Инна Туголукова

Кризис среднего возраста

И, как всегда бывает в дни разрыва,

К нам постучался призрак первых дней,

И ворвалась серебряная ива

Седым великолепием ветвей.

Нам, иступленным, горьким и надменным,

Не смеющим глаза поднять с земли,

Запела птица голосом блаженным

О том, как мы друг друга берегли.

Анна Ахматова. Разрыв

От Анны Сергеевны ушел муж. Правда, недалеко — к подруге в соседнюю квартиру. Но это почему-то казалось особенно унизительным.

О случившейся рокировке знал весь подъезд — пять этажей старого дома, где Аня родилась и прожила всю свою жизнь. Осведомленность здесь царила не хуже, чем в «вороньей слободке». Какие уж тут секреты?

Самым отвратительным было то, что они все время сталкивались на лестнице. И подруга смотрела надменно, кривя в усмешке тонкие губы. Звали ее змеиным именем Зоя. И Ане оно казалось пронзительно желтым, острым и звенящим.

Соседи Аню жалели, а мужа ее Артема и коварную подругу осуждали. Но кому ж от этого легче?

А началась эта история давно, еще в школе, двадцать лет тому назад, — подумать страшно. Тогда ей казалось, что в ее нынешнем таком дремучем возрасте уже и не живут — так, влачат растительное существование — перетирают кашку беззубым ртом и ходят под себя. Какая уж тут любовь? А вот поди ж ты, страсти кипят прямо-таки африканские.

И главное, ничего в ней с тех давних пор не изменилось, ну, кроме разве что внешности и благоприобретенного жизненного опыта, а чувства и переживания остались прежними. Хотя чем ей, собственно, помог этот пресловутый жизненный опыт? Да ничем! Словно и не мудрые тридцать семь за плечами, а все те же наивные семнадцать.

Странно только, что заслуженной расплаты ждать пришлось так бесконечно долго…

1

ПОДРУЖКИ

В подмосковном городе Жуковском, в старом доме на улице Чкалова, жили-были три подружки — Аня, Зоя и Вера. Родились в один год и вместе пошли в школу, где, собственно, и началась эта давняя история. В тот самый день, когда в их выпускном классе появился Артем Денисов. В середине учебного года, сразу после зимних каникул.

Отец Артема работал во Внешторге, и последние три года семья жила в Австрии. Для тех времен глобального дефицита Артем Денисов был шикарно упакован. И встретили его, как водится, по одежке, то есть в штыки. Но он словно и не заметил этой всеобщей враждебной настороженности, и та улетучилась, растаяла, как корочка льда под солнечными лучами, уступив место такой же безоговорочной симпатии. Он был открыт, приветлив и смешлив и быстро покорил сердца девчонок, всех, кроме Зои. Потому что в ее сердце уже безраздельно царил совсем другой парень.

Может быть, поэтому Артем обратил внимание именно на нее? И его интерес рос пропорционально ее приветливому равнодушию? Самое удивительное, что она оказалась в абсолютно идентичной ситуации, но с той существенной разницей, что равнодушным к ней оставался тот самый парень, ее избранник, — Алексей, а она всячески пыталась пробудить его интерес.

Он был старше на четыре года. Сразу после школы поступил в Жуковский филиал МАИ, но был отчислен со второго курса за то, что во время студенческой вечеринки в общаге выбросил из окна пустую бутылку, которая угодила в голову какому-то придурку.

Пришлось послужить в армии. И теперь, демобилизовавшись, Лешка радовался каждой минуте на «гражданке» — цвела весна, по улицам ходили красивые девушки и — главное — его обещали восстановить в институте. Начиналась счастливая полоса в его жизни, и требовалось только не делать резких движений. Ну хотя бы не бросать из окон пустые бутылки.

И жизни впереди, и счастья было так много, что хотелось раскинуть руки, поднять лицо к солнцу и закричать во все горло: «Ого-го-го!»

— Ну, чистый щенок! — смеялась мать, глядя на крепкое, ладное тело сына, когда тот, играя мышцами, выходил из душа после обязательной утренней пробежки и тряс головой, разбрасывая брызги с давно не стриженных волос.

Лешка хватал ее в охапку и кружил по комнате, как пушинку.

— Пусти, дурной! — смеялась Татьяна Федоровна. — Ты бы лучше девушку себе завел, ее и крутил.

— Девок много, мать одна, — философствовал Лешка, разжимая железную хватку.

— Что ж ты, так всю жизнь и будешь у моей юбки сидеть?

— А тебе бы только сына поскорее спихнуть на вечную каторгу. Найду я себе невесту, мать, не переживай! И не одну!

— Да ты хотя бы одну найди. А то больно энергии в тебе много — так и прет. Боюсь, как бы пошла не тем руслом.

— Не бойся, мать. Я же мальчик из хорошей семьи, — подмигивал Лешка. — А главное, помни: ничего в своей жизни я без твоего одобрения не сделаю. — Это он говорил уже серьезно.

Они были очень близки — мать и сын. С того самого дня, как тринадцать лет назад из дома в одночасье ушел ее муж, а его непутевый отец. Вернулся вечером с работы, сказал: «Извини, Таня, я полюбил другую женщину», — собрал вещички и был таков. А они остались как громом пораженные, ошеломленные, униженные, потрясенные предательством. Ей тогда было тридцать два, а Алешке семь — первоклассник.

В течение года не было от блудного мужа ни слуху ни духу. От людей Татьяна Федоровна знала, что родилась у него дочка, а о собственном сыне он за это время не вспомнил ни разу — так, видно, закрутило его новое несказанное счастье. Пока однажды вечером, открыв на звонок дверь, она не увидела его на пороге колено, так сказать, преклоненным. И это вовсе не риторический оборот. Он действительно стоял на коленях и смотрел на нее глазами побитой собаки. Но время-лекарь вылечило ее к тому мелодраматическому моменту до полного выздоровления — первоначальный шок был преодолен, раны зализаны, а ценности переоценены. И она только усмехнулась в ответ, закрыла дверь, не приняла больше ни бывшего мужа, ни его денег. Впрочем, поняв, что путь обратно заказан, насчет денег тот не очень и настаивал.

Но все это осталось в далеком-далеком прошлом. А сейчас, повторимся, цвела весна, по улицам ходили красивые девушки и смотрели на Алешу с неослабевающим интересом. Особенно одна — Зойка — таскалась за ним, как телок на привязи, и он везде на нее натыкался. Неплохая, конечно, девчонка, но ведь малолетка, что с нее взять, кроме, как говорится, трех анализов? А хотелось-то именно «кроме», потому что в крови играли гормоны, да так буйно, что, казалось, полгорода бы затрахал до полусмерти.

И решил Лешка, что пока суть да дело, можно и Зойку потискать, не выходя, конечно, за рамки Морального кодекса строителя коммунизма. А там, глядишь, подвернется что-нибудь более подходящее для бунтующей плоти.

И тогда он снизошел до Зойки, а заодно познакомился с двумя ее подружками — Аней и Верой. Все девчонки были хороши, так что просматривались различные комбинации. Но выяснилось, что Анька выпадает из игры — сохнет по другому парню, Артему, своему однокласснику, это было видно невооруженным взглядом. Одноклассник, правда, ее не жаловал, бил клинья под Зойку и смотрел на нее глазами больной коровы. Но Лешке до этого дела не было — знал, что Зойка присохла намертво, не оторвать.

А вторая подружка, Вера, оказалась классическим синим чулком — с книжкой не расставалась, на шутки не реагировала, намеков не понимала и даже на пляже, на речке Пехорке, сидела в сарафане, грызла карандаш, уставившись поверх голов в туманную даль, — готовилась к выпускным экзаменам. То есть совершенно не подпадала под нынешнее Лешкино состояние и настроение. Оставалась Зойка.

Хотя, видит Бог, Алешка и в мыслях не допускал осаждать эту крепость по всем правилам боевого искусства, а тем более брать ее штурмом. Она сама распахнула ворота и призвала его на царство. И Алексей не заставил просить себя дважды. А кто бы в этом сомневался, хотелось бы посмотреть.

Неизвестно, сколько еще времени тянулась бы эта ненужная ему связь, но однажды летним солнечным утром, протиснувшись в битком набитый автобус, Алексей увидел Веру. На сей раз она не читала, хотя и держала в руках книгу. Смотрела в окно, сердито хмурилась каким-то своим мыслям и то и дело поглядывала на часики. Видно, куда-то спешила и уже опаздывала. Автобус катился по городу, а он рассматривал ее короткие, высветленные перышками волосы, длинноватый любопытный нос, нервно прикушенную губу и думал, кого же она ему напоминает? Кого-то очень знакомого, не единожды виденного. И вдруг понял! Господи, ну конечно! Она же вылитая Каркуша — взъерошенная деловая ворона из передачи «Спокойной ночи, малыши!». И это неожиданное открытие умилило его до чрезвычайности и даже наполнило какой-то непонятной, глубокой нежностью. Ну не чушь?

Чушь или не чушь, а только, сойдя у станции «Отдых», поехал он не к приятелю в Кратово, как собирался, а ломанулся вслед за ней в электричку и направился в прямо противоположную от Кратова сторону, то бишь в Москву.

Он шел за ней до Университета на Ленинских горах, до юридического факультета, где у нее была какая-то консультация для абитуриентов. А через два часа встретил на выходе и театрально изумился столь невероятному происшествию. И предложил отметить в кафе-мороженое сие неожиданное совпадение во времени и пространстве. И сам над собой посмеивался и недоумевал — что же это за блажь такая необъяснимая на него накатила?

Любовь нагрянула нечаянно и нежданно, вечера стали удивительно хороши, и проводить их отныне хотелось исключительно с Верой. Но серьезная девушка Вера обескуражила Алексея своими твердыми принципами.

— Во-первых, — сказала она, — я никогда не предам свою подругу. А во-вторых, самое главное для нас сегодня — правильно определить приоритеты: сначала закончить вуз и получить профессию, а уж потом думать о… разных глупостях.

Он напрягся в ожидании третьего, судьбоносного пункта, которого не последовало. И тогда Лешка спросил напрямую:

— Но я-то тебе нравлюсь?

— Нравишься, — не стала лукавить Вера. — Но это не имеет ровным счетом никакого значения. Это не важно…

Однако для Лешки важным было именно это, и он, окрыленный надеждой, отправился к Зое, чтобы сказать ей последнее «прости».

— Зойка, ты хорошая девчонка. Но не моя, — огорошил он ее прямо с порога.

И Зойкина расцветшая было улыбка застыла трагической маской.

— И ты тут совершенно ни при чем, — несло Алексея. — Ты, главное, на меня не обижайся. Я ведь тебе ничего не обещал, правильно? И заметь, сам пришел и честно во всем признался, не темнил, не обманывал.

Слова, как мячики, отскакивали от висков, безуспешно пытаясь пробиться к ее сознанию.

— Ну что ты смотришь? В чем трагедия? Я тебя силком в койку не тащил. И вообще, ты сама эту кашу заварила, скажешь, нет? Чего молчишь? Вон за тобой чувак ухлестывает, как его там? Артем? А тебе он по барабану. Вот и у меня такая же история, один в один. Ну, еще бы пару месяцев мы с тобой погуляли — все равно бы расстались. Так чего резину-то зря тянуть? А насильно мил не будешь, сама понимаешь.

— Зачем же ты это сделал? — спросила она непослушными губами.

— Это сделали мы, — поправил Алексей.

— Уходи, — сказала Зоя и, только когда за ним захлопнулась дверь, позволила себе заплакать. Сначала беззвучно, содрогаясь всем телом, а потом громко, отчаянно, навзрыд.

2

ЗОЯ

Господи, как больно! Ее первая любовь, первый мужчина! Но ведь первый не значит единственный? Это всего лишь порядковый номер. Ей же только семнадцать. Все еще будет…

Самое обидное, что ушел он не к какой-то там неизвестной разлучнице, а к ее же собственной подруге. А чем та лучше, зараза? Чем? Хотя, с другой стороны, разве Верка виновата, что этот козел в нее влюбился? Нет, конечно. Правда, ей, Зое, от этого не легче, а, наоборот, еще тяжелее. Потому что она к нему и душой и телом, а Верка его даже не любит.

А может, дело именно в этом? «Что нам дано, то не влечет», и манят совсем другие, не покоренные еще вершины? Может, это гораздо лучше, когда любишь не ты, а тебя? Надежнее, спокойнее и вернее? Когда ты здоров, а не болен. Хозяин, а не раб. Свободный человек, а не пленник. Дарить ведь гораздо приятнее, чем получать. Или нет? Хотя что за радость — жаться к ногам повизгивающей собачонкой и ждать, когда тебя приласкают?

И что это вообще такое — любовь? Да ничего! Пустой звук, химера! Просто ты живешь с человеком, который тебя устраивает, до тех пор, пока не появится другой, который устраивает тебя еще больше, — и ты меняешь партнера. Сильные чувства, острые ощущения, прелесть новизны против привычки, раздражения и усталости — что победит? Чувство долга? «Мы в ответе за тех, кого приручили»? Да плевать мы на них хотели! У нас новая жизнь, новое сумасшедшее счастье! Мы про вас и думать-то забыли со всеми вашими слезами и надеждами. Утритесь и не путайтесь под ногами!

Вот и она поменяет партнера. Лешку на Артема. Пускай увидит, как быстро она утешилась. Нет, не так! Пускай узнает, что она вообще не огорчилась! Совсем! Нисколечко! Теперь она станет царицей бала, а Артем пусть скажет спасибо и будет счастлив.

Зоя позвонила ему в тот же вечер, предложила прогуляться, отдохнуть от зубрежки — приближался август, вступительные экзамены, он готовился в МГИМО, она в педагогический.

Артем насчет Зои не обольщался, но не раздумывал ни секунды — главное, ввязаться в драку, а там будет видно. Эйфория была велика, учебники заброшены и дело запахло керосином, но тут вмешался отец, мудрый человек. Не стыдил, не ругался — понимал, что результат окажется прямо противоположным ожидаемому. Нарисовал простую схему: институт, девушка Зоя, автомобиль «Жигули» или армия, старшина Пидоренко, боевая машина пехоты. Артем был парень расчетливый — дважды рисовать не пришлось. А для поступления в вуз появился дополнительный мощный стимул, сильнее которого не сыскать, — разделенная, как ему теперь казалось, любовь.

Да и Зоя особо по разбитым иллюзиям не убивалась. Не то чтобы полностью излечилась, но и голову пеплом не посыпала — с Артемом было весело, интересно и денежно.

Перед экзаменом по истории Зоя с матерью поехали в Москву, в гости к стародавней, еще со студенческих лет, маминой подруге Кире Владимировне и ее мужу, доктору исторических наук. Профессорская квартира в знаменитой высотке на Ленинских горах потрясла Зою своим академическим великолепием — тяжеловесной дубовой мебелью, старинными картинами в массивных бронзовых рамах, тяжелым бархатом гардин, мрачной мягкостью ковров и плотными рядами книг.

Профессор был толстый, вальяжный, много и с удовольствием говорил, сыпал названиями столиц, мировыми именами, явно наслаждаясь собственной значимостью и причастностью к высшим сферам. Кира Владимировна мужа не перебивала, да и вряд ли бы в этом преуспела, лишь иногда сбивала пафос шутливыми замечаниями. Зое она безумно понравилась — доброжелательностью, всегдашней готовностью рассмеяться, непринужденной светскостью манер.

Они пили кофе, когда в дверях столовой нарисовался белозубый красавец, высокий, смуглый, темноволосый, с картинно седеющими висками.

— О! Прошу любить и жаловать! — обрадовалась Кира Владимировна. — Наш сын Леонид. А это моя старинная подруга Ольга Петровна и ее дочка Зоя.

Сердце рванулось и, оборвавшись, ухнуло в бездну, увлекая за собой все краски и соки жизни, но, будто подхваченное тугой тетивой, стремительно метнулось обратно, заливая лицо жарким румянцем. Какой там Лешка? Кто это? Откуда? Что за Артем? Зачем? Кому он нужен?! Только вот этот, прекрасный, как молодой бог, сошедший с Олимпа…

«Вот оно!» — подумала Зоя.

Разговор за столом отдалился, зашумел, как морской прибой, параллельно сознанию, не мешая осмысливать то таинственное, важное, что внезапно с ней приключилось. Так вот он какой, оказывается, мужчина ее мечты, герой девичьих грез, один-единственный, главный, необходимый, как воздух.

И встреча эта совсем не случайна. Ну смешно же было, в самом деле, надеяться, что профессор (!) станет ее консультировать перед экзаменом. Кто он и кто она! Или тем более окажет какую-то протекцию. Зачем ему это надо? А вот ведь повлекла их в Москву неведомая сила. Значит, совсем иной был замысел у судьбы?

Совсем иной. Невероятный. Потому что из дальнейшего разговора выяснилось, что Леонид поступает в тот же самый Педагогический институт имени Ленина! А она-то думала, что он давно уже закончил вуз. И почему в педагогический, а не к папе в Университет? А впрочем, какое это имеет значение? Да нет! Именно это и имеет! Потому что ведь судьба же, судьба неудержимо влечет их навстречу друг другу, сталкивает лбами!

Она по-новому взглянула на него, все еще не в силах поверить, что вот этот сказочный небожитель действительно предназначен ей свыше.

— Слышишь, Зоя? — пробился к ней голос Киры Владимировны. — Экзамен послезавтра. Что ж тебе туда-сюда мотаться? Оставайся у нас. Подготовитесь с Леней, в институт вместе поедете. Вдвоем веселее.

— А не стеснит она вас? — заволновалась мать.

— Да Бог с тобой, Ольга! Положим ее в кабинете, а у Лени своя квартира в десяти минутах ходьбы.

Но уйти ему в тот вечер так и не довелось. Засиделись допоздна — читали учебник, пили кофе из термоса, грызли сухарики и смеялись, зажимая ладонями рты. К рассвету добрались до «военного коммунизма» и на фразе «холод, голод, ехать некуда», видимо, проникшись всей глубиной навалившейся на страну безысходности, разом уснули, уронив на руки отяжеленные знаниями головы.

Зоя смутно помнила, как Кира Владимировна уложила ее на диван и прикрыла ворсистым пледом. А проснулась уже поздним утром, когда Леня взял ее пальцы и, встретившись глазами с ее просиявшим ему навстречу взглядом, прижал их к губам.

Впереди был длинный день и еще одна короткая летняя ночь, но учебник они уже не читали — целовались, не в силах оторваться друг от друга. Однако экзамен оба сдали на «отлично». А когда вечером, сияя счастьем, Зоя ворвалась в квартиру, мать поняла, что ликует она не только из-за отметки.

— Тебе тут твой Артем обзвонился, — бросила пробный камень Ольга Петровна.

— Во-первых, никакой он не мой, — тут же открестилась Зоя.

— А во-вторых?

— И во-вторых, и в-третьих, и в-четвертых.

— А кто же тогда теперь «твой»?

— А то ты не знаешь! — лукаво прищурилась дочь.

— С женатыми крутить не позволю! — жестко сказала Ольга Петровна.

— С какими женатыми? Ты что, мам? Про кого ты подумала?

— Ты на Леню, что ли, глаз положила?

— Ну допустим. При чем тут «женатый»?

— Да ты что, Зойка? Спала, что ли, за столом? Только о том и говорили, что он месяц как женился!

— Кто женился? На ком? — растерялась Зоя.

— О Господи! Да Леня женился, кто же еще? На бывшей однокласснице, зовут Ира, учится на филфаке, а сейчас на практику укатила на целый месяц. Квартиру им купили однокомнатную. А он пока, стало быть, одиночество скрашивает…

— Не может быть, — прошептала Зоя. — Он бы сказал мне!

— А чего говорить-то, когда за столом десять раз говорено?! Но дело даже не в этом. В другом… — Она было заколебалась, но, глядя в потрясенное Зоино лицо, решительно продолжила: — Леня серьезно болен. Неизлечимо. — И для наглядности покрутила пальцем у виска. — Понятно?

— Неправда! — закричала Зоя. — Это подло! Подло так говорить!

— К сожалению, правда. Всю жизнь с ним Кира промучилась. Больной ребенок — тяжелый крест. Его и в армию поэтому не взяли.

— А как же он тогда женился? — ухватилась Зоя за спасительное несоответствие.

— Не знаю, — покачала головой Ольга Петровна. — Может, девочке не сказали. Или уж так она в него сильно влюбилась. Он же красивый парень, и находит на него нечасто — с виду-то здоровый, разве скажешь? Но детей от этого брака иметь нельзя.

— Не нужны мне никакие дети! Только он…

— Господи! А ты-то здесь при чем?!

Да, Зоя здесь оказалась действительно ни при чем.

Теперь они учились на одном курсе и часто общались, но той близости, о которой она мечтала, не было больше ни разу.

Артем тоже присутствовал в Зоиной жизни, хотя и чувствовал ее холодность. Но ведь не гнала, не бросала. И в конце четвертого курса он позвал ее замуж. И Зоя, неожиданно для всех, приняла предложение, согласилась.

— Зачем тебе это? — корила подругу Аня. — Ведь ты же его не любишь.

— А твое какое дело? — язвительно усмехалась та. — Для себя, что ли, стараешься?

— Жизнь сломаешь и себе, и ему.

— Не твоя забота.

…День свадьбы был назначен, ресторан заказан и гости приглашены. Из Англии по внешторговским каналам доставили невиданной красоты свадебное платье, купили кольца и путевки на «Златы пясцы», где молодым предстояло провести медовый месяц.

Но, даже садясь в украшенную яркими лентами машину, Зоя все искала глазами Леонида, словно надеялась, что вот сейчас он вынырнет из толпы, подхватит на руки и унесет далеко-далеко, в страну счастья. Но его все не было ни здесь, у дома, ни возле Дворца культуры, где должна была состояться торжественная регистрация брака.

Звучала музыка Мендельсона, и теплый ветер играл расшитой золотом фатой. А Зоя шла под ручку с Артемом к высоким ступеням Дворца культуры, под перекрестными взглядами зевак, похожая на сказочную принцессу в своем изумительном кремовом платье.

Почему это свадьбы и похороны привлекают такое количество любопытных? Что за удовольствие смотреть на чужие радости и горе? Вглядываться в искаженные страданием лица? Подпитываться чужим счастьем? А разве свадьба — это всегда счастье? Да нет, конечно. Иногда необходимость, иногда расчет. А у нее, у Зои? На что она рассчитывает? Чего хочет? Неужели это и есть счастье — то, что сейчас с ней происходит? Но разве оно такое? Вот эта звенящая пустота в душе? А человек, идущий рядом, и есть тот самый единственный мужчина, без которого она не мыслит своего существования ни в радости, ни в горе, ни в здравии, ни в болезнях? Именно с ним она мечтает прожить всю свою долгую жизнь и умереть в один день? Вот с этим…

Артем почувствовал ее взгляд и, повернувшись, наступил на подол платья. Легкая материя затрещала, разрываясь, и взвинченная Зоя, размахнувшись, со всей силы ударила его по лицу затянутой в перчатку рукой. Мгновение он молча смотрел на нее, потом повернулся и быстро пошел, почти побежал прочь. А она осталась стоять в повисшей над площадью звенящей тишине, прижимая к груди ненужный теперь букет невесты.

Эта пощечина словно бы разрушила старую, торопливо и уродливо возведенную постройку ее жизни. Оставалось только расчистить место от никчемных обломков и начать все заново, не спеша, продуманно и навечно. Так ей тогда казалось. Ведь что она делала раньше? Плыла, как цветок, по течению. А за счастье надо бороться! Как это она теперь понимает! Лепить его своими руками, брать с боем, идти по трупам. Вот тогда ты получишь на него полное право.

Первый этап борьбы за истинное счастье обошелся без жертв. В институте после летних каникул Зоя узнала, что Леонид разошелся с женой. Вот это уже был настоящий подарок судьбы! Оставалось только протянуть руки и прижать его к сердцу.

Атака была стремительной и победной, как укус королевской кобры. Никто, впрочем, особо не сопротивлялся, кроме мамы, конечно, Ольги Петровны.

— Дура ты, дура! — рыдала она, заламывая руки. — Что же ты с собой делаешь? Ведь не зря же эта Ира ушла от него! Он же болен, болен!

— Да что это за болезнь такая, которую не видно и не слышно?! — раздраженно отмахивалась Зоя.

— Радиацию тоже не видно! А все от нее умирают!

— Не дождетесь! — ликовала она в предвкушении долгожданного, выстраданного счастья.

Но победные фанфары трубили недолго. Диагноз у Лени был страшный, как приговор к пожизненному заключению: приступообразно-прогредиентная шизофрения. Он постоянно сидел на дорогущих импортных таблетках, доставала и оплачивала которые Кира Владимировна. Своих денег едва хватало, чтобы свести концы с концами и дожить до зарплаты, — Зоя преподавала в школе английский, а Леня прозябал в отделе мемуаров Литературного музея и получал гроши. Профессор существовал параллельно — парил над бытом в высоких сферах, не опускаясь до мелочной прозы жизни.

Приступы случались нечасто — один-два раза в год. Она всегда безошибочно угадывала их приближение: Леня впадал в депрессию, замыкался, становился подозрительным и обижался по пустякам.

Промежутки между приступами тоже не были слишком светлыми. Он чувствовал свою болезненную измененность, терял интерес к жизни, пропускал работу. Иногда тоску сменяла восторженная эйфория, бесконечные разговоры о собственном величии, своем особом, исключительном предназначении. И это выглядело еще ужаснее.

Однажды в середине весны он пришел домой очень поздно, в плаще, испачканном чем-то бурым, и сказал ей:

— Зоя, я убил человека…

К тому моменту его уже влекла, неудержимо затягивала пучина очередного безумия. Мир вокруг был враждебен и глух, полон странных теней и затаенной опасности. Кто-то все время преследовал его, жег спину горящими злобой глазами. Он резко оборачивался, но тот, неуловимый, как призрак, мгновенно растворялся в вечерних сумерках или в свете дня.

И вдруг он увидел ее. Ее! Потому что это была она — вульгарная баба с кровавым ртом и гнилыми зубами. Она больше не пряталась, уверенная в своем превосходстве, в своей власти над ним, над его жизнью и смертью, и улыбалась, неотступно следуя по пятам, подмигивала и манила рукой, когда он беспомощно озирался.

Он долго ходил по проспекту Вернадского, мокрый от страха, не смел повернуть домой, точно зная, что именно там, в замкнутом пространстве подъезда, и ждет его неминучая гибель. Но когда стало совсем темно и проспект обезлюдел, Леня, как загнанный в угол зверь, с абсолютной ясностью понял, что должен убить ее первым, а иначе не спасти ему ни себя, ни маму, ни Зою. Бразильский нож «Трамонтина», давно изъятый из коллекции отца, оттягивал карман.

— Зачем ты таскаешь с собой эту тяжесть? — сердилась Зоя.

Но Леня знал, что в черном, полном опасности мире нельзя оставаться безоружным, беспечным, глупым.

Он кинулся в сквер возле Музыкального театра Наталии Сац и снова оглянулся в безумной надежде, что отвратительная преследовательница исчезла, растворилась в воздухе, как это было с ее предшественниками. Но кошмар продолжался.

А потрепанная жизнью дешевая проститутка Катя-Пылесос уже совсем было отчаялась завлечь красивого, но уж больно робкого клиента, который давно клюнул на ее немые призывы, да все никак не решался сделать последний шаг. Но вот, кажется, созрел — выбрал место, чтобы совершить свое нехитрое мужское дело. Ну что ж, можно и в кустах, ей все равно, лишь бы платили. Конечно, в постели трахаться куда приятнее, кто бы сомневался, — тепло и мягко. Но ей такое счастье выпадало нечасто, все больше по подвалам. А в постели, если честно, и поспать-то не всегда удавалось. Такая вот сучья доля — живешь как собака и относятся к тебе так же. А ведь когда-то… Но об этом нельзя — табу.

А клиент-то весь дрожит. Еще бы! Столько маялся, бедняга, пока решился. Дома-то, наверное, жена ждет, приличная женщина, а вот, вишь ты, на сладенькое потянуло. Хотя в данном случае правильнее сказать «на мерзостное», усмехнулась Катя. А кобелям этим гребаным все едино — что цветник, что клоака, где ноги раздвинут, там и сладко.

Она успела до конца додумать эту горькую мысль и рухнула под ударом ножа, вошедшего прямо в сердце. А Леня еще долго колол и пинал бесчувственное тело — все боялся, что злобный монстр, принявший такое пакостное обличье, откроет очи и предстанет перед ним…

Эту жуткую ночь Зое не забыть никогда — отчаянно рыдающую Киру Владимировну и свое тупое оцепенение. Леню, гордого своей сокрушительной победой над вселенским злом. Окровавленный нож и плащ, который они по очереди стирали в ванне, а потом отмывали ботинки. Раннее утро, когда они обе, не сговариваясь, вдруг подумали об одном и том же — да это же все бред сумасшедшего, галлюцинации, сумрачные видения больного ума! Да разве ж их сын, их мальчик, их любимый мужчина, такой интеллигентный, тонкий, ранимый?! Да он не то что мухи, комара не обидит! Да разве же он мог бы…

Подхваченные этим спасительным откровением, они бросились в сквер у театра, чтобы воочию убедиться в своей правоте и давешней непростительной глупости. Но сквер был оцеплен милицией, у обочины стояла «скорая помощь», и лаяла, рвалась с поводка розыскная собака.

— Ну вот и все, — устало сказала Кира Владимировна. — Пойдем сдаваться.

— А как же?.. А что же?.. — залепетала Зоя. — А может быть, не найдут?

— Может, и не найдут, — согласилась Кира Владимировна. — А если завтра ему покажется, что именно ты воплощаешь в себе мировое зло — или я, или отец? В ком еще он увидит себе угрозу? Его надо лечить, Зоя. Он опасен для общества, как это ни горько сознавать…

Два года Зоя ездила к Лене в психиатрическую больницу специального типа. Он выходил к ней постаревший, толстый, одутловатый и глубоко безразличный ко всему на свете.

«Овощ! — с тоской думала она. — Настоящий овощ». Пора было признаться себе самой, что мужчины, которого она когда-то любила, давно уже нет и никогда, никогда больше не будет.

О невеселом времени, наступившем после выписки из больницы, не хотелось даже вспоминать. Эти годы вообще можно было вычеркнуть из жизни как несуществующие. В ее душе неумолимо зрело решение о разводе, потому что нельзя же было свою единственную и неповторимую, свою и так уже загубленную жизнь порушить окончательно и бесповоротно!

Роковые для Лени слова, многократно Зоей отрепетированные, так и не успели слететь с ее предательских уст, потому что однажды, вернувшись домой с работы, она увидела, что Леня повесился на потолочном крюке для люстры.

Какие чудовищные видения родились в его воспаленном мозгу и толкнули на этот отчаянный шаг, навсегда останется неразгаданной тайной.

Находиться в оскверненном жилище стало страшно до одури. И Зоя, продав однокомнатную квартиру, вернулась к матери в Жуковский. Нужно было налаживать свою новую счастливую жизнь, и времени на это отпускалось катастрофически мало.

3

ВЕРА

Вера была, конечно, девушка принципиальная. Но во-первых, Зоя сама приняла Лешкину отставку, сказала, что видала его в гробу в белых тапочках, и снова гуляет с Артемом. Странное, между прочим, значение слова «гуляет» — в смысле крутит любовь. Тоже странно — «крутит» по отношению к любви. Но это так — лирическое отступление.

Вернемся к нашим баранам, то бишь к Лешке. Итак, во-первых, Зоя приняла его отставку. Во-вторых, Лешка упорно продолжает встречать-провожать ее, Веру, говорить о своих чувствах и смотреть «особенным» взглядом, что, кстати, наиболее убедительно. И наконец, в-третьих, он ей по-прежнему нравится, чего уж греха таить.

Но разве можно капитулировать вот так сразу, с бухты-барахты? То носилась со своей неприступностью как курица с яйцом, а то вдруг — нате вам, пожалуйста, — стала доступной? Нет, тут требуется какое-то стечение обстоятельств, особый случай. И случай этот не замедлил представиться.

Здесь надо сделать небольшое отступление и рассказать, что в раннем детстве Лешку дразнили Пингвином. Что уж тут сыграло роль — фамилия Пинигин, чрезмерная упитанность или походочка а-ля Чарли Чаплин, с которой самозабвенно боролась Татьяна Федоровна, — уже не вспомнить. Но оба они — и мать, и сын — дурацкое это прозвище ненавидели лютой ненавистью. С течением времени все эти глупости забылись, а если и вспоминались, то с легкой ностальгической улыбкой по давно минувшей безмятежной поре. Однако же именно этому незначительному, казалось бы, обстоятельству выпало сыграть существенную роль в зарождающихся чувствах наших героев и перевести их в новую фазу.

На дневное отделение юрфака МГУ Вера не прошла — не добрала одного балла, поступила на вечернее и стала работать помощником нотариуса. Лешка встречал ее после занятий и провожал до дома. Эта ежевечерняя, добровольно взятая на себя обязанность дорогого стоила.

В один из таких вечеров у перехода к метро «Университет» рядом с ними притормозили новенькие «Жигули». Водитель вышел, чтобы спросить дорогу, и вдруг обрадованно закричал:

— Пингвин! Леха! Вот это встреча! Ты что, тоже теперь в Москве ошиваешься? — и понимающе подмигнул в сторону Веры.

Вера деликатно отошла в сторонку, чтобы не мешать разговору старых друзей, и только потом, уже в электричке, вдруг вспомнив заинтересовавшее ее обстоятельство, спросила:

— А почему он назвал тебя Пингвином?

— Кто?

— Ну вот этот твой друг детства.

— Кого? Меня?

— Ну не меня же!

— Ах, это! — нашелся раздосадованный Лешка. — Да просто он знает, что у нас дома живет пингвин.

— Пингвин? — не поверила Вера.

— А что такого? Он, правда, уже старенький… и болеет. Боюсь, как бы не помер, — вдохновенно врал Лешка, понимая, что от мифического пингвина надо как-то правдоподобно избавляться.

— А можно на него посмотреть?

— Конечно! Как только поправится…

— А чем вы его кормите?

— Ну как чем? — растерялся Лешка. — Рыбой кормим, котлетами.

— А разве пингвины едят котлеты?

— Ну, жить захочешь, съешь, что дают, — философски заметил Лешка. — А во времена всеобщего дефицита первыми гибнут разборчивые.

И в субботу, едва позавтракав, заинтригованная Вера поехала на станцию «Отдых», скупила у местных рыболовов весь их утренний нехитрый улов — десятка полтора окуньков и плотвичек — и отправилась знакомиться с пингвином, сочтя это прекрасным поводом для первого визита.

Дверь открыла Татьяна Федоровна.

— Здравствуйте, — растерялась Вера, вдруг почувствовав всю бестактность своего незваного утреннего вторжения. — Я вот тут корм принесла для вашего больного пингвина…

— Ах ты, Господи ты, Боже мой! — обиделась на «пингвина» Татьяна Федоровна. — Ты на себя-то в зеркало посмотри! Ворона ощипанная!

Оскорбленная в лучших чувствах, Вера выронила из ослабевшей руки пакет с рыбой и ушла, нещадно ругая себя за бессмысленный гуманитарный порыв.

— Ну откуда же я знала?! — оправдывалась потом Татьяна Федоровна. — Я думала, она над тобой пришла посмеяться…

А Лешка помчался к Вере, застал ее дома одну, в слезах, накинулся с поцелуями, сбивчиво разъясняя досадное недоразумение. Поцелуи становились все более страстными, сопротивление слабело. Через месяц интенсивных тренировок они очутились в кровати. По нынешним временам — рекордная неторопливость.

Они поженились, когда Вера закончила университет. Жили у Леши с Татьяной Федоровной. А работала Вера теперь нотариусом, что являлось постоянным предметом шуток и подначек.

— Какая-то старушечья у тебя профессия, — веселился Лешка. — Шуршишь бумажками.

Но началась перестройка, пошел бурный передел устоявшейся жизни, каждый шаг теперь требовалось заверять нотариально, и «старушечья профессия» неожиданно начала приносить очень даже неплохие деньги. Предприимчивая Вера не растерялась и открыла собственную контору.

Леша самозабвенно трудился в ЦАГИ,[1] работу свою обожал, получал за нее три с половиной копейки и страшно комплексовал из-за мизерной, недостойной ученого и мужчины зарплаты.

— Они там допрыгаются! — гвоздил он пальцем пришедших к власти продажных временщиков, надувающих в телевизоре щеки. — Все светлые головы рванут на Запад. И что это будет за страна? Ничтожный сырьевой придаток?

— Да ладно тебе, светлая голова, — смеялась Вера. — Какая разница, кто приносит в дом больше денег, муж или жена? Главное, что они у нас есть!

Это было действительно так. Широкая денежная река прибила к их скромному берегу трехкомнатную квартиру с диковинным по тем временам евроремонтом, новенький «фольксваген-гольф» и дачу в Кратове. Но главным в бесконечном перечне приобретений и открывшихся возможностей стал навороченный, суперпрофессиональный компьютер, о каких в ЦАГИ не могли тогда и мечтать. Он не просто бесконечно раздвинул горизонты и вывел научные изыскания Алексея на новую орбиту — компьютер открыл ему иные возможности, столь же занимательные для ученого, зато гораздо более востребованные и щедро оплачиваемые. Отныне круг его интересов переместился в сферу высоких технологий.

И только детей Вере с Лешей Господь никак не давал, и именно это единственное упущение казалось особенно важным и перетягивало чашу весов.

Вот потому-то Вера долго молчала, когда в темной и влажной глубине ее чрева вдруг проклюнулся крохотный росток другой жизни, — боялась спугнуть робко забрезжившую надежду, поверить несказанному счастью. Узнав о грядущем отцовстве, Лешка обнял ее так крепко и держал так долго, что Вере почудилось, будто маленький побег в ее чреве прорастает сквозь них обоих, намертво сшивая тоненькими нитками корней.

Они записались в семейный клуб «Драгоценность» и вместе ходили на все занятия: учились правильно дышать и делать специальную гимнастику, плавали под водой, слушали классическую музыку и подолгу разговаривали со своим Кузенькой, лаская его через теплую упругость Вериного живота.

Узнав о решении рожать дома, в ванне с водой, обе мамы, свекровь и теща, пришли в безумное возбуждение и долго кричали, как две испуганные чайки, но услышаны не были. В родовую ночь они сидели на кухне у Татьяны Федоровны, мертвые от страха, кляня себя за преступную беспечность и тупо глядя на безмолвный телефонный аппарат. Звонок раздался, словно гром небесный, и Татьяна Федоровна долго жонглировала трубкой, прежде чем смогла поднести ее к уху.

Звонила Люда, инструктор «Драгоценности», она же повивальная бабка, приглашала посмотреть малышку. Рассказала, что родилась девочка с обмотанной вокруг шеи пуповиной и, если бы не вода, где размотали смертельную петлю, неизвестно, чем дело бы кончилось. А муж Леша всю ночь молился на коленях в кухне — она сама видела, пробегая мимо.

Это последнее обстоятельство особенно подкупило тещу, Верину маму Светлану Аркадьевну. Она вообще считала, что дочке с мужем повезло — не пьет, не курит, ласковый, спокойный. Сама-то Вера частенько позволяла себе открыть рот — характером пошла в отца, от которого обе они немало вытерпели.

Назвали новенькую девочку Машей и взялись за нее серьезно, по-научному — семейный клуб «Драгоценность» проводил в жизнь новейшую американскую методу, в соответствии с которой детенышей со второго дня жизни учили плавать под водой, бросая в ванну, как щенков, подвергали ледяным обливаниям и невиданной в прежние времена гимнастике, невольным свидетелем которой явилась, на свою беду, Светлана Аркадьевна.

Комплекс упражнений продемонстрировала все та же инструктор Люда. Вера должна была заснять его на пленку, а новоиспеченная бабушка Света, при сем присутствовавшая, доверчиво уселась в кресло. «Сложила ручки на штучке», как она потом говорила потрясенной Татьяне Федоровне.

Могучая и даже, можно сказать, монументальная Люда подняла новорожденную Машу за крохотные ручки и подержала немного на уровне своей пудовой груди, невзирая на свесившуюся вниз тяжелую головку. Светлана Аркадьевна хотела уже было указать на это недопустимое обстоятельство, но тут инструктор начала крутить Машу колесом сначала в одну сторону, потом в другую. Вера стрекотала камерой, Маша, вращаясь, как гимнаст на перекладине, бессмысленно таращила глазки, а сраженная насмерть Светлана Аркадьевна начала истерически хохотать.

Но Маша выжила вопреки новейшим технологиям, а обретя к полутора годам дар речи, категорически отвергла ледяные обливания. Правда, сразу после этого стала болеть, но осталась непреклонной, впервые тогда продемонстрировав ослиный характер, — родилась на стыке двух особенных знаков, Тельца и Овна, — и на занятых позициях стояла насмерть, как панфиловцы под Москвой.

Жизнь наладилась и легко покатилась по ровной дорожке, по широкой наезженной колее. Вера покрикивала, Леша помалкивал, Маша росла, Татьяна Федоровна служила им верой и правдой. Живи себе да радуйся, срывай созревшие плоды благоденствия. Но давно уже доказано, что именно в тот момент, когда жизнь наконец-то наладилась, ее больше всего и хочется изменить. Наладить новую, другую, начать сначала. Не всем, конечно, приходят в голову такие революционные идеи — единым махом разорить с любовью свитое гнездо. Но именно это несчастье и приключилось с Алексеем. Не ярко вспыхнувшее чувство, нечаянное, как болезнь, способная поразить любого. Не пробудившаяся вдруг патологическая неутомимость записного ходока, а совсем другой, особый, случай, своя беда, замешанная, как считала Татьяна Федоровна, на деньгах.

Конечно же, бедняк тоже подвержен соблазнам и внезапным любовям, но лишен стратегического простора для маневра в отличие от человека богатого или просто хорошо обеспеченного. Ну что, скажите на милость, он может предложить своей даме? Бутылку портвейна и пару яблок? Экскурсию на трамвае? Незабываемый вечер в кустах у обрыва? А в конечном итоге, благородно оставив бывшей супруге совместно нажитую хрущобу, податься к новой возлюбленной с чемоданчиком исподнего? «Я к вам пришел навеки поселиться…» Вот радости-то полные штаны!

О, совсем другое дело — человек богатый или просто хорошо обеспеченный! Покормит в ресторане, прокатит в иномарке, потрахает в Египте дней восемь — десять. А перед тем, как навсегда покинуть старое гнездо, совьет себе запасное, грамотно оформив частную собственность, чтобы юная шалава, находчиво раздвинувшая ноги навстречу долгожданному счастью, при неминуемом, увы, прощании и думать не могла о разделе его имущества.

Но вернемся к нашим баранам. Алексей с Татьяной Федоровной жили в благородной бедности, и сын никогда не снимал с матери ответственности за то, что не сумела удержать отца. Деньги, заработанные Верой, только подчеркивали его собственную несостоятельность. И когда появились свои, и не малые, в голове словно что-то щелкнуло, меняя картинку. Как в калейдоскопе. Была такая детская трубочка-игра: чуть коснешься — и узор сложился совсем иначе, а камушки те же…

Ну зачем, право слово, нести весь заработок в дом, где, собственно говоря, и так никто не бедствует? Чтобы жена накупила всяческой хрени — черепков с побрякушками и новых тряпок? Нет, ради Бога! Красиво жить никто не запретит! Но ведь у каждого свое представление о красоте жизни, верно?

Что это вообще за совковая чушь — складывать деньги в тумбочку общей кучкой? Или тащиться домой после работы и давить там диван у телевизора? «Леша, помой посуду!», «Леша, помой Машу!», «Леша, помой полы в коридоре!». И это жизнь? Да тьфу на нее!

Поначалу, как водится, все складывалось вполне безобидно: «веселый круг друзей», кальмары к пиву, ночные клубы, немного виски. Но эта музыка, воспламеняющая кровь, мерцающие свечи, и оголенные бесстыдно животы, и выставленные напоказ едва прикрытые груди, и эти взгляды, пронзающие до самых яиц, — прелюдия обещанного секса, за которым, собственно, и стекаются сюда лишенные полета несчастливцы и маленькие ночные хищницы, охочие до самцов. А на ловца, как говорится, и зверь бежит.

И это только наивный Леша самонадеянно полагал, что поразил истекающую соками Катю своими мужскими достоинствами. Нет! Это она его высмотрела, определила обостренным чутьем и «сняла», ловко раскинув сети и с удивлением обнаружив, что самец-то оказался неплох, а главное, так глубоко задохнулся воздухом свободы и ее, Катиной, прелести, что бери его голыми руками и лепи что хочешь. Катя хотела замуж.

А где коготок увяз, там и всей птичке пропасть. Уж очень острыми были новые ощущения и очень конкретными выданные в любовном угаре авансы. Ободренная достигнутыми успехами, Катя привела любимого к маме. Умная мама цепко ухватила быка за рога.

— Живите здесь, — гостеприимно предложила она. — Или купите квартиру. Я помогу.

Третьего было не дано. И слегка протрезвевший Леша понял, что капкан с тихим лязгом захлопнулся. Это было несправедливо! Он еще не успел надышаться свободой. Да какое там надышаться! Подставить лицо первым порывам вольного ветра! А его уже стреножили и готовят хомут! И как оставить маленькую Машу? Что сказать Вере? Нет, это немыслимо! Но сладок, сладок запретный плод, и дыбится глупая плоть к источнику наслаждений, и глохнет разум.

— Что тут у вас происходит? — волновались свекровь и теща. — Где он проводит свои выходные?

— Он устал, — поясняла наивная Вера. — Отдыхает у Эдика на даче.

— Третий месяц? — не верила Светлана Аркадьевна. — Вер, ты что, дура? Если мужчина проводит все свое свободное время с другой женщиной, значит, у него есть другая женщина. А если он проводит все свое время с Эдиком, значит, у него есть Эдик!

— Перестань говорить глупости! Он просто устал.

— Ну что ж, — вздыхала мама, — подождем, когда он отдохнет. Не было бы поздно…

Конечно, Вера тяготилась создавшейся ситуацией, но мысль о банальной измене гнала поганой метлой. Мысль билась о возведенные искусственно бастионы, пытаясь пробиться к сознанию, но тщетно.

А время шло. Леша приходил домой поздно ночью, когда Вера с Машей уже спали глубоким сном, в пятницу прямо с работы отбывал «к Эдику на дачу», в глаза не смотрел, в дискуссии не вступал, мобильный отключал или просто не отвечал на звонки. И Вера написала ему письмо.

Алеша!

Я решила написать тебе, потому что не могу с тобой поговорить и обсудить все, что с нами происходит. Я вижу и чувствую, что ты меня избегаешь, не хочешь со мной пересекаться, а если это происходит, то стремишься поскорее уйти, не смотришь на меня. Я не понимаю, что случилось, и это меня очень мучает. Помнишь, в самом начале мы с тобой говорили, что очень важно обсуждать все, что происходит. Я не понимаю, как мне себя вести, как реагировать на твое отчуждение, к чему себя готовить, и из-за этого мне очень плохо.

Я не знаю, как расценивать твое отчуждение: как сложный переломный момент в жизни, как желание вкусить новых ощущений, жажду перемен или скопившееся негативное отношение ко мне.

Я очень переживаю из-за Маши. Такое впечатление, что она стесняется тебя, чувствуя, что ты отдалился и от нее тоже. А ведь в этом возрасте для девочки отец главнее матери, я это по себе помню.

Я тебя ни к чему не призываю. Это твоя жизнь, и тебе решать, что для тебя важно и ценно. Единственное, о чем я тебя прошу, — не томить меня затянувшейся неизвестностью. Еще я хочу, чтобы ты знал, что, несмотря ни на что, я тебя очень люблю и ты для меня самый главный. Что бы ни случилось, я благодарна Богу за годы, проведенные вместе с тобой. Я вспоминаю все только самое хорошее: и как мы венчались, и как рожали Машеньку, и как ты меня учил себя вести, когда мы умрем, чтобы остаться вместе.

Я хочу, чтобы ты отбросил всю шелуху и мелочи и посмотрел в самую суть. Тогда ты поймешь, что самое ценное в жизни — это любовь близких людей. И не надо относиться ко мне как к врагу. Прости мне мою несдержанность, вспыльчивость, грубость и пойми — мне сейчас очень горько и стыдно, что я позволяла этим гнусным качествам прорываться наружу. Но ведь все это происходило от усталости, страха и ни в коей мере не относилось к тебе, а было лишь внешним выражением эмоций, с которыми я не умела совладать.

Не могу поверить, что наше прошлое больше ничего для тебя не значит. Но как бы ни сложилась в дальнейшем твоя жизнь, помни, что я тебя люблю и никогда не сделаю тебе плохого.

И показалось Вере, что все неуловимо меняется, совсем немножко, чуть-чуть. Но меняется! Ведь мы видим именно то, что хотим увидеть.

Но однажды поздним воскресным вечером зазвонил телефон.

— Ну что? — снисходительно осведомился насмешливый девичий голос. — Так и будешь делать вид, что ничего не происходит? Мы с Алешей любим друг друга и мечтаем жить вместе. А ты нам мешаешь! Но теперь-то мы точно поженимся, потому что у нас будет ребенок…

4

АННА

Это был самый горький день в ее жизни — так ей тогда казалось: Артем женился на Зое. А кто же в здравом уме и твердой памяти посягает на женатого мужчину? Ведь это по меньшей мере непорядочно. А Аня считала себя глубоко порядочным человеком.

И ведь она знала, знала, что Зойка его совсем не любит! Просто преследует какие-то свои гнусные цели. Но ведь это подло — вот так, вслепую, использовать человека! А что поделаешь, если он запал на нее, как собака на сало? Или собаки не едят сало? Но хотелось сравнивать Зою с чем-то вульгарным и прозаичным. Такая вот маленькая, безысходная месть.

Так или иначе, а на свадьбу Аня решила не ходить, хотя Зойка и прислала ей приглашение — красивую белую открытку с золотыми обручальными кольцами, гирляндами роз и целующимися голубками, долженствующими, по всей видимости, олицетворять невинность, утраченную Зойкой в отличие от нее, Ани, в тысяча девятьсот растертом году, о чем все были прекрасно осведомлены, кроме, естественно, наивного Артема. А может, он тоже знает, но так любит Зойку, что нет ему никакого дела до ее прежних любовей? Да и кому сейчас вообще есть дело до утраченной преждевременно невинности? А может, Зойка беременна и пытается таким вот подлым образом исправить ситуацию?

Так или иначе, ей нет до них никакого дела. И на свадьбу она не пойдет, не станет участником пошлого фарса, где один дурак, а второй подлец, и никому не покажет своих страданий. Да и было бы из-за чего страдать! Она молода, красива, успешна и знает, что где-то на земле живет ее мужчина, ей непосредственно предназначенный, скоро они непременно встретятся, и видала она тогда Артема в гробу в белых тапочках.

Она, конечно, сшила себе красивое платье — просто так, на всякий случай, а вернее, за компанию с Верой, которую Зойка пригласила в свидетельницы. Ее-то, Аню, не посмела, потому что знает, как она относится к этому черному делу. Да, черному! Подлому, недопустимому! Потому что нельзя жить во лжи! А жениться без любви — это ложь! И она не пойдет на свадьбу, не станет смотреть, как они целуются под крики «Горько!», а потом уедут в белой свадебной машине, чтобы лечь в постель.

Думать об этом было невыносимо, но она думала, думала все время, доводя себя до слез и отчаяния. И стояла в толпе зевак у Дворца культуры вопреки данному себе слову, словно глупая мазохистка, смотрела на красивую пару, идущую к высоким ступеням навстречу своему призрачному счастью, и молила, молила Бога:

— Господи! Яви, яви чудо! Сделай так, чтобы свадьба не состоялась! Прошу Тебя, прошу, Господи! Ведь она не любит его, Ты же знаешь! А я люблю, люблю, люблю! Оставь его мне, отдай его мне, Господи! Ты же можешь, я верю…

И она увидела, как споткнулась Зоя, как взлетела ее рука, затянутая в длинную перчатку, и дернулась голова Артема. Как он замер в повисшей над площадью тишине, а потом повернулся и быстро пошел, почти побежал прочь, оставив невесту среди взволнованной толпы с ненужным уже свадебным букетом.

И Аня заспешила вслед за ним мимо желтого больничного забора, через лесок к станции «Отдых» и дальше, по узкой тропинке, бегущей вдоль железнодорожного полотна к Ильинке.

Она шла за ним, глядя в коротко стриженный трогательный затылок, не зная, радоваться ей или пугаться, и до слез жалея Артема, когда сзади раздался нарастающий шум приближающейся электрички и гудок, пронзительный, резкий, тревожный, разорвал застоявшуюся тишину.

Артем обернулся, и Аня с парализующей ужасом ясностью поняла, что сейчас произойдет — непоправимое, дикое, неуправляемое, как стремительно надвигающийся железнодорожный состав.

— Нет! — отчаянно закричала она и бросилась вперед, упала, разбила в кровь коленку, но тут же вскочила, не чувствуя боли. — Не надо, Тема! Не надо!

Сердце билось в горле, заглушая бешеный грохот колес. Она должна была успеть, должна добежать первой и остановить, не дать ему сделать глупость — непоправимый, страшный, невозвратный шаг к рельсам!

Все было как в замедленной съемке или кошмарном сне, когда хочешь бежать, да не можешь: будто к пудовым гирям привязаны ноги и колдовские прочные путы цепко держат и тянут назад, в бездну.

Артем стоял на тропинке и смотрел то ли на нее, то ли на приближающуюся электричку. Но Аня успела добежать до него первой и с диким криком, как солдат Александр Матросов на амбразуру, пала ему на грудь, на белый шелк парадной рубашки, и сбила с ног, увлекая вслед за собой на пыльный придорожный бурьян. Электричка отшумела.

— Что же ты делаешь, Тема?! Что ты делаешь? — заплакала Аня, все еще цепляясь за него мертвой хваткой.

— А что я, по-твоему, должен делать?! — закричал Артем, пытаясь оторвать от себя ее руки. — Подставить другую щеку и вести ее к алтарю?

— Но разве это повод, чтобы ложиться на рельсы? — Она смотрела на свои запястья — на красные пятна, оставленные пальцами Артема.

— Не волнуйся, — криво усмехнулся тот. — Зоя на рельсы не ляжет.

— Зоя, Зоя, Зоя! Один только свет в окошке! Да не любит она тебя и никогда не любила! Кто же женится без любви? Ведь это же унизительно! Радоваться должен, что все это сейчас открылось, еще до свадьбы, а не потом, когда поздно будет кулаками махать! А ты куда побежал? Ты бы еще топиться пошел…

— Анька… — Он смотрел на нее изумленно, озаренный догадкой. — Так ты что, решила, что я хотел броситься под поезд? Значит, ты меня спасала? Прыгнула, как дикая кошка…

Это показалось таким забавным, что Артем развеселился, захохотал и все никак не мог остановиться, повторяя сквозь пароксизмы смеха:

— Ну ты и дура, Анька!.. Ну и дура!.. Анна Каренина! Вот умора!

— Ты что, о шпалу ударился? — рассердилась Аня. — При чем здесь Анна Каренина? Это же не я, а ты…

Но Артем смеялся так заразительно, немножко, правда, истерично, хоть и самозабвенно, что она невольно подпала под его безудержное веселье.

Теперь они хохотали вместе, корчились и извивались, клонясь к пыльной придорожной траве, подвывая, тыча друг в друга дрожащими пальцами и утирая невольные слезы.

Приступ безумного веселья совсем уже было сошел на нет, когда рядом с ними притормозила проходившая мимо зловредная тетка.

— Совсем охамели! — визгливо заголосила она. — Белым днем у всех на виду валяются на земле, как собаки! Я сейчас милицию позову!

И все началось сначала. Но нельзя же смеяться бесконечно. Особенно если это смех сквозь слезы.

— Ну куда я теперь пойду в таком виде?

Артем поднялся, протянул Ане руку и рывком поставил ее на тропинку. Оба они прекрасно понимали, что дело совсем не в испорченном, грязном костюме, а просто нельзя ему сейчас возвращаться домой. Никак нельзя, невозможно.

— А у меня здесь бабушка живет, в Ильинке, — сказала Аня. — Пойдем к ней, почистим перышки.

— А можно? — обрадовался Артем.

— «К вам моно?» — постучал больной в кабинет логопеда. «Не только моно, но и нуно», — ответил логопед, — засмеялась Аня.

Бабушку свою она обожала. Та была женщина энергичная, умная, веселая и под категорию старушек никак не подпадала. Жила она в частном доме с газом и водопроводом, имела участок в десять соток, именовала свои владения гордым французским словом «шале» и, надо сказать, сумела придать им неповторимый шарм.

Она испытывала неодолимый интерес к всевозможному древнему, вышедшему из употребления хламу, искренне считая, что тот обладает душой и прелестью старины, зорко оглядывала помойки и любила наведаться на местную свалку, приводя тем самым в большое негодование своего сына и Аниного отца.

— Тебе что, стульев не хватает? — горячился тот. — Зачем ты притащила сюда этого ржавого урода? Хоть бы соседей постеснялась!

— А вот мы его сейчас покрасим хорошей финской красочкой, — невозмутимо отвечала Ба, колдуя над «ржавым уродом». — Сошьем ему полотняный чехольчик — глаз не отведешь!

Ей просто нравился сам этот процесс, кропотливая работа по восстановлению из праха, чудесное превращение отжившей свое, отверженной незаслуженно вещи в изюминку интерьера. Не то чтобы она гребла все подряд, но безошибочно умела угадать в куче мусора жемчужное зерно. И каждый чугунок на ее заборе, каждый камень в саду и древесный спил, кропотливо ошкуренный под невиданной красоты столешницу, ложились продуманными штрихами на общее неповторимое полотно.

Она ровняла шапочкой сиреневый куст у калитки, когда увидела бредущую вдоль заборов встрепанную Аньку, а рядом с ней — высокого парня в темном замызганном костюме.

— Здравствуй, Ба! — сказала Анька. — Познакомься, пожалуйста, — это Артем, мой товарищ.

У бабушки с внучкой не было секретов друг от друга, и про товарища Артема она знала все, в том числе и о сегодняшней свадьбе.

— Здравствуйте, — поклонился жених, теперь уже, судя по всему, бывший.

— Какие-то вы странные, — покачала головой бабушка и подозрительно оглядела сладкую парочку. — Как будто бы вас пыльным мешком из-за угла стукнули.

— Мы упали, — пояснила Анька и выразительно на нее посмотрела. — Нам надо помыться, поесть и отдохнуть. Пустишь?

— А то! — Ба вопросительно подняла брови и показала глазами на Артема.

Неужели Анька устроила погром на свадьбе и увела парня прямо из стойла? Судя по их виду, битва велась не на жизнь, а на смерть. Вот молодец девка! Но та сделала зверское лицо. Ну просто театр мимики и жеста!

— Только вам придется самим здесь управляться, — задумчиво проговорила бабушка. — Я к подруге своей уезжаю… денька на два.

Анька недовольно поджала губы.

— А может, и на неделю, — поправилась Ба. — Еда в холодильнике, салат в огороде, ключи на гвоздике, деньги в комоде. Во как! Стихами заговорила!

И все засмеялись. Не так бурно, как давеча в пыли у дороги, а просто весело и облегченно.

Артем держался молодцом. Она не оставляла его ни на минуту и даже, когда он мылся в ванной, стояла под дверью, прислушиваясь к шуму воды. У нее тоже был свой маленький горький опыт неразделенной любви. Она знала, что днем все не так страшно и больно — призраки приходят ночами, терзают душу. Надо было пережить ночь, особенно первую, самую беспощадную и отчаянную.

Она вошла в его залитую лунным светом комнату, движимая, как ей тогда казалось, исключительно состраданием.

— Жалеть меня пришла? — хмуро спросил Артем. — Уходи. Мне не нужна твоя жалость.

— А мне нужна, — сказала Аня и скинула халатик. — Пожалей меня, Тема…

Она скользнула в его узкую койку, под тонкое солдатское одеяло, и так сильно дрожала, что надо было немедленно обнять эту глупую, верную, как щенок, Аньку, которая весь день самоотверженно его спасала от маяты, от самого себя. Объятие оказалось таким крепким, что разомкнуть его удалось как раз через неделю. Но к тому моменту они уже были вместе и хотели смыкать его снова и снова — и он, плененный прелестью новизны, и она, завороженная волшебно сбывшимися мечтами.

— Зачем тебе это нужно? — недоумевала потом Анина мама. — Что и кому ты пыталась доказать? Какие чувства вас связывают?

— Она его за муки полюбила, — пояснила Аня, — а он ее — за состраданье к ним.

— Эта повесть имела печальный конец.

— Печальный конец был у Ромео с Джульеттой. А мы уже вышли из этого проблемного возраста, — парировала дочка.

— О да! — сардонически усмехнулась мать. — Роль Дездемоны тебе подходит гораздо больше.

— Боишься, что рано или поздно он меня придушит?

— Или он, или Зоя. Или оба вместе. Что тебя больше устраивает?

— Надеюсь, что ты не Кассандра.

— Хотелось бы верить.

— Я очень люблю его, мама. Очень.

— Я знаю…

Аня была девушка начитанная, но в отличие от других библиофилок предпочитала не мечтать, а действовать. Вот почему, окончив в начале девяностых факультет книговедения Московского полиграфического института, она отказалась от предложенной аспирантуры и ринулась в круговорот жизни. Привычный мир рушился, распадался на куски, полки пустовали, зарплаты не платили, и правили балом совсем другие, жесткие, законы. Люди разбегались в поисках лучшей доли, а бесхозной социалистической собственности было как грязи, и только ленивый не тянул к ней руку.

— Давай смотреть на вещи реально, — говорил Артем. — Только специалист высочайшего класса — и то лишь в определенных сферах — может по уровню доходов сравняться с владельцем собственного бизнеса. Я намерен делать карьеру, а не деньги, потому что люблю свою работу и хорошо ее знаю. А ты, если захочешь, можешь неплохо раскрутиться в своем деле, поскольку книги — непреходящая ценность, востребованная во все времена и при всех режимах.

— А что я могу без начального капитала? — пожимала плечами Аня.

— Акционируйте магазин…

И Аня, пройдя путь от товароведа до директора, преодолев несокрушимые, как линия Маннергейма, бюрократические препоны и чиновничий произвол, пережив бандитские наезды, минуты слабости и отчаяния, стала совладелицей книжного магазина. Ей исполнилось тридцать семь лет, она была успешна и считалась счастливой, потому что имела полный комплект составляющих этого самого счастья: очаг — они жили в трехкомнатной квартире ее родителей, которые переехали к бабушке в Ильинку, когда родилась Стася; стабильную работу, дававшую к тому же неплохой доход; маленькую дочку и образцово-показательного мужа, любимого и вроде бы любящего.

Вот это «вроде бы», непреходящее мучительное сомнение, лишало покоя и отравляло жизнь. Ведь давно известно — не имея реальных поводов для страдания, человек найдет себе вымышленные и возведет их в степень настоящих. Она винила себя в том, что, воспользовавшись ситуацией, женила на себе Артема, и тот поддался от безысходности и обиды на Зою. Но однажды, полюбив по-настоящему, он уйдет и не оглянется ни на нее, ни на Стасю.

Она и ребенка не решалась завести, все боялась остаться матерью-одиночкой.

— Да ты что, Анька! — Вера была потрясена. — Я думала, ты нормальная! Как же можно так себя обделять? Ведь это же ребенок! Понимаешь? Ребенок! Даже если Артем уйдет, хотя все это чушь собачья, малыш-то останется! Да ты Бога будешь благодарить каждый день за то, что он у тебя есть!

И забеременели они с Верой почти одновременно, и подарили себе девочек — Машу и Стасю. И страхи развеялись, забылись, как дурной сон ясным весенним утром. И жизнь покатилась сквозь будни и праздники, размолвки и примирения, сквозь радости и печали к предугаданной развилке на дороге судьбы.

5

ЗОЯ

Самым сильным ощущением была свобода. Господи! Свобода! Не надо после работы плестись домой и слушать бредовые речи, стряпать на убогой кухне безвкусную пищу, а главное, терпеть на своем теле конвульсивные содрогания похотливого, нелюбого урода, исправно жаждущего наслаждений. И эта убийственная нищета на фоне всеобщего благоденствия, теперь безвозвратно ушедшая, канувшая в Лету, испарившаяся без следа с тех пор, как она продала квартиру. За восемьдесят тысяч долларов! Неслыханное богатство!

О, как расправились ее плечи! Как изменилась походка! Загорелись глаза! Теперь она прежняя Зоя — принцесса, очнувшаяся от тяжелого сна, а не эта унылая тетка с кошелками и потухшим взглядом.

Слава Богу, никто не претендовал на долю от проданной квартиры.

— Как же так, Зоенька? — заплакала Кира Владимировна, узнав, что невестка решила вернуться к матери в Жуковский. — Ведь ты же одна у нас осталась! Не забывай…

— Ну что вы! — успокоила Зоя. — Конечно, нет! Как я могу вас забыть?

Но знала, что забудет. Уже забыла. Вычеркнула из своей новой жизни.

Она накупила себе белья — целый ворох невесомых, тончайших кружев, косметику и духи с волшебным, чарующим ароматом. А это пьянящее ощущение неограниченных возможностей! Высокомерное счастье покупать дорогую одежду в шикарных пустых магазинах, а не на пошлых рынках и в битком набитых торговых центрах, которые, по сути, те же рынки, только крытые.

Конечно, было бы просто глупо истратить все деньги на шмотки, пусть даже и эксклюзивные. О нет! Она сумеет растянуть удовольствие на долгий срок. Правда, удовольствия имеют печальную особенность кончаться. Но во-первых, она пойдет работать. И уж конечно, не в школу, будьте уверены! С благотворительностью покончено навсегда. А во-вторых, постарается устроить свою жизнь максимально комфортно. Любовь-морковь и прочие глупости больше не для нее. Точный и холодный расчет — вот чем отныне она руководствуется. Одного раза хватит — так обожглась, что мало никому не покажется. Естественно, никто не станет возражать против волшебного симбиоза двух этих составляющих счастья — любви и расчета, — но стоит ли строить воздушные замки? Не стоит…

Ольга Петровна дочь встретила сдержанно. Стыдилась этого, но поделать с собой ничего не могла. То ли привыкла к спокойной и размеренной одинокой жизни, то ли, наоборот, отвыкла от дочери, которая уже давно не проявляла родственных чувств, а может, предвидела, что добра от этого переезда ждать не придется, так или иначе, а факт остается фактом — встретила она Зою без радости. А лучше бы вообще не встречала, да кто ж ее спрашивал?

Зою реакция матери неприятно удивила, но не обескуражила, подтвердив давно усвоенный постулат — все в этом мире живут только для себя. И правильно делают.

И что уж тут сыграло свою роль — нечаянно случившаяся вольница, когда не надо работать, а деньги есть, или ее девичья комната, ничуть не изменившаяся с тех давних пор, и полное отсутствие бытовых хлопот под маминым крылом, — а только почувствовала себя Зоя прежней беззаботной девчонкой. Этакое дежа вю с полным забвением московского периода, сначала такого счастливого, а потом беспросветно горького. Будто и не было ничего.

Работу искать Зоя пока не собиралась. Имела она право на отдых? Еще какое! Но хотелось жить, действовать, демонстрировать собственную нынешнюю состоятельность. И для начала Зоя решила устроить девичник — позвать в гости старых подружек, Аню и Веру. Одних, конечно, без мужей. А то что же это получится? «Утки все парами, только я одна»? Да и кому рассказать! Оба ведь объедки с ее стола — и тот и другой. Смешно, ей-богу. Только и разницы, что один сам ушел, а второй с ее подачи. «С ее поддачи», — усмехнулась Зоя.

А вот интересно, как сложилась бы жизнь, не влепи она тогда Артему пощечину? Теперь-то кажется, что прекрасно…

Она часто вспоминала тот злополучный день — день своей несостоявшейся свадьбы. Толпу зевак на площади, торжественную музыку Мендельсона и свое нарастающее отчаяние от ненужности, нелепости, непоправимости того, что она делает, обрекая себя на жизнь с нелюбимым мужчиной. Вот уж воистину — не знаешь, где найдешь, где потеряешь. А разве она тогда потеряла? И разве потом нашла? И потеряла, и нашла, да только совсем не то, о чем мечталось.

Что же с ней происходит? Что она делает не так? Почему кто-то сразу находит свою половинку и живет с ней в любви и согласии, а она вот уже в третий раз наступает на те же грабли? Совсем одна, как тогда — на площади, в подвенечном платье и с ненужным уже букетом невесты, под жадными взглядами зевак.

Что она тогда ощущала? Страх? Стыд? Горечь утраты? Или облегчение, острое чувство вновь обретенной свободы? Стояла, не смея поднять глаз, не в силах двинуться с места. Потом подбежала мама, кто-то еще, повели, посадили в машину, привезли домой — все как в тумане. Шум, слезы, истерика. Пошли к родителям Артема. Но тот исчез, как в воду канул. И появился только через неделю. Но не один. С Анькой.

Вот тебе и подруги! Одна Лешку увела, другая Артема. Подсуетилась, зараза. Вот уж правильно говорят: «Избавь нас, Господи, от друзей, а с врагами мы и сами как-нибудь разберемся».

«Дела давно минувших дней». Ни обид не осталось, ни печалей. А если и осталось, что толку? Все прошло и быльем поросло. Тогда ей Артем был не нужен, а теперь и подавно.

Но лить слезы перед подругами она не станет. Счастливые глухи к чужим страданиям. Но счастливой оказалась только Аня. А что, по большому счету, может рассказать человек благополучный? Да ничего интересного. И слушать его противно и даже как-то оскорбительно, разве нет? Так что говорили в основном Зоя с Верой. Аня слушала, сочувственно вздыхала.

Ольга Петровна за стол с гостями не села, ушла в другую комнату. Но уши повесила на гвоздь внимания, ловила каждое слово и думала, что вот, мол, живут три подружки, две умные, а третья дура. И надо ж было такому случиться, что этой третьей оказалась именно ее дочь! Плывет себе, как дерьмо, по течению, а прибьет судьба к берегу — оттолкнется и опять на стремнину. И все вроде при ней, а вот не дал Бог доли.

Хотя и у Веры в семье неладно, но та и одна не пропадет — на ногах стоит крепко. А про Аньку что же говорить? Вся ее жизнь как на ладони. Вытянула девка счастливый билет. Единственная печаль, что Артем то и дело по командировкам мотается. Ну так не в Урюпинск летает, а в Страсбург. Две большие разницы, как говорят в Одессе. А как известно, самый лучший муж — это слепоглухонемой капитан дальнего плавания. А Артем-то хорош, ох, хорош! И если бы не Зойкина дурь… Но теперь уж ничего не исправишь, только локти кусать…

Зоя увидела Артема, когда тот вышел из своей «хонды», припарковав ее у подъезда. И неожиданно для себя самой, в чем была — стареньких джинсах и майке, в стоптанных тапочках, — выскочила на площадку, побежала вниз по лестнице. И столкнулась с ним у почтовых ящиков. Сердце билось в груди пойманной птицей, в ушах шумела звенящая пустота.

— Ой! — сказала Зоя. — Знакомые все лица… — И голос прозвучал хрипло и совсем не так весело, как хотелось.

— Здравствуй, Зоя, — обернулся Артем. — Какая ты стала…

— Какая? — с вызовом спросила она, пугаясь возможного ответа.

— Еще красивее…

— Разве это возможно? — лукаво прищурилась Зоя.

— Аня мне сказала о твоем несчастье, — посерьезнел Артем. — Прими, пожалуйста, мои соболезнования. Я знаю, тебе сейчас трудно. Но ты держись, все наладится…

Он стоял перед ней с «Российской газетой» в одной руке и ключами в другой. Такой узнаваемый, но совсем иной — успешный мужчина в дорогом элегантном костюме, с волевым подбородком и тонким обручальным кольцом на безымянном пальце правой руки. Неужели то самое, предназначенное для нее, Зои? Для их несостоявшейся свадьбы? А ее кольцо теперь носит Анька? Но разве это возможно? Разве можно надеть на палец невесты кольцо, купленное для совсем другой женщины? Для нее, Зои!

Она смотрела на его сверкающие ботинки и поставленный у ног портфель фирмы «Данхилл» и боялась заплакать, поднять глаза, в которых уже закипали горючие слезы. И даже прикусила губу, но не удержалась, не совладала с собой.

Ничто не оплакивается так горько, как нереализованные возможности. Однажды отвергнутые, они навсегда остаются единственным, безвозвратно утерянным счастьем. Особенно если сознательно избранный путь завел в безысходный тупик.

Когда она плакала в последний раз? Не вспомнить. Но горькие слезы разочарования копились годами и теперь вот вырвались на свободу, хлынули неоскудевающим потоком, сочась сквозь пальцы.

— Ну что ты, Зоя! — расстроился Артем. — Ну же, не надо! Все наладится, вот увидишь!

Он обнял ее за дрожащие плечи, и она приникла, прижалась к его груди под защитной тяжестью мужской руки. Он что-то говорил о том, что все проходит, пройдет и эта боль, что она молода, красива и все у нее еще будет, может, даже лучше, чем прежде. Но Зоя слышала только голос и вдыхала легкий запах пота, смешанный с ароматом дорогого одеколона, и ноздри ее трепетали, а щека касалась гладкого шелка рубашки. И сердце его под этой рубашкой, под ее щекой билось спокойно и ровно — она слышала. Зачем он тогда оставил ее одну на площади? Зачем?!

— Пойдем, я провожу тебя, — сказал Артем и взял ее за руку. — Ты вся дрожишь. Пойдем. Успокойся…

— Ты ничего не знаешь обо мне, — всхлипнула Зоя. — Как я жила все эти годы…

Ключ никак не попадал в замочную скважину, и Артем сам открыл дверь и посторонился, пропуская ее.

— Войди, — позвала Зоя. — Я хочу рассказать тебе о своей жизни…

И, секунду поколебавшись, он шагнул через знакомый порог, движимый состраданием к безутешной вдове. И упал в Прошлое. Здесь, в этой квартире, ничего не изменилось, как в заколдованном королевстве, где спала вековым сном принцесса, и нужно было только поцеловать ее, чтобы развеялись злые чары.

Он сел на тахту, где они столько раз любили друг друга в далеком далеке, где он обрел ее впервые, разумом понимая, что движет Зоей не любовь — оскорбленная гордость, но глупое сердце сбивалось с ритма, гнало по жилам горячую кровь. При чем же тут разум? Кто его слышит? Кто его вообще слушает?

Но сейчас здесь жили лишь призраки чувств, поблекшие воспоминания, воскресшие в этой комнате без радости, без боли, с легкой грустью.

Зоя неотрывно смотрела на него, и ему было неловко под ее пристальным взглядом.

— Я ищу в тебе черты того давнего мальчика, — сказала она. — И не вижу его. А я? Я сильно изменилась с тех пор?

— Я никогда не видел тебя плачущей. Ты всегда была сильной…

— Была, — горько усмехнулась Зоя. — Да вся вышла. Знаешь, с тех пор, как ты бросил меня на площади, я живу в сослагательном наклонении. Я и замуж-то вышла, чтобы забыть все, отвлечься, доказать свою состоятельность. Не получилось. Из огня попала в полымя. Мой муж оказался пустым, безвольным да к тому же больным человеком. Никто не поймет, что это такое, если сам не прошел все круги ада. Он ничего не делал и ничего не хотел, не зарабатывал денег и не следил за собой. Зато часами мог говорить о том, какой он великий, непонятый, умный, строил планы переустройства мира, какие-то безумные прожекты, и с каждым годом становилось все хуже.

Она и сама верила своим словам, да и говорила-то, в сущности, правду, просто слегка поменяла акценты.

И как можно было прервать этот скорбный рассказ, становившийся все трагичнее с каждой минутой? Перебить, не дослушав? Уйти, сославшись на усталость и позднее время, на то, что заждались дома? И что она хотела от него, Зоя, женщина, без которой он когда-то не мыслил своей жизни? Готовности выслушать? Немного сочувствия? И он откажет ей в этой малости?

— Держись, Заяц, — сказал Артем и сжал ее холодные пальцы. — Ты маленький, храбрый и верный Заяц. Помнишь, как говорила наша химичка? «Добро, которое вы посеете в мире, вернется к вам в десятикратном размере». Тебе тоже воздастся сторицей. Ты еще встретишь хорошего человека…

— Тема! — закричала Зоя. — Ты ничего не понял! Все эти годы я любила только одного мужчину! И это чувство не просто удерживало меня на плаву — оно помогало мне выжить! Мне больше никто не нужен… Только ты, ты один… Ты мой по праву… Однажды я уже тебя потеряла, но больше не хочу, не отдам никому! Мой… мой… мой…

Она целовала его глаза, губы — быстро, словно клевала. Артем пытался перехватить ее руки, стараясь не быть грубым, но Зоя, скользнув холодными пальцами под полы его пиджака, обнимала так крепко и шептала так жарко, что неуправляемая жгучая волна захлестнула разум, разлилась по телу, пульсируя в каждой клетке и требуя исхода. И он уже рвал с нее майку, и джинсы, и что там еще на ней было, и швырнул на тахту, как публичную девку. И взял ее грубо, едва успев выпростать алкающего чужой плоти зверя, забыв о политесе и любовных играх. И взрыв был почти мгновенный, но такой оглушающе острый, что рожденная им сокрушительная энергия, опустошив его до последнего предела, потребует теперь все новых и новых насыщений. Но Артем еще не знал об этой неодолимой зависимости. Было гадко, неловко, хотелось немедленно уйти от этой женщины, из этой квартиры, забыть все, только что происшедшее, как тягостный сон. И Зоя, интуитивно почувствовав это его желание исчезнуть и забыть, беззвучно заплакала.

Он тщательно оделся, бледный от презрительной ненависти, и ушел, четко печатая шаги, сжимая ручку портфеля фирмы «Данхилл». А в дверях столкнулся с Ольгой Петровной и, сдержанно кивнув, вышел, кляня все на свете и ужасаясь одной только мысли, что, вернись она на пять минут раньше…

Ольга Петровна, предчувствуя недоброе, рванула в Зоину комнату и ахнула:

— Что же ты делаешь, дочка?! Или мало ты еще начудила в своей жизни? Ведь у него же ребенок!

— Да насрать мне на его ребенка! — бешено заорала Зоя.

6

АННА

— Где это вы ходите, Артем Николаевич? Машина давно стоит, а хозяин исчез? Мы уж со Стаськой не знаем, что и думать.

— Устал, — бросил Артем, не поднимая глаз. — Прошелся по бульвару.

— Личико-то покажи, Гюльчатай, — засмеялась Аня. — Ужинать будешь? Я уже два раза разогревала.

— Конечно, буду! Странные какие-то вопросы.

— Ну иди мой руки. Стаська уже поела, а я тебя жду.

— Может быть, дашь мне переодеться? — раздражился Артем.

— Может, и дам, — перестала улыбаться Аня. — У тебя неприятности? Что-нибудь на работе?

Артем не ответил, ушел в комнату. Он всегда ненавидел эту гнусную манеру — нашкодив, вымещать злость на жертве. И вот сейчас сам вел себя так же. Или дело совсем не в этом? А в том, что «жертва» самим фактом своего существования мешала ему шкодить дальше? А разве он собирался? Тысячу раз нет! То, что сейчас было между ним и Зоей, — простая физиология, нелепая случайность, минутное затмение, ничто, пустое место! Выброс гормонов… Он зажмурился, вновь остро пережив этот быстрый, яростный секс, вселенский взрыв, распыливший его на мириады частиц, экстаз изнемогающей в конвульсиях плоти, наваждение, морок, неутолимую жажду…

— Пап! — заглянула в комнату Стася, и Артем вздрогнул, будто она застала его за чем-то постыдным или могла прочитать мысли. — Ну иди уже! Мама зовет…

— Помнишь, в параллельном классе учился такой Генка Крючков? — спросила Аня, ставя перед Артемом тарелку и старательно делая вид, что ничего не происходит.

— Ну допустим.

— Он пошел по комсомольской линии, стал секретарем горкома. А когда все рухнуло, устроился директором спортивного комплекса. Знаешь, такой шикарный, рядом с ЦАГИ?

— Да.

— Ну и с комсомольским задором подгреб под себя кусочек с коровий носочек. А потом начался передел собственности, и его так прижали, что уже не до жиру, быть бы живу. Машину взорвали, грозили убить. И он уехал к родственникам в Тамбов, чтобы спрятаться от бандитов. И что ты думаешь? Попал там под машину и умер. Я сегодня его жену встретила. Теперь уже вдову. Осталась одна с двумя детьми… Ты меня слушаешь?

— Да.

— Меня такие истории просто потрясают. Это же настоящая мистика! Помнишь, есть такая притча? Один купец узнал, что его приятеля разыскивает Смерть, и предупредил его об этом. Тот испугался и решил уехать из города. А Смерть спросила того купца: «Куда это так торопится твой приятель? Я видела, как он бежал со всех ног». «Он поехал в Самару», — ответил купец. «Это хорошо, — сказала Смерть. — Потому что сегодня у нас там назначена встреча». Прямо мороз по коже, да? От судьбы не убежишь… Ты совсем не слушаешь меня, Тема!

— Да слушаю я тебя! — отмахнулся Артем.

Аня сдержалась и стоически продолжила монолог:

— Стаська сегодня замечание принесла в дневнике за то, что вопила на переменке. Я ей говорю: «В английских школах непослушных детей били линейками по рукам. Пожалуй, нам стоит перенять этот опыт». А она мне отвечает: «Перейми, перейми. А я напишу про тебя в газету…» Я только рот открыла!

— Спасибо. — Артем отодвинул почти не тронутую тарелку и поднялся.

— Да ты же почти ничего не ел! — всполошилась Аня. — Невкусно, что ли? Ты как себя чувствуешь?

— Да нормально я себя чувствую! Просто устал.

— А чай?.. — спросила она в его удаляющуюся спину.

— Нет…

Вот в этот сентябрьский вечер и закончилась Анина счастливая семейная жизнь. Впрочем, жизнь как таковая пока продолжалась. Закончилось счастье. Но Аня об этом еще не знала.

Сначала она пыталась объяснить возникшее вдруг отчуждение проблемами на работе у Артема. Потом ужаснулась, не точит ли его тайный недуг, с которым он безуспешно борется в одиночку. Подумала даже о возможной сопернице, но тут же отвергла эту версию как нелепую и абсолютно несостоятельную — Артем был, как она говорила, не из этой оперы.

Больше всего Аню удивляла и даже обижала его необъяснимая холодность со Стаськой. Он словно не замечал ее, и та, не понимая, что случилось, страдала, не смея лишний раз подойти. На днях вдруг рявкнул на нее ни с того ни с сего. «Папочка, папочка, — попробовала пошутить Стаська, — если ты будешь на меня кричать, то никогда не сумеешь проникнуть в мой внутренний мир». Аня засмеялась, а Артем даже ухом не повел, будто не слышал. Ни ухом ни рылом.

Вообще все это уже начинало надоедать. Если у тебя проблемы, расскажи, и вместе будем думать, как их решить. А он молчит, словно пень, и так себя ведет, как будто его здесь оскорбили в лучших чувствах.

Но всякому терпению рано или поздно приходит конец. И ждать она будет только до субботы — отправит Стаську к родителям в Ильинку и поговорит с ним начистоту. В конце концов, они муж и жена, так чего же играть в молчанку?

Но до субботы ждать не пришлось, потому что в пятницу вечером к Ане заглянула соседка, тетя Галя Соколова.

— А сам-то где? — полюбопытствовала она, уютно попивая предложенный Аней чаек.

— На работе, — пояснила Аня. — Какая-то у них там в последнее время запарка. — И машинально посмотрела в окно — нет ли машины. Привычное место справа от подъезда пустовало.

— А он теперь на площади паркуется, — сообщила тетя Галя. — Я сама видала.

— Зачем? — удивилась Аня. — Что за глупости?

— Вот и я тоже не поняла. «Что это, — спрашиваю, — не на месте притормозил?» А он мне отвечает, мол, ноги хочу размять. А чего их мять? До дома два шага… Он сам-то вообще как?

— Устает, — вздохнула Аня. — Раздражается по пустякам. И как-то отдалился от нас, замкнулся. Может, на работе не все ладно? Уж я к нему и так и этак. А вчера… — Она запнулась, удивляясь, с чего бы так разоткровенничалась с соседкой. Но потребность выговориться, поделиться недоумением и тревогой была такой сильной, что, немного поколебавшись, Аня продолжила: — Вчера пришел совсем поздно и, наверное, разбудить меня боялся — лег в гостиной, не стал беспокоить. А я и не спала вовсе. Разве я усну, если его нет? Сто раз вставала, в окно смотрела, нет ли машины. А он, оказывается, на площади ставит… Отдохнуть ему надо, поехать куда-нибудь хоть на пару недель. Мы летом все вместе собирались, но что же делать?..

Тетя Галя пожевала губами и отодвинула от себя недопитую чашку.

— Я, Аня, с твоей мамой на одном горшке сидела. И тебя с Зойкой с первого дня помню. Старый дом, он как большая коммунальная квартира. Это тебе не нынешние муравейники: соседи друг друга в упор не видят, как кого зовут, не знают, умрет какой одинокий бедолага — никто и не хватится, пока не завоняет. И наплевать им, хоть грабь соседа, хоть убивай, лишь бы тебя не трогали. А я вот грех на душу не возьму — молчать не стану. У нее он, у Зойки. Ходит он к ней, я сама видала. Вот так, Аня. Старая любовь не ржавеет.

— Кто? — спросила Аня. — Какая любовь?..

Тошнота подкатила горячей волной, и, зажимая рукой рот, она бросилась в ванную и склонилась над раковиной…

…«Господи! Как же это я так исхитрилась?» — недоуменно подумала она, пытаясь выпростать из-под себя замысловато подвернутую ногу.

— Где я?! — спросила Аня, не понимая, что случилось, как она оказалась на полу в ванной комнате и почему так сильно болит голова?

И прошли-то всего мгновения, а казалось, будто целая вечность. Как в тягучем ночном кошмаре, когда за одну секунду постигаешь всю бездонную глубину отчаяния и просыпаешься в холодном поту.

Она тронула рукой болезненную шишку на голове и все вспомнила.

— Батюшки-светы! — выглянула из кухни соседка. — Да ты никак в обморок хлопнулась! А ну-ка, вставай, Аня! Ты что это, дочку хочешь напугать до полусмерти? Нашла тоже причину терять сознание! Все переживают, и ты переживешь. Никуда он не денется. А и денется — не велика потеря. Ребенок есть, и ладно. Вот что самое главное, а мужиков на твой век хватит, уж ты поверь мне…

— …Давай-ка садись, — хлопотала она вокруг Ани, прикладывала к ее затылку кусок зафальцованного мяса из морозилки, наливала чаю. — Вот так! Держи холодное через полотенце, чтобы шишки не было, и послушай меня. Я, матушка моя, на седьмом месяце беременности была, когда добрые люди сообщили, что у мужа на стороне девочка родилась. Что уж со мной было, я тебе и сказать не могу. Хотя ты сейчас меня понимаешь. Встретила его кулаками, вещи собрала — и за дверь, а сама в больницу загремела со схватками. Родила семимесячного, еле нас с ним откачали.

— А та женщина?.. — невольно заинтересовалась Аня.

— А та замужем была, родила, вроде как в законном браке. Не знаю, как она со своим мужем объяснилась. Может, и ему добрые люди глаза открыли. Да мне это и без разницы.

— А ваш муж?..

— А мой при мне остался. Теперь-то чего уж говорить? Тридцать лет прошло. А только лучше бы мы тогда с ним и расстались на веки вечные. Нынче, с вершины жизни, я вижу, что ничего бы такого особенного не потеряла, а может, глядишь, и наоборот, приобрела. Но прошлое переделывать — пустое занятие. И опыт наш горький никому не нужен. Не хотят люди на чужих ошибках учиться. Так что каждый из нас разбирает только свои полеты.

— А почему вам кажется, что лучше бы он ушел?

— Да потому что все свои муки я испила до дна. И сынок мой отравленным этим молоком сполна нахлебался. Такой рос беспокойный, болезненный, думали, не жилец. А смотри, какой вымахал! А говорю я все это, потому что так до конца и не простила своего благоверного. А ведь в этом деле как? Или простить от чистого сердца, или так и будет эта ржа точить твою душу, пока до дна не выест. Может, кто меня и осудит за то, что глаза тебе открыла. Но теория моя простая. Обмана, как ни старайся, все одно не утаишь. Рано или поздно откроется. Так вот, по мне, лучше рано, чем поздно, когда дело так далеко зайдет, что и не распутаешься. В привычку войдет, в «замену счастию». Хуже нет, когда мужик и здесь, и там обретается.

— Нет, — покачала головой Аня. — И здесь, и там не получится. Впрочем, и здесь не получится тоже. Теперь уж только там. Я, возможно, пожалею потом. Даже наверняка пожалею. Но это будет потом. А пока…

— Да ты подожди горячиться! Такие решения на холодную голову принимают. Остынь сначала. Вон тебя как колотит!

Но остыть Аня не успела, потому что хлопнула входная дверь и Стася, выскочив из своей комнаты, закричала:

— Папа! Папочка пришел!

Аня взвилась, словно отпустили сжатую до предела пружину, сжимая в руке замороженное мясо, как пролетариат булыжник, — свое единственное оружие.

— Аня, не надо! Не надо при Стасе! — пыталась остановить ее тетя Галя, но та как фурия выскочила в коридор и чуть не сшибла Артема с ног.

— А-а, — буркнул тот, не поднимая глаз. — Привет! — и отстранил ее, пытаясь обойти и скрыться в спасительных недрах квартиры.

Но Аня цепко ухватила его за рукав и держала крепко, не отпускала.

— Пришел взглянуть, как мы тут корчимся от боли? Бери свои манатки и убирайся отсюда к едрене фене!

— Ну что ты мелешь? — поморщился Артем, пытаясь высвободиться. — Дай мне пройти! Я устал.

— Устал?!

И она ударила его мясом. Изо всей силы. Прямо в лоб.

Он потрясенно взглянул на нее, достал из шкафа большую дорожную сумку и стал кидать в нее свои вещи — все, что попадалось под руку, не разбирая.

Аня молча смотрела, как он мечется по квартире. И Стася тоже ошеломленно молчала, стояла рядом, зажимая рот ладошкой, как скорбная деревенская старушка, придавленная неподъемным, не поддающимся пониманию горем. И только когда за Артемом захлопнулась дверь, спросила:

— Ты больше не любишь папу?

— Нет! — злобно ответила Аня. — Не люблю!

Стася зарыдала так громко и отчаянно, что из носа хлынула кровь.

— Тогда я тоже тебя не люблю! — закричала она, отталкивая соседку тетю Галю, пытавшуюся приложить к переносице злополучное мясо. — Я уеду с папой на море, а ты живи здесь одна!

И тогда Аня тоже заплакала, прижимая к груди зареванное, залитое кровью личико дочери.

Соседка тетя Галя Соколова, глядя на них, тоже всплакнула. Над своей поруганной когда-то любовью, над жгучей, так до конца и не изжитой обидой, которая капля за каплей точила ее всю долгую жизнь. Над тем, что не сумела простить ото всей души, от широкого сердца, а значит, так и не простила, потому что нельзя этого сделать наполовину. И над сомнительным итогом всех этих страданий и борьбы — за возлежащее на диване бесчувственное тело, которое надо обстирывать, кормить и ублажать, ничего не получая взамен, кроме раздражения, претензий и руководящих указаний. Жила бы сейчас одна, как королева. Сын вырос — сама себе хозяйка. Хочешь пельмени ешь, хочешь — яичницу.

А еще она плакала от ужаса, от холодящего душу предчувствия, что, вторгшись самонадеянно и незвано в чужую жизнь, сломала ее и обездолила ребенка. Вот эту маленькую девочку, подвывающую от свалившегося на нее непосильного горя. А вдруг бы все обошлось?..

— Прости меня, Аня! — взмолилась она, заламывая руки. — Но ведь ты же все равно бы узнала! Живем-то в одном подъезде…

— Все правильно, тетя Галя. Не переживайте. Я тоже предпочитаю знать правду, чтобы потом не чувствовать себя идиоткой. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца…

Она уложила Стасю, пометалась по квартире и позвонила Вере.

— А помнишь, ты говорила, что заблудшего человека надо простить? Толстого цитировала. И тогда, мол, он, благодарный, образумится и пересмотрит всю свою жизнь? — осторожно спросила подруга.

— Помню, — сказала Аня. — Но я не говорила, что я могу простить. Я не могу…

7

ВЕРА

— А я могу! — истово сказала Вера. — Могу! Знаешь, раньше я везде фотоаппарат с собой таскала. Жизнь казалась такой прекрасной, что хотелось запечатлеть каждое ее мгновение. А теперь мне все немило. Просто я, наверное, собственница. Не понимаю, что у него есть право на личную жизнь. Не могу себе представить, что мой муж и отец моего ребенка может стать еще чьим-то мужем и отцом. Для меня это так же дико, как если бы мои рука, нога или желудок сказали мне: «Извиняйте, хозяйка, но вон та королева красивее, моложе и может подарить нам более острые ощущения. Поэтому корячьтесь тут, как хотите, а мы пойдем служить ей верой и правдой».

Они сидели за столиком в летнем кафе. По дорожкам парка носились дети и чинно прогуливались пенсионеры. Молодые мамы катили коляски. Играла музыка, и никому не было никакого дела до чужого горького горя.

— Тебе-то хорошо, — вздохнула Вера. — Артем ушел, а ты зализываешь раны. Залижешь — и начнешь строить новую счастливую жизнь.

— Да, мне очень хорошо, — сардонически усмехнулась Аня. — Ну просто лучше не бывает. А главное, Артем-то недалеко ушел — всего-то поднялся на два этажа.

— Все равно, он принял решение, а значит, самое страшное уже позади. А Лешка торчит, как гвоздь в табуретке, — ни туда ни сюда. Что это за мужик?

— А как он вообще?

— Да как арбуз, — злобно ощерилась Вера. — Живот растет, а хвостик сохнет. Хотя я уже и не помню, когда в последний раз видела его хвостик.

Они невесело посмеялись.

— Ты хотя бы ничего не знаешь об этой сучке. А у меня все на виду. Так тяжело… — вздохнула Аня.

— Да все я о ней знаю! У нас же народ отзывчивый. Воспринимает чужую боль как свою собственную. Знаешь, когда она мне позвонила, я чуть умом не тронулась. Хорошо, свекровь вернулась — держала меня за руки. А я все думала, как же мы с ним объясняться будем? Ведь расплачусь, как последняя дурочка. И решила я написать ему письмо. Мы теперь только так и общаемся — в эпистолярном жанре.

Ну и написала, что, мол, позвонила мне некая Катя и поведала, что у вас с ней большая и светлая любовь, вы мечтаете жить вместе, а я мешаю вашему счастью, особенно теперь, когда она, то бишь Катя, глубоко и невозвратно беременна. Не могу поверить, что все это время была так слепа! Чего только не придумывала себе! Кризис среднего возраста, обиду, усталость. А оказалась обычная грязь и похоть. Никогда, мол, не думала, что ты унизишь меня так жестоко. Представляю, как веселились вы с Катей над глупой бабой, которая глотает лживую чушь и гладит тебе рубашки.

Написала, что была, наверное, не самой хорошей женой, но любила его и не заслужила циничной возни за своей спиной. Что он вовсе не мачо, каким, видимо, себя воображает, а всего лишь фантом, на который нельзя опереться ни женщине, ни ребенку. Что, судя по Катиному звонку и тону, которым она со мной говорила, пошлая девица станет ему идеальной парой, правда, ненадолго. Да он и сам это знает. Что, конечно, нам с Машей будет поначалу трудно. Но мы справимся, потому что рядом наши близкие, которые не предадут и не бросят, не ударят в спину. И мне жаль его, несчастного человека. И Катю его мне тоже жалко — за детские слезы дорого платят.

Ну и сказала, чтоб завтра утром здесь не было ни его, ни его вещей, а иначе я их просто выставлю в коридор. И надо было мне тогда довести свою угрозу до конца. Надо, надо, надо! Но так мне было плохо, что я пошла к психологу. И все покатилось совсем по другому сценарию. Двести евро в час — и ты на правильном пути.

— Двести евро! — поразилась Аня. — Нехило!

— Да. Зато действенно. Пришла к ней мертвая, ушла живая.

— И чем же, интересно, она тебя воскресила?

— Сказала: «Если хочешь сохранить семью, прости и терпи. Такое поведение заложено в природе мужчины, и — хочешь не хочешь — он его реализует. А посему делай вид, что ничего не случилось. И не гони его из дома — это должно быть его решение, а ты не вправе распоряжаться чужой жизнью. Выполняй свою работу, свою задачу и жди. Максимум через год гормоны успокоятся, и он вернется». Через год, представляешь?

Я в церковь! А батюшка говорит: «У тебя венчаный брак. Прости и терпи — неси свой крест». «Ну, — думаю, — тысячелетняя мудрость плюс научный подход. Буду терпеть, бороться за свою семью, за своего мужчину, ради себя, ради Машки».

А он на нее и не смотрит, едва парой слов перекинется. А я носки стираю, рубашки глажу, делаю вид, что все в полном порядке, вьюсь вокруг него и так и этак. А он морду от меня воротит, как от назойливой мухи. Домой приходит под утро — трусы поменять, в выходные линяет. И врет, врет, врет. И спит теперь отдельно.

«Да что ж это такое! — думаю. — В тридцать семь лет соломенная вдова! А он свою сучку трахает и в хвост и в гриву, возит ее на нашей машине, Новый год с ней встречает. Меня за все годы ни разу на море не свозил, а эту свою — в Грецию!» В общем, растравила себе душу до нервного срыва. Свекровь моя все глаза выплакала, бьется с ним не на жизнь, а на смерть. «Что ж ты, — говорит, — сынок, делаешь? Сладко тебе там? Так иди! Никто уже не держит!» «Нет, — отвечает, — я еще не принял решения». И все я, я, я!

— А Татьяна Федоровна на твоей стороне?

— Ань, да она извелась вся. Не знаю, как бы я пережила все это и не свихнулась, если бы не моя свекровь. «Я, — говорит, — понять не могу, как эти уроды, разлюбив женщину, перестают любить и своего ребенка?» Ведь в жизни всякое бывает, но сценария-то всего три. Или ты дорожишь семьей и тщательно скрываешь от нее свои загулы — так, что никто не подкопается. Или новые отношения для тебя важнее, и ты уходишь из семьи. Но Алексей выбрал третий вариант — самый подлый: и уйти не уходит, и живет в открытую с другой бабой.

— Может, все-таки боится потерять тебя и Машу?

— Нет, Анька. Просто ему так удобнее. И плевать он хотел на чужие страдания. А потом, если ты помнишь, он же еще не принял решения. А вдруг там все кончится, а он уйти поторопился и теперь останется у разбитого корыта? Частная собственность — великая сила.

— Знаешь, я недавно прочитала интервью с Олегом Басилашвили. Оказывается, он долго не понимал, как играть своего героя Бузыкина в «Осеннем марафоне». А потом его озарило, что это человек интеллигентный и просто не может обидеть ни одну из женщин.

— Ага! И в результате уничтожает обеих. Ну будь же ты мужиком! Прими решение! Нет, ни туда ни сюда. И в этом кошмаре я живу уже восемь месяцев, представляешь? Без мужа, без мужчины, в немыслимом унижении.

— Вер, ну ты сама себе противоречишь. Если это так тяжело — а это ужасно, я знаю! — почему ты сама не уйдешь? Зачем терпишь?

— Знаешь, иногда мне кажется, что именно этого он и добивается. Чтобы мы ушли с Машкой, исчезли из его жизни, а он бы плыл себе дальше, ничего не меняя. Понимаешь? И не надо вить новое гнездо, взваливать на себя все эти хлопоты и заботы. Зачем? Ему и так хорошо.

— Думаешь, хорошо?

— Плохо, конечно. Это же какое здоровье надо иметь, чтобы существовать в таком режиме! Но ведь это он разрушил нашу жизнь, Аня! Обездолил ребенка! Так пусть будет последователен до конца — подаст на развод и уйдет. Неужели еще и это надо взвалить на меня?

— А ты хочешь, чтобы он подал на развод?

— Нет, — помедлив, сказала Вера. — Я все чуда ждала, надеялась, что однажды проснусь, а кошмар закончился. И вот, кажется, дождалась…

— В смысле?..

— Решили мы с Татьяной Федоровной затеять ремонт. Ванная у нас совсем развалилась. Ну и отвлечься немного, вроде как начать новую жизнь. Алексею, конечно, сказали об этом — все-таки угловой жилец, приходит трусы менять. Думали, ему все теперь до лампочки. И вдруг, Анька, происходит с ним таинственная метаморфоза. Как будто подменили его — почти прежний Лешка. Веселый, деятельный, с рабочими воюет, планы строит, все ему хочется. Домой приходит вовремя, со мной-то, конечно, достаточно сдержан, а Машку всю обласкал — звонит ей, целует, такие слова говорит. И знаешь, мы прямо воспряли, словно цветы, распустились навстречу этому солнцу.

Татьяна Федоровна мне говорила, мол, не обольщайся, не может все это так сразу кончиться, одномоментно. Будут, мол, еще рецидивы. Но главное, он старается вырваться от этой заразы, вернуться в семью. И так продолжалось примерно месяц — ремонт идет, он старается, мы возрождаемся к жизни. И тут Машка заболела — простудилась. Ну куда ее держать в разрухе? И переехали мы с ней к моим родителям до полного, так сказать, выздоровления. А Татьяна Федоровна с Алексеем дома остались. Приезжать он к Машке не приезжал — родителей моих стеснялся, рыльце-то в пуху, — но звонил каждый день по пять раз.

И тут наступает ее день рождения — в четверг. Он ее поздравил по телефону и обещал устроить в субботу праздник. «Поправляйся, — говорит, — пойдем все вместе в ресторан, в кино, подарки тебе купим, какие захочешь». А в пятницу исчез. И появился только в воскресенье под вечер. Машка так два дня у телефона и просидела. Всех гоняла. «Не подходите, — говорит, — мне сейчас папа будет звонить». А он даже не поинтересовался, как там его больная дочка себя чувствует, не то чтобы о своих обещаниях вспомнить. И настолько это было дико, невероятно, что я, идеалистка, решила, что случилось с ним что-то страшное. Ну не мог он так обмануть ребенка! Обо мне-то, естественно, и речь не идет. Всех накрутила, перепугала, звонила в милицию, в Москву — в Бюро несчастных случаев, в морг, в ГАИ. Татьяна Федоровна чуть потом коньки не отбросила, когда он наконец объявился.

— А ты?

— Ой, Анька, не спрашивай. Так плакала, так плохо мне было! Лучше, думала, умереть, чем так жить. Ведь поверила, что все кончилось, — и опять…

— А он? Лешка?

— Ну, врать не буду, переживал очень. Прощения у матери просил, говорил, мол, сорвался, но ты не волнуйся, все будет хорошо. Не сказал, правда, кому.

— А у тебя он просил прощения?

— Да плевать он на меня хотел с высокой колокольни! Если его кто и держит, так это мать и Маша. Ну и еще собственное благополучие. Сказал мне: «Не обижайся». И все дела. А свекровь говорит: «Вера! Дай ему последний шанс! Самый последний! Ведь каким он был, когда вырвался из лап этой девки! Будто на волю из тюрьмы вышел, путы сбросил, будто встал после тяжелой болезни. А каким вернулся? Мертвым, несчастным, лица на нем нет. Не знаю я, чем она его держит, эта проклятая, только нет там ему уже ни радости, ни покоя. Приворожила она его, что ли? Но ведь вижу я — пытается он вырваться. Помоги ему, не отталкивай!»

Но видимо, затянуло его по новой. Знаешь, как это бывает после ссоры? Еще слаще. И все началось сначала. Чувствую — конец, не могу больше. Добил он меня. Будто хребет переломил. И вот корчусь я у его ног в слезах и крови, а ему и дела нет никакого. И чем больше я корчусь, тем ему веселее.

А самое ужасное во всем этом, что рухнули все мои опоры. Смотрю на себя в зеркало — Господи! Кто эта зареванная дура с распухшими глазами? Что это у нее написано на лбу? «Никому я не нужна». Свекровь плачет, за руки хватает. «Все, — говорит, — у тебя еще будет!» «Нет, — думаю, — ничего у меня уже не будет. Ничего и никогда». На работе все завалила, собой не занимаюсь, зарядку не делаю, до того ли мне? Семью свою спасаю, любовь. А нет ее, любви-то, вся вышла. И семьи тоже нет. Осталась уродливая конструкция, которую надо немедленно доломать, чтобы Маша не подумала, что вот это и есть модель отношений между мужчиной и женщиной. Понимаешь? Не должен ребенок видеть, как безжалостно отец унижает его мать. Особенно девочка. А иначе и ее постигнет та же участь.

— Вер, а я вот прочитала в одном журнале, что кризис среднего возраста надо пережить, как детскую болезнь. А у Лешки, похоже, именно кризис, а не большая и светлая любовь, как ты думаешь. Оттолкнешь его, и он поневоле качнется в сторону этой щуки.

— Да что же это за кризис такой?!

— Ну там написано, что человек, мужчина, в этом возрасте испытывает неудовлетворенность своей жизнью, семьей, окружением и пытается избавиться от этого чувства не внутри себя, а разрушая все старые отношения и связи. Подожди, пока он выздоровеет, и все у вас наладится.

— Из твоих уст это звучит особенно убедительно, — съязвила Вера. — Что же ты сама-то своего Артема выгнала?

— У меня другой случай. С точностью до наоборот. Это я его увела от Зои. А теперь он вырвался и вернулся.

8

ЗОЯ

Теперь ей казалось, что она действительно всю жизнь любила Артема. Не только сейчас, но и в те далекие школьные годы. И шла за него замуж по этой самой большой и светлой любви. И только нелепая случайность расстроила их свадьбу, помешала создать полноценную семью, родить ребенка. И если бы не Анька, так подло воспользовавшаяся трагической, по сути, ситуацией, они с Артемом непременно бы поженились. Ну может, и не в тот злосчастный день, а чуть позже. Какая разница? И жили бы счастливо. И не было бы тех сумрачных, тягучих лет, безрадостных и беспросветных, как долгое тюремное заключение безвинного — безвинного! — человека.

Господи! Лучшие годы! Рядом с подобием мужчины. Почему она сразу не ушла, не убежала без оглядки? Что ее удерживало все это выпавшее из жизни время? Ее жизни, такой неповторимой и короткой! Инертность? Сострадание? К кому?! И как могла мать, умная, взрослая женщина, позволить ей, своей единственной дочери, так исковеркать свою судьбу? Да она должна была криком кричать, бить в колокола, трупом лечь у порога, но удержать ее от опрометчивого, губительного шага! Можно понять такое бездействие? А простить? Никогда!

А Кира Владимировна? Хладнокровно принесла ее в жертву собственному больному ребенку. Как будто она игрушка, призванная скрасить его убогое существование. А она живая! Живая! Чистая была, наивная и сломленная горем — вероломством лучшей подруги, утащившей ее жениха прямо от свадебного стола. Да, она тогда прислонилась к дружескому мужскому плечу (думала, что к мужскому), чтобы выдержать внезапно свалившуюся беду, не упасть, не сойти с ума. И будущая свекровь хладнокровно воспользовалась ее беспомощным состоянием. А должна была предостеречь, остановить, сказать ей: «Зоя, мой сын неизлечимо болен. Ты еще молодая — встретишь свое счастье. Не губи себя, девочка». Но нет! Толкнула на погибель, на заклание, на алтарь своему сумасшедшему божку! А теперь льет лицемерные слезы: «Не забывай нас!» А разве это можно забыть? А простить? Никогда!

Конечно, она читала, что не стоит тащить за собой по жизни шлейф былых непрощенных обид, тем самым продлевая неприятности во времени и пространстве. Но она не будет подставлять вторую щеку под удары судьбы. О нет! Не на ту напали. Она выучит назубок свои жизненные уроки и станет отличницей, первой ученицей.

«Цель оправдывает средства», сказал кто-то умный. И не важно кто. Потому что он абсолютно прав. В чем состояла цель ее матери? Спихнуть дочку замуж и тем самым развязать себе руки. И ведь все равно, за кого выдать — не получилось за нормального, иди за дебила. Вон как ей не понравилось, когда она — родная дочь, оставшаяся вдовой! — вернулась обратно. Аж вся скривилась.

А чего хотела Кира Владимировна? Пристроить этого самого дебила в надежные женские руки, создав ему тем самым иллюзию нормальной человеческой жизни за счет чужой загубленной судьбы. А кого это волнует? Главное, чтобы родную кровинушку сытно кормили, сладко поили, обстирывали и ублажали. А в этом, последнем, надо сказать, кровинушка была весьма изобретательна и чудовищно ненасытна. Вспоминая об этом, Зоя всякий раз вздрагивала от отвращения.

Зачем она терпела столько лет? Зачем?! А если бы он не повесился на люстре, спасаясь от злобных теней своего астрального мира? Так бы они и жили до сих пор, как шерочка с машерочкой? Господи! Сколько ей осталось, если бабий век — сорок лет? Три года?! А потом? Одинокая старость, дряблая кожа, обвисшая грудь? И старушка мать, которая смотрит на нее как на олицетворение вселенского зла? А что она такого сделала? Что?! Не убила, не ограбила — выбежала навстречу человеку, которого любила всю жизнь, а потом их метнул друг к другу порыв такой сокрушительной силы, что противостоять ему было просто немыслимо.

Она ни о чем его не просила, не ставила условий, отлично понимая, что рано ей еще утверждаться в собственных зыбких правах. И каждый раз, провожая Артема, ужасалась, что больше он не придет, не вернется. Но он возвращался снова и снова. И Зоя, распахивая дверь, вся озарялась изумленно-восторженным светом. И любила его истово. И смотрела лучисто. И заливисто смеялась. И внимала ему, как оракулу.

А на душе было муторно. Словно стянула украдкой кусок у зазевавшегося сотрапезника, а соседи заметили и смотрели теперь осуждающе-недоуменно. А в чем, собственно, ее вина? «Не виноватая я, он сам пришел!» Сам пришел, сам ушел, справив нехитрую мужскую нужду. Но неведомая слепая сила раз за разом влекла его к ней, сминая волю. И это все, на что она может рассчитывать?

Сколько времени многомудрые ученые мужи отпускают на игру гормонов? От трех месяцев до года? А что потом? С каким счетом закончится эта игра? И главное, в чью пользу? Чем она сможет удержать его после? Собачьей преданностью? Кулинарными изысками? Африканскими страстями? Ребенком?

Мысль о ребенке пронзала заманчивой болью. Это был ее последний шанс стать матерью. Самый последний. Больше не будет. Это она понимала с отчетливой ясностью — сейчас или никогда. Никогда уже она не родит себе крохотную девочку или упрямого толстого мальчишку. Не для того, чтобы удержать Артема, а для себя, для души, для жизни, для старости, для оправдания своего существования на земле.

Но ведь она еще не жила толком, не насладилась нежданной свободой, нечаянно обретенным покоем. И опять наденет на шею хомут? Пусть желанный, необходимый, но ведь хомут? Маленький божок свяжет ее по рукам и ногам, поработит, завладеет временем, помыслами и деньгами, подчинит себе всю ее жизнь. Готова она к этому?

Ну допустим, готова. А Артем? Предполагаемый отец этого самого карапуза? Увы и ах! Лишь однажды, в тот самый первый вечер, подхваченный сумасшедшим порывом, он потерял осторожность. А теперь, неизменно успевая прерваться, изливал свое семя ей на живот, хотя она, задыхаясь и удерживая его в себе, шептала: «Не бойся, не бойся!» Но он боялся.

А Зоя ладошкой собирала пахучую липкую сперму и наносила себе на лицо, особенно на лоб, где в последнее время предательски обозначились тонкие бороздки морщинок. Лицо стягивало тугой блестящей корочкой. И ей казалось, что кожа под живительной маской становилась молодой и упругой.

Артем смеялся над этими ее косметическими ухищрениями, шутил насчет безотходного производства, и она, дурачась, пыталась мазнуть его по щеке испачканной ладошкой. Он яростно отбивался, перехватывая ее руку, и вся эта веселая возня неизменно заканчивалась производством еще одной порции ценного молодильного сырья.

Зоя в собственной душе особенно не копалась. Все было ясно и так. Новые яркие ощущения всегда превосходят старые, потерявшие остроту чувства, и поэтому каждая последующая любовь неизменно кажется сильнее и значительнее предыдущей. Больше всего ей бы хотелось обмануться насчет Артема, но она не могла себе этого позволить, вновь и вновь препарируя безжалостную правду.

Правда распадалась на три части. Во-первых, Артем берет реванш за тот жестокий удар, который она когда-то нанесла его самолюбию. Во-вторых, он хочет ее, но не любит, а значит, угасшее со временем желание положит конец их романтическим отношениям. В-третьих, он никогда не уйдет из семьи, потому что ложно понятое чувство долга заставит его, предавая жену и дочку, хранить им видимость верности. И гордиться при этом своим благородством. Ну как же! Наступил на горло собственной песне, но зато не разрушил семью — ячейку общества. А какому обществу нужна ячейка, построенная на лжи?

Нужно было что-то делать, переломить ситуацию. Но как, как? Не сидеть дома, томясь ожиданием и мучаясь сомнениями — придет — не придет — под недовольное брюзжание матери. Найти работу, расширить круг общения, чем-то увлечься, организовать свой досуг — стать независимой, интересной. А главное, избавиться от унизительного статуса подружки на час.

Но все это были слова, слова, слова, усыпляющие, подогревающие осознание того, что скоро все волшебным образом изменится и начнется новая, прекрасная, настоящая жизнь. И это в ее силах, в ее власти. И даже если без Артема, все равно она выдюжит, выстоит и будет счастлива. Но пока он еще не ушел, пока еще возвращался снова и снова. И каждый раз был как последний.

В тот вечер все казалось обычным. Ольга Петровна ушла на сутки. Артем толкнул предусмотрительно не запертую дверь и очутился в объятиях Зои — неизменный сценарий его коротких визитов. Как говорится, пришел, увидел, победил и был таков.

Ненасытная зависимость от жаркого Зоиного лона тяготила его чрезвычайно, но как тяжелый наркотик вошла в кровь, включилась в обмен и каждый раз в сутки через трое, когда Ольга Петровна уходила на дежурство в больницу, неодолимо влекла к чужой, предусмотрительно не запертой двери. А насытившись, отпускала. Ненадолго. Оба это знали.

Но когда он вернулся к ней в тот же вечер с огромной дорожной сумкой, Зоя, открыв дверь, потрясенно застыла на пороге, не в силах двинуться с места и глупо улыбаясь.

— «Я к вам пришел навеки поселиться, — натянуто произнес Артем заготовленную заранее фразу. — Надеюсь я найти у вас приют…»

И сердце забилось в груди пойманной птицей. И стало неловко, и странно, и страшно.

9

АННА

Как-то она все-таки уснула, словно провалилась в черную бездонную пропасть или в беспамятство. А потом вдруг очнулась, открыла глаза и уставилась в безмолвную ночную пустоту за окном.

«Не смотри долго в бездну, — вспомнилась зловещая фраза, — потому что иначе бездна посмотрит на тебя».

«Как страшно, — подумала Аня. — Господи, как страшно!»

Она уткнулась лицом в подушку Артема, вдохнула едва уловимый знакомый запах и беззвучно заплакала.

Утром Аня отвела Стасю в школу, старательно избегая ее вопрошающего испуганного взгляда и только вымученно улыбаясь в ответ. Потом забежала на работу — собиралась на минутку, а получилось почти на час. И пошла к бабушке в Ильинку, той самой дорогой, на которой когда-то догнала Артема.

Аня еще издали заметила Ба. Та шла ей навстречу в кокетливой шляпке и белых хипповых брючках. И сердце сжалось от любви и ужаса неизбежной скорой разлуки. Хотя в свои восемьдесят пять Ба так и не превратилась в классическую старушку, не утратила ни женской привлекательности, ни вкуса и жажды жизни. А какая была красавица! «В те годы», как она говорила. Зеленоглазая блондинка с роскошной грудью и великолепными зубами. Талантливая журналистка, умная, веселая, заводная. Как неумолимо и безжалостно время…

Они были очень близки с бабушкой и очень похожи. «Заединщицы» — звал их отец. Существовала между ними очень прочная, глубинная связь, почти мистическая. Обе родились в год Тигра, в апреле. Но бабушка 19-го числа, а Аня 22-го.[2] «Эх ты, — шутила бабушка, — предпочла мне Владимира Ильича».

Аня и на свет-то появилась благодаря своей бабушке. Мама, тогда еще студентка, выскочив замуж, сразу забеременела и всерьез собралась делать аборт, не готовая к взрослой ответственной жизни. Но Ба встала насмерть и отстояла ее, Анино, право на существование.

Так или иначе, но, когда ей было трудно, горько и одиноко, Аня шла не к отцу с матерью, а именно к ней и всегда находила понимание, поддержку и любовь. И сегодня, в черный час своей жизни, она тоже пришла сюда, к своей Ба.

— Анька! Ты что здесь делаешь? — изумилась Ба, чуть не уткнувшись носом ей в плечо. И Аня вновь с горечью отметила, какая она стала сухонькая и беззащитная. — А я иду, задумалась о своем, о девичьем, ничего вокруг не вижу.

— В гости к тебе пришла.

— А что же не позвонила? Еще чуть-чуть, и разошлись бы мы как в море корабли — могла бы и замок поцеловать. Я в Москву собралась, в гости к Ляльке Васильевой. Она старую квартиру продала, новую купила. Надо обмыть.

— Ну поезжай. Я тебя до станции провожу.

— Да куда ж я теперь поеду, когда у меня у самой гостья дорогая? Мы ее по телефону предупредим, чтоб не ждала. Еще встретимся — вся жизнь впереди.

Она пытливо всмотрелась в Анино лицо, и та печально подтвердила ее догадку:

— Беда, бабуля.

— Да я уж вижу. Погоди, только чайник поставлю, и все мне расскажешь. А то, может, винца выпьем?

— А водка у тебя есть?

— А как же!

— Давай по рюмочке?..

Ба слушала молча, построжав лицом, и смотрела отрешенно, то ли сквозь Аню, то ли в глубь себя, не перебивала, не отвлекала вопросами.

— А ведь это ты мою карму отрабатываешь, — горестно сказала она, когда Аня наконец замолчала. — Вот и дождалась…

— В каком смысле?

— В самом прямом. Я нагрешила, а ты отрабатываешь. Закон жизни. Дети за отцов отвечают. Ты помни об этом, Аня. Ты, быть может, и в мир-то для того была призвана, чтобы грехи мои искупить.

— Я не понимаю…

— А я тебе объясню…

Ба помолчала, словно собираясь с силами, коротко взглянула на Аню и продолжила:

— Я за твоего деда по большой любви вышла. Девки за него насмерть бились. Красавец был, футболист. За «Крылья Советов» играл. Его даже на фронт не отправили, сберегли как ценного нападающего. Он тогда в МАИ учился, а я в МГУ, на филфаке. Сложный он был человек, ты помнишь. Но личность — этого у него не отнять. Во многом мы с ним не совпадали, однако худо-бедно, а пятьдесят два года вместе прожили. И уход его был для меня жестоким ударом. Думала, не перенесу. Но как видишь, перенесла и дальше живу.

— Дедушка умер. Он тебя не предавал.

— Он — нет. А у мамы моей, твоей прабабушки, было две сестры. Среднюю звали Вера. Отчаянная была девица. В женском «Батальоне смерти» Зимний от большевиков защищала. Потом, правда, сменила идеологию, перешла на сторону революционного народа. Каким-то чудом в репрессиях уцелела, вышла замуж за большого партийного деятеля и уехала с ним в Таджикистан пробуждать Восток от тысячелетнего сна. Так и прожила там всю свою жизнь. Детей у них не было.

А младшую сестру звали Люба. Очень мне был близкий человек. И она меня любила. Работала она гримером на «Мосфильме». Замужем была за актером средней руки, родила от него двух дочек — Валю и Люсю, моих двоюродных сестер. С актером своим развелась, не помню уже, по какой причине, но на отсутствие мужского внимания не жаловалась — очень эффектная была женщина.

Люсина судьба сложилась счастливо. А у Вали как-то все не задалось с самого начала. Первый брак развалился — осталась она с маленьким сыном. Потом вышла замуж вторично за известного тогда кинооператора Владимира Пустовойтова. Интересный был человек, красивый, сильный. Снимал документальное кино. Весь мир объездил. Увлекался подводным плаванием. Борьку ее усыновил.

И вот однажды приехала я к ним в гости, почему-то одна, без твоего дедушки. Не помню уже, конечно, по какому поводу собралась вечеринка. А было мне тогда тридцать семь лет, вот как тебе сейчас. Странно, правда? А ему, Володе, тридцать четыре. На три года был он меня моложе.

Не знаю, как все у нас получилось. И в мыслях я ничего подобного не держала. Да и он, я думаю, тоже. Пригласил он меня на танец, и вдруг словно искра между нами проскочила. Стрела Амура. Банально, но точнее не скажешь.

Сорок восемь лет прошло с того дня. Ты можешь представить себе эту пропасть, Анька? Сорок восемь лет! Целая вечность. А все помню, как будто это вчера было, — встретились глазами и узнали друг друга. Нашли.

И началась у нас большая любовь, просто сумасшедшая. Встречались мы здесь, у моей подруги. Называли это «наши праздники». А в перерывах письма друг другу писали на Главпочтамт, «до востребования». Ах, что это были за письма! Сгустки страсти. Вот на них-то мы и погорели. Вернее, он. Жена нашла, Валя. Он отрицать ничего не стал — да и что тут можно было отрицать, в такой ситуации? — собрал вещи и ушел к своей маме. Ничего себе не взял, все им оставил. Настоящий был мужик. Без этой рабской дрожи перед частной собственностью.

Я его потом спросила: «Зачем же ты держал эти письма дома?» А он ответил, что не мог их уничтожить, просто не мог. А может, сам того не сознавая, судьбу провоцировал. Ведь такая двойственность — штука нелегкая. Разве что для циников. А он циником никогда не был.

Ну вот. А летом мы с ним в отпуск ездили на море. Один раз — не знаю, как он только меня уговорил! — на мотоцикле из Москвы до Богом забытого поселка где-то под Судаком. Можешь себе представить? Снимали комнату у одной хохлушки, а она нас потрясающими варениками кормила. Райское было местечко — ведро персиков стоило пять копеек. И каких персиков! И мы с Володей, как Адам и Ева, — море, солнце, персики и любовь…

Он, когда от Вали ушел, стал меня замуж звать. И я, ты знаешь, сильно к этому склонялась, но решиться никак не могла.

И продолжалась эта наша сумасшедшая любовь три года. Помню, когда мне сорок лет исполнилось, он сказал: «Сорок лет тебе шандарахнуло!» А я еще подумала, врут, мол, сорок лет — бабий век. Никогда я еще так ярко не жила, не чувствовала. Вот тут-то все и кончилось.

Приехала я как-то к нему в Москву, и на «Маяковке» — представляешь, в многомиллионном городе! — мы нос к носу столкнулись с братом твоего дедушки. Мне бы сделать вид, что ничего особенного не происходит. Мало ли, с кем я могу идти — случайная встреча, деловое свидание. Тем более что отношения у нас с деверем были перпендикулярные. А я растерялась и сдуру попросила его никому ничего не рассказывать. Ну и он, естественно, тут же настучал.

Дедушка твой на меня наехал. Я, конечно, все отрицала. Но это был час икс — время принимать решение. И я поняла, что уйти не смогу, останусь с мужем.

— Почему?

— Не знаю. Жили мы с ним не очень сладко. И Володю я действительно любила. И маме твоей было уже на ту пору пятнадцать лет. Но дом, семья, вся эта совокупность привычек, чувств и обязательств… И знаешь, что еще меня подкупило? Я бы даже сказала, потрясло? Дед твой был человек суровый, и по логике вещей реакция ожидалась только одна — выставить меня за порог с моим затянувшимся адюльтером. А он не сделал этого — замкнулся и в сторону отошел, предоставил мне самой принимать решение. И я поняла — он боится меня потерять.

Так или иначе, вариантов было только два. Собрать вещички и уехать к Володе или немедленно порвать с ним всяческие отношения. Раз и навсегда. Тертиум нон датур — третьего не дано. И я выбрала второй вариант.

С дедом твоим мы потом еще долго существовали параллельно. Но потом все как-то сгладилось, забылось. Тридцать шесть лет после этого мы с ним прожили, но до конца он так и не смог меня простить. Время от времени попрекал под горячую руку.

— А Володя? Он не пытался тебя вернуть?

— Пытался, конечно. Писал мне, я не отвечала.

— А потом?

— А потом он… застрелился. — Она подняла голову и посмотрела Ане прямо в глаза.

— О Господи! — ахнула та. — И ты считаешь?..

— И я считаю, что тебя позвали в этот мир искупить мое зло.

— И что же мне теперь делать, Ба?

— Да ведь ты уже, собственно говоря, все сделала — выгнала Артема. Передала Зойке из рук в руки со всеми потрохами. Теперь у тебя одна задача — сохранить достоинство. А там уж куда кривая вывезет…

— А куда она вывезет?

— Ну я ведь пока не знаю, чего ты хочешь.

— Я хочу, чтобы он вернулся. Но никогда сама не попрошу его об этом.

10

ВЕРА

Вера вошла в квартиру и услышала мамин голос:

— Все, больше не могу! Хочет Верка ждать, пока он нагуляется со своей кралей, пусть ждет. Не такой уж он хороший зять, муж и отец, чтобы класть на него последнее здоровье и так убиваться. А что касается Машки, то еще неизвестно, что лучше — жить без отца или с таким отцом, который приходит ночью от другой бабы, ложится к ее матери и пихает ее мордой в стенку. Она мне рассказывала…

— Да они уже и не спят вместе, — горько сказала свекровь.

Надо было или уйти, или заявить о своем присутствии, но Вера, секунду поколебавшись, осторожно прикрыла дверь и присела на низенькую скамеечку для обуви.

— Ведь это же немыслимо, Таня, так издеваться над женщиной! Над женой, матерью своего ребенка! Я понимаю, в жизни всякое бывает. Но если мужчине дорога семья, он тщательно скроет свои интрижки, а если новая зазноба дороже — уйдет к ней. Но чтобы вот так откровенно жить с другой бабой и таскаться домой менять рубашки, которые Верка-дура ему стирает, — это же просто неслыханная наглость, жестокость какая-то патологическая! Если уж у тебя такая большая любовь, что ты не можешь с собой совладать…

— Да какая там любовь, Света! Одна неприкрытая похоть. Он мне, когда про нее сознался, думаешь, говорил, какая она хорошая, нежная, ласковая, какая хозяйка замечательная? Какие у нее глазки, ручки-штучки необыкновенные? Не-ет! Он мне про то рассказывал, какая у нее квартира шикарная, да у бабушки еще одна, да у отчима. «Что ж ты, — говорю, — у нас тут маешься угловым жильцом? Живи с любимой — площадь позволяет». «Нет, — отвечает, — я к чужим людям примаком не пойду. Мне, — говорит, — ее мать предлагает половину суммы, чтобы мы свою квартиру построили. Но я ни с кем не хочу делить свою частную собственность». Ты понимаешь? Это он на самом пике отношений уже прогнозирует будущий разрыв!

Я говорю: «А мы-то почему должны страдать от твоей неприкрытой гульбы?! Снимайте тогда квартиру, если уж такая тяга неодолимая». «Зачем же, — отвечает, — я буду деньги на ветер бросать? И вообще, я еще ничего не решил и уходить никуда не собираюсь». «А жить-то, — кричу, — дальше ты как собираешься?! Нас-то, дочку свою пожалей хоть немного!» Молчит!

Вот такой, Света, урод у меня сыночек. «Я, — говорит, — наверное, карму отцовскую отрабатываю». «Да отец-то, — говорю, — сразу меня убил, не мучил, не резал кусочками по живому. А твою карму кто отработает, такую безобразную? Дочка твоя несчастная? Или тебе теперь на все наплевать? Ну смотри, — сказала я ему, — уйдешь из семьи — ни тебя, ни твою вертихвостку, ни детей твоих новых видеть не желаю! На порог не пущу! А если приведешь — сама уйду!» «Да, — говорит, — это я знаю». Но видно, плевать ему на меня с высокой колокольни.

Вот, Света, на старости лет одна я останусь. Вы теперь от меня отвернетесь. Зачем я вам сдамся, мать предателя? Перенесете на меня свою ненависть — и ты, и Вера, и Ма-ашенька… — заплакала свекровь.

— Таня, Таня, успокойся! — заволновалась мама. — Ты и всегда-то мне была дорога, с первого дня, а теперь и вовсе родной человек, ближе сестры. На смертном одре не забуду, как ты мою дочку поддержала в трудную минуту. Другая бы встала на сторону сына…

— Да как же мне встать на его сторону, если он ведет себя как последний подлец? «Прими, — говорю, — наконец, мужское решение! Уйди или останься, но не болтайся туда-сюда, словно дерьмо в проруби!» «Хорошо, — говорит, — я подумаю». А чем он сейчас думает, нам известно. Хреном он своим думает, скотина.

— Тань, — заставила себя Светлана Аркадьевна соблюсти объективность. — Алексей, конечно, ведет себя непорядочно. Но вот эта его… девочка? Может, она действительно любит?

— Девочка! — взвилась Татьяна Федоровна. — Да она забыла, когда девочкой-то была в последний раз! — Она помолчала и, понизив зачем-то голос, призналась: — Я ведь звонила ей, Света.

— Да ты что? — ахнула та. — Зачем?

— Да тоже вот вроде тебя извелась вся насчет любви-то. А вдруг, думаю, чистая, нежная, полюбила, голову потеряла, а я препятствую? Скажет мне: «Я люблю вашего сына. Жить без него не могу. Знаю, что у него семья, дочка, мучаюсь. Но что же мне делать? Вот вы, взрослая, мудрая женщина, подскажите мне, научите. Нет мне без него жизни». И что я на это отвечу? Ни-че-го! Разве ж против этого возразишь? И все! Аллес капут! Полный абзац.

Еще очень я боялась голос ее услышать. Тоже ведь большое дело. Иная только рот откроет — заворожит. Но опасения мои, Света, не оправдались. И голос у нее оказался нахальный, а любовь там и рядом не валялась. Я ей представилась, хочу, мол, понять, что вас связывает с моим сыном. «Вот вы, — говорит, — у своего сына и спрашивайте. А я с вами вообще разговаривать не собираюсь». И трубку бросила. Вот тебе и вся любовь.

И знаешь, Света, что я тебе скажу? Верке в этой мутной воде ловить нечего. Не отпустит его проклятая баба, пока своего не добьется, или другого найдет, покруче нашего, или надоест он ей хуже горькой редьки своей инфантильностью. Да и стоит ли он ее слез?

— Любит она его…

— Сегодня его, завтра другого. Мужика ей надо найти хорошего, вот что. Сразу все слезы высохнут.

— Да где же его найти-то, хорошего?

— Да хоть какого! Лишь бы хрен стоял и деньги были. Чтоб отошла она душой, встряхнулась. Чтоб отвлеклась от мрачных мыслей и женщиной себя почувствовала. Не брошенной, а желанной. Клин, как говорится, клином вышибают, то бишь хреном в нашем случае…

Вера поднялась со скамеечки и вышла из квартиры, осторожно прикрыв за собой дверь.

«Никого мне не надо, — думала она, шагая по вечернему бульвару к кинотеатру „Звездный“. — Никого и ничего. Только Лешку. Или я по инерции за него цепляюсь? Потому что пренебрег и отталкивает?»

В кармане завозился, зачирикал мобильный.

— Ты где? — недовольно спросила Машка.

— Иду домой, — развернулась Вера. — А ты где?

— А я уже дома.

— А где была?

— Гуляла с Дашей Кузнецовой.

* * *

Спали они теперь вместе на широком и жестком диване. Лежали, прижавшись друг к другу: Машка, нежно окутанная своим детским счастьем, и Вера, тяжело придавленная своим женским горем.

— Мусенька, ты не спишь? — сонно спросила Машка, чутко улавливая настроение матери.

— Еще нет.

— А почему?

— Слушаю тишину.

— А разве тишину можно слышать?

— Конечно.

Машка затихла, старательно прислушиваясь, и удивленно заметила:

— Ой! Она звенит!

— Это течет время.

— А чем же оно шумит, время?

— Минутки ссыпаются в Вечность и шуршат…

11

АРТЕМ

— Осуждаете меня, Ольга Петровна?

— Да я, Артем, давно уже никого не осуждаю, все больше диву даюсь.

— И чему удивляетесь?

— Да вот, думаю, насколько же инстинкты сильнее разума. Смотришь, вроде умный человек, ответственный, а занюхался — и рванул за девкой, как кобель за пустующей сучкой, не разбирая дороги. А что там сзади — крики, слезы, изломанные судьбы, — ему и дела нет. Одна забота — догнать и спариться.

— На меня намекаете?

— Догадливый, — усмехнулась Ольга Петровна. — Только мне намекать без надобности. Нам, надеюсь, с тобой детей не крестить, а потому я тебе прямо скажу — не дело ты делаешь.

— Каждый человек имеет право…

— Конечно, — согласилась Ольга Петровна. — Имеет каждый, может не всякий. Боюсь, мы с тобой о разных правах разговариваем. Если ты об Ане, так это не твой случай. Ведь ты же не любишь Зою… — Она пытливо на него посмотрела.

Артем молчал.

— Ну вот тебе и ответ. Красноречивее всяких слов. А я своей дочери такого счастья не желаю. Хотя кто ж меня спросит… Зойка много в своей жизни намудрила. Но сюда она тебя за руку не тянула, это я точно знаю. Ты сам пришел. Что уж у вас там с Аней приключилось, мне неведомо. А только сделал ты это ей назло. Под влиянием минуты.

…Молчишь? Значит, правильно я угадала. А ты думал, она узнает, что муж у нее под носом к соседке бегает, и до земли тебе поклонится? А ты еще и обиделся, по своей, по мужской логике. Не поняли тебя, как же! А чего ж к родителям не пошел? Стыдно стало свой блуд на поверхность выносить? А перед Аней не стыдно? Перед дочкой своей? Большая уж, все понимает. Когда вы с ней на лестнице встречаетесь, ты ей что говоришь? «Здравствуй, Стася! Как дела?» И дальше идешь? А она тебе вслед смотрит и замирает от ужаса?

Господи! Я-то не знаю, куда глаза девать перед соседями! А вам, кобелям, все хрен по деревне. Я Зойку свою не оправдываю, но ты ведь и ее предаешь. Потому что бросишь, когда наиграешься. Разве нет? И что тогда? Обратно к Ане вернешься? А если не примет? Так и будешь скакать, как мячик для пинг-понга? Одна ударила — к другой полетел, другая выставила — к первой вернулся?

Ты уж извини, Тема, за откровенность. Но мы с тобой теперь в одном доме живем. А я человек прямой, говорю, что думаю. Правды никто не любит…

«А пошла бы ты со своей правдой куда подальше», — вяло подумал Артем.

Зоя ушла в парикмахерскую. Именно сегодня надо было это сделать, в субботу. Сидит дома, мается от безделья, на неделе времени не нашла. Оставила его слушать проповеди старой грымзы, своей мамаши. Которая во всем права. Во всем, от начала до конца…

Стало быть, мальчик для битья? Или как там она его назвала? Мячик для пинг-понга? В самую точку! И каким же будет следующий сет? Он вернется к Ане с Зоиной подачи? Поддачи…

Как же он вляпался в это дерьмо? Нормальный вроде мужик в тридцать семь лет, как прыщавый подросток, разрушил по дури всю свою жизнь. Ладно свою! Жизнь самых близких, единственно дорогих ему людей.

Таких, как он сейчас, отец с презрением называл п… страдальцами.

— Просто ты никогда не попадал в подобные ситуации, — подначивала гордая его верностью мама. — Когда внезапно вспыхнувшее чувство…

— Я попадал в любые ситуации, — горячился отец. — Но сознательно избегал их развития. Пресекал на корню! И уж точно не искал сам. Потому что, один раз женившись, взял на себя ответственность за свою семью. За вот эту доверившуюся мне женщину и своего ребенка. И ты это знаешь!

— Я знаю, знаю, — вздыхала мама. — Но жизнь такая сложная…

— Да, — соглашался отец. — Жизнь — штука непростая. Но в любых обстоятельствах оставляет шанс быть человеком, а не бессмысленной скотиной.

Вот потому Артем и не поехал тогда к родителям. Знал, что отец не поймет и не примет заблудшего сына. Да он бы и сам не стал навешивать на них свои проблемы. Но были же другие варианты — снять номер в гостинице или комнату в коммуналке, пожить у приятеля. Да хоть в машине переночевать! Прийти в себя, принять решение на трезвую голову. Но нет! Охваченный тупой яростью, он помчался к Зое, в эту чужую для него квартиру, где все его отторгает — и чересчур проницательная мамаша с вечно недовольным лицом, и не принадлежащие ему вещи, и незнакомые запахи и звуки другой, ненужной ему жизни. И эта очевидная пошлость адюльтера, и дикость сосуществования в замкнутом пространстве подъезда с любовницей, женой и маленькой дочкой!

Он очень скучал по Стасе. По ее сонному утреннему личику. По тонким ручкам, так крепко обнимавшим его, когда он возвращался с работы. По заливистому, безудержному смеху. По нижней губке, горестно дрожащей, когда она пыталась удержать слезы. Однажды ночью он закричал, увидев во сне ее неудержимо ускользающий силуэт. И Зоя, растолкав, заставила его заняться сексом и расценила неожиданную для обоих грубость как необузданную страсть и пылкость, но это были совсем другие чувства.

А вот повидаться с дочкой он не мог, и даже деньги клал в почтовый ящик, и возвращался как можно позже, чтобы избежать случайной, пугающей до одури встречи.

И в парикмахерскую Зоя сегодня ушла не случайно, а потому что утром в постели он назвал ее Анькой. Почувствовал в паху горячую ищущую руку и, выплывая из тающего сонного тумана, рванул к себе родное податливое тело так жадно, так отчаянно и прошептал, задохнувшись:

— Анька!

И тут же все вспомнил, открыл глаза и увидел кривую Зоину усмешку. Он, конечно, попробовал загладить оплошность, но не слишком преуспел в своих стараниях.

Зоя металась по квартире, как тигрица в клетке, шарахала дверями, потом сломала ноготь, устроила из этого трагедию вселенского масштаба и умчалась в парикмахерскую — наращивать новый. Он не любил эти хищные когти непомерной длины, нелепые, уродливые, самим фактом своего существования отметавшие даже намек на физическую работу, как долгие рукава старинных боярских кафтанов. Впрочем, Зоя физической работой себя не утруждала, отдав на откуп Ольге Петровне неблагодарные домашние хлопоты. И та, аки пчела, с утра до вечера крутилась, обслуживая свою великовозрастную дочь и ее неожиданного бойфренда.

А запретный плод, став дозволенным, мгновенно утратил сладость. Зоя это чувствовала, злилась, страдала — он раздражался. Она плакала — он был равнодушен. То вдруг жалел ее, то ненавидел и даже испытывал гадливое отвращение к ее лону, объятиям и поцелуям.

Надо было немедленно уйти отсюда, пока его не затянуло, не засосало чужое болото. Объясниться с Зоей и уйти. Конечно, это совсем непросто, вот так прямо сказать человеку в глаза: «Я не люблю тебя, Зоя. Это была ошибка. Прости, я ухожу». Гораздо легче собрать вещички и исчезнуть, слинять по принципу «а был ли мальчик?». Или на худой конец оставить записку. Но было в этом что-то сучье, подленькое, не мужское.

Значит, оставалась только одна возможность сохранить хотя бы каплю достоинства — объясниться. Но как воспримет его благородную честность Зоя? Зарыдает, забьется в истерике или тихо заплачет? Вцепится в него с отчаянным бабьим криком «Не пущу!»? Или молча посмотрит, как перепуганный насмерть несчастный ребенок, и он потом будет жить с этим страшным взглядом в душе? Оскорбит, обидит, обольет презрением? «Или вмажет промеж рогов мороженым мясом?» — усмехнулся Артем.

А разве у него есть рога? Мысль о возможной Аниной (именно Аниной!) измене показалась такой чудовищно дикой, что его передернуло. Хотя о какой измене может идти речь? Кому она должна хранить верность? Бывшему мужу, который тайно отодрал ее подругу, а теперь делает это открыто? Ушел из дома, ушел из жизни и украдкой кладет деньги в почтовый ящик? И при этом еще чувствует себя оскорбленной невинностью. Ну как же? Мясом его ударили промеж рогов…

То, что его Аньку может тронуть какой-то козел, казалось таким непереносимым унижением, что хотелось завыть от бессильной ярости и боли, словно это его самого «опустили», растоптав достоинство и гордость. Он мучительно ревновал ее к мифическому сопернику и понимал, что вчистую проиграл эту битву, заведомо уступив победу.

Он даже не жаждал обладать ею физически, просто хотел, чтобы она была рядом. Жужжала над ухом, подавая ужин, и сердилась, что опять он ее не слушает. Возилась на кухне, часами болтала по телефону, виновато поглядывая в его сторону. Гладила его рубашки, смешно поджимая от усердия губы. Читала свои глупые книжки, накручивая на палец короткую темную прядку. Чесала ему на ночь спину, плела Стаське тонкие косички…

И эта тоска по дому не отпускала его ни днем ни ночью, как мучительная гастритная тошнота. Смертельная тоска по родному углу, своей теплой норе, берлоге, навеки утраченному насиженному гнезду. По этому светлому раю, который он так безрассудно покинул, и уже никогда сюда не вернется. Потому что и сам не посмеет, и Анька не пустит — не простит. И пропасть, пролегшая между ними, с каждым часом его неправедной жизни с Зоей становилась все шире и глубже — не одолеть.

12

АННА

Аня вошла в квартиру и замерла на пороге — в комнате кто-то хрипло покашливал.

«Артем, — подумала она. — Простудился, а больные никому не нужны».

Покашливание стихло, и хамский мужской голос сказал:

— Жрать давай, сука! Что стоишь? Где шаталась? Жрать хочу! Кушать! Ням-ням!

Аня метнулась на лестничную площадку и позвонила соседям. Тетя Галя Соколова оказалась дома, подхватила топорик для разделки мяса и решительно направилась к Аниной квартире. Аня поспешила следом, чувствуя, как колотится сердце.

В гостиной, на телевизоре, сидел большой пепельно-серый попугай с пурпурно-красным хвостом и внимательно смотрел на них, склонив набок утяжеленную толстым клювом головку.

— Хочешь чаю? — приветливо спросил он.

— Боженька правый! — обомлела Аня.

— Во дает, мерзавец! — пришла в восторг соседка тетя Галя. — Прямо как в анекдоте: «Извиняйте, дядька, мы-то думали — вы птица». Ну-ка, еще чего-нибудь скажи!

— Жрать давай, коза мохноногая! — весело заорал попугай, взмахнул крылами для вящей убедительности и на всякий случай добавил: — Хрен тебе в ухо.

— Ты что, обалдел? — возмутилась Аня. — Вульгарная какая птица!

— Дай ему поесть, видишь, как просит.

— Да я его боюсь! Долбанет клювом — мало не покажется. Откуда он здесь взялся?

— Свято место пусто не бывает, — загадочно пояснила соседка.

— В каком смысле?

— Один в дверь ушел, другой вон в форточку залетел, — кивнула она на открытую фрамугу.

— Вы что же, ставите между ними знак равенства? — изумилась Аня.

— Попугай, он, конечно, не мужик, — согласилась тетя Галя, — хоть и говорящий. А все веселее будет и тебе, и Стасе.

— Ерунда какая-то! — нахмурилась Аня. — Я никогда его здесь не оставлю. Как же можно? Его хозяева, наверное, места себе не находят. И стоит он, я думаю, очень дорого. Хотя с таким лексиконом… Можно только догадываться, кому принадлежит этот попка.

— Поцелуй меня в зад, — предложил попугай.

— Уже бегу! — Аня укоризненно взглянула на развеселившуюся соседку. — Репертуарчик как раз для Стасиных ушей. Ну и что мне с ним делать?

— Объявление дай в «Авиаград». Все-таки городская газета. Не из Бразилии же он прилетел…

— Точно! — обрадовалась Аня. — У меня там знакомая работает. Я ей прямо сейчас и позвоню.

— Так поздно уже — рабочий день закончился.

— А я домой…

Она пролистала записную книжку и набрала номер.

— Ируся, здравствуй! Это Аня Денисова. Я к тебе с большой просьбой. Можно в вашей газете опубликовать срочное объявление? Прямо завтра? За любые деньги! Ко мне в форточку залетел говорящий попугай, а я не знаю даже, как к нему подступиться — он такой большой, наглый и несет всякую ерунду. Я его боюсь… Вон он накакал на телевизор, паршивец! Выручай, Ирка! Ну что ты смеешься?!

— К нам сегодня тетка пришла в редакцию. В большом ажиотаже. Говорит, на работу опаздывала, позавтракать не успела и взяла с собой банан. Идет лесочком от Кратова, банан чистит. Как вдруг налетела ворона и долбала ее клювом до тех пор, пока она банан не отдала.

— Спасибо, утешила, — сказала Аня, боязливо оглядываясь на непрошеного гостя.

— Сейчас я тебя еще больше утешу. Нам сегодня один мужик позвонил. В большом ажиотаже…

— На вашу редакцию прямо нашествие возбужденных граждан.

— А то! Так вот, этот мужик сказал, что у него попугай улетел. Может, твой?

— Адрес давай! — закричала Аня так громко, что соседка вздрогнула, а попугай лаконично заметил:

— Сука рваная.

Она торопливо распрощалась с приятельницей и тут же набрала продиктованный номер мобильного телефона. Трубку долго не брали, и Аня уже потеряла надежду, когда откликнулся мужской голос.

— Здравствуйте! — возликовала она. — Я звоню по объявлению! Насчет попугая…

— Жако?! — заволновался мужчина.

— Что? Нет! Меня зовут Анна Сергеевна. Я по поводу объявления…

— Я спрашиваю, попугай — жако? — нетерпеливо оборвал абонент.

— Не знаю, — холодно ответила Аня. — Он не представился.

— О Господи! Какая вы бестолковая! Жако — это не имя, а вид. Ваш попугай — жако?

— Понятия не имею, жако он или какаду. Я не специалистка по попугаям.

— Ну так опишите мне его по крайней мере!

— Серый, с красным хвостом…

— Это он! — обрадовался мужчина. — Диктуйте адрес! Я сейчас в Москве, закончу дела и подъеду.

— Когда же вы подъедете? Уже половина десятого!

— Ничего с вами не случится. Завтра суббота — отоспитесь. Я вас отблагодарю.

— Если успеете! — разозлилась Аня. — Я как раз ужинать собираюсь. Говорят, у попугаев очень нежное мясо…

— Ну вы не особенно духаритесь, — зловеще предупредил орнитолог. — Со мной шутки плохи…

— Я в этом нисколько не сомневаюсь, — язвительно согласилась Аня. — Судя по словарному запасу вашего питомца, вы человек сугубо интеллигентный!

Трубки они швырнули одновременно.

— Ань, ты чего несешь-то? — перепугалась соседка. — Какое нежное мясо?

— Да просто я разозлилась и решила немного сбить спесь с этого нахального козла!

— Коза мохноногая, — немедленно парировал попугай.

Но Аня даже головы в его сторону не повернула.

— Да все они идиоты! — с готовностью подхватила тетя Галя.

— Нет, вы подумайте, какая бесцеремонность! — опять заволновалась Аня. — Я, говорит, подъеду, когда это мне будет удобно! А то, что я сплю давно в это время, его не волнует! Так еще и угрожать мне осмелился! Я вот сейчас сверну шею этому облезлому попугаю, и дело с концом! Пусть потом чучело делает…

— Ты лучше форточку закрой, — посоветовала предусмотрительная соседка. — А то улетит, не ровен час, греха не оберешься. Подумает — и правда суп сварили.

— Тетя Галя, не уходите, пожалуйста! — взмолилась Аня, на всякий случай поплотнее прикрывая форточку. — Я его действительно боюсь, этого птицевода.

— А где же Стася-то? — спохватилась соседка.

— В Ильинке. Бабушка ее забрала прямо из школы. Сегодня же пятница.

— Родители-то знают, что Артем ушел?

— Знают, конечно. Как же это скроешь?

— Ну и чего?

— Мама плачет, отец ругается. Призывает на его голову все казни египетские… Стаську жалко. Она молчит, но страдает ужасно. Я читала, что такие дети — которые все в себе держат — особенно остро переживают свои несчастья. Да я и сама вижу, как ей тяжело. Я понять не могу! Ну ладно меня он видеть не желает, но ее-то за что?! Она-то перед ним чем провинилась?

— Мужики, они же не головой живут, не сердцем. Совсем другим местом… Я вот вчера по телевизору видала: один кобель оставил жену с двумя детьми и ушел к молодой. А она оказалась воровкой. Представляешь? Родила ему ребенка и была такова. Он с этим ребенком на голубом глазу к жене вернулся. Та его приняла. И что ты думаешь? Теперь он оставил ее уже с тремя детьми и опять был таков!

— Надеюсь, меня не постигнет подобная участь, — усмехнулась Аня.

— Ну а ты-то как сама? Привыкаешь помаленьку?

— Живу. Как во сне… Я, тетя Галя, все время на их окна смотрю. Такая напасть. Ничего с собой поделать не могу. Как сумасшедшая. А однажды увидела, как у Зойки в комнате свет погас. И представила, как он… как они…

Попугай пришел на кухню и уставился на Аню глазами-бусинками.

— Дай ему поесть-то! Гляди, как смотрит укоризненно.

— Да боюсь я его кормить. Я же не знаю, что они едят. Не дай Бог, отравится. Отвечай потом за него. Я ему воды налью. Не помрет до своего хозяина.

Попугай, однако, придерживался иной точки зрения. Тяжело вспорхнув на стол, он вразвалочку подошел к корзинке с печеньем и принялся за работу.

Аня налила в мисочку воды из пятилитровой бутылки «Шишкин лес» и пододвинула попугаю.

— Вот вам и закон джунглей: «Кто смел, тот и съел». Этот парень нигде не пропадет.

— У меня приятельница живет в Кратове. А рядом на участке молдаване дом строят. И завели они себе кроликов в сарайчике для пропитания. Так однажды на участок ворвалась стая диких собак. И так они рвали этих кроликов, что рабочие не посмели даже из дома выйти — испугались, как бы самим не пострадать.

А у меня-то, Аня, какой пассаж приключился! Я же к своей даче терраску пристроила. В прошлом году, помнишь? А почвенные воды у нас близко, и по весне подполье заливает. И вот, видно, от сырости выросли у меня в этой терраске какие-то поганые грибы. В прошлую субботу приезжаю — батюшки-светы! Весь дом покрыт красной пылью! Четыре дня я его мыла, прокляла все на свете.

— Это они, наверное, поры свои разбросали.

— Да наверное. Не знаю, как теперь с этими грибами и бороться. Хоть дом продавай. Вот беда-то!

— Да, это беда, — задумчиво согласилась Аня.

— Ты, Ань, еще молодая, — постаралась исправить свою оплошность тетя Галя. — Встретишь хорошего человека, устроишь жизнь. Стася у тебя есть, родители живы, квартира, работа. Так ли еще нашего брата мордовали, а живем, детей поднимаем. И ты выживешь. Потерпи маленько, потом станет легче, ты помни об этом. Человек ко всему привыкает, а иначе все бы уже давно передохли. Кроме этих кобелей ненасытных. Они ж только свою выгоду понимают…

— У меня в душе такая черная пустота. И главное, вспоминается все только самое хорошее, а плохое кажется таким мелким, ничтожным. Я сейчас так ясно понимаю, что была тогда счастлива. Жила и не знала — вот это и есть счастье. Я почему-то именно ее ненавижу. Не его, а ее. И эта ненависть меня испепеляет. Хочу избавиться от нее и не могу…

Артем подходил к дому, когда на том самом месте, где раньше он ставил свою машину, припарковался черный джип «тойота». Здоровенный детина достал из салона огромную птичью клетку и замешкался у запертого на кодовый замок подъезда. Артем набрал шифр и, придержав дверь, пропустил его вперед. Детина, сдержанно кивнув, направился вверх по лестнице.

Артем и сам бы не смог объяснить, почему вдруг замедлил шаг. Но какое-то неведомое чувство подсказало ему, что ночной гость пришел к Ане. И он не ошибся. Дверь на втором этаже распахнулась, и недовольный Анин голос произнес:

— Вы бы еще попозже приехали!

Сердце рванулось к горлу, и он невольно прижал его мгновенно вспотевшей ладонью, чувствуя, как тяжело оно бьется, сотрясая крупной дрожью все тело.

«Быстро же ты успокоилась», — зло усмехнулся Артем.

А может, вообще не расстраивалась? Может, давно уже милуется с этим громилой? Только раньше якшалась тайно, а теперь открыто? Судя по тону, каким она его встретила, их отношения давно уже вышли из области романтических.

Стало быть, они теперь квиты. Оба интуитивно поняли, что брак исчерпался, дал трещину, и попытались заполнить образовавшуюся пустоту — он с Зоей, а Аня вот с этим Кинг-Конгом. У него ничего не вышло. А у Ани? И как они там устраиваются со Стаськой? Сажают в птичью клетку, чтоб не мешала? И что сейчас творится в ее маленькой душе, когда отец и мать пошли вразнос, оставив свою дочку одну в огромном безжалостном мире, где каждый сам за себя? Как там, у Андрея Дементьева?

Никогда, никогда ничего не жалейте,

Ни утраченных лет, ни сгоревшей любви…

Это как же? Отряхнуть прах и пепел и опять стать счастливым? Наверное, можно, если ты жертва. А если палач? Палач может быть счастлив?

13

ВЕРА

— Тебе, Вера, найти кого-нибудь надо. Мужика, я имею в виду.

— Интересное предложение от свекрови, — улыбнулась Вера.

— Да ты мне дороже родного сына! — заволновалась Татьяна Федоровна. — Он в мою сторону головы кочан не повернет, если я сама не навяжусь или помощь моя не понадобится. Не позвонит, не спросит: «Как ты там, мама, не окочурилась еще? Может, воды стакан принести или хлеба кусок?» Какое там! На три дня слиняет «к Эдику на дачу» и мобильный выключит, чтобы, значит, мать не доставала, не мешала «Эдика» трахать. Я ему говорю: «Что ж ты делаешь?! Ведь случись что, не дай Бог, ты и не узнаешь. Вернешься с гулянки, а нас тут всех уже похоронили».

— А он что?

— Молчит, как… задница.

— И со мной молчит, — вздохнула Вера. — Просто делает что хочет, как будто мы с Машкой не живые. Или не понимает, как это больно, или нарочно старается, чтобы я не выдержала и ушла. Но ведь это он разрушил нашу жизнь! Почему же я должна уйти из собственного дома? И куда? К родителям? Но у них своя не очень веселая ситуация. Что же он хочет, совсем нас обездолить?

— Никуда вы отсюда не уйдете! Только через мой труп! Это как же? Жену с дочкой — по углам ютиться, а девку приблудную — в супружескую постель, еще не остывшую? Много я чего повидала, но не думала, что мой сын так меня удивит, — заплакала Татьяна Федоровна. — Отнял у меня радость жизни на старости лет, лишил покоя. Все порушил, всех обидел, дочку не пожалел. И все из-за этой гадины, молодой, да ранней. Ненавижу ее!

— Да разве она виновата? Не она, так другая…

— Да ведь бросит она его, Вера! Натешится, насосется и бросит! Или он ее, как угар-то любовный схлынет. И здесь все сломает, и там не создаст. Это же у них сейчас праздник, брачные игры, а как будни начнутся да, не дай Бог, приплод появится? И все! Вернется к своему разбитому корыту. Ведь летит как бабочка на огонь! Баран похотливый!

— А может, будет счастлив? Может, это и есть его половинка? Не я, а она? Ведь никто не знает…

— А ты ищи свою! Свою половинку! — горячо заговорила свекровь. — Устраивай жизнь! Да хоть отвлекись немного! Ведь на тебя смотреть больно — глаза потухли, поблекла вся.

— Да где ж искать-то?

— Да мало ли где? Ходи куда-нибудь, общайся. Я с Машкой посижу. А то дом да работа. Включи глаза! Мужики они чувствуют, когда женщина ищет.

— Да это же все равно что кошелек искать! Ходить по улицам и под кусты заглядывать. Может, и найдешь что завалящее, да толку от этого не будет. Настоящие встречи случайны. Когда и не ждешь…

— Да я ж тебе толкую не о принце на белом коне!

— А мне другой не нужен.

— Да нужен тебе любой — хоть кривой, хоть косой, лишь бы денежный. Хотя и деньги тут не главное. Тебе ж не замуж за него идти. Тебе отвлечься надо, встряхнуться, вспомнить, что ты женщина молодая, красивая. Это, знаешь, как отвлекает?

— Нет, — засмеялась Вера, — не знаю. А вам-то это откуда известно? — лукаво прищурилась она.

— Это всем известно, — отмахнулась Татьяна Федоровна. — Ты что ж, думаешь, я всегда такая была? С отвисшей грудью и целлюлитными ляжками?

— Я знаю, какая вы были красавица. Вы и сейчас красавица.

— Вот и слушай меня! И учись, пока я жива.

— Ладно, уговорили, — сдалась Вера. — Буду искать приключения на свою… голову. Прямо завтра и начну. Мы с приятельницами в ресторан идем — у Оли день рождения. С Машкой посидите? Леша, правда, обещал прийти пораньше, но на него надежда плохая.

— Да нет на него никакой надежды! — в сердцах воскликнула Татьяна Федоровна. — Он об тебя ноги вытер и дальше пошел! А ты все надеешься…

— …Что это значит, «искать мужчину»? — горячилась Вера. — Встать на Тверской? Расстегнуть блузку до пояса и выкатить грудь? Спустить джинсы на бедрах по самое «не хочу» или в данном случае, наоборот, — «хочу! возьми меня, я вся твоя!»? Бросать призывные взоры?

Музыка играла слишком громко, и говорить приходилось в полный голос, что напрочь лишало беседу некоего интимного очарования. Они сидели за столиком в ресторане «Елочка», три женщины с печальной судьбой — одинокая Карина, рано овдовевшая Ольга и отвергнутая мужем Вера.

— Мужики чувствуют, когда женщина настроена на эту волну. Она, наверное, начинает подавать какие-то сигналы. На уровне подсознания. Испускать флюиды, особые запахи…

— Да не хочу я испускать ни запахов, ни звуков! Как какая-то пустующая шавка!

— Извините, вы не танцуете?

Прямо на нее смотрел невысокий, начинающий лысеть брюнет с явно намечающимся брюшком.

— Еще как танцует! — с готовностью подтвердила Карина.

— Тогда позвольте вас пригласить, — протянул руку брюнет.

Вера не шелохнулась.

— Она глуховата, — доверительно пояснила Ольга и, наклонившись к подруге, прокричала: — Тебя на танец приглашают! Ау!

— Я не глуховата! — рассердилась Вера. — Что за глупости! Я просто думаю.

— Она туповата, — дополнила Ольга. — Медленно соображает.

Вера, решительно встав со стула, направилась в центр зала. Брюнет двинулся следом.

— Веселые у вас подружки.

Он крепко прижал ее к упругому животу и уверенно повел в такт мелодии. Мелодия была латиноамериканская, душераздирающая. От брюнета приятно пахло туалетной водой и коньяком. Для полной картины не хватало только аромата дорогих сигарет.

— Вы не курите? — на всякий случай поинтересовалась Вера.

— Нет. А вы?

— Я тоже не курю.

— У нас много общего, — удовлетворенно констатировал брюнет. — Давайте знакомиться. Меня зовут Гена.

— Вера, — немного поколебавшись, представилась она.

— Вам очень идет это имя.

— Что значит «идет»? Разве это шляпка или пальто?

— Нет, конечно. Но оно вызывает определенные ассоциации, созвучные с вашей милой внешностью.

— Имя Гена тоже вызывает определенные ассоциации.

— Вы имеете в виду крокодила?

Мелодия смолкла, но он не отпустил ее. На крохотную эстраду вышел приблатненный молодой человек и с тюремным надрывом запел:

Запретный плод свою утратил сладость.

Наверно, в этом есть моя вина.

Но та, чужая, что дарила радость,

Сегодня мне и даром не нужна.

И вот иду, свободный и беспечный,

Без обязательств скучных и долгов.

Моей жене другой целует плечи

И обещает вечную любовь.

Пока я баб чужих по койкам лапал…

— Я не хочу танцевать под эту песню, — отстранилась Вера. — Пожалуйста, проводите меня на место.

— А вы позволите мне проводить вас до дома?

— Я подумаю, — вежливо улыбнулась Вера.

И вернулась за столик под перекрестный допрос подруг. И весело от них отбивалась. И ела утку по-пекински, и пила изумительное чилийское вино «Эразмо», и даже, кажется, немного переборщила. И каждый раз, вскидывая глаза, видела, что он неотрывно смотрит на нее своими черными восточными очами. И это было тревожно, и, пожалуй, приятно, и немного смешно. Потому что нельзя же всерьез воспринимать ухаживания не первой молодости дядьки с явно намечающимся брюшком!

И все-таки она поглядывала в его сторону. И даже немного огорчилась, когда, в очередной раз подняв глаза, обнаружила, что за соседним столиком никого нет.

Но он ждал ее на улице, стоя у своей сверкающей «БМВ» с темными, непроницаемыми стеклами.

«А почему бы и нет?» — подумала Вера.

— Смотри, Верка, мы его совсем не знаем, — предупредила Оля, почувствовав эту ее готовность. — А может, он серийный убийца?

— Значит, это будет его последняя серия, — ответила Вера. — Заключительная…

Она решительно направилась к шикарной машине, и он с готовностью распахнул перед ней дверцу.

— Хочу вас разочаровать, Гена, — сказала она, удобно устраиваясь в комфортном салоне. — А может быть, обрадовать. Я живу совсем рядом. У вас, я вижу, номер московский, а наш городок маленький.

— Значит, мы поедем в объезд?

— Через Москву? — усмехнулась Вера. — Поздновато уже кружить по городу, вам не кажется?

— Вас ждут дома?

— Конечно. Дочка, я думаю, давно спит. А вот свекровь, наверное, считает минуты.

— Вы замужем? — догадался Геннадий.

— В некотором роде…

— А что же муж? Разве не ждет?

— Муж объелся груш.

— Он в больнице?

— О нет! — засмеялась Вера. — Жив-здоров и, по-моему, предельно счастлив. У него теперь другая женщина.

— Не может быть.

— Отчего же?

— Таких, как вы, не бросают.

— А он и не бросил. Просто открыто живет на два дома. Считает, видимо, что это круто. А… какая я?

— Вы чудесная! Милая, нежная, изящная, как статуэтка. Словно птичка…

— Ворона…

— Зачем ворона? Маленький печальный воробушек, выпавший из гнезда. Хочется взять вас на руки и прижать к груди, укрыть от ветра. Согреть ваши пальцы, обнять за плечи…

Он съехал на обочину, заглушил двигатель и повернулся к ней. Свет уличного фонаря тускло пробивался сквозь затемненные стекла. Она почти не видела его лица. Но голос! Голос, страстный, зазывный, словно песнь сладкоголосой сирены, чаровал, обволакивал мягким коконом, погружал в гипнотический дивный транс.

— …И целовать эти глаза… Такие сейчас испуганные. Почему?.. Такие красивые, серые, ясные… Чтоб никогда ты больше не плакала, моя девочка… Чтобы никто не посмел тебя обидеть… И губы твои как мед, как прохладный нектар, как амброзия — не оторваться… Ты словно хрупкий цветок — страшно тронуть и нельзя пройти мимо… Моя женщина… я сразу понял… едва увидел твое родное лицо… Ты моя пристань… мечта… моя капелька счастья…

14

ЗОЯ

Ольга Петровна вошла в пустую темную квартиру и в сердцах грохнула об пол тяжелой хозяйственной сумкой.

— Да что ж это за наказание Господне на старости лет! — завела она горестную песню, которую позволяла себе исполнить только в полном одиночестве. — В собственном доме ни вздохнуть, ни охнуть! Сутки отмудохаешься, доползешь до родного порога, ни тебе поспать толком, ни пожрать, ни покакать, пока всю ораву не обиходишь. Тарелки за собой никто не вымоет. Стакан они тебе подадут на старости лет — держи карман шире. Они сначала всю кровь высосут…

Она включила на кухне свет и громко вскрикнула — Зоя сидела за столом, как восковая кукла, и смотрела перед собой пустыми глазами.

«Ушел! — догадалась Ольга Петровна. — Ну и слава Богу! Слава тебе, Господи!»

А вслух сказала:

— Ты чего, дочка, в темноте сидишь? Сумерничаешь? О чем задумалась?

Зоя медленно повернулась. Лицо исказила уродливая гримаса.

— Ну что, теперь ты довольна? Конечно, довольна! Получила что хотела! Ведь это из-за тебя он ушел. Ты его прогнала! Все для этого сделала. Шныряла по дому со зверским лицом, шипела как змея.

— Ну спасибо тебе, дочка! — в пояс поклонилась Ольга Петровна. — Приложила мордой о стол — нашла виноватого. А то бы он у нас тут прижился, если бы не я. Ты сама-то в это веришь?

— Господи! — заплакала Зоя. — Что во мне не так? Почему меня все бросают?

— Да все в тебе как надо, — в сердцах отмахнулась Ольга Петровна. — Просто ты, словно дитя неразумное, хватаешь чужие игрушки. Чужие, Зоя! А чужое рано или поздно приходится возвращать. Или уж так дорого за него платить, что не приведи тебе Господи.

— Лешка был ничей.

— Лешка! Вспомнил пень, как березкой стоял. Он-то, может, и ничей, только ведь и не твой.

— Почему же?

— Да потому же. Не любил он тебя нисколечко. Просто взял, что дают. А с нелюбимым жить — хуже тюрьмы. Вон хоть нас взять с твоим отцом. Он-то меня обожал, надышаться не мог. «Оленька, Оленька!» А я за него пошла, потому что замуж мечтала выскочить. Ну как же? Все подружки парами, только я одна. Думала, стерпится — слюбится. А того не учла, что с этим ненужным мне человеком придется каждую ночь в постель ложиться. И ведь, по сути дела, он меня насиловал, потому что все его прикосновения были мне противны до слез, до отвращения. А как не дашь? Муж! Имеет полное право. И до того я его возненавидела — хоть волком вой. Смотреть спокойно не могла. Поверишь, утром на работу бегу, вижу — на остановке стоит, так я за углом пряталась, пережидала, когда уедет, чтоб только на рожу его поганую не глядеть. Вот как он меня раздражал.

И оба мы на стороне искали то, чего дома обрести не смогли. Может, он поэтому и пить начал. А пьяный да нелюбимый — это такой коктейль… И так мне на ту пору тошно было — жить не хотелось. Ноги сами мимо дома несли. Ты, я знаю, всегда мне в вину ставила, что я тебя отца лишила. Для тебя-то он, хоть ссаный, хоть сраный, все равно отец, я понимаю. Может, как-то иначе мне себя вести надо было. Но, Зоя, в том-то и беда, что все мы знаем, как надо, а ведем себя, как умеем, как у кого получается. Есть, наверное, умные бабы, способные переломить любую ситуацию. Я вот не сумела. Потому и одна. С этим жить не смогла, а другого — любимого — не встретила. Но по мне, уж лучше одной, чем абы с кем — лишь бы замужем. Недостойно это как-то, унизительно. А главное, тяжело очень, мучительно — вот чего бабы понять не могут.

А вот ты, я думаю, понимала на подсознательном уровне, на нас с отцом наглядевшись. Потому и Артему по морде дала перед самым алтарем. Все в тебе противилось этому браку. Не любила ты его. И сейчас не любишь. Страшно тебе, одиноко, горько, что не выпало бабьей счастливой доли. Но ведь, Зоя, это только в песне поется, что кто ищет, тот всегда найдет. А в любви искать — только портить. Всю себя истратишь, в грязи изваляешься, а толку не будет. Эти встречи случайны…

— Ерунду ты городишь! Как же тогда узнать, что это та самая встреча?

— Да ты в постель-то так сразу не прыгай! Походи с человеком, пообщайся, подумай. Ты ведь не унитаз, чтобы в тебя каждый спустить мог. Да и кому ж они интересны, такие бабы? Хуже проституток. Те хоть на хлеб зарабатывают, там все по-честному. А эти из чистой похоти. Как платок одноразовый — высморкался и бросил. Тебе это надо?

— Да что ты мне мораль-то читаешь?!

— А что тебе читать? Сказки Андерсена? Когда ты губишь себя, разрушаешь…

— Можно подумать, что ты свою жизнь так идеально устроила, что теперь имеешь моральное право…

— Вот потому-то и знаю, о чем говорю. Много я, Зоя, шишек себе набила. Да только кого они остановят, чужие шишки? Кого научат? То-то и оно…

— Ну хорошо. Допустим, ты права. А как тогда Леня вписывается в твою теорию? Ведь мы любили друг друга, ты знаешь. Разве это был не мой человек?

— Нет, Зоя, не твой.

— Ты сама себе противоречишь!

— Леня был больным человеком. Душевнобольным. С инвалидом, с калекой жить можно. А эти — особая статья. Здесь нужно в жертву себя принести. Вот как мать его, Кира Владимировна. Отец-то в сторону ушел, стеной отгородился. А она жизнь свою на него положила, на сыночка единственного. И несла свой крест безропотно. А разве ты, Зоя, готова была к такой жертве? Не твой это был удел — подвижничество. Ты ждала от него совсем другого — нормальной семьи, ребенка, мужского надежного плеча. А пришлось тянуть совсем другую лямку. И ты ее тянула до самого конца, не бросила, не предала — хвала тебе и честь. Но вот этой своей загубленной жизни и разбитых надежд простить не смогла. И судить тебя за это рука не поднимется.

А на чужих слезах, Зоя, своего счастья не построишь. Это я про Артема. На то они и банальные истины, что жизнью многократно проверены. Ушел он, и слава Богу. А обратно придет — не пускай. Тебе и так за свой грех вовек не расплатиться.

— И что же мне теперь, крест на себе поставить?

— Да Бог с тобой, дочка, — заволновалась Ольга Петровна. — Как мы с тобой жить-то станем! Лучше прежнего! Найдешь себе работу, у тебя есть подруги… — На этом слове она будто споткнулась. — Покаяться тебе надо перед Аней. Помирись с ней, сними грех с души.

— А мы не ссорились. И я перед ней ни в чем не виновата, — мгновенно ощетинилась Зоя.

— Да как же не виновата?!

— Послушай, сколько можно талдычить одно и то же! Раз мужик смотрит на сторону, значит, дома его не все устраивает. Была бы она ему хорошей женой, он бы налево не пошел, сколько ни заманивай, хоть медом намажь. Так что это ее проблемы…

— Нет в тебе душевной теплоты, Зоя, — вздохнула Ольга Петровна. — Холодная ты, пустая. Чужой боли не чувствуешь. Ребенка тебе надо. Он научит любить не только себя и свои прихоти… Давай возьмем мальчика из детского дома?

— Давай, — легко согласилась Зоя. — Лет сорока — сорока пяти.

— Я серьезно!

— Я тоже, — усмехнулась она. — Зачем же мне брать мальчика из детского дома, если я могу родить его сама?..

15

ВЕРА

— Какая-то я невезучая. Наверное, меня Лешка такой сделал, запрограммировал на неуспех, когда бросил и к тебе ушел. Как будто клеймо на всю жизнь поставил.

— Да глупости все это, Зоя! Он ведь и меня бросил. Лешка по жизни Колобок. Я от Зои ушел, я от Веры ушел, от тебя, Катя, и подавно уйду. И покатился по дорожке. Только его Катя и видела. А навстречу ему Маша, Глаша, Стеша и Адель Степановна.

— А может, его эта Катя слопает?

— А может, и слопает. Нехай подавится. Так ему, дураку, и надо. Да и ей тоже — получит подарочек.

— Что ж ты так за него держишься, если он такое говно?

— Да потому что это мое говно! — заволновалась Вера. — И никто больше не смеет в него вляпаться! А впрочем, я и сама не знаю. Не так уж мы с ним счастливо жили в последнее время. Он ведь тот еще эгоист. Как кошка — гуляет сам по себе и ни с кем не считается. Не то что ради меня, ради Машки лишнего телодвижения не сделает. Он, мне кажется, и не уходит-то только потому, что ему задницу лень оторвать с насиженного места и с нуля свою новую жизнь налаживать. Он ждет, чтобы я ушла, потому, наверное, так сильно и мучает.

— А что же ты тогда не уходишь? На кой хрен он тебе такой сдался?

— Зой! Он мне жизнь сломал, и я же еще должна из собственного дома уйти? Да я бы, может, и ушла, если бы одна была. Но с Машкой! Куда?!

— Всегда можно найти выход.

— Ну найди мне его, найди, если ты такая умная! Может, я просто не вижу, а он лежит на поверхности? Куда мне уйти с Машкой и наладить там нормальную жизнь? На Север завербоваться?

— Ну я не знаю…

— Вот и я не знаю. С родителями жить не буду — толкаться вчетвером в двухкомнатной квартире. Да и с какой стати мне вешать на них свои проблемы и лишать элементарного удобства и покоя на старости лет? И папу моего ты знаешь. Можно с ним жить под одной крышей? Денег на новую квартиру у меня нет. Платить за чужое жилье, отказывая себе во всем, я не хочу. Но дело даже не в этом. Он нас с Машкой и так обездолил. Так что же, еще и на улицу гнать? Пусть это будут его проблемы, раз он такой любвеобильный.

— А если он так никуда и не уйдет? Есть же мужики, которые годами тянут эту бодягу.

— Значит, буду жить параллельно, своей жизнью. Как в коммунальной квартире.

— Думаешь, для Машки так будет лучше?

— А для Машки теперь по-всякому плохо, как ни крути.

— А почему ты с ним не разведешься?

— А что от этого изменится, если он не уходит? Только хуже станет. И не буду я таскаться по судам. Надо ему, вот пусть и разводится.

— Дура ты, Верка. Ты все еще надеешься его удержать. Думаешь, если он останется, все вернется и будет как прежде, как в самом начале, когда вы были счастливы. Но так не получится. Правильно моя мать говорит: «Разбитую чашку не склеишь, а в ту же реку нельзя войти дважды».

— Самое ужасное, что я не смогу наладить свою новую жизнь, пока он не уйдет.

— Даже если он уйдет, ты никогда не сможешь наладить ее в этой квартире. Не обольщайся.

— Почему же?

— Да потому что это его частная собственность! И он не подарит ее за здорово живешь чужому дяде. Так что ищи себе богатенького Буратино без жилищных проблем. Вот тебе и выход. В твоей ситуации, наверное, действительно единственный.

— А в твоей?

— И в моей тоже, — вздохнула Зоя.

— Ну вот ты поискала, и что из этого вышло?

— Да ничего хорошего. Но ведь все мы крепки задним умом. Наверное, это и называется «учиться на собственных ошибках». Но это я дуреха. А ты, Верка, всегда была умная. Вот я вчера прочитала, что несчастье — это окно в новую жизнь. Просто теперь она будет другая. Не плохая, а просто другая, понимаешь?

— Да я и сама теперь много об этом читаю. «То, что меня не убивает, делает меня сильнее».[3] И все такое. Только вот умнее не становлюсь. Веду себя как последняя идиотка. Если бы ты знала, Зойка, какая идиотка! Стыдно сказать.

— А ты скажи. Я же тебе все рассказала. Говорят, надо делиться своими проблемами, просто говорить о них с близкими людьми. О том, что мучает именно сейчас.

— И тебе стало легче?

— Ну…

— Баранки гну…

Она пристально смотрела на Зою, словно прикидывая, можно ли доверить ей то стыдное, что камнем лежало на сердце и неудержимо рвалось наружу.

— Я недавно познакомилась с одним мужиком, армянином, — наконец решилась она. — Пошла в кафе с девчонками, выпила вина, села к нему в машину и… все у нас случилось. И знаешь, мне понравилось. Наверное, он сказал мне именно то, что я хотела услышать, нашел слова. Поднял мою самооценку, которую Лешка опустил ниже плинтуса. И я все ему о себе рассказала — о родителях, о Машке, обо всей этой ужасной ситуации с Лешей. Домой прилетела как на крыльях. Свекровь говорит: «Ну и правильно! Будет у тебя отдушина. Только о ребенке не забывай».

— Иди ты! Это тебе Татьяна Федоровна сказала? Да ее надо при жизни канонизировать!

— Да, свекровь у меня женщина уникальная. Я, может, только благодаря ей и держусь. В общем, на следующее утро он мне позвонил и спрашивает: «Мы еще увидимся?» А я отвечаю: «Естественно!» Нет бы напустить загадочности, неопределенности, чтобы, значит, он меня завоевывал. А я не просто сдалась без боя — ковриком у его ног расстелилась. Это была моя первая ошибка.

— Первая твоя ошибка была в том, что ты все ему о себе рассказала, выложила свою подноготную, — поправила Зоя. — И он понял, что ты им воспользовалась, чтобы отомстить своему загулявшему мужу.

— Ты даже представить себе не можешь, как ясно он это понял. Уже на следующий день. Свекровь забрала к себе Машку, а мне так захотелось побыть с Лешей! Виноватой я, что ли, себя почувствовала? Или решила, что если для меня эта случайная измена ничего не значит, то и он так же относится к своей пассии? Но только я ему позвонила и сказала, что буду ждать дома. Он обещал приехать. Ну, то есть прийти пораньше, а не в пять утра, как обычно.

Я шею вымыла, красоту навела неземную. Сижу, жду, нелюбимая. Восемь, девять, десять — тишина. А в одиннадцать я позвонила Гене и сказала: «Приезжай!» Через двадцать минут он уже стоял у моего дома. Но в своей обиде и ярости я совсем, совершенно забыла, что у меня санитарная пауза. Пресловутые критические дни…

Она помолчала, словно заново осмысливая происшедшую ужасную неловкость.

— В общем, «когда разомкнулись объятья», в салоне было столько кровищи, будто там зарезали овцу. Светлая обивка, представляешь?

— Ну ты, Верка, даешь, — усмехнулась Зоя. — Вот уж поистине «в тихом омуте»…

— Да, — согласилась Вера, — я начинаю делать глупости.

— И как он отреагировал, этот твой Гена?

— Сказал только, что теперь придется ехать в химчистку, но я видела, что был недоволен.

— Еще бы!

— Я думала, все, больше он мне не позвонит. Сама-то точно звонить не собиралась, даже телефон его из мобильного удалила, чтобы избежать соблазна. Ведь мне чего хотелось? Легкого флирта. Каких-то романтических отношений. Понимаешь? Куда-то поехать на выходные. Посидеть в кафе, пообщаться. Лав стори в стиле блюз. А тут сплошная попса под фанеру получается. Я щебечу без умолку, душу ему открываю, а он молчит, как задница.

— А что ты вообще о нем знаешь?

— Знаю, что армянин, сорок четыре года, что развелся с женой и отсудил себе детей — мальчика и девочку, — что, между прочим, неплохо его характеризует. Вот, собственно, и все.

— То есть ничего, — подытожила Зоя. — Загадочный восточный мужчина. И все-то он тебе врет, начиная с имени.

— Почему ты так думаешь?

— Да какой же он Гена? У них и имен-то таких не бывает. Он Фрунзик, Серавуш или Вагинак. Во! Точно Вагинак! А по-русски Гена. Ты хотя бы спросила, где он работает?

— Спросила.

— И что он тебе ответил?

— Сказал: «Контролирую».

— Это как же понимать? В метро, что ли, стоит у турникетов? Или у старушек в общественном транспорте социальные карточки проверяет? Слушай, Верка, а он не бандит? — внезапно озарило ее. — Черный «бумер», и все такое? Может, он торговые палатки «контролирует», чтобы дань вовремя платили?

— Нет, непохоже, — усомнилась Вера. — Он такой… положительный. Двое детей.

— Как будто все рэкетиры с рогами и копытами, и руки по локоть в крови. Они все симпатичные ребята с женами, детьми и домашними животными. Просто в школе плохо учились. У него как с интеллектом, у Вагинака? «Не мог он „Явы“ от „харлея“, как мы ни бились, отличить»?

— Здорово! — восхитилась Вера. — Сама придумала?

— Услышала по радио. У матери приемник не замолкает. Ну так как там у Вагинака с ай-кью?

— Ну он мне, конечно, Харуки Мураками не цитировал, но впечатления дебила не производит.

— А как, по-твоему, должен выглядеть дебил? — удивилась Зоя. — Пускать слюни и нечленораздельно мычать? Нет? Уже хорошо. Но больше он тебе не звонит?

— Почему же? — обиделась Вера. — Очень даже звонит.

— И что?

— И… ничего. Ничего не предлагает. Просто спрашивает, как дела и почему я ему не звоню.

— То есть, если перевести с армянского на русский, интересуется, почему больше не зовешь его потрахаться в машине?

— За что ты его так возненавидела?

— А за что его любить, Вера?! Почему он ничего о себе не рассказывает? Он что, армянский шпион? Или ему сказать нечего? Может, он на базаре семечками торгует? Он цветка тебе не подарил! Хотя бы одну розу за пятьдесят рублей. Такой нищий или такой жадный? Ты из этих двух ипостасей что предпочитаешь? Вот он не предохраняется, потому что видит, что ты семейная, порядочная женщина — триппером не заразишь. А о тебе даже не думает! Совсем! Ни капельки! И тебе нужен такой урод? Ты что, Верка? Цены себе не знаешь? Гони его в шею! Нет мужика — и это не мужик. Правильно моя мать говорит: «Лучше уж одной остаться, чем абы с кем маяться». Мужик, он же как клещ, — прилипнет, насосется и отвалится. А ты потом мучительно умираешь от энцефалита. И свекровь твоя не права — не надо никого искать. Просто жить и чувствовать себя счастливой. Счастливые к себе притягивают. А от несчастных все бегут, как черт от ладана. Кому нужны унылые, кислые морды, когда и своих проблем выше крыши? А к нашему берегу одно только дерьмо и прибивается.

— Артем не дерьмо, — заступилась Вера. — И что же ты, такая умная, так в своей жизни напутала? — не удержалась она.

— Знаешь, — вздохнула Зоя, — я последнее время все свою маму цитирую. Так вот она говорит, мол, в том-то и беда, что все мы знаем, как правильно, а делаем, как получится…

16

АННА

— Вы бы еще попозже приехали, — недовольно сказала Аня, впуская в квартиру ночного гостя.

— Приехал, когда сумел, — хмуро отозвался тот.

— Ловите своего попугая и отчаливайте. Мне завтра рано вставать.

Но ловить никого не пришлось — попугай собственной персоной нарисовался в прихожей, взлетел на плечо хозяину и ухватил его за ухо.

— Какие у нас красивые сисечки, — нежно проворковал он.

Пришелец перехватил насмешливый Анин взгляд, трогательно покраснел и бесцеремонно запихал птицу в клетку.

— Загубили, гады, загубили, — надрывно запел попугай, но хозяин с ловкостью иллюзиониста извлек откуда-то большой темный платок, набросил его на клетку, и песня оборвалась на полуслове.

Но тут истерически захохотал мобильный визитера, попугай откликнулся мелодичным девичьим смехом, и Аня, приоткрыв от изумления рот, подивилась, сколько же идиотов неустанно плодит земля русская.

Соседка тетя Галя Соколова выбежала в прихожую, привлеченная столь безудержным весельем, и заметалась взглядом в поисках его источника. Но гость уже нашарил по карманам трубку, прервал идиотский хохот и раздраженно гаркнул:

— Алло!

Несколько секунд он молча слушал, страдальчески морщась, а потом взорвался:

— Люба! Черт бы тебя побрал! Год прошел, как мы расстались! Отвяжись от меня со своими проблемами.

Он выключил телефон, потер переносицу и сказал:

— Девчонки, напоите меня чаем. Весь день мотался, как цветок в проруби. Устал…

— О! — умилилась Аня. — Дайте попить, а то так есть хочется, что даже переночевать негде.

— Насчет переночевать даже не мечтайте, — мгновенно парировал орнитолог. — Кстати, меня зовут Сергей.

— Мне совершенно безразлично, как вас зовут.

— Ну как же? — удивился он. — Неудобно как-то садиться за стол, не зная даже имени хозяйки.

— А я вас пока еще за стол не приглашала…

Но соседка тетя Галя Соколова, польщенная знаковым обращением, уже метнулась на кухню, загремела чашками. Не далее как вчера в автобусе какая-то пошлая халда постучала ей пальцем по плечу с вопросом: «Девушка, вы выходите?» А когда она повернулась, приветливо кивая, та затряслась мелким бесом, словно увидела собственную смерть, и долго извинялась на весь автобус за свою «оплошность». Как будто нанесла ей страшное оскорбление, назвав девушкой, а не бабусей. Вроде она и выглядит совсем неплохо для своих лет, и одевается не по-старушечьи — брючки, курточки, — и фигура как у молодой. А вот, гляди ж ты, время не обманешь…

…Они вошли на кухню — тоненькая Аня и здоровенный Сергей.

«Он, конечно, не красавец, — подумала тетя Галя, — но разве в мужчине это главное? В мужчине это вообще на фиг не нужно — лишний соблазн. Здесь важен корень. А корень у него, судя по всему, на семерых рос…»

— Садитесь, садитесь, — захлопотала она.

Ведь в жизни только так и бывает — залетит в окно птица счастья в виде попугая, а вслед за ней и само это счастье в дверь постучится в виде такого вот бугая. А значит, пора делать ноги. Люди они взрослые, сами разберутся. На дворе ночь, Стаська у бабушки, Артем у Зои, попугай в клетке. А бугай — вот он, бери его голыми руками. Чем черт не шутит. Дело молодое, опять же нехитрое…

— Ну вы тут вечеряйте, а я побегу. И так уж засиделась за полночь…

— А я думал, это ваша мама, — сказал Сергей, когда Аня, проводив соседку, вернулась на кухню.

— Это не мама.

— Значит, вы живете отдельно от родителей?

— Значит, живу отдельно.

Он сделал себе гигантский бутерброд с колбасой и сыром и, отхватив почти половину ломтя, зажмурился от удовольствия.

— А дети у вас есть?

— Дети есть.

— А где они сейчас?

— Сейчас они у бабушки.

— А где же ваш муж?

— В Караганде.

— Разговаривать с вами — одно удовольствие, — раздражился Сергей. — Истинное наслаждение. Как с попугаем.

— Да-а, — ядовито усмехнулась Аня. — То-то и видно по вашему попугаю, что вы с ним много и осмысленно разговариваете.

— Это вы на его репертуар намекаете? — догадался Сергей. — Так тут никакой моей заслуги.

— Неужели? — усомнилась Аня. — Вы что же, ему специального репетитора нанимаете?

— Это был корабельный попугай. Мне его команда подарила, когда я на берег списывался. Двадцать восемь мужиков. Представляете, чего он наслушался за свою долгую жизнь?

— С трудом, — призналась Аня. — А вы служили на флоте?

— Я по молодости мореходку закончил. А когда в девяностых здесь все рухнуло, завербовался в «Югрыбпромразведку». Есть такая организация в Керчи.

— А что это значит, «рыбразведка»?

— Искали рыбу, скопище косяков, вызывали флот. Сами ловили. Был у нас свой план — триста двадцать пять тонн с каждого рейса. Так мы что делали? Обследуем квадрат, вызовем рыболовецкие суда и получаем приказ уйти. А сами петлю делаем, ночью гасим ходовые огни, пристраиваемся в кильватер и бросаем трал — воруем рыбу из косяка. Возьмем несколько тралов и уходим.

Вот так я боцманом шесть лет и проплавал — пять месяцев рейс, месяц дома. Всю Северную Африку обошел, Судан, Йемен, Египет, Испанию, Алжир, Анголу — где только не был. Двенадцать судов сменил. Последнее называлось «Голубь мира». Романтично, правда?

— А почему вы списались на берег?

— На этом самом «Голубе мира» была у нас славная женщина — судовой врач. Очень мы любили над ней подшучивать. Мы тогда ловили рыбу мироу по специальному заказу. Есть такая осетровая порода, очень вкусная. Возьмешь ее с глубины, с шестисот метров, — а глаза у нее выпучены от перепада давления, просто вылезают из орбит. Ну вот я вырвал глаз у рыбы, а свой кровью измазал — и к докторше. Команда следом валит. Она в панике, мужики ржут. А когда обратно на палубу вышел, трос оборвался и прямо по глазам меня стебанул. Левый вытек. Меня к ней на руках — она не верит. В общем, живу теперь со стеклянным.

— Разве это травма, не совместимая с рыбной ловлей? — удивилась Аня. — По-моему, все знаменитые пираты ходили с повязкой и адмирал Нельсон…

— Да я мог, конечно, остаться. Но времена на ту пору переменились, да и прошел я уже этот этап своей жизни.

— Тяжело, наверное, пять месяцев без семьи?

— Да я, собственно, ради них все это и затеял. Ради жены своей Любы и ее приемной дочери. Чтобы, значит, обеспечить им достойное существование. Мне она ребенка так и не родила. Не хотела хомут на шею надевать — ее слова. А может, не могла больше забеременеть. Только пока я, как говорится, бороздил океаны, она тут времени даром не теряла. Я потом полный отчет получил от сердобольных людей, даже с фотографиями. А в итоге и сама допилась до белой горячки, и дочь свою упустила.

— Неужели тоже пить начала?

— Хуже.

— Наркоманка? — ужаснулась Аня.

Сергей сдержанно кивнул.

— И надо было мне, дураку, сразу порвать с ней всякие отношения. А я еще несколько лет дергался, все пытался что-то сохранить, исправить. Пока не понял, что если человек сам не захочет со своими проблемами справиться, никто ему не поможет. Сколько я денег вбухал в лечение, сколько речей произнес — все впустую. Потом Гелла, дочка ее…

— Гелла? — изумилась Аня. — Это кому же в голову пришло так назвать девочку?

— Мать у нее была душевнобольная, подруга Любина. После ее смерти Люба девочку удочерила, — пояснил Сергей. — Так вот, Гелла замуж вышла за такого же придурка, сына родила. Я думал, образумится, почувствует ответственность за чужую жизнь. Какое там, — махнул он рукой. — Все без толку. Полгода только и продержалась. И висят они на мне тяжкими гирями — то одна беда, то другая. В основном, конечно, денег просят. И знаю ведь, что пропьют, проширяют, а не дать совестно.

Теперь новая забота у Любы. Есть у нее бабка, живет в Москве и имеет еще собственный дом с участком в Малаховке. Никогда она ни Любу, ни тем более Геллу особо не интересовала. А как хворать сильно стала — и подавно. А бабка пустила к себе на постой двух хохлушек, чтобы, значит, они за ней ухаживали. Больше-то на кого ей надеяться? Сейчас бабка в полном маразме, и хохлушки эти ее активно окучивают — пытаются дом с квартирой оттяпать. Это Люба так решила, ну и, естественно, очнулась и ринулась в бой за свое наследство. Тем более что один только дом стоит по нынешним временам тысяч пятьсот, не меньше, не говоря уж о квартире в центре Москвы.

— Долларов?!

— Ну конечно. Это же Малаховка. Там земля дорогая. Короче, бабка в своем угасающем сознании вроде и не против ей все отписать. Но уже совершенно нетранспортабельна. А время уходит, хохлушки живут в бабкиной квартире, и Люба развила бурную деятельность, даже пить, по-моему, бросила.

— Это она вам звонила?

— Просит найти нотариуса, который согласится поехать к бабке и все оформить, несмотря на ее сумеречное состояние. В общем-то там все законно, никакого криминала. Люба — единственная наследница, и с хохлушками этими бабка никаких соглашений не подписывала. Ходили они за ней старательно, но все же не на пол-лимона баксов. Ухаживали, конечно, но ведь и жили бесплатно все это время. Нет у вас случайно знакомого нотариуса? Я заплачу…

— Случайно есть, — сказала Аня. — Моя подруга, Вера Пинигина. Я ей завтра позвоню и, если она согласится, оставлю ваш телефон.

17

ЗОЯ

О том, что профессор умер, Зоя услышала по радио. И сразу поехала в Москву. Она тряслась в пустой полуденной электричке, прислонившись лбом к прохладному оконному стеклу, и плакала.

Он был неплохим человеком, просто очень равнодушным. И всю огромную меру любви, отпущенную ему природой, потратил на себя одного, стараясь избегать всего, что могло нарушить или омрачить его жизнь, такую интересную, значительную, насыщенную яркими событиями, выдающимися людьми и высокими устремлениями.

Он объездил весь мир, влача за собой длинный шлейф должностей и званий, был автором множества книг и статей в солидных журналах и часами удерживал аудиторию потоком неиссякаемого красноречия. Жил с размахом, великодушно позволяя любить себя, — веселый, умный, большой человек.

Кира Владимировна его обожала, называла «мой князь», полностью избавив от бытовых проблем и всей этой муравьиной земной суеты, далекой от небожителя.

«Бедная, бедная Кира Владимировна, — думала Зоя, мучаясь собственным жестокосердием. — Как я могла так безжалостно вычеркнуть ее из своей жизни? За что? Зачем? Сознательно оттолкнуть хорошего, любящего человека. В этом мире, где никто никому не нужен. И как она вынесет эту новую смерть? И чем заполнит образовавшуюся пустоту?..»

Зоя долго не решалась нажать кнопку звонка, стояла под дверью, прислушиваясь к звукам, доносившимся из квартиры, и боясь увидеть сраженную непосильным горем свекровь, не найти для нее нужных и правильных слов…

Кира Владимировна открыла сразу, будто ждала у порога, — элегантный черный костюм, строгая прическа.

— Зоя! — обрадовалась она. — Наконец-то ты приехала, моя девочка! А у нас, видишь, какая беда. Пойдем, напою тебя чаем. День будет долгим — гражданская панихида, потом отпевание в церкви…

Домой они вернулись в сгустившихся сумерках позднего вечера. День догорел, неестественно длинный, печальный и странный. И будто замыкая магический круг, внутри которого осталась прежняя невозвратная жизнь, они снова пили чай на крохотной кухне, странно диссонирующей с академическим масштабом квартиры.

— Как же вы будете жить здесь одна? — спросила Зоя.

— А я не буду здесь жить, — усмехнулась Кира Владимировна. — Это же ведомственная жилплощадь, принадлежит Университету. Так что придется освободить, ничего не поделаешь.

— Но ведь вас же не выставят на улицу? — ужаснулась Зоя.

— Ну зачем же на улицу? Дадут пристанище. Не такое, конечно, барское, попроще. Сколько я его просила отказаться от этого варианта! Взять трехкомнатную квартиру в хорошем доме. Ведь все мы ходим под Богом. Но нет! Ему хотелось блистать во всем! Быть первым среди лучших, как про кого-то там сейчас пишут. Разве его заботила моя участь? То, что меня выкинут на улицу, если он уйдет первым? Ха! Разве он собирался уйти первым? Думал жить вечно. А вернее, ни о чем он не думал. Просто жил как хотел…

…Я знаю, знаю: «О мертвых или хорошо, или ничего», — продолжила она после долгой паузы. — Но я не собираюсь его ругать. Просто расскажу тебе все, как есть на самом деле. Я же вижу, как ты на меня смотришь. Удивляешься, что не вою от горя, не посыпаю голову пеплом? Где-то я прочла недавно рассказ об одном американском актере, не помню даже, о ком именно. Его дед после смерти любимой супруги женился на няне своих детей. Она служила ему верой и правдой много лет, родила еще шестнадцать отпрысков и была хорошей матерью и женой. А на похоронах бросила на крышку гроба горсть земли и сказала: «Слава тебе, Господи! Наконец-то я от него избавилась!» Какая трагедия! Волосы дыбом. Или фарс? Как ты считаешь?

Зоя потрясенно молчала.

— Не хочу проводить никаких аналогий. У меня совсем другая история. Но, как говорится, все же, все же, все же… Ты, наверное, заметила даму, которая весь день простояла у тела как приклеенная? Не могла не заметить…

«Вот она, эта странность», — подумала Зоя. Женщина в глубоком трауре, намертво присохшая к гробу, а рядом девушка лет двадцати. Напряженные, полные вызова и затаенной угрозы. Время от времени дама глухо рыдала, и тогда девушка поила ее водой из бутылочки. На фоне сдержанной скорби присутствующих нарочитая демонстрация чувств казалась искусственной. Их старательно обходили взглядами, словно нечто неуместное, выходящее за рамки приличия.

— Так вы думаете, что это… — не смогла Зоя вымолвить сакраментальное слово.

— Я не думаю, я знаю, — пожала плечами Кира Владимировна. — Она была его аспиранткой, приехала откуда-то из Тмутаракани. В него часто влюблялись студентки, хотя он и не был писаным красавцем. Но блеск ума, очарование всех этих его регалий кружили головы. И он любил распустить хвост. Хотя, надо отдать ему должное, умел и вовремя остановиться, избегая всех этих сложностей, связанных с затянувшимся адюльтером. Но эта претендентка оказалась особенно цепкой.

Наверное, считала себя очень умной. Возможно, так оно и было до тех пор, пока не появился ребенок. Вот тут она явно переоценила и свое значение в его жизни, и его нравственные принципы. Праздник кончился, наступили будни. И он тут же исчез из ее жизни… Когда маленький Леня мешал ему работать, он просто отодвигал его ногой. Как щенка.

Обида была такой острой, что на глаза навернулись слезы. Но Кира Владимировна справилась с волнением.

— Он всю жизнь отторгал Леню. Стыдился его душевной болезни. Но с годами я поняла, что даже самый лучший ребенок на свете не мог бы пленить это сердце. Девочка, которую родила ушлая аспирантка, тоже была ему не нужна. Впрочем, как и ее мать — случайное лицо в массовке, оттеняющей его сольный танец.

Когда Леня погиб, он сказал ключевую фразу, потрясшую меня до глубины души. «Мог ли я подумать, что переживу собственного сына и так трагично восприму его уход?» Боже правый! Мог ли он подумать, что преждевременная смерть единственного ребенка что-то сдвинет в его душе! Впрочем, и ребенок, как выяснилось, не единственный, и роль скорбящего отца наскучила ему очень быстро.

Вот тогда-то я и почувствовала, что начинаю его тяготить. Раздражать своим горем.

— А мне всегда казалось, что у вас образцовый брак, — сказала Зоя. — Полная гармония.

— Говорят, в браке один любит, а второй принимает любовь, — с горечью заметила Кира Владимировна. — Ну что ж, если судить с этой точки зрения… Я любила и, видимо, полностью соответствовала его представлениям об идеальной жене для большого ученого.

Так или иначе, но именно в этот момент и материализовалась из небытия бывшая аспирантка и потребовала долю для своей дочери.

Они явились в наш дом, и он ее, по-моему, даже не сразу узнал. Решил, что это очередная просительница со своим чадом, мечтающим поступить в университет. Но она быстро развеяла его иллюзии — молодая еще, наглая, уверенная в себе женщина, прекрасно вписавшаяся в новую жизнь.

Я сидела за столом, как оплеванная, — никому не интересный, отработанный материал. Зато она чувствовала себя как рыба в воде. Прожорливая пиранья, глодающая добычу до костей, отвоевывая жизненное пространство для своего потомства. И он охотно попался в ее распахнутую пасть, счастливый обретением юной дочери, и даже не попробовал со мной объясниться.

Не знаю, как развивались бы события дальше. Что толку рассматривать возможные варианты? Случилось то, что случилось. Он лежал парализованный после инсульта, когда она явилась сюда вторично и сказала, что претендует на две трети имущества как гражданская жена и мать его дочери. А если я стану чинить препятствия, будет отстаивать свои права в суде, вплоть до проверки на ДНК.

— И что же теперь делать?

— Да ничего. Делить-то нечего. Единственная ценность, которая после него осталась, — это наша библиотека. Да и ту он завещал университету. Трудно поверить, но это так. Квартира ведомственная, мебель старая, машина «Жигули». Пусть судится, пока не посинеет. А я буду жить. И хватит об этом. Оставим мертвецам их прошлое. Давай лучше поговорим о тебе. Как ты жила все это время?

— Плохо, — сказала Зоя. — Вам не понравится. Сеяла зло. Вроде этой вашей аспирантки.

— Добро и зло — понятия относительные. И если верить, например, Веллеру, взаимообусловленные. Не будь зла, не было бы и добра. Мы бы просто не знали, что это такое. Пути Господни неисповедимы. И то, что для одного худо, для другого может быть прекрасным.

— Что же, выходит, любое злодейство в итоге совершается во благо? — усомнилась Зоя.

— А вот мы сейчас это проверим на твоем маленьком примере, хотя я абсолютно не сильна в философии. Полный ноль. Итак, какое же зло ты совершила?

— Помните, я вам рассказывала про Артема, за которого когда-то собиралась, да так и не вышла замуж? Он потом женился на моей подруге, на Ане. И вот мне померещилось, будто я до сих пор имею на него какие-то права. Будто он и есть тот самый единственный мужчина, предназначенный мне судьбой, и нет мне никакого дела ни до жены его, ни до маленькой дочки.

Честно говоря, я никогда не требовала, чтобы он ушел из семьи. Но он ушел. Вряд ли это было осознанным решением. Просто Анька скорее всего узнала про нас и выставила его за дверь. А он назло ей…

Наверное, не надо было его пускать. Не ради Аньки — ради себя самой. Потому что едва он ушел из дома, очарование пропало. Я видела, как он скучает по дочке, все сильнее с каждым днем. Да и по Аньке тоже. Назвал меня однажды ее именем…

И мать меня задолбала. Соседи шарахались как от прокаженной — живем-то в одном подъезде. Она, значит, оскорбленная невинность, а я исчадие ада. И он, Артем, весь в белом, жертва коварной разлучницы.

Он, наверное, тоже так считал. Не себя же винить, любимого. И в душе меня ненавидел за то, что нарушила его распрекрасную жизнь. Тух бы в своем болоте и горя не знал. Но он же теперь и передо мной ответственность чувствовал, как пресловутый порядочный человек. И за это, я думаю, ненавидел еще больше.

В общем, в один прекрасный день он сказал мне: «Зоя, прости. Не хочу больше лгать ни тебе, ни себе». И был таков. Где он сейчас, не знаю. К Аньке, во всяком случае, не вернулся. Может, живет у родителей. Или еще какая-нибудь утешительница подвернулась. Но это я так, из уязвленного самолюбия. Артем не из этой серии. Он действительно порядочный человек и сделал все правильно — ничего бы у нас с ним не получилось, только бы еще больше запуталось. Потому что… Потому что в тот день, когда он от меня уходил, я уже знала, что жду ребенка, но ничего ему не сказала.

Кира Владимировна смотрела на нее и молчала.

— И не скажу, — продолжила Зоя. — Никогда не скажу ни ему, ни Аньке, никому другому. Может, только матери, да вот вам. Обещаю.

— Вот этих слов я и ждала от тебя, девочка. И очень боялась услышать…

— Что я начну шантажировать Артема?

— Нет, я не это имела в виду, — смутилась Кира Владимировна. — Просто сам факт появления ребенка для этой твоей подруги… Тем более что вы все равно расстались, а они, быть может, еще… Я даже не знаю, как сказать…

— Не надо ничего говорить, — остановила ее Зоя. — Я все уже для себя решила. Я оставлю ребенка. Не потому, что это ребенок Артема. Нет. Это мой ребенок. И нужен он мне не для мести. Для жизни. Для моей жизни, понимаете? Как источник счастья, а не орудие зла.

— Зоя! Так это же то, о чем мы с тобой говорили! — озарилась Кира Владимировна. — Вот для чего была нужна вся эта суета, все глупости, и боль, и ненависть. Ради этого человечка, единственно нужного и тебе, и мне, и твоей матери. Рожай и ничего не бойся. Только эта соломинка и удержит всех нас на плаву.

18

ВЕРА

— Могу я наконец войти? — желчно осведомился мужской голос.

— Пожалуйста, — разрешила Вера.

День тянулся бесконечно долго, в приемной не уменьшалась толпа народа, и, кажется, начинала болеть голова.

Субтильный мужчина, исходя острым запахом пота, наклонился к ней через стол.

— За что вы так ненавидите свой народ?

«О Господи! Только не это!» — взмолилась Вера. Сумасшедшие к ней захаживали нечасто, но все же захаживали, и она их боялась. А еще пьяных. Потому что пьяные, по сути, те же умалишенные — лишенные ума, а значит, непредсказуемые и опасные.

Вопрос, по всей видимости, был риторический, поскольку посетитель не стал дожидаться ответа.

— Мой сосед изводит меня жесточайшим образом, — доверительно сообщил он. — Жесточайшим! Он пронзает мою комнату особыми лучами, происхождение которых науке пока неизвестно. И это еще не самое страшное…

Он водрузил на стол свой видавший виды портфельчик и щелкнул запорами.

— Послушайте! — строго сказала Вера. — Вы пришли не по адресу. Вам следует подать жалобу в прокуратуру. А я нотариус…

— Мадам! — предостерегающе поднял он перст указующий. — Будьте осторожны! Все ваши слова я записываю на диктофон. Жизнь научила меня бороться с чиновничьим беспределом.

Он достал из портфеля большую конторскую книгу и протянул ей:

— Вот, взгляните. Здесь зафиксированы все его попытки причинить мне зло — время, место и мотив.

Вера послушно взяла книгу и открыла обложку с символическим названием «Хождение по мукам». На первой странице из спичек была выложена виселица, на которой болтался нарисованный человечек — точка, точка, два крючочка, ручки, ножки, огуречик, — то ли сам автор, то ли заочно казненный сосед-экзекутор.

— Так! — сказала Вера, отодвигая от себя конторскую книгу. — Все понятно.

— Нет, вы почитайте, почитайте! — заволновался посетитель. — Это страшный человек! Изощренный, дьявольский ум! И питает он его моей энергией. Я пытался защититься, перестал с ним общаться. И знаете, что он придумал? Установил мощный энергопоглотитель в канализационной трубе! И стоило мне только посетить уборную, как он через струю отсасывал все мои жизненные силы. А когда я справлял большую нужду, энергия изливалась из меня потоком. Выходил пустой, как оболочка выеденного яйца. В конце концов он вынудил меня использовать ночную вазу. Но праздновать победу было рано. Уже на следующий день из жерла газовой конфорки…

— Хорошо! — сдалась Вера. — Что вы хотите конкретно от меня?

— Я хочу заверить договор о разделе территории коммунальной квартиры.

— Договор с кем?

— Ну не с вами же, Господи! Какая вы, ей-богу, бестолковая! Естественно, с соседом. Что же тут неясного?!

— Для того чтобы нотариально заверить договор с соседом, вы должны прийти сюда вместе, а иначе…

— Вы что, издеваетесь?! Я вам тут полчаса рассказываю, какое это чудовище, а вы мечтаете пробудить в нем человеческие чувства?! — неожиданно мерзким базарным голосом закричал посетитель.

И одновременно в той же тональности зазвонил телефон, так что Вера даже не сразу поняла, откуда исходят пронзительные звуки. Она сняла трубку и подняла ладонь, призывая визави к молчанию, но тот распалялся все больше.

— Здравствуйте, — раздался низкий мужской голос. — Меня зовут Сергей Потапов. Мне вас рекомендовала ваша подруга Анна. У меня…

— Я знаю, — перебила Вера, прикрывая трубку. — Она мне говорила. Оставьте свои координаты. Я вам перезвоню…

Но исполнить свое обещание она смогла очень нескоро. Уже в самом конце рабочего дня, усталая и раздраженная, Вера буквально заставила себя позвонить по продиктованному Потаповым номеру. Трубка на другом конце провода отозвалась глухим стуком и полным молчанием.

— Алло! — недовольно сказала Вера. — Вы меня слышите? Это нотариус Пинигина.

— Да пошла ты к чертовой матери! — заорал хриплый мужской голос.

Она вздрогнула от неожиданности и выронила трубку.

«Все мы в руках у идиотов, — думала Вера, разглядывая отколовшийся кусочек пластмассы. — Прими это как данность. Бери шинель и иди домой».

Но домой идти не хотелось. Хотелось плакать. Точить слезы, скулить, реветь белугой. И жалеть себя, жалеть, жалеть. Не слишком красивую, не очень молодую, затюканную работой, брошенную мужем и Геной-Вагинаком. Никому не нужную, обруганную последними словами. И главное, за что? За что?! За то, что не перезвонила через две минуты? Да попадись ей сейчас под руку этот Протасов, или как его там…

Она швырнула трубку на рычаг, и телефон тут же грянул как гром небесный.

— Вас слушают! — злобно сказала Вера.

— Извините, ради Бога. Это Потапов. Я вам сегодня уже звонил.

— Я помню, — любезно подтвердила Вера. — Я сегодня вам тоже уже звонила. Вы что же, хотите уточнить адрес, по которому меня направили?

— Я вам сейчас все объясню…

— Не стоит утруждаться. Меня абсолютно не интересуют ваши мотивы. Надеюсь, вы без особого труда найдете другого нотариуса.

— Нет, нет! — заволновался Потапов. — Пожалуйста, не вешайте трубку!

— До свидания.

— Да выслушайте меня, черт побери! Это был всего лишь попугай!

— О! — с веселой злостью умилилась Вера. — Это что же, вместо автоответчика? А пингвина у вас, случайно, нет? А то я бы ему свежей рыбки принесла.

— Вера!

— Вера Петровна! — сурово поправила она.

— Вера Петровна, — послушно повторил Потапов. — У меня действительно живет попугай. Разве подруга вам не говорила?

Подруга говорила.

— Ну хорошо, — смилостивилась Вера. — Сегодня я очень устала, а завтра сходим к вашей родственнице. Обещаю. Где мы встретимся?

— Давайте у метро «Цветной бульвар». Там один выход.

— Она что, живет в Москве?! — ахнула Вера. — Час от часу не легче!

— Я оплачу вам такси… — Он расценил ее молчание как согласие и поспешил закрепить успех: — Как я вас узнаю?

— Я буду держать в левой руке журнал «Работница», — раздраженно сказала Вера.

— Какой журнал?

— Значит, так…

Она отшвырнула ногой стул и повернулась к большому зеркалу за шкафом. Оттуда на нее смотрела бледная взъерошенная неудачница, всеми брошенная, никому не нужная, кроме разве что городских сумасшедших, летящих к ней в поисках справедливости, да еще, может быть, Машки…

— Значит, так, — сердито повторила она, глядя в зеркало. — Крашенная перышками шатенка…

— Чем крашенная?

— Перышками. Вроде вашего попугая. Глаза серые, большие. Ресницы, напротив, маленькие. Нос массивный. Зубы желтые, зато свои. Шея короткая, плечи покатые. Грудь есть, а вот задницы, извините, не существует как таковой. Ноги толстые и растут откуда положено. Не от ушей. Которые, кстати, торчком.

— Кто?

— Уши. А вы думали, ноги?

— Да-а, — задумчиво проговорил Потапов, — мимо не пройдешь. Хотелось бы на вас посмотреть.

— Еще бы, — мстительно согласилась Вера.

— Ну а я…

— О, не утруждайтесь! — перебила она. — Я прекрасно вас себе представляю: черная повязка, деревянная нога и наглый попугай на левом плече.

19

АННА

Невероятно, но жизнь потихоньку наладилась — не хуже прежней, просто другая — и понесла свои воды по новому руслу. Невероятным это казалось именно по отношению к ней, к Ане. Чужие разводы представлялись делом обыденным, житейским. Это ее мир рухнул, взорвался, разлетелся на мелкие осколки, выгорел дотла, до полной безжизненной пустоты.

Но из тлена, из остывшего пепла уже пробивались, неудержимо рвались наружу ростки этой новой, другой жизни. И Аня больше не плакала ночью в подушку, не бродила как в воду опущенная («Как обкаканная», — говорила Ба). О нет! С чего бы это? Или она что-то сделала не так? Или сама не хороша? Все так, и сама хороша. А кому не нравится — скатертью дорожка. Как говорится, «если к другому уходит невеста, то неизвестно, кому повезло». А в данном случае очень даже известно — это ей повезло, Ане. Посчастливилось, подфартило. Чего она, собственно, лишилась уж такого важного, жизненно необходимого? Ровным счетом ничего. Ни-че-го! Как там сказал классик? Жизнь только начинается в тридцать семь лет! И у нее, у Ани, есть все, чтобы сделать эту жизнь счастливой, — дочка, работа и крыша над головой. А еще родные люди, которые не предадут, не бросят, не уйдут с чемоданчиком, потому что где-то им мягче постелят.

Господи! Что ее так мучило, так убивало? Уязвленное самолюбие? Да тьфу на него! Она словно встала после тяжелой болезни, очнулась от тягостного сна. И снова полна радости, полна желаний — в ее жизни наступила пора перемен. Она вновь обрела в себе женщину, желанную, свободную, открытую для новой… любви? Да просто для жизни во всех ее чудесных проявлениях. Мужчины таких не пропускают, чуют, как собака сахарную кость. Не пошлых охотниц, хватающих цепкой лапкой все, что только под руку подвернется. А вот этих счастливиц, живущих в гармонии с собой и с миром.

Один уже клюнул. Вернее, два. А еще вернее — три! Скоро она собьется со счета! Правда, не совсем то, о чем бы мечталось. То есть даже совсем, абсолютно не то! Но ведь это только начало…

Первым был завсегдатай их книжного магазина, известный в далеком прошлом переводчик с французского. Когда-то («В те годы», — говорила Ба) он работал в издательстве «Художественная литература», ездил в загранкомандировки и всячески процветал. Потом запил, лишился всего — работы, семьи, квартиры, каким-то чудом сохранив при этом поразительную чистоплотность, холеную бородку, изысканный гардероб тридцатилетней давности и чувство собственной эфемерной значимости. Но эти дрожащие руки, а главное, лицо — испитое, одутловатое, сохранившее тайные следы былой привлекательности и оттого еще более ужасное, с гнилым, зловонным ртом, бугристым носом и воспаленными тусклыми глазами!

Аня его жалела, прозорливо угадывая трагедию интеллигентного, талантливого человека, безуспешно пытающегося противостоять губительной страсти и сохранить человеческий облик.

Однажды она слышала, как переводчик, непринужденно жестикулируя, беседовал с одной дамой на чистейшем французском, и подивилась контрасту изысканных манер, грассирующего мягкого голоса с его диким обликом. Дама, видимо, была старой знакомой и удивления не выказывала, лишь деликатно отстранялась, овеваемая ядреным перегаром. Аня же испытала настоящий шок, как если бы у нее на глазах вдруг заговорила по-французски лошадь.

А потом он принес ей стихи. Дождался, когда она появится в торговом зале, и протянул помятый листок с отпечатанным на пишущей машинке блеклым текстом. «Анне» — значилось в правом верхнем углу.

Аня вежливо скользнула глазами по строчкам и уже не смогла оторваться.

— Просто здорово, — наконец сказала она. — Это ваш перевод?

— Это мой оригинальный текст, — обиделся он.

— Да вы просто Бодлер, — не смогла она скрыть недоверия. — «Цветы зла» никнут и прорастают печалью.

— Благодарю, — с достоинством поклонился переводчик.

Аня протянула ему листок, но он отрицательно покачал головой:

— Оставьте. Это вам.

— Мне? — удивилась она. — Спасибо…

И подумала, что где-то в давнем, невозвратном прошлом этого человека существовала неведомая женщина, Анна, по которой он так пронзительно тоскует и так отчаянно надеется, ухватившись за ее тонкую руку, снова выбраться на поверхность жизни.

Но разве такое возможно? В принципе? Увы и ах. Это как с бледной поганкой — съел, и закрывайте крышку гроба. Нет противоядия. Дорога в один конец.

Через несколько дней он явился снова, в клетчатых расклешенных брючках — привет из далеких шестидесятых — и темно-синем клубном пиджаке с сорванной у входа в магазин маленькой желтой георгиной в петлице. В облаке дешевого одеколона и свежего убийственного перегара.

— Я хочу, чтобы вы стали моей женщиной, — сказал он бархатным голосом, от которого в давние времена счастливые избранницы, видимо, мгновенно увлажнялись в паху.

Аня остолбенела.

Его синие губы дрогнули в легкой улыбке, долженствующей означать: «Да, детка, ты не ослышалась. Я действительно снизошел до тебя».

— У меня есть муж, — наконец холодно произнесла она единственное, что пришло в голову.

— А при чем здесь ваш муж? — искренне изумился переводчик. — Я же не приглашаю вас в загс!

— Ах, какая жалость! — гневно вспыхнула Аня с чувством острой неловкости, что этот бывший мужчина счел возможным подобный невразумительный альянс между ними. — А я-то, дурочка, губы раскатала — размечталась сделаться вашей женой…

Вторым оказался странствующий городским автобусом хмельной трубадур. Прибитый к ней волной пассажиров, он сначала бурно восхитился ее красотой, а потом тоже начал читать стихи. Пронзительные строки о неразделенной любви нанизывались друг на друга, чаруя и томя душу. Завороженный автобус тихо плыл по вечернему городу, внимая вдохновенному певцу чужих печалей. Очарование разрушил сам декламатор.

— Кто может быть прекраснее зрелой женщины? — вопросил он и сам себе убежденно ответил: — Никто.

Аня, никак не воспринимавшая себя в этом качестве, сочла вопрос риторическим и ошиблась.

— Отдайся мне, — непринужденно предложил поэт. — И ты не пожалеешь.

— Прямо здесь? — деловито осведомилась Аня.

— Зачем же? — удивился тот. — Поедем к тебе домой…

Под третьим номером к ее ногам пал охранник Гриша. Не совсем, впрочем, охранник. Вернее, совсем не охранник. А история здесь приключилась такая. Едва они акционировали свой магазин, как явились крепкие ребята в спортивных костюмах фирмы «Адидас» и заявили, что берут на себя их защиту. Благая весть вкупе с названной суммой, которую отныне требовалось выплачивать за свою безопасность, повергли Аню в ступор. Но кто же спорит с ребятами в спортивных костюмах?

Для охраны велено было выделить отдельную комнату, где «защитники» время от времени устраивали шумные сборища под председательством выше обозначенного Гриши, который поначалу приходил с матерчатой борсеткой на поясе, потом приезжал в красных «Жигулях» с дипломатом, а ныне пересел на «БМВ» с водителем, откуда появлялся с дорогим коричневым портфелем фирмы «Хайдсайн».

Времена переменились. Братки надели строгие деловые костюмы, но лексикон оставили прежний. И вот однажды, когда стены просто сотрясались от ненормативной лексики, Аня гневно рванула дверь прокуренной комнаты и возопила:

— Гриша! Вы же интеллигентный человек! Это все-таки книжный магазин, а не баня!

— Ой-ей-ей! — заерничал было один из шестерок, но тут же заткнулся под тяжелым начальственным взглядом.

Аня сердито хлопнула дверью. Она и представить себе не могла, какой революционный переворот невольно произвела в заскорузлой Гришиной душе. Никто и никогда не называл его интеллигентным человеком. Маргиналом, скотобазой, козлом — это пожалуйста. Но интеллигентом!

Гриша взглянул на мир новыми, просветленными глазами и увидел в нем Аню — единственную женщину, сумевшую постичь его тонкую душевную организацию.

Он давно привык брать от жизни все и сразу. Но в данном конкретном случае, придавленный сладким бременем нового статуса, понимал, что действовать следует иначе — не штурмом, а осадой. Он был большой, высокий («Габаритный мужчина», — говорила про таких Ба), с тронутым оспой широким лицом и толстыми влажными губами. Если бы Ане сказали, что он имеет на нее виды, она бы грохнулась в обморок, настолько ненужными, тягостными и нелепыми оказались бы подобные притязания.

Когда Гриша зачастил в магазин, Аня заподозрила, что «пацаны» собираются увеличить ежемесячную мзду. Она ловила на себе его странные взгляды и тоскливо прикидывала, как сильно возрастет эта самая мзда.

И вот однажды в конце рабочего дня он подошел к ней и предложил подвезти до дома.

— Спасибо, не надо, — отказалась Аня. — Я живу в двух шагах отсюда и хожу пешком.

— Тогда я провожу.

— Зачем?! — удивилась она.

— Нам нужно поговорить.

— О чем нам говорить? Назови свою цену — и дело с концом.

— Цену?! — поразился Григорий. — Какую цену?! Ты что, хочешь за деньги?..

— А разве у меня есть выбор?

— А я-то думал, что ты порядочная женщина, — с горечью сказал он. — А ты такая же шалава, как и все.

— Ах ты… что… да кто ты такой?! — взвилась Аня.

— Кто я такой?! — заорал Григорий. — В отличие от тебя — человек! И если мне захочется продажной любви, я сниму проститутку. А своих женщин я за деньги не покупаю!

— Я не твоя женщина!

— И никогда ею не станешь!

Магазин уже закрылся, и освободившиеся сотрудники с тревожным любопытством заглядывали в служебный коридор. Охранник тоже на всякий случай подтянулся поближе, поигрывая дубинкой, предназначенной — кто бы сомневался — отнюдь не Григорию.

— Послушай, Гриша! — прошипела она. — Чего тебе от меня надо?

— Да уже ничего не надо, — махнул он рукой.

— Значит, сумму вы нам увеличивать не будете, — мгновенно ухватилась Аня за открывшиеся возможности.

— Какую сумму и кому — вам?

— Ну как же? Ты же сказал…

— Я сказал, что хочу с тобой поговорить.

— Но разве…

— Ну и балда ты, Анна Сергеевна, — усмехнулся Григорий. — Такую песню испортила…

20

АЛЕКСЕЙ

Говорят, что люди, скрывающие свои эмоции под внешней невозмутимостью, переносят боль гораздо острее тех, кто щедро выплескивает чувства на поверхность. Все считают их толстокожими монстрами, а они страдают и корчатся в невидимых миру конвульсиях.

Алексей страдал. Он уже ничего не хотел — ни жениться, ни разводиться, — только покоя. Но раскрутившийся маховик было теперь не остановить. Впрочем, при особом желании и остановить было можно, и даже крутануть в другую сторону. Но это требовало больших усилий. Усилия прилагать не хотелось. Тем более большие. Лечь бы на диван, прикрыть глаза и молчать, молчать. А рядом — Машка теплым комочком.

Он очень любил Машку, а сейчас еще и безумно жалел — разорванную ниточку в запутанной паутине его жизни. И эта жалость придавала его любви особую пронзительную остроту.

— «Ребенок без отца все равно что дом без крыши», — цитировала Рабиндраната Тагора просвещенная Татьяна Федоровна. — Открыт всем ветрам.

И Леша представлял себе маленькую Машку на перекрестье дорог, на самом юру — тоненькую, испуганную, беззащитную.

— Ты потеряешь самого близкого человека! — кричала мать.

— Я никогда ее не потеряю! — огрызался Леша. — Никогда!

— Она вырастет и не простит тебе, что ты бросил Веру!

— А разве я ее бросил? — удивлялся Алексей. — Я же не ушел.

— Ты что, больной?! — поражалась Татьяна Федоровна. — Или прикидываешься?

…Проснуться бы завтра утром, открыть глаза, а все уже улеглось, уладилось само собой ко всеобщему удовольствию. И чего им всем от него надо? Ведь живут же люди и на две, и на три семьи. Вон хоть тот же Немцов — за примерами далеко ходить не надо. Каждый знает свое место и ничего сверх этого не требует.

Мать, конечно, можно понять — на склоне лет проблемы никому не нужны. Но если они все равно уже появились, решай их в пользу сына! Ведь это же твоя родная кровь! Какое там! Рвет горло за Верку.

А к Верке, между прочим, тоже много вопросов. Не такая уж она белая и пушистая. Рот откроет — мало не покажется. «Подай», «принеси», «помой». Нашла себе мальчика на побегушках. И готовит она невкусно, и деньги транжирит без толку, и квартирой, можно сказать, не занимается. «Ах, я устала — много работы!» Нашла себе отмазку. И вечно у нее что-то болит, вечно она ноет. Мать говорит: «Значит, ей не хватает ласки, и она таким образом пытается привлечь твое внимание». Ему, между прочим, тоже много чего не хватает. В том числе и ласки. И кого это волнует?

Где-то он недавно читал или слышал, что больше всего люди боятся неизвестности и любви, на которую они не могут ответить. Это про них с Верой. Их обоих страшат перемены и та неведомая жизнь, которую они за собой повлекут.

Вера молчит, не задает вопросов, не просит остаться, не устраивает сцен — делает вид, что ничего не происходит. Дает ему время остыть, одуматься. А может, готова принять все, как есть? Лишь бы он остался, не бросал их с Машкой? Но ведь он именно этого и хочет — жить, как живется, и будь что будет. И только мать не дает покоя, впивается в душу, как сверло в больной, ноющий зуб.

Ну не любит он больше Веру, не волнует она его как женщина, не вызывает желаний. Эдакая оскорбленная невинность, воплощенная скорбь. Оставляет ему право на злодейство — не сама прогнала, он ушел, разорил гнездо, обездолил ребенка. Да никогда он Машку не бросит! И в гнезде бы сидел, не рыпался, влачился по жизни, тянул лямку. Если бы не Катя. Ну как же мать не понимает?! Это ж словно шашлык после манной каши! Кто ж откажется? Или он не имеет права на счастье? На праздник? Может, он и продлится-то всего ничего, этот праздник. Так это ж надо понять, разобраться, чтоб не кусать потом локти от собственной дурости.

Катька, конечно, та еще штучка. В отличие от Веры не молчит — маленькая хитрая стерва. Такая же предприимчивая, как и ее мамаша. Еще неизвестно, кто там у них играет первую скрипку. Впрочем, на мамашу ему в высшей степени наплевать, хотя та и лезет во все дыры, понимает, что давить его надо сейчас, пока он еще с крючка не сорвался. Но ее-то, если что, можно и послать куда подальше. А вот Катька пока его держит, и держит крепко, не оторваться. Он пару раз попробовал — не получилось.

Зацепила когтистой лапкой — не отпускает. То ластится, словно блудливая кошка, трется настойчиво крепкой грудкой. То злится — злобно шипит, раздувая ноздри. Мечтает владеть безраздельно.

А ему нужно лишь ее тело — гладкое, упругое, с маленькой дырочкой между ног, влажной узенькой щелкой, ставшей для него средоточием всех желаний, центром мироздания, неиссякаемым источником наслаждений, куда его так неудержимо влечет неуправляемая темная сила.

Катя знала об этой зависимости и пользовалась ею на всю катушку, время от времени отлучая Алексея от своего вожделенного тела. Здесь главное было не перегнуть палку. Не упустить момент, когда перебродившее вино превращается в уксус.

Но Катя была девушка чуткая. Ошибок не допускала. И именно на этой, высшей точке кипения, прерывая затянувшееся тягостное воздержание, получала все, что хотела.

Да он, быть может, так бы и прожил всю свою жизнь до гробовой доски — ходил на работу, лежал на диване, воспитывал Машку и пикировался с Верой, не чувствуя себя ущемленным. Если бы не встретил Катю. Но он ее встретил. Встретил! И что теперь прикажете делать? Нужен Вере муж, который всеми чувствами, всеми своими помыслами стремится к другой женщине? То-то и оно.

Вот такая забавная штука — жизнь. Откуда ни возьмись появляется новая баба, и не нужно тебе больше ни жены, ни детей, ни любимого дивана — только она одна.

А мать гонит из дома, все ей неймется. Вот ведь что самое интересное! Или так, или эдак — третьего не дано! И Катю тоже можно понять. Молодая, влюбленная, требует определенности, боится его потерять. И он не хочет ее терять. Только не сейчас — на самом пике! Но ведь теряет, теряет! Вера-то никуда не денется. Вцепилась в него насмерть — не отодрать. А Машку он и сам никогда не бросит. А Катя — птица вольная: взмахнет крылами — и нет ее, ищи ветра в поле.

Пока ему удавалось гасить эмоции, но, похоже, пробил час икс — в бой вступила тяжелая артиллерия в виде Катиной мамаши, а этот тандем ему не одолеть.

Страсти накалились до предела. Катя пошла ва-банк и на сей раз не уступит, он это чувствовал. Значит, придется принимать решение. Либо он остается с Верой жевать манную кашу и всю оставшуюся жизнь сожалеть об упущенных возможностях, либо уходит к Кате. И что его останавливает, если Вера все равно никуда не денется?

И вот эта-то простенькая мысль, что Вера никуда не денется, и оказалась заветным ключиком к головоломке. Все, черт возьми, просто как дважды два! Он уходит к Кате и живет с ней полной жизнью. А если эта жизнь вдруг не задастся, что сейчас даже трудно себе представить, возвращается в свою квартиру, потому что это, кроме всего прочего, его частная собственность.

Он не раб, прикованный к галере, а свободный человек, имеющий право быть счастливым и распоряжаться собственной жизнью по своему усмотрению. А чтобы исполнять отцовский долг, совсем необязательно жить вместе. Можно и под одной крышей быть плохим отцом, а он для Машки всегда был номер один и таковым и останется. Дети, между прочим, тоже вырастают и уходят из дома, но при этом не забывают о своих родителях.

Люди здорово умеют все запутывать. А в природе все устроено разумно. «Рыбка ищет, где глубже, а человек — где лучше» — вот и вся правда жизни. Остальное — лицемерие и словесная шелуха.

…Алексей пришел домой поздним утром, когда Вера была на работе, а Машка в школе. Достал с антресолей большой дорожный чемодан и аккуратно сложил туда рубашки, белье, пару костюмов. Отобрал любимые диски и застыл посреди гостиной, прикидывая, не забыл ли чего важного. Нет никакой необходимости тащить с собой весь гардероб. Он в любой момент может прийти сюда и забрать все, что нужно.

В двери заскрежетал ключ, и Леша испуганно вздрогнул, словно воришка, застигнутый на месте преступления неожиданно возвратившимся хозяином. Но пути назад уже не было. Он решительно подхватил чемодан и шагнул в прихожую.

— Куда это ты собрался? — заволновалась Татьяна Федоровна.

— В командировку.

— И далёко?

— В Швейцарию, — с вызовом огрызнулся он.

— Что это вдруг?

— Ну почему же вдруг?! Вопрос давно решался…

— А Вера знает?

Алексей помедлил.

— Я позвоню.

Татьяна Федоровна бессильно опустилась на стул.

— Сынок!..

Но дверь с тихим стуком уже затворилась.

21

КАТЯ

Итак, Катя была девушка умная и ошибок не допускала. А за Лешу стоило побороться — не козел, не урод, зарабатывает прилично и даже не курит. А главное, не пьет. И вот это последнее обстоятельство перекрывало все остальные, вместе взятые. Слишком хорошо она знала, что это такое. Испытала на собственной дубленой шкуре.

Отец был строителем, а пил как сапожник. И сколько она себя помнила, пребывал в этом своем омерзительном состоянии — от легкого подпития до глухого горячечного беспамятства. То, злобно-подозрительный, тяжело смотрел налитыми кровью глазами. То часами нес ахинею, не давая уснуть до рассвета. То вдруг впадал в беспричинную ярость, орал, багровея лицом, вздувая жилы. И Катя, дрожа от страха и ненависти, думала: «Вот сейчас одна из этих вздувшихся синих жил лопнет, не выдержав адского напряжения, и мы с матерью заживем наконец спокойной человеческой жизнью».

Сколько раз она слезно просила мать развестись, уйти от отца, но та только отмалчивалась.

— Тогда пускай он уходит! — кричала Катя. — Пусть убирается отсюда!

— Пускай уходит, — соглашалась мать.

— Ну так скажи ему! Прогони!

— Вот сама и скажи, а я на тебя посмотрю! Никогда он отсюда не уйдет. И нам уйти некуда.

— Всегда можно найти выход!

— Ну так найди его, этот выход! — взвивалась мать. — И мне подскажи! А то я, тупая, не вижу…

Как же она завидовала счастливцам, имеющим нормальных отцов! Или не имеющим вовсе. Нет, лучше все-таки имеющим. Если, конечно, такие существуют не только в кино и книгах. Чтобы можно было поболтать, посмеяться, поехать летом к морю, позвать в дом гостей. Чтоб пожалел, когда больно, подул на разбитую коленку, разделил твою радость, защитил от обидчиков. Может, ее папенька когда-то и был таким? Давно, в самом начале? Катя не помнила.

Однажды он избил мать, беспричинно, жестоко, прямо у нее на глазах. Она сунулась было на помощь, но получила по морде и больше не лезла — забилась в угол, смотрела, как маленький, дрожащий от ужаса и злобы зверек.

Мать потом рыдала так безутешно, что разрывалось сердце. И душу грела только одна надежда, что уж теперь-то все переменится, мать разведется, и они наконец-то уйдут из этого ненавистного, безрадостного дома.

Но ничего не изменилось, потому что именно в этот момент у отца появились деньги. Шальные, немереные. А мать деньги ценила. Высоко. Наверное, больше всего на свете. И уж точно выше собственного достоинства.

Она тогда будто с цепи сорвалась — увешалась бриллиантами, как елка, шуб себе накупила, барахла всякого. Квартиру построила пятикомнатную, обставила испанской мебелью, набила добром под завязку. Машина, само собой, появилась. «Тойота-лендкрузер» — не хухры-мухры. Пару раз она ее шибанула, за что ей отец холку намылил по полной программе, но потом ничего, научилась — водит лихо.

Отец за руль по известным причинам не садился. Но денежки отстегивал исправно. У него теперь был собственный лимузин с водителем и офис в Москве. Что-то они там строили грандиозное, на века. Но пил он, как и прежде, по-черному. И допился. Сначала до белой горячки, а потом и до инсульта, после которого остался инвалидом с парализованными ногами и невнятной речью.

Теперь он всегда был дома, сидел в своем кресле на колесиках, несчастный и злой. Спиртным не баловался — жить хотелось больше, чем выпить. Хотя Катя и не понимала, чего цепляться за такую никчемную, тоскливую жизнь.

А мать за ним ухаживала, хотя Катя подозревала, что дело здесь было не в человеколюбии, а в каких-то там дивидендах, исправно капавших с каких-то там вложений. С каких именно, мать пока не знала, а отец не торопился раскрывать перед ней свои тайны. Опасался, видно, за свою драгоценную шкуру.

Однажды ночью, проходя мимо родительской спальни по малой нужде, Катя слышала, как отец слезливо молил:

— Помоги мне. Помоги! Ведь я же мужик! Мне надо…

— Да какой же ты мужик? — насмешливо открестилась мать. — Никогда-то им не был, а уж теперь и подавно. Помоги себе сам. Знаешь, есть такая передача? Руки, слава Богу, еще работают.

— Су-ука! — завыл отец.

Потом, в Новый год, мать примчалась откуда-то в последний момент, наметала на стол и, сверкая благоприобретенной голливудской улыбкой, провозгласила тост:

— Ну, Аркаша, я тебе желаю, чтобы в этом году ты поправился!

— А я тебе желаю, чтобы в этом году ты сдохла, — сказал отец.

Через восемь месяцев он умер.

За недолгое время его домашнего сидения они не то чтобы сблизились с Катей, но все-таки были рядом. И на похоронах, глядя в его лицо, ставшее странно значительным и прекрасным, Катя так горько, так отчаянно плакала, что начала икать. И икала еще пять дней. Мать даже водила ее к врачу, и тот сказал: «На нервной почве».

Вот тогда-то в их жизни и появился невзрачный мужичок Роман Ефимович Шиловец, который в материных глазах обладал по крайней мере двумя неоспоримыми достоинствами: тугим кошельком и двойным гражданством — российско-американским. Мать носилась с ним как курица с яйцом и, укрепляя позиции, родила Кате братика Сашу.

Российско-американский подданный, как честный человек, женился. Правда, общество свое никому особо не навязывал — жил в основном в Америке. Мать моталась к нему туда время от времени, с собой брала маленького Сашу. Катю оставляла в Москве на попечении тетки Шиловца, больной старухи, одиноко доживающей в его большой трехкомнатной квартире на Старом Арбате.

Она, то бишь мать, все эти годы лелеяла безумную надежду, что новоиспеченный муж позовет ее к себе в Аризону. Но тот воссоединяться с любимой супругой не торопился. И Катя сильно подозревала, что отчим вряд ли когда и соберется. А то ему плохо! Или в Штатах своих девиц не хватает, чтобы выписывать из России хваткую бабенку не первой свежести? Как говорится: а на фига козе баян? Сидит себе дома, ухаживает за капризной больной старушкой, и ладно. Но это он, конечно, погорячился — не на ту напал.

Ибо если гора не идет к Магомету, что делает Магомет? Совершенно верно! Идет к горе. И искушенная Катина мама решила не ждать больше милостей от лукавого супруга и поставить его перед свершившимся фактом.

План был таков: уехать с Сашенькой в Аризону, свою пятикомнатную квартиру сдавать за две, а то и три тысячи баксов, а Катю переселить к больной старушке на Арбат, заодно, кстати, застолбив дорогостоящую жилплощадь в центре Москвы. А еще лучше — пристроить бесхозную дочку в мужские надежные руки, а то девка молодая, неопытная, да и слаба на передок.

Вот тут-то Леша и появился. Ну просто как по заказу, по мановению волшебной палочки. И то, что доктор прописал: еще не «папик», но и не сопляк — самостоятельный мужчина с вполне приличными доходами. Жаль, конечно, что женат и ребенок — лишняя волынка и алименты. Но это неизбежное зло они как-нибудь переживут. А остальное — его трудности.

Мать вцепилась в него, как собака в кость, но она, конечно, абсолютно права. Сколько у нее, у Кати, было парней? Несть числа. И где они теперь? История умалчивает. Ночку переспал — только его и видели. Да и от ночки-то этой никакой радости. Всю обслюнявит, пару раз тыркнется — и готов. А уж о деньгах и речи не идет! Не то чтобы девушку сводить поужинать или там колечко какое-никакое подарить — сам норовит на халяву пожрать, попить, а потом еще и потрахаться.

А тут, поглядите-ка! Продуктов навезет полный холодильник, поесть приготовит, да так вкусно — ум отъешь. Посуду помоет, да еще и полы подотрет. Мать на него только что не молится. Говорит: «Покупайте квартиру, я половину оплачу». А где им взять на вторую половину? Это она спросила? У Леши таких денег нет, а у нее и подавно. Сидит на своих бабках как собака на сене — сам не гам и другим не дам. Чего жмется? Сказала «а», говори и «б». Или покупай квартиру, или эту отдай. Чего тебе эти деньги, если у мужа в Америке бизнес, как ты считаешь? И сама, слава Богу, полностью упакована. Так нет! Хочет и на елку влезть, и жопу не ободрать. А она, Катя, через нее приличного мужика потеряет. Вот и крутись тут сама из последних сил.

Ну ничего! Ее тоже на кривой козе не объедешь. Как говорится, не лыком шиты, не пальцем деланы. Ей бы только его из дома выманить, Лешу, заставить сюда перебраться, а там уж она своего не упустит. Если что, можно и забеременеть. Он, конечно, мужик осторожный, осмотрительный, но осеменителя найти не проблема — было бы желание. А желание-то у нее есть! Ох, есть! И какое желание! Тут главное — ввязаться в драку. А драться она умеет…

22

ВЕРА

— А от нас кормилец ушел.

— Верунчик, это ты, что ли?

— Это я.

— Кто ушел?

— Ну Лешка, конечно, кто же еще?

— Как — ушел?

— По-английски. Не прощаясь.

— Значит, все-таки решился, — усмехнулась Аня. — Надо было сразу гнать его поганой метлой.

— Я хотела сохранить семью. Хотела, чтобы у Машки был отец.

— А зачем ей такой отец? Чтобы учить навыкам из жизни животных? А ты знаешь, что у женщин, сдерживающих свои эмоции во время ссор с мужьями, риск умереть в четыре раза выше среднего? Вспомни, как ты прожила этот год! Хорошо тебе было?

— Плохо, — честно призналась Вера. — Чуть умом не тронулась. Думала, что хуже не бывает. Оказалось, бывает…

— Да, — задумчиво проговорила Аня, — знакомое состояние. Но, как говаривал мудрейший царь Соломон, «все проходит». Пройдет и это, уж поверь мне, соломенной вдове со стажем.

— Чувствую себя последним ничтожеством, — горько призналась Вера. — Как будто это я, а не он, совершила нечто постыдное и все теперь смотрят на меня с брезгливым отвращением…

— Все, Верка, хватит! — решительно прервала ее излияния Аня. — Я тебя быстро на ноги поставлю. Считай меня с этой минуты своим гештальт-терапевтом.

— Кем считать?

— Гештальт-терапевтом.

— А что это такое?

— Эх, Верунчик! Совсем ты отстала от жизни со своими проблемами! Это сейчас очень модное течение — последний психологический писк. Полная независимость от эмоций: плевать, что скажут другие, главное — жить в гармонии с собой и никаких чудовищ из прошлого. Мы твоего блудливого Лешку утопим в Лете, уроем в глубинах забвения, чтобы и духу от него не осталось.

— Нельзя его топить, — грустно сказала Вера. — Он нужен Машке. Представляешь, не разрешает мне на ночь дверь запирать на щеколду. Говорит: «А вдруг папа придет?» А вчера упросила купить ей плюшевого барана. Кормит его, гладит, спать укладывает, говорит: «Теперь папа всегда со мной».

— Хорошие у нее ассоциации с родителем, — похвалила Аня.

— Ну он же Овен по гороскопу. А у меня просто сердце от горя разрывается, на нее глядючи. Знаешь, я читала, что одна женщина даже тайно приплачивала своему бывшему супружнику, лишь бы только он хотя бы изредка навещал их ребенка.

— Да, — согласилась Аня, — это интересно. Я тоже иногда читаю хроники психиатров. Попадаются любопытные вещи.

— Ты что же, считаешь…

— Я считаю, что никогда и ничего не нужно доводить до идиотизма. Ребенок не бессмысленный чурбан и всегда чувствует фальшь. И если ты думаешь о Машке и хочешь, чтобы она была спокойной и счастливой, рядом с ней должна находиться спокойная и счастливая мать, а не закомплексованная неврастеничка с опущенной ниже плинтуса самооценкой.

— Тебе это, конечно, удалось! — язвительно произнесла Вера.

— Да, — с вызовом ответила Аня, — мне удалось. Не сразу, естественно, и не просто, но удалось. И у тебя тоже все получится! Ты же не убогая какая-нибудь! Помнишь, как у Дудинцева, что ли:

Будет солнце! Мы еще полюбим!

Мы еще поцарствуем вдвоем!

— Не знаю, — горько усомнилась Вера. — Сейчас мне кажется, что в моей жизни отныне будут только мрак и отчаяние. Если бы ты только знала, как мне сейчас плохо…

— Да знаю я, знаю! И вот что, Верка, нельзя тебе сейчас ложиться на дно и упиваться своими несчастьями. Надо барахтаться изо всех сил, выплывать на поверхность. Завтра же и начнем. Так что вот тебе моя установка: «День простоять и ночь продержаться». А в субботу пойдем с тобой заворачиваться в шоколадный кокон.

— В каком смысле?

— В самом прямом. Вот, читаю рекламу: «СПА-программа под названием „Горький шоколад“ состоит из трех этапов: шоколадный пилинг, шоколадный массаж и шоколадное обертывание. Первый этап дает глубокую очистку кожи и эффект омоложения. Часовой шоколадный массаж позволит расслабиться, после чего вы погрузитесь в теплый кокон термоодеяла, где густая горькая шоколадная масса расслабит мышцы и придаст упругость коже, какао окажет антистрессовое и успокаивающее воздействие, а запах шоколада вызовет выплеск эндорфинов — гормонов счастья»…

…На следующее утро они отправились в фитнес-центр «Валери» и прямо с порога окунулись в другую жизнь, в иное измерение, в параллельный мир безмятежной праздности и красоты. За стенами пробирала до костей промозглая сырость и стылый осенний ветер швырял в лицо пригоршни колючей снежной крупы, а здесь царило ласковое тепло, играла тихая музыка и в роскошных интерьерах мелькали длинноногие девицы и отрешенные мужчины в распахнутых на груди банных халатах и шлепанцах на босу ногу. Где-то умиротворяюще журчала вода, струились ароматы парфюма, свежесваренного кофе и еще чего-то приятного, нежного.

— Чем это пахнет? — принюхалась Вера.

— Деньгами.

— А как же «деньги не пахнут»?

— Это маленькие не пахнут, — снисходительно пояснила искушенная Аня. — А большими, как видишь, так в нос и шибает.

Они выпили по чашечке кофе, утопая в мягких кожаных креслах, и разошлись по кабинетам. Аня отправилась следом за высокой худой брюнеткой. А Веру повела за собой улыбчивая голубоглазая блондинка — сущий ангел. Она безумолчно щебетала, растирая ее тело маленькими сильными руками, и вдруг сказала:

— А ведь что-то с вами приключилось невеселое. Глаза у вас грустные-грустные…

И Вера, которая терпеть не могла душевного стриптиза перед посторонними людьми (если, конечно, не считать Гену…), вдруг неожиданно для себя поведала этой чужой женщине все свои беды.

— Господи! — изумилась та. — Так вы из-за этого?! Вот нашли себе причину для печали!

— А по-вашему, это не причина? — в свою очередь, изумилась Вера.

— А вот я недавно прочитала в одном журнале… — Она помогла Вере подняться и провела в душевую кабинку смывать скраб. — Французские ученые установили, что женщины, оставшиеся без мужа после сорока лет, дольше живут, лучше выглядят, обладают отменным здоровьем и отличным настроением. И еще на долгие годы сохраняют свою привлекательность и сексуальность. В отличие от затюканных, заезженных замужних кляч. А уж французы в этом деле кое-что понимают, будьте уверены.

— Мы с ним прожили семнадцать лет, и у нас ребенок.

— А чему ж он от такого отца научится, ваш ребенок? Лгать да изворачиваться? Вы радуйтесь, что он от вас ушел по-человечески, по-людски. А то ведь как расходятся? И морды бьют, и делятся до последней ложки, да еще и живут в одной квартире — она с ребенком и он с новой кралей. Вот я вам свою историю расскажу, хотите?

— Хочу, — вздохнула Вера, возвращаясь на кушетку и вдыхая горький запах шоколада, горячей волной растекающегося по телу.

— Познакомилась я со своим благоверным, теперь уже бывшим, прямо здесь, в фитнес-центре, — начала рассказчица, яростно втирая густую коричневую массу в Верину ногу. — Он у нас охранником работал и так на меня всегда пялился — ну просто ел глазами, раздевал догола. Я спрашиваю: «Что это вы на меня так смотрите?» А он смеется. «У нас, — говорит, — в Рязани и грибы с глазами. Их едят, а они глядят. А вы хотите, чтобы я такую красоту пропустил!» Уж такой был весельчак, хохотун — не приведи Господи. Легко жил, играючи, проблемами особо не обременялся. Пофигист, одним словом. Но я тогда этого еще не знала.

Ну значит, слово за слово, стали мы с ним встречаться. Такой у нас служебный роман закрутился. А на работу он действительно из Рязани мотался. Там-то с этим делом туго. А у нас здесь откуда только не работают! Гостей со всех волостей. И из Калуги, и из Владимира. Вот до чего страну довели — за семь верст киселя хлебать едут.

Короче, дорога в Сочи, привела я его домой к матери. Она, конечно, была не в восторге от такого зятя, но стерпела. Единственное — прописывать его отказалась категорически, ни временно, ни постоянно — никак. Нет — и баста. Кремень. Я с ней только что не дралась — все впустую. Сейчас-то не знаю, как и благодарить, а тогда очень я на нее обижалась.

В общем, сыграли свадьбу, и, что странно, никто из его родни не приехал. Я вообще за восемь лет никого из них и в глаза не видела. Мне-то, конечно, больно наплевать. Но как-то это все же не по-людски.

Мать Валеру так и не приняла, считала, что он меня использует. Он и правда по дому особо не убивался и денег на пропитание не давал. Сначала копил на лицензию, чтобы, значит, иметь право на оружие. Потом обучался вождению на каких-то там особых курсах — говорил, мол, надо для охранной деятельности. Дальше — больше. Окончил компьютерные курсы и начал откладывать на компьютер. Наконец сбылась мечта идиота, и с тех пор я видела только его затылок — придет с работы, отоспится и в Интернет. Вроде есть мужик в доме, но как бы виртуальный. Цапались мы с ним по-черному, но жили.

А прошлым летом поехала я в отпуск к матери на дачу. И вдруг такие холода завернули — поздняя осень. А домик у нас — курятник, сплошные щели. Матери хоть бы хны: оденется, как капуста, чайку хлебнет — и на грядки. И пое-ет! Как курский соловей. Вся по уши в навозе, ногти черные, задубела, как узбек на солнцепеке, волосья дыбарем — счастливая!.. А мне эти мерзости сельской жизни как кость в горле. Одно дело на травке поваляться да в речке поплескаться, а под дождиком зубами щелкать радости мало.

Короче, собрала я манатки и укатила домой. Подхожу к квартире, а дверь открыта. У меня душа в пятки. «Все, — думаю, — обокрали». Стою как опоенная, войти боюсь. Кто его знает, что там меня ждет? Может, грабитель, а может, и труп Валеркин. Я к соседям, милицию вызвали. Заходим. Мама дорогая! Если бы я своими глазами не увидела, никогда бы не поверила, что такое можно с квартирой сделать! Хуже притона! Я сама-то аккуратистка, тряпку из рук не выпускаю. Валерка злился. «У тебя, — говорил, — шизофренический синдром чистоты». Сам-то он такой был засранец, противно вспомнить. Ну а тут, видно, дорвался до любимой стихии, создал себе привычную обстановку назло врагам, то бишь нам с матерью.

Это я уж после так подумала, когда выяснилось, что ничего не пропало и воры тут ни при чем. А на самом деле все оказалось гораздо хуже. Потому что на балконе обнаружились шприцы, использованные презервативы и пятна крови. Можете себе представить?

Я, конечно, сразу замки поменяла и на развод подала. Валерка потом клялся и божился, что, дескать, одолжил ключи приятелю, а тот, подлец… ну и так далее. Может, так оно и было. Но кто ему дал право устраивать из нашей квартиры вертеп?

В общем, он мне сказал: «Не дам развода, пока не выплатишь мне деньги за совместно нажитое имущество». А мы с матерью холодильник в кредит купили, телевизор, стиральную машину, пылесос и диван. Я так и ахнула! «Ты ж, говорю, ни копейки в это имущество не вложил!» А он мне: «А ты сумеешь это доказать?» Вот так и пришлось ему заплатить, сколько сказал. Да мать готова была последнюю рубашку продать, лишь бы только никогда его больше не видеть. Хорошо, детей мы с ним не нажили — у него гепатит, у меня щитовидка. Так что, считайте, вам крупно повезло.

— Вы знаете, — задумчиво сказала Вера, нежась «в теплом коконе термоодеяла», — мне кажется, что мир перевернулся и все мы сошли с ума. Содом и Гоморра. У меня, наверное, не осталось знакомых, которые или сами не порушили чью-то семью, или не потеряли собственную.

— Вот видите, какое это распространенное явление. А вы расстраиваетесь! Это просто смешно!

— Наверное, смешно, — согласилась Вера. — Тебе кричат: «Танцуй кадриль, дуреха! Меняй партнеров!» А для тебя это танго разбитых сердец…

…Они сидели в баре, расслабленные после массажа, и пили кофе с ликером «Бейлис».

— Я все забываю тебя спросить, — сказала Аня. — Тебе мужик звонил?

— Какой мужик?

— С попугаем.

— Звонил.

— Ты ему помогла?

— Помогла.

— А поподробнее? Из тебя последнее время слова клещами не вытащишь.

— Да я сама себе не рада. То выкладываю всю подноготную, то молчу, как деревенская дурочка. Наверное, это последствия облома с Геной-Вагинаком. А этот твой Потапов… «У меня, — говорит, — Вера Петровна, такое чувство, что вы боец невидимого фронта. Сколько с вами общаюсь, а кроме того, что вы нотариус, ничего мне о вас не известно».

— А сколько он с вами, Вера Петровна, общается? — заинтересовалась Аня.

— У тебя одно на уме!

— Вообще-то у меня на уме два. Нет, даже три! — доверительно сообщила подруга. — Но об этом потом. Давай выкладывай. Это же я тебе клиента сосватала, значит, несу за тебя ответственность.

— Ну, если ответственность, тогда конечно, — вздохнула Вера. — В общем, ничего интересного. Сначала меня облаял его попугай. Представляешь, снимает лапой трубку, кладет на стол и говорит всякие гадости! Потом мне пришлось тащиться в Москву, на Цветной бульвар! Так этот деятель еще и опоздал на полчаса. Ну ты представляешь?! Я из Жуковского, после работы! «Извините, — говорит, — Вера Петровна, застрял в пробке». Как будто он только вчера с дерева спустился и не знает, какое в Москве движение! Думает, если он на большой машине, то правила приличия на него не распространяются. Я, между прочим, тоже не на «Запорожце» катаюсь. Каталась… — поправилась Вера и сразу сникла.

— Да ладно, Верка, не отчаивайся. Что ни делается, все к лучшему.

Вера собралась было вступить в дискуссию, но передумала и благоразумно вернулась к прерванной теме.

— Подъезжаем к бабулькиному подъезду, а там уже его бывшая мечется, как подопытная крыса в клетке. Ну и мымра, я тебе скажу! Нет, может, она раньше была ничего, — великодушно решила Вера соблюсти объективность, — но сейчас! Вся прокуренная, пропитая, под глазом синяк замазанный, злая как собака. На меня ноль внимания, кило презрения, словно это не я им одолжение делаю, а они мне великую милость оказывают.

Поднялись в квартиру — обе хохлушки на месте. Ну ты помнишь, в чем там дело. Чистота, как в реанимации. Пирогами пахнет. Старушка вся ухоженная, в белом платочке. «Ну, — думаю, — к нашему приходу расстарались, чтобы, значит, товар лицом показать». А потом вижу, нет, это их естественное состояние. Понимаешь? Две несчастные тетки приехали на чужбину из родного гнезда, вкалывают на рынке, как колодочные рабыни, пока их гарные хлопцы на родине горилку лакают и салом закусывают. А они, значит, им здесь деньги на эту самую горилку зарабатывают и чужую старушку обихаживают, как мать родную, за то, что им этот угол бесплатно сдали. И в мыслях они не держали никакого криминала, и видно было, что обидно им очень за такую напраслину, но молчали, конечно. Хозяин — барин, да и угол бесплатный потерять страшно.

А мне угол снимать не нужно, я молчать не стала, когда эта стервоза потребовала дарственную ей оформить. Как представила, что она после того и с квартирой сделает, и с чистенькой старушкой, не говоря уж о хохлушках, так насмерть и встала, как Красная Армия под Москвой. «Или, — говорю, — оформляем завещание, или я немедленно уезжаю». «Да какое, — орет, — твое собачье дело?! Тебе деньги платят, а остальное тебя не касается!»

Но этот твой Потапов, надо отдать ему должное, в момент укоротил свою бывшую. «Умою, — говорит, — руки и ни копейки больше не дам, если сейчас с этой проблемой не покончим».

В общем, подписали все бумаги, собрались уходить. А хохлушки стол накрыли, не пускают, надо, мол, обмыть сделку, а то добра не будет. Эта алкоголица, как бутылку увидела, повеселела, всем все простила и сразу вырубилась. Ну а мы поужинали — невозможно было ни оторваться, ни вырваться: так все вкусно и такие они радушные хозяйки. Песни нам пели украинские, так хорошо, задушевно. Я тоже пару рюмок выпила, но, конечно, не вырубилась.

Время позднее, засобирались мы домой, а подругу боевую там оставили в виде бревна, с собой не повезли. В машине тепло, уютно. Потапов музыку включил, полез с расспросами, но быстро сник, сам стал рассказывать, интересно, про то, как плавал по морям-океанам, про своего попугая. За окошком темно, музыка тихонько играет, Потапов сказки сказывает — то ли сплю, то ли бодрствую.

Вдруг вижу, он куда-то в лес заворачивает! Я заорала как сумасшедшая, в руль вцепилась. Он по тормозам! Я носом в лобовое стекло. Кровь пошла…

— Господи! Страсти какие! — ужаснулась Аня.

— Я кричу: «Вам это с рук не сойдет! Все знают, что я с вами уехала!» А он ощерился: «Спасибо, что образумили. А то я совсем уж было собрался вас порешить и труп ваш хладный в лесу закопать, но теперь, конечно, воздержусь». «А зачем, — спрашиваю я, — вы в лес повернули?!» «Да я, — говорит, — хотел на минуту домой заскочить, покормить попугая. Мы как раз мимо проезжали. Если вы, конечно, не возражаете». Я говорю: «Так надо было сначала разрешения спрашивать, а потом уже в лес заворачивать, а не наоборот!» «Да я, — говорит, — думал, вы спите. Не хотел тревожить…»

— Неужели поехала?!

— Ты только ничего не подумай! — заволновалась Вера. — Мне просто хотелось взглянуть на его попугая. Ну и конечно, интересно было посмотреть, как он живет.

— Ну и как он живет?

— Нехило, — усмехнулась Вера. — Сказал, что когда развелся со своей сколопендрой, оставил ей квартиру, а сам долго снимал углы и только недавно построил себе таунхаус и потихоньку его обживает. Сосновый бор, охраняемый поселок, симпатичные финские домики. Не эти безумные красные коробки, а, знаешь, такие приземистые, светлые, с коричневой черепицей.

В доме, конечно, черт ногу сломит! Можешь себе представить — холостяк в стадии переезда?

Попугай вышел нас встречать, как пай-мальчик. Потапов ему: вот, мол, Кеша, познакомься, это наша гостья, Вера Петровна. Молчит, как партизан на допросе. Я говорю: «Кормите быстрее своего питомца и поехали, а то уже очень поздно, а мне завтра с утра на работу». А он: «Не знаю, как перед вами оправдываться, но у меня бензин кончился, а здесь его, как понимаете, взять неоткуда, так что придется вам сегодня ночевать в моей берлоге». Я так и села.

— Ну ты, Верка, даешь! — восхитилась Аня. — А говорила, ничего интересного! И что ты сделала?

— А что мне оставалось делать? Я же ночью не выберусь из этой глухомани. Сказала ему, кто он такой есть. Он разозлился. «Никто, — говорит, — не собирается посягать на вашу невинность. Если, конечно, вас именно это тревожит. Но может быть, вы боитесь не совладать с собственными инстинктами? Так здесь вам ничего не обломится — вы совершенно не в моем вкусе». Ты представляешь, какой нахал?!

В общем, показал он мне мою комнату. Запоров, естественно, никаких. «Ну, — думаю, — живая не дамся». Даже раздеваться не стала, прикорнула на диванчике, как командировочный на вокзале. Только задремала, слышу — дверь со скрипом отворяется. Я вскочила, сердце бьется, смотрю в черный проем — нет никого. «Сквозняк, что ли?» — думаю. И вдруг — шаги. Не в коридоре, в комнате! Я вся похолодела. Хочу закричать — и не могу. Как в кошмарном сне. А на полу от фонаря за окном полоса света. И я вижу, как в эту полосу входит попугай!

— О Боже! — выдохнула Аня. — А я думала, Потапов!

— Да оба они одним миром мазаны! — в сердцах отмахнулась Вера. — Я его спрашиваю, попугая этого: «Что пришел, Кеша? Не спится тебе?» А он как заорет дурным голосом: «Жрать давай, шалава! Чего скалишься?» Я чуть в обморок не упала.

— О! — оживилась Аня. — Это его любимое выражение!

— Это, по всей видимости, любимое выражение его хозяина! — ядовито обличила Вера. — «Может, — говорю, — тебе еще перья почистить?» А он клювом щелкает. Страшно! «Сейчас, — думаю, — долбанет по темечку, и никто не узнает, где могилка моя». Вот вроде безмозглая птица, а такое впечатление, будто все понимает.

Смотрю, веник стоит в углу возле двери. «Ну, — думаю, — берегись! Сейчас я тебя, гада, отсюда вымету!» А он почуял, чем дело пахнет, по комнате мечется и верещит истерически, как резаный: «Эвакуируйте людей! Эвакуируйте людей!» Я за ним с веником. Дурдом, одним словом. Наконец загнала его в угол, только веник подняла, а он видит — деваться некуда, головку склонил и так кротко, проникновенно спрашивает: «Хочешь чаю?»

Слышу — батюшки-светы! — Потапов у двери заливается младенческим смехом. Я перепугалась, как дурочка, веник за спину. А он так ехидно: «Вот спасибо вам, Вера Петровна! Убраться надумали? Да здесь-то чисто. Вы бы лучше на кухне разобрались». Ну тут уж я все ему сказала, что хотела. «И, — говорю, — не удивлюсь, если выяснится, что вы нарочно подослали ко мне своего питомца». Он глаза вытаращил. «Неужели, — спрашивает, — я похож на дебила?» «Очень даже похожи, — отвечаю, — особенно если послушать вашу жену и вашего попугая».

Он разозлился, взял свою птичку, а этот двуличный Кеша головкой трется, как кот, клювом его за ухо щиплет, курлычет что-то сексуальное. Цирк, одним словом. Ну и говорит он мне так высокомерно: «Ложитесь спать, Вера Петровна. Больше вас в этом доме никто не потревожит. А завтра утром я вас отвезу». «Как же, — спрашиваю, — вы меня отвезете, если у вас бензин кончился?» «А зачем, — говорит, — вам бензин, если вы и на своем венике прекрасно долетите?..»

23

АННА

— А я вчера узнала, что Артем встречается с Тасей, — печально сказала Аня. — У меня за спиной.

— Как же ты узнала? — удивилась Вера.

— Стаська вчера случайно проговорилась и страшно перепугалась. Я спрашиваю: «Почему же ты мне ничего не сказала?» А она говорит: «Я боялась, что ты запретишь мне с папой встречаться». Понимаешь, какая странная произошла метаморфоза? В ее глазах виноватой осталась я! Не важно, что он там натворил на стороне, — я выгнала его из дома и разбила семью. У вас будет то же самое, — мрачно предрекла она Вере.

— Да тьфу на тебя! — заволновалась та.

— Ребенок всегда будет тосковать об утраченном отце и винить мать за то, что не смогла его удержать. Мне одна старая мудрая черепаха сказала: «Анечка, вы просто воспользовались ситуацией, чтобы разорвать отношения, которые давно себя изжили. В противном случае вы бы закрыли глаза на адюльтер своего мужа и переждали его, как болезнь, которая, увы, всегда проходит». Я сначала даже засомневалась, что, может быть, так оно и есть. А сейчас вижу — ничего подобного. Просто я не понимала, что счастлива. А теперь поняла и так скучаю…

— Может, тебе сделать первый шаг?

— Ты бы сделала?

— Я весь год бежала ему навстречу, а он улепетывал от меня во все лопатки. И вот улепетнул…

— Значит, все эти теории не стоят выеденного яйца. Ты пыталась сохранить семью, держала Лешку двумя руками, а он выдрался и ушел. Я дала под зад коленом, а теперь жалею. Плачу кровавыми слезами. Но ни за что, ни за что не покажу ему этого!

— А про Зойку ничего не знаешь? — осторожно спросила Вера.

— Мать ее ко мне приходила, плакала. «Не держи, — говорит, — зла». А Зойка в Москве живет, одна — не одна, я не спрашивала.

— Ань, а ты говорила, что за тобой увивается шлейф поклонников, — лукаво напомнила Вера.

— Ты бы видела этих поклонников, — усмехнулась подруга. — Один другого краше.

— Красота для мужчины не главное.

— Ты никогда не замечала, что банальные истины изрекаются как откровение Божие?

— А ты когда-нибудь пробовала опровергнуть хоть одну банальную истину?

— Нет, — честно призналась Аня, — не пробовала. Но в данном случае я говорю не о физическом совершенстве, а о степени удаленности от бессмысленного скотского существования.

— Вот сразу видно, что ты работаешь в книжном магазине! — восхитилась Вера. — Излагаешь, как по писанному. Так где же ты находишь таких оригиналов?

— Да они сами ко мне прибиваются.

— Чувствуют, наверное, что ты любишь животных и… птиц.

— А по-моему, пернатые — это теперь твоя стихия.

— О нет! — мгновенно открестилась Вера. — Если ты имеешь в виду попугаев и иже с ними, то этой пташке в мою жизнь дорога заказана. Расскажи лучше о своих воздыхателях. Неужели все так безнадежно?

— Помнишь, я тебе говорила, что у нас в магазине окопались братки? Теперь они оперились, именуют себя охранной фирмой — секьюрити, ни много ни мало, все честь по чести, как у больших. А паханом у них, то есть теперь, пардон, директором фирмы, является некий Гриша Чеботарев. Записной урод. Все эти годы мы с ним поддерживали вооруженный нейтралитет. Я для него дойная корова, он для меня гнусный рэкетир. Никакой романтики.

И вдруг я начинаю замечать за ним разные странности. Ломаю голову, какие новые беды это нам сулит. И даже в мыслях не держу, что в его каменном сердце проклюнулся нежный цветок любви. Или как там еще называются эти всходы — я не знаю.

В общем, из-за этой своей слепоты и черствости оскорбила я Гришу в лучших чувствах. Думала, ему нужны мои деньги, а он нес мне в ладонях свое трепещущее сердце.

— Ерничаешь? — укорила Вера.

— Больше над собой, чем над ним. Понимаешь, какая странная штука со мной приключилась…

— О Господи, Анька! Не делай этого! — заволновалась Вера. — Я знаю, что сейчас тобой движет: желание взять реванш, отомстить Артему за то, что он так с тобой обошелся, и доказать себе и всем, что ты еще ого-го! Но это — дорога разочарований!

— Подожди! Здесь совсем другая фишка. Раньше я бы и в кошмарном сне на него не польстилась. А он вдруг взял и в меня влюбился. Сразу привлек внимание, стал интересен.

— Чем же это?

— Да вот тем самым, что влюбился. Правда, интерес оказался со знаком минус — в тот момент он был мне не нужен. Но не успела я освоиться с этой мыслью — что влюбился и не нужен, — как Гриша уже остыл. И все! Я у него на крючке! Мне непонятно, как такое могло случиться, и досадно его внезапное охлаждение. И мне уже не важно, какое у него лицо. Я его больше не вижу — я его чувствую, ощущаю на уровне инстинктов. И смотрю уже совсем другими глазами. И замечаю, что у него красивые руки с чистыми ногтями, что все его габариты — не жир, а сплошные мышцы…

— Это как у Потапова, — поддакнула Вера и хотела было развить тему, но сдержалась.

— …Что он не глуп, умеет одеваться и обладает чувством юмора, а еще очарованием силы. Знаешь, когда сразу видно, что с тобой не пешка, а вожак. Мужчина. — Аня посмотрела в ошеломленное лицо подруги и усмехнулась: — Я просто анализирую ситуацию.

— И что показали результаты анализа? — ехидно осведомилась та. — Что ты влюбилась в охранника?

— Так говоришь, будто охранник — это нечто позорное, — обиделась за Григория Аня. — Растлитель малолетних или по крайней мере расхититель государственной собственности. У него, между прочим, музыкальное образование. Он в оркестре играл.

— В лагерном?

— Ну почему в лагерном-то? В симфоническом.

— И на чем же он там, интересно, играл? На гармошке?

— Ну почему же на гармошке? На скрипке.

— Ну ты видала? — изумилась Вера. — Ему бы шпалы укладывать, а он на скрипочке играет!

— Вот для чего ты это сейчас говоришь? Чтобы меня обидеть? Или показать, какая я беспросветная дура?

— Да нет, — растерялась Вера. — Я даже не знаю… Просто подумала про Артема.

— Про какого Артема? — взвилась Аня. — Где он, Артем?

— Но он же есть!

— Билл Гейтс тоже где-то есть. Кому от этого жарко или холодно? Он есть у Стаськи. А у меня его давно уже нет. Давным-давно… Ладно, — перевела она разговор на другую тему. — Давай лучше обсудим сегодняшние впечатления. Понравилась тебе шоколадная процедура?

— Нет, — честно призналась Вера. — Не понравилась. Не люблю ощущения непромытой кожи. Вся какая-то влажная, липкая, как глазированный сырок. Не понимаю, за что они берут такие деньги.

— Наверное, за чувство собственного превосходства.

— В смысле?

— Ну как же? Все вокруг в дерьме, а ты вдруг мимолетно в шоколаде…

24

ЗОЯ

— Не понимаю вашей горячности, — удивилась Зоя. — Вы так болезненно реагируете, как будто я посягнула на суть вашего перевода. А я всего лишь убрала допущенные вами… несуразности.

— Какие несуразности?! Что за бред?! Я видел текст — вы его буквально переписали! Я переводчик, и мои права защищены копирайтом. А вы кто такая?

— В данном случае — литературный редактор.

— Ли-те-ра-тур-ный! — передразнил собеседник. — Кому нужна эта ваша вкусовая правка? Я требую, чтобы вы согласовывали со мной любое свое вмешательство!

Вот это да! А она-то решила, что нашла себе тихую гавань, спокойную, «кабинетную» работу. Вернее, нашла ее Кира Владимировна в одном солидном издательстве.

— Именно то, что тебе сейчас нужно! — радовалась свекровь. — И во время беременности, и когда родится ребенок — сиди себе дома и переводи. Язык ты знаешь отлично, платят за перевод неплохо, жестких сроков не устанавливают и книги они издают приличные — бестселлеры, детективы. Тебе и самой интересно будет.

— Боюсь, не справлюсь, — колебалась Зоя.

— Еще как справишься! — убеждала Кира Владимировна. — Поезжай, они дадут тебе пробный текст. И никогда не сомневайся в собственных силах. Никогда не сдавайся!

И Зоя взяла текст, перевела его с легкостью и получила свое первое задание на новом поприще.

— Нам понравилась ваша работа, — сказали в издательстве. — И мы хотели бы предложить вам участие в своем новом проекте. Мы запускаем большую детективную серию. Автор — американец. Действие происходит в древней Японии. Переводчик — бывший дипломат, много лет прожил на Дальнем Востоке, знает специфику и прекрасно владеет темой, но не языком. Просто беда! Порой даже неясно, что он хочет сказать. А вы и с оригиналом сверитесь, и стиль у вас хороший. Конечно, редактор получает гораздо меньше переводчика. Но может быть, возьметесь? Работа интересная…

Работа действительно оказалась интересной и, главное, необременительной. Как и ее нынешняя жизнь, спокойная, не омрачаемая призраками прошлого.

Утром Зоя провожала Киру Владимировну, делала специальную зарядку для беременных, принимала душ и садилась за массивный профессорский письменный стол. Она обкладывалась словарями и корпела над рукописью до обеда, пытаясь в мешанине слов поймать ускользающую авторскую мысль, простую и бесхитростную.

Потом Зоя отправлялась на прогулку. Жили они теперь в старом доме на улице Дружбы, недалеко от китайского посольства. Невероятно, но взамен профессорской им дали хорошую двухкомнатную квартиру с двенадцатиметровой кухней, чудесным видом на университет и заповедную парковую зону вокруг него.

Зоя бродила по тихим безлюдным аллеям, дивясь, как отчаянно силится природа приукрасить мерзости человеческой жизнедеятельности. Прислушивалась к тайным процессам, неспешно идущим в сонных глубинах ее тела, и мысленно проигрывала все один и тот же спектакль своей будущей жизни, где на сцену восходили четыре неизменных героя — мама, Кира Владимировна, она — Зоя — и ее ребенок. Если девочка — то Таня, если мальчик — то Леня.

Вечерами они подолгу засиживались на своей большой кухне, обсуждая длинный день, институтские проблемы Киры Владимировны и Зоины мучения с японским детективом.

— Ну вот скажите, может человек в здравом уме написать такую фразу? — веселилась Зоя. — «Он стоял неподвижно, а его мысли зарегистрировали в рассказе священника потенциальную зацепку и направились на поиск способов привязки ее к возможному похитителю».

— Да, — соглашалась Кира Владимировна, — это круто. А если учесть, что действие происходит в древней Японии…

— Теперь-то я понимаю, почему у нас так много проколов в международных отношениях, — язвила Зоя. — Хотелось бы мне посмотреть на этого бывшего дипломата…

Посмотреть удалось не скоро, но телефонные баталии были такими яростными, что Зоя собралась уже было отказаться от работы, переставшей казаться необременительной, но передумала. И даже нашла некое злорадное удовлетворение в том, чтобы в очередной раз ткнуть дипломата носом в допущенную оплошность.

Дни шли за днями, и однажды, гуляя возле смотровой площадки на Воробьевых горах, она зашла в крохотную церковку и замерла у порога, не зная, как принято вести себя в храме.

Горели свечи, святые старцы пронзали суровыми взглядами, и только Богородица смотрела ласково и печально, заранее прощая, даруя утешение и надежду.

— Дай мне немного счастья, — попросила Зоя. — Совсем немножко, чуть-чуть. Мне хватит…

Она хотела было пояснить, что понимает под этим всеобъемлющим словом, но в церковь кто-то вошел, и Зоя, пряча глаза, поспешила наружу, словно этот кто-то мог посмеяться над ее наивной попыткой выпросить себе счастья.

У входа, на расчищенной от снега дорожке, сидела собака — огромный пес размером с теленка, бело-рыжий, с лобастой головой и мощными лапами.

Зоя в растерянности остановилась. Пес смотрел, не мигая, непроницаемыми черными глазами.

— Иди отсюда, Бобик, — тихо попросила Зоя.

Пес склонил голову набок и приподнял рыжее ухо.

— Кыш… брысь… — вспоминала Зоя нужную собачью команду. И вспомнила. — Фас! — звонко сказала она.

Пес птицей взметнулся в воздух и обрушился на нее всей своей тяжестью. Зоя как подкошенная рухнула в наметанный у обочины дорожки снежок, не успев даже понять, что, собственно, произошло. То есть вот она еще стоит, и вот она уже лежит на спине, и шершавый собачий язык старательно вылизывает ей лицо, обдавая зловонием.

Ужас был таким «тихим», что Зоя описалась. Эта постыдная нелепость приключилась с ней второй раз в жизни, если, конечно, не считать бессмысленного младенческого возраста.

Впервые это случилось в те далекие счастливые времена, когда они с Леней обживали свою однокомнатную квартиру. Зоя тогда решила расписать вентиляционный выступ под кирпичную кладку и, дойдя до ненужной электрической розетки, выведенной под кухонный комбайн, которого у нее отродясь не было, решила ее убрать за ненадобностью.

Все произошло мгновенно. Вот она касается лезвием провода, и вот она уже лежит на полу с мокрыми трусами.

Хорошо, что сейчас на ней теплый черный комбинезон с синтепоновой подкладкой и можно без особых проблем добежать до дома, если, конечно, мерзкая псина не выест ей лицо.

Она не успела до конца осмыслить эту чудовищную возможность, когда над головой прозвучал взволнованный мужской голос:

— Нора! Ко мне!

Сильные руки вернули ее в вертикальное положение, и Зоя открыла глаза. Перед ней стоял невысокий субтильный мужчина.

— Вы в порядке? — участливо спросил он и хотел было стряхнуть с нее налипший снежок, но Зоя резво отпрыгнула в сторону, опасаясь, что тот коснется мокрого комбинезона.

— Простите ради Бога! — проникновенно сказал мужчина. — Нора еще щенок! Играет…

— Щенок?! — задохнулась Зоя. — Вот эта лошадь?!

— А что вы держитесь за живот? — заволновался мужчина. — Она вас, случайно, не укусила?

— Я беременна, — с вызовом сказала Зоя. — А ваш… щенок меня до смерти перепугал!

— Ах, какая беда! Я провожу вас до дома. И если что-нибудь нужно…

— Нет, нет, нет! — Зоя испугалась, что он действительно увяжется следом со своей собакой, и заспешила прочь.

— Простите великодушно! — крикнул в спину субтильный.

— Бог простит! — не оборачиваясь, мстительно пообещала она.

Дома Зоя сунула заиндевевший комбинезон в стиральную машину, приняла душ и посмотрела на часы. Половина четвертого — пора собираться в издательство. А как не хочется, Господи! Беспокойный переводчик и тут проявил свои лучшие качества, назначив встречу не утром, как все нормальные люди, а вечером, чтобы домой возвращаться пришлось в темноте, в самый пик. Телефонных баталий ему уже мало, он хочет «снимать вопросы», испепеляя ее гневным взглядом.

И, секунду поколебавшись, Зоя сняла трубку.

— Игорь Романович! — твердо сказала она. — К сожалению, наша встреча сегодня не состоится. Я не успеваю приехать в издательство к назначенному сроку.

— Судя по вашему телефонному номеру, мы с вами соседствуем, — заметил наблюдательный переводчик. — Может быть, пересечемся в наших краях? Это было бы, несомненно, удобнее, чем ехать через всю Москву.

— А где же мы с вами… пересечемся? — без особого энтузиазма осведомилась Зоя.

— Приезжайте ко мне, — великодушно предложил переводчик. — Я живу на Ломоносовском проспекте.

— Ну уж нет! — решительно отказалась Зоя, взглянув на сгущающиеся за окном сумерки. — Лучше вы ко мне. Я живу на улице Дружбы.

Если уж эта малоприятная встреча действительно неизбежна, то хотя бы не придется тащиться к черту на рога. К тому же на ее территории бывшему дипломату придется укротить свой необузданный темперамент.

Зоя раздумывала, стоит ли угощать нежеланного гостя чаем, когда раздался звонок в дверь, и она поспешила в прихожую, невольно любопытствуя, как выглядит неведомый зловредный переводчик. Но каково же было ее изумление, когда за порогом она обнаружила своего сегодняшнего случайного знакомого — владельца слоноподобной Норы!

— Как вы меня нашли?! — искренне поразилась Зоя.

Тот явно опешил.

— Я изначально подозревал, что вы весьма низкого мнения о моих умственных способностях, — обиделся он. — Но не до такой же степени, чтобы я не смог вас найти по заранее продиктованному адресу! Я могу пройти?

Зоя растерянно посторонилась, недоумевая, о каком адресе он толкует.

— Но зачем вы меня нашли?! — удивленно вопросила она.

— Подождите, — забеспокоился переводчик. — Вы Зоя Александровна Евстигнеева?

— Да, это я, — продолжала недоумевать Зоя. — Но зачем вы сюда пришли? По-моему, мы все уже выяснили, и у меня нет к вам никаких претензий.

— А по-моему, один из нас явно неадекватен. И я, кажется, догадываюсь, кто именно.

— Я тоже знаю, кто это, — оскорбилась Зоя. — Странно, что вы не прихватили с собой своего щенка…

— Так это вы! — озарился незнакомец. — То-то я смотрю, лицо мне ваше как будто знакомо!

Ну не нахал? Она его невзрачную физиономию узнала мгновенно!

— Мне непонятна цель вашего визита, — надменно произнесла Зоя.

— Все гораздо проще, чем вам кажется, милая барышня, — усмехнулся он. — Я переводчик. Игорь Романович Шатунов.

25

ИГОРЬ РОМАНОВИЧ

Всем неприятностям в своей жизни Игорь Романович Шатунов был обязан исключительно женщинам. Хотя ни ловеласом, ни (почувствуйте разницу) селадоном никогда не являлся. Впрочем, как и женоненавистником.

Сначала была мама. Неприкаянная и, как он теперь хорошо понимал, несчастная женщина. История ее одиночества брала свое начало в ту ничем не замутненную счастливую пору, когда дружная чета Шатуновых решила обзавестись вторым ребенком, помимо семилетнего сыночка Гошеньки. Именно в этот судьбоносный момент младший мамин брат Аркаша и привел к ним в дом на смотрины свою молодую жену. В какой конкретно момент между ней и Шатуновым-старшим пробежала волшебная искра, история умалчивает. Но, метнувшись друг к другу, они воспламенились так сильно, что уже не смогли разомкнуть объятий, спаявшись в единое целое.

Ошалевший Аркаша не вынес столь подлого удара судьбы и быстро спился, сгорел в пожаре чужой любви. Мама выжила, но, сделав аборт и обуглившись в горниле ненависти, исходила теперь ровным яростным жаром, мечтая лишь об одном — взять реванш, испепелить изменщиков такой же жгучей, чудовищной болью. Орудием мести был избран маленький Игорь. А кто же еще?

Безоблачное детство закончилось. Отец ушел, и дверь за ним захлопнулась, как крышка гроба, — навсегда. Мама не приняла от него ни копейки и больше не подпустила к сыну. Отец отстоял свое право в суде, но это была пиррова победа, потому что, пока он тяжело и долго боролся за свое отцовское счастье, мама успела талантливо обработать сыночка, и тот наотрез отказался от любого общения. «Ты ведь не предашь меня, мой мальчик? Ты же не хочешь маминой смерти?»

Отец перестал ломиться сквозь бетонную стену. Первоначальная цель была достигнута и поставлена новая — все должны увидеть, узнать, какого замечательного сына она подняла на своих хрупких плечах вопреки судьбе, отказывая себе во всем.

Маленький Игорь хотел играть с мальчишками в футбол, а играл на скрипке. Мечтал завести собаку и читать интересные книжки, но занимался фигурным катанием, учил английский, а потом японский. Дни были расписаны по минутам, не оставляя места для «глупостей» и дворовых компаний.

Иногда Игорь пробовал бунтовать.

— Ты меня любишь? — спрашивала мама, и глаза ее наполнялись слезами.

Игорь маму любил, жалел и ценил ее самоотверженное служение.

Он окончил школу с золотой медалью и поступил в МГИМО без протекции и взяток. Красный диплом давал ему зеленую улицу. Он получил несколько заманчивых предложений и выбрал МИД.

Появление в жизни Игоря девушки Лиды мама встретила без особого энтузиазма — и не столь красива, как хотелось бы, и не тех кровей, какие положены. Обойтись бы вообще без этого ненужного вторжения в их чудесную размеренную жизнь! Но зло было неизбежным — и о здоровье следует подумать, и за границу холостого не пошлют. Да и есть что-то ущербное в одиноком мужчине. То ли с головой у него не все в порядке, то ли с потенцией, то ли он вообще не мужчина (не при нас будет сказано). А ее сыночек должен быть безупречен.

Единственный плюс, что все в семье врачи. И сказать не стыдно, и по жизни полезно. Лида эта — педиатр, мать — терапевт, а отец вообще стоматолог, что весьма актуально на пороге неотвратимо надвигающейся беззубой старости.

Впрочем, о семейной жизни Игорь не заговаривал, и неизвестно, чем бы кончилось дело, но Лида забеременела, и он, как честный человек, женился.

С молодой женой мама держалась подчеркнуто любезно, но сразу показала, кто в доме хозяин. Умная Лида правила игры приняла спокойно и на главную роль не претендовала.

Идиллии вряд ли суждено было затянуться, хотя родившийся внучек сразу и безоговорочно завоевал сердце новоиспеченной свекрови. Но Игоря отправили на работу в Японию, и жизнь мгновенно и катастрофически переменилась. Все, о чем она мечтала, к чему неудержимо стремилась все эти годы, случилось, оставив ее у разбитого корыта наедине с удовлетворенным тщеславием.

Мама заскучала, стала побаливать и жила теперь от звонка до звонка. Звонки были редкими, ожидание невыносимым.

Игорь Романович считал себя человеком счастливым. Он был здоров, успешен, любил свою работу и страну, в которой временно проживал, ладил с женой и обожал сына Пашку. Жизнь была полностью предсказуемой и легко просматривалась вперед на многие лета. Если, конечно, исключить внезапные болезни и незваные счастья и несчастья. Уж тут, как говорится, не зарекайся.

Игорю Романовичу исключить не удалось — на него обрушилась любовь. Причем с такой сокрушительной силой, что разметала к чертовой бабушке всю с трудом и тщанием возведенную постройку его жизни, еще вчера казавшуюся такой незыблемой. Уравновешенный Игорь Романович знать не знал и ведать не ведал, что бывает такая страсть, такое неодолимое желание, термоядерные оргазмы и смертельные муки совести.

История, как принято считать, вершится дважды, сначала в виде трагедии, потом в виде фарса. Позволим себе в этом усомниться. Ибо о каком же фарсе может идти речь, если рушится чей-то маленький мир?

История падения (или взлета?) Шатунова-старшего через много лет повторилась с его сыном. Вариации на вечную тему на сей раз выглядели так. В посольстве появился новый повар. Его жена — примитивная пухленькая блондинка — таинственным образом пробудила в Игоре Романовиче африканскую страсть и с готовностью эту страсть утолила.

Когда адское пламя почти угасло, о неверности мужа доподлинно узнала Лида, томимая с некоторых пор смутными подозрениями и мучительными догадками. Собрала чемоданчик и вместе с Пашкой улетела в Москву.

Последним, как водится, прозрел рогатый повар и набил соблазнителю морду. Жестоко. Он тоже в детстве увлекался боксом, но в отличие от тщедушного Игоря Романовича являлся тяжеловесом. Посольские, кстати, решили, что Шатунов отделался легким испугом, поскольку повар, размахивая огромным тесаком для разделки мяса, грозил обрубить ему орудие соблазнения блондинки, и неизвестно, что его удержало от сего справедливого возмездия.

Шатунова отозвали в Москву и чудом не выставили из МИДа. Правда, за границу дорога ему теперь была заказана. Но в тот момент он боялся совсем другого — потерять сына.

Игорь Романович пришел к жене с повинной, можно даже сказать, приполз на коленях. Она потребовала развода. Так твердо, что он вынужден был подчиниться, но преисполнился решимости восстановить семью. Лида вышла замуж за офтальмолога. Шатунов был абсолютно уверен — ему назло, и жил надеждами на встречи с сыном. Но Лида уехала в Израиль. Вместе с Пашкой. На ПМЖ. Он писал письма. И не получал на них ответов.

Вот тогда ему и открылась вся бездна страданий, на которую они с мамой обрекли отца. Глупо, жестоко и безнравственно. Игорь Романович запоздало ужаснулся и даже решился отыскать отвергнутого когда-то родителя, чтобы покаяться, отдать ему немного тепла и самому черпнуть из благодатного этого источника хоть чуть-чуть, сколько получится. Но получилось только положить цветы на скромную могилу.

Пустите хлеб по реке, и он вернется к вам, намазанный маслом. Посейте зернышко зла — оно взрастет и поглотит вас, обло, озорно, огромно, стозевно и лайя.

Такого поворота событий мама никак не ожидала. Алтарь, на который она столь опрометчиво возложила свою судьбу, был разрушен. Кумир, вознесенный ею на головокружительную высоту, низвергнут. И кем? Господи, кем?! Ничтожной инородкой, докторишкой на уровне районной поликлиники, серой мышью, неизвестно каким способом окрутившей ее сына.

Он дал ей все — женился, вывез за границу, обул, одел и накормил. И чем она ему отплатила, неблагодарная, мерзкая тварь? Покрыла позором, сломала карьеру, украла ребенка! И за что, спрашивается, она так его наказала? За то, что ненадолго отлучился налево? Скажите, пожалуйста, какие мы гордые! Сама же, между прочим, и виновата! Ведь теперь как говорят? Если мужчина смотрит в сторону, значит, в семье ему чего-то не хватает. Все просто! Рыбка ищет, где глубже, а человек — где рыбка. И не какая-нибудь там облезлая лягва или бельдюга вроде ее бывшей невестки. Лучше надо было за мужем смотреть…

Ее сжигала ненависть к недосягаемой Лидии и мучила смертельная тоска по внуку, угасающий облик которого странным образом сливался в ее сознании с обликом маленького сына Гошеньки. И оттого потеря казалась особенно горькой. Тем более что живший теперь рядом с ней чужой, всегда раздраженный мужчина никак не вязался с ее послушным, почтительным мальчиком, который почему-то оставил ее одну, беспомощную, растерянную старуху, отдавшую ему всю себя.

Она мучительно пыталась разобраться в своем запутанном мире, пока однажды с ослепительной ясностью не поняла, что это вовсе не Игорь, а ее муж Ромаша в ту давнюю волшебную пору, когда сын еще не родился и все у них только начиналось — вся будущая жизнь, долгая и прекрасная.

Чудесное открытие потрясло ее так сильно, что изношенное сердце не выдержало, но ушла она из этого мира счастливой, и на похоронах все дивились, какое у нее молодое, светлое и спокойное лицо.

Игорь Романович остался один и, заполняя душевную пустоту, завел собаку. Его жизнь была расписана по минутам: утром — пробежка, днем — работа, вечером — перевод и книги. И только ночь оставалась ему не подвластной — долгая, полная щемящих воспоминаний, мучительных томлений и пустых, несбыточных надежд, что когда-нибудь, вдруг, каким-то невероятным чудом в этом доме опять зазвучат голоса женщины и ребенка.

26

ВЕРА

Вот интересно, почему это люди так дорожат своим временем и наплевательски относятся к чужому? Сами-то, наверное, бегут с работы, как тараканы из-под тапки. А здесь ни попить, ни пописать. «Девушка! Где вы ходите? Мы будем жаловаться!» А уж домой прорываешься, словно через вражеские редуты, — каждый день со скандалом.

Вера немного постояла на крыльце своей конторы, вдыхая морозный воздух. Домой идти не хотелось. Ну, то есть не то чтобы не хотелось идти домой, а просто после многочасового сидения в душной комнате тянуло немного пройтись по вечернему городу.

Гиподинамия — вот в чем ее проблема. Она совершенно перестала двигаться. Раньше хоть зарядку делала. Но какая уж тут зарядка, если полностью утрачен вкус к жизни?

Зато Пинигин цветет и пахнет. Летает на крыльях любви. Эдакий «юноша бледный со взором горящим». И все-то у него замечательно, и все-то его ждут не дождутся! На работе — начальники с большой зарплатой, в постели — юная дива с упругой попой, дома — любящая дочка, добрая мама и верная жена, она, Вера.

Конечно, то, как он ведет себя в сложившихся обстоятельствах, — не самый плохой вариант. Продукты покупает, деньги дает, а главное, не оставляет Машку, звонит и приходит два раза в неделю — в среду и в субботу. А с ней, с Верой, держит дистанцию, как с гувернанткой. Словно это она его предала, полгода обманывала и в результате ушла к другому.

Вера осторожно ступала по скользкому тротуару — вечерний морозец сковал лужи ломкой корочкой льда. И только на проезжей части бурлили под колесами машин моря разливанные черной жижи.

Дальнейшие события развивались стремительно. Сзади послышался рев мотоцикла, и она еще успела подумать: почему у этих дебилов особым шиком считается снять глушитель? Но тут кто-то с дьявольской силой рванул из руки ее сумку, и Вера, потеряв равновесие, как подкошенная грохнулась на ледяной тротуар, а вернее, на ту самую тонкую корочку льда, которая с готовностью разломилась, принимая ее в студеную ванну. Сзади взвизгнули тормоза, и мимо, полыхая огнями, пронесся черный джип, огромный, как садовый домик, обдав ее грязной холодной волной.

Потом ее поднимали чьи-то руки, отряхивали, вытирали платком лицо, но она снова валилась на землю, потому что нестерпимо болела нога. Короче, «поскользнулся, упал, очнулся — гипс». Кто-то вызвал «скорую помощь», в больнице обнаружили, что вывихнута лодыжка, наложили тугую повязку и отправили страдалицу домой.

Неожиданное бездействие оказалось совсем не в тягость. Иногда приятно поболеть в собственное удовольствие, конечно, если ты не в реанимации, не в коме и не в гипсе — тьфу, тьфу, тьфу, не при нас будет сказано. Мама и Татьяна Федоровна суетились по хозяйству, Машка подкладывала подушки, и даже Алексей, не глядя в глаза, осведомился, не требуется ли какая-нибудь помощь.

— А чем ты мог бы помочь? — заинтересовалась Вера.

— Ну я не знаю… — мгновенно пожалел он о своем опрометчивом гуманистическом порыве. — Может быть, какие-то лекарства…

— Спасибо, не нужно, — гордо отказалась Вера. — Я абсолютно здорова.

Она старалась держаться с ним ровно и приветливо, не демонстрируя грусти и обиды, ради Машки, ради себя и тех будущих гипотетических отношений, на которые еще надеялась. «Он улетел, но он еще вернется, милый, милый…» Но в душе копилась горечь разочарования.

…На следующее после происшествия утро Вера осталась дома одна — Машка ушла в школу, а мама с Татьяной Федоровной — в милицию с заявлением о разбое, повлекшем тяжкие последствия для здоровья. Вера потянулась к телефону, чтобы позвонить на работу — позабавить сотрудников своими приключениями. Но тот зазвонил так неожиданно и резко, что она испуганно отпрянула, потревожила больную ногу и сердито бросила в трубку:

— Вас слушают!

— Вера Петровна? — спросил странно знакомый скрипучий голос. — Здравствуйте, это Кеша.

— Ка… какой Кеша? — обомлела она, отметая нелепую догадку.

— Кеша Потапов, — обиделись на том конце провода. — Как веником махать, так имени не спрашивают…

— Так это… — совсем растерялась Вера. — А как же?.. Вы что же?..

— Вчера во время вечерней прогулки над городом я нашел вашу сумку и готов вам ее вернуть… за некоторое вознаграждение.

— Ка… какое вознаграждение? — испугалась Вера.

— Я предпочитаю итальянский корм «Падован», — доверчиво поделился попугай своими пристрастиями. — Но если вы готовы отблагодарить меня другим способом… — Он весело заржал и сказал голосом Сергея Потапова: — Ну вы, Вера, ей-богу… С вами не соскучишься. Вы что же, действительно приняли меня за попугая?

— Я приняла вас за идиота, коим вы, по всей видимости, и являетесь, — вспыхнула Вера. — Что вам от меня нужно?

— Да ничего мне от вас не нужно! — мгновенно разозлился Потапов. — Я хочу отдать вам сумку и забыть вас как кошмарный сон!

— А откуда у вас моя сумка? — подозрительно спросила Вера и вдруг прозрела. — Так это вы сидели на мотоцикле?!

— На каком мотоцикле?! — заорал Потапов. — Вы что, головенкой об асфальт сильно ударились? Я ехал сзади на своей машине, увидел, как у вас вырвали сумку. Гнался за ними почти до Раменского. Они поняли, что я не отстану, бросили сумку и смылись.

— Значит, это вы облили грязью мое светлое пальто! — уличила Вера.

— Да пропади оно пропадом, ваше пальто! — взорвался Потапов. — Вы, между прочим, в нем в луже валялись, как миргородская свинья. Странная какая-то у вас реакция! Неадекватная…

— Послушайте… Сергей, — задумчиво проговорила она, пропустив мимо ушей «миргородскую свинью». — А зачем вы ехали за мной следом?

— Я? — растерялся он. — Я… просто ехал. По своим делам…

Ну не говорить же, что он уже не первый раз (а точнее, второй) преследует ее неизвестно зачем, вовсе не собираясь вторгаться в чужую жизнь и менять свою. Печальный опыт последней женитьбы отрезвил его настолько, что Потапов зарекся когда-нибудь еще треножить себя узами Гименея. Он знал, что Вера замужем, и не искал приключений ни на свою, ни на ее голову. Тем более что сама она не то что не стремилась к этим приключениям, а шарахалась от него как черт от ладана.

И все-таки он был неравнодушен. Нет, даже не так! Каким-то неведомым, тайным чутьем угадывал, что эта женщина одной с ним крови, что они могут и даже должны быть вместе, именно с ней, усталой и трогательной, похожей на сердитую взъерошенную Каркушу из детской передачи — одинокую и не очень счастливую. И ему совершенно не важно, кто она и какая, то есть потом, конечно, это выйдет на передний план, если оно вообще когда-нибудь случится, это «потом», но пока, здесь и сейчас, он еще ничего не знал и знать не хотел, а просто чувствовал свое с ней созвучие.

Но если все это так очевидно, значит, и ей что-то ведомо про него. А тогда зачем молчать и таиться?

— Вера! — сказал Потапов.

— Я поняла! — внезапно озарилась она. — Теперь я все поняла!

Ее голос взволнованно зазвенел, и Потапов потрясенно подумал, как тонко чувствует его эта женщина.

— Вы сами устроили нападение! — гневно обличила Вера. — Не знаю, зачем вам понадобилась моя сумка, но даром вам это не пройдет! И если возникнут проблемы с моим паспортом или ключами — мне известно, откуда растут ноги! Не забывайте об этом и немедленно верните мою сумку со всем ее содержимым!

— Ну что ж, — вышел из оцепенения Потапов. — Ваша проницательность уступает только вашей красоте. Снимаю шляпу и признаю свое полное поражение. Вашу сумку я сейчас же передам по описи в милицию. К вам уж не повезу, не обессудьте. А напоследок скажу я вам, Вера Петровна, — задушевно произнес он. — Много я на своем веку повидал идиоток, но такую, как вы, впервые.

27

АННА

На излете зимы заболела Ба. Аня узнала об этом случайно, от ее соседки, заскочив перед работой в булочную за кофе.

— Сговорились мы, значит, чайку попить. Я пирожка испекла и почапала. Стучу, кричу — никакого ответа. Дверь толкнула, а та и открылась. «Ну все, — думаю, — пришили старушку». А зайти-то как боязно! Но пошла. Гляжу, а она на полу в коридоре валяется. Я испугалась до полусмерти, что мертвая, нет, смотрю — живая. «Ты что ж это, — говорю, — матушка моя, здесь улеглась?» А она, как плохо-то себя почувствовала, пошла дверь открывать, чтобы, значит, взаперти не помереть, а на обратном-то пути и грохнулась…

— Когда это было? — нетерпеливо перебила Аня.

— Вчера и было.

— А что же мне никто не позвонил?!

— Да ты ведь ее последнее время не больно и жалуешь…

Это было правдой. Странное отчуждение возникло между ней и родными после ухода Артема. Как будто бы утраченное звено нарушило стройное равновесие ее жизни, оборвав и запутав связующие нити.

Что же случилось? Почему она бежит от родителей, а главное, от Ба? Ба, с которой всегда была так близка, единодушна? Боится вопросов? Сочувствия? Или жалости? Мерзкого ощущения собственной ущербности и ненадобности? А иначе за что же ее бросил Артем? Какое поганое слово — «бросил». Как будто она окурок.

А если бы в тот злополучный вечер соседка тетя Галя Соколова не принесла на хвосте свою новость? Если бы она, Аня, вместо того чтобы махать замороженным мясом, просто спросила: «Что происходит, Артем?» Или, как Вера, молча ждала финала? И тянулась бы эта бодяга годами, изматывая и опустошая душу…

Ну вот, опять она начала бередить свою рану! Все уже случилось. Что толку копаться в прошлом? Она уже выплыла на поверхность, но так отчаянно рвалась из пучины, что оттолкнула руки, готовые ей помочь, отринула за ненадобностью.

Но было и еще одно обстоятельство, пролегшее между ней и Ба огненной чертой, через которую Аня пока не могла переступить. Та давняя история с кинооператором. Наверное, она развела их по разные стороны баррикады, где с одной стороны остались обманутые верные жены, такие, как она, Аня, а с другой — красивые, сильные женщины, спокойно берущие от жизни все, что им нужно. Такие, как молодая и смелая Ба.

А как же тогда «любовь всегда права»? Очарованный оператор ушел от жены и приемного сына. Но кто же захочет валандаться с постылой женой, когда есть любимая женщина? Зачем? Из чувства долга? Но это инквизиторская пытка! И для постылой жены, между прочим, тоже.

Выходит, не было виноватых? Увы, трагический исход этой драмы ломает удобную схему. Блудница вернулась в семью, но водевиля не получилось. Герой-любовник не притворялся, залил сцену живой, теплой кровью. Наверное, это было большое чувство — одно на миллион. Но Ба, молодая и смелая, в нем уже не нуждалась.

И что она должна была делать в сложившейся ситуации? Уйти из своей семьи к оператору, уже нелюбимому, чтобы тихо его ненавидеть за сломанную жизнь? А если бы знала трагическую развязку? Принесла бы себя в жертву? И он бы принял, сочтя за любовь…

Но что толку ворошить чье-то прошлое, давно ушедшее, почти забытое, где уже ничем не помочь, ничего не исправить и, увы, не извлечь уроков? Кроме одного — зло всегда бумеранг, возвращающийся с пачками старых счетов. Иногда к тебе, чаще к детям и внукам. Но ведь это еще больнее, не правда ли?

Забытая старушка итожит «минувшие дни и битвы», ее внучка сидит у разбитого в щепки корыта, и кинооператор злорадно взирает на них с небес. А может быть, печально. Или равнодушно…

Калитка оказалась открытой. По расчищенной от снега дорожке Аня прошла к дому. На стене под кнопкой звонка висела записка: «Дерни за веревочку, дверь и откроется». Значит, не заперто. Ба ждала ее — именно ее! — и не сомневалась, что она придет.

Аня постояла на крыльце, преодолевая неизбежную неловкость, и шагнула в прихожую. В доме висела гнетущая тишина, и ей вдруг вспомнился давний, полузабытый сон. Будто идут они с Ба бесконечными торговыми рядами, и Аня рвется вперед, досадуя на медлительность попутчицы. «Я скоро умру», — говорит Ба. «Иди тихонько. Я тебя найду», — отвечает Аня и спешит вдоль прилавков, разглядывая выставленные товары. И вдруг видит Ба в параллельном пустом ряду, совсем одну, в ослепительно белых туфлях. И хочет окликнуть ее, позвать, но Ба неожиданно исчезает, растворяется, тает в воздухе. И Аня мечется в безликой, равнодушной толпе, охваченная раскаянием и нарастающим диким страхом, не в силах поверить, что больше никогда — никогда! — не найдет ее, не увидит, не вымолит прощения, не скажет о своей любви…

Она проснулась в слезах и долго еще не могла стряхнуть наваждение, избавиться от тягостного чувства невосполнимой утраты. Говорят, все люди делятся на две категории — тех, кто предпочитает не вспоминать о смерти, и других, которые с тайным страданием смотрят на своих любимых, невольно думая о неизбежности их ухода и холодея от ужаса. Аня была из второй категории — думала и холодела. И сейчас это чувство вернулось — вдруг показалось, что Ба больше нет, что она опоздала…

На ватных ногах Аня бросилась к ее комнате и распахнула дверь. Ба лежала на диване в белых брючках и читала «Фантазии женщины средних лет» Анатолия Тосса. Она опустила книжку, сдвинула на кончик носа очки и усмехнулась.

— Интересно? — спросила Аня. — Все собираюсь прочитать — никак руки не доходят.

— И не читай, — отмахнулась Ба. — Такое ощущение, будто в грязи вывалялась… Ну, что смотришь на меня, как на покойника в гробу? Я пока помирать не собираюсь.

— А что с тобой? Михеева сказала, ты в обморок падала…

— Да пес его знает. Вроде не болит ничего, а плохо, слабость.

— Врача вызывала?

— Врача не вызывала.

— Почему?!

— Надеялась, может, само рассосется.

— А температура у тебя есть?

— Сегодня появилась, — неохотно созналась Ба.

— Высокая?

— Тридцать восемь и четыре.

— Так! Участкового вызывать уже поздно, — взглянула на часы Аня. — Я звоню в «Скорую помощь»…

Прибывший доктор, симпатичный большой мужик, мгновенно разрушил очарование, хмуро осведомившись:

— Хотите жить вечно?

— Хотим жить, сколько отпущено, — холодно произнесла Аня. — Но качественно.

— А от меня чего ожидаете? Мы не лечим. Вызывайте участкового.

— Вызовем обязательно. А пока помогите больной, сделайте укол, пусть она хоть поспит немного. Это, надеюсь, в вашей компетенции?

— Что вы мне вкатили? — строго осведомилась Ба, стоически перенеся экзекуцию.

— Цианистый калий вас устроит? — мрачно пошутил доктор.

Аня сунула ему в карман заранее заготовленные двести рублей и молча указала эскулапу на дверь.

— У вас явное обострение пиелонефрита, — бросил тот, уходя. — Пять дней нолицин и побольше клюквы во всех видах…

По комнате разлилась звонкая птичья трель, и Ба извлекла из-под подушки новенький мобильный.

— Здравствуй, дорогой! — радостно зашелестела она. — Спасибо, уже лучше… Ничего не нужно, всего вдоволь… Конечно, приезжай! Я буду рада.

— А я и не знала, что у тебя есть мобильный, — удивилась Аня.

— Артем подарил, — невозмутимо пояснила Ба. — Чтобы я лишний раз к телефону не бегала.

— Он что, здесь бывает?! — вскинулась Аня. — Это он сейчас звонил? И ты его принимаешь у меня за спиной?! Вы все на его стороне: и ты, и Стаська!

— Знаешь, Анька, я была девушка горячая. Но мостов за собой не сжигала. Семья всегда оставалась для меня на первом месте. Я когда замуж за твоего дедушку выходила, шестьдесят годков тому назад, мне его отец (замечательный был человек, мудрый) сказал: «Нет такого мужчины, который хоть раз не изменил бы своей жене. Только умный сделает это по-тихому, а дурак скачет из постели в постель. В одном месте разрушит и в другом не создаст — все ищет чего-то необыкновенного, а счастья нет». Я его спросила: «Вы тоже изменяли своей жене?» Он ответил: «Да, я ее жалел». А уж такой был семьянин! На ять.

— Интересная теория — жалел и потому изменял. Это как же понимать? — удивилась Аня.

— Ну тогда ведь не было такой возможности предохраняться, как сейчас. Видимо, он это имел в виду. Или просто оправдался таким вот благородным предлогом. Но дело в другом. Такими нас устроила природа — бессильными перед зовом плоти. И отрицать это может либо дурак, либо лицемер. Наверное, в этом есть какой-то высший смысл.

— Ты это к чему сейчас говоришь?

— А к тому, что надо уметь прощать. Если, конечно, тебе дорог этот человек. Не цепляться за того, кто хочет уйти, не держать на привязи, но впустить желающего вернуться.

— А с чего ты взяла, что Артем желает вернуться?

— Я это знаю.

— Он тебе говорил? — напряглась Аня.

— Есть вещи, о которых не обязательно говорить. Они очевидны без слов.

— А что же ему мешает? Почему он не сделает этого прямо сейчас? Что еще должно произойти, чтобы эпохальное событие наконец свершилось? Или на всякий случай столбит себе стоянку и здесь, и там?

— «Там» больше не существует.

— Свежо предание! — отмахнулась Аня. — Откуда ты знаешь? Это он тебе сказал? Что же тогда его держит?

— Вернуться гораздо труднее, чем уйти. Видимо, он боится, что ты укажешь ему на дверь.

— Скажите, какие мы робкие там, где не надо!

— Значит, ты готова его принять?

Аня молчала.

— Вот то-то и оно, — зевнула Ба. — Прости, Анька, видно, лекарство начинает действовать.

— Ты поспи, поспи, — поднялась Аня. — А я пока схожу на станцию, клюкву тебе куплю и морс сделаю.

— Подожди, скажу тебе еще одну вещь, пока не вырубилась. Парадокс заключается в том, что, так трагически переживая предательство близкого человека, сами мы предаем легко. Мы ведь сейчас не говорим о великой любви, все сметающей на своем пути. У нас другой случай — банальная измена. Банальная, Анька! Как эпидемия гриппа — все заболели, и ты не устоял. И когда с тобой произойдет нечто подобное, ты поймешь, что к твоей семейной жизни это не имеет ровным счетом никакого отношения. Ну разве что придаст ей некую тайную пикантность, а может быть, даже упрочит.

— Со мной, — холодно произнесла Аня, — никогда не произойдет ничего подобного. Я не так воспитана.

28

ЗОЯ

Странная какая закономерность: чем больше собака, тем меньше хозяин. Этакая теория компенсации. Или правильнее наоборот? Чем меньше хозяин, тем больше собака? Кто кого выбирает?

Впрочем, это не важно. Главное, что они прекрасно дополняют друг друга, гармонируют.

В жизни вообще основное — добиться гармонии. Хотя бы с самим собой, не говоря уж об окружающем мире. Добился — и счастлив, почий на лаврах. Можно так сказать — «почий»? А если нет, то как правильно? «Почивай»? Но это уже совсем другое слово. Сонное, расслабленное. А почить — значит с гордостью вкушать плоды своих трудов. Разве нет?

Вот ее новый знакомый, Игорь Романович. По телефону рычал как лев, царь зверей. Великий и ужасный. В смысле, огромный и могучий. А на поверку оказался невысоким интеллигентным человеком с очень печальными глазами. И кстати, большой собакой.

Так вот откуда, оказывается, мысли о странных закономерностях. Выходит, она думает о нем? С чего бы это? Маленький мужчина с большой собакой и явным комплексом Наполеона. Компенсирует недостаток силы львиным рыком по телефону, а недостаток роста — щенком размером с племенного быка.

А думает она о нем по двум простым причинам. Даже по трем. Во-первых, они вместе работают, делают общее дело, и было бы странным обойти его вниманием. Во-вторых, в доме побывал гость, новый человек — своего рода событие в ее, чего уж греха таить, небогатой приключениями жизни. И наконец, сама их встреча была необычной. «Мы странно встретились и странно разойдемся», — усмехнулась Зоя. Сразу, как только закончится серия японского детектива. Или даже раньше — когда родится ее ребенок и будет уже не до работы.

А жаль. Правда жаль. Ей было хорошо с ним в тот вечер, приятно. Спокойный, умный, зрелый мужчина… Может, у нее эдипов комплекс? И она, сама того не сознавая, всю жизнь страдала без отца, так и не сумев простить матери его отсутствия? Оскорбленная уничижительным приговором «девочка из неполной семьи»? Но разве она восприняла его в этом качестве?

Как все же несправедливо устроен мир! Мужчина с годами не теряет своей привлекательности. А порой именно тогда и обретает ее. Если, конечно, не превращается в пивную бочку, дряхлую беззубую развалину или диванную подушку. Короче, если остается мужчиной. Как дерево, неподвластное течению времени, могучее, красивое, все более значимое с каждым новым десятилетием.

Или вот, например, кошка. Становится она к старости менее привлекательной? Отнюдь. Кошка и кошка — такая же белая, пушистая и изящная. А женщина — венец творения? Не успеешь доехать до ярмарки, глядь, а праздник уже закончился. Во всяком случае, для тебя. Извините, тетка, ваша телега тронулась в обратный путь. Вот, можете постоять на обочине, посмотреть, как лихо отплясывают юные таланты. А вы, мамаша, только вид портите, словно старая халупа, — штукатурка осыпалась, двери скрипят и крыша потекла. Можно, конечно, подмазать, подкрасить и даже капитально отремонтировать, но мы-то с вами знаем, что перекрытия давно подгнили.

О Господи! Что-то ее повело не в ту сторону. То ли чувствует она себя неважно, то ли слякотный денек так на нее подействовал. И работа не спасает — смотрит в книгу, а видит фигу.

Он очень интересно рассказывал о Японии и Китае, Игорь Романович. И Зоя даже подивилась, как это человек, обладающий несомненным даром рассказчика, может так коряво выражать свои мысли на бумаге. Или дело как раз в том, что это не его мысли, а чужой, не всегда созвучный с ним текст перевода?

Так или иначе, но все вопросы они сняли легко и быстро. Непонятно даже, что тогда нашло на него по телефону. А потом Зоя, как гостеприимная хозяйка, предложила ему выпить чашечку чая. Игорь Романович приглашение принял и даже вызвался самолично приготовить заварку в лучших японских традициях. И все было бы просто чудесно, если бы не дурацкий токсикоз.

Гость колдовал над чайниками и с упоением рассказывал о способе приготовления кобе-гю — мраморного мяса:

— Я это видел в городе Кобе, в Японии. Бычков там выращивают особым способом: не разрешают двигаться — держат в закрытых загонах, кормят на убой и отпаивают пивом. В результате мясо получается очень нежным, просто тает во рту. А чтобы добиться мраморного рисунка, животным с помощью электромассажа разгоняют жир…

Вот этот-то самый жир и спровоцировал конфуз. Зоя зажала рот рукой и опрометью бросилась в ванную.

Деликатный гость сделал вид, что ничего не заметил, и продолжил свое повествование:

— А вообще, Зоенька, чай — древнейшая культура, возделываемая человечеством. В Китае она известна уже более двух тысяч лет. Если бы вы знали, сколько за это время изобретено рецептов заваривания чая! О! И каждый считает себя непревзойденным специалистом. А знаете рецепт киргизского атканчая? Первым делом заваривают крепкий чай, затем один к одному соединяют его с молоком, доводят до кипения, добавляют сливочное масло, соль, сметану, дают вскипеть еще раз и вуаля! Есть у меня давний приятель — киргиз. Так вот он готовит свой напиток. Вместо сливочного масла и соли добавляет свиное копченое сало…

Видимо, «сало» на сей раз и оказалось ключевым словом. Что само по себе очень странно, ибо продукт сей Зоя всегда любила и с удовольствием ела с луком и черным хлебушком даже сейчас, в своем интересном положении. Буквально на днях она отправилась на Черемушкинский рынок, остро возжелав именно сала, и долго бродила вдоль ряда, придирчиво всматриваясь в розово-белые, обсыпанные крупной солью ломти, исходящие едва уловимым чесночным духом.

— Иди сюда, доню! — позвал ее толстый усатый дядька. — Попробуй мое сало! Язык проглотишь! — И протянул на кончике большого ножа прозрачный ломтик.

— А хлебушка у вас нет? — засомневалась Зоя.

— А может, тебе еще и налить? — весело подмигнул усатый.

И вот теперь это самое сало, вне сочетания с хрустящим соленым огурчиком и запотевшей стопочкой горилки, а вскипяченное со сметаной в молочно-чайном бульоне… Короче, кадр первый, дубль второй: Зоя зажала рот рукой и опрометью бросилась в ванную.

Случайность, переросшую в закономерность, обойти молчанием довольно сложно. И когда смущенная Зоя вернулась на кухню, Игорь Романович задумчиво произнес:

— По-моему, Зоенька, у вас на меня выработался стойкий рвотный рефлекс.

— Ну что вы! — горячо успокоила Зоя. — Это не на вас! Я же говорила, что беременна.

— Вы замужем?

— Нет, я не замужем. Была когда-то. Давно. А может быть, мне только приснилось…

— Это был… чудесный сон?

— Сначала да. Недолго. А потом превратился в кошмар, который невозможно забыть.

— А ваш ребенок?.. — осторожно спросил гость.

— Не имеет к этому ни малейшего отношения. Он из другого сна. Из чужого кошмара…

На кухне повисла неловкая пауза. Тени потревоженного прошлого расселись по углам, и Игорь Романович, почувствовав себя лишним, засобирался домой.

— Я провожу вас, — сказала Зоя. — Мне все равно нужно прогуляться перед сном.

…Легкий снежок присыпал ледяной тротуар. Было скользко — Зоя взяла его под руку. Они неторопливо шагали вдоль бесконечной университетской ограды, мимо зимних раскидистых яблонь. Мелкие сухие снежинки сеялись с неба, кружили в свете рано зажженных фонарей, создавая иллюзию волшебного детского праздника, Нового года.

«Мы словно старая супружеская пара, — думала Зоя, — традиционно гуляющая в парке. Вернемся домой, сядем пить чай на чистой, уютной кухне, с вареньем, приготовленным летом на даче, с хрустящими сушками. И говорить о детях, о прочитанных книгах, о пережитых вместе и порознь событиях, о грозящих бедах и возможных болезнях, и строить планы, смеяться и мечтать. И ляжем спать в широкую жесткую постель, на чистые темно-синие простыни, под распахнутой в морозную ночь форточкой. И он прижмется ко мне сзади, повторяя контуры тела, обнимет, как большая теплая подушка, и я усну в его руках безмятежно и сладко, словно ребенок, надежно защищенный отцовской любовью».

Ей было нетягостно с ним молчать, и все же она заговорила, по странной ассоциации припомнив забавный случай:

— Как-то я здесь гуляла и встретила собаку, совсем простую, дворняжку. Она стояла на дороге и смотрела, склонив голову. К сожалению, у меня с собой ничего не было. Ничего вкусненького. И я ей сказала, мол, увы, угостить тебя нечем, прости, и пошла дальше. А она пошла рядом. Не за мной следом, а именно рядом, у самой ноги. И так гордо на всех поглядывала, словно говорила: «Смотрите, я не бездомная собака. У меня есть хозяйка. Вот она вывела меня на прогулку. А ошейника нет по той простой причине, что мы полностью доверяем друг другу». А потом ей, видимо, надоело играть чужую роль, и она отстала, убежала по своим собачьим делам.

И Игорь Романович чудесным образом проник в тайный ход ее мыслей, постиг скрытый смысл, неведомый ей самой, и даже сумел понять, что это и его мысли тоже, его сокровенные желания, собачья тоска по дому, по женщине, по ребенку. И эта печальная, милая Зоя, возможно, и есть та самая женщина, способная заполнить пустоту его безрадостной жизни? Согреть неприкаянного?

И Нора почувствовала это первой, когда она едва не ушла из церкви, остановила, не дала им разминуться в этой жизни.

И крохотный человечек в ее чреве, заранее обездоленный чьей-то недоброй волей, так мучительно, так остро ему нужен! Он еще успеет поднять его, поставить на ноги, отдать все, что имеет, — свой опыт, знания, свою нерастраченную любовь…

— Зоя! — сказал Игорь Романович. — Уже темно и очень скользко. Я сейчас выведу Нору и провожу вас до дома. И знаете что? Давайте вечерами гулять вместе? Нам есть что обсудить, и… Нора будет рада.

— Нора? — улыбнулась Зоя. — Вы уверены?

— Если у вас есть сомнения, она может подтвердить.

— Нет, нет, нет! — вспомнила она утреннее происшествие. — Верю вам на слово…

А вечером, уже лежа в постели и погасив свет, Зоя смотрела на зависший в черноте окна лунный серпик и шептала:

— Господи, я знаю, когда Ты хочешь наказать нас, Ты внимаешь нашим молитвам. Уж мне-то это хорошо известно! Поэтому прошу Тебя об одном: просто не оставляй меня! Не оставляй нас с маленьким, Господи!

29

ТАТЬЯНА ФЕДОРОВНА

— Тетя Таня, посидите с моей мамой? Мне бы к врачу сбегать — зуб разболелся, нет сил терпеть.

— Конечно, посижу, Оля. О чем речь?

— Она ела сегодня. И дела все свои утром сделала. Вы поговорите с ней. Она все понимает, сказать только ничего не может.

— Конечно, поговорю. Чего же не поговорить?

— Вот спасибо! А я часа на полтора, максимум на два…

— Ну беги, беги…

Татьяна Федоровна прихватила баночку варенья и пошла в соседнюю квартиру. Парализованная после инсульта соседка Тоня полулежала на высоких кипенно-белых подушках, смотрела потухшими глазами в красных прожилках.

— Гляди-ка, Тоня, что я вам принесла, — подняла банку Татьяна Федоровна. — Джем из японской айвы! Раньше я ее выкидывала, уж больно кисла, да и мороки много. А тут мне одна рецепт дала — объедение. Попьете с Олей чайку. А если понравится, научу, как делать. Рецепт простой, как яичница. У вас на огороде-то растет японская айва? А то я принесу…

— Мм-м, — замычала Тоня.

— Ну вот и ладно. А ты лежи, лежи, Тоня. А я вот тут в креслице сяду, и покалякаем, как в старые времена. Сколько уж мы с тобой соседствуем? Считай, полвека бок о бок прожили, и никогда между нами ничего плохого не было. А теперь вон как жизнь-то нас с тобой окоротила. Тебя инсульт к постели приковал, а меня сынок мой, Лешенька, под старость лет покоя лишил. Лишил покоя, Тоня! Не сплю, не ем, извелась вся, будто сама во всем виноватая. В том, значит, что семья наша рухнула.

Вот мне многие глаза колют, мол, я сына родного оттолкнула, приняла сторону невестки. Так она-то в чем передо мной провинилась? Ведь она мне как дочь! Я уж молчу о Машеньке.

А что мне прикажете делать? Сказать ему: «Танцуй, сынок, пока молодой»? У меня на всех его баб сердца не хватит, коли он у нас такой любвеобильный уродился. И внуков мне других не надо. Мне бы сил достало Машеньку поднять, я ведь уже не девочка на части разрываться.

Он, конечно, ее не бросил, Машеньку, ты не думай. И я знаю, никогда не оставит. Но ведь, Тоня, это же страшнее смерти: там вроде и винить некого — судьба, а здесь-то сам ушел, своею волей. Каково это ребенку осмыслить? Что родной отец тебя кинул, как щенка, за ненадобностью?

— Мм-м, мм-м, — замычала Тоня и даже глаза прикрыла в знак согласия.

— А Верка-то, — подалась к ней Татьяна Федоровна, — вся больная. То гайморит у нее, то цистит, то голова раскалывается. Ну как такую бросишь на произвол судьбы? Ей бы вообще дома сидеть — слабенькая она. И на такой работе ответственной. Вечером еле ноги притаскивает, бледная, аж в голубизну. Лучше б дочку воспитывала. Деньги еще не самое главное. Машенька-то вся изведется, пока она с работы заявится. «Где мама» да «где мама» каждые десять минут. Я, конечно, рядом. Но ребенку-то мать нужна, а не бабушка. А мать приползет — ни рукой, ни ногой двинуть не может, и кусок ей в горло не идет. Разве это дело?

И скажу я тебе, Тоня, уж не знаю, как она там на работе управляется, а только к жизни совершенно не приспособлена. Ведь получает прилично, и Лешка ей дает, а всегда без денег. Как песок они у нее сквозь пальцы просыпаются! И что же тут странного, если она за одну только стрижку семь тысяч отдает. Семь тысяч, Тоня! Две наши пенсии. И видела бы ты эту стрижку! Курица-пеструшка! «Хочешь, — говорю, — я тебя бесплатно так обдеру?» Обиделась. А разве я не права? Посмотри, какая прическа! — покрутила она головой. — Постриглась вчера за двести рублей. Есть разница? То-то и оно.

А уж накупит всякой хрени! Ты бы видела, сколько у нее одних только лаков стоит! Штук пятьдесят, не меньше. Ну и зачем это?

Я уж молчу про одежду. За те деньги, что она на какую-нибудь свою кофтенку истратит, на рынке с головы до пят одеться можно. Я говорю: «Ты ведь уже не молоденькая, и работа у тебя ответственная. Давай поедем в Лацково, купим тебе солидный костюм». «Я, — отвечает, — на рынках не одеваюсь!» Какая фря! Посмотрела бы сначала, что там продается — и выбор, и качество. Нет, бутики ей подавай! И все, хоть ты тресни!

И решила я, Тоня, заманить ее туда хитростью. Чтобы, значит, она сама убедилась, как ее дурят в этих бутиках. «Помоги, — говорю, — мне, Вера, пальто купить. Что-то я совсем растерялась». Ну выбрала она время. А день, как на грех, выдался слякотный, с неба не то снег, не то дождь, ветер пронизывающий. Стоим на остановке, автобуса нет и нет. «Давайте, — говорит она мне, — машину поймаем. А то ваш сыночек на нашем „фольксвагене“ неизвестно кого катает, а мы тут с вами, как собаки бездомные, под дождиком мокнем». А я уж молчу, на все согласная.

Тормознула она «Жигули», села рядом с водителем и уехала! Пока я чухалась да зонтик закрывала, ее уж и след простыл — стою как обкаканная. Ну, что мне было делать? Пошла домой.

Через полчаса появляется. Злая, будто скорпион. «Почему, — говорит, — вы не сели в машину?!» Ну как тебе это нравится, Тоня?

Соседка трагически закатила глаза, демонстрируя высшую степень солидарности единственным доступным ей способом.

— «Я, — говорю, — тебе не блоха. И не каскадер — на ходу запрыгивать не умею. Ты бы хоть оглянулась для интереса — села твоя свекровь в машину или осталась под дождиком мокнуть, как сирота казанская!» Смеется: «С ума с вами сойдешь». Видали ее?

«Я, — говорит, — мужика-водителя до смерти перепугала. Он, — говорит, — решил, наверное, что вез сумасшедшую. Долго теперь попутчиков брать не отважится. А я понять не могу, с чего он такой зажатый, и все на меня поглядывает, будто из-под моей юбки копыта торчат!»

Всю дорогу она, Верка-то, вроде как со мной разговаривала, ни разу не обернулась. «Устроим, — говорит, — с вами вечером маленький праздник. Обмоем ваше новое пальто. Будем водка пить, земля валяться». И только в Лацкове обнаружила, что меня нет в машине. Схватила бедолагу за грудки. «Где, — кричит, — моя свекровь?! Куда вы ее дели?! У вас по дороге пассажир выпал, а вы и не заметили!» Мужик очумел, конечно, еле от нее отбился.

Живет как во сне. Принцесса Греза! О чем думает? Разве можно сейчас на улице ворон считать, когда вокруг такой бандитизм? Как бы не так! Сумка на плече, сама в эмпиреях! И вот вам, пожалуйста, результат! Долго себя ждать не заставил. Сорвали сумку прямо с плеча со всеми деньгами, документами, с ключами от дома, от работы, в грязь повалили, хорошо ноги не переломали. Спасибо, добрые люди помогли.

И мать у нее такая же малахольная. Мечтательница. «Не будем, — говорит, — Тоня, относиться к нашим детям объективно. Давай любить их такими, какие они есть. Если не мы, то кто же?»

Стало быть, если они тебя по одной щеке хряпнули, подставь другую, изнемогая от любви? Хорошенькая теория. Этак они, детишки, не то что на голову сядут — запрягут и поедут. Ты как считаешь?

Тоня на сей раз бездействовала, видно, не разделяя соседкиных воззрений: дочь ее нежно любила и ухаживала самоотверженно, даже, можно сказать, самозабвенно.

— Ты пойми меня, Тоня! — Татьяна Федоровна для вящей убедительности прижала к груди руки. — Ну как я могу устраниться, если мой единственный сын, будто слон в посудной лавке, одни только черепки вокруг себя оставляет? «Единственное, — говорит, — чего я хочу, — это жить один. И не собираюсь больше ни жениться, ни тем более детей заводить». «А что ж ты тогда голову морочишь этой своей Катерине, если она именно с такими целями за тебя зацепилась? Ведь ты же, садовая твоя голова, и здесь все порушишь, и там не создашь! Это тебе сейчас одиночество сладким кажется, когда к тебе со всех сторон руки тянутся. А истинное одиночество страшнее смерти, особенно в старости, уж ты мне поверь, — говорю. — Я жизнь прожила, побольше твоего понимаю».

Но, Тоня, не слышит он меня. Хотя я вижу — мучается, мечется, а к берегу прибиться не может — ни к тому, ни к другому. И жалко мне его, и горько, и страшно.

А Верке-то какого терпеть, пока он со своими бабами разберется? Я вообще удивляюсь, как она до сих пор держится. Хотя, конечно, тоже иногда срывается. Захожу тут к ним намедни в воскресенье, а они с Машенькой передачу по телевизору смотрят, «Едим дома». Я возьми да и пошути, мол, если бы ты так же на кухне крутилась, как эта огневушка-поскакушка, Юля Высоцкая, муж бы от тебя ни за какие коврижки не ушел. Так она, милая моя, такой рот на меня открыла, что я до самого дома бегом бежала, только там и опомнилась.

Я, Тоня, не обижаюсь, все ведь понимаю и по-женски ей сочувствую. Сколько раз я ей говорила: «Заведи себе кого-нибудь для души и здоровья. Все легче будет». А она одно твердит: «Никого мне не надо. Хочу быть только с Лешей». А в последнее время не говорит она этого, только смотрит загадочно и молчит. И очень я любопытствую, о чем она молчит, Тоня. Хотя скажу тебе прямо, как перед Богом: что бы она там для себя ни решила, я в нее камень не брошу…

30

СЕРГЕЙ ПОТАПОВ

В канун Нового года приехала тетка, отцова младшая сестра, всего-то на пятнадцать лет старше самого Сергея. Очень близкая по духу, по темпераменту. Ввалилась шумная, веселая, румяная с мороза.

— Ничего себе хоромы! — ликовала она. — Пора тебя, Серый, раскулачивать! Недурственно устроился! Я думала, избушка на курьих ножках, а тут настоящий терем! Только царевны в окошке не хватает. А? Как у нас с царевнами? Есть прогресс?

— Захлопни пасть, шалава, — посоветовал Кеша, нервно перебирая лапами хозяйское плечо.

— Ой, гляди у меня, пернатый! — многозначительно протянула гостья. — Я ведь девушка простая, церемониться не стану — перья повыщипаю и голым в Африку пущу. На историческую родину. Будет там тебе жульен из попугая.

Кеша обиженно постучал клювом Сергею по темечку, мол, кого ж ты в дом пригласил, хозяин?! Он бы, конечно, мог сказать этой волюнтаристке еще пару ласковых, но жизнь-то дороже…

Тетка была старая дева. То есть не совсем, конечно, старая и далеко не дева, но замуж так ни разу и не сходила. Последнее время она с удовольствием цитировала расхожее выражение некой светской дивы: «Чем дольше я живу, тем меньше мне хочется делить с кем-то свой быт и свою свободу», находя в этом бесспорном, на ее взгляд, постулате логическое обоснование своей одинокой неустроенной жизни.

Пару недель назад она рассталась с последним бойфрендом — шестидесятивосьмилетним пузатым болваном, между прочим. Так что еще неизвестно, он ее бросил или она сделала ему ручкой. Впрочем, что толку копаться в прошлом, когда перед тобой непаханое будущее и полное удовольствий настоящее.

Тетка жизнь любила и искренне полагала, что в любой ситуации, кроме, естественно, трагически необратимой, можно устроиться комфортно. А уж пенсия — так это вообще пора благословенная! Разве нет? Теплый дом, какое-никакое здоровьишко, пропитание и одежка, телевизор, книги, природа, друзья и родственники — что еще нужно интеллигентному человеку на склоне лет? Начальственная наглая рожа? Чувство локтя в переполненном звероподобными согражданами транспорте в часы пик? Много денег, чтобы сытно жрать и загнать себя в могилу раньше времени? Все остальное — в твоих руках!

Вот Сергей — совсем другое дело. Рано ему еще замыкаться в четырех стенах, пусть даже и таких роскошных. Нет, есть, конечно, и побогаче, но это уже от лукавого, не при нас будет сказано. Не то чтобы племянник жил отшельником — работа, то да се. Но мужчина в расцвете лет должен иметь семью, а иначе получается баловство и непорядок, неправильность.

Хотя тут, конечно, особый случай. Уж больно горький у него опыт этой самой пресловутой семейной жизни. Нахлебался по самую маковку, до сих пор отрыгивается. Кому рассказать, настоящий «черный фильм» — «нуар», как это сейчас называется.

Был у него друг детства, Валерка Филиппов, хороший парень, веселый, добрый. На одном горшке выросли, в одну школу ходили, вместе в мореходку рванули по молодости и вместе потом плавали по морям, по волнам, рыбку тралили.

И была еще девочка Люба, не бог весть какая красавица, а только запали на нее оба — и Сергей, и Валерка. Но выбрала она Валеру и ждала его верно, пока он, значит, бороздил океаны. Они и на берег-то сошли, потому что Люба забеременела и Валерка позвал ее замуж.

Поселились молодые на окраине Колонца, окнами на Пехорку. Тогда там еще простор был до самого горизонта.

— Смотрю, как с борта корабля, — вздыхал Валерка. — Глаза прикрою: бурьян, словно волны, колышется. — И все звал Любу уехать хоть на Юг, хоть на Север — на море.

Но она всерьез не воспринимала, отшучивалась: мол, строишь из себя морского волка, а на деле — комнатная собачка. Шуточка, прямо скажем, не больно умная, но Валерка не обижался — великодушный был человек.

А к Пехорке кучи песка навезли, теперь уж не припомнишь, с какими целями. Мальчишки туда в войну играть лазали. Гоняли их, конечно. Но разве уследишь за мальчишками? И то ли по весне река разлилась, то ли после летних ливней из берегов вышла — дело-то давнее, сколько лет прошло, — а только подтопило эти кучи, и получилось болото, самое страшное, песчаное — зыбучая топь. По нашим местам явление небывалое, незнакомое, может, поэтому тревогу никто не забил, а может, по извечной российской безалаберности и наплевательству, но только завязли в песке два пацаненка и начали медленно тонуть. Уж как они кричали: «Спасите нас, дяденьки!» Люди стояли в бессильном отчаянии, мужики плакали…

Пожарные приехали, а сделать ничего не могут: трясина затягивает — и сам погибнешь, и ребят не спасешь.

А Валерка домой обедать пришел. Никогда не приходил, а тут пришел. Будто смерть его позвала. Услышал он эти самые крики, увидел из окна, что делается, схватил бельевую веревку и побежал на выручку. Одним концом обмотался, другой кинул пожарным. Уж как его просили не рисковать — никого не послушался.

Всем городом их хоронили — двух мальчиков и Валеру Филиппова…

Сергей очень переживал, почернел аж от горя. И Люба сильно убивалась, уж так сильно — боялись, как бы чего над собой не сделала. Сергей ее, можно сказать, за руки держал. Но не углядел. Напилась какой-то дряни, еле откачали. Ребенка, конечно, потеряла, да и сама была не жилец. Врачи от нее отказались, сняли с себя всякую ответственность — медицина, мол, здесь бессильна, да и она бороться не желает, полная апатия.

Забрал ее Серега из больницы под расписку. «Врешь, — говорит, — не уйдешь! Друга потерял, а тебя, Люба, не отпущу».

Сколько он литературы разной перечитал, с кем только не консультировался, к старушке-знахарке мотался в Бронницы. Кормил Любу сырой печенкой — покупал на рынке у колхозников. И что уж тут сыграло свою роль — воля его могучая, печенка сырая или молодой Любин организм — науке не ведомо, а только выкарабкалась она, поправилась. Телом, не душой.

Потом они поженились. Конечно, он любил ее и получил как награду — выстрадал, выходил свое счастье, отбил у смерти.

А Люба его не любила…

Вот говорят: «Не делай добра, не получишь зла». Глупость ведь, парадокс. А не потому ли, что сделавший добро ожидает если не ответного добра, то хотя бы благодарности? И отсутствие ее почитает злом? Но когда это благодарность заменяла любовь? Да и не ждал он от нее благодарности. Ждал любви. А уж это давно известно — чем больше ждешь от человека, тем активнее он противится и даже сильно гневается на досадные притязания.

Но это уж так, для красного словца сказано. На самом-то деле все оказалось гораздо сложнее. А хуже всего было то, что начала Люба попивать, заливать пожар в груди и очень быстро превысила меру в этом своем роковом пристрастии. И в больном, перекошенном мире искала причину безрадостной жизни, источник своих бед и несчастий, и выходило, что это Сергей кругом виноват — средоточие зла.

Прибилась к ней на ту пору подружка — такая же неприкаянная душа, странная одинокая женщина — Ангелина.

Сергей невзлюбил ее с первого взгляда, и Геля отвечала ему полной взаимностью. Она была маленькая, худая, с мелкими чертами лица и тяжелым взглядом непроницаемых черных глаз. Полная противоположность высокой статной голубоглазой Любе.

Сергей не мог понять, что их связывает? Люба полностью подпала под влияние своей новой подруги. Ну не выпивка же, в самом деле? Или патологическая ненависть к нему, Сергею?

Однажды он с изумлением узнал, что жена пишет на него политические (!) доносы. Рассказывает соседям, как он жесток и неуправляем в гневе. Показывает синяки и ссадины, полученные в пьяных приключениях, выдавая их за следы мужних побоев. Она все чаще бросалась на него с кулаками и даже с ножом, не в силах сдержать сжигающей ее ненависти. И как-то он поймал себя на дикой мысли, что она запросто может убить его ночью, спящего…

Сергей всерьез продумывал различные варианты ухода, когда декорации чудесным образом переменились — чрезмерно располневшая за последнее время Геля неожиданно для всех родила ребенка, девочку. Сергей, естественно, не знал от кого, да и знать не хотел. Но уж точно не от Святого Духа, ибо в угоду чьей-то дурной фантазии назвали малышку потусторонним именем Гелла. Какая судьба ей была уготована? И сколь кардинально меняет суть всего лишь буква. Хотя божественное «Ангелина» никоим образом не сказалось на облике и характере странноватой матери новорожденной Геллы. Сколько, интересно, надо было выпить, чтобы соблазниться ее сомнительными прелестями? Но это уж так, от собственного бессилия вычеркнуть ее безжалостно из своей и Любиной жизни…

А Люба отныне практически все свободное время проводила с маленькой Геллой. И жизнь худо-бедно наладилась в этом своем новом качестве. Но тут пришла еще одна беда.

С Гелей творилось что-то неясное. Сначала грешили на послеродовой психоз — она всего боялась, не подпускала к ребенку даже Любу, даже врача, уверенная, что тот причинит малышке непоправимый вред. Но все оказалось намного страшнее. Она то впадала в беспросветную тоску, томилась предчувствием неминучей беды, то раздражалась, ища все новых поводов для ссоры, то вдруг полнилась оптимизмом и радостным возбуждением, мечтала, надеялась, строила сумасшедшие планы.

Душевная болезнь прогрессировала, тем более что в рюмочке себе никто не отказывал. И однажды лишь чудом удалось предотвратить попытку самоубийства. Второй раз чуда не произошло.

То ли Люба устала от Гелиных выходок, то ли усмотрела в трагическом финале перст Божий, указующий непосредственно на нее, но только после похорон, которые Сергею пришлось взять на себя, она преобразилась — обрела смысл жизни.

Решив удочерить Геллу, Люба пошла к своей цели с упорством маньяка и добилась почти невозможного — бросила пить, привела квартиру в идеальный порядок и снова стала похожа на ту прежнюю Любу, которую Сергей так хорошо знал и когда-то так сильно любил.

Но как только цель была достигнута, кошмар возвратился. И даже присутствие маленькой Геллы не спасло положения, а может быть, даже усугубило. Люба удочерила девочку одна, решительно отказав в этом праве Сергею. А он и не настаивал, не ощущая потребности в этом чужом ребенке, не находя в душе даже зачатков добрых чувств. Наверное, это было неправильно, стыдно, жестоко, но было именно так, и он ничего не мог и не хотел с этим поделать. Впрочем, возникни у него подобные желания, Люба все равно не подпустила бы его к малышке, охраняя свою территорию, как злобная цепная собака.

А Гелла все время орала, день и ночь, не плакала, не кричала, а именно орала, багровея лицом и до дрожи сжимая крохотные кулачки. Это было невыносимо.

— Покажи девочку врачам! — настаивал Сергей. — Одно из двух — или у нее что-то болит, или с психикой непорядок.

— Сам ты идиот, дебил! — взвивалась Люба. — Не нравится — убирайся! Никто не держит! А к нам не лезь! Не твое собачье дело…

Она все чаще прикладывалась к бутылке и все больше его отторгала. Обстановка в доме стала невыносимой — полная шизофрения. Надо было что-то делать, принимать решение. Любви не осталось и в помине, только брезгливая жалость. Да и в стране на ту пору все рухнуло, и завербовался он в «Югрыбпромразведку». Шесть лет боцманом проплавал. А Люба без него времени даром не теряла. Ему потом доброжелатели доложили.

И надо было ему, дураку, сразу порвать с ней всякие отношения. А он еще столько лет дергался, все пытался что-то сохранить, исправить. Жалел Геллу. Мать обращалась с ней неумно, да и умна ли пьяная мать? И та рвалась из дома, где всем было тошно. Дитя улицы быстро учится жить по ее законам. И Гелла усвоила урок на «пятерку» — врала, хамила, тащила из дома деньги и вещи. Сколько он вбухал в ее лечение, сколько речей произнес — все впустую. Пока не понял — если человек сам не захочет со своими проблемами разобраться, никто ему не поможет.

И главное, ненавидела она его так же сильно, как Люба, а может, еще сильнее, в своем детском максимализме виня в трагедии матери, а значит, и в своей собственной. «Уходи! — кричала. — Уходи! Мама возьмет себя в руки…»

Домой идти не хотелось. Он много работал и многого добился. Вокруг порхали красивые женщины — он их не видел. Он был пустой, мертвый, как выжженная безжалостным солнцем земля.

Отчего он так долго терпел эту дикую жизнь, эту злобную, похмельную женщину и шальную девчонку, плоть чужой, отвратительной ему плоти? Зачем? Ждал, что однажды, весенним солнечным утром, Люба протрезвеет и одумается? Мучился совестью? Нес свой крест? Кому это нужно?

Она сама его выгнала в припадке клинической ненависти, на сей раз не ограничившись проклятиями, — побросала вещи на лестничную клетку.

Сергей снял квартиру в Москве, подальше от бывших родственников, но с таким же успехом мог поселиться во Владивостоке. Не отпустили они его, держали, словно на привязи. Гелла вышла замуж за такого же придурка-наркомана, родила сына. Думали, образумится, почувствует ответственность за чужую маленькую жизнь. Какое там! Все без толку. Полгода только и продержалась.

И висят они на нем тяжкими оковами — то свет у них за неуплату отключат, то телевизор сгорит, то понос, то золотуха. И тянут, тянут, тянут деньги. И знает он, что пропьют, проширяют, а не дать совестится. Но должен же когда-то быть конец!

Сколько лет по чужим углам маялся! Вот дом себе построил — загляденье, а ни тепла в нем, ни уюта. Ну уют-то она ему, конечно, наведет, как-никак родная тетка, для того и приехала. А как быть с теплом? И где это видано, чтобы мужчина в самом соку погибал в одиночестве? Мужчина без женщины все равно что дом без хорошей хозяйки — казарма она и есть казарма. А допустим, появится у него кто? Любка быстро зубы покажет. Это ж не всякая женщина потерпит к мужику такую придачу: бывшая жена-алкоголичка, неродная дочь-наркоманка да безродный внучок — и все с протянутой рукой, всем давай.

Что-то надо делать, как-то их отвадить, дармоедов. Сам-то он точно не сумеет.

Горькие размышления прервал телефонный звонок, тетка бросила в ведро тряпку и, стягивая мокрые перчатки, рванула по дому в поисках аппарата, поскольку в гостиной сидел запертый Кеша.

— Слушаю! — сердито выдохнула она в трубку.

— Здравствуйте! — сердечно, как с родной мамой, поздоровался с ней задушевный девичий голос. — Вас приветствует аналитический центр «Триада плюс». Мы проводим социологическое исследование и просили бы вас ответить на несколько простых вопросов. Чем вы сейчас занимаетесь? — осведомилась девица, не дожидаясь согласия.

— Чиню велосипедные колеса, — охотно поделилась тетка своими проблемами.

— А на какой программе включен ваш телевизор? — не обескуражилась интервьюер.

— А ни на какой не включен. Что там смотреть-то, по вашему телевизору? Кровь да порнуху? Так этого и в жизни невпроворот. Вы бы лучше сны золотые населению навевали. А то вон мой последний супермен, насмотрится кровавых триллеров, а потом мечется всю ночь в кошмарном бреду — то сам кому-то горло режет, то ему кишки выпускают. Я говорю: «Ты бы лучше книжки хорошие читал, тогда и просыпаться будешь не от кошмаров, а от поллюций». Какое там! Чем страшнее, тем милее. А вам бы только деньги да рейтинги, а то, что идиоты плодятся как кролики, никого не волнует. Вот бы вы чем озаботились, милая девушка.

— А сколько у вас в доме телевизоров? — не позволила втянуть себя в бесплодную дискуссию сладкоголосая собеседница.

— А у нас вообще их нет, — не отказала себе в маленьком отмщении тетка. — Мы бедные и злые.

— А скажите, пожалуйста, где вы храните свои сбережения?

— Тю! — почему-то перешла тетка на украинский жаргон. — Ах ты, вертихвостка несчастная! Может, тебе еще номер сберкнижки продиктовать? Я тебя выведу на чистую воду! Враз в милицию позвоню!

Услышав короткие гудки, она гневно бросила трубку, но телефон будто только этого и ждал — зазвонил снова.

— Ну ты и нахалка! — подивилась тетка. — Чего тебе надо?

— Ой, — растерялась женщина на том конце провода. — Я, наверное, не туда попала…

— Тычут пальцами куда ни попадя… — Но голос явно был другой, и тетка сбавила обороты. — Набирайте правильно номер — попадете, куда требуется!

Она положила трубку и направилась прочь из комнаты, но телефон опять издевательски громко зазвонил.

— Это что же такое делается? — опешила тетка, но трубку все же сняла. — Ну? — грозно рыкнула она.

— Это пятьсот пятьдесят шесть, восемьдесят восемь, девяносто четыре? — прозвучал все тот же неуверенный женский голос.

— Да, это наш номер, — неохотно признала тетка. — И что вам угодно?

— Мне нужен Сергей Потапов, — сухо пояснила незнакомка.

— А зачем он вам нужен? — насторожилась тетка, озаренная смутной догадкой.

— А почему вас это интересует? — холодно осведомилась нахалка.

И сообразительная тетка мгновенно утвердилась в своих подозрениях. Ну конечно же! Люба с Геллой! И как она сразу не поняла?! На пороге Новый год! А вслед за ним бесконечная праздничная неделя, томительная, как очередь в собесе. А чем порадовать себя пустым душам? Пялиться в «ящик» с продавленного дивана? Жрать от пуза и пить до поросячьего визга? А уж почем нынче опиум для народа — и речь молчит.

Любка ждет не дождется, когда бабка коньки отбросит. Таких деньжищ им надолго хватит. А только не доведут они их до добра. Погубят, кровь из носа — погубят. Но тут уж ничего не поделаешь. А пока бабка еще жива, с Сергея эти две прорвы не слезут, не отпустят они его — присосались насмерть, не оторвать. Ну да это мы еще посмотрим, кто кого…

Тетка набрала в легкие побольше воздуха и сказала звонким голосом борца за извечную справедливость:

— Слушай меня внимательно! Если еще когда-нибудь ты посмеешь звонить по этому телефону! Если залезешь в его карман! Если сунешь свой поганый нос в его жизнь и попробуешь там нагадить, я лично перегрызу тебе горло! Обещаю!

31

ВЕРА

Вера ошеломленно смотрела на телефонную трубку в своей руке. «Пи, пи, пи», — сигналила трубка, словно маленький искусственный спутник. Она аккуратно вернула ее на место, и в комнате повисла тишина.

Что это было? Куда она опять вляпалась? А все мама со своими христианскими закидонами: «Если совершил неблаговидный поступок, обязательно извинись перед обиженным человеком. Это очень трудно, я знаю. Но надо найти в себе силы, и ты увидишь, какой камень свалится с души. Да и самой тебе станет гораздо, гораздо легче».

Вот, например, как ей сейчас — так легко, что просто хочется петь и смеяться…

В отделении милиции женщина-дознаватель вернула ей под расписку сумку, часа полтора допрашивала со всеми подробностями (как будто в такой ситуации она могла что-то запомнить!), а потом еще полчаса воспевала благородного принца на белом коне — сиречь Потапова на черном джипе, который, презрев опасность, рискуя собственной жизнью и дорогущей машиной, а также теряя драгоценное время, встал на защиту ее, Вериного, имущества, что по нынешним временам бывает крайне редко, а точнее, не бывает никогда.

— Вот, — сказала она, — я даю вам его домашний телефон. Вы, конечно же, захотите поблагодарить этого замечательного человека.

Знала бы сия восторженная дознаватель, как Вера приложила замечательного человека Сергея Потапова мордой о стол, обвинив в умышленном воровстве этой самой сумочки. И пришла же ей в голову такая нелепица! Можно представить, что он о ней подумал. «Головенкой об асфальт» — самое безобидное в подобной ситуации предположение.

Естественно, она захотела реабилитироваться. Что же в этом странного? Извиниться за допущенную бестактность (глупость, тупость, дурь, идиотизм и далее по списку), вызванную исключительно пережитым потрясением. Сказать спасибо, наконец. И что из этого вышло?

Лучше бы она вообще ему не звонила. Хотя отрицательный результат — это тоже результат. Теперь по крайней мере Сергей Потапов предстал перед ней во всем блеске своей многогранной личности. Как говорится, покажи мне своих домашних, и я пойму, кто ты есть на самом деле.

А что мы имеем в данном конкретном случае? А имеем мы отмороженного попугая-матерщинника (интеллект), бывшую жену — вульгарную алкоголичку (образ жизни) и, по всей вероятности, жену нынешнюю, а возможно, приходящую боевую подругу (лично ей, Вере, без разницы), олицетворяющую его идеалы. Уж эту он, наверное, выбирал с особым тщанием, избегая прошлых трагических ошибок. И Вера рисовала в воображении любимую женщину Сергея Потапова — полную свою противоположность. Могучую бой-бабу, ему под стать, вроде акушерки Люды, принимавшей у нее роды в военно-полевых условиях, — с неохватной задницей и мощными руками борца за собственное счастье, а иначе как она удержит потенциальных соперниц, чтобы грызть им горло?

Раньше Вера любила смотреть на вечерние окна, такие уютные, теплые, — с занавесочками и цветами на подоконниках. Казалось, течет за ними тихая и славная патриархальная жизнь: хорошие люди любят друг друга, рожают желанных детей, сидят за хлебосольными столами, читают книги, слушают музыку и умирают в чистых постелях, окруженные скорбящими родственниками. Но куда в таком случае расползается по ночам вся мразь и нечисть — пьяная, рваная, тупая и жестокая? Какие трагедии вершатся за уютными занавесками, какие льются горькие слезы? И какие зреют коварные замыслы? Как беспросветно отчаяние, унизительна нищета, как тягостно одиночество и горька отвергнутая любовь…

Ну вот к чему это она сейчас про окна? Ах да! Сергей Потапов. С виду вроде положительный герой, любитель птиц. А если заглянуть подальше? За занавесочку? Вот то-то и оно.

Или, допустим, ее муж Леша. Или теперь правильнее говорить «бывший муж»? Но ведь они пока еще не развелись. Вот именно «пока». Разве штамп в паспорте играет какую-нибудь роль?

Вот, казалось, она знает его как свои пять пальцев, до самого донышка. Ан не тут-то было. Донышко оказалось с двойным дном, простите за тавтологию — туфтологию, как говорит Анька. Или это каламбур? Так или иначе, а что там творится у него в душе и прочих жизненно важных органах, ей, Вере, неведомо. В глаза не смотрит, не говорит, а цедит. Как будто это она его обманула, чистого и непорочного, наставила рога и увила их алыми лентами. «Если вы узнали, что вам изменила жена, и решили прыгнуть с пятнадцатого этажа, вспомните, что у вас выросли не крылья, а рога». Ха-ха-ха. А также копыта, хвост и густая жесткая шерсть. А у обманутых жен тоже вырастают рога? Или у них-то как раз крылья?

Вот интересное, между прочим, открытие — раньше она об этом никогда не задумывалась: получается, что черти бывают исключительно мужского пола. И как же тогда они расплодились в таком невероятном количестве, если имя им легион?

Какая же ерунда лезет в голову! В головенку, ударенную об асфальт… Хорошо, что нельзя читать чужие мысли. Вот где был бы дурдом! Хотя, конечно, интересно, что думает о ней Потапов (если он вообще о ней думает) и какие черные замыслы роятся в дурной Лешкиной голове.

Вот и Машка ее вчера ошарашила: «Что, — говорит, — толку от этих мужчин? Кому они нужны? Сделал свое дело, родил ребеночка — и свободен». Где-то услышала (где вот только, хотелось бы знать) и уцепилась, как за спасительную соломинку. Бедная, бедная Машка. Она, Вера, и не думала, что ей так сокрушительно плохо. Вроде веселая, ест с аппетитом, спит нормально, учится, играет, а в школе на уроке рисования написала черной краской слово «страх». Другие дети — желтое солнце, зеленую траву, синее море, а Машка — черный страх. Вот это и сидит сейчас в ее маленькой душе, пока папаша зажигает на смятых простынях, не будем говорить с кем.

Ах, эти смятые простыни не давали Вере покоя. Неужели он говорит своей, не будем говорить кому, те же слова, которые уже сто лет не говорит ей, Вере? И так же целует, прикусывая нижнюю губу? И шепчет на ухо бессмысленную сладкую чушь, задыхаясь в пароксизме страсти? И засыпает, положив на живот тяжелую теплую руку? И она ощущает на шее его дыхание…

«Не думай об этом!» — велит себе Вера. И думает, думает, думает, прокручивая в голове бесконечные вариации одного и того же сценария.

Однажды, холодным зимним вечером (теплым летним, душистым весенним, дождливым осенним), он вернется и скажет:

— Прости меня, Вера! Я жестоко ошибся, но понял, что жить без тебя не могу. Только ты! (Были такие духи в прошлом веке).

Или (скорее всего):

— Прости меня, Вера! Я люблю другую женщину, но понял, что не могу жить без Машки. Давай попробуем начать все сначала. Забудем все ради нее.

Или (наиболее вероятно) вернется молча, наскучившись отгоревшей любовью, и заживет параллельно, угловым жильцом.

А может быть, навсегда уйдет из их жизни, все больше отдаляясь с годами, тая в дымке воспоминаний, — муж другой женщины, отец чужих детей, мужчина чьей-то мечты.

Но предположим, что он все-таки вернулся, и даже раскаялся, и пал к ее ногам, роняя цветы и слезы. И лег в ее постель.

Вот этот сценарий — а-ля «Вернись, я все прощу» — для нее? Она простит? По-христиански — без сцен и упреков, что когда-то вот этими самыми руками, губами и гениталиями… Нет, не сможет — вспомнит всякий раз, как он к ней прикоснется.

А он захочет к ней прикасаться, однажды потеряв интерес? Разбитую чашку не склеишь — еще одна банальная истина. Зачем же тогда пытаться? А что делать? Отпустить, махая белым платком? Но ведь она и не держит…

Однажды ночью, когда он еще возвращался под утро и ложился в ее постель, чужой, равнодушный, она сказала, глядя в напряженный, коротко стриженный затылок:

— Прости меня, Леша. За все плохое, что было между нами, за все обиды, которые я тебе нанесла, за грубость, за глупость, за непонимание. Прости…

— Что за чушь! — раздражился он, стряхивая с плеча ее руку, и Вера уловила сладкий запах чужих духов.

Он испугался, что она пытается его удержать, а она отпускала. Уже тогда…

Может быть, все дело в ее женской непривлекательности? Как ничтожен ее сексуальный опыт! Бывший муж Леша, махнувший хвостом (или что это было?), Гена-Вагинак и одноглазый пират Сергей Потапов. Все правильно — Бог любит троицу.

Стоп, стоп, стоп! А вот с этого места, пожалуйста, поподробнее. Оговорочка прямо по Фрейду. Какое отношение к ее сексуальному опыту имеет Сергей Потапов? Она что, думает о нем в этом качестве? На уровне подсознания? Ну так спите спокойно, Вера Петровна. А главное, берегите горло от экзотических чад и домочадцев одноглазого пирата Сергея Потапова…

32

АННА

Артем был везде. Как воздух. Вроде не видно, а попробуй отними — и нечем дышать.

Впрочем, таким неуловимо-эфирным созданием он оставался исключительно для Ани. Для всех остальных был вполне реальным и горячо любимым отцом, зятем, сватом и братом.

Родители, как выяснилось, принимали его с распростертыми объятиями, Ба так просто души не чаяла, и Стаське, похоже, нынешняя ситуация тоже очень нравилась. Этакая захватывающая игра в казаки-разбойники, где два веселых разбойника — дочка с папой — спасаются от злобной мамаши, которая только все портит, везде лезет, дерется мясом и мешает людям жить беспроблемно — как хочется.

Но самое интересное даже не это, а то, как старательно он избегает ее, Аню. Купил Стаське мобильный, чтобы даже по телефону не дай Бог не пересечься. И теперь они щебечут каждые полчаса, как два конспиратора-заговорщика. Словно это она все разбила, разрушила, завела себе зазнобу на стороне, и преданная ею семья сплотила ряды, чтобы подвергнуть остракизму паршивую овцу в своем образцово-показательном стаде.

А где он, Артем? Где? Ольга Петровна, Зойкина мать, била себя в тощую грудь, уверяя, что они расстались окончательно и бесповоротно. Но ведь сказать можно все, что угодно. Зойка-то тоже исчезла в неизвестном направлении. И Ольга Петровна почему-то не уточнила, в каком именно. А она, Аня, естественно, не спросила, хотя любопытно было бы узнать. И вовсе не потому, что ее это волнует. Отнюдь! Просто не хочется чувствовать себя идиоткой.

И с работы уходить не хочется. Вот тебе и пятница — лучший вечер недели. Люди спешат домой, предвкушая два выходных дня в кругу семьи. А ее ждет пустая квартира. Стаська в Ильинке. Ее, конечно, тоже приглашали. Но такое впечатление, что она чужая на этом празднике жизни. Ну и ладно — никто не заплачет. Хотя поплакать порой бывает так сладко. Пожалеть себя, непонятую, одинокую гармонь…

— Анна Сергеевна, — заглянул в кабинет охранник. — Вы, это, еще не уходите? А то запереть бы надо…

Ну вот, и здесь она тоже мешает! Все ждут не дождутся, когда она наконец исчезнет, избавит их от своего тягостного присутствия.

Аня вздохнула, собрала сумку и вышла в пустой, тускло освещенный торговый зал. Она пошла вдоль прилавка, раздумывая, что бы такое взять почитать на выходные, чтобы не оторваться — окунуться в чужую счастливую жизнь и забыть о своей, несчастной.

Вот так, назло врагам, она и проведет два этих прекрасных дня. Никаких утюгов, кастрюль, веников и стиральных порошков. Отоспится, почистит перышки, поваляется с книжкой на диване, посмотрит телевизор…

— Анна Сергеевна! — раздался от двери суровый голос Гриши Чеботарева.

Аня вздрогнула и повернулась. Свет бил ему в спину, и лица не было видно.

— Что же вы порядок нарушаете? Охране давно объект сдавать надо, а вы тут бродите по залу, как призрак замка Баскервилей.

— У Баскервилей была собака, — с удовольствием поправила Аня. — А замок назывался Морресвиль.

— Ну, мы академиев не кончали, — холодно произнес Григорий.

— Мы тоже, — примирительно сказала Аня.

Они вышли вместе в расцвеченный фонарями вечер, и Аня с досадой подумала, что так и не взяла книжку, но возвращаться не стала.

Снежинки медленно кружились в холодном воздухе, витрины переливались гирляндами предновогодних огней, и туи вдоль дороги, в пушистых белых пелеринках, создавали ощущение мультипликационного праздника.

— Давайте немного пройдемся? Вечер уж больно хороший, — предложил Григорий. — Я провожу…

— Да нет, спасибо, — отказалась Аня. — Мне еще в гастроном забежать надо, купить чего-нибудь к ужину.

— А что у вас будет на ужин? — полюбопытствовал Гриша.

— Филе дикой козы с соусом мадера и шампиньонами.

— А на самом деле?

— Думаю, пара бутербродов с хорошей колбаской и чашка зеленого чая меня вполне удовлетворят.

— А давайте вместе где-нибудь перекусим? Я приглашаю…

— «Перекусим» — какое смешное слово, вы не находите? Особенно вот это «кусим»? Вам не кажется?

— Соглашайтесь, — не стал втягиваться Чеботарев в лингвистические изыскания. — Ну, согласны?

— А почему бы и нет, как пишется в дамских романах.

— Я не понял, вы мне отказали?

— Значит, не читаете дамских романов? — усмехнулась Аня.

— Так мы идем в ресторан?

— Мы туда бежим. Если честно, я просто умираю от голода. Как представила себе жареное филе с шампиньонами…

Они сидели с сумеречном зале полупустого ресторана. Настольная лампа бросала желтый круг света на бордовую скатерть, создавая странное ощущение полной уединенности, отстраненности от прочего, тонущего в полумраке мира. Музыка звучала тихая, ненавязчивая, и официант парил над их столиком, как бесплотный дух. Она даже не запомнила его лица.

— Что вы будете пить, Анна Сергеевна? — осведомился Григорий.

— Спросите лучше, что я буду есть.

— И что же вы будете есть?

— Все! — засмеялась Аня, листая плотные страницы внушительного меню в тисненой кожаной обложке. — Но, памятуя о том, что нельзя объять необъятное, ограничусь баклажанами с орехами, люля-кебабом с острым соусом, хачапури и бокалом красного сухого вина.

— Здесь очень вкусные хинкали и долма.

— Н-нет, — поборола искушение Аня. — Пощадите мою фигуру.

— Такую фигуру может испортить только воздержание.

На поясе у Чеботарева затренькал мобильный. Он достал телефон и ответил на звонок.

— Извини, старик, — сказал Григорий, выслушав собеседника. — Сегодня не получится. Может быть, завтра… ближе к вечеру.

— Я нарушила ваши планы? — спросила Аня, когда он убрал аппарат.

— Вы их скорректировали.

— До завтрашнего вечера? — насмешливо осведомилась она.

— А вам бы хотелось? — не остался в долгу Григорий.

— Хотелось что? Потанцевать после ужина?

— Потанцевать? — удивился Чеботарев.

— Ну как же? Кто девушку ужинает, тот ее и танцует. Разве вы не это имели в виду?

— Заметьте, это ваши слова. И мне нравится ход ваших мыслей.

Разговор явно пошел не тем руслом, и направила его туда сама Аня. Нужно было немедленно исправлять ситуацию. Аня нервно схватила бокал и хлебнула вина. «Хлебнула», конечно, звучит не слишком эстетично — от глагола «хлебать». А девушкам более приличествует отпивать маленькими глоточками. Но увы, Аня именно хлебнула. А кто же не знает, что привычка нервно хлебать сухое красное вино чревата разными большими и мелкими неприятностями? И если, конечно, не принимать во внимание трагически необратимые вроде захлебнулся и умер в страшных мучениях, то с Аней приключилась большая. Сначала-то думалось — мелкая, когда она поперхнулась и закашлялась. Но оказалось все же — большая.

Была у Ани такая особенность — безобидный вроде поначалу кашель, возникающий порой на пустом месте, перерастал вдруг в дикий, неудержимый, с завываниями, лаем, хрипом, свистом и судорожными всхлипами. Зрелище было, прямо скажем, не для слабонервных.

Мама считала, что причиной досадного явления послужили удаленные гланды. В детстве Аня часто болела ангинами, и просвещенная Ба повела ее к другу своей юности, ставшему к тому времени маститым профессором и даже светилом отоларингологии (можно так сказать?). Профессор, правда, забыл, когда в последний раз держал в руках скальпель, но подруге юных дней не отказал и провел показательную операцию, то есть в присутствии целой оравы своих студентов, столпившихся вокруг сидевшей с разверстым ртом Ани, надругался над беззащитной девичьей глоткой, варварски выдрав оттуда обе миндалины — рассадник стрептококков.

Так или иначе, но именно этот апокалипсический припадок выпало лицезреть обескураженному Грише. Правда, к его чести, он довольно быстро оправился от первоначального шока и поднялся, чтобы постучать несчастную по спине. Но Аня, втягивая воздух, как загнанная лошадь, резво вскочила и бросилась в дамскую комнату под восхищенными взглядами редких посетителей, любопытствующих официантов и даже толстого грузинского повара.

Впрочем, далеко ей убежать не удалось, ибо высокий каблук предательски подвернулся, и, пытаясь обрести равновесие, она некоторое время выделывала на паркете замысловатые па, пока ее не подхватил оправившийся от вторичного шока Григорий.

— Вы все-таки решили потанцевать? — неудачно пошутил он.

Аня холодно посмотрела в его побагровевшее от сдерживаемого смеха (хохота, гогота, ржания) лицо и гордо удалилась в дамскую комнату.

— Весь вечер на арене, — услышала она чью-то гнусную фразу за спиной. Но не Григория, нет, не Григория…

Из зеркала на нее смотрела трагическая маска с потекшей тушью, размазавшейся помадой и красными пятнами от расплескавшегося вина на белой блузке. Аня умылась, расчесала волосы и слегка подкрасила губы.

Ну и как теперь выйти из этой комнаты? «Тот, кто первым посмеялся над собой, смеется последним», — говорит ее умная Ба. «Значит, выйдем отсюда с веселой улыбкой!» — решила Аня.

Она ступила в зал, процокала каблучками к своему столику (под перекрестными взглядами) и непринужденно спросила:

— Как я вам нравлюсь без макияжа?

— Очень нравитесь, — серьезно ответил Григорий. — Простое, открытое лицо.

Аня хотела было уточнить, что имеется в виду под эпитетом «простое», но благоразумно сдержалась, и ужин завершился без эксцессов. Она потом даже не могла вспомнить, чему они смеялись и о чем говорили — так, обо всем и ни о чем.

Когда они подъехали к Аниному дому и она протянула ему для прощания руку, Григорий, удержав ее пальцы, спросил:

— Не хотите пригласить меня на чашечку кофе?

— Кто же пьет на ночь кофе? — удивилась Аня. — Не боитесь, что потом не уснете?

— Я как раз боюсь, что усну…

— Что вы имеете в виду? — насторожилась она.

— Ну я же за рулем, — туманно пояснил Чеботарев.

Они поднялись в квартиру и прошли на кухню. Печенье, оставленное в блюдечке посередине стола, жрали сонмища муравьев.

— Ах, какая напасть! — огорчилась Аня. — Просто не знаю, как с ними бороться.

— Ни с кем не надо бороться, — посоветовал Григорий, видимо, наученный своим горьким опытом. — Противник в битвах только крепнет… А это что за инструмент? — увидел он красное детское пианино у порога кухни.

— Стаськина игрушка. Все никак на помойку не вынесу. Давайте лучше чай пить, а не кофе?

— Давайте чай, — легко согласился Григорий. — А ваша дочка учится музыке?

— Нет, — сказала Аня, — ей медведь на ухо наступил. А вы, я знаю, играли на скрипке?

— И на скрипке, и на фоно. Как же я ненавидел это дело! Но мать была непреклонна. Однажды такой дала подзатыльник, что кровь пошла носом. Она испугалась. «Иди, — говорит, — умойся». А я обиделся, рогом уперся. «Нет, — отвечаю, — буду играть». И долблю сонатину, а кровь на клавиши капает, ей назло. А в старших классах сам потянулся — вокально-инструментальный ансамбль, дискотеки, то да се. Благодарен был, что заставляла, не позволила бросить.

— Ну вот, а говорите, не надо бороться…

Он взял игрушечное пианино, потыкал клавиши и вдруг, непонятно каким образом уместив свои большие руки на крошечной клавиатуре, заиграл что-то потрясающее, неуловимо знакомое.

— Прекрасная импровизация! — восхитилась Аня.

— Ну, на таком инструменте можно только импровизировать, — усмехнулся Чеботарев.

— А что это было изначально?

— Джазовая композиция «Красные розы для грустной леди».

— Как красиво! — сказала Аня. — Как красиво… — И подняла глаза. — Пейте чай, а то остынет…

— А у вас симпатичная кухня. Как говорят американцы, достаточно чистая, чтобы быть здоровой, и достаточно грязная, чтобы быть уютной.

— Попробую расценить это как комплимент.

— Попробуйте…

— А почему вы на меня не смотрите? — лукаво поинтересовалась она.

— Боюсь ослепнуть… — И он тоже поднял глаза.

— А-а… — растерялась Аня. — Расскажите мне о себе.

— А что именно вас интересует?

— Все. Какой вы были маленький…

— Это долгая история. Боюсь, затянется до утра.

— Ничего, — сказала Аня, — я потерплю.

— Зачем же терпеть до утра?..

33

ЗОЯ

Бывают такие сонные дни, когда ничего не хочется делать, даже читать. А только свернуться калачиком на диване, укутаться теплым, пушистым пледом под шелест дождя за окном и то ли дремать, то ли думать.

И слушать, как стучится в мир ее маленький сынок или дочка (она не стала делать УЗИ), бьет крохотными пяточками, а может, кулачками. И улыбаться таинственной улыбкой Моны Лизы. Теперь-то Зоя не сомневалась — она была беременна, Мона Лиза, и улыбалась, слушая, как стучится в мир ее дитя.

Однажды в маленькой церкви возле смотровой площадки, куда она теперь захаживала во время своих прогулок, Зоя встретила старушку. Такую ясную, светлую, что невольно загляделась, спеша напитаться исходящей от нее ласковой чистотой.

— Славь Господа, милая, — сказала старушка. — За то, что дал тебе так много. А то ведь мы, неблагодарные, все только сетуем да клянчим, а тому не радуемся, что имеем…

«А потерявши, плачем», — думала Зоя. Но это не про нее, она больше не плачет — ей действительно много дано, так много, спасибо, Господи. Уютный дом и сытный стол. И работа, которая нравится и полностью ее устраивает. И ребенок (главное, конечно!), ее сынок или дочка. И мама, с которой теперь полное взаимопонимание. И Кира Владимировна, умная, тонкая, ее ангел-хранитель. И Игорь Романович, и даже собака Нора — хитрая сводня, принявшая на себя роль судьбы. А разве можно уже говорить о судьбе? А разве нет?

Она хотела верить этому и боялась, что все придумала и про себя, и про Игоря Романовича, и про то нежданное, будто бы родившееся между ними, — так страшно было спугнуть это лишним словом, неосторожным движением.

— Ты еще найдешь свое счастье, — обещала ей Кира Владимировна.

А как узнать, что это именно твое, не спутать с другим? И где оно прячется? Как его найти, счастье?

Может, это кошелек, случайно оброненный, с чужими деньгами? Но разве ей нужны чужие деньги, за которые придется платить душой и телом? Нет, деньги, конечно, нужны, никто не спорит! Но при условии, что есть свои собственные, достаточные для достойной жизни, чтобы не попрекнули куском под горячую руку.

А может быть, счастье находят, как белый гриб? Красавец великан на полкорзинки, с могучей бороздчатой ножкой и зажаристой замшевой шляпкой, с лесным терпким духом. И долго потом вспоминают, не в силах поверить, что, поди ж ты, у самой тропинки — и такой огромный, и именно мне это чудо!

Ау, Зоя! О чем ты бредишь? Здравствуйте, я ваша предродовая горячка…

А вот мама считает, что счастья искать не стоит, ибо найти можно только приключение на свою сами знаете что. А истинное счастье случайно. Просто надо открыться ему навстречу. А на ловца и зверь бежит.

Вот она, Зоя, искала счастье, всю жизнь боролась. Сначала за Лешку, потом за Леню и вот, наконец, за Артема. Прокладывала дорогу грудью. В царство любви. И что из этого вышло?

Может, Игорь Романович и есть ее случайное счастье? Зовет, стучится, а она не слышит?

Нет, не так. Она слышит, но не верит, боится новой ошибки. Но похоже, Игорь Романович боится ее еще больше. Одинокий мужчина с омытым слезами сердцем. Где-то она прочитала, что мужчины плачут сердцем. Вот это про него, про Игоря Романовича. Нельзя, конечно, строить отношения на жалости. Но ведь она лишь недавно узнала, что его сердце омыто слезами. Во время долгих прогулок с Норой, когда они поведали друг другу подробности своей жизни — все как есть, без утайки.

Когда еще ей было так спокойно, так безмятежно? Когда еще она чувствовала себя такой защищенной? Наверное, только в детстве, за маминой надежной спиной. Он помнил, в какой день ей надо показаться врачу, — не мама, не Кира Владимировна, а он, Игорь Романович. Снабжал ее журналами, книгами и кассетами для будущих матерей и даже лечил от простуды. Чуть при этом не уморив…

Сначала он напоил ее соком редьки. И Зою так выворачивало, что она чудом не потеряла ребенка, а бедный Игорь Романович едва не наложил на себя руки. Потом, когда Зою замучил насморк, он закапал ей в нос сок алоэ, чтобы в своем интересном положении она не травилась лекарствами. Но лучше бы она отравилась, честное слово.

Оказывается, листья алоэ надо было сначала несколько дней подержать в холодильнике и только потом отжать сок и развести его теплой кипяченой водой.

— Игорь Романович, — сказала она сквозь слезы, вновь обретая способность изъясняться членораздельно. — Вы могли бы извести меня более гуманно.

— Зоя! О чем вы говорите! — вскричал потрясенный результатом своих экспериментов травник (от слова «травы», конечно, не от глагола «травить» — хотя корень-то один!). — Вы самое дорогое, что есть у меня на свете! Вы и ваш ребенок… и Нора, — добавил он, будучи человеком справедливым.

Зоя молчала.

— Вы не хотите об этом говорить? — огорчился Игорь Романович.

Она хотела, только об этом и хотела говорить. Но боялась. Боялась. Да и не знала, что сказать. И не в таком же состоянии объясняться — в слезах, в соплях, с распухшим носом. Хорошо еще, не описалась. В эксперименте с редькой это с ней чудом не произошло.

Вообще эта напасть, приключающаяся с ней в последнее время с завидным постоянством, очень Зое не нравилась. Эдакий писающий мальчик. Писающаяся по любому поводу девочка. Джульетта, чудом дотянувшая почти до сорока, правда, страдая от недержания мочи, но зато трепеща от любви… Неужели это отныне ее участь? Не может быть!

В общем, не получилось у них тогда разговора. Но простуду — усилиями Игоря Романовича или без оных — Зоя одолела. Правда, он предлагал еще промыть нос раствором морской соли, но Зоя вежливо отказалась.

…Новый год встречали все вместе — Ольга Петровна, Кира Владимировна, Зоя и Игорь Романович с Норой — главным, между прочим, действующим лицом. Год наступал собачий, и без Норы было никак не обойтись. Она свою значимость прекрасно осознавала и заняла самое почетное место — плюхнулась под огромной, в потолок, живой елкой.

Елку купил Игорь Романович. Правда, привезли и установили ее совсем другие люди, но наряжал лесную красавицу он сам и с задачей справился превосходно. Ну а уж хозяйки взяли на себя стол и, надо отдать им должное, в грязь лицом не ударили. Тем более что у Зои в преддверии новогодних торжеств прекратился токсикоз, а какая это радость и какое невероятное облегчение, может понять только посвященный — словами не передать.

Когда кремлевские куранты пробили двенадцать, а пробка ударила в потолок, когда грянул гимн и в хрустальных бокалах заискрилось шампанское, все загадали желание — каждый свое и, бывают же на свете странные совпадения, одно на всех. И в общем-то никто особо не удивился, когда желание это, многократно усиленное и подхваченное новогодним волшебным вихрем, взметнулось к горним вершинам и, одобренное, спустилось тихо на крыльях ангелов. Правда, почему-то под звуки государственного гимна, а не под тихий перезвон серебряных колокольчиков, но какая разница, под какой аккомпанемент приходит счастье?

— Зоя! — Игорь Романович поставил на стол пустой бокал и достал из кармана маленькую темно-зеленую бархатную коробочку. — Я уже не мальчик…

— Кто скажет, что вы девочка, — нервно хихикнула Зоя, — пусть первым бросит в меня камень…

Но мать и Кира Владимировна взглянули на нее, как две очковые змеи, и Зоя прикусила язык.

— Я отдаю себе отчет, — нашел в себе силы продолжить Игорь Романович, — что такая молодая и красивая женщина, как вы, вряд ли воспылает ко мне пылкой страстью. Но мне кажется, мы могли бы составить хорошую пару. Я… люблю вас. Я люблю вашего ребенка и обещаю стать ему настоящим отцом.

«Я, юный пионер Советского Союза, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю…» — крутилась в голове дурацкая фраза.

— Я обещаю обеспечить вам достойную жизнь, — продолжал между тем Игорь Романович. — И сделаю все возможное, чтобы вы были счастливы. Чтобы мы все были счастливы, — поправился он. — Мы все. Я прошу вас, Зоя, стать моей женой. И прошу вашей руки у… ваших мам.

В установившейся благоговейной тишине он поклонился и передал коробочку Зое. Она протянула руку, принимая подарок, и все увидели, как дрожат ее пальцы.

В коробочке, на белом шелке, лежало золотое кольцо с прозрачным камушком.

— Надень! — хором сказали «мамы».

Зоя исполнила приказание, и прозрачный камушек стрельнул острым синим лучом.

— Я уйду с работы! — рванула тельняшку Ольга Петровна. — А летом буду жить на огороде с ребенком.

— Ну как же это — жить на огороде? — заволновался Игорь Романович.

— Да это ж только так говорится! — поспешила успокоить его потенциальная теща. — У меня там райский уголок, хоть и шесть соток. Вот Кира знает!

— Знаю, знаю! — истово закивала Кира Владимировна. — Красота неземная. И лес кругом такой хороший, чистый, сосновый…

— И газ у нас теперь, и водопровод богатеи проложили. У нас там теперь кто только не живет! Ведь сорок километров от Москвы — каждая сотка на вес золота. Только врезаться — и все удобства в доме.

— Я возьму это на себя! — жертвенно произнесла Кира Владимировна. — Если в апреле начать, к лету все будет готово…

— И яблони у меня, и сливы, — загибала пальцы Ольга Петровна, — груша, вишни, малина, смородина, айва японская. Я тут джем сделала, мне одна рецепт дала…

— Зоя! — напряженно произнес Игорь Романович. — Вы не принимаете мое предложение?

За столом стало тихо, и Нора, задремавшая было под елкой, открыла глаза и подняла голову, недоумевая, что за волнение носится в воздухе? И даже ребеночек в животе у Зои (а это был сыночек Ленечка — уж мы-то знаем) нетерпеливо пнул ее пяточкой: мол, что же ты молчишь, глупая, играешь с огнем! Отвечай, когда спрашивают!

— А вы не станете поить меня соком из редьки? — лукаво поинтересовалась Зоя, прижимая ладонью драчливую пяточку.

— Да я и сажать-то ее не буду, редьку эту проклятую! — отчаянно возопила Ольга Петровна.

34

ВЕРА

«Так вот, значит, как это бывает, — думала Вера. — Приходит новый человек и заполняет тебя всю, целиком. Так плотно, что другому, прежнему, нет больше места. Отныне он чужой, как дальний родственник, факт некой связи с которым очевиден, но не обязывает к общению. А тем более к абсурдному желанию забраться к нему в постель».

Но к родству этому дальнему приговорены они с Лешей пожизненно — через Машку и Татьяну Федоровну. И все. Больше их уже ничто не связывает, разве только воспоминания, общее прошлое. А что такое прошлое? То, что прошло и никогда уже не вернется. Это она сейчас поняла точно. Про него-то, про Лешу, поняла уже давно. А вот про себя только сейчас.

Вера положила ключи на тумбочку в прихожей, вышла из квартиры и навсегда захлопнула за собой дверь.

За неделю до Нового года пришла телефонограмма из милиции, в которой ей, Вере Петровне Пинигиной, предлагалось явиться в отделение для дачи показаний в связи с уголовным делом по поводу похищенной у нее сумочки.

В милиции Вера нос к носу столкнулась с Сергеем. Они холодно поздоровались, и Вера хотела уже было легко и непринужденно взбежать по ступенькам, но споткнулась и, не подхвати он ее, непременно бы упала.

— Вы не ушиблись? — участливо спросил он, даже не стараясь скрыть усмешки.

Вера посмотрела на него так, словно он предложил ей немедленно заняться оральным сексом прямо здесь, на лестнице, и гордо удалилась, прихрамывая на еще не зажившую полностью после растяжения ногу и последними словами кляня себя за неловкость.

К своим первоначальным показаниям добавить ей было нечего. Да и что тут можно добавить? Рванули сумку, упала в лужу — вот и все показания.

От предложения опознать преступников она по тем же самым причинам решительно отказалась.

— Ну как же так? — возмутилась дознаватель. — Вот же в протоколе написано, что вы оглянулись на рев мотоцикла. Значит, могли что-то запомнить.

— Я действительно оглянулась посмотреть, что за идиоты гоняют без глушителя, — оправдалась Вера. — Но тот, который сидел спереди, был в уродском шлеме, а заднего я вообще не разглядела.

— Помогать следствию — ваш гражданский долг, — сурово напомнила дознаватель. — Много времени это не займет. Подождите за дверью, вас позовут.

Вера вышла в коридор и (кто бы сомневался?) увидела томящегося там Потапова. Скамья была одна, пришлось сесть рядом. А поскольку молчать было совсем уж нелепо, Вера спросила:

— Вас вызвали в качестве свидетеля?

— Ну что вы? — наигранно удивился тот. — Меня обвиняют в организации дерзкого ограбления.

— Да ладно вам, — поморщилась Вера. — Я давно хотела попросить у вас прощения.

— Неужели? — изогнул бровь Потапов. — И что же вам помешало?

— Ваша жена.

— Вы прекрасно знаете, что я не женат.

— Меня совершенно не волнует, кто хамит по телефону в вашем доме.

— Может, это Кеша снял трубку? — предположил Потапов.

— Ну естественно! — оживилась Вера. — Конечно, Кеша! Как это я раньше не догадалась! Он, видимо, в ваше отсутствие сбрасывает перья, бьется об пол и превращается в вульгарную тетку. Уж не в царевну, не обессудьте.

— Так это же моя тетка вам ответила! — догадался Потапов. — Она сейчас у меня гостит. Что же вы еще раз не перезвонили?

— Испугалась, — ядовито пояснила Вера. — В следующий раз она обещала лично перегрызть мне горло.

— Она, видимо, решила, что это Люда или Гелла.

— Кто?! — изумилась Вера.

— Ее дочь так зовут — Гелла. Но я здесь совершенно ни при чем, — открестился Потапов.

— Да-а, — насмешливо протянула она. — Семейка вурдалаков. Примите мои извинения. Привет тете.

Потапов промолчал, видимо, обиделся.

А на следующий день на работу Вере позвонил незнакомый мужчина и сказал приглушенным голосом:

— Вера Петровна? С вами говорит отец Димы Павлюкова.

— Какого Димы Павлюкова?

— Мальчишки, который по шалости сорвал вашу сумку.

— А-а. И чего же хочет ваш… шалун?

— Вы должны понять, что случилось недоразумение. Они бы бросили вашу сумку, но за ними погнался джип, и парни испугались. Мы приносим вам свои извинения. Не ломайте парню жизнь и заберите свое заявление. Вознаграждение я вам гарантирую.

— Если мне не изменяет память, ваш сын «пошалил» не только со мной. Это во-первых. А во-вторых, дело уже заведено, так что поздно вы обеспокоились судьбой вашего озорника. Раньше надо было воспитывать.

— Советую вам подумать над моими словами, когда будете давать показания, — посуровел незнакомец. — У вас ведь тоже есть дочка, и вы, конечно, понимаете, как это ужасно, когда с ребенком что-то происходит…

В трубке раздались короткие гудки, и Вера застыла, с ужасом осознавая услышанное.

— Я могу продолжать? — осведомилась сидевшая напротив посетительница.

— Да, конечно… То есть нет, пожалуйста, посидите в коридоре, я вас потом приглашу, — заволновалась Вера и, не дожидаясь, когда женщина выйдет, судорожно набрала домашний номер.

Трубку взяла Татьяна Федоровна.

— Где Машка?! — закричала Вера.

— Здесь, со мной. Ты что как оглашенная?

— Никуда ее не пускайте! Никому не открывайте! Из дома не выходите! Я скоро приеду.

— А что…

Но Вера уже нажала клавишу и набрала Алексея.

— Лешка! Слушай меня внимательно! Мне только что позвонил отец парня, который украл мою сумку, грозил, что навредит Машке.

— Что за чушь!

— Да не чушь это, не чушь! Ты послушай! Он сказал, чтобы я забрала заявление, и тогда они мне заплатят…

— Ну так забери заявление и возьми деньги. Тебе что, крови его надо?

— Да не надо мне его крови! — закричала Вера. — Ни крови, ни денег! И заявление тут ни при чем. Там уже завели уголовное дело. Он же Машке угрожает, ты что, не понимаешь?! Надо что-то…

— Послушай! Что ты там орешь! — недовольно оборвал он ее. — Позвони в милицию и скажи…

— Пошел ты знаешь куда!

Она бросила трубку, секунду помедлила и позвонила Ане.

— Верунчик! — обрадовалась та.

— Анька, подожди, не перебивай меня! Твой охранник сейчас на месте?

— Какой охранник?

— Ну этот, которого ты чувствуешь!

— Григорий?

— А ты чувствуешь еще кого-то?

— Вера, что случилось?

— Мне угрожает отец козла на мотоцикле, который украл мою сумку. Даже не мне, а Машке.

— Так, — заволновалась Аня. — Успокойся! Веди ее ко мне, прямо сейчас! Поживет у нас, пока мы разберемся. Или дома, или в Ильинке. А я звоню Чеботареву.

— Ты думаешь, он станет нам помогать?

— Теперь уж и сама не знаю, — загадочно произнесла Аня, но перепуганная Вера подтекста не услышала.

В комнату заглянула изгнанная в коридор посетительница.

— Пожалуйста, еще минутку, — попросила Вера.

Та недовольно захлопнула дверь, а ведь слышала, зараза, о чем она тут кричала, как подстреленная.

Вера побарабанила пальцами по столу, глубоко вдохнула и набрала домашний номер Потапова (ну почему, почему она не взяла его мобильный?!).

— Алё! — грозно откликнулась уже знакомая тетка.

— С вами говорит Вера Петровна Пинигина, — заблеяла Вера, хотя и собиралась придать своему голосу невозмутимую суровость. — Мы с Сергеем проходим по одному уголовному делу…

— Ну как же, деточка! — защебетала тетка, видимо, хорошо получившая по мозгам за свои кровожадные обещания. — Мне племянник столько про вас рассказывал! Столько рассказывал! Когда же вы приедете к нам в гости?

— А он дома? Ваш племянник? — ошеломилась Вера столь разительной смене декораций.

— Пока нет, но мы ему сейчас позвоним!

— А вы дайте мне, пожалуйста, его мобильный, я ему сама позвоню.

— Конечно, деточка! Записывайте…

Вера глубоко вдохнула еще раз и нажала нужные кнопки, ужасно волнуясь. За Машку, естественно, отчего же еще?

— Сергей? — хрипло спросила она и откашлялась. — Здравствуйте, это Вера Пинигина.

— Здравствуйте, Вера Пинигина.

— Вы не получали сегодня странных звонков?

— Ваш первый.

— Вы знаете, мне позвонил отец одного из этих парней, и я… и он…

Она поняла, что сейчас расплачется, и взмолилась: «Господи! Только не это!»

— Вера! — заволновался Потапов. — Вы где?

— На работе, — всхлипнула она.

— Ждите меня, я скоро подъеду! И никуда не уходите! Слышите? Без меня не уходите!

Через полтора часа Сергей Потапов сидел у нее в кабинете и слушал сбивчивый Верин рассказ.

— Я сначала хотела отвести Машку к Ане, моей подруге, вы ее знаете. А потом решила отправить их с Татьяной Федоровной к ее родителям в Ильинку. И вот вам позвонила. Все-таки вместе нам проще справиться с этой напастью. Правда, вы проходите как свидетель. Может, они вас и не тронут…

— Думаю, Вера, Ильинка — это не вариант. Мы вот что сделаем: поживите какое-то время у меня — поселок охраняемый, постороннему туда не пройти. Закрывайте свою контору — пара дней перед Новым годом никому погоды не сделают. А у Маши, как я понимаю, уже каникулы. Ну а я пока все улажу.

— Я даже не знаю, — растерялась Вера. — Удобно ли это…

— Это удобно. Дом большой, всем места хватит.

— Но я не могу бросить Татьяну Федоровну.

— А кто это, Татьяна Федоровна?

— Это моя свекровь. И, кроме нас с Машкой, у нее фактически никого нет.

— Ну что ж, свекровь — это святое. Да и лишний боец нам не помешает.

— Вы думаете, ситуация настолько серьезна?

Они оба знали, что вовсе нет и надо лишь разок по-мужски поговорить с возбужденным плодами своего воспитания папашей, но держались так, будто за девочкой Машей охотится международная мафия.

Татьяна Федоровна, женщина умная, услышав Верины сбивчивые пояснения, моментально включилась в игру. Тем более что о Сергее Потапове и его удивительном попугае слышала неоднократно. Это с одной стороны. А с другой, не чаяла, как сообщить Машеньке, что папа не придет к ней на Новый год. Дед Мороз придет, а папа нет. Ибо «зомбированный сынок» поставил ее об этом в известность. Мол, даже не представляю, что будет, если уйду к вам. Естественно, здесь-то как-нибудь перетопчутся — и жена, и дочка, а тем более мать. А там держат крепко, не будем говорить за что, не оторвать. Ну что ж, насильно мил не будешь. А Вере, пока молодая, свою жизнь устраивать надо. Да и больно уж хочется посмотреть, что это за гусь лапчатый — Сергей Потапов. А то попадут девчонки из огня да в полымя. И все-таки она заставила себя сказать:

— Вера, а может, мне не ехать? Ты не думай, я все понимаю — чужой дом. Меня все равно не тронут бандиты-то эти. А Новый год я вон хоть с Тоней, соседкой моей, встречу: и им веселее, и мне не скучно.

— Нет, — твердо сказала Вера. — Мы едем вместе. Собирайтесь.

— Да долго ли мне собраться? — засуетилась Татьяна Федоровна. — Только подпоясаться. Жаль вот, подстриглась я не ко времени. Гляди, как обкорнали! Обсосанный гвоздок…

Тетка в грязь лицом не ударила — встретила временных жильцов, как дорогих гостей. А если учесть, что нет ничего более постоянного, чем временные явления, то овчинка стоила выделки.

Дом сиял чистотой и полнился дивными ароматами. Огромный стол в гостиной был разложен на всю длину и ломился от яств. Елка лучилась огнями. И Кеша, затюканный, затурканный, запуганный и отовсюду гонимый, понуро сидел на шкафу в коридоре, недоумевая, откуда в их тихом, пустом, холостяцком доме взялась эта сумасшедшая тетка со своими ведрами, тряпками и кастрюлями?! И когда же кончится эта напасть…

Тетке Вера понравилась сразу, как говорится, с первого взгляда.

— Та-ак! — повеселела она. — А я вам уже и комнатки приготовила. Машенька будет спать с бабушкой на первом этаже, рядом со мной. А Верочка — на втором.

Потапов спрятал усмешку, разгадав маленькую теткину хитрость, — на втором этаже была его спальня.

— Ну вот еще! — закапризничала Машка. — Я буду спать с мамой.

— Не бросай меня! — взмолилась догадливая Татьяна Федоровна. — Я боюсь одна в чужом доме.

— Что за чушь! — фыркнула Машка. — Чего ты боишься?

— Я боюсь… попугаев, — нашлась бабуля. — С детства. Некоторые боятся мышей, а я — попугаев.

— А где он, ваш попугай? — мгновенно переключилась Машка на заданную тему.

— Кеша! — позвал Сергей и посвистел по-особому. — Ты только на него не обижайся, если он заругается. Он не виноват. Это его матросы научили.

— А я и не обижусь. Я сама ругаться умею, — гордо заверила Машка.

Кеша не появлялся, и Сергей отправился на поиски. Вскоре он вернулся с попугаем на плече, тихим и печальным. Машка и Татьяна Федоровна заахали, заохали.

— Ну скажи что-нибудь! — молила Машка.

— Он, наверное, голодный, — волновалась Татьяна Федоровна. — Что ты хочешь, миленький? Смотри, сколько всего вкусного. Дать тебе яблочка?

— Поцелуй меня в зад, — предложил попугай и заржал как конь.

Татьяна Федоровна обескураженно замолчала, а восхищенная Машка пришла в полный восторг и даже в ладоши захлопала.

Польщенный попугай небрежно раскланялся, вспушил перья и заорал с приблатненным акцентом:

— Ну, давай, шевели батонами!

Все весело засмеялись, кроме тетки, которая приняла рекомендацию на свой счет.

Поздним вечером, когда все разошлись по комнатам, тетка и Татьяна Федоровна перемыли посуду и присели на кухне попить в тишине чайку.

— Кроткая она, Вера, интеллигентная, в самый бы раз Сергею. С плебейкой-то он уж пожил, нахлебался, наслушался на девять жизней.

— Ну, у нашей тоже не заржавеет, — соблюла объективность Татьяна Федоровна. — Бывает, отбреет — хоть стой, хоть падай. Я ей сколько раз говорила: «Вера, с мужчинами так не обращаются». Как с гуся вода. Вот и допрыгалась…

— А может, не ее это был мужчина?

— Может, и не ее. А только женщина должна быть хитрее.

— А она, стало быть, бесхитростная?

— Бесхитростная, — подтвердила Татьяна Федоровна. — Как дочка она мне. Очень я за нее переживаю. Человека бы ей хорошего, чтобы Машеньку принял как свою.

— А может, помирятся еще? С сынком-то вашим?

— Теперь-то уж точно не помирятся. Видела я, как она на Сергея поглядывает.

— Может, сладится у них, — вздохнула тетка. — Обоих жизнь тряханула. И он нормальную женщину высоко оценит, и она, поди, урок хорошо усвоила. Молодые еще оба, глядишь, ребеночка народить успеют.

— Ну, нас-то с вами точно не спросят. А судьбу на кривой козе не объедешь.

— Ой, Таня! Еще как объедешь! Вот я вам расскажу, был у меня случай, давно, лет тридцать назад. Возвращалась я с огорода. Сижу в автобусе у окошка, букет сирени держу. Сирени этой у меня было видимо-невидимо, море разливанное. А рядом парень сел, высокий, красавец. И вот говорит он мне: «Девушка, подарите букет». «Нет, — отвечаю, — не подарю». Он еще раз попросил. Я опять отказала. Почему — не знаю. Я человек добрый, над вещами не трясусь, да и сирени этой у меня как грязи. А вот не дала я ему букет. Встал он, чтобы, значит, выйти из автобуса, повернулся ко мне и говорит: «Вы, — говорит, — об этом всю свою жизнь жалеть будете». Тридцать лет с того дня прошло. И поверите, Таня, ложусь я с этой мыслью и глаза с ней открываю — что счастье свое упустила, что, может, отдай я ему сирень эту злосчастную, и вся бы моя жизнь по-другому устроилась…

* * *

Они совсем не разговаривали за столом, и Вера даже старалась на него не смотреть, опасаясь, что он прочтет ее мысли. Потому что самой безобидной из них была о том, какой глаз у него искусственный — левый или правый. Все остальные касались «этого». То есть она даже как бы не сомневалась, что «это» произойдет. Просто не знала, каким образом.

Самое смешное, что он, вероятно, вообще не думал об этом и даже не подозревал, какие эротические фантазии рождает ее больное воображение. Она, наверное, сошла с ума…

Но это, оказывается, были только цветочки. Ягодки начались, когда после душа Вера легла в постель в своей комнате наверху. Прохладные простыни забрали жар ее разгоряченного тела, и Веру начал бить озноб, такой сильный, что застучали зубы.

«Господи, что это, что это? — думала Вера. — Я, словно мартовская кошка, не нахожу себе места. Или у меня слишком долго не было мужчины? Но ведь мне не нужен просто мужчина. Мне нужен только он, Сергей…»

Ну не бежать же к нему, в самом деле! Все-таки инициатива должна исходить от мужчины. А почему, собственно, от мужчины? Какая разница? А если он скажет: «Что это вы, Вера Петровна? Белены объелись? Немедленно возвращайтесь в свою постель! Я вам не донор…»

В дверь тихо стукнули, и Вера немедленно покрылась гусиной кожей. Она хотела спокойно сказать: «Войдите» — и еще успела подумать, что, может, это попугай опять к ней явился, когда в комнату заглянул Потапов. Она прекрасно его разглядела в свете уличного фонаря. А может, у нее просто обострилось зрение в темноте, как у мартовской кошки.

— Вы не спите? — спросил он. — Я просто хотел узнать, удобно ли вам? Как гостеприимный хозяин…

— Нет, — сказала Вера. — Мне не удобно. — И голос прозвучал хрипло, словно у прожженной кокотки. — Здесь у вас горох…

— Горох? — удивился Потапов и шагнул в комнату. — Откуда он здесь?

— Горошина, — поправилась Вера и села, придерживая на груди одеяло. — Под матросом…

— Под каким матросом? — не понял Потапов.

— Под матрасом, — поправилась Вера, ужасаясь бессмысленности диалога.

— Так вы принцесса? — озарило Потапова. — Какая честь нашему дому! А я тот самый матрос. Принцесса и матрос. Похоже на новую сказку?

— Послушайте, что вы выдумываете?..

Но он уже коснулся ее руками… и губами… И все произошло очень быстро, так быстро, что она даже растерялась и, наверное, хотела сказать что-то другое, а сказала:

— Что это было? — и чуть не откусила себе язык. Но слово не воробей…

— Простите, Вера, — убитым голосом произнес Потапов. — Видимо, у меня слишком долго не было женщины…

Но Вера больше его не боялась и не стеснялась, не покрывалась гусиной кожей и не стучала зубами. Хотя по-прежнему оставалась мартовской кошкой, но уже на крыше, выпущенной на свободу.

Она прижалась к его большому горячему телу и прошептала:

— Но теперь у тебя есть женщина. И нам абсолютно некуда спешить…

Утром за завтраком Сергей спросил у Машки:

— Ты не возражаешь, если иногда я буду приходить к вам в гости?

Тетка с Татьяной Федоровной понимающе переглянулись.

— А если вы будете приходить к нам в гости, мама перестанет плакать по ночам? — осведомилась просвещенная телевидением Машка.

— Перестанет! — горячо заверил Сергей Потапов. — Это я тебе обещаю.

Татьяна Федоровна набрала рабочий телефон Алексея и, услышав его голос, сказала:

— Поздравляю тебя, сынок. Сбылась твоя заветная мечта. Ты ведь хотел жить один? Возвращайся — квартира пустая. Птичка улетела…

35

АННА

Они оба знали, что проведут эту ночь вместе. Свободный мужчина Григорий Чеботарев и одинокая женщина Анна Сергеевна, преданная мужем, брошенная мужем и забытая им с легкостью чрезвычайной.

Вот интересно, когда после приятного вечера мужчина поднимается к даме, приглашенный на чашечку кофе, они оба понимают, что имеется в виду чашечка утренняя?

Григорий и Аня тоже не обошлись без этих милых маленьких хитростей — он распахнул перед ней дверь парадного и следом поднялся в квартиру. По молчаливому, так сказать, согласию.

Конечно, она ему нравилась. Она это знала — видела, чувствовала, читала по глазам. Может быть, это была прелюдия любви, которую он так виртуозно исполнил на детском игрушечном пианино? «Красные розы для грустной леди». Так красиво!

Она представляла, как он играет на скрипке, с опущенными веками и вдохновенным лицом. И крохотный инструмент поет и плачет в его больших красивых руках.

А у нее что это было? Подсознательное желание отомстить Артему? Взять реванш, как говорила Вера. Внезапно вспыхнувшее желание? Или все же прелюдия любви? Но тогда почему ей так тошно? Так гадко, будто вывалялась в грязи, и так стыдно, словно предала что-то самое дорогое, и уже не вернуть, не поправить…

Может быть, и Артем испытал то же самое? О Господи Боже ты мой! Опять за старое! Да нет больше никакого Артема! Не-ту! «В русском языке слова „нету“ нету», — говорила их учительница Александра Кузьминична Ярыгина. Так вот, нет в ее жизни никакого Артема, и слова такого нету. Не хватало только, чтобы прошлое довлело над ее новой жизнью и уродовало ее как хотело! Она с корнем вырвет его из сердца, перепашет и засеет молодой свежей травой.

Но только уже без Григория. Он не простит ей этого внезапного отвращения, которое она постаралась скрыть, но он, конечно, заметил. А может, наоборот, простит и даже присохнет еще больше. Потому что когда ты держишься за человека руками, зубами и гениталиями, он шарахается от тебя, как черт от ладана, а чем больше гонишь, тем он крепче цепляется. Это уж истина известная.

Но разве ей нужен Григорий? Нет, не нужен. Ей вообще никто не нужен, кроме Артема. Потому что он ее гонит? Потому что пока он единственный. Так оплел ее сердце корнями — начнешь корчевать и погибнешь, истечешь слезами. А она, стало быть, глубоко в него не вросла, не сумела.

Но разве на свете нельзя жить без мужчины? Ерунда и собачья чушь! Она сильная, она сможет! Сама себе хозяйка, чем плохо?

А может, съездить к Веркиному психологу? Двести евро ей погоды не сделают. Верка говорила, он программирует на удачу. Бред, конечно, но если он вернет ей покой и радость жизни, уже хорошо. За это никаких денег не жалко.

Аня взяла у Веры телефон и записалась на прием, на субботу. Однако денек не задался с самого утра. Вернее, с ночи. А еще вернее, с предыдущего вечера.

Аня была в квартире одна. Стаська теперь едва доживала до пятницы — рвалась к Ба и родителям в Ильинку. И Аня серьезно подозревала, что все это неспроста и они с Артемом свили там гнездо. Яблочко от вишенки недалеко падает…

Она открыла бутылочку белого вина (вот вам всем!). Нарезала ломкий «дор-блю» и воздушный французский батон. Помыла виноград и устроилась в кресле перед телевизором, поставив диск с любимым фильмом «Женщины». Потом приняла ванну с волшебным жасминовым гелем и легла в постель на новое белье (ее слабость) — бордовые шелковистые простыни и слоновой кости пододеяльник с бордово-розовыми анемонами, предвкушая главное удовольствие вечера — хорошую книжку.

На сей раз она не забыла прихватить ее из магазина. Об этом романе с интригующим названием она прочитала в интервью с Марией Шукшиной и сразу прониклась доверием. Ну как же? Французский детектив и надежный отечественный гарант — хорошая актриса, у которой папа — писатель, а сама она — мать четверых детей и женщина нелегкой судьбы.

Действительность превзошла все ее самые смелые ожидания — ничего более мерзкого, гнусного и отвратительного она не читала никогда в своей жизни. Здесь было все, что она так ненавидела, — жестокость, тупая бессмысленность, безысходность, а главное, болезненное копание в казненной безумием душе.

И эта ее дурацкая привычка дочитывать все до конца, пусть даже по диагонали. Зачем? Зачем?! Молодая женщина-психиатр выпивает мензурку спермы сумасшедшего урода, чтобы не потерять его доверия, а он ее жестоко избивает и насилует. И это еще не самое пакостное местечко. Кому это нужно?

Правильно говорят, что психиатры недалеко ушли от своих пациентов. И куда она тогда завтра едет? Какой тут жасминовый шампунь, бордовые простыни и белое вино? Пузырь паленой водки, шашлык из мертвечины и явно ненормальный инженер человеческих душ в качестве собеседника. Вот уж воистину все мы в руках у идиотов.

Она все-таки заснула, открыв пошире форточку, чтобы выгнать из комнаты осквернивший ее трупный запах. И что хорошего могло ей присниться в эту ночь? Вы угадали. Привиделось ей, как будто она лежит на спине, а через нее перелезает Артем в одних трусах в черно-белую маленькую шашечку. Оттуда, из трусов, вываливается его эрегированный член и бьет ее по губам. Интересно, как интерпретируют подобные сновидения психиатры?

В общем, она долго потом не спала, кляня последними словами и Артема, и безумного автора детектива, и Машу Шукшину, которой лучше бы читать в своем положении Агнию Барто, ее и рекламировать.

В итоге она, конечно же, проспала, забывшись под утро на смятых бессонницей бордовых простынях. Вскочила злая как собака и выглядела соответственно так же.

Потом, когда она принимала душ, зазвонил ее мобильный. Ну и звонил бы хоть до второго пришествия. Ей-то что? Она же не пожарная команда. Но нет, выпрыгнула из ванны, вся в мыле, поскользнулась на кафельной плитке и разбила коленку.

И кто же это, по-вашему, звонил? Дядюшка из Америки, чтобы сообщить ей о миллионном наследстве? Как бы не так! Какой-то придурок тихим голосом сообщил ей, что ее любимый родственник сбил человека и попал в милицию, но если она принесет три тысячи долларов в указанное место…

— Да пусть он там сдохнет, этот родственник, вместе с вами! — заорала разъяренная Аня и огляделась в поисках местечка, куда бы половчее зашвырнуть треклятый мобильный, но сдержалась, отключила его и сунула в сумку.

«Так, — сказала она себе. — Успокойся! Позвонишь с дороги, предупредишь, что задерживаешься. За двести евро может и подождать. Вряд ли к нему клиенты валят, сминая друг друга».

На площади Аня села в маршрутку, понадеявшись, что так будет быстрее, чем электричкой, но прогадала — шоссе было забито под завязку, как будто все в это утро ломанулись в Москву и, судя по всему, поголовно к психоаналитикам. Машины лезли в любую щель, ехали по тротуарам, по газонам, водители беспрерывно сигналили, делали зверские лица и неприличные жесты. Но все равно больше стояли, чем двигались. Особенно нагло вели себя иномарочники, и Аня, с некоторых пор утратив сей статус, ненавидела их лютой классовой ненавистью. (Как когда-то, сидя в собственной «хонде», ненавидела вездесущие маршрутки, между прочим.)

Время неумолимо истекало, Аня потихоньку зверела. И где-то на подступах к Люберцам произошло неизбежное. Водитель маршрутки, молодой худенький кавказец, подрезал навороченный джип с тонированными стеклами, а может, проехал непозволительно близко или разозлил «хозяина жизни» самим фактом своего существования на дороге. Но только тот преградил ему путь, выдернул из кабины обалдевшего парня и со всей силы впечатал его в кузов маршрутки — как раз в Анино стекло.

Аня увидела беспомощный курчавый затылок кавказца и искаженное злобой лицо владельца джипа.

— Ну сейчас я тебя сделаю, падла! — прохрипел тот.

Неведомая сила сорвала ее с места. Аня пулей вылетела наружу и, повиснув на занесенной для удара руке, яростно заорала:

— Да мы тебя сейчас всей маршруткой сделаем, гад! Освободи дорогу, пока цел!

Кавказец, воспользовавшись моментом, метнулся в кабину и заблокировал дверь. Упустив свою жертву, владелец джипа мгновенно переключился на Аню — сгреб огромной ручищей шубу у нее на груди и, оторвав от земли, поднял на уровень своего перебитого в многочисленных драках носа. Аня беспомощно забилась у него в кулаке, как тряпичная кукла в невесомости, безуспешно пытаясь лягнуть или ударить за неимением точки опоры. Сольный танец — пляска святого Витта, предсмертные конвульсии бабочки на коллекционной игле.

Она видела, как открывается его рот, обдавая ее зловонием перегара, но не слышала слов, тонущих в какофонии звуков: голосили тетки с тротуара, сигналили машины и отчаянно кричала какая-то девочка. Но никто, никто не спешил ей на помощь. Он прижал ее спиной к маршрутке, занес для удара руку, и Аня в ужасе зажмурилась.

Но тут она выпала из его разжавшихся пальцев, плюхнулась на разбитую коленку и взвыла от боли. Вокруг мельтешили чьи-то ноги, и все кричала и кричала какая-то девочка. Ее пихали, толкали, и она все никак не могла подняться, пока кто-то не рванул ее за шкирку, на сей раз как нашкодившего щенка, и не поволок за собой. Потом этот кто-то пихнул ее в машину, и Аня увидела зареванную Стасю.

— Ты что здесь делаешь? — изумилась она, уже ничего не понимая, теряя чувство реальности.

— Мы с папой собрались в цирк, — всхлипывала Стаська. — И выехали пораньше, чтобы не опоздать на представление…

Артем обошел машину и сел на место водителя. В зеркале заднего вида Аня поймала его насмешливый взгляд. «И мы не опоздали, — словно бы говорил он. — Успели в самый раз».

— Я тебя первая увидела, — цеплялась за нее Стаська. — И как закричала! Папа чуть в столб не врезался.

Сзади нетерпеливо загудели, и Артем тронул машину с места.

— А где моя сумка? — заволновалась Аня. — Она осталась в маршрутке!

— Лежит на сиденье рядом с тобой.

— Ах да. Мне надо к психоаналитику, — зачем-то сказала она. — Срочно.

— Ты так испугалась? — перестал усмехаться Артем.

— Да, я испугалась. Очень…

Не говорить же ему об истинной причине визита! Но ведь действительно испугалась. И дрожит она сейчас от страха, от запоздалого ужаса, а вовсе не оттого, что он увидел ее в таком нелепом, безобразном виде.

Она представила себе, как выглядела со стороны эта городская зарисовка, и пришла в полное отчаяние. Что, по-вашему, должен почувствовать заблудший муж, увидев, как бывшая жена дергается в кулаке дорожного хулигана, словно приговоренный на электрическом стуле? Острое желание немедленно вернуться к этой женщине, изящно обмякшей, будто куриная тушка на крючке?

Он поспешил к ней на помощь, единственный из всех восхищенных зрителей, только затем, чтобы унять перепуганную Стаську. Вон она уснула, бедняга, ее всегда укачивало в машине. Сейчас они ее высадят где-нибудь у метро и поедут в цирк. Вот такой заключительный аккорд семейной жизни.

Артем увидел в зеркале ее несчастное лицо и съехал на обочину. Потрясенная Аня смотрела, как он выходит из машины и идет к ее дверце. Значит, даже не у метро, а прямо здесь, у дороги, пока Стаська спит, он поставит последнюю точку.

Она проигнорировала его протянутую руку, сама выбралась из машины и хотела было сказать что-то пренебрежительно-беспощадное, но поняла, что расплачется, а это уж много чести.

Но она все-таки заплакала злыми слезами, ненавидя себя за эту слабость и его за то, что все сломал, все разрушил. И уперлась в его грудь кулаками, отвергая унизительную жалость. Но из носа предательски потекло, и пока она судорожно шарила в кармане в поисках платка, он протянул ей свой, чистый. И она взяла этот неизвестно кем выстиранный платок, потому что не стоять же перед ним с мокрым носом! И оглушительно высморкалась, и зарыдала от собственного столь очевидного несовершенства.

И невозможно было оторваться от его груди и разжать кольцо его рук. Но она все-таки нашла в себе силы и сказала, глядя прямо в глаза:

— Мне не нужна твоя жалость!

— А мне нужна, — ответил Артем. — Пожалей меня, Аня…

Примечания

1

Центральный аэрогидродинамический институт.

2

22 апреля родился В. И. Ленин.

3

Фридрих Ницше.

Content

Инна Туголукова
Кризис среднего возраста

1 ПОДРУЖКИ

2 ЗОЯ

3 ВЕРА

4 АННА

5 ЗОЯ

6 АННА

7 ВЕРА

8 ЗОЯ

9 АННА

10 ВЕРА

11 АРТЕМ

12 АННА

13 ВЕРА

14 ЗОЯ

15 ВЕРА

16 АННА

17 ЗОЯ

18 ВЕРА

19 АННА

20 АЛЕКСЕЙ

21 КАТЯ

22 ВЕРА

23 АННА

24 ЗОЯ

25 ИГОРЬ РОМАНОВИЧ

26 ВЕРА

27 АННА

28 ЗОЯ

29 ТАТЬЯНА ФЕДОРОВНА

30 СЕРГЕЙ ПОТАПОВ

31 ВЕРА

32 АННА

33 ЗОЯ

34 ВЕРА

35 АННА

Примечания