Крис Хамфрис

«Вендетта»

Пусть увижу перед собой

Горло врага моего.

Пусть рука сжимает кинжал,

Что лишит его жизни.

Пусть ненавистный умрет до срока

И грехи его останутся непрощенными.

Пусть лежит в гробу,

Сомкнув руки на лезвии моего кинжала.

Корсиканское проклятие, или Voceru.

XVIII век

Новые тайны, иная кровь…

ГЛАВА 1

ОТРЯД СМЕРТИ

Ему снились руки. Его собственные руки. На тыльной поверхности правой кисти красовались четыре глубокие ярко-багровые царапины, еще совсем свежие; на левом указательном пальце не хватало кончика — он был отрезан. Принесен в жертву. Руки тянулись и тянулись вперед…

К чему? Все вокруг скрывал наводящий ужас туман, а он упорно продвигался в серую неизвестность.

Ладонь скользнула по чему-то мягкому, словно бы по меху, — послышалось рычание.

Кто-то схватил Ская за плечо. Новый звук, но его издает не зверь. Кричал человек, кричал нечто невразумительное.

Скай очнулся, тяжело дыша, инстинктивно вцепившись в руку, что держала его во сне. Он широко раскрыл глаза, и в первое мгновение показалось, будто прямо над головой нависает мохнатая шкура. Сфокусировав взгляд, Скай понял: то, что он принял за шерсть, на самом деле является бородой. И борода, и ее владелец провоняли сигаретным дымом.

Водитель автобуса с силой тряс Ская.

— Descendez! Descendez! Nous sommes arrivés![1]

— Сартен?

— Oui. Oui. Sartène. Как вы говорит? Конец маршрут. — Последние слова мужчина пробурчал по-английски, затем качнул пальцем. — Allez-y![2]

Рюкзак Ская уже стоял на земле рядом с автобусом. Водитель вышел следом за пассажиром и принялся закрывать багажный отсек.

— Uh, monsieur, s’il vous plaît? Ou est le…’ostel?[3]

Все лето Скай совершенствовал свой французский, просиживая за книгами в библиотеках и слушая аудиокурсы, но сейчас, в половине третьего ночи, все выученные слова вылетели из головы. Однако он заметил: чтобы тебя понимали, достаточно грассировать и говорить с мрачным надутым видом.

— Pour l’auberge? Là-bas! Mais a cette heure, c’est fermé, je croi.[4]

Водитель вздернул голову, указав направление пожелтевшей от никотина бородой, и скрылся в кабине. Заскрежетал двигатель, и автобус медленно покатил по дороге.

«Да уж, хостел точно сейчас закрыт, — подумал Скай. — Ну и кто в этом виноват?»

Как не к месту случилась эта поломка! Да еще шофер только и мог пожимать плечами да кивать на мотор. Наконец, три часа спустя, прибыл запасной автобус и все-таки доставил его посреди ночи в этот странный городишко. Скай окинул взглядом узкие каменные дома на площади — ни проблеска света за плотно закрытыми ставнями.

«КЧВМЗ?» — подумал он, содрогнувшись.

Аббревиатура частенько приходила ему на ум за время путешествия из Англии. КЧВМЗ, или куда, черт возьми, меня занесло? Юноша неоднократно задавался этим вопросом в маленькой гостинице в Тулоне, где вынужден был проваляться с гриппом больше недели, прежде чем оклемался настолько, что смог сесть на паром.

Скай знал, как называется городок: Сартен. Знал, что находится он в южной части острова Корсика. Но в полтретьего ночи, да еще вздремнув от силы пару часов за последние двое суток, Скай лишь с большим усилием мог припомнить, почему здесь оказался.

— Спать, — пробормотал он.

Но где? Рядом с автобусной остановкой стояла скамейка, и Скай было собрался прикорнуть на ней, но, поразмыслив, понял, что сможет пролежать на жестком неудобном ложе максимум часа два, а потом, чего доброго, его обнаружит и прогонит полицейский…

Скай покачал головой. Надо как-то проникнуть в хостел. Придется разбудить обслугу в три утра, а что еще остается? Его сейчас действительно не волновало ничего, кроме желания получить койку на ночь. И на весь следующий день. Он надел рюкзак и побрел в направлении, указанном водителем автобуса.

Улочки то поднимались, то сбегали вниз — город был построен на холмах. Воздух хранил дневное тепло, и уже через несколько сотен ярдов Скай вспотел. Он остановился, чтобы отдышаться, а заодно осмотреться. Вокруг — ни души, некому подсказать дорогу.

Но тут Скаю улыбнулась удача: на стене ближайшего дома он заметил металлическую стрелку, закрепленную прямо под окном второго этажа. Она указывала направо, надпись на ней гласила: «Молодежное общежитие». Две фигуры с посохами и котомками за спиной склонились над буквами.

«Отлично», — подумал Скай, закидывая за плечо рюкзак.

Он прошел несколько шагов и остановился. Городок не мог похвастать хорошей освещенностью, но нужная улица — скорее, не улица, а узкий переулок — была и вовсе погружена во тьму. Внезапно впереди появилось светлое пятно. Всего лишь на мгновение — будто открыли и тут же закрыли ставню. Странным образом этот признак обитаемости обеспокоил Ская. Он оглянулся назад, на площадь, где его высадили из автобуса: под фонарным столбом стояла скамейка, и она казалась все более привлекательной.

«Глупости какие!» — решительно отмел Скай посторонние мысли.

После всего, что довелось увидеть и пережить в Англии и Норвегии — как в далеком прошлом, так и в наши дни, — испугаться какого-то темного переулка?

Скай решительно шагнул во мрак, и тут же возникло ощущение, будто он переступил порог. Но дело было не в резком переходе в тень. Неожиданно похолодало, и он впервые после приезда на Корсику испытал озноб. И еще звук. Кто-то или что-то скребется? Или шепчет за спиной?

— Эй! — крикнул Скай, обернувшись.

Никого и ничего.

Недовольно буркнув, он пошел дальше. Переулок повернул, и Ская окружила тьма. Замедлив шаг, он заметил на булыжной мостовой пятна света, проникавшего, судя по всему, сквозь неплотно пригнанные двери. Скай переходил от одного порога к другому, делая короткие остановки. Так он неспешно приблизился к следующему повороту и…

Над крыльцом висела одна-единственная лампочка, но Скаю показалось, будто в глаза ударило яркое полуденное солнце. Он прищурился и нетерпеливо шагнул вперед. Сбоку от двери висела латунная дощечка, но в потемках было не разобрать написанного. Из бокового кармана рюкзака Скай вынул зажигалку. Он надеялся, что, прочитав заветные слова «Молодежный хостел», тут же постучится в деревянную дверь, однако увиденное разочаровало Ская.

Люсьен Беллаги. Адвокат.

«Ну нет, зачем мне адвокат? Все, что мне сейчас нужно, — это постель», — подумал Скай.

Вглядываясь в голубую сердцевину пламени, в ее желтый ореол, он некоторое время наслаждался даже столь слабым источником света, затем захлопнул крышку зажигалки и сделал еще один шаг.

Скай услышал шепот. Говорил не один человек. Одни спрашивали, другие отвечали, несколько голосов напевали какой-то мотив. Казалось, с неба спустилась целая стая скворцов. Скай медленно обернулся, осматриваясь, но не увидел ни лап, ни крыльев. Никакого движения.

Он быстро вышел из круга под фонарем и отступил назад, в тень, внезапно ставшую близкой и родной. Рюкзак вдруг зацепился за выступ в стене, так что Скай несколько секунд не мог двинуться с места. Если бы не злосчастная сумка, он бы успел убежать от шепота обратно на площадь, но момент был упущен. А теперь… Теперь все пространство, каждый квадратный дюйм, казалось, заполнилось танцующими фигурами.

Тени и голоса то появлялись, то исчезали. Вот они здесь, а теперь уже там — человеческие очертания, то ясно видимые, то призрачно колышущиеся; пропадали на мгновение и снова возникали уже в новых позах, словно в свете стробоскопа. Вот перед глазами Ская скользнул рукав, а мгновением позже из него показалась кисть. В темной пелене мелькнула белая плоть. Все это напоминало популярные абстракции, на которых беспорядочно разбросанные штрихи и точки под определенным углом складывались в объемное изображение, и, сосредоточив взгляд на голове, скрытой капюшоном, Скай внезапно охватил всю картину целиком.

Женщины, по крайней мере десяток, кружились в хороводе между тем местом, где притаился юноша, и порогом дома. Все были одеты одинаково: длинные черные юбки, темные блузки, на головах капюшоны.

«Монахини», — подумал Скай, но тут же сообразил, что в зловещем клекоте нет ничего святого.

Не малиновки то пели, а воро́ны. Злобные, жестокие. Только что мелодия казалась неразборчивой, а теперь уже он смог кое-что уловить. Кое-что, но не все. Уши постепенно привыкали к звукам, как привыкли до того к странному действу глаза. Отчетливо слышны были только два слова. Снова и снова повторялось одно и то же имя. Имя, которое Скай прочитал на табличке.

— Беллаги! — пронзительно вопили колдуньи. — Люсьен Беллаги!

В доме возникло какое-то движение. Свет забегал за закрытыми ставнями над дверью. Крикнула женщина — настоящая женщина, из плоти и крови, не эти бестелесные создания; рявкнул что-то мужчина. И мгновенно пение зазвучало вдвое громче прежнего, словно плач по покойнику. Скай прикрыл ладонями уши, не в силах в то же время оторвать глаз от мельтешащей толпы, в самом центре которой теперь клубилась густая тьма. Пальцы из провалов рукавов потянулись к образовавшейся тени, парившей теперь примерно на уровне плеч. Потянулись, схватили, понесли, и в этот самый миг в холле зажегся свет, отодвинулся засов. Ключ щелкнул в замке, и тень, размером как раз с человека, опустилась на землю. Скай наконец рассмотрел — гроб.

Он был открыт, и внутри лежал труп, облаченный в черный костюм, белую рубашку, черный галстук и лакированные черные туфли. Седеющие волосы прилизаны, глаза закрыты, и на них, по старинному обычаю, лежат монеты. Руки сложены на груди. В них крепко зажата фотография в рамочке.

Тем временем дверь медленно приоткрылась, и наружу вырвался поток яркого света. Скай не удержался. Переулок был узкий, и требовалось сделать лишь один шажок, чтобы наклониться и прочесть имя, неразборчиво написанное под снимком.

Скай знал это имя. Он прочитал его на дощечке рядом с дверью. Его по-прежнему напевали призрачные женщины.

Люсьен Беллаги.

Ниже значилось:

20.01.55–19.09.07.

Вторая дата привлекла его внимание. Это был завтрашний день. Нет, не завтрашний, сообразил Скай. Поскольку на дворе три часа ночи, девятнадцатое сентября уже наступило.

Он отошел назад, в тень, прикрыв рукой глаза. В дверном проеме возник мужчина, и поначалу Скай различал только силуэт на фоне льющегося из холла света. Но тут мужчина обернулся и крикнул что-то в глубину дома. Скай увидел профиль и в тот же миг узнал. За гробом, за лежащим в нем трупом Люсьена Беллаги, стоял не кто иной, как…

Люсьен Беллаги.

ГЛАВА 2

СТАРЫЕ ВРАГИ

Возможно, у мужчины в дверях было не очень хорошее зрение, да и Скай прятался в тени, но, так или иначе, Люсьен Беллаги не заметил его. Просто обернулся и окликнул кого-то, кто остался в доме, на лестнице. Скай, прислушавшись, разобрал французские слова.

— Прекрати хныкать, женщина. Я же сказал тебе, что там никого нет!

Танцовщицы в черном, чьи вопли стихли до шепота, когда появился Беллаги, теперь снова пронзительно закричали. Скай отшатнулся, прикрыв уши руками. Но человек на пороге ничего не слышал. Он посмотрел в одну сторону, в другую, пожал плечами и вернулся в дом. Затворилась дверь — стукнул засов, щелкнул в замке ключ.

В то же мгновение все стихло. На секунду тени застыли, повернувшись к крыльцу, спинами к Скаю. В центре круга стоял гроб. Затем фигуры, словно повинуясь команде, откинули капюшоны. Скай с ужасом увидел мертвенно-бледные женские лица с глазами — озерами абсолютной тьмы. И они уставились на него.

— Вот дерьмо! — пробормотал Скай.

До этого момента он мог двигаться, даже нашел укромное местечко возле стены. Так какого черта он не в силах пошевелиться теперь?

Силуэты снова заколыхались в танце, то возникая, то пропадая из поля зрения. И опять этот шепот, пронзительный и неразборчивый. И вот уже тени одна за другой двигаются к нему. Из темноты одеяний показались пальцы, такие же мертвенно-бледные, как лица, и потянулись к Скаю.

Кто-то сжал его плечо… Но не один из призраков. Рука появилась сбоку. Скай резко сбросил ее, отвернулся от надвигающегося кошмара… Чтобы встретиться с другим. Позади оказалась ниша — дверной проем, заложенный кирпичом, — где стояли двое. Две женщины. И хотя те не мерцали и казались вполне реальными, Скай обратил внимание, что незнакомки также одеты во все черное. И еще — у каждой в зубах зажат нож.

Если бы ноги не приросли к земле, Скай бросился бы бежать прочь отсюда; если бы мог кричать от ужаса, то заорал бы во всю мощь своих легких. Но все, на что он оказался способен, — это мычание. Вдруг женщина, младшая на вид, достала неизвестно откуда еще один кинжал и протянула Скаю рукояткой вперед. Одновременно она вытащила изо рта свой нож и бросила:

— Faites comme ça.[5]

Возможно, повинуясь спокойному тону неизвестной; возможно, из-за того, что спиной ощущал, как приближается жуткая темная толпа и тянутся к нему призрачные пальцы, Скай послушался: взял нож и крепко сжал зубами деревянную рукоятку, направив вперед острие.

Шепот перерос в пронзительный крик, затем — в вопль. Полуобернувшись, юноша увидел, что призраки отдергивают руки, словно их коснулось пламя. Затем, возопив особенно громко, женщины нагнулись, подхватили гроб и припустили по переулку. Они исчезли из виду еще до того, как завернули за угол.

Во внезапно наступившей тишине Скай отчетливо слышал, как бешено стучит в груди сердце. Он обнаружил, что снова может шевелиться, и неровной походкой прошел до крыльца дома адвоката. На первой же ступеньке ноги подогнулись, Скай сел и уставился на две темные фигуры, по-прежнему наполовину скрытые во мраке.

Женщины выпрямились и вынули ножи изо рта. Они о чем-то пошептались, затем младшая шагнула к Скаю, заговорила — и тот не понял ни единого слова.

— Мм, — промычал он и тут же обнаружил, что до сих пор сжимает в зубах кинжал, вынул его изо рта и спросил: — Э-э-э… Вы одна… из них?

— Как я могу быть одной из них?

Голос был низкий, звучный, и, к великому облегчению, говорила женщина на английском.

— Ведь они мертвые. А я… — Она откинула с головы капюшон. — Я живая.

Перед ним стояла девушка, примерно его возраста, быть может, моложе. Она была… Petite,[6] пришло на ум слово. Вероятно, на фут ниже, чем он, однако хорошо сложенная для своего роста, то есть не слишком худая. Платье плотно облегало фигуру. Волосы прикрывали голову, словно капюшон, — длинные, до плеч, они двумя черными волнами спадали на лицо, затеняя его черты. Но самым темным во всем ее облике были глаза.

Скай и незнакомка внимательно, не мигая разглядывали друг друга. Несколько секунд прошли в тишине, которую нарушили только шарканье и старческий кашель. Девушка отступила назад, в нишу. Из темноты появилась рука, настолько же старая, насколько юной была рука неизвестной. Кожа напоминала покоробившийся от времени пергамент; просвечивающие сквозь нее голубые вены казались сетью рек на географической карте. Пальцы — ногти на них походили на когти — сомкнулись на хрупком запястье, и Скай увидел, как девушка моргнула от боли и согнулась под весом навалившейся старухи, когда они вдвоем медленно выходили из тени.

Он сразу понял, что женщины связаны родством. Пожилая была страшно худа, темное платье болталось на ней, как на вешалке, а волосы, стянутые под капюшоном в тугой узел, совершенно побелели, — однако, невзирая на значительную разницу в возрасте, внешнее сходство бросалось в глаза. Бледная кожа старухи так обтягивала скулы, что казалось, вот-вот порвется; крепко сжатые губы алели кровавой раной, макияж только подчеркивал бледность лица. Но глаза тоже являли собой озера безбрежной тьмы, хотя их и застилала дымка, напоминая поверхность водоема, соскучившегося по дождю.

После секундного замешательства Скай протянул девушке нож, также взяв его рукояткой от себя.

— Спасибо. Не знаю, что это было, но…

Высвободив запястье, девушка приняла кинжал.

— Я всегда ношу с собой запасной, когда имею дело с мертвыми. Они не любят холодного оружия.

Скай сделал глубокий вдох. Сердце забилось реже.

— Мертвыми?

— Вы ведь видели их, только что, возле двери. Этих призраков. Мы наблюдали за вами. Скуадра д’Ароцца.

— Простите, что?

— Скуадра… Это типа команды.

— Как эскадра, эскадрон?

— Вроде того. А Ароцца — так мы называем… — Она нахмурилась. — Идора? Царя, который убивает младенцев. Ищет Иисуса.

— А, Ирода.

— Ирода. Точно!

Скай содрогнулся. Кому-нибудь другому этот разговор показался бы абсурдным, но он сам лично сталкивался с мертвыми.

— Что они здесь делали?

— У них было… как это называется?.. Сборище? Да, сборище, встреча.

Она повернулась к своей пожилой спутнице и быстро заговорила. Старуха в ответ закивала. Девушка снова обратилась к Скаю:

— Но что здесь делаете вы?

— Я?

Вопрос действительно непростой, и пришлось поломать голову, как бы лучше на него ответить.

— Я искал хостел, — наконец признался Скай.

— Хостел? Он закрыт.

— Да, я знаю. Но… — Юноша пожал плечами. — Может, мне подождать до рассвета?

Старуха что-то прошептала, девушка повернулась к Скаю.

— У нас есть свободная комната, где вы можете остановиться.

Он снова испытал легкий шок и в то же время обрадовался.

— С удовольствием, если это не причинит вам излишних хлопот… — начал он как истинный англичанин.

— Никаких хлопот. Идем!

Девушка протянула руку старухе, и та крепко за нее ухватилась. Затем они пошли, довольно быстро, в направлении центра города, в сторону, противоположную той — как с благодарностью заметил Скай, — куда отправились призраки.

Он догнал женщин.

— Скажите… Это был отряд смерти?

— Да.

В голове роился миллион вопросов. Наконец он выбрал один.

— Я… Я оказался там случайно, но…

Темные глаза девушки уставились на него.

— Случайно? Вы так думаете?

— Ну…

Она покачала головой.

— Мы были там неслучайно. Бабушка знала, что отряд соберется сегодня ночью.

— Именно там? У этого дома?

— Верно. Только там. Потому что… Как же это сказать? — Она остановилась и взглянула прямо в глаза Скаю. — Потому что бабушка убила Люсьена Беллаги.

К этому времени они уже дошли до главной улицы городка. Скай узнал скамейку. Ах, если бы он только решил тогда заночевать на ней.

— Убила? Что вы имеете в виду? Он ведь живой. Я только что видел его.

Ничего не ответив, девушка направилась к переулку на противоположной стороне площади.

— Идемте, — позвала она.

Скай неохотно последовал за ней.

— Вы хотите сказать, она прокляла его?

— Не прокляла… — начала девушка, но ее прервала быстрая речь старухи.

Она выслушала пожилую женщину, затем подняла глаза на Ская.

— Бабушка права. Не зная вашего имени, как же мы можем пригласить вас к себе в дом?

Они снова остановились, на этот раз перед массивной дубовой дверью. Старуха сунула руку в складки своего одеяния и вытащила на свет божий ключ. Скай был немного смущен внезапным поворотом событий, но ответил спокойно:

— Меня зовут Скай. Скай Марч.

— Скай? Какое странное имя. Как?.. — Девушка показала на небо.[7]

— Совершенно верно. А вы?

— Жаклин Фарсезе.

Она протянула руку. Скай протянул свою, и девушка коротко и официально пожала ее, затем повернулась к пожилой женщине:

— А это моя бабушка, мадам Фарсезе. Grandmaman, je te présente Monsieur March.[8]

Старуха откинула с лица вуаль, шагнула к Скаю и взяла его за руку, но не в знак приветствия, а чтобы опереться, как он понял. Хватка костлявых пальцев оказалась весьма болезненной. Скай почувствовал, что не может заставить себя посмотреть женщине в глаза. Когда же наконец осмелился, изумленно пробормотал:

— Она же… Слепая?

— Да. Вы это только сейчас заметили?

— Да.

Теперь, стоя так близко, он хорошо разглядел глаза старухи и понял: то, что он принимал за свет, на самом деле являлось его отражением. Радужки были словно зеркала, и тьма, плескавшаяся в них, была лишена жизни.

Пожилая женщина о чем-то спросила Ская.

— Боюсь, я недостаточно хорошо владею французским, чтобы…

— Она говорит не по-французски, а на более древнем языке, языке нашего острова. На корсиканском, — пояснила Жаклин. — Бабушка спрашивает, можно ли ей дотронуться до вашего лица.

— Моего лица? — пробормотал Скай. — А зачем?

— Чтобы посмотреть вас.

Подумав, он кивнул и нагнулся к старухе. Жаклин что-то сказала, и клешнеобразная кисть отпустила Ская и поднялась к лицу. Он вздрогнул, когда слепая тронула его одной рукой, и вздрогнул снова, почувствовав прикосновение второй. Но оно не было неприятным. Пальцы осторожно скользили, ощупывая нос, скулы, рот, линию сросшихся бровей. Скай чуть поморщился, только когда они нырнули вниз со лба и легонько надавили на прикрытые веками глаза. Он непроизвольно вспомнил покойника в гробу и серебряные монеты. Вскоре нажим ослаб, старуха отняла руки и вновь уцепилась за Ская.

Женщина опять заговорила, и Жаклин перевела:

— Она чувствует, что вы видели Скуадру. Она говорит, что вы обладаете даром. Но этот дар может также быть и проклятием. Поэтому она рада… И одновременно переживает за вас. Говорит, она знает, что ваш дар причинил вам боль.

Возможно, причиной тому было прикосновение мадам Фарсезе, но у Ская вдруг сильно заболели глаза. В конце долгого путешествия его поджидала ночь, полная странных событий, сравнимых с теми, от которых он бежал. И здесь он встретил слепую женщину, за несколько секунд прочитавшую его как открытую книгу, а ее прелестная внучка предложила ночлег. Но пока Скай пытался облечь свою благодарность в слова, старуха снова заговорила, до боли сжав его руку.

— Но бабушка не может понять, откуда у вас этот дар, — пояснила Жаклин. — Очень немногие имеют его, даже здесь, на Корсике. И она никогда в жизни не слышала, чтобы чужестранец видел Скуадру.

Скай хотел вырваться — настолько яростно сжимала его запястье старуха; хотел отвести взгляд — так пристально смотрела она на него невидящими глазами, но обнаружил, что не может сделать ни того ни другого. Он должен что-то сказать ей в ответ… Но он совершенно не знал, с чего начать. Скай посмотрел на свою руку, на которой под костлявыми пальцами мадам виднелись четыре багровых шрама, так и не заживших до конца, и они напомнили обо всех тех событиях, что привели его сюда. Как же хотя бы попытаться объяснить все двум незнакомым женщинам в чужом городе посреди ночи?

Но слепые бездонные глаза требовали ответа. И, глядя прямо в них, Скай заставил себя заговорить.

— Мне доводилось беседовать со своими мертвецами, — мягко произнес он. — Я знаю, где их найти.

Он сказал это на английском, и, хотя старуха не говорила даже по-французски, она резко оборвала внучку, когда та взялась переводить. Скай догадался, что мадам Фарсезе прекрасно все понимает. Она наконец отпустила его руку и, опершись о Жаклин, позволила той подвести себя к порогу. Пожилая женщина отперла дверь, и изнутри вырвалась волна теплого воздуха с ароматом свежеиспеченного хлеба. Только сейчас Скай почувствовал, как же на самом деле проголодался и устал. Затем, когда хозяйки кивком предложили войти, он припомнил и другую причину, которая привела его в эти края. Об этом он вполне мог рассказать.

— Я ведь наполовину корсиканец, — проронил Скай, шагнув к дверям, и замер, потому что женщины также застыли на месте, хоть и не обернулись.

Они задали вопрос одновременно, одна шепотом, вторая — громче:

— Из каких мест?

— Из каких? Вроде откуда-то из этих краев. Точно я не уверен.

Снова шепот, тише, но и требовательнее:

— Как вас зовут?

— Я же представился. Марч.

— Нет, ваша корсиканская фамилия.

Скаю пришлось на мгновение задуматься: он сам узнал ее буквально несколько месяцев назад.

— Маркаджи, — ответил он. — Это фамилия моего дедушки.

Женщины одновременно повернулись к нему. Скай кашлянул.

— Может быть, я неверно произнес? Маркагги, так?

— Мар…

Старуха прошипела лишь первую часть фамилии, вторая потонула в громком крике, с которым мадам Фарсезе внезапно набросилась на Ская. Он даже и представить не мог, что пожилая женщина способна двигаться так резво. Только хорошая реакция спасла Ская, когда острые ногти просвистели в сантиметре от его глаз. Она собралась повторить попытку, и молодому человеку не оставалось ничего другого, как схватить ее за запястья. Женщина отчаянно билась и извивалась в его руках, и Скай совершенно не представлял, что же делать дальше. Единственное решение, пришедшее в голову, — оттолкнуть ее от себя. Толчок был совсем не сильным, однако старуха не удержалась на ногах, упала в объятия внучки, и вместе они опустились на ступеньку.

Несколько секунд воцарившуюся тишину нарушало только тяжелое дыхание всех троих.

— Что… Что это было? — выпалил наконец Скай.

Мадам Фарсезе, поникнув всем телом, плакала. Глухие рыдания вырывались, казалось, из самого сердца. Жаклин крепко обняла ее и успокаивала, укачивая, словно ребенка.

— Уходите, — гневным шепотом произнесла девушка. — Убирайтесь отсюда.

— Но что такого?.. Я ведь ничего не сделал.

Рыдания старухи стали громче, в них одновременно слышались горесть, чувство утраты и ярость.

— Вы назвали свою фамилию, — прошипела Жаклин. — Этого достаточно. А теперь уходите!

Скай попятился, глядя на женщин и все еще не веря в случившееся. Он развернулся и бросился бежать назад, к главной улице, к свету — прочь от этого воя, который, словно проклятие, разносил в ночи фамилию его предков:

— Маркагги!

ГЛАВА 3

ПОГРЕБАЛЬНАЯ ПЕСНЬ

Сидя в тени каштана, Скай почти поверил, что на самом деле ничего не произошло. Так легко было представить, что у него сейчас каникулы, а родители отправились осматривать местные достопримечательности, оставив его дремать в лучах утреннего средиземноморского солнышка. Потом взрослые вернутся, и все вместе они пойдут перекусить в одно из уличных кафе. А ночью он будет спать в удобной постели на чистых белых простынях, и ничто не потревожит его сон.

Скай вздохнул и переменил позу, опустив голову на спинку скамейки. Мимо проходили люди. Он слышал, что несколько человек вышли позади него из хостела. Доносилась возбужденная речь на разных языках. Скаю категорически не хотелось открывать глаза.

«Не думай об этом», — скомандовал он сам себе.

Скай тут же последовал собственному совету и открыл наконец глаза. Все вокруг мерцало яркими красками, люди в светлой летней одежде сновали взад-вперед. Не было видно никого в черном. Тем не менее Скай не мог избавиться от воспоминаний о том, что, как ему казалось, видел ночью: призрачные тени, мелькающие в темноте. Отряд смерти явился забрать еще одного из мира живых.

Что же, черт возьми, это было? Да еще старая слепая карга, истошно выкрикивающая фамилию его предков. Просто здорово! Именно то, что Скаю сейчас нужно. Мало ему в жизни всяких тайн!

Он встряхнул головой, но легче от этого не стало. Слишком многому нужно искать объяснение, а Скай так мало поспал. Он прихватил всего три часа: с шести, когда открылись двери хостела, и до девяти, когда постояльцев начали выгонять на улицу.

«Что я здесь делаю?»

Этот вопрос не давал покоя, но Скай по-прежнему не знал ответа. А ведь в тот день в Англии, две недели назад, все казалось таким ясным и понятным.

Дед Сигурд предал его. Дважды! Первый раз, прикинувшись мертвецом, он в образе дружелюбного духа обучил Ская, как использовать силу, сокрытую в рунах. Использовать, для того чтобы отправиться в путешествие во времени, назад к могущественным предкам-викингам, и там получить ключ к тайнам, давно уже не дававшим юноше покоя. А на самом деле Сигурд оказался жив-живехонек, а те «тайны», с которыми предстояло познакомиться его внуку, должны были превратить того в убийцу. И Скай все же сделался соучастником преступления, помог вырваться на свободу страшным силам смерти, а Сигурду — переместить своего двойника в тело Кристин, любимой кузины Ская.

И это было второе предательство. Потому что Сигурд овладел ее плотью, он питался ею, точно паразит! Использовал ее, чтобы продлить собственную жизнь.

Скай тяжело вздохнул, припомнив, как поклялся в тот день изгнать Сигурда из Кристин, чтобы та вновь смогла всецело распоряжаться собой. Но Скай прекрасно понимал, что не стоит даже и пытаться побороть Сигурда при помощи рунной магии. Ведь его проклятый норвежский дед потратил всю жизнь на изучение рун. Поэтому Скай поклялся отыскать иные секреты — секреты другой кровной линии. Создать собственное оружие, которое сможет использовать против Сигурда в борьбе за свободу кузины.

Но смелое заявление, сделанное дома, здесь и сейчас казалось глупой бравадой. Да и Сигурд только посмеялся над его клятвой и надеждами.

Так на что же, собственно, Скай надеется?

Почти неохотно он полез в карман и вынул старинную медную зажигалку, принадлежавшую другому деду. Видения, посетившие Ская, когда он в первый раз взял вещицу в руки, заставили его сказать Сигурду, что он отправится на родину своих предков по отцовской линии.

На Корсику.

Скай щелкнул колесиком и уставился на желтый язычок пламени, затем глубже, в синюю сердцевину. Ничего не произошло, но воспоминания о том первом наваждении намертво запечатлелись в памяти, и Скай решил снова попытаться, как пытался уже сотни раз до сего дня, разгадать его значение.

Прежде всего ему явился волк, воющий на луну возле менгира. В путеводителе Скай заметил фотографии похожих мегалитов, расположенных невдалеке от Сартена, так что имело смысл начать поиски из этого городка. Но что означает вторая картина: облысевшая старуха, поющая печальную песню? Существует ли она в реальности? И как найти ее, если существует? Ну и третий образ… Умирающая рысь и покрытые шрамами руки Ская, поворачивающие мохнатую голову; ищущие его глаза зверя…

Скай опустил зажигалку, пламя погасло; он рассеянно уставился в землю. Последний раз Сигурд явился ему в качестве рыси. «Позаимствовал на время» — так объяснил старый мерзавец. Ведь это был двойник Кристин, и Сигурд пользовался им, пока та спала. Скай читал, что образы, приходящие во сне, отражают какие-то реальные вещи, реальные события. И если кузина обернулась рысью, означает ли видение, что Скаю придется стать свидетелем ее смерти?

Не может ли быть так, что смерть — единственный способ освободить душу Кристин?

Слишком много вопросов, чтобы праздно сидеть на лавочке и наслаждаться солнечными лучами. И ни на один Скай не находил ответа. Ответа, который подсказал бы, что делать дальше. И тем не менее… Ночью, не успел он провести в городке и десяти минут, как своими глазами увидел здешних мертвецов, так сказать, в действии. Определенно это что-то значит. Вероятно, он на правильном пути.

Скай встал и посмотрел на скамейку. Ее поверхность покрывали надписи, вырезанные сердца и имена влюбленных. И было кое-что еще…

Он вздохнул. Большой проблемой в толковании рун и поиске сокрытой в них мудрости являлось то, что они встречались повсюду, образованные случайной деятельностью человека и природы: нефтяное пятно на земле, волос на куске мыла, след слизи, оставленный улиткой на камне. Здесь, на скамейке, даже случайные знаки, вырезанные скучающим путешественником, могли иметь для Ская смысл. Если он решится разгадать его.

Это была перевернутая U, Уруз — руна берсерка Бьорна, которую тот вырезал на своем топоре. Символ жертвоприношения. Была там и R. — Райдо, руна пути. И еще одна буква, самая обманчивая из-за простоты написания, — I. Прямая линия руны Иса.

Скай провел пальцем по вертикальной черте и содрогнулся. Немудрено, ведь эта руна обозначает лед — застой, замораживание, сковывание. Полную противоположность прогрессу. Обычно руны отражают состояние человека, гадающего по ним. Не намекает ли Иса на то, что он чересчур зациклился на вопросах, ответов на которые просто нет?

— Спасибо большое, — отвернувшись, пробормотал Скай.

Но затем вновь посмотрел на скамейку.

— Иса, — повторил он, словно заклинание.

Что-то в этом созвучии пробудило воспоминания — о книге по рунной магии, которую он читал, о веб-сайте, который посетил. Иса также может означать… Что?

Скай вспомнил.

— Копье, — произнес он вслух.

Оружие Одина и Тюра, символ силы.[9] Оружие, дающее большое преимущество в битве.

Скай снова дотронулся до вырезанной на скамье прямой линии. Если толковать руну Иса не как лед, а как копье — что ж, тогда это может означать, что его ожидает сражение, пусть и в переносном смысле.

— Так, — пробормотал Скай. — Идем дальше.

Произнеся эти слова вслух, он сразу почувствовал себя лучше. Велико было искушение остаться здесь и, сидя на лавочке, складывать случайные черточки в слова — в ответы, которые он так хотел получить.

Изо всех сил борясь с самим собой, Скай заставил себя отвернуться от скамьи и пошел прочь. Руны принадлежали Сигурду, являлись источником его силы. Старик использовал их могущество, чтобы поработить чужую душу. И не имело значения, что Скай долго и упорно изучал магию рун. Он знал, что не сможет одолеть Сигурда его же оружием. Не сейчас. Если он хочет освободить Кристин, нужно заполучить собственное.

Скай направился к уходящему в глубь квартала переулку. Люди, поодиночке, парами и группами, шли мимо. Очевидно, в дневное время многие пользовались этим путем, и он не останется один, однако Скай колебался. Это был тот самый переулок, в конце которого, там, впереди, во тьме, он повстречал мертвых.

Он уже собрался повернуть обратно, но его остановило воспоминание о Кристин. Как бы там ни было, ночное происшествие каким-то образом связано с тем, что в его жилах течет кровь Маркагги. И ведь именно ради изучения прошлого своей семьи Скай приехал на Корсику.

— Новые тайны, иная кровь, — пробормотал он и быстрыми шагами — пока не передумал — направился в переулок.

Даже при свете дня там было заметно темнее, чем на площади. Высокие дома из темного гранита угрюмо нависали над булыжной мостовой, все окошки закрыты ставнями. Между каменных стен ощущался холод. Нет, не совсем так — вот двое школьников прошли мимо в рубашках с короткими рукавами, и не похоже, чтобы они мерзли. Это что-то иное. Едва ребятишки вышли на солнечный свет, они сразу радостно загомонили, будто что-то связывало им языки в затененном переулке. И другие люди шли мимо Ская молча, с опущенными головами.

Он свернул за угол — и понял, почему прохожие были безмолвны, минуя это место: смерть пришла в дом Люсьена Беллаги.

Все чувства Ская свидетельствовали об этом. Запах — нет, не гниющей плоти, для него было еще слишком рано. Но ощущался в воздухе легкий привкус, который заглушал даже раскуренные благовония. Это был запах не-жизни. Холодеющая кожа, расслабленные члены, застывающая в сосудах кровь.

А затем Скай увидел на двери и венок из цветов и веточек, и вплетенный в него черный шелковый шарф.

Слух также угадывал присутствие смерти. Не в том негромком плаче, который, как Скай теперь осознал, он слышал с той самой секунды, когда вступил в переулок. Нет, это был новый звук.

Запах заставил Ская замедлить шаги, зрелище вынудило остановиться. Но теперь он был не в силах даже шевельнуться.

Он слышал эту песнь раньше, погрузившись в созерцание пламени старинной зажигалки. Разобрать слова Скай не мог, да и не нуждался в этом. Стон перерастал в громкий вопль и затихал до почти неслышного горестного бормотания, чтобы затем снова достичь кульминации. Не об одной утрате говорилось в плаче — это была скорбь по всем безвременно покинувшим наш мир, ушедшим до срока.

Дверь, отмеченная венком, осталась раскрытой нараспашку. Переулок опустел. Скай подбежал и проскользнул внутрь.

На несколько секунд он застыл, щурясь в ожидании, когда глаза привыкнут к полумраку. Постепенно оформились очертания — стула, вешалки, стола. Две лестницы — одна ведет вверх, другая вниз. По левую руку Скай увидел приоткрытую дверь. Пение доносилось оттуда, и он, сделав глубокий вдох, осторожно заглянул в щель.

Если в прихожей царил полумрак, то здесь было совсем темно, хотя посреди комнаты горела одинокая свеча. Озерцо света то появлялось, то исчезало, и Скаю потребовалось время, чтобы понять: это не пламя колеблется, а движущиеся фигуры периодически заслоняют его.

Постепенно глаза привыкли к мраку настолько, что Скай смог различить трех женщин: одна постарше, две другие среднего возраста. Все полностью одеты в черное. Взявшись за руки, они кружили вокруг чего-то, находившегося в самом центре помещения и служившего единственным источником света. В черных платках они практически сливались с темнотой, открыты были лишь скорбные лица, и непросохшие дорожки слез слабо сверкали в пламени свечи. Женщины танцевали и стенали.

Однако привлекшая его внимание песнь доносилась из дальнего конца комнаты, напротив двери. Скай уже достаточно хорошо видел все вокруг и — будто тени обретали форму — различил еще одну фигуру. Он сделал шаг и разглядел ее лучше: голова, скрытая под черным платком, торчащий конец шарфа, болезненно бледная кожа.

Он узнал песню. И догадался, кто ее исполняет. Но все равно раскрыл от изумления рот, когда различил облысевшую голову и лицо, знакомое по видениям.

Чувствуя, что не в силах посмотреть на нее, Скай поспешно отвел взгляд и сосредоточился на источнике света — на пламени свечи в центре заполненной тьмой комнаты.

Оно притягивало к себе. Скай не мог сопротивляться его манящей силе. Он сделал шаг, другой, пока наконец не увидел покойника в центре комнаты. Воск капал на пальцы Люсьена Беллаги, державшего в мертвой руке свечу.

Скай вскрикнул и отступил назад. Круг разорвался, и женщины, теперь три отдельных силуэта, завопили, вначале от страха, потом от ярости. Он представил, как выглядит со стороны: молодой человек в джинсах и футболке, ворвавшийся в чужой дом, помешавший чужому горю. Женщины прокричали что-то, взметнули вверх руки в попытке дотянуться до него, так что Скаю пришлось поспешно отступить. Но хуже, намного хуже было лицо старухи, чей голос завлек его сюда. Покров сполз, и пламя свечи мерцало на облысевшей голове, на раскрытых в муке губах.

— Ты мертв! — прошептала она. — Мертв! Мертв! Зачем ты пришел сюда?

Остальные женщины пододвинулись вплотную к нему. Скай стукнулся о дверь, выскочил наружу и пустился бежать.

ГЛАВА 4

ДЕРЕВНЯ МЕРТВЫХ

Но убежал Скай недалеко. Не мог убежать, даже если бы и хотел. Первое видение из тех, что привели его на остров, воплотилось в реальность — женщина с облысевшей головой, поющая погребальную песнь. Он обязан выяснить, кто она такая.

Люди проходили мимо ниши, в которой укрылся Скай, — дверного проема, давным-давно заложенного кирпичом. Дом покойного Люсьена Беллаги находился за поворотом, однако в узком переулке звуки возобновившихся причитаний отдавались гулким эхом. Когда они наконец стихли, Скай выбрался из убежища и осторожно выглянул из-за угла… Как раз вовремя, чтобы заметить высокую, одетую в черное фигуру, исчезающую за следующим изгибом стены. Выждав несколько секунд, Скай двинулся следом.

Женщина шла очень быстро для своего возраста, низко опустив голову и обхватив себя руками, будто защищаясь от пронизывающего ветра. Холод ощущался только в переулке, за его пределами стоял жаркий сентябрьский день, и, преследуя старуху по улочкам, взбегавшим вверх, а потом спускавшимся с холмов, к которым прилепился город, Скай начал потеть. Женщина вела его все выше и выше, пока дома не стали встречаться реже, а пространство между ними не заполнили каштаны и земляничные деревья. Он очень надеялся остаться незамеченным, и это было нетрудно в суете центральных улиц, теперь же прохожие встречались реже и реже. Наконец на дороге не осталось никого, кроме Ская и черной фигуры, неутомимо двигавшейся вперед. Старуха ни разу не оглянулась, и юноша мог только надеяться, что она и дальше не узнает о его присутствии, пока он не будет готов… К чему — этого Скай пока не представлял.

Женщина исчезла за гребнем холма. Добравшись туда, Скай увидел, что дальше простирается плоская равнина, а дорога, по которой он шел, сужается до тропинки, покрытой слоем засохшей грязи. Другая тропинка уходила влево и вскоре заканчивалась перед воротами в высокой побеленной стене.

— Она, должно быть, прошла туда, — пробормотал Скай, направляясь по ней. — Если, конечно, не растворилась в воздухе. Чему, черт бы ее побрал, я совсем не удивлюсь.

Он помедлил перед тем, как пройти в ворота. Впереди раскинулось кладбище. За последнее время Скаю пришлось пережить на погостах несколько непростых минут. В Ломе, в Норвегии, он пришел на могилу деда — и обнаружил, что она пуста. А две недели назад в Шропшире — черт возьми, две недели назад, неужели всего две недели прошло? — на кладбище в Итоне-под-Хейвудом помог драугу[10] своего предка обрести долгожданный покой.

Кладбище в Сартене было совершенно не похоже на те два. На норвежском небольшие надгробные плиты образуют аккуратные концентрические окружности, а в середине стоит деревянная церковь. На английском полуразрушенные надгробия самых разных размеров теряются в густой траве, а в центре высится квадратная норманнская башня старой каменной часовни. Здесь же ничего подобного не было. Кладбище скорее напоминало деревню мертвецов. Небольшие участки земли оставались между склепами, крупными и маленькими, которые выстроились вдоль тропинок, выложенных потрескавшейся белой плиткой; сквозь щели в ней пробивались буйные сорняки. Шагая по центральной аллее, Скай обратил внимание, что очень немногие надгробия имеют современный вид, черные буквы на мраморных постаментах и маленькие букетики в урнах перед фотографиями, подобными той, что сжимал в мертвых руках Люсьен Беллаги прошлой ночью. Большинство захоронений были очень старыми, неухоженными. Известка кусками отслаивалась с гранитных плит, поросших мхом; проржавевшие железные ворота закрыты. Неумолимые время и непогода уничтожили почти все надписи.

Скай подошел к перекрестку и заколебался. Огромное кладбище уходило далеко вперед, взбираясь на склоны холма. Центральная аллея разрасталась множеством дорожек, и каждая могла увести Ская еще дальше от преследуемой женщины. Возвращаться к воротам и ждать там также не имело смысла, потому что, вполне вероятно, имелись и другие выходы. Так он стоял в нерешительности, покачиваясь на носках, когда вдруг услышал пронзительный визг давно не знавших масла петель. Звук донесся откуда-то слева, и Скай незамедлительно направился по тропинке в ту сторону.

Вскоре он увидел открытую дверь и услышал внутри гробницы чуть слышное шарканье. Сам склеп был средних размеров, и, судя по всему, за последние лет десять его хоть раз да побелили заново. Кроме того, кто-то недавно обновил надпись над входом. Золотые буквы складывались в фамилию.

Маркагги.

Черная с желтыми пятнами ящерица появилась на треугольном фронтоне, скользнула вниз, задержалась на мгновение на золотой надписи — длинный язычок подрагивал в пасти — и скрылась в темноте. Скай рукавом вытер лоб и почувствовал, как тут же вновь выступил пот. И причиной тому был не только длительный подъем на холм. Наконец решившись, Скай сделал глубокий вдох и вступил в гробницу своих предков.

Вместе с ним внутрь проник клин дневного света, в нем кружились пылинки. Скай разглядел пятку ботинка. Дав глазам привыкнуть к полумраку, он постепенно увидел остальное. Женщина стояла на коленях перед чем-то, что показалось Скаю рядом стеллажей. Такие же были и у противоположной стены, всего восемь полок, на каждой — по три ящика. Нет, не ящики. Гробы. Двадцать четыре покойника из семейства Маркагги лежали и смотрели друг на друга пустыми глазницами сквозь танцующие в лучах света пылинки.

— Уходи. Уходи сейчас же из этого места. Уезжай с этого острова. Здесь тебе делать нечего.

Она даже не обернулась. Речь напоминала шипение, не имеющее ничего общего с тем сильным голосом, что выводил слова погребальной песни по Беллаги. Но говорила старуха по-английски.

— Вы… Вы знаете меня?

— Я знаю, кем ты мог бы быть. Когда я увидела тебя, то сперва подумала, что ты каким-то образом вернулся, чтобы сопроводить Люсьена Беллаги до места его упокоения. Но в могиле все тихо. — Она слегка кивнула головой, укрытой шарфом. — Поэтому я поняла, что ты — не он.

Скай до сего момента стоял у входа. Теперь же сделал шажок вперед.

— И за кого вы меня приняли?

Женщина ничего не ответила. Из-под черного одеяния появилась рука, и палец указал на один из гробов. К передней стенке была прикреплена фотография в рамке. Он уже видел этот снимок — в ту ночь, когда дома, в Англии, отец в своем кабинете передал ему зажигалку. Мужчина сидит у стола, на коленях у него ружье, во рту трубка, на лице полуулыбка.

— Мой дед…

Женщина снова промолчала и даже не шевельнулась. Скай присмотрелся к снимку внимательнее. Внизу, у самой потускневшей рамки, чернилами были выведены даты. Умер дед, судя по ним, через год после рождения Ская.

— Как он умер? — прошептал тот.

— Зачем тебе знать?

Старуха поднялась с колен, повернулась и подошла поближе. Лицо ее теперь было освещено, на нем застыла маска ярости. Шарф сполз и упал на плечи, так что лысина сияла в солнечных лучах.

— Что ты здесь ищешь? Хочешь выяснить, кто ты такой? Услышать милую семейную сказку? Сейчас ведь всех интересует подобное! — Тон был грубым и саркастическим. — Что ж, скажу тебе: здесь ты не встретишь ничего подобного. Эта история неприятная и жестокая, и ничего хорошего из того, что ты узнаешь ее, не выйдет. Ничего! А если узнаешь, может статься, тебе придется отдать все!

Она толкнула Ская в плечо.

— Поэтому снова прошу тебя: убирайся отсюда!

Он попятился, удивленный силой, скрытой в немощном с виду теле, и напуганный ее яростью. Велико было искушение развернуться и убежать.

Скай отступил еще на шаг, но потом вспомнил. Перед глазами, словно вспышка, промелькнуло лицо Кристин. Единственная надежда на ее спасение таилась в видениях. И женщина из них сейчас стояла перед ним и гнала его прочь.

— Я не уйду, — тихо произнес Скай, — пока вы не объясните, почему я должен это сделать.

Она ответила все так же грубо:

— Но если я скажу, ты уже не сможешь уйти. Потому что в твоих жилах, мальчик, течет его кровь. И кровь заставит тебя… Отомстить!

— Я англичанин, — ответил Скай, пытаясь обратить дело в шутку. — Мы не склонны мстить.

— Ты и корсиканец, — прошипела старуха. — А месть у нас в крови.

Трудно было определить ее возраст. Из-за лысины она казалась одновременно и старой, и удивительно молодой. Лицо испещрили морщины, но не очень сильно. Глаза были не темные, как у большинства жителей острова, а голубые и вполне могли бы принадлежать жительнице Норвегии.

— Как он умер?

— Его убили.

— И фамилия убийцы… Фарсезе?

Лицо ее вспыхнуло, но тут же снова побледнело. Старуха медленно, неверной походкой направилась к Скаю. Она отдернула руку, когда тот хотел ее поддержать.

— Откуда ты знаешь это имя? — прошипела женщина.

— Я встретил их этой ночью, девушку и ее бабушку. Они… — Скай сглотнул. — Мы видели кое-что… Все вместе. Возле дома, в котором я нашел вас сегодня. Они называли это… Скуадра… Что-то там…

Она отшатнулась, отступив обратно в темноту склепа, подальше от солнечных лучей…

— Ты видел Скуадру д’Ароцца?

Скай кивнул.

— Что ж, в тебе действительно течет кровь Маркагги. И если Эмилия Фарсезе посмотрела на тебя своими невидящими глазами… Если ты позволил ей ощупать лицо… — Старуха содрогнулась. — В третий раз говорю тебе: уезжай. Уезжай сегодня же! Немедленно!

Он покачал головой.

— Я не могу.

Надолго воцарилась тишина. Затем Скай увидел, как глаза старой женщины засияли, а на бескровных губах заиграла улыбка.

— Хорошо, — сказала она, выпрямив спину. — Пусть Господь смилостивится над нами… Но не над ними!

Она осенила себя крестом.

— Ибо то, что, как все считали, закончилось, началось снова.

Странная перемена произошла в женщине. Если прежде она воспринимала Ская как что-то жуткое, то теперь расплылась в улыбке так, будто он был воплощением ее самого сокровенного желания.

Скай опять сглотнул.

— Что? Что снова началось?

Вместо ответа старуха взяла его за руку и подтолкнула к выходу.

— Я расскажу тебе все. Но не здесь. Не при них. — Она кивком указала на гробы, стоящие на стеллажах. — Они захотят подобраться ближе и послушать. Они собьют тебя с толку собственными историями. Ведь из двадцати четырех лежащих здесь Маркагги только трое умерли своей смертью, а не от пули, клинка или веревки. И они будут кричать тебе в самое ухо слово, с которым на устах умирали, — «вендетта».

Говоря, она тихонько выталкивала Ская на улицу, и теперь они оказались возле гробницы, на солнечном свете. Старуха повернула в замке ключ и запрятала его где-то в складках одежды.

Не успел Скай задать хотя бы один из миллиона мучивших его вопросов, как старуха подхватила его под руку и быстро повела по тропинке, задав свой собственный:

— Как ты нашел меня?

— Я вернулся в тот дом из-за того, что видел там ночью. Потом услышал, как вы поете. Я… Я слышал раньше ваше пение.

Она, казалось, не слишком удивилась.

— Как так?

Вместо ответа Скай вытащил из кармана зажигалку. Старуха остановилась, взяла ее у него, подняла руку и, крутнув колесико, на секунду уставилась на пламя. Потом вернула зажигалку Скаю и продолжила путь.

— Я знала, что не стоит мне с ней расставаться. Но твоему отцу она, казалось, была очень нужна. Он хотел узнать что-нибудь о своем отце, твоем деде, а я понимала, что у него не было… Видений. Он не замечал здесь Скуадру, кровь не бурлила у него в жилах. И он слишком мягкий, чего нельзя сказать о тебе. — Она посмотрела на Ская, желая узнать, не обиделся ли тот. — Он не был избранным.

Скай же вовсе не чувствовал себя обиженным. Если он и был когда-то раним, то все переменилось после того, как он побывал в шкуре своего предка-викинга. Но юноша остался любопытен.

— Избранным для чего?

Они проходили по аллее мимо людей, пришедших навестить могилы своих близких. Старуха глянула на Ская, плотнее завернулась в шаль и пробормотала:

— Не здесь.

Скай понял, что надо сменить тему.

— У вас есть ключ от гробницы Маркагги. Стало быть, вы имеете к ним какое-то отношение?

— Я сестра твоего деда, Луки Маркагги. — Она остановилась и официальным жестом протянула кисть. — Паскалин Друэ. Твоя двоюродная бабушка.

Скай пожал ей руку.

— Я Скай Марч.

— Знаю. — Паскалин окинула его взглядом и пошла дальше. — А теперь расскажи-ка, каким образом зажигалка Луки привела тебя сюда.

Они вышли в кладбищенские ворота, и бабушка повела Ская через гребень холма в направлении города. Пока они шли, он поведал, что увидел, в первый раз взяв в руки зажигалку. Она внимательно слушала его, ни разу не прервав. По окончании рассказа воцарилась длительная тишина, которую нарушил Скай.

— О чем была песня, что вы пели в том доме?

Они спускались по дороге к городу.

— Я voceratrice.[11] Нас осталось немного. Мало кто теперь призывает нас, ибо большинство позабыли обычаи предков. Но некоторые еще помнят, и они все еще приглашают меня спеть voceru, погребальную песнь по мертвым.

Скай поежился, вспомнив печальные завывания.

— Это плач о мести?

— Нет. Ну, обычно нет. Когда человек умирает в собственной постели, как умер Люсьен, тогда нет. Месть — это совершенно другое, ныне почти полностью забытое.

Ее тон заставил Ская задуматься. Он хотел попросить разъяснений, но вместо этого произнес:

— Где вы так хорошо научились говорить по-английски?

В первый раз за все время Паскалин широко улыбнулась. Лицо сразу же приобрело другое выражение.

— По-прежнему хорошо? Я-то думала, что все уже позабыла. Мы с месье Друэ, моим покойным супругом, преподавали английский язык. В Париже и других местах.

Они уже вошли в город. Паскалин свернула направо, затем налево и остановилась перед входом в довольно новый многоквартирный дом. Она открыла дверь в небольшую уютную квартиру, на стенах которой висели современные картины, в углу гостиной стояла новенькая стереосистема, и, должно быть прочитав на лице Ская изумление, спросила:

— Что уставился? Или ты думал, что я живу в пещере с летучими мышами?

Старуха свистнула, и на ее зов из кухни прибежала собачка, породу которой Скай не смог определить. Она радостно ткнулась носом в колени Паскалин, в то время как хозяйка чесала ее за ушами. Двигалось животное довольно неуклюже, на морде было много седых волос, а шерсть на спине походила на проволоку. Нагнувшись, Скай протянул руку. Собака подошла, обнюхала ее и принялась тыкаться лбом.

— Ты ему нравишься. Это хорошо, потому что Амлет очень точно судит о людях.

Скай почесал пса, и тот, довольный, свернулся клубочком.

— Амлет?

— Как принц датский. В пьесе.

Тем временем животное перевернулось на спину, и Скай принялся чесать выставленное пузо.

— Почему Гамлет?

Паскалин одарила внука странным взглядом.

— Потому что мой Амлет тоже преследует призраков.

С этими словами она скрылась в другой комнате и вскоре появилась в яркой блузке и юбке; расписанный узорами шарф теперь был обмотан вокруг головы. Затем прошла в маленькую кухоньку и вернулась несколько минут спустя, неся поднос с кофейником и печеньем.

— Амлет! Au lit![12]

Неохотно пес оставил Ская и прокрался к лежанке возле камина.

— Садись сюда, — указала Паскалин внуку на софу.

Она налила в чашку кофе, предложила печенье. Скай взял одно, а в это время бабушка встала, подошла к окну и закрыла все ставни, так что комната почти полностью погрузилась во мрак. Затем закрыла окна, и доносившийся с улицы шум превратился в отдаленное гудение. Женщина взяла с каминной полки коробок и попыталась зажечь спичку. Одну, другую, третью. Они вспыхивали, но не загорались.

— Можно я? — Скай достал зажигалку.

Паскалин некоторое время смотрела на нее, затем кивнула.

Скай пересек комнату, зажег две свечи и, повинуясь жесту бабушки, ароматическую палочку позади них. Теперь он увидел то, что не заметил раньше, — ту же самую фотографию, что была в гробнице и которую ему впервые показал в своем кабинете отец.

Когда Скай закончил, Паскалин подошла к нему и взяла зажигалку. Он сел, а бабушка осталась стоять перед горящими свечами.

— А теперь, — сказал она, крутя в руках зажигалку, — я расскажу, как Эмилия Фарсезе убила твоего дедушку.

Она улыбнулась своей ужасной улыбкой.

— И почему мы ждали тебя.

ГЛАВА 5

КРОВНАЯ ВРАЖДА

Паскалин щелкнула колесиком, и сине-желтое пламя стало четвертым в комнате источником света, наряду с горящими фитилями двух свечей и тлеющим кончиком ароматической палочки. Дым последней наполнял комнату густым травяным ароматом. Скай на мгновение смежил веки, а затем глаза его широко раскрылись, будто он хотел спать и в то же время — вскочить и бежать куда-то.

Паскалин пристально изучала его.

— Узнаешь запах?

— Я не уверен. Я…

— Ты ощущал его с первой секунды, как появился на острове. Потому что это запах диких кустарников, которые на Корсике называют маки. В его зарослях путаются розмарин, лаванда, тимьян и сотни других растений. Он распространен по всему острову, он — сама его сущность; это воздух в наших легких, столь же необходимый нам, как и кровь, что течет в наших жилах. — Она прервалась и сделала глубокий вдох. — И как этот аромат уникален, так и сами мы совсем не похожи на прочие народы Европы. Римляне, готы, арабы, испанцы и итальянцы — все они приходили на остров и верили, что властвуют над нами. Мы же скрывались в маки и сражались. Мы проливали их кровь на нашу землю, поглощали тех, чью кровь не могли пролить, и смотрели, как уходят одни завоеватели и им на смену приходят другие. Все они в итоге сгинули. А мы до сих пор живем здесь.

Чтобы не выглядеть полным невеждой, Скай спросил:

— Но ведь французы пришли в восемнадцатом веке, так? И они…

Паскалин прервала его:

— Французы? Да, конечно, они и сейчас тут. Но ты должен знать, что человек, которого они считают величайшим из правителей, был корсиканцем.

— Наполеон…

— Буонапарте. Oui.[13] Один корсиканец властвовал над ними. Они же не смогли покорить корсиканцев.

В глазах ее вспыхнул огонь, и то не было отражением пламени свечей. На Ская произвело впечатление то, как ревностно бабушка относится к истории своего народа. Его народа, поправил он себя. Вспышкой промелькнула мысль о школьных товарищах, которые в эту самую минуту, вероятно, сидят в классе и проходят промышленную революцию или битву на Сомме. А он сейчас слушает проповедь лысой патриотки о величии Наполеона. Скай наклонился к бабушке.

— Ну и какое все это имеет отношение к моему деду?

Она со снисходительной улыбкой посмотрела на внука.

— Самое прямое. Теперь ты понимаешь, откуда он родом. На какой земле он родился. Ибо племя, которое не подчиняется захватчикам, создает свои собственные законы. И первый из наших — закон вендетты.

— Око за око.

— Больше чем око. — Глаза ее вспыхнули. — Жизнь за жизнь. Семья за семью, пока одна из семей не будет полностью уничтожена.

— Но это варварство!

— О, мой маленький английский внучек! Ты просто не понимаешь.

Скай уставился на бабушку, пораженный чувством гордости, прозвучавшим в ее словах, и скрытой за ними глубокой печалью.

— Значит, если кто-то убивает человека, то семья убитого начинает мстить?

— Должна мстить. Мертвец будет взывать к мести и не успокоится до тех пор, пока она не свершится. — Она с грустью покачала головой. — Но в прежние времена причиной вендетты не обязательно служила смерть. Я слышала, что как-то вендетта началась из-за того, что собака помочилась на стену соседа. Или еще был случай: из-за фрукта, упавшего на чужой участок и подобранного садовником.

Скай ужаснулся.

— И что, люди из-за этого идут на убийство?

— О да. Ведь дело здесь вовсе не в преступлении, а больше — в оскорблении, в попрании гордости. — Она склонила голову. — У нас есть поговорка: «Честь — что банка с чернилами. Уронишь, и пятно уже не отмоется вовеки».

— Вовеки? Даже если за смерть отплатить смертью?

— Да. Потому что каждая сторона считает себя неправедно обиженной. И никакая смерть не может положить этому конец. Каждая смерть должна быть отомщена. И так продолжается год за годом.

Скай уставился прямо перед собой, снова думая о школе — о том, как один парень ударит другого по руке, тот ответит, получит снова, но уже сильнее, и так будет продолжаться, пока один из них не отступит или не вмешается учитель. Скай полагал, что это и называется местью. Он сам много раз оказывался в подобных ситуациях. Но в худшем случае все заканчивалось ушибами. А чтобы за этим следовала смерть… Да еще и всей семьи!

Он взглянул на Паскалин.

— Вы говорите то в настоящем времени, то в прошедшем. Ведь все это ушло в небытие? Вендетта сегодня, в двадцать первом веке, невозможна. Эта традиция, наверное, умерла!

— Не для всех.

Скай прочитал ненависть на ее лице, такую же, какую видел прошлой ночью в слепых глазах старой Эмилии. Он с трудом сглотнул.

— Но почему Фарсезе так ненавидят нас? Как началась эта вендетта?

До сего момента бабушка яростно взирала на него сверху вниз, стоя возле камина. Но после вопроса Ская в ней, кажется, что-то надломилось, и она опустилась в кресло.

— Никто не знает.

— Никто…

— Эта история теряется в прошлом. Как объяснял отец, началось все сотни лет назад. Так сказал его отец. Ходят разные слухи, старые россказни. О любви, обернувшейся ненавистью. Об убийстве, произошедшем во время войны. Но никто не знает, как было на самом деле.

— Это безумие! — Теперь уже Скай еле сдерживал чувства. — Вы ведь тоже считаете, что это безумие?

Паскалин коснулась пальцем лба.

— Я понимаю это разумом, внучек. Учительница английского, которая преподавала грамматику и поэзию, изучала Шекспира, знает это. Но она знает и другое, знает не разумом, а здесь. — Паскалин постучала себя по груди. — И здесь. — Она сжала руку в кулак на животе.

Скай насупил брови.

— Но ведь вы живы. Так же как и Эмилия Фарсезе.

— Женщин и мальчиков обычно не убивают.

— Значит, я могу спокойно убраться отсюда?

Он выдавил улыбку. Паскалин, однако, сохраняла серьезный вид.

— Ты не мальчик. Уже не мальчик.

Скай крякнул.

— А мой дедушка… Он был последним из мужчин семьи Маркагги, кто погиб в ходе этой вендетты?

— И последним, кто свершил возмездие, ибо он убил перед смертью двух последних мужчин Фарсезе.

Скай покачал головой. Он подумал о своем отце, любителе домашнего пива и крикета. А всего поколением раньше…

— Что произошло?

Паскалин с трудом встала, подошла к камину и облокотилась на него. Скай видел в зеркале отражение ее лица в обрамлении пламени.

— С течением лет каждая вендетта то разгорается с новой силой, то затухает. Некоторые семьи вымирают естественным образом, многие эмигрируют. Случалось, что те, кто правил Корсикой, обрушивали мощь своих законов на жителей, и многие погибали в петле или на гильотине. Кроме того, корсиканцы потеряли больше народу во время Первой мировой, чем любой другой департамент Франции. Некоторое время на острове просто не было мужчин, способных убивать.

Она отвернулась.

— Но месть — как огонь. Она может долго и почти незаметно тлеть где-то глубоко, но никогда не погаснет. Просто ждет появления того самого трута и той самой искры, от которых заполыхает вновь. — Паскалин закрыла глаза. — Твой дед был тем трутом. А Эмилия Фарсезе была искрой.

— Старая слепая женщина?

— Она не всегда была старой. И не всегда слепой. Она была такой же хорошенькой, как и ее внучка, даже красивее. Но в ее красоте крылось что-то темное, жестокое. Их семья была богатой, и они свысока смотрели на нас, Маркагги, простых, честных фермеров, вполне счастливых в постоянной борьбе за выживание.

Паскалин снова села в кресло.

— Лука вернулся спустя несколько лет после окончания Второй мировой. Красавец мужчина, летчик, он сражался под флагом «Свободной франции»,[14] и Эмилия воспылала к нему страстью. Тогда было не то время, что сейчас, когда девушке достаточно сказать «Ты мне нравишься» и парень тут же упадет перед ней на колени…

Скай улыбнулся. Он еще ни перед одной не падал на колени.

— В те дни девушка не могла даже просто пройтись вместе с парнем и едва ли могла заговорить с ним. Но были знаки. Взгляд, брошенный исподволь в церкви, опущенная на улице вуаль. Эмилия ими пользовалась. Прямо как у Шекспира. «Ромео и Джульетта». Для нее, но не для Луки. Он всегда любил только одну — твою бабушку, Марию. Когда Эмилия поняла это, ее любовь моментально переросла в ненависть. Она вспомнила о кровной вражде, об огне, который все еще тлел. И раздула этот огонь. Она подняла двух своих братьев против заклятого врага семьи Фарсезе.

— Но почему дедушка просто не уехал?

— Мог бы. Но он был гордым, этот Лука. И он уже поездил, повидал свет. Он думал, что поможет создать на острове новое общество, верил французским законам, которые тогда как раз усиленно у нас насаждались. Власти заявили — возможно, с подачи самого Луки, — и полиция поклялась, что если тронут кого-то из двух семей, то обе они будут лишены всего, что имеют. Фарсезе потеряли бы намного больше, чем бедняки Маркагги. Семья приструнила Эмилию. По крайней мере, они так думали.

Паскалин охрипла от долгой речи. Она взяла со стола чашку, сморщилась, увидев, что кофе уже остыл, но все же сделала глоток и повела рассказ дальше, хотя говорила теперь так тихо, что Скаю пришлось нагнуться, чтобы не упустить ни единого слова.

— Лука женился на Марии. Они во всем преуспевали. Прошло несколько лет. Появился на свет твой отец, Генри. Все, казалось, было в порядке. Но ненависть Эмилии не угасала. Она терпеливо ждала, когда чаша гнева наполнится до краев, ждала особой ночи, когда сможет заманить Луку в такое место, где не действуют никакие современные законы. Эта традиция еще более древняя, чем даже вендетта. Это место доступно только немногим избранным — тем, кому даровано видеть невидимое. Эмилия имела такой дар, как и твой дед. Как и я.

Паскалин пристально уставилась на внука, взгляд ее выражал одновременно жалость и ужас.

— О чем вы? — мягко спросил Скай.

— Путь маццери, призрачных охотников. Эти избранные — одновременно благословенные и проклятые — по ночам выходят из своих тел и отправляются на охоту. И сама смерть является их добычей.

«Бабушка ведь говорит о фюльгиях, — взволнованно подумал Скай. — Только другого рода».

Теперь он понял значение ее взгляда.

— И у меня тоже есть этот дар? Это благословение? Это проклятие?

— Есть. — Она перекрестилась. — Да поможет тебе Господь, есть у тебя этот дар.

Скай попытался говорить непринужденно, как обычно, хотя при последних словах его желудок сжался.

— Этим маццери… Им, то есть нам… Нам трудно выходить из своего тела?

— Трудно? Стоит тебе только узнать, как это делается, и выход станет для тебя не сложнее выдоха.

Вот оно! Вот причина, по которой он оказался на Корсике. Сигурд мог обращаться в двойника, когда пожелает. Это умение давало ему силы, позволяло размножиться, появляться и исчезать в любой момент, принимать любой облик. Для Ская же обращение было трудным, всегда требовало проведения ритуала жертвоприношения, боли и… Сигурда. Сигурда, контролировавшего весь процесс. Но если научиться перевоплощаться самостоятельно… Так же легко, как он дышит…

Но было и кое-что еще.

— Вы говорили, что Эмилия использовала какое-то место для отмщения.

— Да. И тем самым осквернила само предназначение маццери. Но ее это не волновало, так сильна была ее ненависть.

Скай не мог больше сидеть на месте. Вскочив, он воскликнул:

— Говорите же. Я хочу знать все!

— Я не могу.

— Вы должны! — Он едва не кричал на свою бабушку. — Ради этого я и приехал сюда! Мне это необходимо.

Паскалин встала, подошла к внуку и взяла его руки в свои. Скай еле сдержал рвущееся наружу недовольство, но что-то в ее прикосновении, во взгляде остановило его.

— Я не могу рассказать, потому что подобное нельзя «рассказать». Если я попытаюсь объяснить, это только собьет тебя с толку и запутает. Единственный способ понять — испытать самому. Единственный способ стать маццери — отправиться с ними на охоту.

Слушая бабушку, юноша испытал некое подобие дежавю: Сигурд при первой их встрече говорил, что Скай должен встретиться со своим предком Бьорном, чтобы научиться кое-чему, «испытав это сам». А научился он тогда убивать. Воспоминания — о том, как убивали викинги, как он стал соучастником убийства Олава в горах Норвегии, — разом обрушились на Ская. Его передернуло.

— Вы сказали, что их добычей является смерть?

Паскалин коснулась пальцами щеки внука, будто пытаясь измерить силу бушующих в нем страстей.

— Не в том смысле, в каком ты подумал. Это… — Она покачала головой. — Нет! Говорю тебе, это невозможно объяснить. Ты должен пойти со мной. Сегодня вечером. Тогда и узнаешь ответы. Ну, или, по крайней мере, хоть что-то для тебя прояснится.

Паскалин внимательно смотрела на внука, на лице ее отражалась внутренняя борьба.

— Доверься мне, Скай. Раз ты прибыл на остров, чтобы что-то познать, сегодня будет преподан первый урок. Когда ты отправишься охотиться в качестве ученика маццери.

ГЛАВА 6

УЧЕНИК

Они договорились, что Скай вернется на закате и принесет свои вещи; у бабушки была свободная комната, в которой он мог поселиться и сэкономить на проживании в хостеле, пусть стоило оно и недорого. Скай не стал говорить, что мог бы при желании позволить себе самый лучший отель Сартена, что на банковском счету в Лондоне у него десять тысяч фунтов, вырученных от продажи одного из бриллиантов Сигурда. Но шестнадцатилетний юноша, сорящий деньгами, привлек бы ненужное внимание. Он догадывался, что родители станут его искать, хотя, конечно же, в оставленном для них послании Скай не уточнял, куда направляется. Он написал только, что с ним все в порядке, что ему требуется побыть какое-то время наедине с собой, и прочий юношеский вздор. Они вполне могли поверить, а Скай планировал просить туристов отправлять родителям открытки, будто бы от него, из их родных стран: Италии, Швеции и других. Только вот Сигурд знал, что внук поехал на Корсику, а возможно, и что именно в Сартен. Этот факт серьезно беспокоил молодого человека. Ему совсем не хотелось снова повстречаться с дедом. До тех пор, пока он не будет готов к встрече.

Скай выбрал длинный путь к хостелу, лишь бы не проходить снова мимо дома покойного адвоката. Дважды Скай оказывался рядом с ним, и оба раза происходило нечто, мягко говоря, странное. До места он добрался слегка уставшим, вспотев от длительного подъема в гору, и в смятенных чувствах… Он оказался совершенно не готов к тому, что (или, вернее, кого) увидел на скамейке под каштаном.

Прошлой ночью она показалась Скаю хорошенькой, но сейчас, при свете дня, выглядела настоящей красавицей. Никаких черных одежд — на ней были белые джинсы и голубая блузка, выгодно оттенявшие загар. Она сидела на скамейке и болтала босыми ногами, сандалии валялись на земле. Следы от ремешков образовывали на загорелой коже букву V, и Скай сразу подумал о руне Кеназ, ассоциирующейся с факелом. Означала руна инициацию. Или ученичество, о котором говорила Паскалин? Он вдруг подумал: а не может ли узнать больше от этой девушки, чем от своей лысой бабки, пусть та ему и родня? Ощущение это только усилилось, когда Скай заметил что-то блестящее на стройной лодыжке — золотой ножной браслет.

Он оторвался от ног и посмотрел в ее глаза. Когда он только подходил, девушка читала, теперь же уставилась на Ская. Они играли в гляделки довольно долго, пока он наконец не шагнул вперед.

— Bonjour, — поздоровался Скай.

Она подняла руку и прикрыла глаза от солнца.

— Bonjour.

— C’est Jacqueline, n’est-ce pas?

Она кивнула.

— Jacque. Et vous? — Она указала большим пальцем в небо.

— Oui. — Скай кивнул на скамейку. — Puis-je…?

— Je vous en prie.[15]

Он последовал приглашению. Жаклин отложила книгу и посмотрела на юношу. Даже сидя, Скай на фут возвышался над ней. Теперь он видел, что глаза у девушки не черные, как показалось прошлой ночью, а темно-карие. И очень густые ресницы, черные, как вуаль, которая накануне скрывала ее лицо, и как волосы, сегодня аккуратно обрамлявшие лицо. Когда Жаклин кивала, они падали ей на глаза.

Накануне Скай убедился, что девушка говорит по-английски намного лучше, чем он — по-французски, и не хотел сейчас оказаться в невыгодном положении.

— Вы ждали здесь меня?

— Ждала? Почему же? Разве это не прелестное местечко?

Он улыбнулся.

— Разумеется. Но наверняка здесь много прелестных местечек, где, как вы знали, меня можно встретить.

Девушка пожала плечами, но не в знак отрицания. Множество вопросов, вертевшихся на языке, казались слишком прямыми. Трудно вести непринужденную беседу с человеком, с которым познакомился только накануне ночью, прячась от толпы призраков. Поэтому Скай просто сказал:

— Вы хорошо владеете английским.

— Не так уж и хорошо. Но я ходила в школу в Борн-Муте. — Она произнесла название Борнмут так, будто оно состояло из двух слов. — Там я училась. А как вам удалось освоить французский?

— Немного занимался в школе. А этим летом прослушал курс на компакт-дисках. Pas bien.[16]

— Тогда, возможно, если вы задержитесь здесь на некоторое время, станете говорить лучше.

Она смотрела прямо в глаза Ская, и ему хотелось ответить: «Да, если вы будете моим учителем». Но желательно было произнести эти слова на французском, но, пока Скай раздумывал над ответом, послышался грохот. На площадь выехал мотороллер, сверкающий полированной сталью и зеркалами. Глушитель был неисправен, или же его специально сняли, так или иначе, мотор издавал громоподобный рев. Особенно громко он рыкнул, когда мотороллер остановился возле скамейки, после чего седок выключил двигатель.

Волосы вновь прибывшего были черными, как у девушки. Уложенные гелем, они торчали, словно петушиный гребешок, над загорелым лицом и зелеными глазами, перебегавшими со Ская на Жаклин и обратно. В них плескалась неприкрытая ярость.

— Брат? — с тревогой спросил Скай.

— Кузен, — ответила Жаклин на французский манер. — Его зовут Джанкарло.

Она не представила молодых людей друг другу, только что-то пробормотала, так быстро, что Скай не разобрал ни слова. Юный Джанкарло — Скай предположил, что ему лет восемнадцать, — кинул на него сердитый взгляд, сплюнул, чуть не попав Скаю на ботинок, завел мотороллер и с форсом, на одном заднем колесе, вылетел с площади. Звук ревущего мотора быстро стих вдали.

— Хм, кузен? — Скай осознал, что на несколько секунд задержал дыхание, и теперь шумно выдохнул. — Это хорошо.

— Почему хорошо?

Настала очередь Ская пожимать плечами.

— Значит, он не может быть вашим парнем.

— Почему нет?

Скай заерзал под прямым взглядом девушки.

— Ну, вы не можете… Я хочу сказать, что, по крайней мере, в Англии, девушка не может… Вы понимаете… Встречаться со своим двоюродным братом.

Скай почувствовал себя крайне неловко, когда память услужливо подбросила мысль о его собственной кузине. Нет, он никогда не думал о Кристин в таком духе… Почти никогда. Не очень часто…

Жаклин, казалось, наслаждалась его смущением.

— Но здесь не Англия. На Корсике люди иногда женятся на кузинах.

— Не допускать чужих?

— Что?

— Такое выражение. — Скай улыбнулся. — Но не будут ли в результате дети немного…

Он прикрыл глаза, высунул язык и скорчил идиотскую гримасу. Когда же снова открыл глаза, то увидел, что Жаклин не поддержала шутку.

— Как я, вы хотите сказать? Мои родители приходились друг другу кузенами.

— Приходились?

— Они погибли, когда я была маленькой. Разбились в аварии.

— Простите.

Скай откашлялся, отчаянно желая сменить тему разговора. Но на уме у него была только семья Жаклин.

— А как ваша бабушка? С ней все в порядке? В смысле, ночью она казалась немного… Расстроенной.

— Расстроенной? Это неподходящее слово. Я помню, в Борн-Муте англичане всегда говорили меньше, чем хотели сказать.

Она наконец отвела взгляд от Ская и уставилась прямо перед собой.

— Она была… Désolée. — Жаклин снова посмотрела на него. — Как это будет по-английски?

— Désolée? — Скай задумался. — Это как несчастная? То есть очень печальная?

Она покачала головой.

— Нет, опять недостаточно. Слишком слабо. Многие годы она думала, что не осталось ни одного Маркагги. Кроме лысой. А потом появляетесь вы.

— Но я не… На самом деле не… — Скай взглянул на нависшие над скамьей ветви. — Я англичанин. Наполовину норвежец. Моя фамилия — Марч.

— Для нее вы корсиканец! Как будто вы родились и прожили здесь всю жизнь. — Жаклин наклонилась и пристально посмотрела в его глаза. — Понимаете? Вы Маркагги и напоминаете ей обо всем, что она потеряла.

Скай решил прикинуться дурачком.

— Потеряла? — переспросил он. — Но я у нее ничего не забирал.

Девушка нахмурилась.

— Вы не знаете?

— Не знаю о чем?

Она уставилась на Ская.

— О вендетте.

— Что это такое?

Это был уже перебор. Или же актер из него никудышный.

Жаклин покачала головой.

— Нет. Я думаю, что вы все-таки знаете… Маркагги! Вы бы не оказались здесь, если бы не знали. И вы бы не обнаружили нас этой ночью. — Она встала со скамейки. — Вот что я хочу сказать вам — что бы вы здесь ни искали, забудьте! Уезжайте! Уезжайте с Корсики! И никогда не возвращайтесь.

— Но это же безумие! — в ярости воскликнул Скай. — Вы же должны это понимать!

— Я должна?

— Да! Эта вендетта, которая началась так давно, что сейчас никто даже не может вспомнить когда, к чему она? Двадцать первый век на дворе, слава богу.

Очень медленно Жаклин произнесла:

— Но не здесь.

Она приложила пальцы к губам и громко свистнула. Сразу же откуда-то послышался звук заводимого мотора. Через несколько секунд на площадь влетел мотороллер и резко затормозил перед скамейкой. Жаки забралась на заднее сиденье.

— Разве вам обоим не нужно надеть шлемы? — спросил Скай.

Молодой человек сердито посмотрел на него и разразился длинной тирадой, из которой Скай не понял ни слова, но смысл был вполне очевиден.

Скай поднялся.

— Может, ты слезешь, приятель, — произнес он спокойно, — и мы поговорим об этом?

Джанкарло посмотрел на него так, будто все понял и принял предложение. Изрыгнув еще одно ругательство, он поставил мотороллер на подножку. Неизвестно, чем бы дело закончилось, но Жаклин произнесла что-то и стукнула кузена по голове. Рыча от ярости, тот врубил мотор.

— À bientôt,[17] — бросила девушка, и они умчались.

Скай знал это выражение — обычное, стандартное прощание. «Увидимся». Вот только сказано это было не совсем обычным тоном. И Скаю показалось: он точно знает, что девушка имела в виду.

Паскалин велела вернуться на закате, однако, когда Скай достиг ее улицы, солнце уже село. Вышел он из хостела вовремя, но багаж с каждым шагом, казалось, все тяжелел. Скай с трудом волочил ноги мимо кафе и их посетителей, наслаждавшихся последними погожими деньками. Молодой человек обнаружил, что замедляет шаги, чтобы поглазеть на отдыхающих. Люди пели, ели, смеялись; парочки держались за руки, за некоторыми столиками целые семьи, от маленьких детишек до стариков, что-то отмечали. Все казались такими беззаботными, ни о чем не волновались и могли спокойно развлекаться, в то время как он… Интересно, хоть кто-то оторвался от веселья, чтобы посмотреть на бредущего мимо паренька, и известно ли кому-нибудь, что тот собирается на охоту за самой смертью?

— Ты опоздал, — строго заметила Паскалин, открывая дверь. Она была одета так же, как и при первой их встрече, — в черное, только на голове не платок, а шарф.

— Прошу прощения. Я…

— Ничего страшного. — Она втянула Ская в квартиру. — У тебя есть черные вещи?

— Кажется, да. Джинсы и…

— Хорошо. Надень их. И захвати свитер — к ночи похолодает.

Паскалин указала на спальню, и он занес багаж туда, затем достал все необходимое и спросил бабушку через прикрытую дверь:

— Мы куда-то идем?

— Маццери охотятся близ деревень своих предков. Деревня Маркагги недалеко отсюда.

Переодевшись, Скай вышел из комнаты.

— Так сойдет?

Паскалин едва удостоила его взглядом.

— Нормально. А теперь — в путь! И возьми вот это. — Она указала на деревянный ящик.

Внутри Скай обнаружил какие-то свертки, буханку французского хлеба и бутыль вина без этикетки, заткнутую пробкой из фольги.

— Пикник?

Бабушка, казалось, не услышала вопроса. Амлет, слишком резво для собаки в почтенном возрасте, выписывал круги у ног хозяйки.

— Отправляемся сейчас! — Она придержала дверь, выпуская пса наружу. — Пойдем.

Ее древний «Ситроен 2CV» желтого цвета кое-где поржавел. Рычаг коробки передач торчал из приборной доски и отчаянно скрипел при каждом включении скорости, пока «ситроен» полз вверх по крутым холмам, взбираясь все выше над Сартеном. Складывалось впечатление, что машина работает не на бензине вовсе, а вперед ее толкает резиновый двигатель, приводимый в действие эластичной лентой, которую бабушка, меняя передачи, натягивает, а затем высвобождает. Амлет сидел у нее на коленях, высунув морду в окно. Поскольку Паскалин и не думала воспользоваться ремнем безопасности, Скай также не стал пристегиваться, хотя переживал чуть ли не самую безумную автомобильную поездку в своей жизни и теперь сидел, крепко вцепившись в ручку двери.

Ехали молча. Скай попытался задать хоть один из множества вопросов, не дававших ему покоя, но бабушка только рыкнула в ответ. Она низко склонилась над рулевым колесом и внимательно смотрела на дорогу, которую освещали только фары «ситроена». Паскалин приходилось полностью концентрироваться на управлении автомобилем. Поэтому Скай замер, напряженно откинувшись на спинку сиденья, в неудобной позе и смотрел через окно на неясные очертания горных вершин, на каменные утесы, между которыми петлял серпантин; лишь изредка на глаза попадался случайный металлический дорожный знак или рекламный щит, нарушая царившее вокруг темное однообразие.

Ехали недолго — всего минут пятнадцать, — когда Паскалин притормозила и резко свернула направо. Дорожка была выложена камнями разных размеров, так что машина постоянно кренилась то на один бок, то на другой. Амлет недовольно зарычал и перебрался на заднее сиденье, в то время как его хозяйка в буквальном смысле уткнулась носом в лобовое стекло. Скай всматривался в то немногое, что позволяли увидеть маломощные фары, — в крупные валуны, которые бабушка старательно объезжала, и обочину дороги, окаймленную кустарником. Впереди же была непроглядная тьма — еще одна гора, догадался Скай. Вдруг свет выхватил из темноты какое-то движение, отразился от пары глаз. Паскалин ударила по тормозам и вывернула руль в сторону. Скаю показалось, что он увидел, как сверкнули зубы, и огромная тень скользнула с дороги во тьму. Бабушка выехала обратно и продолжила путь.

— Что это было?

— Sanglier,[18] — ответила она. — Вы называете его диким кабаном. Хороший знак.

— Знак чего?

— Мы увидели одного. Они рядом. Нам будет на кого поохотиться.

Скай испуганно посмотрел на нее.

— Вы хотите сказать, что мы будем охотиться на настоящих зверей?

Паскалин кивнула.

— Но я думал…

— Думал что?

— Что маццери просто призраки. Что они убивают только во снах.

— Мы сами спим. Но наш дух перемещается в теле, таком же реальном, как реален ты сейчас. В теле, обладающем огромной силой. Оно бежит быстрее, видит зорче, сражается лучше, разит быстрее. Как, интересно, по-твоему, мы, старики, можем охотиться? — Она кинула на Ская быстрый взгляд, и тот прочитал в нем голод. — И звери, которых мы убиваем, настоящие. Поэтому будь осторожен.

«Ага, значит, маццери не что иное, как двойник», — подумал Скай.

Ему уже приходилось испытывать подобные ощущения, и не единожды.

— Э-э-э, а чем мы будем убивать? — занервничав, спросил он.

Скай никогда еще ни на кого не охотился, если не считать выстрелов по воронам из пневматической винтовки.

— Не спеши, внучек. Ты все узнаешь.

Бабушка опять свернула с дороги, и Скай увидел деревянный столб с болтающейся на одной петле створкой ворот. Свет выхватил из мрака какое-то строение. Паскалин проехала слева от него, остановилась, повернула ключ зажигания и погасила фары. Мотор заскрежетал, несколько раз чихнул и заглох. Все вокруг погрузилось в темноту. Воцарилась тишина.

— Приехали? — спросил Скай, удивившись, как громко прозвучал его собственный голос.

Он скорее не увидел, а почувствовал, что бабушка кивнула.

— Добро пожаловать в дом Маркагги.

Она открыла дверцу, Амлет выпрыгнул и моментально растворился во тьме. Запах диких кустарников, о котором говорила Паскалин, — тех, что на Корсике называют маки, — сладкий и одновременно острый, наполнил ноздри и легкие Ская, вызвав легкое головокружение. Он вышел из машины, следом, взяв с заднего сиденья фонарик, выбралась бабушка. Включив свет, она направила мощный луч на деревянное строение. Скай заметил ставни на окнах и ступеньки, ведущие на крыльцо.

— Принеси коробку, — скомандовала Паскалин.

Глаза постепенно привыкали к мраку, а когда из-за туч показалась серебристая луна, стало видно еще лучше.

Скай последовал за бабушкой в дом. Паскалин поспешно прошла к столу и поставила фонарь на попа, так что луч уперся в потолок. Увидев, что бабушка опять воюет со спичками, Скай поставил коробку и полез в карман.

— Можно мне? — спросил он, доставая зажигалку.

Паскалин кивнула и показала на старинную медную масляную лампу. Бабушка сняла с нее прозрачный колпак, Скай щелкнул колесиком и зажег фитиль. Пламя быстро разгорелось, и женщина, водрузив стекло на место, покрутила расположенный сбоку винт. Середина комнаты сразу же осветилась, хотя в углах по-прежнему клубился мрак.

Паскалин перенесла коробку в нишу с откинутой занавеской. Скай стоял, уставившись на стол. Он точно видел его прежде, и это не было дежавю. Потом он вспомнил.

— Фотография, — пробормотал Скай. — Та, на которой изображен дедушка. Но стол был вынесен на улицу.

Подошедшая с подносом в руках Паскалин остановилась и кивнула.

— Мы ели за ним в саду, когда стояла хорошая погода. Лука часто бывал здесь. Охотился. Днем… И ночью.

Она поставила поднос, и Скай увидел, что на нем разложена привезенная ими еда: хлеб в корзинке, сыр и салями на тарелках.

— Мы будем есть?

Скай не был уверен, что сможет.

Бабушка кивнула.

— Скоро. Но сперва ты должен разжечь огонь.

Он обернулся к камину, расположенному прямо позади: рядом — аккуратная горка поленьев, плетеная корзина с растопкой.

— Вы замерзли? Я — нет.

— Это не для тепла, — ответила Паскалин. — Мне нужно кое-что разогреть. И потом, у нас есть немного времени, а смотреть на огонь всегда приятно.

Комкая пожелтевшие газетные листы, Скай спросил через плечо:

— Ну, теперь-то вы расскажете мне остальное?

Но бабушка была занята. Она поставила на стол старинный железный котелок и теперь что-то крошила в него. Стенки его были устланы пучками каких-то трав.

— И что ты желаешь узнать? — поинтересовалась Паскалин.

«Все», — подумал Скай, но вслух произносить не стал, чтобы не отвлекать бабушку от работы.

— А когда мы… отправимся?

— В полночь. Самое подходящее время.

«Разумеется», — подумал Скай.

Сигурд всегда творил свои дела в полночь. Посылал Ская назад в прошлое. Убивал. Как он говорил? «Момент времени, когда уже не сегодня, но еще не завтра». Скай содрогнулся, ломая лучинки и укладывая их на газету.

— Как мы туда попадем? Что нас там ждет? Где бы это ни было… И вдруг я не смогу…

Он сломал щепку и поморщился от боли, когда острый конец впился в палец. Сунув его в рот, Скай посмотрел на бабушку. Она стояла, глядя на внука, с веточкой лаванды в руке.

— Я знаю, ты обладаешь даром. Но может быть трудно сделать первый прыжок.

Она принялась крошить сухие лепестки в котелок.

— Вот поэтому ты должен стать моим учеником. Я помогу тебе. А что до остального… Тебе придется подождать, чтобы увидеть. — Она наклонила голову. — Готово?

Скай посмотрел на свою работу. Он соорудил пирамидку, как учил его отец, последнее полешко положил сверху. Затем кивнул, и бабушка протянула ему зажигалку.

Первой занялась газета. Затрещали лучинки, пламя взбиралось все выше, к щепкам покрупнее. В распространяющемся пламени заплясали тени, и на мгновение Скаю показалось, что он видит в отсветах какого-то зверя с огромными клыками. Тот пристально посмотрел в глаза молодому человеку и исчез.

— Пойдем, Скай, — тихо позвала бабушка. — Начнем.

Она заставила внука поесть, хоть он и не был голоден; заставила выпить красного вина, подогретого на огне в железном котелке, хоть он и уверял, что не любитель спиртного. Скай думал, что теперь захочет спать, но эффект — вероятно, благодаря травам — оказался обратным. После второй кружки он готов был вскочить и побежать. За трапезой разговаривали мало, почти не касаясь серьезных тем. На все вопросы Паскалин отвечала одно и то же: «Подожди, и все увидишь», и — странное дело — это отнюдь не раздражало Ская. Видимо, из-за алкоголя. Он чувствовал, как неумолимо бежит время, но без часов не мог определить точно, как долго они просидели. Не было слышно ни тиканья часов в доме, ни звона колоколов. В Англии даже в полной, казалось бы, тишине всегда различишь какие-то звуки: шум автомобиля вдали, жужжание электрических проводов. Здесь же только трещали в камине поленья. Тишина и темнота за окном давили на нервы. Чтобы избавиться от неприятного ощущения, Скай занимался огнем, пока Паскалин не повелела ему оставить дрова догорать. Некоторое время они просто сидели и наблюдали за угасающим пламенем.

Кто-то заскребся, и Скай подскочил на месте от неожиданности — столь громким показался звук. Оцепенев от ужаса, он смотрел, как бабушка встает, подходит к двери и открывает ее. В комнату на негнущихся лапах, пошатываясь, вошел Амлет, сразу же направился к камину и опустился перед ним на пол.

Паскалин нагнулась к явно очень уставшему псу, почесала ему шею и пробормотала несколько слов, часть из которых Скаю удалось разобрать.

— Вы спросили, как он поохотился?

— Да.

— А разве он может?

— Почему нет?

— Ну… — Скай пристально посмотрел на пса, который едва поднял голову в ответ на ласку. — Он, должно быть, очень старый.

— Если переводить на человеческие годы, ему столько же лет, сколько и мне. Ну а я охочусь.

С этими словами Паскалин вернулась к столу, и Скай заметил, как вдруг переменились ее походка, ее лицо. Пока они ели, бабушка казалась расслабленной, едва не дремала. Сейчас же она стояла у стола, глядя на Ская сверху вниз, и блеск в ее глазах вовсе не был отражением затухающего в камине огня.

— Пора? — поднявшись, спросил Скай дрогнувшим голосом.

— Скоро. О да! Скоро.

Странное чувство охватило молодого человека. Хотя бабушка пристально смотрела прямо на него, одновременно складывалось впечатление, будто она глядит сквозь.

— Но сначала мы приляжем.

Удивлению его не было предела.

— Спать? Но я не могу спать. Я хочу… — Скай сжал и снова разжал кулаки.

Паскалин подошла к внуку и взяла его руки в свои.

— Можешь. Должен. И заснешь… А я тебе помогу.

Она резко отпустила Ская, и тот покачнулся, в то время как бабушка прошла мимо к камину. Над огнем стояла на ножках металлическая решетка. Чуть раньше Паскалин поставила на нее глиняный кувшин. Теперь, опустив рукава платья, чтобы не обжечься, она подхватила его, перенесла на стол и сняла крышку. В нос ударил запах чего-то одновременно сладкого и тухлого. Скай закашлялся и отвернулся.

— Вы же не хотите, чтобы я выпил это?

— Так зелье убьет тебя, — тихо произнесла Паскалин. — А так — нет.

Она обмакнула в жидкость два пальца и поднесла к носу Ская. Тот осторожно принюхался и, снова ощутив смрад, начал отворачиваться, и вдруг… Бабушка сунула пальцы ему в ноздри, а затем, пока Скай приходил в себя, коснулась ими уголков глаз.

— Черт возьми! — воскликнул он, отшатнулся и упал на стул.

Нос и глаза жутко чесались, и Скай попытался стереть маслянистую жидкость, но та лишь еще глубже въелась в кожу.

— Надо же было предупредить! Зачем вы это сделали?

Паскалин улыбнулась.

— Чтобы помочь тебе отправиться на охоту.

Скай увидел, как она ставит кувшин обратно на огонь.

— А вы?

— Мне это не требуется. Ты тоже сможешь обходиться когда-нибудь. Но на первый раз…

Он потер пальцы и проговорил:

— Жирное какое.

— Говорят, в прежние времена основу для этого, скажем, лекарства готовили из застывшего жира ребенка, умершего некрещеным.

Скай вздрогнул и отшатнулся от старухи.

— Но это же ужасно!

Она рассмеялась.

— Не беспокойся, внучек. В наши дни с тем же успехом используется гусиный жир.

Его передернуло.

— Здесь тоже какие-то травы намешаны? Как в вине?

— Не травы, другое растение, — тихо ответила она. — И не как в вине.

Показалось Скаю или в самом деле улыбка бабушки стала менее дружелюбной? А нос и глаза теперь уже не просто чесались. Они горели. Он принялся тереть их, но сделал только хуже. В желудке булькало и крутило; ощущение было такое, что сейчас его вырвет. Какого черта он здесь делает? И где, черт возьми, он вообще находится? В богом забытой хибаре наедине со старухой, только что сунувшей ему в нос, по-видимому, какой-то наркотик.

Скай и Паскалин пристально смотрели друг на друга.

«Что, если она мне вовсе не бабушка? — промелькнула мысль. — Может, удастся бежать?»

Он попытался пошевелиться, но ноги отказывались подчиняться.

Паскалин поднялась медленно, будто позволяя каждому суставу встать на свое место. Однако непохоже, чтобы неспешность была следствием возраста. Для Ская все вокруг замедлилось; он едва мог уловить движение, как если в фильме не хватает кадров. Бабушка стояла прямо перед ним. Вот она подошла к ларю. Выдвинула ящик. Теперь стоит возле него с ножом.

Скай напряг все силы, чтобы встать со стула.

— Что… — попытался он произнести.

Но губы, как и ноги, не слушались его.

Паскалин обернулась к внуку. Голос, когда она заговорила, казалось, шел откуда-то издалека, отражаясь многократным эхом.

— Подойди сюда. Помоги мне.

— Как? — еле выговорил Скай.

— Спи.

— Спать?

Лысая старая карга стояла перед ним, сжимая в руке огромный нож, и просила его заснуть. И самое неприятно заключалось в том, что он действительно хотел спать! Никогда еще Скай не чувствовал такой усталости. Слова из монолога Гамлета сами всплыли в памяти:

— «Какие сны в том смертном сне приснятся?»[19]

Он изучал пьесу в прошлом семестре. И тут же пес по имени Амлет, лежавший до того у тлеющего огня, встал и уставился на Ская глазами дикого кабана, такими же большими, как у его хозяйки.

— Подойди ко мне, — повторила Паскалин громко.

Подходить не хотелось. Но ноги не слушались. Они подчинялись бабушке, а не Скаю и сейчас заставляли его нетвердой походкой приближаться к старухе с ножом. Один шаг, другой — и вот он стоит возле Паскалин по стойке «смирно», не в силах помешать ей свершить задуманное.

Она подняла нож.

— Нет! — попытался крикнуть Скай, но не смог.

Затем медленно-медленно она повернула кинжал рукояткой вперед и вложила ему в правую руку, которая, как и ноги, действовала не по его воле. Каким-то образом ему удалось удержать оружие, а Паскалин тем временем снова полезла в ящик и достала оттуда еще два ножа и огромные старинные ножницы. Она заговорила, теперь почти нормальным, не замедленным голосом:

— Положи его перед дверью, обратив лезвием в ночь.

Ход времени изменился. Все, что раньше тянулось, теперь ускорилось. Скай двигался, но не так быстро, как бабушка. Она оставила один нож на подоконнике, острием к окну, выходившему на дорогу, другой — у окна, выходившего на задворки. Скай оставил свой острием к двери, затем обернулся и увидел, как Паскалин разравнивает догорающие в камине угольки, а затем кладет поверх раскрытые ножницы.

— Зачем? — спросил Скай или подумал, что спросил.

— Чтобы мертвые не побеспокоили нас, — ответила она, — ибо они не могут переступить через голое лезвие. Они боятся его.

В памяти Ская молнией промелькнули воспоминания о событиях предыдущей ночи. Скуадра отстала от него, только когда он сунул в рот кинжал.

Паскалин поманила внука к столу. Скай подошел.

— Садись, — сказала она, — и спи.

— И потом… — прошептал он.

— Потом, — ответила бабушка, — мы будем охотиться.

— Но как… — начал Скай, но тут тьма и тишина окутали его.

ГЛАВА 7

НОЧНАЯ ОХОТА

Скай сидел в кресле с прямой спинкой и должен был бы ощущать неудобство. Но нет, никогда еще он не спал так сладко и не просыпался с бо́льшим удовольствием.

Он встал и осмотрелся. Весь свет — яркий, желтый — давала лампа. Она освещала бабушку, по-прежнему сидящую у стола, — ее голова покоилась на сцепленных руках — и Амлета, свернувшегося клубочком на коврике возле камина.

Скай опустил взгляд и… От изумления у него отвисла челюсть!

В кресле, запрокинув голову, с широко открытым ртом и закрытыми глазами сидел… Скай. Он смотрел на самого себя.

Его учащенное дыхание эхом разнеслось по комнате, разбудив пса, точнее, одного из них, потому что первый Амлет стоял сейчас и глядел на Ская, а второй по-прежнему сладко спал на коврике.

— Добро пожаловать, охотник.

Он обернулся. Паскалин стояла возле своего двойника.

Скай не выдержал и рассмеялся.

— Фантастика! — воскликнул он.

— Ну-ну, внучек. Ты еще ничего не видел.

Она прошла мимо Ская. По крайней мере, должна была пройти, потому что сейчас стояла возле открытой двери. Тут же Амлет с рычанием выскочил в ночь.

— Идем, — поманила Паскалин внука, повысив голос. — На охоту.

Он взглянул на спящего самого себя, затем на сгорбившуюся у стола Паскалин и спросил:

— С ними… С нами все будет в порядке?

Бабушка кивнула.

— Клинки защитят нас от мертвых. А что касается живых, то это место такое уединенное, что сюда никто не забредет. Ты в полной безопасности, Скай. Идем же!

Он готов был подчиниться, но вдруг вспомнил кое-что. Сигурд в свое время предупреждал, что, пока двойник путешествует, спящего ни при каких обстоятельствах нельзя тревожить. Однако дед только туманно намекал на возможные ужасные последствия и никогда не говорил ничего определенного.

— Что случится, если меня кто-то побеспокоит?

— Никто тебя не побеспокоит.

— А вдруг?

Паскалин переминалась у порога с ноги на ногу. Скай видел, что ей просто не терпится поскорее выбраться на улицу. Как и ему. Никогда в жизни не испытывал он такого жгучего желания бежать. Но вопрос требовал ответа. Паскалин сделала глубокий вдох и заговорила:

— Я только раз слышала о подобном. Один маццери, которого я знала. Он не мог дождаться… — Она нетерпеливо показала на улицу. — Не принял меры предосторожности. Детишки нашли его тело под деревом. Попытались разбудить, а когда не смогли, побежали за родителями, те вызвали скорую. Врачи решили, что он впал в кому, и отвезли в больницу.

Бабушка покачала головой. Скай судорожно сглотнул.

— Что с ним случилось?

— Позже ты узнаешь, что для воссоединения тела с духом маццери требуется одно спокойное мгновение. Но у него не было этого мгновения. Он…

Паскалин закрыла глаза.

— Что?

Не размыкая век, она продолжила:

— Он так и не смог вернуться в свое тело. Тело без души чахнет и умирает. Так же и душа, дух без тела. Они увядают. В конце концов плоть истлевает. Но дух… Он так и влачит жалкое существование. Почти ничего не слышит. Почти ничего не видит. Постепенно превращается в едва различимую тень.

— Призрак, — пробормотал Скай. — Превращается в призрака.

— Да, — тихо произнесла Паскалин.

Она открыла глаза, и Скай снова увидел в них голод, почувствовал, что бабушка буквально излучает энергию. До поры до времени она сдерживала ее. Теперь же женщина не говорила, а кричала:

— Но этот человек был глуп. Мы же не такие! Мы здесь в безопасности и вольны делать все, что пожелаем. Понимаешь меня, внучек? — Она расхохоталась. — Все!

Ее возбуждение и уверенность отмели прочь все сомнения. Скай прошествовал к двери, по пути оглянувшись на себя спящего. Однажды он уже видел свое тело со стороны: когда покидал его, чтобы превратиться в ястреба. Но в тот раз он был наполовину птицей, обладал инстинктами хищника и желал выследить жертву и убить ее. Теперь же он ощущал себя полностью самим собою, причем чувства были новыми, доселе не испытанными. Как будто каждый участок тела, каждая клеточка одновременно вибрировали. Сильное желание, словно сладостная боль, охватило Ская. Желание, которого он не испытывал с того момента, когда Бьорн в первый раз почувствовал себя берсерком, взял в руки топор и бросился на врагов.

— Все? — переспросил Скай. — Тогда идем.

Он точно знал, что хочет сделать — здесь и сейчас.

Паскалин затворила дверь, не задев лежащий на пороге нож. Рука опустилась на плечо Ская, сдерживая его порыв ринуться в ночь следом за Амлетом.

— Постой! Я знаю, что ты сейчас чувствуешь: будто можешь разорвать жертву зубами и ногтями. Возможно, так и есть. Но если повезет и ты убьешь на первой же своей охоте, лучше воспользоваться чем-то из этого.

Она спустилась по ступенькам, вытащила из-под крыльца брезентовый тюк, развернула — и лунный свет заискрился на груде оружия.

— Выбирай, — сказала бабушка.

Скай нагнулся, чтобы разглядеть получше. Там были кинжалы разной длины, два ржавых меча с изогнутыми лезвиями, топор — его он сразу же схватил и со свистом рассек воздух. Но это оказался просто плотницкий инструмент, он даже отдаленно не напоминал огромный боевой топор Бьорна — Клык Смерти. Скай положил его на место.

— А это что? — спросил он бабушку.

Она нагнулась и подняла нечто из веревки и кожи.

— По-итальянски это называется fionda. Не знаю, как перевести на английский. Вот сюда кладется камень. — Она указала на подобие мешочка в середине сплетенной веревки. — А затем… Как Давид и Голиаф.

Паскалин раскрутила приспособление над головой и высвободила один конец веревки.

— Праща.

Скай протянул руку, и в тот самый момент, когда дотронулся до орудия, его охватило волнение. Только пальцы скользнули в петлю на одном конце веревки, возникло чувство, будто он надел свою старую перчатку. Зажав в ладони второй конец, завязанный в узел, Скай осознал, что держал это оружие раньше. Тут же его потянуло на поиски камней, и он точно знал, какие подойдут лучше всего: гладкие гальки из русла реки, чуть закругленные у основания. Оружие завораживало его. Но на вид оно было очень старым: веревки и кожа изрядно поистрепались. Кроме того, праща предназначена для убийства на расстоянии. Сейчас же Скай хотел найти что-нибудь более подходящее для охоты.

И нашел. Под пращой лежала дубинка из полированного дерева длиной примерно с руку; тяжелая, с одного конца украшенная узловатым набалдашником, который постепенно сходил на нет к противоположному, носившему следы многоразового использования. Дубинка, будто специально подогнанная, удобно легла в руку. Скай помахал ею.

— Из чего она сделана?

— Вырезана из ствола старой виноградной лозы.

Скай снова взмахнул оружием и оценил песню, с которой оно рассекло воздух.

— Возьму ее.

Паскалин улыбнулась.

— Хороший выбор, внучек. Дубинка принадлежала твоему деду, она пропитана кровью его жертв. — Бабушка нагнулась и выбрала длинный кинжал с тонким зазубренным лезвием. — А это для меня.

Женщина выпрямилась, и Скай обратил внимание, что она теперь передвигается совсем не как человек преклонных лет: легко и, кажется, не чувствуя боли в старом теле. А присмотревшись получше, заметил кое-что еще: кожа больше не была бледной и нездоровой, в ней снова появились краски. В то же время глаза сохранили голубой цвет только в самых уголках, весь остальной белок занимали огромные черные зрачки.

— Поразительные у вас глаза! — воскликнул Скай.

— Это чтобы лучше тебя видеть, мой мальчик, — прокаркала Паскалин.

Они рассмеялись, и бабушка добавила:

— Ты бы на себя поглядел.

— Это из-за того, что вы мне дали? — Он указал на свой нос.

— Да. С помощью белладонны ты переступил порог. — Она кивнула на дом. — Там ты, я уверена, видишь хорошие сны. Но здесь зелье действует иначе.

Паскалин посмотрела на луну и заметила:

— Сегодня довольно темно, но даже в кромешной тьме мы будем отлично видеть благодаря нашим новым возможностям.

В отдалении послышался вой, а затем отрывистый лай. Бабушка обернулась к Скаю.

— Амлет взял след. — Она шагнула вперед и сказала: — Идем. Охота не ждет.

Скай еле поспевал за Паскалин, которая вела его вниз по склону холма туда, где начинались деревья. Вскоре они уже шли по еле заметным тропинкам через оливковую рощу, и упавшие плоды хлюпали под ногами. Дорожка привела к ручью, и Скай хотел было перепрыгнуть на тот берег, но бабушка схватила его и больно ущипнула за руку.

— Помни, Скай, мы — плоть и дух. И мы охотимся на настоящих животных, которые могут ранить нас. — Она улыбнулась. — Если их зубы оставят на тебе отметину, след останется и на твоем теле, там, в хижине, навсегда. Так что будь осторожен.

Скай только рассмеялся. Что такого может сделать ему какая-нибудь дикая свинья? Особенно когда он чувствует себя так прекрасно и вооружен дедовской дубинкой. Он поднял ее и с силой опустил на тропинку — раздался глухой стук.

— Идем! — крикнул Скай.

Не успел он ступить в воду, как ему ответили голоса. Одни принадлежали животным, другие — людям.

— Что это? — прошептал он.

— А ты думал, мы единственные маццери, вышедшие поохотиться сегодня ночью? — Паскалин ухмыльнулась и покачала головой. — Если хотим кого-нибудь убить, нам нужно обставить остальных. Это будет нелегко, ибо с течением времени охота становится все менее похожей на игру и все более изощренной. Бывают ночи, когда многие маццери охотятся, но ни одному не сопутствует удача.

— Мне она улыбнется.

Скай крепче сжал дубинку. Никогда еще он не ощущал в себе такой уверенности.

— Тогда — вперед!

Паскалин нагнулась, подобрала камень и швырнула в ручей.

— Чтобы разогнать духов, — пояснила она. — Они любят собраться у воды.

Бабушка пошла вброд. Темная вода доходила ей до колен. Она оглянулась и помахала Скаю. Как только он нагнал ее, повернулась и припустила бегом к расщелине в скале.

Женщина всматривалась прямо перед собой. Теперь они стояли у входа в небольшую долину, утесы простирались насколько хватает глаз, вздымая гранитные бока с чахлыми, искривленными деревцами, измученными постоянной борьбой с ветрами.

— Подходящее место. — Паскалин подняла голову, прислушиваясь. — Остальные тоже так считают.

Вой, который они уже слышали раньше, теперь стал вдвое громче. Его издавали как звери — Скаю показалось, что он узнал голос Амлета, — так и люди, хотя трудно было представить, что человеческая глотка может рождать такой животный рев. В дальнем конце долины Скай разглядел шевеление: темные тени двигались по вершинам скал, затем спускались по крутым и опасным тропкам в долину.

— Фарсезе и их приспешники. Их деревня испокон веку находится там. А наша здесь. — Паскалин ткнула кинжалом через плечо. — Эта долина всегда была предметом наших споров.

Впереди тропа разделялась на две, уходящие в густые заросли кустарника.

— Туда, Скай, туда! — Она указала на левую тропинку. — А я пойду сюда. Удачной охоты!

С этим пожеланием бабушка умчалась в темноту.

Скай некоторое время стоял на месте, но не потому, что был напуган. Ему хотелось вдохнуть полной грудью аромат лежащих впереди зарослей, ощутить, как он проникает внутрь, к самому сердцу. Он запрокинул голову, открыл рот и испустил крик, подобный тем, что по-прежнему доносились из долины; крик, в котором слились азарт охотника и ужас преследуемой жертвы.

И он побежал, едва касаясь ногами тропинки, не обращая внимания на торчащие здесь и там корни. Впереди что-то двигалось, черная тень неслась над землей.

— Не так уж быстро она и мчится, — проворчал Скай и стал ее нагонять.

Дорожка вилась и изгибалась сквозь маки, пересекалась с другими, раздваивалась и потом снова соединялась. Вдруг откуда-то сбоку вынырнул темный силуэт. Скай метнулся в сторону и едва не упал, запутавшись в низких кустиках, но восстановил равновесие. Он повернул голову и увидел, что плечом к плечу с ним по тропе бежит… Жаклин Фарсезе.

— Ну, я же говорила, что мы еще увидимся! — крикнула она.

Скай уже убедился, что она очень хорошенькая, но сейчас девушка просто сияла. Платье, то самое, которое было на ней в ночь знакомства со Скуадрой, плотно облегало фигуру. Лунный свет пробивался сквозь иссиня-черные волосы там, где они виднелись из-под капюшона, а глаза, как и у Паскалин, превратились в две темные сферы, в них полыхало пламя. И улыбалась Жаки сейчас не насмешливо, как тогда, на скамейке, а приветливо — как в первую встречу, когда пригласила его в гости, еще не зная, кто он такой.

Они сбавили скорость, перейдя на быстрый шаг, равномерно дыша.

— Разве это не чудесно? — спросила Жаклин.

— Фантастика! — крикнул в ответ Скай. — Я никогда… Это…

Она рассмеялась.

— Не подобрать слов ни на французском, ни на английском?

— Нет! Да! Мне они неизвестны. — Он улыбнулся. — Вы часто бываете здесь?

Вопрос был задан в шутку, для поддержания разговора, но девушка восприняла его серьезно.

— Пятый раз. Но убить удалось только в самый первый. Сегодня я должна убить. — Она перевела взгляд на тропу впереди. — И я преследую… Его!

Скай посмотрел в том же направлении и увидел зверя, за которым гнался с самого входа в долину.

— Он мой! — заорал юноша, набирая скорость.

Но Жаклин и не думала сдаваться, шаг за шагом нагоняя соперника. А затем будто случайно опустила свою дубинку и сунула ему между ног.

Скай споткнулся, упал и, ударившись о твердую землю, скатился в заросли колючего кустарника. Да, бабушка оказалась права — было больно. Но сильнее всего пострадала гордость.

— Эй! — крикнул Скай.

Он в одно мгновение вскочил на ноги и кинулся следом. Жаклин опережала его на два десятка ярдов. Тропа, по которой они бежали, то ныряла вниз, то шла вверх, а затем резко вильнула влево. Через двадцать шагов она вывела на открытое пространство, окруженное густыми зарослями маки. В дальнем конце поляны возвышалась отвесная гранитная стена. К ней прижался кабан; тяжело дыша, он смотрел на людей. Скай раньше видел этого зверя только на картинках и не представлял его истинных размеров. В холке животное достигало его бедер, щетина на спине встала дыбом, два огромных изогнутых клыка топорщились на розовой волосатой морде.

Жаки остановилась за поворотом, и Скай едва не врезался в нее.

— Он мой, — произнесла девушка, отбросив в сторону дубинку и вытаскивая из-за пояса кинжал с длинным клинком.

— Нет! — крикнул Скай, занося оружие. — Мой!

Они яростно уставились друг на друга, не видя ничего вокруг, тем временем кто-то проскочил мимо с высоко поднятым топором. Лезвие опустилось трижды. Первый же удар оглушил пронзительно завизжавшего зверя, второй перерубил ему позвоночник, третий раздробил череп. Кровь хлынула на гранитную стену, на сухую землю, забрызгала щеки Ская.

Он поднял руку, провел по лицу и некоторое время рассматривал густую жидкость на своих пальцах, затем взглянул вперед: фигура в черном опустилась возле умирающего животного.

— Что там происходит?

— Разве лысая не рассказывала тебе, мальчик из Англии? — Жаклин присела на землю. — Ради этого все и затевается — погоня, убийство, все! Ради этого момента. Смотри!

Она указала кинжалом вперед. Закутанная в черное фигура повернула голову кабана. Скай не отрываясь наблюдал за происходящим, одновременно слушая Жаклин.

— Когда животное умирает, маццери смотрит ему в глаза, прислушивается к его последнему крику. И тогда мы видим глаза, слышим голос кого-то, кого мы знаем. — Она обратила к Скаю пылающий взор и закончила: — Того, кто теперь помечен смертью.

Сомнений не оставалось — маццери пытался взглянуть в глаза убитого зверя! Кабан дернулся в последний раз, взбрыкнул передними копытцами, сдергивая капюшон, прикрывавший лицо охотника. Скай увидел стянутые в тугую косу седые волосы и узнал Эмилию Фарсезе.

— Но она же слепая, — пробормотал он.

— Не здесь, — ответила девушка.

Ее бабка подняла голову к ночному небу и выкрикнула имя. Скай не разобрал его — похоже на «Франческа». И в этот миг он понял, что в прошлый раз она выкрикнула «Люсьен Беллаги».

Эмилия обернулась к молодым людям. Лицо ее было в крови, руки сжимали голову убитого зверя. Дикий восторг светился в абсолютно здоровых глазах. В следующее мгновение старуха узнала его.

— Маркагги, — прошипела она.

Но не ненависть, прозвучавшая в голосе, обеспокоила Ская. Здесь он не ощущал угрозы. Не ужаснулся он и тому, свидетелем чего стал. Единственное, что напугало, и то лишь на короткое время, — это его собственное желание повторить ритуал.

Он поднял голову и прислушался. Псы по-прежнему гнали зверя по долине. Охота продолжалась, и этот кабан мог быть не последней жертвой.

Скай повернулся и помчался назад по тропе, быстро оставив позади крики Жаклин и проклятия Эмилии. Свернул налево, потом направо, ориентируясь на едва различимые следы. Инстинкты вели его. И почти сразу же на тропе впереди он увидел пока еще неясную тень. Он думал, что только что убитый зверь был крупным, но по сравнению с этим животным он показался бы сущим карликом. Клыки штыками сверкали по обе стороны огромной морды. Вепрь развернулся и помчался прочь. Вперед, и только вперед, хотя к тропе, по которой они неслись, примыкали и другие. Преследуя добычу, Скай краем глаза замечал, что по соседним дорожкам бегут охотники, чувствовал, как дрожит земля, сотрясаемая топотом их ног. Теперь уже целая толпа маццери гналась за одним кабаном.

Тропа расширилась, выводя в конец долины через такое же ущелье, что и в начале. Скай, несмотря на то что легкие работали на пределе, нашел в себе силы совершить рывок. Вот он уже почти вплотную подобрался к преследуемому зверю; тот свернул в сторону, чтобы не врезаться в кусты, и в этот момент Скай обрушил дубинку на заднюю ногу, вложив в удар всю свою силу. С ужасным воплем, больше похожим на человеческий, вепрь споткнулся, упал и по инерции перевернулся несколько раз, пока на полной скорости не врезался в дерево. Он попытался подняться, но, тяжело дыша, снова рухнул на землю.

Звуки погони, доносившиеся все это время, смолкли. Только хриплое дыхание охотника и его жертвы нарушало тишину, воцарившуюся в долине. Затем сзади послышалось шарканье. Скай обернулся и увидел, что небольшую прогалину заполнила дюжина или больше безликих силуэтов в капюшонах. Все были одеты в черное, и Скай смог опознать только Жаки по облегающему платью и старуху Фарсезе по заляпанным кровью рукам. Еще одна фигура выступила вперед, и из-под накидки послышался знакомый голос:

— Сделай это, внучек. Ради крови Маркагги, что струится и в твоих жилах. Ради маццери, учеником которых ты теперь стал. Сделай это. Убей!

Со всех сторон эхом раздался шепот:

— Убей. Убей. Убей.

Скай обернулся к умирающему зверю. Бока его еще вздымались и опадали, из горла доносилось тихое поскуливание. Скай шагнул вперед.

— Убей. Убей. Убей.

Это же так просто. Не надо даже сильно замахиваться — сила тяготения и вес дубинки сделают свое дело. Обхватив ее двумя руками, он поднял оружие предков высоко над головой.

Убей.

Кабан начал поворачиваться к своему преследователю, поднимая голову с клыками; им двигал инстинкт, и он не хотел умирать без боя. Но в тот момент, когда лунный свет отразился в темном зрачке зверя, пальцы Ская выпустили дубинку, и она со стуком упала на землю позади него. Охотник наклонился и сжал голову жертвы. Животное резко дернулось, пропоров острым клыком правую руку юноши. Но Скай не ослабил хватку, он не мог сделать этого сейчас, когда морда зверя была прямо перед ним, и до того, как пришла боль, посмотрел ему в глаза.

За короткое время пребывания на Корсике Скай повстречал всего нескольких человек: водителя автобуса, девушку, слепую старуху, свою двоюродную бабушку. Никто из них не глядел на него. На него глядел кузен Жаклин.

— Джанкарло, — прошептал Скай, но не настолько тихо, чтобы его не услышали.

Он понял это, когда услышал позади рыдания.

ГЛАВА 8

ЦЕНА

Сколь трудным для его фюльгии всегда был выход из тела, столь же легким оказывалось возвращение. Словно существовало какое-то ограничение на путешествия вне плоти. Не во времени, нет — как обнаружил Скай, время в тех случаях, когда двойник обретал свободу, не имело значения: час в одной жизни мог равняться целой неделе в другой, — но в целях. Он чему-то обучался, чего-то достигал — убивал кого-то! — и затем переносился назад. Слияние с собственным телом происходило в то самое «одно спокойное мгновение», как назвала его бабушка.

Покинуть плоть было нелегко — за решением этой проблемы Скай и приехал на Корсику. Вернуться же не составляло труда.

До сего момента.

— Чего ты ждешь, Скай? — поинтересовалась Паскалин. — Маццери охотятся ночью. Близится утро. Ты должен воссоединиться с плотью.

Он посмотрел в окно. Светало.

— Поверь, я бы с радостью.

Эйфория и восторг охоты мигом улетучились, едва Скай взглянул в глаза кабана. Сейчас очень хотелось поспать. И поспать осознанно, а не как та фигура, что сидела, сгорбившись, у стола.

Если бы только он не задержался! Бабушка появилась в хижине раньше. Охотница и бывшая учительница слились в одно мгновение, и теперь единственная Паскалин стояла и нетерпеливо смотрела на двух Скаев.

Вот оно!

— Кажется, я знаю, в чем проблема, — сказал он. — Вы. Здесь…

Скай не договорил, внезапно смутившись.

— Ты застенчивый, внучек? — усмехнулась бабушка.

Странно, особенно принимая во внимание, что она видела все, что Скай делал ночью. Но причина была именно в ее присутствии! В долине за ним наблюдала не бабушка, а ее двойник. А теперь ситуация примерно такая же, как накануне вечером в ее квартире, когда Скай готовился к охоте. Он переодевался в другой комнате, не на ее глазах! И он не хотел, чтобы она видела его сейчас.

— Если бы вы, ну, вы понимаете, оставили меня на мгновение.

Паскалин не смогла сдержать улыбку.

— Да, конечно, — сказала она и вышла на улицу.

Скаю сразу стало легче, но он ощутил безмерную усталость. Охотник шагнул вперед и дотронулся до своего плеча, нет — до плеча другого себя.

Одно спокойное мгновение. Все, что ему нужно.

Скай вышел на крыльцо и увидел, что бабушка уже сидит за рулем.

— Все в порядке? — спросила Паскалин.

Он кивнул и забрался на сиденье. Машина тут же тронулась с места.

Возвращались в Сартен молча. Скай прислонился головой к стеклу. Все тело ныло — очевидно, следствие действия наркотика, который дала ему бабушка, а также результат падения в долине и раны, нанесенной острым клыком разъяренного кабана. Рука была практически не повреждена, однако по ней тянулась пульсирующая болью багрово-красная линия, напоминая об ощущениях после ударов мечом или копьем, полученных Скаем в теле Бьорна.

Когда машина въезжала в город, рассвет уже позолотил горные вершины. Паскалин припарковалась возле дома, и трое охотников — пожилая женщина, старый пес и обессиленный юноша — поковыляли по лестнице. Оказавшись в квартире, Паскалин сменила черную одежду на домашнюю, затем прошла на кухню и сварила кофе. Скай пил, держа кружку обеими руками, и наслаждался больше исходящим от нее теплом, чем вкусом. Еще в долине он начал дрожать от холода и сейчас завидовал Амлету, распростершемуся ничком на коврике у камина, где Паскалин развела жаркий огонь. Несмотря на жуткую усталость, Скай чувствовал, что ни за что не сможет уснуть. По крайней мере, сейчас.

— Не понимаю, — произнес он первые за последний час слова.

— Чего не понимаешь, внучек?

Он посмотрел на бабушку. В фиолетовой блузке, накинутой поверх нее шали, брюках, узорчатом шарфе на голове она казалась самой обычной пожилой женщиной. А всего несколькими часами раньше…

— Ничего не понимаю. Зачем это?

— Охота?

Скай кивнул, и бабушка нахмурилась.

— Что за вопросы? Сегодня ночью ты сделал первый шаг к обретению себя такого, каким был всегда.

— Но мне не нужен такой я! — Мгновенное воспоминание о грудной клетке Олава, разрубленной топором Сигурда, заставило Ская содрогнуться. — У меня в семье уже и так достаточно убийц, так что благодарю покорно!

— Убийц? — переспросила Паскалин, опускаясь в кресло. — Маццери не убивают, они…

— Я видел, — прервал ее Скай, — и Жаклин Фарсезе мне все объяснила. Ее бабушка зарубила кабана, посмотрела в его глаза, узнала кого-то, кто теперь тоже умрет.

Он стукнул кружкой об стол, расплескав кофе.

— Если это не убийство, тогда не знаю, как еще это назвать!

— Нет. Послушай меня.

Паскалин встала, взяла тряпку, проковыляла к софе и, вздохнув, села рядом с внуком. Ночная охотница уступила место уставшей пожилой женщине. Вытирая разлитый кофе, она говорила:

— Скай, мы не убийцы. Животное, которое мы преследуем, и человек, которого оно олицетворяет, уже помечены. Мы не выбираем жертв. Все, что нам остается, — это засвидетельствовать смерть.

Ошеломленный, Скай уставился на нее.

— Но почему?

— Почему? И ты еще спрашиваешь, хотя сам сегодня ощутил силу маццери?! — Она удивилась не меньше Ская. — Ты охотишься, потому что должен. Как и я, как и все мы, ты вынужден охотиться.

Глаза Паскалин светились почти так же страстно, как и ночью.

— Потому что никогда не чувствуешь себя более живым, чем в тот момент, когда случается предсказанная смерть.

Скай покачал головой.

— Не «почему мы охотимся?». Я сам все почувствовал, поверьте. Я просто не понимаю смысла.

— Это из-за того, что ты думаешь своими английскими мозгами, а не корсиканским сердцем. — Она дотронулась до его лба, затем рука коснулась его груди. — Мы здесь, на острове, рождаемся и сразу же видим перед собой могилу. День, когда мы сойдем в нее, известен заранее. Некоторые из нас — очень немногие — избраны свидетелями. Свидетелями смерти. Мы — маццери, призрачные охотники смерти.

Паскалин говорила так же громко, как тогда, когда пела погребальную песнь. Вопрос Ская прозвучал совсем тихо:

— И как долго они еще живут?

— Всегда по-разному. Но обязательно нечетное число дней. Некоторые умирают почти сразу, другие живут какое-то время. Но никогда больше года.

— Вы сообщаете жертве?

Бабушка пожала плечами.

— Нет. Но они узнают. Если маццери проходит мимо на улице, он осеняет себя крестом. Люди толкуют промеж себя. В конце концов Скуадра д’Ароцца начинает собираться у дверей приговоренного, они бормочут его имя, несут гроб. Охотники могут слышать и видеть их.

— И те, кто… Кто убил, кто распознал приговоренного, всегда приходят посмотреть, как за ним явится Скуадра?

— Нет! — с отвращением воскликнула Паскалин. — Так поступает только Эмилия. Только эти Фарсезе упиваются смертью.

«А как же Жаки?» — подумал Скай, но вслух произнес:

— Но почему же не оставить несчастного в покое? — Его гнев нарастал вместе со смятением. — Я думаю, если сказать человеку, что он умрет, и он поверит в это, то так и случится.

— Верно. Но не потому, что ему сказали, а потому, что он был избран.

— Но как же вы можете жить, зная, когда умрете?

Бабушка придвинулась и взяла руки Ская в свои.

— Но мы все знаем это. Каждый рождается, чтобы умереть, и наше имя уже при рождении выбито на могильном камне. По крайней мере, в этом случае у человека есть время подготовиться.

— Так для этого все делается? Предупредить человека, чтобы он готовился?

В этом Скай углядел хоть мало-мальский смысл, но Паскалин покачала головой.

— Нет. Мы охотимся и убиваем не для того, чтобы предупредить. Мы оказываемся там, дабы засвидетельствовать неизбежность смерти. Конечно, если кто-то захочет предупредить… — Она нахмурилась. — Но ты должен помнить, Скай, что большинство людей на Корсике, да и во всем мире, верят в то, что эта жизнь — лишь этап на долгом-долгом пути. Они всегда должны быть готовы к следующему этапу, и неважно, зовут их маццери или как-то иначе.

Скаю по-прежнему очень многое оставалось неясным.

— Значит, если бы я убил того кабана…

— Ты не убил.

— Я мог бы…

— Нет, внучек. — Она сжала его руки. — Я ведь говорила тебе: это не наш выбор. Если бы Джанкарло Орсини был помечен смертью, ты бы убил его. В этом же случае он будет ранен или, быть может, заболеет. Но не умрет.

Голова у Ская шла кругом от всего, что он услышал, от всего, что сделал.

— Я видел, как убивала Эмилия Фарсезе. Я смотрел в ее глаза и понимал, что она, если бы только могла, прикончила бы меня быстрее, чем несчастного кабана.

Он вздохнул.

— Мне повезло, что она только вестник, да? Что она не может выбрать меня, убить меня в том мире?

— Нет, не может. — Паскалин выпустила его руки и отвернулась. — Ну… Обычно не может.

У Ская похолодело внутри. Рука, которую задел клык кабана, запульсировала болью.

— Что вы имеете в виду — «обычно не может»?

Паскалин поднялась, подошла к камину и взяла с полки фотографию своего брата. Черная креповая ткань, укрывавшая портрет, сползла на пол.

— Теперь, Скай, когда ты стал учеником маццери, я расскажу тебе, как именно умер твой дедушка.

Молодой человек вспомнил вчерашнюю беседу.

— Да. Вы говорили, что семью Эмилии предостерегли от возобновления вендетты и что она тогда нашла другой способ.

— Верно. — Паскалин вернула снимок на место и уставилась в зеркало. — Это была очень старая часть обряда пути маццери. На памяти живущих никто ее не исполнял. Но Эмилия помнила, что каждый год в одну-единственную ночь все законы, которые нами управляют, перестают действовать. Это ночь, когда ученик может стать полноправными маццери, если учитель решит посвятить его. И тогда он получит способность покидать тело и охотиться, когда захочет…

Она замолчала, и Скай задержал дыхание. По тону бабушки, по всему ее виду было понятно, что она готовится рассказать что-то важное. Она снова заговорила:

— Это также единственная ночь, когда жертвой не обязательно должны быть звери из долины. Ночь, когда мы можем выслеживать других призрачных охотников.

Скай подался вперед.

— Что?

Она кивнула.

— Да, внучек. Она известна как Битва маццери. Только в эту ночь мы можем выбрать себе жертву. И точно так же, как с животными, если мы убьем кого-либо там, он умрет здесь, в этом мире.

Во рту у Ская пересохло.

— Что это за ночь?

— Здесь мы называем ее Jour des Morts. День мертвых. Кажется, в Англии это День всех душ. Тогда корсиканцы чтят своих покойников.

— И когда она? — хрипло спросил Скай.

Он хотел сплюнуть, но во рту было абсолютно сухо.

— Второго ноября. Через полтора месяца.

— Напомните, чтобы я в ту ночь не ходил на охоту.

Паскалин покачала головой.

— Может статься, у тебя не будет выбора. Как не было у твоего дедушки.

«Еще как будет, потому что я, черт возьми, здесь не задержусь!» — подумал Скай, но затем вспомнил слова бабушки.

Это также ночь посвящения. Единственная ночь, когда он может научиться управлять своим двойником.

Раздираемый противоречивыми мыслями, юноша пробормотал:

— Продолжайте.

— Рассказать осталось немногое. У Эмилии было двое братьев, оба маццери. Они дождались заветной ночи и вышли на охоту. Лука позабыл старую традицию. Или же не верил, что у Фарсезе достаточно сил и желания справиться с ним. — Паскалин вздохнула. — Он ошибался. Они напали из засады в тот самый момент, когда он сам только-только убил зверя и переворачивал его, чтобы узнать, кого пометила смерть. И увидел! Ее голос упал до шепота.

— Увидел самого себя! Свое собственное лицо в морде дикого кабана как раз тогда, когда лезвия топоров вошли ему в спину.

Ошеломленный, Скай выпалил:

— Вы не могли остановить их?

— Меня там не было, — холодно произнесла Паскалин. — Я тогда жила в Париже. Он написал мне о случившемся. И о том, что собирается сделать.

— И что же? — Ужас прозвучал в его голосе, потому что Скай уже знал ответ на вопрос.

— Все, что мог. Он не знал, сколько времени у него осталось. Знал только, что уже мертв. Поэтому Лука отвез жену и ребенка в Англию и спрятал их там под другой фамилией…

— Марч.

— Да. Затем вернулся на Корсику и отомстил за собственную смерть. Прикончил обоих братьев — не на призрачной охоте, а в реальном мире, в маки. Застрелил из дробовика. Его арестовали, когда он направлялся к дому Фарсезе, чтобы расправиться с Эмилией.

Скаю стало дурно. Его дедушка был убийцей. Оба деда были преступниками — он сам видел, как убивал Сигурд. За этим ли он приехал сюда? Неужели именно эта тайна шепчет в его крови? Он, Скай, потомок убийц и по отцовской, и по материнской линии. Юношу передернуло.

— Что с ним случилось?

— Он умер в тюрьме, дожидаясь суда.

Паскалин подошла и снова села рядом с внуком, обняла его за шею и притянула к себе. Он бы мог легко высвободиться. Скай знал, что она сейчас скажет, какое древнее проклятие возродит к жизни.

— Лука умер. Но он не узнает покоя, пока живы Фарсезе. Только ты можешь остановить вендетту. Только ты можешь отомстить за деда. Только ты можешь убить…

— Эмилию? — хрипло произнес Скай.

— Жаклин.

Стало трудно дышать, но бабушка только сильнее сжала Ская в объятиях.

— Обычно женщин не убивают, но они сами определили свою судьбу, осквернив призрачную охоту местью.

Вдруг показалось, что он нашел выход, что может сделать не столь страшный выбор.

— А если Джанкарло?

— Он Орсини, а не Фарсезе. Дальний родственник.

У Ская даже голова закружилась, так отчаянно он пытался придумать какое-то иное решение.

— Но почему Эмилия по-прежнему Фарсезе? Она должна была взять фамилию мужа. Если только… — Он осекся, заметив блеск в бабушкиных глазах.

— Да, Скай. После того как Лука отверг ее, Эмилия не захотела выходить замуж. Но это вовсе не значит, что она не могла родить сына. Ей необходимо было продолжить род… — Глаза Паскалин сверкнули. — Чтобы отомстить! Ради мести она смирилась с позором.

Скай сглотнул слюну.

— Жаклин сказала, что ее родители погибли в автомобильной аварии.

— Это так. Но их дочь выжила и сохранила этот проклятый род, а Эмилия поставила ее на ноги. — Бабушка с такой силой сжала его руку, что Скай испугался, как бы хрупкие старческие кости не сломались. — Теперь ты понимаешь, внучек: Жаклин — последняя в их династии. Убей ее — и она не сможет родить сына! Убей ее — и вендетте придет конец! Убей ее — и с Фарсезе будет навсегда покончено!

— Вы сошли с ума.

С последними словами Скай вырвался наконец из объятий старухи и чуть ли не одним прыжком отскочил в дальний конец комнаты. За закрытыми ставнями текла нормальная жизнь: гудели машины, вещало радио, играла рок-музыка. Люди болтали о какой-то чепухе — о футболе, о выращивании спаржи. Там был его привычный мир. А не здесь, с кровной враждой!

— Почему вы не убьете ее?

Скай услышал, как бабушка вздохнула, и повернулся — в этот момент по ее щеке скатилась слеза.

— Я не мечтаю ни о чем большем. Но в подлунном мире я стара. И даже если еще могу охотиться там, я уже не столь быстра, как раньше. Дух маццери ослабевает. Не так заметно, как увядает это тело, но… — Она снова вздохнула. — Я не убивала уже шесть лет. Я хожу на охоту, потому что должна. Пытаюсь, но ничего не выходит. И кроме того, в Jour des Morts, День мертвых, они будут готовы встретиться со мной. Обе.

Скай не отрываясь смотрел на бабушку. Некоторое время прошло в молчании. Наконец он мягко произнес:

— Я не могу этого сделать.

Разгневанная Паскалин поднялась и утерла слезу.

— Тогда твой дед так и будет ходить по свету и взывать к мести. Вечно! Она пристально посмотрела на Ская и добавила уже не так яростно: — А ты никогда не узнаешь то, чего хочешь больше всего, — как покидать тело в любой момент, когда только пожелаешь.

Он оглянулся.

— Как вы узнали?

— Да у тебя на лбу написано.

— Значит, вы… Не посвятите меня? — выдавил Скай.

— Я — нет. Почему ты, англичанин, считаешь, что можешь выбирать в наших старинных обычаях только то, что тебе нравится? Если уж решил приобщиться к ним, то должен принять все.

Паскалин понаблюдала некоторое время за смятением, отразившимся на лице внука, затем повернулась и медленно направилась в спальню.

— Тебе следует поразмыслить над этим, внучек. Подумай, чем ты платишь и что получаешь взамен. До Дня всех душ еще больше месяца. У тебя есть время.

Она почти дошла до двери, но, услышав полный отвращения голос, остановилась.

— Бесконечные разговоры о смерти — это все, на что способны маццери? А как же жизнь?

Паскалин посмотрела на него.

— Говорят, было время… — Она внезапно замолчала.

— Что? — Скай заметил, как смягчилось ее лицо.

Бабушка прислонилась к косяку и продолжила:

— Это не более чем предание. Были некогда такие маццери, которые не только убивали. Они могли и воскрешать.

Сердце Ская забилось чаще.

— Воскрешать?

— Это просто легенда. И легенда очень древняя. Древнее даже, чем предание об убийстве в День всех душ.

— Расскажите, — с трудом проговорил Скай.

— Их называли маццери сальваторе. — Паскалин задумалась, подбирая нужное слово. — По-английски это будет «спасители». Они могли убить животное, а затем «спасти» его. Вернуть к жизни.

Она чуть заметно улыбнулась.

— Если, конечно, хотели. Единственные маццери, способные выбирать.

— Маццери сальваторе, — произнес Скай нараспев, почти как молитву, затем подошел к бабушке. — Как бы мне побольше узнать о них?

— Узнать? — насмешливо повторила она. — Я ведь сказала, мальчик, это легенда. Если когда-то они и существовали, теперь все сведения утеряны. Они лишь шепот из далекого прошлого.

Паскалин снова повернулась в сторону спальни.

— Поэтому, если не умеешь путешествовать во времени, советую забыть об этом и начать готовиться к отъезду… Или к мести!

Она вошла в комнату и заперла за собой дверь. Скай постоял несколько секунд, глядя на нее, затем побрел к камину. Он нагнулся и, подобрав с пола креповый лоскут, накинул его на портрет дедушки. То ли из-за освещения, то ли из-за водоворота мыслей в голове Скай вдруг уловил в изображении Луки Маркагги кое-что, чего раньше не замечал. Острую тоску в глазах. Он тут же узнал это выражение, так как каждый день видел его в зеркале.

— Ты ведь не смерти жаждал, дед? — мягко сказал Скай. — Жизни. Жизни со своей женой, с сыном. Ты решил отказаться от мести, повернулся к ней спиной. И не увидел топоров убийц.

Он отошел от огня и лег на софу.

«Каким же все оказалось сложным!» — подумал Скай, закрывая глаза.

Если человека убивают в призрачном мире, он умирает в этом, и единственный способ вернуть его к жизни — тот, которым владели маццери сальваторе, — затерялся в веках. Так же как и истоки древней вендетты.

Скай перевернулся на бок. Бывало ли, чтобы он так уставал? Но сон бежал от него. В голове крутились образы, он думал об обещанном знании, о цене, которую придется за него заплатить. Затем внезапно все мысли пропали, осталась только одна — о последних словах Паскалин, прозвучавших как насмешка: пусть готовится к мести, если не может пробраться в прошлое и там обрести утраченные знания.

Скай резко сел на софе.

— Но я могу путешествовать во времени, — прошептал он.

ГЛАВА 9

ВЫЗОВ

Скаю необходимо было найти укромное местечко, где его никто не побеспокоит и где он сможет собрать камни.

Он начал поиски с библиотеки. Путеводители хороши только для туристов — в них описываются города, популярные маршруты, дешевые гостиницы, кафешки, в которых вам подадут самые вкусные оладьи из каштановой муки. Как ни странно, в них не было перечня мест, наиболее удобных для контакта с мертвецами. Местные подробные карты, что принес Скаю старенький библиотекарь, оказались более полезными, но в то же время только запутали дело. В Южной Корсике не было недостатка в пустынных местах. Собственно говоря, нашлось множество низин, где скрывалась одна-единственная деревенька, а то и вовсе не заселенных. Тут же были горы, покрытые лишь зарослями маки и козлиным пометом. Ская интересовали речные долины — то, что ему требовалось, можно найти в русле рек и ручьев. Но и таковых на карте было предостаточно.

«Выбор слишком велик», — подумал он, кусая нижнюю губу.

Хоть бери булавку и наудачу втыкай в карту!

Скай откинулся на спинку стула, вздохнул — библиотекарь за своим столиком оторвался от газеты и свирепо посмотрел на него.

«Ах ты, старая французская галоша, — подумал Скай, — здесь ведь читальня, а не церковь. Уж и дышать громко нельзя!»

За несколько часов, проведенных в зале, Скай не замечал, чтобы старик пошевелился, однако, похоже, раздражение вернуло того к жизни. Библиотекарь встал, обернулся к стене и протянул руку к календарю. Скай обратил внимание, что на нем по-прежнему значится août, — август, а на картинке изображены купальщицы на живописном пляже. Сняв календарь, пожилой мужчина перевернул страницу, повесил его обратно на крючок, а затем сел на свое место и с чувством исполненного долга вернулся к изучению газеты.

«Поздновато опомнился, приятель», — подумал Скай: на дворе стояла середина сентября.

И тут он заметил обновленную фотографию.

На ней был изображен менгир. Скай мгновенно узнал его — этот камень он видел раньше в пламени дедовской зажигалки. Пусть даже на календарном снимке рядом не сидел воющий на луну волк.

Скай взял со стола один из путеводителей. Он уже проглядывал их и нашел множество изображений мегалитов, но не встретил ни одного, похожего на тот, из видения. В брошюре говорилось, что сотни подобных сооружений были высечены из гранита и установлены на Корсике предположительно в то же время, что и Стоунхендж, — примерно за два тысячелетия до нашей эры. И вероятно, с той же самой целью — поклонения мертвым, — хотя уверенности в этом не было.

Скай снова листал книги, рассматривая фотографии, но не встречал той, что украшала календарь на стене. Поднявшись, он подошел к столу библиотекаря. Вблизи он разглядел грубо вырезанное на камне изображение — человеческое лицо у верхушки менгира и под ним нечто, напоминающее меч.

Старик с недовольным ворчанием отложил газету. Скай улыбнулся самой своей обаятельной улыбкой.

— Excusez-moi, monsieur, — произнес он на «правильном» школьном французском. — Où est là?[20]

Библиотекарь обернулся, глянул на календарь и, пробурчав что-то неразборчивое, вернулся к чтению.

— Pardon? — переспросил Скай.

— Филитоза, — сказал тот.

— Ничего сложного, — отворачиваясь, пробормотал по-английски Скай.

Теперь он знал, где искать менгир. Филитоза, если верить путеводителям, — одна из самых известных достопримечательностей Корсики — находится недалеко от Сартена.

— Attendez![21]

Скай подумал, что библиотекарь услышал его, и обернулся, ожидая замечания в свой адрес. Однако старик снова, скосив взгляд, смотрел на фотографию, на надпись мелкими буковками, которую Скай не мог разобрать.

— Non, — сказал наконец корсиканец, повернувшись и взяв в руки газету, — pas Filitosa.[22]

Он добавил что-то неразборчивое.

— Comment?[23]

Библиотекарь раздраженно черкнул что-то на обрывке бумаги и швырнул Скаю.

— Merci, — весело поблагодарил он и пошел к своему столу.

На листочке было написано «Каурия». Скай снова полез в путеводитель и обнаружил, что Каурия находится примерно в десяти километрах.

Он свернул карты, сложил в стопку справочники, взял все в охапку и свалил на стол библиотекаря. Тот неодобрительно поцокал языком, пожал плечами и принялся сортировать книги. Затем что-то пробормотал, но Скай уже отвлекся на фотографию.

— Это не меч, — сказал он, глядя на менгир. — Это копье. Руна Иса.

— Comment?

Пытаться объяснить значения рун старому библиотекарю не имело смысла. Это было бы довольно трудно сделать и по-английски, а уж по-французски и подавно. Достаточно и того, что он сам понял толкование символа: Иса — вызов.

Скай посмотрел на библиотекаря.

— Спасибо за неоценимую помощь.

Пожилой мужчина недостаточно хорошо владел иностранным языком, чтобы уловить нотку сарказма.

— Куда вы направляться? — спросил он.

— В Каурию, — улыбнулся Скай.

Но как туда попасть? В путеводителях говорилось об экскурсионных турах, но они, скорее всего, организовываются только летом. Да и в любом случае, если бы он сел в экскурсионный автобус с рюкзаком, а затем, по окончании тура, не вернулся, его бы сразу бросились искать — как же, пропал молодой англичанин! Рейсовые автобусы, как успел заметить Скай, ходили нерегулярно и доверия не вызывали. Можно было бы попробовать добраться автостопом, что он частенько практиковал на родине, но здесь Скай ни разу не видел голосующих, так что предположил, что на Корсике водители не склонны подбирать попутчиков.

И тут он услышал позади нарастающий рев. Звук становился все ближе. Скай обернулся, отступил на обочину, и мимо пронесся мотороллер.

Он улыбнулся.

В агентстве по прокату едва взглянули на его удостоверение личности, не обратили внимания, что водительские права ученические и, более того, что указанная в них фамилия — настоящая фамилия Ская — отличается от выдуманной фамилии на банковской карте. Парень, обслуживавший его, был слишком занят флиртом с секретаршей и не глядя протянул Скаю копию договора, кинул ключи и указал на маячившего на улице механика. Тот неразборчиво пробормотал какие-то предписания, но Скай его практически не слушал. Когда ему было тринадцать, они с Кристин провели целых две недели в большом загородном доме, который снимала мама кузины. В гараже стоял мотороллер, и, невзирая на строгий запрет, все эти дни они как сумасшедшие носились на двухколесной машине по окрестным полям и лесам.

Воспоминания о тех временах вернулись, едва Скай оседлал серебристый мотороллер. С ними пришли и другие. «Где же сейчас Кристин?» — гадал Скай. Последний раз он видел кузину, когда та явилась в надежде заполучить назад руны и дневник. Затем встретился с ней еще раз, в лесу, хотя то была уже не совсем Кристин, а рысь, ее двойник, который «позаимствовал» Сигурд. Тогда от этого слова мурашки побежали по телу. То же случилось и сейчас в тот самый момент, когда Скай резко вильнул в сторону, чтобы не задавить выскочившую на проезжую часть женщину.

Скай благополучно обогнул скопление машин и покачал головой. Он предпринял путешествие, которое привело его в мир призрачных охотников и вековой кровной вражды; столкнулся с вендеттой и еще одним своим предком, жаждавшим отмщения. Если вспомнить прошлое, то в конце концов после многих страшных событий Скай все же нашел способ помочь Бьорну. Сможет он разрешить и эту запутанную ситуацию. Нужно только верить, что выбранный им извилистый путь — столь же извилистый, как узкие улочки Сартена, — так или иначе приведет к Кристин и она вновь обретет свободу.

Скай притормозил возле хостела, вновь порадовавшись принятому решению не останавливаться у Паскалин. Пусть она не заговаривала больше о своем предложении и о том, что требовала взамен, но молчание было красноречивее любых слов. Скай ушел от бабушки сразу же, как только проснулся. Да и как бы он объяснил то, что собирается сделать?

Он зашел в свою комнату, сложил и приторочил к рюкзаку кровать-скатку и спальный мешок, проверил, захватил ли с собой смену белья, спортивный свитер, фонарь и дедовскую зажигалку. Администратор разрешил оставить остальные вещи в камере хранения.

В супермаркете на окраине города Скай купил моток эластичной веревки, чтобы стянуть рюкзак, и запас еды на неделю. Багажник наполнился сыром, крекерами, салями, шоколадом, консервированными фруктами. Воду, решил Скай, он легко найдет в любом месте. Врубив двигатель, он помчался по дороге в сторону Каурии.

Далеко уехать не удалось. Мотороллер оказался больше и мощнее того, на котором он ездил, когда ему было тринадцать. Кроме того, тогда он гонял по лесным и полевым грунтовкам и падение не грозило серьезными повреждениями. Местные же дороги постоянно виляли, то и дело ныряли под горку и снова шли вверх; периодически на них попадались засыпанные гравием участки, поэтому ехать приходилось довольно медленно. В последние дни стало прохладнее — лето начинало сдавать позиции, — но Скай так крепко вцепился в руль, что очень скоро весь взмок под плотно прилегающим, целиком закрывшим лицо шлемом, который заглушал даже треск двигателя.

Из-за этого он и не услышал, как его догнали. Сосредоточившись на дороге, Скай не смотрел в боковые зеркала, поэтому не замечал преследователей до тех пор, пока не почувствовал легкий толчок справа. Ошеломленный, он повернул голову и увидел совсем рядом Жаклин Фарсезе. Длинные черные волосы развевались по ветру, шлем висел на руле. Скай подался чуть в сторону.

— Что вы делаете? — прокричал он.

Девушка мчалась почти по самой обочине, посыпанной гравием, но, казалось, ее это вовсе не заботило, как и приближающийся поворот. Взгляд ее был устремлен на Ская. Она наклонила голову, как будто не расслышала вопроса. Возможно, так и было.

— Вы хотите поговорить? — крикнул он уже громче.

Жаклин пожала плечами — значит, на этот раз услышала. Затем, когда они бок о бок миновали поворот и Скай хотел уступить ей дорогу, девушка кивнула влево. Он повернулся…

Прямо по центру дороги ехал Джанкарло. Он также был без шлема, но черные прилизанные волосы практически не шевелились. Как и Жаклин, он глядел не отрываясь на Ская, но не в пример более свирепо.

Тот вильнул вбок, уходя от Джанкарло и вынуждая Жаклин съехать на гравийную обочину, затем бросил мотороллер влево, так что разгоряченному корсиканцу пришлось выскочить чуть ли не на встречную полосу. По ней на большой скорости двигался автомобиль. Водитель отчаянно засигналил, одновременно мигая фарами. Джанкарло добавил газу и с ревом пронесся мимо Ская, едва не задев его переднее колесо, после чего пристроился спереди.

«Вот дерьмо, — подумал Скай, сбавляя скорость, — они с ума посходили!»

Жаклин также замедлила ход и теперь сидела у него на хвосте. Скай оказался заперт в «коробочку». Джанкарло трижды махнул рукой в направлении обочины и притормозил, вынуждая Ская сделать то же самое.

«Чертов придурок!» — подумал он, но делать было нечего — пришлось свернуть на гравий, отделявший дорожное полотно от практически отвесной каменной стены. Все трое остановились, заглушили двигатели и поставили мотороллеры на подножки. Скай сдернул с головы шлем.

— Что это вы затеяли? — крикнул он.

Взобравшийся на сиденье задом наперед Джанкарло в кожаной куртке, усыпанной цепями и кнопками, скривил губы в насмешке и что-то изрек.

— Что ты сказал?

— Он говорит, что ты ездишь на байке, как старая женщина, — ответила за него Жаклин. — И это так.

Скай обернулся. Девушка приближалась, сложив руки на груди.

— Да что вы! А вы, наверное, из корсиканского филиала «Ангелов ада»?[24]

Жаки в упор посмотрела на него.

— Ты должен уехать.

— Я пытался.

Она покачала головой.

— Уезжай. С Корсики.

— Да не волнуйтесь вы так. Уеду. Просто сперва мне нужно кое-что сделать.

— Что именно? — В ее темных глазах промелькнул страх.

— Ничего такого, что бы касалось вас.

— Не увиливай! — крикнула девушка. — Я знаю, зачем ты здесь, Маркагги. Я знаю, почему ты охотишься с лысой. Я знаю, что ты пытаешься узнать.

— Неужели?

— Она ведь тебе рассказала? О Jour des Morts? О том, что происходит тогда?

— Посвящение? Да, она говорила.

Скай оглянулся. Джанкарло по-прежнему молча сидел и смотрел на него. Скай снова повернулся к Жаки.

— В эту ночь ученики становятся настоящими маццери?

Девушка кивнула.

— Но она ведь рассказывать тебе и что-то еще?

Как ни старался Скай скрыть, девушка поняла, что ему все известно. Внезапно она сорвалась на крик:

— Уезжай, мальчик из Англии! Я просила тебя прежде. Я говорю тебе сейчас… Ты теперь знаешь. Ты должен покинуть Корсику.

— Не могу, — ответил он. — Не сейчас. Мне нужно кое-что сделать.

Жаклин уставилась на него долгим взглядом, затем кивнула. Но не Скаю. Он почувствовал движение за спиной и обернулся. Джанкарло наконец слез с мотороллера и направился в его сторону.

— Я сказала ему, — произнесла девушка, не двигаясь с места.

— Что? — спросил Скай.

Джанкарло между тем остановился на расстоянии нескольких футов от него, и Скай смог заглянуть ему в глаза. Дружелюбием там и не пахло.

— Вы сказали ему, что я видел на охоте?

— Нет. Я сказала ему, что ты трогал меня… Вот здесь. — И она коснулась левой груди.

— Вы что? — изумился Скай.

Джанкарло в это время бросился к нему, намереваясь схватить обидчика сестры.

Это было ошибкой с его стороны. Поскольку семья Марчей регулярно переезжала с места на место и Скай вынужден был так же регулярно менять школы, ему приходилось драться на каждом новом месте. Учился выходить из конфликтных ситуаций он быстро, особенно когда противники бывали старше и выше; как и Джанкарло — на пару дюймов выше и, вероятно, на столько же лет старше. Урок номер один: не дерись со старшими врукопашную.

Скай быстро уклонился, затем ударил парня кулаком — коротко и сильно — в живот и попятился. Джанкарло согнулся — на мгновение у него перехватило дыхание. Но Скай знал, что так просто он не отступится.

— Скажите ему, что это неправда, — крикнул он девушке.

— Пообещай, что уедешь отсюда.

Тем временем корсиканец пришел в себя. На этот раз он не стал бросаться на противника очертя голову, а принял некое подобие боевой стойки — одна рука со сжатым кулаком на уровне груди, вторая опущена к бедру. Скай тоже занимался боевыми искусствами. Недолго, но достаточно для того, чтобы сразу распознать такого же, как и он сам, любителя в этом деле.

Джанкарло ударил ногой, целя противнику в голову. Скай легко увернулся и метнулся к отвесной стене, но тут же осознал свою ошибку и отступил назад. Чтобы рассчитывать на успех, требуется пространство, нельзя прижиматься к скале. Джанкарло наступал, молотя руками и ногами. Скай по-прежнему уклонялся от ударов. Один, весьма болезненный, в плечо он все же пропустил, большинство же не достигало цели. Джанкарло терял силы, и вскоре его дыхание стало неровным и прерывистым. Увидев это, Скай перестал отступать и быстро шагнул вперед. Еще одно правило, усвоенное им за время бессчетных стычек на школьных дворах, гласило: хороший удар кулаком может оказаться чертовски болезненным — причем и для бьющего тоже. Подобный выпад даже грозит переломом. Поэтому он нанес удар — мощный удар в подбородок — тыльной стороной кисти. Джанкарло с очумелым взглядом распластался на земле. Скай отошел на шаг, повернулся к Жаклин и крикнул:

— Может, хватит?

Она нервно кусала губы, и Скай заметил, что теперь во взгляде ее сквозит отчаяние. Он легко распознал его.

— Пожалуйста, — произнес он чуть ли не умоляюще, — давайте прекратим.

Девушка уже открыла рот, чтобы ответить, но тут Скай увидел, что она смотрит мимо него и ее глаза расширены от страха.

— Non! — закричала она. — Giancarlo, non! Arréte! Arréte![25]

Скай оглянулся. Корсиканец поднимался с земли, сжав в правой руке нож.

— Arréte! — снова крикнула Жаклин.

Но ее кузен не остановился, он целеустремленно шел вперед, играя клинком. Движения были четкими и выверенными — парень явно знал толк в обращении с холодным оружием.

— Tante,[26] — глумливо усмехнулся он, размахивая ножом, словно приглашая противника подойти ближе.

Скай, заворожено глядя на оружие и подняв руки в слабой попытке защититься, отступал неровной походкой. Джанкарло теснил его к каменной стене.

И тут ситуация переменилась — из-за лезвия, точнее, из-за упавшего на него луча света. В мелькнувшей вспышке Скай увидел другое оружие — боевые топоры и наконечники копий. Увидел своего предка Бьорна и вспомнил, как тот разил врагов. Нет! Не вспомнил — почувствовал. Шевеление внутри, будто живое существо пробивает себе выход наружу. Такова была цена, которую приходилось платить за возвращение в прошлое. После того как Скай побывал в шкуре своего предка, тот постоянно находится где-то совсем-совсем рядом, и от него невозможно избавиться. И на один краткий миг Скаю стало страшно. Не за себя — за человека, угрожавшего ему ножом, потому что Бьорн, руководивший сейчас его поступками, собирался выхватить нож у Джанкарло и перерезать тому горло.

— Ну, давай.

Скай улыбнулся, прекратил пятиться и встал в расслабленной позе, позволяя противнику приблизиться. Голос его теперь напоминал рычание, исходящее откуда-то из глубины глотки.

— Давай, я жду.

Но тут в схватку вмешалась Жаклин. С криком «Уйди!» она бросилась к Джанкарло и схватила его за руку, в которой был зажат нож.

Еще одно короткое мгновение — и Скай сделал бы это: выхватил кинжал и прирезал обоих. Но рычание смолкло, затаившись там же, откуда явилось, и он быстро пошел к своему мотороллеру. Тот завелся только со второй попытки. Юноша убрал подножку и только тогда оглянулся. Жаклин как-то ухитрилась отобрать у брата оружие и теперь отшвырнула его метров на двадцать в сторону. С яростным воплем Джанкарло бросился подбирать его.

— Уезжай! — крикнула она. — Уезжай и не возвращайся!

Корсиканец тем временем добрался до ножа.

— Нет, — ответил Скай, — не сейчас.

— Тогда ты умрешь. Если останешься здесь в Ночь мертвых — присоединишься к ним.

Скай взглянул на ее кузена: тот подобрал клинок, выпрямился и устремил на врага яростный взгляд. Не обращая на него внимания, Скай заглушил двигатель.

— Откуда вы знаете?

— Потому что я убью тебя, — сказала девушка. — Я убью тебя в том мире, и мне не придется отвечать за свой поступок. Этот мир — Корсика, — он мой. Мой, англичанин, а не твой! Я убью тебя ради своей семьи, ради всех моих родичей, у которых жизни забрали вы, Маркагги!

Скай почувствовал, как глубоко-глубоко внутри что-то колыхнулось. И на сей раз это был не Бьорн. Иная кровь, новые тайны.

— Не сможешь, если я убью тебя раньше, Фарсезе! — произнес он чужим голосом.

Джанкарло бросился на него, но, когда их разделяло всего пять метров, Скай крутанул ручку газа, мотороллер проехал несколько метров на заднем колесе и с ревом помчался по дороге.

Шлем надевать было некогда, и он так и остался висеть на руле. Ветер освежал разгоряченное лицо по мере того, как Скай все увеличивал скорость. Хотелось убраться как можно дальше, как можно быстрее — и от психа с ножом, и от нее… И от того всколыхнувшегося чувства, которое родилось в каких-то потаенных уголках в тот момент, когда Жаклин бросила ему вызов.

Без шлема Скай сразу уловил позади жужжание мотора и, обернувшись, увидел, что преследующий его мотороллер находится еще более чем в ста метрах позади. Впрочем, ездока Скай узнал тут же.

Он до предела выкрутил ручку газа, заставляя двигатель работать на максимальных оборотах. Скай и до этого ехал с приличной скоростью, теперь же он просто летел, вперед и вперед, почти не притормаживая на поворотах. Однако он понимал, что уйти от погони не сможет. Его арендованная машина модели прошлого года была уже порядком потрепана, в то время как Джанкарло очень бережно относился к своему мотороллеру. Это было понятно и по сиянию хромированных поверхностей, и по чистому звуку, с которым работал двигатель.

Преследователь догонял. Скай теперь периодически бросал быстрые взгляды в зеркало, не осмеливаясь оглянуться, так как дорога изобиловала поворотами. То, что еще недавно казалось маленьким черным пятнышком в углу зеркала, постепенно заполняло его целиком, становясь все больше всякий раз после того, как очередной изгиб или спуск на короткое время скрывал его из виду. Когда Скай решил, что преследователь уже висит у него на заднем колесе, он заставил себя оглянуться. На самом деле их разделяло несколько метров, но и на таком расстоянии Скай увидел, что в зубах у Джанкарло зажат нож.

Почти одновременно они вошли в правый поворот, причем Скай наклонил машину так низко, что едва не вылетел из седла. Сразу же за ним их ждал поворот в противоположную сторону. Джанкарло прибавил газу, и теперь они мчались колесо в колесо. Выкрутив руль влево, Скай, сильно рискуя, подрезал противника, не позволив тому вырваться вперед. На прямой участок трассы они вылетели одновременно и… Одновременно увидели несущийся навстречу посреди дороги огромный грузовик.

Они разделились. Скай ушел вправо, Джанкарло бросил машину влево. Водитель грузовика отчаянно сигналил, когда ездоки пролетали мимо, едва разминувшись на узкой дороге. Колеса мотороллеров громко хрустели по обочине. На несколько мгновений Скай позабыл про преследователя, сосредоточив все внимание на попытках удержаться на ненадежном гравии. Заднее колесо повело. Скай перенес вес тела вперед, но слишком быстро и, почувствовав, как забуксовало переднее колесо, откинулся обратно. Покрышки пронзительно взвизгнули, вокруг взметнулись мелкие камешки, но каким-то образом Скаю удалось удержать машину, и теперь он снова мчался вперед.

Он слышал, как заскрежетали тормоза тяжелого грузовика, и, глянув в зеркало, увидел облако пыли, поднятое огромными колесами. Мгновение ничего видно не было, а затем, словно чертик из табакерки, из завесы выскочила серебряная машина Джанкарло.

Скай снова гнал с максимальной скоростью, до предела выкрутив рукоять газа и периодически переключая передачи. Рев сзади все нарастал, Джанкарло был уже совсем близко. И вот они, словно в синхронном танце, одновременно поворачивают и ныряют под горку. Со стороны их можно было принять за соревнующихся приятелей, вот только в зубах одного зажат кинжал.

Бок о бок они вошли в левый поворот, такой крутой, что обоим пришлось притормозить. Скай наклонился так сильно, что лицо его оказалось совсем близко к лицу Джанкарло, враги посмотрели друг другу в глаза, и Скай с трудом выдержал полный фанатизма и безграничной уверенности в себе взгляд. Он первым вернулся обратно к дороге и на полсекунды раньше увидел раскуроченный асфальт. Предупреждающий знак на такой скорости ни Скай, ни Джанкарло, скорее всего, просто не заметили.

Левая сторона дороги была перекопана, и специальные оранжевые конусы огораживали участок работ, оставляя для проезда одну полосу. До них оставалось ярдов пятьдесят, и расстояние стремительно сокращалось. Впереди последняя машина проехала этот участок, и за ней зажегся красный свет. В этот момент Скай ударил по тормозам, и мотороллер вильнул в сторону. Когда же мимо пролетел Джанкарло, Скай изловчился и пнул ногой заднее колесо его машины. Даже не пнул, слегка подтолкнул, но этого оказалось достаточно.

На какой-то момент оба закачались, как пьяные. Скай и Джанкарло изо всех сил пытались вернуть контроль над машинами. Скаю это удалось. Джанкарло же, которому приходилось еще следить за тем, чтобы не вылететь на перекопанный участок, — нет.

Серебристый мотороллер выскользнул из-под седока, и через мгновение корсиканец летел следом за своей машиной, сшибая оранжевые конусы, которые, словно кегли, разлетались в разные стороны. На краткий миг оба, и ездок и машина, приняли вертикальное положение, как будто Джанкарло пытался исполнить головокружительный трюк и на ходу вскочить в седло. Наконец мотороллер с громким скрежетом врезался в самосвал; Джанкарло ударился о деревянную изгородь, с глухим стуком отлетел в гору песка и замер.

Скай затормозил, поставил машину на подножку и бросился к поверженному противнику. Следом кинулись выскочившие из машин водители и дорожные рабочие.

Джанкарло лежал на куче песка, широко раскинув руки. Кожаная куртка была разодрана в клочья, но все же в значительной мере она защитила хозяина от серьезных повреждений. Однако не смогла спасти его правую ногу, которая теперь под невероятным углом торчала из-под тела бедняги.

Правая нога. Скай тут же вспомнил удар, который нанес во время охоты. Юноша заглянул в глаза Джанкарло, широко раскрытые от боли. И так же как тогда в глазах дикого зверя он увидел лежащего перед ним человека, так и в глазах Джанкарло на кратчайший миг разглядел образ зверя.

Вокруг быстро собирались люди. Один мужчина с криками «Médecin! Médecin!»[27] прокладывал себе путь к пострадавшему. Скай услышал нарастающий рев мотороллера и решил не задерживаться. Он осторожно выбрался из толпы. Двигатель был включен, поэтому оставалось только убрать подножку и выжать газ. Через мгновение Скай выехал на дорогу.

ГЛАВА 10

КАМНИ

«КЧВМЗ?» — подумал Скай.

Действительно, куда, черт возьми, его опять занесло? В крошечную точку на карте под названием Каурия. Куда никто не приезжает, за исключением, вероятно, летних месяцев, да и тогда туристы высыпают из автобуса буквально на несколько минут, чтобы сделать пару снимков и отправиться дальше. Зачем кому бы то ни было задерживаться здесь дольше, даже когда солнце стоит высоко и десятки людей вокруг щелкают затворами камер? А уж тем более когда холодный пронизывающий ветер шумит в ветвях сосен, заставляя их говорить разными голосами; когда низкое небо вот-вот снова разразится дождем, а единственное убежище, какое можно найти, — это гробница.

Скай исследовал шесть гранитных плит, которые, если верить путеводителю, являлись дольменом, захоронением некоего давно умершего вождя. Судя по всему, в округе сооружение было известно под названием Горн Дьявола, что спокойствия Скаю отнюдь не добавляло. Он представлял себе, откуда взялось такое название, каким-то образом чувствовал это. Может быть, причиной тому была общая атмосфера дня, этот ветер, холод, уединение, но место производило очень странное впечатление.

Скай вздохнул. Он еще даже не добрался до конечного пункта своего путешествия. Судя по надписи на указателе, оставалось пройти еще двести метров вверх по холму. Скай оглянулся на небольшую парковку. На ней стояла скамейка под покатой крышей и табличкой с кратким очерком по истории здешних краев. Слова. Некоторые даже на английском. Можно было бы вернуться туда, перекусить и подождать. Только чего? Автобуса с гидом?

«Черт возьми, — подумал Скай, — я же уже здесь. Могу спокойно двигать дальше».

Подхватив рюкзак, он последовал в направлении, указанном стрелкой.

Перевалив через вершину холма, Скай увидел их — ряды безмолвных гранитных менгиров. Он сделал глубокий вдох и почувствовал запах железа. Нет, не металла. Это был привкус крови. Ощущение длилось не больше секунды, после чего исчезло, и его сменил неотступный аромат маки, смешанный с запахом дождя.

Скай содрогнулся и на мгновение закрыл глаза. Когда же снова открыл их, ему показалось, что мегалиты стали ближе. Он сделал шаг назад. Менгиры были немногим выше его, да и шириной они соответствовали его телу, тем не менее Скай чувствовал себя среди них карликом.

Он пересчитал камни. Двадцать два, все примерно в человеческий рост, все высечены из одинакового серого гранита.

Что-то знакомое напомнило Скаю это число — двадцать два. Он сообразил: ровно две футбольные команды.

— Англия против Франции. Счет три — ноль, — рассмеялся он.

Или попытался рассмеяться. По крайней мере, произнес эти слова громко.

Скай снова вздрогнул, нервно оглянулся и быстро перевел взгляд обратно на ряды менгиров. Показалось ему или же они действительно стали еще ближе? Только у двух было некое подобие лиц: впадины на месте глаз, вертикальный выступ, обозначающий нос, разрез рта. Один мегалит он уже знал по календарю в библиотеке и по своим видениям. Глубоко вдохнув, Скай сделал несколько шажков к нему.

— Так, стало быть, ты здесь командир? — спросил он неуверенно.

«Это просто смешно, — подумал Скай. — Что, если кто-нибудь увидит, как я тут разговариваю с каменной статуей? Конечно, решат, что я сумасшедший».

Следом пришла еще более неприятная мысль: «А вдруг кто-нибудь из них ответит?»

Он внимательно всмотрелся в изображения на менгире. Грубо высеченное в камне лицо, но не только… Скай увидел рисунок, который, собственно, и привел его сюда, — копье руны Иса.

Конечно, это была не руна. Скай никогда не слышал, чтобы на Корсике пользовались руническим письмом. Рун здесь не знали, даже если викингам и случалось когда-либо приставать к этим берегам. И в любом случае менгиры появились в век мегалитических сооружений, то есть примерно за две тысячи лет до возникновения рун. Но каким-то образом — Скай чувствовал это — идея, заложенная в изображении, была одна. Кто-то вырезал на камне рисунки. Рисунки, имеющие особое значение.

— Руны, — пробормотал Скай.

Он посвятил их изучению все лето, стремясь свободно владеть этой удивительной силой, которая неожиданно вошла в его жизнь. Он читал о рунах в книгах, в Интернете, спал, положив их под подушку, садился под дерево, зажав их в руке и медитируя над множественными значениями каждой, но в конце концов решил оставить это занятие, поскольку его камни принадлежали Сигурду, были его инструментом. Посредством их дед контролировал Ская, и бесполезно было сражаться против него его же оружием. Скай закопал руны, чтобы ими не смогли воспользоваться ни дед, ни он сам. Однако теперь они снова ему понадобились. Нет, не они. Ему не нужны руны Сигурда, нужны собственные. И первая была сейчас здесь, перед ним.

— Иса, — громко произнес Скай, — руна поиска. Руна вызова, который мы принимаем во всеоружии.

Он услышал дождь еще до того, как упали первые капли и вода сплошной пеленой накрыл маки. Запрокинув голову, Скай подставил лицо ливню и, даже закрыв глаза, видел горящую линию Исы. Очертания копья Гунгнира, могущественного оружия Одина, которое не знало промаха. Но оно, припомнил Скай, предназначалось не только для убийства.

Копье перед его мысленным взором начало меняться. Железный наконечник растворился в древке, оно, в свою очередь, трансформировалось в крепкую деревяшку, шест, на который опираешься при ходьбе по пересеченной местности. Превращение на этом не закончилось — форма и дальше менялась, палка изогнулась и застыла в виде пастушьего посоха. Иногда, когда необходимо, он мог служить оружием — отгонять от стада хищников, — но, как правило, это был всего лишь полезный инструмент.

Его инструмент, не Сигурда.

Скай еще минуту постоял с запрокинутым лицом, позволяя дождю смыть остатки посетившего его видения. Когда оно полностью рассеялось, Скай отвернулся от мегалитов, даже не поглядев на них. Он получил все, в чем нуждался, — подтверждение тому, что видел в библиотеке. Первая руна — Иса, вызов. Остальные он найдет впереди, за рядами застывших менгиров, в местности, которая была, если верить карте, необитаема и пронизана вдоль и поперек реками и ручейками.

Забросив на спину рюкзак, Скай двинулся в направлении отвесной скалы, видневшейся в дальнем конце поля с менгирами. Позади и внизу остались дорога, по которой он приехал, и мотороллер; они уже не были видны из-за дерева и груды срубленных сосновых веток. За сломанной оградой, последним признаком человеческой деятельности, тропинки сделались у́же, как будто ходили по ним в основном не люди, а звери. Заросли маки подступали все ближе, цепляясь корягами за толстые носки и норовя уколоть шипами незащищенную кожу под джинсами. Подъем был достаточно крутым, и, невзирая на холодный дождь, к тому времени, как добрался до отвесной скалы, Скай весь вспотел.

Вдоль скалы пройти можно было в обе стороны. Скай рискнул повернуть налево. Касаясь одной рукой отвесной стены, он довольно скоро добрался до расщелины, вход в которую перекрывали колючие кусты, а под ногами громоздились отвалившиеся от утеса глыбы. Проход напоминал туннель, и в конце его виднелся свет. Поскольку Скай не представлял себе отчетливо, куда направляется, он решил попробовать этот путь и полез в расщелину, перебираясь через груды камней.

Это не был туннель в буквальном смысле слова: стены не смыкались над головой, однако сужались достаточно, чтобы свет практически не проникал внутрь, и Скаю приходилось двигаться на ощупь. В какой-то момент ему послышался шелест в темноте, и юноша попытался припомнить, не говорилось ли в путеводителе о скорпионах или змеях. Однако, несмотря ни на что, он продолжал свой путь, пока наконец проход не стал просторнее.

Скай выбрался наружу и замер перед открывшейся картиной. Дождь прекратился. Гранитная скала, через которую он прошел, ширмой закрывала долину, раскинувшуюся сейчас перед взором. Она стремительно расширялась в обе стороны, простираясь к видневшимся в отдалении вершинам.

«Вот куда я должен идти, — подумал Скай, — в горы».

Такие же горы, как в Норвегии. Он почувствовал, как глубоко внутри что-то зашевелилось, встрепенулась родовая память, но не мог заставить себя шагнуть вперед. Он опустил взгляд: одна нога еще скрывалась в тени скального туннеля, другую освещало солнце, висящее над долиной. Скай будто стоял одновременно в двух мирах, и нужно было сделать всего одно движение, чтобы покинуть один мир и оказаться в другом. Дорога, оставшаяся позади, вела в конце концов домой, к прежней нормальной жизни. Она манила его, и все, что Скаю требовалось, — просто развернуться на сто восемьдесят градусов.

Он почти сделал это. Но в последний момент не смог. К чему он вернется? К родителям — да. Но к нормальной ли жизни? Таковой у него уже не будет. Она закончилась в тот момент, когда мешочек с рунами вывалился из потайного отделения морского сундука и двойник его деда явился на зов — явился, а затем похитил тело Кристин. Если Скай повернет обратно, у него не останется выбора. Скаю не под силу одолеть Сигурда, он вынужден будет присоединиться к нему. К ним.

Юноша переминался с ноги на ногу, балансируя между двумя мирами. Впереди лежали неизвестность и одиночество; позади — семья и тот, кто дергал за все ниточки.

— Англия — три, Франция — ноль, — произнес Скай и шагнул в неизвестность.

Он был уверен лишь в одном: до сих пор стоявшая перед мысленным взором руна — первая, которую предстоит вырезать. И единственная, которую он пока узнает. Его собственная руна, не Сигурда.

Иса, руна поиска.

Скай поднимался все выше, преимущественно по узким, крутым и извилистым козьим тропам. Через час он миновал несколько низкорослых сосен — последнее укрытие от холодного дождя, который налетел, вымочил его и ушел дальше. А затем деревья остались позади, и вокруг воцарилось разнотравье. Спустя еще час, заметно приблизившись к горным пикам, Скай обнаружил, что и обширному зеленому морю пришел конец, оно уступило место граниту.

А вскоре Скай увидел нечто, и ощущение дежавю, не отпускавшее с того самого момента, когда он почувствовал запах крови у менгиров, и не исчезнувшее, как бывало прежде, через несколько секунд, но продолжавшее нарастать по мере продвижения в долину, моментально стало вдвое сильнее.

Каменная складка выступала из утеса, образуя что-то вроде стенки длинной палатки. Палатки, сделанной не из ткани, а из каменного массива, отделившегося от материнской скалы в результате миллионов лет воздействия ветра, дождя и естественных водных потоков. Образование само по себе было необычным — подобное могли бы сотворить сказочные гномы, — но по мере того, как Скай замечал новые детали, его глаза все больше расширялись от удивления.

Длинная передняя и боковые стены каменной «палатки» были сложены из грубо обтесанных неправильной формы блоков, скрепленных раствором. Неизвестный строитель уложил глыбы таким образом, что они сходились наверху, образуя подобие скатной крыши. Примерно посередине ближайшей к Скаю стены имелось квадратное отверстие, своего рода окно, а почти непосредственно под ним прямоугольник входа с кое-как сбитой из досок дверью.

Скай стоял и смотрел на чье-то жилище.

— Эй, — сказал Скай, и звук его голоса тут же подхватил и унес прочь ветер. — Есть кто-нибудь?

К входу вела лестница, но человек сделал ее или же постаралась природа, сказать с уверенностью Скай не мог. Он поднялся по ступеням, задержался у порога и снова крикнул: «Эй!» На этот раз будто послышался ответ, и Скай в испуге отступил. Но то оказалась просто причудливая игра ветра и камня, всего лишь эхо. Тяжело дыша, юноша толкнул дверь. Она открылась.

Ужасная вонь! Изнутри накатила волна удушающего смрада: пахло экскрементами, мочой и мокрой шерстью. Всю дорогу Скай натыкался на тропинках на кучки козьего помета, а в путеводителе читал, что пастухи до сих пор используют возвышенные местности в качестве летних пастбищ, но стоявшая в хижине вонь была в равной степени человеческой и животной. Скай прикрыл лицо рукавом, чувствуя, что его вот-вот стошнит, как вдруг так же внезапно, как появился, смрад исчез. Скай осторожно втянул носом воздух. Ничего! Ну, может быть, слабый запах плесени. Пыли. Места, в котором давно не живут.

Он убрал руку от лица. Удивительное чувство: будто испытал обонятельное дежавю!

Глаза быстро привыкли к скудному внутреннему освещению, и Скай разглядел длинную комнату. Передняя ее часть была разделена на стойла из плетеного дерева. Он прошел по дорожке между ними и попал в другое, несколько более просторное помещение. Противоположная от входа стена была из гранита, так же как и длинная — в торце. Собственно, обе они, а также изогнутая крыша являлись частью скалы, в то время как две другие стены состояли из блоков, скрепленных раствором. Наполовину дело рук человеческих, наполовину творение природы — жилище можно было назвать и пещерой, и строением.

Круг сложенных на полу камней образовывал очаг. Скай поднял голову и увидел луч света, пробивающийся сквозь дыру в крыше — дымоход. Осмотревшись по сторонам, он не нашел никаких признаков, позволивших бы определить, когда покинули сооружение — один час или сто лет назад.

Скай повернулся к дальней стене, представлявшей собой часть скалы. Прищурился. Там что-то было. Скинув с плеча рюкзак, он отыскал фонарик, затем включил его и направил луч на каменную поверхность.

Всю стену покрывали вырезанные значки.

«Граффити, — подумал Скай, — корсиканское слово».[28]

Схематичное изображение человека, совершающего непотребство с козой. Зарубки вроде тех, что оставляет на стене камеры заключенный, считая дни до выхода на свободу. Отметины, казалось, были нанесены сравнительно недавно — в последние лет пятьдесят, как предположил Скай, — но под ними скрывались другие, менее отчетливые и явно более старые.

Он подошел ближе и увидел дерево — каштан. Примерно два фута в высоту, он был изображен в мельчайших деталях, вплоть до плодов с характерной волосатой кожурой, висящих на ветвях. Поднимался он из густых зарослей маки, в которых также легко узнавались некоторые растения: лаванду легко было отличить от мирта, а розмарин от тимьяна.

Кто бы ни оставил эти рисунки, он явно был талантливым человеком. Впрочем, долгими летними днями здесь просто нечего делать, кроме как смотреть за козами, если только не следовать примеру, подаваемому первой картинкой. Так что Скай предположил, что времени оставалось предостаточно.

Затем юноша заметил кое-что еще. Он поднимался из зарослей маки под деревом, словно мачта корабля, — пастуший посох с загнутой рукояткой из козлиного рога. Очень похожий на посох из видения, посетившего Ская у менгиров.

— Иса, — прошептал он. — Опять ты.

Присмотревшись внимательнее, он обнаружил, что кто-то — вряд ли художник — испортил часть великолепного рисунка. Однако было отчетливо видно, что посох будто вырастает из коробки или ящика, наполовину скрытого в гуще кустов. Странный ящик — на нем имелось что-то вроде полозьев. Сани? Вроде нет.

— Колыбелька, — догадался Скай, ведя пальцем по ее неясным очертаниям.

Довольно странно видеть такую вещь в удаленной от поселений пещере. Может, ее изобразил старый пастух, скучающий по внукам?

Скай окинул взглядом помещение: земляной пол, никаких удобств, но руна свидетельствовала: это то самое место, куда он так стремился.

Развернув скатку и расправив спальный мешок, он нагнулся, чтобы положить их вдоль внутренней стены, и заметил кое-что как раз над тем местом, где должна была располагаться его голова. Пятно почти абсолютной тьмы. Посветив фонариком, Скай обнаружил квадратное углубление в камне.

«Да это же буфет, — подумал он. — Буду хранить там еду».

Внутри что-то мерцало. Чтобы узнать, что же это такое, Скаю пришлось засунуть руку по самое плечо, да еще и повернуться немного вбок. Наконец пальцы дотянулись. Он подцепил находку и принялся вытягивать, но на полпути она выскользнула и упала с легким звоном. Скай снова протянул руку как можно дальше и ухватил пальцами неизвестный предмет…

Его будто ударило током — отшвырнуло назад, и он с силой врезался спиной в кладку внешней стены, скрючился возле нее, тяжело дыша не только от боли, но и от полученного при соприкосновении с предметом шока. Тем не менее сама вещица была крепко зажата в правой руке. Скай даже не мог пошевелить пальцами: ощущение было такое, будто они приварились к находке. Однажды юноша уже испытал подобное с рунным камнем, но сейчас жар не шел. Напротив, руку сковал холод.

Поначалу Скай подумал, что держит сосульку. Действительно, предмет был бесцветным, имел похожую форму, сужаясь к одному концу, да и ладонь морозил изрядно. Однако при ближайшем рассмотрении это оказался камень, только почти прозрачный.

Внутри него что-то двигалось: тени, медленно обретавшие форму. Две фигуры смокнулись, потом разошлись, чтобы соединиться вновь; почти слились в одну и снова расстались. Одна скрылась в темноте, вторая растаяла в белом облаке. Свет исчез, и камень снова стал просто камнем.

Скай выпустил его. Ему уже приходилось держать в руках предметы, которые показывали картины прошлого и того, что еще только может случиться. Руны сами по себе являлись сгустками энергии, которая только ожидала высвобождения. Теми же свойствами обладала и зажигалка деда, приведшая его в итоге на этот остров. Как люди запоминают — кто больше, кто меньше — то, что происходило с ними в жизни, так и предметы могут хранить воспоминания. Они подобны записи на лазерном диске, и нужно только найти подходящий проигрыватель, чтобы воспроизвести ее.

Боевой топор Бьорна, Клык Смерти, помнил всех убитых врагов; их жизненная сила переходила в сияющую сталь и питала ее. Но Клык Смерти — оружие, и те, кто принял от него смерть, пали в сражении, в честном бою.

И хотя увиденные Скаем образы были очень смутными, неясными, в одном он не сомневался: обнаруженный предмет являлся орудием убийства.

Он снова взял его в руки. На этот раз никакие тени не двигались в глубине, не мерцали искорки света — он рассматривал обыкновенный камень цилиндрической формы. Некая разновидность кварца, как предположил Скай.

Держа стержень в руке, он подошел к образующей стену скале. Выбрав чистый участок, юноша поднес острый конец к гранитной поверхности и, почти не прилагая усилий, начертил вертикальную линию руны Иса — и в тот же миг понял, каким образом неизвестные авторы наносили рисунки.

До сего момента Скай не представлял, как будет вырезать свой собственный набор рун. Теперь же все стало ясно и понятно. Пусть даже инструмент, который он для этого использует, был некогда обагрен кровью.

Нет, поправил себя Скай. Именно потому, что он был некогда обагрен кровью.

ГЛАВА 11

РУНЫ ВОЗВРАЩЕНИЯ

Солнце уже почти село, когда Скай вернулся в пещеру. Это была последняя из многочисленных вылазок, предпринятых им за пять проведенных здесь дней. Несколько раз он выходил за дровами, а во время нынешней, самой длительной из всех, искал камни. Очень долго — настолько, что немели от холода ноги, — Скай бродил по руслам трех ручьев. Не то чтобы он специально подбирал голыши один к одному, в этом не было нужды. Камни для рун вовсе не должны быть совершенно одинаковыми, они могут слегка отличаться друг от друга по размеру и оттенками серого. И Скай не задерживался над каждым, пытаясь уловить некую вибрацию, потому что пока это был всего лишь материал. Только то, что он намеревается сделать, превратит их в нечто иное.

Скай знал, он мог бы выбрать камни и быстрее, почти без промедления приступить к тому, что предвещала руна Иса, — к поиску. Но после всего пережитого за недолгое пребывание на Корсике и после всего, через что он прошел раньше, в Англии, так приятно было просто чуть-чуть расслабиться. Даже сейчас Скай не решался переступить порог и искал предлог, чтобы только этого не делать. Ведь стоит войти внутрь, стоит закрыть за собой дверь — и пути назад уже не будет. Придется начинать. Он должен попытаться отправить себя в прошлое.

А у него нет ни малейшего представления, как, черт побери, это сделать!

Глубоко вдохнув, словно перед прыжком в воду, Скай пробрался в пещеру, прошел мимо стойл в дальний конец и внимательно осмотрел пол перед очагом. Там все и должно произойти. Конечно, он немного лукавил, ибо кое-какое представление о том, что ему предстоит, все же имел.

— Все будет не так, как в прошлый раз, — громко произнес Скай.

Юноша улыбнулся. Вот он уже разговаривает сам с собой. Теперь ясно, почему многие пожилые люди бубнят что-то себе под нос. Скай будто со стороны увидел самого себя, идущего по улице и бормочущего.

— Мне и двадцати не исполнится, — пробурчал он.

Улыбка пропала с лица. Скай уже путешествовал во времени, проникал в тело своего предка и какое-то время жил как викинг. Но в происходившем было очень мало от его собственной воли, он всего лишь следовал указаниям рун Сигурда. Даже когда думал, что действует по собственной инициативе, на самом деле все его поступки контролировал дед. Один-единственный раз Скай самостоятельно вырезал руны; было это на английском кладбище, когда он помог драугу, в которого превратился Бьорн (еще одна жертва интриг Сигурда), обрести покой.

— Я посылал в прошлое кого-то другого, сам же не перемещался.

Скай вздохнул. Во время путешествий он всегда использовал еще одну вещь — «сорочку». Пленку, которая прикрывала его лицо при рождении. Мать сняла и сохранила ее как доказательство его избранности.

Сам Скай не чувствовал себя таким уж особенным. И не думал воспользоваться «сорочкой», хотя постоянно носил ее при себе в кожаном мешочке, спрятанном в недрах рюкзака. Эта плоть когда-то, еще в утробе, соединяла его с матерью, а через нее — и со всеми предками, жившими прежде. Да, она могла бы помочь Скаю в путешествии, но по материнской линии. А там его будет поджидать Сигурд.

А Скай ведь для того и приехал на Корсику, чтобы отыскать семейные тайны другой крови. Он вынул зажигалку, принадлежавшую деду по отцу, и снова задумался о видениях, представших перед ним в тот первый раз. Итак, он повстречал лысую женщину, поющую печальную песнь. Отыскал менгиры, хотя, что может означать воющий рядом волк, пока не представлял. Волков на Корсике истребили еще столетие назад, он читал об этом. А что касается умирающей рыси…

Скай вздрогнул. Было холодно, самое время использовать наследство деда по прямому назначению — чтобы разжечь костер. Он щелкнул колесиком и поднес зажигалку к растопке, которая сразу же занялась. Языки пламени принялись жадно лизать сухие ветки каштана. Искры летели в разные стороны, и Скай вздрогнул, когда одна из них попала на лицо. Затем огонь успокоился, в комнате постепенно потеплело; пространство вокруг очага было ярко освещено, в то время как остальная часть жилища оказалась погружена во мрак. Островок посреди океана теней. Скай некоторое время просто смотрел на пламя, наблюдая, как крошечные миры занимаются, вспыхивают на краткое мгновение и гаснут. Вот бревно раскололось пополам в фейерверке искр, его громкий треск вывел Ская из задумчивости.

— Пора, — произнес он и достал кожаный мешочек, в котором лежали собранные камни.

Прежде всегда, бросая руны, он подстилал лоскут ткани, но тогда ему приходилось делать это на полу, перепачканном всяческими химикалиями, краской или лаком. Здесь же полом служила сырая земля, и можно было обойтись так.

Скай опустошил мешочек и посмотрел на голыши. Двадцать четыре. Почти одинакового цвета и размера гранитные кругляшки, которые так удобно ложатся в ладонь. Сейчас нужно выбрать пять, потому что в своей практике Скай всегда использовал расклад из пяти рун и понимал его лучше всего. Он провел над камнями правой рукой, затем приложил к ним ладонь с растопыренными пальцами, чувствуя, как под ней разгорается тепло. Скай знал, что оно исходит от него самого, в камнях пока еще нет жизни. Они ждали, когда человек вдохнет ее.

Ритуал начался с простой просьбы.

— Один, — позвал Скай. — Всеотец, направь меня.

Они не были слишком изощрены в житейских делах, его предки, чьими инструментами служили руны. Практичные люди, требовавшие практичных решений. Даже в магии, бывшей для них всего лишь способом справиться с проблемами, что ставила перед ними жизнь.

И ритуал следовало продолжить простым вопросом. Но нет ничего сложнее, чем задать простой вопрос. Скай думал над ним все пять дней, лазая по горам и переходя вброд ручьи. Может, спросить о Кристин, о своих планах по возвращению в Англию и спасению кузины? Нет, слишком путано и расплывчато. Освобождение Кристин — его конечная цель, но для начала необходимо найти путь к ней.

Среди всех проявлений мрака, с которыми Скаю до сих пор приходилось сталкиваться на острове, — Скуадра, являющаяся за мертвецами; призрачные охотники, преследующие отмеченных самой смертью, — был лишь один проблеск света: маццери сальваторе. Те, что некогда умели спасать. Целители, чье искусство теперь потеряно для людей, так же как Кристин потеряна для Ская.

Он ощутил тепло гальки под ладонью и прошептал вопрос:

— Как мне обрести то, что было утрачено?

Скай почувствовал пульсацию, поднял камень, который говорил с ним, и положил на большой плоский обломок скалы, принесенный специально для обряда. Затем он вытащил из кармана белый кварцевый резец и, зажав выбранный кругляшок двумя пальцами левой руки, приставил к нему заостренный конец. Скай медленно провел им снизу вверх, вырезая прямую линию. При этом он произносил нараспев:

— Иса, ледяное копье плавится, превращается в посох. Безоружные, мы примем вызов.

Он сел, взял камень и повернул поверхностью со свежевырезанным изображением к огню. Действительно, это первая руна. Он видел ее везде: на скамейке у хостела, на календаре в библиотеке. Она привела его к менгирам Каурии и дальше, в пещеру. Эта руна есть и здесь, искусно вырезанная на каменной стене.

Иса, копье Одина, здесь трансформировалась в палку, пастуший посох. Копье больше не орудие убийства, оно превратилось в инструмент, помогающий при ходьбе.

— С ней я приму вызов, — пробормотал Скай.

Он отложил первую руну в сторону и снова протянул руку к серой кучке. Ощутив поток энергии, юноша взял камень и поместил между пальцами левой руки. Он сейчас ни о чем не думал, просто произносил слова, просто действовал.

Скай опустил резец, приговаривая:

— Беркана, береза, рождение. Расплата за злодеяние, ради жизни страдание, свобода ждет впереди.

Скай выпрямился и посмотрел на результат своей работы. Буква В, руна Беркана, береза. И он знал, что именно означает «расплата». Скай снова посмотрел на резец и вспомнил то чувство, что испытал, в первый раз взяв его в руку: кровь, кроющаяся в белой глубине. Сомнений не было — этот кусок кварца использовали как орудие убийства. Должно ли преступление быть искуплено, прежде чем он получит то, что желает? Или же это преступления, совершенные дедом? Или даже им самим?

Скай положил руну Беркана рядом с Исой. Дело постепенно продвигалось, но пока он сделал меньше половины. Предстояло вырезать еще три символа.

Снова поток энергии. Следующий камень. Очередной образ, на этот раз почти такой же легкий для отображения, как первый.

— Гебо, дар. Хочешь получить — сперва отдай. Без жертвы нет приобретений. Знание — потеря.

Знак X украшал третий кругляшок. Словно поцелуй в конце письма.

— Гебо, — произнес Скай. — Дар.

Из своих изысканий он знал, что Гебо считается благоприятной руной. Кто же не любит принимать дары? Однако в произнесенной магической формуле упоминалась потеря.

Ну конечно! Рунная магия всегда подразумевает жертвоприношение того или иного рода. Чтобы обрести, он должен отдать. Но что?

Скай вздрогнул. Ответ на этот вопрос подождет, пока не будут вырезаны все пять символов. Каждый из них тесно связан с другими. Пока у него в руках только часть истории.

Скай положил руну Гебо рядом с первыми двумя. Осталось вырезать еще две.

Следующий камень, следующий образ. И новый значок появляется на гранитной поверхности.

— Кеназ. Пламя, гори ясно, очищай огнем. Зажженный факел передают дальше. Посвящение, преображение.

Всего два движения резцом — полнилась буква V, лежащая на боку.

— Кеназ, — произнес Скай.

Факел. Костер. Когда люди жили в пещерах, как и он сейчас, именно огонь приободрял их, защищал от снующих снаружи диких зверей. Передавая зажженный факел, передаешь с ним и способность прогнать тьму. Осветить мир.

Скай увидел в этой руне знание. Он был учеником, и бабушка обещала научить его покидать тело так же легко, как он дышит. Но ценой, которую она потребовала за этот «дар», было еще одно убийство.

Он вздрогнул и взглянул на остальные руны. Все они связаны между собой: дар Гебо, искупление Берканы и теперь Кеназ, огонь очищающий. Быть может, это тоже расплата? Пройдя через ритуал очищения, он будет готов к инициации, готов принять факел.

Скай пристально посмотрел на пока еще безликие камни. На одном из них предстоит начертать последнюю руну расклада. Какой-то из них завершит нынешний этап его жизни и выведет на следующий. Или же ввергнет в пучину отчаяния.

Юноша с такой силой сжимал резец, что болела рука, но он не мог отпустить. Только не сейчас, когда подошел так близко! Скай посмотрел в очаг: дрова почти прогорели и давали все меньше света. Темнота вновь наползала со всех сторон.

Но он был не один. Какая-то сила по-прежнему направляла его.

Скай провел левой рукой над камнями. Затем резко — словно ястреб, кидающийся на жертву, — выхватил один из них и опустил кварцевый стержень.

— Наутиз! — крикнул Скай.

Два взмаха — сверху вниз — и перечеркнуть по диагонали. Так легко.

Но символ вовсе не прост.

— Наутиз, руна всеобщей нужды, завоевания, погони за славой. Обуздай силу и направь ее к предназначению.

Скай не заметил, когда поднялся на ноги. Он не мог вспомнить, как схватил последнюю руну, которую теперь сжимал в левой руке так же крепко, как ледяной камень в правой. Ему не нужно было раскрывать кулак. Скай чувствовал, что вырезанный знак отпечатывается на ладони, будто раскаленный. Прямая линия сверху вниз. Другая, делящая первую по диагонали в верхней части. Эта руна служила связующим звеном, объединяла вместе все вырезанные символы и направляла их силу в единый источник. Крест Наутиз перекликался с крестом Гебо, хотя первый больше напоминал распятие, подразумевая жертвоприношение. Наутиз также обуздывала пламя Кеназ и удовлетворяла искупление Берканы. Это была прямая линия руны Иса, соединенная с силой, способной принять вызов.

Свою судьбу держал сейчас Скай в правой руке; конец истории, записанной в камне. Камень есть ключ. Камни на этом гранитном острове встречаются везде и всюду. Двадцать два безмолвных стража у входа в долину охраняют покой мертвого короля. И за ними, здесь, в этой пещере, замысловатое изображение руны Иса на гранитной стене — вызов ему. Вырезанное — и в этом Скай более не сомневался — тем самым камнем, что он по-прежнему крепко сжимал в правой руке. Орудием убийства.

Тем не менее Скай обнаружил, прижавшись лицом к холодному резцу, что тот отнюдь не так тверд, как он резонно предполагал. Стержень мог даже размягчиться, поддаться под ударами судьбы, как теперь поддавался под напором его лица, которое будто провалилось внутрь и растворилось…

Подобное случалось каждый раз, когда Скай становился своим предком, — момент осознания перед исчезновением в чужом теле. Но в этот раз он каким-то образом оставался сторонним наблюдателем, медленно паря в воздухе и постепенно снижаясь. И здесь снова были камни — огромные блоки, творение рук человеческих.

С потолка подвала свисали куски мяса — целые ноги. На полу сгрудились бочонки внушительных размеров. В маленьком очаге догорал огонь. А возле него, прижавшись к дальней стене, полулежал человек. Скай поспешил к спящему, чтобы проникнуть в его тело. Проскользнуть внутрь оказалось не сложнее, чем попасть в кварцевый стержень.

Когда же настал тот самый момент осознания, Скай скорее удивился не тому, что он оказался женщиной, а тому, что эта женщина прикована цепями к стене.

ГЛАВА 12

ТЦА

Она привыкла к тому, что в ее теле обитают духи, но в этот раз с того самого момента, как он — а женщина не сомневалась, что это дух мужчины, — вошел в нее, все казалось по-другому. Возможно, дело было в луне, чьи чары почти достигли пика, который ожидался назавтра, в полнолуние. Когда девушка открыла глаза, она еще ощущала прикосновение духа; следы его присутствия таяли в догорающих угольках.

Тца моргнула, и, кто бы это ни был, он исчез. Она осталась одна, как всегда, и сейчас смотрела, как первые лучи солнца проникают сквозь щели в потолке. Девушка повернулась и закричала от боли. Ночью она ухитрилась извернуться так, что правая рука оказалась изогнута под немыслимым углом. Ощущение было, будто в конечности не осталось ни капли крови, однако Тца видела ее на запястье в том месте, где железная цепь врезалась в плоть.

Ведь говорила же, что цепь слишком сильно натянута! И что вообще нет необходимости в таких предосторожностях, когда до полнолуния еще целый день. Но он настаивал, приказывал, в очередной раз подзуживая поспорить с ним. Явившись в дом накануне в полдень, девушка отчетливо ощутила запах бренди. Однако, если отец не примет должных мер, ночью придется несладко.

— Папа, — позвала она. — Папа!

Сверху донеслись недовольное ворчание, шевеление, будто кто-то переворачивался в кровати, затем тишина.

— Папа! — громче крикнула она, и на этот раз ответом было невнятное бормотание.

Следом что-то глухо стукнуло об пол, раздалось шарканье, донеслись невнятные проклятия. Звякнули ключи, взвизгнул давно не знавший масла замок, и, когда откинулась тяжелая крышка люка в полу, прямоугольник света озарил темноту подвала.

— Заткнись! Чего тебе надо?

Тца не видела его лица, только темный силуэт на фоне проема.

— Светает, отец.

Он отвернулся.

— Светает? — пробурчал отец. — Ты еще смеешь будить меня в такую рань!

Крышка люка начала опускаться.

— Дай отдохнуть.

— Отец! — крикнула она в отчаянии. — Цепи! Мне больно.

Крышка на мгновение замерла, затем снова поднялась.

— Чертова девчонка! — выругался мужчина и начал спускаться по крутой лестнице.

Уже внизу нога его потеряла опору, и последние ступени он пролетел, больно стукнувшись пятками при приземлении. Он закричал от боли, затем обругал последними словами и лестницу, и девушку.

Теперь она хорошо видела отца. Глаза, испещренные красными прожилками, были затуманены. Белые пятна окаймляли губы, резко контрастируя с небритым подбородком и черными спутанными волосами.

— Глупая девчонка, — пробурчал мужчина, потирая рукой лицо. — Почему ты не даешь мне отдохнуть?

— Мне больно, отец, — сказала Тца и вытянула вперед запястья, на которых позвякивали металлические цепи. — Освободи меня, и я уйду. А ты сможешь выспаться.

Он искоса посмотрел на дочь, затем указал на ее узы.

— Точно?

Она кивнула, на что мужчина промычал:

— Я не хотел рисковать.

Он долго покачивался из стороны в сторону, уставившись на дочь и приложив руку к голове, словно пытался подтолкнуть мысли.

— Мне надо поговорить с тобой.

— Да, папа, конечно. — Она снова потрясла руками. — Только…

— Позже.

Слева от него стоял винный бочонок — пустой, Тца была в этом уверена. Отец проковылял к нему и тяжело опустился на крышку.

— Сперва ты меня послушай.

Девушка ощутила приступ ярости, но быстро подавила его. Гнев не принесет ничего, кроме еще большей боли. А ей сейчас нужно освободиться от оков, и только повиновение поможет. Проглотив обиду, она кивнула:

— Да, отец.

Он снова пристально посмотрел на дочь.

— Тиццана, — наконец произнес мужчина, и она, встревожившись, внимательно взглянула на отца.

Он единственный называл дочь полным именем, да и то очень редко, обычно, когда собирался сказать что-нибудь плохое. Он дал ей имя по названию городка, где она появилась на свет, — Тиццано. Туда отец приехал, чтобы сконструировать придуманный им пресс для выработки оливкового масла. Но, как и все его проекты, этот закончился крахом: люди, которым он задолжал, прогнали изобретателя вместе с семьей, и им пришлось вернуться в Сартен. Девушке всегда казалось, что, произнося ее полное имя, отец думает об очередной неудаче.

— Тиццана, — повторил он. — Сколько тебе лет?

Она нахмурилась.

— Не знаю, отец.

— Дай подумать. — Он поскреб щетину, глядя на дочь. — Ты родилась в год, когда рано ударили заморозки и оливки погибли, из-за чего никому не был нужен мой новый пресс! Ни-ко-му.

Он свирепо глянул на девушку. Гнев отца всегда проявлялся в виде внезапной вспышки. Его нужно было успокоить, отвлечь.

— И в каком году это было, папа?

— В каком? Хм, — проворчал он. — Да я до самой смерти не забуду тот год! Это было в… тысяча пятьсот шестьдесят восьмом. То есть в шестьдесят девятом. Да, в шестьдесят девятом.

— А сейчас?..

— Ты даже не знаешь, какой нынче год, глупая?

Девушка покачала головой. Какое ей дело до этого? Она замечала только смену сезонов.

Мужчина вздохнул.

— Тысяча пятьсот восемьдесят третий. Стало быть, тебе четырнадцать.

Она не знала своего возраста и не придавала ему никакого значения. Но вот для отца даты оказались важны.

— Хорошо, — пробурчал он. — Вполне взрослая.

Мужчина встал и направился к лестнице, не обращая больше на дочь ни малейшего внимания.

— Папа!

Он обернулся, и Тиццана снова подняла скованные руки. Отец не собирался подходить, и девушка поняла, что необходимо как-то задержать его, иначе, если он выпьет, придется провести в подвале весь день.

— Вполне взрослая для чего?

— Чтоб выйти замуж.

— Что? — с трудом выговорила Тиццана.

Вряд ли какое-то другое сообщение отца могло шокировать ее сильнее.

— Замуж? Но ведь мне всего четырнадцать…

— Ну и что? Твоей матери было четырнадцать, когда я женился на ней.

«И едва минуло двадцать, когда похоронил ее», — подумала девушка, но вслух ничего не сказала.

Все, что она помнила о матери: эта сгорбленная под гнетом непосильной работы женщина родила пятерых детей за шесть лет — и потеряла двух из них. Ей когда-то было четырнадцать? Тца не могла представить ту старуху, которую едва помнила, своей ровесницей.

Отец отступил на шаг.

— Ты течешь?

Она отвела взгляд и пробормотала:

— Да.

— Значит, уже вполне взрослая, — хрюкнул отец.

— Но… — выдавила девушка, напрягшись. — Кто же захочет взять меня в жены?

Улыбка искривила рот отца, придав лицу незнакомые черты.

— Есть кое-кто. Эмилио Фарсезе.

На мгновение стало трудно дышать. Тца немного знала о Сартене. Когда ей было восемь, умер брат Франко. Первенец, Луго, уже учился в школе в Генуе — любимец семьи, он должен был осуществить мечту отца о школьном образовании. Старшая сестра Миранда страдала чахоткой. Таким образом, Тиццане приходилось пасти коз, которые служили единственным постоянным источником дохода семьи, и она жила в горах круглый год, даже после того, как в октябре пригоняла стадо вниз, в долину. Ей гораздо больше нравилось проводить зиму в своем каменном убежище — где оно находится, не знали даже родные, — чем с отцом. Тем не менее, конечно же, она слышала о семействе Фарсезе. А в один из редких визитов в Сартен сестра Миранда, хихикая, показала ей издалека Эмилио.

— С чего это он хочет жениться на Маркагги?

Не следовало задавать этот вопрос вслух! Отец метнулся к ней и сильно ударил кулаком в ухо.

— Маркагги — славная фамилия! Среди них были ученые, изобретатели, государственные мужи. Для любой семьи большая честь породниться с нами. Даже для этих выскочек Фарсезе!

Он вперил горящий взгляд в девушку. Вскоре, однако, гнев его поутих, и мужчина тяжело опустился обратно на бочонок.

— А еще нам принадлежит земля, прямо за городской чертой, которая им нужна. Она разделяет их владения надвое. Я отдам им участок в качестве приданого, а за это они помогут мне осуществить мой план. — Глаза его снова загорелись. — Новый тип дамбы.

«Ты продаешь меня», — горько подумала девушка, но оставила мысли при себе, а лишь отчаянно проговорила:

— Но мое стадо, отец. Я должна вернуться к нему.

Она спустилась с гор, чтобы продать на рынке сыр и мирру, хотя вообще крайне редко приходила в Сартен, и почти никогда — перед самым полнолунием.

— Ты вернешься со слугой Фарсезе. Он там все устроит. Стадо тоже часть твоего приданого. — Отец фыркнул. — Маркагги в любом случае не должны быть козопасами.

Впервые за долгое-долгое время к глазам девушки подступили слезы. Отдать Джезабель, Индигу, старика Креспо и других? Ее единственных друзей? Ужасно, немыслимо. Но она не привыкла плакать, и сейчас в ней закипал гнев.

— Ты не можешь так поступить, отец! Я не…

Он снова ударил ее, вернее, попытался. Тца была готова к выпаду и смогла нагнуть голову, так что кулак скользнул по макушке. Было больно, но и отцу досталось.

— Ты… Ты смеешь!.. — крикнул он, потирая ушибленные пальцы. — Сделаешь то, что я прикажу. Ты моя собственность, такая же, как и твои обожаемые козы. Моя, и я могу тобой полностью распоряжаться.

Ей хотелось зарычать в ответ. Если бы только руки были свободны, уж она показала бы этому мерзавцу. Для своих четырнадцати лет девушка была весьма крупной и сильной. В горах она отбивалась от волков, защищая стадо, охотилась на дикого кабана и убила его… На самом деле, не во сне. Но сейчас ее сдерживали цепи, поэтому она сказала:

— Я ведь не старшая. Фарсезе захочет жениться на Миранде.

Тца ощутила прилив надежды. Миранда с болями в груди, Миранда хорошенькая. Она шила, ткала…

— Миранда умерла.

Мгновением раньше он яростно смотрел на дочь, готовясь еще раз ее ударить, но, сообщив печальную новость, совсем пал духом.

— Миранда умерла, — повторил отец шепотом. — Миранда, моя девочка! Моя любимая!

Из глаз полились слезы, и он даже не попытался унять их. Крупные капли скользили по щекам, теряясь в бакенбардах.

— Хорошая дочь, ласковая, добрая, такая миленькая… — Он вздохнул. — Она была помолвлена с Эмилио, мы в сентябре собирались сыграть свадьбу. Потом начала кашлять, и…

Мужчина утер нос и приосанился.

— И они согласились взять тебя вместо Миранды. Мою последнюю дочь. Последнюю…

И, спрятав лицо в ладонях, отец разрыдался.

Но у Тиццаны не было времени утешать распустившего нюни пьяницу. Самое главное сейчас — получить свободу. И оковы напомнили девушке еще кое о чем — об аргументе, против которого отец не сможет возразить.

— Папа, — сказала она, — а как же?..

Он поднял голову, увидел поднятые руки и подошел к дочери. Из нескольких ключей на цепочке выбрал один и попробовал вставить в замок на левом запястье. Ключ подошел.

— Милая моя. Такая хорошенькая.

Девушка знала, что отец по-прежнему бормочет о ее мертвой сестре. Саму Тиццану никто не назвал бы хорошенькой. А если она когда-то и была милой и неиспорченной, все закончилось тогда, в полнолуние после ее первой менструации, когда девушка обнаружила…

— Отец, — тихо произнесла она, в то время как тот потянулся ко второму замку. — Ты же знаешь: я не могу выйти замуж.

Она подняла руку и, когда цепь соскочила, потрясла ею.

Мужчина наконец соизволил отвлечься от воспоминаний о мертвой дочери и обратить внимание на живую.

— Почему? Из-за проклятия, поразившего тебя в горах? — Он рассмеялся, и горьким был этот смех. — Каждая семья на этом чертовом острове проклята! Все здесь с самого рождения обречены жить в этом мире боли.

Он поднял упавшие оковы и потряс перед девушкой.

— Кроме того, всякий муж должен привыкнуть к тому, что его жена бывает несколько не в себе раз в месяц. Эмилио Фарсезе придется смириться с твоими странностями. И приковывать тебя цепями, как это делаю я!

Он снова расхохотался резким, неприятным смехом, затем отступил назад. Тца быстро вскочила на ноги, проскользнула мимо отца и бросилась к лестнице и наверх. Он следил за ней, не сделав и попытки остановить.

— Давай! Беги, Тиццана! Беги в маки и питайся там кореньями в своей пещере. Давай! Смешай имя Маркагги с грязью. Ты уже связана обязательствами и должна выйти за Эмилио. Если же убежишь, Фарсезе получат здесь все. Дом, нашу землю, твоих любимых коз. Все!

Мужчина наклонился, подхватил бутылку, вытащил зубами пробку и жадно припал к горлышку.

— Все! — крикнул он, разбрызгивая вино.

Ужасный смех отца преследовал девушку, пока та поднималась по лестнице, хватала шляпу, пращу и сумку, открывала дверь и даже когда уже выбежала на мощенную булыжником улицу.

Она не пробежала и пяти шагов, когда вдруг что-то теплое и влажное ткнулось в ладонь.

— Коломбо! — радостно крикнула Тца, стиснув морду пса и нагнувшись, чтобы обнять лобастую голову.

Большой розовый язык тут же облизал ее лицо; из огромной пасти неслось приветственное повизгивание. У пса в роду были волки, хотя в шерсти преобладал не серый, а черный и рыжий. Морду посеребрила седина — Коломбо, ровесник девушки, пребывал в почтенном для горных собак возрасте. За проведенные вместе годы он, помогая хозяйке охранять стадо, прогнал множество своих дальних родственников; сражался с дикими кабанами, и все его тело носило следы ран и укусов. Двигался пес уже не так быстро, как раньше, но люди до сих пор, повстречавшись с Коломбо на улице, спешили перейти на другую сторону. Они осеняли себя крестным знамением, завидев его глаза с красными прожилками. Однако же, проведя ночь под дверью, за которой томилась его хозяйка, он был смирным и ласковым, словно щенок.

— О Коломбо! — выдохнула девушка и уткнула лицо в его мохнатую шею, вдыхая такой родной запах.

Она не сомневалась, что, если выйдет замуж за Фарсезе, ее заставят отказаться и от любимого пса. Если…

«Он совсем отупел от вина и бренди», — подумала Тца.

Коломбо тенью бежал у ее ног. Она шла, стараясь держаться подальше от проходящей по центру улицы сточной канавы со зловонной жижей. Никто в жизни не захочет жениться на ней, каким бы ценным ни было приданое. Сколько раз девушке говорили, что она скорее животное, чем человек. Сама она никогда не понимала этой шутки. И даже пусть Эмилио четвертый или пятый сын в семье — в чем не было сомнений: прямому наследнику не позволили бы жениться на каких-то Маркагги, — едва увидев невесту, он откажется от своих намерений. Да и любой мужчина отказался бы.

Быстро шагая, Тца вскоре вышла на главную площадь, вымощенную булыжником. Был как раз базарный день, и люди вовсю суетились, расставляя палатки. Девушка увидела, что двери церкви на правой стороне площади открыты и в них проходят желающие получить благословение трудам сегодняшнего дня. Она подошла к ступеням.

— Жди здесь, Коломбо, — приказала Тца, и огромный пес послушно улегся прямо посреди лестницы, вынудив нескольких горожан поспешно отступить в сторону.

Девушка сняла широкополую шляпу, вошла внутрь, встала на одно колено и перекрестилась. Алтарь впереди обступили просители. Тца же в тех редких случаях, когда удавалось посетить церковь, предпочитала маленькую боковую часовенку. Девушка прошла в восточный неф и увидела небольшую толпу, откуда доносилось похныкивание. Священник проводил обряд крещения, и Тца встала в сторонке, глядя на рыдающую мать, которую с двух сторон поддерживали одетые в черное родственницы. Судя по раннему часу и гнетущей атмосфере, можно было предположить, что ребенок скоро умрет и священник пытается спасти его душу.

Тца недоуменно пожала плечами. Она не понимала, к чему такое беспокойство. В горах действует простой закон: если козленок родился слабым, его просто оставляют на съедение волкам. Не следует ли людям поступать так же?

Толпа поредела. Младенец перестал плакать, мать же зарыдала вдвое громче. Тца прошла вперед и посмотрела на статую Мадонны. Ей всегда нравилась эта скульптура, потому что, в отличие от большинства, в отличие от только что ушедшей женщины, Мадонна не оплакивала младенца в своих руках. Казалось, она вообще не уделяет ему особого внимания. Он просто был там. Как и все дети — там.

Девушка посмотрела налево. Тяжелая деревянная крышка, которой закрывали купель с крестильной водой, сейчас стояла в сторонке. Отвлекшись от благочестивых мыслей, Тца подошла к чаше и посмотрела на отражение…

Вот она! Причина, по которой ни один мужчина, даже если семья прикажет ему, не возьмет ее в жены. Густые брови соединяются на переносице. Глубоко посаженные глаза кажутся отверстиями в скале. Волосы, густые и черные как сажа, обрамляющая отверстие дымохода в ее пещере, спереди кое-как пострижены овечьими ножницами — лишь бы не падали на глаза, — сзади же стянуты в тугой хвост ремешком из козлиной шкуры. Этот нос, сломанный по осени, когда Тца искала по горам отбившуюся от стада козу. Этот рот и толстые обкусанные губы, искривленные в постоянной зловещей ухмылке. Она попыталась улыбнуться, и впечатление было такое, будто злобная тварь намеревается выпрыгнуть из воды и вцепиться в чье-нибудь горло. Девушка покачала головой, и отражение ответило ей тем же.

— Жениться? — усмехнулась она, отвернувшись от купели. — Ха!

По проходу медленно пробиралась старуха, сжимая свечу в изуродованных артритом руках. Она уже собиралась занять место перед алтарем, но Тца быстро шагнула вперед, оттеснила женщину и распростерлась ниц под статуей Мадонны, раскинув руки в подражание распятию. Она слышала, как старуха, поворчав, пошла прочь. Ну и какое ей до этого дело? Тца первая пришла. Да и вообще, что здесь делать этой карге? Молиться за свою жизнь? Потребность Тиццаны куда как насущнее. Она будет просить о смерти.

Пусть Эмилио Фарсезе умрет, и ей тогда не придется выходить за него замуж!

Каменный пол был холодным. Она пролежала достаточно долго, чтобы продрогнуть; ну и пусть — ее страдания помогут исполниться молитве. Наконец девушка поднялась, зажгла свечу и направилась к выходу.

Давешняя старуха вдруг шагнула навстречу и тихо проговорила:

— Слишком поздно.

Тца рассмеялась, ткнув пальцем в Мадонну.

— Да, она вся измучилась!

Старуха ошарашено посмотрела ей вслед, а девушка, улыбаясь, вышла из церкви под лучи жаркого сентябрьского солнца. Впрочем, веселость тут же сползла с лица, когда Тца увидела у подножия лестницы группу молодых людей, столпившихся вокруг Коломбо. Они зло смеялись и пинали пса. У одного в руках была палка, и он тыкал животное в грудь.

Эмилио Фарсезе собственной персоной.

Низко надвинув широкие поля шляпы на лицо, девушка сбежала по ступеням.

— Оставьте его! — крикнула она.

— Почему это? Чертов пес зарычал на нас, добрых христиан, когда мы собрались войти в церковь.

Эмилио не думал убирать деревяшку, и за него это сделала Тца: схватила за конец и вырвала из руки молодого нахала.

— Эй! — закричал тот, дергая шест на себя. — И откуда у этого козопаса смелость связываться с Фарсезе?

— А кто сказал, что он пасет коз? — рассмеялся один из его приспешников.

— Это же ясно по вони. Фу! — Эмилио повернулся и сплюнул, едва не попав Тиццане на ногу.

— А кто сказал, что это он? — поинтересовался вкрадчивым тоном другой, глядя себе под ноги.

Все посмотрели на противника. В пылу борьбы за палку верхние пуговицы просторной куртки расстегнулись. Девушка подняла воротник.

— Пойдем, Коломбо, — позвала она и попыталась пройти через толпу парней, но не тут-то было.

— Так-так… Козопаска. Но воняет не меньше.

— Это не просто девчонка, Эмилио, — сказал парень, который держал Тиццану, не давая ей пройти.

Она перевела взгляд с руки на лицо, щедро разукрашенное сочащимися гноем прыщами, чуть косящие глаза, зубы, под странными углами выступающие изо рта. Девушка узнала его.

— Отпусти, Филиппи.

Раньше он был ее товарищем по играм, когда Тца еще жила в городе и когда они еще играли. Теперь же голову Филиппи Чезаре занимало совсем иное.

— И потерять возможность представить мою старинную приятельницу ее будущему мужу? Каким же другом я буду после этого для вас обоих, Тиццана Маркагги?

Тца обратила взор на Эмилио. Лицо его представляло полную противоположность Филиппи. Кожа была гладкая и безупречно чистая, цвета оливкового масла второго отжима. Угольно-черные волосы, густые и длинные, перехвачены сзади шелковым шнурком. Глубоко посаженные голубые глаза казались в таком обрамлении еще ярче. Зубы, идеально ровные, сверкали на солнце. Красивые черты, даже можно сказать — прекрасные. Просто модель для скульптора. Вот только их сильно искажало застывшее выражение глубочайшего ужаса.

Тца знала, как ей не повезло с внешностью, и все же из глаз хлынули слезы, уже во второй раз за день. Она бросилась прочь от церкви, низко склонив голову, чтобы насмешники не заподозрили ее в слабости. Девушка не оглядывалась, но, хотя и не могла их видеть, хорошо слышала глумливый хор.

— Гляньте, она даже бегает, как коза!

— А ты козел, Эмилио!

— Хорошо хоть ветер в другую сторону!

— Ничего, может, она помоется в первую брачную ночь.

Шутки и смех стихли, когда девушка свернула за угол, к тому же их заглушили ее рыдания.

В Сартене была башня, в разрушенных стенах которой Тца могла укрыться, если приходилось оставаться в городе на ночь. Строение никто не охранял, а развалившиеся ступени отпугивали большинство любопытствующих. Лишь самые ловкие да отчаявшиеся приходили сюда.

Закрыв глаза, девушка подставила лицо прохладному бризу. Грегорио, старый маццери, чье стадо паслось в соседней долине, — тот, кто поведал ей многие секреты, — научил и различать ветры, которые витают над островом. Дующий из Африки сирокко, что несет с собой запахи чистой тьмы. Мистраль, сухой ветер из Испании. Приходящий с востока левантинец, пахнущий пряностями. Грекаль, что рождался у берегов Ломбардии и некогда надувал паруса кораблей ее предков, последних в длинном ряду завоевателей, пришедших на остров. Но тот ветер, что она вдыхала сейчас, — он, пусть и несильно, остужал лицо, горящее от долгого бега и жгучего стыда, — этот ветер Грегорио называл трансмонтаном. Он дул с севера, проносясь над заснеженными вершинами острова, с других, далеких гор. Значит, лето скоро закончится. Это радовало девушку. Весной, летом и осенью она вместе со стадом без устали бродила по горам в поисках корма, присматривала за животными, охраняла их, принимала роды, растила детенышей, ставила их на ноги, доила коз, стригла, вычесывала камедь из их бород и делала из нее мирру. Все это был тяжелый труд. Зима же, чье наступление предвещал трансмонтан, полностью принадлежала Тиццане. В это время можно сидеть себе в убежище под надежной защитой каменных стен, когда рядом только Коломбо да иногда приходит поболтать Грегорио. И ни о чем не тревожиться в полнолуние. Охотиться с пращой на диких кабанов — по заснеженным горам днем, во снах по ночам. Затем вырезать на гранитных стенах свои дневные и ночные видения. На то, чтобы отобразить одно из последних, уйдет бо́льшая часть зимы — каштан в цвету и ее пастуший посох, поднимающийся из самой сердцевины.

Девушка достала из сумки камень, который нашла в прошлом месяце. Превосходный инструмент! Кусок идеально белого кварца с таким острым кончиком, что сгодился бы и в качестве кинжала; лезвие, которое никогда не затупится, сколько ни царапай им по граниту.

Именно этим она сейчас и занялась, склонившись над полуразрушенным каменным блоком. Вырезание по камню всегда успокаивало ее. Но внезапно, проведя прямую линию к схематично изображенному кустарнику, Тца бросила камень обратно в сумку и перегнулась через парапет.

Слезы! Опять слезы! Она превратилась в плаксивую девчонку!

Не будет никакой зимы и чудесного одиночества! Ее запрут здесь, в Сартене, в стенах особняка Фарсезе; она будет сидеть, одетая в черное, и вышивать гарусом вместе с другими женщинами семейства. Изредка к ней будет приходить муж — несомненно, пьяный, как и отец, — пытающийся потопить в алкоголе ужас, отчетливо отразившийся на лице, когда Эмилио впервые взглянул на нее. Если семьи договорятся о браке, соглашение свяжет их обоих; они не смогут не подчиниться. Таков корсиканский обычай. Возможно, таковы обычаи во всем мире. Даже в далеких странах, где зарождается трансмонтан.

Горестные размышления прервали неожиданные звуки: побрякивание сбруи и конское всхрапывание. Девушка утерла глаза и посмотрела, что делается внизу под стенами. На мгновение меж двух земляничных деревьев промелькнула лошадь; Тца успела увидеть ногу наездника, все остальное заслоняли низкие ветви. Крайне необычно видеть человека так высоко над городом. Чтобы попасть сюда, требовалось преодолеть крутые подъемы. Кроме того, всякому, кто хотел проникнуть в Сартен, следовало пройти через главные ворота, расположенные ниже в долине.

Следующая башня находилась в ста шагах вниз по склону. Тца беспокоилась, как бы генуэзские солдаты, находившиеся там, не обнаружили ее и не причинили хлопот. Но, судя по приглушенным крикам, они были слишком увлечены игрой в кости.

Еще одна лошадь показалась в проходе. Всадник смотрел не на тропу перед собой, а на городские стены. Пригнувшись под низко нависшими ветвями, он натянул поводья и посмотрел вверх. Тца находилась на расстоянии не больше пятидесяти шагов, и наездник сразу же увидел ее. Несколько мгновений они внимательно рассматривали друг друга. Затем, подняв руку в латной рукавице, мужчина прижал палец к губам и прошипел:

— Тсс!

В деревьях по обе стороны от него, выше и ниже по холму угадывалось шевеление. Воины с лестницами выбегали из укрытий, в то время как Тца вскочила на ноги в своем убежище.

Она сразу же узнала всадника и людей с ним: по тюрбанам на головах, кривым саблям, сияющим нагрудникам, небольшого размера щитам. Хоть девушка никогда прежде и не видела ни одного, она хорошо их представляла. Южный ветер сирокко принес их сюда прямиком из Африки.

— Арабы! — пронзительно закричала она как раз в тот момент, когда люди полезли на стены.

ГЛАВА 13

НАБЕГ РАБОТОРГОВЦЕВ

Тиццане никогда не доводилось видеть пиратов, но она слышала о них. Последние в череде захватчиков, они покидали свои логова на севере Африки и бороздили Средиземное море на галерах. Почти каждое лето являлись они на Корсику, и после их набегов прибрежные города превращались в кладбища. Каждый год жители Сартена опасались, что, не удовольствовавшись награбленным на побережье, пираты направятся в глубь острова и дойдут до их городка.

И вот в это лето опасения оправдались.

Тца посмотрела на соседнюю башню: стражники в панике высыпали из открытых дверей бастиона и с криками мчались к городу.

«Трусы», — подумала она.

Но разве можно их винить? Они ведь генуэзцы — последние завоеватели острова. С чего бы чужакам сражаться за Корсику? Корсиканцам, как всегда, придется самим защищать себя.

Первые лестницы ударились о парапет по обе стороны от девушки.

— Коломбо, идем! — крикнула она и следом за верным псом скатилась по разрушенным ступеням.

Оставаться здесь не имело смысла, если только Тца не хотела стать первой жертвой налетчиков. Если где и поднимется сопротивление, то только в городе.

«Нет, не „если“», — думала она на бегу, а пустилась бежать девушка, едва только ступила на землю.

Определенно будет битва. Арабы пришли не за дешевыми товарами, что мог предложить Сартен, — шерстью, сыром и миррой, гранитными блоками, а за кое-чем в цену золота. Их интересовали рабы, служившие валютой во всем Средиземноморье. Но ни один мужчина Сартена не позволит увести себя в рабство без боя.

И ни одна женщина.

Пробегая мимо горожан, которые с раскрытыми ртами таращили глаза на пришельцев в белых одеждах и тюрбанах, лезущих через городские стены, Тца сунула руку в сумку, и пальцы ее сомкнулись на камне. Девушка сразу приободрилась. У нее их было двадцать четыре, выбранных благодаря своей совершенной форме: они идеально ложились в ладонь. На каждом вырезаны знаки, молитва духам, более древним, чем Мадонна, о точности стрельбы. Двадцать четыре налетчика встретят свою смерть. А потом она найдет еще снарядов.

Когда Тца выбежала на площадь, зазвонил церковный колокол; не как обычно, собирая прихожан на мессу, но тревожным набатом, призывая к оружию. И люди откликались на зов. Вот открылись двери казармы, и строем вышли генуэзские солдаты, все тридцать, под командованием офицера в рубахе навыпуск. Он размахивал саблей, остальные же были вооружены мушкетами и пиками. На улице, ведущей к городским воротам, спешно сооружали баррикаду из телег, чтобы не позволить врагам прорваться к воротам и впустить основные силы.

Тца бежала через площадь. Ей нужно найти отца. Как бы там ни было, он все же ее ближайшая родня.

— Папа! — закричала она, распахнув дверь.

— Оставь меня в покое.

Отец лежал на кровати, запрокинув голову и прикрыв глаза ладонью.

— Арабы пришли!

Рука опустилась. Он посмотрел на девушку.

— Ты смеешься надо мной, дочь?

— Нет же, папа! Слушай!

Колокол по-прежнему звонил — громко, немелодично, тревожно. Отец приподнялся на локте.

— Работорговцы?

— Да.

Он скинул ноги с кровати, посидел пару мгновений, глядя в пол. Затем посмотрел на девушку.

— Мой арбалет и саблю, — скомандовал он.

Да, отец часто бывал пьяной скотиной, но все же в его жилах текла кровь Маркагги.

Они спускались к площади, пробиваясь через встречную толпу, которую составляли преимущественно женщины, похватавшие то немногое, что могли унести с собой: узелки с едой, подсвечники и распятия; малыши висели на лямках через плечо, дети постарше бежали впереди. Все они спешили к восточным воротам.

На углу перевернулся экипаж, ехавшая в нем пожилая женщина лежала на булыжной мостовой в окружении рассыпавшихся пожитков. Улица была узкой, и спасающиеся горожане, не обращая внимания на крики несчастной, топтали ее вещи и едва не наступали на нее саму. Тца увидела, как мужчина в красивой льняной рубахе, размахивая над головой саблей, призывает остальных убрать старуху с дороги.

— Эмилио, — узнала его девушка.

Отец шагнул к нему, но путь преградила обезумевшая толпа. Наконец женщину и ее добро грубо отпихнули в сторону, и людская лавина помчалась дальше. В центре ее, тесно сомкнувшись вокруг нагруженной имуществом повозки, продвигались Эмилио и еще по меньшей мере четверо Фарсезе.

— Трусы! — воскликнула Тца, но если те и услышали, то не обернулись.

Вот они уже исчезли в толпе, а отец с дочерью пробивались в противоположную сторону, к площади и настойчивому, призывному звону колокола.

Не все жители Сартена спасали свои жизни. Многие готовились принять бой, и сейчас люди собрались под ненадежной защитой баррикады из выставленных в ряд телег и пристально смотрели на запад. Некоторые вооружились мушкетами или более примитивными аркебузами; зажженные фитили сверкали на поясе. Другие, как и отец Тца, держали в руках арбалеты. Большинство же прихватили с собой то, что попалось под руку: дротики для охоты на кабана, ножи для разделки дичи, топоры. Горожане беспорядочно расположились по флангам вокруг более организованного центра из тридцати генуэзских солдат под предводительством капитана. Последний умудрился найти свои доспехи — солнце сверкало на отполированном черном нагруднике, украшенном перьями шлеме и длинной испанской сабле.

Капитан заметил Маркагги, когда те подошли к баррикаде.

— Вам и вашему сыну нужно оружие, господин?

Сейчас было не время для объяснений. На пути к площади отец попытался убедить Тиццану присоединиться к жениху и тоже бежать, но встретил отказ и, слишком занятый другими мыслями, только наорал на нее. Сейчас же он что-то буркнул и махнул саблей.

Капитан глянул на Тиццану и спросил:

— Мальчик, твой пес будет сражаться?

Девушка ответила, не поднимая глаз из-под широкополой шляпы:

— Да, господин.

— Это хорошо. Нам потребуется любое оружие, и зубы в том числе.

Он коротко улыбнулся и поспешил на зов часового, взобравшегося на фургон.

Невидимый с земли звонарь, верно, притомился, и теперь удары раздавались через длительные промежутки времени — некоторые громкие, будто в них вкладывали всю силу, другие такие слабые, что больше походили на легкое постукивание по металлу. Все на баррикаде погрузились в молчание, слышно было лишь прерывистое дыхание да бормотание молитв.

— Прости меня, Господи. Господи, прости меня. Прости меня, Господи. Прости мои грехи.

Последний слабенький удар — и колокол замолк. Откуда-то спереди, со стороны главных городских ворот, донесся последний вопль отчаяния, и после этого все стихло.

Они ждали. Что-то шевельнулось в дверном проеме; невидимая рука подняла ставень. А затем они услышали это — стук копыт по булыжникам. Все ближе и ближе раздавался он за изгибами улицы. Вот еще одним поворотом ближе. Еще одним.

— Ждите меня, — тихо проговорил капитан, подняв саблю. — Ждите.

Что-то появилось из тени под свесом крыши, и все как один облегченно выдохнули. Люди ожидали увидеть воина в тюрбане верхом на боевом коне. Вместо этого на всеобщее обозрение выступил осел.

Он стоял, щурясь от солнечного света, челюсти его шевелились, жуя жвачку. Животное казалось таким безмятежным, таким обычным, таким естественным, что Тца не удержалась от смеха. И она оказалась не одна такая.

Осел постоял на месте еще несколько мгновений, затем повернулся, чем-то привлеченный, и все увидели то, что до сего момента скрывала ослиная морда, подергивающиеся уши и длинная шея: на спине животного сидел человек в форме генуэзского солдата. Головы у него не было.

Что-то вылетело из окна, ударило осла по ноге. Тот дернулся вперед, издал громкий крик, встал на дыбы и сбросил труп. Тело упало на камни, конечности вывернулись, шея уткнулась в землю, так что казалось, будто голова под мостовой. Затем раздался смех, но на этот раз — по другую сторону баррикады. Смеялся мужчина, медленно выезжавший на лошади из-за угла. Он являлся воплощением худших ожиданий горожан — высокий, в развевающихся белых одеждах, на голове красуется тюрбан, шикарная густая борода спадает на ослепительно сияющий в солнечных лучах серебряный нагрудник. Это был тот самый человек, которого Тца увидела со стены башни. Он опять поднял руку, но на сей раз не для того чтобы сказать: «Тсс». Налетчик размахнулся и швырнул на булыжник несколько отрубленных голов.

Он снова рассмеялся, затем вынул из закрепленных на боку лошади ножен длинную кривую саблю, поднял над головой и прокричал:

— Аллах акбар!

И тут же сотни глоток позади него подхватили крик.

— Аллах акбар! — вопили арабы, пешие воины, хлынувшие вслед за предводителем на площадь.

К чести мужчин — и одной девушки — Сартена, надо сказать, что лишь трое дрогнули, выронили оружие и бросились бежать. Остальные подняли мушкеты, аркебузы, арбалеты и приготовились к бою.

— Подождите! Подождите! — крикнул капитан.

Солдаты послушались приказа, но горожан было не остановить. Под пулями и арбалетными стрелами несколько нападавших, кто с криками, кто молча, упали на камни.

Тца тоже ждала. До цели оставалось еще восемь десятков шагов — так далеко попасть из своего оружия она не могла, поэтому расшитый кожаный мешочек пращи пока что мирно покоился на шее. Закладывать камень и ждать, пока захватчики с криками бегут на баррикаду, не имело смысла. Она только дрогнет, потеряет концентрацию и промахнется. За тысячи дней и ночей, проведенных в горах, Тца хорошо выучила порядок действий в таких ситуациях. Когда охотишься на зайца, чтобы состряпать из него жаркое, на кабана, в чьи глаза желаешь посмотреть, или готовишься атаковать волка, собирающегося полакомиться козлятинкой, нападать надо внезапно. Есть лишь краткий миг на то, чтобы зарядить пращу, прицелиться и убить. Надо действовать не раздумывая.

— Огонь! — скомандовал капитан.

Солдаты выстрелили, и большинство пуль нашли цель. Этого момента Тца и дожидалась. Под прикрытием порохового дыма она взобралась на ближайшую повозку, не обращая внимания на отца, который приказывал ей спуститься обратно. Согнувшись там, девушка сняла пращу с шеи и вложила в середину петли камень. Широко раскинув руки и крепко натянув веревки, гибким движением встала на ноги, высвободила левую руку, а правой принялась раскручивать пращу над головой. Придавливать камень в его ложе уже не требовалось — после первого оборота он удерживался под действием собственного веса. На третьем круге праща начала жужжать, будто пчелы в улье. К пятому она разошлась до максимальной скорости. На правой руке забугрились мускулы; левая, более слабая, готовилась подавать камни.

В дыму перед собой девушка увидела врагов. Человека на лошади, к ее разочарованию, среди них не было. Впрочем, впереди толпы бежал новый главарь, призывая остальных за собой.

Ж-ж-ж! — жужжала праща. Тца прицелилась в голову, как раз над глазами. Выдохнула и отпустила свободный конец.

Человек перестал кричать, внезапно запнулся и отлетел назад, как если бы кто-то заарканил его и резко потянул за веревку. Тца заметила это лишь мельком, спрыгивая с повозки, как раз в тот момент, когда первый из нападавших достиг баррикады. Несмотря на окружающий шум, крики ужаса и боли, ругательства, звон клинков, на мгновение внутри девушки воцарился покой.

«Так вот каково это — убить человека, — подумала она. — Как легко!»

Ее размышления прервал араб. Запрыгнув на повозку, он занес над головой девушки огромный двуручный меч. Она отскочила в сторону, и лезвие расщепило дерево перед ее лицом. А затем вмешался отец, воткнув саблю налетчику в пах. С пронзительным криком тот упал прямо на Коломбо, клыки которого довершили дело.

Тиццане здесь делать было нечего — мясницкий нож не мог соперничать с саблями арабов, а для ее оружия требовалось свободное пространство.

— Пойдем, Коломбо! — крикнула она, оттаскивая пса от трупа пирата.

В двадцати шагах позади находился городской колодец с широкими каменными стенками. Тца подбежала к нему, запрыгнула наверх и сунула руку в сумку.

Некоторые враги уже забралась на повозки, они-то и стали первой ее мишенью. Нескольким повезло: один удачно нагнулся, другой неожиданно шагнул в сторону. Госпожа Удача защитила их; другим пришлось хуже. В жужжании пращи, среди предсмертных криков Тца потеряла счет камням. Наконец, сунув руку в сумку, девушка обнаружила, что снаряды закончились. И пока она недоверчиво рассматривала пустую ладонь, баррикаду прорвали.

Мужчины, которые сражались, и сражались хорошо, теперь бежали. Дрогнули даже соблюдавшие до того дисциплину солдаты. Тца видела, как капитан, пытавшийся задержать своих воинов, был поражен копьем в спину. Видела, как отец споткнулся и мощный удар вражеского ятагана выбил оружие у него из рук.

— Папа! — крикнула девушка, когда кривая сабля снова поднялась — и опустилась, рассекая плоть.

Тело отца упало и тут же исчезло в водовороте сражения. И сейчас не было времени на размышления — человек, которого Тца едва знала, который побил ее сегодня утром, который намеревался продать ее в жены трусу, все же оставался ее отцом, и он, без сомнения, погиб. Не до раздумий было и когда другой пират бросился на нее с копьем наперевес. Он смотрел только на девушку и на пращу и потому не заметил притаившегося пса, клубок черной и рыжей шерсти, а увидел только, когда тот прыгнул на него и вонзил зубы в горло. Вопль захлебнулся в крови, и к моменту, когда Коломбо повалил врага на землю, тот был уже почти мертв.

— Ко мне! — позвала девушка, и пес, как всегда, мгновенно подчинился.

Сражение закончилось. Большинство мужчин, те, кто не убежал, поняли, что проиграли, и сложили оружие. К горлу их арабы приставили острые клинки. Но кровопролития больше не было — в конце концов, работорговцы пришли сюда не убивать. Никто не хотел портить товар.

Возможно, они приняли Тиццану за каменную горгулью, поставленную стеречь городской колодец, поскольку никто не обращал внимания ни на нее, ни на сидящего рядом пса, ни на валяющееся поблизости тело. Не обращал до тех пор, пока не подул легкий ветерок. Он разогнал пороховой дым, и в его клочьях показался всадник. Он посмотрел прямо на девушку, как и раньше, у башни, и, указав на нее саблей, выкрикнул какую-то команду.

Тца спрыгнула с колодца и побежала.

Она была быстрее облаченных в металлические нагрудники пиратов и, кроме того, хорошо знала город. Несколько корсиканцев все еще взбирались вверх по холму в направлении восточных ворот. За ними лежали виноградники, а дальше — маки. Стоит туда добраться, и люди будут спасены.

Но вдруг Тца увидела, что не меньше народу несется с паническими криками в противоположном направлении, от ворот. Она разглядела в толпе знакомого, выскочила на мостовую и, когда тот пробегал мимо, схватила за запястье.

Филиппи Чезаре заорал от ужаса, пытаясь свободной рукой отбить внезапное нападение, но затем разглядел противника.

— Пусти меня! — закричал он, извиваясь в ее руках.

— Восточные ворота?

— Их захватили арабы, там… — Дыхание молодого человека было неровным и прерывалось кашлем. — Они во всех башнях. Из города не выбраться.

Тца чувствовала исходивший от его штанов запах мочи. Храбрец, что издевался над ней меньше часа назад, уступил место жалкому трусу.

— Куда ты бежишь?

— Не знаю… Спрячусь в погребе.

— Тебя там найдут.

— Может, и нет. Я видел солдата, он поскакал в Бонифачо, в тамошний гарнизон.

Парень попытался вырваться, но правая натренированная рука Тиццаны только подтянула его еще ближе.

— Путь займет по меньшей мере день туда и обратно.

— И? — Он снова задергался. — Что еще мы можем сделать? Слышишь?

Он ухитрился извернуться и посмотреть на вершину холма.

Тца тоже оглянулась. Крики ужаса нарастали. Она заметила мелькнувший тюрбан.

Слева между домами проходил переулок.

— Давай сюда, — скомандовала Тца и потащила парня за собой.

Он попытался вырваться.

— Куда это мы?

— На Гору Дьявола.

Филиппи раскрыл от изумления рот, но затем кивнул и последовал за ней. Так они и двигались шеренгой — девушка, парень и собака — по переулкам, забираясь все выше и выше.

Они стояли у подножия скалы, запрокинув головы и глядя на гранитную стену. Здесь не было сторожевых башен, потому что ни один захватчик не смог бы проникнуть в город, взобравшись по отвесной стене. Она была высотой в пять человеческих ростов, может, и больше и увенчана двумя каменными обнажениями, которые выступали по краям, будто рога, за что утес и получил свое имя. Таково изначальное происхождение названия, но с годами появилось множество других причин полагать, что дьявол действительно правит здесь. Сколько народу погибло, пытаясь забраться на вершину! Затем власти строго запретили лазить по ней, и за ослушание полагалось суровое наказание. Жители Сартена больше не пытались штурмовать неприступную стену.

Взрослые не пытались, но не дети.

— Ты уже забиралась? — Филиппи нервно переминался с ноги на ногу, широко раскрыв рот, так что видны были все зубы.

— Однажды, — солгала Тца.

В возрасте восьми лет она наблюдала, как это делают старшие мальчишки, и уже собиралась последовать их примеру, но тут явился часовой и прогнал детей прочь.

— А ты?

— Никогда. — Его передернуло. — Эмилио залезал. Он собирался взять меня с собой на следующей неделе…

Филиппи сбился, очевидно вспомнив, что Тца и Эмилио помолвлены, а также о недавней стычке на площади. Затем посмотрел себе под ноги и промямлил:

— Я не могу.

— Ты должен. Если не хочешь окончить свои дни прикованным к скамье на галере. Гляди!

Парень проследил за рукой девушки. Они стояли на возвышении, откуда было видно большинство улиц. Сильный трансмонтан дул как раз в направлении города, поэтому до них доносились не все ужасные звуки: пронзительные крики, вопли агонии. Но кое-что они слышали. И видели. Люди в тюрбанах выламывали двери, вытаскивали из убежищ сраженных ужасом мужчин, женщин и детей. Спрятаться было негде. Вдали виднелась главная площадь, где пираты собирали добычу — ряды корсиканцев, закованных в цепи. Три столба дыма тянулись к небу в различных районах Сартена.

— До прибытия генуэзцев у них есть целый день, — настойчиво повторила Тца. — Быть может, больше. Они обыщут каждый укромный уголок. Спрятаться от них негде. Кроме как здесь. Дальше поля и маки. Там нас не найдут.

Филиппи снова задрал голову, из носа у него текли сопли.

— Но как? — спросил он.

— Я знаю дорогу.

Тца опустилась на колени, обняла Коломбо и что-то ласково прошептала ему в ухо. Затем указала рукой в направлении дома Маркагги и скомандовала:

— Вперед!

Пес послушно повернулся и побежал в город.

Подойдя к каменной стене, Тца положила на нее руку, прищурилась. Да, она никогда не взбиралась на Гору Дьявола, но в ее долине было множество столь же крутых скал, которые ей покорились. Всегда можно найти путь…

И тут она увидела проход, часть его во всяком случае. Неглубокая расщелина прорезала каменную толщу скалы, идя по диагонали к выступу, расположенному примерно на полдороги до верха.

Тца повернулась к парню.

— Сними это.

Она указала на кожаный фартук, который тот носил, будучи подмастерьем дубильщика. Ее собственная короткая куртка и брюки не станут помехой при подъеме.

— И это, — прибавила девушка, махнув рукой на обувь с толстой подошвой.

Тца скинула свои башмаки на деревянной подошве, которые надевала только в Сартене, чтобы не ступать в текущие по улицам нечистоты. В горах же она всегда ходила босиком, и ступни ее были жесткими, как шкура.

Вытянув руки как можно выше, девушка вцепилась пальцами в края расщелины. Согнула ногу в колене и нащупала опору.

— Делай как я, — велела она, отрывая вторую ногу от земли.

Филиппи не удались первые две попытки. Однако, услышав крики боли и увидев дым новых пожарищ, парень собрался и наконец начал подниматься вслед за пастушкой, которая, словно краб, двигалась вверх по каменной стене. Подъем был медленным и мучительным — ломались ногти, сдиралась кожа, пальцы на руках и ногах кровоточили, задевая острые гранитные кромки. Но вот они добрались до выступа, на котором можно было встать и передохнуть, прижавшись к стене.

— Не смотри вниз, — сказала Тца, но сама все же глянула — если не вниз, то, по крайней мере, в направлении города.

Главная площадь была забита людьми. Солнечный свет отражался от сверкающих цепей, что сковывали их.

Девушка снова пристально изучила скалу. Ничего похожего на ту диагональную расщелину, по которой они взобрались сюда, выше не наблюдалось. Теперь предстояло подниматься прямо вверх, используя в качестве опоры едва заметные выступы и неровности.

— Полпути, — произнесла она.

— Я не могу… Не могу подниматься дальше.

Тца глянула на Филиппи. Глаза его были плотно зажмурены, но из-под ресниц текли слезы. Тиццана снова обратила взор к городу, но внимание ее привлекло какое-то движение гораздо ближе, между домов, всего шагах в пятидесяти. Она разглядела верхушку тюрбана, мелькнувшую в переулке, и догадалась, что человек взбирается по направлению к ним.

— Тогда оставайся и помирай, — бросила Тца, посмотрела наверх и начала подниматься.

Она слышала, как Филиппи с плачем лезет следом. А затем все звуки, кроме биения пульса в ушах, исчезли. Девушка добралась до следующего выступа, сунула ногу в едва заметную щель, напряглась, вися на руках, и подтянулась дальше. Дважды она едва не сорвалась, и только пот и кровь помогли ей буквально приклеиться к стене и не полететь вниз. Невероятным усилием воли она заставила себя продолжить подъем.

Вдруг внизу раздался крик, далеко внизу. Тца смогла наконец закрепиться на стене. Теперь ей был виден верхний край скалы, как раз возле одного из «рогов дьявола». До него оставалось всего ничего — расстояние, равное ее собственному росту, — но девушка не находила ни единого выступа, ни единой щели, которые помогли бы ей добраться до верха.

Что-то ударилось о скалу возле ее лица и упало вниз. Послышался смех. Кто-то снизу швырнул в нее камень. В нее! Тиццану охватил гнев. Или страх. Или оба чувства одновременно. Но как бы там ни было, ей благодаря этой вспышке удалось каким-то образом найти выемки в стене, которых она не видела раньше, и подтянуться, так что до гребня осталось совсем немного.

— Помощь нужна?

Голос раздался сверху. К девушке протянулась рука. И только крепко ухватившись за нее, Тца поняла, кто ей помог.

Эмилио Фарсезе.

ГЛАВА 14

ОБЕЩАНИЕ

Цепляясь за протянутую руку и отталкиваясь ногами от каменной стены, Тца преодолела последние футы. Перекатившись через гребень скалы, она услышала, как что-то просвистело мимо уха. Девушка отпустила Эмилио и легла ничком, так что только голова свешивалась за край.

Бородатый всадник был всего в нескольких шагах от основания скалы. Он отдавал приказания трем другим пиратам, те как раз приготовились швырять камни. Все четверо смеялись.

Снизу донесся плач висящего на стене парня.

— Помогите, — взмолился он. — Я больше не могу.

Тца повернулась к Эмилио и крикнула:

— Подержи мне ноги!

Он наклонился и сделал, как ему велели, в то время как девушка сдернула с шеи пращу.

— Спусти меня, — крикнула Тца.

Эмилио опустил ее, и Тиццана протянула Филиппы петлю. Разматывать веревку целиком не имело смысла: она не выдержала бы его веса.

— Хватайся, — велела девушка. — Быстро.

Непохоже было, чтобы Филиппи решился разжать пальцы, намертво вцепившиеся в скалу, но тут камень угодил ему в спину. Парень взвизгнул, потянулся вверх и ухватился за пращу.

— Тяни! — заорала девушка.

Они с Эмилио старались изо всех сил. Филиппи отчаянно карабкался по стене и в конце концов оказался в безопасности наверху. Но едва это произошло, веревка выскользнула из окровавленных пальцев девушки. Филиппи также не смог удержать ее, и праща полетела вниз.

Довольно долго все трое лежали, судорожно хватая ртами воздух. Наконец-то под ногами твердая опора, массивная скала. Дыхание начало успокаиваться, и вдруг Тца услышала знакомый звук.

Ж-ж-ж!

Девушка осторожно подползла к краю.

— Нет!

Она услышала окрик Филиппи, но не остановилась и посмотрела вниз.

Пират раскручивал над головой ее пращу. В тот момент, когда девушка выглянула за край, он выпустил камень — конечно же, неподходящего размера и формы, да и орудовал он пращой неумело, — и тот врезался в каменную стену прямо перед метателем. Мужчина рассмеялся и шагнул назад. В этот момент сидящий на лошади вожак что-то ему сказал. Тот поклонился, запрокинул голову и обратился к Тиццане:

— Хасан-паша говорит, что видел тебя там, внизу, с этим. — Он поднял пращу. — Ты убил многих его людей. Он говорит: ты прекрасный юный воин.

Странно было слышать от араба корсиканскую речь, но Тца знала: многие из захваченных в рабство обращались в магометанство, после чего их отпускали и поручали возглавлять налеты народные земли. И конечно, каждый слышал о Хасан-паше, алжирском дее — самом страшном среди работорговцев, самом жестоком и жадном.

Так вот, значит, кто таков этот бородач! Он снова заговорил. Выступавший переводчиком корсиканец выслушал его, кивая, затем посмотрел вверх.

— Хасан-паша говорит: ты можешь спуститься вниз, юный господин. Присоединиться к нему. Ему нравятся хорошие воины. Когда обратишься в ислам, сможешь сражаться вместе с ним, разбогатеть вместе с ним. Твои друзья станут твоими первыми рабами.

Снизу снова раздался смех. Тца услышала, как Эмилио что-то проворчал. А затем ярость, которая до сих пор тлела внутри, охватила девушку с такой силой, что на какое-то время стало трудно дышать.

— Ну? — обратился к ней мужчина. — И какой ответ ты дашь ему?

— Вот какой, — сказала Тца, поднимаясь на ноги.

Пусть праща ее в чужих руках, а подобранный с земли обломок скалы непригоден для метания, но рука никогда прежде ее не подводила, и девушка, вложив в движение всю силу и зоркость, метнула камень прямо в голову Хасан-паше.

«Фортуна», — произнесла она в момент броска, но удача — отчасти, по крайней мере, — сопутствовала дею: в последний миг он отклонился, и снаряд угодил в шлем, а не в лицо. Тем не менее резкий звук и неожиданный рывок всадника напугали породистого жеребца; он развернулся на месте и понесся к городу. Хасан-паше пришлось приложить немало усилий, чтобы удержаться в седле. Предатель-корсиканец в изумлении наблюдал за разыгравшейся сценой, затем, не говоря ни слова, в сопровождении спутников бросился вслед за предводителем.

Эмилио, подобравшись к краю, видел все, что произошло.

— Ты ненормальная, — изумленно прошептал он.

Тца повернулась к парню и прорычала:

— Возможно.

Она чувствовала внутри какое-то волнение. Девушка посмотрела на небо. Не было еще и полудня, но… Ночью будет полная луна.

Хныкающий Филиппи сосал окровавленные руки.

— Пожалуйста! Может, пойдем?

— Куда?

— Спрячемся в маки.

Эмилио медленно поднялся на ноги.

— Зачем? Они не станут нас ловить, несмотря даже на ее безумную выходку. Внизу они найдут легкую добычу. Смысл им гоняться за нами?

Тца окинула взглядом город. Клубы дыма быстро поднимались к небу. Большинство домов в Сартене сделано из местного гранита, но и деревянных строений достаточно, чтобы дать обильную пищу огню.

— Ладно, можете идти, куда желаете. Я должна вернуться к своему стаду.

Солнце еще стояло высоко, но до восхода луны ей нужно проделать длинный путь.

— Что? — Эмилио схватил девушку за руку, но она тут же вырвалась.

Парень уставился на Тиццану.

— Дождись, когда работорговцы отчалят.

— Зачем?

— Зачем? — переспросил он недоуменно. — Затем, что они не смогут забрать всех. У них просто не хватит места на кораблях. Да и кроме того, работорговцев прежде всего интересуют достаточно сильные люди. Остальные спасутся, кто-то скроется в горах. Мы должны остаться, чтобы помочь им вернуться к нормальной жизни.

— Вы должны. А у меня козы не доены. — Она собралась уходить, но остановилась и обернулась к Филиппи. — Найди моего пса, он будет где-то возле дома. Пригляди за ним. Я вернусь забрать его примерно через месяц.

В глазах парня читалось колебание.

— Ты мой должник. Если бы не я, быть бы тебе рабом.

Филиппи посмотрел на девушку, утер нос и кивнул. Эмилио переводил изумленный взгляд с одного на другую.

— Твой пес? — воскликнул он. — А что с твоей семьей?

Тца отступила на шаг.

— Мертвы.

— Отец?

Она остановилась. Только этим утром папа рассказал, что сестра, которую Тца едва помнила, скончалась. Тогда у нее не нашлось слез, чтобы оплакать Миранду. Сейчас не было слез оплакивать отца.

— Мертв, — ответила она и отвернулась.

Тца прошла полсотни шагов и снова замерла, услышав голос Эмилио. На этот раз в нем не звучало изумление. Скорее, интонация напоминала ту, с какой Фарсезе разговаривал с ней утром возле церкви.

— Что ж, — насмешливо протянул он, — тогда невесте лучше поискать дядюшку, чтобы тот стал посаженым отцом.

Девушка медленно обернулась.

— Ты не слышал, что я сказала? Мой отец мертв. Договор между нашими семьями потерял силу.

— Может, он и мертв, — протянул Эмилио, подходя к ней: улыбка озаряла его пригожее лицо. — Но помолвка наша по-прежнему действительна.

Тца наблюдала, как он медленно приближается, слишком ошеломленная, чтобы произнести хоть слово.

— Но с чего бы, — наконец вымолвила она, — ты захотел взять меня в жены?

Эмилио рассмеялся. Жестокий это был смех.

— Не тебя. Вашу землю. И если цена за нее — ты… — Он пожал плечами. — Ну что ж.

Девушка покачала головой.

— Неужели она столь ценна?

— Да, — кивнул парень. — Она соединит два наших участка, примыкающих к дороге в порт Бонифачо. Это оживленный торговый путь. Особенно теперь, когда предстоит восстанавливать город. Можно будет заработать кучу золота.

В груди девушки закипал гнев.

— Да как ты смеешь говорить об этом сейчас? Когда твои родные, соседи или убиты, или их с минуты на минуту угонят в рабство на всю оставшуюся жизнь!

Парень пожал плечами.

Она сплюнула.

— Меня от тебя тошнит.

— Надеюсь, в нашу брачную ночь ты так не скажешь.

Ярость и отвращение грозили захлестнуть ее. Будь у нее сейчас праща, Тца бы недолго думая метнула камень в голову мерзавца. Она почувствовала, как внутри нарастает рычание, и подумала: может, уже значительно позже, чем ей кажется? Затем взяла себя в руки, сделала один глубокий вдох, другой. Гнев сейчас не поможет. Надо придумать что-то другое.

Девушка посмотрела мимо Эмилио на город. Ветер переменился и теперь разрывал столбы дыма на клочки, донося до Горы Дьявола запах разрушения. Тца глубоко вдохнула, и у нее закружилась голова, затем выдохнула и заговорила:

— Я не могу пока ответить тебе…

— Ответ может быть только один. Нарушишь договор, и Маркагги потеряют все, чем владеют.

Она набрала в легкие побольше воздуха, успокаивая себя.

— Что ж, наверное, так и будет. Мне надо обдумать это, все обдумать. Тогда я дам тебе ответ.

Лицо Эмилио озарилось триумфом.

— Так что ты при любом раскладе окажешься в выигрыше. Каким именно будет расклад, я скажу тебе через месяц.

— А зачем мне ждать, — усмехнулся парень, — если я все равно останусь в выигрыше?

«Дыши глубже. Вдохни дым».

Снова закружилась голова. И опять это чувство, которое она уже испытала, проснувшись сегодня рано утром в погребе: странное чувство… Будто внутри нее есть кто-то еще. Оно отличалось от обычного рычания, но было схоже с ним.

Тца поднесла руку ко лбу.

— Мы не сможем… Не сможем пожениться еще полгода. Пока я буду носить траур по отцу.

— Но мне все же нужно твое согласие. Чтобы подготовиться.

Девушка пошатнулась. Эмилио сейчас стоял прямо перед ней, он протянул руку, чтобы поддержать ее.

— Ты в порядке? — спросил он.

«Дыши глубже. Вдохни дым. Что это? Кто?..»

Тца открыла глаза, взглянула на парня. На лицо, которое могло бы быть красивым, если бы не жестокость в глазах и изгибе рта. Она выдавила из себя улыбку и произнесла:

— Я в порядке. И мне пора вернуться к козам. Приходи, чтобы услышать мой ответ через… — Она снова покачнулась, затем выпрямилась. — Через месяц. У меня в убежище нет ни календарей, ни часов, поэтому приходи ровно через месяц. В ночь полнолуния, за час до восхода луны. Я встречу тебя у камней Каурии.

Он хотел сказать девчонке еще кое-что, удержать ее, но та легко высвободила правую руку — руку, которой раскручивала пращу, — из его хватки. Странно, но движение отдалось в мышцах болью. Наверное, слишком много работала с оружием, решила Тца, развернулась и, потирая больное место, зашагала к холмам.

Она спустилась в распадок и исчезла из поля зрения молодых людей. Здесь девушка остановилась и, жадно глотая ртом воздух, припала к стволу каштана, чтобы удержаться на ногах. Город отсюда уже не был виден, но Тца по-прежнему ощущала запах пожара.

«Дыши глубже. Вдохни…»

ГЛАВА 15

ГОРИ ЯСНО

«…дым? Где дым, там…»

— Огонь!

Громкий крик застрял в опаленном горле. Неистово кашляя, Скай с воплем выдернул руку из очага.

Куртка была на подкладке из искусственного пуха, и, размахивая ею в попытке сбить пламя, Скай добился лишь того, что нейлоновый верх почернел и свернулся.

— Ложись! — крикнул он сам себе, упал и катался по земле, пока не врезался в козье стойло.

В легкие не попадало ни глотка воздуха — лишь отвратительный дым горящей синтетики. Скай прекрасно понимал, что долго так дышать нельзя — он потеряет сознание и может даже умереть, — и навалился на охваченную пламенем руку. Боль была чудовищной, грудь и живот обожгло, кожу на открытых участках тела моментально опалило, но все же пламя потухло. Сорвав пуховик, Скай отшвырнул его в сторону. К несчастью, он упал прямиком в огонь и снова занялся. От очага пополз удушливый дым.

«Надо выбираться отсюда», — подумал Скай.

Он нашарил за спиной край стойла и, обогнув его, пополз по земляному полу к выходу. Отталкиваться приходилось ногами, чуть-чуть он помогал себе левой рукой, правую же совершенно не чувствовал. Задыхаясь, Скай сумел приподняться настолько, чтобы отодвинуть защелку на двери, после чего оттолкнул деревянный бочонок и прополз оставшиеся несколько ярдов наружу.

Целую вечность он мучительно кашлял, пока наконец не восстановил дыхание и не понял, что на улице холодная ночь и идет дождь. Но Скаю было плевать на влагу, он лежал и жадно глотал свежий воздух. Постепенно голова прояснилась, но вместе с сознанием пришла тошнотворная пульсирующая боль. Да, боль возвращалась, и это очень его беспокоило, потому что сильнее всего ныла грудь, хотя и была лишь слегка обожжена. Рука же будто отмерла — Скай ее совершенно не чувствовал.

Он заставил себя приподняться и привалился спиной к стене, укрывшись от дождя под каменным навесом. Затем протянул левую руку внутрь хижины и нащупал металлический предмет. Возблагодарив фортуну — он оставил фонарик у входа, когда посреди ночи выходил справить нужду, — Скай нажал на кнопку.

Вот черт!

Рано было восхвалять удачу: правая рука, от запястья до предплечья, напоминала кусок жареной свинины в хрустящей корочке — воскресный обед прямиком из духовки. Но хуже всего были вплавленные в плоть здесь и там кусочки пластика того же синего цвета, что и куртка. Кисть имела более или менее нормальный вид — сильно обожженная, она смогла избежать худшего, так как не была закрыта курткой.

Пальцы крепко сжались в кулак, и Скаю не удалось разлепить их. Тогда он принялся поочередно отгибать один за другим. При этом они издавали странные звуки, будто перелистываешь бумаги. Наконец, когда Скай распрямил последний палец, мизинец, что-то упало на землю.

Округлый камешек.

Скай помнил, что сжимал в руке Наутиз, последнюю вырезанную руну, когда отправился в путешествие. Но даже не поднимая лежащую рисунком вниз руну, он знал, что увидит не вертикальную линию, рассеченную другой, диагональной. Должно быть, падая, он схватил другой камень. И не нужно даже смотреть на него, чтобы узнать, какой символ там изображен. Достаточно просто поднять ладонь.

В центре замкнутая красная линия образовывала почти идеальный овал, обозначая очертания камня. Внутри лежала на боку буква V.

— Кеназ, — пробормотал Скай и, закашлявшись, подытожил: — Факел. Гори ясно.

Юноша рассмеялся. Да, он определенно горел!

— Подразумевается, что это метафора! — выкрикнул Скай, когда почувствовал, что готов затрястись в новом приступе смеха.

Ничего хорошего во всем этом нет. Ситуация отнюдь не смешная. И с рукой ничего веселого. Ужасно, что он ничего не чувствует.

Скай вспомнил, как обжег однажды палец на плите. Сначала почти ничего не было, но потом, когда вздулись волдыри, пришла настоящая боль. Всего лишь палец. Что же будет теперь, когда обожжена вся рука?

Скай схватил камень с руной, фонарик и, покачиваясь, поднялся на ноги. В висках стучало, все тело ходило ходуном — от холода и жара одновременно. Он постарался унять дрожь, но тут же его сотряс новый ужасный приступ кашля. Как бы хорошо прилечь! Но Скай знал: если сейчас ляжет, то потом он уже не встанет. Нужно искать помощь.

Он должен спуститься с гор.

Вернувшись в пещеру и посветив себе фонариком, Скай обнаружил, что куртка почти полностью сгорела. Внутри все еще стояла удушливая вонь паленого пластика, но теперь, по крайней мере, можно было дышать, пусть каждый вдох и сопровождался хрипом. Озноб становился все сильнее, и Скай подошел поближе к остывающему очагу. У него с собой была запасная одежда. Что, если надеть свитер? Но тут Скай представил, как шерсть прилипает к поджаренной плоти, как врач — если, конечно, удастся найти кого-нибудь — срезает волокна…

Содрогнувшись от таких мыслей, юноша осмотрелся. Прислоненный к стенке стойла, стоял его рюкзак. Он подошел и вытащил из него пакеты с едой. Вроде бы сладкое хорошо помогает при болевом шоке? Скай жадно проглотил две шоколадки. Озноб не отступил, но в голове немного прояснилось.

— Стоп!

Здоровой рукой он расправил полиэтилен и аккуратно обмотал обожженную кожу. При помощи левой руки и зубов закрепил пакеты двумя ремешками, которыми спальный мешок был приторочен к рюкзаку.

— Великолепно, доктор, — рассмеялся Скай, помахав рукой.

Он пошатнулся, сморщился от боли, сделал глубокий вдох и зашелся неистовым кашлем.

«Главное, чтобы не начались галлюцинации», — подумал он, сражаясь со свитером.

Только не сейчас.

Фляга была полна воды из ручья. Скай немного отхлебнул, а затем неловко закрепил бутыль на поясе. Что еще понадобится в походе? Что еще он сможет взять?

Опустив взгляд, Скай увидел на земляном полу три руны. Четвертая, Наутиз, лежала в отдалении у задней стены. Кеназ уже покоилась в кармане и — горела клеймом на ладони. Нагнувшись, Скай подобрал камни и сунул в карман джинсов. Нравится ему или нет, в них заключена сила. А силой просто так не разбрасываются.

— Кстати, о…

Значит, он обронил его здесь, у самой стены. Резец из белого кварца не поместился бы в кармане, поэтому Скай засунул его за пояс, словно кинжал. Затем юноша направил луч фонаря на стену. Из каштана вырастал пастуший посох — руна Иса.

— Тиццане еще предстоит начертать этот рисунок, — пробормотал он себе под нос.

Скай вдруг понял, что уже некоторое время просто стоит и смотрит на стену.

— Пора, — объявил он и, освещая фонариком путь, вышел из пещеры в ночь.

Дождь уже перестал, тучи разошлись, и Скаю показалось, что на востоке — примерно в том направлении, куда ему предстояло идти, — виднеется слабое свечение. Кашель немного утих, а свитер помог окончательно согреться.

«Два часа, — подумал Скай. — Примерно столько занял у меня путь сюда от мегалитов. Вниз, наверное, будет быстрее».

Но по мере того как он продвигался вперед, становилось все темнее. Мерцание на востоке не оправдало надежд, а облака, несущиеся прямо навстречу, обещали на сей раз не просто дождь. Впереди в землю били молнии, и все сокращался промежуток времени до раската грома. Скай ненавидел грозу с тех пор, как Сигурд использовал стихию и руны, чтобы отделить свою душу от тела.

Что-то творилось с пострадавшей рукой — будто электрические разряды пробегали по ней вверх-вниз. Но это не боль — пока что. И не ныла обожженная грудь. Но Скай знал: скоро он все почувствует.

Молнии, дождь, агония — все сплелось в единый миг. На одну секунду Скай увидел впереди щель в скале — туннель, который вел из мира Тиццаны в мир настоящего. Но уже в следующее мгновение проход исчез в ослепительной вспышке. Молния ударила так близко, что Ская отшвырнуло назад; волосы на голове встали дыбом. Воздух вокруг вибрировал от избытка электричества. Пророкотал гром. Скай упал на землю, выронил фонарик, и тот разбился вдребезги. Дождь неистово обрушивался с небес.

Юноше удалось как-то встать на ноги и, пошатываясь и оступаясь, продолжить путь по тропинке, освещаемой молниями. Впиваясь в ноги, колючки предупреждали Ская, когда он сходил с проторенной тропы. Вскоре он обнаружил, что находится в туннеле меж двух миров. Он стоял промокший насквозь, тяжело дыша и глядя назад — на бурю, пытавшуюся уничтожить его. Гроза постепенно уходила вверх по долине, в направлении горных вершин.

Как бы хотелось остаться здесь, в относительной безопасности, но Скай знал, что не может себе этого позволить, так же как не мог он дольше оставаться в пещере. В любой момент сознание покинет его.

Скай побрел дальше, вскрикивая от боли, когда поврежденная рука задевала стену туннеля. Наконец он выбрался наружу и, пройдя вдоль отвесной скалы, вышел на тропинку, спускавшуюся к дольмену. Было уже не так темно, но Скай поминутно оскальзывался на мокрой тропе.

Предрассветная дымка причудливо клубилась вокруг менгиров, смягчая их резкие очертания, превращая холодность камня во что-то теплое. Скай пристально посмотрел на них, закашлялся, моргнул, содрогнулся от холода, от боли и… Увидел, как из-за мегалита с вырезанным лицом выходит человек.

— Здравствуй, внучок, — улыбнулся Сигурд. — Как справляешься с тяжкими испытаниями?

— Нет! — воскликнул Скай.

Юноша, то и дело падая, бросился вниз по склону. Казалось, он слышит смех, обволакивающий со всех сторон, словно туман, — безумный, жестокий смех. А затем хохот прервался — так же внезапно, как и начался. Прервался волчьим воем.

Спотыкаясь, Скай пробежал мимо места, где спрятал мотороллер. На одно безумное мгновение мелькнула мысль вытащить его и помчаться прочь; что угодно, лишь бы убраться поскорее от этих менгиров; что угодно, только бы найти кого-нибудь, кто сможет помочь с чертовой рукой. Но Скай понимал: за рулем он не продержится и пятидесяти ярдов, а потому, пошатываясь, двигался вперед.

На шоссе два луча прорезали утренний туман. Земля под ногами теперь была ровной, и Скай побежал быстрее; кроме того, его гнало вперед отчаяние. Свет фар приближался с нарастающей скоростью. В любой момент машина может проскочить мимо — и тогда исчезнет последняя надежда. Много ли народу проезжает в пять утра мимо этих мегалитов?

— Остановись, — задыхаясь, проговорил Скай. — Пожалуйста! Остановись!

Он подбежал к шоссе. Автомобиль приближался, слышался рев двигателя. Другого выхода не оставалось — Скай упал прямо на проезжую часть.

Заскрежетали тормоза, отчаянно взвизгнули покрышки. Тяжелая машина заскользила по гравию. Один камешек подскочил и попал юноше в лицо.

«Забавно, — подумал Скай, — может, она думает, что я — Хасан-паша?»

Его окликнули, но он не понял ни слова. Кто-то коснулся его правого плеча, и Скай едва не заорал от пронзившей руку адской боли, но понял, что сознание через мгновение покинет его и это мгновение нужно использовать с большей пользой.

Когда неизвестный перевернул Ская, тот посмотрел на него и довольно отчетливо произнес:

— Маркагги.

ГЛАВА 16

НАЗАД

— Скай!

Этот голос! Так давно он желал услышать его! И вот наконец.

— Кристин?

— Да, Скай. Дорогой кузен, я здесь. Здесь? Но где же это «здесь»?

— Ты в больнице, Скай.

Больница? Как он попал сюда? Потом Скай вспомнил. Машина. Ужасная боль. Затем ничего. И вот он здесь. Ни машины, ни боли. И Кристин.

Наверное, он плачет. Возможно, слезы помогут разлепить веки.

— Ты пришла? Поехала так далеко? Ради меня?

— Конечно, Скай. Ради того, кого любишь, сделаешь и не такое.

Он мысленно согласился с кузиной. Разве сам он не приехал на Корсику из любви к ней?

— Я здесь, чтобы забрать тебя домой.

— Домой?

От этого слова по щеке скатилась слезинка, но глаза по-прежнему были словно склеенные.

— Да, Скай. Пора домой. Родители так беспокоятся о тебе.

— Мама! Папа!

— Да. Они соскучились, Скай. Как и я. Мы вместе столько пережили. Мы были замечательной командой.

— Были!

— И снова будем. Ты не должен проходить тяжкие испытания совсем один. У тебя есть я.

Тяжкие испытания? Кто-то произносил это словосочетание совсем недавно.

— Но Сигурд…

— Тише, Скай. Забудь о нем. Он всего лишь мертвый старик.

— Да. — Скай хотел увидеть ее, но по-прежнему не мог открыть глаз. — Если не считать того, что я поклялся освободить тебя от него.

— Знаю. Но в этом нет нужды. Я сама за себя отвечаю. Сама решаю, чего хочу.

Скай почувствовал, что она наклонилась ближе. Шепот проник в самое ухо.

— И я хочу тебя.

— Меня?

— Конечно. Вернись ко мне, и я избавлю тебя от боли. Помогу тебе в поисках. Старая команда — древний орден стеноходцев — воссоединилась. О, мы столько всего совершим!

— Совершим, Кристин?

Скай ощутил, как с век постепенно сходит засохшая корка. Появился яркий неоновый свет. Перед глазами замаячил неясный силуэт.

— Что сделаем?

— Да что угодно, Скай. Все. Потому что…

Глаза открылись. Очертания обрели плоть: на него, усмехаясь, глазел Сигурд. Но заговорил он голосом Кристин:

— Мы с тобой завоюем мир!

К лицу протянулась клешнеобразная рука с испещренными синими венами когтистыми пальцами. Он кричал, но не слышал собственного крика. И никак не мог отрыть глаза: когти крепко держали веки.

— Нет! — завопил Скай изо всей мочи. — Нет!

Раздался голос — не Сигурда, не Кристин. Скаю потребовалось некоторое время, чтобы понять: говорили по-французски. Ожидая увидеть нечто еще более ужасное, он заставил себя открыть глаза. Однако перед ним предстало лицо молодой женщины, на голове которой была белая шапочка.

— Bonjour, — поздоровалась медсестра. — Ça va?[29]

Скай попытался ответить, но закашлялся.

— Воды, — прокаркал он.

Шапочка исчезла из поля зрения, затем снова появилась. Сестра поднесла стакан к губам Ская, но допить до дна не позволила. Скай попросил воды на английском, и на английском же, с сильным акцентом, заговорила девушка.

— Вам лучше?

Он кивнул. Даже столь незначительное движение мгновенно отозвалось болью в руке, и Скай не сдержал крика.

— Вам нужно принять лекарство, месье Маркагги. Я сейчас вернусь.

— Постойте! — Скай снова закашлял, заставляя медсестру задержаться. — Как вы меня назвали?

— Маркагги. — Она указала на карточку в изножье кровати. — Ваша тетя была здесь. Она только что уходить.

Должно быть, заметив озадаченное лицо Ская, она пояснила:

— Вы называть фамилию человеку, который обнаружил вас.

— Да? Я не помню.

— Да. Он доставлять вас, человек, которому там принадлежат виноградники. Потом мы находить ваша тетя. — Сестра наклонилась и посмотрела ему в глаза. — Как вы?

Скай кашлянул и снова ощутил боль. Он все же приподнял голову. Раненая рука покоилась поверх простыней, укутанная слоями бинтов. Он снова опустился на подушку.

— Это вы мне скажите.

— Вы обгорать. Будет операция…

Ская охватила паника.

— Ампутация?

— Нет-нет. Не так ужасно. Как вы это называть?.. Трансфер кожи?

— Пересадка кожи. — Скай сам не понял, откуда слова возникли в затуманенном мозгу.

Сестра кивнула.

— Точно. Но сначала кое-что от боли.

Она взяла пузырек с жидкостью, затем шприц, и тут кто-то закричал. Скай медленно оторвал голову от подушки и увидел напротив своей кровати ширму, скрывающую другого пациента. Оттуда вновь послышался голос. Мужчина быстро говорил что-то, чего Скай не понимал, но слышались в интонации одновременно ярость и мольба. Сестра вздохнула и поставила пузырек на место.

— Un moment,[30] — сказала она и скрылась за ширмой.

Скай посмотрел по сторонам. В палате было четыре койки: две свободные, его собственная и еще одна за перегородкой. По правую руку располагалась дверь в коридор. Слева стоял небольшой стол с кувшином. Сестра почему-то позволила ему выпить совсем немного, а Скай ощущал сильную жажду. Неуклюже поднявшись, он потянулся…

Но до воды не добрался. На столе лежали вещи, которые вынули у него из карманов. Несколько бумажных купюр и монет. Ручка. Кварцевый резец. И пять камней с рунами.

Кто-то сложил все в пластмассовую коробку. Неловко, вызвав своим движением очередную вспышку боли, Скай выбросил здоровую руку, схватил коробку и поставил поверх одеяла. Камни звякнули друг о друга. Скай сложил их в виде креста рунного расклада, с которого началось перемещение в прошлое.

Какой вопрос он задал перед тем, как приступил к изготовлению рун? «Как мне обрести то, что было утрачено?» Он хотел вернуться в прошлое, чтобы отыскать следы утерянного искусства маццери сальваторе, призрачных охотников, способных исцелять. Но путешествие во времени не дало ответа на вопрос. На самом деле ему удалось узнать только то, что Тца — как и другой предок, в которого он «вселялся», Бьорн-берсерк, — была убийцей. И по материнской, и по отцовской линии в его роду есть убийцы. И кажется, его особенно к ним притягивает. Восхитительно!

Скай покачал головой. Во всем этом должно быть нечто большее. Но конечно, он не имел возможности детально изучить вопрос, найти ответ, поскольку его «странствие» внезапно прервалось. Вот хорошее подтверждение тому, что путешественник должен обзавестись доверенным человеком, который охранял бы тело, когда двойник покидает его. Раньше привратником была Кристин. Слишком много опасностей подстерегает того, чья плоть остается без присмотра, — в этом Скай убедился. Вероятно, боль в горящей руке была достаточно сильной, чтобы выдернуть его обратно.

Скай внимательно всмотрелся в линии, вырезанные в камне. Он едва только начал свой путь в мире рун. Иса? Да, он принял вызов. Кеназ, очищающий огонь. Да, он действительно горел. Но вместе с этим он не обрел знания, не принял факел, который развеял бы тьму. Осталась одна только боль.

Скай дотронулся до руны в виде буквы В.

— Беркана, — пробормотал он, — искупление.

Но изувеченная рука означает наказание, а не исправление несправедливости. Ему еще предстоит искупление. Но за что? И какое?

Скай содрогнулся. Он был уверен, что оно связано с Тиццаной и Эмилио. Определенно это имеет отношение к истокам вендетты между семьями Фарсезе и Маркагги.

Он снова взглянул на руны. За искуплением вины его ждет дар — Гебо. Скай пристально смотрел на лежащую на боку букву X. Затем вспомнил слова, которые декламировал, когда вырезал эту руну: «Хочешь получить — сперва отдай. Без жертвы нет приобретений. Знание — потеря».

Если дар в овладении ныне утраченным искусством исцеления, то что придется отдать взамен? Или, того хуже, приобрести? Путешествие в прошлое, к предкам, имеет свою цену. По возвращении в тебе навсегда остается их частичка. Скай знал, что где-то внутри него скрывается берсерк, испытывающий непреодолимое желание убивать. Он ощутил его жажду, когда Джанкарло вытащил нож. Чем придется заплатить в этот раз? И замешан ли здесь как-то страх Тиццаны перед полнолунием?

Скай снова опустил взгляд и посмотрел на последнюю, пятую руну. Наутиз, конец путешествия в камне. Заявление о своих намерениях, о выдающемся могуществе. С тех пор как вырезал Наутиз, он в силах сделать что угодно и где угодно.

Даже вернуться в Англию и освободить Кристин?

Скай вздохнул. Да, это его конечная цель, ради нее в первую очередь он и приехал на Корсику. Но путь к цели извилист, ведет через все остальные руны и каким-то образом — он не знал, как именно, — связан с утраченным искусством маццери сальваторе.

Скай опустился обратно на койку. Голова пульсировала как от боли, так и от назойливых вопросов. Есть только одно место, где можно за раз все разузнать, и Скай был уверен, что нечто ужасное поджидает его вместе с ответами там, среди менгиров Каурии. Так или иначе, как туда попасть, даже если он и захочет?

И тут Скай понял как.

Из-за ширмы появилась медсестра, подошла к кровати, взяла пузырек и воткнула в него иглу.

— Готовы? — поинтересовалась она.

Скай уставился на нее.

— Это снотворное?

— О да. Вы уснете и будете видеть сны. Хорошие сны.

— Знаете, — вздохнул Скай, — что-то я сомневаюсь.

Он протянул руку к камням. Смотреть не было необходимости — он точно знал, какая руна ляжет в ладонь.

— Гебо, — пробормотал Скай. — Дар. Один, Всеотец, направь меня.

— Comment?[31] — осведомилась медсестра, вводя лекарство под кожу.

Укол оказался почти безболезненным, незаметным по сравнению со всем тем, что ему пришлось перенести. Почти сразу же рука и грудь онемели, в глазах помутилось. Скай уносился куда-то прочь.

— Да-да, — нетерпеливо отозвалась медсестра на очередной зов больного из-за ширмы и, подойдя, принялась скатывать ее.

Сон окутывал Ская, сон… И кое-что еще. В окружавшей его тьме был и свет. Скай начал двигаться к нему.

Громкий крик прервал его. С трудом разлепив будто придавленные огромной тяжестью веки, Скай взглянул на противоположную койку.

На ней лежал Джанкарло. Одна его нога была подвешена на перевязи, рука в гипсе, голова и спина забинтованы. На стуле возле больного сидел еще один знакомый человек.

— Маркагги, — выдавила, поднимаясь, изумленная Жаклин.

— Фарсезе, — ответил он, также потрясенный, но не в силах встать.

Он проваливался, все глубже и глубже сквозь матрас, куда-то вниз…

…вперед и вниз. Оп! И вот уже Скай озирает долину глазами, которыми смотрел прежде, долину, через которую шел буквально вчера, осторожно выставив вперед обожженную руку.

Он немного подождал. Всегда был некий переходный период, момент слияния. Он никогда не длился долго. Скоро его «я» растворится — и Скай станет Тиццаной…

Но этого не произошло. Не было никакого слияния. Не было темноты. Вот Тца поднимается из теней в туннеле. А вот Скай, и он встает вместе с ней.

Что-то неправильно. Совершенно неправильно. К этому времени он должен был уже исчезнуть, но вот он стоит здесь, вот выходит из расщелины между двумя долинами, вот бежит очертя голову куда-то вперед. Руки беспорядочно движутся по обе стороны тела — «Моего тела! Нашего тела!» — в каждом кулаке зажат конец веревки.

Кто-то завыл. Нет! Он завыл — они завыли, — запрокинув голову к прибывающей луне. Наверное, еще день, но грядет полнолуние. И мгновенно эхо заметалось в горах — на вой ответили. Боковым зрением он — они — различил закутанные в черное тени, движущиеся в темноте по другим тропкам и повторяющие тот же самый вопль, который Скай-Тца издал вновь.

И звери услышали его. Дикие свиньи засопели в траве, завизжали пронзительно от ужаса и, ломая ветки, кинулись в кусты.

«Что же происходит?» — терялся в догадках Скай.

А потом понял. Понял, почему его «я» не исчезло, не растворилось. Почему он сейчас находится здесь вместе с Тиццаной. И ему стало жутко, по-настоящему жутко.

Его дух не вошел в девушку — он вошел в ее двойника. Потому что она была маццери. И сейчас вышла на охоту.

Он огляделся — они огляделись. Справа и слева неслись призрачные охотники, преследуя кабана. И Скай чувствовал — хотя и не был точно уверен, кто именно это чувствует, — желание убивать, жажду крови, впервые испытанную во время охоты с Паскалин.

Тца уверенно бежала вперед. Это ее земля, она охотилась здесь днем и ночью. Через долину пролегали такие тропки, которых не знал никто, кроме девушки; иные в ширину были не больше, чем ступня взрослого человека, но Тца отлично в них ориентировалась, и они бежали, огибая кусты, отрываясь от соперников.

— Туда! — весело выкрикнула охотница.

Всеми обострившимися до предела чувствами Скай ощутил жертву раньше, чем увидел, — животное с треском вылетело на тропинку и ломанулось прочь, взрывая копытами землю. Но маццери действительно обладают выдающимися возможностями. Кабан был быстр. Они — еще быстрее.

Зверь тоже понял это, остановился и повернулся, когда они — Скай не мог избавиться от ощущения, что их двое; не рядом, а гораздо ближе, они почти составляют одно целое — вылетели на небольшую поляну. На них уставился гигантский самец, намного крупнее того, что Скай завалил на первой своей охоте; чудовищные клыки в лунном свете казались остро заточенными саблями.

Скай мог колебаться, Тца же — никогда. Рука нырнула в кожаный мешочек и вернулась уже с камнем.

— Фортуна, — произнесла она.

Через мгновение праща зажужжала в воздухе, словно рой пчел, раскручиваясь все быстрее, быстрее, скоро она низко заревела.

Ж-ж-ж!

— Йа!

Кабан оказался не робкого десятка, и крик девушки послужил сигналом к атаке. Он помчался прямо на свою мучительницу. Пятьдесят шагов, сорок. И по-прежнему ревет в воздухе праща.

Скай бы уже метнул камень — Тца выжидала.

Тридцать шагов, двадцать. Кабан пригнул голову к земле, выставив смертоносные клыки.

— Стреляй! — внутренне возопил Скай.

— Сейчас.

Девушка резко выбросила руку и отпустила узел. Камень со свистом полетел навстречу зверю и ударил его точно промеж больших черных глаз. Кабан пошатнулся, рухнул на землю, по инерции пролетел вперед, едва не встал снова на ноги — точно как байкер, которого Скай видел в другой жизни, — затем перевернулся на спину, прокатился последние десять футов, взметая тучу пыли и гальки, и наконец замер на расстоянии меньше вытянутой руки от своего убийцы.

Несколько мгновений слышно было только тяжелое дыхание раненого зверя. Затем Тца нагнулась и повернула могучую голову, чтобы посмотреть кабану в глаза. Она приставила нож к горлу прямо под нижней челюстью, с силой воткнула его в плоть и сделала глубокий надрез до самого уха. Свет в глазах зверя, который не удалось погасить брошенному из пращи камню, теперь начал затухать. И в уже подернувшихся дымкой зрачках Скай увидел лицо, знакомое по этой жизни.

— Филиппи Чезаре, — услышал он шепот.

Теперь парень был помечен смертью. Тца поднесла руки к распоротому горлу и произнесла одно слово:

— Мир.

Она дотронулась кончиками пальцев до места, где заканчивалась ужасная рана, и медленно повела руку вдоль нижнего ее края. И — о чудо! — кровавые края начали на глазах срастаться.

Скай ощущал все происходящее! Его фюльгия в ее двойнике метнула из пращи камень, который свалил кабана с ног, затем перерезала ему горло. А теперь его пальцы, дрожа, двигались вдоль чудовищной раны и соединяли ее края — будто припаивали один кусок металла к другому, — возвращая животное к жизни. Скай протянул руку ко лбу вепря, где в глубокой вмятине так и покоился камень, извлек его, потом приглаживал шерсть, пока не исчезли последние следы крови.

Кабан полежал мгновение, затем перевернулся на живот и наконец встал на ноги. Хрюкнув, он неверной походкой побрел прочь и вскоре растворился в кустах маки.

Скай не отрываясь смотрел ему вслед. Он понял: Филиппи Чезаре будет ранен, как это случилось с Джанкарло, но выживет.

Юноша поднял глаза. На востоке небо начало розоветь.

«Скоро рассветет, — подумал Скай. — Рассвет новой жизни, ибо я теперь — маццери сальваторе».

Тца бегом направилась в долину, к огромным гранитным утесам. И своим обострившимся зрением охотника Скай разглядел впереди на расстоянии многих миль характерные очертания наклонной скалы — убежища Тца. Его пещеры.

Когда они наконец вошли внутрь, Скай увидел тело девушки, распростертое на куче козьих шкур, и растянувшегося рядом Коломбо. Он понял, что сейчас произойдет: двойник Тиццаны в то самое «одно спокойное мгновение» нырнет обратно в ее тело и заснет. Двойник же Ская вернется в тело, лежащее на больничной койке. Там в его руке крепко зажата руна Гебо. Дар. Дар, который он только что приобрел.

В тот момент, когда фюльгия пастушки проскользнула в ее тело, сознание начало отделяться, Скай покидал Тиццану. И в то же время он не чувствовал, что возвращается к своему «я», оставшемуся в больнице.

«Нет, — подумал он, беззвучно вскрикнув. — Нет! Отпусти меня!»

Но он не мог выбирать, когда и куда уходить. И время течет со своей скоростью в каждом из миров.

Тца перевернулась на шкурах, веки ее дрожали. И Скай понял, когда он. Растущая луна, в ярком свете которой они охотились, подсказала ответ. Он вспомнил, что за час до того, как она взойдет снова, Эмилио явится к менгирам Каурии, чтобы услышать ответ Тиццаны. И, уже отключаясь, Скай успел осознать, что ему еще предстоит заплатить за обретенный дар исцеления.

ГЛАВА 17

ВОЙ

Тца выпрямилась, потерла поясницу. Она довольно долго просидела, скрючившись, возле стены, и теперь все тело одеревенело. Однако боль в мышцах была сущей ерундой в сравнении с тем, что удалось сегодня сделать. Еще несколько штрихов, и работа будет завершена.

Тца взглянула в дымоход и поразилась цвету неба. Она снова потеряла счет времени, углубившись в создание рисунка, и совершенно не следила за солнцем. Час встречи уже почти подошел. Но сначала…

Поднеся кончик кварцевого резца к стене, девушка одним выверенным движением дорисовала округлый козлиный рог на верхушке посоха. Затем, нагнувшись, сдула гранитную пыль. Позади стоял камень с выдолбленным углублением, где хранилась смесь красной глины с мельчайшей каменной крошкой и оливковым маслом. Окунув в нее палец, Тца натирала только что вырезанную линию до тех пор, пока та не покраснела.

— Отлично, — проговорила девушка, отступив от стены.

Видения, возникшие в сознании, вновь перенесены на гранит. Каштан, усыпанный плодами. Ее пастуший посох, поднимающийся из ствола, словно еще одна ветка; а у основания посоха предмет, который он призван защищать. Колыбель.

— Отлично, — повторила Тца. — Потом замажу его ладанной камедью.

Палец был еще влажным от краски, и она провела им по губам.

Позади раздалось жалобное поскуливание.

— Спокойно, Коломбо, — сказала Тца.

Она подошла к псу, лежащему возле очага, и потрепала густую шерсть на загривке. Коломбо явился через неделю после налета пиратов, самостоятельно отыскав дорогу домой из Сартена. Он довольно часто проделывал этот путь вместе с хозяйкой, и она не удивилась его появлению. Да и не хотелось девушке, чтобы пес долго ждал ее у Филиппи Чезаре.

— Филиппи, — пробормотала она.

Она закусила нижнюю губу и почувствовала привкус краски. Странный выбор ей приходилось делать. Будучи самой собой, в Сартене Тца решила спасти парня от работорговцев, несмотря на то что этот маленький гаденыш с изъеденным угрями лицом не вызывал у нее ничего, кроме отвращения. Но прошлой ночью, когда Тца стала маццери сальваторе, у нее не было выбора. Да, ей пришлось убить. Но затем пришлось и вернуть кабана к жизни. И Фортуна вновь уберегла мальчишку.

Девушка взглянула на кучу козьих шкур, на которых спала, на лежащее поверх них платье. Оно напомнило о других ситуациях, когда приходилось делать выбор. О вещах, которые она могла контролировать, и о других, которые не могла.

Тца наклонилась и коснулась белого платья, что так неохотно надела два года назад, когда в одно из редких посещений города отец заставил ее сходить в церковь. Тиццана ненавидела это платье; раньше его носила Миранда, а сестра была выше и крупнее. Оно висело на пастушке мешком, и та просидела с хмурым видом всю церемонию, страстно желая сбежать в свои любимые горы и нацепить привычные брюки с курткой. Отец с сентиментальностью, присущей всем пьяницам, слезливо потребовал, чтобы она взяла наряд с собой. Тца едва не выкинула его по пути в первое же ущелье, но по какой-то причине не сделала этого и теперь радовалась принятому тогда решению.

Девушка снова посмотрела в дымоход на небо. День клонился к закату. Скоро отправляться на свидание с Эмилио. Он придет за ответом. И он его получит. А потом ему придется сделать свой выбор.

Тца стянула куртку, брюки и стала через голову надевать платье. Пришлось приложить немало усилий: она выросла, и там, где раньше ткань свободно висела, теперь она плотно облегала фигуру.

Густые черные волосы, заплетенные в косу, лежали на спине, все еще влажные после купания в ближайшем горном озерце. Теперь Тца распустила косу, и пряди свободно рассыпались по плечам; они высохнут, пока она будет спускаться с горы. У Тиццаны был камень, кусок прозрачного кварца, который она сточила до овальной формы, а затем закрепила на полоске волчьей шкуры. Ей всегда нравилось ощущать прикосновение звериной кожи; и теперь, повязывая ремешок вокруг головы, девушка не сдержала легкий стон.

Напоследок Тца оглянулась, проверяя, не забыла ли чего. Но нет, все в порядке, можно отправляться.

Она нагнулась за кварцевым резцом и засунула его за пояс, где он почти слился с белым платьем. Схватив посох, девушка двинулась к выходу. Пес встал, собираясь пойти следом.

— Нет, Коломбо, — сказала она, обернувшись. — Ты остаешься.

Он, казалось, кивнул в знак согласия, прижался носом к руке хозяйки, а затем вернулся на свое место возле мерцавших в очаге угольков.

Тца спускалась по склону. На солнце было еще тепло, но в ветерке, обдувавшем шею, уже ощущалось прохладное дыхание осени. Грекаль, ветер с холодного севера. По левую руку журчащий поток бежал в горное озерцо, то самое, в котором она сегодня купалась. Повинуясь секундному капризу, девушка взобралась на пригорок и пристально вгляделась в водную гладь.

Отражение совсем не было похоже на то, что она так невзлюбила, увидев в купели в церкви Сартена. Лицо было вымыто, губы накрашены, как у некоторых городских женщин, волосы больше не являли собой огромный колтун, а густым блестящим потоком струились по плечам. А еще — белое платье и сияющий во лбу драгоценный камень. И пусть никто и никогда не одарит ее комплиментом, но уж и чудовищем не назовет. Действительно, если не считать густых бровей, сросшихся на переносице, Тца выглядела почти как любая другая девушка. Почти.

Когда она выбралась из туннеля, соединявшего ее долину с долиной Горна Дьявола, солнце уже закатилось за вершины. Теперь совсем немного осталось до момента, когда луна воцарится на небе.

Наступал час свидания, но у ближайших к менгирам деревьев Тца не заметила лошади. Девушка остановилась у одного из камней, этих безмолвных сумеречных стражей, прислонила к нему посох, положила у подножия кварцевый резец.

Может, Эмилио переменил свое решение? Подумал получше и пришел к выводу, что можно сыскать более подходящую пару, чем простолюдинка Маркагги. Или появилась возможность заполучить земли, владельцы которых умерли или были угнаны в рабство. Он знал, что Тца не будет настаивать на выполнении контракта, как настаивал он сам. Что, если в следующий базарный день она придет в город и увидит Эмилио, еще больше разбогатевшего на восстановлении Сартена? Вдруг он уже обручен с более подходящей девушкой, не воняющей козлом, и при виде Тиццаны на его красивом лице появится презрительная усмешка?

Эти мысли принесли мгновенный прилив облегчения. Ей не придется проходить через все это! Она подождет до восхода луны, выполнив уговор, и затем вернется в пещеру, к своим козам, к привычной жизни. Все не так уж плохо. Доброе имя семьи будет сохранено, их стада, их земли останутся в целости и сохранности до возвращения брата из Генуи.

Но почему желудок словно готовится выскочить наружу?

А затем Тца услышала какой-то звук. Она подошла к мегалиту с высеченным лицом — две пары глаз всматривались в спустившуюся на землю темноту. И вот снова — звяканье сбруи. Следом донеслось тихое ржание, и на поляне появилась лошадь с седоком. Эмилио Фарсезе прибыл на рандеву.

Он натянул поводья и осмотрелся.

— Эмилио, — тихо позвала Тца, выходя из-за менгира.

Конь, увидев в сумерках белый призрак, испуганно затряс головой — уши его напряглись — и подался назад. Всадник некоторое время пытался утихомирить животное и наконец справился, с силой дернув узду.

— Что ты делаешь? — крикнул он, затем добавил, приглядевшись: — Что это на тебе надето?

Девушка ничего не ответила и только сделала еще один шаг к нему.

Лошадь опять встревожилась, и Эмилио, крикнув девушке «Стой!», вновь принялся сражаться с перепуганным животным. В конце концов ему удалось утихомирить его, он спешился, отвел лошадь в рощицу и привязал к дереву подальше от глаз. Вернувшись, Эмилио некоторое время в изумлении разглядывал Тиццану с ног до головы.

— Господь да сохранит меня! Ты в платье! Ты!

— Да.

Тца в свою очередь рассматривала его. В отличие от девушки, Эмилио не позаботился о своем внешнем виде. Дороги в эту пору года были сухими, и пыль пристала к заплатанным штанам и поношенному плащу, а к нарядной льняной рубашке под ним прилипла грязь.

— Почему? — спросил он.

— Я подумала, тебе понравится, — тихо ответила Тца.

Эмилио, раскрыв рот, подозрительно уставился на нее. Даже на расстоянии нескольких шагов Тца ощущала запах спиртного.

— Понравится? — рявкнул он. — Единственное, что мне понравится, — это твой ответ, ради которого я проскакал черт знает сколько миль.

Эмилио впился в нее взглядом. Тца внимательно изучала его лицо с застывшим выражением самонадеянности и высокомерия, а заглянув поглубже в глаза, прочитала слова, которых он жаждал. На Горе Дьявола Эмилио сказал, что, если она выйдет за него замуж, его семья заполучит землю Маркагги. В противном случае Тца окажется стороной, нарушившей договор, и Фарсезе все равно получат права на участок. Парень здесь, только чтобы принудить ее к этому, и ему Тца ничем не обязана.

Тем не менее она обещала самой себе, что позволит молодому человеку выбрать.

— Эмилио, разреши мне написать письмо и отправить брату. Уверена, мы сможем продать землю, которая вам так нужна. За пристойную цену.

— Фарсезе не заплатят за нее ни гроша, — осклабился Эмилио. — Потому что мы получим ее даром!

Девушка закрыла глаза.

— Стало быть, ты отказываешься разорвать нашу помолвку?

— Да.

Ей не нужно было смотреть на парня. Тца слышала триумфальные нотки в его голосе, и под опущенными веками глаза ее горели. Что ж, он сделал свой выбор. Теперь ему придется смириться с ее решением. Или же нет.

Тиццана посмотрела на него и шагнула вперед.

— Тогда я выйду за тебя.

— Что? — Эмилио разинул рот и едва удержался на ногах от изумления. — Выйдешь?

— Да, выйду.

На лице парня отразились гнев и разочарование.

— Я думал, ты скажешь «нет», — прорычал он. — Думал, ты скроешься в маки и будешь там жить, словно разбойничья королева.

— И опозорю честь семьи Маркагги? Потеряю то немногое, что у нас еще осталось, и брошу своего брата без средств?

— Твой брат, — ухмыльнулся Эмилио, — как я слышал, пьяница студент из Генуи.

— Ну что ж, — ответила Тца, — теперь у твоего нового шурина будет достаточно золота, чтобы спускать на выпивку.

Эмилио сплюнул в пыль.

— Тогда пошли, — произнес он угрюмо. — Мы возвращаемся в Сартен. Не пристало женщине Фарсезе жить здесь одной. И поищем для тебя более подходящую одежду.

Он с отвращением посмотрел на белое платье.

Вдалеке раздался громкий хлопок.

— Что это? — испуганно спросил парень.

— Охотники, — ответила Тца. — Полнолуние гонит их в леса.

Она посмотрела на небо, заметив, как вдруг потемнело. На западе солнце уже зашло, в то же время на востоке начало светлеть.

— Ну, пойдем же, — проворчал Эмилио.

Тца придвинулась к нему.

— Дотронься до меня, — попросила она.

— Что?

— Если бы мы не были помолвлены, прикосновением ты бы меня опозорил. Моя семья стала бы искать мести. Началась бы вендетта.

— Ну и? — Эмилио переминался с ноги на ногу.

— Но мы же помолвлены. Так что можешь дотронуться.

Тца склонила к нему голову. Смущенный, парень поднял руку. Быстро нагнувшись, Тца укусила его за палец.

— А! — воскликнул он, отдергивая кисть. — Это еще что?

— А вот что, — прошептала девушка и, взяв его палец, поднесла к своим губам.

— Да что такое? — переспросил Эмилио, но уже несколько другим тоном. — Что ты…

— Ты до меня дотронулся. Мы обручены, — объяснила Тца. — И разве обычай не гласит, что мы теперь одно целое?

Она улыбнулась.

— К чему ждать?

Девушка стояла достаточно близко, чтобы ощущать идущий от Эмилио винный дух, и достаточно близко, чтобы он почувствовал запах ее волос, свежий, словно вода горного озера.

— Нам нужно возвращаться в город, — нерешительно пробормотал он.

— Нужно. И мы вернемся. — Тца выдавила улыбку. — Но там ты отправишься в свой дом; ко мне явится сестра моей матери и будет стеречь меня.

Она взглянула на небо.

— Какая ночь! И луна скоро взойдет.

Девушка повернулась и, по-прежнему держа Эмилио за палец, потащила парня вверх по склону.

— Куда мы идем? — спросил он приглушенно.

— Недалеко, — последовал ответ.

Они подошли к надгробию. Шесть камней стояли вертикально, и на них, на высоте в два роста девушки, покоился, словно крышка стола, седьмой, самый большой.

От представшего перед глазами зрелища Эмилио остановился.

— Что это за место? — прошептал он.

— Горн Дьявола, — ответила Тца и, нащупав выемки в камне, принялась карабкаться наверх.

Она посмотрела на Эмилио.

— Давай!

Когда же он заколебался, Тиццана расхохоталась и стянула платье через голову.

Скоро все закончилось. Девушка смотрела на поверхность камня, изучая штрихи, нанесенные самой природой. Затем мысли перекинулись на ее собственный рисунок — последний, на котором была изображена колыбель. Скоро, надеялась Тца, колыбель обретет постояльца. Девушка полагала, что может точно определить нужный момент, так же как знала, когда подвести козу к самцу. Кроме того, она понимала, что это ее единственный шанс, потому что никогда больше она не будет искать близости с мужчиной. Тца не хотела сидеть в Сартене за закрытыми ставнями и проводить целые дни за вышиванием. Она мечтала жить, как жила всегда: на свободе в горах, присматривая за стадами, охотясь — днем и ночью. Убивая. Исцеляя. Но — не одна-одинешенька. Когда отец сказал, что она должна выйти замуж, неожиданное желание посетило девушку. Она захотела ребенка. И эти мгновения могут… Если Фортуна улыбнется… Принести ей дитя.

Тца посмотрела мимо Эмилио туда, где над горизонтом медленно поднималось серебристое сияние.

— Пойдем, — сказала она, поднимаясь. — Иди за мной.

— Зачем? — застонал он. — Дай мне полежать здесь.

— Но у меня для тебя есть еще кое-что. Намного лучше. Там, внизу.

Она спрыгнула с камня и побежала по тропинке. Тца услышала, что Эмилио, спотыкаясь, тащится следом, и рассмеялась, когда он поскользнулся возле менгиров.

— Сюда, — тихо произнесла Тца, проходя между рядами камней и вглядываясь в темноту.

— Попалась! — захихикал Эмилио, обернулся — и никого не увидел.

Только посох стоял возле самого высокого менгира с изображением лица предка.

— Где ты? — позвал он.

— Здесь, — прошептала Тца, нагибаясь и шаря рукой по земле.

Он двинулся на звук к высокому камню и увидел вырезанный профиль: крючковатый нос, низкий лоб. Над горизонтом взошел краешек луны, мерцающей серебром.

— Тца? — позвал Эмилио, повернулся кругом и потянулся к ней.

Рука еще не успела превратиться в лапу и пока могла удержать каменный нож.

— Я здесь, — ответила девушка и полоснула его по горлу.

«Человек умирает быстрее кабана», — подумала пастушка, наблюдая, как тело Эмилио дергается на земле в предсмертной агонии.

Особенно если не протянутся к зияющей ране руки целителя, дабы остановить поток крови, которая сейчас в лунном мерцании переливалась серебром. Но они находились не в мире призрачной охоты; здесь у Тиццаны не было той силы, да и желания исцелять тоже. Кроме того, и рук-то у нее уже не было.

Свет искрился на сером меху, сверкал на огромных белых клыках. Она быстро наклонила голову и принялась раздирать зубами горло, чтобы скрыть разрез. Когда труп обнаружат, пусть даже кто-то и знал об их встрече, никто не обвинит Тиццану. Эмилио Фарсезе загрыз волк. Какая трагедия!

Терзая тело несчастного, Тца в душе торжествовала. Этого в тяготеющем над ней проклятии как раз и не понимал отец. Он думал, что, превращаясь в волчицу, она теряет над собой контроль. Истина же была полностью противоположна: именно в такие моменты она наиболее четко осознавала, какой выбор совершает. И выбор заключался в том, кого именно убить следующим. Жизнь становилась такой простой.

Покончив с жертвой, волчица запрокинула голову, широко раскрыла пасть и издала долгий триумфальный вой.

Она выла так громко и так отчаянно, что не сразу услышала поблизости другие звуки. Она тут же замолчала: до ее ушей донеслось не только ржание насмерть перепуганной лошади, но и человеческий голос.

— Господь, сохрани меня! Матерь Божья, сохрани меня!

Волчица выпрыгнула из-за камня и под деревьями увидела Филиппи Чезаре. Он отчаянно пытался распутать поводья, которыми скакун Эмилио была привязана к стволу.

Какое-то мгновение Тца колебалась, ошеломленная. Затем с рычанием бросилась бежать. До рощицы, где скрывался оставленный соглядатаем Филиппи и откуда он, вероятно, видел все, было не более сорока шагов. Волчица преодолела их в считанные мгновения, но секундное колебание позволило парню справиться со сбруей, и в тот момент, когда Тца добралась до деревьев, Филиппи взобрался в седло и лошадь поскакала прочь.

— Йэ-э-эй! — пронзительно кричал он, с силой пиная животное по бокам.

Волчица прыгнула, оттолкнувшись мощными задними лапами, но конь дернулся вбок, встал на дыбы и лягнул хищника. Копыто попало прямо в грудь, и Тца распласталась на земле.

Филиппи каким-то чудом удержался в седле, ну а коня не было нужды понукать. В ужасе заржав, он галопом понесся по тропе.

Задыхаясь, волчица пыталась подняться. Когда ей это удалось, она побежала, но не следом за всадником, а наперерез, через маки. Филиппи будет гнать лошадь по дороге на Сартен, и Тца должна перехватить его по пути.

Достигнув каменного обнажения, волчица полностью восстановила силы. Она притаилась за валуном, так что торчал только кончик уха. И вскоре послышались столь желанные звуки: топот копыт и хныканье всадника. Они приближались.

Серая фигура выскочила из тени на освещенное луной пространство. Передние лапы ударили Филиппи в плечо, вышибая из седла: ноги вылетели из стремян, и парень грохнулся оземь. Лошадь, громко заржав, понеслась прочь.

Тца смотрела на мальчишку, которого спасла от рабства и дух которого сперва убила, а потом вернула к жизни. Во всем этом было какое-то противоречие, поскольку Филиппи Чезаре не имел теперь права на жизнь. Теперь, когда он видел, как Тца убила Эмилио Фарсезе. Но главное — узнал ее сокровенную тайну.

Упираясь ногами в землю, парень отчаянно пытался уползти подальше; из носа струились сопли, слезы катились из глаз.

— Нет, — хныкал парень, — Матерь Божья, пожалуйста, нет!

Волчица прыгнула. Филиппи вскинул руку, и зверь схватил ее. Тца не собиралась вцепляться в горло. Пока не собиралась. У нее впереди еще вся ночь. Она уже выяснила, как быстро может умереть человек. Было бы интересно проверить, как медленно.

И в конце концов, ей никогда не нравился этот мелкий гаденыш.

Она почувствовала, как мимо что-то пролетело, и почти одновременно услышала выстрел. Пуля просвистела между ушей, ударилась о скалу и отскочила в сторону. Следом донеслись крики; сперва кто-то заорал, затем к нему присоединились многие. Волчица оглянулась и увидела на дороге бегущих людей. Из одного ствола вился дымок, остальные тоже готовы были изрыгнуть огонь.

Тца взглянула на Филиппи. Тот в ужасе вытаращился на нее. Волчица оскалилась и приготовилась к броску. Ждать больше нельзя. Но в этот момент прогремел второй выстрел, и неизвестно было, куда полетит пуля. Волчица повернулась и одним прыжком скрылась среди таких же серых, как она, камней. За ними лежали маки, родная территория, где охотники никогда не настигнут ее.

И хотя Тиццана бежала быстро, до чутких ушей долетели вопли несчастного, которому она чуть не откусила руку.

— Тца! — выл Филиппи. — Тца! Тца!

ГЛАВА 18

ВЕНДЕТТА

Под громкие крики Скай проваливался в темноту; и теперь первое, что услышал, очнувшись, — истошные вопли. Поначалу он подумал, что проснулся от собственных криков. Криков, полных ужаса от всего пережитого. Он еще ощущал вкус горячей крови, чувствовал, как мягкая плоть пульсирует под клыками, и все его существо трепетало от избытка внушающей страх, жуткой и в то же время бодрящей силы человека, обратившегося в зверя.

Но орал не он. Несколько раз моргнув, Скай открыл глаза — и увидел не кровь в лунном серебре, а яркий неоновый свет и белые простыни. Возле кровати сцепились две старые женщины — одна слепая, другая лысая.

Они шумно боролись, и было очевидно, что Паскалин Друэ и Эмилия Фарсезе убили бы друг друга, если б сумели.

Возможно, дело бы до этого и дошло, будь у них больше времени. Как-никак обе женщины были в преклонном возрасте, у одной или у обеих вполне могло отказать сердце, или же они бы поскользнулись на линолеуме, и хрупкие кости сломались бы от удара о металлическую кровать или об пол. Помешала медсестра, ворвавшись в самую гущу схватки и принявшись разнимать противниц. На помощь ей прибежал санитар, и наконец драка прекратилась, а разошедшихся не на шутку старушек растащили в разные углы палаты, словно боксеров на ринге. Несмотря на то что их крепко держали, Паскалин и Эмилия отчаянно вырывались, изрыгая проклятия.

— Бабушка! Бабушка! — закричал Скай.

Паскалин наконец повернулась к нему, не переставая осыпать противницу оскорблениями. Лысая голова блестела от пота. Глаза, пылающие ненавистью, не видели юношу.

— Бабушка! — снова позвал он, щелкая пальцами.

Женщина сосредоточила на нем взгляд.

— Внучек, — произнесла она, а затем указала в другой конец палаты. — Наш враг, Фарсезе…

Сказано это было по-английски, но тут же женщина снова перешла на корсиканский и закричала что-то высоко и пронзительно. Эмилия, несколько успокоившись в руках санитара, не замедлила с ответом.

Мужчине все это надоело, он подхватил Эмилию под руки и потащил к двери. Старая Фарсезе махала руками и ногами, и медсестра, отпустив Паскалин, поспешила на помощь коллеге. Вопли стихли, только когда за ними закрылась дверь в дальнем конце коридора.

Скай обратил внимание на соседнюю койку. Она была пуста, и простыни свернуты.

— Где Джанкарло? — спросил он.

Бабушка отдышалась и наконец ответила:

— Его нет.

— Давно?

— Не знаю. Я пришла навестить тебя, а она уже была здесь. Фарсезе!

Паскалин наклонилась и плюнула на пол.

Скай снова посмотрел на кровать. Возле нее стоял небольшой чемодан. Поверх него лежала кожаная куртка, разорванная во многих местах придорожным гравием.

Указав на вещи, Скай произнес:

— Это его.

— Может, умер, — пробормотала бабушка. — Оно и к лучшему.

— Зачем же так? Он ведь лишь кузен Фарсезе.

— Все равно он из этой проклятой семейки.

Скай покачал головой. Ненависть пожилой женщины не знала границ. Тем не менее, удивляясь силе ее неприязни, Скай чувствовал, как внутри шевелится что-то похожее и откуда-то из самых глубин к горлу подкатывает звериный рык. Ощущение было совершенно чужим, и он попытался ухватиться за что-нибудь более привычное, более нормальное.

— Моя рука, — сказал Скай, поднося ее к лицу.

Как он заметил, повязки поменяли на более легкие, марлевые.

— Она не так сильно болит.

Паскалин повернулась к внуку, и взгляд ее наконец смягчился.

— Когда я пришла, сестра как раз ввела тебе новую дозу болеутоляющего. Через это. — Она показала на капельницу.

— А сеточка? — Он поднял руку и поморщился. — Ее надевают перед операцией?

Паскалин, прищурившись, уставилась на внука.

— Скай, тебе сделали пересадку неделю назад.

— Неделю? — недоуменно переспросил он. — Но я не помню…

— Ты спал все это время. Врачи уже заволновались.

Юноша лег обратно и уставился в потолок. Его всегда удивляло, как странно течет время, когда он «путешествует». Одни «путешествия» длились несколько дней там, в прошлом, но возвращался он в свое тело спустя несколько часов. Другие же, как последнее, укладывались в день, а выяснялось, что проспал он целую неделю.

Он снова посмотрел на бабушку: ненависть все еще владела ею. Как рассказать все, что он видел, объяснить, что это Маркагги повинны в возникновении многовековой вражды? Что их семья несет ответственность за все эти годы ярости и смерти? Сам он нисколько не сомневался в том, что Филиппи выжил после столкновения с оборотнем, несмотря на изуродованную руку. Тца, маццери сальваторе, целительница, спасла его на ночной охоте. Ему было предопределено выжить — выжить и поведать обо всем, чему он стал свидетелем той ночью.

Конечно, в 1583 году рассказу Филиппи об оборотне безоговорочно поверили. Но поверили бы сегодня? Слово «оборотень» в наше время ассоциируется с персонажем дешевого ужастика или комикса, его не воспринимают всерьез. Однако в этих выдуманных историях оборотни всегда представляются дикими зверьми, не контролирующими свои действия и нападающими на всех подряд, в то время как Тца убивала осознанно и весьма хладнокровно.

«Нет, все еще хуже, — подумал Скай. — Она решала, кого истребить, не только как волчица, но и как женщина. А я был там во время расправы. Какой же отпечаток все это оставило на мне?»

Скай задрожал. Бабушка подошла к кровати и поправила сползшие одеяла. Ну как объяснить ей, что, ненавидя Фарсезе, она ненавидит частичку себя? Скай представлял, что произошло после — как в результате совокупления на верхушке Горна Дьявола у Тиццаны родился ребенок, на что она и надеялась. Узнав девушку так близко — он все еще ощущал в себе ее присутствие, будто дополнительный внутренний орган, — Скай был уверен, что она не искала больше близости с мужчиной. И у нее наверняка появился малыш, иначе Скай просто не смог бы оказаться там, в прошлом.

Он пожевал нижнюю губу. Да, сомнений быть не может: он прямой потомок Тиццаны. И Эмилио. Так же как и Паскалин.

И тем не менее, как бы все ни началось, на протяжении минувших пяти столетий представители обоих семейств совершали ужасные преступления друг против друга. Его родной дед стал последней жертвой.

Скай должен положить этому конец. Вместе с Жаклин Фарсезе. Теперь он это точно знал.

— Бабушка, — прошептал он, — я сделаю то, о чем ты просишь.

От удивления Паскалин вздрогнула, и ненависть на ее лице сменилась надеждой.

— Ты сделаешь?.. Ты исполнишь долг?

Скай вздохнул.

— Исполню.

— Но почему? Почему ты передумал?

— По двум причинам. Эту вендетту может остановить только смерть. И лучше, чтобы это была смерть Фарсезе.

Бабушка наклонилась и схватила внука за здоровую руку.

— Вот теперь ты говоришь как Маркагги. Сейчас твои предки, исполненные гордости, радостно стучат в крышки своих гробов. — Она улыбнулась. — А вторая причина?

— Потому что ты обещала, если я выполню просьбу, научить меня высвобождать фюльгию… — Скай увидел, что последнее слово озадачило ее. — То есть моего духа, по собственному желанию.

— Обещала. Я могу показать тебе. Это, в конце концов, не так и сложно. Ни для кого из нас. В твоей крови, громко взывающей к мести, кроется и это наследие предков. Ты Маркагги, и ты маццери. — Паскалин радостно поднялась на ноги. — И ты поступишь так же, как поступали они, в Jour des Morts, День мертвых? Во время Битвы маццери, когда можно убить другого охотника, не опасаясь расплаты здесь.

Бабушка обвела рукой комнату, но Скай понимал, что она имеет в виду весь этот мир.

— Я все сделаю.

— Хорошо. Месть, неподвластная закону. Как и должно быть. — Она наклонилась и похлопала Ская по плечу. — Твой врач хочет понаблюдать тебя еще какое-то время. Пересадка прошла успешно и… Не знаю, как сказать по-английски… Неполный ожог? Не очень глубокий. Он даст мне знать, когда можно будет забрать тебя отсюда, чтобы ты окончательно восстановился у меня дома.

Паскалин улыбнулась.

— Jour des Morts второго ноября. Ждать еще долго. Так что, может быть, мы пока предпримем небольшую поездку по острову. Он так прекрасен осенью. À bientôt!

«Только что убийца, а в следующую минуту — гид», — подумал Скай, глядя на закрывающуюся за бабушкой дверь.

Некоторое время он лежал, уставившись в потолок и стараясь ни о чем не думать. Он чувствовал себя совершенно обессилевшим. И это объяснимо: в обычной жизни Скай проспал целую неделю после операции, в другой же…

Нахлынули воспоминания, как он ни старался их отогнать, и Скай застонал. Скольких бы людей ни убил Бьорн, он всегда убивал в бою; убивал тех, кто пытался убить его. А Тца, пусть и с самыми добрыми намерениями, осознанно зарезала Эмилио… Да еще получила от расправы удовольствие.

Да, Бьорн был убийцей, но он был воином, а то, что сделала Тца, называется преступлением.

А теперь и Скай стал преступником. Рунный расклад подтверждал это. Дар, Гебо, — в данном случае овладение утраченным искусством маццери сальваторе — всегда подразумевает плату. Будто в комнате включили свет и его теперь нельзя погасить. Скай знал, что какая-то часть его «я» всегда будет берсерком, но не мог пока сказать наверняка, не является ли с этого момента другая часть волком. Выяснится в следующее полнолуние.

Но способность исцелять была лишь одним из даров Гебо. Паскалин предложила Скаю то, чего он желал больше всего, — возможность по желанию покидать собственное тело. Он знал, что это первый шаг на пути к полному контролю над двойником, к той власти, которую имел Сигурд. Но вот ценой за эту вторую милость должна стать жизнь Жаклин Фарсезе.

Дверь снова открылась, и вошла — она. Девушка замерла, едва глаза их встретились.

— О! — воскликнула Жаклин. — Ты пришел в сознание.

«Вполне, — подумал Скай, — особенно если учесть, о чем я только что думал».

— А, ну… — промычал он вслух.

— Так тебе уже лучше?

— Немного лучше, кажется. Да. — Скай кивнул в сторону соседней койки. — А Джанкарло?

Жаклин пожала плечами.

— Для него найти другую палату. Он здесь плохо спал. Постоянно пытаться выбраться из постели.

Скай прекрасно понял, что она имеет в виду.

— В общем, видимо, мне повезло, что он не мог подняться, — рассмеялся юноша.

Он пытался пробудить в ней хоть тень чувства юмора. Безуспешно, как оказалось. Жаклин лишь вскинула голову, так что длинные черные волосы упали назад.

— Так ты скоро вернешься домой?

— В Англию? Пока что не собираюсь.

— Почему?

— Сперва мне нужно еще кое-что сделать.

Девушка шагнула к нему и спросила, понизив голос:

— Кое-что. Не связано ли это Jour des Morts?

Молчанием Скай подтвердил ее догадку.

— Ты не должен отправляться туда, на охоту! — воскликнула она.

— А ты идешь?

Жаклин кивнула.

— Я должна. Это единственная в году ночь, когда можно стать настоящим маццери. Когда можно научиться охотиться в одиночку.

— Я должен там быть по той же самой причине. Мне нужно…

Она яростно прервала Ская.

— Это наши традиции! Не твои, англичанин! И они вымирают! Я и еще некоторые, мы пытаемся сохранить их. Все хорошее, что в них есть.

— Вендетту?

— Нет! Вендетта была похоронена — до тех пор, пока не приехал ты и не возродил ее! Если ты теперь уедешь и никогда не вернешься, она закончится.

— Нет, не закончится. Она просто будет отложена на время, отсрочена до другого поколения. — Голос Ская звучал так же твердо, как и ее. — Моя бабушка сравнивает месть с костром, который еле тлеет, но ждет, когда к нему поднесут трут и искру, чтобы снова разжечь пламя. Однажды оно вновь загорится. При твоих детях, при моих.

— Ты не можешь знать наверняка, — возразила, покусывая губы, Жаклин.

— Могу. — Скай содрогнулся. — Поверь мне: я знаю все о тех тайнах, что дремлют в крови.

— Но если предположить, что ты уедешь отсюда? Ничего не расскажешь детям? Никогда не вернешься на Корсику?

Скай заколебался. Его дедушка попытался так поступить, спрятав сына в Англии, но добился только того, что Скай появился в Сартене и затухший было костер снова запылал.

Жаклин восприняла его замешательство по-своему.

— Вот. Мы согласны. Все кончено.

Она протянула руку. Скай посмотрел на нее.

— Ты считаешь, это так просто? Пятьсот лет взаимной ненависти заканчиваются рукопожатием?

— Неужели мы не можем действительно просто прервать вендетту? Здесь и сейчас? — Она пристально посмотрела в глаза Скаю, настойчиво протягивая руку. — Попробуем?

— Я уеду, — бросил Скай и пропустил мимо ушей ее восторженный крик. — При одном условии.

— Каком же?

— Я уеду после Дня мертвых. Я буду охотиться в эту ночь и узнаю то, что мне нужно. А ты подождешь — в этот раз. Узнаешь то, что нужно тебе, на будущий год.

Очень долго Жаклин смотрела на него не отрываясь; рука ее медленно опускалась. Наконец она произнесла:

— Бабушке очень много лет. Она может не протянуть до следующего Jour des Morts. Так что придется подождать тебе.

Скай также опустил руку. Перед глазами, наложившись на другое лицо, предстало лицо Кристин.

— Я не могу ждать.

Жаклин пожала плечами.

— И я не могу.

Она поднялась, подошла к двери и обернулась.

— И запомни вот что, мальчик из Англии. Я корсиканка. Не какая-то там полукровка! Я уже охотилась прежде, и много раз. Поэтому выбор там будет очень простой — кто из нас умрет. И выбор этот совершится в моем мире, не твоем. В моем!

Она произнесла эти слова чуть ли не с печалью в голосе, но так решительно, что Скай вздрогнул. Затем девушка прошагала к койке кузена, взяла чемодан, куртку и вышла из палаты.

Скай повалился на кровать и снова уставился в потолок.

«Быть может, она и права, — думал он. — Если бы я сейчас уехал и никогда не возвращался…»

Он закрыл глаза. Нет, отъезд не поможет. Для начала: как отпустить Паскалин одну в долину призрачных охотников — навстречу Эмилии и ее посвященной внучке? Сам он также не может уйти, не приняв посвящения. Скай был уверен, что оно каким-то образом станет ключом к освобождению Кристин. И это вторая сторона руны Кеназ — факела во тьме.

Рунный рисунок! Он снова предстал перед мысленным взором Ская. Беркана, искупление. Руна, которая приведет его к последнему символу расклада — руне Наутиз — и к тому могуществу, в коем он нуждается.

И еще Скай понял, что Жаклин ошибалась: в долине смерти перед ними встанет не один выбор. Будет и другой.

Он громко произнес:

— Тца!

ГЛАВА 19

ПОСВЯЩЕНИЕ

Бабушка разбудила Ская до рассвета, когда сон еще не полностью покинул его взбудораженный мозг.

— Завтрак! — возвестила она, поставила на стол стакан воды и затем вновь скрылась в своей комнате.

Скай посмотрел на стол и вздрогнул, но не только от холода — а было нежарко, — но и оттого, что означал этот стакан. В Jour des Morts многие предпочитают поститься — с восхода солнца и до заката ничего не едят и пьют только воду. Но у готовящегося к посвящению выбора нет. Если, конечно, он хочет приобщиться к тайнам умерших предков.

«А хочу ли я?» — задумался Скай.

Когда он выпьет воду, пути назад не будет, он вверит свою судьбу в бабушкины руки.

Юноша неуверенно взялся за стакан. Хотя после операции прошло уже больше трех недель, он все еще удивлялся порой пурпурному цвету кожи со следами желтой антибактериальной мази. Врачи были удовлетворены результатом — пересадка прошла успешно, рука больше не чесалась, хотя еще через неделю после того, как сняли повязку, зудело так, будто под кожей завелась целая колония муравьев. Тем не менее он пока еще не привык полностью к новым ощущениям.

— Готов? — окликнула его бабушка из своей комнаты.

— Да не совсем, — отозвался Скай, но все же схватил стакан, поднес к губам и сделал глоток.

День мертвых начался.

Скай встал и быстро переоделся в ту же одежду, что была на нем в ночь первой охоты, — так велела Паскалин: в черную футболку, черные джинсы, носки, кроссовки.

Она появилась из спальни, также одетая во все черное, и довольно долго бабушка и внук стояли и просто глядели друг на друга. Все три недели, прошедшие со дня выписки из больницы, они носили самые обычные наряды, приличествующие началу осени. Паскалин выполнила обещание: они вдвоем объехали весь остров, останавливаясь на ночлег в маленьких гостиницах, и вернулись лишь накануне вечером. За все это время они словом не обмолвились ни о Дне мертвых, ни о Фарсезе.

А теперь стоят здесь, одетые во все черное, и смотрят друг другу в глаза.

Бабушка первой нарушила молчание:

— Понесешь вот это.

Она указала на подобие металлического лотка на ножках.

— Что это такое?

— Жаровня. В гробницах холодно. И прихвати зажигалку Луки. — Паскалин коротко улыбнулась. — Но ничего более, Скай. В старые времена ты бы весь день провел обнаженным — ведь тебе предстоит, по сути, родиться заново. Сейчас власти не дозволяют разгуливать нагишом, но, кроме одежды, у тебя с собой ничего не должно быть.

Бабушка прошла на кухню. Скай, услышав, как она открывает дверцы буфета, метнулся к своему рюкзаку, вытащил два предмета, оба из камня, и положил их в карманы джинсов.

Едва он выпрямился, в комнату вернулась Паскалин с полиэтиленовыми пакетами в руках.

— Идем, — позвала она.

Скай пошел за ней, чувствуя себя немного виноватым из-за ослушания, но все же надеясь, что предметы, которые он прихватил, не станут помехой посвящению. Он хорошо помнил, каково было ему, когда он в первый раз оказался в мире маццери. Скай тогда совершенно потерялся, испытывая трепет перед незнакомой обстановкой. И сейчас ему необходимо было иметь рядом что-то, что поможет снова обрести себя.

Выйдя из дома, они сразу присоединились к шествию. Оно не было организованным. Никаких повозок или знамен, но из мощенных булыжником переулков появлялись все новые фигуры и вливались в движущийся по улице поток — как будто ручейки в реку, текущую через город в направлении холмов. К тому времени, как впереди показалась окружающая кладбище стена, в слабом свете рождающегося дня Скай насчитал в процессии по меньшей мере четыре десятка человек. Как только передовые оказались перед железными воротами, те открылись, хотя Скай не увидел никого, кто бы мог распахнуть створки. Скрежеща несмазанными петлями, они разошлись, и люди стали проходить на кладбище и разбредаться по аллеям.

Все гробницы здесь были темными. Все, кроме одной.

— Фарсезе, — пробурчала Паскалин, проследив за взглядом Ская. — Богатым не обязательно дожидаться рассвета.

Семейный мавзолей Фарсезе был огромен — двадцать ярдов в ширину и еще больше в длину и своими гранитными колоннадами и зубчатыми стенами совершенно подавлял соседние склепы. За зарешеченными окнами мерцал свет. Скай не сомневался, что одна из громадных теней, движущихся внутри, принадлежит Жаклин. Она тоже хочет приобщиться к знаниям предков. Она тоже хочет этой ночью свободно, повинуясь только собственному желанию, покинуть тело и охотиться. И убивать.

Сейчас они шли тем же путем, каким Скай преследовал бабушку больше месяца назад. Он теперь заметил то, на что тогда не обратил внимания: чем дальше пробираешься в глубь кладбища, тем более убогими становятся гробницы — и по форме, и по степени ухоженности. Когда они наконец остановились, Скай увидел, что семейный склеп Маркагги представляет собой не более чем каменную будку, раз в шесть меньше мавзолея Фарсезе.

Паскалин как будто прочитала мысли внука.

— Мертвым без разницы, — прошептала она. — Для них вся эта внешняя мишура не имеет ровно никакого значения. Важно то, что лежит внутри.

Она указала на жаровню.

— Поставь ее сюда.

Скай так и сделал, поместив железный ящик у небольшой кучки дров сбоку от входа. Бабушка вставила ключ в замок, и двери с недовольным скрипом распахнулись.

— Après vous,[32] — пригласила она.

Скай знал, что не может проявлять нерешительность. Он шагнул внутрь, бабушка вошла следом, и теперь они стояли, освещенные первыми лучами солнца; пар вырывался из ртов, глаза постепенно привыкали к темноте, а ноздри улавливали запахи дерева, холодного камня и… Чего-то еще.

Наконец Скай заговорил:

— И что теперь?

Паскалин протянула руку в темный угол за дверью и вытащила метлу.

— Сначала это, — ответила она, протягивая инструмент Скаю. — Затем…

Из пакета она вытащила совок и щетку с жесткой щетиной. За ними последовали и другие вещи: тряпки, бутылки.

— Мы будем убирать?

После пробуждения до рассвета и шествия на кладбище Скай вправе был ожидать чего-то менее прозаичного.

— Не мы, — ответила бабушка, ставя на пол бутылку с водой. — Ты.

Она вышла на улицу.

— Подожди! — пронзительно крикнул Скай. — Ты же не оставишь меня здесь?

— Я вернусь на закате, — ответила Паскалин, не останавливаясь.

— На закате! — Он осмотрелся, сглотнул. — И что я буду делать все это время?

Бабушка уже казалась темным силуэтом в лучах восходящего солнца, лицо ее скрывали тени.

— Поухаживай за своими предками, Скай. Прибери в их обиталище. Узнай своих мертвецов.

С этими словами она удалилась. Скай остался стоять, борясь с искушением броситься следом и размышляя над новой сотней вопросов. Он огляделся. На улице понемногу светало, но в склепе не было ни единого окна, и солнечным лучам еще предстояло достичь самых дальних уголков. Однако мрак уже рассеялся достаточно, чтобы Скай разглядел очертания привинченных к гробам металлических рамок с фотографиями недавно почивших Маркагги.

— Привет, — негромко, сухим тоном произнес он.

Тишина. Но не абсолютная, как если бы здесь никого не было. Казалось, будто кто-то затаил дыхание перед тем, как ответить.

Скай поднял метлу. Почти с самого момента пробуждения он отчаянно мерз. Бабушка позволила ему надеть одну только футболку, а в каменном саркофаге стоял поистине арктический холод. Однако, двигаясь, Скай начал понемногу согреваться. Поле для деятельности было обширным: вероятно, в гробнице убирали всего раз в году, в этот самый день; сквозь железную решетку, служившую дверью, внутрь попадал самый разнообразный мусор, носимый ветром. Листья, обертки, цветы с других могил — все это вперемешку с пылью заполняло многочисленные щели в каменном полу.

Скай догадался, почему бабушка оставила ему воду для питья, а не для уборки: сухая земля моментально превратилась бы жижу. Когда большая часть мусора была выметена за дверь, он нагнулся с совком и щеткой и принялся методично чистить каменные плитки, скоблить щели между ними, собирая грязь в кучу. Скай не торопился, зная, что в запасе достаточно времени; кроме того, после полученной травмы он стал быстро уставать. Размеренные движения также отвлекали его: Скай легко мог вообразить, будто находится в другом месте — не в каком-то конкретно, но точно не в помещении, где покоятся останки двадцати четырех его предков. Он так сосредоточился на уборке, что едва ли взглянул на гробы.

Утро переходило в день, когда стали видны углы гробницы, очищенные от паутины; нескольких огромных пауков Скай из суеверия не стал убивать, а подцепил совком и выкинул на улицу. Ящерицы выползали и смотрели на Ская немигающим взглядом, он прогнал их обратно в темноту за гробами.

Он отложил щетку, взял уже наполовину опустевшую бутылку и отпил глоток. Поборов искушение осушить ее до дна, Скай завинтил крышку и наконец обратил взор на ряды ящиков.

— Посмотрим, — произнес он и подошел к ближайшему гробу.

К деревянной поверхности была привинчена металлическая рамка шириной примерно с ладонь. Внутри находилась черно-белая фотография женщины неопределенного возраста. Внизу было что-то написано — вероятно, годы жизни, но безжалостное время стерло цифры. Скай смог прочесть лишь имя — Мадлен. На ней была темная блузка с высоким застегнутым воротом. Густые волосы уложены в высокую колонну и закреплены шпильками. Возраст Скай определить затруднялся — от двадцати до пятидесяти. Суровый взгляд, глаза устремлены прямо на него и пронизывают насквозь. Прапрабабушка?

— Мадлен, — произнес он, слегка поклонившись.

Он взял бутылку с политурой и принялся оттирать тусклую рамку.

Не на всех гробах имелись фотоснимки; на некоторых — лишь таблички с именем. Судя по годам жизни, некоторые ящики стояли здесь с тех времен, когда фотография еще не была известна. Один из покойных предков, Маттео Маркагги, жил с 1717 по 1799 год, то есть умер уже старым человеком.

— Что, Матти, в твое время не было вендетты? Что же с тобой случилось, слабак?

Тут Скай рассмеялся. Возможно, Маттео просто оказался удачливым мстителем.

Скай почувствовал, что смех его звучит неискренне, и смолк. Вероятно, все дело в том, что он почувствовал облегчение — от того, что гроб с прахом Маттео был здесь самым старым и Скаю не придется увидеть место последнего упокоения Тца…

Двадцать четыре гроба. Солнце уже склонилось над горизонтом, когда он добрался до того, который умышленно оставил напоследок. Самый новый из всех; на нем была фотография, уже хорошо знакомая Скаю.

— Дедушка, — прошептал он, снова глядя на человека, из-за которого оказался здесь.

Зажигалка, как всегда, лежала на столе возле локтя деда и в то же время покоилась в кармане у Ская. Он достал ее, положил на крышку и принялся полировать, сперва деревянные поверхности, затем рамку с фотоснимком. Гроб дедушки он очищал особенно тщательно, хотя до того не обделил вниманием ни одного своего предка. К тому времени, как Скай закончил, натертое дерево сверкало, как он догадался, в последних лучах заходящего солнца. Они падали прямо на снимок, освещая лицо деда, так что Скай мог хорошо его рассмотреть. И увидел себя.

— Помоги мне, — попросил он.

Чья-то тень заслонила свет.

— Поможет.

Голос был тихим, но для Ская, который, казалось, целую вечность провел в тишине, он прозвучал громким воплем. Юноша вскрикнул от неожиданности, оступился и повернулся к существу, вставшему в дверном проеме и затмившему солнце.

— Они все тебе помогут, Скай. Этого они и ждут — в этот самый день.

Паскалин вошла в склеп и опустила на пол огромную корзину; вытащила из нее маленький складной стол, застелила скатертью. Затем разложила еду: французский батон, немного козьего сыра, виноград, салями. Под конец бабушка отвинтила крышку термоса, и Скай ощутил знакомый запах подогретого вина, которое они пили в хижине перед его первой охотой.

— Будем ужинать здесь?

Бабушка, разливая вино, улыбнулась смятению внука.

— Конечно. Мертвые всегда рады компании.

Несмотря на то что за весь день во рту у него не было маковой росинки, сейчас Скай сомневался, что хочет есть, и, когда бабушка, отломив кусок хлеба, уронила на вычищенный пол несколько крошек, тихо возмутился. Паскалин, не обращая на него внимания, положила сверху на хлеб сыр и протянула внуку. Все еще с неохотой он сел, скрестив ноги, и взял бутерброд. Откусив кусок, Скай понял, как же в действительности проголодался. Бабушка принесла с собой складной стул и теперь со вздохом опустилась на сиденье.

— Ты хорошо поработал, внучек, — отметила она, осмотревшись.

— Мм, — промычал Скай, набивая рот, затем сделал еще один большой глоток вина.

— Достаточно, — сказала Паскалин, отводя его руку, протянутую к термосу. — Здесь не все тебе.

— Почему? Мы ждем гостей?

— Конечно. — Она поднялась. — Помоги мне.

Из корзины появились новые предметы: коробка пирожных и связка свечей, которую бабушка протянула Скаю.

— Это для гробов, тех, что с фотографиями. Пока не зажигай.

Он поместил по одной свече перед каждым глядящим на него лицом, вставив в углубление, очевидно специально для этого предназначенное, и с трудом удержался от того, чтобы не ослушаться и не чиркнуть колесиком зажигалки, дабы разогнать окружающий мрак. Снаружи ночь уже вступила в свои права. Скай так и не привык к тому, как быстро в Средиземноморье заходит солнце.

Сделав дело, он обернулся к бабушке. Паскалин передвинула столик в глубину гробницы, поставила на него открытую коробку с пирожными, налила вино в три маленьких стакана.

— Жаровня, Скай. Занеси ее. Там есть и дрова.

Он вышел на улицу. Ночь была холодная. Из соседних склепов также сочился свет. Скай сложил в железную жаровню растопку, несколько полешек и, вернувшись внутрь, поставил, где указала бабушка: в самом центре помещения.

— Разожги огонь, — велела она.

Скай заколебался. Последний раз, когда он имел дело с огнем, оставил не самые приятные впечатления. Паскалин заметила его нерешительность.

— Давай, внучек, — ободрила она Ская. — Время пришло.

Он кивнул и принялся за работу. Раненая рука побаливала, но сделать требовалось немногое: жаровня была небольшая, и Скай быстро соорудил домик из сухих лучинок, обкладывая снаружи все более крупными поленьями, а внутрь запихнул газету. Бабушка кивнула, и он поднес зажигалку. Через несколько мгновений весело заиграли язычки пламени. Скай впервые за целый день ощутил тепло и подошел ближе к огню.

Из клубящихся вокруг жаровни теней выступила Паскалин. Голова ее была замотана в черный шарф, темные одежды подчеркивали мертвенную белизну кожи; острые скулы, казалось, готовы были разорвать напоминающую пергамент кожу. Лицо бабушки маячило в темноте, словно фонарь. Словно череп.

— Время пришло, — повторила она шепотом. — Время, когда ты должен ступить на тропу, ведущую к твоей судьбе. Сегодня, в единственную ночь в году, Ночь всех душ, мертвые возвращаются, чтобы учить живых.

Паскалин забрала зажигалку, которую Скай все еще сжимал в руке, встала и подошла к одному из гробов со свечой.

— Ты веришь в это, Скай?

— Ты имеешь в виду, верю ли я, что они восстанут, — он судорожно сглотнул, — чтобы учить меня?

— Мы не какие-то там некроманты, внучек. Мы не пытаемся силой вырвать мертвых из вечного сна. Но им и не нужно вставать, чтобы учить нас. Есть и другие способы. Я и спрашиваю: веришь ли ты в это?

Она зажгла первую свечу. Пламя ярко вспыхнуло, затем успокоилось. Его свет отразился в глазах Мадлен Маркагги. Когда ее фотографировали, Мадлен смотрела в камеру, а теперь — прямо в глаза Ская.

Он отвернулся.

— Я сам толком не знаю, во что верю.

Паскалин перешла к следующему гробу и следующей свече.

— Ты молод, Скай. А молодые никогда не хотят верить ни во что, кроме самих себя. Они думают, что будут жить вечно. — Она положила руку на деревянную крышку. — Этот, внутри. Он думал так же. И она тоже.

Палец указал на фото Мадлен.

— И она. И он.

Бабушка обвела рукой гробницу.

— Все они верили, что всегда будут сильными, храбрыми, прекрасными. Что будут живыми! И что они теперь?

— И что же?

— Прах.

Еще одна свеча зажжена, еще один предок призван, всматривается в полумрак.

— Их роскошные волосы, сияющие глаза, сверкающие зубы — всего лишь пыль. И я также обращусь в прах. И ты, Скай.

— Я знаю…

— А знаешь ли ты, что какая-то часть тебя не сгниет в могиле, не станет тленом? Веришь, что что-то переживет смерть?

— Non omnis moriar, — пробормотал Скай.

Это изречение было вырезано на надгробии другого, норвежского деда.

— Я умру не весь. — Он посмотрел на бабушку. — Да, я верю, что что-то переживет смерть.

Она подошла к следующему гробу, зажгла свечу.

— Значит, ты веришь в дух мертвых — дух, который может ходить по земле. И ты веришь, что в тебе есть дух, который тоже может ходить…

— Ты знаешь: я верю! — прервал ее Скай. — Ты видела его. Меня. Мы вместе охотились.

— И тем не менее ты не веришь, что этот дух может ходить свободно, по собственной воле. Почему?

— Потому что он никогда не ходил — я не ходил.

— Просто, несмотря на все, что видел и делал, ты просто не веришь, что можешь. Вера, Скай. Насколько сильна твоя вера?

Паскалин подошла к нему.

— Ты говоришь, что веришь. Но так ли это? — Она наклонилась, и ее лицо оказалось на одном уровне с лицом Ская. — Веришь?

Он верил! Он знал это. Он слишком много видел, слишком много сделал, чтобы не верить.

— Да! — крикнул Скай.

Бабушка повысила голос:

— Тогда в первый раз я говорю тебе: выйди из своего тела!

Он закрыл глаза, попытался представить предыдущие выходы, попытался заставить себя вырваться на свободу. Встал, открыл глаза и обнаружил себя на прежнем месте. С тяжелым вздохом Скай медленно опустился на корточки перед жаровней.

Паскалин некоторое время пристально изучала внука.

— Так. Теперь мы знаем, что для тебя веры как таковой недостаточно. Пока что. Ты не из тех людей, которым нужно просто верить. Тебе требуется что-то материальное.

Она снова отступила в тень, в пространство между гробами, куда не попадал свет свечей.

— Требуется большее. Очень хорошо.

В жаровне потрескивали дрова. Бо́льшую их часть уже поглотил огонь, и сейчас в его затухающем свете Скай наблюдал за бабушкой.

— Что же еще может быть?

Она повернулась.

— Кровь.

— Кровь? Ты имеешь в виду — как наследие?

— Я имею в виду именно то, что сказала. Кровь.

Она ткнула пальцем в темноту, туда, где стояли гробы.

— Что Мадлен Маркагги чувствовала в первую брачную ночь — я чувствую сейчас.

Указала на другой гроб.

— Пуля, которая сразила его в сражении с французскими захватчиками, застряла здесь.

Паскалин дотронулась до своей шеи.

— Кинжал, воткнутый между его ребер гнусными Фарсезе? Вот он!

Женщина ткнула в следующий гроб.

— Мне не нужно знать, чтобы до сих пор чувствовать все.

Напоминающее череп лицо смутно вырисовывалось в свете зажигалки.

— А что знаешь ты, внучек?

— Ничего, — прошептал Скай.

— А что ты чувствуешь в своей крови?

— Все! — выкрикнул Скай.

— Тогда во второй раз я говорю тебе: выйди из своего тела!

Что-то нахлынуло на него, зашевелилось внутри. Скай узнал знакомое ощущение, будто его куда-то засасывает, тянет, толкает; кости словно сдавливало прессом. Ощущения были сродни тем, что он испытывал ранее во время «путешествия», когда проникал в плоть предка-берсерка, когда охотился вместе с маццери. Голова закружилась, перед глазами все поплыло и в то же время обрело поразительную четкость.

Однако, попробовав встать, Скай поднялся самим собой. Это снова был он сам, его тело пыталось удержаться в вертикальном положении, но неудачно, и он опустился обратно на каменный пол.

— Я не могу! — воскликнул юноша.

Бабушка покачала головой.

— Сможешь. У тебя уже получалось. Помнишь то одно спокойное мгновение возвращения? Здесь почти то же самое. Почти. Но повторить по команде… Ладно, значит, мы обнаружили, что и веры, и крови тебе не вполне достаточно. Нужно кое-что еще.

Скай спрятал лицо в ладонях.

— Да что же еще?

Паскалин шагнула назад.

— Когда ты «путешествовал» прежде, как это происходило?

Не поднимая головы, Скай стал вспоминать. Каждый раз присутствовал некий внешний побудительный фактор. В самый первый раз к Сигурду его отправила доска Уиджа. Принеся в жертву летучую мышь, Скай перенесся в далекое прошлое и воплотился в теле Бьорна. В приступе лихорадки снова попал к Сигурду, а потом к Бьорну. Грезя наяву, превратился в ястреба. Руны привели его к Тиццане. А когда Скай охотился с маццери…

— Ты дала мне зелье.

Бабушка кивнула.

— Верно. Это один путь. Быстрый, безболезненный… По крайней мере, до поры. Со временем, когда привыкаешь, так сильно жаждешь «путешествий», что забываешь о предназначении. Кто-то скажет тебе: так и должно быть, но… — Она вскинула голову. — Они не корсиканцы.

Паскалин подошла ближе.

— В каждом столетии новые и новые враги, захватчики приставали к нашим берегам. Мы никогда не позволяли себе роскошь путешествовать ради удовольствия, без цели. Мы выработали собственные пути — одним из них была вендетта. Другой — маццери. Призрачные охотники точно знают цель, поэтому для них не составляет труда по желанию покидать тело.

Скай подскочил.

— Ты хочешь сказать, что мой дух освободит моя цель?

— Да.

— Желания достаточно?

— Абсолютно.

— Но я желаю.

— Нет! Ты хочешь по некой причине. Хочешь достичь некой цели. А я говорю тебе: просто захоти. Приобрести эту силу. То, что она даст твоей крови. Эта сила означает, что ты не умрешь полностью, а будешь жить вечно в тех, кто придет за тобой, точно так же, как те, кто жил прежде, сейчас продолжаются в тебе. — Она обвела жестом гробы покойных предков. — То, что ты ищешь, — это не что-то, чего ты хочешь. Это — кто ты есть, кем всегда был. Это ты.

Паскалин понизила голос, и в то же время он будто бы обрел новую силу. Бабушка подняла зажигалку.

— Итак, в третий раз я прошу тебя…

Пламя. Пламя дедовской зажигалки, склонившееся к свече, которая стояла перед фотографией Луки Маркагги. Фитиль занялся, и глаза деда уставились на Ская. И в этих глазах, этими глазами он увидел, хотя не перевел взгляд, почувствовал, хотя ничего не коснулся, — узнал мужчину, павшего в битве от пули французского мушкета; другого, чья жизнь медленно вытекала из раны, нанесенной в переулке Сартена кинжалом Фарсезе; снова ощутил то, что переживала Тца на верхушке Горна Дьявола, — ее боль и еще бо́льшую боль при рождении ребенка, ставшего первым звеном в длинной цепи, соединяющей их, — цепи, что началась задолго до Тиццаны и продлится еще далеко после Ская. Ская, который сейчас поднимался с пола и начинал полет через туннель в бесконечность, в центр всего, что есть, было и будет…

— …Выйти из своего тела!

И он вышел.

Это действительно оказалось совсем легко и не потребовало ровным счетом никаких усилий воли, вообще никаких усилий. Никакого желания — отсутствие всякого желания. Вера, кровь и цель соединились, а затем были забыты. Словно он выдохнул воздух.

Скай посмотрел на бабушку и увидел ее совершенно по-новому, как никогда прежде. Он разглядел каждую черточку лица. Посмотрел ее глазами назад, в прошлое своих предков по крови. Сегодня был их день! И наконец он посмотрел на самого себя, другую часть своего «я», тихо сползшую на плиточный пол.

ГЛАВА 20

БИТВА МАЦЦЕРИ

Несколько мгновений двух Скаев будто соединяла невидимая нить, протянувшаяся, словно пуповина, между животами. По ней, точно электрические волны, пульсировала чистая энергия; она текла и наполняла каждую клеточку. Затем нить замерцала и исчезла. Скай стоял рядом с собственным телом, ощущая себя так, будто парит в воздухе, а ноги едва касаются твердого пола.

За спиной раздались стон и усталый вздох, переросший в восторженный крик, — и все это в одну секунду, за которую бабушка опустилась на маленький стульчик и затем вскочила на ноги, будто подброшенная пружиной. Это была больше не пожилая женщина — ничто в ее движениях не выдавало почтенного возраста. В глазах отражалось пламя всех горящих в склепе свечей.

Она посмотрела сверху вниз на распростертое тело Ская и перевела взгляд на того, кто стоял сейчас перед ней.

— Добро пожаловать, внучек, — сказала Паскалин и, протянув руки, возложила их на голову юноши.

Она говорила не на английском и не на французском, а на старинном языке, корсиканском, из которого Скай не понимал ни слова. Однако его двойник, высвобожденный силой крови, которая соединяла Ская со всеми предками, что лежали вокруг в своих гробах, хорошо понял слова. Они парили, они устремлялись вниз, эти слова древней песни острова — когда плач, когда проклятие, а сейчас молитва.

Маццери позвали его,

Кричали сквозь годы.

Кинжал, что дали ему,

Висит на поясе его.

Пусть Фортуна бежит вместе с ним

Вперед, вперед по тропам ночным.

Пусть он убьет и затем увидит.

Увидит новым зрением, зрением маццери.

Отняв руки от головы Ская, бабушка шагнула назад.

— Добро пожаловать, маццери, — поприветствовала она внука и, проходя к выходу, воскликнула: — К бою!

Она, казалось, не вышла, а буквально выскочила из склепа. Скай чуть задержался, чтобы кинуть последний взгляд на своих покойных предков. И все они, казалось, вопили: кто — будто шевеля губами на фотографии, кто через толстые стенки гроба, — напутствуя Ская, и их благословение звучало как проклятие. И все проклятия складывались в одно-единственное слово: Фарсезе! Тело словно прошил электрический разряд, и Скай ощутил пустоту внутри. Пустоту, которую могла заполнить лишь кровь; голод, который можно было утолить только убийством. Пять веков ненависти сконцентрировались в этот самый миг, взывая к мести.

— Что ты там застрял? — сердито проворчала Паскалин, когда он вышел на улицу.

Лысая голова сверкала под капюшоном, словно обрамленная каким-то внутренним светом. Не дожидаясь ответа, бабушка склонилась над входом и положила на порог ножницы с лезвиями, раскрытыми наружу, в ночь. Затем закрыла двери, повернула в замке ключ и спрятала его в складках одежды.

— Теперь мы защищены от нападения. Кто бы это ни был.

Скай огляделся.

— Где Амлет?

— Дома. В эту ночь люди не единственные, кто может убивать. А он всего лишь песик.

Паскалин снова нагнулась и подняла с земли какой-то предмет.

— Вот, — сказала она, прижав его к животу Ская.

Это оказалась дубинка его дедушки, та самая, с которой он уже охотился и которой свалил кабана — Джанкарло. Только теперь Скай по-новому ощущал исходящую от нее силу, не так, как прежде. Не просто удобная форма и отлично сбалансированный вес орудия, предназначенного для одной-единственной цели. Теперь в нем жила частичка каждого павшего от дубинки за многие годы. Точно как в Клыке Смерти, боевом топоре Бьорна.

— Отлично, — заключил Скай, взвешивая оружие в руке.

— Идем.

Паскалин широкими шагами направилась по тропинке, но не к главному входу, а в противоположную сторону.

— Где мы будем охотиться? — спросил Скай.

В том, другом теле ему было бы трудно поспевать за бабушкой, так быстро она мчалась по кладбищенским тропинкам. Но не сейчас. И только то, что он не знал, где лежит цель их ночного путешествия, удерживало Ская от того, чтобы вырваться вперед.

— Только в эту ночь мы охотимся в долине, что лежит между двумя заброшенными деревнями. Одна из них — старинное место обитания семьи Маркагги. В другой прежде жили Фарсезе.

— И только члены наших семей выйдут сегодня на битву?

— Нет.

Они добрались до ворот. Пропустив Ская вперед, Паскалин снова заговорила:

— Все маццери из окружных деревень охотятся там в эту ночь. Все, кто решится выйти на битву.

— Но будет резня, — заметил Скай, улыбаясь.

— Не будет. Это лишь воспоминание о тех далеких временах, когда каждый десятый был призрачным охотником и мы могли себе позволить жертву в Jour des Morts. Сейчас нас осталось слишком мало, чтобы мы безболезненно перенесли потерю одного из нас. Вот уже несколько веков это всего лишь ритуальная битва, не более. Ни один маццери не умирает. Вот почему то, что сделали Эмилия Фарсезе и ее братья — убили твоего деда на призрачной охоте, — это ужасное преступление. Вендетте здесь не место! Битву нельзя использовать в личных целях.

— И тем не менее именно это мы и собираемся сделать. — Фраза прозвучала не как вопрос, а как решительное заявление.

— Фарсезе начали убивать здесь. И здесь же мы с убийствами покончим.

Они стояли на холме позади кладбища, где приютился одинокий домишко, вокруг же раскинулись заросшие и неухоженные сады.

— И как только прозвучит предсмертный крик маццери, все соберутся. — Паскалин посмотрела на внука горящими глазами. — Все соберутся, дабы засвидетельствовать смерть Жаклин Фарсезе.

«Да», — с ликованием подумал Скай.

Невероятно, как легко развеялись прежние сомнения. Все было ясно и понятно. Как отчетливо он различал мельчайшую деталь окружающей местности, так же четко представлял причину, по которой они так торопятся к месту встречи. Сегодня ночью вендетта завершится. Придет конец пятивековой ненависти просто потому, что некому будет больше убивать. И он, Скай, станет избавителем. Таков его удел. Он приехал на Корсику в поисках ответов на вопросы. И нашел их: узнал, что теперь в любой момент, когда только пожелает, может покинуть свое тело. Его двойник волен отправиться куда угодно и достичь… Да много чего достичь! Что в сравнении с этим какое-то ерундовое убийство?

Раньше он уже слышал от кого-то подобные рассуждения. От Тиццаны? Нет, от Сигурда!

Скай резко остановился. Паскалин нетерпеливо оглянулась.

— Что случилось?

Скай потряс головой, пытаясь привести мысли в порядок.

— Нет, ничего, — ответил он, догоняя бабушку.

Но кое-что случилось.

Впереди нечто смутно вырисовывалось над разрушающейся городской стеной.

— Я узнаю это место, — произнес Скай, хотя точно знал, что никогда прежде не бывал здесь.

— Ее называют…

— …Гора Дьявола!

— Да, внучек. Вот в стене ворота, а дальше тропинка, которая ведет в обход горы.

Бабушка пошла к воротам, но Скай остался на месте. Она оглянулась и увидела ухмылку на лице внука.

— Зачем идти кругом, — сказал он, — когда можно забраться прямо на нее?

Гора почти не изменилась за пять столетий. Выемки и выступы в скале, по которым взобралась Тца, сохранились и до наших дней. Бабушка пошла по той самой тропке, а он остался ждать на вершине.

Вой начался на низкой ноте, почти что с рычания, которое быстро переросло в протяжный высокий крик. Он эхом отдавался от гранитных утесов, проносясь из дальнего конца долины к тому месту, где стояли Паскалин и Скай.

— Волк? — спросил он, и волоски на хребте встали дыбом.

— Волков, внучек, нет на Корсике уже несколько сот лет.

— Тут никогда не знаешь наверняка, — улыбнулся Скай. — Вдруг они вернулись?

Паскалин проигнорировала его замечание.

— Это крик маццери. Из другой деревни, не нашей. Знак, что они готовы.

— А мы? — спросил Скай и немедленно услышал ответ: слева кто-то взвыл.

Юноша увидел движущиеся тени. Фигуры — темнее окружающего мрака — собирались на охоту.

— Что ж, началось.

Запрокинув голову, Паскалин подхватила боевой клич.

— Да! — крикнул Скай и присоединился к бабушке.

В одно мгновение долина наполнилась звуками — и движением. Со всех сторон по лесным тропам бежали, громко крича, одетые в черное женщины и мужчины. Последних было меньше.

Паскалин крепко ухватила Ская за руку. Он с негодованием попытался освободиться, не желая терять ни секунды, когда остальные охотники уже умчались далеко вперед. Однако бабушка не обращала внимания на его попытки вырваться.

— Пусти меня! — кричал Скай. — Я должен…

Но высвободиться из цепких объятий оказалось совсем не просто.

— Не бойся, внучек. Никто из них тебе не соперник. Эти маццери станут охотиться, как охотятся всегда. Убьют животное, если смогут; будут биться только в случае необходимости. Но ты… Ты должен просто прислушаться к голосу крови. Он приведет тебя к той, кого ты ищешь. — Паскалин наконец отпустила его и подтолкнула вперед. — А теперь… Вперед, Маркагги!

Ская не нужно было подгонять. Он сорвался с места, одним прыжком преодолел несколько ярдов и побежал вперед по тропе сквозь кромешную темноту, забыв об опасности споткнуться о корень или упавшую ветку. Раненая рука, которая ныла от напряжения после многочасовой уборки в склепе, сейчас крепко сжимала дубинку и вся пульсировала силой. Зрение обострилось до такой степени, что Скай мог разглядеть одинокий каштановый орех на земле под деревом. Все его чувства работали слаженно, словно музыкальные инструменты в оркестре, — зрение, слух, вкус, обоняние обострились до предела и отлично дополняли друг друга. Лишь осязание выпадало из стройного ансамбля, но только потому, что Скай не чуял земли под ногами: он будто парил над ней, летел по воздуху.

Справа раздался крик. Дикий кабан, преследуемый пожилым охотником, который мчался со скоростью резвого юнца. Получив сильный удар, вепрь несколько раз перевернулся через голову и покатился по тропе, пропахав клыками глубокие борозды. Скай не увидел, чем все закончилось, взгляд его был устремлен вперед, и только вперед. Однако он услышал предсмертный крик зверя и успел мысленно спросить, кто же из жителей Сартена оказался в эту ночь помечен.

Кто-то бросился на Ская справа — огромный пес размером с небольшого волка клацнул совсем рядом гигантскими челюстями. Скай только рассмеялся и легко оторвался от него, даже не подняв для удара дубинку, удобно покоившуюся в руке. Этой ночью он искал только одну жертву, и путь к ней лежал по тропе, которая впереди раздваивалась. Скай метнулся влево и, вырвавшись из-под покрова деревьев на открытое пространство, побежал вдоль границы маки. Земля под ногами была усеяна звериными следами. Далекий каменный пик приближался с невероятной скоростью, и Скай сам не заметил, как добрался до него. Теперь он, повернув направо, несся вдоль гранитной стены, и обломки кремня хрустели под ногами, но не могли замедлить его ход. Он все бежал вперед, доверяя инстинктам.

И едва не поплатился за это. Она выскочила из углубления в скале, небольшой расщелины, которую Скай не видел до тех пор, пока не оказался прямо напротив. Спасла его случайность: нападавшая оскользнулась на камне, так что Скай, отчаянно дернувшись, успел уклониться.

— Умри! — пронзительно крикнула Эмилия Фарсезе, уверенная, что удар достигнет цели.

Глаза ее, слепые к окружающему в обычном мире, здесь видели так же зорко, как глаза Ская, они светились торжеством. Но старуху подвела самоуверенность. Остро заточенное лезвие кинжала распороло рубашку на груди юноши, но лишь слегка чиркнуло по коже, не причинив большого вреда. Легкий укол боли, струйка крови — и вот Скай уже оставил позади Эмилию, в негодовании кричащую ему вслед. Он мог бы вернуться — искушение убить старуху, так же как она убила его деда, было очень велико, — но смерть и так скоро заберет Эмилию Фарсезе. Нет, сегодня ночью пасть должна Жаклин Фарсезе. Только когда Скай найдет и зарежет ее, придет конец вендетте.

И скоро он нашел ее. Внимание Ская привлек громкий женский вопль, вой, в котором слышались триумфальные нотки. Он выбежал на небольшую прогалину, окруженную оливковыми деревьями, и увидел на земле бьющуюся в судорогах козу; темная тень с ликующими криками скользнула между деревьев. Но это была не та, которую искал Скай. Он понял это, когда поднял голову и… Увидел Жаклин на противоположной стороне поляны.

Их разделяло пятьдесят ярдов. Секунды тянулись, а охотники стояли и молча разглядывали друг друга. Скай чувствовал, что не один сейчас смотрит на девушку; его глазами смотрели все предки, начиная с деда и дальше, поколение за поколением; мужчины и женщины, жертвы и убийцы — все те, кто взывал к мести из своих гробов. И вот — будто Тца смотрит на Эмилио у менгиров Каурии.

За Жаклин также теснились поколения его врагов, и они изучали сейчас Ская.

Наконец девушка заговорила. Она произнесла одно только слово:

— Маркагги.

— Фарсезе, — эхом прозвучал ответ.

Говорить больше было нечего. Они ринулись друг на друга.

Жаклин наносила удары и делала ложные выпады. Глядя на девушку, Скай вспомнил ее слова о том, что этот мир — ее; корсиканка точно предугадывала все его действия и знала, куда он направит переполнявшую тело силу. Она высоко подскочила, уходя от смертоносного удара, и в свою очередь нанесла в прыжке сильный удар, пришедшийся Скаю в плечо. Будь Жаклин вооружена кинжалом, а не дубинкой из ствола виноградной лозы, такой же как у него, лежать бы ему сейчас на земле и истекать кровью. Боль тем не менее была адской.

Девушка снова налетела, размахивая оружием, словно это была дирижерская палочка, а сама она шла во главе парада. Тяжелая дубинка пробила неумелую оборону Ская и обрушилась на другую руку, его дубинка со свистом рассекла воздух в том месте, где Жаклин находилась секундой раньше.

Она отскочила, а Скай взвизгнул от боли. На этот раз девушка не стала моментально нападать. Она замерла в нескольких шагах от противника и следила, как тот пытается отдышаться, выпрямиться и поудобнее перехватить оружие. Затем качнула головой, почти печально, и бросилась в решающую атаку.

«Еще один удар — и мне крышка», — отстранение подумал Скай.

И даже если он его не прикончит, не будет никакой возможности помешать ей воспользоваться кинжалом — Скай заметил, как лезвие блеснуло серебром на поясе Жаклин. Она просто перережет ему глотку, словно свинье.

И юноша сосредоточил все внимание на клинке, в то время как девушка кружила перед ним, перекладывая дубинку из руки в руку и выжидая подходящего момента. Скай даже не следил за этим мельканием, он видел только кинжал и смерть, которую тот несет. И именно в точку прямо над рукояткой он нанес удар. Пусть Скай был не так проворен, как его противница, но она сама пришла ему на помощь, прыгнув и буквально налетев на его дубинку. От мощного толчка в живот Жаклин сложилась пополам, рухнула навзничь и скорчилась на земле, отчаянно хватая ртом воздух.

— Месть!

Не крик, всего лишь шепот, но исходящий одновременно из множества глоток, достиг ушей Ская. Оторвав взгляд от бьющейся в агонии девушки, он увидел, что у каждого дерева на поляне теперь колышется тень. Он не заметил, когда появились маццери. Возможно, они с самого начала наблюдали за поединком и ждали, когда один из противников будет повержен.

— Месть!

На сей раз прозвучал только один, ликующий голос — это Паскалин Маркагги, выйдя на поляну, призывала внука покончить с врагом. И эхом — крик яростный, полный глубокой печали. Напротив на прогалину неверной походкой вышла Эмилия Фарсезе, поводя руками перед собой, словно нащупывая дорогу. Горе сделало из нее старую слепую женщину, каковой она и являлась в реальном мире.

Вокруг бойцов черные фигуры сошлись кругом. Качаясь из стороны в сторону, они напомнили Скаю Скуадру д’Ароцца, с которой он столкнулся в Сартене в первую ночь. Призраков, явившихся предъявить права на того, кому предстоит вскоре умереть, — на Жаклин Фарсезе.

Девушка по-прежнему хватала ртом воздух, скорчившись у его ног, однако рукой пыталась нащупать оброненную дубинку. Скай ногой отшвырнул ее подальше, и в этот момент к ним шагнула Паскалин.

— Смерть, — спокойно сказала она, вытащила из-за пояса у Жаклин кинжал и протянула внуку.

Скай схватил его и понял, что оружие очень старое — темное длинное лезвие истончилось за многие годы, за многие убийства.

— Смерть!

Множество глоток подхватило ее вопль; кричала даже Эмилия, и слезы текли из невидящих глаз. Собравшиеся в круг маццери теперь двигались противосолонь, вновь и вновь повторяя одно слово на высокой пронзительной ноте: они пели voceru, корсиканскую погребальную песнь, текст которой состоял из одного только:

— Смерть! Смерть! Смерть!

Скай глянул на девушку, которая к этому моменту частично восстановила дыхание и теперь широко раскрытыми от ужаса глазами смотрела снизу вверх на победителя и на оружие, которое тот сжимал в руке. Одновременно она пыталась отползти подальше, спасаясь от неминуемой участи.

— Нет, — всхлипывала она, — пожалуйста, не надо.

Скай перевел взгляд с Жаклин на кинжал и подумал о другом представителе семейства Фарсезе, убитом несколько веков назад, и об использованном тогда оружии. И тут он вспомнил.

«Как удачно, что я захватил его с собой, — подумал Скай. — Тогда с него все началось, а сегодня закончится».

Отбросив кинжал Фарсезе, он вынул из кармана резец из белого кварца.

И не один только Скай наклонился и крепко схватил Жаклин за длинные черные волосы, не один Скай высоко занес зазубренный камень.

Вместе с ним сейчас были многие и многие поколения Маркагги. Поколения же Фарсезе ждали своей участи.

— Смерть! — воскликнул Скай и по диагонали полоснул по горлу последней из рода Фарсезе.

Он почувствовал, как острие вспороло плоть, увидел, как из расширяющейся на глазах красной полоски хлынула кровь. И в этот момент кружащая по поляне толпа издала громкий стон, в котором не различить было отдельных голосов; казалось, стонет одинокий напуганный зверь.

Скаю не требовалось заглядывать ей в глаза. Он знал свою жертву. В другом мире, который некоторые называют реальностью, она теперь помечена. Завтра он увидит Жаклин на улицах Сартена, и она будет выглядеть как самая обычная девушка. Но на самом деле будет уже мертва.

Раздался вой — скорее животный, чем человеческий. Скай услышал знакомый голос, волчий голос, и вспомнил женщину своего рода, которой смерть доставляла наслаждение. Но только когда она была сама собой, потому что, будучи маццери, она наслаждалась жизнью.

— Тца, — прошептал Скай.

Он посмотрел на бьющуюся в агонии Жаклин и вспомнил предсмертные судороги Эмилио. В руке Скай сжимал кварцевый резец, умертвивший обоих Фарсезе. И оружие напомнило юноше, что он принес с собой и кое-что еще. Нечто, принадлежащее другой родовой линии.

Он выронил камень и сунул руку в карман.

— Беркана, — прошептал он, вынимая кругляшок с вырезанным знаком. — Руна искупления.

Скай склонился над дергающимся телом, потянулся к нему и увидел как наяву то, что делала Тца, почувствовал то, что чувствовала тогда она. Прижав руну к ладони, Скай дотронулся до раны кончиками пальцев и медленно повел ими вдоль разреза, соединяя края. И в месте прикосновения страшная рана на глазах зарастала.

Толпа вокруг разом выдохнула.

— Сальваторе! — прошептало множество голосов, в которых смешались изумление и благоговение. — Маццери сальваторе!

Жаклин уставилась на него, в глазах ее застыл смертельный ужас.

— Мир, — повторил Скай некогда сказанное Тиццаной и, добравшись до конца разреза, снова произнес: — Мир.

— Что ты наделал?

Паскалин отделилась от толпы, подбежала, схватила Ская за руку и грубо развернула лицом к себе.

— Ты пощадил ее? Фарсезе?! Нашего врага?!

— Я убил ее, — мягко произнес юноша, поднимаясь на ноги. — Вы все видели это. Отмщение свершилось. Вендетта окончена. Но потом я решил исцелить ее.

Скай убрал бабушкину руку со своей и, не отпуская, посмотрел Паскалин в глаза.

— Это Маркагги начали вражду, бабушка. И только Маркагги могли покончить с ней. Мы должны были искупить свою вину. Но не смертью — жизнью.

Он снова посмотрел вниз: румянец начинал возвращаться на мертвенно-бледные щеки девушки. Рана на горле совсем исчезла, будто ее никогда и не было.

Некоторое время Скай и Жаклин не сводили друг с друга глаз. Затем он кивнул и медленно пошел прочь, но, едва пройдя через круг фигур в черном, бросился бежать — легко и свободно, в полную сверхъестественную силу маццери. Когда же тропу впереди стрелой пересек дикий кабан — глаза его расширились от ужаса, — Скай лишь откинул назад голову и громко рассмеялся.

— Не стоит беспокоиться! — крикнул он. — Охота окончена.

ГЛАВА 21

СЕКРЕТЫ В КАМНЕ

Девушка нашла Ская примерно за час до отбытия. Юноша был слегка расстроен тем, что она не пришла раньше. Хотя, если подумать, он и сам вряд ли бы стал искать встречи с человеком, который перерезал ему горло.

— Уезжаешь? — спросила Жаклин, прислонившись к дверному косяку.

Должно быть, бабушка впустила ее, а затем удалилась. Возможно, Паскалин в конце концов и смирилась с тем, что вендетта окончена, но находиться в одной комнате с Фарсезе… Это было выше ее сил.

— Да.

— Возвращаешься в Англию?

— Нет, не сразу.

Он поднял новенький рюкзак, проверил лямки, понял, что они плохо подогнаны, и принялся их подтягивать.

— Я поживу некоторое время в горах.

Жаклин недоверчиво окинула взглядом его вещи.

— Поживешь в горах? Зимой? Ты сумасшедший?

— Ага, буйнопомешанный. — Скай покрутил пальцем у виска. — Видела бы ты, что мне снится!

Девушка вошла в комнату.

— Интересно, вдруг мы видим одинаковые сны?

— Возможно. Дикие кабаны, перерезанные глотки…

Скай замолк, поняв по выражению лица, что Жаклин не оценила шутку. Девушка присела на софу.

— Что касается той ночи…

Юноша видел, как тяжело ей сформулировать мысль, и подумал, что вряд ли Жаклин было бы проще высказаться по-французски.

— Знаю, — вздохнул он. — Это трудно.

— Compliqué?[33] Ох уже мне эта ваша английская сдержанность! — Она надула губы. — Я хотела убить тебя!

— И ты едва не преуспела.

— И в другой раз я бы убила тебя! Но ты сделал это… Эту вещь, и… — Она запнулась. — Я бы для тебя такого не сделала.

— Может, и сделала бы. Просто ты не знала как.

— Нет, — гневно возразила она. — Не знала. И не знаю. Да и зачем? Я корсиканка, и утраченное искусство маццери сальваторе — часть моего прошлого. Моего! А не твоего, англичанин.

Скай посмотрел на нее, задержал взгляд на волосах цвета воронова крыла, волнами спадающих на плечи, затем — на миловидном смуглом лице, искаженном злостью и разочарованием. Как бы он хотел объяснить все Жаклин! Но как?

— Это долгая история, — вздохнул Скай, — а автобус в Каурию отправляется через двадцать минут.

— В Каурию? К камням? — Гнев уступил место любопытству. — Хочешь осмотреть достопримечательности?

— Вроде того, но не совсем.

Что он мог сказать Жаклин, когда сам точно не знал цели своей поездки?

— Я собираюсь остановиться в долине за мегалитами. — Скай опустил взгляд и добавил: — Не то чтобы в палатке и все такое… Там есть ориу.

— Oriu? Ты имеешь в виду пастушью пещеру?

Девушка произнесла эти слова со столь явным отвращением, что Скай не удержался от смеха.

— Она не так уж плоха, как можно подумать. А я отлично экипирован.

Он кивнул на новехонький альпинистский рюкзак, рядом с которым были сложены утепленный спальный мешок, газовая плитка и куча разнообразных полуфабрикатов — все от лучших производителей. Хорошо иметь кругленькую сумму на банковском счете.

Жаклин скептически изучала груду вещей на полу.

— И надолго ты?

Скай подумал: «Пока не узнаю то, что необходимо», а вслух произнес:

— Посмотрим. Там видно будет.

Девушка по-прежнему недоверчиво спросила:

— Где эта пещера?

Когда Скай описал каменную стену, проходящий через нее туннель и расположенную по ту сторону долину, Жаклин кивнула.

— Кажется, я знаю, где это. Я охотилась там с бабушкой. — Она содрогнулась. — Холодное место. Что ты будешь там делать?

Он пожал плечами.

— Думать.

— О маццери?

— И о других вещах.

Жаклин подалась вперед.

— О каких?

Ну как он объяснит ей? Скаю предстояло еще так много узнать о Корсике, о тайнах своего рода. И он надеялся выведать все без очередного «путешествия». Всякий раз, когда Скай перемещался в прошлое, он что-то приобретал, образно выражаясь — включал что-то, что уже нельзя было выключить. Одно такое включение помогло спасти девушку, которая стояла сейчас рядом; другое же обнаружило таящегося внутри него берсерка и яростное желание Бьорна убивать и убивать. А что касается Тиццаны…

Мысли о ней вернули Ская к реальности. Он выглянул в окно. На улице ярко светило утреннее солнце, но к вечеру оно зайдет, и на небе появится луна. Это будет первое полнолуние после того, как он вернулся от своей много раз прапрабабки. Сегодня ночью Скай узнает наверняка, сколь многое от нее сохранилось в нем.

И конечно, он не мог дожидаться ночи в квартире Паскалин!

— Мне пора, — сказал он.

Жаклин молча наблюдала, как Скай приторачивает к рюкзаку спальный мешок.

— Возможно, ты улучишь как-нибудь время и расскажешь мне все? — нарушила она наконец тишину. — Ты ведь вернешься в Сартен?

— Я буду приходить по крайней мере раз в месяц. Купить еды, принять душ. — Он принюхался и ухмыльнулся. — Не знаю, насколько меня хватит нырять в эти ледяные ручьи.

«Болван!» — обругал себя Скай.

Вот он стоит перед Жаклин — весь из себя таинственный, полный загадочных сил, собирается жить в горах отшельником, — и о чем он с ней говорит? О немытом теле! Нет, ему действительно пора в горы!

Девушка, казалось, не обратила на это особого внимания.

— Что, если я приду навестить тебя?

Скай посмотрел на нее.

— Буду рад.

— Хорошо.

Она поднялась, поцеловала юношу в обе щеки и пошла к выходу, но у двери остановилась.

— Bon chance,[34] — сказала Жаклин.

— И тебе, — ответил Скай и добавил: — Да, Жаклин, если соберешься ко мне…

— Что?

— Убедись, что не близится полнолуние.

Он высадился из автобуса в полдень, но до пещеры добрался, когда стрелки часов уже приближались к трем: в этот раз у него была более тяжелая поклажа, а на ногах — ботинки, и он не мог передвигаться с быстротой и легкостью Тиццаны. Всю дорогу в лицо неизменно дул ледяной ветер с северо-востока — грекаль, так она его называла.

Жилище оказалось холоднющим, словно камень, из которого было сложено. Точно морозильная камера в холодильнике. Но, как заметил Скай, за время, прошедшее с его поспешного бегства, в пещере никто не побывал — заготовленные им дрова лежали на прежнем месте, и вскоре в очаге запылал огонь.

Некоторое время он просто сидел, положив подбородок на колени. Он наблюдал за игрой пламени, представляя, что Жаклин сидит в каком-нибудь кафе Сартена рядом с ним.

— КЧВМЗ? — громко вопросил Скай.

Нет, не так. На этот раз он знал, куда, черт возьми, его занесло, но вот зачем, черт возьми, его сюда занесло?

В волнении он открыл боковой карман рюкзака и, достав резец из белого кварца, поднес орудие к свету. Впервые сжав его в руке, Скай сразу ощутил и увидел клубящуюся внутри тьму. Позднее он узнал, что она означает: убийство Эмилио Фарсезе. Но быть может, его собственные последующие действия немного ослабили исходящие от инструмента темные эманации?

Возле очага лежали нетронутыми девятнадцать камней. Из кармана Скай вытащил те пять, что захватил с собой в ту ночь, когда чуть не лишился руки, и положил на земляной пол рядом с необработанными. Собрать полный алфавит — такова была одна из задач на ближайшее время. И Скай не будет торопиться. Он может себе позволить хоть целую неделю размышлять над каждой руной перед тем, как воплотить ее в камне. Каждая руна должна принадлежать ему, и только ему, должна отражать его индивидуальность. Эти камни послужат инструментом в достижении поставленных целей.

Скай окинул взглядом пять кругляшков из своего расклада. Он поработал уже со всеми, кроме одного.

— Наутиз, — произнес он и протянул руку.

Крепко зажав руну в кулаке, Скай понял, что именно потому его, черт возьми, сюда и занесло. Руна силы, руна свершившегося предназначения. А путь к нему — как только он разберется здесь со всеми вопросами — лежит назад в Англию.

Где томится в неволе душа его кузины.

Оглядевшись по сторонам, Скай осознал и другие причины.

— Очевидно, все так или иначе связано с камнями, — прошептал он, и в этот самый миг его осенило.

Ответы всегда заключены в камне. Камень. Его собственный рунный расклад и инструмент, которым Скай вырезал символы; орудие, некогда принесшее и смерть, и жизнь. Им создавали замечательные рисунки на стенах пещеры. И в их авторе уживались убийца и художник. В предке Ская.

Он встал. Отблески пламени мелькали на стенах пещеры и будто заставляли изображение двигаться. Теперь Скай знал кое-что о Тиццане и мог прочитать ее истории, вырезанные в граните. Сейчас он, углубляясь в ее память, понимал, какие картинки были здесь во время его последнего «путешествия», а какие появились позже. Вот пастуший посох как будто вырастает из ветви каштана. Вот колыбелька, значение которой Скай теперь хорошо понимал. И кроме того…

Наклонившись ближе, он заметил кое-что новенькое. Точно! Здесь поработал другой художник — линии, им вырезанные, не были столь уверенными, как у пастушки. Они походили на детский рисунок.

Скай провел указательным пальцем вдоль контура загнутого кабаньего клыка и ощутил, всего лишь на короткий миг, пульс другого своего предка.

— Кто ты? — прошептал юноша.

Тут же ощущение исчезло, и Скай сел на пол, уставившись на изображение и качая головой.

С собой он принес щетки и тряпки, запланировав провести в пещере уборку, вымести прочь вековую пыль, как из семейного склепа Маркагги. Восстановить рисунки пастушки на стенах представлялось непростой задачей, но Скаю некуда было торопиться. В конце концов, до следующего Jour des Morts еще целый год.

Юноша посмотрел на отверстие дымохода в крыше и вспомнил, как Тца по цвету неба определяла время. Солнце почти село за горизонт. Вот-вот на небе взойдет полная луна.

— У-у-у!

Он испустил протяжный вой, испуганный и в то же время исполненный страстного желания.

— Значит, вот как, — громко сказал Скай и сделал глубокий вдох.

ГЛАВА 22

ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ

Просто невероятно, какое наслаждение испытывал Скай от чтения английской газеты! Не какой-нибудь общенациональной или местной, а раздаваемой бесплатно «Юниверсити таймс». В ней печатались материалы о жизни различных колледжей Кембриджа, заметки о вечеринках и театральных постановках, о спортивных и клубных событиях. Тонны новостей, в основном носящих характер сенсаций, перемежались слухами, которые в полной мере мог оценить только наш брат-студент.

Полагают, что человек, бегавший нагишом субботней ночью по Маркет-плейс, не кто иной, как сын епископа и слушатель богословского факультета Королевского колледжа. Неизвестное существо, получившее прозвище Зверь из Бэкса,[35] три ночи подряд оставляло на берегах реки Кэм растерзанных лебедей. Полиция подозревает, что это дело рук студентов, в то время как последние винят в убийствах ягуара или другого крупного хищника, сбежавшего из частного зоосада. А тем временем игроки регбийной команды Тринити-Холла выстригли и покрасили волосы на голове в виде кусков пиццы, отметив таким образом заключение спонсорского контракта с местным итальянским рестораном.

Скай рассмеялся и отпил из чашки. Еще одна вещь, доставлявшая ему неземное наслаждение, — питье чая из настоящей фарфоровой посуды. Вкус был совсем не такой, как из металлической кружки, которой он пользовался в горах. Чай не отдавал металлом! И эта газета, полная всяческой чепухи. Скай подумал, что за год, проведенный в горах, сделался чуточку серьезнее. Даже периодические походы в Сартен и визиты Жаклин не могли вывести его из подобия некоего транса. Скай был полностью сосредоточен на одном — подготовке к возвращению в Англию. Он вырезал и полировал руны. Охотился. С каждым месяцем узнавал немного больше о старинных тайнах, шепчущих в крови. Особенно в ночи, когда на небе светила полная луна.

Тем не менее сейчас он сидел в кафе, размышляя над своим предназначением. И все, чего ему хотелось в данную минуту, — это провести за столиком целый день, читая всякую ерунду, выпить еще одну, а лучше несколько кружек чая и, может быть, найти в желудке место для очередной пшеничной лепешки с заварным кремом.

Скай выглянул в окно и, увидев гоблина и стайку ведьм, понял, что не может долго засиживаться. Очевидно, в Кембридже очень серьезно относились к празднованию Хеллоуина — казалось, каждый третий одет в маскарадный костюм, притом что было лишь три часа пополудни.

Канун Дня всех святых. Завтра, первого ноября, отмечают День всех святых. А послезавтра, второго ноября, настанет День всех душ.

Jour des Morts.

Скай покачал головой. В окне его копия, его двойник, повторил движение. В пещере, которую он покинул всего две недели назад, Скай обходился без зеркала и до сих пор удивлялся, видя свое бородатое лицо в обрамлении беспорядочно спадающих на плечи волос, со сросшимися на переносице бровями. В ушах металлическим блеском сверкнули золотые кольца, которые подарила на прощание Жаклин и настояла, чтобы он их обязательно надел. Девушка сама проколола Скаю уши, пролив при этом немало крови и заставив его стонать от боли.

— Это месть, — захихикала она и подала Скаю зеркало. — Подходит к твоему образу, разве нет?

Скай до ее замечания даже и не знал, что у него есть какой-то образ.

Мобильник на столе завибрировал, отвлекая юношу от воспоминаний и собственного отражения. Он глянул на дисплей, но мог бы этого и не делать — единственным человеком, который знал номер, была его мать. Она настояла, чтобы Скай, если вдруг после годичного отсутствия — а он сказал, что колесил по Европе, — вновь соберется через неделю-другую таинственно исчезнуть, хотя бы взял с собой телефон и звонил ей каждый вечер. Он согласился: учитывая его внезапный отъезд и столь же внезапное возвращение, мать требовала не слишком многого. В свое время Скай планировал каждый месяц посылать родителям весточки — передавать открытки туристам, чтобы те отправляли их, будто бы от него, по возвращении на родину из Германии, Греции, Италии. Скаю удалось это провернуть аж два раза!

Это был не звонок, а СМС-сообщение. «Где ты?» — вопрошало оно. Скай решил ответить позже. Он не говорил маме, что отправляется в Кембридж; это бы только разволновало ее после той истории, когда они с Кристин, как подумали взрослые, сбежали в Норвегию. Конечно, они на самом деле сбежали, но в намерениях их не было ничего, от Ромео и Джульетты. Мама проговорилась, что Кристин только что поступила в университет, сдав все вступительные экзамены намного раньше остальных абитуриентов. Мама не сказала, в каком колледже учится кузина, но не требовалось быть Шерлоком Холмсом, чтобы разгадать эту тайну.

— Если же говорить…

Часы на телефоне показывали 15.15. Как сообщалось в газете, финальный матч Кубка вызова между командами кембриджских колледжей — Тринити-Холл и Сент-Джон — состоится в три часа дня на стадионе Лоуэр-Филдс, и почти все студенты обоих учебных заведений будут там, чтобы поддержать своих игроков. Гарантии, что там появится и Кристин, нет, но попытать счастья стоит. В противном случае придется попозже отправиться прямиком в Тринити-Холл.

Если верить карте, путь до арены займет минут пятнадцать, так что придется пропустить бо́льшую часть первой половины матча, но Скай не расстраивался — он все же предпочитал футбол.

— L’addition, s’il vous plaît, — крикнул он официанту, но затем, вспомнив, где находится, поправился: — Счет, пожалуйста.

Стоял довольно теплый осенний денек — для Великобритании, и Скай всерьез затосковал по Корсике. В октябре там тоже бывает прохладно, но здесь… Кембридж расположен в восточной равнинной части Англии и открыт ледяным сибирским ветрам, а Скай был одет еще по-средиземноморски: брюки из пеньковой ткани, футболка, легкая курточка. Даже на ноги он надел спортивные сандалии, что оказалось большой ошибкой — Скай понял это, когда холодная грязь спортивной площадки захлюпала между пальцами.

Одновременно проходило сразу несколько регбийных матчей. Должно быть, сражались команды большинства колледжей, но лишь одна встреча привлекла внимание нескольких сотен болельщиков, так что Скай предположил, что это и есть финал. Он видел периодически взлетающий высоко в воздух мяч, слышал крики игроков, удары сталкивающихся тел, приветственные возгласы и свист зрителей. Большинство болельщиков были одеты одинаково, словно в униформу: длинные шерстяные пальто и шарфы в яркую полоску, закинутые на спину. Если Кристин и здесь, найти ее будет не так-то просто. Скай начал поиски с левой трибуны.

Вдруг он обнаружил ее — скорее услышал, чем увидел. На поле, наверное, что-то произошло, потому что вокруг поднялся шум, среди которого выделялись громкие восторженные крики.

— Дирк! Дирк! Браво! — вопила среди других Кристин.

Она была всего в полудюжине шагов от Ская.

— Привет, Кристин! — окликнул он девушку.

Она повернула голову и улыбнулась, приняв его за одного из своих друзей, присоединившегося ко всеобщему восторгу, и хотела уже снова обратиться к происходящему на поле, как вдруг замерла в профиль к Скаю, опустив глаза долу. Затем помотала головой, будто пытаясь прогнать видение.

— Скай? — неуверенно спросила Кристин.

А затем бросилась к нему. Скай не мог припомнить, обнимались ли они когда-нибудь так крепко… Пожалуй, да, было однажды, вскоре после возвращения из Норвегии, когда Кристин приехала за рунами и он не мог наверняка сказать, кто в тот момент сжимал его в объятиях. Но вот теперь она крепко обхватила Ская и, приблизив губы к самому уху, шептала какие-то глупости. Когда кузина наконец отпустила его и чуть отстранилась, Скай подумал, что она изменилась не сильно. По крайней мере, не так заметно, как изменился он сам. Правда, светлые волосы были коротко пострижены — дорогая, должно быть, стрижка, — а лицо чуть заострилось, подчеркнув крутые скулы и волевой подбородок. Кожа стала менее смуглой, как прежде. Брови также изменились: когда он видел Кристин в последний раз, они начинали срастаться, как и у него самого, — отметка двойника. Но за прошедшее время она, должно быть, выщипала их, и теперь брови представляли собой две тонкие изогнутые линии. Прежними остались глаза. Такого же сине-стального цвета, они, как и раньше, ослепительно сверкали, пока кузина в изумлении оглядывала Ская с ног до головы.

— Чем ты занимался все это время? — Кузина стукнула его кулачком по руке. — Твои родители все извелись, ты, дрянной мальчишка! И я тоже. Где ты, черт тебя возьми, был?

— Я сам не раз задавался этим вопросом, — рассмеялся в ответ Скай. — А был я… Там и сям, в общем, много где.

— Да уж вижу.

Кристин тоже засмеялась, и он вспомнил, как любит ее смех, в особенности проскальзывавшие в нем дикие нотки.

— Нам о столь многом надо поговорить.

— Это точно, — согласился Скай.

Кристин взяла его под руку, и в это время на поле прозвучал свисток. Болельщики разбились на кучки и теперь передавали друг другу бутылки и термосы, а игроки обеих команд собрались каждая на своей стороне поля. От одной группы отделился огромный детина ростом никак не меньше шести с половиной футов и с сердитым видом направился широкими шагами к брату с сестрой. Суровый вид давался великану очень легко, поскольку лоб его нависал прямо над глазами.

— Кто это? — спросил он, мотнув головой в сторону Ская.

— Мой кузен, — ответила Кристин, — Скай Марч. А это Дирк ван Стротен.

— Кузен? — подозрительно повторил парень, тупо вытаращившись на Ская.

Он внимательно оглядел его — сандалии, бороду, нечесаные волосы, брови, серьги в ушах.

— Он типа этот, зеленый?

Кристин вздохнула:

— Не знаю. Скай, ты бываешь зеленым?

— Зеленею при первой возможности, — ответил Скай.

Что-то странное было в облике детины, но не акцент, который сразу выдавал в нем иностранца. Потом Скай сообразил — волосы Дирка были выстрижены в форме куска пиццы, щедро сдобренной кусочками острого перца пеперони. Он вспомнил газетную заметку.

— Отличная прическа, — заметил он.

Поскольку Дирк сам решил таким образом постричься, ему вряд ли следовало обижаться, однако он, нехорошо улыбнувшись, процедил:

— Забавный мальчик, — и шагнул вперед.

Кристин немедленно встала между молодыми людьми.

— Дирк, прибереги силы для игры. — Девушка кивнула ему за спину. — Кстати, тебя уже зовут.

Из толпы игроков выбежал еще один «пицце-головый» и заорал:

— Дирк! Дирк! Ради бога, давай быстрее сюда! Тот нехотя поспешил к своим, спросив Кристин:

— Ты же останешься до конца игры?

Девушка покачала головой.

— Извини, дорогой, но я обещала, что буду морозить задницу только один тайм. И кроме того, — она сжала плечо Ская, — у меня есть занятие поинтересней.

Скай улыбнулся. Дирк прорычал что-то нечленораздельное и побежал на поле.

— Очаровашка.

— Тебе просто не повезло, — рассмеялась Кристин. — Он сейчас как раз на взводе.

— Я заметил. Он твой парень?

Девушка пожала плечами и, содрогнувшись, сказала:

— Пошли. Зайдем ко мне и согреемся.

— Может, тебе лучше остаться?

Кристин посмотрела на поле, где Дирк, башней возвышавшийся над остальными, тоже немаленькими, игроками, кидал назад хмурые взгляды.

— Ну конечно, надо было бы. Вот именно поэтому нужно немедленно уйти.

Она взмахнула кистью, демонстративно взяла Ская под руку, и они пошли со стадиона.

— С ними чем хуже, тем лучше.

— Ван Стротен? Из Южной Африки?

— Ага.

— Какая-то знакомая фамилия.

— Ну, еще бы. Его отец — Оз ван Стротен.

Скай присвистнул.

— Медиамагнат? Фильмы, телевидение, газеты?

— Он самый.

— Хорошо устроилась!

— А то. — Кристин ухмыльнулась. — Именно так.

Некоторое время они шли, болтая о чепухе, словно оба боялись заводить речь о том многом, о чем им нужно было поговорить. Взойдя на каменный мостик через реку, Скай остановился, чтобы полюбоваться пейзажем. Ивы, склонив ветви, тянулись к своему отражению в спокойной воде. Под мостом быстро проплыла плоскодонка, студент на корме умело управлял легким суденышком при помощи длинного шеста. Девушка на скамеечке с обожанием смотрела на приятеля. Чуть дальше два лебедя, грациозно выгибая длинные шеи, выискивали пищу. Вдоль противоположного берега тянулись старинные здания.

Скай рассмеялся.

— Прямо как в рекламном ролике для туристов. Может ли быть что-то более английское?

Кристин проследила за его взглядом.

— Понимаю. Но когда постоянно видишь это все, то и относишься как-то спокойнее.

— Просто это так непохоже на то, что я видел весь последний год. Четыре каменные стены, представь себе.

У нее отвисла челюсть.

— Скай… Ты же не был в тюрьме? — И так как тот намеренно тянул с ответом, девушка легонько стукнула его. — Давай рассказывай.

«Вот только кому, интересно, я все расскажу?» — подумал Скай, изучая взволнованное лицо девушки.

Перед ним была Кристин, та самая Кристин, которую он любил и ради которой вернулся в Англию. Проблема заключалась в том, что Скай не знал, только ли Кристин стоит перед ним. Как происходит овладение чужим телом? Всегда ли Сигурд находится где-то поблизости? Нет, он просто «позаимствовал» фюльгию Кристин — рысь, — чтобы встретиться со Скаем в тот, последний раз. И потом ушел. Но он может вернуться и… Есть ли у него доступ к ее воспоминаниям? Сможет ли он просмотреть их, словно на видеопроигрывателе? В последний раз, когда Скай виделся с Кристин, он высказал опасение, что Сигурд использует девушку, что та одержима. Она может вспомнить об этом, сама или с помощью Сигурда. Все это был слишком compliqué, как выразилась бы Жаклин. Нужно действовать крайне осторожно.

Поглядев на свои босые, обутые лишь в сандалии ноги, Скай нашел выход из затруднительного положения.

— Я замерз! — объявил он. — А кто-то обещал, что мы согреемся.

Кристин неохотно повела его по тропинке. Молодые люди некоторое время шли вдоль берега реки, затем миновали еще один мостик и направились наискосок к длинному зданию, сложенному из блоков песчаника, с прямоугольными арками, забранными металлическими решетками, и множеством высоких окон со старинными мозаичными стеклами.

— Тринити-Холл, мой колледж, — объявила Кристин. — Там, наверху, библиотека.

Они прошли через железные ворота, и Скай остановился как вкопанный. Кузина, опередившая его на несколько шагов, оглянулась.

— Что случилось?

Он смотрел не отрываясь на мощенный каменными плитами зал, арки с металлическими решетками, выходившими на реку, на чистое поле и на прямоугольную зеленую лужайку, окруженную старинными зданиями. Но не это заставило Ская замереть на месте, затаив дыхание. Внимание его привлек ряд каменных колонн, тянувшихся по центру.

— Что это? — прошептал юноша.

— Это место называется Невилс-корт. Конец семнадцатого века, — объяснила Кристин и, махнув рукой в направлении колонн, добавила: — А эта часть носит название Клойстерс. Кстати, у тебя под ногами моя любимая надпись — Jacobus hic erat, один, семь, семь, девять. Он здесь был в тысяча семьсот семьдесят девятом году. Вот студенты! Да, они не меняются.

Девушка усмехнулась, но, увидев выражение лица Ская, посерьезнела.

— Эй, ты в порядке? Ты так побледнел!

Скай дрожал, но не от холода.

— Может, чаю? — пробормотал он.

— Сюда, — сказала Кристин, подвела кузена к лестнице и сама принялась подниматься.

Он, не торопясь идти следом, оглянулся. Одинаковые, строгих очертаний гранитные колонны ничуть не напоминали менгиры Каурии — и тем не менее были точь-в-точь как они. Заходящее солнце отбрасывало причудливые тени, и в них между столбов танцевали призраки. В том числе и его собственный; а возможно, и призрак Джейкоба.

К концу второй кружки чая Кристин и Скай успели обменяться рассказами о том, как провели год друг без друга. Девушка поведала, что два месяца прожила в Норвегии — в Осло, не в Ломе, — совершенствуя свои познания в языке. Скай в свою очередь рассказал ей о Корсике. Во всяком случае, кое-что рассказал.

— Но в чем вообще смысл этих маццери? — спросила Кристин, дуя на чай.

— Поверь, я и сам задавался таким вопросом. — Скай взял еще печенье. — Предполагаю, что здесь все связано с самой натурой корсиканцев, их отношением к смерти. К судьбе. Маццери — посланцы, предупреждающие о неизбежном. Они как бы свидетельствуют о смерти.

— Мне кажется, большинство людей предпочло бы, чтоб кончина оставалась для них сюрпризом. — Ее передернуло. — Ты убивал?

Скай ответил не колеблясь:

— Нет. Это было бы уже чересчур. Кроме того, я ведь никого там не знал. Едва ли я мог бы убить зверя, повернуть к себе его морду и спросить: «Ну, и кто ты такой, черт бы тебя побрал?» — Брат и сестра рассмеялись, и Скай подытожил: — И в любом случае, я не за этим туда ездил.

— А зачем же?

Он посмотрел кузине прямо в глаза.

— Чтобы научиться высвобождать своего двойника. Когда захочу.

— Что? Без жертвоприношений?

Скай произнес, подражая экранному голосу:

— В процессе превращения ни одно животное не пострадало.

Но Кристин была настроена слишком серьезно, чтобы оценить шутку.

— Так у тебя получилось?

Когда Скай кивнул, она раскрыла от изумления рот.

— И что? В любой момент, когда пожелаешь?

— В любой.

— В двойника-человека или в двойника-животное?

— И в того и в другого. — Он улыбнулся. — В обоих.

Кристин выпрямилась и ошеломленно спросила:

— Но как?

Он внимательно изучал ее. Кристин, добрая старая подруга, на которую он всегда хотел произвести впечатление. Сегодня ему это наконец удалось, и как же хотелось развить успех!

— Я…

— Что?

Скай почти готов был продолжить рассказ. Но не мог. Отчасти из-за того, что не знал, с чего начать. С семейного склепа Маркагги? Поведать, как он убил девушку, а затем вернул ее к жизни? Или как провел целый год один-одинешенек, вырезая на камнях руны? А может быть, о том, как каждый месяц охотился то как маццери, то?..

Была и другая причина, почему Скай не хотел рассказывать больше. Следует помнить, что его сейчас, возможно, слушает не только Кристин. Он не хотел, чтобы Сигурд узнал о чем бы то ни было. До того момента, по крайней мере, пока Скай не будет готов.

— Понимаешь, это на самом деле не объяснить словами, — промямлил он.

— И? — Кузина придвинулась ближе, глаза ее сверкали. — Тогда почему ты не научишь меня?

Скай сделал глубокий вдох.

— Вероятно, я бы и смог. Я хочу сказать, что это совсем не так, как в школе, но… — Он улыбнулся. — Попробовать-то можно.

— Превосходно. И не думаю, что это будет так уж трудно. Я уже где-то на полпути, поскольку… — Она поставила чашку на стол и схватила Ская за руки. — Конечно, это прозвучит не столь ошеломляюще, как твои откровения, но все же… Мой двойник тоже свободно покидал мое тело!

«Какой сюрприз!» — подумал Скай, а вслух спросил:

— Серьезно? И когда это началось?

Кристин встала и принялась мерить шагами небольшое пространство между кроватью и столом.

— Вскоре после того, как мы виделись с тобой в последний раз. Все началось со снов. Потом я стала ходить во сне. Сама не поняла как, но я оказалась за пределами дортуара, хотя девушки говорят, что я не вставала с постели. Затем создала свой собственный рунный рисунок и… Все пошло гораздо легче.

Она снова села и в возбуждении оперлась локтями на колени.

— В первую ночь, когда я попробовала, весь процесс занял какое-то время… — Немного поколебавшись, Кристин добавила: — Я потеряла немного крови, но в итоге превратилась в животное.

— В рысь.

Она нахмурила брови.

— Откуда ты знаешь?

Черт бы побрал эти параллельные разговоры! Ну как сказать Кристин, что он уже беседовал с ее фюльгией перед тем, как отправиться на Корсику? Сигурду это, конечно, было известно.

— Видел во сне. Это как-то очень тебе подходит.

Она кивнула.

— Ага. Я чувствую такую свободу в образе рыси. Ну, — рассмеялась девушка, — мне ли это объяснять тебе, Скаю-ястребу?

Скай подумал о деде — о том, что тот в эту самую минуту, возможно, подслушивает их разговор, — и вспомнил, что следует проявлять крайнюю осторожность.

— Кристин, в ту последнюю нашу встречу я был убежден, что… Что Сигурд завладел твоим телом.

— Знаю, знаю. Идиот!

— Тогда можно я просто задам тебе несколько вопросов? Для самоуспокоения.

— Валяй! — разрешила Кристин, облокотившись на стол.

— Все это… — Скай обвел рукой комнату. — Как ты здесь оказалась?

— В Тринити? Я прошла программу двух выпускных классов за один год, сдала экзамены, получила стипендию — и вуаля!

— Немного странно, тебе не кажется?

— Для гения это нормально, — улыбнулась Кристин. — Ты ведь всегда знал, что у меня выдающиеся способности.

— Это верно, — кивнул Скай. — Тем не менее твой профильный предмет — антропология, особое внимание ты уделяешь племенам Северной Европы и изучаешь староанглийский язык.

— И что тебе не нравится?

— Не эти ли дисциплины выбрал бы Сигурд? Если он хочет узнать как можно больше о рунах и о своих предках?

— Очень похоже, — согласилась Кристин, в глазах ее забегали озорные чертенята.

— Да еще твой дружок Дирк, — добавил Скай. — Я хочу сказать, что, если Сигурд близок к какому-то, я не знаю, к какому-то откровению, связанному с двойником, как удобно было бы иметь под рукой средства массовой информации — через сына человека, которому принадлежат телекомпании, киностудии и газеты чуть ли не во всех странах мира.

— Ага! Понимаю, к чему ты клонишь. — Кристин снова принялась шагать по комнате, приставив руку ко лбу и притворившись, будто глубоко задумалась. — Сигурд по-прежнему находится во мне и манипулирует мной, чтобы достичь своих целей. Потом я выхожу замуж за ван Стротена и получаю доступ ко всем ведущим массмедиа. Путь к мировому господству открыт!

Она остановилась, словно призывая слушателей к вниманию, и выкрикнула последнюю фразу, подражая выступлениям Гитлера. Затем расслабилась и улыбнулась.

— Скай, дорогой мой кузен! Я не говорю, что Сигурд никак не влиял на меня. Что не влияет до сих пор. После всего, что произошло в Норвегии. Да, я хочу узнать все, что только возможно, о тайнах своего рода… О, только не смотри на меня так! Я знаю, что он любил это повторять. Но послушай же! — Кристин села и взяла руки кузена в свои. — Руны стали частью меня, и я вынуждена разузнать о них все, выведать все их секреты. То же и с двойником. Ничто другое в этой жизни не интересует меня так сильно!

— А Дирк?

— О да. — Она вздохнула. — Дирк просто прелесть. Ты не заметил?

— Он не в моем вкусе, — буркнул Скай и, залившись румянцем, отвернулся.

Кристин понаблюдала за его молчаливым смущением и наконец сказала:

— Скай, в Норвегии с нами кое-что произошло. Это изменило нас. Я хочу сказать… Вспомни, каковы были твои намерения. Стать хозяином своей фюльгии!

— Так что ты хочешь сказать?

— Собственно, две вещи. Первое: неужели обязательно искать смысл жизни? Разве мы не можем просто быть счастливы оттого, что с нами в столь раннем возрасте приключились такие удивительные события?

— Возможно.

— И второе: мы не одиноки. Мы ведь можем продолжить «путешествие», охоту — продолжить вместе.

Скай чувствовал ее уверенность, и на какой-то миг ему отчаянно захотелось ответить согласием. Они всегда были одной командой — и в детстве, и потом, когда началась вся эта свистопляска с рунами. Без Кристин он бы просто не знал, с какой стороны к ним подступиться.

И в то же самое время Скай понимал, что прошлое безвозвратно ушло. Со времени его отъезда на Корсику ничего не изменилось — если только не случилось ничего экстраординарного, — и Сигурд по-прежнему владеет ею, живет в ней, словно паразит, заставляя исполнять свою волю. Их теперь никогда не будет двое. Рядом будет незримо присутствовать третий.

Скай постарался, чтобы на лице не отразилось и тени этих мыслей.

— Знаешь что? — сказал он. — Мне все равно, находится Сигурд в тебе или нет…

— Сколько раз…

— …Потому что он также и во мне. Всегда был и всегда будет, так я думаю. — Он взял руки Кристин в свои. — Что имеет значение, так это то, что мы вместе. Ты и я.

— Точно! Воссоединение двойников?

Скай кивнул, и она, запрокинув голову, рассмеялась.

— И ты покажешь мне, как высвобождать фюльгию в любой момент?

— Попытаюсь.

— Фантастика! — Кристин встала. — Давай начнем прямо сейчас.

— Сейчас я не могу. Мне нужно вернуться в Шропшир, повидать своих. Поезд отходит где-то через час. И потом, нам понадобятся руны Сигурда. А они остались дома.

— И ты привезешь их? — Скай кивнул, и глаза Кристин загорелись. — О да! В них ведь столько силы! Нам никогда не создать ничего подобного! И когда ты приедешь?

Скай сделал вид, что задумался.

— Ты же понимаешь, я не могу вернуться и сразу же уехать. Надо хоть переночевать дома. Как насчет, скажем, через два дня?

Кристин взглянула на висящий над столом календарь.

— Второго ноября?

— Да, решено — буду второго. — Скай повернулся к кузине и крепко сжал ее в объятиях. — Встречаемся в час ночи.

— Здесь? — Кристин обвела рукой комнату.

— Почему бы нам просто не выпустить наших двойников порезвиться? Ты говоришь, что уже высвобождала своего?

— Да.

— И сможешь сделать это снова?

— Ага. Это нелегко, как тебе известно. И всегда приходится платить. — Она вздрогнула.

— Но ты сможешь?

— Да, — решительно ответила Кристин. — Через одну ночь моя рысь встретится с… Ты кто? Все так же ястреб?

— Да, — солгал Скай.

— Так где мы найдем друг друга?

Сперва он думал, что наиболее подходящим местом была бы открытая местность где-нибудь подальше от города, но теперь переменил мнение.

— Как насчет того зала внизу? С колоннами.

— Клойстерс? Почему там?

Скай улыбнулся.

— Просто мне нравятся камни.

— Рысь и ястреб, шныряющие по Тринити-Холлу в глухой ночной час? Это может быть опасно. — Кристин ухмыльнулась. — Мне это нравится!

Скай был на полпути к двери, когда оклик кузины заставил его замереть.

— Эй, Скай, знаешь что?

— Что?

Она ткнула пальцем в календарь.

— Второго ноября отмечается День всех душ. — Кристин пристально посмотрела в глаза Скаю и прибавила: — А знаешь, как называют этот день французы?

— Понятия не имею.

— Jour des Morts. День мертвых. — Она снова ухмыльнулась. — Вполне подходящее названьице.

Скай постарался ничем себя не выдать и ответил ровным тоном:

— Точно.

Он уже закрывал дверь, когда кузина снова заговорила:

— Это будет еще и полнолуние. Вот здорово!

— Серьезно?

Скай остановился и оглянулся, стараясь сохранять хладнокровие, хотя сердце бешено застучало. Живя на Корсике, он внимательно следил за фазами луны, и на то была серьезная причина. Но по пути домой и уже здесь, в Англии, он сбился со счету и полагал, что полнолуние наступит днем позже.

— Послушай, — сказал он, возвращаясь в комнату, — это несколько меняет ситуацию.

— Как?

— Долгая история. В общем, нам придется встретиться раньше. До восхода луны. В календаре не сказано, когда она взойдет?

— Нет, но… — Пальцы Кристин забегали по клавиатуре компьютера. — Вуаля! Второго ноября луна появится в восемнадцать сорок две.

— Тогда давай встретимся за полчаса до того? — Скай пожевал губу. — Но в это время, должно быть, полно народу.

— Не-а. В шесть ужин, и все будут в столовой. Кроме того, ворота закрывают, чтобы здесь не шлялись туристы. Так что Клойстерс поступит в наше полное распоряжение. Или, точнее, — в распоряжение наших двойников. — Она улыбнулась. — Скай, я просто не могу дождаться. Ведь это будет только начало, правда?

— Я надеюсь, — пробормотал юноша.

«Начало чего?» — подумал он про себя.

Все может пойти наперекосяк. Стоит только ему ошибиться. Здесь ведь Кембридж, а не Корсика.

— Итак, вторник, в пятнадцать минут седьмого, — повторил Скай. — До встречи.

Он закрыл за собой дверь, спустился по узкой лестнице и вышел на улицу с противоположной от зала с колоннами стороны, через центральный двор. Остановившись под аркой главных ворот колледжа, Скай окинул взглядом улицу. В сгущающихся сумерках жизнь университетского городка текла своим чередом. Мимо катили студенты на велосипедах, проходили увешанные фотоаппаратами туристы; магазины закрывали двери, а бары, наоборот, распахивали, и молодые люди толпами заходили в них. Все это было так… Нормально! Как бы Скаю хотелось присоединиться к ним, вкусить прелестей самой обычной жизни! Но он зашагал к своему отелю.

Когда Скай покидал территорию колледжа, перед ним с громкими криками поднялась в воздух чайка. Похоже, их было множество в Кембридже, хотя город находился весьма далеко от морского побережья.

Скай остановился в пятизвездочной гостинице — он мог себе позволить такую роскошь и, кроме того, полагал, что после года, проведенного в горной пастушьей хижине, заслужил немного комфорта. В котором будет дожидаться Дня мертвых.

ГЛАВА 23

JOUR DES MORTS

Он лежал, закинув руки за голову, и глазел в потолок. И хотя на нем не было замысловатых рисунков Тиццаны, сама его чистота занимала Ская вот уже почти два дня. Потолок представлял собой подобие экрана, на который проецировались его грезы, и в часы бодрствования все внимание юноши было приковано к нему. Снимая номер, он представлял себе, как будет заказывать из ресторана различные яства и наслаждаться ста сорока каналами. Пару раз он действительно включал телевизор и тут же выключал; ел же только, да и то весьма умеренно, когда голод настойчиво давал о себе знать. В основном же просто лежал, уставившись в потолок. Мягкая, удобная кровать вряд ли могла считаться роскошью после походной скатки в пещере. И Скай открыл для себя, что после почти целого года поисков, он получает огромное удовольствие от ничегонеделания.

Но сейчас время настало. На Корсике Скай убедился, что в день полнолуния может, не глядя на часы, абсолютно точно определить положение луны и узнать, когда она встанет на вечернем небе. Это чувство теперь было глубоко в его крови.

Он закрыл глаза и сделал глубокий вдох, затем встал с кровати, подошел к столу, на котором стоял рюкзак, и залез в карман.

Мешочек привычно лег в руку. Скай развязал кожаный шнурок, вытащил квадратный кусочек шелка, расстелил на столе и высыпал на него руны, собственноручно вырезанные на Корсике. Часть камешков упала рисунком вверх, часть — обратной стороной, но это не имеет никакого значения, пока не выберешь определенное их количество для расклада. Сейчас ему нужны те пять рун, которые он сделал в первый день в пещере.

Три из пяти нашлись быстро. Вызов Иса, дар Гебо, факел Кеназ — они сами прыгнули в руку, будто Скай позвал их. Он положил камни в карман. Чтобы отыскать Беркану, пришлось немного потрудиться. Зажав руну в руке, Скай закрыл глаза и мысленно вернулся к тому, что произошло в ту ночь в долине, к единственно возможному искуплению, которое могло прекратить пятивековую историю ненависти и убийств. На мгновение воспоминания о том, что он чувствовал, что делал тогда, нахлынули и накрыли его с головой.

С негромким «клац» Беркана присоединилась к остальным.

Скай оглядел оставшиеся на столе руны и сразу же узнал недостающую пятую, хотя она и лежала рисунком вниз. Он подолгу и со старанием работал с каждой руной, исследовал все аспекты их значения, но этой уделял особое внимание и в конце концов сосредоточился на ней одной, оставив остальные. Он подолгу сидел, зажав ее в руке, предаваясь размышлениям; натирал вырезанные линии краской, приготовленной из толченого камня и ягодного сока, — точно так же делала Тца, создавая рисунки на стенах убежища. Постепенно Скай выведал все секреты руны.

— Наутиз, — прошептал Скай, потянувшись к камню, но не касаясь его.

Пальцы застыли в нескольких дюймах над отполированной гранитной поверхностью. Руна исполнившегося предназначения, руна всех надежд, руна, имеющая также значение «нужда». Нужда Ская была очевидна. Если он хочет освободить Кристин, умение в любой момент выходить из собственного тела — только первый шаг. Второй, столь же важный, — научиться контролировать своего двойника. Человеком ли, зверем ли Скай испытывал непреодолимое желание просто бежать куда глаза глядят, наслаждаясь свободой. Необходимо обуздывать эти порывы. Руна Наутиз в конце концов рассказала, как это сделать… Но за знание пришлось заплатить.

Скай вздохнул. Проникновение в тайны рун всегда требует жертвы. Ему пришлось отказаться от того радостного чувства свободы, которое он испытывал, покидая собственное тело, ради обретения мудрости, ради того, чтобы научиться контролировать свою фюльгию, — знание необходимое, если он хочет освободить Кристин.

Если! Сигурд всю жизнь потратил на изучение рун, а у Ская был всего год. Даже сейчас он сомневался в успехе предстоящего мероприятия.

Сегодня вечером ему понадобится вся помощь, какую только он сможет призвать. Скай взял камень с руной Наутиз, зажал в ладони, закрыл глаза и произнес своего рода молитву, которую всегда читал, отправляясь в «путешествие»:

— Один, Всеотец, направь меня.

Он положил камень в карман к остальным и снова сунул руку в мешочек. На свет божий явилась зажигалка корсиканского деда. Скай схватил ее и поднял вверх…

Щелчок. Искра. Пламя.

Но никаких образов в пламени, тех, что привели его в свое время на Корсику, в этот раз не появилось. Ни лысой старухи, поющей voceru, ни волка, воющего возле древних менгиров; и его израненные руки не погружаются в языки пламени. И тем не менее все эти образы так или иначе присутствовали каждый раз, когда Скай щелкал колесиком. Они знаменовали начало «путешествия», которое, как он очень надеялся, теперь подошло к концу.

— Лука Маркагги, дед, направь меня.

С этими словами он убрал зажигалку в другой карман.

Оставалась еще одна вещь. Пальцы сомкнулась на иззубренной грубой поверхности белого кварца, и Скай вынул резец из мешочка. Он вел ногтем вдоль лезвия, пока не дотронулся до острого кончика, отполированного трудами его предшественницы и его собственными.

— Тца, маццери сальваторе, направь меня.

Он вложил резец в ножны, под которые приспособил кожаный чехол из-под обычного ножа. Под рубашкой грудь Ская перетягивал ремень, так что кварцевый резец удобно расположился вдоль позвоночника.

Затем юноша поднял левую руку и поднес к лицу. Она тряслась, и даже несколько глубоких вдохов не помогли унять дрожь. Скай внимательно изучил белый шрам на кончике указательного пальца, оставшийся после давешнего ритуала. Еще одна жертва, которую Скай вынужден был принести в тот раз, чтобы помочь другому своему предку обрести упокоение.

— Бьорн, воин, направь меня.

Пальцы перестали дрожать.

Скай убедился, что на ручке со стороны коридора висит табличка «Не беспокоить», а сама дверь не только заперта на замок, но и закрыта на задвижку, затем подошел к окну, выбрался на пожарную лестницу и опустил оконную раму, оставив лишь щель такой ширины, чтобы можно было в нее протиснуться. Просунув в нее руку, взял приготовленный заранее перочинный ножик, раскрыл лезвие и положил на подоконник острием наружу.

— Спи спокойно, — сказал Скай, глядя на распростертого на кровати человека.

Но Скай, объятый глубоким сном «путешественника», конечно, ничего не сказал в ответ.

Маццери, по-прежнему живший в нем, хотел мчаться, рассекая бродящие по городу толпы людей, навстречу судьбе, так чтобы ветер свистел в ушах. Но Скай заставил себя двигаться не торопясь.

Он поспел как раз вовремя. Студенты потоком спешили на бой колокола в столовую, и ни один привратник не остановил Ская, когда тот проходил через главные ворота Тринити-Холла. Вместе с толпой он направился к зданию, вошел в ту же дверь, что и все, но повернул не направо, откуда несся звон посуды, а прошел вперед и через другую дверь вышел в Невилс-корт. Он подождал, когда мимо пробегут последние желающие отужинать, и, только когда эхо их шагов затихло наконец вдали, спустился по ступенькам и двинулся по коридору к месту встречи.

Скай дрожал от холода. Он был одет, как обычно на охоте, во все черное. Но футболка и джинсы не могли защитить от проникающей сквозь арки речной сырости.

Прислонившись к последней в ряду колонне, Скай наблюдал, как исчезают лучи заходящего солнца и окрашенные в красный цвет каменные столпы постепенно окутывают тени. Вскоре солнце зашло, теперь в зал проникал лишь свет из окон далекой столовой. Тишину нарушали голоса ужинающих студентов.

Она может появиться в любой момент — они могут появиться. Подошло время начинать.

Скай выдвинулся из-за колонны, прошел наискосок три каменные плитки в направлении внутренней стены и остановился, не доходя до нее нескольких шагов, затем вынул из кармана руну.

— Иса, — произнес он, — вызов.

Положив камень на землю, Скай шел вдоль стены, пока не оказался в точке, удаленной от колонны так же, как и первая, где лежала Иса. Там он разместил другой камень.

— Гебо. Дар.

Несколько секунд Скай рассматривал получившийся равнобедренный треугольник. Дальше он принялся выкладывать второй такой же: пройдя вперед, опустил на землю следующий камень.

— Кеназ. Факел.

Настала очередь предпоследней руны из расклада Ская.

— Беркана. Искупление, — прошептал он с облегчением, оставляя кругляшок.

Это означало, что последней руной станет именно та, которая и должна была, по замыслу Ская, завершить рисунок.

— Наутиз. Руна судьбы, — сказал он, кладя камень и дочерчивая таким образом одновременно второй треугольник и пятиконечную звезду — пентаграмму.

И в этот самый момент появилась она. Скай уловил ее — прежде чем увидел — обострившимся, как и прочие чувства, слухом. Тихий скрежет когтей о металл.

Что-то зашевелилось в густых тенях в дальнем конце двора, проскользнуло в отверстие решетки в верхней части железных ворот, задержалось там на мгновение, а потом прыгнуло и бесшумно приземлилось на мягкие лапы. Негромко рыкнув, рысь направилась по проходу между каменными колоннами к тому месту, где стоял Скай.

— Кристин, — тихо позвал он, выступив из мрака.

Из темноты показался комок шерсти и ринулся на него. В мгновение, когда большая кошка летела на Ская, а он, пошатнувшись, делал шаг назад, в голове промелькнула запоздалая мысль — а не совершил ли он чудовищную ошибку? Что, если Сигурду все известно и это дед бросился на него, готовясь вонзить в горло клыки и острые как бритва когти? Но из открытой пасти выскользнул шершавый язык, и рысь принялась радостно облизывать щеки юноши. Следом послышался хорошо знакомый голос.

— Скай! — крикнула Кристин.

Оклик исходил прямо из горла животного, губы при этом не шевелились.

— О Скай!

В глазах зверя пылал огонь. Теперь, вблизи, Скай разглядел кое-что еще — темные пятна вокруг пасти, на шее и на груди. Руки юноши, в которых он держал лапы рыси, стали влажными.

— Кристин, ты такая тяжелая! Я…

Кошка встала на четыре лапы и незамедлительно ткнулась мордой в ноги Ская, мурлыча от удовольствия.

— Знаю! И это сплошные мышцы. А мышцы тяжелее жира. Это известно каждой девушке!

Рысь запрокинула голову и несколько раз рыкнула, что, несомненно, должно было означать смех.

— Что это, Кристин? — спросил Скай, показывая ей липкие ладони, хотя и так прекрасно знал ответ.

Хищник выставил морду вперед и фыркнул, затем облизнулся.

— Кровь! — крикнула кошка. — Тебе не нравится?

Скай вытер руку о джинсы.

— Так ты, выходит, и есть Зверь из Бэкса? — негромко спросил он.

Рысь поднялась на задние лапы.

— Не всем же посчастливилось пройти обучение в школе маццери, — огрызнулась она со знакомым сарказмом. — Поэтому я пока что проникаю в своего двойника единственным известным мне способом. Через жертвоприношение! Подумаешь, какая-то тупая птица!

Рысь перестала облизываться и подняла к Скаю бурую морду.

— Мы ведь будем еще убивать, кузен? Даже когда в этом нет необходимости?

Скай смотрел на нее и завидовал. Как здорово поддаваться звериным инстинктам! В обличье ястреба он убивал просто потому, что такова природа этих птиц. А когда был Бьорном и превращался в берсерка? Какое наслаждение он испытывал, погружая боевой топор по самую рукоятку в череп врага! Будучи Тиццаной…

Скай покачал головой. Необходимо подавить в себе желание безнаказанно убивать. Именно сейчас он не может себе этого позволить.

— Да, мы будем убивать, Кристин, — мягко и печально произнес он. — Убийства никогда не кончатся.

Рысь перестала прихорашиваться, выгнула спину и выставила вперед лапы в истинно кошачьей манере. Затем села.

— Эй, — недоуменно сказала Кристин, — я думала, мы будем охотиться. Где же твой двойник?

— Это и есть мой двойник. — Скай заметил, что рысь сидит чуть за границей рунной пентаграммы. — И он хочет тебе кое-что показать. Иди сюда.

Зверь встал.

— Скай, ты ведешь себя немного странно. Что-нибудь не так?

— Все так, — ответил он. — Но помнишь, я рассказывал тебе кое-что о маццери, о том, чему они меня научили?

— Я этого не поняла, — заявила Кристин, подходя ближе. — Убивать животных только для того, чтобы предсказать чью-то смерть? Неужели нельзя погадать на рунах, как делают все остальные?

Из горла рыси снова вырвался хохот. Но на этот раз Скай не услышал в нем Кристин. Смеялся кто-то другой.

— Можно. Некоторые так и делают. Видишь? — Он указал себе под ноги.

Кошка еще находилась на расстоянии нескольких футов.

— Руна! Одна из моих? — Зверь поднял голову. — В смысле, руна Сигурда?

— Нет, — ответил Скай. — Моя.

— Прекрасно! И что же это за знак? — хищник вывернул шею. — Ага, Наутиз. Руна силы. Судьбы.

Зверь теперь был всего в одном футе от Ская.

— Точно, — подтвердил тот, шагнув к рыси.

Наклонившись, он положил руку на мохнатую шею и, зарывшись в мех, погладил ее.

— Руна судьбы.

Кошка повела головой, отвечая на ласку.

— Чьей судьбы, Скай? Твоей или моей?

— Всех нас, Сигурд.

Одной рукой он все еще гладил рысь, другой потянулся за спину. Кварцевый резец легко вышел из ножен, и в следующий миг юноша воткнул его в грудь хищнику.

Зверь забился, отчаянно разрывая когтями человеческую плоть, но Скай крепко держал оружие, не обращая внимания на кровь и боль. Он думал сейчас только о своих предках, обо всех, кто помогал ему в эту минуту. И сила каменного резца соединялась с силой рун, образующих вершины пентаграммы, которая фокусировала их энергию; соединялась с силой, идущей от колонны и от гранита, на котором он стоял, — и этот мощный поток проходил сквозь тело Ская и выплескивался через кварцевый нож, торчащий из груди рыси.

Вдруг она оттолкнулась мощными задними лапами и вырвалась, оставив в руке Ская клочья меха. Но далеко убежать зверю не удалось: он врезался в каменный столп и осел на землю. Скай заметил, что рысь по-прежнему находится внутри пентаграммы. Затем очертания ее заколебались. Уши с кисточками укоротились, начал исчезать мех, когти втянулись в подушечки пальцев. И вот уже перед ним сидит кузина или, по крайней мере, ее человекоподобный двойник. Кристин в ужасе уставилась на каменный кинжал, торчащий из груди.

— Что ты сделал? — донесся из горла хрип.

— Выполнил свой долг. Кристин, я не мог позволить ему и дальше управлять тобой. Это был единственный способ.

— О нет. — Она подняла на Ская глаза, полные ужаса. — Ты все еще веришь, что Сигурд находится во мне?

— Я это знаю.

— Ты убил моего двойника, — задыхаясь, произнесла Кристин.

— Убил тебя, — тихо сказал Скай. — То, что происходит с двойником, затем случается и с тобой. Это касается и смерти. Ты будешь жить как ни в чем ни бывало, но не позднее чем через год, Кристин, ты умрешь.

Она разразилась глухими булькающими рыданиями, повалилась на бок, и кровь полилась на каменные плиты. От реки поднималась густая дымка, и девушка, казалось, плыла в ней.

Вдруг по ее телу пробежала дрожь. Рот широко раскрылся в немом крике. И вот уже вместо губ Кристин появились другие; все ее черты поплыли, будто у восковой маски, уступая место совершенно чужому лицу. Тело деформировалось; рот раскрывался все шире и шире — неестественно широко, словно из него готовилось извергнуться нечто чудовищных размеров.

Раздался ужасающий вопль. А в следующее мгновение тень неясных очертаний, вырвавшаяся на свободу из корчащегося в конвульсиях тела, налетела на Ская и отшвырнула назад на несколько метров. Огромный, пухнущий на глазах темный уродливый шар покатился по каменным плитам, постепенно замедляясь, и вот он начал превращаться в нечто иное. Появились ноги и руки. Выросла голова. Открылись два глаза.

Сигурд.

Гибким движением он поднялся с земли и уставился вниз на Ская, который пытался отползти подальше, пока не уперся спиной в каменную стену. Если юноша и испытывал до того чувство триумфа, теперь оно моментально сменилось настоящим ужасом: перед ним стоял не тот немощный старец, что жил в хижине в норвежских горах, а высокий и крепкий мужчина, и глаза его метали молнии.

— Что ты наделал? — зарычал он.

Скай заставил себя заговорить.

— Я убил ее, — сказал он. — Ее дух умирает. Человеческая оболочка погибнет следом.

Сигурд кинулся на внука, схватил за плечи, рывком поднял, словно куклу, и прижал к стене. У Ская не осталось сил сопротивляться — все были вложены в тот удар кварцевым кинжалом, — и он молча ждал тумака или чего похуже.

Но Сигурд только зло прошипел, склонившись так, что лицо его оказалось всего в нескольких дюймах от носа Ская:

— Кретин! Ты уехал, чтобы научиться вот этому? — Он ткнул пальцем в пол.

— Да.

Скай был не в силах пошевелиться и мог только смотреть прямо в широко раскрытые безумные глаза деда.

— Мне больше ничего не оставалось. Я не мог позволить тебе тянуть из нее жизненные соки и строить чудовищные планы по завоеванию мира.

— Чудовищные? Ты так и не понял моих намерений.

— Я понимаю одно: то, что начинается с убийства и овладения чужим телом и разумом, есть зло. Поэтому плевать я хотел на твои намерения. Меня волнует только судьба Кристин.

Сигурд озадаченно покачал головой.

— И поэтому ты убил ее?

— Поэтому, — с вызовом ответил Скай. — Это доказывает, как сильно я о ней беспокоюсь.

Он высвободился. Сигурд задрожал от ярости, словно намереваясь ринуться в атаку. Однако не сделал этого, а отступил на шаг. Скай наконец посмотрел на Кристин. Наполовину скрытая туманом, она неуклюже лежала на боку в луже собственной крови. Времени у нее оставалось всего ничего.

— Итак, внук, ты научился управлять своим двойником.

В голосе Сигурда уже не было гнева. Скаю даже почудились теплые нотки, что напугало его еще больше.

— Разве я не говорил, что ты способен стать самым могущественным из всех нас? И я могу быть твоим помощником и проводником. Это, — он указал на умирающую Кристин, — все ерунда. Теперь ты готов присоединиться ко мне?

Дед протянул руку, и Скай рывком встал на ноги.

— Нет, Сигурд. Я готов только увидеть твою гибель.

Пальцы на протянутой руке сжались в кулак — словно зверь втянул когти.

— Мою гибель? Да ты кретин в квадрате! Думал, я буду целый год сложа руки дожидаться тебя? — Он презрительно ухмыльнулся. — Ты, может, чему-то и научился, но мои возможности стали безграничны!

С этими словами Сигурд развернулся и ринулся прочь от реки, в направлении зеленых лужаек колледжа, но не успел до них добежать, как очертания его стали расплываться, и вот он уже не бежит, а летит. Огромная белая чайка сделала три круга над двором и, громко, протяжно крикнув, скрылась из виду.

Скай наклонился и схватил руну. Через мгновение он стоял возле двойника кузины. Тело Кристин тряслось в судорогах, не отзываясь на его прикосновения. Скай повернул ее голову лицом к себе, как сделал бы с кабаном на Корсике. Веки Кристин дрожали, и свет постепенно затухал в глазах.

Очень осторожно он вытащил резец из ее груди. За время охоты в течение предыдущего года Скай достаточно часто делал это, чтобы знать, что сейчас произойдет. Как он и ожидал, ручеек крови превратился в поток. Кристин вся затряслась. Жить ей оставалось считаные секунды.

Тогда Скай — точно так же, как впервые с Жаклин Фарсезе и потом неоднократно во время охоты в долинах за менгирами Каурии, тренируясь, готовясь к этому самому моменту, — прижал большим пальцем руну Наутиз к ладони, нагнулся и легонько коснулся краев раны. Поток крови замедлился, а вскоре и вовсе иссяк. Ужасная рана, нанесенная кварцевым резцом, затягивалась, пока наконец не исчезла без следа. Глаза Кристин, из которых уже почти ушла жизнь, заморгали, и через несколько мгновений в них вновь вспыхнул свет.

— Скай, — закашлявшись, позвала девушка.

— Мир, — сказал он.

ГЛАВА 24

ЖЕРТВА

Скай сидел и убаюкивал кузину, что-то тихо нашептывая на ухо. Дыхание ее постепенно выровнялось, сердце перестало учащенно биться, и выражение немого ужаса исчезло из глаз. И вот уже Кристин посмотрела на него таким знакомым, таким родным взглядом.

— Ах ты, подонок! — с негодованием воскликнула девушка. — Ты убил меня!

Скай улыбнулся.

— Ничего личного.

— А потом… — Она затрясла головой. — Воскресил?

— Видишь ли, на Корсике я научился трем вещам. Во-первых, управлять своим двойником. Во-вторых, я стал маццери сальваторе.

— Мац… Чего?

Где-то скрипнула дверь. Брат с сестрой замерли, услышав смех и громкие возгласы студентов, то ли здоровающихся, то ли прощающихся. К счастью, поблизости никто не появился.

— Ты можешь встать? — спросил Скай.

— Попробую, — ответила Кристин и, ухватившись за его плечо, с трудом поднялась на ноги.

— И ты понимаешь, почему мне пришлось так поступить? В смысле, ты видела…

Продолжать не было нужды. Выражение лица кузины обо всем ему сказало.

— Если ты про Сигурда — да, я видела его. — Кристин вздрогнула. — Поначалу я не поверила, решила, что это все предсмертные галлюцинации или типа того. И знаешь, правду говорят, что в этот миг перед тобой проносится вся жизнь! А я еще успевала подумать: «Да. Точно. Похоже. Когда же я это успела?»

Скай расхохотался, и Кристин тоже. Так здорово было снова веселиться вместе с ней! Ради этого он и прошел через все испытания — чтобы слышать смех кузины и знать: это она, она, и никто другой. Смех Кристин сделался слегка истеричным и затем прекратился.

— Как он сумел? — прошептала девушка. — Я имею в виду, он же весь этот год находился во мне? И что он делал — наблюдал? Действовал заодно со мной?

Ее передернуло.

— Это так грязно! Отвратительно!

Она снова разрыдалась. Скай присел рядом на колени, обнял Кристин, и через мгновение она спрятала голову у него на груди. Они просидели так долго; поток слез постепенно превратился в ручеек, а затем вовсе иссяк, но они не выпустили друг друга из объятий.

Однако так не могло продолжаться вечно. Очень мягко Скай отстранился от кузины.

— Что-то не так? — спросила Кристин.

Он пытался не обращать внимания на набирающий силу зуд внутри. Следовало бы, конечно, загодя избавиться одежды, но, хотя за последний год он совершил много необдуманных поступков, Скай все же полагал, что с Кристин этой ночью достаточно потрясений — не хватало еще рядом обнаженного кузена. Но предательская луна все сильнее серебрила речную дымку, и сил сопротивляться зову крови не оставалось.

Дрожа, Скай поднялся на ноги.

— Скай? — неуверенно позвала Кристин.

Он посмотрел на нее сверху вниз.

— Наверное, тебе лучше отвернуться.

— Эй, что происходит?

— Помнишь, я говорил, что научился на Корсике трем вещам…

К концу фразы голос Ская погрубел и стал почти неузнаваем. И хотя Кристин едва прошептала «И что?», для начавших удлиняться и покрываться бархатистой шерстью ушей Ская эти два слова показались громким криком.

Двенадцать раз Скай перевоплощался сам и еще один, находясь в теле Тиццаны, и никогда не испытывал боли. Однако он так и не смог привыкнуть к сопутствующим трансформации ощущениям: внезапному электрическому разряду, сотрясающему каждую клеточку организма. Нос резко выдается вперед и утолщается, ноздри начинают равномерно расширяться; зубы становятся длиннее и острее, сама челюсть также раздается, но огромный язык все равно не умещается в ней; руки превращаются в лапы, и на них, так же как и на ногах, ногти сменяются острыми когтями. Одни мускулы практически исчезают, другие увеличиваются в несколько раз и так и пышут силой. Но наихудшее из всех ощущений — и одновременно наилучшее и самое необычное, — когда из каждого фолликула на каждом квадратном миллиметре кожи одновременно вырастают волосы, моментально завиваются и сбиваются в густую серую шерсть.

Он по-прежнему возвышался над сидящей Кристин, только теперь — стоя на четырех лапах. По выражению лица кузины Скай мог судить, что все недавние ужасы прочно вытеснил тот кошмар, что находился сейчас перед ней.

— Это не то, что ты думаешь, — прорычал оборотень.

— Не то, что я… — крикнула Кристин. — Ты чертов волколак!

— Это слишком грубо! Просто другая форма все того же двойника.

Глаза девушки, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Что? Твой двойник превращается в другого двойника?

— Каждое полнолуние.

Огромный красный язык высунулся из пасти и облизал клыки.

— Говорю же тебе: это удивительный мир.

Хоть Скай и сдерживал хохот, должно быть, Кристин это почувствовала и сама рассмеялась. Скаю же было не до того — он прекрасно знал, что произойдет, если позволить себе столь маленькую слабость: дело кончится тем, что он завоет на луну, а она как раз показалась над верхушками деревьев за рекой. Он мог не бояться этого, гуляя в одиночестве на Корсике. Но не здесь.

Кузина оборвала смех.

— Но почему ты не бросаешься на всех подряд? Когда я бываю рысью, я просто обязана охотиться, убивать. А оборотень…

Она замолкла и уставилась на хищника. Скай выгнул спину и подумал о Тиццане, вспомнил тот раз, когда его двойник вошел в ее двойника и овладел искусством маццери сальваторе. Двойник в другом двойнике.

— С тех пор как я научился управлять своей фюльгией, я всегда слежу за тем, чтобы именно она превращалась в волка. Тогда я могу управлять животным. Но этот опыт стоил мне времени.

Он вздрогнул, вспомнив ночи в горах и привкус сырого мяса. Затем улыбнулся.

— Но в конце концов у меня получилось. Так что — никаких убийств.

Некоторое время оба молчали. Поднимающийся с реки туман, пронизанный лунным светом, сгущался вокруг. Наконец Кристин прошептала:

— И что теперь?

Скай не знал. Он не загадывал дальше текущего момента. Сигурд исчез. Кристин вернулась. Он сам был волком. И останется зверем до тех пор, пока луна не скроется за горизонтом.

— Может, прогуляемся? — Оборотень указал мордой в сторону реки. — Нам о многом надо поговорить и…

Он прервался на полуслове. Кристин изменилась в лице. Улыбка исчезла.

— О нет, Скай!

— Что такое?

— Мое тело, — задыхаясь, произнесла она. — Что-то происходит с моим телом.

— Кто-то пытается проникнуть в него?

— Я не знаю. — Она опустила веки. — Думаю…

Девушка снова открыла глаза, и теперь они были полны ужаса.

— Где Сигурд?

— Сигурд! — Скай шагнул к кузине. — Быстро! Где твое тело?

— Вон там. — Она посмотрела на восходящую луну. — Там есть лодочный сарай. По ночам в нем никого не бывает. Дирк стережет меня.

— Дирк? — поперхнулся Скай. — Но ты же не рассказала ему?

— Мне пришлось. Но не все. Понимаешь, он увидел, как я хожу во сне. И мне нужен был привратник. Кто-то, кто бы следил за мной. Как я за тобой, помнишь?

Скай наклонил голову и, схватив зубами окровавленный кварцевый резец, протянул его Кристин.

— Возьми это, — пробормотал он и затем добавил, кивнув мордой на пять заветных рун: — И это. И еще достань у меня из кармана зажигалку.

Девушка взяла каменный кинжал, быстро подобрала камешки и вытащила из разорванных джинсов зажигалку Луки.

— Идем, — нетерпеливо сказала кузина.

Она забралась на железные ворота и протиснулась через отверстие в верхней их части. Скаю-волку не под силу было повторить этот трюк, но для него не составило труда просто перемахнуть преграду. Они побежали, скрываясь в тени стен колледжа, параллельно тропинке, но чуть в стороне, потому что по дорожкам прогуливались студенты.

— Смотрите! — раздался чей-то крик. — Смотрите, какая огромная собака!

Кристин и Скай припустили быстрее.

— Туда, — скомандовала девушка.

Впереди показалась металлическая ограда высотой в человеческий рост, к ней были прислонены лодки — каноэ и плоскодонки. За ней прятался сарайчик, и, подойдя ближе, Скай и Кристин услышали стоны.

— О нет! — воскликнула девушка.

Волк одним прыжком преодолел ограду. Через пару секунд следом за ним перебралась и Кристин.

— Я готова, — решительно произнесла она, выставив вперед резец.

— Сперва я, — прорычал Скай.

Кристин кивнула и рывком распахнула дверь.

Охотничий инстинкт приучил Ская моментально оценивать обстановку, обращать внимание на мельчайшие детали, выискивать возможную угрозу. Сейчас он находился в дверях сарайчика. Внутри стоял один-единственный стул, и на нем покоилась неестественно вывернутая тушка лебедя, опутанная сетью; голова его склонилась к полу, а белоснежные перья были перепачканы кровью. В противоположной стене имелось окно, сейчас раскрытое нараспашку. На полу лежал матрас, и на нем распростерлась Кристин, точнее, ее тело. Рядом без сознания валялся Дирк ван Стротен. И на его груди сидела еще одна птица. Очень даже живая. Чайка.

— Сигурд! — проревел Скай.

Чайка вытянула вперед шею. Голова ее подпрыгнула от удивления при виде застывшего на пороге зверя. Но проклятый дед всегда быстро приходил в себя.

— Тише! — прошептал он. — Мы же не хотим разбудить его? Тем более он так боялся засыпать.

За спиной Ская раздалось частое дыхание — на пороге появилась Кристин.

Глаза чайки сузились, ища на груди девушки следы ужасной раны и не находя их.

— Как ты?..

Сигурд долго, не отрываясь смотрел на внучку, а затем взгляд желтых птичьих глаз переместился на Ская.

— Ба! — произнес наконец дед. — Я гляжу, внук, ты многому научился на Корсике.

Скай зашел внутрь, царапая когтями деревянный пол. Стараясь оставаться спокойным, он заговорил:

— Что ты делаешь, Сигурд?

Чайка внимательно посмотрела на хищника. Не в этом движении, но в том, как ответил Сигурд, ощущалась какая-то нерешительность.

— К тому моменту, как я впервые овладел Кристин, — тихо произнес он, — ничего сложнее той штуки я еще не проделывал. Мы оба чуть не погибли. Необходимо было найти другой способ. Отыскать в нашей крови еще один секрет. Так что я отправился в прошлое и там узнал от предка… Дед замолчал и посмотрел на Ская.

— Внук, мы ведь с тобой понимаем, что за такого рода знания всегда приходится платить. — Он вздохнул. — А это знание стоило мне дороже всех других.

Дрожь пробежала по всему телу чайки. Затем она снова наклонила голову.

— Но если уж заплатил, можешь пользоваться приобретенным сполна.

Острые когти вонзились в могучую грудь Дирка.

— Нет!

Кристин, не успел Скай что-либо предпринять, бросилась к птице, занося кварцевый резец над огромными распростертыми крыльями, белыми как снег. Но когда девушка со всей силы отпустила нож, он не встретил перьев, не разрезал сухожилий, не разрубил костей. Камень со свистом рассек воздух в том месте, где мгновением раньше сидела чайка, и лишь слегка развеял дымок, собиравшийся в столб и втягивавшийся прямо в живот лежащего без чувств Дирка.

Тело парня забилось в судорогах, будто сокращались одновременно все мышцы. Обильная пена выступила в уголках рта и стекала на грудь; глаза чуть не вылезали из орбит. Рот ван Стротена широко раскрылся, исторгая ужасный протяжный вопль.

С улицы донесся голос:

— Я спрашиваю, что здесь происходит?

Послышались шаги: бежали по тропке вдоль реки. Скай услышал, как загремели запертые ворота, но не мог пошевелиться, хоть и понимал, что еще несколько секунд — и кто-то впервые со времен Филиппи Чезаре увидит волка-оборотня. Но он оцепенело смотрел, как рыдающая Кристин молотит воздух кварцевым резцом. Бессильно наблюдать, как его дед во второй раз избежал смерти, похитив чужую жизнь?

Наконец тело Дирка перестало дрожать. Он сел, утер рукой рот; глаза его прояснились и сфокусировались на волке. И хотя заговорил он с типичным южноафриканским акцентом, Скай знал, что перед ним не Дирк ван Стротен, а Сигурд Солнес.

— Зверь из Бэкса! — заорал Дирк, вскочил и, схватив весло от каноэ, принялся размахивать им как дубинкой.

Скай не сомневался, что сможет одолеть парня. Возможно, убить. Но убьет он именно Дирка, а не Сигурда. И потом, что будет с Кристин? С улицы послышались новые голоса — звали на помощь; в любой момент в сарайчик ворвутся люди и станут нежелательными свидетелями всего происходящего. А Кристин требуется лишь «одно спокойное мгновение», чтобы воссоединиться с телом.

Приняв решение, Скай-волк повернулся и выскочил наружу.

Когда он перепрыгивал ограду, за спиной раздался истошный крик Дирка:

— Зверь! Хватайте его!

На тропинке стояла парочка. Мужчина собрался было внести лепту в поимку хищника, но, увидев, что собой представляет существо, в ужасе подскочил на месте и завопил:

— Черт возьми!

Девушка завизжала дурным голосом, когда волк пронесся в каких-то сантиметрах от нее. Он хотел убежать подальше — на другой берег реки, где можно скрыться среди деревьев, но узкий мостик был весь заполнен людьми.

— Глядите, какая здоровенная лиса!

Да, через такую толпу прорваться не удастся! Скай подумал о реке и даже ступил в воду, но потом замялся: а умеет ли его волк плавать? На Корсике не было случая проверить, и Скай застыл в нерешительности.

— Вон там! Зверь! — послышался знакомый голос. — Хватайте его!

Мужчины бросились с моста к волку. Еще мгновение — и путь к отступлению будет отрезан.

Ринувшись вперед, Скай свернул за угол здания и помчался вдоль высокой, увитой плющом стены. Посреди нее имелся проход, и из него выступил человек в черном костюме, чтобы посмотреть, из-за чего поднялся такой шум.

— Эй! — крикнул он и широко расставил руки, намереваясь остановить несущегося прямо на него зверя.

Волк обнажил клыки, и храбрец немедленно ретировался. Через мгновение Скай промчался мимо и попал во внутренний двор.

Там было меньше народу и больше свободного пространства, поэтому волк припустил быстрее. Преследователи как раз вбегали во двор, в то время как Скай выскочил через другие ворота. Внезапно когти заскользили по гладким булыжникам аллеи, и пришлось приложить отчаянные усилия, чтобы удержать равновесие.

— Ох! — раздался чей-то крик, и колесо с силой врезалось волку в плечо.

Скай и велосипедист упали одновременно.

— Глупый пес! — воскликнул мужчина, вставая на колени.

— Простите, — мгновенно, как истинный англичанин, отреагировал Скай.

Выражение лица незнакомца напомнило Скаю о собственном внешнем виде.

— Бог ты мой! — ошеломленно вымолвил мужчина. — Говорящая псина!

— Волк, — угрюмо пробурчал себе под нос Скай, вставая на все четыре лапы.

Шум погони все нарастал, поэтому волк, оставив ошеломленного любителя велосипедных прогулок приходить в себя, помчался дальше.

И совершил ошибку: он выскочил прямо на главную улицу, на которую выходили все колледжи городка. Стоял еще ранний вечер, и она была запружена гуляющими.

— Что это?!

— Смотрите!

— Это элкхаунд?[36]

Куда же бежать? Он оказался в самом центре города!

Позади снова раздался уже до боли знакомый голос. Из внутреннего двора появился Дирк.

— Хватайте этого пса! — закричал он.

Скай зарычал, клацнул зубами прямо перед протянувшейся к нему рукой, повернулся и кинулся, не разбирая дороги, куда глаза глядят. Сердце бешено стучало в груди. Люди вокруг орали, вопили, некоторые пытались схватить его. Велосипедисты спешно сворачивали в сторону. Оказавшаяся на пути машина резко остановилась — тормоза недовольно завизжали. Открылась дверь дома, и на пороге Скай увидел мужчину в кепке, который что-то возбужденно выкрикнул, за его спиной бубнило радио.

— Что-что, Смит? Ты сказал — волк?

Скай пробежал метров пятьдесят, когда услышал, как хлопнула дверь и взвыла сирена. Дорога стала шире; слева промелькнула церковь, справа стеной встали угрюмые старинные здания. Хотя рвущийся наружу страх толкал Ская прямиком в гостиницу, разумом он понимал, что соваться туда ни в коем случае нельзя. Отель находился в самом центре города, в людном месте, волку там совершенно негде спрятаться.

Сейчас он бежал в направлении другого колледжа — Королевского, так, насколько помнил Скай, он называется. Через его территорию протекала все та же река, а за ней лежали поля и еще дальше — заветный лес.

До ушей волка донесся вой сирены. Выбора у него не оставалось. Проскочив между ног изумленного привратника, он выбежал на лужайку. Быстро перемахнув ее, завернул за угол здания в тот самый момент, когда сзади до него донеслось: «Хватайте зверя!» Дирк отлично бегал, а Сигурд знал, какое тело выбрать. Перед Скаем оказалась следующая лужайка, за ней — река, над которой склонили ветки ивы. По траве бежать было намного легче, и Скай остановился на берегу, когда его преследователи только свернули за угол.

— Вон там! — услышал он крик.

Волк огляделся по сторонам. Метрах в ста ниже по течению он увидел мостик, на нем также стояли люди. Пока они не видели зверя, но обязательно заметят, если он побежит в ту сторону. Оставалась река. Но умеет ли он плавать? Впрочем, все равно на противоположном берегу — каменный парапет, на который волку будет очень тяжело вскарабкаться. Он окажется в ловушке. А еще…

И тут Скай увидел беспорядочное скопление навесов, лодок, весел и шестов. Небольшая лодочная станция, где можно взять напрокат плоскодонку. Вот он — единственный выход!

Волк бросился вниз к реке, к каменной стене, что шла вдоль берега.

— Он прыгнет в воду! — закричали сзади. Скай с разбегу влетел во двор лодочной станции.

Там, сложенные одна на другую, днищем вверх, лежали лодки. Почти распластавшись по земле, волк стал протискиваться под них, в спасительную темноту.

Голоса приблизились — сперва неразборчивое бормотание, но вскоре Скай уже смог отчетливо их различать: очевидно, преследователи миновали вершину склона и спускались к реке.

— Вы видите его?

— Он, должно быть, в воде.

— Или уже на том берегу. Чертов зверь проворнее лисы.

Все тот же знакомый акцент! Дирк-Сигурд сказал:

— Но он еще и вдвое хитрее, чем она. Полицейский, у вас есть фонарь; давайте вместе посмотрим на лодочной станции. Вдруг он прячется здесь?

— Спасибо, сэр. Но думаю, я лучше вас знаю повадки британских млекопитающих.

Скай, затаив дыхание, прислушивался к разговору и догадался: полицейскому совсем не нравится, что этот здоровяк с южноафриканским акцентом пытается им командовать. Вот бы еще он решил, что нужно поискать в другом месте. Но — увы!

— Однако хуже от того, что мы посмотрим, не будет. Эй вы, — позвал он, — рассредоточьтесь по берегу. Проверьте реку. Следите за тем берегом. Сэр, вы пойдете со мной?

Раздались, пока еще вдали, звуки сирен, но они приближались. Совсем рядом по двору станции топали возбужденные преследователи. Скай еще глубже забился в темноту под перевернутыми лодками.

— Я прямо чувствую его запах. А вы, офицер?

— Думаю, это скипидар, — сухо ответил страж порядка.

Шаги все приближались. Луч фонаря бегал по земле, потом замер.

— Он вполне мог спрятаться под какой-нибудь лодкой, как вы считаете?

— Считаю, что ему было бы чертовски трудно туда пролезть.

— Учитывая, в каком отчаянном положении он находится, думаю, мог пролезть.

Луч света упал на груду плоскодонок, под которой прятался Скай, всего в дюйме от его морды.

— Я посмотрю, — сказал Сигурд со своим приобретенным акцентом.

Вот он склонился над самым убежищем. Волк оскалил зубы. Вряд ли Сигурду понравится его новое тело без руки.

— Эйч-Кью вызывает Эс-О Восемьсот. Мы засекли его.

Рация включилась так неожиданно и так громко, что все трое — люди и волк — подпрыгнули от неожиданности.

— Где, Эйч-Кью?

— На Молтинг-лейн. Кажется, загнали его в тупик. У нас тут сторожевая собака, и мы хорошо вооружены.

— Они ведь не застрелят его? — спросил Сигурд.

— Могут и застрелить, сэр. Зверь из Бэкса и все такое.

— Где находится Молтинг-лейн?

— На той стороне реки.

— Идемте.

Луч фонаря исчез. Шаги стали затихать. Дыхание Ская-волка, по-прежнему лежавшего, скрючившись в своем убежище, постепенно выравнивалось. Он выждет еще немного, а потом уберется отсюда. Что бы там ни засекли в этом тупике, очень скоро они поймут, что ошиблись, и вернутся на лодочную станцию. Необходимо найти более надежное место, чтобы дождаться рассвета.

«Действительно раздражает, — думал Скай, идя по освещенным первыми лучами центральным улицам городка, — что нынче в Англии выходят одни бульварные газетенки».

Где те старые добрые издания большого формата? Они бы сейчас очень пригодились, чтобы прикрыть наготу.

Скай взглянул на свое «одеяние». Спереди заголовок возвещал о том, что несовершеннолетняя знаменитость оказалась замешана в сексуальном скандале. О чем говорилось на страницах, прикрывавших зад, Скай не помнил. Когда луна наконец села за горизонт, он распотрошил мусорный бачок, нашел относительно целую газету и ухитрился соорудить из двух листов некое подобие килта с разрезами по бокам. Но изделие не выдержало проверки ходьбой; Скай был вынужден придерживать углы листов руками и надеяться, что он успеет добраться до гостиницы прежде, чем останется совсем нагишом.

К счастью, в столь раннее время народу на улицах было немного. Женщина средних лет, завидев его, неодобрительно закудахтала и поспешила по своим делам. Два студента, несомненно возвращавшихся с затянувшейся гулянки, напротив, показали Скаю большие пальцы. Он припомнил, как в первый день в Кембридже читал новость о неизвестном любителе бегать по улицам в голом виде. Что ж, сегодня все желающие смогут снова увидеть это зрелище.

«Теперь уже недалеко», — подумал Скай и задрожал от холода.

Он не мог дождаться, когда же вернется в свой теплый номер. К своей одежде. К своему телу. Волком он вполне комфортно чувствовал себя в рощице, где нашел в конце концов убежище. Вернувшись же обратно в своего двойника, Скай сразу ощутил его несовершенство.

«Интересно, — пришла в голову мысль, — не должны ли фюльгии быть невосприимчивы к погодным условиям?»

И хотя холод и пробирал до костей, Скай не смог сдержать довольную ухмылку. У него получилось! Кристин свободна! Если, конечно, она вернулась в свое тело. Он был уверен, что кузине это удалось: уведя Дирка-Сигурда за собой, Скай предоставил ей все возможности.

Навстречу по улице ехала машина, и Скай спрятался в дверях магазина. Пока он ждал, когда можно будет продолжить путь, улыбка постепенно сползла с лица. Да, поставленной цели он добился. И что дальше? Сигурд теперь скрывается в теле Дирка ван Стротена. Скай надеялся, что ему удастся остановить безумного Сигурда, но тот сумел завладеть телом наследника телевизионной империи. Дед явно что-то затевает. Что же он предпримет теперь?

Скай пошел дальше, гадая: вдруг освобождение Кристин — только начало и их ожидает новая битва с Сигурдом?

Он свернул за угол и замер, увидев машину с мигалками. Но это оказалась не полиция. У входа в гостиницу стояла карета «скорой помощи» с распахнутыми задними дверьми. Наверное, кому-то из постояльцев стало плохо.

Быстрым шагом Скай прошел к пожарной лестнице и, взявшись за перила, задрал голову. В нескольких окнах горел свет — кому-то не спалось в этот ранний час.

И только когда оставалось подняться на два этажа, Ская охватил страх. Окно его номера было освещено, а юноша точно помнил, что, уходя, проверил выключатель. Последние ступеньки он преодолел, прижавшись почти вплотную к лестнице. Очень осторожно Скай заглянул в окно.

Нож все так же лежал на подоконнике, оберегая спящего от мертвых. Но он не мог защитить его от живых. В комнате двое санитаров поднимали с кровати носилки, над которыми склонился врач, закрывая обзор. Когда он наконец отошел в сторону, Скай увидел пациента. Разумеется, это был он сам.

Кто-то стоящий в дверях и невидимый Скаю спросил:

— Доктор, с ним все будет в порядке?

Тот в ответ пожал плечами.

— Пока нельзя сказать ничего определенного. Ваш постоялец, похоже, пребывает в коме. Вероятно, накачался наркотиками.

— Вот молодежь нынче пошла! Мог бы хоть задвижку не закрывать! Вы посмотрите на дверь! Она уничтожена!

Врач собирал свой чемоданчик.

— Почему вы решили взломать дверь?

— Кто-то позвонил по телефону. Парень с иностранным акцентом. Наверное, его дилер. Я только не знаю…

Голоса постепенно стихли, когда мужчины вышли из комнаты.

Скай бессильно опустился на корточки.

— Как?.. — простонал он. — Как Сигурд?..

— А как ты думаешь?

Голос раздался совсем рядом. Скай подскочил от неожиданности, обернулся… и увидел своего деда, облокотившегося на пожарную лестницу. И снова это был не тот старик, которого юноша встретил в горах Норвегии, а двойник Сигурда — мужчина в самом расцвете сил. И, глядя на него, Скай припомнил кое-что, чему до сего момента не придавал значения. Перед тем как войти в тело Дирка, дед обернулся чайкой, а крики чаек сопровождали его до самого отеля в первый день, после того как он нашел Кристин и назначил ей встречу.

— Это было весьма просто, дорогой внук. Описал тебя гостиничному служащему, сказал, что беспокоюсь за твое здоровье. — Сигурд почти по-птичьи вытянул шею. — А сейчас, может, хочешь последовать за своим телом, ворваться в машину «скорой помощи», чтобы воссоединиться с ним?

— Ты же знаешь, это не так просто.

— Конечно знаю. Тебе нужно спокойное мгновение. И чем дольше ты отсутствуешь, тем сложнее вернуться обратно. А разве я не предупреждал тебя сотни раз, что нужно оставлять привратника присматривать за твоим спящим телом? — Поскольку Скай молчал, он снова заговорил: — Кстати, красивый двойник этот твой волк. В Англии он, конечно, немного бросается в глаза, но…

Скай не собирался рассказывать деду, что зверь, в которого он превращается каждое полнолуние, несколько отличается от обычного волка. Кроме того, ему необходимо было кое-что разведать. Подавляя панику — он буквально чувствовал, как его второе «я» в эту самую секунду грузят в машину, — Скай произнес как можно более спокойно:

— Итак, Сигурд, ты победил.

— А разве не мы оба победили? Ты исполнил свой обет и изгнал меня из Кристин. Я же говорил, что ты станешь очень силен, мой мальчик? Я горжусь тобой. — Он улыбнулся. — А еще ты оказал мне любезность, честно. Дирк гораздо больше подходит для реализации моих долгосрочных планов. Кристин расскажет тебе, насколько он амбициозен, как жаждет завладеть отцовской империей. Он, конечно, не особо смышленый. С тобой не сравнить. Но возможно, его нужно слегка подтолкнуть изнутри.

Сигурд снова осклабился.

— Знаешь, Скай, порой было трудновато находиться в теле девушки. Тебе так не показалось во время твоих «путешествий»? Они ведь все делают не так, как мы.

От тона, каким дед произнес эти слова, Ская бросило в дрожь. Он сглотнул слюну, выждал немного, чтобы не выдать голосом свое отвращение, и произнес:

— Но зачем все это, Сигурд? Я никогда не мог понять.

— Мне трудно было объяснить тебе ребенку, но теперь, когда ты уже практически превратился в мужчину, возможно… — В его бледно-голубых глазах засверкали золотые искорки. — Ты ведь испытал массу удовольствия, познавая своего двойника, пользуясь всеми его преимуществами. Неужели ты будешь таким эгоистом, что лишишь подобного счастья всех остальных людей на земле?

Счастья? Конечно, было и такое. Даже экстаз. Но также были убийства, одержимость и ужасные страдания. Он чудом выжил после всего этого. Осторожно Скай спросил:

— А ты думаешь, что все смогут справиться с ним?

Сигурд рассмеялся так, что все тело его затряслось.

— Ну конечно, не все сразу, мой мальчик. Они пока что просто дети — как и ты был в свое время, — ждущие, чтобы их направили. — Интонация его смягчилась, и дед стал похож на доброго учителя. — И, как и тебя, мы будем готовить их не спеша. Постепенно знакомить с идеей двойников. Дирк поможет нам. Его отец имеет огромное влияние.

Сигурд вздохнул.

— И, как это ни печально, у него больное сердце.

«Ишь какой заботливый», — подумал Скай.

— А потом?

— Одновременно с этой работой мы проделаем и другую. Мы с тобой, Скай, не одни такие. В мире есть много людей, которые могут видеть, как видим мы, и свободно передвигаться. Они владеют почти такой же силой и только ждут, когда кто-то придет и, — он улыбнулся, — задаст ей нужное направление.

— Лидер.

— Точно, внук. Или лидеры. — В голосе появились хитрые нотки. — Одному очень непросто нести такую ношу. Намного легче, если со мной будет кто-то еще. Плоть от плоти моей.

Скай кивнул.

— Дедушка, это очень заманчиво, но объясни мне вот что. Допустим, весь мир будет подготовлен, у всех появятся достойные учителя. Но к чему все это?

— Ну, Скай, неужели это не очевидно?

Сигурд отпустил перила и выпрямился. Глаза его сверкали.

— Я не стремлюсь завладеть кем бы то ни было. Моя цель — полностью освободить дух от уз плоти. Тогда мне уже не потребуется ничье тело. И тогда я добьюсь того, о чем человечество мечтает с самого начала времен. — Он выдохнул и довольно произнес: — Бессмертия! Я буду жить вечно в виде чистого духа. И я поведу за собой все человечество!

Скай уже еле сдерживал эмоции.

— Но зачем нам бессмертие?

Сигурд пристально посмотрел на внука.

— Зачем? Ты еще слишком молод. Думаешь, что будешь жить вечно!

— Нет, не думаю! Я пережил достаточно смертей, чтобы так не думать, уж поверь мне. Но я также провел немало времени, размышляя о жизни.

Скай наклонился к деду.

— И я думаю, что вся прелесть бытия заключается в том, что рано или поздно оно заканчивается… По крайне мере, для телесной оболочки. Мы оба знаем: что-то продолжает жить. Но смерть и придает нам уникальность — то, что мы приходим в этот мир на короткое время. Поэтому мы и прилагаем все усилия, чтобы реализовать потенциал, заложенный в это, — он ткнул в себя пальцем, — наше воплощение. Это стремление и является движущей силой искусства, науки. Любви. Да всего! Тот факт, что мы смертны, что нам отпущено ограниченное время, заставляет нас творить.

Сигурд уставился на него.

— И уничтожать тоже.

— Да, и уничтожать. За все ведь приходится платить. Что мы будем делать в твоей вечности без всяких стремлений, Сигурд? Сидеть и плести духовные корзинки? И кто, черт возьми, дал тебе право решать за всех нас?

Скай надеялся, что ему удастся разведать как можно больше о намерениях деда, чтобы самому спланировать дальнейшие действия против Сигурда. Увы, эмоции взяли верх над рассудком.

— Ну что ж, внук. — Теперь голос деда звучал холодно. — Похоже, я в тебе ошибался. Ты выучил пару фокусов, но не прибавил в мудрости.

Сигурд подался к перилам.

— Однако у тебя есть еще немного времени, чтобы пересмотреть свои взгляды. Ты знаешь, где меня найти. Я буду в квартире Дирка, соберу вещи. Пора ему… Как там сейчас говорят? Забить на учебу? Думаю, что мы уже достаточно узнали в колледже.

— Подожди!

Скай вспомнил, что говорила ему Паскалин в ту ночь в хижине накануне его первой охоты. О том, что происходит с двойником, оторванным от тела. И о теле, оторванном от двойника. Оба постепенно хиреют, обращаясь в ничто.

Ская пронзил холод, и он судорожно спросил:

— Ты знаешь, что случится со мной, если я не смогу вернуться в свою плоть?

— Конечно. Ты станешь призраком. — Сигурд холодно улыбнулся. — Так что, похоже, твои испытания еще не окончены.

Он отпустил перила и бросился вниз, но задолго до того, как тело достигло земли, оно начало обрастать перьями, и вот уже в воздухе парила большая чайка. Она набрала скорость и вскоре скрылась из виду; ее пронзительные крики слились с воем сирены. Карета «скорой помощи» расчищала себе дорогу, торопясь доставить в больницу бесчувственного юношу. И, прислушиваясь к сирене, Скай отчетливо осознал, что именно сделал Сигурд. Несомненно, если бы Скай согласился присоединиться к деду, тот помог бы ему вернуться в свое тело. Но поскольку он отказался…

— Ты пытаешься убить меня! — крикнул Скай в опустевшее небо.

Он присел на холодную железную ступеньку и положил голову на колени.

«КЧВМЗ? — подумал Скай. — КЧВМЗ?»

Удивительно, но когда стихли крики чайки и вой сирены, вместе с ними исчез и страх. Вместо него пришло другое чувство. Дыхание выровнялось, сердце перестало биться как сумасшедшее — Скай понял, что он здесь не один. Вместе с ним был Бьорн. Воин-викинг. И с ним была Тиццана. Да, убийца, но также и маццери сальваторе, целительница. Кровь охотников и воинов пульсировала в венах Ская.

И где-то рядом был еще один родной дух.

— Кристин, — произнес он.

Юноша вскочил на ноги, подтянулся на руках и выпрямился, балансируя на ограждении лестницы. Стараясь удержать равновесие, Скай смотрел вниз с высоты третьего этажа.

Он больше не пытался превратиться в ястреба после того первого раза в Шропшире. На Корсике это было бы как-то неправильно — обернуться английским крылатым охотником. Кроме того, у Ская и так доставало занятий: стать маццери, научиться контролировать двойника, обуздать волчьи инстинкты, покончить с вендеттой. Но здесь он уже дважды видел, как Сигурд превращается в птицу. Если он хочет сразиться с дедом, не должен ли он сравняться с ним силой?

— Нет, — тихо произнес Скай. — В конце концов я превзойду его.

Стоя сейчас на высоте третьего этажа, он слышал, как в ушах стучит кровь. Кровь его предков.

— Бьорн! Тца! — крикнул Скай.

И шагнул с перил.

Падение не сразу перешло в полет, но Скай не боялся. В десяти футах от земли он обернулся ястребом. И когда поднялся высоко над старинными зданиями Кембриджа, отправляясь на поиски кузины, в голове его сформировалась отчетливая мысль. Если они с Кристин — одна, используя всю хитрость рыси, другой — зоркость ястреба, — не смогут проникнуть в больницу и вернуть ему тело… Что ж, тогда Скай просто не представлял, кому это под силу!

Им понадобится лишь «спокойное мгновение».

Нэнси Сиско посвящается

ОТ АВТОРА

Задолго до того, как я задумал написать «Рунный камень», я прочитал в каталоге об одной книге, был заинтригован и заказал ее. Несколько лет она так и простояла на полке. Когда же я начал обдумывать в целом идею двойника, который существует внутри каждого из нас, я вспомнил ту книгу и принялся за чтение. В ней я обнаружил другой народ, у которого, так же как и у скандинавов, существовали предания о двойниках. Только у них такой двойник носил название маццери.

Книга называлась «Призрачные охотники Корсики», и написала ее профессор Дороти Кэррингтон. Она много лет прожила на острове, хорошо знала его обычаи, язык, старинные предания. В особенности она была очарована легендами о маццери — двойниках, которые по ночам выходят из тела и охотятся на зверей; и когда они убивают зверя, то смотрят в его глаза и видят человека, которого знают и который теперь помечен смертью. Это предание было неотъемлемой частью той Корсики, которую Дороти так любила; предание, берущее корни в далеком волшебном прошлом. Но в то время, когда она жила на острове, — начиная с 1950-х — древние легенды уже начинали забываться. Призрачные охотники уходили в прошлое.

Но, как нам известно… ничто не исчезает бесследно! Какая-то часть прошлого остается жить. Отдельные люди сохраняют древние обычаи. И старинные тайны все так же будут шептать в крови корсиканцев.

Книга Дороти Кэррингтон великолепна, остроумна, полна мудрости. Мне пришлось несколько переиначить описанные в ней предания, чтобы они больше соответствовали желаниям моего главного героя, его отчаянным нуждам. Искусству маццери сальваторе в книге уделено немного места, хотя для Ская оно имело решающее значение. Легенда о битве, во время которой один маццери может убить другого, составляет лишь малую часть мифов о призрачных охотниках, но в одно время была очень распространена. Конечно, писатель не мог пройти мимо нее! Я только сдвинул во времени дату, когда проходит эта битва, — с лета на Jour des Morts. Так, мне показалось, будет лучше для моего повествования.

Другая корсиканская традиция, к счастью вымершая, — это вендетта. Корсика была одним из тех мест, где она сохранялась дольше всего. Последний известный случай датирован 1962 годом. Однако тот факт, что вендетта запрещена, вовсе не означает, что не сыщутся люди, желающие возродить старинный обычай кровной мести.

Скуадра д’Ароцца, встречаться с которой безопасно, лишь зажав клинок во рту; песнь voceru, которая является одновременно и плачем по мертвым, и проклятием убийцам; обнаженные лезвия, призванные охранять телесную оболочку маццери, пока он охотится, — все это, как и многое другое, составляет часть очаровательных островных преданий. Я в большом долгу перед Дороти Кэррингтон за то, что она так соблазнительно их описала. Также я благодарен авторам различных веб-сайтов, посвященных загадочным и мрачным преданиям о призрачных охотниках.

Как и при написании «Двойника», для этой книги я позаимствовал много фактов из собственной жизни и жизни родственников. Мой норвежский дед, тот, который «ходил», однажды подобрал на берегу озера в Норвегии обломок камня в форме ножа… И едва не потерял сознание, ослепленный внезапным видением, в котором этот самый камень был использован для убийства за сотни лет до того. Как-то раз в беседе мой старый друг, ученый по имени Джеффри Боксер, упомянул о новейших исследованиях в области эпигенетики,[37] а именно, что в некоторых генах, передаваемых нам по наследству, может быть закодирована не только информация о цвете волос и форме рта, но и воспоминания о пережитом нашими предками и что эти гены могут «включаться» в нас, их потомках.

«Вот оно!» — подумал я. Тайна нашего рода. Одна из основных идей обеих книг: когда мы бываем вольны выбирать и когда у нас нет выбора, из-за того что «выключатель повернут».

А что касается Тиццаны… В восьмидесятые годы я играл роль Калеба-зилота в многосерийном историческом фильме на библейские темы «AD — От Рождества Христова» и по сценарию должен был стрелять по римским солдатам из пращи. Мне тогда очень повезло. Съемки проходили в Тунисе, и как-то вечером после захода солнца я практиковался в стрельбе на одном из пляжей, где меня и застал за этим занятием управляющий местного концессионного предприятия по торговле верблюдами. Он поведал мне, что ребятишки в Тунисе до сих пор охотятся с пращой на птиц, после чего провел со мной двухчасовое занятие, в конце которого я смог с расстояния в сорок шагов пять раз попасть в дерево. Кстати, дома у меня до сих пор хранится праща. А жестокий набег работорговцев на Сартен действительно имел место в 1583 году. И Тца оказалась в самой гуще событий.

«КЧВМЗ?» — мое собственное выражение, которое я часто употребляю. Вот один из многих примеров. Дело было в Индонезии, на острове Ява. В четыре часа утра, в кромешной тьме меня высадили на склоне потухшего вулкана — я намеревался забраться на вершину, чтобы наблюдать оттуда за восходом солнца. Вот только высадили меня не в том месте, с неверной картой и неисправным фонариком. И когда я пробирался через засаженные капустой поля, вокруг в темноте заливались собаки, а незадолго до рассвета с далекой мечети, расположенной внизу в долине, раздался призыв к молитве, я подумал: «Куда, черт возьми, меня занесло?»

Невилс-корт, Тринити-Холл, Кембридж — мои любимые места. Я много времени провел там суровой зимой 1987 года, репетируя в уединении роль. Колонны Клойстерса стали еще одной сценой, на которой происходит действие романа. Там были призраки и граффити!

И антикварный рынок в Айлингтоне, 2005 год. Там я нашел зажигалку, «принадлежавшую» деду Ская — выпущенную в 1930-х годах фирмой «Данхилл», с потертостями на боках от долгого употребления. Она обошлась мне в 75 фунтов, но полностью окупила себя.

Щелчок. Искра. Пламя.

Также я должен выразить свою признательность и многим другим источникам. Помимо книги Дороти Кэррингтон и разнообразных веб-сайтов очень помогли мне как кладези сведений по географии, флоре, фауне, национальной кухне и фольклору острова «Путеводитель по Корсике» и «Синий путеводитель по Корсике». «Хрестоматия по ликантропии» под редакцией Шарлотты Оттен послужила ценнейшим источником информации о старинных европейских легендах, связанных с оборотнями. Как и при написании «Двойника», я часто обращался к многочисленным книгам о рунах и рунной магии. Выделю две: «Применение рун» Д. Джейсона Купера и «Руническое письмо» Тони Виллиса.

И теперь о тех людях, кто помогал мне… Карим и Наоми Джадуат, давшие мне приют в своем коттедже на берегу реки Грейт Уз. Пирс Джонсон из компании «ОРС петролеум», предоставивший возможность работать в его офисе в Лондоне, где все были так любезны со мной. Заканчивал я роман в сумасшедшем темпе в местечке Биот на юге Франции — не Корсика, конечно, но в погожий день остров был виден из моего окна, — в имеющем восьмисотлетнюю историю доме, принадлежащем моему кузену Йену Риду и его жене Сильвии Рейн. Эйлит, моя жена, как обычно, оказывала мне огромную поддержку, подбадривала и была самым первым проницательным читателем. Мой сын Рэйт научился говорить, пока я писал эту книгу, и теперь он сидит за компьютером и твердит: «Я работаю!» Также должен поблагодарить всех сотрудников магазина «Кидсбукс» в Ванкувере за отличные продажи и за организованную — первую в моей жизни — выставку по мотивам романа «Двойник».

Мой агент в лондонском отделении ICM Кэйт Джонс проявила себя и как замечательный редактор, и как бизнесвумен. То же могу сказать о Каролине Саттон и Маргарет Холтон. В нью-йоркском отделении ICM Ричард Абате и Лиз Фаррелл тоже были великолепны.

Но более всего я благодарен женщине, которой и посвящена эта книга. Нэнси Сиско оказывала мне всяческую поддержку и заражала энтузиазмом, не позволяла расслабиться ни на минуту. Она чрезвычайно остроумный и веселый человек и может подметить всякую деталь, большую или маленькую. Именно она ненавязчиво придала роману его окончательный вид. Фактически она стала этаким призрачным редактором.

И последнее. Мы с Нэнси порой спорим о совпадениях. Она, в отличие от меня, не особенно верит в них. Но то, что большинство людей называют совпадениями, для моей жены теперь просто «другой Хамфрис». Я сталкиваюсь с ними постоянно. Возможно, потому, что всегда готов их заметить.

Вот вам последний пример. Я как раз закончил в черновом виде работу над «Вендеттой» и на следующий день с женой и сыном отправился на короткий отдых. Мы должны были остановиться в небольшом отеле «В&В»,[38] расположенном в центре Рима, в старинном разрушающемся палаццо.

Рядом с массивной дубовой дверью имелось с десяток звонков с указанием фамилий или названий контор, располагающихся в здании. Я протянул руку к звонку, возле которого было написано «В&В»… и замер.

Надпись возле соседнего звонка гласила: «Филиппи Чезаре».

Крис Хамфрис

Август 2007 года

Примечания

1

Выходите! Выходите! Приехали! (фр.) (Здесь и далее примечания переводчика.)

2

Да. Да. Сартен. Давайте! (фр.)

3

Месье, вы не будете так добры? Хостел? (фр.)

4

Общежитие? Вон там. Но в это время, думаю, оно закрыто (фр.).

5

Сделайте вот так (фр.).

6

Изящная (фр.).

7

Sky — небо (англ.).

8

Бабушка, это месье Марч (фр.).

9

Тюр (он же Тир) — в скандинавской мифологии бог битвы. Его культ был тесно связан с культом верховного бога Одина. Волшебное копье Одина Гунгнир, всегда попадающее в цель, могло некогда принадлежать Тюру.

10

Драуг — неупокоившийся мертвец в скандинавском фольклоре.

11

Voceratrice — на Корсике так называют женщин, обычно родственниц, хотя порой просто знакомых или даже посторонних, которые после смерти (особенно насильственной) собираются вокруг покойного и поют погребальные песни.

12

Место! (букв. — В постель!) (фр.)

13

Да (фр.).

14

«Свободная (позже — „Сражающаяся“) Франция» — патриотическое движение французов за национальную независимость в 1940–1945 годах. Возглавлялось генералом Шарлем де Голлем.

15

— Добрый день.

— Добрый день.

— Вы ведь Жаклин, да?

— Жаки́. А вы?

— Да. Могу ли я?..

— Пожалуйста (фр.).

16

Неважно (фр.).

17

До скорого (фр.).

18

Вепрь (фр.).

19

Перевод Б. Пастернака.

20

Прошу прощения, месье, где это? (фр.)

21

Подождите! (фр.)

22

Нет, не Филитоза (фр.).

23

Как? (фр.)

24

«Ангелы ада» — старейшая и крупнейшая в мире группировка байкеров, имеющая филиалы по всему миру.

25

Нет! Джанкарло, нет! Остановись! Остановись! (фр.)

26

Гомик (фр.).

27

Врач! Врач! (фр.)

28

Слово «граффити» происходит от итальянского graffiato («нацарапанный»), но непосредственно к Корсике оно вряд ли имеет отношение.

29

Добрый день. Вы в порядке? (фр.)

30

Минуточку (фр.).

31

Что-что? (фр.)

32

Прошу (букв.: после вас) (фр.).

33

Трудно? (фр.)

34

Удачи (фр.).

35

Бэкс (англ. Backs, букв. — задворки) — обобщенное название лугов и садов, раскинувшихся позади старейших колледжей Кембриджа на берегу реки Кэм; излюбленное место прогулок.

36

Элкхаунд (норвежская лосиная лайка) — порода служебных, преимущественно охотничьих собак.

37

Под эпигенетикой понимают раздел молекулярной биологии, изучающий наследование функций гена, не связанных с первичной структурой ДНК.

38

«В&В» («Bed and Breakfast», т. е. постель и завтрак) — всемирная сеть небольших отелей семейного типа с недорогими номерами.

Content

Крис Хамфрис
«Вендетта»

ГЛАВА 1 ОТРЯД СМЕРТИ

ГЛАВА 2 СТАРЫЕ ВРАГИ

ГЛАВА 3 ПОГРЕБАЛЬНАЯ ПЕСНЬ

ГЛАВА 4 ДЕРЕВНЯ МЕРТВЫХ

ГЛАВА 5 КРОВНАЯ ВРАЖДА

ГЛАВА 6 УЧЕНИК

ГЛАВА 7 НОЧНАЯ ОХОТА

ГЛАВА 8 ЦЕНА

ГЛАВА 9 ВЫЗОВ

ГЛАВА 10 КАМНИ

ГЛАВА 11 РУНЫ ВОЗВРАЩЕНИЯ

ГЛАВА 12 ТЦА

ГЛАВА 13 НАБЕГ РАБОТОРГОВЦЕВ

ГЛАВА 14 ОБЕЩАНИЕ

ГЛАВА 15 ГОРИ ЯСНО

ГЛАВА 16 НАЗАД

ГЛАВА 17 ВОЙ

ГЛАВА 18 ВЕНДЕТТА

ГЛАВА 19 ПОСВЯЩЕНИЕ

ГЛАВА 20 БИТВА МАЦЦЕРИ

ГЛАВА 21 СЕКРЕТЫ В КАМНЕ

ГЛАВА 22 ВЫСШЕЕ ОБРАЗОВАНИЕ

ГЛАВА 23 JOUR DES MORTS

ГЛАВА 24 ЖЕРТВА

ОТ АВТОРА

Примечания