — Будь умницей, дедушка ведь не нарочно его сломал, честное слово, не нарочно! Джорджо, хороший мой, прости дедушку!

Бабушка тоже сказала свое слово:

— Нет-нет, золотой мой, ты совершенно прав… Сделай атата гадкому дедушке, который ломает тебе все игрушки… Бедный птенчик! Ломают его игрушки и еще хотят, чтобы он был умницей, бедняжечка! Сделай атата гадкому дедушке!

Джорджо вдруг сразу успокоился. Он медленно обвел взглядом испуганные лица взрослых, обступивших его. И на его губах вновь появилась улыбка.

— Ну, что я вам говорила? — обрадовалась мама. — Я всегда говорила, что он у нас просто ангел! И вот Джорджо уже простил дедушку! Посмотрите, что за прелесть!

Но мальчик снова стал разглядывать их одного за другим: отца, мать, дедушку, бабушку, обеих служанок.

— Посмотрите, что за пре-елесть! Посмотрите, что за пре-елесть! — проговорил он нараспев, как стишок. Потом пнул ногой остов фургона, который с силой ударился о стену. И тут на него напал безудержный смех. Он едва не лопался от хохота. — Посмотрите, что за пре-елесть! — насмешливо повторил он и вышел из комнаты.

Объятые ужасом взрослые хранили молчание.

31

РИГОЛЕТТО

© Перевод. Г. Богемский, 2010

В военном параде по случаю годовщины независимости впервые принимало участие соединение, оснащенное атомным оружием.

Был сухой, но пасмурный февральский денек, и тусклый свет падал на закопченные, украшенные флагами фасады домов на главной улице. Грохот открывших парад огромных танков в том месте, где я стоял, против ожиданий был встречен без всякого энтузиазма. При виде великолепных машин с грозно нацеленными пушками и танкистов в кожаных и стальных шлемах, молодцевато выглядывающих из открытых люков, раздались довольно жидкие, вялые аплодисменты. Все взоры были устремлены в сторону площади Парламента, откуда двигались колонны. Ждали чего-то нового.

Танки шли минут сорок пять, и зрители совершенно оглохли от адского шума. Наконец с ужасным грохотом и лязгом прошел последний мастодонт, и проспект опустел. В тишине слышалось теперь лишь хлопанье реющих на ветру флагов.

Почему же больше никто не появлялся? Уже затих вдали грохот танков и умолкли едва доносившиеся сюда звуки встречавших их фанфар, а опустевшая улица все продолжала ждать. Может, получен другой приказ?

Но вот в конце проспекта без всякого шума показалась какая-то штука, за ней вторая, третья, потом еще и еще — целая длинная колонна. У них было по четыре колеса на резиновом ходу, но они, строго говоря, не походили ни на автомашины, ни на грузовики, ни на танки, ни на прочую знакомую технику. Это были какие-то странные крытые повозки весьма необычного и, пожалуй, даже немного забавного вида.

Я стоял совсем близко и хорошо их разглядел. Некоторые по форме напоминали дымоход, другие — солдатский котелок, третьи — походные кухни, четвертые — гробы, и так далее. Ни в одной из них не было и капли изящества, которое может облагородить даже самый старый рыдван. Они были сработаны грубо, на скорую руку: я, например, помню, что какая-то боковая дверца была погнута; ее, по-видимому, не удалось плотно закрыть, и она на ходу ударялась о борт, громыхая, как жестянка. Для камуфляжа все эти чудища были окрашены в желтоватый цвет с причудливыми зелеными разводами, словно папоротники. Солдаты по двое сидели чаще всего в кузове, так что виднелись только верхние части туловищ. В обычной форме и в касках, с автоматами обычного образца — очевидно, лишь для парада, так же как еще недавно можно было увидеть кавалеристов с саблями и пиками.

Две вещи с первого взгляда производили сильное впечатление: во-первых, то, что эти машины двигались совершенно бесшумно, должно быть, на каком-то невиданном горючем, и, во-вторых, внешний вид сидящих там военных. Это не были, подобно танкистам, рослые, загорелые, здоровые парни, они не улыбались простодушно и браво, но и не выглядели закованными в броню суровости и солдатской муштры. В большинстве эти худощавые молодые люди до странности походили на студентов философского факультета: высоколобые, большеносые, в наушниках, как телеграфисты, многие в очках без оправы. И, судя по манере поведения, эти юноши не желали числиться солдатами. На лицах читалась смутная тревога и покорность судьбе. Те из них, что не были заняты управлением машиной, озирались по сторонам с каким-то неуверенным и безучастным видом. Только водители странных, похожих на коробки фургонов хоть частично оправдывали ожидания: их головы были защищены прозрачным экраном в форме кубка, расширяющегося кверху, отчего лица казались уродливыми, страшными масками. Мне запомнился ехавший во второй или третьей машине горбун; он сидел выше, чем остальные, — наверно, офицер. Не обращая внимания на толпу, он непрерывно оборачивался назад, чтобы проверить, следуют ли за ним другие машины, словно боялся, что они отстанут, потеряются по дороге.

— Давай жми, Риголетто! — крикнул ему кто-то сверху с балкона.

Он поднял глаза и с вымученной улыбкой помахал кричавшему рукой.

Но больше всего смущал публику крайне жалкий вид движущихся механизмов, хотя все знали, какая адская разрушительная сила заключена в этих консервных банках. Я хочу сказать, что, будь машины побольше, повнушительнее, они, возможно, и не производили бы такого мрачного и сильного впечатления. Может, этим и объясняется то напряженное, чуть встревоженное любопытство, с которым глядела на них толпа. Ни одного хлопка, ни одного приветственного возгласа…

В тишине мне почудилось, что из загадочных машин доносится — как бы это сказать? — негромкое, размеренное поскрипывание или посвистывание. Звуки эти вызывали в памяти кличи перелетных птиц, однако никаких пернатых поблизости не было. Сперва очень тихие, они постепенно становились все явственнее, отчетливее, но раздавались по-прежнему через равные промежутки времени.

Я взглянул на горбатенького офицера и увидел, что он сдернул наушники и что-то взволнованно шепчет сидящему ниже товарищу. И на других машинах я заметил признаки беспокойства. Видимо, случилось что-то непредвиденное.

И как раз в эту минуту дружно залаяли собаки. Так как окна всех домов были открыты и на подоконниках сидели и стояли зрители, неистовый лай разнесся по всей округе. Что такое с этими псами? Кого они так отчаянно зовут на помощь? Горбун сделал жест, выражавший нетерпение и досаду.

Тут сбоку метнулось что-то темное. Обернувшись, я успел заметить, как из подвального окошечка, приходившегося вровень с землей, выскочили и стремительно бросились врассыпную несколько крыс.

Пожилой господин рядом со мной вытянул руку и пальцем указал на небо. И тогда мы увидели, как над атомными машинами поднялись какие-то странные, совершенно отвесные столбы красноватой пыли, напоминавшие вихревые смерчи торнадо, но не крутящиеся, а неподвижно застывшие в вертикальном положении. В несколько секунд они приняли правильную, четкую форму и стали значительно плотнее. Описать их довольно трудно: представьте себе дым, стремящийся вверх по высокой фабричной трубе, но только без трубы, в которую он заключен. Пугающие столбы густой пыли, словно чудовищные привидения, поднялись уже метров на тридцать выше крыш, и мы увидели, как верхушка каждого столба стала соединяться с верхушкой соседнего мостиком из той же туманной субстанции, но черной, как сажа. Так образовалось целое переплетение жутких теней, вытянувшееся, насколько хватал глаз, над колонной атомных машин. А запертые в домах собаки продолжали надрывно лаять.

Что стряслось? Парад остановился, и горбатый офицер, спрыгнув с машины, побежал вдоль колонны, выкрикивая какие-то мудреные приказания, вроде бы на иностранном языке.

С плохо скрываемым беспокойством военные засуетились вокруг своих механизмов.

Теперь минареты из тумана или пыли — несомненно, атомные продукты — нависли высоко в небе над толпой; правильность их очертаний была поистине устрашающей. Из подвала выскочила еще одна стайка крыс и, обезумев, кинулась прочь. Но почему же эти высоченные зловещие столбы не шевелились от ветра, яростно трепавшего флаги?

Толпа, охваченная тревогой, все еще молчала. Вдруг прямо против меня резко распахнулось окно, и в нем появилась молодая растрепанная женщина. Увидев перед собой колонны из плотного тумана и соединяющие их воздушные мосты, она на секунду застыла, словно зачарованная непонятным зрелищем, потом в отчаянии заломила руки, и из груди у нее вырвался истошный крик:

— О-о, Мадонна!

Что это был за голос! Пытаясь держать себя в руках, я подался назад. Последнее, что я увидел, были военные, лихорадочно хлопотавшие вокруг своих вышедших из повиновения машин (позднее я понял, что, как бы ни были бледны и неказисты эти парни, они все же оказались настоящими солдатами). Успею ли я? Сперва я двигался быстрым шагом, стараясь, чтобы никто не заметил моего бегства, потом пустился во весь дух, все быстрее, пока мне не удалось выбраться из давки и свернуть в боковую улицу. За спиной я слышал гул толпы, наконец осознавшей весь ужас происходящего. Началась паника. Только пробежав метров триста, я решил оглянуться: выросшие над огромной черной толпой обезумевших от страха и давящих друг друга людей призрачные красноватые столбы теперь качались, а мосты между ними медленно изгибались и корчились, будто в последнем отчаянном усилии. Эти конвульсивные движения вскоре достигли бешеного ритма. И тогда по улицам меж домов прокатился леденящий душу вопль.

Что произошло потом — вы все знаете.

32

ЗАВИСТЛИВЫЙ МУЗЫКАНТ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Композитор Аугусто Горджа, человек в расцвете сил и славы и не в меру ревниво следящий за чужими успехами, прогуливаясь вечерком в одиночестве по своему кварталу, услышал звуки фортепьяно, доносившиеся из какого-то большого дома.

Аугусто Горджа остановился. Музыка была современная, однако совсем не такая, какую сочинял он сам или его коллеги; ничего подобного он еще не слышал. Невозможно было даже сразу определить, серьезная она или легкая; в ней чувствовалась присущая некоторым народным песням грубоватость и в то же время злая издевка; вроде бы шутливая, она все же несла в себе какую-то страстную убежденность. Но больше всего Горджа был поражен языком этой пьесы, совершенно чуждым старым канонам гармонии, — временами резким и вызывающим, но в то же время необычайно выразительным. И еще в этой музыке были восхитительная раскованность и юношеская легкость, словно создали ее без всякого труда. Скоро рояль умолк, и тщетно Горджа продолжал ходить взад-вперед по улице, надеясь, что музыка зазвучит снова.

Небось какая-нибудь американская штучка. У них там за музыку сходит самая чудовищная мешанина, подумал он и повернул к дому. Однако весь вечер и весь следующий день он испытывал какое-то беспокойство; так бывает, когда человек во время охоты в лесу налетает на острый камень или на дерево, но, охваченный азартом, не придает значения этому пустяку, и лишь потом, ночью, когда ушибленное место начинает болеть, он никак не может вспомнить, где и когда так ушибся. И не одна неделя пройдет, прежде чем след от ушиба исчезнет окончательно.

Спустя какое-то время, вернувшись домой часов в шесть и открыв дверь, Горджа услышал звуки радио, доносившиеся из гостиной: его искушенный слух сразу же уловил знакомые пассажи. Только теперь их исполнял оркестр, а не один лишь пианист. Да, это была та самая пьеса, которую он услышал тогда вечером: то же мощное, горделивое звучание, те же непривычные каденции чуть ли не с оскорбительной властностью навязывали идею галопа, образ несущегося во весь опор коня.

Не успел Горджа закрыть дверь, как музыка прекратилась, а из гостиной навстречу ему с необычной поспешностью вышла жена.

— Здравствуй, милый, — сказала она. — Я не знала, что ты вернешься так рано.

Но почему же лицо у нее такое смущенное? Может, она хотела что-то от него скрыть?

— Что случилось, Мария? — спросил он недоуменно.

— Как это — что случилось? А что должно было случиться? — сразу же взяла себя в руки жена.

— Не знаю. Ты поздоровалась как-то так… Скажи, что это сейчас передавали по радио?

— Ну вот, буду я еще прислушиваться!

— Тогда почему же, когда я вошел, ты сразу выключила приемник?

— Это что еще за допрос? — воскликнула она со смехом. — Если уж тебе так хочется знать, то я выключила его сейчас мимоходом: ушла к себе в комнату, а выключить забыла.

— Передавали какую-то музыку… довольно любопытную… — сказал погруженный в свои мысли Горджа и направился в гостиную.

— Ну что ты за человек! Можно подумать, тебе музыки не хватает… С утра до вечера музыка, музыка… Все никак не угомонишься. Да оставь ты в покое этот приемник! — крикнула она, увидев, что муж намеревается снова включить его.

Горджа обернулся и внимательно поглядел на жену: что-то ее тревожило, чего-то она вроде боялась. Он демонстративно повернул ручку, засветилась шкала, раздалось обычное потрескивание, потом из шума вынырнул голос диктора:

— …редавали концерт камерной музыки. Следующий концерт, предлагаемый вашему вниманию фирмой «Тремел»…

— Ну что, теперь ты доволен? — спросила Мария, заметно приободрившись.

В тот же вечер, выйдя после ужина прогуляться с приятелем Джакомелли, Горджа купил газету с программой радио и посмотрел, что передавали за день.

«16 час. 45 мин., — прочел он, — концерт камерной музыки под управлением маэстро Серджо Анфосси; сочинения Хиндемита, Кунца, Майсена, Риббенца, Росси и Стравинского». Нет, к Стравинскому музыка, которую он слышал, никакого отношения не имела. Ни Хиндемиту, ни Майсену она тоже принадлежать не могла: Горджа знал их слишком хорошо. Выходит, Риббенц? Нет, Макс Риббенц, его старый товарищ по консерватории, лет десять тому назад написал большую полифоническую кантату — вещь добротную, но какую-то школярскую, а потом и вовсе перестал сочинять. Лишь совсем недавно, после большого перерыва, он вновь заявил о себе, пристроив какую-то оперу в «Театро ди Стато»; как раз в эти дни и должна была состояться премьера. Но, судя по той, первой его работе, можно было представить себе, что это такое. Значит, Риббенц тоже отпадает. Оставались только Кунц и Росси. Но кто они такие? Горджа никогда не слышал этих имен.

— Что ты там ищешь? — спросил Джакомелли, видя, как он сосредоточенно вглядывается в газету.

— Ничего. Сегодня я слышал по радио одну вещь. Хотелось бы знать, чья она. Любопытная музыка. Но тут не разберешь…

— Какая хоть она?

— Трудно даже сказать… Слишком нахальная, что ли.

— Да ладно тебе, выбрось из головы… — шутя сказал Джакомелли, зная, как мнителен и обидчив его друг. — Не хуже меня ведь понимаешь, что еще не родился композитор, который сможет переплюнуть тебя.

— Ну что ты, что ты! — почуяв иронию, откликнулся Горджа. — Я был бы только рад. Я даже подумал, уж не появился ли кто-то наконец… — (Его мрачные мысли развеялись.) — Кстати, если не ошибаюсь, генеральная репетиция оперы Риббенца состоится завтра.

Джакомелли ответил не сразу.

— Нет, нет, — сказал он подчеркнуто безразличным тоном. — Ее, кажется, отложили…

— А ты пойдешь?

— О нет, сам понимаешь, подобные вещи выше моих сил…

После этих слов друга к Гордже и вовсе вернулось хорошее настроение.

— Бедняга Риббенц! — воскликнул он. — Старина Риббенц! Я так рад за него! Какое-никакое, а все-таки удовлетворение… Ну-ну…

На следующий вечер, сидя дома и лениво перебирая клавиши, Горджа вдруг услышал за закрытой дверью напряженный разговор. Он насторожился, подошел к двери и стал прислушиваться.

Рядом, в гостиной, его жена и Джакомелли о чем-то совещались вполголоса. Джакомелли говорил:

— Но ведь все равно рано или поздно он узнает.

— Чем позже, тем лучше, — отвечала Мария. — Пусть пока ни о чем не подозревает.

— Пожалуй… Но газеты? Газеты же ему не запретишь читать!

Тут Горджа распахнул дверь. Жена и друг вскочили, словно застигнутые врасплох воришки. Оба побледнели.

— Итак, — спросил Горджа, — кто это не должен читать газет?

— Но… я… — залепетал Джакомелли, — я тут рассказывал об одном своем кузене, которого арестовали за растрату… Его отец, мой дядя, ничего об этом не знает.

Горджа облегченно вздохнул. Слава Богу! Ему даже неловко стало за свое бесцеремонное вторжение. В конце концов, этими подозрениями всю душу можно себе вымотать. Но пока Джакомелли говорил, Горджа вновь почувствовал смутное беспокойство: а правда ли вся эта история с кузеном? Не мог ли Джакомелли взять да и выдумать ее? Иначе зачем бы им шептаться?

Он был насторожен, как больной, от которого окружающие скрывают вынесенный врачами приговор: человек догадывается, что все вокруг лгут, но они хитрее и стараются переключить его внимание, а если успокоить его все же не удастся, то пытаются скрыть хотя бы самое страшное.

Да и не только дома замечал он всякие подозрительные симптомы; вспоминались многозначительные взгляды коллег и то, как они умолкали при его появлении, и смущение, которое, встречаясь с ним, испытывали люди, обычно любящие поболтать. Однако Горджа держал себя в руках и даже задавался вопросом, уж не является ли эта его подозрительность признаком неврастении — ведь бывают же люди, которые с возрастом начинают видеть в окружающих одних только врагов. Да и чего ему бояться? У него есть все: и слава, и почет, и состояние. Театры и симфонические общества оспаривают друг у друга право на исполнение его сочинений. Чувствует он себя как нельзя лучше и вообще никогда не болел. Так что же? Какая опасность может ему угрожать? Но все эти доводы рассудка успокоения не приносили.

На следующий день, после ужина, его вновь охватило необычайное волнение. Было уже около десяти. Просматривая газету, он увидел, что новую оперу Риббенца дают сегодня. Как же так? Разве Джакомелли не говорил, что генеральная репетиция отложена? Как могло случиться, что его не предупредили, обошлись без него? И почему дирекция театра не прислала ему, как обычно, пригласительных билетов?

— Мария! Мария! — закричал он в волнении. — Ты знала, что премьера Риббенца состоится сегодня?

Встревоженная Мария прибежала на его зов.

— Я? Я… В общем, да. Но я думала…

— Что ты думала?.. А как же билеты? Не может быть, чтобы мне не прислали билетов!

— Да прислали, прислали! Разве ты не видел конверта? Я положила его тебе на столик.

— И ничего не сказала?

— Я думала, тебе это неинтересно… Ты ведь сам говорил, что ни за что не пошел бы… Говорил, что им тебя не заманить… И вообще, у меня даже из головы вылетело, клянусь…

Горджа был вне себя.

— Не понимаю… просто не понимаю, — повторял он. — Пять минут одиннадцатого… Теперь уже не успеть… И еще этот идиот Джакомелли… — (Смутное подозрение, терзавшее его с некоторых пор, стало наконец приобретать более конкретную форму: угроза по какой-то непонятной причине таилась для него именно в опере Риббенца. Он снова непонимающим взором уставился в газету.) — Ага, оперу ведь транслируют по радио!.. Ну уж этого у меня никто не отнимет!

Тут Мария сказала сокрушенно:

— Аугусто, мне очень жаль, но приемник не работает.

— Не работает? С каких это пор?

— Сразу после обеда испортился. В пять часов я его включила, а там что-то вдруг щелкнуло, и он замолчал. Наверное, предохранитель сгорел.

— Именно сегодня вечером? Да вы что, сговорились все, чтобы…

— Чтобы что? О чем сговорились? — Мария едва не плакала. — Я-то чем виновата?

— Ладно. Я ухожу. Уж приемник-то где-нибудь найдется…

— Нет. Аугусто… на улице дождь… а ты простужен… Уже поздно… Ты еще успеешь послушать эту проклятую оперу.

Но Горджа, схватив зонт, выбежал за дверь.

Он бродил по улице, пока его внимание не привлекли ярко освещенные окна какого-то кафе. Народу там было немного. В глубине зала собралась кучка людей. Оттуда лилась музыка.

Странно, подумал Горджа. Такой интерес к приемнику у посетителей появляется обычно лишь по воскресеньям, когда транслируют футбольные матчи. Потом его осенило: уж не слушают ли они оперу Риббенца? Но это же абсурд! Тех, кто сидел, замерев, перед приемником, никак нельзя было заподозрить в любви к серьезной музыке: два молодых человека в свитерах, девица легкого поведения, официант в белой куртке…

Горджа испытывал непонятное томление, словно он уже много дней, да какое там дней — месяцы, годы знал, что окажется здесь, в этом, а не в каком-то другом кафе, именно в этот час. И по мере того как он подходил ближе и ритм и мелодия становились все отчетливее, у него все сильнее и сильнее сжималось сердце.

Это была совершенно незнакомая ему музыка, и в то же время она давно сидела у него в мозгу, как гвоздь. Странная музыка, которую он уже слышал тогда на улице, а потом, вечером, дома. Но сейчас она звучала еще свободнее, горделивее и еще больше поражала своей буйной, какой-то грубой силой. Она захватила даже этих невежественных людей — механиков, продажных женщин, официантов. Покоренные, раздавленные, они слушали ее разинув рот. Гений! И имя этому гению — Риббенц. А друзья и жена делали все возможное, чтобы Горджа ничего не узнал, просто из жалости к нему. Этого гения человечество ждало по меньшей мере полвека, но им оказался не он, Горджа, а другой, его ровесник, до сих пор прозябавший в безвестности. Как отвратительна ему эта музыка, как хорошо было бы развенчать ее, осмеять и покрыть позором, показать, насколько она фальшива! Но она надвигалась, взрезая тишину, как мощный броненосец. Да, скоро, должно быть, она покорит весь мир.

Официант взял его под локоть:

— Простите, синьор, вам нехорошо?

Горджа действительно едва держался на ногах.

— Нет-нет, спасибо.

Охваченный отчаянием, так ничего и не заказав, он вышел из кафе под дождь.

— Святая Мадонна! — бормотал он, прекрасно понимая, что радости у него уже никогда не будет.

Он даже не мог облегчить душу, поведав о своих страданиях Богу: таких страданий Бог не приемлет.

33

ЗИМНЯЯ НОЧЬ В ФИЛАДЕЛЬФИИ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

В самом начале июля 1945 года альпийский проводник Габриэле Франческини, поднявшись в одиночку по Валь-Канали (Пале-ди-Сан-Мартино-ди-Кастроцца), чтобы опробовать новый подход к отвесному склону Чима-дель-Коро, увидел наверху, примерно в ста метрах от скального основания, что-то белое, свисавшее с небольшого выступа над пропастью. Вглядевшись хорошенько, он понял, что это парашют, и вспомнил, что в январе где-то в этих местах разбился американский четырехмоторный самолет, летевший из Австрии; семь или восемь членов его экипажа благополучно приземлились в Гозальдо, а двоих отнесло ветром в сторону, и было видно, как они опускались за горную гряду Крода-Гранде. Больше о них не слышали.

С карниза свисали белые стропы, на которых болталось что-то темное — то ли сумка с неприкосновенным запасом, то ли останки самого летчика, над которыми хорошо поработали солнце, вороны и снежные бури. Склон в этом месте был очень крутым, но не таким уж неодолимым — примерно третьей степени сложности. Франческини довольно быстро добрался до карниза и увидел, что черная штуковина — просто клубок перепутанных и обрезанных ножом лямок. Он стянул парашют вниз. Чуть поодаль, на небольшой террасе, виднелся какой-то ярко-красный предмет: это был двойной прорезиненный жилете парой странных металлических рычажков; стоило привести в действие один из них, как жилет мгновенно со свистом наполнялся воздухом. На нем была надпись: «Л-т Ф. П. Мюллер, Филадельфия». Еще ниже Франческини нашел пустую обойму от пистолета — все патроны были расстреляны, — а в самом низу, в углублении, между скалой и снегом, заполнявшим расщелину, — зеленый фланелевый шарф из военного обмундирования и короткий штык с обломанным острием. Самого летчика нигде не было.

(Первым выпрыгнул Франклин Дж. Годжер, следом за ним — он. А остальные? Белый купол его парашюта уже раскрылся, а те почему-то все не прыгали. Парашют Годжера был под ним, метрах примерно в пятидесяти. Рев моторов постепенно затихал, словно уходил в вату.

Он заметил, что по мере того как они снижались, ветер относил их в сторону от долины, к горам, покрытым снегом. Горы росли прямо на глазах, ощетиниваясь причудливыми скалами; они были изрезаны темными расщелинами, на дне которых, отливая голубизной, лежал снег.

— Годжер! Годжер! — позвал он, но тут между ним и его товарищем внезапно выросла стена.

Она быстро приближалась. Это был желтовато-серый отвесный склон, который вдруг стал валиться на него. Вытянув вперед руки, он попытался смягчить удар.)

Спустившись в долину, Франческини сообщил об увиденном на ближайший американский пост. Наверх он вернулся лишь через двенадцать дней. За это время снег заметно подтаял, но новые поиски ни к чему не привели. Он совсем уже собрался уходить, как вдруг справа, в углублении, увидел наполовину вытаявший из снега труп — почти нетронутый, только с пустыми глазницами; и еще на темени виднелась страшная рана, круглая и глубокая, как чашка… Это были останки мужчины лет двадцати четырех, высокого, темноволосого. Над трупом уже вились мухи.

(Он ударился о стену, правда, удар был не таким сильным, как можно было ожидать. Ухватиться ни за что не удалось; его отбросило от стены, и он повис в воздухе, почему-то перестав снижаться. Парашют зацепился за едва заметный выступ. Теперь он висел над бездной.

Вокруг торчали бесформенные обломки скал, потрескавшиеся, древние, просто непонятно было, на чем они держатся. Светило солнце. Но он смотрел вниз, на дно ущелья (сверху оно казалось почти плоским), на эту гладкую и такую манящую белую дорожку. У него мелькнула мысль, что он, должно быть, выглядит сейчас очень смешно — болтается на стропах, словно марионетка. Прямо напротив торчал какой-то кривой пик, похожий на монаха, и, казалось, смотрел на него — без всякого сочувствия.

Было слишком тихо. Он снял шлем в надежде уловить какой-нибудь, пусть хоть отдаленный звук, свидетельствующий о близости человека. Ничего. Ни крика, ни выстрела, ни колокольного звона, ни шума мотора. Он закричал что было сил:

— Годжер! Годжер!

— Годжер, Годжергоджер! Годж!.. Годж! — откликнулось эхо.

Холодное, четкое, казалось, оно хотело дать ему понять: нет здесь никого и ничего, кроме скал, и все твои призывы напрасны.)

Когда американцы узнали об этом, вместе с Франческини в горы отправилось человек десять во главе с лейтенантом. Без привычки к горам они с трудом добрались до места. Проводник и офицер объяснялись между собой на ломаном французском. Труп уложили в мешок, и отряд стал спускаться вниз по крутому, забитому снегом каньону. Но в одном месте на их пути попалась каменистая осыпь. Здесь офицер приказал всем остановиться. Франческини воспользовался передышкой, чтобы получше рассмотреть «свою» стенку, особенно один камин. Вдруг уголком глаза он заметил какое-то движение. Мешок с трупом, подпрыгивая на камнях, катился вниз. Франческини взглянул на лейтенанта, но тот и бровью не повел.

(В полутора метрах от его ног тянулся небольшой карниз, на котором местами лежали подушки снега. Это был единственный шанс. Он обрезал мешавшие ему ремни и, уцепившись руками за стропы, стал потихоньку спускаться, пока не коснулся ногами опоры. Теперь он стоял на карнизе.

Но под карнизом была пропасть. Чуть наклонившись, он поглядел вниз, но так и не смог увидеть, где же кончается эта отвесная стена. Горы! Никогда раньше он не видел их вблизи. Они были чужими, слишком красивыми и такими обманчивыми. Как же они ему сейчас ненавистны! И все-таки нужно из них выбраться. Вот если бы можно было использовать стропы парашюта. Но они теперь висели над ним, разве до них дотянешься? Вечерело. Солнце близилось к закату, и ему стало страшно. Было холодно.

— Э-гей! — отчаянно закричал он.

— Э-ге-ге-гей! — восьмикратно отозвались горы даже на противоположной стороне ущелья.

Вдруг у него мелькнула надежда: он вытащил пистолет и, подняв руку повыше, словно так его лучше услышат, расстрелял с небольшими интервалами всю обойму. Эхо откликнулось на каждый выстрел. И вновь наступила тишина. Никогда он еще не видел ничего более неподвижного, чем горы, даже громады домов не могли быть неподвижнее. Летный комбинезон уже не защищал от холода, и он стал хлопать руками, чтобы согреться. Попробовал закурить сигарету, но легче не стало. Когда же наконец явятся эти сволочи немцы, чтобы взять его в плен?)

Тело они нашли у подножия невысокой стенки. Во время падения оно вывалилось из мешка. Кое-как запихнули его обратно. Франческини с помощью двух поясных ремней дотащил мешок до того места, где кончался снег. Здесь мешок положили на носилки. И снова остановились передохнуть.

(Лишь когда солнце перестало освещать самый высокий пик и мрак хлынул вниз по ущельям, летчик окончательно понял, что он здесь один. Люди, дома, огонь, теплые постели, пляжи, девушки — все это казалось ему просто нелепой сказкой из какой-то потусторонней жизни.

Он съел то немногое, что было при нем, большими глотками опустошил фляжку с джином. Завтра утром, конечно же, кто-нибудь за ним придет. Скорчившись, он примостился на карнизе. Попробовал еще позвать на помощь, но эхо теперь, когда уже почти ничего не было видно, только раздражало. Джин, усталость, молодость взяли свое: он уснул.)

Лейтенант попросил Франческини спуститься до Мальга-Канали: пусть оттуда пришлют за ними мула. А пока они будут потихоньку тащить носилки вниз. Было видно, что все чертовски устали. Франческини пошел дальше, но вскоре услышал у себя за спиной голоса: это американцы бегом спускались следом за ним. Без носилок.

— А покойник? — поинтересовался Франческини.

— Мы оставили его там, вон за той скалой.

— Когда же вы за ним вернетесь?

Лейтенант ответил:

— Когда он станет полегче.

(Проснувшись, он увидел Филадельфию. Черт возьми, это же его родной город! Он видел, как в ночи сверкают под луной фасады небоскребов, а их черные острые грани уходят в бездну; видел белые улицы — почему они такие белые? Видел площади, и памятники, и купола, и причудливые конструкции смонтированных на крышах и соперничающих со звездами реклам. Ну да, а чуть пониже, за махиной «Датчин Инк.», вон за тем лесом труб, — его дом. Неужели все спят? Почему нет ни единого огонька? Ни огонька, ни светящегося окна, ни крошечного язычка зажигалки! И улицы такие пустынные, и не видно машин, пересекающих эти белоснежные перекрестки. Лишь где-то высоко-высоко посверкивают, словно голубые кварцевые пластины, стеклянные крыши зимних садов, но и там, наверху, все погружено в страшный сон.

Филадельфия мертва. Произошла какая-то таинственная катастрофа, и город стал вот таким — турбины остановились, кабины лифтов застыли на полпути в своих бетонных колодцах, котлы потухли, старые квакеры окаменели, держа в руках немые телефонные трубки. Холод множеством жал проникает в меховые сапоги. Но что это за звук, похожий на подавленный вздох? Может, ветер, гуляя по колоннадам, извлекает из них жалобный стон? Или это человеческий голос? Временами ему чудится какая-то неясная музыка: звуки скрипок и гитар, доносящиеся из таинственных недр окружающих его небоскребов. На самых высоких шпилях лежит серебристая пыль. Холод режет тело, как лезвиями. А Бог, о котором он столько слышал в своей жизни, — где он, этот Бог? Да нет, это не Филадельфия, черт побери, это самая гнусная на всей земле яма.)

Так младший лейтенант Мюллер остался на солнце один на один с обступившими его горами. Пастухи, которые поднимаются летом в горы со своими овцами, сняли с него кожаные сапоги — они еще неплохо сохранились, — а труп, не выдержав зловония, сожгли. Через три месяца вернулись американцы и забрали кости.

(Наступил рассвет. Ну и что? Ночной холод так глубоко проник в его тело, что и тысячи лет не хватило бы, чтобы его отогреть. От младшего лейтенанта Мюллера не осталось больше ничего, кроме вот этого оцепеневшего тела. Вершины, склоны, нависающие снежные шапки еще спят. Никто не придет. Теперь он видит, как глубока разверзшаяся под ним пропасть. Все, что он делает, он делает автоматически, без внутренней убежденности. Снимает меховые сапоги, вытаскивает короткий штык, чтобы можно было втыкать его в щели между камнями и таким образом держаться на стене. Находит достаточно широкий, вертикально уходящий вниз камин. Может, удастся втиснуться в него? С неодолимой вялостью он пытается это сделать, упираясь руками. Но руки стали словно чужие, совсем утратили чувствительность. И вот он уже в камине, спускается вниз сантиметр за сантиметром. На мгновение его ослепляет солнечный луч, играющий на плоской скале где-то высоко-высоко.

Когда кончится эта пропасть? Камень, на который он оперся правой ногой, срывается вниз. Он слышит грохот камнепада. Кончик штыка тщетно царапает стенку. Какая-то сила медленно и неумолимо опрокидывает его назад. Но вот стена наклоняется, становясь почти горизонтальной. Спасен! Горы подхватывают громкий хохот, отраженный тремя, пятью, десятью стенками. Но и он скоро смолкает. Летит вниз штык, отскакивая от скал и весело звякая. И опять неподвижно и безмолвно.)

Сейчас здесь ничего не осталось. Чтобы сохранить хоть какую-то память, сторож горного приюта «Тревизо» в том месте, где три месяца пролежали останки летчика, на пирамидке лежащих среди травы камней красной краской вывел имя: «Ф. П. Мюллер» — и нарисовал крест, а под ним добавил по ошибке: «Англия». Наверное, потому, что от диких скал Валь-Канали и Америка, и Англия одинаково далеко, за миллиарды километров, так что ошибиться очень просто.

34

ОБВАЛ

© Перевод. А. Велесик, 2010

Джованни проснулся от телефонного звонка. Звонил главный редактор.

— Выезжайте немедленно, — сказал он, — нужна ваша помощь. В Валле-Ортика сильный обвал. Это недалеко от Горо. Накрыло целую деревню, должно быть, есть жертвы… В общем, разберетесь на месте. Главное, прошу вас, не теряйте ни минуты!

Джованни впервые получил такое важное и ответственное задание. Сначала он разволновался, но, сообразив, что времени у него достаточно, немного успокоился. До Горо километров двести по дороге, за три часа доберется. У него будет целый день для сбора материала, и еще останется время накатать статью. Задача не из сложных, уж он-то с ней справится в два счета!

Стояло холодное февральское утро. Улицы были почти пусты, и можно было ехать, не сбавляя скорости. Через некоторое время на горизонте показались холмы, а за ними сквозь туман вскоре выступили заснеженные вершины.

Джованни размышлял об обвале. Если это крупная катастрофа, унесшая сотни жизней, то он сможет писать по паре колонок ежедневно. Джованни был человек не злой, но сейчас ему было не до жалости. Зато мысль о возможных конкурентах из других газет неприятно покоробила его. Они, поди, уже давно на месте и раньше его успели все разнюхать. Джованни напряженно вглядывался в каждую машину, ехавшую в том же направлении: наверняка все спешат в Горо поглазеть на обвал. Завидев впереди автомобиль, Джованни спешил обогнать его, чтобы разглядеть, кто внутри. Всякий раз он ожидал увидеть какого-нибудь газетчика, но ему попадались одни крестьяне, фермеры, арендаторы, изредка — священник. Лица у всех были сонные, скучающие, будто недавняя трагедия нимало их не касалась.

Наконец Джованни свернул с асфальтированной дороги на узкую и грязную проселочную, которая вела к Валле-Ортика. Уже давно рассвело, но никаких признаков бедствия не наблюдалось: ни солдат, ни карет «скорой помощи», ни грузовиков с подкреплением. Все было погружено в глубокий зимний сон. Лишь кое-где над крестьянскими домиками сиротливо вился дымок.

Дорожные столбы указывали, что до Горо оставалось немного: двадцать… девятнадцать… восемнадцать километров… И все же ничто не выдавало трагедии. Напрасно Джованни вглядывался в обступившие его горные склоны, ища трещину или белый шрам обвала.

До Горо он добрался к полудню. Это было одно из тех диких, отрезанных от внешнего мира местечек, где время, кажется, давно остановилось. Неприветливый, тоскливый пейзаж: деревеньки, стиснутые со всех сторон мрачными горами, ни зеленого лесочка летом, ни снега среди зимы. В сезон сюда наезжают две-три отчаявшиеся семьи — вот и все туристы.

Деревенская площадь была безлюдна. Странно, подумал Джованни, чтобы после такого бедствия все разбежались по домам и не высовывали носа за дверь. Или, может, обвал произошел несколько в стороне и все теперь там? Тусклые лучи солнца осветили неказистую гостиницу. Джованни вышел из машины, толкнул стеклянную дверь и услышал громкие, веселые голоса застолья.

Хозяин гостиницы сидел за столом среди своего многочисленного семейства. Постояльцев в это время года, судя по всему, не было. Джованни представился и спросил, не знают ли они чего об обвале.

— Какой такой обвал? — воскликнул толстый, простоватый и вполне добродушный хозяин. — Никаких обвалов у нас нет… Вы, наверно, проголодались! Садитесь с нами, сделайте милость. В зале ведь не топлено.

Пока они беседовали, два подростка, нимало не смущаясь присутствием постороннего, продолжали смешить своими выходками все семейство. Хозяин уговаривал Джованни сесть за стол. По его словам, в зимнее время позавтракать здесь не так-то просто. Конечно, не мешало бы перекусить, соглашался Джованни, но хорошо бы сначала посмотреть на обвал. Странно, что тут никто о нем ничего не слышал, ведь главный редактор четко указал ему, где это…

Они продолжали спорить, и мальчишки в конце концов начали прислушиваться.

— Это вы про обвал-то? — спросил один из них. — Был тут обвал. Туда, дальше, в Сант-Эльмо, — затараторил он, довольный, что в чем-то переплюнул отца. — Это в Сант-Эльмо был обвал, мне Верзила говорил!

— Откуда Верзиле-то знать? — одернул его хозяин гостиницы. — Уж лучше помалкивай. Был и впрямь один обвал, когда я пацаном еще бегал, но это дальше вниз, в стороне от Горо. Вы, должно, видели его, сударь, там, где дорога этак изворачивается, километрах в десяти отсюда…

— Да я ж тебе говорю, па, что в Сант-Эльмо тоже был обвал! — не унимался сынишка.

Они бы еще долго пререкались, но Джованни остановил их:

— Все ясно, поеду в Сант-Эльмо, погляжу.

Хозяин с сыновьями проводили его до площади. Их сильно заинтересовала машина, новейшая модель — такую здесь еще не видывали.

До Сант-Эльмо было недалеко, всего четыре километра, но они показались Джованни бесконечными. Дорога поднималась в гору крутым серпантином, и повороты были порой до того узкими и крутыми, что приходилось давать задний ход. Долины попадались все сплошь сумрачные, невеселые. Лишь издалека доносился колокольный звон, и это немного веселило душу.

Сант-Эльмо оказался маленькой деревушкой, совсем безлюдной и убогой. Времени было без четверти час, но могло почудиться, что дело к вечеру. То ли горы слишком тесно подступили к домикам, то ли место было такое, но на всем лежала печать запустения.

Джованни охватило беспокойство. Так где же обвал? Разве главный редактор отправил бы его так спешно на место происшествия, если бы у него была хоть тень сомнения? Может быть, просто название перепутал? Что же делать, время не ждет, он ведь так не успеет подготовить материал.

Джованни притормозил и стал расспрашивать местного паренька. Тот сразу понял, что от него требуется.

— А-а, это вы про оползень! Да там он! — Мальчишка махнул рукой куда-то вверх. — Минут двадцать будет.

Потом добавил:

— Только на машине туда не проехать. Пешком надо. Там тропка.

Он согласился сопровождать Джованни.

Выйдя из деревни, они пошли по скользкой тропинке, взбиравшейся на горный хребет. Джованни еле поспевал за своим проводником и не мог даже перевести дух, чтобы задать несколько вопросов. Да какая теперь разница? Через несколько минут он сам увидит этот обвал или оползень и первым даст сенсационный материал. (Странно, однако, что никто сюда не спешит; выходит дело, жертв никаких нет, о помощи никто не просил, а завалило какие-то заброшенные лачуги…)

— Во, пришли, — вытянув указательный палец, сказал парнишка, когда они добрались до следующего отрога.

Перед ними на другом краю узкой горной долины и в самом деле громоздился мощный оползень красноватого оттенка. От вершины разлома до громадных глыб на дне долины было метров триста. Но казалось невероятным, чтобы там могла находиться деревня или хотя бы горстка домов. Еще более странным казалось то, что кое-где на скалах уже пустили корни ползучие растения.

— А мост видите? — спросил проводник, указывая на развалины в самом центре нагромождения камней.

— Там что же, никого нет? — удивился Джованни, который, сколько ни вертел головой, так никого и не увидел.

Его окружали только голые скалы, сочащиеся глинистыми ручьями, убогие, кое-как возделанные огороды, обнесенные каменными стенами, рыжие, ржавые глыбы да затянутое облаками небо.

Мальчик смотрел на него, не понимая.

— Когда же все это случилось? — спросил Джованни. — Сколько дней прошло?

— Да кто его знает? Кто говорит, лет триста прошло, кто говорит — четыреста. Но до сих пор нет-нет да и сползет еще глыба-другая.

— Придурок! — заорал Джованни. — Ты что, раньше не мог сказать?

Этот трехсотлетний оползень Сант-Эльмо был, поди, отмечен во всех путеводителях по краю! А уцелевшая кирпичная кладка — наверняка остатки моста древних римлян, не иначе! До чего же глупо вышло. Меж тем наступал вечер. Где же он, этот чертов оползень?

Джованни бросился обратно, а парнишка бежал за ним по пятам и плакал от предчувствия, что не получит своей монетки. Он никак не мог понять, что произошло и почему этот господин вдруг рассердился.

— Господин ищет оползень! — говорил он каждому встречному. — Я не знал, чего он хочет. Я думал, он хочет посмотреть на старый мост. А он другой оползень ищет. Где еще-то у нас оползень?

— Постой-ка, — сказала ему одна старушка, возившаяся у порога дома. — Сейчас я моего кликну, авось он чего знает.

Вскоре послышался грохот деревянных башмаков, и на порог вышел человек лет пятидесяти, высохший и мрачный.

— А-а, посмотреть пришли! — закричал он, едва завидев Джованни. — Мало того, что столько трудов псу под хвост, так еще господа посмотреть приходят! Ну что ж, смотрите, смотрите на здоровье.

Обращался старик к журналисту, но было ясно, что кричит он для своих, может быть, даже для себя самого.

Он схватил Джованни за локоть и потащил на тропинку, которая, подобно предыдущей, извивалась среди высоких острых скал. Джованни поднял руку, чтобы поплотнее запахнуть пальто (что-то стало холодновато), и, опустив глаза, случайно взглянул на часы. Было уже четверть пятого, скоро станет совсем темно, а он так и не нашел пресловутый оползень, даже не знал, где его искать. Хоть бы этот паршивый старик привел его куда надо.

— Ну что, теперь довольны? — остановившись, сказал крестьянин. — Смотрите, вот он, ваш чертов оползень! — И он презрительно кивнул.

Джованни увидел площадку в несколько сот квадратных метров. Ничтожный клочок земли, примечательный только тем, что высечен он был на склоне крутой горы и ценой нечеловеческих усилий, пядь за пядью, отвоеван у природы. Небольшую площадку со всех сторон обступили горы, а лавина земли и камней завалила ее почти на треть. Видно, кусок горы отвалился из-за дождя, а может, просто от зимней сырости.

— Ну что, налюбовались? — злобно проворчал крестьянин.

Он ничего не имел против Джованни, бог весть зачем искавшего этот оползень, а лишь досадовал, что долгие месяцы трудился впустую.

Джованни в недоумении смотрел на пустячный, игрушечный оползень и на его след.

И все же это совсем не то, сказал он себе, тут какая-то ошибка. Уже поздно, а до вечера надо успеть позвонить в газету.

Оставив крестьянина, Джованни бросился вниз. Вокруг его автомобиля крутились какие-то местные, пиная ногами колеса.

— Где тут у вас оползень или обвал? — заорал Джованни, как будто они были во всем виноваты.

На горы опускалась тьма.

Неподалеку на паперти сидел и курил какой-то длинный, довольно сносно одетый тип. Услышав крик, он встал и пошел к Джованни.

— Кто вам сказал про обвал? Откуда известно? — спросил он без предисловия. — Кто и что вам вообще говорил?

Голос его звучал угрожающе, как будто разговор об оползне был ему весьма не по нутру. Да, подумал Джованни, что-то во всей этой истории есть неправдоподобное и подозрительное. Как будто все сговорились сбить его с толку. Вот и властям никто ничего не сообщил, и спасателей не видать. А что, если это судьба, и вместо обычного репортажа с места бедствия ему посчастливится описать и раскрыть таинственный заговор, и где — в отрезанном от мира захолустье!

— Обвал! — презрительно процедил длинный тип, не давая Джованни ответить. — Что еще за бредни? Кто-то нагородил ерунды, а вы и поверили!

И повернувшись, он медленно пошел прочь.

Джованни был очень взволнован, но не решался его догнать.

— О чем это он? — спросил журналист у одного из крестьян, с виду неглупого.

— А-а, этот! — засмеялся молодой парень. — Да старая история! Только я вам ничего не скажу, зачем мне неприятности? К тому же я ничегошеньки все равно не знаю.

— Да ты чего, боишься, что ли? — подтрунил над ним его товарищ. — Он жулик еще тот. А ты и язык прикусил со страху. Оползень, говорите? Был тут у нас оползень.

Джованни сгорал от любопытства, и крестьянин объяснил ему, в чем дело. Тот тип собирался продавать два дома, оба при въезде в Сант-Эльмо, да только почва под ними плохая, того гляди склон поползет. Дома уже дали не одну трещину, заделывать их — работа долгая, да и стоит немало. Про трещины, правда, мало кто знает, но слухи ходят, и покупать те дома никто не хочет. Потому длинному и невыгодно, чтобы об оползне говорили.

Вот и весь заговор. А вдобавок тоскливый вечер в горах среди тупоголовых крестьян, которые явно что-то скрывают. На улице тьма непроглядная, ледяной ветер. Люди потихоньку расходятся, их размытые тени исчезают за скрипучими дверями. Даже парни, что рассматривали машину, куда-то пропали.

Джованни решил прекратить поиски. Что проку? Сколько бы он ни расспрашивал, каждый будет отвечать по-своему, показывать какой-нибудь оползень, и все без толку. У каждого есть свой оползень, свой обвал: у одного поле камнями завалило, у другого засыпало выгребную яму, а третий помнит только тот обвал, что был до всемирного потопа. Но главному редактору нет никакого дела до всех этих мелочей, ему нужен настоящий обвал, на три колонки. А для Джованни это единственный шанс.

Мертвую тишину прорезал последний звук — удар колокола. Джованни сел в машину, завел мотор, включил фары и, все еще колеблясь, тронулся в обратный путь.

Как нелепо вышло! Весть о каком-то ничтожном оползне, может, и о том, что завалил расчищенное поле, спустилась с гор и, изменившись до неузнаваемости, достигла города в виде известия о трагедии. Что ж, бывает, такова жизнь. Но спросят с него, с Джованни. А в чем его вина? Только в том, что он вернется с пустыми руками и окажется в дурацком положении. Вот разве что… И Джованни улыбнулся своей безумной мысли.

Автомобиль оставил далеко позади домишки Сант-Эльмо и крутыми виражами спускался в черную пропасть. Вокруг не было ни души. Под колесами шуршала щебенка, яркие лучи фар шарили в темноте. Время от времени они упирались в противоположную стену узкой долины, выхватывали наугад то низко плывущие облака, то угрюмые скалы, то безжизненные деревья. Джованни не спешил, будто чего-то ждал и на что-то надеялся.

И вот шум мотора стих, вернее, это только показалось: откуда-то сзади, пока еще неясно, но все сильнее и сильнее, стал нарастать гул, от которого содрогалась земля. Сердце запрыгало в груди Джованни. Его охватило волнение, очень похожее на радость.

35

ЗАПАДНЯ

© Перевод. А. Велесик, 2010

Жара была невыносимая. Простояв несколько часов в коридоре вагона и страшно устав, Анна и Антонио сошли с поезда в городе, где им предстояло заночевать: следующий поезд придет только утром.

Они вышли на раскаленную привокзальную площадь. В одной руке Антонио нес чемодан, другой поддерживал Анну, которая от усталости едва держалась на распухших ногах. Жара была невыносимая. Поскорее бы найти гостиницу и отдохнуть.

Около вокзала их было предостаточно, и все как будто пустовали: жалюзи опущены, ни одного автомобиля на стоянке, никого у входа. Путешественники заглянули в скромную по виду гостиницу с вывеской «Отель Стригони».

В вестибюле ни души: все замерло, погрузилось в дремоту. За стойкой сидел швейцар, но и он храпел, развалившись в кресле.

— Извините, — робко окликнул его Антонио.

Швейцар лениво приоткрыл один глаз, нехотя встал и оказался громадным негром.

Антонио не успел и рта раскрыть, а негр уже затряс головой и недружелюбно оглядел посетителей. Он ткнул пальцем в регистрационный журнал на стойке и изрек:

— Свободных мест нет. Сожалею. Даже подселить некуда.

Казалось, он нехотя повторяет приевшуюся за много лет фразу.

В других гостиницах свободных мест тоже не оказалось. Тем не менее людей у входов не было, с лестниц не доносилось ни звука. Хмурые, потные швейцары дрыхли за стойкой. И все как один, проснувшись, тыкали пальцем в журнал и говорили, что занято все, вплоть до подсобок. А на юную пару смотрели неприязненно.

Путешественники битый час проходили по раскаленным улицам и вконец измотались. Когда очередной портье ответил им отказом, Антонио рискнул спросить, нельзя ли по крайней мере принять душ.

— Душ? — удивился портье. — Вам нужен душ? Тогда идите в дневные номера. Это тут рядом, — посоветовал он и даже объяснил, как пройти.

Путешественники снова двинулись в путь. Лицо у Анны было напряженное, она молчала. Значит, была на пределе. Они подошли к большой сверкающей вывеске дневной гостиницы. От входа вниз вела лестница. И опять никого у дверей.

Спустившись, путники даже растерялись: под табличкой «душевые» перед двумя окошками стояли длиннющие очереди. Те, кто уже получил билетик, сидели и ждали, тихо переговариваясь.

В одном окошке обслуживали мужчин, в другом — женщин.

— Господи, — вздохнула Анна, — у меня уже нет сил!

— Потерпи, — подбодрил ее Антонио. — Тут хотя бы прохладнее. А потом, Бог даст, найдем какую-нибудь гостиницу.

И они заняли каждый свою очередь.

Из коридора, в котором располагались душевые, валил пар, и воздух в вестибюле был горячий и влажный. Очередь разглядывала пришельцев, в особенности Анну; люди начали перешептываться. Никто ни разу не улыбнулся.

Женская очередь шла быстрее. Через полчаса Антонио увидел, что Анна наклонилась к окошку, протянув сто лир.

В этот момент тихая перебранка между соседом по очереди и служащим в окошке привлекла его внимание. У служащего не было сдачи. У посетителя не было мелочи.

— Отойдите от окна и пропустите других, — сказал служащий.

Они спорили приглушенными голосами, словно боялись привлечь к себе внимание. Наконец человек, ворча, отошел в сторону и пропустил вперед Антонио.

Тут только молодой человек заметил, что у Анны тоже что-то не ладится. Она раскраснелась и, тяжело дыша, рылась в сумочке.

— Ты что, деньги потеряла? — окликнул он ее.

— Да нет, тут документы требуют. Не могу найти…

— Вам чего? — спросил кассир у Антонио. — Душ? Восемьдесят лир.

— А что, нужен еще паспорт?

— Разумеется. — На лице кассира промелькнула неопределенная улыбка.

Антонио вынул удостоверение, и служащий переписал его данные.

Тем временем женская очередь застопорилась; поднялся недовольный гул. Из окошка раздался резкий голос:

— Барышня, если у вас нет документов, отойдите, не мешайте.

— Но мне нехорошо, мне необходимо принять душ, — устало улыбнулась Анна, надеясь разжалобить кассиршу. — Вот тут рядом есть господин, он меня знает, и у него есть удостоверение.

— Вы отрываете меня от работы, — сухо заявила женщина в окошке. — Будьте добры…

Антонио аккуратно потянул подругу за руку, но Анна не сдержалась и закричала:

— Да что у вас тут за порядки такие! Прямо как в тюрьме!

Ее громкий голос вывел всех из оцепенения. Люди повернули к ней недоумевающие лица и с жаром принялись обсуждать.

— Этого только не хватало, — урезонивал ее Антонио. — Что теперь делать будем?

— А я откуда знаю? — едва не плача огрызнулась Анна. — В этой дыре даже помыться нельзя… Тебе-то хоть дали билет?

— Дали… Посмотрим, может, тебя по нему пустят.

Они подошли к контролеру, стоявшему у входа в душевые и приглушенно вызывавшему посетителей из очереди.

— Не откажите в любезности, — сказал Антонио с мольбой в голосе, — я купил билет, но уже не успеваю. Можно по нему пройдет эта девушка?

— Отчего ж нельзя, — ответила билетерша. — Обратитесь в окошко рекламаций и зарегистрируйте ваше удостоверение.

— Послушайте, я вас очень прошу, — взмолилась Анна. — Я не могу найти документы… Разрешите мне так пройти. Мне нехорошо. И ноги опухли.

— Не могу я вас пропустить, дорогуша. А ну как кто заметит, тогда неприятностей не миновать.

— Пошли отсюда, — сказал Антонио, потеряв терпение. — Ну их, не баня, а казарма какая-то.

Все взгляды снова устремились на молодых людей, и пока они проходили по коридору и поднимались по лестнице, стояла тишина.

— Пошли сядем куда-нибудь, я больше не могу, — попросила Анна. — Даже ступать больно… Может, скверик какой найдем?

Улица упиралась в городской парк, издалека казавшийся безлюдным. На самом деле все затененные скамейки были заняты, и лишь одна, наполовину заслоненная от солнца веткой, оставалась пуста. Анна в изнеможении опустилась на нее и скинула туфли. Вокруг, не замолкая ни на минуту, стрекотали цикады, летала пыль, палило солнце.

Неподалеку посреди парковой площади бил фонтан. Там царило оживление, хотя от солнца укрыться было негде. Взрослые — мужчины и женщины — сидели на бортике, опустив руки в воду. В середине водоема плескались и визжали полуголые детишки. Они пускали кораблики, барахтались, брызгались, ныряли прямо в одежде, не обращая внимания на окрики взрослых.

Марево над городом становилось гуще — вероятно, это были гнилые испарения рисовых плантаций. Дымка не пропускала солнечных лучей, но духота и жара от этого не спадали.

— Смотри-ка, там вода… — встрепенулась Анна. — Подожди, я сейчас.

И прежде чем Антонио успел ее удержать, она вскочила, сбросила туфли и пошла к фонтану.

— Можно? — спросила она с улыбкой и, подобрав юбку, проворно перешагнула через бортик. — Какое блаженство! — крикнула она Антонио, который, взяв туфли и чемодан, поплелся за ней.

Оцепеневшие от жары люди перестали смотреть на воду и стали разглядывать красивую девушку. Они оживились, завертели головами, начали переговариваться. Потом кто-то категорично произнес:

— Барышня, выйдите, пожалуйста, из фонтана. Это только для детей.

Голос принадлежал решительной даме лет сорока. Но Анна не услышала ее слов, опьяненная сверкающей водой, оглушенная детскими криками.

— Барышня! — повторила дама, повысив голос. — В этот фонтан нельзя входить взрослым. Он для детей.

Остальные женщины закивали в знак согласия.

Анна удивленно оглянулась, продолжая смеяться.

— Ну и что, что для детей? Мне только немного освежиться, если вы не возражаете, — сказала она приветливо и шагнула в середину водоема, туда, где глубже.

Женщина с остренькой лисьей мордочкой замахала на нее руками.

— Это для детей, только для детей! Вы слышите? — закричала она.

Другие ее поддержали:

— Выходите! Прочь от фонтана! Это детский фонтан!

Даже малыши, поначалу не обращавшие на крики никакого внимания, перестали играть и уставились на девушку. Казалось, они чего-то ждут.

— Вылезайте! Здесь нельзя! Убирайтесь отсюда! — кричали люди.

Анна была уже в самом центре водоема, в гуще детей. Вода доходила ей до колен. Услышав, что ей опять кричат, она повернула голову, но почему-то не заметила, как изменились лица окружавших фонтан женщин: они сделались красными, потными, губы гневно сжались. Анна не увидела лиц и потому не испугалась.

— Да ну вас, — бросила она, нетерпеливо махнув рукой.

Подойдя к самому краю фонтана, Антонио примирительно увещевал подругу:

— Анна, иди же сюда. Ты уже освежилась, хватит.

Но ей показалось, что Антонио стыдится ее и встал на сторону скучных мамаш. Словно капризный ребенок, она зашлепала в воде ногами:

— Ну еще немножко! — (Не уступать же этим ведьмам.)

И вдруг — бац. Комок серой грязи, пролетев над водой, ударился Анне в спину и растекся по голубому в цветочек платью. Это одна из женщин — простого вида, высокая и крепкая — зачерпнула со дна фонтана глины и запустила ею в незнакомку.

Раздался взрыв дружного хохота и новые выкрики:

— Прочь! Прочь! Пошла прочь!

Кричали даже мужчины. Полусонные обыватели проснулись, оживились и с радостной ненавистью набросились на дерзкую девицу, которая к тому же выговаривала не по-здешнему и, значит, была чужая.

— Как вы смеете, негодяи?! — Анна резко обернулась.

Достав носовой платок, она принялась оттирать прилипшую к платью грязь.

Забава пришлась толпе по вкусу, и новый комок ударился Анне в плечо, другой попал за воротник.

Обидчики вошли в раж и устроили что-то вроде состязания.

— Пошла прочь! — орали они, захлебываясь от восторга.

В ответ на удачный бросок толпа разразилась гоготом: комок грязи угодил девушке в ухо, сбил солнечные очки, забрызгал все лицо. Анна пыталась заслониться и, задыхаясь, выкрикивала что-то невнятное.

Антонио протиснулся сквозь толпу, пытаясь вступиться за подругу, но от волнения не мог сказать ничего связного.

— Бога ради… Бога ради… Не трогайте ее! Что она вам сделала? Послушайте… Ради всего святого, оставьте ее… Анна, иди же сюда!

Антонио не говорил на местном диалекте, и в нем сразу признали чужака. Его слова прозвучали странно и смешно. Рядом кто-то издевательски рассмеялся.

— Бога ради, Бога ради! — принялся дразнить его какой-то хмырь в майке, с хитрым и жестоким лицом уголовника.

У Антонио задрожали губы:

— Что? Что вы сказали?

Краем глаза он успел заметить, как одна из женщин подняла руку, собираясь запустить в Анну грязью. Он успел подскочить к ней и схватить за запястье. Комок глины выпал из пальцев.

— Что-о?! На женщину руку поднимать?! — взревел молодчик в майке. — Так ты с ней заодно, с этой девкой в фонтане? — Он подошел вплотную к Антонио. — Смотри мне! — И небрежно смазал его по лицу.

Защищаясь, Антонио оттолкнул парня, но слабо, едва задел плечо.

Здоровяк даже не покачнулся. Удар вызвал у него приступ веселья. Парень запрыгал на месте, молотя воздух кулаками, как делают боксеры, и приговаривая: «Бога ради, эй, Бога ради». Потом сделал выпад левой рукой — не слишком резкий, и все же Антонио не успел увернуться. Легкий, почти шутливый удар пришелся по печени. Антонио почувствовал острую боль, у него перехватило дыхание.

— Бога ради! Бога ради! — не унимался противник и, хохотнув, выкинул вперед правую руку. Его кулак едва коснулся тела, но в следующее мгновение Антонио со стоном сложился пополам и ощутил, как откуда-то изнутри подкатывает непереносимая тошнота. Перед глазами поплыли круги. Кое-как Антонио доковылял до ближайшего дерева и прислонился к нему, чтобы прийти в себя.

Пока он переводил дух, прошло несколько секунд. За это время что-то изменилось у фонтана.

Анна по-прежнему стояла в самом центре. Платье на ней было все заляпано грязью, на лице застыла страдальческая гримаса. Девушка пыталась защищаться и брызгала водой на тех, кто бросал в нее глиной. Она забралась в гущу детей, надеясь, что мамаши оставят ее в покое.

— Антонио! Посмотри, что они со мной сделали! Ты только посмотри, что они сделали! — настойчиво твердила она.

— А ну пошла отсюда! Убирайся! — вопили осатаневшие женщины. — На, получай! Что, угваздалась? Пошла прочь отсюда!.. Нини, быстро выходи из воды!.. Дети, скорее все сюда!

Малыши послушались, и вокруг Анны стало пусто. Теперь ей нелегко будет выбраться из фонтана. Ее просто не выпустят. Что они, совсем озверели? Даже цикады застрекотали грозно и пронзительно, будто чего-то испугавшись. В этот момент, возбужденный криками, к Анне подбежал мальчишка с деревянной лодочкой в руках. Ни слова не говоря, он размахнулся и со всей силы стукнул своей игрушкой Анну по ноге. Обитый жестью киль глухо ударился о кость голени.

Многое может произойти в одно короткое мгновение; на многое способны люди, даже если стоит нестерпимая жара и над городом нависли гнилые рисовые пары. Девушка хотела вскрикнуть, но вместо этого только хрипло выдохнула. Она судорожно схватила ребенка и швырнула его в фонтан. Голова мальчика на миг скрылась под водой.

— Убила! Моего мальчика убила! — раздался нечеловеческий вопль. — Помогите! Она убила его.

Все сразу забыли про жару, словно только и ждали случая выплеснуть наружу помои, накопившиеся в душе за долгие годы. Женщин буквально трясло. Дама с лисьей мордочкой начала прыгать на месте и кружиться, бессмысленно выкрикивая:

— Злодейка! Злодейка! Злодейка!

Неподалеку от фонтана, тяжело дыша, Антонио собирался с силами. Он понял: произошло что-то неладное, но подробностей не разглядел. Внезапно он сообразил, что люди говорят уже не по-человечески. Хотя в городе был в ходу диалект, его худо-бедно можно было понять. Теперь рты кричавших растягивались, губы шлепали, а вместо слов из них вырывались грубые, нечленораздельные звуки, точно эхо из гулкого колодца. Это был страшный первобытный рев, донесшийся из городского чрева. Антонио почувствовал себя потерянным, брошенным в недрах чужого и враждебного мира.

В следующее мгновение крики стали громче, толпа перемахнула через бортик фонтана и ринулась в воду. В общей свалке ничего нельзя было разобрать. Когда человеческий клубок выкатился на площадь, Антонио снова увидел Анну: ее крепко держали за руки и колотили несколько женщин. На сером, измазанном грязью лице застыло отчаяние, волосы спутались. Антонио не мог определить, плакала она или кричала — все перекрывало рычание толпы. Анна спотыкалась, когда ее били и толкали. Но держали ее крепко, скрутив за спиной руки, и куда-то вели.

Антонио растерянно огляделся. Вокруг звериные морды, горящие злобой глаза. В отчаянии он бросился искать полицию. Вслед ему неслись крики: «В клетку ее!» Может, он ослышался?.. Какая еще клетка?

Полицейских он встретил в аллее парка. Привлеченные шумом, они шли выяснять, в чем дело, но не очень-то спешили.

— Пожалуйста, скорее! — еле выговорил Антонио. — Там девушку убивают. Они схватили ее и куда-то тащат.

Блюстители порядка посмотрели на него с изумлением, как будто не понимая, и даже не прибавили шагу. Впрочем, толпа сама двигалась им навстречу, толкая Анну перед собой. Вид у девушки был жалкий, платье превратилось в лохмотья. «Мама! Ой, мама!» — бормотала она, когда ее пинали, как скотину.

Вслед за разъяренной толпой шла торжественная процессия. Парнишку, которого Анна толкнула в воду, несли на руках. Мать шла рядом, гладила ноги ребенка и причитала:

— Тонино, золотце мое! Мальчик мой! Как тебя эта-а-а, у-у-ла-а о-о у-у-у!

Ее слова сливались в животное мычание. Другие женщины кивали в знак согласия, размахивали руками, выскакивали вперед и дубасили виновницу, стараясь ударить побольнее.

Полицейские нерешительно приблизились к процессии, делая странные знаки руками. Что же они медлят? К ним подскочил какой-то запыхавшийся горбун.

— Мы взяли ее! Эта г-г-нн-а-а у-у-а-а ма-а-эээ-ррр!

Вместо слов урод издавал звериное рычание. Полицейские изменились в лице.

Один из них виновато поглядел на Антонио и, встретив его умоляющий взгляд, приосанился. Он дал понять напарнику, что пора вмешаться, и схватил за руку одну из разъяренных фурий.

— Минуточку, минуточку… — неуверенно начал он.

Женщина даже не повернула головы. Тупая, неодолимая сила влекла ее вслед за толпой, из которой неслись непонятные выкрики. Шаркающие ноги вздымали клубы пыли, из разверстых ртов вылетало горячее зловонное дыхание. Полицейские дрогнули и отступили.

Толпа гнала Анну к старому замку, возвышавшемуся на окраине парка. Над подъемным мостом висела тесная железная клетка, когда-то в нее сажали преступников — на всеобщее поругание. Теперь она болталась на желтой стене, похожая на здоровую летучую мышь.

Около замка толпа поглотила Анну, потом клетка качнулась и поехала вниз. Ее движение приветствовали победным гиканьем. Минуту спустя канаты уже тянули клетку вверх: в ней на коленях стояла девушка в голубом. Она горько рыдала, вцепившись в прутья. Из толпы вверх угрожающе потянулись сотни рук. Люди бросали в нее кто чем.

Когда клетка поднялась над головами, старый скрипучий ворот не выдержал, жердь соскочила и канат заскользил вниз, увлекая в черную пучину рва плененную жертву. Клетка ударилась о стену на глубине нескольких метров; механизм со скрежетом остановился. Народ взвыл от нетерпения и бросился к перилам подъемного моста, жадно вглядываясь в глубину провала. Кто-то принялся плевать, перегнувшись через поручни.

Сверху отчетливо просматривались хрупкие, подрагивающие от рыданий плечи девушки, ее поникшая, растрепанная голова, на которую продолжали сыпаться песок, земля и камни.

— Посмотрите на нее! — рычали зрители. — Она не стрр-р у-у-у ы-ы-ы!

Они высоко поднимали Тонино; тот ничего не понимал и в страхе озирался по сторонам.

Антонио с трудом пробился к перилам и смог рассмотреть клетку.

— Анна! Анна! — позвал он. — Это я! Я здесь!

Он кричал и кричал, но она не слышала. Кто-то коснулся его плеча. Антонио обернулся и увидел пожилого господина, который глядел на него с горечью и состраданием.

— Не надо, — сказал человек. — Не делайте этого, прошу вас.

— Что? Что такое? — не понял Антонио.

Человек покачал головой и приложил палец к губам.

— Не надо, не кричите… Пусть уж она там… Здесь так жарко…

— А я? Я?.. — пробормотал Антонио и, оглядевшись, увидел жуткие морды вместо лиц. К их разговору начинали прислушиваться. Антонио быстро отошел от перил.

Солнце начинало садиться, но жара не спадала. Крики постепенно стихли. Люди стояли на мосту и негромко, но зловеще переговаривались. Блюстители порядка не решались вмешаться, они ходили взад-вперед чуть поодаль и, видимо, ждали, пока толпа не разойдется сама. Возможно, таково было распоряжение властей — во избежание беспорядков.

— Боже мой, как теперь быть? — бормотал Антонио, снова протискиваясь к перилам. Наконец он оказался у края, но в стороне от клетки.

— Анна! Анна! — позвал он.

Кто-то стукнул его по голове. Антонио отпрянул: за его спиной стоял верзила в майке.

— Как, ты опять здесь? — усмехнувшись, процедил верзила. — Я что, не го-о-ррр у-у-у?! — И все слова слились в один жуткий звук.

— Они вместе! Они заодно! Аресто-а-а ы-ы-ы м-м-м-м! — заорали со всех сторон.

— Он тоже? — тихо спросил кто-то.

— И он, — ответили ему.

Антонио попятился, но его схватили, скрутили руки и, перебросив через перила, подвесили на веревке над пропастью. В таком положении его протащили вдоль перил, а когда он оказался прямо над клеткой, отпустили. Антонио рухнул на пол, придавив Анне ногу, но Анна не шелохнулась. Над их головами ликующе завыла толпа. Дневной свет померк.

Антонио с трудом распутал веревку и обнял девушку за плечи. Под пальцами он ощутил липкую грязь. Анна сидела, не поднимая головы, и только твердила безжизненным голосом: «Мамочка, мама!» Потом она стала кашлять, сотрясаясь всем телом. Торжествующая толпа не унималась.

Позже, пресытившись зрелищем, палачи начали наконец расходиться. С пронзительным щебетом у стен замка закружили стрижи. В далекой казарме горн протрубил отбой. На пыльный город снизошел вечер.

На мосту появилась старуха с большим свертком.

— Тонино! Тонино! — победоносно выкрикивала она, указывая на свою ношу. Толпа расступилась.

Подойдя к перилам, старуха вынула из свертка ночной горшок и предъявила всем его содержимое.

— Это Тонино, Тонино, — повторяла она, кивая на горшок.

Потом перегнулась через поручни, прицелилась и со словами: «Она и этого не стоит», — вытряхнула горшок в клетку.

Экскременты шлепнулись Анне на плечи. Она не двинулась, не закричала. Только зашлась сухим, надрывным кашлем и никак не могла остановиться.

Толпу охватило минутное замешательство, но старуха злорадно посмеивалась. И, вторя ей, по мосту прокатился оглушительный хохот.

В наступившей затем тишине, где-то рядом с клеткой, замершей на земляном уступе, тихонько запел сверчок. Его трель звучала все ближе, громче.

И тогда сквозь прутья решетки, будто взывая о помощи, Анна протянула к нему маленькую дрожащую руку.

36

ЛЕТАЮЩАЯ ТАРЕЛКА

© Перевод. А. Киселева, 2010

Наступил вечер. Деревенька погрузилась в полудрему, из оврагов медленно поднимался туман, одиноко поквакивала лягушка. В такой час смиряются даже самые непокорные сердца. Небо ясное, вокруг царит необъяснимое спокойствие, пахнет дымом, просыпаются летучие мыши, в старых домах неслышно ступают привидения. И тут на крышу приходской церкви, стоящей на взгорке, садится летающая тарелка.

Местные жители давно разбрелись по домам, и никто не видел, как она стремительно спустилась с неба, застыла на мгновенье, производя непонятное жужжание, и мягко, словно голубка, села на крышу. С виду она напоминала гигантскую блестящую чечевицу. Из маленьких отверстий продолжал со свистом выходить пар. Затем все стихло, и тарелка застыла как вкопанная.

Одну из верхних комнат, окна которой выходили на крышу, занимал дон Пьетро, приходский священник. Он читал, потягивая, как водится, тосканскую сигару. Услышав какой-то странный шум, он встал с кресла и подошел к окну. Глазам его предстала эта диковинная конструкция небесно-голубого цвета, шириной метров десять.

Он не испугался, не закричал и даже не удивился. Да разве нашего неугомонного и бесстрашного дона Пьетро чем-нибудь удивишь? Он остался, где стоял, с сигарой в зубах, и внимательно наблюдал. Когда в тарелке открылся люк, он решительно протянул руку и снял со стены висевшую там двустволку.

Как точно выглядели те двое, что вышли из тарелки, неизвестно. Дон Пьетро вечно все путает. Впоследствии, пересказывая эту историю, он неизменно сам себе противоречил. Наверняка известно только то, что были они тоненькие и маленького роста (примерно метр — метр десять), хотя священник уверяет, что они могли вытягиваться и сжиматься, прямо как резиновые. Сведения о наружности не менее расплывчатые: «Они походили на два маленьких фонтанчика, ножки узенькие, а кверху — пошире, — объяснял дон Пьетро. — Они как гномы или насекомые; как два веника, как два фитилька». — «У них тоже два глаза?» — «Ну да, с обеих сторон, только маленькие». А рот? А руки-ноги? Дон Пьетро был в нерешительности: «Что-то вроде ножек у них было, но они то появлялись, то исчезали… Да откуда мне знать? Оставьте меня наконец в покое!»

Священник молча следил за тем, как эти существа возятся со своей тарелкой. Инопланетяне тихонько переговаривались, но в их трескотне ничего нельзя было разобрать. Они вскарабкались по отлогому скату крыши, добрались до креста, того, что со стороны фасада, и начали вокруг него кружить, то и дело касаясь его. Как будто мерку снимали.

Некоторое время дон Пьетро хранил молчание, не выпуская из рук двустволку. А потом вдруг вмешался.

«Эй! — прогремел он. — Там внизу! Ребята, вы кто такие?»

Двое обернулись, но, похоже, вид священника их не слишком встревожил. Они тут же спустились с крыши и приблизились к окну. Тот, что повыше, заговорил первым.

Дон Пьетро — по его собственным словам — был очень недоволен: марсианин (по неизвестной причине священник был с самого начала убежден, что тарелка прилетела именно с Марса, но для пущей верности он хотел это уточнить) говорил на незнакомом языке. Но на языке ли? Это был непрерывный поток звуков, даже вполне мелодичный. Что самое удивительное, дон Пьетро понимал его так же хорошо, как свое родное наречие. Телепатия, скажете? А может, универсальный язык, понятный всем и каждому?

«Успокойся, — сказал незнакомец. — Мы не надолго. Знаешь, мы уже давно тут летаем, наблюдаем за вами, слушаем ваше радио, уже почти все про вас знаем. Ты вот, например, говоришь, а я понимаю. Только одного мы никак не смекнем. Собственно, за этим мы и прилетели. Что это за антенны? — спросил он, указывая на крест. — Они у вас повсюду: на башнях и колокольнях, на вершинах гор. Иногда вы их держите как пленников, замуровываете в стены будто заживо. Скажи мне, человек, для чего они?»

«Да это же кресты!» — воскликнул дон Пьетро. И только теперь заметил, что на голове у инопланетян росли маленькие жиденькие чубчики, длиной сантиметров двадцать. Нет, не волосы, а скорее тоненькие, беспрестанно колеблющиеся, живые стебельки. Или короткие лучи, выделяющие электрическую энергию.

«Кре-сты, — по слогам повторил инопланетянин. — А для чего они?»

Дон Пьетро отставил ружье, но недалеко, чтобы можно было дотянуться. Затем вытянулся в полный рост и принял торжественный вид.

«Они нужны для спасения наших душ, — произнес он. — Это символ Господа Бога нашего Иисуса Христа, распятого на кресте за грехи наши».

Чубчики на голове у марсиан неожиданно зашевелились. Что это, проявление волнения или интереса? Или они так смеялись?

«И где, где такое могло случиться?» — словно морзянкой пропищал тот же длинный. В этих звуках слышалась легкая ирония.

«Здесь, на земле, в Палестине».

«Ты хочешь сказать, что Бог явился к вам сюда?»

Его недоверчивый тон раздражал дона Пьетро.

«Это долгая история, — ответил он, — пожалуй, даже слишком долгая для таких, как вы».

Светящаяся корона на голове пришельца покачнулась из стороны в сторону, будто на нее подул ветер.

«О! Это, должно быть, чудесная история, — дружелюбно произнес он. — Человек, ты обязательно должен ее рассказать».

Разве мог дон Пьетро упустить такую возможность: обратить в свою веру инопланетных жителей? Это могло бы войти в историю и принести ему вечную славу.

«Если вам так угодно, — сказал он суровым голосом. — Только подойдите поближе, а лучше заходите в комнату».

Такое увидишь нечасто: священник с Библией в руках расположился за книжным столом поближе к лампе, а двое марсиан — на кровати, стоя. Дон Пьетро, конечно, предложил им располагаться поудобнее и даже настаивал на этом, но сесть у них никак не получалось, они, видимо, не умели. Наконец, из вежливости, они залезли на кровать, да так и остались стоять, еще больше растопырив свои подвижные антенки.

«Слушайте же, чубчики!» — резко произнес священник, открыл книгу и начал читать: «…И взял Господь Бог человека, и поселил его в саду Эдемском… И заповедал Господь Бог человеку, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть; а от дерева познания добра и зла не ешь; ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертию умрешь. И сказал Господь Бог…»

Тут он поднял глаза и увидел, что оба чубчика пришли в несказанное волнение. «Что-то не так?»

«Признайся, — спросил тогда марсианин, — а вы все-таки вкусили, да? Не смогли удержаться? Ведь так?»

«Ну да. Они вкусили, — сердито подтвердил священник. — Посмотрел бы я на вас! Может, и у вас выросло древо познания?»

«Разумеется. И у нас выросло. Миллионы лет назад. Оно и сейчас зеленеет…»

«А вы?.. Я хочу сказать, плодов с дерева вы никогда не пробовали?»

«Никогда, — ответил инопланетянин. — Это запрещено законом».

Дон Пьетро почувствовал себя униженным и глубоко вздохнул. Выходит, эти двое чисты яко ангелы небесные: ни греха за душой, ни малейшего представления о том, что такое ложь, ненависть и злость? Он огляделся, словно ища поддержки, как вдруг заметил висящее в полутьме над кроватью черное распятие.

Он воспрянул духом. «Да, из-за этого дерева мы себя погубили… Зато сын Божий, — громогласно произнес он и почувствовал комок в горле, — сын Божий сделался человеком. И сошел к нам на землю».

Инопланетянин не проявлял ни малейшего участия. Только волоски его подрагивали, точно языки костра.

«На землю, говоришь? И что же вы сделали? Провозгласили его своим царем?.. Если не ошибаюсь, ты говорил, что его распяли… Значит, вы его убили?»

Дон Пьетро отчаянно защищался: «С тех пор прошло почти две тысячи лет! Он ведь ради нас умер, ради нашей вечной жизни!»

Он замолчал, не зная, что еще сказать. В темноте казалось, что чудаковатые хохолки марсиан прямо-таки полыхают, распространяя вокруг себя таинственное свечение. В комнате стало тихо, с улицы доносился стрекот сверчков.

«И все это, — снова поинтересовался марсианин с поистине учительским терпением, — все это для чего-то пригодилось?»

Дон Пьетро не отвечал. Он ограничился скорбным жестом правой руки, словно говоря: что тут скажешь? Да, мы такие, мы грешники, ничтожные слизняки, которым нужно милосердие Божие. Он упал на колени и закрыл лицо руками.

Сколько прошло времени? Часы, минуты? Он очнулся от звука голосов своих гостей. Открыв глаза, он увидел, что те уже стоят на подоконнике, готовые, как говорится, к отлету. Оба чубчика с чарующим изяществом покачивались на фоне ночного неба.

«Человек, — спросил все тот же собеседник, — что ты делаешь?»

«Что я делаю? Молюсь!.. А вы? Вы не молитесь?»

«Молимся, мы? А зачем?»

«Даже Богу никогда не молитесь?»

«Да нет!» — ответило странное существо, и вдруг подвижная, светящаяся корона на его голове вся как-то поблекла и обмякла.

«О, несчастные», — пробормотал дон Пьетро в сторону, еле слышно, как будто находился в палате с тяжелобольными. Он поднялся с колен, и кровь с новой силой заструилась у него в жилах. Еще недавно он чувствовал себя ничтожеством, теперь он был счастлив. «Хе, хе, — усмехался он про себя. — Вам неведом первородный грех и все, что за ним последовало. Вы добропорядочные, разумные, безупречные. Вас не подстерегают искушения. Хотел бы я знать, что чувствуете вы, когда спускаются сумерки! Наверное, тоску, бесцельность и чертовское одиночество». (Пришельцы тем временем залезли обратно в тарелку и закрыли люк. Вскоре послышался стройный гул мотора. Едва ощутимо, словно по волшебству, тарелка оторвалась от крыши и медленно, как воздушный шарик, стала подниматься. Потом вдруг закружилась и с невообразимой скоростью взмыла ввысь, в сторону созвездия Близнецов.) «Ах, — бормотал священник. — Конечно же, Богу угоднее мы! Уж лучше иметь дело с алчными, подлыми и лживыми свиньями вроде нас, чем с высшими существами, которые ни разу даже к нему не обратились. Что ему от таких людей? Да и в чем смысл жизни, если в ней нет боли, слез и угрызения совести?»

На радостях он схватил ружье, прицелился в тарелку, которая стала уже еле различимым пятнышком посреди небосвода, и пальнул. В ответ с окрестных холмов раздался протяжный вой собак.

37

ДОРОГА

© Перевод. А. Велесик, 2010

Открытие новой дороги загодя было назначено на 20 июня 1845 года. Дорога была длинная, восемьдесят километров, и соединяла столицу с Сан-Пьеро, большим городом где-то на краю страны, в безлюдных ландах. Прокладывать дорогу начали еще при старом правителе. Новый был избран всего два месяца назад и ходом работ не особо интересовался. Отговорившись дурным самочувствием, на церемонию открытия он послал вместо себя министра внутренних дел графа Карло Мортимера.

По правде говоря, дорожные работы были еще не закончены, и последние двадцать километров пути в сторону Сан-Пьеро наскоро умостили булыжником. Но главный подрядчик уверял, что повозки там пройдут без труда, и представители власти тронулись в путь. Да и как можно откладывать долгожданную церемонию? Население Сан-Пьеро сгорало от нетерпения. Еще в начале июня они послали в столицу дюжину почтовых голубей с заверениями в своей преданности правительству и сообщениями, что готовят грандиозный праздник.

Правительственный кортеж выехал из столицы 19 июня. Он состоял из отряда конных гвардейцев и четырех экипажей.

В первом находились сам граф Карло Мортимер, его личный секретарь Васко Детуи, инспектор градостроительства и дорог Винченцо Лагози (отец того самого Лагози, который падет смертью храбрых в сражении при Рианте) и подрядчик Франко Маццорли.

Во втором экипаже ехали генерал Антес-Лекуоц с супругой, дамой загадочной и мужественной, и еще два чиновника.

В третьем — главный церемониймейстер с супругой, молоденький секретарь, а также доктор Джероламо Аттези, хирург.

В четвертом экипаже поместили прислугу и запасы провизии, так как вдоль новой дороги перекусить было негде.

Начало путешествия прошло благополучно; переночевали в местечке под названием Пассо-Терне. На следующий день оставалось проделать километров тридцать, но дорога, как и предупреждали, была на этом участке не доделана, кареты двигались медленно, с трудом преодолевая бугры и ухабы.

Из Пассо-Терне выехали в шесть утра, пока воздух сохранял свежесть и прохладу. Настроение у всех было бодрое, несмотря на невеселый пейзаж: кругом раскинулась выжженная солнцем равнина, на которой возвышались странной формы красные холмы метров двадцать высотой. Деревья попадались редко, дома еще реже. Время от времени встречались убогие бараки, в которых ютились рабочие.

В течение часа лошади все же шли рысью, потом дорога стала совсем узкой и малопригодной для езды. Зато процессию ожидала толпа рабочих; они соорудили из жердей незамысловатую триумфальную арку и украсили ее зелеными ветками и красными лоскутками.

Лошади перешли на шаг. Повозки трясло и бросало из стороны в сторону, они немилосердно скрипели, несмотря на крепкие рессоры. Стояла удушающая жара, бездвижный воздух был насыщен испарениями. Пейзаж становился все более мрачным, до самого горизонта расстилалась сухая, выжженная земля, почти лишенная растительности.

Путешественников неодолимо клонило в сон, беседа то и дело замирала. Один только граф Мортимер заметно тревожился, поглядывая вперед на дорогу, которая на глазах становилась непроходимой.

Неожиданно третий экипаж завалился на бок и встал: колесо попало в рытвину, а после напрасных попыток вытащить его и вовсе отвалилось. Пришлось церемониймейстеру с женой, секретарю и доктору рассаживаться по другим каретам.

Так, с грехом пополам, процессия двигалась вперед. Прошло еще два часа. До Сан-Пьеро оставалось километров десять, не больше, как вдруг первый экипаж сильно подпрыгнул и замер. Кучер задремал на козлах и не заметил, что дорога кончилась. Лошадь, оступившись, рухнула и едва не завалила повозку.

Люди вылезли из экипажей и в растерянности смотрели на нетронутую рукой человека землю: впереди расстилалась каменистая пустыня. Тихо, едва сдерживая ярость, Мортимер позвал подрядчика Маццорли, но тот не отозвался. Куда он делся, никто не знал.

На несколько мгновений всех охватил безотчетный страх. Видя, что Маццорли не появляется и обвинять все равно некого, Мортимер послал солдат к хижине, примостившейся у подножия могучей скалы. В хижине жил старик, и солдаты привели его к графу.

Старик слыхом не слыхивал ни о какой дороге, а про Сан-Пьеро сказал, что не был там лет двадцать, но если идти быстро, то часа за два можно дойти. Надо только перебраться через скалистую возвышенность вдалеке и обогнуть болото. Жить там никто не живет, и тропок никаких нет.

Путешественники, включая самого Мортимера, были настолько ошеломлены этим известием, что вконец растерялись. Как могло случиться, что вместо пусть плохонькой, но все же дороги они вышли на целину, где почти не ступала нога человека? Вывод напрашивался сам собой: вернуться как можно скорее, замять эту историю, не допустить скандала, а к виновникам безобразия применить строжайшие меры.

Тут, ко всеобщему изумлению, граф Мортимер заявил во всеуслышание о своей решимости продолжать путь. Идти он намеревался пешком, потому что верхом чувствовал себя неуверенно. Его ждали жители Сан-Пьеро, потратившие уйму денег на то, чтобы устроить ему пышный прием. Пусть остальные возвращаются в столицу — он должен исполнить свой долг.

Сколько ни пытались его отговорить, все напрасно. В полдень, в сопровождении свиты, не посмевшей бросить своего предводителя, Мортимер пустился в путь пешком. Впереди ехала конная охрана с остатками провизии. Дам посадили в экипаж и отправили обратно в столицу.

На раскаленной, потрескавшейся от солнца и времени почве не было ни пятнышка тени, не росло ни единой травинки. Группа медленно шла вперед. Парадные башмаки были малопригодны для подобного путешествия, но их, как и тяжелое помпезное платье, увешанное регалиями, приходилось терпеть, потому что впереди невозмутимо, не обращая внимания на жару, упрямо шагал Мортимер.

Через полчаса начальник охраны доложил министру, что безо всякой видимой причины лошади отказываются идти дальше: сколько ни пришпоривают их солдаты, они терпеливо сносят боль и не трогаются с места. Мортимер рассвирепел не на шутку и в конце концов велел охране убираться восвояси, оставив четырех стражников для сопровождения делегации.

Часам к двум отряд добрел до одинокой хижины. Живший в ней крестьянин каким-то чудом умудрялся обрабатывать клочок пустыни и в крошечном загоне разводил коз. Козье молоко вернуло силы изможденным, обессилевшим от жажды путникам. Но долго отдыхать было нельзя: по заверениям крестьянина, до Сан-Пьеро добрых четыре часа ходьбы.

Спутники графа совсем пали духом: дорога куда-то исчезла, тропинок нет и в помине, кругом мертвая пустыня, а Сан-Пьеро, сколько ни иди к нему, только все больше отдаляется. Окружив Мортимера, они умоляли его отступиться и прекратить это наваждение. Тут запросто можно сгинуть, и на помощь никто не придет в этом Богом забытом месте, убеждали они; над ними тяготеет проклятие, это ясно как день, бежать отсюда надо — и немедленно.

Тогда граф сказал, что пойдет один. Глаза его горели решимостью. Он велел собрать ему в дорогу кое-какой снеди да бутыль воды, вышел за ворота и твердым шагом направился в сторону каменистого плато, откуда, если верить крестьянину, видны крыши и колокольни Сан-Пьеро. Свита сидела не шелохнувшись, потом двое встали и последовали за министром: это были секретарь Васко Детуи и доктор Аттези. Они надеялись до вечера прошагать половину пути.

Трое мужчин шли молча, превозмогая боль в ступнях, а под ногами лежала безжалостно выжженная солнцем каменная земля. Через два часа они добрались до скалистого плато, но Сан-Пьеро им увидеть так и не удалось: весь горизонт тонул в мареве.

Они двинулись дальше, шагая друг за другом и ориентируясь по компасу, который висел у Мортимера на цепочке для часов. Миновали плато и снова спустились на каменистую равнину. Солнце и тут не пощадило ничего живого.

Путники все глаза проглядели, пытаясь различить в тумане очертания какой-нибудь колокольни. Но то ли шли они не в том направлении, то ли просто силы свои не рассчитали, а только Сан-Пьеро все не было видно. Однако до города оставалось, наверное, недалеко.

Близился вечер, когда среди пустыни попался им дряхлый старичок верхом на осле. Жил он неподалеку, на хуторе, а ехал в Пассо-Терне за покупками.

— Далеко ли до Сан-Пьеро? — спросил его Мортимер.

— Сан-Пьеро? — переспросил старик, не понимая.

— Ну да, черт возьми, Сан-Пьеро, слыхали о таком?

— Сан-Пьеро… — повторил старик как бы про себя. — Что-то слышал… Ага, кажись, припомнил, — оживился он. — Отец, бывало, сказывал про город где-то в той стороне. — Он махнул рукой вдаль. — Большой, говорил, город… И назывался… не то Сан-Пьеро, не то Сан-Дедро. Да только не верил я ему…

И старик поехал дальше. Путники устало опустились на камни. Так сидели они долго, боясь нарушить молчание, пока не наступила ночь.

— Будет с вас, друзья мои, вы много для меня сделали, — проговорил наконец Мортимер, когда совсем стемнело. — Как только рассветет, ступайте обратно. Я же пойду дальше. Я опоздал, но все равно не хочу, чтобы жители Сан-Пьеро ждали меня напрасно. Они, бедняги, так готовились!

Васко Детуи и Аттези рассказывали потом, что утром туман рассеялся, но города на горизонте не оказалось. Мортимер не хотел их слушать и рвался вперед, в безнадежную даль, в раскаленную, голую пустыню, которой не было ни конца, ни краю.

Они видели, как он медленно и упрямо уходил от них по растрескавшимся камням, пока вовсе не пропал из виду. Раза два им показалось, будто что-то блеснуло вдалеке, словно солнце играло на пуговицах его парадного кителя.

38

ВОЛШЕБСТВО ПРИРОДЫ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Пятидесятидвухлетний художник-декоратор Адольфо Ло Ритто уже лежал в постели, когда в замочной скважине повернулся ключ. Художник посмотрел на часы: четверть второго. Это пришла домой его жена Рената.

Снимая свою шляпку из птичьих перышек, она остановилась на пороге комнаты; на лице ее застыла деланно-непринужденная улыбка. Во всем облике этой тридцативосьмилетней худощавой женщины с тоненькой талией и от природы по-детски надутыми губками было что-то вызывающе бесстыдное.

Не отрывая головы от подушки, муж с укоризной, слабым голосом сказал:

— Мне было плохо.

— Плохо, говоришь? — равнодушно спросила она, подходя к шкафу.

— Да, эти ужасные колики… думал, не вынесу…

— Но теперь полегчало? — тем же тоном спросила жена.

— Сейчас стало получше, но все равно еще больно… — Тут его голос внезапно переменился, стал резким, злым: — А где это ты была? Могу я узнать, где ты была? Сейчас уже половина второго!

— Незачем так кричать. Где я была? В кино была, с Франкой.

— В каком кино?

— В «Максимуме».

— А что там идет?

— Ну, знаешь! Что это с тобой сегодня? Учиняешь допрос, где я была, да в каком кинотеатре, да на каком фильме, может, хочешь еще знать, на каком трамвае я ехала? Тебе сказано, что я была с Франкой!

— Какой, говоришь, фильм вы смотрели? — Спрашивая, он все с тем же страдальческим выражением лица подвинулся на кровати так, чтобы можно было достать со стола пачку газет.

— Ах вот оно что! Проверить решил? Думаешь, я лгу? Хочешь меня подловить, да? Ладно. В таком случае я тебе вообще ничего не скажу. Вот так.

— Знаешь, кто ты? Хочешь, я скажу тебе, кто ты? — От жалости к самому себе Ло Ритто едва не плакал. — Хочешь, я скажу тебе, кто ты? Хочешь?

Задыхаясь от ярости, он повторял и повторял один и тот же дурацкий вопрос.

— Ну скажи, скажи, если тебе так уж хочется!

— Ты… ты… ты… — выкрикнул он механически раз десять подряд, с мрачным наслаждением бередя рану, нывшую где-то глубоко в груди. — Я тут едва не подох, а ты шляешься неизвестно с кем. Какой-то «Максимум» придумала! Я болею, а она разгуливает с кавалерами… да ты хуже самой последней девки… — Тут он, чтобы усилить впечатление от сказанного, сделал вид, будто его душат рыдания, и, всхлипывая, продолжал: — Ты… ты меня… погу… ты меня погубила, навлекла позор на мой дом… Я лежу в постели больной, а ты всю ночь где-то шатаешься!

— Ну, завел, завел! — наконец откликнулась жена, убравшая между тем шляпку и костюм в шкаф, и повернула к нему побледневшее и вытянувшееся от злости лицо. — Теперь, по-моему, тебе лучше помолчать.

— Вот как, я еще и молчать должен! Да как у тебя хватило наглости сказать такое? Я должен молчать? Делать вид, будто ничего не произошло? Ты будешь разгуливать до часу ночи и заниматься своими грязными делишками, а я — молчи?

Она тихо, с расстановкой, так что все «с» у нее получались свистящими, сказала:

— Если бы ты только знал, как ты мне противен, если бы ты только знал, старый сморчок! Подумаешь, художник Ло Ритто! Пачкун! — Ей доставляло наслаждение, что каждое ее слово, как бурав, ввинчивалось в самые чувствительные и болезненные точки его души. — Да ты посмотри, посмотри на себя в зеркало. Ты же конченый человек, развалина, беззубая уродина… с этими своими сальными косицами! Художник, ха!.. Да от тебя же смердит… Не чувствуешь, какая вонища в комнате? — И она с гримасой отвращения распахнула окно и легла грудью на подоконник, делая вид, будто ей необходимо глотнуть свежего воздуха.

С кровати послышалось хныканье:

— Я наложу на себя руки, клянусь, я покончу с собой, не могу больше…

Женщина молчала, стоя неподвижно и глядя из окна в холодную декабрьскую ночь.

Чуть погодя он уже не жалостливым, а снова зазвеневшим от ярости голосом закричал:

— Да закрой, закрой это проклятое окно! Хочешь, чтобы я простудился?

Жена не шелохнулась. Он посмотрел искоса на ее лицо: оно уже не было ни злым, ни напряженным; казалось, из него вдруг ушла жизнь: отразившееся на нем непонятное новое чувство удивительным образом его изменило. И какой-то странный свет озарил его.

«Интересно, о чем она думает? — спросил он себя. — Может, ее испугала моя угроза покончить с собой?» Но он сразу понял, что ошибся. Даже если бы у него имелись какие-то основания тешить себя надеждой, что у жены осталась хоть капля привязанности к нему, было ясно, что дело тут в чем-то другом. В чем-то очень страшном и сильном. Но в чем именно?

Вдруг жена, стоя все так же неподвижно, окликнула его:

— Адольфо! — Голос ее был нежным и испуганным, как у девочки. — Адольфо, посмотри, — пробормотала она в какой-то невыразимой тоске, словно из последних сил.

Любопытство Ло Ритто было так велико, что он, позабыв о холоде, вскочил с постели, оперся о подоконник рядом с женой да так и окаменел.

Над черным гребнем крыш по другую сторону двора медленно поднималось в небо что-то огромное и светящееся. Округлый, правильной формы контур выступал все четче и наконец прочертился полностью: это был сверкающий диск невиданных размеров.

— Господи, луна! — потрясенно прошептал он.

Да, это была луна, но не мирная обитательница нашего ночного неба, пособница любви, добрая волшебница, своим сказочным светом превращающая лачуги в дворцы, а огромное, изрытое страшными провалами чудовище. В силу какого-то вселенского катаклизма она непомерно увеличилась и, безмолвная, нависла над миром, заливая его ослепительным светом, похожим на сверкание бенгальских огней. В нем каждая вещь прорисовывалась до мельчайших деталей, отчетливо виднелось все — углы, карнизы, камни, царапины на стенах, волоски и морщины на лицах людей. Но никто не смотрел по сторонам. Глаза всех были обращены к небу, люди не могли оторваться от этого ужасающего зрелища.

Неужели извечных законов природы больше не существует, какая-то страшная ошибка нарушила порядок во вселенной? Может, это уже конец, может, наш спутник со все возрастающей скоростью неотвратимо приближается к земле, и через несколько часов зловещий шар разрастется так, что заполнит собой все небо, потом его свет померкнет в конусе земной тени, и уже ничего не будет видно, пока в какую-то долю секунды в тусклом свете ночного города мы не почувствуем, как на нас надвигается не имеющий границ шероховатый каменный потолок; мы даже не успеем ничего увидеть — все разлетится и рухнет в пустоту, прежде чем наш слух уловит начало взрыва.

Со двора доносится стук распахиваемых окон и ставен, призывы, крики ужаса; у подоконников сгрудились люди, в этом лунном свете они кажутся призраками.

Ло Ритто чувствует, как рука жены сжимает его руку, сжимает так, что ему становится больно.

— Адольфо, — выдыхает она, — Адольфо, о, прости меня, Адольфо, сжалься надо мной, прости!

Всхлипывая, она прижимается к нему, ее бьет сильная дрожь. Не отрывая глаз от чудовищной луны, он обнимает жену, а в это время словно идущий из недр земли гул — это кричат и стенают люди, миллионы людей — разносится над крышами охваченного ужасом города.

39

СТЕНЫ АНАГОРА

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Когда мы углубились в Тибести, проводник из местных жителей спросил, не желаю ли я взглянуть на стены города Анагора — он может их показать. Я посмотрел на карту, но города Анагора там не было. Не упоминался он и в туристских путеводителях, обычно весьма подробных. Я спросил: «Что же это за город, если его нет на географических картах?» И услышал в ответ:

— Это большой, очень богатый и могущественный город, но на географических картах он не отмечен потому, что наше правительство не признает или делает вид, что не признает его. Он обходится своими силами и никому не подчиняется. Он существует сам по себе — даже королевские министры не могут в него войти. Он не торгует с другими странами, ни с близкими, ни с дальними. Он закрыт для всех. Он живет много веков за своими толстыми стенами. А то, что из него никто и никогда еще не выходил, не означает разве, что люди там счастливы?

— Но на картах, — продолжал упорствовать я, — нет города под названием Анагор. Должно быть, это одна из множества здешних легенд, и все дело, как видно, в миражах, порождаемых раскаленным воздухом пустыни.

— Нам лучше двинуться в путь за два часа до рассвета, — сказал проводник, которого звали Магалон. Сказал так, словно не слышал моих слов. — На твоей машине, господин, к полудню мы уже будем у Анагора. Я приду за тобой в три часа пополуночи, мой господин.

— Город, подобный тому, о котором рассказываешь ты, был бы обозначен на картах двойным кружком, и название его напечатали бы крупным шрифтом. Я же не нахожу никаких упоминаний об Анагоре: его, как видно, не существует… В три я буду ждать тебя, Магалон.

В три часа ночи мы с включенными фарами двинулись к югу по дорогам пустыни, и, пока я курил одну сигарету за другой, пытаясь хоть как-то согреться, горизонт слева посветлел, и вскоре показалось солнце. Оно залило пустыню жгучим светом, воздух быстро раскалился, появилось марево, и мы увидели повсюду озера и болота, а в них — отражение скалистых утесов с очень четкими очертаниями; в действительности же воды здесь нигде не было: вокруг простирались одни пески и россыпи раскаленных камней.

Но машина удивительно послушно катила вперед, и в 11 часов 37 минут Магалон, сидевший рядом со мной, сказал:

— Смотри, господин.

И я увидел тянувшиеся на много километров сплошные желтоватого цвета стены высотой метров в двадцать — тридцать; в некоторых местах над ними возвышались башенки.

Когда мы приблизились, я заметил, что у самых стен разбит целый лагерь: здесь были и убогие навесы, и палатки, и богатые шатры, над которыми развевались штандарты.

— Кто это? — спросил я.

И Магалон объяснил:

— Это люди, которые надеются войти в город, потому они и разбили свой лагерь у его ворот.

— Вот как! Значит, здесь есть и ворота?

— Да, их здесь множество — и больших, и малых. Не меньше сотни. Но длина стен по окружности так велика, что ворота находятся на значительном расстоянии друг от друга.

— Ну и когда же эти ворота открываются?

— Их не открывают почти никогда. Но одни какие-то, говорят, все же должны открыться. Сегодня вечером или завтра, а может, через три месяца или через пятьдесят лет — неизвестно. Это и есть великая тайна города Анагора.

Мы подъехали и остановились у массивных ворот, выкованных, казалось, из одного куска железа. Много ожидающих собралось возле них. Здесь были изможденные бедуины, нищие, женщины в покрывалах, монахи, вооруженные до зубов воины и даже один владетельный князь со своей небольшой свитой. Время от времени кто-нибудь стучал палицей в ворота, и те отзывались глухим рокотом.

— Люди стучат, — пояснил проводник, — чтобы там, в Анагоре, вышли на стук и отперли. Здесь все уверены, что, если не стучать, никто и никогда ворот не откроет.

Меня взяло сомнение.

— Но это точно, что там, за стенами, кто-то есть? Может, город уже давно мертв?

Магалон, улыбнувшись, ответил:

— Все оказавшиеся здесь впервые думают так же. И я когда-то сомневался — считал, что за стенами живых людей не осталось. Но это неверно, и тому есть доказательство. Бывают вечера, когда при благоприятном освещении можно разглядеть дымки; они поднимаются из города прямо к небу, словно от множества курильниц. Ясно, что в городе живут люди — они разводят огонь и готовят пищу. Есть доказательство еще более убедительное: был случай, когда ворота все-таки открыли.

— Когда же?

— Точной даты назвать никто не может. Одни говорят, что месяц или полтора назад, другие считают, что с тех пор прошло два, три, а то и четыре года, а кое-кто думает даже, что это было во времена, когда правил султан Ам-эль Эргун.

— А когда правил Ам-эль Эргун?

— Около трехсот лет тому… Но тебе, мой господин, очень повезло… Смотри. Хотя сейчас полдень и воздух раскален, вон там, видишь, появились дымы.

Несмотря на жару, внезапное оживление охватило этот пестрый лагерь. Все вышли из палаток и стали указывать пальцами на две колеблющиеся струйки серого дыма, которые поднимались в неподвижном воздухе над стенами. Я не понимал ни единого слова из того, что выкрикивали эти люди взволнованными голосами, сливавшимися в сплошной гул. Но было очевидно, что все они охвачены восторгом. Словно эти два жалких дымка были самым великим чудом на свете и сулили тем, кто их видел, близкое счастье. Мне же все эти восторги казались необоснованными последующим соображениям.

Во-первых, от появления дымов вовсе не возрастала вероятность того, что ворота откроются, а потому не было никаких разумных причин для подобного ликования.

Во-вторых, поднятый шум, если его услышали по ту сторону стен — а его, конечно же, должны были услышать, — скорее мог насторожить обитателей Анагора, чем вызвать у них желание открыть ворота.

В-третьих, появление дыма само по себе вовсе не означало, что Анагор обитаем. Может, это просто случайный пожар, занявшийся от лучей нещадно палящего солнца? Была и еще одна, пожалуй, наиболее приемлемая версия: ведь огонь могли развести злодеи, проникшие за стену через какой-нибудь потайной ход, чтобы разграбить этот мертвый и покинутый всеми город. Очень странно, думал я, что никаких других признаков жизни, кроме этих дымов, в Анагоре не замечено: ни голосов, ни музыки, ни собачьего воя, ни часовых или любопытных, выглядывающих из-за стен. В высшей степени странно.

И тогда я сказал:

— Послушай-ка, Магалон, когда открылись те ворота, о которых ты говоришь, многим удалось в них войти?

— Только одному человеку, — ответил Магалон.

— А другие? Их что, прогнали?

— Других поблизости не было. Это одна из самых маленьких дверей в стене, и пилигримы не обращали на нее внимания. В тот раз там никто ничего и не ждал. Под вечер к ней подошел какой-то путник и постучался. Он не знал, что этот город — Анагор, и, вступая в него, ни на что особенное не рассчитывал, ему просто нужно было где-то переночевать. В общем, он совершенно ничего не знал и оказался там чисто случайно. Может, потому ему и открыли.

Что до меня, то я прождал в своей палатке у этой стены двадцать четыре года. Ворота так и не открылись. И теперь я возвращаюсь к себе на родину. Пилигримы, стоящие здесь лагерем, глядя на мои сборы, качают головой.

— Эй, друг, к чему такая спешка? — говорят они мне. — Имей капельку терпения, черт побери! Ты слишком многого требуешь от жизни.

40

КУРЬЕРСКИЙ ПОЕЗД

© Перевод. Ф. Двин, 2010

— Это твой поезд?

— Мой.

Паровоз, стоявший под закопченным навесом перрона, был страшен, словно разъяренный бык, бьющий копытом в ожидании, когда наконец можно будет сорваться с места.

— Ты едешь на этом поезде? — спросили меня.

Просто жутко становилось от яростного клокотания пара, со свистом вырывавшегося из щелей.

— На этом, — ответил я.

— А куда?

Я назвал свой конечный пункт. Никогда раньше я не упоминал о нем, даже в беседе с друзьями, — скорее всего из скромности. Заманчивый адрес, высокий, высочайший предел. У меня не хватит смелости и сейчас написать это слово.

А тогда на меня смотрели кто гневно, как на нахала, кто подозрительно, как на безумца, кто с состраданием, как на человека, живущего иллюзиями. А кто просто смеялся надо мной. Прыжок — и я в вагоне. Открыл окно, стал искать лица друзей. Ни одной собаки!

Ну давай, мой поезд, трогай, не будем терять ни минуты, лети, мчись во весь опор! Уважаемый машинист, прошу вас, не жалейте угля, поддайте жару своему Левиафану. Послышалось пыхтенье сдвинувшегося с места паровоза, вздрогнули вагоны, опоры навеса одна за другой медленно поплыли мимо меня. Потом пошли дома, дома, фабрики, газгольдеры, крыши, дома, дома, заводские трубы, подворотни, дома, дома, деревья, огородики, дома, тук-тук, тук-тук, луга, поля, облака, плывущие по свободному небу! Вперед, машинист, давай жми вовсю!

Господи, как же мы мчались! При такой скорости, думал я, ничего не стоит добраться до станции 1, потом — 2, потом — 3, 4 и, наконец, до 5-й, последней, а там — победа! Довольный, я смотрел, как за окном телеграфные провода сначала медленно опускались, опускались, потом — раз! — и подскакивали до прежнего уровня — значит, пронесся мимо еще один столб. А скорость все увеличивалась. Напротив меня на красном бархатном диване сидели два синьора, и по лицам их можно было понять, что уж в поездах-то они разбираются; но они почему-то все время поглядывали на часы и, качая головой, недовольно ворчали.

Я человек вообще-то стеснительный, но тут набрался наконец смелости и спросил:

— Если мой вопрос не покажется вам нескромным, синьоры, скажите, чем вы так недовольны?

— Мы недовольны, — ответил мне тот, который выглядел постарше, — что этот чертов поезд идет недостаточно быстро. Если так плестись, мы прибудем на место с огромным опозданием.

Я ничего не сказал, но подумал: людям никогда не угодишь; ведь наш поезд просто поражает своей энергией и безотказностью, он могуч, как тигр, и мчится с такой скоростью, какой ни одному поезду еще никогда, наверное, не доводилось развивать; ох уж эти вечно ноющие пассажиры!

Между тем поля по обеим сторонам колеи стремительно проносились мимо, и пространство, оставшееся позади, все увеличивалось. Так что на станцию 1 поезд прибыл вроде бы даже раньше, чем я рассчитывал. Правда, взглянув на часы, я убедился, что мы идем точно по расписанию. Здесь в соответствии с планами я должен был встретиться с инженером Моффином по одному очень важному делу. Выскочив из вагона, я поспешил, как было условлено, в ресторан первого класса, где меня действительно уже ждал Моффин. Он только что отобедал.

Я поздоровался и подсел к нему, но он и виду не подал, что помнит о нашем деле: завел разговор о погоде и прочих пустяках, словно в его распоряжении еще уйма времени. Прошло добрых десять минут (а до отправления поезда осталось лишь семь), прежде чем он вытащил наконец из кожаной папки необходимые бумаги. Тут он заметил, что я поглядываю на часы.

— Вы, кажется, спешите, молодой человек? — спросил он не без иронии. — А мне, честно говоря, не по душе вести дела, когда меня подгоняют…

— Вы совершенно правы, уважаемый господин инженер, — осмелился возразить я, — но через несколько минут отходит мой поезд, и…

— Коли так, — сказал он, собирая листки энергичными движениями, — коли так, мне жаль, мне очень, очень жаль, но нам придется поговорить об этом деле как-нибудь в другой раз, когда вы, милостивый государь, будете посвободнее. — И он поднялся.

— Простите, — пролепетал я, — моей вины здесь нет. Видите ли, поезд…

— Не важно, не важно, — сказал он и улыбнулся с чувством превосходства.

Я едва успел вскочить на подножку уже тронувшегося вагона. «Ничего не поделаешь! — сказал я себе. — Отложим до другого раза. Главное — не сбиваться с курса».

Мы неслись через поля, и телеграфные провода по-прежнему дергались вверх-вниз в своих эпилептических конвульсиях, все чаше попадались бесконечные луга и все реже дома, потому что двигались мы к северу, а эти расстилающиеся впереди земли, как известно, пустынны и таинственны.

Давнишних моих спутников уже не было. В моем купе сидел теперь протестантский пастор с добрым лицом. Он кашлял. За окном проносились луга, леса, болота, а оставшееся позади пространство все росло, раздуваясь и мучая, как нечистая совесть.

От нечего делать я взглянул на часы; протестантский пастор, покашливая, последовал моему примеру и покачал головой. Но на этот раз я не спросил, почему он это сделал, ибо причина, увы, мне была понятна самому. Шестнадцать часов тридцать шесть минут. Значит, не меньше пятнадцати минут назад нам следовало прибыть на станцию 2, а она еще даже на горизонте не показалась.

На станции 2 меня должна была встречать Розанна. Когда поезд подошел к перрону, там толпилось много народу. Но Розанны не было. Наш поезд опоздал на полчаса. Я спрыгнул на платформу, пробежал через здание вокзала, выглянул на привокзальную площадь и в этот момент в глубине аллеи, вдали, увидел Розанну: она, понурившись, уходила все дальше и дальше.

— Розанна, Розанна! — закричал я что было мочи.

Но моя любовь была уже слишком далеко. Она даже ни разу не оглянулась. Ну скажите чисто по-человечески: мог я побежать за ней, мог я отстать от поезда и вообще бросить все?

Розанна скрылась в глубине аллеи, и я, сознавая, что принес еще одну жертву, вернулся в свой курьерский поезд и вот теперь мчусь через равнины севера навстречу тому, что люди называют судьбой. Так ли уж важна, в конце концов, любовь?

Дни шли за днями, телеграфные провода вдоль железнодорожного полотна продолжали свою нервическую пляску, но почему в грохоте колес уже не слышалось прежнего боевого задора? Почему деревья, показавшись из-за горизонта, уныло тащились нам навстречу, а не уносились прочь, как вспугнутые зайцы?

На станции 3 собралось не больше двух десятков встречающих. Не было там и комитета, которому надлежало меня приветствовать. На перроне я навел справки.

— Не видели ли вы здесь, случайно, такого-то комитета, — поинтересовался я, — дам и господ с оркестром и флагами?

— Да-да, они приходили. И даже порядочно прождали вас. Потом все решили, что с них довольно, и разошлись.

— Когда?

— Месяца три-четыре тому назад, — ответили мне.

В этот момент раздался свисток паровоза — надо было отправляться дальше.

Ну что ж, вперед, смелее! Хотя наш курьерский поспешал изо всех сил, конечно, это была уже не та бешеная скорость, что прежде. Плохой уголь? Не тот воздух? Холод? Устал машинист? А даль позади превратилась в этакую пропасть: от одного ее вида начинала кружиться голова.

На станции 4 меня должна была ждать мама. Но когда поезд остановился, на скамейке перрона никого не было. И шел снег.

Я высунулся как можно дальше из окна, все оглядел и, разочарованный, хотел уже было поднять стекло, как вдруг увидел ее в зале ожидания: она спала, закутавшись в шаль и забившись в самый уголок скамейки. Боже милостивый, какая же она стала маленькая!

Я спрыгнул с поезда и поспешил ее обнять. Прижимая маму к себе, я почувствовал, что она почти ничего не весит — не человек, а горстка хрупких косточек. И еще я почувствовал, как она дрожит от холода.

— Ты, наверное, давно меня ждешь?

— Нет-нет, сынок, — сказала она, счастливо смеясь, — всего каких-то четыре года.

Отвечая, она не смотрела на меня, а шарила глазами по полу, словно что-то искала.

— Мама, что ты ищешь?

— Ничего… А твои чемоданы? Ты оставил их там, на перроне?

— Они в поезде, — ответил я.

— В поезде? — Тень разочарования пробежала по ее лицу. — Ты их еще не выгрузил?

— Понимаешь, мне… — Я просто не знал, как ей все объяснить.

— Ты хочешь сказать, что сейчас же уезжаешь? Что не остановишься даже на денек?

Она замолчала и испуганно смотрела на меня.

Я вздохнул.

— А, ладно! Пусть себе поезд уходит. Сейчас я сбегаю за чемоданами. Я решил. Останусь здесь, с тобой. В конце концов, ты ждала меня четыре года.

При этих моих словах лицо матери опять изменилось: вернулось выражение радости, вновь появилась улыбка (правда, уже не такая светлая, как прежде).

— Нет-нет, не ходи за вещами, ты меня не понял! — взмолилась она. — Я ведь пошутила. Все правильно, ты не можешь задерживаться в этой глуши. А обо мне не думай. Ты не должен ради меня терять ни часа. Гораздо лучше будет, если ты уедешь сразу же. И не сомневайся даже. Это твой долг… Я мечтала только об одном — увидеть тебя. Вот мы и повидались, больше мне ничего не надо…

Я крикнул:

— Носильщик, носильщик! — (Носильщик тут же вырос передо мной.) — Нужно выгрузить три чемодана!

— Ни за что не позволю, — твердила мама. — Такого случая у тебя уже больше не будет. Ты молод и должен идти своей дорогой. Садись в вагон, скорее. Давай, давай! — И она, улыбаясь через силу, стала легонько подталкивать меня к поезду. — Ради Бога, скорее, а то двери закрывают.

Не знаю уж, как я, эгоист несчастный, снова очутился в купе, высунулся из окна и стал еще махать на прощанье.

Поезд тронулся, и очень скоро мама сделалась еще меньше, чем была на самом деле. Маленькая, горестно застывшая фигурка на пустом перроне, под падающим снегом. Потом она превратилась в черную безликую точку, в крошечную букашку на просторах мироздания и вскоре исчезла совсем. Прощай!

С опозданием, которое измеряется уже годами, мы продолжаем спешить. Но куда?

Опускается вечер, в выстуженных вагонах почти никого не осталось. То там, то здесь в уголках темных купе можно увидеть незнакомцев с бледными непреклонными лицами: им холодно, но они в этом ни за что не признаются.

Так куда же мы? Как далеко наша последняя станция? Доберемся ли мы когда-нибудь до нее? Стоило ли бежать так поспешно из любимых мест, от любимых людей? Куда я мог засунуть свои сигареты? А, вот они — в кармане пиджака! Назад возврата нет, это ясно.

Так поднажми же, машинист! Какое у тебя лицо? Как тебя зовут? Я не знаю тебя и никогда не видел. Беда, если ты мне не поможешь. Держись крепче, машинист, брось в топку последний уголь, пусть мчится вперед эта старая скрипучая колымага, прошу тебя, пусть она несется во весь опор и опять хоть чуть-чуть станет похожей на тот прежний паровоз. Помнишь? Пусть ворвется он в ночную бездну. Только, ради всего святого, не сдавайся, гони от себя сон. Может, завтра мы уже прибудем.

41

СОБСТВЕННЫЙ ГОРОД

© Перевод. И. Смагин, 2010

Из этого не ведомого никому города посылаю я сообщения, которых все время не хватает. Каждый из вас, наверное, знаком с другими городами или бывает в них, а вот в этом не сможет побывать никто, кроме меня. Вот откуда такая необычайная и неоспоримая заинтересованность в моих сообщениях: город существует, но лишь один человек может дать о нем точные сведения. И попробуй кто-нибудь сказать: а мне какое дело? — сразу станет ясно, что он кривит душой. Достаточно существования чего-то совсем маленького, незначительного — и мир уже вынужден принимать это в расчет. А тут целый город, громадный, со старыми и новыми районами, нескончаемыми лабиринтами улиц, памятниками и руинами, встающими из тьмы тысячелетий, филигранно-ажурными соборами, парками (а в вечерний час окрестные горы простирают свою тень до площади, где ты играл ребенком и где каждый камень, каждое окно, каждая лавка означают воспоминание, переживание, великий момент жизни).

Немаловажен, конечно, и талант рассказчика. Ведь городов вроде моего в мире тысячи, сотни тысяч, и зачастую — могу это засвидетельствовать — в таких урбанистических конгломератах живет всего один человек, как в том конкретном случае, который касается лично меня. В целом же упомянутых городов как бы не существует. Сколько людей могут дать нам достоверную информацию о них? Да единицы! Большинство этих избранных даже не подозревают, хранителями каких бесценных тайн они являются, им даже в голову не приходит поведать о них миру. А многие шлют длинные реляции, полные восторженных эпитетов, но чаще всего не содержащие абсолютно ничего нового.

Вот я — другое дело. И не сочтите это пустой похвальбой. Мне все же удается — хотя, сознаюсь, это бывает крайне редко — дать пускай расплывчатое и приблизительное представление о городе, определенном мне судьбой. Время от времени то или иное из моих сообщений привлекает к себе внимание. Об этом говорит то, что небольшие туристические группы иногда подъезжают к воротам и вызывают меня, чтобы я провел их по городу и дал соответствующие пояснения.

Но как редко удается удовлетворить их любопытство. Во-первых, мы говорим на разных языках и нам в основном приходится изъясняться жестами и улыбками. Кроме того, в самый центр города (а он-то и представляет наибольший интерес) я не могу их повести ни под каким видом. У меня самого не хватает духу исследовать эти дворцы, дома и хижины, где обретаются то ли ангелы, то ли демоны.

Поэтому я обычно веду моих любезных посетителей осматривать привычные объекты: ратушу, собор, музей Кроппи и тому подобное. По правде говоря, ничего необычного в них нет — отсюда разочарование посетителей.

Почти всегда среди туристов найдется функционер, государственный муж, управляющий, инспектор, администратор, уполномоченный или как минимум заместитель уполномоченного. И этот тип непременно обращается ко мне:

— Не могли бы вы дать некоторые пояснения касательно канализационной сети?

— А что, — в замешательстве спрашиваю я, — нехорошо пахнет?

— Нет, ну что вы, совсем не поэтому, просто эти вопросы меня интересуют.

— Понимаю, однако, боюсь, не смогу удовлетворить ваше любопытство. Предполагаю, что канализационная система существует, но я никогда не интересовался ею.

Заместитель уполномоченного с чувством превосходства качает головой.

— Плохо, плохо, следовало бы изучить эти вопросы… А скажите, каков расход газа на душу населения?

— Никакого расхода, — отвечаю я, чувствуя, что совершенно упал в его глазах.

— То есть как это?

— Никакого расхода, никакого газа. Он здесь не используется.

— Ах вот что! — неодобрительно тянет он и не задает больше вопросов.

Еще, как правило, попадается интеллигентная, уже немолодая дама, которой не терпится показать свою эрудицию.

— Простите, эта постройка относится к эпохе конца империи?.. Как интересны эти пилястры… точно такие же встречаются в пропилеях Трапезунда… Вам такая аналогия не приходила в голову?

— Мм… видите ли… откровенно говоря…

Но она уже переводит взгляд на старую стену со следами давно замурованных арок.

— Ах! Очаровательно! Это же редчайший случай: ярко выраженное норманнское заимствование на фоне чисто каролингского стиля. Не скажете ли, в каком именно году был воздвигнут этот уникальный памятник?

— Ну, — отвечаю я, плавая в собственном невежестве, — насколько мне известно, это очень древняя стена. Она существовала еще во времена моего деда. Но точнее сказать не могу…

Но еще опаснее молодая искательница приключений. Ее взгляд тут же выхватывает в городском пейзаже самые подозрительные уголки.

— А вот эта улица куда ведет? — спрашивает она, указывая на зловещий проем между высокими мрачными домами в грязных потеках (вероятно, рассадник всяческих преступлений). — Давайте углубимся туда, я хотела бы сделать несколько снимков.

Но выполнить ее просьбу я не могу. В этот темный переулок, крутыми уступами спускающийся к реке, я и сам никогда не пытался углубиться. Что, трусишь? — спросите вы. Да, наверное.

Тем временем я замечаю, что ослепительно сиявшее солнце вдруг исчезло за гребнями диких гор, что вздымаются неподалеку от города. Опускается вечер со всеми вытекающими отсюда последствиями: от реки тянется шлейф теней; загораясь, раскачиваются на ветру фонари. Скоро наступит ночь.

В этот момент туристами овладевает смутное волнение. Они украдкой смотрят на часы, перешептываются и явно торопятся уехать. К сожалению, мой город, отданный во власть теней, не особенно привлекателен. Посторонние сразу чувствуют себя не в своей тарелке. Да и я, признаться, теряю свое хваленое самообладание, ощущая, как опасная темнота выползает из лабиринта старых кварталов. Почему-то у меня тоже появляется желание уехать.

— Уже поздно, нам пора, как жаль, — говорят туристы. — Спасибо за все. Экскурсия была исключительно интересной.

— Простите, а можно и мне с вами?

Заместитель уполномоченного сначала делает вид, что считает места в автобусе, потом сокрушенно цокает языком:

— Мне очень жаль, но в автобусе больше нет мест, мы и так как сельди в бочке. Очень, очень сожалею.

— О, подождите, друзья мои! — восклицаю я в надежде, что они все же не оставят меня одного (поверьте, нелегко провести долгую ночь в одиночестве посреди громадного города, даже если это твой собственный город, созданный из твоего тела и духа, духа и тела). — О, не спешите, ночью улицы здесь более чем безопасны, а воздух так свеж и полон ароматов. Ведь вы же еще ничего не успели увидеть, дорогие мои. Чтобы по-настоящему оценить это место во всем его великолепии, надо полюбоваться на закат. На закате, господа, солнце рассыпает последние отблески по крышам, террасам, куполам античных базилик, где короновались императоры, витражам гигантских фабрик, лоджиям, верхушкам дубов, под сенью которых спала Клоринда. В этот час свет луны превращает тюремный двор в волшебное царство фей и отдаленные голоса, сливаясь с монотонным гулом машин, образуют божественный хор, созвучный нашим мечтам, нашим надеждам. О, подождите!

Но это неправда. Когда опускается темнота, лучше быть подальше от этих закоулков. Под покровом ночи, несмотря на яркий свет лампионов, на улицу выходят те, с кем никому не советую встречаться. Ваши неразлучные приятели, с которыми вы ночи напролет делились самыми сокровенными мыслями, и юные девушки, что, сияя, прибегали к вам на свидания по вечерам. Что с ними? Почему они не здороваются, не бросаются вам на шею? Почему проходят мимо с едва заметной улыбкой? На что-то обиделись? На что? Или все забыли?

Нет. Просто это время! Просто они уже не те… С годами — сколько лет прошло! — они, сами того не подозревая, изменились до неузнаваемости. В самых потаенных глубинах души и мозга не сохранилось и крупицы памяти о прошлом. Остались лишь внешний облик, имя да фамилия. Они проходят мимо меня, безмолвные, как призраки.

— Привет, Антонио, — говорю я, — привет, Рита, привет, Гвидобальдо, как поживаете?

А они не слышат, даже не оглядываются и уходят прочь, легонько постукивая каблуками.

— Еще минутку, прошу вас, друзья, милостивые государи, ваши превосходительства. Почему вы так торопитесь уехать? Вы еще ничего не видели. Скоро зажгутся огни, и улицы станут похожи на те, описанные в романах… не могу припомнить названия. В саду Адмиралтейства каждый вечер в двадцать один ноль-ноль поет дипломированный соловей. Женщины, бледные и прекрасные, облокотясь на парапет набережной, будут ждать кого-то, может быть, даже вас. В королевском дворце семнадцатого века в вашу честь Его Высочество устроит праздник при свете канделябров, неужто вы не слышите, что музыканты уже настраивают скрипки?

Но это неправда. В огромном городе, которого никто из вас не знает и никогда не узнает, в городе, сотворенном из моей собственной жизни (парки, дворцы, прощания, газохранилища, больницы, времена года, казармы, портики, праздники, вокзалы, влюбленности), я совершенно одинок. От одного дома к другому отдается перестук моих шагов. Что ты делаешь? Чего хочешь? Разве не видишь, насколько все бесполезно?

Они уехали. Отсветы фар растворились в ночи, где-то у края пустыни. Никого? Увы, единственные встречающиеся здесь человечьи подобия, как вы, наверное, уже убедились, — лишь призраки; а там, в меандрах нижнего города, могильными холмами копится мрак. Часы на какой-то башне бьют одиннадцать раз.

Нет. Слава Богу, я не совсем одинок. Есть существо из плоти и крови, которое ищет меня. Вот оно трусцой выбегает из глубины проспекта, освещенное зеленоватыми лучами фонарей.

Собака. Длинношерстая. Черная. Глаза у нее кроткие и задумчивые. Она до странности похожа на Спартака, пуделя, что был у меня лет пятнадцать назад. Тот же нос, та же трусца, то же покорное выражение глаз.

Похожа? Да ничего подобного! Это он и есть, Спартак, живой символ далеких лет, которые теперь мне кажутся счастливыми.

Он бежит навстречу и пристально смотрит мне в глаза тяжелым, по-собачьи преданным и в то же время укоризненным взглядом. Сейчас он бросится ко мне, радостно повизгивая.

Но когда до него остается метра два и я уже протягиваю руку, чтобы погладить его мягкую шерстку, он ускользает, отдаляется.

— Спартак! — кричу я. — Спартак!

Но пес не отзывается, не останавливается, даже не поворачивает головы.

Я вижу, как эта заблудшая душа все уменьшается, перебегая от одного фонаря к другому.

— Спартак! — зову я, все еще на что-то надеясь. Бесполезно. До меня доносится постукивание лап по асфальту. И вот уже собаки не видно.

42

ЗАБАСТОВКА ТЕЛЕФОНОВ

© Перевод. Л. Вершинин, 2010

В день забастовки с телефонами творилось что-то неладное. К примеру, говоришь с кем-нибудь — и вдруг в разговор врываются чужие голоса или ты сам вмешиваешься в чужие разговоры.

Около десяти вечера я минут пятнадцать пытался дозвониться приятелю. Не успел набрать последнюю цифру, как стал невольным участником чьей-то беседы, потом второй, третьей, и вскоре началась полнейшая неразбериха. Это была как бы общая беседа в темноте: каждый внезапно вступал в нее и столь же внезапно пропадал, так и оставаясь неузнанным. Поэтому все говорили без обычного притворства и стеснения, и очень скоро создалась атмосфера общего веселья и легкости, свойственная, верно, удивительным и буйным карнавалам прошлого, эхо которых донесли до нас старинные легенды.

Вначале я услышал голоса двух женщин, беседовавших — не правда ли, странно? — о нарядах.

— Ничего подобного, я ей говорю: мы же условились — юбку вы мне сошьете к четвергу, сегодня уже понедельник, а юбка все еще не готова. Знаешь, что я ей сказала: дорогая синьора Броджи, оставляю юбку вам, носите себе на здоровье, если она вам подойдет…

У женщины был тоненький, писклявый голосок, и она тараторила без передышки.

— Умнее не придумаешь! — ответил ей молодой, приятный и нежный голос с эмильянским акцентом. — И что же ты выиграла? Пожалуй, она еще словчит и материал тебе подменит. От этой особы всего можно ожидать.

— Ну это мы еще посмотрим! Ты себе не представляешь, как я разозлилась, я была просто вне себя от ярости. Ну можно ли стерпеть подобную наглость! Ты, Клара, когда пойдешь к ней, сделай одолжение, скажи ей прямо в глаза, что так не обращаются с клиентами. Кстати, Коменчини тоже больше не собирается у нее шить, потому что она испортила ей красный труакар. В нем бедняжка Коменчини на пугало похожа. Вообще, с тех пор как эта особа стала модной, она совсем распоясалась. А помнишь, еще два года назад она юлила перед нами, рассыпалась в комплиментах и уверяла, что просто счастлива шить для таких элегантных дам, а теперь, видите ли, с нее самой надо пылинки сдувать. Она даже говорить стала по-иному, ты заметила, Клара? Заметила, да? Завтра иду к Джульетте, и мне просто нечего надеть. Что ты посоветуешь?

— Полно, Франкина, да ведь у тебя гардероб ломится от платьев, — спокойно ответила Клара.

— Что ты, все это — дикое старье, последний костюмчик я сшила еще прошлой осенью, помнишь, такой хорошенький, фисташкового цвета. К тому же мне…

— Знаешь, а я, пожалуй, надену зеленую широкую юбку и черный джемпер. Черное всем к лицу. А ты как думаешь?.. Может, все-таки лучше надеть шелковое платье? Ну то, новое, серое. Хотя оно скорее вечернее, тебе не кажется?

В этот момент ее перебил грубый мужской голос:

— Вам бы лучше, синьора, обрядиться в платье цвета выжатого лимона, а на голову напялить мамину шляпу с лентами.

Тишина. Обе женщины сразу умолкли.

— Что же вы не отвечаете, синьора Франкина? — продолжал незнакомец. — Может, у вас язык отнялся? Представляете себе, вдруг он откажется служить. Вот было бы несчастье, верно?

Несколько человек дружно рассмеялись. Остальные, должно быть, молча слушали, я в том числе.

Тут уж Франкина не удержалась и сердито зачастила:

— Вы, синьор, не знаю, как вас зовут, просто невежа и грубиян: во-первых, потому, что непорядочно подслушивать чужие разговоры, это всякий воспитанный человек знает, а во-вторых…

— Ого, да вы мне целую лекцию прочитали! Ну не сердитесь, синьора, или, может, синьорина… Ведь я просто пошутил. Извините меня! Если бы вы со мной познакомились, то, надеюсь, сменили бы гнев на милость.

— Да оставь ты! — посоветовала Клара подруге. — Стоит ли обращать внимание на какого-то мужлана! Повесь трубку, я тебе потом перезвоню.

— Нет-нет, подождите секунду. — Эти слова принадлежали другому мужчине, судя по голосу, более вежливому и, я бы сказал, более опытному. — Еще два слова, синьорина Клара, иначе мы никогда не встретимся!

— Ну, не велика беда.

Внезапно в разговор, перебивая друг друга, ворвалось сразу несколько голосов.

— И как вам не надоест болтать, сплетницы?! — возмущалась какая-то женщина.

— Это вы сплетница, нечего в чужие дела нос совать!

— Это я-то сую нос?! Да я…

— Синьорина Клара, синьорина Клара, — голос явно принадлежал тому, вежливому мужчине, — скажите номер вашего телефона. Не хотите? А я, грешным делом, всегда питал слабость к эмильянкам — ну как магнитом к ним тянет.

— Не торопитесь, — отвечал женский голос, видимо Франкина. — Позвольте сперва узнать, кто вы.

— Я-то? Марлон Брандо.

— Ха-ха-ха! — снова дружно рассмеялись невидимые собеседники.

— Бог мой, до чего же вы остроумны!..

— Адвокат, адвокат Бартезаги! Алло, алло, это вы? — Голос принадлежал женщине, до сих пор не вступавшей в разговор.

— Да-да, я. Кто говорит?

— Это я, Норина, вы меня не узнаете? Я вам позвонила, потому что вчера вечером на работе забыла вас предупредить: из Турина…

Адвокат Бартезаги поспешно перебил ее:

— Послушайте, позвоните мне попозже. Незачем, да и неприлично впутывать посторонних в дела, которые касаются только нас.

— Э-э, господин адвокат, — это говорил уже другой мужчина, — а морочить голову молоденьким девушкам прилично?

— Господин адвокат Марлон Брандо неравнодушен к эмильянкам, ха-ха!

— Да перестаньте, прошу вас. У меня нет времени слушать вашу трескотню, мне нужно срочно звонить по делу. — Это вмешалась женщина лет шестидесяти.

— Послушайте только эту мадам! — Я уже узнал по голосу Франкину. — Вы, случайно, не королева телефонов?

— Повесьте наконец трубку, неужели вам не надоело болтать? Я, к вашему сведению, жду звонка из другого города, а вы…

— Значит, вы все время подслушивали? Кто же из нас сплетница?

— Да уймись наконец, дура!

На секунду наступила тишина. В первый момент Франкина не нашлась. Потом парировала торжествующе:

— Ха-ха-ха! От дуры слышу.

До меня донеслись раскаты смеха. Смеялись не меньше двенадцати человек. Затем снова короткая пауза. Может, все сразу повесили трубки? Или просто выжидают? Если хорошенько прислушаться, нетрудно в наступившей тишине уловить слабое дыхание, шорохи, легкое пощелкивание. Наконец снова раздался приятный беззаботный голосок Клары:

— Кажется, теперь мы одни?.. Так что же ты, Франкина, все-таки посоветуешь мне надеть завтра?

В этот момент в разговор вступил незнакомый мужской голос, удивительно красивый, по-юношески свежий, жизнерадостный:

— С вашего разрешения, Клара, я вам дам совет. Наденьте завтра голубую юбку, ту самую, что сшили себе в прошлом году, фиолетовую кофточку, которую вы недавно отдавали в чистку… и, конечно, черную шляпу с широкими полями.

— Кто вы такой? — В голосе Клары зазвучал легкий испуг. — С кем я все-таки разговариваю?

В ответ молчание.

— Клара, Клара, откуда он все это знает? — забеспокоилась Франкина.

Мужчина (без тени иронии). О, я многое знаю.

Клара. Ерунда! Просто вы случайно угадали.

Он. Угадал? Хотите новых доказательств?

Клара (в нерешительности). Ну что ж, послушаем ваши побасенки…

Он. Отлично. У вас, синьорина… слушайте внимательно, есть родинка, малюсенькая родинка… гм… гм… а где — я не решаюсь сказать.

Клара (поспешно). Вы этого не можете знать.

Он. Прав я или нет?

— Вы не можете этого знать.

— Так это или не так?

— Честное слово, ее никто не видел, клянусь, никто, кроме мамы.

— Значит, я сказал правду.

В голосе Клары послышались слезы.

— Ее никто не видел, это гадко с вашей стороны — так зло шутить!

Он (миролюбиво). Да я же не утверждаю, что видел ее, вашу родинку, я лишь говорил, что она у вас есть.

Вмешался чей-то грубый мужской голос:

— Хватит паясничать, шут гороховый!

Незнакомец мгновенно отрезал:

— Полегче на поворотах, Джорджо Маркоцци, сын Энрико, тридцати двух лет, проживающий по улице Кьябрера, семь, рост метр семьдесят, женат, два дня назад подхватил ангину и, несмотря на болезнь, курит в данный момент крепкую сигарету. Хватит с вас? Ошибок нет?

Маркоцци (сразу присмирев). Но кто вы такой? По… позвольте… я… я…

Незнакомец. Не обижайтесь. Давайте лучше развлекаться. Это и к вам относится, Клара. Нечасто ведь удастся побыть в такой веселой компании.

Больше никто не осмелился его перебить или высмеять. Всеми овладела безотчетная тревога, словно в телефонную сеть внезапно проник таинственный дух. Кто он? Волшебник? Сверхъестественное существо, занявшее место бастующих телефонисток? Злой гений? Или сам дьявол? Но голос звучал совсем не демонически, а мягко, ласково:

— Что же вы приумолкли, друзья? Кого испугались? Хотите, я вам спою?

Голоса. Конечно, конечно!

Он. Что же вам спеть?

Голоса. «Скалинателлу»!

— Нет-нет, лучше «Самбу»!

— Нет, «Мулен-Руж»!

— «Я потерял сон»!

— «Эль-байон», «Эль-байон»!

Незнакомец. Ну решайте скорее. А вам, Клара, какая песня больше всего по душе?

— О, мне страшно нравится «Уфемия»!

Он запел. Возможно, это был самообман, но я в жизни не слышал столь красивого голоса. Тембр такой чистый, светлый, чарующий, что у меня сердце дрогнуло. Он пел, а мы все слушали затаив дыхание. Потом загремели аплодисменты, крики: «Великолепно! Браво! Это бесподобно! Да вы же настоящий артист! Вам надо петь на радио, вы заработаете миллионы, поверьте моему слову. Спойте же еще что-нибудь!»

— Только при одном условии: вы все будете мне подпевать.

Это был странный хор. В разных концах города, далеко друг от друга, совершенно незнакомые люди, связанные лишь телефонными проводами, кто лежа в кровати, кто стоя в прихожей, кто устроившись на стуле, с волнением сжимали телефонную трубку. Никто больше не пытался глупо острить, поддеть другого, отпустить вульгарный комплимент. Благодаря таинственному незнакомцу, не пожелавшему назвать ни свое имя, ни возраст, ни тем более адрес, пятнадцать человек, никогда в глаза не видевшие друг друга, почувствовали себя друзьями. Каждый воображал, что беседует с необыкновенно красивыми молодыми женщинами, а тем хотелось верить, что их собеседник — интересный, богатый мужчина с бурным, романтическим прошлым. И где-то в центре стоял удивительный дирижер невидимого хора, каким-то волшебством заставлявший их парить высоко-высоко над черными крышами города. Он-то в полночь и объявил:

— А теперь, друзья мои, все. Уже поздно. Завтра мне рано вставать. Спасибо за приятный вечер…

В ответ — хор протестующих голосов:

— Нет-нет, нельзя же так сразу! Ну еще немного, хотя бы одну песенку, о, пожалуйста!

— Серьезно, больше не могу. Вы уж меня простите. Спокойной ночи, дамы и господа, чудесных вам сновидений, друзья.

У всех было такое чувство, будто их обидели. Сразу помрачнев, собеседники стали прощаться.

— Что поделаешь, раз так, спокойной ночи. Кто бы это мог быть? Ну что ж, спокойной ночи.

Все разбрелись кто куда. Внезапно город погрузился в ночное безмолвие. Лишь я стоял у телефона и напряженно вслушивался. И вот минуты две спустя незнакомец прошептал в трубку:

— Клара, это я… Ты слышишь меня, Клара?

— Да, — ответил нежный Кларин голосок. — Слышу. Но ты уверен, что все уже разошлись?

— Все, кроме одного, — добродушно отозвался незнакомец. — Он до сих пор только молчал и слушал.

Речь явно шла обо мне. С бьющимся сердцем я сразу же повесил трубку.

Кто это был? Ангел? Провидец? Мефистофель? А может, вечный дух странствий и приключений? Воплощение неожиданностей, поджидающих нас на каждом углу? Или просто надежда? Древняя, неумирающая надежда, которая таится всюду, даже в телефонных проводах, и способна освободить и возвысить человека.

43

ЗА ВЕТРОМ ВОСЛЕД

© Перевод. Т. Воеводина, 2010

Хоронили учителя словесности Изидоро Медзаробу. За гробом шли сослуживцы, ученики, начальство, делегация колледжа имени Джамбаттисты Вико, актеры любительского театра. Для театра покойный сочинял пьесы на местном наречии под псевдонимом Добис Медзаба, впрочем, люди ходили на них не из интереса, а вроде как из сочувствия к автору. Траурная процессия тянулась в сторону церкви, как вдруг на ее пути, у дома 71 по улице Ньютона, появился Федерико Паньи, литературная знаменитость. Скорбящие онемели. Раньше всех нашелся господин в черном:

— Мы так тронуты, так тронуты, маэстро, вы просто не представляете! Ах, Доро, Доро, то-то бы порадовался, бедняжка! — И находчивый господин бесцеремонно выдернул из когорты непосредственно сопровождавших гроб самое незначительное лицо, по виду бедного родственника, и в образовавшуюся брешь вставил знаменитого поэта.

Паньи ничего не оставалось, как, придав собственной физиономии выражение приличествующей случаю скорби, пристроить левую руку к гробу и двинуться вместе со всеми. Правую он заложил за фалду добротного английского пальто.

Оно и к лучшему, подумал литератор, и говорить ни с кем не надо. Определенно к лучшему.

Вокруг бестолково суетились друзья и знакомые почившего — толпа никак не могла принять вид процессии. Все взоры были устремлены на поэта. Не изменяя скорбного выражения лица, знаменитость принялась вертеть глазами в разные стороны, тайно вкушая микроскопический триумф. Встретившись взглядом со знакомым, маэстро позволял себе слабую полуулыбку, которая, едва возникнув, таяла в уголках рта, не изменяя общего меланхолического настроя. Маэстро был положительно недурен собой: темно-синее пальто сдержанно-элегантного силуэта, серый кашемировый шарф, копна слегка тронутых сединой волос и вся фигура — точеная, прямая, с изящно опущенной, сообразно прискорбным обстоятельствам, головой. Да что говорить — хорош. Мужчина в лучшей поре, в поре зрелости. В двух шагах от себя поэт непроизвольно обнаружил стайку молоденьких девушек-студенток, с восторгом взиравших на знаменитость. Одна, премиленькая, в каракулевой шубке, просто глаз отвести не могла. Маэстро ответил ей пылким и недвусмысленным взглядом. Девушка зарделась. Сердце поэта затрепетало торжеством. «Разрази меня гром, если завтра же она не позвонит!» — сказал себе интересный мужчина.

— Нет, нет и нет, — решительно возразила дочери донна Летиция Дзагетти Брин, — ни на какой бал ты не пойдешь. И больше не будем об этом говорить.

— Ну мамочка! — умоляла дочка. — Я обещала, все пойдут. Все, решительно все: и Габриэлла, и Андреина, и Лу, и Фабриция. А ты ведь знаешь, что ей тоже вечно всё запрещают.

— Другие пускай идут, а ты на этот раз посиди дома. В этом году там на редкость смешанное общество. Знаешь, кто туда собрался? Буракки с дочерью, да-да, та самая, аптекарша.

— Ну, знаешь, мама, сейчас уже пора оставить эти предрассудки.

— Предрассудки или не предрассудки, но ты моя дочь, и я тебе на праздник идти запрещаю. Запрещаю, слышишь?

— Ну мамочка, это же благотворительный бал, в пользу сирот или, в общем, детей… или что-то в этом роде.

— Благотворительный взнос мы можем сделать, но на бал ты не пойдешь. Удивительно, что ты не понимаешь простейших вещей! Ты не из простой семьи, нельзя забывать об этом. Не спорю, порой это приводит к некоторым — как бы это сказать? — неудобствам, что ли, ограничениям. Но существуют, моя милая, определенные обязательства, вот именно, обязательства, и никто не дал тебе права манкировать… Ах, я знаю, для тебя все это глупости, пустой звук, одно слово — предрассудки. Дай тебе волю — все пустила бы прахом. А ты взгляни на портрет твоего прадеда. Вот это были люди! Ты только погляди, какая осанка, сколько благородства — да что говорить! В общем, так: на бал ты не идешь.

Адвокат Серджо Предиканти, 55 лет (специальность: дела о признании брака недействительным), поехал к портному на вторую примерку костюма. Костюм темно-синий в красную полосочку, тонкую-тонкую, настолько тонкую, что невозможно разглядеть.

— Нет, это положительно нестерпимо! — Адвокат от раздражения залился краской. — Всегда, всегда одно и то же! Миллион раз говорено-переговорено — и все одно и то же! Плечи, поглядите, что за плечи вы мне сделали, Мардзони, бестолковый вы человек! Где вы только видывали такие плечи? Это же ужас что такое, а не плечи, кошмар какой-то, а не плечи, страх Божий, наказание Господне, а не плечи! А это что за горб, я вас спрашиваю? Извольте отвечать, откуда вы взяли этот горб?

— Не волнуйтесь, главное, не волнуйтесь, господин адвокат, сейчас, в один момент мы все поправим, в один момент, все в лучшем виде, в лучшем виде, будете довольны! — Портной черкал мелком ему лишь ведомые линии на будущем костюме.

— В лучшем виде! — сердито пробормотал адвокат. — В лучшем виде! Вечно так говорит, а потом… потом — тьфу, бестолковщина одна! Да вот еще кстати: на рукаве четыре пуговицы. Четыре! Ясно вам, Мардзони, что значит четыре пуговицы? Да никаких фальшивых петель, все четыре чтоб расстегивались, как полагается. Запишите себе: четыре пуговицы. А то выйдет, как в тот раз, когда вы…

Пьеро Скарабатти, крестьянин, стоя на краю компостной ямы, сгружает туда вилами соломенную подстилку из стойла. Дело под вечер, в этот час дон Ансельмо, священник местной церкви, совершает свой обычный моцион. Он остановился и с ласковой улыбкой наблюдает праведные труды своего прихожанина.

— Ай да молодец, Пьеро! — хвалит дон Ансельмо. — Большая сила у тебя в руках.

— А вы разве прежде не знали, дон Ансельмо? Я ведь знаменит через это.

— Через что? — не понял дон Ансельмо.

— Да вот через это самое, — заулыбался Пьеро. — Сами поглядите — почитай, три пуда зараз на вилы насаживаю. Ровно спагетти на вилке. Оп-ля — видали как? Четыре пуда за один взмах — не худо, верно? А вы про меня и не слыхали ничего? Неужто не слыхали? У нас в округе никто так не умеет, между стариками и то таких не сыщешь, чтоб могли зараз три пуда.

Гульельмо Какопардо, профессор, специалист по административному законодательству, читает вместе с коллегой верстку нового журнала «Вопросы общественного права».

— Вот хоть ты скажи, Джарратана, объективно скажи, на что все это похоже? Вот именно, что ни на что. Да слыханное ли дело, чтобы заслуженных людей печатали рядом со всякими там желторотыми приват-доцентиками, которые преподают-то без году неделя? В алфавитном, видите ли, порядке! А что у нас стаж тридцать лет — им на это наплевать. В алфавитном порядке! Хоть бы уж выделили, на худой конец, наши фамилии каким-нибудь там особым шрифтом, что ли, черт его знает… Так ведь нет же, всех в одну кучу, всех навалом, всех без разбору. Да они это нарочно сделали, видит Бог, нарочно, знаю я эту публику, этих выскочек, полузнаек! Я ведь не о себе пекусь — тут дело принципа, здесь, ежели угодно, честь затронута, не моя честь — университета. И потом, справедливость, где элементарная справедливость? Сегодня, сегодня же вечером я напишу им, что снимаю, решительно снимаю свою фамилию. Мне лично плевать на эту чепуху, но есть, в конце концов, честь университета, ты согласен со мной, Джарратана?

Несси Смидерле, 59 лет (компания «Смидерле & Кунц» — черные металлы), пошла осветлить волосы. Она с нетерпением глядела на себя в зеркало, покуда парикмахер заканчивал работу.

— Изумительные волосы, синьора, — льстил парикмахер. — Обрабатываются просто бесподобно!

— А вам не кажется, Флавио, что вышло светловато? Мне думается, с платиновым отливом было б лучше.

— Да вы шутите, синьора! — словно бы даже испугался Флавио. — Я вам сделал точка в точку цвет «аркадия», в кафе «Сосайэти» сейчас все так красятся. А у вас головка под Марлона Брандо, так что это ваш оттенок, решительно ваш.

— А если добавить чуть-чуть кирпичного… как это… цвета обожженного кирпича? Может, вышло бы, так сказать, более по-молодежному, а? Как вы думаете, Флавио?

— Нет и нет, уважаемая синьора! Если прическа под Жанну д'Арк — тогда, на крайний случай, можно, но у вас, у вас совершенно другое дело. Да вы взгляните, вы только взгляните на себя, дражайшая синьора! Ведь это мальчишка, положительно мальчишка, мальчишка из Сен-Жермен-де-Пре!

— Правда, Флавио? — изумленно выдохнула Несси.

— О, синьора!..

Воскресным вечером в кафе, где обыкновенно собираются спортсмены, вдруг воцарилась тишина. Толпа почтительно расступилась перед сухоньким прихрамывающим мужичонкой. Посетители во все глаза смотрели на вошедшего.

— Кто это? Кто это? — шушукались в толпе.

— Кто, кто! Будто не знаешь! Да это же Беппино Страцци. Он с самим Аттаванти в приятелях.

Ввиду короткого знакомства с Мауро Аттаванти, знаменитым центральным нападающим, Страцци пользовался в этих кругах всемыслимыми почестями. За столом, который считался «его», сидели четверо респектабельного вида субъектов, облаченных в светлые верблюжьи пальто. При виде знаменитости все четверо проворно вскочили, любезно осклабясь. Мужичонка опустился на стул, даже не поблагодарив. Он был в бешенстве. Человек двадцать поднялись с мест, окружив знаменитость в ожидании сенсации. В гуле вопрошающих голосов выделялся резкий голос Страцци:

— Нет, ребята, так дело не пойдет! Ишь, чего надумали! — (Три часа назад Аттаванти дисквалифицировали за действия против судьи.) — Да он его и пальцем не тронул. Все видели своими глазами. Господи, духота тут у вас какая! А ну, отодвиньтесь немножко, и так дышать нечем.

Мужичонка распалялся все сильнее, опьяненный собственной популярностью. Сквозь толпу, лавируя, пробирался официант с подносом.

— Позвольте… извините… Пунш для кавалера Страцци.

В толпе тотчас образовался проход.

— Вот удружил, Джакомо! — поощрил официанта Страцци, заканчивая спектакль. — Хоть одна душа вспомнила о бедолаге Беппино.

— Однако! — хмыкнул кто-то в толпе.

Потом послышался хриплый голос:

— Мауро мне сказал… Мауро знает… Если бы он меня тогда послушался… Мауро мне слово давал…

— А знаешь, Джозефа, с кем я познакомилась на Прочиде? С графиней Лизой Скварча. Это ведь твоя кузина, верно?

Красавица Джозефа Скварча вмиг превратилась в змею, которой наступили на хвост.

— Лиза Скварча — моя кузина?!

— Но ты ведь знаешь ее?

— Может, видела раз. Мы всегда старались держаться подальше от этих голодранцев.

— Но все-таки она тебе родня или нет?

— Да никакая не родня! Разве что седьмая вода на киселе, по какой-нибудь боковой линии. И притом никакая она не графиня.

— Но там все ее звали графиней. А у мужа ее вышита корона, на этом, как его…

— Ради Бога! Графский титул во всей родне только у нас. Массимо хорошо знает нашу родословную.

— И все же, Джозефа, я тебе клянусь…

— Извини, пожалуйста, Лаура, за прямоту, но мне не по нутру, когда всякая шваль пользуется тем, что они наши однофамильцы! Лиза — графиня! Держите меня! — Джозефа истерически захохотала.

— Извини, ради Бога, — смутилась подруга. — Я не думала…

— Ты меня извини, — успокоилась Джозефа. — Меня всегда зло берет, когда разные там графья…

Мэр города отправился посмотреть новое оборудование, установленное в отделе учета населения. Начальник отдела Клаудио Вичедомини разъяснял начальству, какие воистину сказочные возможности открывает новая электронная установка, заведенная в мэрии совсем недавно.

— Эта машина, — повествовал начальник отдела, — выполняет за три секунды работу, на которую прежде уходил целый рабочий день у одиннадцати служащих. — Он широким жестом указал на огромный щит, весь в каких-то кнопочках и рычажках. — Вот, к примеру, господин мэр, вы можете выбрать любой, ну совершенно любой день в прошлом и за три секунды получить полную демографическую картину нашего города на это число.

— Ну, положим… — задумался мэр, — положим, шестнадцатое июня… тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года.

— Превосходно! — обрадовался Вичедомини. — Нажимаем кнопки — вот так. И получаем…

Послышалось легкое жужжание: нечто таинственное происходило в чреве машины. Через секунду в корзину выпала картонная распечатка.

— Ага! — возликовал Вичедомини. — Вот полная картина демографического состояния нашего города на указанную вами дату. С одной стороны указаны рождения — заметьте, все по часам, а с другой, обратите внимание, — смерти.

Мэр из вежливости взял распечатку в руки и рассеянно пробежал глазами графу смертей: Коцци Летиция, в браке Дзагетти Брин, Предиканти Серджо, Скарабатти Пьеро, Какопардо Гульельмо, Альфонси Эрнеста, по мужу Смидерле, Страцци Джузеппе, Паньи Федерико, Пассалакуа Джозефа, по мужу Скварча…

— Паньи, Паньи, — пробормотал мэр, что-то припоминая. — Паньи Федерико, где-то я слышал эту фамилию.

— Правда, изумительно? — прервал его воспоминания Вичедомини.

— Изумительно, — рассеянно отозвался мэр.

— А теперь пройдемте посмотрим картотеку, позвольте, я пойду первым. — Вичедомини, не переставая улыбаться, повернулся к девушке-служащей. — Синьорина Элиде, не забудьте потом выключить свет.

44

ДВА ВЕСА, ДВЕ МЕРКИ

© Перевод. Л. Вершинин, 2010

Бенджамен Фаррен, журналист, сел на диван, поставил на колени портативную машинку, вложил лист чистой бумаги, закурил трубку и, улыбаясь, начал писать:

Главному редактору «Нью-глоуб»

Уважаемый господин редактор!

Как старый и преданный читатель еженедельника, которым Вы руководите твердой рукой и с большой мудростью, позволю себе выразить свое скромное суждение, побуждаемый единственно желанием внести, пусть весьма незначительный, вклад в дело, коему Вы с великой верой служите.

В последнее время на страницах «Нью-глоуб» появляются статьи на самые разные темы за подписью некоего Макнамары. Не знаю, кто он и за какие заслуги приглашен сотрудничать в печатном органе, который вполне справедливо признан наиболее серьезным и авторитетным еженедельником нашей страны. Однако не только я, но и многие весьма культурные и занимающие высокое положение читатели целиком разделяют мое мнение, считая, что подобные статьи несовместимы с профессиональным достоинством и благородством устремлений, отличающими «Нью-глоуб». Общие фразы, жалкие потуги на остроумие, длинноты, ошибки и т. д. и т. п.

Исписав целую страницу, он начертал: «Ваш искренний друг». Затем, сложив лист, сунул его в конверт, аккуратно вывел адрес, наклеил марку, взял шляпу и зонтик, вышел из дома и опустил письмо, после чего, с наслаждением вдыхая теплый летний воздух, отправился в редакцию «Нью-глоуб».

— Добрый вечер, господин Фаррен, — почтительно поклонился швейцар.

— Добрый вечер, Джереми, — добродушно ответил Фаррен.

В коридоре на втором этаже он встретил Макнамару.

— Здорово, старый пират! — приветствовал Бенджамен коллегу, дружески хлопнув его по плечу. — А знаешь, твоя вчерашняя статья совсем недурна. Ты просто молодец!

Молодой Макнамара, покраснев, смущенно пробормотал:

— Спасибо.

— Что новенького? — сразу же спросил Фаррен, входя в комнату хроникеров.

— Ничего особенного, — ответил его помощник. — Открытие выставки тканей, мелкая кража, конфискация наркотиков.

— Снова марихуана?

— Нет, на этот раз кокаин.

— Есть задержанные?

— Ни одного. Они чисто работали.

— Что ж, несколько суровых фраз не помешают. Вежливый, но твердый упрек начальнику полиции. Необходимо для порядка!

Бенджамен велел принести ему сведения, усмехнувшись, снял пиджак, подвинул пишущую машинку, закурил трубку и начал строчить:

Почти ежедневно мы слышим жалобы на плохое обслуживание, — тут Фаррен ухмыльнулся, заранее предвкушая эффект своей едкой остроты, — но никто не может пожаловаться на перебои в снабжении наркотиками. О нет, господа! Наш город имеет полное право гордиться — если только тут вообще уместно слово «гордиться» — тем, что он занимает первое место в стране по торговле проклятой отравой! Весьма прискорбно сознавать, что в то самое время, когда честный гражданин после целого дня тяжелой общественно полезной работы спит сном праведника, негодяи выползают из грязных нор и сеют ядовитые семена разврата и дурмана. Разве это не самая гнусная форма преступления? Разве это не предательство по отношению ко всем порядочным людям? Разве это не равнозначно удару ножом в спину? А раз так, то неужели мы не вправе требовать от властей более энергичных и действенных мер?..

— Стой! Стой! — крикнула шоферу синьора Франка Амабили. (Платье из ангорской шерсти.)

Великолепный серый «бентли», покачнувшись, застыл. Синьора с девичьей проворностью выскользнула из машины и тут же накинулась на возчика, застрявшего на подъеме.

— Тебе не стыдно? Лупить без пощады бедное животное, которое и на ногах-то не стоит? Ах ты негодяй!

— Но он идти не хочет, — ответил возчик, снова ударив мула по спине ручкой хлыста.

— Ах, не хочет идти! — воскликнула синьора Франка. — Я из общества зашиты животных, — не унималась она. — Сейчас мы тебя кое-куда отведем.

— Но разве не видите, он просто заупрямился, — робко запротестовал возчик, понимая, что это неожиданное и странное вмешательство не предвещает ничего хорошего.

— Ну и как же тебя зовут?

Франка Амабили вынула из сумочки записную книжку. Она научит этого подлого невежу обращаться с животными!

Час спустя она с мужем и подругой уже сидела в ресторане.

— Для начала креветки? — вкрадчивым голосом подсказал метрдотель. — Или, может быть, копченого лосося?

— О, прекрасная идея! — одобрила синьора Франка. — Мне порцию лососины.

Внезапно выхваченный из ледяной воды, где он весело гонялся за своими друзьями, лосось с немым изумлением озирался вокруг, судорожно разевая рот.

— Ого, да он на полцентнера тянет! — возликовал рыбак. — Эрнест, помоги, а то мне одному не справиться.

Непринужденно болтая, они бросили добычу в лодку. Там рыба еще долго билась в агонии, ее глаза молили о пощаде, и мутнеющими мыслями она уносилась к горному озеру, окруженному сверкающими ледниками.

— А на первое? — спросил метрдотель елейным голосом, вынув карандаш из блокнота.

— Я не голодна, — сказала Франка Амабили. — Принесите мне бульон, а потом телятину, обвалянную в сухарях, но только парную.

Совершенно ошалевший теленок оглянулся назад, ища защиты, но вокруг были столь же обезумевшие от страха животные. Рев, глухие удары, хриплые голоса людей. По морде больно хлестнул железный прут, заставив вскинуть голову. Теленок попытался спастись бегством, но что-то схватило его словно клещами и приковало к месту. Надвинулась черная тень. Запах крови. Теленок жалобно замычал. Огненная яростная струя пронзила ему череп.

— А сейчас я вас повеселю, — сказала синьора Амабили. — Со мной приключилась забавная история. Знаешь, Джулио, тот перекресток у подземного перехода? Там один возчик, форменный негодяй…

Семь человек, работая кирками и заступами, отыскали наконец подземный ход и проникли в гробницу фараона. Там они нашли несметные сокровища. Не успели они вынести награбленное, как стража подняла тревогу. Когда они выбрались наружу, сгибаясь под тяжестью массивных золотых украшений, их плотным кольцом обступили люди.

Появился палач. Первые лучи солнца осветили розоватый песок и на нем семь плавающих в крови голов. Всемогущий Господь с высоты небес взглянул на землю и все увидел. На мгновение он смежил веки.

Когда он вновь открыл глаза — сколько времени прошло? — всего мгновение, равное, должно быть, тысячелетиям, — семь человек, также вооруженных кирками и заступами, пытались раскопать потайной ход. Была глубокая ночь, и божественная луна озаряла нежным светом неподвижные камни пустыни. Наконец таинственные незнакомцы проникли через подземный ход в гробницу фараона. На земле валялись драгоценные камни, золото, несметные, сказочные богатства! Когда грабители выбрались наружу со своей фантастической добычей, безжизненная равнина все еще была залита печальным светом уплывавшей за горизонт луны, но у входа их ждала толпа взволнованных людей.

Тишину ночи разорвали аплодисменты. Несколько молодых людей подбежали к главарю шайки и забросали его вопросами. Вспышка магния. Толпа глухо зашумела.

— Мне нечего сказать, — надменно ответил главарь грабителей. — В свое время я доложу обо всем королевскому археологическому обществу.

Освещенные заходящей луной, журналисты бросились к машинам и помчались через пески в город, чтобы передать в столицы крупнейших государств телеграфные сообщения об удивительном открытии.

К главарю шайки торжественно приблизился араб и, низко склонившись, протянул узенький бланк. За ним подошел второй, третий. Это были поздравления глав правительств руководителю археологической экспедиции. Это была всемирная слава.

Под портиком стоял плохо одетый человек, держа в правой руке кончик веревки. Другой конец веревки был пропущен через большую круглую дыру в лежавшую на тротуаре коробку из-под обуви. Словно боясь, что кто-то сможет открыть коробку изнутри, ее владелец положил сверху камень весом килограмма в четыре.

— Ну, не упрямься, Пиролино, — говорил человек, обращаясь к коробке и делая вид, будто слегка дергает веревку. — Не бойся, покажись добрым господам. Что поделаешь! — И человек обернулся к нескольким зевакам, как бы прося у них прощения. — Сегодня он не в духе. Обиделся, видно. А ведь только вчера он даже сальто-мортале сделал. — Затем снова обратился к коробке: — Вылезай же, Пиролино! Не заставляй любезных зрителей так долго ждать. А вот и две барышни подошли. Неужели ты, Пиролино, не хочешь посмотреть, какие они красивые?! — Тут человек подпрыгнул. — Видели, господа, видели? Он на мгновение высунул мордочку! А вы, барышни, ничего не заметили?

— Сама не знаю, — засмеялась одна из девушек. — Я как-то не успела разглядеть.

— Хватит, Нене, пошли, — сказала подруга, незаметно толкнув ее локтем. — Нечего терять попусту время!

— Почему же попусту? — возразила Нене. — По-твоему, Минни, он не покажется?

— Кто?

— Зверек.

Минни залилась громким смехом.

— Нет, ты просто неподражаема, Нене! Неужели ты еще не догадалась, что в коробке ничего нет? Ведь он же шарлатан! А этот фокус ему нужен, чтобы привлечь внимание прохожих. Потом в удобный момент он вытащит из кармана лотерейные билеты и начнет предлагать их всем.

Так, весело болтая, девушки дошли до картинной галереи. Решили зайти. В тот день был вернисаж мексиканского художника Хосе Уррубии. На стенах — примерно двадцать больших картин, сплошные переливы желто-коричневых пятен. Седой, с мясистым носом господин в бархатной куртке давал пояснения окружившей его группе дам.

— Вот, — он показал на картину, исчерченную наползавшими друг на друга маленькими ромбами, — это произведение весьма типично для второго периода творчества Уррубии. Картина принадлежит музею в Буффало. Как видите, здесь тональность преобладает над ритмическим поиском, который, однако, всегда налицо на полотнах Уррубии. Правда, вы можете возразить, что поэтическая модуляция тут менее заметна, гм… гм… менее насыщенна, чем в его ранних картинах. Зато какая свобода выражения! И в то же время какой строгий, суровый, я бы даже сказал, диалектический хроматизм. А теперь, дорогие друзья, перейдем к удивительному документу эпохи — «Диалогу пятому». Знаете, как охарактеризовал его Альберт Питчелл? Манихейство, манихейство tout court.[27] Вдумайтесь только. Манихейство! Дуалист противоположных импульсов драматизирует фундаментальное единство картины, внезапно возникающее со всей очевидностью из… гм… гм… из орфического raptus,[28] который только Уррубия мог детерминировать, что он и сделал, подчинив его геометрическому скандированию. Тут, естественно, у нас возникает желание отождествить определяющий лирический момент, как бы это сказать… с метафизической случайностью графизма…

Минни в экстазе упивалась каждым его словом.

— Довольно, идем! — прошептала Нене подруге, толкнув ее локтем. — Я ничего в этих картинах не понимаю.

— Ну знаешь! Прости меня за откровенность, но у тебя вкусы провинциалки. Ведь это просто чудо!

45

ТЩЕТНЫЕ МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Против мошенников

Лео Бусси, тридцатилетний торговый агент, вошел в филиал № 7 Национального кредитного банка, чтобы получить деньги по чеку на предъявителя — всего 4000 (четыре тысячи) лир.

В зале не было окошечек, а тянулся длинный барьер, за которым сидели служащие.

— Что вам угодно? — любезно спросил один из них.

— Мне надо получить деньги по чеку.

— Пожалуйста, — сказал служащий и, взяв чек в руки, внимательно изучил его с обеих сторон. Потом сказал: — Пройдите, пожалуйста, туда, к моему коллеге.

Коллеге было лет пятьдесят. Он долго разглядывал чек, поворачивая его так и эдак, покашлял, внимательно посмотрел поверх очков в лицо клиента, потом еще раз на чек и опять на Бусси, словно рассчитывал обнаружить в них какое-то сходство, и наконец изрек:

— У вас здесь текущий счет?

— Нет, — ответил Бусси.

— Удостоверение личности имеется?

Бусси протянул ему свой паспорт. Служащий взял его, унес к своему столу, сел, перелистал все странички и начал выписывать в какой-то бланк номер паспорта, дату выдачи и так далее. Вдруг он замер, поправил очки и пожевал губами.

— Что-нибудь не так? — спросил Бусси, и ему стало не по себе: похоже, его приняли за гангстера.

— Ничего, ничего, — ответил служащий, непонятно улыбаясь. С этими словами он взял паспорт и направился за консультацией к заведующему, который сидел за большим столом в глубине помещения.

Они о чем-то посовещались, то и дело поглядывая на клиента. Наконец служащий вернулся.

— Вы впервые пользуетесь услугами нашего банка? — спросил он.

— Да, впервые. Может, у меня там не все в порядке?

— Ничего, ничего, — повторил служащий с той же улыбочкой. Затем он заполнил расходный бланк, дал его клиенту подписать, взял бланк обратно, открыл паспорт и стал сличать подписи. Тут у него, очевидно, возникли какие-то новые сомнения, и он вторично отправился советоваться с заведующим.

С того места, где стоял Бусси, слов их было не разобрать. (Сколько возни из-за каких-то четырех тысяч лир! — думал он. — А если бы мне надо было получить сто тысяч?)

Наконец служащий с Божьей помощью во всем разобрался и вернулся к барьеру, пожалуй, даже разочарованный тем, что у него нет больше повода для дальнейших расследований.

— Теперь все. Можете пройти в кассу, — сказал он и вместе с паспортом вручил ему нумерованный талончик.

Когда подошла его очередь, Бусси протянул этот талончик в окошко кассы. Кассир, тучный мужчина с властным лицом, внимательно повертел в руках чек, заглянул в квитанцию, посмотрел на Бусси и снова на чек — казалось, он тоже пытается найти какое-то загадочное сходство между банковским чеком и живым человеком — и наконец пробил листок специальным компостером, затем еще раз внимательно рассмотрел бумажку и положил ее в стоящий сбоку ящичек. После чего он, почти священнодействуя, извлек из стола банкноты, профессиональным жестом пропустил их с хрустом между пальцами — одна, две, три, четыре ассигнации по 10 000 (десять тысяч) лир — и передал их клиенту.

Против шпионов

Антонио Ланчеллотти, крупный государственный чиновник и человек в высшей степени осмотрительный, встречает в министерстве заместителя инспектора Модику, с которым, хотя тот и ниже по чину, приходится считаться: всем известно, что он доносчик.

— Ну, что слышно, дорогой Модика, — задает он глупый вопрос, просто так, из любезности, — что новенького?

— О, — восклицает Модика, качая головой, — прямо хоть уши затыкай, можете мне поверить! В нашем министерстве только и знают, что злословить!..

— О ком же? — спрашивает Ланчеллотти и весело смеется.

— Да обо всех, ваше превосходительство, обо всех, даже о людях самых честных и имеющих безупречную репутацию.

— И о вас тоже, старина?

— Ну как же, конечно, конечно! Ладно бы говорили только обо мне — я что? Последняя спица в колеснице. Так ведь и вас не жалуют, если уж говорить начистоту!

— И меня? — спрашивает Ланчеллотти с тревогой.

— Да не принимайте вы близко к сердцу, ради Бога! Все это гнусная клевета.

— Клевета? Но почему?

— Хотите знать все как есть?.. Да нет, нет, лучше не портить себе нервы!

Но его превосходительство Ланчеллотти уже не может успокоиться:

— Давайте, давайте, дорогой Модика, выкладывайте… Имею же я право знать!

Наконец, уступая его настояниям, Модика решается:

— Знаете, что они имеют наглость утверждать? Знаете? Что вы смутьян, что вы систематически клевещете на главу нашего государства маршала Бальтадзано, что вы…

— Я? Я? Да я для Бальтадзано жизни не пожалею! Да я каждый вечер на сон грядущий обязательно читаю какую-нибудь выдержку из его сочинений!

Поглядев на него внимательно, Модика замечает:

— Послушайте, что я вам скажу. Даже если бы так оно и было…

— Что было?

— Даже если бы вы действительно назвали Бальтадзано кретином… Да ладно, ладно, будем откровенны, ваше превосходительство, ведь разговор этот останется между нами: вы не заметили, что с некоторых пор наш маршал… ну, как бы это сказать… что он вроде бы уже не такой, как прежде. Конечно, он еще не совсем впал в детство, но…

— Да вы что, вы что! — возмущается Ланчеллотти (а сам думает: вот он, шпик, вот он, провокатор. Как себя выдал!) — Наоборот! Его последние выступления, на мой взгляд, еще даже лучше — если это вообще возможно — прежних, сильнее, ярче, глубже.

— А эта его, скажем прямо, негативная позиция в отношении планов коренного улучшения, предложенных министром Хименесом? Вы как, ее разделяете?

— Еще бы! В этом вопросе маршал, — (здесь он повышает голос, чтобы его услышали и трое проходящих мимо сотрудников министерства), — обнаруживает гениальное понимание подлинных проблем нашей страны! Наш великий Бальтадзано — это орел, дорогой мой Модика, Хименес в сравнении с ним… ну, не скажу воробей, но… почти! Наш маршал, дорогой Модика, — политический ум, равного которому в этом веке еще не было.

Трое служащих, остановившись, прислушиваются к разговору с огромным интересом. Потом один из них подходит к Модике и протягивает ему газету. Краем глаза Ланчеллотти видит какой-то заголовок, набранный крупным шрифтом.

— Что там такое? — спрашивает он, заподозрив неладное.

— Да ничего, ничего.

— Нет, покажите.

Через всю первую страницу тянется шапка: «Решение Национальной Хунты», а под ней: «Бальтадзано вынужден покинуть свой пост из-за политических разногласий. Своевременный арест срывает его план побега за границу. Председателем Совета министров провозглашен Хименес».

Ланчеллотти чувствует, как земля уходит у него из-под ног. Пошатнувшись, он с трудом выдавливает из себя:

— Но вы, вы, Модика, знали об этом?

— Я? — удивленно восклицает тот с сатанинской улыбкой. — Я? Да что вы, впервые слышу!

Против воров

После того как в округе было совершено три ограбления, крупный собственник Фриц Мартелла потерял покой из-за страха перед ворами. Он никому больше не доверяет: ни родным, ни слугам, ни собакам, хотя все они честно стерегут его имущество. Куда спрятать золотые монеты и фамильные драгоценности? Дом — место ненадежное. Рассчитывать на сундук, служивший ему до сих пор вместо сейфа, просто смешно. Хорошенько поразмыслив и не сказав никому ни слова, он выходит однажды ночью из дому, прихватив ларец с драгоценностями и лопату, и направляется в лес, на берег реки. Там он выкапывает глубокую яму и зарывает в ней свой ларец.

Но, вернувшись домой, начинает себя корить: «Вот дурак! Как это я не сообразил, что разрытая земля может вызвать подозрение? Вообще-то в том месте никто не ходит, что верно, то верно, но как знать, вдруг туда занесет какого-нибудь охотника и он увидит свежераскопанную землю? И вдруг он из любопытства тоже захочет в ней покопаться?» От этих сомнений Мартелла проворочался в постели всю ночь напролет.

Между тем перед самым рассветом три разбойника в поисках подходящего места, где бы можно было закопать труп ограбленного и зверски убитого ими ювелира, забрели в лес на берегу реки и, к великой своей радости, наткнулись на пятачок, где неизвестно кто и зачем совсем недавно содрал весь дерн. Здесь они впопыхах и зарыли труп ювелира.

На следующую ночь снедаемый беспокойством владелец богатств вновь приходит в лес с лопатой, чтобы забрать свои ценности: надо подыскать для них другой, более надежный тайник.

Но едва он начинает копать, как у него за спиной раздаются шаги. Обернувшись, он видит, что к нему спешит не меньше десятка вооруженных людей, освещающих себе путь фонарями.

— Ни с места! — приказывают ему.

Мартелла так и застывает с лопатой в руке.

— Что ты здесь делаешь среди ночи? — спрашивает его начальник полицейского патруля.

— Я? Ничего… я владелец… вот, копаю… я здесь закопал свой ларец…

— Вот как? — усмехается полицейский. — А мы здесь ищем труп убитого! И еще мы ищем его убийц.

— Ни о каком трупе я не знаю. И сюда, повторяю, я пришел за своей вещью…

— Ну что ж, отлично! — восклицает начальник патруля. — В таком случае ты можешь продолжать. Копай, копай! А мы посмотрим, что ты там выкопаешь.

Против любви

Теперь, когда он уехал и больше уже не вернется, когда он исчез, вычеркнут из жизни и словно бы умер, ей, Ирене, остается призвать на помощь все мужество, какое только можно просить у Бога, и вырвать эту несчастную любовь из своего сердца с корнем. Ирена всегда была сильной девушкой, сильной будет она и теперь.

Ну вот и все. Это было не так страшно, как казалось, и длилось не так уж долго. Не прошло и четырех месяцев, а она уже совершенно свободна. Чуть похудела, чуть побледнела, кожа ее стала как будто прозрачнее, зато ей стало легче, и во взгляде у нее появилась этакая томность — как у человека, перенесшего тяжелую болезнь; томность, за которой уже угадываются новые, смутные надежды. О, она держалась молодцом, просто героически, она сумела взять себя в руки, яростно отринув всякие иллюзии, всякие милые сердцу воспоминания, хотя, несмотря ни на что, им так отрадно предаваться. Уничтожить все, что у нее осталось в память о нем, пусть это всего лишь какая-то булавка; сжечь его письма и фотографии, выбросить платья, которые она надевала при нем, на которых, возможно, оставили свой невидимый след его взгляды; избавиться от книг, прочитанных им, — ведь одно то, что они оба их читали, было похоже на некое тайное сообщничество; продать собаку, которая уже привыкла к нему и бежала встречать его к калитке сада; порвать с общими друзьями; даже в доме все изменить, потому что на этот вот выступ камина он оперся однажды локтем, потому что вот эта дверь как-то утром открылась и за ней был он; потому что звонок у двери продолжал звенеть так же, как звенел, когда приходил он; и в каждой комнате ей мерещился какой-нибудь таинственный след, отпечаток, оставленный им. И еще: надо приучить себя думать о чем-то другом, окунуться с головой в изнурительную работу, чтобы по вечерам, когда воспоминания особенно мучительны, на нее камнем наваливался беспробудный сон; познакомиться с новыми людьми, бывать в новых местах, изменить даже цвет волос.

И всего этого она добилась — ценой отчаянных усилий, не оставив ни лазейки, ни щелки, через которые к ней могли бы пробиться воспоминания. Она сделала все. И исцелилась. Сейчас утро, и Ирена в красивом, только что взятом от портнихи голубом платье выходит из дому. На улице светит солнце, она чувствует себя здоровой, молодой, духовно чистой и свежей, как в шестнадцать лет. Может, даже счастливой? Почти.

Но вот из какого-то соседнего дома до нее долетает коротенькая музыкальная фраза. Кто-то включил приемник или поставил пластинку и отворил окно. Отворил и тут же захлопнул.

Этого было достаточно. Шесть-семь нот, не больше, — мотив одной старой песни. Его песни. Ну же, отважная Ирена, не отчаивайся из-за такой мелочи, беги скорей на работу, не останавливайся, смейся! Но страшная пустота уже образовалась у нее в груди, боль вырыла там глубокую яму. Долгие месяцы любовь, эта непонятная мука, к которой она приговорена, притворялась спящей, пыталась ее обмануть. И вот такого пустяка достаточно, чтобы она проснулась, сорвалась с цепи. За стенами дома проносятся машины, люди живут своей жизнью, и никто не знает о женщине, которая, опустившись на пол у самой двери и смяв свое новое платье, плачет навзрыд, словно маленькая девочка. Он далеко и никогда больше не вернется. Все было напрасно.

46

БОЛЬНОЙ ТИРАН

© Перевод. Т. Воеводина, 2010

В обычный час, а именно без четверти семь вечера, в так называемой зоне застройки между улицами Марокко и Кассердони, фокстерьер Лео завидел издали сторожевого пса Тронка. Тронка вел на поводке его хозяин — профессор.

Пес, как обычно, напряженно прислушивался и пристально оглядывал грязный газон, сохранившийся между строениями. Это были его владения, тут он главный. Меж тем фокстерьер тотчас приметил, что с Тронком что-то неладно. То был уж не прежний Тронк, не то что месяц, да что там месяц — несколько дней тому назад.

Трудно даже сказать, в чем оно, неладное. Может, он стал по-другому ставить лапы при ходьбе, может, взгляд его подернулся едва уловимой поволокой, может, спина изменила обычный изгиб, может, шерсть не блестит уж, как прежде, а может быть, появилась серая тень. Да-да, серая тень — самый верный признак увядания и упадка. Серая тень, что легла от глаз до нижней челюсти.

Разумеется, никто, включая самого хозяина, не заметил этих микроскопических изменений. Но старого фокстерьера не проведешь. Он прожил длинную собачью жизнь и на таких вещах собаку съел. Достает жизнь-то? — ехидно подумал он о сторожевом псе, который вмиг стал ему не страшен.

То был пустырь, образовавшийся от бомбежек прошедшей войны. Здесь, ближе к окраине, неопрятно теснились заводские строения, склады, времянки, мастерские. (Впрочем, в небольшом отдалении уже высились горделиво многоэтажные здания фирм по продаже недвижимости. Всеми своими двадцатью этажами нависали они над водопроводчиком, который возился в траншее, где, видно, прорвало трубу, и над скрипачом, который играл меж столиков пивной.) Развалины на пустыре уже разобрали. О гудевшей здесь некогда человеческой жизни напоминали разве что керамические плитки, то тут, то там сереющие среди молодой травы. Как знать, может, здесь была кухня или даже спальня небогатого дома и бродили трепетные сны и тайные надежды, а может, когда-то здесь родился ребенок, а как-то апрельским утром в мрачном и сыром дворе пела юная девушка. А вечерами в розовом свете абажура люди ненавидели и любили друг друга. Во всем же прочем здесь был настоящий пустырь, зазеленевший, по извечной доброте природы, травой, вздыбившийся кустарником и дикими растениями. И пустырь был уже не совсем пустырем, а походил на счастливые долины, что зеленеют такой же травой и курчавятся тем же кустарником. Среди пустыря чудом возникли и кусочки настоящего луга, где так хорошо лежать, закинув руки за голову и глядя сквозь ресницы, как проплывают прихотливые облака.

Но нет для города ничего ненавистнее травы, кустарника, деревьев и цветов. С неизменным озлоблением стаскивал сюда город куски старой штукатурки, всякую дрянь и рвань со всей округи, сваливал нечистоты с окрестных ферм. Сквозь них с трудом пробивались стебельки растений и тянулись, тянулись к свету и к жизни.

Сторожевой пес увидел фокстерьера и мгновенно остановился. В ту же минуту он ощутил неуловимую перемену. Фокстерьер глядел на него совсем по-другому, не так, как раньше, — почтительно, застенчиво и пугливо. Он впервые взглянул на него уверенно и смело, а в зрачках его блеснула даже настоящая наглость.

Жаркий летний вечер. Прозрачная дымка легла на город, окутав громадины башни из стекла и бетона, построенные и заселенные людьми. Сейчас по ним лениво скользили закатные лучи. Все в этот час казалось усталым и лениво-расслабленным. Даже американские автомобили ящерично-зеленого цвета, даже обычно блистающие оптимизмом витрины — все было сонным и безучастным. Усталой казалась даже энергичная блондинка, что смеялась со щита, рекламирующего зубную пасту «Клямм». (При ежедневном употреблении эта паста превратит нашу жизнь в совершеннейший рай — правда, г-н Макинтош, генеральный директор отдела рекламы и связей с общественностью?)

Профессор вдруг заметил на спине своей собаки темное продолговатое пятно — верный признак, что животное начинает линять.

В ту самую минуту фокстерьер решительно без всякой причины наступил на заднюю правую лапу сторожевого пса.

Тронк застыл на мгновение от боли и изумления, потом слегка подергал лапой, стараясь отбросить обидчика в сторону. Все это продолжалось доли секунды. Затем в нем пробудились задремавшие было инстинкты, и он с непримиримым рыком ринулся на врага. Поводок выскользнул из рук профессора.

Позади Лео в тот момент оказалась еще одна собачонка — самая что ни есть пустяковая, беспородная, видом отдаленно смахивающая на ищейку. Обыкновенная собачонка была поведения самого смирного, нрава тихого и застенчивого. Но тут она подскочила и с разбегу тяпнула Тронка. В какое-то мгновение можно было ясно видеть, как она вонзает зубы в бок грозы района. Секунда — и клубок собачьих тел копошится в пыли.

— Тронк! Назад! — растерянно закричал профессор, безуспешно пытаясь поймать в этом клубке упущенный поводок. Впрочем, действовал он без особого убеждения, подавленный накалом схватки.

Скоро все кончилось. Клубок распался. Лео вместе с приятельницей, скуля, отползли от Тронка. Шеи у них были в крови. Сторожевой пес сидел, часто и тяжко дыша, свеся язык, отдыхая от беспощадной схватки.

— Тронк! Тронк! — умоляющим голосом позвал профессор и попытался взять его за ошейник.

Вдруг позади них, как из-под земли, вырос громадный волкодав из соседских гаражей. Его Тронк всегда обходил стороной из-за одного только вида. Волкодав явился для своего рода мести. В самом деле, как смел Тронк ни разу, ну ни разу не пристать к нему, как смел не задираться никогда, хотя самый вид волкодава так и располагал к драке. Сколько раз видались они у входа в гараж, и в глазах волкодава читалось: «А не дать ли кому по морде?»

Профессор сообразил, что происходит, когда было уже поздно.

— Держите, держите волкодава! — только и прокричал он. — Эй, в гараже!

Черный всклокоченный волкодав был поистине ужасен. Сторожевой пес как-то разом скукожился рядом с ним.

Тронк увидал волкодава и понял, что обратиться в бегство уже не удастся. Противник молнией кинулся на него, метя зубами в затылок. В следующее мгновение Тронк уже обдирал бока о кучи шлака и штукатурки.

Профессор знал, что растащить двух псов, сцепившихся не на живот, а на смерть, — дело почти что невозможное. Поэтому он припустился за гаражи, крича и взывая о помощи.

Между тем фокстерьер и дворняжка-ищейка, оправившись от побоев, подоспели на помощь волкодаву.

Тогда Тронк пошел на последний приступ. Он попытался достать зубами нос своего врага. Но волкодав вывернулся и с новой силой принялся преследовать Тронка.

На звуки собачьей драки из окон начали высовываться любопытные. А из-за гаражей продолжали доноситься умоляющие крики профессора.

Неожиданно воцарилась тишина. Тронк сидел, понурив голову и высунув язык, и в глазах его было изумление и унижение свергнутого монарха. Напротив него рядком расположились волкодав, фокстерьер и дворняжка-ищейка.

Что же случилось с ними? Отчего вышли они из боя, едва вкусив крови врага? Уж не Тронк ли опять стал наводить на них страх?

Нет, не в Тронке дело. Дело в чем-то зыбком и невнятном, что разрастается и зреет в нем, точно болезнетворный микроб.

Эти трое почуяли, что с Тронком случилось что-то такое, отчего его не надо больше бояться. Сперва им все же казалось, будто они вонзают зубы в живую собаку. Но в драке они вмиг почуяли, что дело неладно. Почуяли по запаху шкуры, дыхания, по вкусу крови. Почуяли — и ретировались. Звери лучше всяких клинических лабораторий распознают неизлечимый недуг, от которого пока не придумано лекарства. Наш боец был отмечен печатью такого недуга, он более не принадлежал жизни, в скрытых глубинах его тела уже шел неслышный и незаметный разрушительный процесс.

Врагов больше нет. Он остался один. В надвигающихся сумерках величественно вздымаются ввысь железобетонные городские громады, вызывающе поблескивая окнами в закатных лучах. А горизонт уже фиолетово темнеет, предвещая наступающую ночь. Они, эти громады, как нельзя более под стать амбициозным помыслам и горделивым мечтам тех честолюбцев, которые, валясь под вечер с ног от усталости, все же мечтают о завтрашнем дне.

Но для вчерашнего сатрапа, титана, короля, мастодонта, циклопа, Самсона уж нет больше этих малахитово-алюминиевых вершин. Не для него уже кружит, жужжа, самолет над городским центром, и нет ему дела до того, как вечер обволакивает мрачные дворы, застенки и гниющие свалки.

Он сидел недвижимо и жадно глядел на хилый островок жалкой зелени. Кровь, сочившаяся из раны, постепенно подсохла. И ему вдруг стало ужасно, невыносимо холодно. К тому же спустился туман, мешая видеть. Удивительно — туман, туман посредине лета! Только бы рассмотреть хоть кусочек того, что люди называют зеленью. Это зелень его королевства: трава, камыш, убогие кустики (на самом деле бескрайние леса, непроходимые чащи, раскидистые дубравы, тенистые ельники).

Профессор меж тем вернулся и обрадовался, увидав, что две другие собаки в испуге уходят прочь. Тронк есть Тронк, подумал хозяин удовлетворенно. Попробуй тронь его. Тут он увидел и Тронка. Тот сидел, спокойно и умиротворенно глядя вокруг.

Когда-то, еще щенком, он нежно и трепетно оглядывал этот мир, веря, что завоюет его. Тому всего четыре года.

Что ж, он завоевал мир. Смотрите, каким он сделался огромным псом, с бычьей грудью, с пастью, словно у древнего бога ацтеков, — настоящий собачий король! Но королю холодно, он дрожит.

— Тронк! Тронк! — окликнул его профессор. Впервые в жизни пес не отозвался. Он был бледен смертельной бледностью, и хотя многие полагают, будто собаки не могут быть бледными, Тронк был бледен именно такой бледностью. Сердце его колотилось и грохотало, а он все глядел и глядел в сторону дикого леса, откуда надвигались на него черные могильные сумерки.

47

ПРОБЛЕМА СТОЯНОК

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Иметь свой автомобиль — большое удобство, конечно. И все-таки жизнь у владельца машины нелегкая.

В городе, где я живу, когда-то, говорят, пользоваться автомашинами было просто. Пешеходы сами уступали дорогу, велосипедисты катили по обочинам, проезжая часть оставалась почти свободной, лишь кое-где виднелись оставленные лошадьми зеленоватые холмики. И парковаться можно было где угодно, хоть посреди площади, — выбирай любое место. Так рассказывают старики, с грустной улыбкой предаваясь приятным воспоминаниям.

Неужели так оно и было? Или это все сказки, безумные фантазии, в которые уходит человек, когда на него сваливается беда, и остается лишь вспоминать, что жизнь не всегда была к нему такой немилостивой и на его долю тоже выпадали свои радости и тихие ясные вечера? (Облокотишься, бывало, о подоконник и со спокойной душой любуешься миром, засыпающим там, внизу, после трудового дня, и прекрасные песни затихают где-то вдали — правда, хорошо? И она, вся во власти этого чарующего вечера, нежно прижимается милой головкой к твоему плечу, и губы ее чуть приоткрыты, а над вами звезды. Звезды!) Ведь так хочется верить, что хоть что-нибудь из тех давних времен может еще вернуться и лучи утреннего солнца, как и тогда, разбудят вас, упав на ажурный отворот простыни!

Теперь же, друзья мои, у нас не жизнь, а сплошная борьба. Город, весь из железа и бетона, ощетинился острыми углами, как бы предупреждая: только не здесь, только не здесь! И если мы хотим в нем жить, нам тоже нужно быть из железа, внутри нас вместо теплых мягких внутренностей должны быть бетонные блоки, а вместо нелепого и старомодного приспособления, именуемого сердцем, — шершавый камень весом 1,2 килограмма.

Раньше, когда мне приходилось добираться до работы пешком или на трамвае, я отделывался сравнительно легко. Но теперь у меня автомобиль, и все изменилось: ведь машину надо где-то поставить, а свободное местечко у тротуара в восемь часов утра — это почти утопия.

И потому я встаю в половине седьмого, самое позднее — в семь, умываюсь, бреюсь, принимаю душ, наспех выпиваю чашку чая — и скорее в путь, моля Бога о том, чтобы светофоры дали мне зеленую улицу.

И вот я еду. С достойной презрения рабской покорностью ближние мои — мужчины и женщины — уже кишат на улицах центральной части города, горя желанием как можно скорее добраться до места своего каждодневного заключения. Стоит посмотреть, как спустя немного времени они уже будут сидеть, слегка ссутулившись, за своими столами и пишущими машинками. Тысячи и тысячи тусклых, уныло-однообразных жизней, предназначенных для романтики, риска приключений, смелых мечтаний… (Помните, о чем бредили мы мальчишками, сидя на парапетах набережных над рекой, несущей свои воды в океан?) Между тем по обеим сторонам прямых и бесконечно длинных улиц уже выстроились теряющиеся вдали вереницы опустевших машин.

Где найти местечко, чтобы втиснуть туда и мою? Машину я купил по случаю всего несколько месяцев назад, у меня еще нет достаточного опыта в этом деле, стоянки же бывают по меньше мере шестисот тридцати четырех различных категорий — в таком лабиринте может запутаться даже водитель-ветеран. Да, конечно, на каждой стене имеются свои знаки и указатели, но их делают маленькими, чтобы не нарушать, как говорится, монументальности наших древних улиц. Да и кто в состоянии разобраться во всех этих едва приметных нюансах цвета и формы?

Вот я и кружу по боковым улочкам на своей малютке, а сзади на нас напирает лавина грузовиков и фургонов, со страшным ревом требующих дать им дорогу. Где же найти местечко? Вон впереди, как привидевшийся бедуину в Сахаре мираж — всякие там озера и колодцы, — манит к себе длиннейшая и совершенно свободная полоса вдоль великолепного бульвара. Иллюзия. Как раз эти свободные на всем своем протяжении пространства, вселяющие в нас столько радужных надежд, самые коварные. Слишком уж они хороши. Можно поклясться, что тут дело нечисто. Так и есть: этот отрезок улицы — табу, ибо рядом возвышается вавилонская громада здания министерства финансов. Оставить здесь машину — значит навлечь на себя целый поток повесток, штрафов, разорительных и запутанных судебных разбирательств (кончающихся иногда тюремным заключением). Но время от времени и в таких местах можно увидеть машины, брошенные кем-то без присмотра. Конечно, их немного, но все-таки… Обычно это автомобили внесерийного производства, остатки былой роскоши, к тому же роскоши сомнительного происхождения; у них необычная удлиненная форма и наглые рыла. Кто их владельцы? Или похитители? Возможно, это люди, потерпевшие крах, люди отчаявшиеся, которым больше нечего терять, вот они и плюют на закон, ибо готовы ко всему.

Ну-ка, ну-ка! На одной из боковых улиц, неподалеку от моего учреждения, я замечаю наконец небольшой просвет, в который, пожалуй, сможет протиснуться моя малолитражка. Осторожный маневр взад-вперед вдоль бока огромного американского красно-белого лимузина (не машина, а вызов бедности), за рулем которого сидит атлетического вида хозяйский шофер; он, похоже, дремлет, но я замечаю, как в щелочках век враждебно поблескивают его глаза: вдруг я ненароком прикоснусь, задену моим жалким, покрытым ржавчиной бампером этот мощный, как у броневика, хромированный щит, сверкающий шарами, контрфорсами, амортизаторами. На деньги, которые стоит один этот бампер, можно было бы, наверное, кормить целую семью в течение года.

Надо признать, что моя машина изо всех сил старается мне помочь: подтягивается, съеживается, задерживает дыхание и пробирается к своему месту прямо-таки на цыпочках. С седьмой попытки, обливаясь потом от нервного напряжения, я наконец ухитряюсь поставить свою мышеловку на свободное местечко. Не хочу хвастаться, но это была ювелирная работа. И я выхожу, победоносно хлопнув дверцей. Ко мне тотчас направляется служитель в униформе:

— Простите, но вы…

— Что я?

Указывая на микроскопически малую табличку, он спрашивает:

— Вы читать умеете? Стоянка только для сотрудников «Олдрек».

Действительно, в нескольких десятках метров отсюда зияет величественная арка этого солидного акционерного общества.

Позеленев от досады, я снова сажусь за баранку и с мучительными предосторожностями ухитряюсь выбраться на дорогу, не оскорбив своим нечистым прикосновением его королевское величество американский авианосец. Сквозь щелку век глаза шофера испепеляют меня презрением.

Время идет. Мне уже давно следовало быть в конторе, а я все лихорадочно обследую одну улицу за другой в поисках прибежища для своей машины. Слава Богу: вот какая-то дама намерена, кажется, сесть за руль. Притормаживаю, дожидаясь, когда она отчалит, чтобы занять ее место. И сразу же позади меня взрывается яростная какофония сигналов. Обернувшись, вижу налитую кровью физиономию водителя грузовика: высунувшись до половины наружу, он осыпает меня оскорбительными эпитетами и лупит кулаком по дверце, чтобы подкрепить свои слова еще и грохотом. Господи, как он меня ненавидит!

Приходится проезжать. Когда, обогнув весь квартал, я возвращаюсь туда же, дамы нет и в помине, а на освободившееся местечко уже ставит свою машину кто-то другой.

Еду дальше. Здесь стоянка разрешена только на полчаса, там — лишь по нечетным числам (а сегодня 2 ноября); эта — отведена членам клуба «Моторматик», а та — машинам с литерой «Z» (государственные и контролируемые государством учреждения). И стоит мне притвориться непонимающим, как передо мной мгновенно вырастает человек в фуражке военного типа и выдворяет меня со своей территории. Это смотритель стоянки. Сюда, как правило, берут рукастых и усатых верзил, почему-то неподкупных: чаевые не производят на них никакого впечатления.

Ничего не поделаешь. Надо хоть завернуть в контору и предупредить… Наш швейцар обычно стоит у дверей — остановлюсь на минутку и все ему объясню. Но в тот самый момент, когда я притормаживаю у подъезда, мой взгляд падает на свободное место у противоположного тротуара. С отчаянно бьющимся сердцем я, рискуя быть стертым в порошок лавиной несущихся на меня машин, решительно выворачиваю руль, пересекаю улицу и, ловко сманеврировав, паркуюсь. Чудо!

На меня нисходит покой. Теперь до самого вечера я могу жить без забот и даже поглядывать из окна конторы на свою малолитражку — проверять, как там она. А она даже вроде симпатичнее стала, стоит себе, улыбается: конечно, ей тоже приятно, что у нее есть место под солнцем. Да, это была поразительная удача — поставить машину прямо напротив здания, в котором работаешь, в самом центре города! Верно говорят: никогда не надо отчаиваться.

Проходит часа два, и мне начинает казаться, что грохот транспорта перекрывает какой-то взволнованный гомон. С нехорошим предчувствием выглядываю в окно. Так я и знал: что-то должно было случиться, уж слишком все удачно сложилось. Оказывается, я не заметил, что как раз там, где я поставил машину, в стене здания — проем, закрытый жалюзи, и теперь жалюзи подняли и из проема выводят на дорогу пикап. Трое мужчин в комбинезонах с надсадными криками рывками пытаются откатить мою машину. Они вытаскивают ее из уютного гнездышка голыми руками — такая она у меня легкая — и толкают в сторонку, чтобы освободить путь пикапу. Затем преспокойно уходят. А моя машина остается посреди дороги и загораживает проезжую часть. Вот уже и пробка образовалась. Прибежали двое полицейских; я вижу, как они что-то пишут в своих блокнотах.

Сбежав вниз, отвожу машину с проезжей части, ухитряюсь — сам не знаю как — разъяснить ситуацию полицейским и даже избежать штрафа. Но оставить машину на прежнем месте уже не могу, и меня снова затягивает в водоворот; мы кружим и кружим, не имея возможности остановиться, потому что остановиться просто негде.

И это, по-вашему, жизнь? Нет, надо бежать отсюда куда-нибудь на окраину, где нет такой яростной борьбы за место, да и вся обстановка менее враждебна. Там почти такие же пустынные улицы и проспекты, какие в прежние времена были в центре города, если, конечно, верить тому, что говорят старожилы. Но места эти далеко, и что-то они не очень привлекательны. И вообще, какой толк от машины, если держать ее приходится где-то у черта на рогах? А что я буду делать с ней вечером? Вечерами, когда наступает темнота, автомобилям, уставшим, как и мы, тоже нужен свой дом.

Но гаражи забиты до отказа. Их владельцы, еще несколько лет назад такие скромные и любезные, что мы могли обращаться с ними как с ровней, теперь стали важными персонами, к ним и не подступишься. Хорошо, если удается переговорить с их бухгалтерами, с секретарями или другими подручными, но и они уже не те услужливые молодые люди, какими были прежде. Без улыбки, надменно выслушивают они наши униженные мольбы.

— Видите ли, — говорят они, — у нас теперь предварительная запись. А в списке перед вами еще инженер Дзолито — он президент ФЛАМ, затем профессор Сифонета, граф Эль Мотеро, баронесса Спики.

Все эти солидные имена миллиардеров, представителей аристократии, знаменитых хирургов, крупных землевладельцев и великих певцов перечисляют для того, чтобы произвести на вас впечатление. Да и вообще, даже если мне этого не говорят, я сам знаю, что старенькие машины, да еще такие délabrées,[29] как моя, здесь не очень желанные гости: само их присутствие как бы наносит урон престижу фирмы. Вы никогда не замечали, какая кислая, какая презрительная гримаса появляется на физиономии привратника гранд-отеля, когда его порог переступает какой-нибудь замухрышка?

Итак, прочь отсюда — мимо пригородов, через поля и пустоши, все дальше и дальше. Я с яростью жму на педаль акселератора. Постепенно вокруг становится все просторнее, места пошли незнакомые. Вот потянулись сжатые поля, а вот уже и саванна началась, а за ней — пустыня; дорога теряется в бесконечном однообразии песков.

Стоп. Я озираюсь по сторонам: ни людей, ни строений, вообще никаких признаков жизни. Наконец-то я один. И — тишина.

Глушу мотор, выхожу из машины, захлопываю дверцу.

— Прощай, — говорю я ей, — ты была славной машинкой, что правда, то правда, пожалуй, я тебя даже любил. Прости, что бросаю тебя здесь, но попробуй оставь тебя где-нибудь на улице: рано или поздно меня разыщут и замучают всякими повестками и штрафами. Ты уже старенькая и, извини за откровенность, некрасивая, никому ты теперь не нужна.

Она не отвечает. Я иду и думаю: что она будет делать ночью? А вдруг придут гиены и сожрут ее?

Уже смеркается. Потерян целый рабочий день. Может быть, меня уже уволили. До чего же я устал! Зато теперь я свободен. Наконец-то свободен!

Я пускаюсь вприпрыжку, в теле необыкновенная легкость, ноги сами выделывают какие-то замысловатые па. Ура! Оглядываюсь: вдали виднеется моя букашка, дремлющая на голом лоне пустыни.

Но что там за человек рядом с ней? Высокого роста, усатый и, если не ошибаюсь, в фуражке, похожей на военную. Он знаками выражает мне свой протест и что-то кричит, кричит.

Ну нет, с меня хватит! Я бегу, я подпрыгиваю, я скачу на немолодых своих ногах, притопываю и чувствую себя легким, как пушинка. Крики проклятого сторожа постепенно затихают вдали.

48

ЗАПРЕТ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

С тех пор как у нас запретили поэзию, жизнь стала, конечно же, проще. Нет больше ни прежней душевной расслабленности, ни нездорового возбуждения, ни склонности к воспоминаниям, столь пагубных для интересов всего общества. Дело — вот единственное, что являет собой истинную ценность; просто непостижимо, как человечество на протяжении тысячелетий пренебрегало этой основополагающей истиной.

Не выходят за рамки дозволенного, как известно, лишь некоторые гимны, как раз и призывающие к великим свершениям на благо нации, гимны, прошедшие через сито нашей уважаемой цензуры. Но разве можно назвать это поэзией? К счастью, нельзя. Они укрепляют дух работающих, но препятствуют порочному и невоздержанному полету фантазии. Может ли у нас, к примеру, быть место сердцам, охваченным так называемым любовным томлением? Можно ли допустить, чтобы в нашем обществе, посвятившем себя конкретным делам, духовные силы разбазаривались на восторги, не имеющие — это же ясно каждому — какой бы то ни было практической пользы?

Разумеется, без сильного правительства осуществить такое широкомасштабное улучшение жизни было бы невозможно. Именно таким сильным и является наше правительство депутата Ниццарди. Сильным и, разумеется, демократическим. Причем демократизм не мешает ему — этого еще недоставало! — в случае необходимости пускать в ход свой железный кулак. А самым горячим поборником закона о ликвидации поэзии стал, в частности, министр прогресса, депутат Вальтер Монтикьяри. Фактически он просто выразитель воли нации и всегда действовал, придерживаясь высокодемократического, если можно так выразиться, курса. Нетерпимость населения к этому тлетворному состоянию психики уже давно была вполне очевидной. Оставалось лишь подкрепить ее четкими ограничительными нормами на благо всего общества.

Надо сказать, что не многие законы причиняют так мало беспокойства отдельному гражданину, как этот. Действительно, кто у нас читал стихи? Кому они были нужны? Изъятие из государственных и частных библиотек неугодных закону томов было осуществлено без всякого труда; больше того, операция эта проходила в обстановке всеобщего подъема и удовлетворения, словно нас наконец освободили от обременительного балласта. Производить, строить, все выше и выше поднимать кривые диаграмм, укреплять промышленность и торговлю, содействовать научным изысканиям с целью повышения нашего национального потенциала, направлять (какое прекрасное слово!) все больше усилий на успешное развитие транспорта — вот, если уж на то пошло, поэзия, дорогие мои сограждане. Да здравствует техника, точный расчет, доскональное изучение спроса, тонны, метры, прейскуранты, рыночные цены, себестоимость и здоровая приземленность так называемых произведений искусства (если считать, что они вообще необходимы)!

Депутату Вальтеру Монтикьяри сорок шесть лет. Это довольно высокий и представительный мужчина; слышите, как он смеется в соседней комнате? (Ему сейчас рассказывают, как крестьяне отделали старого поэта Освальдо Кана. «Да я же не пишу больше стихов, — кричал несчастный, — клянусь, уже пятнадцать лет не пишу! Просто торгую зерном — и все». — «Но в прежние времена ты их писал, скотина!» И с этими словами его, прекрасно одетого, в шляпе и с тростью, бросили в навозную кучу.) Слышите, как смеется депутат? Да, этот человек уверен в себе и крепко держится на ногах, можете не сомневаться. Он один стоит сотни хлюпиков старого образца, тех, что, лениво облокотясь о перила балюстрады, созерцали небо в час заката и декламировали стихи о прекрасной даме.

Да и вообще все, что окружает депутата, конкретно и позитивно. К тому же он человек совсем не жестокий. На стенах в его кабинете развешаны картины известных художников; в основном это абстрактные композиции, которые тренируют глаз, не затрагивая души. Есть у него и прекрасная дискотека, свидетельствующая о безупречном вкусе хозяина — ценителя чистых духовных ценностей; конечно, вам не найти там слащавых опусов Шопена, но Хиндемит у него собран весь. Что до библиотеки, то, помимо научных трудов и документальных книг, там есть достаточно произведений развлекательных, рассчитанных на часы досуга. Естественно, это все книги авторов, стремящихся показать жизнь в ее истинном виде, без всякой отсебятины и выкрутасов; читая их, можно, слава Богу, не опасаться, что они затронут тебя до глубины души — вещь совершенно невероятная, хотя в прежние времена (просто трудно поверить!) это не только допускалось, но даже поощрялось.

Хороший смех у депутата, слушать приятно. Сколько в нем властности, самообладания, оптимизма, веры в конструктивное начало! Но так ли он спокоен, как кажется? Так ли уверен, что проклятое явление изжито полностью?

Однажды вечером дома после ужина он просматривал какую-то докладную записку. В комнату вошла жена.

— Вальтер, ты не знаешь, где Джорджина?

— Нет. А что?

— Она сказала, что пошла делать уроки. Но в комнате девочки нет. Звала ее — не отвечает. Я уже всюду искала.

— Она, наверное, в саду.

— И в саду ее нет.

— Значит, пошла к какой-нибудь подружке.

— Так поздно? Нет-нет. Да вон и пальто ее висит в передней.

Встревоженные родители обыскивают весь дом. Девочки нет нигде. Монтикьяри решает даже заглянуть на чердак — просто для очистки совести.

Здесь под балками, поддерживающими островерхую крышу, тихий и таинственный свет заливает сваленный в кучу хлам, старые поломанные вещи. Свет проникает сюда через выходящее на крышу полукруглое слуховое окошко. Оно открыто. Несмотря на холод, держась руками за подоконник, неподвижно, словно зачарованная, стоит девочка.

Что она делает там в одиночестве? Смутное, нехорошее подозрение возникает у депутата, и он тщетно пытается его отогнать. Оставаясь незамеченным, он наблюдает за дочкой, но та по-прежнему стоит не двигаясь и напряженно смотрит вдаль широко раскрытыми глазами, словно присутствуя при каком-то чуде.

— Джорджина! — (Девочка вздрагивает и резко оборачивается, лицо у нее совсем белое.) — Что ты здесь делаешь? — (Она молчит.) — Что ты здесь делаешь? Отвечай!

— Ничего. Я просто слушала.

— Слушала? Что же ты слушала?

Джорджина, не сказав больше ни слова, убегает вниз, и с лестницы доносятся, постепенно затихая, ее рыдания.

Депутат закрывает окошко, но, прежде чем уйти, бросает взгляд наружу: его подозрения не рассеялись. Что там могла разглядывать Джорджина? К чему прислушиваться? И тем не менее… Ведь отсюда ничего не видно, кроме пустынных крыш, голых деревьев, заводских цехов по другую сторону проспекта, невыразительной луны — в фазе примерно конца первой половины, — освещающей город и порождающей всем известные световые эффекты — глубокие тени, просветы в облаках и так далее. И ничего не слышно, кроме поскрипывания старых балок на чердаке и едва уловимого, похожего на вздох звука, витающего над городом, который потихоньку погружается в сон — в полном соответствии с естественным в это время суток замедлением производственного ритма. Все так обыденно и не представляет совершенно никакого интереса. А может?.. (На чердаке холодно, через щели между черепицами сюда проникает ледяной воздух.) А может, именно там, на крышах, неожиданно преображенных лунным светом — говоря по чести, даже сам депутат Монтикьяри не решится этого отрицать, — затаилась и чего-то все еще ждет поэзия, этот древний, как мир, порок? Даже дети, невинные создания, испытывают ее искус, хотя никто и никогда им о ней не говорил? И так — по всему городу, будто затевается какой-то заговор. Выходит, никакими законами, никакими карами, никаким всеобщим осмеянием ее, проклятую, не уничтожить? Значит, все, чего они добились, — это просто-напросто ложь, лицемерная похвальба невежеством, притворный конформизм? А он сам, Монтикьяри? Неужели же и в нем затаилось это чувство?

Чуть позже в гостиной синьора Монтикьяри спрашивает:

— Вальтер, тебе сегодня нездоровится? Ты такой бледный!

— Ничего подобного. Я чувствую себя прекрасно. Даже собираюсь съездить в министерство.

— Прямо сейчас? И куска не проглотив?

На душе у Монтикьяри неспокойно. Он выходит из дома, но, прежде чем сесть в машину, на мгновение задумывается о том, почему сегодня луна так ярка, и прикидывает, какими это чревато последствиями. Уже четверть одиннадцатого, город затихает после напряженного рабочего дня. И все же депутату кажется, что сегодня вечером сам воздух как-то необычен, в нем чувствуется едва уловимая пульсация, присутствие каких-то непонятных сил, затаившихся в этих почти черных тенях; словно кто-то подает друг другу едва различимые сигналы, прячась за дымовыми трубами, за стволами деревьев, за выключенными бензоколонками; словно под покровом ночи ищут и внезапно находят выход чьи-то мятежные порывы.

Даже сам Монтикьяри не может не признать, что его обуревает какое-то странное чувство. Ведь и на него тихо льются с небесного свода волны этого света, льются в полном противоречии с директивами правительства. Ему даже захотелось отряхнуть пальто руками, чтобы смахнуть как бы налипшую на ткань неосязаемую серебряную паутину.

Встрепенувшись, он сел за руль, но облегчение почувствовал лишь в центре города, где яркий электрический свет одолевал — так по крайней мере ему казалось — лунное сияние. Монтикьяри вошел в здание министерства, поднялся по широкой лестнице и по длинным, погруженным в тишину коридорам направился к своему кабинету. Лампы были выключены, и через окна в помещение лилось злополучное сияние. Только из-под одной двери пробивалась полоска электрического света. Министр остановился. Это была комната исполнительного и педантичного профессора Каронеса — человека-цифры, начальника научно-исследовательского отдела. Странно. Депутат Монтикьяри тихонько отворил дверь.

Каронес сидел спиной к нему за столом, на котором горела маленькая лампочка, и что-то писал, временами останавливаясь и подолгу задумываясь. В такие моменты он безотчетно подносил к губам вечное перо и, словно ища вдохновения, поворачивал лицо к стеклянной двери на террасу, залитую, разумеется, лунным светом.

Второй раз за этот вечер Монтикьяри заставал кого-то за необычным и даже недозволенным занятием. И ведь никогда раньше Каронес не задерживался так поздно на работе.

Бесшумно ступая по толстому ковру, Монтикьяри приблизился к Каронесу, стал у него за спиной и, подавшись вперед, из-за его плеча взглянул, что за доклад или инструкцию сочиняет профессор. Вот что он прочел:

О, немой светоч, как тихо

ты из-за темных кулис

металлозаводов восходишь!

Волшебная лампа фей, зерцало

безмолвного камня. Как долог

путь до тебя — вся жизнь!

И я, усталый, смотрю вокруг

и вижу, как высвечивают

твои лучи нашу бедность.

Таинственный и чистый мир

полнолуния, царство

вещей духовной силы…

Тут рука Немезиды, то есть министра, опустилась на плечо Каронеса.

— Профессор, вы — и вдруг такое?!

Тот, оцепенев от испуга, промычал что-то нечленораздельное.

— Профессор, вы — и вдруг такое?!

Но в этот момент зазвонил телефон в соседнем кабинете, потом где-то дальше — в глубине коридора. Затем третий, четвертый… И тут в уснувшем здании таинственным образом пробудилась жизнь, словно сотни людей, прятавшихся в шкафах и за пыльными шторами, дождались наконец сигнала. Послышался звук крадущихся шагов, все вокруг огласилось нарастающим ропотом. Потом стали слышны чьи-то уже отчетливые голоса, призывы, короткие приказания, хлопанье дверьми, топот бегущих людей, отдаленный грохот…

Распахнув дверь, Монтикьяри выглянул на террасу. В окружавшем министерство саду непонятным образом погасли все фонари. От этого лунный свет стал еще более ярким и тревожным. Два или три человека с горящими факелами в руках пробежали по залитым белым светом аллеям. Потом промчался на коне юноша в развевающемся красном плаще. И вот по обеим сторонам центрального балкона стали двое военных в парадной форме и со сверкающими саблями. Вот они вскинули свои сабли к небу. Нет, это не сабли, а фанфары. И серебряный, удивительной красоты трубный глас разнесся и повис, будто арка, над людскими толпами.

Монтикьяри не нужны были никакие пояснения, чтобы понять: это революция, его министерство низложено.

49

НЕПОБЕДИМЫЙ

© Перевод. Т. Воеводина, 2010

Однажды июльским полднем Эрнесто Манарини, 42 лет, преподаватель физики в лицее, проводя летние каникулы в своем загородном доме в Валь-Калига вместе с женой и двумя дочерьми, совершил выдающееся открытие. У него был просторный чердак, и там он оборудовал себе лабораторию, где коротал свои дни, а часто и ночи, захваченный опытами. Учитель жаждал славы изобретателя. За эту страсть над ним трунили домочадцы и сослуживцы, не принимая его всерьез.

В тот день стояла удушливая жара. В доме было пустынно, жена и девочки ушли гулять с друзьями, учитель, по обыкновению, вертел так и сяк новое приспособление собственного изобретения. Таких штуковин он в последние годы сработал немало, впрочем, так и не сумев добиться толку. Вдруг в первом этаже раздался грохот вроде взрыва.

На всякий случай учитель отключил электричество и поспешил вниз. Верно, взорвался газовый баллон на кухне, подумал он. Однако баллон был цел — это он разглядел сквозь густой едкий дым, оставшийся от взрыва. Взрыв явно произошел в стенном шкафу, где Манарини, никогда не ходивший на охоту, держал охотничье ружье с принадлежностями. Дверное окошко и само ружье разлетелись вдребезги, даже углы стен обсыпались. Сомненья не было: по неведомой причине взорвались патроны.

Манарини застыл на несколько минут в изумлении. Потом вдруг принялся беспорядочно прыгать по кухне, вопя, как безумец.

— Вот оно! Вот оно! Моя взяла! — И учитель снова и снова подпрыгивал на обломках штукатурки.

Жена Эвелина по возвращении застала супруга все в той же кухне. В волнении и задумчивости ходил он взад-вперед, не разбирая дороги. Он молча схватил жену за локоть и увлек в укромное место, чтоб девочки не слышали их беседы. Вид у него был таинственный и одновременно торжественный.

— Послушай, Эвелина, — проговорил он в величайшем волнении, — сейчас я сообщу тебе ужасную тайну. Да-да, именно так: ужасную тайну. Настолько ужасную, что не могу хранить ее один. Само собой, об этом не должна знать ни одна живая душа. Ты сейчас сама поймешь, что это так, когда узнаешь, в чем дело. А дело идет о жизни и смерти.

— Господи! — только и выдохнула она, напуганная больше выражением лица мужа, чем его речами.

— Не бойся, родная, — продолжал учитель. — Я просто сделал величайшее открытие. Я придумал аппарат, который может сосредоточивать энергию электрического поля в чем-то вроде луча, и этот луч воспламеняет на расстоянии взрывчатые вещества. Не исключено, что он может вызывать и пожары, но тут я наверняка не знаю, надо проверить. Я изобретал этот аппарат десять лет, тебе и словом не обмолвился. И вот видишь, Господь мне помог. Ну что, что ты так смотришь, Эвелина? Эвелина! Не понимаешь ты, что ли? Я же теперь могу сделаться властелином мира! — задыхался учитель.

— И что ж теперь будет? — не на шутку перепугалась она.

— Да не смотри на меня так! — закричал Манарини. — Думаешь, я псих? Показать тебе, как взрывается? Сейчас покажу!

И он побежал наверх, в спальню, откуда вскоре спустился, неся в руке три пистолетных патрона.

— Не веришь, не веришь, — бормотал он как одержимый, — а вот сейчас проверишь. Положи-ка их подальше в саду, вон у той сосны, отойди и смотри.

Эвелина завороженно проделала все это. Она прошла лужайку и кинула патроны под сосну. Повернувшись к дому, она увидела мужа в окне. Он махал руками: мол, отойди в сторону. Тогда она пошла назад в дом и, примостившись у окна первого этажа, стала ждать.

Хороший он человек, думала она, успокаиваясь. Только вот находит на него иногда. Неужто ему и в голову не пришло, что патроны взорвались от жары, да и только?

Пах! Папах! — прервали ее размышления три сухих взрыва, из которых последние два прозвучали почти одновременно. Будто и не случилось ничего: легкий дымок серел под сосной, да сухая ветка обломилась. Но мысли неслись с мучительной скоростью, а сердце бешено колотилось.

«Как же теперь-то? — спрашивала себя Эвелина, ощущая смутно, что спокойной жизни пришел конец. — Что он будет делать? Расскажет секрет? Кому? Военным? А вдруг они его арестуют, чтоб никто больше не узнал? Господи, ужас-то какой!»

— Мама! Мама! — Это звала дочь Паола из гостиной. — Что там случилось? Вроде стреляли.

Эвелина с усилием овладела собой и ответила безразлично:

— Охотник, наверно. По воскресеньям их тут наезжает…

— Опять этот Манарини! — поморщился начальник Генерального штаба, выслушав донесение адъютанта. — Что ему угодно, можете вы мне объяснить? Сорок раз говорил: разбирайтесь с ним сами, как знаете. Чтоб больше я о нем не слышал. И потом, как он здесь вообще очутился? Кто его пропустил?

— Вот, ваше превосходительство! Пропуск. Подписан заместителем начальника Фантоном.

— Каким еще, к черту, Фантоном?

— Заместителем по подготовке личного состава.

— Нет, вы слыхали! — взорвался генерал. — Не сегодня-завтра война, Европа воюет, враг, так сказать, у ворот. Все разваливается ко всем чертям! И чем, по-вашему, я должен заниматься? Каким-то там Манарини! Да я голову даю на отсечение, ему надо сынка от армии освободить — и вся недолга.

— Он уверяет, что речь идет о деле государственной важности — именно так он говорит, — повторил адъютант. — Он говорит, что в этом деле нельзя терять ни минуты. И еще он хочет поговорить с вами без свидетелей.

— Минуты нельзя терять! — пристукнул кулаком по столу начальник штаба. — Ну что ж, пускай войдет, раз он такой торопыга! — неожиданно согласился генерал.

Манарини вошел. Генерал даже не поднял глаза от бумаг.

— Так вы и есть Манарини? — проговорил он, глядя в стол.

— Именно так.

— Ну, и что вам угодно?

Манарини откашлялся. Он был взволнован.

— Ваше превосходительство! — наконец выговорил он. — Ваше превосходительство! Я вполне сознаю всю дерзость моего шага, но я счел долгом совершить его, поскольку, ввиду возможного нападения противника… В общем, я считаю своим долгом…

— Так он добровольцем, — сообразил вдруг генерал, — добровольцем собрался? И вы явились за этим ко мне?! — зарычал он на незваного посетителя.

Манарини шагнул вперед. Бог весть откуда взялась в нем такая храбрость.

— Ваше превосходительство, позвольте мне закончить. Я пришел предложить вам способ разгрома противника! — выкрикнул учитель.

— Вы?.. Разгрома? — изумился генерал.

— Но, прежде чем войти в подробности, я хотел бы получить от вас гарантии моей личной неприкосновенности, равно как и неприкосновенности моей семьи, — твердо произнес Манарини. — В этом случае я приглашу вас присутствовать на соответствующем испытании.

— Куда пригласите?

— Ну, не здесь же испытывать изделие? Лучше всего подойдет открытая местность. Вы умеете водить машину, генерал?

— Почему вы спрашиваете? — не придя в себя, пробормотал генерал.

— Потому что сам не умею. А водителя мы взять не можем. Я и вы — таково непременное условие, conditio sine qua non. Свидетелей быть не должно. Дело идет о моей жизни и смерти. А теперь и о вашей тоже, — едва заметно усмехнулся изобретатель. — Такие дела, ваше превосходительство.

С первыми лучами едва разгоревшегося дня разведывательное звено истребителей засекло в квадрате 9000 передвижение крупных сил противника. Насколько хватал глаз, по дороге тянулась сплошная цепь боевых машин. Во главе колонны двигались мощные танки. Они шли по два. Над колонной кружили истребители противника. Их было около тридцати. Они тотчас заметили приближение наших разведчиков. Около десятка вражеских самолетов одновременно открыли огонь и стали перестраиваться, чтобы окружить наше звено. Манарини, сидевший в самолете командира звена, нажал кнопку. Вспыхнул продолговатый экран. Тогда учитель взял в руку нечто вроде трубки, закрепленной на оси, и начал медленно двигать, наводя на цель. Через мгновение в той части неба, где видны были изготовившиеся к атаке истребители, лишь мелькали, постепенно угасая, сияющие точки да чернели маленькие дымные облачка.

Еще несколько секунд — и остальные самолеты противника падучими звездами устремились к земле.

Тогда звено разведчиков, деловито выстроившись в линию, спланировало над ползущей по земле колонной. Над машинами разведчики увидали вспышки — это заговорили зенитки. Но тут же Манарини повел своей трубкой.

То, что произошло дальше, не укладывается в рамки обычного человеческого воображения. Точно гигантский фитиль, вспыхнула вражеская колонна. Пламя распространялось от ее начала к хвосту, захватывая все новые и новые машины, бушуя неистово, блестя и переливаясь невиданными красками, устремляя к небу смертоносные языки. В считанные мгновения все было кончено. От трех бронированных дивизий не осталось и горсточки пепла.

Из бюллетеня № 14 Генерального штаба:

«…Разгромлены и уничтожены три вражеских формирования тяжелых бомбардировщиков на северо-востоке. Первое формирование предположительно состояло из 850 машин, второе — из 200, третье — более чем из 1100 боевых самолетов. Вражеские самолеты уничтожены при пересечении нашей государственной границы.

…На Ионическом море было разгромлено при приближении к итальянскому побережью военно-морское формирование противника, состоявшее из двух авианосцев, одного линкора, трех вспомогательных авианосцев и тринадцати легких судов сопровождения. Уничтожение произведено Специальными средствами борьбы с надводными объектами. Наш санитарный корабль подобрал более 2200 терпящих бедствие».

Заголовки газет:

УНИЧТОЖЕНО ЕЩЕ СЕМЬ ДИВИЗИЙ ПРОТИВНИКА

ВРАГ ОБРАЩЕН В ПОЗОРНОЕ БЕГСТВО

8000 САМОЛЕТОВ И ТЕРМОЯДЕРНЫХ РАКЕТ СБИТО НА ВЗЛЕТЕ

ДЕПЕША ВЕРХОВНОГО ГЛАВНОКОМАНДУЮЩЕГО УЧИТЕЛЮ МАНАРИНИ

ПРОТИВНИК ПРОСИТ ПЕРЕМИРИЯ

ЧЕЛОВЕЧЕСКИЙ ГЕНИЙ ПРОТИВ НЕПОБЕДИМОЙ АРМАДЫ

НАСЕЛЕНИЕ РИМА ПРИВЕТСТВУЕТ МАНАРИНИ

ПОБЕДА! РЕЧЬ МАНАРИНИ В КАПИТОЛИИ

НОБЕЛЕВСКАЯ ПРЕМИЯ МИРА ЭРНЕСТО МАНАРИНИ

ЭРНЕСТО МАНАРИНИ — всеНАРОДно ИЗБРАННЫЙ ПРЕЗИДЕНТ

ПРЕЗИДЕНТ МАНАРИНИ ОТКРЫВАЕТ XLIV МИЛАНСКУЮ ЯРМАРКУ

50

ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ

© Перевод. Л. Вершинин, 2010

Энрико Рокко, совладелец крупной фирмы, заперся у себя в кабинете. Он был влюблен, и его терзания стали до того мучительны, что он решился объясниться. Нет, он напишет ей, презрев гордость и стыд.

«Многоуважаемая синьорина, — начал он, и при одной мысли, что эти первые буквы скоро прочтет и увидит Она, сердце у него бешено забилось. — Любезная Орнелла, душа моя, свет очей моих, огонь, испепеляющий сердце, ночное видение, улыбка, цветок, любовь моя…»

В кабинет вошел секретарь Эрмете.

— Извините, синьор Рокко, в приемной вас ждет… — Секретарь пробежал глазами визитную карточку. — Его фамилия Манфредини.

— Манфредини? Впервые слышу!

— Кажется, синьор Рокко, он портной. Пришел снять мерку…

— А-а… Манфредини, припоминаю. Скажи ему, пускай придет завтра.

— Хорошо, но он говорит, что вы сами его вызвали.

— Да, верно. — Тяжело вздохнув: — Ладно, впусти его, но предупреди, что времени у меня в обрез.

Вошел портной Манфредини с почти готовым костюмом. Это была даже не примерка — Рокко на секунду надел пиджак, и портной мгновенно сделал разметку мелком.

— Простите, но у меня крайне срочное дело. До свидания, Манфредини.

Энрико Рокко, облегченно вздохнув, сел за стол и продолжал:

«Святое, нежное создание, где ты сейчас? Что делаешь? Любовь моя так сильна, что она найдет тебя повсюду, даже на другом конце города — а это так далеко, будто за семью морями».

Как странно, думал он, быстро водя пером, солидный человек, которому уже тридцать, с завидным положением, вдруг садится и пишет подобные вещи? Наверно, это просто безумие.

Внезапно зазвонил стоявший рядом телефон. Энрико показалось, будто в спину ему вонзились ледяные зубья железной пилы. Судорожно глотнув воздух, он схватил трубку.

— Слушаю.

— Добрый день, — нежно промяукала незнакомка. — Какой у тебя злой голос. Скажи честно, я позвонила не вовремя?

— Кто говорит? — спросил Рокко.

— Нет, он сегодня просто несносен. Послушай…

— Кто у телефона?

— Не торопись, сейчас я…

Он бросил трубку на рычаг и схватил ручку.

«Любовь моя, — писал он, — на улице туман, слякоть, пахнет бензином и гарью, но, поверь мне, я завидую даже этому туману и готов не раздумывая поме…»

Телефон снова затрезвонил. Энрико дернулся, словно через него пропустили электрический ток.

— Алло!

— Послушай, Энрико, — щебетал тот же голосок. — Я специально приехала, чтобы увидеться с тобой, а ты…

Рокко покачнулся, как от удара. Звонила Франка, его кузина, стройная, грациозная девушка. С некоторых пор она вообразила невесть что и стала кокетничать с ним. Женщины все до одной мечтают о невероятной, романтической любви. Само собой разумеется, неудобно без лишних разговоров взять и отправить Франку назад, в деревню. Но он решил быть твердым как скала. Все, что угодно, лишь бы докончить…

Склоняясь над письмом, он в мечтах уже входил в ее жизнь. Может, она прочтет письмо до конца, улыбнется, положит его в сумочку, и этот лист бумаги, полный безумных признаний, будет лежать рядом с маленькими изящными надушенными вещицами — губной помадой, вышитым платочком, чудесными безделушками, навевающими мечты об интимных встречах. И вот теперь Франка может погубить все разом.

— Послушай, Энрико, хочешь, я зайду за тобой на службу? — растягивая слова, спросила Франка.

— Нет-нет, прости меня, я ужасно занят.

— О, не стоит извиняться. Если тебе со мной скучно, считай, что этого разговора не было.

— Господи, какая ты обидчивая! Поверь, у меня тьма дел. Зайди, но немного попозже.

— Когда?

— Ну… часа через два.

Энрико бросил трубку, и ему показалось, что он потерял впустую уйму драгоценного времени. Письмо необходимо опустить не позже часа, иначе Орнелла получит его только на следующий день. Впрочем, можно отправить по срочному тарифу.

«…няться, — продолжал он, — как представлю себе, что этот туман обволакивает твой дом, подступает к твоей комнатке, и, будь у него глаза (кто знает, может, они у него есть), он бы любовался тобой через окно. И неужели он не отыщет малюсенькой щели или трещины, чтобы проникнуть к тебе? Легкое дуновение ветерка, нежное, словно пух, ласково погладит тебя по лицу. Ведь туману нужно так мало, и моей люб…»

В дверях появился секретарь Эрмете.

— Простите.

— Я же сказал, у меня неотложная работа, и я никого не принимаю. Пусть придут вечером.

— Но…

— Ну что еще?

— Внизу вас ждет в машине коммендаторе Инверницци.

Проклятье, он должен съездить с этим Инверницци на склад, где недавно случился пожар, и встретиться с экспертами. Черт побери, он совсем позабыл об этом! Нет, судьба явно решила ему отомстить.

Он испытывал сейчас муки ада. А что, если притвориться больным? Нет, невозможно. Отправить письмо незаконченным? Но он еще так много должен ей сказать. Поколебавшись, он сунул письмо в ящик письменного стола, схватил пальто и бросился вниз. Единственное спасение — управиться как можно быстрее. Через полчаса он с Божьей помощью сумеет вернуться.

Возвратился он без двадцати час и еще издали увидел в приемной четырех посетителей. Он заперся, тяжело дыша, открыл ящик — письмо исчезло. Сердце забилось так сильно, что он едва не задохнулся. Неужели кто-то рылся в его столе? Может, он ошибся?

Слава Богу, просто спутал ящик. Но отправить письмо до часу уже не удастся. Ничего, если послать его срочным (даже по такому пустяковому вопросу он беспрестанно менял решение, переходя от надежды к отчаянию), Орнелла получит письмо поздно вечером. Хотя нет, лучше он отдаст письмо Эрмете. Нет-нет, не стоит посвящать секретаря в столь деликатное дело, он отнесет письмо сам, лично.

«…ви ничего не стоит одолеть огромные расстояния и переле…»

Дзинь-дзинь! Опять телефон.

Не выпуская ручки, Рокко схватил левой рукой трубку.

— Алло?

— С вами говорит секретарь его превосходительства Такки.

— Слушаю.

— Я относительно троса.

Влюбленного Рокко точно пригвоздило к стулу. Речь шла о крупной сделке, от которой многое зависело. Разговор о поставках троса отнял двадцать минут.

«…теть через Китайскую стену. О…»

На пороге снова появился секретарь. Энрико с яростью накинулся на него:

— Я никого не принимаю, понятно тебе?!

— Но фина…

— Никого, понял, никого-о-о! — завопил он, выйдя из себя.

— Но финансовый инспектор говорит, что вы назначили ему встречу.

Бедняга Рокко почувствовал, что силы покидают его. Отослать финансового инспектора было бы безумием, крахом всей карьеры, настоящим самоубийством. И он принял инспектора.

Сейчас тридцать пять второго. В приемной уже около часа ждет кузина Франка. Да еще инженер Штольц, специально приехавший из Женевы. Да еще адвокат Мессумечи насчет продажи электрических разрядников. И наконец, медицинская сестра, которая приходит каждый день делать ему укол.

«…дорогая Орнелла!» — пишет он с отчаянием утопающего, которого все больше захлестывают грозные валы.

Телефон.

— С вами говорит коммендаторе Стаци из министерства торговли…

Снова звонок.

— Говорит секретарь конфедерации консорциумов…

«…Моя несравненная Орнелла! Я хотел бы, чтобы ты зна…»

Секретарь Эрмете с порога сообщает о приходе вице-префекта доктора Би…

«…ла, как силь…»

Загремел телефон.

— Говорит начальник Генерального штаба…

Телефон.

— Говорит личный секретарь его преосвященства архиепископа…

«…но я тебя лю…» — в изнеможении, из последних сил пишет Энрико.

Дзинь-дзинь…

— Говорит глава кассационного суда.

— Алла, алло!

— Говорит член Высшего совета сенатор Корморано.

— Слушаю!

— С вами говорит адъютант его величества императора…

Морские волны подхватили его и несут прочь.

— Слушаю, слушаю. Да, спасибо, ваше превосходительство, весьма вам признателен!.. Конечно, господин генерал, сию минуту приму меры.

— Алло, алло! Непременно, господин адъютант. И заверьте его величество в моей безграничной преданности.

Отложенная владельцем ручка потихоньку скатилась на самый край стола и, мгновение повисев, упала на пол, где и осталась лежать со сломанным пером…

— Прошу вас, садитесь. Входите, входите же. Нет, лучше садитесь в кресло, так вам будет удобнее. Какая приятная неожиданность!.. Я не нахожу слов… О, спасибо, кофе, сигарету?

Сколько времени продолжался этот ураган? Часы, дни, месяцы, тысячелетия?!

Поздно вечером Энрико остался наконец один. Прежде чем уйти, он попытался привести в порядок протоколы. Под необъятной грудой всяких документов он нашел листочек почтовой бумаги, исписанный от руки, без даты. Энрико узнал свой почерк. Заинтересовавшись, прочитал письмо до конца.

«Какая ерунда, какое идиотство! Когда это я писал? — спросил он себя, тщетно роясь в памяти. Испытывая неведомое доселе чувство смущения и досады, он провел рукой по редеющим волосам. — Как это я мог написать подобную чепуху? И кто такая Орнелла?..»

51

НОЧНАЯ БАТАЛИЯ НА ВЕНЕЦИАНСКОЙ БИЕННАЛЕ

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Обосновавшийся навечно в Элизиуме старый художник Арденте Престинари сообщил однажды друзьям о своем намерении посетить Венецианскую биеннале, где спустя два года после его смерти ему посвятили целый зал.

Друзья пытались его отговорить:

— Да брось, пожалуйста, Ардуччо! — (Так всегда ласково называли художника при жизни.) — Всякий раз, когда кто-нибудь из нас отправляется туда, вниз, его ждут одни огорчения. Выкинь это из головы, оставайся с нами. Свои картины ты и без них знаешь и можешь быть уверен, что для выставки, как водится, отобрали самое худшее. И потом, если ты нас покинешь, кто будет вечером четвертым за карточным столом?

— Да я только туда и обратно, — уперся художник и заспешил вниз — туда, где обретаются живые люди и где устраивают выставки произведений изобразительного искусства.

Прибыть на место и среди сотен залов отыскать свой было делом нескольких секунд.

То, что он там увидел, его вполне удовлетворило: ему отвели просторный зал, расположенный так, что через него проходил основной поток посетителей. На стене выделялись имя и две даты — рождения и смерти, — да и картины для экспозиции были отобраны, надо признать, с большим знанием дела, чем он ожидал. Конечно, теперь, когда Престинари смотрел на них потусторонним взором, так сказать, sub specie aeternitatis,[30] в глаза бросалось множество изъянов и ошибок, которых при жизни он за собой не замечал. Ему даже захотелось вдруг сбегать за красками и кое-что наспех подправить на месте, но как это сделать? Если даже допустить, что его рисовальные принадлежности где-то сохранились, то поди знай, где именно. И потом, не разразится ли из-за этого скандал?

Был будний день, дело шло к вечеру, посетителей осталось мало. В зал вошел белокурый молодой человек, несомненно, иностранец, скорее всего американский турист, и, оглядевшись вокруг с безразличием, которое обиднее любого оскорбления, проследовал дальше.

Хам, подумал Престинари. Тебе только на коровах гарцевать в своих прериях, а не на художественные выставки ходить!

А вот молодая пара — скорее всего молодожены в свадебном путешествии. Пока она с выдающим туристов равнодушным и скучающим видом обходила зал, он, чем-то заинтересовавшись, остановился перед небольшой ранней работой художника: уголок Монмартра на фоне неизменного Сакре-Кёр.

«Образование у парня, конечно, скромное, — отметил про себя Престинари, — и все-таки в чутье ему не откажешь. Эта небольшая по размеру картина — одна из наиболее удачных моих работ. Как видно, на него произвела впечатление необыкновенная мягкость тонов».

Какая там мягкость, какие тона!..

— Иди сюда, радость моя! — окликнул жену молодой человек. — Посмотри-ка… Словно специально для нас.

— Что?

— Неужели не узнаешь? Три дня тому назад, на Монмартре — ресторанчик, где мы ели улиток. Ну посмотри же, вот на этом самом углу. — И он показал что-то на картине.

— Да-да-да! — воскликнула она, оживившись. — Но должна тебе признаться, что у меня от этих улиток живот заболел.

Глупо смеясь, они ушли.

На смену им явились две синьоры лет пятидесяти с ребенком.

— Престинари, — громко прочитала одна из них. — Уж не родственник ли он тех Престинари, что живут под нами?.. Не вертись, Джандоменико, не трогай ничего руками!

Одуревший от усталости и скуки ребенок пытался отколупнуть ногтем каплю засохшей краски на картине «Время жатвы».

Художник встрепенулся: в зал вошел адвокат Маттео Долабелла, старый добрый друг, завсегдатай ресторанчика художников, где в свое время так блистал Престинари, а с ним какой-то незнакомый господин.

— О, Престинари! — воскликнул с довольным видом Долабелла. — Слава Богу, ему дали отдельный зал. Бедный Ардуччо, какая для него была бы радость, если бы он мог оказаться сегодня здесь! Наконец-то целый зал отведен одному ему — ему, человеку, который при жизни этого так и не добился!.. Сколько было страданий! Ты знал его?

— Лично — нет, — ответил незнакомый господин, — хотя дважды, кажется, я его видел… Симпатичный был человек, правда?

— Симпатичный? Не то слово. Очаровательный caseur,[31] один из самых тонких и остроумных собеседников, каких я знал… Его язвительные шутки, его парадоксы… Никогда мне не забыть вечеров, проведенных в компании с ним… Лучшую часть своего таланта, можно сказать, он растрачивал в кругу друзей… да, поболтать он любил… Конечно, в его картинах, как видишь, тоже кое-что есть, вернее, было… такая живопись сегодня считается старьем… Бог мой, взгляни на эту зелень, а этот фиолетовый тон… от них же челюсти сводит… Зеленые и сиреневые тона были его слабостью: бедному Ардуччо вечно казалось, что их мало на полотне… Ну а в результате… Сам видишь. — Покачав головой, он вздохнул и стал листать каталог.

Подойдя поближе, невидимый Престинари вытянул шею, чтобы посмотреть, что там написано. Его творчеству посвящалось полстранички текста за подписью другого его приятеля — Клаудио Лонио. От каждой второпях прочитанной фразы сжималось сердце: «…выдающаяся индивидуальность… годы пламенной юности в Париже конца Belle Époque, принесшие ему широкое признание… незабываемый вклад в движение, отличавшееся новыми идеями и смелыми экспериментами, которые… определенное и притом далеко не последнее место в…»

Тут Долабелла закрыл каталоги направился в следующий зал со словами: «Да, душа человек был!»

Престинари долго — смотрители уже ушли, становилось темно, в опустевших залах все казалось таким удивительно ненужным — созерцал картины, составлявшие его посмертную славу, прекрасно понимая, что больше никогда, действительно никогда не будет ни одной его выставки. Это провал! Как правы были его друзья, там, наверху, в Элизиуме: не надо было ему сюда возвращаться. Никогда еще он не чувствовал себя таким несчастным. С каким высокомерием, с какой уверенностью в себе, как стойко переносил он тот факт, что публика его не понимает, как отражал самые ехидные выпады критиков! Но тогда у него впереди было будущее, бесконечная череда лет, и в перспективе — картины одна лучше другой, шедевры, которым суждено потрясти мир. А теперь… Все кончено, ему не дано больше добавить к сделанному ни одного мазка, и каждый неблагоприятный отзыв он переживал мучительно, как окончательный приговор.

От такой обиды в нем вдруг проснулся боевой задор. «Вот как, зеленые и сиреневые тона! И я еще должен терзаться из-за каких-то глупостей Долабеллы? Этого идиота, ни черта не смыслящего в живописи! Уж я-то знаю, кто ему заморочил голову. Все эти антифигуративисты, абстракционисты, апостолы нового слова и живописи! И он туда же — увязался за шайкой бандитов и позволяет водить себя за нос».

Ярость, которую еще при жизни вызывали в нем некоторые работы авангардистов, вспыхнула вновь, наполнив его душу злобой и горечью. Именно по милости этих пачкунов, твердо верил он, подлинное искусство, искусство, зиждущееся на славных традициях, сегодня ни во что не ставят. Интриги и снобизм, как это нередко бывает, взяли верх, а честные художники стали их жертвами.

«Шуты, кривляки, обманщики, оппортунисты! — возмущался он про себя. — Каким гнусным секретом вы владеете, чтобы водить за нос столько народу и захватывать лучшие места на всех главных выставках? Нет сомнения, что и в этом году здесь, в Венеции, вам удалось захапать себе все, что повыгоднее и получше. А вот сейчас и посмотрим…»

Продолжая что-то бормотать, он покинул свой зал и заскользил к последним разделам выставки. Была уже ночь, но свет полной луны, проникая через застекленные фонари в потолке, распространял вокруг какое-то волшебное фосфорическое сияние. Продвигаясь мимо развешанных по стенам картин, он отмечал в них постепенные изменения: классические формы — пейзажи, натюрморты, портреты, обнаженная натура — все больше деформировались, раздуваясь, вытягиваясь, скрючиваясь в полном пренебрежении к давно устоявшимся канонам, и в конце концов распадались окончательно, утрачивая всякую связь с изначальной формой.

А вот и новые поколения: на полотнах, по большей части огромных, сплошное нагромождение пятен, брызг, закорючек, туманностей, завихрений, бубонов, дыр, параллелограммов и каких-то перепутанных внутренностей. Здесь царили представители новых направлений — молодые и хищные пираты, существующие за счет человеческой ограниченности.

— Эй, маэстро! — шепотом окликнули его из таинственного полумрака.

Престинари резко остановился, готовый, как всегда, к спору или драке.

— Кто это? Кто?

С разных сторон зашелестели в ответ пошлые, ехидные слова. Затем по анфиладе залов разнеслись и затихли вдали смешки и свист.

— Ну, сейчас я вам выдам! — закричал Престинари, широко расставив ноги и набрав в грудь побольше воздуха, словно намеревался отразить чье-то нападение. — Вы же просто бандиты с большой дороги! Импотенты, отребье Академии, жалкие пачкуны, выходите сюда, если у вас хватит смелости!

Ответом ему был грубый смех. Потом, принимая вызов, с полотен сползли и сгрудились вокруг какие-то загадочные фигуры: обладающие странной независимостью конусы, шары, спутанные клубки, трубы, пузыри, осколки, бедра, животы, ягодицы, гигантские вши и черви. Кривляясь и насмешничая, они пустились в пляс перед носом у маэстро.

— Назад, негодяи, вот я вас! — С невесть откуда взявшейся энергией двадцатилетнего юноши Престинари бросился на толпу уродов, раздавая удары направо и налево. — Вот тебе, вот!.. Падаль, пузырь проклятый!

Его кулаки проваливались в пестрое месиво, и художник с радостью понял, что разделаться с этой шушерой не так уж и трудно. Абстрактные фигуры под его кулаками трескались, крошились, расползались грязной лужей.

Вот это расправа! Наконец, тяжело дыша, Престинари остановился: кругом была груда праха. Какой-то уцелевший фрагмент, словно дубинка, стукнул его по лицу. Художник поймал его на лету сильными руками и, превратив в жалкую щепку, швырнул куда-то в угол.

Победа! Но тут прямо перед ним возникли четыре бесформенных призрака: они не были повержены и держались с каким-то суровым достоинством. От этих призраков исходило слабое сияние, и маэстро показалось, что он узнаёт в них что-то милое сердцу и близкое, напоминающее о давно прошедших годах.

Наконец он понял: в нелепых призраках, столь отличающихся от всего, что он написал за всю свою жизнь, трепетала та божественная искра подлинного искусства, тот неуловимый мираж, за которым он с упрямой надеждой гонялся до последнего своего часа.

Значит, было все же что-то общее между ним и этими странными фигурами? Значит, попадались среди гнусных обманщиков художники честные и чистые? А может, были среди них даже гении, титаны, избранники судьбы? И в один прекрасный день, благодаря им, то, что сегодня выглядит сплошным безумием, станет мерилом высшей красоты?

Престинари, всегда бывший человеком благородным, разглядывал их смущенно и с неожиданным волнением.

— Эй, вы, — сказал он отеческим тоном, — ну-ка возвращайтесь в свои картины, чтобы я больше вас тут не видел! Возможно, вами движут самые лучшие побуждения, не отрицаю, но выбрали вы плохую дорожку, дети мои, очень плохую дорожку. Будьте умниками, попытайтесь принять понятную форму!

— Невозможно. У каждого свое предназначение, — вежливо прошептал самый большой из четырех призраков, сотканный из запутанной филиграни.

— Но на что вы можете претендовать в таком вот виде? Кто в состоянии понять вас? Прекрасные теории, пыль в глаза, сложные, ошарашивающие профанов термины — это да. Что же до результатов, то, признайтесь, пока…

— Пока — пожалуй, — ответила филигрань, — но завтра… — И была в этом слове «завтра» такая вера, такая огромная таинственная сила, что оно гулко отозвалось в сердце художника.

— Что ж, Господь вас благослови, — пробормотал он. — Завтра… Завтра… Как знать. Может, так или иначе вы и впрямь чего-то достигнете…

Какое, однако, прекрасное слово «завтра», подумал Престинари, но произнести его вслух не смог. И чтобы никто не заметил его слез, выбежал из помещения и с болью в душе понесся прочь над лагуной.

52

ОКО ЗА ОКО

© Перевод. Г. Киселев, 2010

Семейство Марторани вернулось в свой старинный загородный дом поздно вечером. Все вместе они ездили в соседний городок посмотреть новый фильм. Семейство было большое: отец, землевладелец Клаудио Марторани, его жена Эрминия, дочь Виктория с мужем Джорджо, страховым агентом, сын Джандоменико, студент, а также взбалмошная тетушка Матильда.

По дороге Марторани обсуждали фильм — «Пурпурная печать», вестерн Джорджа Фрейдера, с Ланом Бартентоном, Клариссой Хэвен и знаменитым исполнителем характерных ролей Майком Мастиффой.

Поставив машину в гараж, они шли по саду и продолжали разговор.

Джандоменико. Вы как хотите, а по-моему, тот, кто всю жизнь думает о мести, просто червяк, низшее существо, и я не понимаю…

Клаудио. Ты еще много чего не понимаешь… С незапамятных времен долг чести любого порядочного человека — отомстить за оскорбление.

Джандоменико. Долг чести! А что такое эта ваша пресловутая честь?

Виктория. Нет, месть — дело святое. Например, если кто-то стоит у власти и пользуется этим, творя беззакония и притесняя слабых, я прихожу в бешенство, просто в бешенство…

Тетушка Матильда. Кровь… Как это говорится? Ах да: кровь за кровь. Помню нашумевшее дело Серралотто… Я была еще девчонкой. Этот Серралотто, судовладелец из Ливорно, нет, погодите, я все перепутала… Из Ливорно был его кузен. Он-то и оказался убийцей. А тот был из Онельи, вот. Говорили, что…

Эрминия. Ну ладно, хватит. Вы что, собираетесь встречать рассвет на этом собачьем холоде? Времени почти час. Что ты там возишься, Клаудио, открывай скорей.

Они открыли дверь, зажгли свет, вошли в просторную прихожую. Парадная лестница, охраняемая статуями в рыцарских доспехах, вела на второй этаж. Марторани собирались уже подняться, как вдруг Виктория, шедшая позади всех, вскрикнула:

— Какая гадость! Посмотрите, сколько тараканов!

На мозаичном полу виднелась тонкая шевелящаяся полоска черного цвета. Вылезая из-под комода, десятки насекомых двигались гуськом к узкой щели между стеной и полом. В движениях тварей была нервозная поспешность. Застигнутые врасплох, тараканы лихорадочно забегали.

Марторани подошли ближе.

— В этом сарае только тараканов не хватало! — вспылила Виктория.

— В нашем доме никогда не было тараканов! — возразила ей мать.

— А это что, по-твоему? Бабочки?

— Наверное, они вползли из сада.

Насекомые продолжали шествие, не ведая об уготованной им участи.

— Джандоменико, — сказал отец, — сбегай в гараж: там должен лежать опрыскиватель.

— Мне кажется, это не тараканы, — ответил юноша. — Тараканы передвигаются вразброд.

— Верно… У этих на спинах странные цветные полоски… И хоботки какие-то… У тараканов таких не бывает…

Виктория. Ну сделайте что-нибудь! Не разводить же их в доме!

Тетушка Матильда. А если они поднимутся наверх и заберутся в кроватку Чиччино?.. Ротики малышей всегда пахнут молоком, а тараканы любят его до безумия… Если только я не путаю с мышами…

Эрминия. Ради Бога, даже и не говори… В ротик нашей крошки, нашего спящего ангелочка!.. Клаудио, Джорджо, Джандоменико, чего вы ждете? Кончайте с ними!

Клаудио. Вспомнил. Знаете, это кто? Ринкоты.

Виктория. Кто?

Клаудио. Ринкоты, от греческого «риникос» — носатые насекомые.

Эрминия. Носатые или полосатые — в доме они мне не нужны.

Тетушка Матильда. Будьте осторожны: это к несчастью.

Эрминия. Что «это»?

Тетушка Матильда. Убивать всяких тварей после полуночи.

Эрминия. Знаете что, тетя, вечно вы каркаете…

Клаудио. Давай, Джандоменико, неси опрыскиватель.

Джандоменико. А по мне, пусть себе живут…

Эрминия. Он все делает наперекор!

Джандоменико. Разбирайтесь сами, а я пошел спать.

Виктория. Все вы, мужчины, трусы. Вот смотрите, как это делается.

Она сняла туфлю, нагнулась и нанесла косой удар по бегущей веренице. Раздался звук лопающегося пузыря, и от трех насекомых остались только темные, неподвижные пятна.

Ее пример стал решающим. Марторани начали охоту: Клаудио орудовал башмаком, Эрминия — веером, Джорджо — кочергой. Один Джандоменико поднялся в свою комнату. Тетушка Матильда сокрушенно покачивала головой.

Больше всех была возбуждена Виктория:

— Поглядите-ка на этих поганцев: как забегали… Я вам покажу переселение!.. Джорджо, отодвинь комод, там у них, наверное, главное сборище… Вот тебе! Получай! Что, припечатали? А ну, пошел! Не кашляй, дружок! Глянь, и эта шмакодявка туда же… Лапки поднял — хочет драться…

Один из самых маленьких носатиков, совсем еще малыш, вместо того чтобы спасаться бегством, как делали остальные, смело двигался к молодой синьоре, невзирая на смертоносные удары, которые та сыпала направо и налево. Оказавшись прямо под ней, смельчак принял угрожающую позу и выставил вперед лапки. Его носик в форме клюва издал пронзительный и возмущенный писк.

— Ах, стервец! Он еще и скулит… Ты не прочь меня укусить, маленький ублюдок? Вот тебе! Нравится? Ты еще трепыхаешься? Уже и кишки вылезли, а все ковыляет. На тебе! — И она размазала его по полу.

В этот момент тетушка Матильда спросила:

— Кто это там наверху?

— Наверху?

— Кто-то говорит. Слышите?

— Кто там еще может говорить? Наверху только Джандоменико и малыш.

— Нет, это чьи-то голоса, — настаивала тетушка Матильда.

Все замерли, вслушиваясь. Недобитые насекомые заспешили, кто как мог, в ближайшие укрытия.

Сверху действительно доносилась чья-то речь. Один из голосов был глухой сильный баритон. Явно не Джандоменико. И уж конечно, не ребенок.

— Мадонна, воры! — задрожала синьора Эрминия.

Джорджо спросил у тестя:

— Револьвер у тебя с собой?

— Там, там… в первом ящике…

Вслед за баритоном послышался второй голос. Высокий и резкий, он отвечал первому.

Не дыша, Марторани смотрели наверх, куда не доходил свет из прихожей.

— Что-то шевелится, — пробормотала синьора Эрминия.

— Кто там? — попытался было крикнуть Клаудио, собравшись с духом. Вместо крика у него вырвался петушиный хрип.

— Иди зажги на лестнице свет, — сказала ему жена.

— Сама иди.

Одна, две, нет, три черные тени начали спускаться по лестнице. Различить их очертания было невозможно. Тени напоминали дрожащие мешки продолговатой формы. Они переговаривались. Постепенно слова зазвучали отчетливо.

— Скажи-ка, дорогая, — весело говорил баритон с ярко выраженным болонским акцентом, — по-твоему, это обезьянки?

— Малэнкий, мэрзкий, гаткий, проклятый обэзян, — согласился второй голос. Интонации и акцент выдавали иностранное происхождение говорившего.

— С такими-то носищами? — пренебрежительно заметил первый голос. — Разве бывают обезьяны с такими носами?

— Пошэвэливайсь, — потребовал женский голос. — Нэ то этот тфари попрячэтся.

— Не попрячутся, сокровище мое. Во всех комнатах мои братья. А сад уже давно под присмотром!

Ток, ток — словно стук костылей по лестничным ступенькам.

И вот из темноты высунулось что-то вроде твердого, блестящего хобота, метра полтора длиной, с тонкими колеблющимися усиками. За хоботом последовало гадкое, плотное туловище величиной с сундук; оно покачивалось на трубчатых лапах. Рядом спускалось другое чудовище, меньших размеров. Сзади, сверкая панцирями, надвигались остальные.

Это были те самые насекомые, тараканы-ринкоты (или какой-то другой, неизвестный вид), которых только что давили Марторани. Они увеличились до устрашающих размеров, неся в себе демоническую силу.

В ужасе Марторани начали отступать. Из соседних комнат и сада доносился тот же зловещий перестук костылей.

Джорджо поднял дрожащую руку и прицелился.

— Ст… ст… — прошипел тесть. Он хотел сказать «стреляй», но у него свело язык.

Раздался выстрел.

— Скажи, дорогая, — проговорило первое чудовище с болонским акцентом. — Разве они не смешны?

Резко скакнув, его иностранная подруга бросилась в сторону Виктории.

— И этот кадина, — взвизгнула она, передразнивая Викторию, — кочет спрятаться под столом? Китрюга! Это ты забафлялся здэсь с туфлей! Тэбе достафляло удофоствие фидэть нас раздафленными? А бэззакония прифодят тебя ф бэшенстфо, просто ф бэшенстфо?.. Фон оттуда, фон, грязный тфарь! Сэйчас я тэбе устрою!

Она схватила Викторию за ногу, выволокла из укрытия и со всей силы опустила на нее свой клюв.

Он весил не меньше двух центнеров.

53

ЧЕМ ЛЮДИ ВЕЛИКИ

© Перевод. Г. Киселев, 2010

Уже стемнело, когда дверь мрачной темницы отворилась, и стражники втолкнули в нее щупленького старичка с бородой.

Борода была совсем седая и едва ли не длиннее его самого. В тяжелом полумраке узилища она распространяла слабый свет. Это произвело впечатление на заточенных там злодеев.

В темноте старичок поначалу не разобрал, что он здесь не один, и спросил:

— Есть тут кто?

В ответ послышались смешки и ворчание. Затем, по заведенному правилу, последовали представления.

— Марчелло Рикардон, — донесся чей-то хриплый голос. — Кража со взломом.

— Кармело Бедзеда, мошенник-рецидивист, — прогудел как из бочки второй голос.

К ним присоединились другие:

— Лучано Марфи, изнасилование.

— Макс Лаватаро, невиновен.

Раздался взрыв смеха. Шутка удалась на славу: Лаватаро слыл одним из самых свирепых бандитов.

— Энеа Эспозито, убийство. — В новом голосе чувствовалась нескрываемая гордость.

— Винченцо Мутторини, — прозвучало торжественно. — Отцеубийство. Ну а ты, старая блоха, за что попался?

— Я… — протянул новичок. — Сам не знаю. Задержали, потребовали документы, а их у меня отродясь не было.

— Тогда бродяжничество, ха! — заключил кто-то с презрением. — Кличут-то тебя как?

— Кличут?.. Морро, гм… по прозвищу Великий.

— Морро Великий! Ничего себе! — хмыкнул кто-то невидимый из угла. — А не великовато будет имечко? В него таких, как ты, с десяток влезет!

— Верно, — кротко согласился старик. — Только я тут ни при чем. Меня окрестили так в насмешку, а теперь уж ничего не поделаешь. Иногда из-за него мне ой как достается… Однажды… правда, это слишком длинная история…

— Чего уж там, выкладывай! — рявкнул один из колодников. — Нам спешить некуда.

Остальные в один голос поддержали его. В гнетущей тюремной скуке любая новизна — праздник.

— Будь по-вашему, — начал свой рассказ старичок. — Бреду я как-то раз по одному славному городу — не буду говорить какому, — гляжу: огромный дворец. Через ворота так и снуют туда-сюда слуги с разными яствами. Не иначе как торжество какое, думаю я и подхожу ближе, авось на радостях подадут милостыню. Не успел я и глазом моргнуть, как откуда ни возьмись передо мной вырос двухметровый детина и — хвать меня за шкирку.

«Попался, ворюга! — орет. — Вчера этот негодяй украл попону нашего господина. У него еще хватает наглости здесь появляться! Ну, сейчас мы тебе ребра пересчитаем!»

«Мне? — удивляюсь. — Да как же я мог украсть эту вашу попону, если вчера еще был в тридцати верстах от города?»

«Я своими глазами видел, как ты улепетывал с попоной на плече», — отвечает он и тащит меня во дворец.

Я — на колени и взмолился: «Клянусь, вчера я был в тридцати верстах отсюда, а в вашем городе и вовсе впервые. Слово Морро Великого!»

«Что-о?» — вылупился на меня этот ненормальный.

«Слово Морро Великого», — повторяю я.

Он — хохотать.

«Морро Великого? Эй, гляньте-ка на эту вошь! Он называет себя Морро Великим! Да знаешь ли ты, кто такой Морро Великий?»

«Морро Великий — говорю, — это я. А других не знаю».

«Да будет тебе известно, — свирепеет верзила, — что Морро Великий — это наш высокочтимый господин. И ты, бродяга, осмелился присвоить его имя?! Ну погоди же! А вот и он сам».

Так и есть: услышав крики, хозяин дворца самолично спустился во двор. Он был сказочно богатым купцом, самым богатым в городе, а может, и на всем белом свете.

Подходит он ко мне, приглядывается, расспрашивает и смеется: ему забавно, что какой-то оборванец носит его имя. Купец велит слуге отпустить меня, приглашает в свои палаты, показывает прекрасные залы, битком набитые сокровищами, проводит даже в окованную железом комнату, где лежат горы золота и драгоценных камней, велит накормить, а потом и говорит:

«Этот случай, о бедный скиталец, носящий мое имя, тем более поразителен, что и со мной во время путешествия по Индии приключилась точно такая же история. Пришел я торговать на базар, разложил товар, народ столпился и спрашивает, кто я и откуда родом.

— Меня зовут Морро Великий, — отвечаю.

Тут они помрачнели, насупились.

— Морро Великий? Разве можешь быть великим ты, жалкий купчишка? Величие человека — в его разуме. На свете есть лишь один Морро Великий, и живет он в этом городе. Он — гордость нашей страны. А ты, мошенник, ответишь перед ним за свое бахвальство.

Схватили меня, связали и доставили к этому Морро, о существовании коего я и не подозревал. То был прославленный ученый, философ, математик, звездочет и астролог, почитаемый чуть ли не наравне с богами. К счастью, он сразу все понял и, посмеявшись, велел освободить меня. Он показал мне свой кабинет, обсерваторию, созданные его руками изумительные приборы. Под конец он сказал:

— Этот случай, о благородный заморский купец, тем более поразителен, что и со мной, во время путешествия по островам Леванта, приключилась точно такая же история. Направлялся я к жерлу вулкана, намереваясь его исследовать, и вдруг меня останавливает отряд воинов, у которых вызвала подозрение моя иноземная одежда. Не успел я произнести свое имя, как они скрутили меня, заковали в цепи и потащили в город.

— Морро Великий! — приговаривали они. — Разве можешь быть великим ты, несчастный учителишка? Величие человека — в его подвигах. На свете есть лишь один Морро Великий. Это правитель нашего острова, самый доблестный из воинов, чей меч когда-либо сверкал на солнце. Теперь не сносить тебе головы.

Я предстал перед их господином, один вид коего вгонял в дрожь. К счастью, мне удалось ему все объяснить. Грозный воин, посмеявшись над таким совпадением, приказал снять оковы, пожаловал мне богатые платья, пригласил в королевский дворец и показал блистательные свидетельства своих ратных побед над народами ближних и дальних островов. Под конец он сказал:

— Этот случай, о прославленный ученый муж, носящий мое имя, тем более поразителен, что и со мной, когда я сражался в далекой земле Европе, приключилась точно такая же история. Я направлялся со своими воинами к лесу, как вдруг навстречу нам выходят дикие горцы и спрашивают:

— Ты кто таков? И почто тревожишь тишь наших дубрав бряцанием оружия?

— Морро Великий, — отвечаю я, думая, что одно это имя повергнет их в трепет. Они же только сочувственно улыбнулись.

— Морро Великий? Ты шутишь. Разве можешь быть великим ты, славолюбивый вояка? Величие человека — в смирении плоти и возвышении духа. На свете есть лишь один Морро Великий. Мы отведем тебя к нему, дабы узрел ты истинное величие!

И препроводили меня в уединенную долину, где в убогом шалаше сидел облаченный в лохмотья старичок с белоснежной бородой. Он, как мне сказали, созерцал природу, умиленно внимая Богу. Скажу не таясь: никогда прежде не встречал я более ясного, безмятежного и воистину счастливого человека. Но было уже поздно ломать свою жизнь».

Все это рассказал могучий правитель острова ученому мужу. Тот поведал историю богатому купцу, а купец передал ее нищему страннику, пришедшему в его дом просить милостыню. Всех их звали Морро. И все они, кто по одной причине, кто по другой, имели прозвище Великий, — закончил свою повесть старичок.

В сумраке темницы кто-то спросил:

— Ежели у меня башка не набита соломой, выходит, ты и есть тот проклятый старикашка из шалаша, самый великий из всех?

— Эх, дети мои, — молвил старик уклончиво, — забавная это штука — жизнь!

И тогда слушавшие его воры и убийцы умолкли, ибо есть вещи, которые заставляют призадуматься даже самых отпетых негодяев.

54

ЗАПРЕТНОЕ СЛОВО

© Перевод. А. Велесик, 2010

Слушая туманные намеки, двусмысленные шутки, осторожные недомолвки, невнятные перешептывания, я догадался, что в городе, где я живу четвертый месяц, запрещено употреблять какое-то слово. Но какое? Этого я понять не в состоянии. Может, это странное, необычное слово, а может, наоборот, самое что ни на есть обыкновенное. В таком случае для меня как писателя подобное обстоятельство чревато массой неудобств.

Снедаемый тревогой и любопытством, я отправился к моему приятелю Джеронимо. Он умнее всех, кого я здесь знаю, и живет в городе двадцать лет. Уж он-то объяснит, в чем тут дело.

— Да, ты прав, — сразу согласился Джеронимо. — У нас действительно есть запретное слово, люди стараются его не употреблять.

— Какое же это слово?

— Видишь ли, — сказал мой приятель, — я знаю, ты человек порядочный и тебе можно доверять… Кроме того, я твой друг. Так вот, поверь, будет лучше, если я тебе ничего не скажу. Я в этом городе без малого двадцать лет. Меня здесь приняли, дали работу, я могу ни в чем себе не отказывать… Такое надо ценить. Я добровольно принял законы этого города, хороши они или плохи. Ничто не мешает мне уехать, и все же я остаюсь. Я вовсе не собираюсь изображать из себя философа, этакого Сократа, отказавшегося бежать из тюрьмы. Но я действительно не хочу нарушать неписаные законы города, гражданином которого я себя считаю. Господь рассудит, мелочи это или нет…

— Но ведь тебя никто не слышит, и ты можешь говорить совершенно… Открой мне это проклятое слово. Кто тебя выдаст? Не я же!

— Замечу тебе, — улыбнулся Джеронимо, — что ты рассуждаешь, как рассуждали наши предки. Ты думаешь, ослушника ждет расправа? Когда-то действительно считали, что сила закона в наказании. И были правы. Но эти времена давно в прошлом. Чтобы закон был непреложен, совершенно не обязательно подкреплять его суровыми мерами. Слава Богу, мы не в каменном веке.

— Что же тебя удерживает? Совесть?

— Эх, совесть! Кто сейчас о ней вспоминает? А ведь совесть веками оказывала людям неоценимые услуги! Только ей приходилось подделываться под каждую эпоху, и сегодня ее почти не узнать. Она упростилась, успокоилась, она не так навязчива и требовательна, как раньше.

— Что-то я не очень понимаю…

— Ах да, не хватает логического обоснования. На простом языке это называется приспособленчеством. Приспособленец всегда спокоен, ведь он на ты с этой жизнью. Если же он порвет с нормой, то его ждут смятение, тревога, растерянность.

— И это все?

— Какое там все! Приспособленчество — страшная сила, она куда страшнее атомной бомбы. Конечно, она везде проявляется по-разному. У приспособленчества, между прочим, тоже своя география. В других странах оно, замечу тебе, пока в зачатке и проявляется беспорядочно. Типичный пример — мода. Что касается развитых стран, то приспособленчество там давно в ходу, оно, можно сказать, висит в воздухе. А правит бал государство.

— И у нас тоже?

— В общем, да. Запрещение слова было мудрым решением правительства, а цель его — проверка соглашательской зрелости населения. Что-то вроде теста. Главное, что результат превзошел все ожидания. Запрещенное слово превратилось в настоящее табу. Теперь его днем с огнем не сыщешь. Люди сразу сообразили, что от них требуется, и никакие доносы не нужны, никакие штрафы и тюрьмы.

— Если это правда, то, как оказывается, легко сделать всех честными…

— Еще бы. Только на это уходят годы, десятилетия, века. Запретить слово — раз плюнуть, а вот отказаться от него не так просто. Куда деваться от мошенничества, подлости, сплетен, доносов?.. Люди привыкли к этому, попробуй запрети им! Приходится чем-то жертвовать. Заметь, что стихийная волна соглашательства, если вовремя ее не обуздать, как правило, влечет за собой зло, мерзость и ленивую сытость. Надо направить эту волну в другое русло. Но с ней не так легко справиться. Должно пройти время, и тогда, можешь не сомневаться, все станет на свои места.

— Ты считаешь, так лучше? Подумай, ведь будет всеобщая уравниловка, кошмарное единообразие.

— При чем здесь «лучше»? Не о том речь. В первую очередь это полезно, крайне полезно. Это на пользу обществу. Ты только подумай, ведь так называемые интересные личности, яркие, выдающиеся, — от них-то все беззакония и анархия. Это язва на теле общества. И наоборот: может, ты замечал, что у сильных наций наблюдается невероятное, почти удручающее единообразие человеческих типов?

— Насколько я понимаю, ты не хочешь говорить, что это за слово?

— Не сердись, друг мой, и не подумай, будто я тебе не доверяю, но если я произнесу это слово, мне будет не по себе.

— Неужели и ты тоже? Ты, человек возвышенный, опустился до уровня массы?..

— Да, дорогой мой, ты прав. — Джеронимо печально покачал головой. — Нужно обладать недюжинной силой, чтобы противиться влиянию среды.

— А как же высшее благо? Как же?.. Ведь ты когда-то стремился к ней, готов был на все ради нее. Что же теперь?

— Да что угодно… Еще герои Плутарха… А в общем, дело в другом. Даже самые возвышенные и благородные чувства забываются, если, кроме тебя, они никому не нужны. Увы, но в рай не имеет смысла стремиться одному.

— Короче, ты не хочешь говорить. Но ответь хотя бы: это бранное слово, непотребное?

— Совсем наоборот. Абсолютно невинное, порядочное и безопасное. В том-то и хитрость эксперимента нашего правителя. На всякие гнусности и непристойности так или иначе распространяется молчаливый, хотя и не очень строгий запрет. Осторожность, знаешь ли, хорошее воспитание… Что толку было бы в таком эксперименте?

— Скажи хоть: существительное это? Прилагательное? Может, глагол или наречие?

— Зачем тебе? Оставайся с нами, и однажды ты сам поймешь. Поймешь как-нибудь невзначай, даже не заметив. Ты вдохнешь это слово вместе с воздухом. Так-то, друг мой.

— Ну, старик, ты и упрямец! Если я правильно тебя понял, чтобы разобраться во всем, я должен отправиться в библиотеку, в отдел редкой книги, и разыскать там закон, напечатанный черным по белому, в котором ясно говорится, что же именно запрещено.

— Ай-яй-яй, какой ты все-таки отсталый, рассуждаешь по старинке. И наивный как ребенок. Ведь если закон, запрещающий слово, это же слово и назовет, то он сам себе будет противоречить. Вопиющее юридическое противоречие. Не ходи в библиотеку, не стоит.

— Да ладно тебе, Джеронимо, ты просто смеешься надо мной! Ведь должен был кто-нибудь сказать: с сегодняшнего дня запрещено произносить такое-то слово. А иначе как же люди поймут?

— В этом-то и есть главная загвоздка. Существуют три версии: согласно первой, приказ был объявлен переодетыми чиновниками муниципалитета. Если верить второй версии, каждый нашел у себя дома запечатанный конверт, содержащий правительственный декрет и предписание сжечь его сразу же по прочтении. Кроме того, существует версия так называемых интегралистов, которых ты, без сомнения, назовешь пессимистами. По их мнению, никакой устный или письменный приказ даже не понадобился, потому что граждане у нас до того послушны — правительству достаточно захотеть, и все моментально подчиняются его воле.

— Но не может же все общество превратиться разом в покорное стадо. Как бы мало их ни было, наверняка остались упрямцы, живущие своим умом: инакомыслящие, мятежники, люди вне закона — называй как хочешь. Допустим, кто-то из них решит бросить вызов обществу и произнесет или напишет запретное слово. Что тогда?

— Ровным счетом ничего. В этом и заключается величайший результат правительственного эксперимента. Приказ так прочно вошел в сознание людей, что влияет на их восприимчивость.

— То есть как это?

— А так: запрет срабатывает на уровне подсознания, и человек не слышит и не видит исключенного из словаря слова, даже если оно произнесено или написано.

— Что же он видит?

— Ничего. Голую стену, если слово написано на стене, и пропуск, пустое пространство, если оно написано на бумаге.

— Ну пожалуйста, Джеронимо, — решился я на последнюю попытку, — ради интереса, скажи, сегодня в разговоре с тобой употребил ли я хоть раз пресловутое таинственное слово? Это по крайней мере ты можешь сказать? Что тебе стоит?

Старик Джеронимо усмехнулся и прищурил один глаз.

— Ну так что, называл я это слово?

Джеронимо опять прищурился.

И вдруг на лице его отразилась глубочайшая печаль.

— Сколько раз я его употребил? Да ладно тебе упрямиться, скажи — сколько?

— Не знаю, сколько раз, честное слово, не знаю. И даже если ты его произнес, я все равно не мог его услышать. Мне кажется, что в какой-то момент — не помню точно, в какой именно, — ты сделал паузу, секунду помолчал. Или как будто ты произнес что-то, но звук до меня не долетел. А может, ты просто запнулся, как это нередко бывает в разговоре.

— Один раз запнулся?

— Я сказал все, что мог, не тяни из меня жилы.

— Тогда я вот что сделаю. Вернусь домой и запишу нашу беседу слово в слово. А потом опубликую ее.

— И что это даст?

— Если все, что ты мне сказал, правда, то типограф — наверняка честный гражданин — просто не увидит скандального слова. Тут возможны два варианта: либо он оставляет в наборе пустое место, и тогда я без труда пойму то, что хочу понять, либо выбрасывает слово, не оставляя пустого места, и тогда я просто-напросто сравню напечатанный текст с рукописью, копия которой останется у меня. Вот и узнаю, что это за слово.

Джеронимо добродушно рассмеялся.

— Ничего ты этим не добьешься, друг мой. В какую бы типографию ты ни обратился, ты столкнешься с весьма приспособленными специалистами, которые без труда разгадают твою хитрость. Увидев слово — если ты действительно его напишешь, — наборщик не станет выбрасывать его из текста. У нас работают великолепно обученные и очень образованные типографы, можешь не сомневаться.

— Извини, но к чему все эти сложности? Разве горожане не заинтересованы в том, чтобы я узнал слово и не заставлял никого писать его или произносить?

— В данный момент, думаю, не заинтересованы. Из твоих речей следует, что ты еще не созрел. Тебе нужно пройти через своего рода посвящение. Ты еще не приспособился, не согласился и не достоин — согласно действующему положению — подчиняться закону.

— А те, что прочтут наш диалог, что они увидят?

— Всего лишь пропуск. И подумают: вот ведь какие растяпы, слово пропустили.

55

СВЯТЫЕ

© Перевод. М. Аннинская, 2010

На побережье у каждого святого — домик с балконом. Балкон выходит на океан, и этот океан есть Бог.

В жаркие летние дни святые спасаются от зноя в прохладных водах, и эти воды тоже — Бог.

Стоит появиться в мире новому святому, ему немедленно готовят здесь обитель. Домики тянутся длинной вереницей вдоль всего побережья. Места, разумеется, хватает всем.

Прибыв на взморье вскоре после своего назначения, святой Ганчилло обнаружил, что жилище его уже готово. Только что построенный коттедж ничем не отличался от остальных. В нем было все необходимое: мебель, постель, посуда, небольшая, хорошо подобранная библиотека и прочие полезные вещи. Кроме того, на стене висела изящной работы мухобойка, ибо мух в тех краях было немало. Правда, они никому не мешали.

Как святой Ганчилло ничем особенным не прославился. Он прожил скромную жизнь крестьянина, и только после его смерти кто-то вспомнил, что старик прямо-таки светился благодатью и сияние его распространялось на несколько метров вокруг. Не слишком веруя в святость покойного Ганчилло, настоятель церкви все же подал прошение о канонизации. С тех пор прошло без малого двести лет.

В лоне церкви процесс канонизации потихоньку двигался вперед. Епископы и папы рождались, правили и умирали, и дело Ганчилло перекочевывало из одной инстанции в другую, поднимаясь все выше. На выцветших от времени канцелярских бумагах по-прежнему лежала печать святости, и ни один прикасавшийся к ним священник не мог этого отрицать. Поэтому дело замять не решались. И вот настал день, когда в соборе Святого Петра был торжественно поднят увенчанный золотыми лучами образ смиренного крестьянина и сам папа пропел ему осанну. Так вознесся Ганчилло до величия общепризнанной святости.

В краю, где родился Ганчилло, пышно отпраздновали его канонизацию. Какой-то усердный историк даже нашел дом, где святой родился, жил и скончался. Из дома сделали музей. Но так как потомков у Ганчилло на земле не осталось и очевидцев, помнивших его, тоже, то слава его была недолговечной. В краях тех очень почитался другой святой — Марколино. Чтобы приложиться к его чудотворной статуе, сюда стекались паломники со всех концов страны. Новый алтарь в честь Ганчилло был воздвигнут рядом с часовней Святого Марколино, где всегда горели свечи и висели благодарственные подношения. Но никто не останавливался перед новым алтарем, не преклонял колен для молитвы. Образ святого поблек за двести лет, ничто не привлекало к нему внимания.

Меж тем Ганчилло, даже не помышлявший о такой чести, поселился в своем домике. Он сидел на балконе, грелся на солнышке и блаженно внимал спокойному и могучему дыханию океана.

Наутро Ганчилло поднялся чуть свет и увидел, как к соседнему дому подкатил на велосипеде почтальон. Он был в униформе и под мышкой держал большой сверток. Потом почтальон заглянул в следующий домик и там тоже оставил какой-то пакет. Объехал он все коттеджи и вскоре исчез из виду. Только для Ганчилло ничего у него не оказалось.

Так повторялось каждое утро, и Ганчилло начало разбирать любопытство. Однажды он подозвал к себе почтальона и спросил его:

— Простите, что вы носите каждое утро моим братьям и почему не приносите мне?

— Это письма, — ответил тот, почтительно сняв фуражку. — А я разносчик.

— Письма? И кто же их посылает?

Письмоносец улыбнулся и махнул рукой вдаль и вниз, на старый грешный мир.

— А-а, прошения! — догадался Ганчилло.

— Да, прошения, молитвы, пожелания всякие… — с нарочитой небрежностью отвечал почтальон, боясь обидеть нового святого.

— И что же, их всегда так много?

Письмоносец хотел было ответить, что сейчас еще мертвый сезон и что бывают дни, когда писем приходит в десять, а то и в двадцать раз больше. Но опять побоялся задеть Ганчилло и сказал осторожно:

— Да, в общем, по-разному бывает.

И ретировался под благовидным предлогом.

Никто ни о чем не просил святого Ганчилло, как будто его и не было вовсе. Хоть бы одно письмо пришло, или записочка, или хотя бы почтовая открытка! Он не завидовал своим собратьям, получавшим ежедневно горы посланий, потому что не был способен на дурные чувства. Но мучился угрызениями совести оттого, что ничего не делает, пока другие едва управляются с делами. Он считал, что даром ест хлеб небесный (а хлеб этот был особенный, получше того, что достается простым смертным).

Погоревал святой Ганчилло и решил наведаться в один из соседних домиков, откуда доносилось загадочное стрекотание.

— Проходи, дорогой мой, садись, пожалуйста, — встретил его радушный хозяин. — Присядь пока в это кресло, оно очень удобное. Я вот только письма разберу, а потом весь в твоем распоряжении.

Святой вышел в соседнюю комнату и с невероятной быстротой принялся диктовать стенографу ответы и давать различного рода указания. Секретарь мгновенно перепечатал все на машинке. Закончив работу, старец вернулся к Ганчилло.

— Ах, дорогой мой, — сказал он, — если бы не хорошая организация работы, то с такой горой писем пришлось бы долгонько возиться. Пойдем, я покажу тебе мою новую электронную картотеку с перфорированными карточками.

Сосед был очень любезен, но перфорированные карточки ничуть не утешили Ганчилло, и, вернувшись домой, он совсем загрустил.

«Неужели я и в самом деле никому не нужен? — думай он. А ведь мог бы принести столько пользы. Может, мне устроить какое-нибудь чудо, чтобы меня наконец заметили?»

Сказано — сделано. Пришло ему на ум заставить шевелить глазами собственное изображение, что стояло в деревенской церкви. Перед алтарем святого Ганчилло всегда было пусто, а тут случайно проходил мимо местный юродивый Мемо Танчиа. Увидел юродивый, что на образе глаза поворачиваются, и поднял крик:

— Чудо! Чудо!

А пока он кричал, пришли к Ганчилло три святых старца, которым по должности полагалось все знать, и спокойно, благодушно объяснили ему, что подобные вещи лучше не делать: плохого ничего в этом нет, но ввиду несерьезности такого рода чудес их не слишком жалуют в высших инстанциях. В речах старцев не чувствовалось и тени коварства, но, возможно, им все же не очень нравилось, что новичок так легко и непринужденно делает то, что им самим давалось с трудом.

И Ганчилло оставил в покое свое изображение. В это время на крики юродивого сбежались люди и, не увидев ничего необычного, до того расстроились и рассердились, что едва не поколотили Мемо.

Тогда Ганчилло задумал привлечь внимание чем-нибудь простым и романтическим. И вот на старом каменном надгробии, поправленном по случаю канонизации, а потом снова заброшенном, выросла прекрасная роза. Только не судьба была святому творить добро: увидев кустик, кладбищенский капеллан набросился на могильщика:

— Бездельник, ни стыда, ни совести у тебя нет! Посмотри, что творится на могиле святого Ганчилло. Там же все травой заросло!

Бросился могильщик исправлять свою оплошность и вырвал с корнем розовый куст.

Все же Ганчилло не терял надежды. В следующий раз он решил совершить самое что ни на есть традиционное чудо и, когда у его алтаря остановился слепой, даровал ему прозрение.

Только и на этот раз ничего у него не вышло. Никому даже в голову не пришло, что чудо мог сотворить Ганчилло. Исцеление слепого приписали святому Марколино, ведь его алтарь находился рядом. Народ ликовал без удержу: люди подняли на плечи многопудовую статую Марколино и торжественно пронесли ее по улицам под перезвон колоколов. Но никто так и не подошел поклониться святому Ганчилло.

Сам Ганчилло отнесся к этому довольно спокойно: что ему еще оставалось, как не смириться? И он снова сел на балконе и стал смотреть на океан, находя утешение в покое.

Как-то раз, когда он вот так сидел и смотрел, в дверь постучали. Ганчилло вышел на порог и увидел — кого бы вы думали? — самого Марколино, который пришел загладить неловкость.

Это был видный мужчина, полный жизненных сил и кипучей радости.

— Ну что я могу поделать, милый мой Ганчилло? Разве это моя вина? Вот и пришел к тебе… Ты не подумай плохого…

— Брось ты, пустое, — засмеялся в ответ Ганчилло, и на душе у него сразу стало легко.

— Видишь, какой я? — продолжал Марколино. — Где мне до тебя! Ума не приложу, почему со мной они носятся как с писаной торбой, а тебя, настоящего святого, знать не хотят. Наберись терпения, друг мой, в этом скотском мире без терпения нельзя…

Так говорил он, дружески похлопывая Ганчилло по спине.

— Да ты заходи, что же ты стоишь? — встрепенулся Ганчилло. — Уж темнеть начинает, свежо стало. Сейчас разожжем огонь, приготовим ужин…

— Спасибо, я с удовольствием, — отвечал Марколино.

Они нарубили дров и принялись разводить в печи огонь.

Дрова были сырые и никак не хотели заниматься. Старцы стал и на них дуть и наконец раздули большое пламя. Ганчилло поставил в печь кастрюлю с водой — для супа — и сел рядом с Марколино на лавку. Так сидели они и ждали, пока закипит вода, грели коленки и тихонько беседовали. Печка чуть-чуть дымила, дым поднимался вверх, и это тоже был Бог.

56

ИСКУССТВОВЕД

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Войдя в DCXXII зал Биеннале, известный искусствовед и критик Паоло Малусарди в замешательстве остановился. Здесь была размешена персональная выставка Лео Скуиттины — десятка три на первый взгляд одинаковых картин, изображавших сеть перпендикулярных линий, почти как у Мондриана, с той, однако, разницей, что фон на них был намного ярче, а в самой, так сказать, «решетке» горизонтальные линии, значительно более широкие, чем вертикальные, местами располагались гуще, что создавало иллюзию пульсации, сжатия, спазма; так бывает при плохом пищеварении, когда что-то словно застревает в желудке, причиняя боль, а потом постепенно рассасывается и идет своим путем дальше.

Бросив незаметно взгляд по сторонам, критик убедился, что он в зале один. Совершенно один. В это жаркое послеполуденное время посетителей на выставке было мало, да и те уже тянулись к выходу: близился час закрытия.

Скуиттина? Малусарди стал припоминать. Года три тому назад, если он не ошибается, в Риме ему встречался художник с таким именем. Но в те времена он писал еще предметы: пейзажи, людей, всякие там вазы с грушами, — как того требовала прогнившая традиция. Больше на память не шло ничего.

Полистал каталог. Перечню выставленных картин предпосылалась краткая вступительная статья какого-то Эрманно Лаиса. Он пробежал ее глазами: обычные словеса. «Скуиттина, Скуиттина», — повторял он вполголоса. С этим именем было связано что-то, происшедшее совсем недавно. Но что именно — он сейчас вспомнить не мог. Ах, вот! Два дня тому назад это имя ему называл Тамбурини, маленький горбун, без которого не обходится ни одна сколько-нибудь значительная художественная выставка, маньяк с неудовлетворенными творческими амбициями, вечно отирающийся среди художников. Этого болтуна и зануды все боялись как огня. Однако благодаря своему бескорыстию и большому опыту он умел безошибочно угадывать, а вернее, даже предугадывать новые явления в живописи, которым года через два иллюстрированные журналы, заручившись поддержкой официальной критики, начинали вдруг отводить целые страницы цветных репродукций. Да-да, именно Тамбурини, вынюхивающий и знающий все новое в мире изобразительного искусства, два дня тому назад в кафе «Флориан» долго разглагольствовал, хотя никто его не слушал, о достоинствах работ вот этого самого Скуиттины — единственного, по его словам, подлинного откровения Венецианской биеннале, единственной индивидуальности, «возвышающейся (именно так он и сказал) над болотом нефигуративного конформизма».

Скуиттина, Скуиттина… Странная фамилия. Искусствовед перебрал в уме множество статей своих коллег, писавших об этой выставке. Никто не уделил Скуиттине больше двух-трех строк. Скуиттина остался незамеченным. В общем, нетронутая целина. Для него, критика с именем, этот Скуиттина мог оказаться настоящей находкой.

Малусарди присмотрелся к картинам повнимательнее. Конечно же, вся эта голая геометрия его совершенно не волновала. И вообще, плевать он на нее хотел. Но ее можно было использовать как зацепку. Почем знать, может, сама судьба уготовила ему завидную роль первооткрывателя нового большого дарования?

Он вновь пригляделся к картинам и подумал: интересно, чем он рискует, выступив в пользу Скуиттины? Сможет ли кто-нибудь из коллег сказать, что он попал пальцем в небо? Ни в коем случае. Эти полотна, такие четкие, несущие в себе такую обнаженную идею, совершенно не допускают каких бы то ни было вульгарных эмоций, и критик, отозвавшийся о них с похвалой, может чувствовать себя в полнейшей безопасности. А ведь есть еще вероятность (зачем исключать ее априори?), что перед нами действительно гений, о котором будут говорить много-много лет и которому суждено заполнить цветными репродукциями своих картин не один том издательства «Скира».

Приободрившись и уже понимая, что он напишет статью, которая заставит его коллег кусать локти от зависти и бессильной ярости, когда они поймут, что упустили такой лакомый кусок, искусствовед решил в общих чертах определить свою концепцию. Итак, что можно сказать о Скуиттине? Бывали, правда нечасто, случаи, когда критику удавалось быть искренним хотя бы с самим собой. И он ответил на свой вопрос так: «Пожалуй, можно сказать, что Скуиттина — абстракционист. Что на его картинах не изображено ничего конкретного. Что язык его творчества — это чисто геометрическая манипуляция с четырехугольными фигурами и замыкающими их линиями. Но свое явное подражание Мондриану он старается искупить хитроумным приемом — горизонтальные линии делает пошире, а вертикальные — поуже и, варьируя эти утолщения и сужения, добивается любопытного эффекта: так и кажется, что поверхность картины не плоская, а объемная. Короче говоря, перед нами все тот же абстракционистский „trompe d'oeil“».[32]

«Черт побери, да это же просто находка! — сказал себе критик. — Нет, я не дурак, совсем не дурак». Тут он вздрогнул, словно человек, который, беспечно прогуливаясь, вдруг замечает, что ноги привели его на край пропасти. Если изложить на бумаге все эти идеи просто так, в том виде, в каком они пришли ему в голову, что станут говорить за столиками «Флориана», на улице Маргутта, в официальных кругах, в кафе на улице Брера? Представив себе это, он даже улыбнулся. Нет-нет, дело свое он, слава Богу, знает в совершенстве. Каждый предмет требует особого подхода, а что касается языка, которым следует говорить о живописи, то здесь он в своей стихии.

Один лишь Польтергейстер мог бы еще с ним потягаться. В вопросах авангардистской критики он, Малусарди, пожалуй, самый видный специалист, и боятся его больше, чем кого бы то ни было.

Спустя час он уже сидел в гостиничном номере. Раскрыв каталог Биеннале на странице, где говорилось о Скуиттине, поставив перед собой бутылку минеральной воды и не выпуская изо рта сигареты, он писал:

«…ему (то есть Скуиттине) почти невозможно отказать — как бы ни было заметно неизбежное, сознательно достигаемое и порой слишком явное заимствование стилистических приемов — в известной жесткости и безудержном стремлении к формальному аскетизму, которые, не зачеркивая его тяготения к диалектической казуальности, утверждают четкие нормы такого изобразительного или, вернее сказать, эвокативного акта, как настойчивое ритмическое расположение фигур в соответствии с тщательнейшим отбором прообразов…»

Но как мало-мальски прилично выразить потаенный смысл вполне банальной концепции «trompe d'oeil»? А хотя бы вот так:

«Именно здесь проясняется, каким образом мондриановский прием используется им лишь в пределах, определяющих переход от понятия к осознанию реальности, и эту реальность он действительно представляет с феноменальным умением подметить все самое необходимое; но своевременно используемый прием абстрагирования позволяет художнику произвести очень широкую и ранее никем не осуществлявшуюся операцию подмены…»

Дважды перечитав написанное, он покачал головой, зачеркнул определение «безудержном» и перед словом «тяготения» вставил «неодолимого»; прочел еще два раза, снова покачал головой, снял телефонную трубку, попросил соединить его с баром, заказал двойное виски и, развалившись в кресле, отдался извилистому течению мысли. Удовлетворенности не было. Может, виски принесет желанное вдохновение.

И принесло. Озарило, как молнией. Ведь если, осенило его, ведь если поэзия герметиков вызвала к жизни специфическую герметическую критику, разве не справедливо ждать от абстракционизма, что он породит свою особую абстракционистскую критику? Его даже в жар бросило, когда он, пока еще смутно, представил себе, как можно развить столь смелую идею. Вот это озарение! До чего же просто и в то же время трудно! Как все простое. Во всяком случае, никто еще до такого не додумался. Он, он будет основоположником новой школы. В сущности, всего и дел-то, что перенести на страницы рецензии технику, до сих пор применявшуюся лишь в живописи. Сначала нерешительно, как человек, которому в руки попал незнакомый механизм, потом — когда слова уже сами стали набегать одно на другое — все смелее, рискованнее, и наконец в пароксизме самодовольства он писал:

«…у него (то есть у Скуиттины) в контрапункте некой стратегии свидетельства обнаруживается ядро освобождения от отжившего рабского следования постулатам связи действительность — действительность, что является безусловным признаком становления и, следовательно, тревожного погружения в фатальный момент, при котором модули приобретают видимость конкретной субстанции, столь явной и ощутимой, что становится совершенно очевидным превосходство поэтического начала».

Тяжело дыша, Малусарди поставил точку. Его лихорадило. Он нетерпеливо перечитал написанное. Нет, еще не то. Инерция старых привычек по-прежнему тянула его назад, к слишком избитым средствам выражения. Нужно было разорвать и эти последние цепи, обрести подлинную свободу. И он очертя голову ринулся в неизвестное.

«Художник, — писал он в экстазе, — от раз воз них сознамство под мирозавение. Перскотум эземистичности! Нечтоиноекак законобил да бы оксивал серпентизмы. Саронадельно квалитарные буролески выхаивания. Уравносилие он она оно у Скуиттины себеволит замикодавность. Тамброн тамброн, ктобымы наковесили с черенамией портозовства в госитарной полиэнтосификации, выкомеривает тум или барам…»

Когда искусствовед перевел дух, было уже темно. Он чувствовал себя разбитым и измочаленным, словно его основательно поколотили. Зато счастливым. Вокруг валялось полтора десятка густо исписанных страниц. Он собрал их. Все перечитал, маленькими глотками допивая виски, оставшееся на дне стакана. Затем изобразил что-то вроде победного танца. Черт побери, кто посмеет теперь сказать, что он не гений!

Лениво развалясь на диване, Фабриция Смит-Ломбрасса, девушка в высшей степени осведомленная или, выражаясь изящнее, тонко чувствующая, жадно читала критическую статью. Вдруг она расхохоталась.

— Ты только послушай, Диомеда, что за прелесть! — воскликнула она, обращаясь к приятельнице. — Послушай, что выдал Малусарди этим несчастным фигуративистам: «…в госитарной полиэнтосификации, выкомеривает тум или барам»!

Обе девушки от души посмеялись.

— Действительно остроумно, — подтвердила Диомеда. — Обожаю Малусарди. Он неподражаем!

57

БУМАЖНЫЙ ШАРИК

© Перевод. Ф. Двин, 2010

Было два часа ночи, когда мы с Франческо случайно (случайно ли?) проходили мимо дома № 37 по бульвару Кальцавара, где живет поэт.

Знаменитый поэт — как это естественно и символично! — живет на самом последнем этаже большого, несколько обветшалого дома. Оказавшись здесь, мы оба, не говоря ни слова, поглядели с надеждой вверх. И представьте, хотя весь фасад этой мрачной казармы был совершенно темен, наверху, там, где самый верхний карниз, растворяясь в тумане, сливался с небом, слабо светилось одно лишь окно. Но как победоносен был его свет, как контрастировало оно со всем остальным — с человечеством, которое спало себе животным сном, с этими черными рядами наглухо закрытых окон, слепых и безликих!

Можете считать это глупой сентиментальностью, но нам было приятно сознавать, что, пока другие беспробудно спят, он там, наверху, при свете одинокой лампочки, сочиняет стихи. Ведь был тот самый глухой, самый поздний час ночи, когда рождаются сны, а душа, если только она может, освобождается от накопившихся страданий, витая над крышами, над окутывающей миртуманной дымкой в поисках таинственных слов, которые завтра, Божьей милостью, пронзят сердца людей и пробудят в них высокие мысли. Да и можно ли представить себе, чтобы поэты садились за работу, скажем, в десять часов утра, тщательно побрившись и плотно позавтракав?

Пока мы стояли вот так, задрав голову, и сумбурные мысли роились у нас в мозгу, на прямоугольник освещенного окна легла зыбкая тень и какой-то маленький, легкий предмет, мягко планируя, упал вниз, к нам. Еще прежде, чем он коснулся земли, мы в свете ближайшего фонаря увидели, что это скомканная бумага. Бумажный шарик упал на тротуар и подпрыгнул.

Было ли это послание, адресованное именно нам, или призыв, обращенный к случайному прохожему, который найдет его первым, известие о несчастье, вроде тех, что оказавшиеся на необитаемом острове жертвы кораблекрушения запечатывают в бутылку и бросают в море?

Вот первое, что пришло нам в голову. А вдруг поэт почувствовал себя плохо и, поскольку дома никого не было, таким образом взывал о помощи? Или, может, в его комнату проникли бандиты и это его отчаянная мольба о спасении?

Мы оба одновременно наклонились, чтобы поднять бумажку. Но я оказался проворнее.

— Что это? — спросил мой приятель.

Стоя под фонарем, я уже начал было расправлять листок.

Нет, это не смятый листок. И не призыв о помощи. Все оказалось проще и банальнее. Но может, и загадочнее. У меня в руках был шарик из скомканных клочков бумаги, на которых виднелись обрывки слов. Должно быть, поэт, написав Что-то, остался недоволен и, разорвав в ярости бумагу на мелкие кусочки, скатал их в шарик и вышвырнул на улицу.

— Не выбрасывай, — сразу сказал Франческо, — вдруг там прекрасные стихи? Немного терпения, и мы восстановим их из этих обрывков.

— Будь они прекрасными, он бы их не выбросил, можешь не сомневаться. А раз выбросил, значит, он раздосадован, значит, стихи ему не нравятся и он не желает признавать их своими.

— Сразу видно, что ты не знаешь этого человека. Самые известные его стихи были спасены друзьями, ходившими за ним по пятам. Если бы не друзья, он бы и их уничтожил — так беспощаден он к себе.

— Но ведь он стар, — возразил я, — и уже много лет стихов не пишет.

— А вот и пишет, только не публикует, потому что вечно ими недоволен.

— Ну хорошо, — сказал я, — а что, если вместо стихов здесь просто какая-нибудь заметка, письмо другу или даже запись расходов?

— В такое-то время?

— Да, именно в такое время. Почему бы поэтам и не заниматься подсчетами в два часа ночи?

С этими словами я сжал обрывки бумаги в ладонях, снова скомкал их в шарик и положил в карман пиджака.

Несмотря на уговоры Франческо, я так никогда и не расправил эти клочки, не разложил их на столе, не попытался восстановить страницу и прочитать, что же было на ней написано. Бумажный шарик, примерно в том же виде, в каком я подобрал его с земли, заперт у меня в ящике. Там он и останется.

Не исключено, что мой друг прав, что великий поэт действительно вечно недоволен только что написанным и из-за этой своей страсти к постоянному совершенствованию уничтожает и те стихи, которые могли бы стать бессмертными. Возможно, что слова, написанные им той ночью, образуют божественную гармонию, что они — самое сильное и чистое из всего когда-либо созданного на свете.

Но нельзя зачеркивать и другие гипотезы: что речь идет о какой-то пустяковой бумажке; что это, как я уже говорил, самая тривиальная хозяйственная запись; что сделана она и порвана не самим поэтом, а кем-то из его близких или прислугой (я успел разглядеть так мало слов, что определить по почерку руку писавшего было невозможно); что к нам попало действительно стихотворение, но неудачное; или даже — этого тоже нельзя исключить, — что мы ошиблись и окно, в котором горел свет, принадлежало не поэту, а было окном совсем другой квартиры, и в таком случае разорванная рукопись могла оказаться просто-напросто никчемной бумажкой.

Однако же не эти негативные предположения мешают мне восстановить листок. Отнюдь. Обстоятельства, при которых мы его нашли, уверенность, быть может беспочвенная, что некое сокровенное предначертание управляет — чаще, чем мы думаем, — событиями и фактами, которые на первый взгляд зависят от чистой случайности, в общем, мысль, что тут не обошлось без своего рода провидения, перста судьбы, так сказать, раз именно мы — Франческо и я — оказались именно там, именно в ту ночь и именно в тот час, чтобы иметь возможность подобрать сокровище, которое в противном случае было бы навсегда утеряно, — все это, да еще моя слабость к аргументам из области иррационального, укрепило меня в мысли, что в маленьком бумажном шарике заключена великая тайна, стихи сверхчеловеческой силы и красоты. А уничтожить плод своего труда поэта побудило горькое сознание, что он никогда больше не сможет подняться до подобных высот. Ведь известно, что художник, достигший в своем творчестве вершины расцвета, неизбежно начинает скатываться вниз и поэтому склонен ненавидеть все, что создано им раньше и что напоминает ему о навсегда утраченном счастье.

Пребывая в такой уверенности, я предпочитаю хранить неприкосновенной драгоценную тайну, заключенную в бумажном шарике; я берегу ее в расчете на какое-то туманное будущее. И как ожидание чего-то хорошего приносит гораздо больше радости, чем обладание им (поэтому разумнее смаковать, а не удовлетворять сразу же эту поразительную разновидность вожделения, подкрепленного мыслью, что все еще впереди; по-видимому, ожидание, не отягченное страхом и сомнениями, и является единственной формой счастья, доступной человеку), как весна, несущая в себе обещание лета, радует человека больше, чем само лето — долгожданное исполнение этого обещания, — так и предвкушение блистательной и доселе не известной поэмы, возможно, даже выше того художественного наслаждения, которое дает нам непосредственное и обстоятельное знакомство с ней. Мне могут возразить, что все это — плод моего слишком разыгравшегося воображения, что таким образом можно докатиться до всяких мистификаций, до блефа. И все же если мы оглянемся назад, то убедимся, что у самых прекрасных и сильных наших радостей никогда не было более прочной основы.

Впрочем, не в этом ли вся тайна поэзии, принявшая в данном случае одну из своих крайних форм? Кто знает, возможно, поэзия вовсе и не нуждается в открытом и общедоступном языке, в каком-то логическом смысле, в том, чтобы ее слова складывались в членораздельные фразы или выражали какие-то разумные понятия. Или еще: слова, как в нашем случае, могут быть разорваны на куски, перемешаны в кучу отдельных слогов. Больше того: чтобы наслаждаться чарующей красотой, постигать силу этих слов, их вообще не нужно читать. Выходит, достаточно посмотреть на них, достаточно к ним прикоснуться, физически ощутить их близость? Возможно, так оно и есть. Прежде всего — да, это самое главное, — надо верить, что в той вон книжечке, на той странице, те стихи, те знаки и являют собой шедевр. (См. Леопарди, «Литературная смесь»: «Прекрасное очень часто прекрасно лишь потому, что его принято считать таковым».) Когда я, например, открываю ящик и сжимаю в руке тот самый бумажный шарик, в котором среди скомканных обрывков таится, быть может, черновик стихов, — не знаю, такова, вероятно, сила самовнушения, — я вдруг, словно по волшебству, начинаю чувствовать себя бодрее, моложе, счастливее, меня манит к себе свет духовного совершенства; а откуда-то издалека, из-за горизонта, начинают приближаться ко мне горы, одинокие горные вершины. (Пусть даже в этом бумажном шарике всего лишь черновик анонимного письма, которым автор решил погубить кого-то из своих коллег.)

58

АВТОМОБИЛЬНАЯ ЧУМА

© Перевод. Г. Богемский, 2010

Как-то раз сентябрьским утром в гараж на улице Мендоса — я там оказался случайно — въехала серая машина с иностранным номером. Форма у нее была какая-то экзотическая — такой марки я прежде не встречал.

Мы все — хозяин, механик Челада, мой лучший друг, рабочие и я — находились в глубине гаража, в ремонтном отделении. Но сквозь стекло стоянка хорошо просматривалась.

Из машины вышел высокий, сутуловатый, с иголочки одетый блондин лет сорока и стал с беспокойством озираться вокруг. Хотя мотор его автомобиля работал на минимальных оборотах, оттуда доносились странные звуки, словно в цилиндрах перемалывали камни.

Челада вдруг побледнел.

— Святая Мадонна! — пробормотал он. — Ведь это чума. Как в Мексике. Никогда не забуду!

И побежал навстречу иностранцу. Тот ни слова не понимал по-итальянски, но Челада сумел при помощи жестов объяснить ему, что он должен как можно скорее покинуть стоянку. Иностранец как будто понял, снова забрался в машину, нажал на газ — после чего послышался ужасающий скрежет — и укатил.

— Ну и здоров же ты врать! — сказал Челаде хозяин гаража.

Челада действительно в молодости исколесил всю Южную и Северную Америку и был мастер рассказывать всякие небылицы, которые никто, разумеется, всерьез не принимал.

— Вот увидите, — отозвался он, ничуть не обижаясь, — скоро всем нам не поздоровится.

Этот случай, насколько мне известно, стал первым сигналом катастрофы, первым негромким ударом колокола, предшествующим погребальному звону.

Прошло три недели, прежде чем появился первый симптом. Им послужило весьма туманное предупреждение муниципалитета. Во избежание «злоупотреблений и правонарушений» в службе дорожной полиции и общественного порядка создаются специальные подразделения по контролю за исправностью всех видов автотранспорта, как общественного, так и индивидуального; в случае необходимости должны быть приняты все меры для «немедленной консервации оного». Истинный смысл этих расплывчатых выражений угадать было невозможно, и люди поначалу не придали им значения. Можно ли было предположить, что под личиной «контролеров» действуют самые настоящие божедомы?

Еще через два дня по городу распространилась паника. С молниеносной быстротой из конца в конец пролетела невероятная весть: началась автомобильная чума.

Насчет происхождения и признаков загадочного недуга ходили самые нелепые слухи. Говорили, что это инфекционное заболевание начинается с глухого скрежета в моторе, напоминающего хрипы при катаре дыхательных путей. Потом все сваренные швы безобразно раздуваются, плоскости обрастают желтой зловонной коростой, и наконец сам двигатель разваливается, превращаясь в груду сломанных осей, поршней и шестерен.

Заражение, как утверждали сведущие люди, происходит через отработанные газы, поэтому автомобилисты стали избегать оживленных улиц, и центр города почти опустел; тишина, прежде казавшаяся несбыточным блаженством, обернулась гнетущим кошмаром. Все теперь с ностальгией вспоминали ласкающие слух звуки клаксонов и трескотню выхлопов.

Из страха перед инфекцией никто больше не оставлял машину на общих стоянках. Те, у кого не было частного гаража, предпочитали загонять ее куда-нибудь на окраину, в безлюдное место, и бросать на лужайке под открытым небом. А небо по ночам полыхало багровым заревом: это на большом огороженном пустыре за ипподромом жгли сваленные в кучу чумные автомобили. В народе пустырь этот окрестили «лазаретом».

Естественно, не обошлось без эксцессов… Участились кражи и «раздевание»; посыпались анонимные доносы на совершенно здоровые машины, которые тем не менее тут же изымались и сжигались — на всякий случай; «санитары», осуществлявшие контроль и конфискацию, злоупотребляли служебным положением; некоторые владельцы заболевших машин проявляли преступную безответственность, продолжая ездить и разнося заразу; по малейшему подозрению автомобили уничтожались заживо — их душераздирающие вопли то и дело разносились по городу.

Сказать по правде, поначалу было больше паники, чем ущерба. Подсчеты показали, что в течение первого месяца эпидемии из 200 000 автомобилей, зарегистрированных во всей провинции, чума унесла не более 5000. Затем, казалось, наступила передышка, однако она привела к тяжким последствиям: многие, теша себя надеждой, что мор кончился, снова выехали на улицы, и возможность заражения сразу возросла.

Но вот эпидемия вспыхнула с новой силой. Чума поражала автомашины внезапно, прямо на улице, и это уже никого не выводило из равновесия. Ритмично рокочущий мотор вдруг захлебывался и начинал неистово скрипеть и скрежетать. Несколько всхлипов — и машина превращалась в груду дымящегося лома. Еще страшнее была агония грузовиков: их мощный организм отчаянно сопротивлялся болезни. Очумелые чудовища перед смертью испускали глухие стоны, из их недр доносился дикий лязг, и наконец тонкий протяжный свист возвещал об ужасном конце.

Я в то время служил шофером у одной богатой вдовы — маркизы Розанны Финаморе, которая вместе с племянницей жила в старинном родовом замке. Я считал, что мне очень повезло. Жалованье, правда, не было царским, зато работа — сущая синекура: несколько выездов днем, только в самых редких случаях — вечером и, конечно, уход за машиной. Это был большой черный «роллс-ройс», настоящий ветеран, но в высшей степени аристократического вида. Я очень им гордился. Даже сверхмощные спортивные модели теряли на улице свою обычную наглость при появлении этого давно устаревшего саркофага: за версту было видно, что в жилах его течет голубая кровь. Да и мотор, несмотря на возраст, работал просто великолепно. Одним словом, я любил машину, как свою, а может, и больше.

Поэтому разразившаяся эпидемия лишила покоя и меня. Правда, поговаривали, что многоцилиндровые автомобили обладают иммунитетом, но полной уверенности все равно не было. Прислушавшись к моему совету, маркиза отказалась от дневных выездов, когда легче было заразиться, и теперь делала визиты, посещала концерты и собрания лишь изредка, после ужина.

Однажды ночью — дело было в конце октября, как раз в самый разгар эпидемии, — мы возвращались домой после приема, который устроили знатные дамы, чтобы за приятной беседой хоть как-то развеять тоску и тревогу. И вдруг, выезжая на площадь Бисмарка, я уловил в бесперебойном шуме мотора короткую заминку, тихое царапанье, продолжавшееся какую-то долю секунды. Я спросил маркизу, не слышала ли она чего.

— Да нет, — ответила маркиза. — Держи себя в руках, Джованни, и перестань об этом думать. Наша старая колымага не боится ничего на свете.

Однако, прежде чем мы добрались до дома, зловещий спазм, бряцанье, хруст — не знаю уж, как и назвать, — послышался еще раза два, наполнив мою душу ужасом. Потом я долго стоял в маленьком гараже, глядя на благородную, казалось, мирно уснувшую машину. Мотор был выключен, но из-под капота время от времени доносились еле слышные стоны, и я понял: произошло то, чего я больше всего боялся.

Что делать? Я решил немедленно обратиться за советом к старому механику Челаде: все-таки в Мексике он уже пережил такое и даже уверял, что знает специальный состав минеральных масел, обладающий необыкновенными целительными свойствами. Время было за полночь, но я на всякий случай позвонил в кафе, где Челада имел обыкновение засиживаться за картами. Мне повезло: я его застал.

— Челада, — начал я, — ты ведь мой давний друг.

— Конечно, а ты что, в этом сомневаешься?

— И всегда понимал меня с полуслова, верно?

— Слава Богу, за столько-то лет…

— Могу я тебе довериться?

— Черт побери!

— Тогда приходи. Я хочу, чтобы ты осмотрел «роллс-ройс».

— Сейчас иду.

Мне послышался в трубке тихий смешок.

Сидя на скамье, я ждал его и слушал, как из глубин мотора все чаще вырывались непонятные звуки. Я мысленно стал отсчитывать шаги Челады — еще несколько минут, вот сейчас откроется дверь, и он войдет в гараж. Напрягая слух, пытаясь распознать в тишине знакомую походку, я внезапно вздрогнул: со двора донесся топот не одного, а нескольких человек. Внутри шевельнулось страшное подозрение.

И вот открывается дверь гаража, и передо мной возникают два грязных коричневых комбинезона, две бандитские рожи — одним словом, два божедома, а за ними — Челада: спрятавшись за створкой, он наблюдает, что будет дальше.

— Ах ты мразь!.. Вон отсюда, проклятые!..

Я лихорадочно начинаю искать какое-нибудь оружие — гаечный ключ, брус, палку. Но злодеи уже скручивают мне руки — попробуй вырваться из этих железных тисков!

— Ты глянь-ка! — злобно и нагло кричат контролеры. — Да этот негодяй вздумал оказывать сопротивление властям! Тем, кто неустанно печется о благе города!

Они привязали меня к скамейке и засунули мне в карман — верх издевательства! — квитанцию о сдаче машины «на консервацию». Потом запустили мотор «роллс-ройса»: прежде чем скрыться из виду, машина издала сдержанный, исполненный глубочайшего благородства стон. Он показался мне прощальным приветом.

Через полчаса ценой невероятных усилий я освободился и, даже не поставив в известность хозяйку, бросился, как безумный, сквозь ночную тьму к «лазарету», за ипподром, надеясь поспеть вовремя.

Но, уже подбегая к воротам, я столкнулся с Челадой и двумя бандитами. Механик посмотрел на меня так, словно видел впервые в жизни. Вскоре они растворились в темноте.

Мне не удалось проникнуть за ограду, не удалось спасти «роллс-ройс». Долго стоял я, припав к щели, и смотрел, как пылали на костре распотрошенные автомобили, как их темные силуэты содрогались и корчились в языках пламени. Где моя машина? Различить ее в этом аду было невозможно. Только на какое-то мгновение в яростном треске костра мне почудился родной голос — пронзительный, отчаянный. Прозвучав, он тотчас же смолк — теперь уже навсегда.

59

ИЗВЕСТИЕ

© Перевод. Т. Воеводина, 2010

Известный дирижер Артуро Сарачино, 37 лет, дирижировал в театре «Арджентина». Оркестр исполнял Восьмую симфонию Брамса ля-мажор, опус 137. Уже дошли до последней части, до знаменитого аллегро аппассионато. Покуда звучала только первоначальная экспозиция темы, гладкий и, по правде сказать, несколько затянутый монолог, в котором, впрочем, понемногу нарастает напряжение. Оно взорвется ближе к концу, слушатели об этом ничего не знают, а маэстро и оркестр знают, и это знание доставляет им особое наслаждение, вздымая их на волну, поднятую пением скрипок, откуда они все, вместе со слушателями, вместе со всем театром, вот-вот рухнут в пучину изумительной радости.

И вот в такую минуту маэстро вдруг обнаружил, что его не слушают.

Что может быть ужаснее для дирижера! Бог весть по каким признакам, но он всегда понимает, слушают его или нет. Сам воздух пустеет в такие минуты. Тысяча, две тысячи, три тысячи невидимых нитей, которые тянутся между артистом и слушателем, разом провисают бессильно, и по ним больше не течет благодатная, животворящая сила. А сам артист ежится на ветру среди безмолвной ледяной пустыни непонимания, бесплодно силясь собрать воедино войско, которое уж не верит больше своему полководцу.

Десять лет, как с ним не случалось ничего подобного. Он уже стал понемногу забывать, каково это — когда тебя не слушают. Оттого и удар показался особенно чувствительным. Публика покинула, предала его, и это было окончательно, бесповоротно и не подлежало обжалованию.

«Не во мне дело, — судорожно размышлял маэстро, — я ни при чем. Сегодня я, как никогда, в форме, да и оркестр свеж, ясен и энергичен, точно двадцатилетний юноша. Нет, дело не во мне, дело в чем-то другом».

Напрягши слух, маэстро услыхал позади себя, в партере, и выше, и по бокам какой-то невнятный ропот. Затем слева ему почудился тонкий скрип. Боковым зрением маэстро уловил, как две тени шмыгнули из партера в боковую дверь, ведущую из зала.

Кто-то возмущенно шикнул, и шум прекратился. Но ненадолго. В глубине зала вновь начали назревать шорохи, шумы, приглушенные голоса, воровские шаги, еле слышные движения стульев и дверей.

Что же это могло быть? И вдруг маэстро осенило. Даже не осенило — истина открылась ему во всей вопиющей очевидности, точно он прочитал ее на газетном листе. Это только что передали по радио, а в театре узнали от кого-то из опоздавших. Именно так — от кого-то из опоздавших. На земле произошло что-то ужасное, из ряда вон выходящее. Что? Война? Внезапное нападение противника? Атомная воздушная тревога? В те времена и такое было возможно. Тревожно-бессильные мысли сновали между нотами Брамса.

Если война, куда отправить семью? Немедленно за границу! А как же вилла? — еще больше испугался маэстро. Ведь почти что построена, все сбережения на нее ушли, думалось тоскливо. Профессия, слава Богу, подходящая: в любой стране с голоду не помрешь, тем более с его-то известностью. К тому же у русских слабость на всяких там артистов, художников… Тут он с ужасом сообразил, что года два назад вместе с большой группой интеллигенции сдуру подписал какой-то антисоветский манифест. Черт бы его побрал, этот манифест, еще сильнее затосковал маэстро. Уважаемые коллеги и любезные соотечественники, разумеется, накапают оккупационным властям об этом дурацком манифесте, чтоб ему пусто было! Нет, нет, бежать, конечно, бежать. А мама? А сестра? А собак куда девать? Он падал и падал в бездну ужаса и отчаяния.

А в том, что действительно случилось ужасное, сомнения уже не оставалось. Публика продолжала позорное бегство, стараясь лишь слегка соблюсти условности поведения в театре. Сарачино видел все больше и больше освободившихся мест. Один за другим люди тянулись к выходу. Бежали спасать свою шкуру, свой кошелек — что там еще?.. Какой уж тут Брамс! Вот мерзавцы! — подумал он о публике. У него впереди были еще целых десять минут симфонии, раньше ему не выбраться. Сам мерзавец! Ему вдруг стала противна собственная паника.

Все вокруг меж тем разваливалось: публика расходилась, а дирижерская палочка не подавала больше оркестру никаких команд. Так он достиг решающего момента симфонии, освобождения, похожего на огромный удар крыла. «Сам мерзавец!» — еще раз мысленно повторил Сарачино. Ему было тошно. Публика уходит? Ну и черт с ней! Всем им плевать на него, на музыку, на Брамса, они бегут спасать свои убогие шкуры. Ну, бегут и бегут. И хорошо, что бегут. И черт с ними, что бегут! Ему-то какое дело?

Вдруг он ясно понял, что единственный достойный выход — не бежать, а, наоборот, оставаться на месте. Оставаться и довести свою работу до конца. В этом одном спасение, это единственно достойный путь. Злость подступала к горлу, когда Сарачино думал о бежавших, о том, что и он мог и хотел тоже бежать.

Он поднял дирижерскую палочку и глянул на оркестр весело и победительно. Мгновенно восстановился невидимый и прервавшийся было ток жизни.

Нисходящее арпеджио, исполняемое на кларино, было знаком того, что конец близок. Скоро, совсем скоро Восьмая симфония, дотоле струившаяся размеренным равнинным течением, вздыбится в безумном порыве, все вверх и вверх, покуда не застынет светло и торжественно, точно облако в вышине, озаряемое солнечными лучами.

Сарачино устремился к этой вершине, подстегнутый злостью. По оркестру прошла мгновенная дрожь, он застыл на долю секунды и вдруг пустился мощным, неостановимым галопом.

В мгновенье смолкли шорохи, шепот, движения тел и шарканье ног. Люди точно приросли к стульям и не решались дышать. Не страх, но стыд держал их на месте. Меж тем на серебристых реях труб вились и вились горделивые знамена.

60

ЛИНКОР СМЕРТИ

© Перевод. Т. Воеводина, 2010

В скором времени на немецких книжных прилавках появится весьма достопримечательное издание — книга «Das Ende des Schlachtschiffes König Friedrich II», Gotte Verlag, Hamburg.[33] Написал ее Гуго Регюлюс — бывший капитан третьего ранга германского военно-морского флота времен последней войны.

В рукописи его произведение не читал почти никто. А кто читал — поначалу не знали, что и подумать. Будь сочинение отставного капитана сказкой, вымыслом, фантастикой — словом, выдумкой, — тогда бы все в порядке. Но в том-то и дело, что автор выдает свое писание за исторический документ. Пишет же он при этом такое, чего, конечно, не было да и быть не может. Поневоле думаешь: уж не тронулся ли умом этот Регюлюс?

Однако читаешь дальше и начинаешь понимать: повествование на самом деле документальное. Причем документы подобраны тщательно, скрупулезно, факты выверены, аргументация автора убеждает. Особенно сильное впечатление производит фотография. Она, правда, одна, но стоит десяти. Такую фотографию просто не подделаешь!

Изображена на снимке какая-то ужасающая громадина, по виду похожая на военный корабль. Измыслить, а уж тем более сотворить такое чудовище мог разве душевнобольной, одержимый маниакальным бредом величия. Причем бредом в самой тяжкой, безнадежной форме. К ней обычно приводят невоплощенные мечты, неосуществленные амбиции, болезненные разочарования, насильственное отлучение от дела жизни, бесславное изгнание и, наконец, новые, столь же безнадежные попытки переломить судьбу, вновь обрести недобытую или утраченную силу и славу.

Так оно и было в истории, рассказанной капитаном. К тому же, как явствует из рукописи, порыв создателей плавучего монстра был безнадежен вдвойне: о нем никто, кроме них самих, так никогда и не узнал. Но это, видимо, еще сильнее подогревало и тешило сатанинскую гордыню несчастных безумцев…

Словом, если Регюлюс говорит правду, он и в самом деле сделал величайшее историческое открытие. Ему удалось пролить свет на одну из самых темных, таинственных и недоступных стороннему взгляду страниц истории Второй мировой войны.

Эпизод, о котором пишет Регюлюс, поразителен и неправдоподобен сам по себе. Еще поразительнее то, что он, казалось бы, ничем не связан с другими известными событиями и лицами. Однако самое поразительное в нем другое. Тысячи людей, некогда допущенных к той жгучей тайне, точно дали себе обет никогда не проронить о ней ни слова. Можно подумать, что всем этим людям доставляет несказанное наслаждение владеть знанием, недоступным другим. Похоже, им приятно быть причастными к тому, о чем другие не подозревают. Обет молчания хранят люди самого разного положения и достатка. Молчат богатые и неимущие, облеченные властью и стоящие в самом низу иерархической лестницы, люди блестяще образованные и невежды, высшие чины военно-морского ведомства и чернорабочие судоверфи. Они блюдут свой обет и поныне, хотя поражение Германии в одночасье превратило в пустой звук святые некогда понятия государственной тайны и воинской дисциплины.

Регюлюс уверяет, что даже после выхода его книги эти люди не нарушат многолетнего молчания. Если кто-то и узнает их в персонажах книги, они с возмущением будут отрицать всякое сходство. А если кто-нибудь начнет допытываться у них подробностей, они ответят, что ничего не знают. Регюлюс — первый, кто решился заговорить.

Книга состоит из трех частей. Первая — полудневник-полупротокол, в котором со скрупулезной точностью запечатлены все этапы длительного и многотрудного расследования. Регюлюс подробно пишет о том, как появились у него первые догадки, как помогли они связать воедино внешне, казалось бы, не связанные между собою события и факты. Рассказывает о своих долгих и поначалу безуспешных поисках, которые в конце концов и привели его в то место, где в свое время началась таинственная эпопея. В тех местах развалины и обломки еще хранят память о безумном дерзании. Приводит автор и свидетельства очевидцев — если «свидетельствами» можно назвать отрывочные фразы и намеки, а той просто отдельные слова, которые ему довелось услышать в портовых кабаках и притонах. Сами «очевидцы» — разношерстный, большей частью темный люд, что в изобилии толчется по этим злачным местам. Ночная тьма и усталость после тяжкого дня нередко развязывают людям язык.

Наконец Регюлюс повествует о встрече с единственным подлинным свидетелем. За несколько минут до последнего вздоха, в предсмертной агонии, этот человек открыл Регюлюсу ужасную тайну.

Во второй части рассказывается о событиях, происшедших на борту невиданного судна, начиная со спуска его на воду и кончая трагической гибелью у дальних, чужих берегов.

Третья часть книги — своеобразное приложение, в котором автор заранее пытается ответить на возможные замечания, возражения и недоуменные вопросы читателей. Главный вопрос, разумеется, один: как случилось, что событие такого огромного масштаба по сию пору осталось никому не известным? Пытаясь ответить на него, Регюлюс приводит множество подробностей, цитирует разного рода документы. Однако все они звучат не очень убедительно, особенно когда речь идет о кульминационном моменте страшной драмы. Здесь, на мой взгляд, от читателя не требуются здравые рассуждения — предлагается поверить автору на слово. Конечно, каждый волен верить или не верить. Что до меня лично, то я верю. Как знать, быть может, силы зла и тьмы, о которых теперь можно прочесть лишь в старинных книгах, узрели в безумных создателях чудовищного судна достойных соперников? Узрели и спустились из своего небесного обиталища на землю, чтобы вступить с ними в схватку?

Гуго Регюлюс родился в Любеке в семье владельца судоверфи. Когда началась война, ему было тридцать пять лет. Прежде он служил морским офицером, но еще в середине 30-х годов в чине капитана третьего ранга вышел в отставку по состоянию здоровья и семейным обстоятельствам. Здоровье у него и впрямь было неважное, а семейное обстоятельство одно — помогать старику отцу на верфи.

Едва начались военные действия, Регюлюса снова призвали на флот. И хотя он по-прежнему не мог похвастаться здоровьем и ему не составило бы большого труда освободиться от действительной службы, любовь к Великой Германии взяла верх. Он решил не искать поблажек, чтобы отсидеться в тылу. Впрочем, на флот он не попал, а осел в отделе учета контингента военно-морского министерства, где и пребывал до последнего дня войны.

Служебные функции Регюлюса были весьма необременительны. Ему вменялось в обязанность вносить в специальную картотеку сведения о прохождении службы унтер-офицерами. Он скрупулезно записывал все: повышения в чине, переводы в другие части, отпуска, дисциплинарные взыскания и т. п. Таким образом, у него перед глазами всегда была довольно полная, хотя и косвенная картина положения дел на германском флоте.

И вот начиная с лета сорок второго года в этой картине появился загадочный штрих. В отдел Регюлюса стали один за другим поступать приказы на переводы военнослужащих в другие части. В приказах указывались части и подразделения, в которых служили люди прежде, места их дислокации, а вместо части назначения стояло: «Специальное подразделение 9000, явиться в оперативный отдел № 27».

Все приказы о назначении в подразделение 9000 неизменно шли с грифом «совершенно секретно», поэтому никто из служащих отдела учета контингента не осмеливался любопытствовать, что именно скрывается за четырехзначной цифрой. Да и приходили приказы не особенно часто: в «специальное подразделение» людей направляли небольшими партиями — по семь, от силы по восемь человек. При желании можно было как-то себе объяснить, в чем тут дело. Может, людей берут в контрразведку и даже со временем зашлют в тыл врага. А может, намечается особо важный рейд подводных лодок и его решили засекретить основательнее, чем обычно.

Однако в какой-то момент положение резко изменилось. В «специальное подразделение» стали посылать не семь-восемь и даже не десять человек. За считанные недели число отправленных туда унтер-офицеров перевалило за две сотни. Людей требовалось все больше и больше, и на протяжении последующих месяцев «специальное подразделение» исправно поглощало новые десятки.

Капитан Регюлюс лишь раз-другой перемолвился с сослуживцами о таинственном подразделении. Похоже, и они ничего не знали. Однако его не оставляла мысль, что коллеги знают об этом деле нечто такое, что ему недоступно. Впрочем, он не горевал. Не зря говорится: меньше знаешь — крепче спишь. А знать военную тайну вообще хлопотно: вечно боишься проронить слово, выдать свое знание по забывчивости или неосторожности. Человек, облеченный тайной, волей-неволей меняет весь уклад своей жизни и поведение. Он начинает избегать друзей и знакомых, и если женат, то в ужасе просыпается среди ночи: ему мерещится, будто во сне он сказал что-то запретное, чего жена не должна услышать.

Между тем «специальное подразделение 9000», точно пасть гигантского чудовища, поглощало все новые сотни людей. Оно стало чем-то вроде двери в таинственный мир, и за этой дверью ничего не разглядеть, кроме тьмы — непроглядной, кромешной тьмы. Может, там база для создания нового секретного оружия? Или учебный центр, где готовят участников небывалой операции? А может, там идут приготовления к высадке десанта в Англии? Покуда Регюлюс втихомолку размышлял над вошедшей в его жизнь тайной, ненасытная пасть поглотила его товарища и подчиненного Вилли Унтермайера.

Этот Унтермайер всегда служил старательно и даже ревностно, однако, на беду, в нем так и не прорезалось настоящей военной жилки. Больше всего на свете он боялся неизвестности. Его мучительно угнетала мысль, что в один прекрасный день придется сняться с насиженного места в министерстве, где он прослужил семь лет, и шагнуть на корабль, в море, в неведомое. Неведомого он боялся так, что даже не умел как следует скрыть свой страх. Однако до поры судьба его хранила: он исправно нес службу, начальство было им довольно и покуда предпочитало держать в министерстве. Но и его не обошли превратности военной фортуны. Она явила бедному служаке свой самый устрашающий лик — «подразделение 9000». Сотрудники отдела учета контингента по-прежнему пребывали в неведении, что именно скрывается за таинственным обозначением. Однако, несмотря на это, а возможно и вследствие этого, одно лишь слово «подразделение 9000» ввергало их в трепет. Оно стало для них синонимом невероятной опасности, отлучения от человеческого сообщества, пути к верной погибели без малейшего проблеска надежды на возвращение.

Прежде Унтермайер был деловит, замкнут, даже несколько угрюм. Однако ввиду близкой отправки его как подменили: он сделался нервным, суетливым, настырным. Жалко и несуразно дергался и все силился выведать у начальства хоть словечко, хоть полсловечка, что же это за подразделение, куда его отправляют. Непробиваемая стена молчания была ему ответом.

Капитан Регюлюс взирал на происходящее с печалью и душевной болью. Загадка «специального подразделения 9000», которая до сей поры существовала совсем близко, рядом с ним, но все-таки вне его, властно вошла в душу. Жажда проникнуть в неведомое, вкусить запретное, прикоснуться к тайному — все эти чувства и устремления, которые так мало пристали военному человеку, однажды возникнув, прочно овладели всеми помыслами капитана. Теперь всякий раз, когда дежурный приносил конверт с пометкой «секретно», адресованный лично ему — а такое случалось не раз на дню, — сердце его начинало отчаянно колотиться: неужто пришел и его черед?

Когда начались бомбежки Берлина, министерство перевели в бункер на окраине. А потом пришел конец и войне, и министерству, и Великой Германии. Но судьба и на этот раз оказалась милостивой к бывшему капитану третьего ранга: ввиду слабого здоровья ему удалось избегнуть плена и интернирования.

То было удивительное время, время разоблачений. Одна за другой выплывали на свет божий жгучие тайны третьего рейха. О них писали и говорили, их обсуждали тысячи простых смертных, которые прежде лишь безмолвно трепетали. Многое, многое тайное теперь становилось явным. Многое, но не «специальное подразделение 9000». «Как же могло так случиться? — терялся в догадках Регюлюс. — Ведь туда в свое время отправили не одну сотню унтер-офицеров, а уж простых матросов и подавно тысячи! Где же теперь эти люди? Должен ведь кто-то остаться в живых? А раз кто-то жив, значит, вернулся домой. А раз вернулся — почему молчит? Взять того же Унтермайера. Куда он исчез? Прежде от него каждый месяц приходила армейская открытка без марки. Впрочем, и без штемпеля, вернее, с таким штемпелем, что на нем не разглядишь, где ее опустили».

Постепенно желание разгадать тайну «специального подразделения» стало у бывшего капитана навязчивой идеей, вытеснив собой все другие желания и устремления.

В ту пору военные и политические секреты обеих воевавших сторон стали стремительно выплывать на поверхность из тайников секретных канцелярий. И если прежде от чужих глаз их защищала неодолимая преграда фронта, а от своих — столь же неодолимая преграда военной тайны, то теперь что ни день выплескивались наружу тайны правительств и верховных главнокомандований. О чем только тогда не писали, не говорили! Обсуждали подробности жизни фюрера, толковали о попытках сепаратных соглашений между Германией и союзниками… Все понемногу становилось достоянием гласности. Все, кроме «специального подразделения 9000». Оно стало чем-то вроде белого пятна на карте, необъяснимого пробела в цепи исторических событий, словно в этой цепи по странной случайности выпало звено. Причем звено не такое уж мелкое, чтоб можно было спокойно выкинуть его из головы. Ведь там безвестно исчезли тысячи людей.

История — всегда гигантский кроссворд, который постепенно заполняется усилиями многих людей, покуда не возникнет единая картина исторического движения. Так вот, в этом гигантском кроссворде сквозила пустотой и не давала покоя бывшему капитану третьего ранга одна незаполненная строчка. В эту строчку нечего было вписать, кроме загадочных слов «специальное подразделение 9000».

Конечно, об этом пробеле ведали немногие. Знали о нем лишь те, кто, подобно Регюлюсу, в свое время соприкоснулись с секретными предписаниями о «специальном подразделении». Исключая этих людей, никто в целом мире не слышал и не подозревал о нем. Регюлюс пытался заговаривать о ставшей для него мучительной тайне с бывшими коллегами, но, казалось, и они обо всем позабыли.

— Спецподразделение девять тысяч? — морщил лоб кто-либо из бывших офицеров. — Погоди, погоди… Что-то такое и в самом деле было… Какое-то особое задание или что-то в этом роде… Теперь уж и не припомню. Да мы и тогда не больно много знали. А на что тебе? — И бывший сослуживец не спускал с него недоуменного взгляда.

Однако первые неудачи не отвратили Регюлюса от задуманного — так, во всяком случае, он пишет. Более того: безуспешные попытки раскрыть тайну превратили ее в главное дело жизни бывшего капитана третьего ранга. В его мечту, цель, страдание, бред.

Его семья, прежде состоятельная, сильно пострадала от войны, однако ему удалось подыскать доходное место в одной кораблестроительной фирме в Любеке. Новая служба, как и прежняя, не очень тяготила Регюлюса, так что у него оставались время и силы, чтоб продолжать захвативший его поиск.

Уже в ноябре сорок пятого года он принялся разыскивать семью Унтермайера — адрес сохранился у него с прежних времен. С этой целью он поехал в Киль, где нашел жену и отца бывшего сослуживца. Оказалось, что начиная с апреля и они не получали никаких вестей от Унтермайера. А сам он ни разу не приезжал на побывку с той самой поры, как отбыл по секретному предписанию. Нет, о судьбе его никто ничего не знает. И никаких предположений тоже нет. Такой ответ получил Регюлюс в Киле. Но родные, похоже, не теряли надежды, ждали, что Вилли вот-вот вернется из своего таинственного далека.

Итак, первая попытка окончилась ничем.

Как пишет Регюлюс, после этой неудачи у него едва не опустились руки. Нет, он ни на секунду не сомневался, что за ширмой «специального подразделения» кроется нечто чудовищное и ужасающее в своей огромности. Сомневался он лишь в своих возможностях, в том, что его слабых сил достанет, чтобы проникнуть в самую сердцевину жуткой тайны. Нигде не находилось самой незначительной зацепки, самого ничтожного намека, за который можно было бы ухватиться, положить его в основу хотя бы самой шаткой и неправдоподобной гипотезы. Куда бы ни обращал Регюлюс свои настойчивые вопросы, всякий раз они повисали в воздухе, оставаясь гласом вопиющего в пустыне.

По слабости своей он уже был готов бросить начатые поиски, когда пришло первое «открытие». Собственно, это было даже не открытие, а скорее озарение, догадка. Очень вольное, даже фантастическое, но в конце концов оказавшееся верным истолкованием газетной заметки.

Заметка была напечатана в газетке «Старз энд страйпс», которую в ту пору издавали американские оккупационные власти. Она-то и оказалась первым проблеском надежды.

Вот что там было напечатано:

«По словам экипажа аргентинского катера „Мария Долорес III“, прибывшего из Байя-Бланка с Мальвинских островов, им в океане встретилось „чудовище величиной с гору“. Это случилось незадолго до захода солнца. Чудовище неподвижно лежало на воде и, по-видимому, спало. Моряки в один голос свидетельствуют: „У чудовища было три или четыре головы и огромные усы-антенны наподобие тех, которыми обладают некоторые насекомые. Усы направлены вверх и постоянно шевелятся, точно ищут чего-то в небе“. У чудовища был настолько устрашающий вид, что катер „Мария Долорес“ на всех парах поспешил прочь. Сгустившиеся сумерки вскоре скрыли чудовище».

Через несколько дней Регюлюс наткнулся еще на одну любопытную заметку. Пилот самолета, совершавшего рейс из Северной Африки в Буэнос-Айрес, якобы видел посреди океана небольшой остров явно вулканического происхождения. Пилот точно указал его координаты. Судя по всему, извержение вулкана еще продолжалось, поскольку островок был окутан облаком вулканических паров и газов. Меж тем всем отлично известно, что в этой части океана никаких островов нет и никогда не было.

Регюлюса кольнула догадка. Ну конечно, конечно… Никакое это не морское чудовище. Да и откуда ему взяться в наше время? Это то… то самое. Морское чудовище, вулканический остров — это одно, одно! Гигантский, невиданных размеров корабль!

Разумеется, никаких доказательств у Регюлюса не было; возможно, все это вообще лишь плод его воображения. К тому же выдумать могли и моряки, и летчик, не говоря уж о репортерах. Кто-кто, а они на выдумки горазды.

И все-таки Регюлюс верил. Вопреки всем доводам рассудка. Верил в свое прозрение, в свою догадку. «Специальное подразделение 9000» — это не что иное, как громадных размеров судно. В строжайшей тайне его спроектировали и построили на скрытой от посторонних глаз верфи. На нем установлены смертоносные орудия такой разрушительной силы, что и представить невозможно. Один-два выстрела — и посрамленные неприятельские армады идут ко дну, как бумажные кораблики. Может, «усы» невиданного гиганта — это и есть орудия? Тоже гигантские, тоже невиданные? Вполне вероятно… Регюлюс живо увидел, как они вертятся во все стороны, жадно и настороженно оглядывают, обнюхивают, ощупывают пространство. Когда они тянутся вверх, то похожи на заводские трубы предприятий «Ледерер штальверке» на окраине его родного Любека. Да нет, чепуха все это! Никакие это не орудия! Подумаешь, пушки! Кого в наше время пушками напугаешь? Теперь подавай что-нибудь поновее, помощнее! Скорее всего там, на корабле, имеется совсем особая установка. А то стали бы его держать за семью замками! Наверняка суперустановка, испускающая недавно открытые сверхсмертоносные лучи. А может, снаряды. Но не простые, а тоже новейшие, недавно созданные. И тоже, понятно, сверхсмертоносные. В голове Регюлюса все перемешалось. Мысли скакали, не в силах ни на чем задержаться.

Когда-то, в стародавние времена, они, еще желторотые кадетики, мечтали о таких снарядах. Совсем молоденькие были, мальчишки… Жизнь в училище нелегкая — строевая подготовка, марш-броски с полной выкладкой, аудиторные занятия… А после отбоя, бывало, ляжешь — холодно, жестко, не согреться толком. Лежишь, мечтаешь. О подвигах, о славе. И о невиданном мощном оружии. Молодость…

Регюлюс с усилием отогнал от себя воспоминания. Значит, вероятно, дело обстоит так. Корабль строили, но вовремя достроить не успели. А когда достроили, война закончилась. Разом на всех фронтах. На суше и на море, и в воздухе в одночасье смолкли выстрелы. Смолкли оттого, что воевать стало некому. От Великой Германии остались пепел да руины. Ни славы, ни силы, ни воли к победе. Ничего.

Но люди трудно верят в свой конец. Вопреки всему корабль спустили на воду, и он вышел в открытое море, в Атлантику. Взял курс к берегам Аргентины. Как упустили его, как не заметили патрульные корабли и самолеты? Загадка, одна из многих. Быть может, с наступлением мира народы оглохли от тишины? И ослепли. Потеряли бдительность. Оцепенели в изумлении, что шестилетний кошмар кончился и смерть не поджидает ежеминутно.

Оттого, видно, никто не заметил и не задержал невиданный корабль. Куда ему было деваться? Естественно, туда, где безлюднее, тише. Например, на восток от Аргентины. Это-то как раз понятно, размышлял Регюлюс. Но зачем? На что они рассчитывают, на что надеются? Потом, откуда они берут топливо? На такую громадину его не напасешься! А продовольствие? Поди прокорми такой экипаж! Может, и нет никакого корабля? Иногда Регюлюсу и самому все это казалось бредом. Он даже смеялся над своей нелепой выдумкой. И все же…

Все же он решил объехать города, где при Гитлере были самые крупные верфи. Объехал, но узнать ничего не сумел. Тогда он принялся объезжать, обходить пешком, буквально прочесывать безвестные деревушки на побережье. Он более не принадлежал себе. Точно дьявол в него вселился и толкал на безнадежные поиски.

Регюлюс обзавелся затрапезной курткой, потертыми штанами и засаленной кепкой — в таком виде он вполне мог сойти за отставного корабельного механика. Бывший капитан неделями отирался в портовых закоулках. Сходился с сомнительным людом, забредал в непотребные кабаки. Там просиживал целые вечера, пил наравне с новыми приятелями. Дым, пьяный угар, ругань, бессвязные речи — о бабах, о выпивке, о портовых происшествиях. Регюлюс жадно слушал, силясь уловить ускользающий смысл. Говорил сам, стараясь приноровиться к косноязычной, невнятной речи. Иногда выходило удачно. Например, как-то раз он поинтересовался, где познакомиться с бабенкой посвежей и подешевле. Почувствовал, что нашел контакт. Ему ответили, разъяснили. И среди этих обычных в тех местах разговоров иногда удавалось словно невзначай ввернуть вопрос про главное. Про корабль. Вопросы эти подозрения ни в ком не вызвали. В конце концов, что только не лезет в голову и на язык среди ночи, вдали от дома, когда пропустишь кружечку-другую пива в тепле, уюте и дружеском кругу. Окрест колышутся зыбкие огни, знакомо-незнакомые лица, все зыбко, нереально и плывет куда-то, и сам ты плывешь, и язык болтает что-то легко и неверно.

Вокруг плескалось человеческое море, Регюлюса обтекал самый разный люд: портовые рабочие, грузчики, лавочники, проститутки. Кому, как не им, должна быть ведома тайная и явная жизнь порта, его подноготная, его прошлое и настоящее. Меж тем ни в чьих глазах не заметил он ни искры интереса, ни огонька понимания. Вместе с тем никто ни словом, ни жестом не дал понять ему, что разговор неуместен, неприятен, почему-либо нежелателен. Казалось, и впрямь никто ничего не слыхал о плавучей громадине, построенной и спущенной на воду ради спасения третьего рейха, который уже в те времена корчился в агонии. Все делалось под покровом строжайшей тайны, но ведь делалось где-то здесь, совсем рядом!

Регюлюс потерял всякую надежду, и он уже готов был малодушно бросить бесплодные поиски и вернуться к привычной жизни. Но именно в этот момент судьба явила ему свой благосклонный лик. Случилось это в заштатной пивнушке в Вильгельмхафене.

Там, в дальнем уголке, полудремал какой-то старикашка, по виду грузчик или чернорабочий. Был он сед, согбен, побит жизнью. На столе перед ним пустела давно допитая рюмка.

Регюлюс, по обыкновению, вел окольные разговоры с посетителями пивнушки. Шаг за шагом, соблюдая все мыслимые предосторожности, пытался подступиться к заветной теме. Никто, однако, не понимал его намеков, никто, похоже, ничего не слыхал об удивительном судне.

Еще один вечер пропал впустую. Уже и последние посетители разошлись по домам, а хозяин собрался закрывать заведение. Вокруг становилось все тише. Лишь издали доносился размеренно-печальный скрип. Так скрипят у причала парусные лодки, когда их бьет и качает волна.

Вот и последний посетитель поднялся — тот самый седой старик грузчик. Дойдя до двери, он неожиданно остановился, обернулся и со скрытой усмешкой с порога обратился к Регюлюсу:

— Мне доводилось слышать то, о чем вы тут толковали. Мне рассказывал об этом верный человек. Он приехал с острова Рюген.

Сказал и исчез.

Регюлюс кинулся за ним. Зыбкий свет единственного фонаря тускло освещал пустынную улицу. Направо, налево — ни души. Старик как сквозь землю провалился.

На острове Рюген бывший капитан третьего ранга выдавал себя за художника. Повсюду таскал за собою мольберт, коробку с кистями и красками. Пригодилось, что когда-то он увлекался акварелью. Возле него останавливались люди поглядеть на его работу. Чаще дети, старики, иногда женщины. С ними Регюлюс заводил привычные разговоры.

— Кстати, — проговорил он как-то раз, словно припоминая, — верно говорят, что у вас тут на острове в войну была секретная верфь?

— Как же, была! — согласно кивнул оказавшийся рядом старик. — Тогда все секретное было. — Он дружелюбно усмехнулся. — Они все скрывали да прятали — думали, у людей ни глаз ни ушей нету. За дураков людей держали. — Старик вздохнул, точно вспомнив что-то свое.

Регюлюс задохнулся от волнения.

— А что строили? — заикаясь, выговорил он. — Корабль? Военное судно?

Старик рассмеялся. Заулыбались и стоявшие вблизи люди.

— Какой там корабль! — махнул рукой старик. — Целый плавучий стадион. Вот люди не дадут соврать — натуральный стадион. На пятьсот тыщ человек. Сказывали, будто в сорок восьмом году там будет олимпиада в честь победы Гитлера над всем светом.

Регюлюс почувствовал себя разочарованным, обманутым в своих надеждах и смертельно усталым.

— А почему его строили втайне? — спросил он с отсутствующим видом.

— Почем нам знать? Может, хотели народ удивить, позабавить. За войну-то люди чего только не натерпелись. — Старик опять вздохнул.

— И вы там тоже работали? — спросил Регюлюс так же машинально.

— Нет, — покачал головой старик. — Наших туда не брали. С Рюгена там никого не было. Они откуда-то своих привозили. Прямо тыщи, тыщи, и все молодые, здоровые. Мы тогда, помнится, в толк взять не могли, почему их на фронт не берут.

— Ну а сами стройку вы видели? — снова поинтересовался капитан.

— Стройку? — Старик усмехнулся. — Увидишь ее, как же! Там все было колючей проволокой огорожено, по ней ток пропущен, тронешь — убьет. Да еще вокруг часовые день и ночь ходят. Дальше — пустырь. За пустырем — стена, и опять колючая проволока. А на стене часовые. У них приказ был: чуть что — стрелять.

— Что же потом со всем этим стало? — У Регюлюса замерло сердце от неясного предчувствия.

— Потом все уничтожили, — поморщился старик. — От злости, должно быть. Дали приказ, ну и шарахнули все разом. Дня четыре там бабахало, земля дрожала.

— А теперь там что? — Регюлюс старался не выдать своего волнения.

— Да ничего. Хлам какой-то, битый кирпич.

— И где же это? — не утерпел капитан.

Свершилось. Теперь его отведут туда.

Наконец Гуго Регюлюс на месте. Именно здесь Гитлер когда-то приказал построить самый большой в мире стадион. На нем он собирался праздновать свой триумф, свое торжество, свою блистательную победу. Такая помпезная нелепость могла прийти в голову разве что бесноватому фюреру — праздновать победу на плавучем стадионе. Бывший капитан третьего ранга жадно вглядывался в поросшие бурьяном обломки. И чем больше смотрел, тем больше утверждался в мысли, что слух о стадионе был пущен для маскировки. У него, Регюлюса, наметанный глаз, его не проведешь. Эти развалины и есть то, что он ищет многие месяцы.

Капитан остановился у края огромной ямы, поросшей травой. Яма уходила в море. Рядом серели вывороченные из земли камни, краснели остатки кирпичной кладки, ржаво топорщились покореженные металлические конструкции. Там и тут торчали какие-то убогие кустики, зеленела сорная трава.

Регюлюс на глазок прикинул длину углубления: метров пятьсот, не меньше. Он попытался оценить глубину, ширину. Присмотревшись к металлическим обломкам, отчетливо различил кусок рельса, сломанный подъемный кран, понтоны, балки, металлические листы. У самых его ног из-под земли высовывалась гильза снаряда. На бывшего капитана словно повеяло полузабытым, но родным духом военного корабля: смесью мазута, свежей краски, раскаленного металла, матросского пота.

Так вот оно какое — «специальное подразделение 9000». Здесь хотели построить боевой корабль невиданных размеров. Впрочем, почему — хотели? Здесь его и построили, спустили на воду, благословили на неведомое дальнее плавание. Теперь о чудо-корабле никто не знает, поскольку знавшие о нем свято хранят его тайну. Если только они живы, знавшие… Если не погребены все до единого в недрах земли или в океанской пучине.

Регюлюс долго бродил по заброшенной верфи. Находил ржавые обрывки колючей проволоки, набрел на остатки той самой стены, что некогда огораживала строительство. Вот тут работали те, кто составлял секретное «специальное подразделение 9000». В этих времянках жили они долгие месяцы, а может, годы, отгороженные от всего мира, от его горестей и надежд. Они не знали, что творится по ту сторону стены, но и там, во внешнем мире, вряд ли представляли, что творится за кирпичной стеной и колючей проволокой. Высшие чины военно-морского ведомства, в свое время давшие распоряжение о создании базы, никогда не навещали свое детище.

Да, когда-то тут кипела работа, а теперь лишь безжизненно серела каменистая пустыня. В самой ее середине, у моря, зияло пустотой то место, где некогда стоял чудо-корабль, а ныне мрачным знаком разора и упадка кружило крикливое воронье. Надо всем свинцово серело балтийское небо, и ветер злобно гнал к холодному горизонту рваные, неопрятные тучи. Они обреченно бежали в промозглую даль, где никто не живет, где негде согреться и отдохнуть.

Завеса тайны слегка приподнялась над «специальным подразделением 9000». Это вселило надежду и вдохновило бывшего капитана на новые поиски. Регюлюс был тверд и преисполнен решимости искать, чего бы это ему ни стоило. Если для разгадки мучившей его тайны понадобится вся оставшаяся жизнь — он не остановится, не постоит за ценой… Шел март сорок шестого года.

Однако длительные усилия и жертвы оказались не нужны. Тайна, страшная, мрачная тайна раскрылась почти сама собой.

Как-то в одной гамбургской газете, в отделе уголовной хроники, Регюлюс наткнулся на коротенькую заметку из Киля. В городском парке был найден истекающий кровью человек, пытавшийся покончить с собой. В руке он держал пистолет, которым и нанес себе тяжелую рану в голову. Как выяснилось, самоубийца — бывший унтер-офицер военно-морского флота по имени Вильгельм Унтермайер. После войны был интернирован в Латинскую Америку, незадолго до трагического происшествия вернулся домой. Причины самоубийства не установлены.

Разумеется, это Вилли Унтермайер! Тот самый, с кем Регюлюс многие годы просидел бок о бок в военно-морском министерстве. Даже был его начальником… Потом Унтермайер исчез по секретному предписанию якобы в «специальное подразделение 9000».

Регюлюс не мешкая отправился в Киль, в больницу. Унтермайер был еще жив. Лицо его едва просматривалось сквозь бинты. Больной говорил, говорил почти безостановочно. Слушать его бред окружающим было невыносимо тяжко. Время от времени ему делали уколы, и тогда он забывался глубоким сном. Ранение тяжелое, сказали Регюлюсу врачи, положение больного безнадежное, вряд ли он выживет.

Регюлюс решил навестить родных Унтермайера. Но ни жена, ни отец не могли толком объяснить, что произошло. Пошел второй месяц, как Вилли вернулся домой. Он очень переменился — и прежде нелюдимый, он совсем замкнулся в себе, все время молчал, сторонился людей. В разговоры ни с кем не вступал, о прошлом не рассказывал. Сказал только, что служил на военном судне, которое в конце войны было затоплено самим экипажем. Его, Унтермайера, интернировали и отправили в Аргентину. Там он и жил себе потихоньку, покуда его не репатриировали. Но что это было за судно, откуда оно взялось и где затонуло — об этом он никому не сказал ни слова. И вот что еще непонятно. По возвращении на родину Унтермайер и не подумал написать Регюлюсу или вообще как-то сообщить о себе. А ведь знал, что капитану небезразлична его судьба. Жена как-то сказала: «Что ж ты не напишешь капитану? Он ведь искал тебя, беспокоился, специально приезжал к нам в город. Он будет рад, что ты вернулся». — «Да-да, надо написать», — кивнул Вилли. Однако так ничего и не написал.

Узнал ли Унтермайер своего бывшего начальника, когда тот вошел в больничную палату? Трудно сказать… Регюлюс, во всяком случае, в этом не уверен. Меж тем на вопросы он отвечал, причем довольно внятно и как будто осмысленно. Впрочем, вопросов было немного: врачи запретили Регюлюсу беспокоить больного. Унтермайер больше говорил сам. Казалось, выстрел в парке пробил в нем какую-то внутреннюю плотину и слова бесконтрольно хлынули из него. Наружу выплескивалось то, что годами копилось под спудом, что жгло и томило, что мучило и не давало жить.

Унтермайер говорил много и беспорядочно. Воспоминания наплывали друг на друга, перемешивались, путались в мыслях и в речи. Рассказывая о тех или иных событиях, Унтермайер то перескакивал на несколько месяцев вперед, то возвращался назад.

В сбивчивом его рассказе Регюлюс понял далеко не все. В цепи событий не хватало многих звеньев. Но одно было ясно: это не бред. И главное — рассказ Унтермайера дополнил то, о чем Регюлюс сумел дознаться раньше. Как бы там ни было, Вилли Унтермайер — единственный живой свидетель. Причем свидетель одного из самых поразительных событий наших дней.

На этом заканчивается первая часть книги Регюлюса и начинается вторая, главная. К сожалению, она же самая короткая. К чести автора, он основывался строго на фактах, а где их не хватало, не позволял себе ничего домысливать. Даже в тех случаях, когда логически все было вроде бы обоснованно. Регюлюс только записал рассказ Унтермайера, ничего не убавив и не прибавив от себя. Единственное, что он сделал, — это расположил события в хронологической последовательности. Ну и, естественно, пришлось придать бессвязным речам умирающего унтер-офицера удобочитаемый вид. Регюлюс убрал из них ничего не значащие возгласы и невнятное бормотание, а жаргонные словечки заменил общепонятными.

Вот что рассказал перед смертью Вилли Унтермайер.

На засекреченной верфи на острове Рюген и в самом деле строился корабль. Строительство держалось в таком секрете, что даже поседевшие в замшелых лабиринтах тайных канцелярий берлинские архистратеги, которым в каждом столбе мерещился шпион, прониклись к нему почтительным уважением. Поистине грандиозный проект. Исполнить его было возможно только ценой нечеловеческого напряжения и неимоверных усилий, которые, казалось, должны были вконец измотать и обескровить и без того изнемогшую, обессилевшую страну. Величественность замысла, масштабность предстоящего труда, неизбежность жертв — все это вселяло в посвященных почти религиозный трепет. Работы велись с особой тщательностью и огромным размахом. Над стройплощадкой был сооружен навес наподобие гигантского ангара, который маскировали в зависимости от сезона: летом покрывали зелеными ветками, осенью — желтыми, а зимой закидывали снегом. Но тайну оберегал не только навес — ее хранили и люди, тысячи людей, военные и вольнонаемные. Под гигантским навесом и был сооружен необыкновенный корабль. Ему уготовили завидную участь — стать главным козырем Великой Германии в почти проигранной ею войне, повернуть ход истории вспять. Это и было главное секретное оружие третьего рейха. Гигантскому линкору предстояло в одночасье потопить флоты союзных держав, а также любых государств, которые окажутся с ними заодно. Тысячи матросов и офицеров пойдут ко дну, не успев прочитать предсмертной молитвы и даже не поняв, что происходит.

Судно водоизмещением сто двадцать тысяч тонн развивало скорость в тридцать узлов. Двойная противоторпедная защита позволяла выдержать атаку тридцати торпед. Помимо реактивного двигателя, корабль имел два дополнительных винта. Вертикальная защита подводной части составляла сорок пять, а бронированной палубы — тридцать пять сантиметров. Основное вооружение состояло из двенадцати доселе не виданных орудий, сгруппированных по три. Пушки это были или нет — сказать трудно. Унтермайер называл их Vernichtungsgeschütze — орудиями уничтожения. По его словам, они могли за несколько секунд уничтожить любое неприятельское судно в радиусе двадцати пяти миль. Длина корабля была около трехсот метров. Экипаж насчитывал две тысячи сто человек. Судно имело три трубы.

Как-то Унтермайеру ненадолго стало легче, и он попросил жену принести из дому его кожаный портфель, запертый на ключ. Оттуда извлекли небольшой фотоснимок с изображением корабля. Любительская фотография, не очень четкая, сделанная явно неопытной рукой. Никакого постороннего предмета, с которым можно было бы сравнить размеры судна, на снимке нет. Общими чертами корабль похож на большинство судов германского военно-морского флота времен Второй мировой войны. Единственное отличие — отсутствие привычных крупнокалиберных орудий. Вместо них торчат какие-то трубы или штыри. Довольно длинные, метров, наверное, по двадцати каждый. Они, похоже, могут подниматься, опускаться, поворачиваться в разные стороны. Может, это какие-то особые орудия, но скорее все-таки нет. Любопытно, что ни на одном из них нет чехлов. Они поднимаются высоко над палубой, чуть под углом к ней. Регюлюс уверен, что это ни в коем случае не атомное оружие. Но вместе с тем это и не обычная артиллерия, хотя бы и реактивная. Впрочем, судить об этом трудно — в технические подробности автор не вдается.

Судно, получившее имя «Король Фридрих II», спустили на воду в октябре сорок четвертого года, но в полную боевую готовность оно было приведено только через несколько месяцев. Какая велась подготовка, в чем она заключалась — этого мы не знаем и, верно, никогда не узнаем. Может, проводились учебные стрельбы, а может, и нет. Во всяком случае, вражеские разведслужбы ничего не заметили. Над базой, как и всюду, кружили самолеты-разведчики, но бомбежек не было.

Настал февраль, его сменил март, а там и апрель. Русские рвались к Берлину, фронт трещал по всем швам. Командование более не пыталось скрыть от армии и народа близость развязки. А на борту «Короля Фридриха II» текла своя особая жизнь. Там не было ни паники, ни сомнений, ни метаний. Люди были бодры и спокойны. Спокойны, как спокоен тот, кто сидит в тепле за надежной стеной, а на улице ночь, и беснуется буря, и холод пронзает одиноко бредущего путника, и ветер со злобным свистом срывает с него одежду. Новый линкор всем виделся такой надежной стеной, под прикрытием которой не страшны никакие превратности военной судьбы. Непобедимый, неодолимый, непотопляемый. Чудо техники. Шедевр военной мысли. Высший взлет германского гения.

Чего тогда ждал экипаж? Может, советских патрульных катеров? Они не замедлят вот-вот появиться. Берлин должен пасть со дня на день. Может быть даже, он пал вчера или сегодня — об этом не знали, потому что по радио не передали обычного вечернего бюллетеня о военных действиях.

В один из тех дней корабль покинули все гражданские лица — инженеры, техники, рабочие. Прошло еще немного времени, и воздух над трубами начал подрагивать — верный признак того, что включились топки. То был великий миг.

Противоречивые чувства обуревали оставшихся на борту. Войне конец — они это понимали. Конец трудной, кровавой, мучительно долгой войне. Наставший мир благословен и желанен, хоть и оплачен ценой позорного разгрома и тяжкого разорения. Все! Войны больше нет. Хочешь — сходи на берег и бреди в свой опустелый холодный дом. Можно! Теперь можно все. Но как оставить, как бросить гигантский корабль, в который вложено столько сил, души, мечтаний, надежд? Как уйти просто так, не сделав ни единого выстрела из его чудо-орудий?

И тогда командир корабля, капитан первого ранга Руперт Георг, приказал собрать экипаж. По звуку трубы на юте выстроились все матросы и офицеры. Руперт Георг стоял перед строем, напряженно вглядываясь в лица. Высокий, светлоглазый, породистый лицом и телом. В юности капитан был пылок, застенчив и чувствителен, как девушка. Стыдясь своих чувств и стремясь изжить их в себе, он с годами выработал железную, неколебимую волю.

— Офицеры, унтер-офицеры, матросы! — обратился к экипажу командир нарочито сдержанно. — Мне предстоит сообщить вам печальные вести. Буду по возможности краток.

В настоящее время германские вооруженные силы — сухопутные, морские и воздушные — прекращают боевые действия и складывают оружие. Впрочем, думаю, вы и сами догадываетесь об этом. Сегодня будет подписан акт о капитуляции. Все без исключения военнослужащие рейха обязаны подчиняться этому документу.

Он замолчал, пытливо вглядываясь в лица стоящих перед ним людей, точно стараясь проникнуть в их души.

— Но нам уготована иная судьба! — Голос капитана прозвучал мягче и одновременно торжественнее. — Я получил секретный приказ верховного командования. Согласно приказу, линкор «Король Фридрих II» освобождается от обязанности выполнять условия капитуляции. Этот приказ имеется у меня на руках и в самое ближайшее время будет вывешен для всеобщего обозрения. Каждый из вас сможет с ним ознакомиться.

После краткой паузы капитан Руперт Георг продолжал уже более деловым тоном:

— Итак, линкор «Король Фридрих II» отплывает сегодня вечером. Пункт назначения будет сообщен позднее. В то время как землю нашей Родины, — тут голос его дрогнул, — будут попирать сапоги вражеских солдат, наш корабль останется последней пядью земли несломленной и непокорившейся Германии. Цитаделью свободы, оплотом независимости. Мы не станем наносить удары по противнику, но будем бдительны и готовы к бою. Повторяю: наш корабль — последняя пядь родной и свободной земли.

Нас ждет тернистый путь, полный тяжких трудов и суровых лишений. — Слова командира звучали сурово и проникновенно. — Я не вправе скрывать от вас правду. Нам предстоят месяцы, а возможно, и годы одиночества и беспримерных испытаний. Быть может, смерть. Но смерть почетная, героическая смерть! — Руперт Георг едва справлялся с волнением. — Ибо именно нам доверено поднять и нести вперед поверженное и поруганное знамя Отчизны. Быть может, нам придется принять последний бой. В этом бою мы погибнем, но смерть наша будет сладка и упоительна, она покроет нас неувядаемой славой.

Он ненадолго замолчал, а потом продолжил:

— Вместе с тем я не вправе решать за вас. Каждый волен сам распоряжаться своей судьбой. Кто в сердце своем уже закончил войну, сегодня же вечером может сойти на берег и разделить плачевную участь тысяч и тысяч наших соотечественников. Я слагаю с вас воинский долг. По-человечески это вполне понятно. — В голосе капитана неожиданно проступили мягкие нотки. — В конце концов, жертвовать жизнью доступно не каждому. Кроме того, у многих из вас есть семьи, близкие… Я никого не неволю и никого не осуждаю. Скажу лишь одно: я остаюсь.

Те, что решат последовать за мной, знайте: не в далекую тихую гавань, где царят счастье и безмятежный покой, держим мы свой курс. Путь наш будет труден и тернист, а конец его неведом. Одиночество и лишения, разлука с близкими и неуверенность в завтрашнем дне — вот что будет сопутствовать нам долгие месяцы и, быть может, годы. Готовы ли вы принести столь безмерную жертву свободе? Спросите себя. Прислушайтесь к голосу сердца, к голосу своей совести, своей души. Что до меня лично, то я решил, и решение мое неколебимо.

Как долго — вы вправе спросить у меня — мы сможем нести доверенное Отчизной знамя? На сколько хватит нам сил, чтобы жить и не покоряться? Настанет ли час последнего, решающего сражения? Ни вам, ни мне не дано этого знать. Впереди нас ждет неизвестность.

А потому я прошу тех, кто останется со мной, оглянуться на берег. Быть может, в последний раз. Скоро, совсем скоро многострадальная земля нашей Родины скроется за горизонтом. Возможно, навеки.

Такую или примерно такую речь произнес капитан Георг. Положения она не прояснила, но проникновенные слова командира глубоко запали в души людей, вселив в них страх и смятение. 227 членов экипажа попросились на берег. Их просьбу немедленно удовлетворили.

На закате того же дня корабль «Король Фридрих II» выплыл из-под маскировочного навеса, где он простоял столько дней, и отправился в открытое море. В тот же час на берегу загремели взрывы. Взрывчатку заложили заранее, чтоб и следа не осталось от дока и мастерских, где строилось гигантское судно. С корабля было видно, как жарко беснуется на берегу беспощадное, всепожирающее пламя. Но что им до пламени, пусть лижет исстрадавшуюся землю! Они никогда не вернутся к родным берегам.

Тут в повествовании Регюлюса наступает провал. Как удалось кораблю незамеченным пройти из Балтийского моря в Атлантику? Как сумел он не наткнуться на вражеские суда? Автор обходит эти вопросы молчанием.

В конце концов «Король Фридрих II» оказался на мелководье восточнее пролива Св. Матфея. Мелководье это определили по специальному бую. Кто, как, когда его сбросил — тоже остается загадкой. Там корабль встал на рейд. Началось удивительное, ни на что не похожее, абсурдное существование. В стороне от остального мира и никому там не ведомые, в просторах океана жили две с лишним тысячи отшельников-скитальцев.

Корабельный быт ничем не отличался от жизни моряков в порту. Разве что не было привычных причалов и твердой земли. Только волны бились о борт да, насколько хватал глаз, синела водная гладь. Утром — побудка, туалет; после завтрака занятия согласно жесткому расписанию. Налаженная, казалось бы, устоявшаяся жизнь. Редко-редко засечет радар вдали неизвестное судно или непонятно каким образом залетевший в эти Богом забытые места самолет. На такой случай на корабле было предусмотрено особое устройство, оно мгновенно выпускало облака густого дыма, полностью заволакивавшие судно. С воздуха их принимали за тучку. (Как мы помним, первыми заподозрили неладное аргентинские моряки с «Марии Долорес III». Регюлюс вскользь упоминает об этом.)

Время от времени от гигантского судна отделялся катер, неизменно бравший курс на запад. По прошествии нескольких часов катер благополучно возвращался, груженный провизией. Похоже, в открытом океане он встречался с какими-то судами, идущими из Аргентины, и от них получал свой груз. Но что это были за суда — немецкие или иностранные, — полнейшая загадка. Таким же способом на корабль подвозили топливо.

Меж тем весть о разгроме Германии облетела весь мир. Не обошла она и команду корабля. Трагическое известие породило дерзкие мысли, непозволительные толки. Поползли возмутительные слухи, по углам шептались. У капитана Георга был замкнутый, скорбный и неприступный вид. Казалось, вопреки очевидности он не замечал происходящего.

Днем экипаж был занят, поэтому на размышления и разговоры ни времени, ни сил не хватало. Все начиналось вечером. В офицерской кают-компании, в матросских кубриках кипели мятежные страсти, чуть ли не плелись заговоры. На корабле начался ропот.

В самом деле, чего они ждут? На что надеются? Если поначалу людей грела смутная надежда, то теперь и ее не осталось. Все устали, изверились. Добровольное заточение кажется кошмаром. Жизнь — в движении, в неподвижности — смерть. Так чего ж они ждут? Американских бомбардировщиков? Корабль все равно заметят — раньше ли, позже ли, — какая, в сущности, разница? К чему тогда томиться, заживо разлагаться в добровольной, бессмысленной ссылке? Кому это нужно, скажите?

Неверие, безнадежность расползались по каютам и палубам. Поговаривали даже, что капитан Георг повредился в рассудке. Кто-то слыхал, будто меж ним и его заместителем Штефаном Мурлеттером вышел отчаянный спор. Штефан Мурлеттер требовал затопить корабль, а команде — сдаться. Мурлеттер не трус, он храбрый, решительный офицер. Но у него есть голова на плечах — в этом все дело. Сдаться, конечно же, сдаться. Вот верное слово. Именно этого хочет экипаж.

Впрочем, и у капитана Георга нашлись сторонники. Большинство — молодежь, лейтенантишки, желторотые юнцы, вчера еще из училища. Они разделяли убеждение капитана: команде корабля «Король Фридрих II» оказана великая честь. Они избраны свыше и призваны искупить позор, которым покрыла себя Германия. Наивные, чистые, бескорыстные, околпаченные юнцы…

Мелькали дни, таяли месяцы. Сколько их было? Никто не помнил. Так бывает во время тяжкой болезни, когда дни поневоле похожи один на другой. Тогда человек теряет им счет, и прошедшее теряет глубину.

Меж тем наступил ноябрь, ему на смену пришел декабрь, и вот уж близится Рождество. А корабль, рожденный для битв и славы, призванный сражаться и побеждать, бесславно дрейфует средь водной пустыни. Рождественским вечером бескрайняя гладь океана огласилась пением сотен голосов. Собравшись на палубе, матросы и офицеры пели… «Stille Nacht».[34] Хор их звучал торжественно и печально, голоса неслись в безбрежность, где угасали, не находя отзвука.

Среди экипажа множились слухи. Кто-то рассказывал, будто вместе с провизией на катере привезли женщину и теперь ее где-то прячут. А иные утверждали, будто женщин не одна, а целых три, и прячут их в унтер-офицерских каютах. Еще говорили, что в машинном отделении завелся бунтарь-подстрекатель. Он баламутит народ, и кочегары не нынче-завтра поднимут мятеж. А главное, говорили, скоро начнется сражение. С кем? Кто теперь их противник? Об этом не знал никто.

До поры до времени дисциплина на корабле еще держалась, а теперь, когда прошел этот слух, люди как с цепи сорвались, ими завладел страх. Экипаж то и дело поднимали по тревоге, но вскоре звучал отбой: тревога оказывалась ложной. Дозорные что ни день «видели» неприятельские суда или самолеты. Те и другие оказывались миражами. Часто среди ночи взвывала сирена. Матросы скатывались с коек, мгновенно одевались и занимали свои места, готовясь к бою. Через некоторое время все отменялось. Поутру одни винили во всем радар, другие говорили, будто на горизонте появились какие-то огни, третьи твердили, что поблизости прошла неприятельская подводная лодка. На поверку выяснялось, что дело вовсе не в огнях и не в подлодке. А в чем тогда? Этого не знал никто.

Боеспособность команды таяла день ото дня. Как раз в эту пору непонятная болезнь свалила капитана Георга. Корабельный врач майор Лео Турба утверждал, будто у него редкая форма тифа. При чем тут тиф? Откуда? Это известие вконец подкосило и без того деморализованный экипаж.

Командиру с каждым днем становилось все хуже. На восьмые сутки начался бред. Ему грезилось, будто он дома, в Бремене. Больной то звал жену, то приказывал седлать коня.

На другой день ему полегчало. Он вызвал к себе Мурлеттера и долго с ним беседовал. Открыто и честно они обсудили настроение экипажа. Под конец капитан отдал приказ наутро готовиться к отплытию.

Люди мгновенно воспрянули духом. Надежда вновь затеплилась в сотнях сердец. Затеплилась и угасла. Корабль развернулся к югу и стал удаляться от родных берегов.

Наконец вдалеке показалась полоска земли. Сумасшедшая, детская радость захлестнула экипаж, но тут же сменилась горьким разочарованием. Желанный берег оказался Огненной Землей. Корабль вошел в излучину каменистого побережья и там бросил якорь. Вокруг зловеще громоздились неприветливые скалы. Равнодушно, с независимым видом бродили какие-то большие птицы. И холод, холод… Люди больше не упоминали настоящее имя судна, оно забылось, потерялось, вышло из употребления. Теперь все звали корабль «линкором смерти».

В конце января скончался капитан Георг. Люди вздохнули облегченно, с них точно спали невидимые путы. Командование перешло к капитану второго ранга Мурлеттеру. А Мурлеттер — все знали — хочет затопить корабль и сдаться. Того же хочет большинство. Значит — жизнь, значит — надежда.

Усопшего похоронили с надлежащими воинскими почестями. Гроб обернули в национальный флаг и скорбно-торжественно спустили в море. Оркестр заиграл гимн Германии. В рядах послышались рыдания. У людей не выдерживали нервы.

Прошло еще десять дней томительной неизвестности. Тревогам, казалось, не будет конца. Теперь почему-то их объявляли гораздо чаще, чем прежде, когда корабль болтался в открытом океане. Из-за того, что каждый день выпускали дымовую завесу, на корабле нечем стало дышать.

Ждали, что капитан Мурлеттер вот-вот отдаст приказ сниматься с якоря и брать курс на север. Наконец трубы возвестили общий сбор. Люди воодушевились. Но вновь вспыхнувшей надежде не суждено было осуществиться. Похоже, Мурлеттер, как и его предшественник, сошел с ума. Послушать только, что он говорит, что говорит!

— Повторяю, — чеканил слова Мурлеттер, непреклонно глядя на обросшую, оборванную команду, — завтра нас ждет решающее сражение. Информация достоверна и обсуждению не подлежит. Вы хотите знать, кто наш противник? На этот вопрос я отвечу так: этого не знаю даже я. К тому же это не имеет для нас ни малейшего значения. Повторяю: ни малейшего. Мы готовы принять бой с любым противником. Нам некого и нечего бояться! — Мурлеттер почти кричал. — Мы можем смело смотреть в лицо любому врагу и самой смерти. Недаром вы сами назвали наш корабль линкором смерти. Да, именно так: линкор смерти. В этом глубокий, нетленный смысл! — Глаза капитана блестели, лицо пылало, голос отрочески звенел. — Теперь слушайте меня внимательно, — проговорил он, слегка успокоившись. — Быть может, не все из вас найдут в себе мужество выйти на этот последний, решающий поединок. Поэтому я говорю вам, как некогда покойный капитан Георг: подумайте хорошенько. Вы вольны выбирать. Вольны распоряжаться своей судьбой и жизнью. Кто не хочет принять бой, может покинуть корабль. В ваше распоряжение будут предоставлены катера. Вам будет выдано довольствие — его хватит, чтобы достичь ближайшего населенного пункта. Итак, кто хочет уйти, — капитан пристально оглядел стоящих перед ним людей, словно подозревая каждого в дезертирстве, — уходите. Скатертью дорожка! — на неожиданно высокой ноте прокричал он и тут же смолк, словно устыдившись своей несдержанности. — Единственное, о чем я прошу, — после минутной паузы произнес он тихо и все еще будто смущенно, — на чем настаиваю, чего требую — молчать. Всегда, всюду, всю жизнь. До самого смертного часа. Зачем? Не знаю, — проговорил он устало и беспомощно смолк. — Я не философ, — с усилием продолжал он. — Скажу одно: лишь та жертва дойдет до всемогущего Господа нашего, которая приносится втайне от сторонних глаз и ушей. Помните это. Не преступайте завета Господнего. Иначе труды и жертвы наши пропадут втуне. Да будет проклят тот, кто выдаст тайну! — Глаза Мурлеттера снова лихорадочно заблестели, голос звучал торжественно и сильно. — А тем, кто останется, — вечная слава! Вечная слава линкору смерти! Пусть живет и здравствует наша несчастная далекая Родина! — В глазах капитана блеснули слезы.

Ошарашенные люди подавленно молчали. Он сошел с ума! Сначала капитан Георг, теперь Мурлеттер, эта мысль мелькнула у многих. В этом их убеждали последние слова капитана да и самый его вид: горящие глаза, срывающийся голос.

Новый помощник капитана Гельмут фон Валлорита, как положено, скомандовал экипажу «смирно» и отдал честь командиру корабля.

Фон Валлорита носил монокль на правом глазу. Отдавая честь, он случайно задел рукой хрупкое стеклышко. Оно обреченно звякнуло о металл палубы, но не разбилось, а покатилось к краю. Десятки глаз завороженно следили за его замысловатым кружением. Никто не решился нарушить строй. Но вот маленькое стеклышко прощально звякнуло и нырнуло за борт.

Бог весть как родятся в мозгу человеческом прихотливые связи между, казалось бы, далекими вещами и событиями. Пустяк как будто — человек обронил в море монокль. Но этот пустяк глубокой болью отозвался в измученных душах. Люди, стоявшие на палубе, ощутили себя, как никогда прежде, слабыми и потерянными. Заблудившимися где-то на краю земли, позабывшими дорогу домой. В бессильной злобе взирали они на мрачно серевшие окрест каменистые горы, равнодушные скалы и безжалостные ледники, погруженные в вековой сон. Что им за дело до несчастных скитальцев?

В тот же день на катер погрузились восемьдесят шесть человек. Из них двое офицеров и двадцать унтер-офицеров. Среди последних был и известный нам Вилли Унтермайер.

Остальные тоже были бы не прочь расстаться с проклятым линкором, но им думалось, что теперь уже торопиться не к чему. Не сегодня-завтра, казалось им, командир сам убедится в бессмысленности принятого им решения. Жить, а тем более пытаться бороться в том положении, на которое они себя обрекли, невозможно. Да и нужно ли? Линкор смерти изжил себя, и ни к чему цепляться за призрак. Эта мысль настолько очевидна, что доступна даже безумцу. Ясностью своей она осветит туман помутившегося рассудка, и корабль наконец сделает единственно возможное — сдастся.

В присутствии командира уходящие торжественно поклялись хранить доверенную им тайну, после чего загрузили в вещмешки провизию и деловито заняли места на катере. Катер проворно вышел из бухты и взял курс в открытое море.

Конец кошмару! Они свободны! Но радости не было. Свобода пахла предательством, а добровольный уход — постыдным дезертирством. «Предатель, я предатель!» — эта мысль жгла и душила их всех, лишала покоя и радости жизни. А иных — и самой возможности жизни. Именно так произошло с Вилли Унтермайером.

Всю ночь катер держал курс на восток, стремясь отойти на безопасное расстояние от скалистого, изрезанного рифами и фьордами побережья и благополучно достичь пролива Лемера.

Рассвет нехотя сочился сквозь туманную дымку на горизонте. Суши больше не было видно. В скудном предутреннем свете люди с трудом узнавали лица товарищей, заросшие густой многодневной щетиной.

— Неизвестное судно за нами! — вдруг выкрикнул кто-то.

Все как по команде обернулись, затаив дыхание.

— Линкор смерти!

Люди зашевелились.

— Линкор смерти! Смотрите, он идет нашим курсом.

— Точно! За нами!

— Какое — за нами! Не видишь — от нас!

— Черт его носит!

— Гляди-ка, мчится на всех парах!

— Это смерть спешит, — хохотнул один из матросов. Но никто не поддержал его шутку. Все взгляды были прикованы к линкору.

Картина и впрямь выглядела устрашающе-величественной. Гигантский корабль стремительно возникал из предутреннего тумана, мощно и вместе с тем легко рассекая водную гладь. Высоко за кормой пенились встревоженные волны. Катер поспешно изменил курс.

Линкор смерти неумолимо приближался. Теперь до него оставалось не больше мили. Неожиданно ветер донес знакомый звук.

— Слышишь, вроде труба.

— Труба?

— Точно, труба.

— Да они там рехнулись! Ты слышишь, что трубят?

— Не могу разобрать…

— Сигнал к сражению!

И вдруг все голоса заглушил чей-то полукрик-полустон:

— Матерь Божья! Там, там!.. — Матрос на катере протягивал руку к горизонту, не в силах более вымолвить ни слова.

Восемьдесят шесть голов повернулись в указанную сторону.

Там, на горизонте, сквозь рассветную дымку проступали пугающие своими размерами силуэты военных кораблей. Они приближались, выстроившись в линию. Что это? Невиданный враг или снова мираж?

Корабли нависали над линкором, грозя раздавить, утопить, уничтожить его. В сравнении с ними громадный линкор, последнее слово военно-технической мысли, казался хрупким суденышком, бумажным корабликом. Высота этих судов достигала сотен метров, значит, водоизмещением они в миллионы тонн. Человек не в состоянии сотворить такое. Не иначе как это исчадие ада.

— Два, три, четыре, пять, шесть, — завороженно считали беглецы.

А тем временем из тумана выступали все новые гиганты. И не было им конца и края…

Ни один корабль не повторял другой. Прихотливые, невиданной формы, точно гнутые, мачты буравили свинцовое небо. На палубах словно высились минареты. Ветер трепал неведомые штандарты и знамена. Олимпийским спокойствием и величием веяло от чудовищных великанов.

Кто они? Откуда взялись? Какие адские подземелья исторгли их на свет, чтобы лишний раз напомнить человеку о его немощи и бессилии? Ангелы или демоны правят этими плавучими крепостями? Быть может, с ними и предстоит линкору вступить в тот самый последний бой, которым бредил покойный капитан Георг?

Тем временем «Фридрих II» на всех парах мчался к своей погибели. Расстояние между ним и другими кораблями стремительно уменьшалось, а он лихорадочно наращивал скорость, словно боясь опоздать, упустить счастливый миг торжества. Но гигантские корабли уже закрыли весь горизонт.

Сражение, по свидетельству Унтермайера, длилось не более десяти минут. Люди на катере следили за ним, онемев от ужаса и не в силах сдвинуться с места.

Линкор смерти бесстрашно и дерзко поднял к небу все свои двенадцать загадочных орудий и направил их в сторону застивших горизонт призраков.

— Огонь!

Из стволов троекратно исторглось пламя, сопровождаемое оглушительным грохотом, огласившим необозримый океанский простор. Густой красноватый дым повис над водой. Меж тем орудийные стволы продолжали деловито и споро выплевывать пламя. Оно взмывало в небо, чертя в нем огненную линию. Где-то, на головокружительной высоте, линия резко изгибалась, почти ломалась, чтобы четко и точно поразить цель. Метили, похоже, в боковую часть одного из черных чудовищ.

— Тонет! Тонет! — в безумном волнении вскочил вдруг офицер на катере, указывая на черную громадину.

Но люди и так не сводили глаз с поврежденного корабля. В самой его середине вдруг разверзлась огненная бездна. Главная мачта качнулась, накренилась, застыла на мгновение и рухнула, превратившись в горящие обломки. Корабль стремительно уходил в глубину.

Снова небо рассекла огненная полоса, снова оглушительно прогромыхало — линкор смерти выпустил второй залп. Только тогда противник словно опомнился. На четырех кораблях вспыхнули желтые дьявольские звезды.

Затаив дыхание, не в силах пошевелиться, люди на катере ждали появления снарядов. Казалось, время остановилось. Тогда кто-то, с трудом разжимая губы, выговорил:

— Ничего не будет. Это мираж.

В то же мгновение океан огласился чудовищным грохотом. У самого носа линкора смерти в небо взметнулись водяные столбы. Они все росли и росли, казалось, им не будет конца. Сколько в них было метров? Шестьсот? Семьсот? Одного такого столба было достаточно, чтобы засосать, поглотить, потопить любую громадину. Однако мало-помалу сила пенных потоков иссякала, и водные круги начали понемногу опадать.

На какое-то время линкор смерти скрылся из виду, но вскоре вынырнул, залитый пеной, но невредимый. Он дал новый залп, потом еще и еще. Небо снова расчертилось жарко горящими полосами.

Три первых залпа ущерба не принесли. Однако тремя следующими был поражен еще один черный гигант, похожий на чудовищный катафалк. Еще мгновенье — и раздался взрыв. Из чрева поврежденного корабля, шипя и извиваясь, полезли странные огненные внутренности. Над водой поднялось облако горячего пара, скрывшее от взоров полуразрушенный корабль.

Линкор смерти устоял. Выходит, ему по плечу сражаться и с теми, кто вышел прямиком из ада. «Только зачем, зачем, кому это нужно?» — спрашивали себя люди на катере. И не находили ответа.

Меж тем вокруг линкора снова стали вздыматься водяные столбы. Корабль кидало, точно жалкую лодчонку. Чем же они стреляют? Что у них за снаряды? Должно быть, размером с дом? Из какой же невиданной пушки?

Теперь все орудия линкора смерти стреляли разом. Яркие вспышки пронзали тяжелые тучи, нависшие над полем сражения. Смотрите! Смотрите! Вот уж и третий корабль поврежден. У него, как и у первых двух, в предсмертной агонии разверзлась огнедышащая утроба. Взрыв! Пламя, дым, жаркий пар. И снова ничего больше не видно.

Но то была последняя победа. Внезапно на том месте, где только что находился линкор смерти, взметнулся к небу огромный водяной столб. Он поднялся выше туч, перекрыл на мгновенье свет и рухнул в свинцовую воду.

Наступила тишина. Люди на катере, не веря своим глазам, онемело глядели туда, где только что грохотало невиданное сражение. А там лишь серело море. Гигантские корабли исчезли, как мираж, улеглись водяные столбы, погасли огненные вспышки, умолкли взрывы. Не было больше и линкора смерти. Точно приснился, привиделся людям недавний жаркий поединок. Море было спокойно. Ни облаков, ни трупов, ни даже маслянистого пятна не плавало на его безмятежной поверхности. Лишь ветер еще гнал по небу клочья смолянистого чада. И в наступившей внезапной пустоте и безмолвии каждый почувствовал, что на душе у него так же свинцово-пусто, как на бескрайнем холодном море, и безмолвно, как в темной могиле. И некому было нарушить это безмолвие, кроме труженика-мотора. А он стрекотал, стрекотал, стрекотал…

Примечания

1

Имеется в виду латинский алфавит.

2

Вечер (фр.). — Здесь и далее примеч. пер.

3

Бакхауз, Вильгельм (1884–1969) — немецкий пианист, выдающийся исполнитель Бетховена.

4

Корто, Альфред (1877–1962) — знаменитый французский пианист.

5

Гизекинг, Вальтер (1895–1956) — немецкий пианист, прославившийся своей трактовкой Моцарта, Шопена и др.

6

Богемный (фр.).

7

Иоахим, Йожеф (1831–1907) — венгерский скрипач, композитор и дирижер.

8

Пёрселл, Генри (ок. 1659–1695) — английский композитор, автор первой национальной оперы «Дидона и Эней».

9

Д'Энди, Венсан (1851–1931) — французский композитор и дирижер.

10

Султан (фр.).

11

Шедевр, да-да, подлинный шедевр! (фр.)

12

Историческая провинция в юго-восточной части Франции с центром в Гренобле.

13

Я, кажется, видел Ленотра. Вы уверены, что его здесь нет? (фр.)

14

— В котором часу можно будет прочесть… Это ведь самая влиятельная газета в Италии, не правда ли, мадам?

— Так по крайней мере говорят… Но до завтрашнего утра…

— Ее ведь печатают ночью, не правда ли, мадам?

— Да, она выходит утром. Но я думаю, это будет настоящий панегирик. Я слышала, что критик, мэтр Фрати, был совершенно потрясен (фр.).

15

— Ну, это было бы уж слишком, по-моему… Мадам, о таком великолепии и о радушии приема я мог только мечтать… Да, кстати, помнится, есть еще и другая газета… если не ошибаюсь… (фр.)

16

Может быть (фр.).

17

Да, да… я хотел сказать… (фр.)

18

Но это же в Риме… (фр.)

19

Они все равно прислали своего критика… Передача его репортажа по телефону уже стала свершившимся фактом! (фр.)

20

О, большое спасибо. Хотелось бы завтра посмотреть эту газету… Вы поняли? Это все-таки римская газета (фр.).

21

Потрясающе! Но по-моему, она только позолоченная! (фр.)

22

Няня (фр.).

23

«Жизнь в розовом свете» (фр.).

24

Вера (англ.).

25

Что это за звук? (англ.)

26

Такой странный… (англ.)

27

Всего-навсего (фр.).

28

Грабеж (лат.).

29

Потрепанные (фр.).

30

Здесь: сквозь призму вечности (лат.).

31

Балагур (фр.).

32

Здесь: оптический эффект (фр.).

33

Конец линкора «Король Фридрих II», издательство «Готте», Гамбург (нем.).

34

«Тихая ночь» (нем.).

Content

Дино Буццати
Шестьдесят рассказов

1 СЕМЬ ГОНЦОВ © Перевод. Ф. Двин, 2010

2 НАПАДЕНИЕ НА БОЛЬШОЙ КОНВОЙ © Перевод. Р. Хлодовский, 2010

3 СЕМЬ ЭТАЖЕЙ © Перевод. Г. Киселев, 2010

4 ТЕНЬ ИЗ ПОРТ-САИДА © Перевод. И. Смагин, 2010

5 И ВСЕ ЖЕ СТУЧАТ В ДВЕРЬ © Перевод. И. Смагин, 2010

6 ПЛАЩ © Перевод. Г. Киселев, 2010

7 КАК УБИЛИ ДРАКОНА © Перевод. Ф. Двин, 2010

8 ТРЕТЬЕ «П» © Перевод. Г. Киселев, 2010

9 СТАРЫЙ БОРОДАВОЧНИК © Перевод. И. Смагин, 2010

10 ПАНИКА В «ЛА СКАЛА» © Перевод. Ф. Двин, 2010

11 ОЧАРОВАННЫЙ БУРЖУА © Перевод. Р. Хлодовский, 2010

12 КАПЛЯ © Перевод. Ф. Двин, 2010

13 СОЛДАТСКАЯ ПЕСНЯ © Перевод. Г. Богемский, 2010

14 КОРОЛЬ В ХОРМ-ЭЛЬ-ХАГАРЕ © Перевод. Г. Богемский, 2010

15 КОНЕЦ СВЕТА © Перевод. М. Аннинская, 2010

16 НЕСКОЛЬКО ПОЛЕЗНЫХ СОВЕТОВ ДВУМ ИСТИННЫМ ДЖЕНТЛЬМЕНАМ (ИЗ КОИХ ОДИН ПОГИБ НАСИЛЬСТВЕННОЙ СМЕРТЬЮ) © Перевод. М. Аннинская, 2010

17 ОДИНОКИЙ ЗОВ © Перевод. М. Аннинская, 2010

18 РОЖДЕСТВЕНСКАЯ СКАЗКА © Перевод. М. Аннинская, 2010

19 КРУШЕНИЕ «БАЛИВЕРНЫ» © Перевод. М. Аннинская, 2010

20 СОБАКА ОТШЕЛЬНИКА © Перевод. Ф. Двин, 2010

21 ЧТО-ТО СЛУЧИЛОСЬ © Перевод. А. Велесик, 2010

22 МЫШИ © Перевод. Г. Киселев, 2010

23 СВИДАНИЕ С ЭЙНШТЕЙНОМ © Перевод. Ф. Двин, 2010

24 ДРУЗЬЯ © Перевод. Ф. Двин, 2010

25 ПОЕДИНОК © Перевод. А. Велесик, 2010

26 БОМБА © Перевод. А. Велесик, 2010

27 ИСЦЕЛЕНИЕ © Перевод. Г. Киселев, 2010

28 24 МАРТА 1958 ГОДА © Перевод. Н. Кулиш, 2010

29 ИСКУШЕНИЯ СВЯТОЮ АНТОНИЯ © Перевод. Ф. Двин, 2010

30 МАЛЕНЬКИЙ ТИРАН © Перевод. Н. Кулиш, 2010

31 РИГОЛЕТТО © Перевод. Г. Богемский, 2010

32 ЗАВИСТЛИВЫЙ МУЗЫКАНТ © Перевод. Ф. Двин, 2010

33 ЗИМНЯЯ НОЧЬ В ФИЛАДЕЛЬФИИ © Перевод. Ф. Двин, 2010

34 ОБВАЛ © Перевод. А. Велесик, 2010

35 ЗАПАДНЯ © Перевод. А. Велесик, 2010

36 ЛЕТАЮЩАЯ ТАРЕЛКА © Перевод. А. Киселева, 2010

37 ДОРОГА © Перевод. А. Велесик, 2010

38 ВОЛШЕБСТВО ПРИРОДЫ © Перевод. Ф. Двин, 2010

39 СТЕНЫ АНАГОРА © Перевод. Ф. Двин, 2010

40 КУРЬЕРСКИЙ ПОЕЗД © Перевод. Ф. Двин, 2010

41 СОБСТВЕННЫЙ ГОРОД © Перевод. И. Смагин, 2010

42 ЗАБАСТОВКА ТЕЛЕФОНОВ © Перевод. Л. Вершинин, 2010

43 ЗА ВЕТРОМ ВОСЛЕД © Перевод. Т. Воеводина, 2010

44 ДВА ВЕСА, ДВЕ МЕРКИ © Перевод. Л. Вершинин, 2010

45 ТЩЕТНЫЕ МЕРЫ ПРЕДОСТОРОЖНОСТИ © Перевод. Ф. Двин, 2010

46 БОЛЬНОЙ ТИРАН © Перевод. Т. Воеводина, 2010

47 ПРОБЛЕМА СТОЯНОК © Перевод. Ф. Двин, 2010

48 ЗАПРЕТ © Перевод. Ф. Двин, 2010

49 НЕПОБЕДИМЫЙ © Перевод. Т. Воеводина, 2010

50 ЛЮБОВНОЕ ПОСЛАНИЕ © Перевод. Л. Вершинин, 2010

51 НОЧНАЯ БАТАЛИЯ НА ВЕНЕЦИАНСКОЙ БИЕННАЛЕ © Перевод. Ф. Двин, 2010

52 ОКО ЗА ОКО © Перевод. Г. Киселев, 2010

53 ЧЕМ ЛЮДИ ВЕЛИКИ © Перевод. Г. Киселев, 2010

54 ЗАПРЕТНОЕ СЛОВО © Перевод. А. Велесик, 2010

55 СВЯТЫЕ © Перевод. М. Аннинская, 2010

56 ИСКУССТВОВЕД © Перевод. Ф. Двин, 2010

57 БУМАЖНЫЙ ШАРИК © Перевод. Ф. Двин, 2010

58 АВТОМОБИЛЬНАЯ ЧУМА © Перевод. Г. Богемский, 2010

59 ИЗВЕСТИЕ © Перевод. Т. Воеводина, 2010

60 ЛИНКОР СМЕРТИ © Перевод. Т. Воеводина, 2010

Примечания