Дж. Маартен Троост

Брачные игры каннибалов

Посвящается Сильвии и Лукасу

Глава 1

В которой Автор испытывает некоторую Неудовлетворенность нынешним состоянием своей Жизни, размышляет о прошлых Приключениях и Злоключениях, не слишком углубляясь в самоанализ, и с помощью своей очаровательной Подруги решает изменить свою Жизнь и как можно скорее переселиться в Места Неизведанные.

В один прекрасный день мы с моей подругой Сильвией переехали на тихоокеанский атолл близ экватора. Он назывался Тарава, и если бы человек, верящий в то, что земля плоская, ступил на его не слишком протяженный берег, он бы признал, что это и есть край света. Когда-то мне действительно казалось, что нет лучше места, чем этот вытянутый кусочек кораллового рифа, поджаривающийся на экваториальном солнце. Тарава был краем света, но для меня он на два года стал его центром.

Обычно в таких книгах, как эта – я имею в виду книги о путешествиях, приключениях, мемуары развлекательного характера, – указывается какая-то причина, движущая сила, мотивация, которая и заставила путешественника проделать свой путь. «Меня с детства завораживали краснозадые ламы, которые с 1742 года считались исчезнувшими, и я поставил себе задачу во что бы то ни стало отыскать одну из них». Или: «Я по-настоящему чувствую себя живым, только когда почти мертвый, поэтому меня привлекла идея взобраться на К2 в одиночку, без кислорода или варежек и скатиться на сноуборде вниз в полной темноте». Или: «Проработав два с половиной года бренд-менеджером в поисках оптимальных сетевых решений, я разбогател, но при этом почему-то не чувствовал себя счастливым (может быть, потому, что 372 шри-ланкийских дошкольника стали моими рабами и теперь трудятся на меня). Поэтому я и переехал в этот тихий уголок Европы, где буду учиться у крестьян жить простой жизнью и делать оливковое масло». Как правило, после своих путешествий автор становится немного мудрее, добрее, обретает духовность и начинает больше ценить взаимосвязь всех вещей в природе.

Скажу честно: у меня не было особо веских причин переезжать на Тараву. Решив отдохнуть от западной цивилизации, против которой, кстати, ничего не имею (особенно в том виде, в каком она существует в некоторых частях Италии), я не вдохновлялся примером квакеров, Торо, Гогена или кого-нибудь еще. Безусловно, кое-что в западной цивилизации меня тревожило. Новости Эм-ти-ви, связь между потреблением и ощущением личной значимости, тот факт, что профессиональные спортсмены устраивают забастовки, Коки Робертс[1], карьера Джеральда Ривьеры[2], который то и дело воскресает, позорная игра «Вашингтон Редскинз[3]» – все это внушало опасения по поводу дальнейшей судьбы западного общества. Однако все это никогда не заставило бы меня по доброй воле отказаться от комфортной жизни на континенте. Я просто не знал, чем заняться, скорее всего, потому, что тогдашняя траектория моего жизненного пути меня не устраивала – а это, в общем-то, и есть самая веская причина, чтобы бросить все и переехать на край света, разве не так?

Все случилось летом 1996 года. Я только что окончил университет в Вашингтоне, округ Колумбия, и там познакомился со своей подругой Сильвией. Мы с ней изучали один и тот же предмет – международные отношения. Моей специализацией была Восточная Европа (триумф добра над злом), а Сильвия выбрала Западную (сельскохозяйственные субсидии), за что над ней безжалостно смеялись. Но Сильвия двигалась от семестра к семестру целеустремленно и амбициозно, а я учился без особого интереса, легко набирая средние баллы, пока наконец все экзамены были сданы, все работы написаны. Предложениями о работе меня никто не завалил, возможно, потому, что я ее и не искал. Не было у меня особого таланта и в налаживании контактов – качестве, весьма ценном для тех, кто ищет работу, но не слишком ценном для неразговорчивых людей, которые понятия не имеют, чем хотят заниматься в жизни.

И вот вместо того, чтобы искать работу, я поехал на Кубу. Как я и думал, там оказалось интересно, а самое главное, этот опыт на некоторое время отсрочил мое вступление в ряды работающих граждан. Я поехал туда спонтанно. Проснувшись утром и решив, что неплохо бы сейчас оказаться в Гаване, я меньше чем через неделю уже гулял по Малекону (широкой набережной), отвечая «да» на предложения купить сигару и «нет» на предложения познакомиться с чьей-то сестрой. В Гаване я танцевал сальсу, катался на «студебеккере»[4] и вел долгие и умные разговоры с красивыми зрелыми женщинами о том, как сложна жизнь на Кубе и где именно на черном рынке в Хабана-Вьеха можно купить курицу. Я курил марихуану с преступными элементами. Узнал, что Че на Кубе страшно популярен и для большинства кубинцев он больше, чем просто картинка на майке. Я узнал еще много всего, несмотря на то что даже не говорил по-испански, а изъяснялся на некоем гибриде школьной латыни с добавлением пары французских слов, которые произносил с акцентом Рикардо Монтальбана[5].

Может быть, вам интересно, каким образом недавний выпускник без работы и средств к существованию смог позволить себе путешествие на Кубу? Правда была в том, что я не мог себе это позволить. Однако компания «Америкэн Экспресс» почему-то разрешила мне завести кредитную карту (поступив, кстати, крайне опрометчиво). Разумеется, на Кубе американские кредитные карты не принимали. Потому что там живут коммунисты, а мы не ведем торговлю с коммунистами, если это, конечно, не китайские коммунисты. Однако карта «Америкэн Экспресс» очень помогла мне приобрести билеты эконом-класса «Мексиканских авиалиний» в оба конца по маршруту Вашингтон – Ньюарк – Мехико – Гавана. Также я оплатил одну ночь проживания в отеле аэропорта Мехико, поскольку мои последние двадцать долларов ушли на оплату аэропортового сбора в Гаване, о существовании которого я не знал (Mais ca dise la guido por visitor, нет же аэропортового сбора?[6]). В то время я был совершенно без денег. Заработать можно было только одним способом – расторгнув договор об аренде квартиры, которую я сдал студенту-интерну. Он занимался тем, что возрождал в Америке утраченные ценности, которых она лишилась, по его мнению, примерно в шестидесятые. Юноша жил в моей квартире месяц, и чистоплотность, видимо, не входила в его список ценностей, достойных возрождения. Поскольку я пробыл на Кубе всего десять дней, нужно было еще три недели где-то жить. Это обстоятельство и привело к интересному разговору, который я цитирую далее.

– Привет, мам.

– Ооо!..

– Я завтра на Кубу уезжаю. Молчание.

– Вернусь дней через десять, если, конечно, Фидель меня не арестует, а служба нацбезопасности пустит обратно. Ха-ха-ха.

Молчание и шепот в сторону:

– …он завтра на Кубу едет. Наш бигль завыл. Трубку взял мой отчим Боб.

– Мааааааааартен, – он всегда произносил мое имя таким образом, когда я поступал опрометчиво и расстраивал маму. – Ты же знаешь, что твоя мама не любит коммунистов. Но раз уж ты едешь, могу позвонить знакомым ребятам из ЦРУ. Сделаешь для них кое-что, заодно и денег заработаешь.

– Боб! – взмолилась мама.

Таким образом Боб дипломатично и, в общем-то, довольно хорошо исполнял свои обязанности отчима: он просто придумывал что-то еще более дикое, чем моя очередная идея. По сравнению с этим моя полная безответственность вдруг начинала казаться окружающим вполне разумным поведением. Я был ему благодарен. Пообещал маме не следовать совету Боба и не становиться шпионом ЦРУ. Заверил ее, что воздержусь от любых действий, результатом которых может стать пожизненное заключение в кубинской тюрьме. И в благодарность за это получил право на три недели бесплатного проживания в пригороде Вашингтона с трехразовым питанием. По-моему, не так уж плохо.

Увы, вскоре я понял, что ежедневные звонки из агентства по взысканию платежей – не самый приятный способ начать день. Сотрудники этой организации не будут вежливо напоминать вам мягким, дружелюбным голосом, что кредит слегка просрочен. Они будут страшно рявкать, угрожая разрушить вашу жизнь, и, хотя открытым текстом никто не скажет, что скоро придет громила Винни и переломает вам ноги, это подразумевается. Сильвия от этих звонков была, прямо скажем, не в восторге. Поэтому у меня состоялся еще один разговор.

– Привет, пап.

– Ооо!..

– Короче, тут такое дело…

– Нет.

– Пойми, ситуация такая, что могут быть некоторые осложнения.

– По моим подсчетам, ты должен мне сто восемьдесят тысяч долларов.

Конечно, папа сильно преувеличивал, но он был прав. Мне было нужно что-то делать со своими доходами, к примеру найти их источник. Как многие высокообразованные люди, я не имел никаких практических навыков. Правда, одно время я работал оператором вилочного погрузчика, но не сильно преуспел в этом деле. Однако отсутствие мастерства в погрузочном деле не помешало начальнику продовольственного склада, где я работал после окончания школы, отправить меня на Роквилл-Пайк – одну из основных артерий, соединяющих Вашингтон с пригородами Мэриленда. По идее, погрузчиков там быть не должно (как я вскоре узнал), потому что на наклонной плоскости погрузчик имеет обыкновение ускоряться. Это может привести к тому, что сотни арбузов выкатятся на перекресток Монтроуз-роуд, после чего озадаченный оператор погрузчика будет бегать и собирать эти арбузы, размышляя над тем, не приведет ли этот случай к увольнению.

Среди моих остальных навыков было малярное дело. Но я больше не мог им заниматься из-за несчастного случая, после которого стало страшно даже думать о том, как я взбираюсь на стремянку. Ну и кроме того, я много лет работал официантом в заведениях по всему Восточному побережью. За это время понял, что не хочу обслуживать тех придурков, которые посещают рестораны, вежливо и старательно. Если честно, мне хотелось, чтобы они все сдохли.

Хотя моя осведомленность о положении дел в Македонии и знакомство с программой приватизации в Чехии теоретически могли бы обеспечить мне неплохую карьеру, я предпочел не искать работу в той сфере, ради которой столько лет учился, потому что…

потому что просто не понимал, зачем мне это. Мне казалось, что я не должен этим заниматься. Вероятно, потому, что поиск работы обычно сопряжен с написанием писем, многочисленными телефонными звонками и лизанием задниц, что, в общем-то, не слишком отличается от того, чем люди занимаются собственно на работе. А мне это не нравилось. Поэтому, когда реальность вынудила меня искать источник дохода, я обратился к Дженни и Дебби – добрым, но строгим сотрудницам агентства по поиску временного трудоустройства. Меня вызвали на собеседование, быстро выяснили, что я не совсем лишен мозгов («Расставьте следующие штаты в алфавитном порядке: Юта, Арканзас, Айдахо, Небраска»), что мои компьютерные навыки оставляют желать лучшего («Но в вашем резюме написано, что вы владеете Word, WordPerfect и Excel»), что, несмотря на трижды пройденный тест по скорости печати, я не умею печатать быстрее двадцати девяти слов в минуту, а это плохо, потому что зарплата в агентствах по временному трудоустройству зависит от скорости печати. Таким образом, отучившись шесть лет в крайне дорогом частном учебном заведении и получив высшее образование, а также довольно необычные и потенциально полезные рабочие навыки, я стал временно заменяющим обязанности уходящих в отпуск офисных сотрудников. Не хочется рассказывать об этом подробно. Скажу лишь, что эта работа идеально подходит для того, чтобы разрушить все иллюзии, которые мы питаем в молодости, и пошатнуть самомнение. Неприятный, но полезный и необходимый процесс.

Мои трудовые будни в качестве временного сотрудника приводили меня то в юридическую фирму, то в торговую ассоциацию, затем опять в юридическую фирму, торговую ассоциацию – и так по кругу. Везде, куда бы я ни приходил, меня ждала зловещая комната с картотекой, где с терпеливой вежливостью мне объясняли, что я должен навести порядок в документах. В тех редких случаях, когда я задерживался на одном месте больше недели, мне давали возможность улучшить свои навыки и учили отвечать на звонки, пока другие сотрудники обедают, и даже заказывать канцелярские товары для офиса (как понимаете, очень сложная задача). Иногда мне приходилось жалеть о том, что я печатаю так медленно, однако, когда Дженни и Дебби предложили пойти на курсы машинисток при агентстве, я все же отказался, опасаясь, что после них уж точно не отверчусь от работы, связанной с печатанием. Вместо этого я медленно гнил живьем и постепенно приближался к тому моменту, когда начну пафосно оплакивать свою неудавшуюся жизнь – ведь мне было двадцать шесть лет, самый расцвет сил. Потом в одно прекрасное утро я просто не вышел на работу, а пошел в кафе в Джорджтауне, заказал себе большой кофе, свежевыжатый апельсиновый сок, бейгл[7] с маком, копченым лососем и крем-сыром и стал беззаботно читать газету. Дженни и Дебби расстроились. «Когда кто-то из наших людей не выходит на работу, это прежде всего портит репутацию нам, – сказала Дебби. – Боюсь, придется с вами расстаться».

К великому огорчению всех прирожденных бездельников, наш мир устроен так, что без работы не обойтись. Мне кажется, что безделье несправедливо считается делом недостойным и даже греховным. Некоторые думают, что праздность якобы открывает ворота для нечистого. Я лично считаю безделье добродетелью, но в цивилизованном обществе бытует иное мнение, поэтому, увы, мне пришлось найти работу. Вот почему вскоре я оказался в увлекательном мире издательского бизнеса, получив должность заместителя редактора в маленьком вашингтонском издательстве. Мы издавали справочник лоббистов. Первая его часть была не чем иным, как «Желтыми страницами» для влиятельных людей – перечнем компаний и тех, к кому они обращаются, чтобы купить благосклонность стражей демократии в самом сердце свободного мира. Во второй части перечислялись все компании, занимающиеся лоббистской деятельностью, отдельные лоббисты, а также их клиенты и специалисты по «связям с правительством» различных корпораций, имеющие представительства в Вашингтоне. Моя работа заключалась в том, чтобы рассылать анкеты, затем обзванивать компании, подтверждать полученные данные в Департаменте юстиции и вводить их в систему, которая падала дважды в день. Я развлекался, узнавая, что члены палаты представителей, которые лоббируют интересы боснийских сербов, режима Мобуту[8], сомалийских военных диктаторов и «Найки», являются гостями всех государственных приемов в Белом доме. Были, однако, и те, кто не хотел, чтобы их интересы были обнародованы. От них я услышал по телефону много интересных слов в свой адрес.

Хотя эта работа включала в себя небольшой бонус в виде медстраховки, которая частично компенсировала волнообразный заработок, нельзя было отрицать тот факт, что я по-прежнему плыл по течению. Где-то глубоко внутри витало желание стать писателем, однако я так и не решился что-нибудь написать. В связи с этим возникала мысль, что мне стоит развиваться в другом направлении. Мое эссе из пяти тысяч слов только что напечатали в малоизвестном литературном журнале. И хотя это льстило, пятьдесят долларов и два бесплатных номера журнала казались недостаточной платой за три месяца ежевечернего труда. Я постоянно рассылал эссе, статьи, запросы в национальные журналы. Конечно, редакторы отвечали мне добрым ободряющим тоном и иногда даже звонили, но почему-то продолжали публиковать занудную тягомотину разных старикашек, а не свежие молодые голоса, которым действительно было что сказать. (Не подумайте, я не обижаюсь.)

От обеспокоенных членов моей семьи то и дело поступали предложения устроиться в какую-нибудь не слишком крупную газету. Я категорически их отвергал. Журналистская профессия была достаточно мне знакома, чтобы понять: стоит заняться освещением новостей, как я тут же утрачу всю свою журналистскую собранность, остатки разума и погрязну в удушающем болоте неуверенности и страха. Я знал это потому, что работал журналистом, когда жил в Праге. Тогда один англоязычный еженедельник опрометчиво согласился назначить меня обозревателем, основываясь на моем шедевральном 20-страничном анализе нефтяной промышленности Саудовской Аравии: многословном, полном тонких нюансов, аккуратно скомпилированном плагиате из разных источников. Кстати, на первом курсе в колледже мне поставили за него четыре с плюсом. Это были золотые деньки эпохи, когда иностранцы в Праге процветали – вскоре после краха небольшого социального эксперимента под названием «коммунизм». Сотни, а возможно, и тысячи американцев, канадцев, австралийцев и прочих проводников западных идей хлынули в самый прекрасный город мира, чтобы делать там все что заблагорассудится. Славное было время.

Моя мать родом из Чехии, поэтому мне нравится думать, что, решив обосноваться в Праге, я не только гнался за модой. Я родился в Голландии и в детстве часто ездил в Чехословакию к дедушке, который жил в квартире с видом на Влтаву[9]. С тех пор слабый запах горящих углей всегда напоминает мне о ленивых речных лебедях, соленом хлебе и сладком йогурте, окутанных дымом комнатах, пивной кружке деда и долгих прогулках по запачканным печной сажей переулкам города, который в то время был для меня ожившей легендой из жизни королей. Мне было семь лет, когда мои родители развелись и мама крестила нас с младшей сестрой в маленькой церквушке на юге Богемии. Семь лет – это возраст, когда воображение особенно активно и каждый образ и переживание кажутся реальными. Поэтому когда я увидел многочисленные пражские статуи обезглавленных святых, мучеников с вырванными языками и горгулий, то не спал целый год в страхе, что вся эта медвежуть придет ко мне ночью (в особенности меня пугал худой бородатый дядечка, умерщвленный весьма изобретательным и ужасным способом). Еще пуще подстегивал воображение тот факт, что Прага в 1970-е была свидетелем явления, туманно названного «нормализация». На советском языке это означало, что любая соседская бабушка могла оказаться стукачом. Поэтому все жили в постоянном унынии и страхе, который подавлял любые отклонения от пути истинного гораздо эффективнее, чем силовое запугивание советских солдат.

Потом этот мир благополучно канул в Лету, и, когда Вацлав Гавел[10] занял красивый замок, нависающий над городом, я переехал в Прагу. Это случилось вскоре после окончания колледжа, и хотя святые мощи больше не вызывали у меня внутренней дрожи, город шпилей и пабов по-прежнему воздействовал на меня особым образом. В начале 1990-х Прага казалась городом-сказкой. Я начал работать в «Прага пост» – точнее, они подписывали моим именем статьи, которые не имели никакого отношения к шедевру, представленному мной в качестве резюме. «Статья должна быть похожа на поездку в автомобиле, – наставлял меня редактор. – Ты, то есть автор, – это автомобиль, который везет читателя из пункта А в пункт В и С, не сворачивая с дороги». Если вы внимательно читали, то, наверное, заметили, что я, наоборот, предпочитаю сворачивать – буквально ни одной канавы не пропускаю.

За время моей недолгой журналистской карьеры у меня ни разу не возникло уверенности, что я знаю о событии достаточно, чтобы достойно написать о нем. Написанное в газете воспринимается большинством читателей как безусловная истина, и по этой причине я постоянно боялся ошибиться. Этот страх меня прямо-таки парализовал. Я верил, что случайности тоже имеют последствия, и потому постоянно представлял, как моя неспособность передать все детали и тонкости того или иного события приводит к краху правительств, экономическим кризисам и бедственному положению народов Восточной и Центральной Европы. Неважно, что мои статьи были написаны на языке, который в этом регионе мало кто понимал, и моя читательская аудитория состояла из четырех человек, у которых я брал интервью через переводчика. Они были настолько добры, что сами подсказывали, какие вопросы задать. К счастью, происходящее в регионе меня живо интересовало – марш истории и т. д. Кроме того, у меня свое мнение по всем вопросам, поэтому я и начал вести свою колонку в газете, комментируя политику Евросоюза по отношению к восточным собратьям, исторические предпосылки раскола Чехословакии, давление Запада над Боснией, демократическую концепцию Гавела и другие темы. Такая работа мне нравилась. Делать это было несложно – что может быть проще, чем находить чужие ошибки и предлагать альтернативные решения проблемы, педантично аргументируя свою позицию? Меня до сих пор поражает, сколько американских журналистов получают за это неплохие деньги.

Придумать 750 слов об американской стратегии отношений со Словакией обычно удавалось за полдня, поэтому у меня оставалось много времени, чтобы влюбляться, путешествовать и жить так, как хотелось. Многое из того, что я видел вокруг, приводило меня в восторг и ужас. По сравнению с этим Америка казалась жутко скучной и безвкусной. Я путешествовал везде, где только позволяли скудные средства, и даже был свидетелем исторических событий. По пути в Польшу мне предстояла адская пересадка – поезд прибывал во Франкфурт-на-Одере в 1.30 ночи и отправлялся в Варшаву в 5.45 утра. Свернувшись калачиком на платформе, я вдруг проснулся от шума: мимо маршировала русская армия. Тысячи солдат заполонили платформу на пути из Восточной Германии, которая только что объединилась с Западной Германией. Теперь они возвращались в Россию. Это был самый удивительный кусочек истории, который мне довелось увидеть. Через несколько месяцев я и сам сел на поезд в Россию, где мне предстояло встретиться с медведем на мосту в Санкт-Петербурге, узнать, что все, что я когда-либо слышал о любви к водке в этой стране, – правда. Кстати, сейчас, когда я вспоминаю об этом, то понимаю, что тот медведь на мосту был, пожалуй, единственным трезвым существом, которое я видел за три недели путешествия по России. После я сел на паром и отправился в Дубровник, на великолепное побережье Далмации, где меня и моих друзей огорошил хорватский солдат. Он выбежал из бара с воплем «Туристы!» и, когда мы утвердительно кивнули, воскликнул: «Вы первые после войны!» Потом он загнал нас в бар, где мы долго сидели на веранде, меланхолично наблюдая, как в городе наступает комендантский час, любуясь его старыми кварталами, изуродованными следами от бомб и слушая треск пулеметов. В Турции я поскользнулся на скале над водопадом и сломал три позвонка. Но, несмотря на адскую боль, был счастлив. Лежа на дне ущелья, я приказывал пальцам ног шевелиться – и они зашевелились. Еще я был в Боснии и Герцеговине. В «Прага пост» мне выдали журналистский пропуск, и вскоре я был уже в Мостаре, окруженный толпой британских наемников. Там я узнал, что цивилизованные люди способны стать дикарями буквально за секунду, и с тех пор мысль об этом не дает мне покоя.

Цель моего рассказа об этих событиях, не имеющих никакого отношения к острову в Тихом океане, состоит в том, чтобы вы поняли: я привык к интересной жизни, полной приключений, и не понимал, почему она должна кончиться, а остаток жизни – стать чем-то вроде расплаты за все мои легкомысленные и безответственные прошлые поступки. Работа операциониста по вводу данных, даже очень хорошего, не шла ни в какое сравнение с профессией военного корреспондента, даже очень плохого. Живя в Вашингтоне, я так и не понял, чего, собственно, хочу. Я чувствовал, что надо бы двигаться вперед, от официанта, маляра, временного сотрудника и операциониста по вводу данных к чему-то еще. Но постоянно работать в офисе и делать то, чем обычно занимаются люди в офисах, для меня было все равно что похоронить себя заживо. К счастью, Сильвия тоже жаждала перемен, причем без всяких наводок с моей стороны. Она устроилась в благотворительную компанию, занимавшуюся международным развитием. Стоит ли говорить, что в вашингтонских представительствах подобных компаний царит смертная скука, и очень скоро Сильвия начала мечтать о работе в «полевых условиях», что на местном жаргоне означает «в какой-нибудь дыре в странах третьего мира». Так мы и начали искать работу в самых убогих уголках земного шара.

Тут, пожалуй, стоит сказать пару слов о нашем знакомстве с Сильвией. Это случилось в одну из тех ночей, когда возможно все. Воздух благоухал пшеницей, хмелем и ячменем. Благородный джентльмен с роскошными дредами вежливо представился и томно протянул ей пластиковый стаканчик с пивом. Ее глаза засияли. Вскоре, через пару свиданий, проникновенных бесед о важном и своевременных романтических жестов, вроде похода в Аппалачские горы, где в вышине парили орлы, мы стали жить вместе, арендовав квартиру с огромной верандой в тени многовекового вяза на узкой улочке, освещенной газовыми фонарями, в модном районе Вашингтона, населенном преимущественно геями. Мы были без ума друг от друга. Поклялись следовать друг за другом хоть на край земли. («Ну и бредятина», – сказала Сильвия, заглянув мне через плечо и прочитав то, что я только что написал.)

Сильвия первой нашла потенциально интересную, захватывающую, вероятно, и опасную работу. Сараево манило. Ее кандидатуру рассматривали на роль руководителя программ в агентстве по делам беженцев. Собеседование проходило по телефону. Я, стоя в гостиной, следил за происходящим и молча подбадривал ее («Да! Правильно ответила!»). Но когда дело зашло о Боснии, она растерялась, и ее не взяли из-за недостатка опыта. Потом позвонили мне. На этот раз нашлась вакансия в Танзании. Специалист по связям с прессой в агентстве при лагере беженцев из Руанды – полмиллиона человек. Я умею разделять работу и личную жизнь. Поэтому решил, что если время от времени ездить на сафари, то можно смириться и с убогостью лагерей, и с тем нелицеприятным фактом, что их население поддерживало геноцид. Однако парень, который в данный момент занимал эту должность, решил, что одного года в качестве посредника между беженцами и мировой прессой явно недостаточно, и захотел остаться на второй год. Тем лучше для меня, я полагаю. Потом последовало затишье: лишь несколько писем, благодаривших нас за проявленный интерес к вакансии координатора программ в Судане, Анголе или Камбодже, но, к сожалению… и так далее и тому подобное. Нужно было сменить стратегию. Если никто не хочет отправить нас в экзотическое место – поедем сами и там разберемся.

Так мы решили перебраться в Ханой. Эту идею мы собирались осуществить следующим образом: сперва съехать со съемной квартиры к моей матери в подвал, жить там три месяца, чтобы накопить денег на первое время. Мама, как ни странно, была не против. Мы уже собрались оповестить хозяина квартиры, как Сильвия вдруг позвонила мне на работу и спросила, не хочу ли я переехать на маленький атолл в Тихом океане, на самом экваторе, причем через три недели. Ей предложили место куратора по делам целой страны в Фонде народов Тихоокеанского региона, а точнее, его представительстве в Кирибати. Через пять секунд я уволился с работы. И тут же перезвонил Сильвии:

– Что за Кири… как его там?

Глава 2

В которой Автор делится плодами своих наблюдений за Странным островным государством, которое стало для него новым Домом (и несмотря на все исследования, во многом остается загадкой). При необходимости он компенсирует отсутствие информации картинами, нарисованными его богатым воображением (которые по большей части не соответствуют действительности) и собирает вещи (половина которых потом оказывается ненужной).

Слово «Кирибати», которое произносится как «Кири-бас» по той причине, что, транслитерируя местный язык, миссионеры зажали половину букв, образовано от английской фамилии Гилберт – именем этого первооткрывателя названы три группы островов, составляющих это безумное государство. Столица страны, объединяющей тридцать три атолла, разбросанных на территории океана размером с континентальную часть США, называется Тарава, а остров с тем же названием расположен чуть выше экватора, на расстоянии пяти тысяч миль от ближайшего клочка земли.

Общая площадь всех островов составляет около трехсот квадратных миль – почти как Балтимор с пригородами, хотя во время прилива земли становится ровно вдвое меньше. Крупнейший из островов Кирибати называется Киритимати (изуродованное «Кристмас», остров Рождества). Он расположен в нескольких тысячах миль от Таравы. Другие острова и вовсе незначительны.

Чтобы представить себе, что такое Кирибати, вообразите, что североамериканский континент исчез под огромной толщей голубого океана и остался лишь Балтимор. Теперь поделите оставшийся кусок на тридцать три части, киньте одну из них туда, где был Мэн, другую – где была Калифорния, а остальные части Балтимора раскидайте произвольно, но так, чтобы 32/33 балтиморцев никогда больше не смогли прийти на матч своей родной бейсбольной команды. Теперь отнимите у них электричество, водопровод, канализацию, телевизоры, рестораны, дома выше одного этажа и самолеты (за исключением двух древних как мир парапланов, которые периодически ремонтируются людьми, не знающими слова «ремонт»). Замените дома тростниковыми лачугами. Выровняйте землю таким образом, чтобы ее высота в любой точке составляла два фута над уровнем моря. Растопите полярные льды и еще немного затопите острова. Добавьте пальмы. Присыпьте всю эту красоту бациллами гепатита А, В и С. Подмешайте сюда лихорадку денге и кишечных паразитов. А теперь уберите докторов. Отрежьте все возможные способы связи с миром и выставьте жариться на солнце при температуре сто градусов по Фаренгейту[11]. У вас получилась республика Кирибати.

Разумеется, до приезда в Кирибати я этого не знал. Несмотря на все предупреждения («Представь себе вонючую, заваленную мусором полоску песка, а вокруг – на тысячи, десятки тысяч миль ничего, абсолютно ничего», – описывал остров один из побывавших на нем), я почему-то был уверен, что Тарава окажется тем самым тропическим раем, где местные жители добры и полны благородства, а природа, располагающая к расслаблению, вдохновляет на творческие подвиги. Я думал так, потому что у меня не было сведений, от которых можно было бы оттолкнуться. А когда я ничего не знаю, то обычно становлюсь излишне оптимистичным. Увы, провести хотя бы минимальное исследование такого места, как Кирибати, просто невозможно. По какой-то причине туда никто не ездит. Даже Пол Теру[12] поленился посетить Кирибати во время своего тихоокеанского плавания, описанного в книге «Счастливые острова Океании». Если учесть, какая огромная территория уже охвачена Теру, Брюсом Чэтвином[13], Джен Моррис[14] и прочими гигантами литературы о путешествиях, тем для раскрытия остается немного – разве что Кирибати да Буффало, штат Нью-Йорк. Я бывал в Буффало, но, пожалуй, оставлю эту тему кому-нибудь еще, а вместо этого представлю вашему вниманию парочку интересных фактов о Кирибати. Итак, факты, почерпнутые из сети Интернет, баз данных ЦРУ и прочих источников:

Население (на 1996 год) – 79 386 человек.

Продолжительность жизни (мужчины) – 52,56 года.

Продолжительность жизни (женщины) – 55,78 года.

Детская смертность – 9,84 %.

Религия – католики, протестанты, адвентисты седьмого дня, бахаисты, приверженцы Церкви Бога Северной Каролины, мормоны.

Всего островов – 33.

Из них обитаемых – 21.

Соотношение воды и суши – 4000: 1.

Природные ресурсы – фосфаты (добыча приостановлена в 1979 году).

День независимости – 12 июля 1979-го (от Великобритании).

Иностранные посольства на Кирибати – Австралия, Новая Зеландия, КНР.

Площадь пахотных земель – 0 %.

Геологическая характеристика местности – низкий коралловый атолл с обширным рифом.

Валюта – австралийский доллар.

ВНП на душу населения – 800 австралийских долларов (около 450 долларов США).

Уровень безработицы – 70 %.

Экспортные товары – копра (сушеное ядро кокосового ореха), рыба, акульи плавники.

Радиоканалы – АМ1, FM0, УКВ0.

Телеканалы – нет.

Армия – нет.

Из всего вышесказанного я сделал следующие выводы.

1. Если я хочу прожить дольше 52,56 года, надо сделать прививки.

2. Появление твердых отходов жизнедеятельности на Кирибати возможно только по большим праздникам.

3. Даже от слов «Церковь Бога Северной Каролины» у меня мурашки (с мормонами дело обстоит не лучше).

4. Окончание добычи фосфатов, видимо, не совсем случайно наступило одновременно с обретением независимости от Великобритании.

5. Поскольку 70 процентов страны – безработные, мне легко удастся вписаться в местное общество.

6. Акульи плавники в качестве главного экспортного товара, очевидно, предполагают наличие акул.

7. Несмотря на мое презрение к американскому телевидению, есть маленькая вероятность, что рано или поздно я все же начну скучать по «Симпсонам» и трансляциям футбольных матчей с профессиональным комментарием.

За три недели лихорадочной подготовки я не узнал о Кирибати почти ничего нового, поэтому дал волю своему воображению. Я знал, что Тарава – остров, вытянутый в длину и окруженный широкой лагуной. Поскольку мне прежде никогда не приходилось бывать в таком месте, я представлял себе что-то наподобие Кейп-Кода. Разумеется, Кейп-Код – не остров, а залив – не лагуна, но ничего лучше я не придумал. Естественно, в моей голове тут же возникла картина, что живем мы в деревянном домике с белыми окнами, укрывшемся за песчаными дюнами в высокой траве, а местные жители носят клетчатые рубашки и сетуют на то, что туристов стало слишком много. Я также знал, что на Тараве есть поселки. Острова с несколькими разрозненными поселениями для меня ассоциировались со Средиземноморьем, и я тут же представил маленькие площади с уютными кафешками, за столиками которых сидят люди в сногсшибательных нарядах от Армани и, красноречиво жестикулируя, спорят о том, какой сорт кокоса лучше. Все это свидетельствовало о том, что, несмотря на годы изучения разнообразных мировых культур, моя тупая голова по-прежнему была забита этническими стереотипами.

Что касается тихоокеанских островов в целом, я, конечно, видел картинки с Бора-Бора и знал, что острова южной части Тихого океана должны быть живописными и похожими на «тропический рай». Знал я и о том, что жизнь у детишек Марлона Брандо на Таити сложилась не слишком удачно[15]. И хотя мои географические познания были довольно обширны, я никогда не слышал о Ниуэ, Тувалу и Вануату. Я знал, что периодически на тихоокеанских островах проводят ядерные испытания. Что местные зовутся полинезийцами, меланезийцами или микронезийцами. Я даже знал, чем они друг от друга отличаются. Что книга Джеймса Миченера «Сказания юга Тихого океана» посвящена вовсе не Тихому океану, а нравам и обычаям американцев в 1940-е и 1950-е годы[16]. Я знал, что Гогену острова сослужили как хорошую, так и плохую службу. Роберт Льюис Стивенсон долго жил в Тихоокеанском регионе, а Амелия Эрхарт там погибла (впрочем, как и Стивенсон, только тогда я этого не знал[17]). Я слыхал об историческом значении острова Питкэрн[18] и подозревал, что каждый второй бар в Южно-Тихоокеанском регионе называется «Баунти». Знал, что именно туда едут антропологи, чтобы доказать, что местные жители полностью отличаются от цивилизованных людей и остаются дикарями. Потом многие ученые убеждаются в обратном, хотя кое-где каннибализм еще встречается. Что первым западным человеком, ступившим на эти земли, был капитан Джеймс Кук. И что баталии времен Второй мировой войны в этом регионе неизменно описываются как «кровавые». Будь у меня выбор, я бы предпочел высадиться в 1944-м на берегах Нормандии, а не в 1943-м на Тараве. Больше я не знал ничего.

Мы начали собирать вещи. Это было похоже на игру «что бы вы взяли с собой на необитаемый остров», только на этот раз все было серьезно. Единственным советчиком в этом деле была Кейт, предшественница Сильвии, которую ей предстояло заменить. Она посоветовала нам не брать с собой ничего, что представляет какую-либо ценность. Все сгниет, сказала она. Поверить в это оказалось просто. Гораздо сложнее было представить всю мощь экваториальной жары.

– Не думаю, что тебе они понадобятся, – заметила Сильвия, глядя, как я укладываю в чемодан шерстяные свитеры.

– По вечерам может быть прохладно, – возразил я. – Особенно зимой.

– Так. По-моему, ты не очень представляешь, что значит – жить на экваторе.

Она была права. В детстве я жил в Канаде. В моем мозгу прочно укоренилось, что зима – это зима, а лето – это лето. Мы обсудили то, что Кейт рассказала о погоде на Тараве.

– Хочешь сказать, что там жарче, чем в Вашингтоне в августе? – спросил я.

– Жарче. Кажется, она сказала «пекло».

– Хуже всего не жара, между прочим, а влажность.

– Про влажность она тоже говорила. Как будто все время находишься под мокрым одеялом.

Я решил, что Кейт была неправа и нарочно преувеличивала. Ведь известно, что изнуряющая жара, наступающая в Вашингтоне в августе, – следствие уникальных топографических и климатических условий, связанных с воздушными потоками и теплыми течениями, а также составом пыльцы растений, существующих только в Среднеатлантическом регионе. Хуже погоды просто не может быть. И все-таки взял свитер.

– Джинсы тоже возьму, – упрямо проговорил я.

Последние несколько дней мы прощались с семьей и друзьями. Приезжайте в гости, говорили мы всем. Конечно, постараемся, отвечали они, но, если учесть расстояние до острова, становилось ясно, что это нереально. Наконец осталась одна важная вещь. Я сделал Сильвии предложение. Она приняла его. А потом темной ночью мы уехали и начали наше долгое путешествие, а все подобные путешествия должны быть долгими – в Тропический Рай.

Глава 3

В которой Автор и его вышеупомянутая очаровательная Подруга покидают Континентальный мир, ненадолго приземляются на сказочных Гавайях, сбегают с Ужасного атолла Джонстона и впадают в отчаяние, прибыв на Маршалловы острова.

Подобно большинству людей, летающих на самолетах, я понимаю, что это средство передвижения удерживается в воздухе невидимыми ниточками, которыми управляют капризные феи. Как правило, этот факт вызывает у меня некоторую тревогу. Поэтому обычно я, не стесняясь, беру бесплатные маленькие бутылочки с вином, которые раздают стюардессы на международных рейсах. Однако с недавних пор я перестал пить алкоголь на борту, выяснив, что похмелье в сочетании с усталостью после перелета – это очень неприятно. Одним словом, не лучшее начало любой поездки. Несмотря на отсутствие алкоголя с момента вылета из Вашингтона, я чувствовал себя нормально, периодически повторяя про себя, как мантру, что никто еще не умирал от легкой турбулентности. А когда мы подскакивали и механические части самолета начинали скрипеть, Сильвия брала меня за руку и спокойно описывала подробности сурового процесса сертификации самолетов Американской федерацией авиатранспорта. И вот после трех дней, проведенных в небе, самолет стал для меня настоящим домом. За иллюминатором синело небо. Синел океан. От скуки плавились мозги. Мы явно улетели далеко.

Главная проблема человека, который летит из Вашингтона на Тараву, состоит в том, что, несмотря на продолжительность пути, времени на постепенную перестройку с одного на другое не хватает. А я предпочитаю перестраиваться постепенно. Мне просто необходимы эти приятные мелочи, помогающие переключаться. Чашка кофе, которая переводит меня из коматозного состояния в бодрствующее. Пенсильвания, промежуточный штат между Атлантическим побережьем и Новой Англией. Однако, когда вы летите из центра свободного мира в такую дыру, постепенно перестроиться просто нельзя. В мире перелетов на длинные расстояния нет весны и осени. Из зимы сразу попадаешь в лето. Прямо перед рассветом мы были в зале вылета, кишащем амбициозными людьми, деловыми путешественниками, спешащими в Нью-Йорк и Бостон на очень важные совещания, и стояли у стойки перед очень удивленной девушкой, которая проверяла наши билеты. Она увидела, что на них написано «Вашингтон – Ньюарк – Сан-Франциско – Гонолулу – атолл Джонстона – Маджуро – Тарава» и что это билеты в один конец. Это заставило ее прошептать «О боже». Потом мы много часов провели в волшебной трубе, в полубессознательном состоянии перемещаясь от гейта к гейту, и наконец очутились на пляже Вайкики, где прогуливались среди бутиков с последними моделями от Живанши и Шанель и новинками японской порнографии, пока не вышли к морю. Серфингисты покоряли волны, на горизонте высился пик Даймонд-Хед, и солнце клонилось к закату, озаряя все роскошным пурпуром. Тут мы начали смеяться, потому что жизнь порой так забавна, не правда ли?

Но скоро настало время покинуть Япо… извините, Гавайи. Мы вернулись в аэропорт и прошагали мимо выходов, где скучали пассажиры рейсов до Осаки и Лос-Анджелеса, к выходу, где нас ждал самолет компании «Эйр Микронезия». И снова летели, но не к следующему континенту в Тихом океане, а на остров, который лежал еще дальше. У меня возникло чувство, как будто мы намеренно хотим исчезнуть. Тот, кто утверждает, что мир тесен, видимо, никогда не летал через Тихий океан. Тик-так, тик-так: часы и дни текли с мучительной монотонностью. Все вокруг было очень синим. Синее небо сливалось с синей водой, и так продолжалось до бесконечности. Синева и время заполонили все. Но наконец мы начали снижаться, а все вокруг по-прежнему было синим. Самолет летел совсем низко над океаном. Мне казалось, что я смогу коснуться воды рукой. Я видел гребешки на океанских волнах и чувствовал присутствие акул. Их тени были зловещими, каждая не меньше двадцати футов в длину. Затем кораллы выставили к небу свои пальцы, и мы приземлились, жестко ударившись о землю, а затем остановились. Мы прибыли на атолл Джонстона[19], и об этом месте я вам вкратце расскажу.

Атолл Джонстона – худшее место на Земле. В 1960-е Соединенные Штаты Америки использовали его как полигон для ядерных испытаний, которые, понятное дело, в приличных районах самих Штатов проводить было нельзя. Не удовлетворившись тем, что атолл был частично взорван, Штаты решили его отравить. Именно здесь хранились и уничтожались такие чудеса экспериментов американских лабораторий, как нервный газ зарин[20] и прочие вещества, несущие смерть и болезни. На атолле есть два мрачных завода по переработке отходов. Они находятся на двух концах взлетно-посадочной полосы, днем и ночью сжигая яд. Между ними тянутся военные бараки, из крыш которых торчат спутниковые тарелки. Они получают сигналы из мира, который с таким же успехом мог находиться в другой галактике. Больше на атолле Джонстона ничего нет. Время от времени здесь случаются аварии, протечки, и тогда несчастные солдаты, которым «посчастливилось» служить в этом месте, покорно надевают противогазы.

Конечно, можно было бы посвятить пару-тройку страниц размышлениям о философской значимости атолла Джонстона. На нем увековечены материальные проявления способности человечества к великому злу. Более амбициозным писателям эта тема показалась бы очень плодотворной. Однако, сидя в самолете и глядя, как из него выходит единственный пассажир в гражданском, выбравший себе очень странную судьбу, я обнаружил, что мне вовсе не хочется размышлять о высоком. В голове вертелась лишь одна мысль: «Ну кто-нибудь, закройте же наконец дверь, пока мы тут не превратились в мутантов!» Самолет охраняли вооруженные солдаты, у которых наверняка были жабры. И, хотя мне было очень жалко этих людей и их детей, я не мог думать ни о чем, кроме двери и о том, когда же она закроется, чтобы мы снова могли дышать самолетным воздухом, наверняка менее токсичным, чем атмосфера снаружи. Когда дверь закрылась, мы поднялись в воздух и стали вглядываться в поверхность океана, ожидая, что из-под нее вот-вот вынырнет Годзилла.

И тут я понял, что, видимо, был неправ. Пожалуй, атолл Джонстона – это и есть тот самый переходный пункт в Тихом океане. Остров, разбивающий иллюзии. Призывающий всех путешественников отбросить свою наивность, забыть легенды, почерпнутые из глянцевых туристических каталогов, и понять, что Тихий океан – это огромное пустое пространство. Между прочим, кто-то может посчитать эту пустоту весьма полезной. Ведь, по сути, атолл Джонстона – это просто голая скала, расположенная вдали от человеческого жилья. Поэтому, если вам вдруг захотелось взорвать остров, выбирайте атолл Джонстона. Пострадают только рыбы. Совсем другое дело – Маршалловы острова. Прибыв сюда после многочасового тихоокеанского перелета, уставшие и отупевшие, мы постепенно размяли ноги, но оказались не готовы к тому, что после столь долгого пути попадем в столь знакомую обстановку. Мы словно превратились в героев одной из серий «Сумеречной зоны», где типичный провинциальный городок одноэтажной Америки вдруг перенесся прямиком на юг Тихого океана. Мы высадились на острове Маджуро – столице Маршалловых островов, мрачной группы атоллов, некогда приглянувшейся Соединенным Штатам. Оказывается, когда супердержава начинает думать, что вы можете ей пригодиться, это не так уж здорово, особенно если речь идет об изучении некоторых нюансов использования водородной бомбы.

Именно на Маршалловых островах ученые наконец выяснили, что представляет собой коралловый атолл – верхушку умирающего вулкана. В основу этого открытия легли изыскания Чарлза Дарвина и натуралистов – его предшественников. Поскольку кораллы растут лишь на глубине 150 футов, Дарвин предположил, что они разрастаются, чтобы заменить собой разрушающийся подводный вулкан, а не нарастают на его верхушке, пока вулкан еще действует. По мере того как земля под поверхностью воды медленно оседает в глубины, на его склонах расцветают коралловые полипы, стремясь к солнцу и поднимаясь, чтобы сначала стать барьерным рифом, а затем, с дальнейшим разрушением вулкана, медленно спуститься к самому его основанию. Таким образом формируется атолл. Его живой хребет покоится на толщах мертвого коралла и на мертвом вулкане в самой глубине.

Конечно, потребовалось время для подтверждения этой теории, ведь, чтобы отыскать вулкан под всеми этими слоями, надо было копать глубоко. Шаги в этом направлении были предприняты, но лишь в 1952-м, спустя более сотни лет после того, как Дарвин выдвинул свою теорию, – атолл Энветак в составе Маршалловых островов пробурили на 4610 футов в глубину и наткнулись на вулканическую породу. Тогда и подтвердилась теория Дарвина. Однако бурение проводили по другому поводу. Энветак готовили к испытаниям водородной бомбы, и глубинные исследования показали, что атолл вполне годится для того, чтобы стереть его с лица земли. И вскоре, на рассвете первого ноября 1952 года, американцы взорвали бомбу по имени «Майк», и весь остров был разрушен, заражен радиацией и ядом, как будто штата Невада для этих целей было недостаточно.

И это было не единственное событие апокалиптического масштаба на Маршалловых островах. Я в восторге от этого удивительного парадокса: мы открыли природу атолла – и тут же взорвали его. В 1940-е, 1950-е и 1960-е было проведено множество испытаний. Кому-то может показаться, что водородная бомба причинила достаточно страданий одной нации, на пару веков хватит. Однако Министерство обороны США думало иначе. Каждый год Маршалловы острова используют как цель для испытания баллистических ракет, которые запускают из Калифорнии. Ракеты нацелены на атолл Кваджалейн, который ловит их, как бейсбольная перчатка. На том же атолле проводятся исследования некоторых систем противоракетной обороны. В течение нескольких лет там базировался проект «Стратегическая оборонная инициатива», а в последнее время – более скромная оборонная система, THAAD – противоракетный комплекс мобильного наземного базирования для высотного заатмосферного перехвата. Доступ к двум третям Кваджалейна есть лишь у американских солдат и тех, кто поставляет им оружие. Включая четыре острова, отравленных радиацией – Бикини, Эневетак, Ронгелап и Утрик, – жертвой оборонной индустрии США пали в общей сложности пять атоллов. Поскольку администрация Буша-младшего решила игнорировать договор об ограничении систем противоракетной обороны, испытания на Маршалловых островах в ближайшее время вряд ли прекратятся, скорее наоборот. Учитывая, что общая территория страны составляет менее 120 квадратных миль, пять островов – весьма значительная потеря. Соответственно, значительной должна быть и компенсация.

За последние десять лет Маршалловы острова получили более 800 миллионов долларов «помощи» от Соединенных Штатов. Если разделить эту сумму, получится примерно 14 300 долларов на каждого мужчину, женщину и ребенка в этой стране. Большая часть этих денег сразу утекла правительству Маршалловых островов. Разве есть лучший способ поощрить коррупцию и безделье среди чиновников стран третьего мира? Вся эта «помощь» не только не улучшила здоровье и благосостояние жителей Маршалловых островов, но и принесла с собой новые беды. После того как местные продукты были заменены на американские, людей стали тревожить высокое кровяное давление и диабет. В обществе, где нарушились все традиционные связи, алкоголизм и самоубийства стали обычным делом, особенно среди молодежи. Маджуро, атолл шириной не больше двухсот ярдов, задыхается под тяжестью автомобильных пробок и гор мусора. Молодежь, одетая по последней моде лос-анджелесского гетто, слоняется без цели, и все население давно уже перешагнуло грань отчаяния, погрузившись в состояние ступора. Это Богом забытое место, где даже кокосовые пальмы вымерли, уступив место бетону и железу.

А еще здесь есть тараканы. Огромные. Я невольно задумался. Как тараканы на Маджуро смогли вымахать до таких размеров? Они угрожающе ползали по улицам, и, поскольку я был достаточно хорошо осведомлен о действиях некой супердержавы на островах, мне в голову тут же полезли мысли о радиоактивных осадках и о том, где, собственно, они выпали. Кто знает, в какую сторону дул ветер в 1940-е, 1950-е и 1960-е? Поверьте, внешний вид тараканов на Маджуро наводит именно на такие мысли. На заднем сиденье такси они ползали по ногам. В номере гостиницы вылезали из всех щелей и углов. В ресторане бегали по столу, словно спрашивая, собираемся мы доедать или нет.

Сильвия была не в восторге. Она не боится пауков и безразлична к змеям, даже мыши ее не трогают. Но тараканы… Они, по ее словам, «бе-е-е».

Однако мы не отчаивались: ведь должно же на Маджуро быть что-то помимо обширной тараканьей популяции? Мы жили в отеле «Роберт Ример» – скромном пристанище консультантов. Я сказал полной даме, которая заведовала стойкой регистрации, что мы хотели бы прогуляться, поскольку нам предстояло провести на Маджуро целый день. Не могла бы она порекомендовать какое-нибудь интересное место, которое стоит посмотреть?

– Вы хотите прогуляться? – спросила она в ужасе. Ее грудь, затянутая в платье с цветочным рисунком, вздымалась. – Но тут ничего нет. – По стойке пробежал таракан.

Бе-е-е.

Мы вышли на улицу и свернули влево – одно из двух возможных направлений на этом острове, – но спустя некоторое время были вынуждены признать, что дама оказалась права. На Маджуро действительно ничего нет. Есть грязная полоска пляжа, омываемая пенистой мутной жижей и растворяющаяся в безжизненной лагуне. С того края, который выходит в океан, серый, голый риф испещрен чем-то, похожим издалека на большие бело-коричневые полипы. При ближайшем рассмотрении полипы оказывались грязными подгузниками, пекущимися на солнце в ожидании прилива. На сухой земле возвышаются убогие двухэтажные многоквартирные дома и новехонькие сборно-разборные домики. Дорога представляет собой одну большую пробку, а по обе ее стороны ходят самые толстые люди, которых я только видел в жизни. Вялые и безразличные, они жуют гигантские упаковки чипсов. Мы проходили мимо, кивая в знак приветствия, но наши кивки были встречены безмолвным презрением, и очень скоро я начал понимать, почему жители Маршалловых островов пребывают в таком унынии. На этих островах, похожих на гетто, нет атмосферы постепенного упадка, свойственной большинству городов в тропиках, мало-помалу разрушающихся под воздействием времени и погодных условий. Маджуро был построен не затем, чтобы приходить в упадок медленно и благородно. Его построили подобно огромному торговому центру, чтобы Америка могла переправлять безделушки людям, за одно поколение променявшим три тысячи лет своей истории и культуры на дешевые шмотки с блестками и слабоалкогольное пиво. Мимо проезжали новенькие фургоны. У каждого министра был «лексус» с шофером. В витрине магазина стояли последние модели стиральных машин. В видеопрокате крутили новинки со Стивеном Сигалом и Жан-Клодом Ван Даммом в главных ролях. Подростки щеголяли в стодолларовых кроссовках и модных мешковатых шортах. Недостатка в деньгах на Маджуро явно не было, но вместе с тем здесь царила атмосфера глубокой нищеты.

Мы были не в восторге. Сказать по правде, мы были в отчаянии. Мы знали, что Тарава – что-то вроде Маджуро, только беднее. Нам вдруг показалось, что, возможно, это была не такая уж хорошая идея – переехать на атолл на краю света. Легко было поддаться отчаянию, но мы все-таки устояли и решили дать волю кипящему гневу и злости на США за то, что они стерли с лица земли целую нацию – просто чтобы потренироваться. Злились мы и на жителей атолла за то, что те вели себя как безвольные наркоманы и готовы были сделать все ради очередной дозы всемогущего доллара. К примеру, они выселили с одного из островов всех коренных жителей, построив на нем курортный отель и казино для корейцев, чтобы туристам не пришлось марать глаза о темнокожую бедноту – якобы это отбивает тягу к азартным играм. Другой необитаемый остров отдали американской компании, которая хранит на нем радиоактивные отходы японских и американских атомных станций. А ведь Маршалловы острова и без того отравлены и заражены радиацией. Принимать еще больше ядовитых отходов с распростертыми объятиями – это просто вопиющая глупость.

Дальше было еще хуже. В нашем номере, который был, в принципе, неплох, я полночи метался от стенки к стенке, пытаясь прихлопнуть шлепанцем вездесущих гадов, и когда убил пятерых (!), то подумал, что теперь можно ложиться спать. А потом почувствовал его. Он полз вверх по моей спине, скребя лапками и царапая кожу. Поняв, что вскоре таракан окажется у меня в ухе, я поддался инстинкту и издал первобытный вопль, вскочив с кровати. Сильвия сделала то же самое. Она не любит, когда ее внезапно будят. Я спокойно объяснил ей, в чем дело, упомянув нескольких весьма влиятельных персонажей из христианской теологии. Потом мы обнаружили таракана, притаившегося за изголовьем кровати, и я придвинул кровать как можно ближе к стене. Наверное, он и до сих пор там – излучает по ночам ярко-зеленое сияние.

Глава 4

В которой Автор наконец ступает на берег далекой Таравы, где его встречает Злобная Кейт, и пытается убедить себя в том, что Тарава – не так плоха, как кажется. Признав, что на экваторе действительно очень, очень жарко, Автор мужественно преодолевает страх перед акулами, но сталкивается с кое-чем похуже – намного хуже.

Нас должны были разбудить полшестого – персонал отеля «Роберт Ример» любезно предоставлял такую услугу. Однако следование Американскому Пути, видимо, еще не до конца распространилось на сервис, поэтому мы проснулись в 6.10 – через десять минут после отправления микроавтобуса в аэропорт. Это нас немного рассердило. Мы выбежали из гостиницы, сложившись пополам под весом нашего скарба, и сели в стоящий у входа микроавтобус, где кроме нас сидел еще светловолосый австралиец с ввалившимися щеками. «Ну вы… еще попозже бы пришли», – прохрипел он. Я поймал на себе взгляд Сильвии и решил бросить курить как можно скорее. Мы оба начали бесцеремонно его разглядывать. На нем были ярко-белые ботинки.

Мы должны были прибыть в аэропорт за два часа до вылета, что мне лично кажется абсурдным. Международный аэропорт Маджуро явно не перегружен воздушным сообщением, требующим сложных организационных процедур, обеспечивающих своевременное прибытие и отправление пассажиров и багажа. Тут всего одна взлетная полоса, построенная на рифе. Одно полуразвалившееся одноэтажное строение, где размещаются таможня и иммиграционный контроль, и дырка в стене, куда кидают чемоданы. Зал ожидания – тротуар у здания аэропорта. Здесь за час пятьдесят семь минут, что остались после регистрации на рейс «Эйр Маршалл», мы познакомились с дружелюбной местной жительницей, которая заметила, что у нас слишком много вещей. Мы ответили, что переезжаем на Тараву.

– Тарава – это как Маджуро тридцать лет назад. Там ничего нет, – ответила она, и в ее голосе отчетливо прозвучало превосходство, ведь любой остров, не подыхающий под обломками американского хлама, однозначно примитивен и недостоин упоминания.

И тогда мы наконец-то ощутили что-то вроде радости, смутную надежду на то, что Тарава окажется хотя бы чуточку лучше, чем остров на грани полной деградации. Наш пыл немного умерил самолет, на котором нам предстояло лететь. В его кабине нельзя было выпрямиться во весь рост, и пилот рассаживал пассажиров в зависимости от их габаритов. Вот такой это был аппарат. Ему предстояло унести нас далеко, подальше от американской части Тихого океана – опустошенной и забытой периферии великой империи. И это было самое главное.

Все вокруг опять стало очень синим – не пронзительно-голубым, как осеннее небо, а экзотическо-тропически синим, спокойным и бесконечным. Внизу проплыли северные Гилбертовы острова – первый кусочек Кирибати, который мы увидели. Они вообще не были похожи на сушу. Скорее, это был некий намек на сушу: изумрудные полумесяцы, поднимающиеся из глубин, эфемерные в своем существовании. А потом на горизонте появилась Тарава. Мы пролетели над северной частью острова – ленточкой земли, усыпанной пальмами и рассеченной каналами, несущими океанскую воду в лагуну. Был отлив, и вода в лагуне переливалась всеми цветами радуги – необыкновенное слияние всех оттенков зеленого и синего. Со стороны океана белые гребни падающих волн омывали безлюдные пляжи. Деревни с тростниковыми хижинами то приближались, то растворялись, сливаясь с сушей. Мы летели уже очень низко. Впереди вместо неба была лишь стена из кокосовых пальм. В любой момент мы ждали приземления, жесткого удара шасси о взлетную полосу. А потом. что-то произошло. Мои внутренние уши напряглись. В животе ухнуло. Моторы взвизгнули. Сильвия вцепилась мне в руку в поисках утешения, но это не помогло. Мы понеслись вдоль полосы, как накренившийся катер, не касаясь земли. Мы все еще летели! Потом начали набирать высоту.

Тарава исчезла из виду. Возник синий океан. Синее небо. Снова все стало синим.

– Эээ… извините, – объявил пилот. – На взлетной полосе свиньи. Развернемся и попробуем еще раз.

Его голос был абсолютно нейтрален. Дыхание ровное. Голосовые связки не дрогнули. Ничто не говорило о том, что только что мы были в шаге от смерти, и все из-за каких-то свиней. Мы зашли на посадку во второй раз, приземлились и увидели в иллюминаторе детей на обочине взлетной полосы. Они были совершенно невозмутимы, будто играли где-нибудь в пригороде и уступили место проезжающей машине. Я попытался осознать увиденное. Мы прилетели из страны, где на детей надевают шлемы, наколенники и только потом разрешают поездить на трехколесном велосипеде в гостиной с ковролином. А прилетели в страну, где дети свободно играют посреди действующей взлетной полосы.

Мы вышли из самолета, и в лицо сразу ударила тепловая волна. Это было невероятно – чудо природы, обжигающая сила, лишившая нас способности шевелиться. Мы шагали, точнее, ползли, медленно тая и дыша, как маленькие собачки, – а по обе стороны взлетной полосы сотни людей в одежде самых ярких красок наблюдали за нами из-за проволочного забора, отделявшего два сараеподобных домика от остального острова (это были залы прилета и вылета международного аэропорта Бонрики). Забор, очевидно, стоял тут исключительно для красоты. Взлетную полосу снова оккупировали дети, затеявшие там игру в мячик. Мимо проехал на велосипеде мужчина без рубашки и скрылся в гуще кокосовых пальм. Собака увлеченно гналась за пятью визжащими поросятами. Вперед, песик!

На площадке перед аэропортом стояли еще два самолета. Видимо, это и был весь парк авиакомпании «Эйр Кирибати». Один напоминал больную стрекозу с тонким фюзеляжем (неужели из жести? – в ужасе подумал я) и разболтавшимися крыльями. Окна были сделаны из пленки, которая крепилась на заклепках. Это был даже не самолет, а какой-то стремный ярмарочный аттракцион. Может, у них и пилоты – клоуны? Второе летательное средство было еще более нелепым. Оно представляло собой сложную геометрическую форму, какой-то семиугольник с кривыми крыльями. Люди с голыми торсами, предположительно механики, сидели в тени перекошенных крыльев и задумчиво разглядывали самолет «Эйр Маршалл», на котором мы прилетели – турбовинтовой «Сааб 2000». Сейчас этот малютка выглядел огромным. Один из механиков показал на него пальцем, и я представил, как он думает: «А ведь я был прав – крылья должны стоять ровно». Я понял, что лишь одна ситуация может вынудить меня воспользоваться услугами авиакомпании «Эйр Кирибати». И подумал, нет ли случайно крэка на острове.

Мы с трепетом приблизились к будке иммиграционного контроля. Виз у нас не было. Дело в том, что у республики Кирибати нет дипломатических представительств за рубежом. Никаких тебе величественных зданий посольств, парка черных седанов, которым разрешают парковаться где угодно, тренированных специалистов по ведению переговоров, поднаторевших в использовании акронимов. Кирибати даже в ООН не состоит. Желающим обратиться за визой попросту некуда идти. Но существовали определенные правила, и мы строго им последовали. У нас были письма из полицейского управления округа Колумбия, подтверждающие, что в результате тщательной проверки ничего криминального на нас не нашлось. Письма от врачей, подтверждающие, что в результате множественных анализов у нас не нашлось заразных болезней. Поскольку я был достаточно хорошо осведомлен об эпидемиологической ситуации на Кирибати, то решил, что стране просто нужны здоровые тела-носители, чтобы в дальнейшем разнести капельку Кирибати по всему миру.

Мы протянули наши рекомендации и паспорта сотруднику иммиграционной службы и объяснили, что хотим жить в его родной стране. У сотрудника иммиграционной службы была татуировка на лбу. Он взглянул на наши бумаги и спросил, есть ли у нас обратные билеты. Нет, ответили мы.

– Хорошо, нет проблем, – сказал он.

Я был приятно удивлен. Не может быть, чтобы с иммиграционным контролем не возникло проблем! Служащий достал сигарету. Я дал ему прикурить. Я знал, что в подобных ситуациях нужно быть вежливым, и подумал было сделать ему комплимент по поводу татуировки, которая, правда, больше напоминала зеленую кляксу, плясавшую и морщившуюся каждый раз, когда он хмурил лоб. Но не успел я спросить, к какой банде он принадлежит, как рядом с нами возникла высокая и тонкая, как жердь, американка. Наш Куртц[21].

– Вы, наверное, Сильвия, – проговорила она, холодным, оценивающим взглядом смерив свою преемницу. – А вы ее муж.

Ах да. Забыл сказать. Мы с Сильвией спешно поженились по ряду формальных причин: во-первых, это было связано с получением медстраховки, и, во-вторых, мы не знали, как жители Кирибати воспримут то, что мы «просто вместе живем». Но в тот момент меня впервые назвали «мужем», и я вдруг ощутил себя более взрослым, зрелым, довольным жизнью и даже захотел детей. Я нежно похлопал Сильвию по плечу.

Кейт, которую Сильвии предстояло заменить, была худющей. Ей было лет пятьдесят, и на фотографии, которую мы видели в Вашингтоне, она выглядела намного моложе. Год, прожитый на Тараве, сильно ее состарил – скорее всего, из-за плохого питания. У нее были острые черты лица, как у хищной птицы. Потом Кейт призналась: год на Тараве идет за пять в любой другой точке мира. Свой отъезд она объясняла недвусмысленным «я больше так не могу».

Кейт повернулась к сотруднику службы иммиграции:

– У меня здесь справки из Министерства иностранных дел и Министерства здравоохранения. Сильвия – новый куратор Кирибати в Фонде народов Тихоокеанского региона. В связи с этим ей немедленно должны быть предоставлены виза и разрешение на жительство. Мы отослали эти справки в иммиграционное управление, но вы их, видимо, не получили. – Она смерила его убийственным взглядом.

– Хорошо, нет проблем, – повторил он.

– А я – муж Сильвии, – добавил я.

Сотрудник службы иммиграции проштамповал нам паспорта. Я, к своему удовольствию, увидел, что штам-пик маленький и скромный, в отличие от штампов большинства развивающихся стран, которые словно решили, что, раз уж им не суждено стать Великими Державами, можно хотя бы придумать себе Великий Штамп – разукрашенный всяческими орнаментами символ грандиозности, занимающий целую страницу в паспорте, а то и две. Обычно самые большие штампы бывают у стран совершенно незначительных, обуреваемых внутренними неурядицами и управляемых диктаторами. Маленькое чернильное пятно, которое поставил нам в паспорта сотрудник иммиграционной службы, словно говорило: да, мы – маленькая страна. Ну и что? Мы не питаем иллюзий по этому поводу.

Но у нас кое-какие иллюзии все еще оставались, и никто, особенно Кейт – ходячий сгусток желчи, – не смог бы лишить нас того, что мы желали увидеть. Мы проделали далекий путь, обрубив все корни, переехали на край света и ни за что на свете не готовы были признать свою ошибку. Сегодня наш стакан будет наполовину полон, решили мы. Взяв чемоданы, мы шагнули на землю настоящей Таравы, и нас тут же окружила мелюзга в ярких одеждах. Десятки детей, разинув рты, хихикали и что-то лепетали нам вслед, все время повторяя одно и то же слово: ай-матанг. Я спросил Кейт, что это значит.

– Пришелец из страны богов, – прошипела она голосом полковника Куртца.

Круто.

Вокруг нас на подстилках из пальмовых листьев сидели целые семьи. От обилия красок голова шла кругом. Наряды женщин представляли собой ослепительный калейдоскоп неразбавленных цветов, которыми были расцвечены их лавалавы – примитивные саронги с рисунком из оргазмических цветов и тающих закатов. Они носили их поверх кофточек без рукавов, цвет которых, казалось, специально был подобран так, чтобы абсолютно не сочетаться с расцветкой саронга. В таких нарядах все женщины выглядели особенно пышногрудыми. Мужчины же были накачанными и обветренными, с рельефными бицепсами и глубокими морщинами, татуировками и гнойными нарывами. Обитатели дальних островов ждали рейса на родную землю. Толстозадая тетка бойко торговала кокосами. Видимо, она и заменяет собой кафе в аэропорту, подумал я.

Мы положили чемоданы в кузов пикапа, и Кейт тронулась с места. Мы не могли оторвать глаз от сверкающей лагуны и островков с пальмами. Они тянулись и тянулись, сливаясь с нечетким горизонтом, где лагуна, океан и небо соединялись в безупречное сине-зеленое целое. Это было такое безмятежное, спокойное и прекрасное зрелище, что я не смог удержаться и ляпнул что-то о красоте лагуны и о том, что именно так выглядит романтика Южных морей.

Вода заражена, брякнула Кейт в ответ.

Дома, которые мы проезжали, были построены в традиционном стиле из дерева и тростника и приподняты на платформах, а вместо стен у них были трепещущие на ветру циновки. Они казались хорошо спланированными, прочными и прохладными.

Если вы любите крыс, бездомных собак и незваных гостей.

Деревни, что попадались нам на пути, выглядели живыми, а не унылыми и неподвижными, как на Маджуро. В улыбках и смехе их жителей, которые обменивались новостями и товаром, слышались дружелюбие и веселость.

Ай-кирибати ведут себя как дети, и относиться к ним надо соответственно.

Рыба на острове водилась в изобилии. Вдоль дороги стояли женщины и торговали сегодняшним уловом из мини-холодильников.

Почти вся рыба токсичная.

По кокосовым деревьям, на которых висело много орехов, карабкались мальчишки. Они распевали песни и добывали тодди – питательный сок коры.

Они должны быть в школе.

Маленькие дети забавлялись с простыми игрушками из палочек и веревки.

У большинства детей здесь хронический понос, и есть признаки возвращения холеры.

Тарава была самым замечательным местом, которое я когда-либо видел. Вода, пляжи, пальмы, краски, небо, парящие над горизонтом серебристо-голубые облака.

Тарава – это даже не место потенциальной катастрофы. Это и есть катастрофа.

Мы ехали и ехали. Я надеялся, что нас отвезут на новое место жительства, где бы оно ни находилось, и мы сможем выпить по чашке кофе и привыкнуть к новой обстановке. Но Кейт сказала, что на это нет времени. Сегодняшний день был расписан у нас буквально по минутам.

К тому же на Тараве нет кофе.

У меня задергался глаз.

Нашей первой остановкой был полицейский участок Бикенибеу, где нам предстояло получить водительские права. Это было неприглядное шлакобетонное здание из двух комнат, с жестяной крышей. На лавке у входа посапывал полицейский. Он был без обуви. Перед зданием стоял древний пикап с зарешеченным кузовом. Наверное, это и была патрульная машина.

– У вас же есть водительские права? – спросила Кейт.

– Да, но. только они немножко просрочены.

Уничтожающий взгляд. Мы с Кейт не слишком ладили. Мне казалось, она ведет себя странно.

А вот полисмена не слишком встревожил тот факт, что по закону мне, в общем-то, запрещено водить машину в любой точке земного шара. Он открыл пыльный журнал, первая запись в котором, казалось, была сделана еще в девятнадцатом веке. Аккуратным почерком вписал в него наши имена и подошел к печатной машинке, за которую можно было бы выручить немало на любом аукционе коллекционного антиквариата. Очень медленно он напечатал наши имена на розовеньких бланках. Так мы и получили права на «миссис Сильвию» и «мистера Маартена».

Полиция здесь абсолютно некомпетентна.

А по-моему – очень милая полиция.

Дальше наш путь лежал на электростанцию, представлявшую собой дизельный генератор в жестяном сарае. В лучшем случае ее хватило бы, чтобы удовлетворить нужды трех средних американцев при условии, что те не будут включать одновременно фен и холодильник. Мы терпеливо подождали, пока распластавшийся на столе служащий очнется ото сна. Он лежал там, как жертва на алтаре, пока три вежливых покашливания не заставили его пробудиться и устыдиться.

Кейт закатила глаза.

И вот так тут везде.

То есть все расслабляются на всю катушку.

Кейт хотела переписать на наше имя счета за электричество. Но это оказалось невозможным. Счет значился в картотеке под буквой М и был выписан на имя «Мэри». Только Мэри могла поменять имя на счете. Кейт объяснила, что Мэри, прежний куратор, уехала из страны четыре года назад.

– Можем переписать счет, когда Мэри вернется, – обнадеживающе успокоил нас служащий.

Дальше все продолжалось в том же духе. Мы бешено носились по атоллу, описывая опасные повороты, чтобы объехать детей, собак и свиней, и совершая настоящий подвиг по выполнению всех дел в один день. Я понимал Кейт. Она была самим воплощением Вашингтона: бездушная бюрократка, практичный, ориентированный на конкретные цели человек с большим опытом работы в Агентстве по международному развитию, сотрудники которого известны тем, что перемещаются с одного посольского приема на другой в шикарных тачках и щедро выбрасывают миллионы долларов на поддержку диктаторских режимов. Кейт привыкла проводить долгие дни за полезными делами вроде написания служебных записок и отчетов и завершать их парой джин-тоников в частном клубе. Но, приехав на Тараву, женщина увидела настоящую дыру без признаков цивилизации, остров, жители которого нуждались в малом и ни к чему не стремились. Это страшно ее раздражало и чуть не довело до безумия. У меня тоже были глаза. Я видел, что Тарава – остров примитивный. Здесь не было даже кофе. Но Куртцу удалось адаптироваться. Пусть это получилось у него не очень хорошо, он все же попытался привыкнуть. Кейт же, как казалось мне, отказалась приспосабливаться, и в этом была ее проблема.

Я отметил это про себя и решил, что отныне полюблю чай.

Наконец мы свернули на проселочную дорогу, ведущую к океану, которая была изрыта колдобинами в кратер глубиной. Мы остановились у «капитального дома», как обычно называют такие дома. Они отличаются по прочности от местных строений, которые рассчитаны примерно на пять лет, а если ветер поднимется, то и того меньше. Этому дому предстояло стать нашим. Он был выкрашен в лимонно-зеленый цвет и напоминал одноэтажные домики где-нибудь в Оклахоме, на дворе у которых обычно расположена автомастерская. В американской иерархии жилья такие домишки стоят лишь на ступень выше трейлера. Но на Тараве это был один из лучших домов и принадлежал к категории Б по оценке правительства, которому принадлежало большинство «капитальных домов» на острове, распределенных по категориям от А до Е. У дома была жестяная крыша, и во время дождя вода стекала по ней в сток, попадая в два больших бетонных бака, стоявших у входа наподобие безмолвных часовых. В трубы вода накачивалась насосом, прикрученным к бетонному основанию. Вместо окон были пластиковые ставни и проволочные сетки. Кто-то когда-то сажал во дворе цветы и огород, но с тех пор все заросло и двор выглядел очень зеленым, что было приятно. Кустарник постепенно подбирался к дому, а листья давно никто не подметал. У дома росли высокие кокосовые пальмы, величественные казуарины и стройные папайи, а еще папоротники и приземистые кусты, на которых висели какие-то плоды, похожие на пупырчатый картофель. Внутри пол был устлан серым линолеумом и стояла простая плетеная мебель, но больше всего меня поразил вид из окон в глубине дома. На заднем дворе у нас был Тихий океан, который многие считают самым большим и полагают, что его название не соответствует действительности. Меня такая близость океана пугала. Дом стоял всего на фут выше уровня моря, и это во время отлива. Примерно на расстоянии ста ярдов от дома риф переходил в глубоководье. Там собирались волны, проплывшие тысячи миль, чтобы подняться крутой вертикальной стеной и обрушиться на наш беззащитный маленький остров. Это была стихия – более точного и краткого определения не найдешь. Стены оглашал рев волн, воздух был наполнен мельчайшими солеными брызгами. Во всех комнатах на стенах красовались крапинки ржавчины, разлетавшейся вокруг, когда вращались заржавевшие потолочные вентиляторы.

Кейт оставила нам несколько бутылок кипяченой воды и пару банок лимонада. Утолив жажду, я пожалел, что думал о ней так плохо. Она сказала, что воду нужно кипятить двадцать минут, потому что по стокам бегают крысы, а в баках для воды водятся паразиты. В душе была только холодная вода, но в здешнем климате меня это нисколько не волновало, хотя, как правило, я нахожу отсутствие горячей воды неприятным. Куда больше я встревожился, когда Кейт сообщила, что за тот год, что она прожила на Тараве, дождя не было ни разу и потому воды в баках, вероятно, осталось мало. Мы должны экономить каждую каплю.

Она также настаивала, чтобы мы продолжили пользоваться услугами ее «горничной». Перед моими глазами тут же возникла фигуристая томная девушка в юбочке из травы, которая расхаживает по дому, качая бедрами и бросая зазывные взгляды в мою сторону. На несколько секунд я даже проникся этой идеей, пока не осознал весь абсурд происходящего. Мы, молодая пара, практически без средств к существованию, приехали сюда, чтобы вершить добрые дела (по крайней мере, один из нас приехал сюда, чтобы вершить добрые дела). Иметь горничную в таком положении просто стыдно. Я выразил Кейт свои сомнения.

– Что за бред, – сказал я, – нам не нужны слуги. Кейт ответила ударом ниже пояса.

– Ладно, – сказала она. – Надеюсь, вам понравится целыми днями стирать одежду Сильвии руками в холодной воде и вытирать пыль и соль, которые каждый день скапливаются во всех углах дома. Потому что у Сильвии не будет на это времени.

Судя по лицу Сильвии, ей эта перспектива пришлась по душе.

– Не забывай отделить цветное белье от белого, – с улыбкой проговорила она.

Но Кейт этого было мало.

– И наверняка вам все равно, что какая-то местная девочка не сможет учиться в школе, потому что ее матери обучение не по карману.

Разве можно отказывать детишкам в образовании?

– Так она будет приходить раз или два в неделю? – спросил я, отметив про себя, что, раз у нашей служанки дети школьного возраста, вряд ли она окажется юной, томной и будет раскачивать бедрами.

Сильвия и Кейт уехали в представительство Фонда народов, а я остался в одиночестве и стал размышлять о том, какой же океан огромный и какие большие акулы, наверное, водятся прямо у нас за домом, ожидая, когда глупый ай-матанг решит пойти поплавать. Наверняка это тигровые акулы. И черно-белые пятнистые рифовые, разумеется. А может, и акула-молот, и голубая, и шестижаберная, хотя все знают, что бояться нужно только тигровых. Я пристально вгляделся в воду, и мне начали чудиться всякие кошмары.

Но вода при этом выглядела очень заманчиво. И была горячей – действительно горячей, пусть у вас не остается никаких сомнений в этом. Обжигающе горячей. Жестокое солнце палило, белый коралловый песок беспощадно накалялся, а над жаркими волнами поднимался пар. От легкого ветерка не было никакого толку, он только приносил вонь гнилья и едкий запах горящих листьев, которые жгли где-то рядом. На улице ничего не двигалось, за исключением мух, облепивших мои ноги, промокшую рубашку и лицо. Я стал мечтать о Канаде. Вспомнил детство, те зимние дни, когда возвращался из снежных экспедиций с замерзшими руками. Мне лишь ловким движением локтя удавалось открыть кран и вернуть чувствительность пальцам под струей холодной воды. Однако ничего не помогало. Сила воображения не могла справиться с экваториальным солнцем. Я понял, что надо сделать выбор. Я мог или растаять и превратиться в лужицу – это была бы, несомненно, медленная и мучительная смерть, – или облегчить страдания, искупавшись в самом большом в мире домашнем бассейне, но рискуя при этом жизнью и конечностями. Я был уверен, что у рифа кружат стаи акул, которые только и ждут, когда нормальный обед из белого импортного мяса приплывет им в пасти.

И я выбрал купание. Смерть все равно наступит быстро, зато ей будет предшествовать приятный бонус в виде избавления от жары. Я разделся до шорт и подошел к кромке воды. Солнце палило нещадно, и я чувствовал, что спина превращается в один сплошной ожог. Тогда я надел футболку и решил, что лучше буду купаться в одежде.

У берега волны вымыли в песке три ступеньки, и на поверхности каждой из них бегали крабики. Вода нагрелась под солнцем и на мелководье была обжигающе горячей, а дальше от берега приятной, хоть и не освежающей. Волны накатывали на берег и оттягивали меня к краю рифа. Поддавшись течению, я заплыл дальше и словно оказался внутри радуги. На горизонте океан сиял глубокой синевой, а облака, похожие на ватные шарики, отражались в нем, отчего поверхность отливала серебром. Вокруг голубая вода была пронизана солнечным светом, как ясное утреннее небо. Ближе к берегу она становилась бирюзовой, а совсем у кромки спектр переходил в прозрачнейший бледнозеленый. Вдоль змеиных изгибов атолла высились кокосовые пальмы. Над лагуной проплывали облака с зеленой кромкой. Я понял, что это и есть настоящий синий, чистый зеленый, концентрированный желтый. Все цвета, которые я видел до сих пор, были лишь тусклыми, разбавленными оттенками.

У края рифа вода бешено пузырилась и завивалась воронкой. Волны казались огромными и нависали надо мной, а в их отвесных гранях отражались коралловые хребты и сияющие контуры рыб. Океан издавал взбудораженный рев, волны накатывали и набирали высоту, становясь непреодолимой силой, за которой следовал громоподобный взрыв и потоки брызг. В двадцати ярдах от стихии я чувствовал силу отлива, ощущал, как волны уносят меня к кромке рифа, за которой лежала бездна в милю глубиной. Я стоял по пояс в воде. Дальше было только мельче, поэтому я начал отталкиваться ногами и пятиться, встречая сопротивление, как будто мне в лицо дул сильный ветер.

Тут между гребнями поднимающихся волн я увидел старика, сидевшего в лодке. Это было маленькое каноэ длиной примерно в девять футов с одной перекладиной для равновесия. Поднимаясь на волнах, оно словно становилось частью неба. Выбрав волну, которая ему особенно нравится, старикан принимался грести изо всех сил и, поймав шестифутовую волну, катался на ней. Перед тем как та падала и разлеталась брызгами, он переставал грести, а потом с яростным упорством направлял лодку обратно в бушующий океан. Лодка скакала по волнам. Сзади тенью подкатила новая волна – высоченная гора воды. Она поднялась отвесной стеной, нависла и обрушилась. К берегу ринулась белая пена, а старикан, с голым торсом и напряженными мышцами, с пересушенной солнцем кожей, в дурацкой шапке, похожей на колпак волшебника, поплыл вперед и оседлал белый гребень, который снова обрел форму, превратился в волну и вынес его на берег.

Я последовал за ним, ступая против течения и седлая волну, где только возможно. Приблизившись к берегу из белого песка вперемешку с острыми обломками серых кораллов, я увидел, что старик разбирает дневной улов. На мелководье стояли дети, и он передавал им рыбу. Потом местный житель поднял свою лодку, уложил на плечо и исчез на узкой тропке, которая вела в кусты рядом с нашим домом.

Это были южные моря моей мечты. Ошеломляющая красота природы. Трудности, в которых я смогу проявить свое мужество. Акулы. Невыносимая жара. Бушующие волны. Благородные туземцы, с безмолвным героизмом совершающие ежедневные подвиги. Я знал, что мне здесь понравится.

А потом увидел это. Оно расположилось между мной и берегом. Оно было огромно. Никогда в жизни я не видел ничего подобного. Я чувствовал его мощь. Мне стало очень, очень страшно.

Это была огромная коричневая задница.

Ее обладатель, настоящий гигант, присел на мелководье, держась за выступ коралловой скалы. А потом сделал свое дело. И еще раз. Это напоминало утечку нефти – вязкая коричневая жижа. Закончив, он вытерся палками. Даже не листьями, а палками. Маленькими веточками. От дерева.

И они поплыли ко мне. Оседлав волну, веточки приближались. Я стал для этих оскверненных веток путеводной звездой. Куда бы я ни свернул (а двигался я быстро), они словно преследовали меня. Они меня окружали. Я начал материться. По-голландски. А это случается, лишь когда во мне пробуждается нечто первобытное.

– Podverdomme!

Я побежал вдоль берега. Если бы я плыл, то двигался бы быстрее, но нырнуть я не решился. Только не здесь. Не во время отлива. Отойдя на приличное расстояние от экскрементов, плывших в мою сторону, я зашагал к берегу. Однако между мной и землей сидели на корточках два мальца. Я рассчитал траекторию с учетом точного направления и скорости отлива, расположения луны на небе и ее фазы. Обозначив таким образом безопасный путь, побрел по диагонали к берегу между двумя потоками, стараясь не встречаться глазами с малышами.

Я знал, что должен извлечь из этого какой-то урок. Правда, не представлял какой, но мне явно следовало изменить свое поведение. Умерить пыл. Начать смотреть на вещи иначе. Ведь мы были уже не в Вашингтоне. В Вашингтоне тоже полно дерьма, но это дерьмо фигуральное. На Тараве дерьмо было реальным. Может статься, что скептицизм Кейт обоснован, и Тарава в самом деле – катастрофа в действии. Но мне это место пока казалось раем. Видимо, оно было и тем и другим. Здесь прекрасное соседствовало с ужасным, противоположные полюсы сходились. Я понял, что выживание на Тараве будет зависеть от того, как мы научимся реагировать на абсурдные ситуации, и потому решил, что буду игнорировать дерьмо. Просто притворюсь, что его там нет, и сосредоточусь на романтическом и смешном, разноцветных закатах и т. п. Ведь если этого не сделать, дерьмо на Тараве сведет с ума кого угодно. Без шуток.

Глава 5

В которой Автор пренебрегает пространственно-временным континуумом и распространяется на темы, имеющие некое отношение к предмету сего Повествования, точнее, рассказывает историю Острова в свободном изложении.

Давным-давно Тараву сплел Наро-Создатель. Он был пауком и, взглянув на свое творение, решил, что оно ему нравится. Наверное, потому, что был пауком. Затем Наро-Создатель рассеял песчинки с Таравы по ветру, и из них родились другие острова. Эти острова стали называться Тунгару. Наро-Создатель сотворил полубогов и людей, и те стали плодиться, однако полубоги почему-то вымерли, и вскоре остались только люди. Потом Создатель сотворил Далекие земли и послал Мудреца Наро присматривать за Землей белых духов, ай-матанг, а Наро Хитрого – за Землей черных духов. Спариваться этим двум видам духов не рекомендовалось.

Я иногда жалею, что Наро так поскромничал. В качестве источника всей жизни на Земле Тарава выглядит явно неубедительно. Какая песчинка, к примеру, привела к образованию евразийского континента? Почему нельзя было оставить эту песчинку на месте? А песчинка, из которой родился остров Бора-Бора? Неужели нельзя было оставить пару песчинок хотя бы для того, чтобы на абсолютно плоском и скучном острове возник хотя бы холмик или даже гора? Исколесив весь атолл двадцать раз вдоль и поперек на подержанном горном велосипеде, который никогда не видел ни гор, ни пригорков (и не увидит) и даже не требовал переключения скоростей, я понял, что Наро, в отличие от большинства богов, был скромнягой и любил экономить, не тратиться по пустякам. И хотя мне кажется, что подобные качества для богов весьма похвальны, все же хотелось, чтобы бог Таравы был чуток поамбициознее. Здесь, конечно, тоже есть чем восторгаться – в конце концов, это тропический остров. Но одного не изменишь: он очень-очень маленький.

Общая площадь Таравы – двадцать квадратных миль. В Иллинойсе даже некоторые дорожки перед домом больше. Однако эта цифра обманчива, ибо создает иллюзию массива суши, а Тарава таким не является. Эти двадцать квадратных миль кораллового атолла разделены на полоски – узкие островки с зарослями кокосовых пальм, пронизанные мириадами каналов, текущих из океана в лагуну. Эти полоски тянутся вдоль рифа длиной около сорока миль. Сам риф по форме напоминает накренившуюся перевернутую букву L, уходящую нижней черточкой в океан.

Наш дом стоял в уголке атолла, в деревушке Бикени-беу, и мне это нравилось, потому что по ту сторону лагуны виднелась земля, а я, будучи человеком, выросшим на континенте, привык видеть землю. В других частях Таравы вид открывался лишь на океан, лагуну и землю под ногами – этого было недостаточно. Хотя я каждый день возносил хвалу небесам за то, что на острове не бывает ни цунами, ни циклонов. Но все-таки посматривал в сторону далеких волн и зловещих туч – мало ли что.

Вскоре мне стало интересно, кто же населял Тараву с самого начала. Жизнь на коралловом острове не имеет ничего общего с комфортным пребыванием в Калифорнии, с ее плодородными почвами, умеренным климатом и прекрасно приспособленными для путешествий хайвеями. Тарава – место суровое. Здешняя почва – пористая песчаниковая порода – скудна и подходит лишь для самых выносливых растений. Кокосовые пальмы, растущие тут в наши дни, – искусственные насаждения, а вот первым поселенцам, скорее всего, приходилось рассчитывать лишь на пандан. Его плод безвкусен, крахмалист и совсем не радует вкусовые рецепторы. Не манго, одним словом. Единственное млекопитающее на Кирибати – полинезийская крыса. На Бутаритари, один из северных Гилбертовых островов, как-то завезли лошадь, но та вскоре сдохла от голода. Засуха здесь может длиться годами. Запас пресной воды, которая, как правило, находится на глубине пять – десять футов, нередко заиливается. И я, кажется, уже упоминал о том, что на Кирибати жарко.

О первых людях, достигнувших берегов Кирибати, известно мало. Гилбертовы острова формируют ядро Океании, но в данном случае слово «ядро» обманчиво и означает не «центральное положение», а «черт знает где». Кирибати находится где-то посередине между Австралией и Канадой, Россией и Чили. Если посмотреть на юг, куда как раз выходили окна нашего дома, то окажется, что от Антарктики тебя не отделяет, в общем-то, ничего, кроме половины планеты, покрытой океаном. К юго-западу лежат острова Меланезии с чернокожим населением – Соломоновы острова, Вануату, Фиджи, Новая Каледония, Новая Гвинея. Таким образом, настоящий центр Микронезии на самом деле расположен к северу и северо-западу: это Маршалловы острова, Каролинские острова, Науру, Палау и Гуам. Ближайший сосед – полинезийское государство Тувалу. К юго-востоку расположены Тонга, Самоа и Таити.

Немногочисленные зарубежные ученые, которым пришло в голову заняться этнографией Кирибати, полагают, что первыми людьми, ступившими на эту землю около четырех тысяч лет назад, были меланезийцы. Вероятно, выходцы с Соломоновых островов или северных островов Вануату. Почему они так считают, остается для меня загадкой. Нет никаких археологических подтверждений тому, что четыре тысячи лет назад Кирибати заселили меланезийцы. Нет тому и убедительных лингвистических доказательств. Даже внешне ай-кирибати явно отличаются от меланезийцев. А учитывая, что среда обитания на атолле не имеет ничего общего с островами Меланезии – зелеными, холмистыми и относительно большими, – неудивительно, что на Кирибати не сохранилось признаков меланезийской культуры. Когда четверо рыбаков из Папуа – Новой Гвинеи высадились на Тараве, несколько месяцев проплавав в открытой лодке, их не признали за своих. Церковные группы выходили несчастных, но стоило им выйти на улицу, как ай-кирибати начинали показывать пальцем и обзывать их «черными». На меня тоже смотрели, разинув рот и глаза, поэтому я чувствовал некое родство с немногочисленными меланезийцами, периодически появлявшимися на Тараве.

Скорее всего, мы так никогда не узнаем, откуда взялись ай-кирибати. По этой причине отдельные личности, повернутые на эзотерике, решили, что они, возможно, прибыли сюда из космоса. Мне это кажется маловероятным. Взять хотя бы авиакомпанию «Эйр Кирибати». Люди, месяцами вынужденные торчать на самом дальнем из островов и ждать, пока ваникиба (летающее каноэ) починят, никогда не поверят в то, что те же самые товарищи, которые работают в «Эйр Кирибати», когда-то рассекали просторы Вселенной. Но что поделать, отсутствие фактов будоражит воображение. За исключением нескольких полинезийских островов, где по-прежнему стоят каменные гиганты из далеких эпох, и загадочной керамики лапита[22], найденной в Меланезии и в Полинезии, на островах Тихого океана не обнаружено почти никаких археологических артефактов. Тем более на атоллах, где все постройки сделаны из дерева и тростника: материалов, которые в жарком влажном климате не выдерживают дольше десяти лет, не говоря уж о четырех тысячелетиях. Учитывая, что письменности на Кирибати не было вплоть до прибытия миссионеров в конце девятнадцатого века, понятно, почему вся история острова существует лишь в виде легенд, передающихся устно из поколения в поколение. Это, конечно, плохо. Ведь мифы и легенды – ненадежный источник. Их смысловая окраска, значение, даже содержание постоянно меняются в зависимости от личности рассказчика или эпохи. В качестве источника знаний о прошлом я всегда больше доверял обломкам керамики, бронзовым монетам, почерневшим очагам, древним распискам о получении товара и статуям богинь плодородия. Но в случае с ай-кирибати вся история хранится в сказках, рассказываемых несколькими стариками. К счастью, кое-кому пришло в голову их записать.

В 1914 году Управление делами британских колоний направило на Кирибати талантливого юного кадета. И хотя кажется, что перед началом великой войны на пост в самой далекой колонии нашлось бы немало претендентов, на самом деле он был только один. Его звали Артур Гримбл. Интерес к истории Кирибати в то время переживал такой высокий подъем, что Гримбл оказался одним из двух человек, кому до нее вообще было дело. Управление делами колоний впоследствии проигнорировало его просьбы о перенаправлении на Сомму, поэтому он так и остался на островах, поднявшись до поста комиссара, что на колониальном языке равносильно Богу. Гримбл очень полюбил ай-кирибати, и до сих пор на острове находятся его прямые потомки. Вместо того чтобы вершить правосудие и насаждать цивилизацию, он предоставил нести эту ношу фанатикам-миссионерам и лживым торговцам, а сам занялся изучением генеалогии и нюансов островной мифологии, понимая, что незаписанная история рано или поздно забудется.

Мифы Кирибати указывают на четкую связь с Самоа. Гримбл предполагает, что примерно около 1250 года нашей эры агрессивное полинезийское племя заставили покинуть Самоа и его члены высадились на Кирибати. Это были те же люди, что заселили Таити и Новую Зеландию, и, достигнув берегов Ароре, Никунау, Беру, Табитеуеа, Ноноути, Бутаритари и Таравы, они сделали то же, что и всегда, когда приезжали на новое место: съели людей, которых там нашли.

Полинезийцы поклонялись богу Ронго, а Ронго любил человечинку. Паруса военных лодок были изобретательно украшены изображением человеческой головы, которое называлось те боу-уоуа. Был и еще один герб, тим-тим-те-рара. Это переводится как «капай-капай кровь» и отсылает нас к тем временам, когда головы насаживали на палки (Ронго нравилось, когда ими все украшено). Представьте: сидите вы на пляже, любуетесь горизонтом, как вдруг откуда ни возьмись появляются сотни воинов на лодках с парусами, на которых красуется оторванная голова. Сразу понятно, что день не сулит ничего хорошего.

Но что за люди встретили их здесь? Как-то вечером я задал этот вопрос Бвенаве, унимане (старику), который присматривал за образцовым огородом в Фонде народов, – на Кирибати это звание было равносильно колдуну. Унимане иунайне (старухи) на Кирибати считаются хранителями культуры. В этом разница между Кирибати и США, где зеркалом национальной культуры является мальчик-подросток, испытывающий необъяснимую любовь к Всемирной федерации реслинга, гангста-рэпу и Памеле Андерсон. Бвенава, высокий, крепкий старичок с плохими зубами и пучками волос в ушах и вместе с тем приятный на вид благодаря доброй физиономии и роскошной, как у Элвиса, шевелюре, как большинство ай-кирибати, ничуть не интересовался остальным миром. Для него не было разницы между австралийцами, немцами и русскими, а также их языками. Все они были ай-матангами. Но когда речь шла об островной жизни, не было человека более осведомленного, жаждущего знаний, и лучшего учителя, чем Бвенава. Видели бы вы, как он засиял, услышав о том, что произрастающий на Беру кустарник обладает лекарственными свойствами. Как он восхищался прочностью местной веревки из волокон кокосовой пальмы. Как весел он был, отплясывая заводные традиционные танцы. Когда же старик пел грустные песни, его голос дрожал от отчаяния. Он был прекрасным хранителем культуры Кирибати. И когда я познакомился с ним в местном тусовочном заведении, манеаба, здании из кокосовой древесины с тростниковой крышей, чьи скосы опускались почти к земле, он с радостью ответил на все мои вопросы о происхождении Таравы.

– Это очень интересная история, – начал он. Его глаза загорелись, и он словно впал в транс, а потом совершенно запутал меня, пытаясь пересказать историю создания на английском.

Ее героями были Наро-Создатель, Наро-Прародитель и Наро Юный, Наро Хитрый и Мудрец Наро, Наро Ворчун, Наро Чихун, Наро Дремлющий и Наро Пьяный. Поначалу все они по большей части спали, пока не пришел Наро-Прародитель, или Наро Юный, или Пьяный (забыл) и не пробудил дух земли, который до этого томился в заточении (где, спросили бы вы, но я промолчал). Тот объединился с духом воздуха, который бесцельно витал вокруг, как свойственно таким духам. Были в этой легенде еще Северный Ветер, Южный, Восточный и Западный, которые дули, соответственно, с севера, юга, востока и запада. А еще мурены, летучие мыши и скаты, но все они плохо кончили. Как и осьминог.

– Все это было, как черепаха ползет, понимаешь? – спросил Бвенава.

Нет, я не понимал. Из легенды мне запомнились отрубленные руки и ноги, разбросанные во все стороны, и в целом возникло такое чувство, что боги сотворили мир лишь потому, что им стало скучно. Поэзия творения, медлительность черепахи от меня ускользнула, и я не слишком интересовался мифами, чтобы уточнять. Мне были нужны лишь факты. Но одно показалось мне любопытным: то, что океан в легендах Кирибати всегда был представлен постоянной величиной. До рождения всего была огромная синяя масса воды. Неудивительно, что ай-кирибати не могли представить мир или существование, где океан не был бы неизменной, перманентной силой. Когда ты живешь на коралловом острове, где земля и все, что растет на ней, воспринимается как нечто ненадежное, океан начинает восприниматься примерно так же, как материковые жители воспринимают Вселенную. С атолла он действительно кажется бесконечным, днем сливается с синим небом, а ночью простирается до звезд, и граница теряется. Так же как большинству европейцев сложно представить себе Бога без антуража, будь то черная бездна пространства, пушистое белое облако или тронный зал с реконструкции эпохи Возрождения, ай-кирибати не в силах понять, что значит жить и не быть со всех сторон окруженными океаном. Но кто-то же должен был переплыть этот океан, чтобы заселить острова. Я поднажал на Бвенаву.

– Некоторые ученые люди считают, что ай-кирибати прилетели с другой планеты. Но большинство верят, что мы всегда были здесь, что мы – потомки духов.

Мы сидели на циновках. Тускло светила керосинка. Под балками манеабы дрожали тени. Как обычно, с улицы доносился белый шум океана. Было легко поверить, что так было всегда. Но великая тихоокеанская миграция, в ходе которой жители азиатского континента переселились на острова, предполагала перемены и движение. Она началась несколько тысяч лет назад, когда на берега далеких островов Океании высадились люди, чье мастерство судоходства и навигации так и не удалось превзойти никому, включая Колумба, Магеллана и Кука. Тот факт, что эти люди вышли в море тогда, когда европейцы все еще лупили друг друга по головам берцовой костью, ошеломляет. Можно лишь предполагать, что вынудило их сесть в лодки – ведь это было не исследовательское плавание, а завоевательское.

Но откуда взялись эти люди? И кем были те, кто высадился на Кирибати впервые?

Бвенаву, казалось, удивляло то, что я хочу копать дальше, не удовлетворившись теорией божественного паука. Он был склонен и дальше знакомить меня с семейкой Наро.

– …а потом Наро убил своего отца, вырезал ему глаз, бросил на небо, и так возникло солнце.

– Ты действительно веришь во все это, Бвенава?

– Мы теперь все христиане… А потом Наро вырезал другой глаз, бросил его на небо, и так возникла Луна…

Я спросил, есть ли легенды, в которых упоминаются другие острова, кроме Самоа.

– Есть сказки о гористых островах к западу. Они оберегают нас от западного ветра. Западный ветер – штормовой.

Потом он прошептал, словно открывая мне тайное древнее знание:

– Кое-кто думает, что первые ай-кирибати приплыли с запада.

Эта теория мне понравилась. И Бвенава выглядел довольным.

– Откуда именно, Бвенава?

– С Суматры. Любопытно.

– Они привезли кокос, хлебное дерево и свиней, – продолжал он, перечисляя деревья, завезенные на Кирибати и растущие в Юго-Восточной Азии. – А потом, примерно тысячу лет назад, с Тонги приплыли люди и убили всех мужчин на Кирибати. А семьсот лет назад приплыли люди с Самоа и опять убили всех мужчин, но женщин оставили в живых. Вот так и вышло, – с блаженной улыбкой подытожил он, – что все ай-кирибати выглядят по-разному.

Эта история согрела мне душу. И вероятно, была правдивой. Гримбл отмечал сходство конструкции лодок ай-кирибати и каноэ с Молуккских островов Индонезии. Язык ай-кирибати, как и все языки Океании, за исключением некоторых наречий Новой Гвинеи, относится к центрально-восточной малайско-полинезийской подгруппе австронезийской семьи языков – ее истоки на Тайване. И хотя от Индонезии до Кирибати плыть далековато, в чем мы могли убедиться на примере несчастных рыбаков из Папуа – Новой Гвинеи, в этой части Тихого океана есть сильное западно-восточное течение. На Кирибати преобладает восточный ветер – пассат, но с ноября по февраль дуют сильные западные. Поэтому плавание на долгие расстояния по ветру вполне возможно, если использовать большие парусные каноэ. Именно такие и были у древних мореплавателей.

Однако вероятнее всего, что выходцы из Юго-Восточной Азии сперва обосновались на соседних островах Меланезии, смешались с местным населением, а затем переселились вглубь Тихоокеанского региона, возможно, достигнув и Кирибати. Скорее всего, то, что рассказал Бвенава о дружественном визите жителей Тонги, – правда. Совсем недавно ученые сделали предположение, что Тонга – промежуточная колония, то есть остров, с которого начинались завоевания и исследования Тихого океана.

Но, увы, о древних людях на Кирибати ничего не известно. Все свидетельства о досамоанских поселениях на островах утеряны. Можно строить теории, искать связь между островными народами и даже проводить анализ ДНК, но сведений все равно будет очень мало. Бвенава прав. Внешность ай-кирибати очень неоднородна, и дело тут не в цвете кожи (он у всех коричневый) и типе волос (черные и прямые), а в чертах лица. В них видна и азиатская резкость, и круглость Полинезии, а глаза попадаются даже голубые, как у европейцев, – как будто любое вмешательство из внешнего мира навсегда оставило свой след на лицах ай-кирибати. Все дело в том, что чужестранцам, приезжающим на острова, приходится приспосабливаться к местным условиям. Несмотря на то что племена с Самоа сожрали ай-кирибати, очень скоро они сами стали ай-кирибати, полностью изменившись под влиянием островной культуры. Все это потому, что нельзя завоевать атолл. Атолл сам кого хочешь завоюет.

Глава 6

В которой Автор, предвосхищая возмущение некоторых Читателей тем, чем Он, собственно, занимается, пока Его Подруга трудится в поте лица, излагает свой План касательно того, как сделать Жизнь на Атолле продуктивной.

По утрам Сильвия уезжала на работу в пикапе. Она была полна уверенности, что ее стараниями жизнь ай-кирибати вскоре станет радостнее, длиннее и здоровее. После отъезда Кейт Сильвия осталась единственной ай-матанг в Фонде народов. У нее в подчинении был штат из десяти человек (все старше ее). Они внедряли программы, призванные усовершенствовать здоровье матери и ребенка, уменьшить дефицит витамина А, воспитать в ай-кирибати экологическое сознание и улучшить санитарную обстановку. Последнее включало постройку биотуалетов, или «атоллетов», потому что, как я уже говорил, с дерьмом на Тараве надо было срочно что-то делать, и Сильвия взяла на себя эту непосильную задачу.

– На самом деле, это круто, – сказала она с нехарактерным для нее энтузиазмом. – Отходы биотуалетов можно использовать как удобрение в образцовом огороде.

Супер, подумал я. Еще один потенциальный источник дизентерии. Но она все равно осуществила задуманное, и теперь каждые пару месяцев остров окутывал отвратительнейший из запахов: это Бвенава смешивал компост с рыбными потрохами и свиным навозом, а затем разбрасывал его по саду, возвращая к жизни помидоры и капусту. Сильвия была счастлива. Она нашла свое призвание.

Я тоже был очень занят. Размышлениями. Я решил написать книгу. Это будет эпическое произведение, решил я, толстовского размаха, не уступающее Джойсу в амбициозности и Шекспиру в лиричности. Через двадцать лет оно станет темой университетских семинаров и докторских диссертаций. Мой роман причислят к образчикам современной литературы. Студенты будут говорить о нем почтительно, понизив голос и изумляясь, как такое вообще возможно было написать. Журнальные статьи обо мне будут начинаться со слов: «Литературный гений Дж. Маартен Троост ведет отшельнический образ жизни…» Я уже решил, что стану загадкой для журналистов, тайной. Меня поставят в один ряд с Сэлинджером и Пинчоном[23]. Можно будет и двойное гражданство оформить, чтобы за одну книгу получить и Букеровскую, и Пулицеровскую премии.

Чтобы создать нужный настрой, я читал серьезные книги – «Дети полуночи» Салмана Рушди, «Бесконечная шутка» Дэвида Фостера Уоллеса, «Улисс» Джеймса Джойса (ну, последнюю, допустим, просто пролистал), «Король Лир». Но Сильвии почему-то казалось, что я занимаюсь ерундой.

И вот в один прекрасный день я включил ноутбук. Создал новый документ. Курсор мигал с экрана. Я выглянул в окно. За окном шумели океанские волны. Мне показалось, что я увидел дельфинов. Или тунца? Я залюбовался проплывавшими по небу облачками – вот это похоже на лошадь, это на морской лайнер, на нос моей тети, женскую грудь… Я вскипятил воду. Что это там плавает? Похоже на дохлую рыбу. Я снова повернулся к экрану. Курсор по-прежнему мигал. И ничего. Писательский ступор.

Я не особо беспокоился. Я где-то прочел, что Габриель Гарсия Маркес месяцами не мог выдавить из себя ни одного предложения, а потом все выливалось разом – сладкозвучный поток словесных образов. Сильвия посоветовала написать синопсис. Но я возразил, что синопсисы – это для скучных людей. Разве Керуак их писал? Не думаю. Куда важнее войти в определенное состояние сознания, обрести исключительное видение. Тут уже слова волшебным образом возникнут сами, и мне нужно будет лишь записать их. Сильвия заметила, что Керуак был наркоманом и алкоголиком, что его и прикончило. Что ж, быть писателем нелегко, ответил я.

И снова вернулся к экрану. Прошло несколько часов. Потом дней и недель. И наконец я написал первое предложение. Перечитал его. Исправил. И стер.

Курсор по-прежнему моргал.

Глава 7

В которой Автор развивает тему Отсутствия, в частности Отсутствия некоторых продуктов питания, и повествует о Великом Пивном Кризисе, случившемся, когда корабль, поставляющий сей божественный напиток на остров, необъяснимым образом причалил к Киритимати, лишив Единственной Радости тех, кто в ней больше всего нуждался.

Не исключено, что где-то на планете Земля есть кухня еще более отвратительная, чем на Кирибати. Эту возможность нельзя отрицать, как нельзя отрицать существование иных видов разумной жизни во Вселенной. Однако я никогда не встречал ничего хуже. И не могу вообразить, что такое возможно. Я лишь признаю, что есть статистическая вероятность, что где-то все-таки может быть хуже. Статистическая вероятность – один к ста тысячам миллиардов.

Как такое возможно, спросите вы, если на Кирибати столько рыбы? Прекрасной рыбы. Вкусной рыбы. Достаточно закинуть в океан удочку с шестью крючками длиной примерно 150 ярдов, подождать минуты две, и шесть огромных сочных луцианов[24] окажутся у вас на тарелке. Захотелось осьминога? Прогуляйтесь по рифу в отлив, заглядывая под камни. А как насчет раков-богомолов? Отыщите их норки в песке и поймайте членистоногое на наживку из угря. Суп из акульих плавников? Разрежьте пополам пару летучих рыб, потрясите в воде погремушкой, быстро уберите руку и ждите неизбежного появления голодной акулы. Насадите на крючок, привяжите леску к лодке и покатайтесь, пока акула не устанет. Тогда можно отрезать плавник. А черепашьего супа не хотите? Хотя нет, это уже слишком.

Люди из других стран готовы платить кучу денег за рыбу, пойманную на Кирибати. И они платят. Периодически в здешних водах появляется ветхое китайское суденышко, чтобы забрать сотни акульих плавников, отрезанных рыбаками с дальних островов. Китайцы закупают и живую рифовую рыбу – чем ярче чешуя, тем лучше. Все это затем отправляется в Гонконг, где на обед обязательно подают какой-нибудь редкий вид на грани исчезновения. А вот осьминоги и морские огурцы (толстые колбаски, выполняющие роль рифовых санитаров) – излюбленный деликатес в Японии. Жители этой страны хоть и повернуты на гигиене, но явно не подозревают о том, от чего именно очищает кораллы санитар рифа на Кирибати.

Однако главный промысел Кирибати – тунец, ведь его популяция в местных водах – сама большая в мире. Десятки промышленных рыболовных кораблей из Японии, Тайваня, Южной Кореи, Испании и США бороздят два миллиона квадратных миль океанского пространства – особую экономическую зону Кирибати. Эти же плавучие колонии траулеров и плавучих баз – своего рода «Звезда Смерти» в мире рыболовства – некогда опустошили север Атлантического океана и Южно-Китайское море, убив в них всякую жизнь. Кроме них, в районе орудует неустановленное число нелегалов из Китая, Тайваня, Кореи и России. Зная об этом, начинаешь понимать, что промышленное рыболовство очень сильно отличается от рыбалки, описанной в романах, с подозрительной регулярностью производимых на свет писателями американских мегаполисов. Жители развитых стран вообще любят говорить красивые слова, воспевать оды экологической сознательности, рассуждать об уважительном пользовании ресурсами и сочинять стихи о природе. Но кушать всем по-прежнему хочется.

Каждый год в Тихоокеанском регионе только легально тунца добывается на сумму два миллиарда долларов. Это огромная куча денег, особенно для государств, где шлёпки считаются признаком богатства. Однако тихоокеанские нации получают от продажи рыболовных лицензий лишь около шестидесяти миллионов в год. А Кирибати, что неудивительно, и того меньше. Причина в том, что. как бы это повежливее выразиться. типичный министр рыболовного хозяйства тихоокеанской страны 1) идиот, 2) взяточник, 3) и то, и другое (как правило). Хуже всего то, что лицензия на рыболовство привязана к гуманитарной помощи. Японцы, к примеру, отказываются выплачивать более 4–5 процентов стоимости улова, объясняя это тем, что компенсируют недостачу гуманитарной помощью. Но что это за помощь? На Кирибати она состоит в организации Центра подготовки персонала рыболовных траулеров, где молодых людей с Кирибати учат работать на японских судах за зарплату, на которую никогда не согласится ни один японец. Также местное население принимает участие в постройке нового рыболовного порта, который предназначен – угадайте с трех раз – для японских рыболовных траулеров. Неплохо, да?

Конечно, на Кирибати ловят рыбу не только жадные иностранцы. Страна находится на грани выживания, и основным видом пищи здесь является рыба. Задумайтесь над такой цифрой: ежегодное потребление рыбы на Кирибати составляет более четырехсот фунтов на душу населения[25]. Сядьте на минутку и поразмышляйте над этим шокирующим фактом. Среднестатистический мужчина, женщина, ребенок на Кирибати съедает более четырехсот фунтов рыбы каждый год. Рыба на завтрак, обед и ужин. Рыба на Кирибати подается в двух видах: сырая или вареная. Это открытие, как понимаете, меня крайне огорчило. Мне и раньше приходилось есть сырую рыбу, однако то была рыба, которая до этого лежала в холодильнике. Без холодильника же она становилась лучшим средством для похудения. А вареная рыба… ну что тут сказать? Думаю, в появлении этого деликатеса в меню можно винить англичан. Я жалею о том, что Кирибати колонизовали не французы, особенно после того, как поинтересовался у Бвенавы, какие приправы есть на острове.

– Приправы? – переспросил он.

– Ну да. Соль, перец, шафран. и прочее.

– А… соленая рыба?

– Что за соленая рыба?

Тут Бвенава обратил мое внимание на две жерди, подвешенные на расстоянии примерно четырех футов над землей. На них висела распотрошенная рыба. Она жарилась на солнце, и тушки едва просматривались под сплошным покрывалом из мух, облепивших их со всех сторон.

– Смотри, – сказал Бвенава. – Вода на солнце высыхает, и остается соль. Канг-канг! (Вкусно!) Мы зовем это «соленая рыба».

– Ага, – сообразил я. – А у нас это зовется «тухлая рыба».

Поскольку у меня было, по выражению Сильвии, «больше свободного времени», задача добыть рыбу к ужину обычно ложилась на мои плечи. После обеда, проведя напряженный день в размышлениях, я обычно шел кататься на велосипеде. Иногда я сворачивал налево и ехал в гору, иногда – направо и под гору, но, если честно, мне очень хотелось, чтобы было еще какое-нибудь направление помимо этих двух, ведь, если два года каждый день кататься туда-сюда по острову, островная лихорадка обеспечена. Однако задача по поиску съедобной пищи придавала моим прогулкам приятную осмысленность.

Как я вскоре выяснил, найти еду на Тараве, которая была бы вкусной и питательной, – задача не из простых. Я также выяснил, что найти какую-либо еду на Тараве – задача не из простых. Исколесив весь остров вдоль и поперек, я понял, что он делится на две непохожие друг на друга части. Та часть, что расположена вдоль южной оси атолла, с единственной приличной дорогой, зовется Южной Таравой. Там, где дорога переходит в узкую тропинку, связывающую деревню Буота и овеваемый ветрами и омываемый волнами северный край атолла, – Наа Северная Тарава. Пропасть между этими двумя частями огромна. Северная Тарава, которая считается на острове окраиной, просто очаровательна. Там нет никаких признаков современной цивилизации. Ни электричества, ни водопровода, ни поселков, ни даже дорог. Днем, когда океан плещется, а в ветвях казуаринов порхают белоснежные крачки, это место очень похоже на рай, не считая, разумеется, адской жары. Почти каждые выходные нас как магнитом притягивало туда. Зачарованные километрами золотистых пляжей, мы гуляли по ним как туристы, разглядывали кораллы, выброшенные на берег приливом, и вглядывались вдаль, высматривая черепах. Добраться до Северной Таравы можно было, переплыв канал, разделявший деревни Танаэа и Буота, – в прилив один из местных жителей переправлял нас на каноэ, отталкиваясь шестом. Дальше наш путь лежал по тропинке через рощу кокосовых пальм к Сломанному мосту (название, целиком соответствующее действительности) – цементной балке, переброшенной через кишащий рыбой ручей. На той стороне моста лежит островок Абатао, один из двадцати девяти островов, составляющих Северную Тараву, изрезанную каналами, которые дважды в день заполняются океанской водой. Чем дальше от моста, тем более дикими выглядят места. Море и ослепительное солнце на Тараве везде, но в северной ее части ветер особенно суров. Вскоре начинаешь понимать, почему три тысячи обитателей Северной Таравы редко заходят на Наа, самую северную оконечность атолла. Там водятся привидения. Когда стоишь на этом безлюдном мысе, где ветер превратил большинство деревьев в безжизненные пни, где океанские волны выше головы ударяются о риф с величественным безразличием, возникает стойкое ощущение присутствия рядом чего-то зловещего. Оно сохраняется, пока не повернешься и не пойдешь обратно как можно быстрее – мимо могил японских солдат, что умерли на Тараве (покончив с собой), в деревню Буарики с видом на приветливую лагуну и приветливые мангровые заросли. Там можно сесть в манеабе, с благодарностью прихлебывая сок из протянутого кокоса, и рассказать местным унимане, как на ай-кирибати «страшно».

Рыболовство на Тараве – образ жизни, а не способ заработать. Оно является неотъемлемым условием для жизни и, как любая древняя традиция, сопровождается магическими ритуалами и табу. На Северной Тараве, как и на других островах Кирибати, семьи сами добывают себе пропитание. Поэтому рыбацкая технология (место и способ) держится в строжайшем секрете, несмотря на то что костяные крючки давно заменили металлическими, а кокосовое волокно – промышленными лесками и сетями. Во время отлива рыбаки ставят ловушки, обыскивают обнажившиеся участки, приподнимают камни – вот тебе и ужин. Воду берут из мелких колодцев. В ямах выращивают ба-баи – клубни таро[26]. Дома строят из дерева и тростника. Алкоголь употреблять запрещено. Все споры улаживаются в манеабе.

На Южной Тараве все совсем иначе. В бархатном свете раннего вечера, во время прилива, когда мужчины на деревьях собирают пальмовый сок и поют протяжные песни о женщинах или рыбах, которые ушли, легко поверить, что далекая Южная Тарава – земной рай земной. На закате здесь и вправду было прекрасно. Любуясь таким феерическим небом, таким сладостным окончанием каждого дня, легко было предаться иллюзиям и помутнениям рассудка. Однако в полуденном пекле, когда отлив обнажает безжизненную пустоту рифовой отмели и лагуна отступает, а на смену ей приходит пустыня, эстетический дисбаланс закатов и приливов корректируется и Южная Тарава становится тем, чем является на самом деле, – проклятым островом, похожим на заброшенный лагерь беженцев. От Бонрики до Бикенибеу, мимо большой манеабы на Эйте и на пути к Амбо, Байрики и Бетио идиллические виды вдоль единственной дороги на Тараве сменяются дикими, а потом и вовсе картинами адского запустения.

Проблема в том, что на Южной Тараве слишком много народу. Особенно это касается острова Бетио, мирового чемпиона по плотности населения – здесь она выше, чем в Гонконге. Однако, в отличие от Гонконга, города небоскребов, самый высокий дом на Бетио – двухэтажный. И восемнадцать тысяч человек – почти четверть населения страны – ютятся на несчастном пятачке в одну квадратную милю, который соединяется с остальной Таравой дорогой в милю длиной. Поначалу убогость их существования нас шокировала, но постепенно все чувства омертвели. Дома по большей части были построены из странной смеси материалов: дерево кокосовой пальмы, солома, рифленая жесть, фанера, мешки из-под риса. Лишь со временем мы научились отличать человеческое жилье от свиного. Пляжи на Бетио, как с океанской стороны, так и со стороны лагуны, представляли собой настоящее минное поле из фекалий. Во время отлива вонь от пекущихся на солнце экскрементов, человеческого и прочего происхождения, была поистине отвратной – словно восемнадцать тысяч бомб-вонючек взорвались одновременно. Найти чистую воду было нереально. Большинство людей пили воду из колодцев, для этого не нужно было рыть глубоко. Водный горизонт находился всего в пяти футах от поверхности земли. В принципе, пользоваться колодцами было бы удобно, если бы не пористая структура коралла, благодаря которой грунтовые воды моментально впитывали все, что пролилось или упало на землю, будь то моча или бензин. Поэтому воды становились рассадником самых разнообразных паразитов. Кипятить воду было необходимо для выживания, однако мало у кого из туземцев были плиты или возможность регулярно платить за газ в баллонах. На Бетио все еще сохранились пальмы, обеспечивающие местных жителей кокосами и тодди, однако уже не осталось кустарника для дров. Впрочем, дрова – не лучший источник тепла. Как следствие, глисты были у каждого. Все дети болели гепатитом А. Свирепствовал туберкулез. Встречалась и проказа. Холеры тоже было не избежать: однажды эпидемия уже вспыхнула, значит, она вполне могла и повториться. Местные по-прежнему вели себя так, будто живут в деревне, однако Бетио давно перестал быть деревней и превратился в трущобы. В остальной части Южной Таравы дело обстояло еще хуже.

В этих условиях раздобыть качественную еду было просто невозможно. На Южной Тараве все, что было поймано вблизи берега – рифовая рыба, осьминоги, раки, морские черви, – гарантированно приводило несчастного едока к настоящему желудочно-кишечному взрыву. Но куда больше меня беспокоили частые случаи сигуатерного отравления. Такое случается, когда загрязненные воды (технический эвфемизм слова «дерьмо») сливаются в водоемы и вызывают разрастание токсичных водорослей. Рыба ест водоросли, а человек – рыбу. За этим следует покалывание во рту, онемение нёба и языка – первые признаки надвигающегося паралича. Отнимаются руки и ноги. Сквозь кожу словно пропускают электрические токи. Кости скрипят. Если болезнь одолевает старика, ребенка или человека со слабым иммунитетом, смертельный исход практически неизбежен. Самый разумный совет по лечению этого заболевания дал нам учитель-волонтер с одного из дальних островов: он подхватил сигуатеру, полакомившись зараженным красным луцианом на своем первом дне рождения в Кирибати – праздновании, унесшем жизни троих детей и одного старика. Совет заключается вот в чем: при первых же признаках онемения нужно сунуть пальцы в глотку и блевать, блевать, блевать до тех пор, пока ничего не останется. Но даже тогда может быть слишком поздно.

Мы были бы рады вообще не есть рыбу, что водилась на рифе и в лагуне, но проблема в том, что у нас не было выбора. На Тараве почти ничего не растет. Сильный ветер в сочетании с неплодородной коралловой почвой – не лучшие условия для выращивания овощей и фруктов. Ай-кирибати, пожалуй, единственная нация на земле, у которой отсутствует традиция вести сельское хозяйство. В результате в Фонде народов устроили образцовый огород, чтобы научить людей выращивать что-то, кроме кокосов. Бвенава не мог нарадоваться на свои грядки, хоть огород со стороны и напоминал заросшую свалку. Из земли торчали жестяные банки, вкопанные в почву, чтобы повысить уровень содержания в ней железа. Грядки регулярно удобряли рыбьими потрохами и свиным навозом. А компост – чудесное производное биотуалетов Сильвии – выливали под банановые деревья, чтобы, по настоянию сотрудников фонда, это удобрение не касалось непосредственно съедобных плодов. Каждый день огород обрабатывали, однако вознаграждение за усилия все равно было ничтожным: помидоры с булавочную головку, баклажаны с детский мелок, кочанчики китайской капусты, которыми не накормишь и кролика. Бананы без дождя не завязывались.

Придя в отчаяние от отсутствия на острове всякого кулинарного разнообразия, я тоже решил завести огород. Как и многие писатели, я свято верил, что расчистка земли для огорода под экваториальным солнцем гораздо предпочтительнее написания книг. Поэтому, взяв мачете, я принялся рубить кусты. Это было скорее похоже на возвращение старого сада к жизни, поскольку раньше на этом месте явно располагался плодородный огород: почва в тени впитывала протечки из баков с водой, и к тому же несколько лет назад на Тараве, видимо, шли дожди. Я надеялся, что в один прекрасный день нам тоже посчастливится ужинать хрустящими салатами и перекусывать сочными фруктами. Я попросил Бвенаву рассказать мне о компосте, тени, поливе и прочих садовых премудростях, однако тот отмахнулся и сообщил, что главный секрет удачливого огородника на Тараве – хороший забор.

– Собаки, свиньи, куры и крабы, – объяснил он. – Их нельзя и близко подпускать.

К счастью, остатки прежнего забора сохранились, и я приступил к сооружению дополнительного забора в местном стиле. Он состоял из палок, связанных веревкой из волокна кокосовой пальмы. В результате огород стал похож на игрушечный колониальный «форт». Форт в кавычках, потому что свинье, в общем-то, было достаточно дунуть и плюнуть в сторону этого мощного укрепления, чтобы оно рухнуло. Однако, с виду забор выглядел довольно крепким, а его постройка наделила меня недолговечным чувством собственной нужности. Сильвию забор тоже впечатлил, хотя, когда она присмотрелась к калитке поближе, ее вера в мои строительные навыки и способность здраво мыслить пошатнулась.

– Ты где это нашел? – спросила она.

– Что?

– Вот это. – Она указала на тонкую пластиковую трубку, которую я использовал в качестве шпингалета.

– А… это. Валялась на рифе.

Сильвия смотрела на трубку, изменившись в лице. Она была в ужасе. Видимо, я что-то сделал не так.

– Это трубка от больничной капельницы. В ней кровь.

Так и было. Странно, что я сразу не заметил. Печь для сжигания мусора в больнице не работала годами, и биологические отходы, впрочем как и все остальные, производимые на Тараве, сбрасывали в океан, где приливные волны разносили их по всему периметру атолла. Я снял трубку и бросил ее в нашу бочку для сжигания мусора.

– Наверное, стоит вымыть руки, – предположил я. Моим попыткам обзавестись огородом довольно скоро пришел конец. Как-то утром я увидел, что забор куда-то делся. Я тут же понял, что произошло. Каждый вечер соседские детишки заходили к нам на двор в поисках дров и плодов под названием те нон – вонючих фруктов, которые давали свиньям и использовали в традиционной медицине. Сначала они были с нами вежливы. Смущенно спросили, можно ли им собрать пару фруктов, которые все равно валяются на земле, и какие-нибудь ненужные веточки. Однако вскоре целые армии мальцов начали осаждать то, что осталось от природного мира вокруг нашего дома. Они дюжинами взбирались на казуарины и рубили ветки гигантскими ножами. Срезали все фрукты, а вслед за ними и кусты. Когда я увидел, что они срубают единственное дерево во дворе, дававшее нам хоть какую-то тень, я решил, что пора установить некоторые границы.

– Эй, малышня, – проговорил я, вдруг почувствовав себя стариком. – Вот только дерево не рубите, пожалуйста.

– На следующее утро наш пикап измазали вонючим те ноном – островной эквивалент обматывания туалетной бумагой. Как и в любом другом уголке мира, на Кирибати не было более разрушительной силы, чем кучка одиннадцатилетних пацанов. Мой забор пустили на дрова. Сад и манговое дерево, которое я планировал вырастить, остались нереализованной мечтой.

Так мы и попали в зависимость от корабля. Каждые шесть недель или около того на Тараву прибывал корабль и привозил еду, которую австралийцы посчитали несъедобной. Ржавые банки с овощной массой, жирную тушенку, червяков вперемешку с рисом и мукой, резину, которую почему-то называли мясом, «кусочки» курицы, которые размораживали и замораживали столько раз, что упаковка стала квадратной, продукты, чей срок годности истек много месяцев тому назад. Все эти деликатесы стоили так дорого, что были недоступны большинству жителей Таравы, за исключением тех отчаявшихся душ, которые готовы были заплатить любую цену, чтобы съесть хоть что-то, кроме рыбы. К счастью, австралийский корабль привозил с собой пиво. Это было хорошо, потому что на Южной Тараве пиво очень любили. Изредка попадались картошка, апельсины и сыр, но тут надо было действовать быстро, потому что некоторые жены иностранцев, служивших на Тараве по контракту, имели привычку бессовестно закупаться оптом (не буду называть их имена, они и так себя узнают). Мы называли их «домохозяйки из Бонрики» по имени деревни, где они проживали в своих домах класса А. Но несмотря ни на что, с прибытием корабля среди ай-матангов на Тараве поднимался радостный переполох. По острову разлетались слухи о том, какие съедобные товары появились в магазинах, полки которых были обычно пусты.

– В «Минутку» завезли брокколи! – сообщала Сильвия, позвонив с работы.

– Тихо. Не кричи, а то кто-нибудь еще услышит!

– Сейчас же туда, бегом!

Я садился на велосипед и яростно крутил педали, но всегда натыкался на очередную домохозяйку из Бонрики – одну из тех тучных, вечно хмурых женщин, которых нельзя было выпускать из окрестностей Аделаиды, выходящей из супермаркета с пакетами, в которых лежала вся партия брокколи, последние несколько килограммов картошки, апельсины и весь сыр, который еще не успел позеленеть. Мне же оставалось плеваться желчью – меня снова оставили с пустыми руками.

Корабль – для нас он стал Кораблем с большой буквы – был единственным, что поддерживало наше существование на Южной Тараве, и дело было даже не в том, что он привозил, а в самой надежде на то, что он привезет. Очень часто нам не хватало самого основного – риса, муки, горючего, – и мысль о том, что в скором будущем наши запасы пополнятся, скрашивала нам жизнь. Тем временем я охотился за дефицитными товарами в местном магазине «Ангирота», который, невзирая на скромный шлакобетонный фасад, воплощал в себе дух свободного предпринимательства на Кирибати. На Тараве жили пятеро ай-матангов, женившихся на женщинах ай-кирибати и открывших собственный бизнес. «Минутка», хозмаг в Бетио, магазин подержанных машин, салон «Ямаха» и конгломерат по изготовлению вывесок и ремонту электротоваров – все это были их предприятия. А вот «Ангирота» был единственным частным бизнесом, принадлежавшим местному жителю. Все остальные магазины на Тараве представляли собой государственные кооперативы, и на их полках с одинаковой вероятностью можно было обнаружить как дохлую крысу, так и что-нибудь съедобное. Хотя в супермаркете «Нанотаси» периодически находилось что-нибудь совершенно фантастическое. Например, однажды они заставили всю стену полками с кондиционером для белья. Это очень забавно, учитывая тот факт, что на Тараве нет ни одной стиральной машины. Ни одной. Я проверял.

А вот в магазине «Ангирота» продавались семь разных аудиокассет, на каждой из которых неизменно была песня «Макарена». Я бы мог привести этот факт в качестве аргумента против капитализма, если бы меня так не восхищала позиция «дадим людям то, что они просят». На Кирибати она воплощалась в жизнь незаметно. Однако даже магазинчик «Ангирота» был неспособен качественно улучшить ситуацию с едой на Тараве. Здесь был прилавок, и за ним на полках выставлены товары: консервированный тунец, тунец в томатном соусе, тушенка, консервы «Карри с цыпленком ма-линг», сухие крекеры, спортивный напиток «Майло» в порошке, сухое молоко, арахисовое масло марки «Саниториум». В целом ассортимент не отличался от сухого пайка матросов какого-нибудь британского судна образца 1850 года. Кроме того, в магазине имелся холодильник со стеклянной дверцей, в котором хранились банки с австралийским пивом, долгоиграющее молоко, яблочно-клюквенный сок и время от времени – невыразительные кочанчики капусты. В деревянном шкафу с москитной сеткой лежали буханки сладкого белого хлеба. Помимо «Макарены», аудиоколлекция блистала такими сборниками, как «Техно-Рождество», «Романтические песни Меланезии», «Праздничные марши» и полным собранием сочинений Уэйна Ньютона[27].

Покупки в магазине всегда совершались по одному сценарию. За прилавком сидела продавщица в позе, напоминавшей мне школьные дни, когда, очумев от скуки, я постепенно ложился на парту и вдыхал ее аромат, погружаясь в сон, пока учительница не швыряла в меня мелом или тряпкой. Я входил в магазин, радушно приветствуя ее («маури» на языке кирибати). Сделав над собой колоссальное волевое усилие, продавщица отклеивалась от прилавка и слегка шевелила бровями. На Кирибати официальным языком был английский, поэтому я сразу переходил на него. «Есть ли сегодня какие-нибудь фрукты: яблоки, апельсины, клубника, что угодно?» Ее лоб хмурился – это означало «нет». «А как насчет хлеба – французский багет, батончик дрожжевого, ржаной с тмином, может быть?» Она кивала в сторону шкафчика, где пылились изрытые личинками буханки того, что на Тараве звалось хлебом. Он годился лишь для смертельно голодающих. Тогда я интересовался, есть ли арахисовое масло, и по шевелению бровей продавщицы догадывался, что есть. Яблочно-клюквенный сок? Пожалуйста. Вернувшись домой, я обнаруживал, что срок годности у сока истек три месяца назад, а в банке с арахисовым маслом обосновалась колония муравьев, заживо похороненная в липкой ореховой жиже. Мы пили сок, выковыривали муравьев, личинки из хлеба и делали сэндвичи с арахисовым маслом, и я был горд, что нашел нам что-нибудь на ужин, кроме рыбы.

Однако без рыбы все равно было трудно прожить хотя бы день. Почти всегда это был тунец, или полосатый, или желтоперый (последний нравился нам больше). Одна рыбина длиной около шестидесяти сантиметров стоила пятьдесят центов в пересчете на американские деньги, и ее покупка неизменно являлась кульминацией моих велосипедных прогулок. К моменту покупки рыбы, поскольку катался я много и на улице было действительно очень жарко, я обычно был ужасно потный. Я упоминаю об этом, потому что очень сложно ехать на велосипеде по дороге, посреди которой валяются свиньи, гуляют куры, люди, ездят маршрутки, и при этом держать в потной руке большую скользкую рыбину. Я производил на торговок рыбой большое впечатление. В деле покупки рыбы я был новичком и подолгу ходил от одного мини-холодильника к другому, тыкал рыбу пальцем, заглядывал ей в глаза, обнюхивал, пытаясь учуять душок. Торговцы, поскольку им приходилось иметь дело с рыбой с малых лет, потешались надо мной и буквально катались от хохота по земле. То, что я был весь в поту оттого, что по своей воле подвергал себя физическим нагрузкам (для ай-кирибати это было непостижимо), еще сильнее доказывало, что я идиот и надо мной надо смеяться. Когда я в ответ называл их токононо (шалунами), это вызывало еще больший взрыв хохота.

Выбрав рыбу, заплатив за нее и убедившись в том, что сам факт моего существования способен рассмешить половину жителей острова, я садился на велосипед, держа рыбину в одной руке и зажав ее хвостовые плавники между средним и указательным пальцами. Затем начинал набирать скорость и ехал более-менее прямо, мысленно готовясь к предстоящей схватке. Меня ожидало крайне будоражащее действо, ведь мой путь лежал мимо нескольких сотен голодных, истощавших и исчесанных злобных тварей. Мне предстояло проехать мимо, помахивая жирной рыбиной прямо у их морд. Секрет был в том, чтобы ехать очень медленно, буквально крадучись, особенно когда за тобой следила стая псов. При этом ни в коем случае не смотреть им в глаза. Не дать почувствовать твой страх. Разумеется, все это я понял отнюдь не по наитию. Эти адские твари отняли у меня три рыбины, прежде чем я понял, что стая голодных собак всегда движется быстрее, чем велосипедист, который одной рукой держится за руль, а другой размахивает рыбой, как бейсбольной битой. Подобная тактика не принесла плодов, зато очень позабавила прохожих, которые согнулись пополам и чуть не надорвали живота от хохота. Уверен, они до сих пор меня вспоминают.

Если удавалось вернуться домой, сохранив рыбу в целости, я начинал ее готовить. Вначале отрубал голову. Затем хвост. Ножом вскрывал ей брюхо, снимал кожу и отделял от костей темное кровавое мясо, выискивая в нем бороздки паразитов. Если таковых не находилось, а я был голоден, то лакомился сырым тунцом. Потом возникала проблема, что делать с этим богатством. Как приготовить его на ужин? Сильвия интересовалась, годен ли в пищу майонез для салата с тунцом, учитывая, что он просрочен на полгода. Она нюхала майонез, но не могла понять, почему он так воняет: потому что протух или потому что сделан в Австралии? Австралийский майонез она терпеть не могла, но, если он не был испорчен, мы все равно его съедали. Если удавалось добыть пару помидоров, я пек лепешки из муки, жарил рыбу на костре, и на ужин были рыбные тако. Когда мы наконец научились делать йогурт из йогуртовой культуры, которая передавалась от одного ай-матанга к другому, как священный Грааль, я стал обмазывать рыбу йогуртом и посыпать ее карри, найденным в недрах кухонных шкафов. Мы ели рагу из тунца, тушеного тунца, жаренного на сковородке тунца, жаренного на гриле тунца, вареного тунца и сырого тунца. Мы даже делали карпаччо из тунца. Вопрос «что сегодня на ужин?» у нас не возникал никогда. А потом однажды…

Тунца не стало. Я исколесил всю Южную Тараву в его поисках, но не нашел ничего. Только кошмарная соленая рыба и пара акул. Такое впечатление, что кто-то раскинул гигантскую сеть, и весь тунец вокруг Таравы угодил в нее. И самое главное, что это была правда. В лагуне Таравы собрался весь корейский рыболовный флот, чтобы перегрузить улов на гигантские флагманские корабли. Освободившись от рыбы, траулеры тут же двинулись опустошать воды вокруг Майаны и Абайанга, которые снабжали рыбой саму Тараву. Эти гиганты стояли прямо за окном нашего дома – огромные рыболовные машины с индустриальными силуэтами. В последний раз я видел такие в Нью-Джерси – и догадывался, что каноэ ай-кирибати не могут с ними тягаться. То, что правительство Кирибати допускало такое, казалось немыслимым. Экономическая зона Кирибати тянется на два миллиона миль – ловите рыбу сколько заблагорассудится. Но нет, траулерам разрешили промышлять именно на тех двадцати квадратных милях, что снабжали пропитанием половину населения страны. Очередное доказательство коррумпированности лидеров Кирибати. Для местных торговцев рыбой наступил черный день. Каждый день они появлялись с уловом из нескольких рифовых рыб: это было все, что удалось поймать их мужьям и братьям, поскольку вся глубоководная рыба – единственная, которую можно было употреблять в пищу без страха заработать проблемы с желудком, – была поймана в сети и в данный момент направлялась на корейские консервные заводы. Обычно нам как-то удавалось пережить эти периоды невезения и обострения правительственного идиотизма, но однажды исчезновение тунца совпало с другим событием катастрофического масштаба, заставившим нас засомневаться, хотим ли мы вообще жить на этом свете.

На острове кончилось пиво.

Это было настоящее потрясение. Южная Тарава не могла представить своего существования без пива. Это было невозможно, потому что большинство мужского населения на острове страдало «проблемами с алкоголем». По пятницам, в день зарплаты, на Тараве нельзя было ездить на автомобиле, потому что все остальные водители были пьяны, а большая часть мужского населения лежала на дороге, отдыхая или, если хотите, вырубившись. В ночь с пятницы на субботу ситуация на острове была особенно оживленной, и я взял в привычку держать наготове большой тесак. С каждым днем я все больше понимал Кейт. Фанерный пол в нашем доме был весь в зияющих дырах, свидетельствовавших о том, что ей пришлось пережить не одно проникновение со взломом. Затянутые пластиком окна были изрезаны любителями подглядывать. Они втихомолку просовывали в дыры палки и раздвигали шторы. Теперь, когда в доме поселился мужчина, то есть я, это случалось реже, однако все равно случалось, и время от времени, украдкой улизнув покурить, я заставал под окном очередного кретина, голодными глазами пожиравшего Сильвию, которая читала книгу. Это меня очень злило, и в приступе адреналинового гнева я нередко пускался за ним в погоню, швырялся камнями и изрыгал ругательства, чтобы компенсировать недостаток прыти – бежать в шлепанцах мне было не так легко, как проклятому извращенцу на босых мозолистых ногах. Никому не приходило в голову слоняться у дома ай-кирибати, но мы, ай-матанги, были легкой добычей, ведь у нас не было семьи и клана, готовых встать на нашу защиту. Я очень надеялся когда-нибудь поймать одного из этих придурков, но если видел, что передо мной пьяный, то шел в дом, запирал двери на засов и брал мачете. В трезвом виде ай-кирибати – стеснительные тихони и очень милые ребята, но под воздействием алкоголя у них пропадают все остатки разума, и они превращаются в самых жутких отморозков на земле.

Среди приезжих бытует мнение, что больше всего нужно бояться обитателей Самоа. Но спросите любого жителя тихоокеанских островов, и он ответит: нет ничего страшнее пьяного ай-кирибати. В языке кирибати даже есть слово, обозначающее то состояние, когда ай-кирибати теряет рассудок и всякий человеческий облик: коко. По пятницам я ходил по острову с каменным выражением лица и предварительно проверив, работает ли перцовый баллончик Сильвии. Соседские собаки в эти ночи лаяли не умолкая.

Но несмотря ни на что, мне нравилась спокойная, расслабленная атмосфера Таравы, где все только и думали о том, а не выпить ли еще баночку пива. Атмосфера удивительным образом отличалась от чопорной напыщенности северо-западного Вашингтона. Даже правительственные чиновники на Кирибати были совсем иного толка, не то что безжизненные вашингтонские истуканы. Однажды на приеме я спросил министра здравоохранения, почему на Кирибати сигареты стоят так дешево. Оба мы держали по сигарете в одной руке и по банке австралийского пива в другой. «Потому что иначе никто не сможет их покупать», – ответил он, и этот ответ мне очень понравился. На том же мероприятии секретарь Министерства здравоохранения, медик по образованию и политик по складу характера, настоял, чтобы мы взяли с собой пару банок пива. «Сам люблю выпить на дорожку», – сказал он, махая нам на прощание. Некоторым это может показаться достойным осуждения, однако я считаю, что подобный пофигизм – признак того, что люди умеют радоваться жизни. Ежедневное потребление нескольких банок австралийского пива стало для меня нормой, быть может, потому, что мои родители – голландец и чешка и любовь к пиву заложена во мне генетически, а может, потому, что это просто здорово – прихлебывать пиво с любимой, сидя у рифа и любуясь самым фантастическим закатом в мире. К тому же в пиве нет глистов и много калорий, а для Таравы оба этих обстоятельства были крайне важны.

Поэтому представьте мое отчаяние, когда однажды я пришел в «Ангироту» за упаковкой из шести банок и увидел перед собой лишь зияющий пустотой холодильник. «Биа?» – с надеждой спросил я на ай-кирибати (слово «пиво» на местном языке не слишком отличалось по произношению от нашего). «Акья», – ответили мне. «Акья» – это самое часто используемое в языке ай-кирибати слово, которое можно примерно перевести как «нет в наличии». А «акья те биа» – самые ужасные слова, которые я только слышал в жизни. Владелец магазина Буорере, крупный мужик с бакенбардами из прошлого века, был потрясен не меньше моего. Поскольку на острове он был единственным местным предпринимателем, то наверняка понимал, чем грозит отсутствие пива его доходам.

– А что случилось? – спросил я.

– Киритимати, – мрачно буркнул он в ответ. – Они послали пиво на Киритимати.

Остров Киритимати находился примерно в двух тысячах миль к востоку от Таравы, и было очень сомнительно, что кто-то решит вернуть пиво обратно. Это был один из тех косяков, без которых жизнь на Тараве вообразить невозможно. В результате него вся партия пива, предназначавшаяся острову, попала в еще более труднодоступную часть страны. Так я перестал быть преданным клиентом «Ангироты» и отправился на поиски пива в государственные магазины. Ведь должен же быть у правительства запас пива как раз на такой случай, спрятанный до поры до времени под охраной и извлекаемый на свет божий в кризисный период. Но везде мне твердили одно и то же: акья те биа. Нужен был новый план.

Я пошел в отель «Отинтайи», где по пятницам в «счастливые часы» собирались волонтеры из Европы и Австралии и напивались до беспамятства.

Акья.

Ситуация была критическая. Я знал, что где-то на острове должно быть пиво. Я не мог представить Тараву без пива. Жить на острове без пива было просто бессмысленно.

– А ты заглядывал в бар «Бетио»? – спросила Сильвия.

До приезда на Тараву она не слишком-то любила пиво, но за несколько месяцев стала верным приверженцем местных традиций и даже научилась расплющивать банки о лоб. Последнее, конечно, шутка, но факт остается фактом: пиво она полюбила. И хотя его отсутствие смущало ее меньше, чем меня, оно, безусловно, значительно ухудшало качество жизни на острове. Если где и осталось пиво, решили мы, так это у бармена в «Бетио» – одноэтажном жестяном сарае в самой глубине острова, где обычно тусовались самые опустившиеся ай-матанги на Тараве.

– Это просто кошмар, друг, просто кошмар, – услышал я от Большого Джона, одного из владельцев бара.

Опять акья. Просто кошмар, согласился я.

– Мы заказали пару сотен ящиков самолетом, – добавил он.

Большой Джон прожил на Тараве двадцать с лишним лет и был человеком дела. Я им восхищался. Вскоре весь остров говорил только о Большом Джоне, который, кстати, действительно был самым большим человеком на Тараве при росте шесть футов пять дюймов[28]. «Большой Джон заказал триста ящиков пива с Науру».

И мы стали ждать. Пиво вернулось на Тараву через пять недель на нагруженном под завязку самолете компании «Эйр Науру». То были черные дни. Мирные дни, не спорю, но никакой мир не может компенсировать вечер без пива.

Сидя за столом и выковыривая червяков из рисовой каши, Сильвия вдруг ни с того ни с сего выпалила:

– Авокадо.

Я терпеть не мог эту ее игру, ведь она вызывала во мне так много болезненных воспоминаний.

– Черника, – продолжил я.

– Свежие булочки.

– С копченым лососем и сливочным сыром.

– Луково-яблочный суп-пюре.

– Спаржа.

– Антипасто.

– Ризотто.

– Салат. Настоящий салат.

– Стейк. Средней степени прожарки.

– Пиво.

– «Энкор Стим».

– «Харп».

– «Битбургер».

– «Дювел»[29].

Вздох.

– Тебе добавить риса?

Глава 8

В которой Автор продолжает развивать тему Отсутствия, которая вообще-то является главной темой всей этой Книги, поскольку развивать ее можно бесконечно. Но в данном случае речь пойдет о Воде, Электричестве и Отсутствии оных.

До переезда на Кирибати я никогда особенно не задумывался о вопросах инфраструктуры. Если бы кто спросил меня, откуда берется питьевая вода, я бы ответил: ну конечно, из-под крана. Электричество появлялось не менее загадочным образом. При мысли об этом представлялись молнии, улавливатели, гаечные ключи и люди в защитных фартуках, хранящие электричество за прочными стенами. Все изменилось, когда я заметил с некоторой для себя тревогой, что вода из крана больше не течет. Я нарочно не заглядывал в баки с водой, опасаясь того, что там увижу, но однажды сухой кашель водного насоса вынудил меня это сделать. На дне баков я увидел толстый слой грязи, сухие листья, колючки и дохлых жуков. По бокам – контуры трупиков нескольких гекконов, разложившихся и стекших в нашу воду. Не зная, как поступить, но чувствуя необходимость сделать что-то, я залез в один из баков с лопатой и ведром и начал его чистить. Среди самых тупых поступков, совершенных мной в жизни, этот стоит в первых рядах. Был почти полдень, солнце превратило бак в духовку, которая излучала жар и шипела, пока я наконец не выскочил оттуда с криком, собрав последние силы. И тут начались мои несчастья. Я бросился в душ, надеясь, что холодная вода приведет меня в чувство, но, когда включил его, ничего не произошло. Я услышал лишь слабый свист воздуха, проходящего сквозь насос. Потом пришло внезапное осознание, что тропики до сих пор были ко мне как-то подозрительно благосклонны.

Я посмотрел на себя в зеркало. Я был весь в грязи. И это был не просто слой доисторической грязи, тропической жижи, которая, бесспорно, возбудила бы интерес ученых со степенью по биологии. Помимо всего прочего, ко мне прилипли черные внутренности нескольких дохлых ящериц. Что, помилуй господи, привело гекконов в наши баки для воды? Ну да, конечно. Поиски пищи. А что едят гекконы? Жуков. А что бывает после того, как геккон съел жука? Он какает. Но вот что убило всех этих тварей? Тут моя цепочка размышлений зашла в тупик. И когда я уже готов был умереть от теплового удара, в голове промелькнула последняя мысль: И зачем, напомните еще разок, мы сюда переехали?

Мне ничего не оставалось, как искупаться в океане. Был отлив, но на рифе еще оставалось немного воды, чтобы окунуться, – мелкие лужи, нагретые солнцем почти до температуры кипения. Я отошел в сторону ярдов на сорок – воды тут было по пояс, но прохладнее она от этого не становилась – и нырнул, с наслаждением смывая пот и грязь соленой водой. И тут повернулся к берегу. По пляжу шли две толстухи. О нет, только не это! В руках у них были палки. Пожалуйста, нет, нет! Они подошли к коралловому уступу, который я прозвал «Уступом Позади Дома, Где Испражняются Люди с Большими Задницами, Которых Я Не Хочу Больше Видеть Никогда». Может, они просто пришли сюда обсудить того симпатичного парня, которого видели под кокосом? Но нет, они присели. Нееетт!!! Задрали лавалавы. Ужас.

Когда наконец я вернулся домой, то вылил на себя целую бутылку антисептика и в довершение злоключений выпил последний литр кипяченой воды, который оставался в доме. Потом попытался подойти к проблеме отсутствия воды конструктивно. В ближайшее время я должен был найти воду, любую воду, в которой содержание соли и паразитов не было бы смертельным, с целью удовлетворить наши нужды хотя бы на несколько дней. Потом предстояло найти достаточное количество воды, чтобы хотя бы частично наполнить один из баков. А в перспективе меня ждало обучение местной пляске, якобы призывающей дождь. Я подумал о том, кого бы принести в жертву. Собака подойдет? Ради воды я готов был пожертвовать не одну из злобных тварей, живущих на Тараве.

Я вышел из дома, прихватив с собой две большие пластиковые канистры. Вдоль нашей маленькой дорожки стояло несколько домов с видом на океан, таких же, как у нас, а напротив – капитальные дома поменьше и подряхлее. Они выглядели усталыми и прогнувшимися под непосильной ношей сорока человек, населявших их стены. Каждый дом спутниками окружали навесы из дерева и тростника со стенами из циновок. В отличие от капитальных домов, стены которых разваливались буквально на глазах, в этих всегда царил порядок, и их поддерживали в безупречной чистоте. Под каждым из таких навесов валялись вялые тела. Некоторые из них спали, но большинство наблюдали за мной и перешептывались с соседями, хихикали и улыбались. Две маленькие девочки в лавалавах и майках без рукавов местного изготовления, из сплетенных полосок ткани, сидели на ступеньке перед домом. Одна из них держала в руках водопад черных волос другой и выискивала в нем вшей. Когда я прошел мимо, она лучезарно улыбнулась. Везде были собаки – плешивые, разномастные, с торчащими костями, обтянутыми лысой пятнистой кожей. Они спали в свежевырытых ямках, где земля была прохладнее, чем на поверхности, – вверху, нагретая солнцем, она, казалось, шипела и трескалась.

Я не хотел просить воду у соседей, зная, что большинство из них берут ее из колодцев, а в колодцах вода грязная и кишит паразитами. Не исключено, что именно из-за этой воды все вечно ходят гадить на риф. Еще я знал, что из-за засухи воды в колодцах почти не осталось.

Надо заметить, что на Тараве все-таки есть некая система водоснабжения. Два раза в день на двадцать минут вода с Бонрики подкачивалась в Бетио. Насос местным подарили добрые жители Австралии. За время пользования в нем проделали столько дыр, что вода редко достигала Бетио. И хотя по идее протыкать насос было незаконно, нельзя забывать, что на Тараве слишком много людей, но слишком мало домов, которые подсоединены к системе водоснабжения. Поэтому большинству приходилось подключаться к насосу самостоятельно, тем самым удовлетворяя свои нужды. Причем это происходит очень организованно. Я видел даже полицейских, выстроившихся с ведрами и поджидающих своей очереди. Ай-матанги, у которых опустели баки для воды, тоже подсоединяли к трубе портативные насосы, и в течение двадцати минут, пока вода текла по трубе, все до последней капли попадало к ним. Наш дом, как и большинство, не был подсоединен к системе водоснабжения, и, наверное, это хорошо, потому что я хоть и понимаю, что воровать воду нельзя, удержаться от этого было бы сложно.

Вместо этого я решил поговорить с соседями, которые, как мы, брали воду из баков. Большинство домов у океана принадлежали Министерству здравоохранения. Рядом с нами жили две женщины-врача из Китая – психиатр и гинеколог. Я как-то раз попытался завести с ними дружескую беседу – «Добрый день, какая сегодня солнечная погода, не правда ли?», – но из этого ничего не вышло. Я рассказал обо всем Сильвии, которая попыталась сделать то же самое и вернулась озадаченной.

– По-английски они точно не говорят, – сказала она.

– А на ай-кирибати?

– Нет.

Мы задумались. Психиатр из Китая была единственным специалистом такого рода на Кирибати. Она прославилась своей любовью к мощным транквилизаторам, что отличало ее от предшественника – тот предпочитал смирительные рубашки. Ее соседка была единственным гинекологом в стране.

– Что ж, – сказала Сильвия, – приятно знать, что, если на Тараве когда-нибудь появится китайская шизофреничка с молочницей, ей будет к кому обратиться.

Вот такая она, моя жена, во всем найдет позитивную сторону.

Я постучал в дверь к китаянкам и представил, как буду объясняться с ними на языке жестов. Рядом жил хирург, тоже из Китая. Я постучался и к нему. Никто мне не открыл. Ну разумеется, подумал я. Все же на работе, кроме меня. Только я повернулся, чтобы уйти, как дверь открылась и на пороге возник сонный хирург в одних трусах. Моргая, он уставился на свет.

– Извините за беспокойство, мы живем в соседнем доме, и… и… у нас кончилась вода…

Не успел я договорить, как китаец забрал у меня канистры, подошел к баку у дома и наполнил их.

– Нужна вода – берите. Нет проблем.

Великая вещь – доброта незнакомцев. К несчастью для хирурга, его доброта не прошла незамеченной, и вскоре весь квартал стал ходить к нему за водой. Может быть, поэтому через несколько дней он воздвиг вокруг своего бака забор из проволоки высотой в этаж. Я понял намек и стал искать воду в другом месте.

К счастью, Сильвия обнаружила, что воду на Тараве можно купить. Управление коммунальными службами торговало водой по три доллара за куб. Я поехал к ним в офис и купил пять кубов – ровно столько, сколько уместилось бы в наши два бака. Я был доволен собой. Теперь у нас было достаточно воды, чтобы продержаться год – на засушливом атолле это почти подвиг. Оставалась одна проблема: как перевезти воду из водонапорной башни у аэропорта к нашему дому? Я не имел понятия и спросил служащего коммунального управления. Тот снял трубку и через несколько минут сообщил, что, к сожалению, пожарной машиной для этих целей воспользоваться нельзя. Она по-прежнему сломана.

Пожарная машина. На такое я даже не рассчитывал. Это, по сути, было то же самое, что позвонить в ветеринарку, сказать, что у кошки блохи, и вдруг обнаружить у своего дома машину «Скорой помощи» с полицейским конвоем, готовую отвезти котика в больницу. Но мне стало любопытно.

– А что с пожарной машиной? – спросил я.

– На ней нельзя перевозить воду.

Интересная проблема на острове, где нет ни одного пожарного крана. Единственная пожарная машина на Тараве была очень старой, и лучшие ее дни остались в прошлом. Она стояла недалеко от аэропорта, где по правилам должна была находиться во время взлета и посадки. Конечно, случись пожар, ничего сделать бы не получилось, но это никого не интересовало. «Эйр Маршалл» и «Эйр Науру», две авиакомпании, периодически летавшие на Кирибати, настаивали, чтобы при посадке и взлете присутствовала пожарная машина. Власти Кирибати выполнили их требования.

Служащий управления сделал еще звонок. Меня поразило то, как все стремились мне помочь. На Кирибати ничего не работало, кроме телефонной сети, которую наладили ай-матанги (Кейт с чувством превосходства сообщила нам об этом). Но несмотря ни на что, все были готовы помочь друг другу. Это навело меня на размышления о любопытном парадоксе: если на Тараве все такие услужливые, почему здесь царит такой бардак?

Служащий спросил, где я живу. На Тараве адресов не было. Была только одна улица, которая называлась «главной», – она рассекала атолл до середины, и на ней не было ни одного светофора или дорожного знака. Я на словах объяснил, где живу. Служащий сразу меня понял и поинтересовался, какой дом наш – зеленый или розовый. Зеленый, ответил я, и он тут же передал это тому, с кем говорил по телефону. Затем повесил трубку и сказал, что за мной заедет грузовик с цистерной и доставит воду, счастливым владельцем которой я являюсь. Это обойдется мне в семьдесят долларов.

Когда приехал грузовик, я увидел мостки и на них – голубую цистерну. Такие можно увидеть в деревнях: их используют для перевозки удобрений и пестицидов – одним словом, того хозяйства, что смешивать с питьевой водой никак нельзя. Цистерна вмещала один куб, поэтому нам предстояло съездить к водокачке пять раз. Водитель был недоволен.

– Сегодня съездим два раза, – пробурчал он, – еще три потом.

Мне было все равно, ведь я каждое утро осаждал соседей с ведрами и пустыми канистрами, как бомж, зная, что каждая взятая мною капля приближает их к нашей ситуации. Используемую посуду мы почти не мыли. Мылись губкой. Про мытье головы забыли вовсе. Туалет смывали морской водой. Питьевую воду мы по-прежнему кипятили, но всего минуту, чтобы не слишком много выпарилось. Выглядел я отвратительно. Воспалились все маленькие пустяковые порезы, которые у меня были. Сильвия тоже обнаружила у себя загнивший комариный укус, который вскоре начал выделять жидкость разных оттенков зеленого. Без воды одолеть крошечных насекомых Таравы было нереально. Она срочно была нужна.

Я прыгнул в кабину грузовика. Мы отправились искать Абато, сторожа водонапорной башни. Он жил в Бонрики, и мы обнаружили его спящим в кие-кие (под навесом). К тому времени я уже понял, что на Тараве сон во время работы – это нормально. Абато отвел нас к башне, открыл ворота, протянул шланг, и вдруг в цистерну хлынула вода. Моя вода! «Только не пролейте!» – хотелось зашипеть на водителя, который с трудом удерживал шланг у бака цистерны. Цистерна не закрывалась, и, пока мы ехали домой, сердце мое в ужасе сжималось на каждой кочке, каждом повороте, при каждом случае, когда драгоценная вода могла выплеснуться и политься через край.

– Где ваш насос? – спросил водитель, когда мы приехали.

– Что?

– Насос для воды. Надо закачать воду.

– А у вас нет? – спросил я.

– Нет.

У нас был насос, однако его намертво прикрутили к месту, и он подходил лишь к трубам, подававшим воду из баков в дом. Мы с водителем задумались.

– Как считаете?.. – спросил я.

– Вряд ли, – ответил он.

Так мы и стояли, глядя то на баки, то на грузовик. Мы были так близко. Остаток дня ушел на то, чтобы найти насос, который можно было бы взять взаймы или напрокат, и когда мы наконец отыскали его в единственном на Тараве хозяйственном магазине, было уже темно. В тот самый момент, когда мы запустили портативный насос и вода потекла в один из наших баков, над головой промелькнула тень, небо потемнело, и я почувствовал, как на меня упала капля воды, а потом и другая. Вскоре разразился настоящий потоп, тропический ливень, которого остров не видел годами. Я превратился в первобытного человека и стал носиться по дому, проверяя желоба, по которым свежая, чистая дождевая вода течет в наши баки. Увидев, что один из желобов заржавел и драгоценная влага сквозь дырку утекает в землю, я ужаснулся, побежал в дом, взял стул и блокнот, и все восемь минут, пока дождь не прекращался, стоял под желобом, зажимая блокнотом дырку и утешая себя тем, что, когда в жизни на первый план выходит удовлетворение примитивных нужд, нет ничего важнее воды.

Когда дождь кончился, я увидел, что водитель улыбается.

– Может, завтра опять дождь пойдет.

Но завтра дождь не пошел, как и на следующий день, как и через неделю. И через несколько месяцев. На Тараве по-прежнему царила засуха. Грузовик куда-запропастился, и остальные четыре куба воды мы так никогда и не увидели. Воду мы экономили, как другие экономят деньги. А потом, как и следовало ожидать, начались неполадки с электричеством.

Сначала все было не так уж плохо. Раз в два дня на пару часов переставали жужжать потолочные вентиляторы, не работали водный насос и мой компьютер. Последнее, наверное, было даже хорошо, ведь если бы на меня вдруг снизошло вдохновение и я закончил бы свой роман за месяц-два, чем бы пришлось заниматься в оставшееся время? Спешить было некуда.

Но вскоре электричество стали вырубать на несколько дней, и для света пришлось использовать керосиновые лампы. Это очень полезное и простое в применении изобретение, за исключением тех случаев, когда поворачиваешь рычажок не в ту сторону, и фитиль исчезает в плошке с керосином. Поскольку темно, то в комнате ничего не видно, да еще твоя подруга стоит рядом и ноет: «Ну что, опять?» И тогда ты напоминаешь ей, что никогда не делал секрета из своей несостоятельности в качестве помощника по дому.

Но больше, чем отсутствие света, и больше, чем перетаскивание ведер с водой от бака к дому, нас раздражало то, что приходится спать без вентилятора. Когда он работал, мы включали его на ураганную мощь, чтобы хоть как-то охладить помещение для сна. Дом из шлакобетона – очень полезная вещь в сибирских степях, но на экваториальном атолле, где нет электричества, в нем нет необходимости. Жара сводила нас с ума. Пот стекал струями по телу. Каждый раз, когда я поворачивался на другой бок, Сильвия стонала: «Ты лежишь слишком близко. Не трогай меня». Всю ночь напролет, не заглушаемые более шумом жужжащего вентилятора, разбивающиеся о берег океанские волны издавали звук, подобный землетрясению, чуть не вызывая у меня сердечный приступ. Тем временем в отсутствие ночных воздушных потоков москиты развлекались демонстрационными полетами над нашей кроватью, и мы хлестали себя руками всю ночь, пока этим тварям все-таки не удавалось полакомиться нашей кровью. У нас даже выработался мерный ритм: бззз-хлоп-хлоп-чёс-чёс, бззз-хлоп-хлоп-чёс-чес.

А потом пришли муравьи. Видимо, их прежнее жилище снаружи дома показалось им тесноватым, и они пробрались внутрь. Нашими соседями по спальне вдруг стал один миллиард муравьев. В тот кошмарный день я проснулся с воем: сотни муравьев ползали по мне и кусали, хотя, как ни удивительно, Сильвию они оставили в покое (что наглядно показывает, каким грязным и вонючим я стал к тому времени). Но не успела Сильвия обрадоваться, что мой муравьиный магнетизм спасет ее от визитов ночных гостей, как проснулась с жуком в ухе. Разумеется, ей сразу захотелось поделиться новостями со мной, что она и сделала. «У меня в ухе жук», – объявила она, и не соврала. Это был кокосовый короед, и он уже практически вгрызся ей в мозг. Сильвия желала, чтобы его удалили немедленно. Мне пришлось потрудиться. Сначала я попытался вымыть его водой, но маленький поганец упирался, поэтому потребовался пинцет, с помощью которого я выковырял его почти без остатка. Пошутил про отложенные яйца, но Сильвия не засмеялась.

Но не все было плохо. К примеру, я крепко подружился с Буебуе, главным электриком Таравы. В США когда вы звоните в любую корпоративную организацию, то всегда общаетесь с автоматической службой информации («Для вашего же удобства!») и восемнадцать часов висите на линии («Ваш звонок очень важен для нас!»), чтобы наконец вам ответил грубый, ничего не соображающий кретин, которых американские корпорации почему-то всегда нанимают для общения с клиентами. Я уверен, что именно опыт звонков в американские правительственные службы сподвигает людей на вступление в ряды гражданской милиции в Монтане. Однако на Тараве обычный звонок на электростанцию с вопросом, скоро ли включат электричество, тут же перенаправляли человеку, который знал всё, – Буебуе. Даже в его выходной, когда меня просили позвонить ему домой. Буебуе был местным оракулом. Если он говорил, что свет будет, значит, так и было. Если предсказывал, что будет тьма, было так. При этом он не управлял ситуацией, а просто говорил как есть. Поначалу я приходил в полный шок, когда Буебуе объяснял, что сегодня электричества не будет, потому что забыли привезти дизель или механики напились и их нельзя пускать к генератору. Иногда он не знал, почему генератор сломался, но был уверен, что несколько дней он работать точно не будет. А однажды (это был самый ужасный случай), когда электростанция в Бетио загорелась, сократив мощность электропотребления на Тараве вдвое, он ответил спокойным голосом, что запчасти будут только к 2012 году. Но вскоре его брутальная откровенность начала мне нравиться.

К тому же сам по себе он был очень милым парнем: все время спрашивал, как дела у Сильвии, благодарил меня за то, что я интересуюсь здоровьем его детей. Потому я и чувствовал себя виноватым, когда однажды мне пришлось воспользоваться его безотказностью. В то время электричество отключали по всему острову, и его части по очереди погружались в темноту. В тот момент до нас дошла потрясающая новость: наш австралийский приятель, волонтер, получил по почте видеокассету с записью похорон принцессы Дианы, чья смерть глубоко опечалила жителей Таравы. Мне очень трудно объяснить, насколько важна была эта видеокассета для нашего замкнутого мирка, ведь мы были абсолютно отрезаны от всех происшествий глобального масштаба. Поэтому возможность увидеть Элтона Джона была настоящим праздником. Мы немедленно отправились на поиски телевизора, видеомагнитофона и организовали встречу с булочками, джемом и бесценной бутылкой хереса. Кому-то это может показаться отвратительным, но для нас эта видеокассета была священным талисманом, связывающим нас с нашим народом, и поводом для радости. Разумеется, электричество вырубилось, как только я нажал кнопку воспроизведения. Разочарованию нашему не было предела, и я стал звонить Буебуе. Я объяснил, что у нас в доме собрались все ай-матанги острова, чтобы помянуть принцессу Диану, и нельзя ли нам получить хоть немного электричества, тем более что мы ждем в гости главу австралийской дипломатической миссии. Это была неправда, поскольку глава австралийской дипломатической миссии был чопорной задницей и вел себя так, будто его направили в Лондон, а не на Тараву. А ведь когда дипломата посылают на Тараву, это верный знак того, что его карьере пришел конец. Однако я все же упомянул его имя, потому что австралийская гуманитарная помощь составляет практически весь государственный бюджет Кирибати. Мне казалось, что упоминание имени посла произведет впечатление на коммунальные службы и потребность столь высокопоставленного лица в электрифицированном досуге будет удовлетворена. Я не прогадал, и мы смотрели похороны, плакали и обсуждали Доди, пока вся Тарава оставалась погруженной в темноту. С тех пор чувство вины не дает мне покоя.

Глава 9

В которой Автор учится мудрости, обычаям и традициям Таравы у своей Домработницы Тьябо.

Когда я был помоложе, то частенько вел разговоры, начинавшиеся со слов: «Если бы вы оказались на необитаемом острове, какие десять вещей вы бы с собой взяли?» Далее мы с ребятами часами перечисляли совершенно необходимые десять пластинок или книг, без которых невозможно прожить на острове, или, с приходом славной поры гормональных безумств, девчонок, что скрасили бы наше существование на пустынном клочке суши. Годы шли, списки менялись. «Айрон Мейден» больше не входил в этот список, зато вошли «Смитс»[30], пока их тоже не исключили в пользу «Фугази»[31], а вскоре и те канули в Лету и уступили место «Мэссив Атак». Вычеркнув Элизабет, Карлу и Бекки, я наконец определился, с какой женщиной хочу жить на необитаемом острове, так что осталось выбрать книжки и диски. Собирая вещи, я четко осознавал, как важно взять нужную подборку, чтобы, независимо от моих литературных и музыкальных прихотей, все необходимое оказалось у меня под рукой, на собственном необитаемом острове. Не спорю, Тарава была не совсем необитаемой. Пожалуй, народу там было даже слишком много. Однако на острове не было ни книжных, ни музыкальных магазинов, поэтому я собирал вещи, представляя, что улетаю на Плутон. Взял книги тех авторов, которые понравились бы нам обоим (Филип Рот[32], например), пару книг, которые мы вряд ли когда-либо бы прочли, если бы не застряли на необитаемом острове («Улисс»), и еще пару томиков в качестве компромисса (писательница Энн Тайлер для нее, польский журналист Рижард Капушински для меня). Поскольку диски легче книг, я взял тридцать с лишним, рассчитывая, что они удовлетворят весь спектр музыкальных прихотей. Допустим, захочется мне чего-нибудь поэнергичнее – пожалуйста, Слай Стоун[33] и «Бисти Бойз»[34] к моим услугам. Захочется расслабиться и отдохнуть? Поможет «Маззи Стар»[35]. А если вдруг решу помечтать, что я гуляю по омытым дождем тротуарам Парижа? Майлз Дэвис[36] поможет мне туда перенестись. Настроение поразмышлять о смысле жизни? Вуаля, «Ноктюрны» Шопена. Немного романтики, немного меланхолии? Сяду в кресло и закурю под Цезарию Эвору[37].

Я вспомнил о своих дисках через несколько месяцев, когда меня в очередной раз свела с ума ускоренная до 120 ударов в минуту версия «Макарены». Это была единственная песня, которая звучала на Тараве. Ее слушали везде. В маршрутке, несущейся вниз по дороге на немыслимой скорости и, как всегда, забитой двумя десятками людей и дюжиной рыбин, динамики водителя разрывались от «Макарены», которую он проигрывал снова и снова. Когда мы выпивали с приятелями по футбольной команде, любезно разрешившими мне продемонстрировать свою полную несостоятельность на футбольном поле, или отрывались в одном из грязных баров в Бетио, все это неизменно происходило под аккомпанемент «Макарены», от которого взрывались мозги. Случись мне оказаться рядом с компанией подростков, чудом раздобывших где-то древний японский бумбокс, дребезжащие звуки «Макарены» настигали меня снова.

Окончательно мое терпение лопнуло, когда наши соседи, живущие напротив, купили бумбокс. В их семье был моряк, вернувшийся после двухлетнего плавания, и, как полагается по традиции, все деньги, которые он не потратил на пирушки в далеких портах назначения, пошли на дорогие подарки для домашних. Как правило, подарки имели форму телевизоров, видеомагнитофонов и музыкальной аппаратуры, так как купить все это на Кирибати было нереально. В то время в магазинах Таравы как раз открылся прокат пиратских фильмов, привезенных с Фиджи. Это были «тряпки», записанные на видеокамеру в кинотеатре, отчего лица актеров выглядели бледными и вытянутыми, как будто фильм снял Эль Греко. В кадр то и дело попадали зрители, которые потягивались и кашляли. Если уж мы и брали фильм напрокат, то только не комедию, потому что за смехом и болтовней тех счастливчиков, кому повезло смотреть это кино в кинотеатре, не было слышно ничего. «Нельзя ли потише?» – так и хотелось шикнуть на телевизор. Но если «Титаник» и «Форрест Гамп» на Тараве еще можно было найти, никакой музыки, кроме «Макарены», тут просто не существовало. Я уверен в этом, потому что искал. Я смотрел везде. Смотрел везде, потому что выяснилось, что свои диски я забыл у матери в гараже в Вашингтоне, за тысячи и миллионы миль отсюда.

Сложно передать на словах весь масштаб этой катастрофы. Как хорошо было бы, если бы я забыл свитеры, которые в данный момент гнили в чулане, или обувь, позеленевшую через месяц от плесени! Каждый день я грустно созерцал наш магнитофон, купленный за чудовищные деньги у Кейт, которая в свою очередь приобрела его у своей предшественницы. «Если вам не нужно, – сказала Кейт, – других желающих предостаточно». Она не врала, и мы отстегнули ей целую пачку банкнот. И вот каждый день в полдень я включал магнитофон и слушал «Радио Австралия», которое «Радио Кирибати» выпускало в эфир ровно на десять минут, пока подыскивало очередной ремикс «Макарены», который можно было бы гонять до конца дня. «Радио Австралия» позиционировало себя как «вестник международных новостей», но, послушав его, вы бы так не сказали. Я предполагал, что в мире по-прежнему много чего происходит, однако новостью дня на «Радио Австралия» неизменно оказывалась очередная история про кенгуру и динго в Вагга-Вагга, а также девятиминутный репортаж с матча по крикету между Австралией и Англией, в котором Австралия, разумеется, побеждала. А потом опять начиналась «Макарена».

Я послал маме факс и попросил ее отправить мне диски почтой. «Они лежат рядом с лыжными ботинками», – говорилось в нем. Через несколько дней мы получили ответ. Диски отправлены, писала мама. Она отослала их супер-пупер экспресс-доставкой, и они должны прийти буквально со дня на день!

Прошло несколько месяцев.

В приступе отчаяния я пошел в магазин и купил «Лучшие хиты Уэйна Ньютона» и «Меланезийские любовные песни». Когда я вставил кассету Уэйна Ньютона, магнитофон издал первобытный хрип и зажевал кассету. Я понял, что он хочет предостеречь меня от прослушивания этой пленки. К «Меланезийским любовным песням» он отнесся более дружелюбно. И вот, когда луна засияла над океаном, мы с Сильвией принялись слушать любовные баллады тихоокеанских островов. «Я заплатил за тебя две свиньи, женщина, так работай же, работай, / Пока я провожу свои дни, хлестая самогон под деревом баньяна».

Поскольку, кроме «Меланезийских любовных песен» и «Макарены», слушать было нечего, я стал радоваться каждый раз, когда электричество вырубалось. Тогда кошмарный техно-бит «Макарены» прекращался, и вскоре воздух наполнялся мелодичными напевами древних баллад, исполняемых сладкими, медовыми голосами. Ай-кирибати очень музыкальны. Поют все без исключения. Есть что-то необыкновенно трогательное, когда крутой на вид подросток вдруг затыкает цветочек за ухо и начинает мурлыкать. И что поразительно, все поют хорошо, поэтому совершенно непонятно, отчего у ай-кирибати такой отвратительный музыкальный вкус.

К сожалению, обычно электричество все же работало. Иногда его не выключали по несколько часов, поэтому от бесконечных повторений «Макарены» у меня лопался мозг. Стояла жара. Мой роман продвигался плохо, и это еще мягко сказано. От прослушивания «Макарены» состояние не улучшалось. И тут я задумался: а нельзя ли просто пойти к соседям и любезно попросить их вырубить эту долбаную хрень? Все дело в том, что обычные мелочи на Кирибати, как правило, быстро превращаются в сложности. К счастью, дома была Тьябо, наша домработница, и я спросил у нее совета. Насчет Тьябо я ошибся. Она не бросала в мою сторону зазывных взглядов, но действительно томно покачивала бедрами, это да. Она двигалась, как и подобает крупной женщине в тропиках, – чувственно поигрывая нижней частью тела. Два раза в неделю по утрам она приходила к нам убираться. Поначалу меня это очень смущало, но потом, после долгих рациональных рассуждений, я убедил себя в том, что подобный уговор вовсе не является эксплуатацией. Тьябо была матерью-одиночкой, необразованной, без связей. Ей нужна была работа. Мы ей хорошо платили. Она вела себя достойно. Я относился к ней с уважением, и со временем мы даже подружились. В остальные дни она работала в штаб-квартире Фонда народов. Там, благодаря Сильвии, продвинулась от уборщицы до ответственного за дистрибуцию семян. Поскольку женщине нельзя было находиться в доме наедине с мужчиной, особенно ай-матангом – все знают, что ай-матанги любят позабавиться со своими домработницами, – Тьябо обычно приводила с собой сестру, которую звали Рейбо. С ней связан случай, после которого я понял, что на Кирибати нужно быть поосторожнее со словами.

– Рейбо, – сказал я, – ты, случайно, не видела бумажку в двадцать долларов? Я ее, кажется, в корзину бросил.

– Нет, – ответила Рейбо.

По-английски она почти не понимала. Я постепенно учился языку ай-кирибати, но, когда слов не хватало, говорил по-английски, Рейбо отвечала на ай-кирибати, и мы прекрасно друг друга понимали. По крайней мере, мне так казалось.

Чуть позже тем же вечером к нам заехала Руити, бухгалтерша из Фонда народов.

– Тьябо и Рейбо очень расстроены, – сказала она. Я заволновался. Неужели я сделал что-то не так или проявил неуважение? Я был уверен, что ничего такого не делал. Тем не менее недопонимания случаются на каждом шагу. Я уже начал беспокоиться, что родственники Тьябо и Рейбо придут ко мне и потребуют восстановления справедливости согласно какому-нибудь жуткому островному обычаю.

– Они говорят, что ты сказал, будто Рейбо украла двадцать долларов. Обе плачут. Им очень стыдно.

О боже.

Воровство, объяснила Руити, в культуре ай-кирибати считается очень серьезным преступлением. И я понимал почему. На Кирибати вообще нет смысла воровать, ведь есть система бубути. Это когда кто угодно может подойти к тебе и сказать: я бубути твои шлёпки. И ты должен без писка возражений отдать свои шлёпки. Зато на следующий день можно подойти к парню, который теперь носит твои шлёпки, и сказать: я бубути твою рыболовную сеть. Раз – и у тебя новая рыболовная сеть! Таким образом, на Кирибати сохраняется полное равноправие.

Ай-матанги могут, по желанию, принять участие в этой традиции. Я знаю одну волонтершу, которая твердо вознамерилась во всем вести себя, как местные жители, и вскоре лишилась обуви, велосипеда, панамки, почти всей одежды и большей части своей ежемесячной дотации в результате бубути. Она была туповата, поэтому ей так и не пришло в голову практиковать бубути в отношении других. Женщина постоянно ходила босая, с обоженным черепом и в лохмотьях, еле-еле выпрашивая гроши на рыбу.

Однажды мне в дверь постучал незнакомый мужчина и вежливо произнес: «Бубути билет на автобус». Настороженно, как всякий житель мегаполиса, привыкший опасаться попрошаек, я дал ему деньги на билет. Однако, когда бубути посыпались как из ведра, я решил, что не обязан потакать всем и каждому. Немного карманной мелочи – пожалуйста. Фургон Фонда народов – твердое «нет». Именно благодаря моей способности, точнее, способности всех ай-матангов отказывать в бубути присутствие иностранцев на Тараве было необходимо. Дело в том, что из-за системы бубути ай-кирибати не стремились занимать вышестоящие посты. Я понял причину этого, когда познакомился с Айраном, сотрудником банка ай-кирибати, который учился в Австралии. Он был одним из нескольких молодых турков на Тараве, которые, выиграв грант на обучение в Австралии, прошли стажировку в западных гуманитарных организациях и научились быть лидерами. Однако Айран был несчастен. Его только что повысили и сделали ассистентом менеджера.

– Это очень плохо, – поведал он мне.

– Почему? – недоумевал я. – По-моему, это прекрасно.

– Нет. Теперь все будут приходить ко мне и делать бубути. Они станут бубути меня на деньги. Бубути на работу. Очень тяжело.

Работа приходит и уходит. Культурные традиции – нет. Айран попросил начальство, чтобы его оставили на прежнем месте, и руководство банком Кирибати осталось в руках иностранцев. Именно из-за бубути директором Фонда народов всегда назначали только иностранцев. Благодаря присутствию Сильвии организации удавалось не развалиться под грузом бесконечных требований бубути, как одной из международных благотворительных организаций, когда ее решили перевести на местное управление. Все фонды проекта вскоре были поглощены наплывом бубути, и компанию распустили. Итак, в рамках системы бубути воровство считается ужасным преступлением, хотя это не остановило того гада, который спер мои кроссовки.

Тьябо и Рейбо вернулись вечером. Обе по-прежнему плакали.

– Рейбо сказала, что не брала двадцать долларов, – заявила Тьябо. – Но если вы так считаете, то должны нас уволить.

– Нет, нет, нет! – ужаснулся я. – Я просто хотел спросить, не видела ли она их. Я потом нашел их в кармане.

Тьябо объяснила все это Рейбо, и та засияла. Вообще-то, я так и не нашел те двадцать долларов, но разве можно спокойно смотреть, как женщина плачет?

Тем временем «Макарена» продолжала меня донимать. Я утешал себя мыслью о том, что никто на Кирибати не видел клип на эту песню – иначе вдобавок к музыке пришлось бы целыми днями наблюдать дурацкий танец в исполнении местных жителей. Но песня с каждым днем все сильнее въедалась в нервы, поэтому я спросил Тьябо, нормально ли – подойти к соседям и попросить их выключить магнитофон. Мне было плевать, вежливо это или нет, но я не хотел вступать в конфликт с местными детишками. Ведь в школу они не ходили. И не работали. Им не нужно было слишком напрягаться, чтобы зарабатывать себе на пропитание. Поэтому, как и везде в мире, праздношатающаяся молодежь могла причинить мне немало проблем.

– На Кирибати это не принято, – отрезала Тьябо.

– Почему? – поинтересовался я. – Ведь громкая музыка всем мешает.

– Да. Но у нас не принято просить, чтобы люди вели себя тише.

Меня это озадачило. На Кирибати существует огромное количество неписаных правил, призванных минимизировать возможные разногласия. Возьмем, к примеру, право сбора урожая с определенной кокосовой пальмы. Тут вступает в силу сложнейший порядок, согласно которому старший сын собирает кокосы в первый год и передает это право следующему по старшинству и так далее, пока очередь вновь не доходит до старшего. Потом настает очередь старшего сына старшего брата и дальше в том же духе. В результате ничьи права не ущемлены, никто не чувствует себя обиженным. Потом мне пришло в голову, что проигрывание такой кошмарной песни, как «Макарена», на оглушительной громкости – совершенно новая проблема для ай-кирибати. Как-никак, в США у нас есть более чем семидесятилетний опыт борьбы с расшумевшимися соседями. Поэкспериментировав вдоволь с разными способами воздействия, мы наконец остановились на вежливом «а потише нельзя, придурок». Как правило, ответом на это бывает не менее вежливое «да иди ты», после чего следует звонок в полицию, приезжают полицейские, выписывают штраф, и снова воцаряется покой и тишина. Однако шум на Кирибати стал проблемой совсем недавно, и потому столь сложная схема разрешения конфликта еще просто не успела выработаться. Для Таравы это очень характерно. Проблемы новые, завезенные издалека, а культура старая и изменениям не подлежит.

Эта мысль в который раз пришла мне в голову, когда я с немалым отвращением заметил внезапное появление большого количества грязных подгузников, раскиданных во дворе. Их заботливо подбрасывали нам собаки, принося с рифа и с удовольствием вылизывая содержимое. С тех пор как я поселился на Тараве, больше не верю в сказку о том, что собаки – умные существа. Грязные подгузники для них – как для кошки валерьянка. Они их просто обожают, а недоеденные экземпляры остаются лежать во дворе вонючими маленькими кучками.

По-хорошему, одноразовые подгузники на Тараве следовало бы запретить, как это уже сделали в ряде других тихоокеанских государств. Они стали общедоступными недавно, и ни к чему хорошему это не привело. Дело в том, что на Тараве отсутствует система переработки мусора. До недавнего времени, пока товары не стали упаковывать в яркий и вечный пластик, она и не была нужна. Прежде вместо пакетов были листья пандана, упаковкой для еды служила рыбная чешуя, а напитки хранились в кокосовой скорлупке. Доев и допив, вы просто бросали мусор где попало, а об остальном заботилась природа. Однако теперь упаковка изготавливалась из пластика, еда продавалась в баночках, напитки разливали в емкости, а для дерьма, как ни прискорбно, использовали подгузники. Но, в отличие от континентального мира, этот мусор было просто некуда девать. На атолле негде устроить свалку. Если тонны мусора зарыть, засорятся грунтовые воды, а на Тараве они и так заражены любопытными формами жизни. Избавление от мусора на столь густонаселенном острове представляло собой огромную проблему. Если бы с ней столкнулось правительство любой другой страны, оно наверняка бы что-то сделало, однако правительство Таравы вело себя как обычно, т. е. коротало время между пьянками, валяясь под кокосом.

Не совсем так, конечно. Кое-что они делали. Например, один раз организовали программу по переработке жестяных банок. Дети собирали пивные банки, разбросанные по острову, и относили в частный центр переработки отходов, где при помощи пресса из банок получались аккуратные кубики на экспорт. Детям за это платили. Спрессованные банки вывозили в Австралию. Со стороны могло показаться, что это превосходная программа, приносящая доход, экологичный способ избавиться от мусора. Однако правительство решило проявить сообразительность, присущую лишь лишенным мозга морским моллюскам, и ввело налог на экспорт. Неважно, что товар, который в данном случае вывозили, был мусором, загрязнявшим остров. Правительство, как объяснил мне один из министров, «заслуживает свою долю». Ну прямо как главарь мафии со Стейтен-Айленда! Поэтому Тарава и поныне захлебывается под грузом пивных банок, разбросанных повсюду.

Однако пивные банки не вызывают такого отвращения, как грязные подгузники. Один только взгляд на них провоцирует рвотные позывы, особенно если ты не состоишь в родственных связях с их бывшим пользователем. И вот, при помощи палки, я собрал их и бросил в ржавую бочку для сжигания мусора. Не имея другого выхода, мы сжигали все – пластик, пенопласт, бумагу, даже просроченные лекарства, найденные в аптечке и рассказавшие нам все о недомоганиях, которыми страдали предшественники Сильвии. На всякий случай предупреждаю, что, если вам когда-нибудь захочется избавиться от ингалятора, не стоит бросать его в огонь. Если, конечно, вы не хотите оглохнуть и оконфузиться от взрыва до конца дня.

Итак, я стал щедро поливать подгузники керосином, но проходящая мимо Тьябо заметила, чем я занят.

– Вы хотите сжечь подгузники? – спросила она.

– Да, – ответил я.

– Нельзя.

– А я уверен, что можно.

– Нельзя жечь подгузники.

– Почему это?

– Сожжете попу младенца!

Я оторопел. Застыв со спичкой в руке, напрягся и задумался, не упустил ли чего-нибудь. На всякий случай проверил остатки подгузников. Нет, ни одного младенца к подгузнику не прилипло. Я сказал об этом Тьябо.

– Неважно, – замотала она головой. – Сожжете подгузники – попа у младенца загорится!

Тьябо вытащила подгузники из мусора и снова выбросила их на риф. Я же был озадачен. Я люблю детей и ни при каких обстоятельствах не сделал бы ничего, что навредило бы их попам, но слова Тьябо остались для меня загадкой. Я понял, что она имела в виду.

– Тьябо, – сказал я, – как сжигание подгузников может повлиять на попу младенца?

– На Кирибати, – объяснила она, – мы верим, что если сжечь чье-то… как это называется?

– Дерьмо, – подсказал я.

– Точно, – хихикнула она. – Так вот, если сжечь дерьмо, то задница тоже сгорит.

Я попытался прибегнуть к холодной, бессердечной западной логике.

– Тьябо, – сказал я, – могу доказать, что, если сжечь подгузник, никакого вреда младенцу не будет. Можем провести эксперимент. Я буду жечь, а ты слушать, заорет ли где-нибудь ребенок.

Тьябо ужаснулась:

– Нет!

– Клянусь тебе, ни один ребенок не пострадает.

– Неправда! Вы злой ай-матанг.

Я не хотел быть злым ай-матангом. Мне нравилось думать о себе как о добром ай-матанге, попавшем в сложную ситуацию.

– Но, Тьябо, нельзя же так. Жить в окружении грязных подгузников вредно для здоровья.

Она задумалась и предложила:

– Давайте я напишу объявление.

Мы взяли картонку, и она написала на ней что-то на ай-кирибати. Я понял только два слова: табу и ай-матанг.

– Что это значит? – спросил я.

– Бросать подгузники на риф запрещено, иначе их сожжет ай-матанг.

– Здорово. Думаешь, сработает?

– Наверняка.

Мы повесили картонку на кокос у рифа. Проверить эффективность объявления удалось лишь в воскресенье. Подгузники стоят недешево и используют их нечасто – лишь по выходным. Дело в том, что во всех без исключения церквях на Кирибати царила бессовестная принудиловка, будь то католическая церковь или протестантская, мормоны, церковь Бога или любая другая религиозная организация, обосновавшаяся на Тараве. Случись кому-нибудь не выплатить ежемесячный церковный взнос, который обычно составлял 30 процентов и без того скромного дохода семьи, этого человека публично отчитывали перед всеми прихожанами за невоздаяние Господу должного. А матери, которая решит пропустить четырехчасовую службу и остаться дома с новорожденным, грозил вечный стыд и позор.

И вот в воскресенье, когда церкви наконец выпустили своих прихожан на свободу, я с удовольствием наблюдал за тем, как одна женщина приблизилась к рифу, держа в руках испачканный подгузник, на минуту остановилась, прочла объявление, развернулась и ушла, очевидно решив пощадить задницу своего ребенка и подыскать для мусора другое место. И правильно, дамочка. Где угодно, но не на моем дворе.

С каждым днем я все больше проникался уважением к Тьябо. Она знала все о жизни на Кирибати, вовремя пресекала глупости, совершаемые ай-матангами, и очень мне помогала. Вскоре я стал чувствовать себя на Тараве как дома. Мне казалось, что я подстроился под ритм острова и начал понимать его культурные особенности. Потихоньку я адаптировался. Мы с Сильвией были здесь временными жителями, даже скорее гостями, однако старались приспособиться к жизни на острове, насколько это было возможно. Кое-где приходилось проводить черту – например, в случае с наглым обычаем бубути и подгузниками на дворе, – но в остальном мы лишь пожимали плечами, признавая, что таковы местные порядки. Остров ваш, что хотите, то и делайте. Конечно, Сильвия изо всех сил старалась научить ай-кирибати хоть немного задумываться о том, как они живут. Если бы не энтузиазм и чувство юмора ее коллег, она, несомненно, вскоре отчаялась бы, потому что на самом деле иностранцы на Тараве мало что могут изменить. Это не их остров.

Поэтому, когда однажды в мое окно заглянул незнакомый человек и вежливо поздоровался, я повернулся к Тьябо и сказал:

– Знаешь, Тьябо, мне кажется, я уже привык к жизни на Кирибати.

Она недоуменно взглянула на меня.

– В моей стране, – пояснил я, – если бы на мой двор забрел здоровый мужик в одной набедренной повязке с огромным мачете в руках, я бы заволновался. Может даже, вызвал полицию. А сейчас я просто взял и помахал ему рукой!

Тьябо посмотрела на меня как на человека, чья глупость неизлечима, и глубоко вздохнула:

– Он ходит здесь лишь потому, что вы ай-матанг. Он вас не уважает.

– О…

– Если бы тут жили ай-кирибати, он носу бы сюда не сунул.

– А-а…

Я давно обратил внимание, что на Тараве, когда люди собирались зайти друг к другу в гости, то еще с дороги оповещали об этом криком. Я думал, что это из-за собак.

– Понятно, – сказал я. – А если бы тут жили ай-кирибати, что случилось, зайди к ним во двор незнакомый человек?

– Убили бы его.

Вот так. Такое решение проблемы показалось мне немного радикальным. Подумать только, сколько ай-кирибати я уже мог бы порешить! К счастью для всех, я пребывал в блаженном неведении. По ночам я был бдителен, но оказывается, те, кто ходил вокруг дома днем, тоже выражали тем самым полное пренебрежение ко мне. И я решил с этим покончить. Поняв, что мои мужские качества тут никто ни во что не ставит, я твердо вознамерился доказать обратное. Конечно, не стоило никого убивать, но можно хотя бы дать им понять, что я на это способен. И вот, в следующий раз, когда мимо моего дома прошел человек, я смерил его леденящим взглядом, напряг все мышцы так, будто едва себя сдерживаю, и всем своим видом стал выражать презрение и агрессивность, ясно показывая, что если нарушитель не уйдет сейчас же, то встретит свой конец, беспощадно и без промедлений. Незнакомец посмотрел мне в глаза, и его улыбка быстро сменилась выражением звериной жестокости. Тут я заметил, что он был довольно мускулистым мужиком, нес в руках мачете и, в отличие от меня, действительно выглядел так, будто способен на убийство.

– Маури, – пролепетал я и поспешно начал махать ему рукой, срочно изобразив улыбку на лице. Может, предложить ему стакан воды?

Тьябо печально покачала головой, повернулась к нарушителю и стала орать на него, размахивая руками.

Было очевидно, что моя мужественность не производит на Тьябо никакого впечатления. Она еще больше укрепилась в своем мнении, когда однажды я вернулся с рифа, где решил немного поплавать с маской. Был прилив, и волны примерно на полчаса успокоились. Но поскольку отлив еще не начался, поверхность океана стала гладкой. Мне давно хотелось посмотреть, что за кораллы и рыбки обитают рядом с домом, поэтому я надел маску, ласты и выплыл на риф. К тому времени вероятность встречи с акулой перестала меня беспокоить. Я часто видел, как люди заплывали на риф с длинными копьями, а через некоторое время возвращались, и к поясу у них было привязано несколько рыбин. Это могло означать только одно: или они полные идиоты, или здесь нет акул.

На глубине стенка рифа обрывалась вниз футов на сорок и начиналось дно. Но еще ярдов через пятьдесят плоское дно кончалось и уходило в черно-синюю бездну. Плавая, я хватался за стенку, периодически всплывал и смотрел, не поднялись ли волны. С приятным удивлением я увидел под водой живые кораллы. Ничего особенного – кусочек там, веточка здесь, пара мозговиков слева, несколько ярких пятен справа на измученном рифе. Но, как правило, единственными цветными пятнами были яркие упаковки. Мусор валялся повсюду: банки, тряпки, подгузники, вяло покачивающиеся на волнах. В мусорных завалах плавали рыбы-попугаи, каранксы и рыбы-наполеоны, некоторые из них были довольно крупные. Их среда обитания представляла собой печальное зрелище. Над ярким пучком кораллов я заметил крылатку-зебру, красивую и крайне ядовитую рыбу. Я нырнул глубже, чтобы приглядеться получше, и чуть не наделал от страха в плавки: прямо подо мной была акула.

В панике я наглотался воды. Потом начал махать руками, ногами – одним словом, вести себя как раненая акулья еда. Я полностью потерял контроль над собой. Глубоководье – не самое подходящее место для выброса адреналина, особенно если твои легкие при этом полны воды. Я понятия не имел, что в этот момент делала акула. Процесс утопления занимал меня гораздо больше. Акула в этот момент могла спокойно попивать чаёк, наблюдая, как я умираю, – ей же лучше. Не надо будет убивать меня, прежде чем начать потрошить на мелкие кусочки. А потом я услышал тихий голос, который так часто спасал меня раньше: Расслабься, возьми себя в руки и плыви вверх, отдышись и вылезай из воды, придурок.

Трудно вообразить более неприятную ситуацию. Твоя голова над водой, а остальное тело – под водой, и при этом ты знаешь, что где-то там, внизу, акула, с которой ты только что встретился. А вот как она решила отреагировать на эту встречу, пока неизвестно. Разозлилась ли она на меня? Показался ли я ей вкусным?

Но, видимо, я напугал акулу. И неудивительно. Ведь я был вдвое ее больше. Надев маску, я нырнул и увидел, как она поспешно уплывает. В ней было всего фута три – совсем молоденькая рифовая акулка. Тем не менее по пути к берегу я все время оглядывался – вдруг она поплыла рассказывать обо мне родителям? Вдруг сейчас за мной явится акулкин папа?

Вбежав в дом, я еле дышал. Сердце билось как бешеное. Ловя ртом воздух, я рассказал о своем приключении Тьябо.

– Там была акула. уффф. уфф… никогда раньше не видел акулу! Оооо.

– Боитесь акулу? – спросила Тьябо, насмешливо вздернув брови.

– Конечно боюсь!

– Ха-ха, – расхохоталась Тьябо. – Ай-матанг боится акулу! Ай-кирибати акул не боятся.

– Это потому, что ай-кирибати – психи!

Она хохотала от души. Будет что рассказать подружкам сегодня вечером.

Шли месяцы, «Макарена» все глубже и глубже вгрызалась мне в мозг, и в душе поселилось отчаяние. Я стал думать, что наши диски не приедут никогда. Каждый раз, когда на Тараве садился самолет, я брал велосипед и ехал в аэропорт, все еще надеясь, что на борту будет наша посылка. «Эйр Маршалл» отменила рейсы, и теперь на остров изредка наведывались лишь самолеты «Эйр Науру» – последней авиакомпании, летающей на Тараву. Но иногда от рейса до рейса проходило несколько недель.

На Науру, острове с населением восемь тысяч человек, когда-то было шесть «Боингов-737». Многовато, конечно. Но поскольку деньги, полученные благодаря добыче фосфатов, им девать было тоже некуда, науру стали придумывать всякие интересные способы их потратить. Жители острова выступали спонсорами бродвейских шоу, финансировали всех мошенников от Тайваня до Коста-Рики, приобретали самую дорогую недвижимость в мире и содержали парк из шести самолетов. На Науру никто не работал. На приисках трудились ай-кирибати под австралийским руководством. А жители Науру тратили все свое время на то, чтобы разжиреть как можно сильнее, и весьма в этом преуспели, став официально самым толстым народом на земле. Когда жены министров не использовали «боинги» для международного шопинга, на них перевозили обитателей Науру в Австралию, лечиться от диабета, вызванного ожирением.

Однако все хорошее когда-нибудь кончается. В настоящее время природные запасы фосфатов почти закончились. От острова ничего не осталось. Фактически он превратился в поверхность Луны. И его жители ничего с этого не поимели. Они уничтожили свою страну и растратили свое богатство. Самолеты продали, остался лишь один, который сдается в аренду. Бродвейские шоу разъехались по домам. Накупленная недвижимость гниет по всему миру. Полдюжины городов застроены пустующими зданиями, принадлежащими науру. Правительства сменяют друг друга примерно каждые четыре месяца, и за короткий срок правления им удается лишь потратить то немногое, что еще осталось от активов Науру. Страна превратилась в международную нищенку. Русская мафия, колумбийские наркоторговцы, африканские диктаторы, ближневосточные террористы – Науру приютил их всех. Можно подумать, что за это острову отстегивается немалый процент, но это не так. Пара тысяч долларов за регистрацию фиктивных компаний, какие-то копейки за отмывание денег, и все. Очевидно, у местных жителей уже и мозги не работают. Науру – самая убогая страна в мире. Как бы ни хотелось мне их пожалеть, я чувствую лишь презрение. И главная трагедия в том, что, ожидая избавления от «Макарены», мне пришлось полагаться именно на Науру.

Прошло семь долгих месяцев. Раз или два в месяц, в зависимости от того, не отменили ли рейс «Эйр Науру», я приезжал в аэропорт и искал среди посылок наши драгоценные диски. Поездка неизменно заканчивалась разочарованием. Мало того что дисков не было, я часто находил в багаже коробки из Австралии, оклеенные ярко-красным скотчем с надписью: «Срочно. Лекарства. Хранить в холодильнике. Немедленно доставить в клинику». Три недели спустя коробки все еще лежали там и пеклись на удушающей жаре. Увы, обычное дело. Благотворители с Запада посылают очень нужные лекарства, однако правительства нуждающихся стран просто забывают их забрать. Я даже предложил доставить лекарства сам, но мне их не отдали. В результате все выбросили на помойку.

И вот в один прекрасный день звезды выстроились нужным образом, боги улыбнулись мне, и среди коробок, к своей неописуемой радости, я увидел знакомый мамин почерк. О счастье! Я схватил посылку, сунул ее в рюкзак и помчался домой.

– Тьябо, – радостно провозгласил я с порога, – нужна твоя помощь.

Она подозрительно взглянула на меня. Я рылся в коробке с дисками.

– Скажи мне, какая песня тебе покажется самой отвратительной.

– Не поняла, – устало ответила она.

– Какая песня покажется тебе настолько кошмарной, что все ай-кирибати зажмут уши и будут молить меня выключить ее поскорее?

– Вы очень странный ай-матанг.

Я поставил альбом «Бисти Бойз» и включил песню «Благодарность» – рваные ритмы, крайне агрессивные вопли.

– Ну как? – прокричал я.

– Нравится. Проклятие.

Тогда я включил «Нирвану». Мне почему-то казалось, что гранж-метал-панк вряд ли найдет кучу почитателей на тихоокеанском атолле.

– Очень нравится, – закивала головой Тьябо.

Я был в растерянности и прибегнул к другой тактике – поставил Рахманинова.

– Не нравится, – нахмурилась Тьябо. Ого, уже прогресс.

– Ну-ка, Тьябо, а как насчет вот этого?

Мы прослушали небольшой отрывок из «Богемы». При звуках оперы на Тараве даже мне стало как-то не по себе.

– О, это очень плохая музыка, – заволновалась Тьябо.

– Почему?

– Ай-кирибати любят быстрые песни. А эта медленная, и поют очень плохо.

– Отлично, отлично. А как насчет этой?

И я зарядил «Как-то мне сегодня взгрустнулось» Майлза Дэвиса.

– Какой кошмар! Выключите! Тьябо зажала уши.

Бинго.

Я подвинул колонки к открытой двери.

– Что вы делаете? – ужаснулась Тьябо.

Я врубил громкость на полную. Десять прекрасных минут по Тараве разносилось меланхоличное пение Майлза Дэвиса. Тьябо оцепенела. Она зажмурила глаза. Зажала пальцами уши. Я очень надеялся, что все мои соседи делали то же самое.

Наконец я выключил магнитофон. Где-то рядом шумели волны. Шуршали пальмы. Визжали свиньи. А вот «Макарены» больше не было слышно.

Я победил.

– Спасибо, Тьябо. Ты очень помогла.

– Вы очень странный ай-матанг.

Глава 10

В которой Автор вспоминает о прибытии на Кирибати первых Ай-матангов, принесших с собой Свободную Торговлю (одна бусина за трех женщин), Чудеса Цивилизации (табак, алкоголь и пушки), Христианские Заповеди (носи чепец даже в адскую жару) и Законы Современного Управления (королева Виктория знает, как лучше для всех), и рассуждает об оставленном ими Колониальном Наследии, в результате которого единицей измерения на Тараве до сих пор является морская сажень.

Первыми европейцами, узнавшими о существовании Кирибати, были испанские мятежники. В 1537 году, спустя несколько месяцев бесцельного плавания по тихоокеанским просторам, казавшимся бесконечными, они убили своего капитана Эрнандо де Грихальву. Их плавание было исследовательским, и, как и Магеллан в 1521 году, они проворонили все тихоокеанские острова на своем пути, кроме двух, которые назвали островами Несчастья. Можно представить их разочарование, когда, обогнув мыс Горн и вытерпев океанский шторм и пекло в штиль, они не обнаружили ничего, кроме двух убогих островков, о существовании которых на этом свете можно было только пожалеть.

После обнаружения этих островов де Грихальва решил направиться в Калифорнию, но, к несчастью для него, ветры отнесли корабль обратно, и, когда мольбы экипажа идти по ветру к Молуккским островам были встречены отказом, капитана прикончили. Мятежный экипаж поплыл вдоль экватора и, несмотря на цингу и голод, почему-то не причалил к двум встреченным по пути островам – Ачеа и Исла-де-лос-Пескадорес (Остров Рыбаков). Видимо, остров, названный испанцами Ачеа, был островом Киритимати, в то время еще необитаемым и поджидавшим капитана Кука, который открыл его два столетия спустя, а Исла-де-лос-Пескадорес – группой островов Ноноути, расположенных к югу от Таравы и тоже входящих в состав Кирибати. Очевидно, экипаж корабля был обеспокоен тем, удастся ли им причалить к коралловому атоллу, не нанесенному ни на одну карту. Однако я, как человек, который любит острова, все же не могу понять ход мыслей моряков. Ведь можно же было попытаться купить еды у рыбаков, которых они видели. Вылечить цингу кокосами. Они могли бы даже притвориться богами, хотя из опыта капитана Кука ясно, что это чревато последствиями. Но нет, испанцы плыли и плыли дальше, по одному умирая от лишений, пока наконец семеро выживших не прибыли к берегам Новой Гвинеи, где местные жители тут же продали их в рабство. В тот момент наверняка кто-нибудь их них сказал: «Эй, Пепе. а чем тебе тот остров-то не понравился?»

Следующий испанский корабль, побывавший в тех краях, тоже не захотел высаживаться на Кирибати. Это было судно Педро Фернандеса де Куироса, последняя великая испанская экспедиция по покорению Тихого океана. Педро увидел остров Бутаритари в северной части современных Гилбертовых островов и назвал его Буэн-Вьяхе[38]. Но видимо, не такой уж буэн был этот вьяхе, чтобы рискнуть и направить корабль на риф. На этом контакт между ай-матангами и ай-кирибати прервался на следующие двести лет.

За двести пятьдесят лет, которые прошли после плавания Магеллана, в центральную часть Тихого океана были отправлены лишь пять экспедиций, которые обнаружили всего шесть островов. Странно, что не меньше. Гигантские холмы Самоа и Гавайев видны издалека, за много миль, а вот чтобы увидеть низкие атоллы экваториальной части Тихого океана, нужно действительно подплыть очень близко. Кораблям, имевшим несчастье наткнуться на атолл ночью, приходилось лихорадочно маневрировать, отплывая подальше от зловещего рева разбивающихся о риф волн.

Возникает такое впечатление, что спустя несколько месяцев плавания по громадным просторам центральной части Тихого океана, где земли нет в принципе, за исключением пары атоллов, грозящих разбомбить вашу лодку к чертям, капитаны попросту отчаивались найти хоть что-нибудь интересное. Они писали в бортовом журнале что-то вроде: «Исколесив Тихий океан близ экватора вдоль и поперек, измученные жарой и штилями, мы решили, исключительно ради научного любопытства, более тщательно изучить особенности брачных ритуалов таитянок».

В то время у капитанов не было ни спутниковых систем навигации, ни точного хронометра для определения долготы – он появился лишь в середине девятнадцатого века. Поэтому отклоняться от изученных тихоокеанских маршрутов не хотел никто. Уже в шестнадцатом веке груженные золотом испанские галеоны совершали частые плавания в Мексику и на Филиппины. К концу восемнадцатого века между Китаем и северо-западом США велась оживленная торговля мехами. Однако эти водные пути лежали далеко к северу от Кирибати. Гилбертовы острова расположены прямо на экваторе, где одуряющие штили способны высосать все соки даже из хорошо подготовленных к плаванию кораблей. Моряки боялись жары и безветрия экваториальной части Тихого океана не меньше мощных западных ветров южных морей, поднимающих волны высотой с башню. Командор Джон Брайон, более известный как Обветренный Джек – кличка, говорящая о том, что плохой погоды он не боялся, – писал, что во время плавания у берегов Никунау, группы южных Гилбертовых островов, от жары и безветрия у членов его команды расстроились желудки. Я мог понять Обветренного Джека и его команду. У меня так тоже часто бывало.

После основания порта Джексон в 1788 году морское сообщение с Кирибати наконец-то наладилось. Порт Джексон, впоследствии ставший Сиднеем, был местом, куда Британия отправляла преступников. Не понимаю, зачем они это делали. Мне кажется, слишком много мороки пересылать несколько тысяч мелкого жулья с одного края земли на другой. Их не просто высаживали на берег, сказав: дальше живите как хотите, – их сажали в сырые унылые камеры, ничем не отличавшиеся от сырых унылых камер в старой доброй Англии. Так в чем смысл? К тому же, если судить по числу медалей на последующих Олимпиадах, Англия отправила в Австралию все свои спортивные гены.

И тем не менее именно миграция осужденных способствовала первому контакту ай-матангов с ай-кирибати. Высадив на берег британских заключенных, потомкам которых предстояло превратиться в здоровенных дюжих австралийцев и надрать задницу англичанам на футбольных и прочих полях, корабли направились в Китай по маршруту, называемому Внешним Путем. Более прямой маршрут между Австралией и Китаем лежал через рифы и атоллы, но Внешний Путь тоже проходил через рифы, не нанесенные на карту, и коралловые острова, поэтому плыть там на лодке с деревянным дном было, как понимаете, весело.

В 1788 году, доставив первых заключенных в Сиднейскую бухту, капитан судна «Шарлотта» Томас Гилберт и капитан судна «Скарсборо» Джон Маршалл были зафрахтованы Вест-Индской компанией и должны были доставить чай из Китая в Англию. По пути им встретились Аранука, Курия, Абайанг, Тарава и Бутаритари. Гилберт и Маршалл решили назвать эти острова Гилбертовыми. А что такого – в те времена все так делали. Следующие острова, попавшиеся им на пути к северу, стали Маршалловыми. А почему бы и нет. В 1820-е годы название «Гилбертовы острова» было впервые отображено на карте русским картографом Адамом фон Крузенштерном, и это название сохранилось и до сих пор, что, на мой взгляд, очень плохо. Когда речь заходит о названиях, не стоит руководствоваться тщеславными, эгоистическими позывами. Приберегите их лучше для второго имени вашего ребенка. Гораздо интереснее, когда имена содержат в себе историю, рассказ об интересном событии и носят описательный характер. Капитану Куку такие названия удавались особенно хорошо. Именно благодаря ему у нас появились мыс Удачи, мыс Обмана, мыс Одиночества, бухта Приключений, залив Дьявола, Большая Черная скала и Малая Черная скала. Все эти места расположены на территории Тьерра-дель-Фуэго – Огненной Земли, и все они свидетельствуют о том, что обогнуть мыс Горн в конце восемнадцатого века было не так просто, как кажется. Еще хуже обстояли дела с Большим Барьерным рифом: мыс Бедствий, пролив Жажды, остров Блужданий, остров Среда, остров Четверг и, наконец, пролив Провидения. У берегов Новой Зеландии капитану Куку так повезло, что он оставил нам остров Курицы и Цыпленка, мыс Похитителей, бухту Нищеты, залив Убийства, бухту Каннибалов, мыс Беглецов (видимо, то плавание выдалось особенно богатым на события) и мой любимый остров – Голова Юного Ника. В 1777 году Кук отмечал Рождество на необитаемом атолле и, разумеется, окрестил его островом Рождества – этот остров впоследствии войдет в состав Кирибати. Экипаж ловил рыбу и черепах, но Кука не слишком впечатлил остров Рождества. «В двух или трех местах здесь растут деревья какао, но большая часть земли совсем безжизненная». Первые исследователи тихоокеанских просторов, несомненно, пришли к тому же выводу, поэтому на острове Рождества никто не жил вплоть до недавнего времени.

Гилберту и Маршаллу больше понравилось то, что они увидели. Особенный восторг у них вызвали каноэ ай-кирибати, которые Маршалл назвал «проворными, искусно сработанными и оригинальными». Однако им все равно не удалось убедить ай-кирибати взойти на борт корабля. Не стали они и бросать якорь. Причин задерживаться не было, и они поплыли дальше в Китай, который назвали Гилбертленд. В 1799 году первооткрыватель Джордж Басс на борту судна «Наутилус» достиг берегов Табитеуэа и Абемамы. Он описал ай-кирибати как «смуглокожий, красивый и обходительный народ». А вот что писал о встрече с ай-кирибати у берегов Таманы в 1804 году капитан американского судна «Роуз» Джеймс Кэри: «По их поведению ясно, что они никогда раньше не видели иностранцев. Они безобидны и не умеют пользоваться оружием, а мы им, кажется, понравились».

К 1826 году, когда к берегам Беру и Онотоа причалило американское китобойное судно «Джон Палмер», каждый из островов Кирибати в той или иной степени успел соприкоснуться с миром ай-матангов. Это первое знакомство было мирным, но, безо всяких сомнений, оставило ай-кирибати в недоумении. В книге «Аспекты истории Кирибати» – единственной книге про Кирибати, написанной местным жителем, – Ахлинг Онорио вспоминает о прибытии ай-матангов на Макин:

«Говорят, что прибытие ай-матангов на Макин за много дней предказали старейшины по расположению балок на потолке манеабы, которая в то время только строилась. Когда странный корабль с парусами приблизился к острову, люди испугались и начали призывать Табуарики (бога грома), чтобы он вызвал великий шторм и корабль унесло. Два раза Табуарики удавалось прогнать корабль с Макина, но в третий судну удалось причалить и бросить якорь.

Жители Макина были испуганы и изумлены тем, что увидели. Они держали оружие наготове, но у большинства странный корабль вызывал лишь любопытство. Он имел форму рогатки, и потому его назвали «те руаруа» (яма). Когда на воду спустили несколько шлюпок, жители Макина воскликнули: «А вот и дети те руаруа!» С боков шлюпок свесили весла, и изумленный народ закричал: «Смотрите, у них отваливаются пальцы!» Когда шлюпки причалили и на берег ступили мужчины, местные жители попрятались.

По рассказам, то, что произошло дальше, еще больше поразило народ Макина. Существа с сияющей белой кожей и странным цветом волос принялись натирать свои тела чем-то, что при соединении с водой образовывало белую пену, как от волн, бьющихся о берег. Потом они обернули свои тела одеждой – жителям островов это показалось очень странным, ведь они привыкли ходить голыми. Когда пришельцы надели обувь, то стали похожи на крабов-отшельников: спрятали свои стопы в какие-то странные панцири.

Наконец любопытство одержало верх. Ай-кирибати вышли из укрытий, чтобы лучше рассмотреть странных существ и необычные вещи, которые те с собой принесли. По легенде, их особенно заинтересовало скользкое, ароматное вещество, которое смешивалось с водой и образовывало белую пену. Некоторые стали откусывать куски этого вещества, и вскоре им стало плохо. Первая встреча с европейцами закончилась драматично: жертвы мыла стали пациентами своих странных гостей».

Эта история наглядно показывает, до чего же опостылела людям на острове рыба. Чем еще можно объяснить странное желание немедленно сожрать кусок мыла, которым только что смывал вшей и грязь белокожий волосатый моряк? Но, в отличие от других столкновений, встреча ай-матангов с ай-кирибати прошла на редкость мирно, особенно если сравнить ее с другими островами Тихого океана, где новая жизнь для туземцев нередко начиналась с пушечного выстрела. Однако выстрелы вскоре заглохли, и это неудивительно. Ведь на Кирибати, как выяснилось после самого беглого осмотра, не было ничего, что могло бы привлечь типичного ай-матанга начала девятнадцатого века. Здесь не было ни свежей еды, ни воды, ни золота, ни серебра, ни специй, ни меха, ни тканей, ни сандала – одним словом, ничего, что представляло собой ценность для торговли в те времена. Однако кое-что на Кирибати все-таки было. Женщины.

В 1830-е годы у берегов южных Гилбертовых островов начали курсировать китобойные суда. Они охотились на кашалотов и, поохотившись на них несколько месяцев, пристали к берегам Кирибати. Таким образом, женщины ай-кирибати вскоре прославились своей красотой, и, к счастью для экипажей китобойных судов, среди них нашлись те, кто назывался никиран-роро – падшие. Не совсем замужем, но и не совсем девственницы. Именно они достались китобоям. Их услуги стоили брусок табака, и вскоре ай-кирибати не на шутку пристрастились к этой травке. Теперь, когда на горизонте появлялся корабль, ай-кирибати выстраивались на берегу и кричали: те бааки, те бааки! Они употребляли любой табак, достигнувший берегов острова, курили его, жевали и даже глотали, однако вскоре у них начались проблемы. Китоловы поняли, что на Кирибати не так уж много никиранроро, а вот таитянки вполне заслуженно считаются распутными. Поэтому они отправились на поиски развлечений в Полинезию.

Это событие сослужило ай-кирибати хорошую службу: им не пришлось страдать от эпидемии венерических заболеваний, охватившей в те времена Таити. Но, как вы, наверное, знаете, отказ от никотина может сделать неприветливым кого угодно. Возможно, именно поэтому в один прекрасный день никотиноголодающие ай-кирибати захватили в заложники экипаж судна «Колумбия» и попросили за них выкуп в размере ста фунтов табака. Вскоре за туземцами закрепилась репутация безжалостных мародеров – репутация, которой способствовал местный обычай считать все, что прибило к берегу, включая корабли, своей собственностью. После нападения на судно «Колумбия» в 1846 году были разграблены «Тритон» (1848), «Летучая лисица» (1850) и «Чарлз У. Морган» (1851). Вскоре китобои стали избегать островов Кирибати, в особенности Таравы, невзирая на голод и сексуальную чесотку. Однако большинство подобных нападений можно отнести на счет простого недопонимания. Украли ли ай-кирибати все эти вещи или просто взяли их на время? Где грань между этими двумя понятиями? Туземцы воспринимали собственность иначе, не так, как американское и английское общества. Поэтому, если твой корабль окружили каноэ, это вовсе не значит, что нужно палить по ним из пушки, как сделал капитан «Чарлза У. Моргана», попав в штиль у берегов Ноноути.

Тем не менее слава ай-кирибати как народца, устраивающего хитрые ловушки мореплавателям, была вполне оправдана. Только им были нужны не корабли, а запчасти и табак. С попавшего в плен корабля снимали все железо, вынимали гвозди, забирали оружие, дерево, инструменты, снимали паруса, а все, что считалось ненужным, оставляли гнить на рифе. То, что ай-кирибати наловчились нападать на корабли и теперь делали это с уверенностью, в общем-то сослужило им хорошую службу. В 1840-х годах на остров прибыли охотники на людей. Это были работорговцы, искавшие рабочую силу для плантаций на Фиджи, Гавайях, Новой Каледонии и Перу. Чтобы заполнить трюмы, они использовали как силовые методы, так и обман. На тех островах, где их встречали дружелюбно, они приглашали туземцев на борт, где давали им ром. Вся деревня валилась замертво на палубу, а корабль тем временем тихо отчаливал. Но иногда работорговцы разоряли целые деревни и охотились прежде всего на женщин. Один из охотников за головами писал: «На Фиджи за женщин дают по двадцать фунтов, потому торговцам они приносят гораздо большую выгоду, чем мужчины». А вот как описывают один из налетов на Арораэ: «Тридцать восемь молодых женщин связали за волосы и отвели на корабль». Большинство из них никогда больше не увидели свой родной дом.

Однако в 1850-е сопротивление со стороны туземцев и изменившееся отношение к работорговле в Европе убедили владельцев плантаций несколько поменять свои маркетинговые стратегии. Отныне они занимались не работорговлей, а организацией «тихоокеанского рынка труда». Вместо вооруженных охотников за головами на острова теперь приезжали рекрутеры. Ай-кирибати больше не продавали как рабов, а нанимали как рабочих. Существовала даже вероятность, что когда-нибудь наемные рабочие вернутся домой. Тяготы жизни на экваториальном атолле очень хорошо характеризует тот факт, что за следующие семьдесят лет несколько тысяч ай-кирибати покинули родные острова, чтобы работать на сахарных, хлопковых и кокосовых плантациях Фиджи, Таити, Самоа, Перу, Центральной Америки – везде, где европейцам нужна была рабочая сила. Наверняка вам часто приходилось читать о китайцах и индийцах, связанных рабскими договорами в девятнадцатом веке, однако, если посмотреть на число рабочих в процентном соотношении к населению страны, ни одно государство в мире не отсылало своих людей на заработки в таком количестве, как Кирибати. В период с 1840 по 1900 год почти треть населения Кирибати трудилась за границей. Половина из них так и не вернулась. И все же большинство этих рабочих нанимались на плантации добровольно. Их вынуждали на это засуха и голод. Самое безжалостное место на земле – атолл во время засухи. Из поколения в поколение рост населения сдерживали голод и детская смертность, но работа на плантациях стала выходом. Жизнь рабочего была сложна, но все-таки это была жизнь.

Любопытно, что по возвращении на остров деревенская община довольно быстро принимала уехавших на заработки в свои ряды, и они снова начинали соблюдать все традиции и обычаи, что и их собратья, которые никуда не уезжали. Годы жизни за границей становились не более чем пищей для нескольких красочных историй, которые по вечерам рассказывали в манеабе. Никто не пытался стать новым пророком, захватить верхушку местной иерархической лестницы, бросить вызов традициям. Тот факт, что можно взять треть населения, разбросать по миру, где этим людям придется трудиться в необычных условиях, есть непривычную пищу и видеть вокруг жизнь, которая значительно отличается от той, что они знали, а потом вернуть их на острова безо всяких последствий для общества, свидетельствует о том, что ай-кирибати – довольно спокойный народец. Их полностью устраивает культура, которую они создали, чтобы выжить на атолле. Представляете, какое огромное поле деятельности для тех, кто решит что-то в этой культуре изменить? Тут-то на сцене и появились первые дауншифтеры.

Представьте себе безграмотного английского моряка середины девятнадцатого века, выходца из низших слоев общества. Платили таким мало, пороли часто, риск погибнуть из-за профессии был высок, а возможности преуспеть – ничтожны. Вернувшись в Англию, такие люди оказывались совершенно не у дел в стране, которой через пару десятилетий грозило превратиться в промышленный ад, описанный Диккенсом. По сравнению с родными краями, жизнь на тропическом острове, где многоженство было в ходу, представлялась не такой уж плохой. Некоторые бежали с кораблей, надеясь, что поисковые отряды не станут слишком утруждать себя поисками. Атоллы были маленькими, и спрятаться на них было сложно, особенно когда ай-кирибати взамен за голову пропавшего моряка предлагали табак. Время от времени услужливые китобои высаживали на островах беглых преступников из Австралии. Однако чаще всего на Кирибати оказывались моряки, которые так всех достали на борту родного корабля, что капитаны мечтали поскорее от них избавиться и позволить им сойти на берег.

Первым дауншифтером, ступившим на землю Гилбертовых островов, был Роберт Вуд, приехавший на Бутарирари в 1835 году и тут же научивший туземцев варить самогон из тодди – жуткую бормотуху, за которую один знакомый вам ай-матанг, тем не менее, хочет его поблагодарить, ибо сей напиток спасал его 150 лет спустя во время Великого Пивного Кризиса. К 1860 году на Кирибати проживало около пятидесяти ай-матангов. Думаю, можно смело заявить, что все они были людьми, не признающими авторитетов. Большинство не задерживались здесь надолго и, прожив на острове год или два, принимались искать работу на одном из проплывавших кораблей. Но были и те, кто остался навсегда, завел жен и произвел на свет такое количество детей, что в каждом из живущих ныне ай-кирибати есть хоть капелька крови тех первых дауншифтеров. Страна-то маленькая. Самым знаменитым из всех ай-матангов на Кирибати стал Ричард Рэндалл, уроженец Англии, позднее переехавший в Австралию. Он попросил, чтобы его высадили на Бутарирари в 1846 году. Его капитан согласился, и вскоре у Рэндалла было уже четыре жены. Он зажил жизнью, о которой мечтает всякий дауншифтер. Однако потом четыре жены произвели на свет сорок детей, и Рэндалл стал подумывать о том, что не мешало бы найти работу. Так на Кирибати появилась торговля.

До Рэндалла ай-кирибати торговали лишь морскими огурцами и черепаховыми панцирями, обменивая их на табак. Но Ричард мыслил более крупными категориями. Для производства мыла и свечей использовали кокосовое масло, торговля которым давно стала дополнительным приработком для китобоев. Тут в игру вступил Рэндалл и за десять лет стал главным человеком в кокосовой индустрии на Гилбертовых островах. Производство кокосового масла никак не отразилось на образе жизни ай-кирибати. Они и сами использовали его, главным образом, в качестве крема для кожи. Торговля полностью изменила жизнь на островах. Вот что пишет о Рэндалле один из местных историков: «Кокосовое масло он обменивал на винтовки и амуницию, пищу, пушки, виски, джин и ром. Вследствие этого на острове началось пьянство, драки, было убито множество людей. Пушки – некоторые из них были очень большого размера – использовались для создания шума, чтобы пугать народ».

Одним словом, во второй половине девятнадцатого века жизнь на Кирибати была полна греха. А где грех, там и миссионеры. Впервые они появились на Гилбертовых островах в 1852 году: тогда Американский совет уполномоченных иностранных миссий отправил на Маршалловы острова три миссионерские семьи. Те высадились на Бутарирари, и, скажу честно, мне очень жаль, что меня тогда там не было. Ричард Рэндалл выступал в качестве переводчика. Миссионеры вручили Библии и письмо от короля Гавайев Камехамехи IV верховному вождю Бутарирари. Верховному вождю На Кайэа было четырнадцать лет. Мысли его были заняты абсолютно тем же, чем и у большинства четырнадцатилетних мальчиков, поэтому он задал миссионерам лишь один вопрос: разрешена ли в христианстве полигамия? Получив отрицательный ответ, На Кайэа решил дождаться мормонов. Я прекрасно представляю, как Ричард Рэндалл провожал миссионеров обратно на корабль. «Ну, ребята, рад был с вами познакомиться. Что? А… эти четыре голые женщины? Нет, что вы, мы просто друзья. Всего хорошего. Пока».

Прошло немало времени, прежде чем христианство смогло заменить традиционную веру ай-кирибати. Лишь в середине двадцатого века большинство жителей острова обратились в христианство. Странно, что процесс не затянулся еще дольше. Представьте себе типичного жителя Кирибати девятнадцатого века: он курит, пьет кокосовый самогон, ходит голым, танцует и может совокупляться с кем угодно. Чтобы заставить его изменить свой образ жизни, миссионерам понадобилось бы немало усилий. Первым, кто взял на себя эту задачу, был Хирам Бингам, скромный американец, выпускник Йельского университета, приехавший на Абайанг в 1857 году по поручению Миссионерского совета. С ним была жена, чтобы исключить вероятность соблазнения смуглой дикаркой. Бингам сразу понял, что работа предстоит непростая.

При виде этих голых людей – мужчин, мальчиков, девочек и полуобнаженных женщин, – их крайней нищеты, почитания ложных богов, крайне развязных манер и обычаев, великой похотливости, безграничной лживости, жадности, вороватости, воинственного настроя и кровавых драк и полного отсутствия представлений о Страшном суде Господа нашего Иисуса Христа, мне сразу захотелось проповедовать им истину.

С этой целью Бингам взялся за изучение «безбожного языка, на котором крикливые туземцы лаяли что-то мне в уши». Освоить безбожный язык ему удалось. Вообще-то, именно ему мы обязаны тем, что у ай-кирибати появилась письменность, хотя из вредности он оставил в алфавите только половину букв. В 1890 году миссионер завершил перевод Библии на местный язык. На этом его миссионерские успехи и закончились. На его службы никто не ходил, а те, кто ходил, по словам Бингама, «очень медленно учились вести себя подобающе в доме Господа нашего. Большинству из них не было дела до истины. Они просто растягивались во весь рост и засыпали. Некоторые смеялись, разговаривали, ходили с места на место». Первые два новообращенца вскоре перешли обратно в язычество, а Абайанг охватил затяжной период пьяного отупения и войны между кланами.

Продолжили его дело гавайские миссионеры, которых Миссионерский совет упорно посылал на Гилбертовы острова, так как это место считалось слишком диким для белого человека. В 1870 году гавайские миссионеры проживали на семи островах, и им удалось обратить в христианство сто двенадцать ай-кирибати, хотя лишь семьдесят восемь из них могли называться «хорошими прихожанами». Некоторые миссионеры отлынивали от работы, предпочитая заниматься торговлей, но отдельные гавайцы исполняли свое дело с фанатизмом новообращенных. Особенно не повезло острову Табитеуэа, где начальником миссии был Капу, гавайский миссионер, сподвигнутый на дело самим Бингамом. Табитеуэа означает «нет царей», и Капу, видимо, воспринял эти слова как личный вызов. Грозя адским пламенем и проклятиями каждому, кто останется верен старым обычаям, он вскоре обратил в христианство почти все население северной части Табитеуэа. Он прославился под именем Капу-Законотворца и не мешкая обратил свой религиозный пыл к Южному Табитеуэа, жители которого упрямо сопротивлялись. Капу решил, что так не пойдет, и организовал из новообращенных армию, отправив ее на юг. Прежде о войнах на Табитеуэа никто и не слыхивал, а все споры решались в индивидуальном порядке. В отличие от других островов в составе Кирибати, на Табитеуэа никогда не было вождей и, соответственно, войн, которые вожди затевали, чтобы было чем заняться. На Табитеуэа у каждого была земля, где он был царем и правительством, а любые разногласия рассматривались в манеабе деревенским унимане – старцем. Капу же сделал на Табитеуэа примерно то же, что Наполеон в Европе, сея революцию и громадные разрушения. Он ворвался на южную часть острова с армией христиан, вооруженных мечами из акульих зубов и копьями, снабженными смертельными шипами скатов-хвостоколов. Воины напали на язычников, собравшихся вокруг старой пушки с потерпевшего крушение корабля. Им удалось выстрелить лишь один раз, после чего дождь свел на нет все попытки дальнейшего сопротивления. Через несколько часов почти тысяча жителей южной части Та-битеуэа лежали мертвые, с отрубленными головами. Так на острове остались одни христиане.

Шли годы, и фанатизм первых протестантских миссионеров ослабевал, главным образом потому, что не приводил к ощутимым результатам. Кроме того, возникла конкуренция со стороны католиков: у них курение, алкоголь и танцы не были запрещены, что давало им значительное преимущество в борьбе за туземные души. И действительно, к началу двадцатого века почти все население северных Гилбертовых островов обратилось в католичество, а вот жители южных Гилбертовых островов, где распоряжались более терпимые миссионеры с Самоа, посланные туда Лондонским миссионерским обществом, исповедовали протестантизм. Это разделение сохраняется и по сей день. Однако католики все же запретили полигамию и нудизм. Постепенно традиция многоженства отошла в прошлое, и ай-кирибати начали прикрываться тряпочками, что позволило им испытать на себе весь спектр кожных заболеваний, прежде бывших уделом лишь ай-матангов.

Обезумевшие миссионеры, нечистые на руку торговцы, междоусобные войны, затеваемые пьяными вождями, которым в руки попало оружие, – неудивительно, что появление на горизонте Британской империи было принято ай-кирибати чуть ли не с распростертыми объятиями. В 1892 году к берегам Абемамы причалил капитан Э. Х. М. Дэвис на судне «Роялист». Он воткнул в землю британский флаг и заявил, что отныне Гилбертовы острова считаются протекторатом Ее Величества Виктории, королевы Великобритании и Ирландии и императрицы Индии, Защитницы Христианской Веры. Затем он проехался по всем крупным островам, сделав аналогичное объявление. А ай-кирибати ответили «о'кей» – скорее всего, потому, что Дэвис немедленно запретил торговлю оружием и алкоголем, а вскоре и выгнал в шею самых наглых миссионеров, включая Капу-Законотворца. Эти два простых действия вскоре вернули на острова блаженную атмосферу безмятежности, которой те не видели со времен прихода китобоев. На место междоусобных войн, терзающих северные Гилбертовы острова, пришли земельные комиссии и местные магистраты. Особо разбушевавшиеся ай-матанги, сеявшие раздор на островах, предстали перед судом и были выселены или расстреляны. Торговая деятельность теперь регулировалась, и, столкнувшись с необходимостью придерживаться правил, некоторые торговцы попросту уехали. Протестантским миссионерам приказали ослабить хватку и разрешить танцы. Власть вождей, искусственно поддерживаемая оружием и торговлей, перешла к унимане. Очень скоро на островах воцарился колониальный мир. Конечно, он не был заслугой странствующих колониальных офицеров, которым приказали курировать Гилбертовы острова и острова Эллис, не потрудившись, однако, выделить им лодку. Скорее он наступил благодаря желанию ай-кирибати вернуть свой мир, освободив его от пагубного влияния враждебных ай-матангов, поселившихся на их земле. Вообще-то, острова британцам были не нужны. Британский флаг был установлен здесь лишь для того, чтобы не позволить Германии и США хозяйничать в этом регионе. Но мощь империи не могла не распространиться даже на этот далекий уголок, и на несколько счастливых лет британская колониальная модель снисходительной опеки принесла на Кирибати стабильность и порядок, которые многие считали безвозвратно утраченными. Британская привычка готовить местных жителей к выполнению административной работы, пожалуй, и привела к тому, что у ай-кирибати появилось что-то вроде национального менталитета – прежде они считали своим домом каждый из отдельных островов, а не всю группу.

Британское пребывание на Кирибати, если есть тот факт, что число офицеров, расквартированных на островах, никогда не превышало десятка, могло бы и дальше оставаться мирным, не случись им обнаружить на одном из островов ценный природный ресурс. Поскольку речь идет о Кирибати, совершенно неудивительно, что этим ресурсом оказалось дерьмо. Если быть точнее, старое птичье дерьмо, также называемое фосфатами (видимо, потому, что некрасиво обсуждать птичье дерьмо, а вот слово «фосфаты» выглядит солидно и внушительно, хоть и навевает скуку). Драгоценные залежи птичьего дерьма были найдены на Банабе, прозванным ай-матангами «океанским островом» – этот клочок суши находится примерно в трехстах милях к юго-востоку от Таравы. В отличие от других островов в составе Кирибати, на Банабе есть холмы – он имеет форму перевернутого каноэ, верхушка которого поднимается аж на сто футов над уровнем моря. Площадь острова всего четыре квадратных мили, однако на этом пятачке находится двадцать миллионов тонн фосфатов. И вот в 1900 году Тихоокеанская островная компания подписала договор с тем, кого они считали вождем Банабы, на разработку этих двадцати тонн. По договору Тихоокеанской компании предоставлялось право разработки всех фосфатных залежей на Банабе в обмен на ежегодный взнос в размере пятидесяти фунтов стерлингов или «товаров на ту же сумму». Договор заключался сроком на 999 лет. Некто, указанный в бумагах как «Король Океанского острова», вместо подписи поставил крестик. Разумеется, не было никакой нужды заключать контракт на такой длительный срок. Месторождения фосфатов были истощены к 1979 году, и в том же году Гилбертовы острова объявили о своей независимости. Однако добыча фосфатов уничтожила все плодородные земли, заросли панданов, кокосов и все остальное, что было необходимо для поддержания жизни на острове. Сейчас на опустошенных останках Банабы проживает лишь около тридцати человек. Остальное население еще в 1950-е переехало на Раби, остров в составе Фиджи. Именно тогда британцы поняли, что добыча фосфатов превратила остров в место, непригодное для жилья.

Однако главной прерогативой супердержав, как восходящих, так и клонящихся к закату, было уничтожение тихоокеанских островов. Поэтому в 1960-е британцы решили скинуть на Киритимати пару атомных бомб и посмотреть, что будет. Меня всегда поражает ход мыслей людей, устраивающих ядерные испытания в Тихом океане. Что, если бы какому-нибудь тихоокеанскому гражданину пришло в голову взорвать атомную бомбу в Йоркшире, водородную – в Миннесоте или ядерную – в Провансе и посмотреть, что будет? Поднялся бы переполох, можете быть уверены. Только представьте, какие письма посыпались бы в редакции газет! А вот британцы утверждают, что их ядерные испытания на Киритимати, где располагается одна из крупнейших птичьих колоний, не имели долгосрочных отрицательных последствий. Однако солдаты с Фиджи, расквартированные на острове в те годы, наверняка думают иначе. Почти все они впоследствии заболели раком, у их жен случились выкидыши, а у тех, кому все же удалось произвести на свет потомство, родились больные дети.

Кому-то может показаться, что ай-кирибати должны питать как минимум противоречивые чувства по поводу исторического опыта общения с ай-матангами, но это не так. Когда я спросил Бвенаву, что он думает по этому поводу, тот ответил: «Нам повезло. Ай-матанги научили нас быть цивилизованными. Прежде мы были дикарями. А теперь мы – христиане». Трудно было сказать, шутит ли Бвенава, пытаясь запудрить тебе мозги, или действительно опровергает все понятия о колониальном правлении и эксплуатации, вдобленные нам в голову западными учебниками истории. Но для него христианство действительно имело большое значение. Он успел побывать и католиком, и свидетелем Иеговы, и адвентистом седьмого дня, и мормоном, и даже бахаистом. А в данный момент значился старейшиной протестантской церкви Кирибати. «Все едино, – говорил он. Мы должны любить Господа и друг друга». Заветной мечтой Бвенавы было объединить протестантскую церковь Кирибати с ее главным соперником – католической церковью. Интересно, как бы на это посмотрели в Риме.

Прочие жители Кирибати также рассыпались в восторгах, когда речь заходила об эпохе британского колониального правления. Я понял, почему так происходит, когда нас пригласили на прием к начальнику британской дипломатической миссии. Как правило, дипломатические приемы на Тараве характеризуются неумеренным потреблением пива, периодическими драками и общей атмосферой студенческой пьянки. Однако прием в британской миссии был устроен куда более амбициозно. Я понял это, прочитав приглашение, в котором говорилось, что мужчинам следует явиться в «брюках». Британцы вообще славятся тем, что приличия для них всегда на первом месте, невзирая на климат. Ведь это именно они подарили миру гольфы. Полдюжины британских юристов на Кирибати до сих пор вершат дела в париках из конского волоса и черных мантиях, развевающихся поверх шлепок. Но мне раньше никогда не приходилось видеть приглашение, которое требовало бы от мужчин надеть брюки. Шорты – понятное дело, даже обувь еще можно понять, но вот брюки – на Тараве это казалось полным пижонством. Здесь брюки носили только мормоны.

Тем не менее в назначенный вечер я натянул брюки и, как и другие гости приема, проходившего на пляже, тут же покрылся потом. Как я завидовал Сильвии!

– Готов убить кого угодно, лишь бы переодеться в юбку, – сказал я.

– Тебе пойдет, – улыбнулась она.

Мои предпочтения в одежде ничуть ее не смущали. В мужском гардеробе любой народности, живущей на экваторе, имеется что-то вроде юбки. Как и большинство мужчин на Кирибати, я обычно носил лава-лаву. Шорты у нас были только для торжественных случаев. А брюки считались странным атрибутом чужой культуры.

Однако мое настроение улучшилось, когда я увидел начальника британской миссии. Это был громадный мужик редкостной вышины и грузный, как бык. Он жил на Фиджи со своей крошечной мамочкой – очень по-британски. В наши дни британского посольства на Тараве не было, и вообще, у меня возникло впечатление, будто британцы пытаются сделать вид, что с Тихим океаном их ничего не связывает. Полуофициальным представителем Великобритании на Кирибати была жена сотрудника шотландского благотворительного фонда. Кроме того, раз в год, если авиасообщение с Кирибати не прекращалось полностью и какие-то самолеты еще летали, у нас появлялся британский посол с Фиджи. В этом году его отвезли в Буарики на Северной Тараве, в то самое место, где капитан Дэвис впервые воткнул в землю британский флаг. Чтобы пересечь лагуну на каноэ «Кирибати-8» с подвесным мотором, требуется примерно два часа. Британскому послу понадобилось немного больше, так как на обратном пути выяснилось, что кончилось горючее. Пришлось грести несколько часов. За это время посол обгорел так, что на него было больно даже смотреть, и когда наконец он появился на приеме в голубой рубашке и брюках цвета хаки, которые смотрелись бы весьма прилично, не будь они заляпаны темными пятнами от пота, то выглядел, как самый большой в мире спелый помидор. Однако его сил хватило на то, чтобы сообщить нам, что он недавно общался с королевой и та много думает о своих подданных на Кирибати. Я был уверен, что королева куда больше думает, к примеру, об утечках секретных данных, но британским послам платят огромные деньги именно за умение убеждать нас в обратном. Тем временем президент Кирибати, который явно чувствовал себя довольно неуютно в брюках и сандалиях, купленных, судя по их виду, на болгарском рынке в 1974 году, поднялся и произнес речь, полную благодарности британцам за их мудрое правление в колониальную эпоху. «Вы принесли на Кирибати цивилизацию», – проговорил он. Британский посол великодушно кивнул. А потом мы чокнулись пивными банками и выпили за королеву.

Чувствуя себя очень глупо, я окинул взглядом собравшихся министров, которые взмокли в своих мешковатых штанах. «Ура, ура! – улыбались они. – За королеву!» Мы дружно хлебнули пива. Я оглянулся – и понял, что, если бы не пиво в банках, жара и ужасная одежда, все это вполне могло бы происходить и в палате лордов. На Кирибати королеву любили. Искренне и горячо.

Глава 11

В которой Автор поведает вам странную историю Заслуженного Поэта Кирибати, который, вообще-то, не был поэтом и родом был даже не с Кирибати, но тем не менее стал Заслуженным Поэтом, ну или кем-то вроде того, хотя на самом деле, несмотря на свою смекалку и сообразительность, был обычным кретином.

Вскоре после нашего переезда на Тараву во всех мировых газетах появилась крошечная заметка про Кирибати. Возмутителем этой маленькой бури в печатных изданиях для широкой публики стал британский журнал «Панч», опубликовавший рассказ о молодом человеке двадцати одного года из Нортгемптона, Великобритания. Юношу звали Дэн Уилсон. В приступе наглости и бестактной амбициозности он послал письмо «правительству Кирибати», предложив себя на должность Заслуженного Поэта. В письме Уилсон описывал свои умения следующим образом: «Я могу писать стихи о чем угодно: радостные, грустные, песни, да, в общем, все». И отмечал, что в качестве оплаты не требует ничего, кроме хижины с видом на лагуну.

К письму он прилагал образец стихотворения из трех строф, начинавшегося так:

Хочу я жить на Кирибати,

Это моя страна.

Буду стихи писати,

Под кокосовой пальмой лежа.

Письмо, как и следовало надеяться, попало в руки самому главе правительства, президенту Тебуроро Ти-то, и тронуло его до глубины души. Он тут же предложил Уилсону переехать на Кирибати и вести простую жизнь поэта в прилагаемой хижине. То, что Кирибати произносится как «ки-ри-бас» и потому совсем не рифмуется со словом «писати», никого не волновало, поскольку даже на Кирибати люди знают, что в современной поэзии рифма необязательна. Однако Уилсон в то время еще не имел понятия о том, что ай-кирибати не знакомы со словом «ирония» и все принимают за чистую монету. Поэтому он решил передать свое стихотворение и ответ личного секретаря президента в сатирический журнальчик «Панч» – газетенку, которая ушла довольно далеко от своего блистательного прошлого. Это и вызвало взрыв активности СМИ, продлившийся ровно один день. История попала во все газеты: европейские, азиатские, австралийские. Заслуженный Поэт засветился даже на Си-эн-эн. Во всех источниках история описывалась одинаково. Крошечная республика Кирибати на райском тропическом острове назначила двадцатилетнего студента из Великобритании своим Заслуженным Поэтом, основываясь на стихотворении (далее следовал стихотворный текст). Тон этих статей был неизменно слащаво-снисходительным – мол, вы только посмотрите на этих простаков островитян, как славно над ними прикололся юный шутник из Нортгемптона.

Конечно, это было несправедливо. Посмотрю я, как какой-нибудь умник из журнала «Лайфстайл» попробует заработать себе на пропитание, имея в своем распоряжении лишь каноэ и одну кокосовую пальму. Однако ай-кирибати не понимают, что такое сарказм. В современном мире это редкость. Правительство Кирибати не имело ни малейшего понятия о том, как работают современные СМИ. И если большинство чиновников поежились бы от смущения и тут же наняли легионы пиарщиков, чтобы они выдвинули опровержение, то президент Кирибати искренне понять не мог, из-за чего сыр-бор. Очень милый юноша из Англии был так добр, что подумал о Кирибати, написал трогательное стихотворение и поинтересовался, нельзя ли ему пожить на островах и насочинять еще больше стихов про прекрасных людей, что там живут. Ну разве можно такому отказать?

И вот президент Тито отправляет Дэну Уилсону второе письмо. Искренне ли его желание, спрашивает он? Действительно ли юноша хочет приехать на Кирибати? Согласен ли жить в хижине с видом на лагуну? Получив еще одно письмо от президента, Уилсон обалдел и извинился, что поднял такой переполох, заметив, что современные СМИ похожи на неуправляемого монстра. Ну а он, разумеется, очень хочет жить в хижине и писать стихи с видом на лагуну.

Почта на Кирибати работает черепашьими темпами, поэтому следующий ответ от президента Уилсон получил через полтора года. Уверившись в добрых намерениях поэта, личный секретарь президента сообщал, что мистер Уилсон может приехать на Кирибати в любой момент. «Что касается хижины Вашего Превосходительства, – говорилось в письме, – будьте уверены, что предложение до сих пор в силе и для вашего удобства хижина расположена на одном из самых уединенных островов».

Письмо настигло Уилсона на польско-германской границе, где он работал на ферме по выращиванию рождественских елок. Стоял ноябрь. Так и случилось, что Дэн Уилсон, Заслуженный Поэт Кирибати, наконец прибыл на Тараву, готовый к принятию почестей и венка славы. В международном аэропорту Бонрики его встретил президентский эскорт, после чего ему устроили короткую экскурсию по острову. Краткость ее объяснялась не нехваткой времени на осмотр достопримечательностей, а отсутствием таковых. Уилсона отвезли в дом президента – серую коробку из бетонных блоков, по-спартански обставленную внутри. Дом стоял на узкой полоске земли между лагуной и мормонской школой. Там я и обнаружил Уилсона в один прекрасный день, в состоянии глубочайшего наркотического опьянения.

Оказалось, что президентская семья открыла для себя каву – мутный наркотический напиток, который употребляют по всей Полинезии и Меланезии. Оставив в сторонке велосипед, я вошел в комнату, где не было ни мебели, ни украшений. Там лежали только циновки, на которых вокруг миски с кавой в счастливом отупении валялось полдесятка мужчин. Каву получают из корней piper methysticum – влаголюбивого растения семейства перечных, растущего на плодородных почвах и холмах, в прохладном климате – одним словом, не на Кирибати. Ай-кирибати – большие любители всякой наркоты, бухла и прочих субстанций, вызывающих измененное состояние сознания, а поскольку в стране нет ничего, отдаленно напоминающего Службу наркотического контроля, президент подсадил всю свою семью, по крайней мере ее мужскую половину, на каву, видимо, в исследовательских целях дальнейшего служения обществу. Каву здесь хлестали ведрами без церемоний и стеснения. На заднем плане сидели пьяные женщины. Обдолбанную тишину нарушал лишь Уилсон, который сидел у миски с кавой и дергал за струны гитары. Дзынь. Хрррр. Дзынь. Ха-ха.

Я вежливо отказался от наркоты, поскольку в этом отношении у меня непоколебимые моральные принципы. Никаких наркотиков до десяти утра. Так недолго и скатиться в самую пропасть. Мне очень хотелось поговорить с Уилсоном. Мы прослышали обо всей этой истории с Заслуженным Поэтом от друзей, которые прислали нам ее по факсу, и пришли в полное недоумение, а потом и забыли о ней, пока кокосовое радио не доложило, что Заслуженный Поэт явился на Тараву собственной персоной. Уилсон, который при ближайшем рассмотрении оказался миниатюрной копией Лиама Гэллахера, буяна – фронтмена группы «Оазис», согласился выйти со мной на улицу, где мы сели в тени президентского навеса, и я попросил его поделиться первыми впечатлениями о Тараве.

– Пфф, – фыркнул он. – Ох…еть какой маленький ваш остров этот.

– Эээ… что?

– Ох. еть какой маленький остров, говорю! И жарко тут, ох…еть, бл…

М-да. С таким английским Заслуженного Поэта на прием к королеве не пустили бы, это точно.

– Дунуть есть чё?

– А?

– Дунуть, говорю, есть чё? Курево?

Я дал ему сигарету. Он затянулся, держа ее дрожащими пальцами.

– Уффф. – И фыркнул. – Хмрррр. – И снова фыркнул.

Будучи опытным журналистом, я знал, как важно наладить контакт с интервьюируемым и найти общий язык. Поэтому и спросил:

– Так чё за хрень, Заслуженный Поэт и всё такое, бл..?

– Да бл…, сижу я как-то и заполняю, бл… анкету, типа, работа, бл…, газеты разносить в четыре утра, ох…еть как рано, бл..! А делать нечего. И думаю: должно же быть что-то еще, бл… получше этой хренотени, бл., понимаешь, бл…? А что может быть лучше, чем стать национальным поэтом и, бл…, писать стишочки целыми днями, ну, скажи, бл…, ох…еть? Ох…еть. Но только не в Англии.

– Вот только у нас в Англии надо, бл…, правда быть поэтом для этого дела, а потом, эта должность уже занята.

Эти небольшие трудности остановили бы многих, но не Дэна Уилсона. Он открыл карту мира.

– И стал я искать что-нибудь подальше. Вижу – Тихий океан, бл…, потом вижу – в самой середине Кирибати, бл…! – Он снова фыркнул. – Еще есть курево?

Я протянул ему пачку.

– Можно две? – Он закурил, а вторую сигарету сунул за ухо. – Хрмфф. Кхе-кха. Пфффф.

На самом деле Уилсон вовсе не был полуграмотным гоблином, как казалось на первый взгляд. Он отвечал на вопросы продуманно, несмотря на обилие «бл…». В Великобритании ему пришлось дать несколько десятков интервью, и процесс был уже отлажен. Его переписка с правительством Кирибати аккуратно хранилась в папочке, все письма были разложены в хронологическом порядке. Билет в оба конца оплатила кинокомпания, вручив ему камеру, чтобы он вел видеодневник. Но теперь, после прибытия на Тараву, куда не доходил свет медиапрожекторов, чем он, собственно, собирался заняться? Я спросил его, как он проводит время.

– Купаюсь, сплю, отдыхаю, развлекаюсь. Короче, делаю то же, что и тупые местные, – ответил он. Я был с ним не согласен, но неважно. Планировал ли он писать стихи? («Ты хоть один гребаный стих-то написал?» – спросил я на понятном ему языке.)

– Да ни хрена я не написал. Жду, пока хижину построят, а потом посмотрим, как пойдет, бл… Я ж серьезные стихи не пишу, только хренотень всякую. – Кто бы мог подумать. – В общем, пока не переехал на север Табитеуэа, развлекаюсь как могу.

Север Табитеуэа? Так это же остров Поножовщины!

Когда на Кирибати случается убийство, люди обычно реагируют так: «Да ладно!» Но потом, как правило, выясняется, что убийца родом с севера Табитеуэа, и тогда они говорят: «А… ну это все объясняет». Народ на Табитеуэа очень обидчивый и хватается за нож буквально при каждом удобном случае. Знал ли Уилсон о том, как заслуженно прозвали его будущее место жительства? Я сомневался в этом, но решил ему не говорить. Если честно, мне было очень любопытно, как сложится его судьба на Табитеуэа. Что, если президент Кирибати оказался гораздо коварнее, чем все думали? «Опозорил меня перед всем миром? Да нет проблем. Вот твоя хижина на Табитеуэа. А ради развлекухи попробуй приударить за чьей-нибудь женой!»

Но мне почему-то кажется, что Уилсона и это бы не встревожило. Пальмовые ветви покачивались на ветру. В лагуне блестела вода. От кавы в голове приятно гудело. Мимо прошла привлекательная молодая женщина – племянница президента? «Знаешь, – сказал Уилсон, который, кажется, был очень доволен, хоть это и объяснялось пьяным отупением, – так и хочется тут исчезнуть, рубить копру и плодить детишек, бл…».

Оригинальная мысль, подумал я, до сих пор не воплощенная в жизнь ни одним поэтом. Что станет с ним в итоге этой маленькой шутки, которая занесла его так далеко? На Кирибати он был никому не нужен. Роберт Льюис Стивенсон как-то написал о вожде Бутарирари: «Одну из песен, которую он пел себе под нос, вождь описал так: «Она о любви, пальмах и море – и нет в ней ни капли правды, одна ложь». Можно ли придумать более точное описание лирической поэзии?» Может, Уилсону суждено познакомить Кирибати с искусством создания лимериков?

Судьба, однако, распорядилась иначе. В последующие несколько недель Уилсона окончательно поглотили недры Бетио, деревни баров, облюбованных моряками, где считается дурным тоном, если ты все еще можешь идти прямо. По острову разлетелись слухи о его пьянстве и распутстве, а на Тараве, как ни странно, хоть пьянство и распутство среди иностранцев и является нормой, о них все равно говорят с легким оттенком осуждения. При этом часто подчеркивалось, что у него нет денег, что он живет за счет щедрости ай-кирибати. Он открыл для себя обычай бубути и злоупотреблял им. Водил женщин в дом президента. Жена президента была в ярости.

Я видел Уилсона еще лишь раз, в баре отеля «Отин-тайи» – скромного бетонного здания, построенного японскими благотворителями, где ай-матанги и госслужащие отрывались по пятницам в счастливые часы. Он был пьян в стельку и абсолютно счастлив. Он собирался жениться. Счастливой невестой была китаянка, приехавшая на Кирибати, чтобы купить паспорт, и Уилсон с радостью предложил ей выйти за него замуж, чтобы помочь сбежать из Китая. Ему нравились азиатки, объяснил он. И островитянки. Они, мол, знают свое место. На Кирибати мужчина может быть мужчиной, а женщина – женщиной. И никто не рассуждает о равенстве полов. На что Сильвия ответила:

– Наверное, тяжело быть такого маленького роста.

Но Уилсон в ответ лишь фыркнул и скрылся в ночи, предварительно сунув за ухо еще две мои сигареты. Он продолжил свои бестолковые скитания, но вскоре все же вернулся в Англию (правда, один, без невесты), где снова стал жить на пособие по безработице.

Глава 12

В которой обгоревший и искусанный морскими вшами Автор, захлебнувшись волной в непосредственном соседстве с огромной лисьей акулой, которую Он пытался поймать, что было для него совсем несвойственно, обнаруживает, что Тихий океан – действительно потрясающая штука.

Есть момент, буквально через секунду после того, как осознаешь неизбежность своей кончины, когда ты понимаешь, что мог бы сейчас находиться совсем в другом месте. Что если бы вышел из дома чуть позже или засиделся бы под кокосом, то не пришлось бы теперь смотреть смерти в лицо. Эта мысль пришла мне в голову, когда на меня обрушилась огромная волна, действительно редкой величины, удивительной величины. Волна, которой там вовсе не должно было быть, ревущая и грохочущая. На принятие решения у меня осталась доля секунды. И выбор был невелик.

Вдали я увидел Майка на самом гребне волны – он греб руками, улегшись на доску для сёрфинга. Майк жил на Тараве уже семнадцать лет. Разумеется, он был ненормальный. Он приехал на остров много лет назад с женой, Робин, знаменитой новозеландской художницей, которая искала новую тему для своих произведений и одновременно надеялась обратить несколько туземных душ в бахаистскую веру. Поэтому Майк, как и я, обнаружил, что живет на Тараве в качестве некоего приложения к супруге. За это время он успел поработать учителем во всех школах на острове и в данный момент занимал административную должность в дипломатической миссии Новой Зеландии. Однако главным в его жизни были сёрфинг и книги. Если на Тараве появлялась новая книга, она буквально сразу же оказывалась у Майка, и это делало его весьма ценным источником литературы. Мы часто устраивали глубокомысленные и оживленные обсуждения прочитанного.

– Как тебе «Дети полуночи»? – спрашивал он, к примеру.

– Очень ничего, – отвечал.

– А по мне, так напыщенный бред, – сообщал он. – А «Бесконечная шутка»?

– Понравилась.

– А я вот никогда не читал подобной хренотени.

Я решил, что ни при каких обстоятельствах не дам ему прочитать ни слова из своей писанины. Но, увы, буквально через пару дней в «Вашингтон пост» напечатали мою статью. Мне очень не хотелось, чтобы кто-либо на Кирибати когда-нибудь прочел эту статью. Она была составлена из двух чужих статей, объединенных редактором таким образом, что, по его же словам, в итоге получился «монстр Франкенштейна, которого выпустили громить мир». И вот Майк ворвался ко мне в дом с газетой. Статью прислали в новозеландское представительство из посольства в Вашингтоне.

– Это что за хрень? – спросил он.

В ответ мне оставалось лишь вздохнуть. Будучи моим книжным поставщиком, Майк всегда старался помочь.

– Мне кажется, тебе надо прочесть вот эту книгу. – С этими словами он вручил мне «Записки фаната» Фредерика Эксли. Это книга об одном парне, который мечтает стать писателем, но вместо этого становится несчастным алкоголиком, ведущим презренную, достойную всякого сожаления жизнь.

– Спасибо, Майк, – сказал я ему, когда прочел книгу. – Мне очень понравилось.

– Еще бы, – заметил он с хитрой улыбкой.

Зато Майк открыл для меня сёрфинг. Я часто видел, как вечерами он катается за домом. Он жил рядом, через несколько домов, и однажды я попросил его научить меня кататься.

– И что теперь делать? – кричал я через час, когда наконец отплыл от берега на достаточное расстояние и оттащил за собой доску. Из этого часа сорок пять минут были проведены под водой в мучениях различной степени тяжести.

– Ищи волну в форме буквы А.

В форме буквы А. Хм… Я видел волны в форме букв Z, W и V, а также букв индийского и тайского алфавитов. Арабскую вязь. Но волн в форме буквы А не было. Наконец мне надоело, и я просто выбрал первую попавшуюся. Оказалось, зря. Дьявольская волна подхватила меня, и что было дальше, я не помню: какие-то руки, ноги, доска, хаос белой пены и кружение, как в барабане стиральной машины, над острыми кораллами. Тогда я решил, что сёрфинг не для меня.

– Кошмар какой-то, – признался я.

– Ты просто не ту волну выбрал, – ответил Майк, который проделал тот же путь, что и я, безмятежно прокатившись на гребне волны и словно издеваясь над моей хаотичной борьбой со стихией. – Попробуй сначала просто лечь на доску – бодибординг.

Так я и стал бодибордером, очень хорошим, серьезным бодибордером. Я, конечно, понимаю, что в мире водных видов спорта бодибординг не слишком высоко ценится и считается таким же крутым занятием, как синхронное плавание, но плевать я хотел на их мнение. На самом деле бодибординг – прекрасная возможность подружиться с разбивающимися о риф волнами. Ты словно оказываешься у волны за пазухой, делишь с ней ее судьбу, и, если удается вскочить на нее в нужном месте – перед самым гребнем – и при этом она не выкидывает всяких гадких фокусов и не разбивается поверх скалы, утыканной морскими ежами, – вот тогда это настоящий кайф. Не хочется рассыпаться в восторгах, но бодибординг на волнах у берегов тропического острова на экваторе, безусловно, одно из самых прекрасных занятий на этой земле.

К сожалению, волны на Тараве редко похожи на те, что изображают в глянцевых сёрферских журналах, где люди с идеальными мышцами плавно подкатывают к песчаным пляжам, населенным исключительно грудастыми девицами в бикини со стрингами. Волны на Тараве – это просто убийство. Они обрушиваются, закручиваются вихрями и совершенно непредсказуемы. Они поднимаются на двенадцать футов над рифом с острыми кораллами под тонким слоем воды и, как раз когда начинает казаться, что сейчас ты съедешь по диагонали вниз, вдруг разлетаются брызгами – и ты оказываешься в свободном падении. Из-за остаточной силы удара тебя начинает крутить, что очень плохо, потому что волна, точнее, то, что от нее осталось, по-прежнему увлекает вперед, и ты катишься в толще свирепой, разбушевавшейся белой пены, которая, с одной стороны, подбрасывает тебя, а с другой – обрушивается на тебя сверху. В этой ситуации ни в коем случае нельзя выпускать доску, потому что доска, в отличие от тебя, не утонет, а это важно, ведь, закрутившись в волне, ты не можешь дышать. Наконец волна выплевывает тебя. Несколько минут, чтобы собраться с силами, – и ты снова возвращаешься к исходной точке, уверенный, что на этот раз приобрел чуть больше знаний и следующая волна просто прокатится мимо.

Я уже давно не занимаюсь адреналиновыми видами спорта, в которых есть опасность получить пожизненную травму. Я бывал в зонах военных действий и видел, как в непосредственной близости взрываются снаряды. Я падал со скал. Водил мамину машину на скорости, значительно превышающей сто миль в час. В ливень. Однажды я употребил довольно большую дозу алкоголя, волшебных грибов и марихуаны почти одновременно, чтобы посмотреть, что будет. Был замечен в. эээ. неосмотрительных поступках. Однако, испытав порядочно, в один момент вдруг осознал, что со смертью шутки плохи. Наверное, я старею. Но все же, когда ты на гребне волны, когда она подхватывает ее и ты готов скатиться вниз, есть в этом что-то особенное. Это чувство, что ты никуда не денешься, хотя взлетел очень высоко и с высоты очень хорошо видно зазубренный край рифа с гибельными выступами и смертельными хребтами. В этот момент – хочу подобрать лучшее слово, но не получается – ты испытываешь настоящий кайф.

Каждый раз, когда погодные условия позволяли, мы с Майком закидывали наши доски в кузов фургона и рыскали по острову в поисках лучших волн. Самые гладкие находились примерно в полумиле от Японской дамбы, а самые большие – в Темаику, на юго-восточном мысу Таравы. Добраться туда можно было по взлетной полосе аэропорта. Когда я в первый раз поехал по полосе, у меня еще возникали какие-то сомнения, стоит ли это делать, однако Майк заметил, что компания «Эйр Кирибати» временно прекратила свое существование, «Эйр Маршалл» на Тараву больше не летает, а единственный самолет «Эйр Науру» застрял в Маниле. Поэтому волноваться по поводу самолетов нечего, главное – не сбить свинью.

Шли месяцы, мой первый год на Тараве закончился, пошел второй. Я начал понимать, что по уши влюбился в океан – возможно, потому, что со стороны воды Тарава всегда казалась прекрасной. Все признаки убогости были скрыты, и остров выглядел полной идиллией с зарослями кокосов, поднимающихся из пронизанной лучами воды всех оттенков зеленого и синего.

Когда поднимался ветер, я катался с парусом. Я занимался виндсёрфингом с детства, еще когда бабушка купила нам с двоюродными братьями доску с роскошным красным парусом. Она заявила, что ей надоели однообразные белые паруса лодок на озере в Голландии, где у нас был летний домик, и она решила оживить пейзаж. Я привык кататься в ледяной воде под свинцово-серым небом, поэтому, когда Виланд, немецкий агроном, всю жизнь катавшийся с одного тихоокеанского острова на другой, решил, что его сёрферские навыки не годятся для крутой профессиональной доски, которую он привез с Фиджи, я с радостью купил ее у него. Вскоре я уже рассекал по лагуне среди дельфинов, понимая, что вряд ли когда-нибудь подниму парус в холодных водах голландского озера.

Я скользил по лагуне, никому не мешал и тут увидел четыре плавника, режущих воду. Они решительно приближались ко мне, и первой мыслью, разумеется, было, что сейчас я встречу свой конец, который будет ужасным и мучительным. Он даже войдет в тихоокеанский фольклор: «Слышали историю про того парня, который занимался сёрфингом в лагуне Таравы? Четыре тигровые акулы. Только кусочек паруса остался». Пульс повысился до пятисот ударов в минуту. Но когда обладатели плавников выпрыгнули из воды, я понял, что передо мной не человекоядные акулы, а игривые, любопытные дельфины, и вдруг почувствовал себя бесконечно счастливым. Я, в тихоокеанской лагуне, занимаюсь сёрфингом с дельфинами! Они долго плыли рядом, а потом отправились своей дорогой. Я искренне надеялся, что они знают, куда плыть, потому что дельфин, застрявший в лагуне на мелководье, обычно заканчивает жизнь на чьей-нибудь тарелке.

Встречал я и летающих рыб, которые подпрыгивали на сто ярдов и выше, оставляя за собой шелковистую радугу брызг, и длиннющих рыб-игл, целеустремленно рассекавших по волнам, и косяки серебристых рыбок, резвящихся у края доски. Видел зеленую черепаху. Даже когда ветра не было, я иногда выходил по вечерам, чтобы просто поплавать в лагуне. В это время остров купался в разноцветье красок. Мимо проплывали рыбацкие лодки, и мы лениво помахивали друг другу, довольные жизнью и собой.

Чем больше времени я проводил, качаясь на морских волнах, тем сильнее мне хотелось выйти в океан по-настоящему. Пару раз я катался на рифе позади нашего дома, но однажды, когда в очередной раз сорвался, упал и увидел, как мою доску и единственный парус швыряет прилив, решил, что с меня хватит. Поскольку волны отнесли мое снаряжение к берегу, я оказался в неудачной ситуации: мне пришлось вплавь добираться до кромки рифа, то есть ударяться в панику, нырять, плыть. Я не горел желанием делать это без больших ласт-плавников, заметно увеличивавших мою скорость. Но океан, настоящий Тихий океан, начинался далеко за кромкой рифа. Поначалу я думал было напроситься к рыбакам, промышлявшим в водах северной Таравы, Абайанга и Майаны. Я не сомневался, что меня пригласят на борт. Ай-кирибати – самые добрые люди на Земле. Останавливало только одно: я знал, что рыбаки на Кирибати – психи.

Я готов был поплыть куда угодно в традиционной рыбацкой лодке, может, без особой радости, но с уверенностью, что, имея при себе солнцезащитный крем, пару ярдов лески и крючок и при условии, что пройдет дождь, мы доплывем до места назначения и даже останемся живы. Однако при виде более современного судна, управляемого ай-кирибати, такой уверенности уже не возникало. На Кирибати есть всего несколько грузовых судов, являющихся собственностью государства, чьи ржавеющие остовы выполняют роль плавучих манеаб. Одна из таких лодок каким-то образом доплыла до Гавайев, где ее признали негодной к океанским переходам и разрешили отплыть обратно лишь после обещания, что она никогда больше не войдет в американские воды. Еще одно судно почти три недели бесцельно плавало в великой пустоте между Таравой и Киритимати, пав жертвой отключения электричества. На судне плыли школьники, и этот случай вполне мог бы превратиться в международный скандал, однако ай-кирибати несвойственно бить тревогу. И дело тут не в гордости, а в пугающем сочетании самонадеянности и фатализма – культурной особенности, которую не нужно путать с глупостью. Как еще объяснить тот факт, что каждый месяц огромное число рыбаков уходят в море и не возвращаются?

Статистика по этому поводу действительно поражает. На Кирибати есть единственная радиостанция, и каждую неделю по радио прилежно перечисляются лодки, которые так и не вернулись. Как правило, это открытые каноэ длиной примерно пятнадцать футов из дерева, с внешним мотором. На этих лодках нет ни парусов, ни весел, ни спасательных жилетов, ни раций, ни сигнальных ракет, ни запчастей для мотора. Что уж говорить, порой у рыбаков нет даже удочек – только леска, крючки и наживка. Остальное делается исключительно за счет мышечной силы. Представьте, что значит вытащить из воды пятидесятифутового тунца – рыбу, которой совсем не хочется идти туда, куда вы ее пытаетесь затащить, – когда в руках у вас всего лишь скользкая леска диаметром несколько миллиметров. А теперь представьте, что берега не видно и мотор отказал. Представьте зловещую тишину, единственный звук Тихого океана – водной массы, что с каждым часом относит вас все дальше от суши. Нормальный человек в этой ситуации ударяется в панику и умирает. Ай-кирибати говорит: «Ну что же, всякое бывает», а потом делает то, что нужно, чтобы выжить.

И вот что самое удивительное: чаще всего они действительно выживают. Я не располагаю статистикой о том, кто провел больше всего времени в лодке под открытым небом, но готов поспорить, рыбаки ай-кирибати наверняка в верхней десятке, что свидетельствует как об их ненормальности, так и об удивительной способности выживать. Вот слышишь, как по «Радио Кирибати» объявили, что очередные трое не вернулись с рыбалки, и думаешь: ну все, конец им. А тут месяцев через девять передают, что их нашли у берега Панамы, то есть примерно в четырех тысячах милях, и их состояние удовлетворительное. Удовлетворительное! Если бы на их месте был я, в той лодочке нашли бы лишь мои кости, рассыпавшиеся в порошок.

Разумеется, выживают далеко не все, и можно было бы подумать, что домашние, услышав, что их родные пропали в море, начинают волноваться, устраивают вахты и рвут волосы на голове, однако это не так. Когда Абарао, госслужащий, обучавший ай-кирибати гигиене, который часто работал с Сильвией и вел себя дружелюбно и профессионально, что большая редкость для госслужащих (не дружелюбие, а профессионализм), не вернулся с Майаны, куда его послали за свиньями для семейного праздника, его родные и коллеги вели себя на удивление спокойно. Я спросил одного из двоюродных братьев, почему они не волнуются, и тот ответил:

– На Кирибати мы не волнуемся первые две недели.

– А потом?

– Потом немножко волнуемся, но не показываем этого.

Прошло две недели, а от Абарао по-прежнему не было ни слуху ни духу. На поиски отправили единственную патрульную лодку на Кирибати, еще один подарок доброго австралийского народа. Через пару дней лодка вернулась, хрипя и изрыгая клубы черного дыма. Абарао не нашли. Однако у берегов Ноноути нашли очень рыбное место (Ноноути находится совсем не в том месте, куда могло бы отнести Абарао). Перспектива хорошей рыбалки вызвала столько восторгов, что патрульные не заметили риф и чуть не потопили лодку.

Через неделю по «Радио Кирибати» объявили, что у берегов Науру Абарао подобрал корейский рыболовный траулер. Состояние его было удовлетворительным. Мне хотелось знать, как чье-либо состояние может быть удовлетворительным спустя три недели плавания на открытой лодке под палящим экваториальным солнцем.

– Свиная кровь, – ответил Абарао, когда в скором времени мы с ним увиделись вновь. Видимо, в отчаянии человек способен придумать немало креативных способов использования свиней не по назначению, но мне бы такое точно в голову не пришло. Глядя на поросенка, я вижу бекон, свиные отбивные, вырезку, ветчину, но никак не источник жидкости.

Абарао было около тридцати пяти лет, и, хоть он не упускал случая посмеяться над пережитым, вокруг него витала аура человека не от мира сего, точно недели скитания по течению и сопровождающий их страх и изнурительная скука открыли ему знание о смерти, которого он вовсе не желал. Чтобы укрыться от солнца, он большую часть времени проводил в воде, ухватившись за борт лодки.

– А как же акулы? – спросил я. Одно дело встретить акулу на рифе, где помимо тебя куча всего вкусного, и совсем другое – в открытом океане, где ты для нее приятный обед.

– Да, акул я видел, но не поймал.

Видите ли, ай-кирибати отличаются от нас с вами. Мы – верхушка пищевой цепи, и точка, считают они. Ответ Абарао напомнил мне историю, как-то рассказанную Джоном, волонтером из Англии. Он плавал с маской в лагуне и заметил, что вокруг него нарезает круги акула. Мгновенно вынырнув, он крикнул своим сопровождающим в лодке: «Тут акула! Подгоните лодку, пожалуйста!» Но было слишком поздно. Стоило его друзьям ай-кирибати услышать «акула», как они попрыгали в воду и стали пытаться ее поймать. Как я уже говорил, ай-кирибати отличаются от нас с вами.

Причина небольшого приключения Абарао в открытом море заключалась в том, что на полпути между Майаной и Таравой у него кончился бензин. «А запасную канистру забыл», – смущенно объяснил он. «Забыл» является главной причиной всех подобных случаев на Кирибати, однако мне приходилось слышать и более тупые объяснения, почему люди терялись в океане. Рекорд по этой части принадлежит Эпи и Джозефу, двум католическим миссионерам с Самоа и Тонги, которые однажды вывели в море лодку католической школы. И потерялись.

– Мы следовали за птицами, – признался Джозеф, когда я встретил его несколько месяцев спустя. – Думали, птицы летят туда, где рыба, но птицы все улетали и улетали, а мы плыли и плыли за ними, а рыбы все не было. Потом заметили, что суши уже не видно.

– И что сделали?

– Выключили мотор.

Тогда я понял, что если рыбакам с Кирибати нельзя доверять, то товарищам с Самоа и Тонги и подавно. Эти идиоты были всего в паре миль от берегов Таравы. Обратный путь можно было бы прочесть по облакам. В облаках отражаются цвета лагуны, и когда они плывут над атоллом, то окрашиваются в бледно-зеленый – то есть самого острова не видно, но его местонахождение очевидно. Но поскольку миссионеры не были знакомы с этой простейшей техникой островной навигации, они поплыли по течению.

– В первую ночь вдруг раздался громкий шум, и лодка чуть не опрокинулась, – сказал Джозеф. – Это был кит, он проплыл совсем рядом. Я видел его глаз.

Он аж затрясся при одном воспоминании, и это неудивительно. Для католического миссионера встретить кита посреди океана весьма символично.

– Больше рыб мы не видели, – продолжал он. – И ничего не поймали. А потом на лодку села птица, и я ее схватил.

Я спросил, где они брали воду.

– Один раз пошел дождь, и мы набрали литра три.

– И все? – ужаснулся я. – Одна птица и три литра воды?

– Угу.

Несчастные миссионеры проплавали три недели. Когда волны грозили перевернуть лодку, они включали мотор, но по большей части плыли в тишине по самому большому океану в мире. Они молились. Постоянно. И видимо, кто-то их услышал: их подобрали корейские рыбаки и отвезли в Папуа – Новую Гвинею. В конце концов, они вернулись на Тараву и с тех пор мучаются угрызениями совести. Мало того что католической школе пришлось заплатить кругленькую сумму за перелет с Папуа – Новой Гвинеи – нигде в мире перелеты не стоят так дорого, как в Тихом океане, – они вдобавок лишились своей лодки.

И все же, несмотря на страх потеряться на огромном океанском пространстве, я решил, что должен приобрести хотя бы частичку мореплавательского опыта. В конце концов, я же жил на атолле в самом центре крупнейшего океана в мире, океана, чьи звуки окружали меня постоянно. Поскольку атолл – очень маленькая территория, расширить картину мира можно было, только выйдя в океан. Я договорился с Битаки, моим товарищем по игре в футбол, что мы сплаваем на рыбалку с его братьями, которые обычно промышляли у берегов Майаны – ближайшего острова к югу от Таравы. Я рассказал о своих планах Сильвии, и та ответила:

– Никуда ты не поедешь.

– Что значит – «никуда не поеду»?

Я-то тогда уже решил для себя, что буду ездить на рыбалку каждую неделю. Нет, каждый день. Стану профессиональным рыбаком. Загорелым до черноты, с обветренной кожей. От меня будет пахнуть рыбой. И прозовут меня Морским Псом.

– Это значит, – ответила Сильвия, – что, когда мотор сдохнет и вы поплывете по течению – а именно так все и будет, – ты не проживешь и двух дней. Кожа полопается, от обезвоживания, ты ослабеешь, а поскольку на лодке ты будешь самым бесполезным грузом, остальные наверняка начнут рассматривать тебя как потенциальный источник пищи.

Мне такая перспектива не понравилась.

– К тому же, – продолжала Сильвия, – если ты пропадешь без вести в океане, кто будет ходить за продуктами? И как насчет тех дней, когда твоя очередь готовить ужин?

Чувствуете, как она меня любит?

Тем не менее я не отказался от своих планов, потому что уже провел черту и обратного пути не было. Но на всякий случай все-таки запасся солнцезащитным кремом и взял побольше воды, а также задумался о том, чем смогу быть полезен, случись нам потеряться в Тихом океане, но, увы, не придумал ничего, кроме как быть акульей наживкой.

На следующий день Сильвия пришла домой и сказала, что говорила с Темавой, сестрой Битаки. Темава работала в Фонде народов специалистом по экологическому образованию. Мне иногда казалось, что у любого жителя Таравы есть родственники в Фонде народов.

– Она сказала, что Фарук ходил на рыбалку с ее братьями.

– Эээ… ну и как?

– Спроси сам.

Я почувствовал западню.

Фарук был мужем Темавы. Как и каждый второй иностранец на Тараве, он был миссионером. Однако от других его отличало то, что он был мусульманским миссионером из Ганы. Для женщины ай-кирибати, ищущей способ вырваться из оков традиционного островного общества, нет лучше пути, чем выйти за мусульманского миссионера из Африки. Это стремление к независимости и привлекло Сильвию, когда она наняла Темаву на работу. Та тогда была на восьмом месяце второй беременности. Выпускница экологического факультета, получившая образование в Канаде («Как же там было холодно», – вспоминала Темава), она вовсе не стремилась устроиться на пожизненную вакансию в государственную компанию, а искренне мечтала заниматься тем, что поможет ей «изменить мир». Глядя на нее, в это можно было поверить.

Ее муж Фарук был тихоней с тонким чувством юмора.

– Мужчина входит в бар и говорит: «Аллах акбар». Что нужно сделать?

– Что?

– Пригнуться!

Пока Фаруку не удалось обратить в ислам ни одного жителя острова. Даже Темава не решалась на этот шаг, но Фарук не унывал и, чтобы поддерживать семью, устроился водителем микроавтобуса. Когда я спросил его, каково рыбачить на Кирибати, он просиял и ответил:

– Никогда в жизни мне не было так страшно!

Я говорил, что Фарук воевал с русскими в Афганистане? Нет? Так вот, воевал. Он был одной из тех бесстрашных душ, чья жизнь – одно сплошное приключение. Жил в полном согласии с собой, излучая ауру сверхъестественного спокойствия. Поэтому, услышав, что ему было страшно рыбачить с братьями жены, я навострил уши.

– Хотелось лечь на дно, закрыть глаза и представить, что я не здесь, я не здесь! Волны были такие большие, а лодка прыгала вверх-вниз, вверх-вниз! Мне было очень плохо, – признался он, – но лечь я не мог.

– Почему?

– Вычерпывал воду. Лодка-то дырявая. Двенадцать часов я только и делал, что блевал и вычерпывал, блевал и вычерпывал.

Один ноль в пользу Сильвии.

К счастью, скоро моя мечта реализовалась, хоть и вынужденно. Мы планировали слетать на Майану с Бвенавой и Атенати, которая тоже работала в огороде Фонда народов, и провести занятия по правильному питанию и садоводству в каждой из деревень острова. Однако самолет «Эйр Кирибати» снова сломался, а запчасти летели к нам с другого конца света. «Эйр Кирибати», как понимаете, ненадежная авиакомпания, и потому перед нами встала необходимость путешествия морским путем. Можно было бы предположить, что, учитывая постоянные косяки с перелетами, правительство Кирибати должно было бы озаботиться проблемой морского сообщения между островами, но оно этого не сделало. На Кирибати есть одна скрипучая ржавая посудина, периодически совершающая плавания на дальние острова, чтобы доставить провизию и забрать груз копры – сушеного кокосового волокна, которое используется при изготовлении мыла и масел и является единственным источником дохода жителей дальних островов. Расписание этого корабля остается загадкой для многих, его почти никто не видел, и между его рейсами порой проходит по четыре месяца. Просьбы жителей дальних островов наладить более частое сообщение рассматриваются и игнорируются. Острова, которые сконцентрированы группами, давно скинулись и купили собственные суда. Собственная лодка есть на Абайанге, Онотоа и многих других островах. Строит эти лодки Джон Терстон, калифорниец, вот уже как тридцать лет покинувший родные Штаты.

Одно из маленьких удовольствий жизни на Кирибати состоит в том, что иностранцы, которых здесь встречаешь, как правило, ведут совершенно безумный, в высшей степени эксцентричный образ жизни.

Когда слушаешь их рассказы о захватывающих приключениях в южных морях, то понимаешь, что теперь не сможешь уже никогда вести беседы, считающиеся нормальными в цивилизованных странах. Никогда уже не удастся даже притвориться, что чей-то поход в торговый центр или мнение о фондовом рынке или достоинствах того или иного футбольного игрока представляют собой интерес. Очень скоро тебя признают букой, а все потому, что однажды на далеком острове тебе довелось услышать по-настоящему захватывающие истории. У Джона их было навалом. Сёрфингист из Анахейма, как-то раз он отправился на Гавайи, чтобы оседлать большую волну. Внешним видом и манерами он напоминал мне Брайана Уилсона, неспокойного гения, лидера «Бич Бойз». Он сражался с демонами. И побеждал. История этой борьбы отразилась на его лице и в его речи: он говорил сбивчиво, почти заикаясь. Стал бахаистом, о чем я его никогда не расспрашивал, так как знал, что приверженцам бахаизма запрещено рассказывать о своей вере. Джон, Майк и остальные бахаисты, которых мне довелось повстречать на Тараве, так свято придерживались этого правила, что я до сих пор понятия не имею о том, что такое, собственно, бахаизм.

В начале 1970-х Джон отбыл на Тараву, где по велению высших сил основал молодежный центр вроде того, которым заведовал на Мауи. Вскоре он понял, что за душой у него ни гроша, и начал строить лодки – катамараны и тримараны с низким водоизмещением, специально для плавания в рифах и лагунах. Он строил из клееной фанеры и любых других материалов, что попадались под руку. Вскоре Джон организовал бизнес по торговле между островами. В 1979 году республика Кирибати обрела независимость, и Джон переехал на Маршалловы острова, затем на Тувалу, Фиджи, Самоа и, наконец, в Папуа – Новую Гвинею, где прожил шесть лет, выменивая еду и табак (алкоголь он не пил) на ракушки в тех местах, где никогда не видели иностранцев. Войны и беспорядки, царящие в Папуа – Новой Гвинее, в итоге вынудили его уехать, и он вернулся на Кирибати на «Марте» – желтом 36-футовом катамаране, которому и предстояло стать нашим домом на время долгого плавания к берегам Майаны.

Его дом стоял на берегу лагуны. Это было просторное бунгало, которое он построил за два месяца после того, как его прошлый дом сгорел и от него остались одни лишь угольки. Это был не столько дом, сколько мастерская. Первый раз я оказался там случайно: надо было починить парус от сёрфинга. После падения на риф в полотне образовалась прореха длиной в фут. Джон принялся заклеивать ее специальной лентой, а я тем временем выпытывал у него всякие истории. Вообще-то, он скромный человек, дружелюбный, как свойственно американцам, но не из тех, кто болтает без умолку и повода. Но в конце концов он рассказал о девочке, которую нашел в океане.

– Мы плыли у берегов Абайанга, и Бейатааки заметил в воде что-то странное, – начал он. – Сначала подумали – черепаха, но, подобравшись поближе, увидели тело, девчушку лет семи-восьми, не больше. – Его глаза округлились, точно хотели сказать: можешь представить, а? – Мы поплыли рядом. Ее тело колыхалось на воде. Глаза были закрыты, и мы подумали, что она мертвая. До берега было миль восемь. Никогда не забуду, как в ее волосах плавали маленькие рыбки, цветные: голубые и красные. Они были похожи на цветы. Мы уж хотели затащить ее в лодку, как она вдруг открыла глаза. Как я перепугался! Мы взяли ее на борт, дали воды, покормили. Она со вчерашнего дня там плавала. Отвели ее в деревню и попали прямо на ее похороны.

– Боже, – ахнул я. Джон был одним из тех людей, при ком вполне можно было сказать «Боже», не стесняясь. – А как ее туда занесло?

– Увидела отца и брата – те рыбачили в лагуне с песчаной отмели. Поплыла к ним, но ее подхватил прилив. Они пытались ее спасти, но не вышло, вот ее и отнесло прямо в океан. Вся деревня вышла в море на каноэ, но они ее так и не нашли.

– Тебя, наверное, в Абайанге все знают.

– Там хорошие люди живут. В Абайанге все такие. – Он задумался на минутку. – Хотя пара паршивых овец попадается, как и везде.

Однажды, когда меня не было дома, Сильвия заметила пару пьянчуг, ошивавшихся вокруг нашего дома. Дело было днем, что необычно. Она позвонила Джону, и тот немедленно примчался. Мужик он крупный, поэтому, буквально подхватив этих двоих за шкирку, он выкинул их на дорогу и стал ругать за такое поведение. «И не думайте вернуться!» – крикнул он. Больше они не появлялись.

Потом Джон решил переехать на Абайанг. Взял в аренду кусок земли, тянувшийся от лагуны до лагуны, и теперь собирался построить там дом, еще пару лодок и прожить оставшиеся годы.

– На Тараве слишком много народу, – признался он. – И вонь начинает раздражать.

Он был прав. Там, где он жил, отвратительный запах пекущегося на солнце дерьма во время отлива был невыносим и не давал дышать. Возвращаться в США Джон не собирался. За последние тридцать лет он лишь раз ступил на американскую землю и понимал, что в Штатах не найдется места шестидесятилетнему старику, у которого за душой всего пятьдесят баксов. В девятнадцатом веке он выжил бы там легко, но в Америке нового тысячелетия у таких, как он, не было шансов. Джон шутил, что мог бы собирать тележки в супермаркете.

И вот Сильвия зафрахтовала «Марту», чтобы отвезти нас с Бвенавой и Атенати на Майану. Однако на этот раз Джон с нами не поплыл. Нашим капитаном предстояло стать Бейатааки, старому товарищу Джона по плаваниям. В качестве юнги тот взял с собой Текайи, юношу, недавно обращенного в бахаизм. За день до отплытия Бейатааки перегнал лодку к другому концу лагуны, и мы взошли на борт в Бетио. При благоприятных условиях до Майаны был день пути. Джон пришел нас проводить, и я отметил, как мне нравится туалет на яхте. Он выходил за пределы палубы, нависая над морем, и был похож на сюрреалистический трон или творение Сальвадора Дали.

– Когда море шумит, получается, как в этой французской штуке…

– Биде?

– Точно. Биде.

Погода выдалась безупречная. Ветер дул с постоянной силой, вспенивая воду в лагуне белыми гребешками. Над головой проплывали редкие облака. Их цвет менялся от зеленого к прозрачно-голубому, отражая цвета лагуны. Убогие виды Бетио растворялись вдали по мере того, как мы выруливали к насыпи. Волны разбивались о длинную отмель, простиравшуюся к северу от Бетио, и постепенно в поле зрения показались зеленые островки северной Таравы. Мы поравнялись с парусным каноэ, и я обратил внимание, что парус у лодки был какой-то странный, черного цвета. А присмотревшись поближе, понял, что он сделан из хитро вырезанного мусорного мешка.

– Смотри, – обратился я к Сильвии, – плавучая метафора.

Мы вышли в открытое море, и Бвенава закинул длинную леску с наживкой в виде пластикового кальмара. Он привязал леску к корме, время от времени подходил и дергал за нее.

– Тут поймаем, может быть, парочку, но, когда подойдем к Майане, рыбы будет много, – заметил он.

– Хочу акулу, – сказала Атенати. – Большую акулу. Атенати была настоящей занозой в одном месте. Ее фамилия была О'Коннор, а в глазах поигрывали дьявольские искорки ирландских предков. Атенати и Бвенава враждовали, как дед с бабкой, слишком долго прожившие вместе. Много лет они бок о бок работали в огороде Фонда народов. У обоих было свое мнение по поводу того, как следует выращивать помидоры и баклажаны, и оба были упрямы как ослы. Я пошутил, что не стоит злить Атенати. Та вполне может и наколдовать в отместку.

– Точно, Бвенава. Слушай, что ай-матанг говорит, иначе тебя заколдую, – поддакнула она.

– Ха-ха. Ты токононо, Атенати.

Я знал, что Бвенава боится колдовства. Как все ай-кирибати, в глубине души он верил в заколдованные места, духов и магию. Христианами ай-кирибати были только на поверхности – Майк объяснял это стремлением к племенному обособлению, необходимостью быть частью группы, противоборствующей другой группе. Однако их духовный мир по большей части оставался неиспорченным веком миссионерства. Вот почему на перенаселенной южной Тараве по-прежнему оставались места, где никто не селился. Там жили духи, а с духами шутки плохи.

Тарава отдалялась, и я в который раз подивился, что этот крошечный, с пылинку, островок стал нашим домом. Я поразился его обособленности от всего мира, его пустынности. Хрупкости. Его красоте и уродству.

Людям, его населявшим, – они пленяли тебя, но оставались дикими, как звери. Недавно я начал чувствовать себя на Тараве как дома, и это осознание пугало. Большинство ай-матангов, высланных на Кирибати, не протягивали больше пары месяцев – болезни или давящая клаустрофобия островной лихорадки вынуждали их уехать. Пары, приезжавшие сюда, обычно начинали ругаться и в итоге расходились. На Тараве не было запретов и не было правил. Не было здесь и секретов. Кое-кому такая жизнь оказывалась не по зубам.

Однако я не мог представить сейчас другого места, где мне хотелось бы оказаться. Хотелось быть только здесь, на этом самодельном деревянном катамаране, рассекающем прорезанную лучами солнца поверхность океана между Таравой и Майаной. Бейатааки поймал ската, и тот сушился на сетке, натянутой на носу корабля. Сильвия была счастлива. Да разве и могло быть иначе? Мы плыли по морю, пронзительная синева которого уходила далеко на глубину, на катамаране, окрашенном в карнавальные цвета – ярко-желтый с синей полосой, – под экваториальным солнцем между двумя изумрудными тропическими островами. Я и не думал, что такие цвета можно увидеть, не употребляя психотропные препараты. Бвенава на корме по-прежнему дергал леску, приманивая рыбу. Атенати комментировала:

– Уже поймал мне акулу?

К середине дня на горизонте показалась Майана, и я понял: вот как надо приезжать на атолл! С моря.

Сначала вдали возникают сияющие облака, летящие над лагуной, затем сверкающая изумрудная кромка, которая постепенно удлиняется, и тонкий гребень подводного хребта вырастает из-под воды. Потом меняется цвет океана: под синевой проступают песок и кораллы на дне, и все кажется одновременно диким и безмятежным. Бвенава разволновался:

– Ай-яй, ай-яй! Птицы!

Он направил лодку туда, где парили морские птицы.

– Ай-яй!

За леску потянули. Бвенава начал вытягивать добычу, ухватив леску. Он отклонялся назад, пока не лег почти параллельно палубе.

– Ай-яй! Ай-яй!

– Давай, Бвенава! – подбадривала Атенати. Бвенава принялся вытягивать рыбу. Она явно была немаленькая – все его мышцы напряглись. Он весь вспотел. Никогда не видел его таким счастливым.

– Ай-яй!

Он вытягивал рыбу, перехватывая леску и радуясь каждой маленькой победе. Постепенно рыба перестала упираться. Бвенава перехватывал леску все выше и выше, и я вдруг узнал движения традиционного танца, исполняемого мужчинами ай-кирибати. Наконец, сверкая серебристой чешуей, на поверхности воды появился желтоперый тунец. Бейатааки вытащил его. Рыба весила не меньше двадцати пяти фунтов. В Японии за такую взяли бы не меньше семисот долларов. Грохнувшись на палубу, тунец продолжал дрыгаться, пока Бейатааки не оглушил его клюшкой.

Пурпурная кровь брызнула во все стороны, и когда рыба наконец затихла, наша лодка стала похожа на место кошмарного преступления. Меня это удивило. Никогда в моей голове рыбалка не ассоциировалась с кровью.

Бвенава достал крючок и извлек из желудка тунца розового пластикового кальмара, а затем снова закинул леску. Под водой виднелись коралловые заросли и песчаное дно, от которых она расцвечивалась разными оттенками голубого. Видимость была футов на сто. Буквально через пару минут Бвенава выудил еще одного гиганта. Тот бился за свою жизнь еще отчаяннее тунца.

– Ай-яй! Ай-яй!

Я боялся, что у Бвенавы случится сердечный приступ. Он был в экстазе. И снова он потянул что было мочи. Смотреть на него было все равно что наблюдать перетягивание каната среди тяжеловесов. Он тяжело дышал, вытягивая рыбу. Выпустил с таким трудом отвоеванный ярд лески, а затем вытянул его обратно. Рыба показалась под водой, и я увидел, что она длинная и тонкая.

– Что за рыба, Бейатааки? Игла?

– Нет, – ответил он. – Барракуда.

Большая барракуда. В ней было почти четыре фута. Первобытное чудовище. Она выглядела так, будто принадлежала совсем к другой эре, когда выживание определялось размером зубов. Барракуду тоже забили клюшкой, еще более яростно, чем тунца. Но даже когда она перестала шевелиться, Бвенава все еще боялся вытаскивать крючок.

– Не нравятся мне эти зубы, – сказал он. Бейатааки аккуратно отобрал крючок у «Челюстей» и снова закинул леску.

– Пусть теперь ай-матанг половит, – поддразнила Атенати.

– Мне колдовство точно не помешает, – ответил я. Я взялся за леску, предварительно намазавшись кремом от солнца. Проплавав целый день под жарким экваториальным солнцем, я уже чувствовал, как мутируют мои веснушки, превращаясь во что-то более интересное и опасное. Я потянул за леску, и рыба сразу клюнула. Тут стало ясно, что мазать руки кремом и затем хвататься за тонкую леску, на конце которой сидит рыба, причем могучая рыба, – не очень умная мысль. Мне кажется, Хемингуэй никогда бы не допустил такой ошибки. С другой стороны, у Хемингуэя была удочка, и, пока я сражался с глубоководным чудищем, мне пришло в голову, что удочка для рыбалки весьма полезна. Я схватился за нее одной рукой, пытаясь тем временем вытереть вторую о шорты. При этом я склонился вбок, рискованно свесившись за борт лодки. Плечо готово было выскочить из сустава. Кажется, я подцепил тигровую акулу.

– Эй, ай-матанг! – крикнула Атенати. – На Кирибати рыбу ловят двумя руками.

Помощь от Атенати всегда приходила вовремя. И вот когда я смог наконец крепко ухватиться за леску, то вдруг почувствовал какое-то жжение в ладонях, которое вскоре распространилось на руки и грудь. Я весь горел, грудь чесалась, и от этой чесотки я готов был изойти пеной.

– Все чешется! – закричал я. – Меня что-то кусает!

– Всего лишь морские вши, – сказал Бейатааки. Морские вши? Типично, подумал я. На Кирибати даже в море есть вши.

Атенати загоготала. Я уже начал верить, что это она наколдовала, и смерил ее уничтожающим взглядом.

Я сражался со своим чудовищем. Еле дыша, тянул. Все мышцы напряглись. Я упирался ногами. Я вступил в эпическую схватку между человеком и зверем – и был намерен победить. Продемонстрировать свою охотничью сноровку. Пусть подводный мир узнает, что в их краях появился новый хозяин. Эта акула принадлежит мне.

Только это оказалась не акула. И не большая барракуда. И даже не тунец. О нет, это была крошечная рыбка-наполеон длиной не больше фута, и, когда я наконец вытащил ее из воды, меня поразило изящество ее раскраски – сияющей сине-зеленой. Никто не бросился бить мою рыбу клюшкой.

– Ай-яй, ай-яй, – воскликнул Бвенава без особого энтузиазма.

У меня по-прежнему все чесалось.

– Жалко рыбку, – проговорила Сильвия. – Смотри, у нее чешуя бледнеет.

Мы все уставились на рыбу. Она ловила воздух ртом и хлопала плавниками. Потом все прекратилось. Я понял, что мне так и не удалось продемонстрировать подводному миру свое превосходство. А потом Атенати вскрикнула:

– Смотрите! Мы обернулись. Ой-ой-ой.

Морские чудовища, описанные первооткрывателями Тихого океана, вдруг перестали казаться такими страшными. У кормы возникло гигантское существо. Его темный силуэт вспенивал воду, как всплывающая торпеда. Лишь одно могло заставить такую громадину подплыть к краю рифа: голод.

– Это кит? – спросил Бвенава. – Или черный дельфин?

– Ну и гигант, – сказала Сильвия.

– Господи! – ахнул я. Бейатааки пристально пригляделся.

– Лисья акула, – объявил он.

Наш катамаран вдруг показался очень маленьким. Я вспомнил, что он сделан из фанеры. Тонкой фанеры. Тонкой и старой фанеры. Тонкой, старой, прогнившей фанеры. Тонкой, старой, прогнившей фанеры, которую, наверное, легко прокусить. Я сдвинулся к середине палубы. О чем мы только думали, заляпав всю палубу кровью в водах, где кишат акулы? Акулы, которых можно с китами перепутать, такие они огромные!

Мы следили за хвостовым плавником, который был примерно в сорока футах от нас и быстро приближался. Его надводная часть была длиной примерно в четыре фута, то есть оставалось еще столько же под водой, и в общей сложности длина плавника равнялась примерно восьми футам – восьми!

– Вот моя акулка! – воскликнула Атенати. – Бвенава! Поймай-ка мне эту акулку!

Бвенава уже искал леску покрепче и крючок побольше. Бейатааки резал ската на наживку. Акула приближалась. Фшш, фшш – рассекал воду восьмифутовый плавник.

О, черт!

Эти люди сумасшедшие. Я взглянул на Сильвию. Глаза у нее горели. И ты, женщина?

Бейатааки принялся швырять за борт куски скатового мяса. Бвенава готовил леску. Атенати была вне себя от счастья:

– Моя акулка, моя! Иди к нам. Сюда!

Акулка ее услышала и подплыла ближе. А потом ушла на глубину и превратилась в тень. Гигантскую тень. Именно так все бывает в фильмах Спилберга. Я даже слышал зловещую музыку: ту-ду-ду-ду, ту-ду-ду-ду. Монстр проплыл под лодкой. В нем было не меньше двадцати футов в длину. Я приготовился к удару, к тому моменту, когда гора мышц, снабженная острыми зубами, рванет и разнесет нашу лодку к чертям. Все мы повалимся за борт, а дальше и представить страшно.

Бейатааки подошел к другому борту, пока акула плыла внизу. Он по-прежнему бросал в воду большие куски мяса. Мне это не нравилось. Можно подумать, что мы плаваем в пруду с утками и подкармливаем мирных квакш. Это же не уточка, а двадцатифутовая акула.

– Психи, – заметил я.

– Точно, – ответила Сильвия.

Мы таращились на них с разинутыми ртами. Две силы, обе вооруженные и абсолютно иррациональные, вот-вот должны были столкнуться.

Но акула была из тех, кого так просто не проймешь, и слава богу. Акула нам попалась умная. Хорошая. Она так и проплыла мимо, всколыхнув огромным плавником большую волну. Фшш, фшш. Мне начала нравиться эта акула. Плыви, акулка, плыви! В дальние дали. Пусть эти ненормальные останутся ни с чем.

– Бвенава! – закричала Атенати. – Ты не поймал мне акулу!

– Ха-ха! – Бвенава не расстроился. Желтоперый тунец, большая барракуда и почти – стоило лишь подготовиться чуть получше – двадцатифутовая лисья акула! Он был счастлив.

День клонился к закату. Мы вытащили леску и принялись искать канал, который вывел бы нас в лагуну Майаны. Джон установил на борту спутниковую систему, но ее точности не хватало, чтобы отыскать извилистый канал шириной всего в тридцать футов, тянущийся по гибельному рифу. Он был отмечен деревянными шестами, и, когда мы приблизились, опустив парус, в воздух взмыли два фрегата и полетели рядом, раскрыв свои треугольные крылья в поисках попутного ветра, который отнес бы их в далекие края. Бейатааки взобрался на мачту и провел катамаран по рифу. Здесь водились настоящие заросли кораллов-мозговиков. Цвел роскошный коралловый сад. И остроконечные кораллы тоже попадались. Все это находилось буквально в ярде или двух от кормы. Повстречавшись с рифом, океан словно спотыкался, волны с белыми пенными гребнями катились к берегу. Я невольно задумался, как Майана вообще получает какие-либо припасы. Любые разгрузочные работы в таких условиях должны вестись на глубоководье, чтобы затем перевезти груз через риф и четырехмильную лагуну на лодках поменьше.

Бейатааки показывал нам путь с наблюдательного пункта на мачте. Налево, направо, направо, еще раз направо. Текайи не сводил с него глаз, крутя руль. Одна царапина об острые кораллы – и мы бы утонули. Мы все еще были на приличном расстоянии от берега, плыть было далековато. Прошло двадцать минут, казавшихся часами. За это время никто, кроме Бейатааки и Текайи, не вымолвил ни слова. Атмосфера веселья рассеялась, в воздухе повисло напряжение. А потом мы миновали риф и оказались в безопасной лагуне. Бейатааки спустился, покачивая головой.

– Не нравится мне этот канал. Худший на Кирибати, – сказал он.

Впереди виднелись зеленые заросли, которые при приближении оказались минаретами кокосовых стволов и величественными кронами хлебных деревьев. Мы прошли через лагуну к центру острова, где, как и на всех островах Кирибати, находится государственная станция, которая так и называется – Государственная Станция (вполне в духе Конрада). Там же расположены единственная гостиница, пункт первой помощи, средняя школа и рыболовное управление. Мы увидели несколько манеаб, а потом и деревни с тростниковыми хижинами на сваях.

– Ветер меняется, – заметил Бейатааки, – на западный.

Флюгер задрожал и завертелся. И вдруг ветер ударил в лицо – порывы чуть не сорвали с нас панамки, а безмятежная лагуна быстро превратилась в зыбкий водоворот, изрезанный белыми полосами гребешков. Никогда раньше мне не приходилось видеть, чтобы ветер сменил направление так резко – даже в Голландии, где стоит сесть на велосипед, как ветер усиливается и с каждым поворотом дует в другую сторону, поэтому неважно, куда ты едешь, – шквальные порывы все равно будут бить прямо в лицо. Но тут все было по-другому. В спокойный солнечный день ветер вдруг сменил направление на сто восемьдесят градусов и за две минуты развил скорость, равную сорока пяти узлам! Нам ничего не грозило: парус был опущен, в лагуне мелко, волны разбивались о корму, не причиняя никакого вреда. Однако, привыкнув к изматывающей монотонности экваториальной погоды, я пожалел, что не взял ветровку.

Бейатааки забросил якорь на мелководье у пляжа, вблизи Государственной Станции. Мы собрали вещи и вброд добрались до берега. Кокосовые пальмы под порывами ветра клонились к земле, их кроны трепыхались, как сломанные зонтики. Кокосы падали на землю с глухим стуком. По пляжу бежали дети, и их лава-лавы развевались на ветру, как крылья стаи птиц, готовящейся к взлету. Наше жилье располагалось на океанском берегу атолла, и мы ступили на тропу, пересекавшую Майану – длиной всего сто ярдов, – уворачиваясь от падающих кокосов. Гостиница представляла собой серую бетонную коробку с земляным полом. В гостиной висел гамак. Номера напоминали стойла в конюшне. В каждом были жесткая койка и москитная сетка. Гигиенические нужды осуществлялись при помощи колодца и ведра.

С этой стороны острова мы были в тени ветра и, несмотря на ураган, сумели развести костер и пожарить пойманную Бвенавой барракуду. Тунца оставили Бейатааки и Текайи, которые немедля развернули лодку и помчались через лагуну, чтобы пройти канал до темноты. Они планировали дойти до Таравы за ночь и вернуться за нами через неделю. На остров опустились густые сумерки, и в меркнущем свете мы наблюдали за бурлящими волнами, с шипением обрушивающимися у горизонта. Ветер прорезал глубокие расселины в водной глади. По крыше гостиницы забарабанил дождь, и с потолка хлынула вода. Наш пол превратился в грязную лужу.

– Хорошо, если на Тараве тоже дождь, – заметил Бвенава.

Мы тоже надеялись, что этот ураган положит конец засухе.

– Представь только, – сказал я Сильвии, – полные баки воды!

– Если вода до них дойдет, – скептически ответила она.

Сильвия по-прежнему не верила в мои ремонтные способности. Но я-то знал. Не зря я часами чистил крышу и стоки, выгребая листья и колючки. И, проявив чудеса смекалки, заткнул дыры в желобах подручными материалами: пластиковыми крышками и весьма ценной в наших краях изолентой.

– Не переживай, – ответил я. – Я же голландец. А мы, в Голландии, умеем обращаться с водой.

– Ты голландец только наполовину, – заметила Сильвия, – и в последний раз был в Голландии в шесть лет.

– Это врожденное. Мы – водный народ. Скоро сможешь мыть голову, даже не думая об экономии.

– Два раза в неделю?

– Обещаю.

Мы прислушались. Ураган свирепствовал.

– Хорошо, что мы не в море, – проговорила Атенати.

Мы на минутку представили, каково сейчас Бейатааки и Текайи, которые бороздят бушующий океан в беззвездную ночь, в полной темноте, не видя предательских волн. А потом уснули.

Глава 13

В которой Автор рассуждает на тему опасности южных морей.

На следующий день, в тусклом сизом свете ураганного рассвета, мы с удивлением увидели «Марту», стоящую на якоре в лагуне и окруженную досками, как ворота крепости.

– Шторм слишком сильный, – пояснил Бейатааки, когда мы встретили его на пляже. Бейатааки плавал на Кирибати уже тридцать лет. Его кожа от постоянного пребывания на солнце была вся в пятнах. Лицо обветрилось и покрылось морщинами. То, что этот парень считает шторм слишком сильным для плавания, учитывая, что на борту у него нет сухопутных крыс, страдающих морской болезнью, многое значило.

– Канал прошли, но дальше волны поднялись слишком большие, и мы решили не плыть, – рассказал он. – Попробуем попозже.

Но они не попробовали. Шли дни, а ураган все не стихал. Каждый день на Майану обрушивались ливни и ветер. Он вырывал с корнем деревья папайи. Срывал крыши с манеаб. Остров окутала мрачная серая пелена. В деревнях размыло улицы. Атенати пришлось устраивать кулинарные классы перед группой дрожащих от холода женщин, которым она демонстрировала, как внедрить в рацион богатые витамином А овощи, выращенные здесь же, на острове, для борьбы с куриной слепотой – распространенной вследствие недоедания детской болезнью на Кирибати. Бвенава возвращался в гостиницу под вечер: целыми днями он ходил от одного дома к другому, объясняя, как важно соблюдать правильное соотношение солнца и тени для оптимального роста помидоров, и рассказывая о чудесных свойствах чайя, беле и намбере – трех видов зеленых листовых салатов, росших на атолле. Его задачей было сделать безвкусные листья съедобными.

В манеабах унимане жаловались на ураган и причиненный им ущерб. Почти во всех деревнях у манеаб снесло крышу, и старики сетовали, что нынешняя молодежь разучилась строить манеабы как полагается. С каждым годом население Майаны уменьшалось. Юношей манили мерцающие огни Таравы.

Лишенные возможности смотреться в зеркало, мы с Сильвией сблизились, как никогда.

– У тебя в глазу грязь.

– А у тебя козявка.

– Ты измазалась.

– Где? Здесь?

– Нет, здесь.

– Всё?

– Нет… дай я вытру.

Ураган то стихал, то накатывал с новой силой, за ливнями следовали мощнейшие ветра, и Майана предстала перед нами мрачным, заброшенным островом, который оживляла лишь невыносимо прекрасная прохлада (это с моей скромной точки зрения). Свежесть в воздухе означала, что можно ходить весь день и не бояться умереть от обезвоживания, есть, не пересаливая еду. Наконец-то после обеда я не превращался в разомлевшего коматозника, как и почти вся страна, обессиленная жарой. Мне давно не давал покоя вопрос: почему страны с умеренным климатом более развитые, чем жаркие? Теперь я знал ответ: зной. Вот допустим, как высока продуктивность труда в Нью-Йорке и Лос-Анджелесе в августе? Не слишком высока, а ведь там есть кондиционеры. А теперь представьте, что настал вечный август и нет гудящих кондиционеров, обдающих вас своим прохладным ветерком. Стали бы нью-йоркцы по-прежнему работать по восемнадцать часов в день, выпуская сотни журналов и участвуя в тысячах судебных разбирательств? И будет ли кому-то не наплевать, если акции «Циско» упадут на сорок пунктов? Нет. В условиях вечного августа нью-йоркцы станут проводить дни, уснув за рабочими столами и пуская слюни – точь-в-точь как правительство Кирибати.

Ветер принес с собой еще одну неожиданную радость. Море слишком разбушевалось, чтобы можно было идти на рыбалку, и в отсутствие рыбы мы сосредоточились на рисе, но тут Кириаата, приветливая хозяйка нашей гостиницы, стала извиняться за то, что не может предложить нам большой выбор блюд на обед и ужин.

– Могу приготовить карри с курицей, – заметила она и достала ржавую банку «Куриного карри Ма-Линг», в которой, как я знал по собственному опыту, содержались лишь те части курицы, которые не станут есть даже китайцы, – шеи и кости. – Или лобстера, – добавила она и достала откуда-то четыре самых огромных и аппетитнейших лобстера, которых мне только доводилось видеть. – Извините, больше у нас ничего нет.

Мы с Сильвией замяукали, заурчали и издали еще несколько первобытных звуков.

– Значит, карри?

– Нет! – хором рявкнули мы. – Лобстера.

– Вы уверены?

– Да!

Ай-кирибати не понимают, как лобстер может быть вкусным. Мне кажется, это потому, что их вкусовые клетки атрофировались после прибытия англичан на остров. Мало того что сам по себе традиционный рацион ай-кирибати был довольно мрачен, в него добавились такие деликатесы, как тушенка и сухие галеты – основные продукты из пайка моряков девятнадцатого века. Сочетание еды, доступной на атолле, и английских продуктов, способных выжить в десятилетнем плавании, уничтожило вкус ай-кирибати. Я решил, что невежливо проверять свою теорию на добряке Бвенаве, поэтому просто спросил у него, почему ай-кирибати не любят лобстеров. Тот ответил, что они считают их отвратительными санитарами рифа, и многозначительно взглянул на меня при этом, на что я ответил: «А… понятно».

Но к тому времени мне было уже все равно. Возможно, я бы и не стал есть лобстера, пойманного на рифе близ южной Таравы, но беглый анализ ситуации на Майане показал, что здесь можно съесть лобстера, вероятно, даже без вреда для здоровья. Ну а если мне все-таки станет плохо, это будет не впервые на Кирибати. Лучше уж хоть раз отравлюсь чем-нибудь вкусным.

– Лимона или масла у вас, конечно, нет? – поинтересовался я у Кириааты.

– Акья, – ответила она.

Но несмотря на отсутствие масла, тот лобстер был самым вкусным блюдом, что я ел за все время жизни на Кирибати. Бвенава с Атенати посматривали на нас с опаской, пока мы уминали эту невероятную вкуснятину.

– Амммммм.

– О да…

– Ааааааа.

Мы попросили хозяйку, чтобы та готовила нам лобстера каждый день, если это ее, конечно, не слишком затруднит. И вот каждый вечер, пока Бвенава с Атенати ковырялись в куриных хрящах, мы с плохо скрываемым, почти непристойным наслаждением пожирали наших лобстеров. Не зная, когда нам снова представится такая возможность, мы даже забрали несколько штук с собой, когда пришло время покинуть Майану.

Всю неделю Бейатааки и Текайи пробовали вырулить из лагуны Майаны в шторм. Периодически, когда ветер стихал до двадцати узлов, такая возможность открывалась, но мысль о том, что придется плыть по штормовому морю лишь для того, чтобы несколько дней спустя вернуться обратно, отбивала всю охоту. И вот в пятницу, когда мы собрали вещи и вышли на пляж, то увидели пятьдесят с лишним человек, которые пришли умолять нас подбросить их на Тараву.

– Решать Сильвии, – дипломатично сообщил им Бейатааки.

Сильвия оглядела толпу, затем крошечный катамаран, зловещие черные тучи, сгущающиеся над горизонтом, и как можно вежливее и спокойнее ответила «нет». Затем снова принялась смотреть на тучи.

– Как думаешь? Стоит плыть? – спросила она меня. – Ты же у нас «водный человек».

Чисто технически она была права. Мне действительно приходилось вести парусную лодку. К примеру, я плавал на озере Онтарио и в Чесапикском заливе, но по большей части мой опыт моряка сводился к плаванию в маленьком озере в Голландии средней глубиной пять футов, где я рассекал на «лазере» – это такая маленькая лодочка, на которой дети обычно учатся ходить под парусом. А вот в океан я выходил лишь однажды – как раз когда мы приплыли на Майану. И хотя мне очень нравилась сама идея плавания под парусом, что-то подсказывало, что наш обратный путь на Тараву понравится мне меньше.

– Пусть Бейатааки решает, – ответил я. Бейатааки всматривался в небо, молча пытаясь определить, как собираются повести себя тучи. Ветер был слабый, по крайней мере по сравнению с прошлой неделей, но чернота на горизонте не сулила ничего хорошего.

– Если плывем, надо отчаливать сейчас, – наконец сказал он. Он рассчитал шансы с учетом времени прилива и отлива, которое было не в нашу пользу. Кроме того, на буйках, расставленных вдоль канала, ведущего в лагуну Таравы, не было подсветки. То есть мы должны были попасть в канал до наступления темноты, чтобы не уворачиваться всю ночь от бушующих океанских волн в ожидании рассвета.

– Доплывем до канала Майаны и решим, – объявил Бейатааки.

Так мы и сделали. С поднятым парусом и мерно гудящим мотором мы все утро плыли через лагуну. Дувшие всю неделю ветра растворили солевые отложения у дна, и серые вихри мутной воды окрасили океан в молочный снежно-голубой, странный цвет, словно из другого мира. Мы приблизились к деревянным шестам, отмечающим вход в канал, Бейатааки переключил мотор на нейтральный ход и весь напрягся, как струна. Мы подошли к каналу в самый низкий отлив, наиболее опасное время. Малейший промах – и нам крышка. Подводные скалы, поверх которых мы скользили по дороге к Майане, могли погубить нас на обратном пути. Риф, тянущийся по обе стороны канала, был под атакой океана. Грохочущие волны обрушивались на него с глухим ревом, рассыпаясь в бушующую пену, растекавшуюся до самых краев канала.

Бейатааки взобрался на мачту и остался там надолго, разглядывая канал и всматриваясь в океан. Когда он спустился, я спросил, что он думает. В ответ он равнодушно пожал плечами. По-любому плохо, сказал он. И задумался.

– Я хочу домой. Соскучился по жене.

Он снова забрался на мачту. Текайи стоял у руля и ждал указаний. Мы с Сильвией переглянулись. Какого черта? Выходим в море! Мы продвинулись вперед буквально на дюйм, и мне стало ясно, что этот канал во время отлива – судоходный эквивалент минному полю. Нас окружали зазубренные пучки кораллов. Канал петлял то влево, то вправо, описывая зигзаги меж торчащих пальцевидных отростков и едва покрытых водой валунов. Наша лодка, как я уже упоминал, была сделана из фанеры. Столкновения она бы не пережила. Однако, когда канал остался позади, я пожалел, что мы не потонули раньше – это избавило бы нас от дальнейших страданий.

Океан бушевал.

Двадцать пять футов. Волны такой высоты поприветствовали нас, когда мы выплыли из канала. Двадцать пять футов! От основания спирали до пенистого гребня. Двадцать пять футов. Эти волны не накатывали плавно, мягко поднимаясь и опускаясь. Нет, они вздымались отвесной скалой и падали, следуя одна за другой, подталкиваемые внезапно увеличившейся площадью суши. Я был совершенно не готов увидеть такие волны.

Мы побледнели, как призраки, осознав ужас нашего положения – на фанерном катамаране по исполинским волнам. Потом некоторые из нас позеленели. Как по команде Бвенава, Атенати и Сильвия бросились к корме, свесились за борт и вывернули содержимое желудков. Там они и остались. Бейатааки выбрал такой курс, чтобы рассекать волны по диагонали, и, когда мы садились на гребень, на одну долгую секунду мне показалось, будто мы летим в безвоздушном пространстве, как будто и не плывем вовсе, а парим над поверхностью океана. Затем следовало опасное скольжение по хребту волны вниз, отчего левый борт лодки прорезал следующую закручивающуюся спиралью волну и потоки белой воды обрушивались на палубу и на тех, кто на ней стоял. При этом катамаран переставал идти вперед, восстанавливал равновесие, а затем его подбрасывало вверх, и тряска начиналась заново. Внутри волны было безветренно, как в пещере. Волна проглатывала мачту. Парус безвольно повисал. На гребне к судну возвращалась движущая сила. Все взгляды обращались к волнам, и мы начинали с ужасом предвкушать столкновение с сорокафутовой волной-убийцей. Мы смотрели и прикидывали: вот эта волна, третья по счету, большая – когда она поравняется с нами, то обрушится сплошной стеной. И тогда Бейатааки крутил руль, чтобы столкнуться с ней в лоб, и мы взлетали и оказывались в состоянии невесомости. За этим следовал громкий шлепок – лодка плюхалась в океан. Этот звук врезался нам в уши, и те, кто все еще оставался на палубе, вздрагивали от тревоги.

– Ну как? – спросил я Бейатааки.

Пошел дождь. Я дрожал от холода и онемел от шока. Ладони вцепились в перила. Текайи возился с парусом, то поднимал его выше, то расправлял, то вообще опускал полностью, подстраиваясь под капризный ветер, который то ударял в лицо и выл, то менял направление. Для страховки он прицепил себя крюками к веревкам, тянущимся вдоль палубы по всей длине катамарана.

– Думаю, справимся. Надо отойти от Майаны, там волны станут более округлыми, менее отвесными, чем здесь.

Рожденные недельным штормом волны обрушивались на бедную «Марту». Это было похоже на нескончаемую автокатастрофу, когда понимаешь, что больше не контролируешь ситуацию, и покорно ждешь ужасного конца. Я пошел посмотреть, как там Сильвия. Пришлось спуститься по лестнице. Лодку швыряло из стороны в сторону, я спотыкался и подскакивал, ступая крошечными шажками. Сильвии было плохо. Она сидела на скамейке, свесив голову между колен и зажав ее руками, и бормотала под нос непонятные слова.

– Что-что? – переспросил я.

– Сними меня с этой гребаной лодки!

Хмм… Сильвия никогда не ругалась. В кормовом отделении не было окон. От дождя защищал голубой брезентовый навес. На скамейке напротив сидели Атенати и Бвенава и выглядели не лучше Сильвии. Каждые пару минут один из троицы высовывал голову из-под навеса и блевал, свесившись за перила. Мне тоже стало нехорошо. Хоть я и не страдаю морской болезнью, вид жалкой блюющей троицы, постоянные скачки и падения подкосили и меня.

– Поднимись лучше на палубу, – сказал я Сильвии. – Проблема в том, что тут ты не видишь волны и твое внутреннее ухо не понимает, что происходит. Вот я сейчас спустился, и мое внутреннее ухо тоже ничего не понимает.

– Надо было остаться на Майане, – заныла Сильвия. – Зачем мы только сегодня поехали? Надо было подождать, пока море успокоится. Если бы я знала, что так будет! Уууу-ууу… – застонала она.

Ну, допустим, «уууу-ууу…» я добавил для пущей выразительности, но поверьте, приукрасил не слишком. Я твердо верю в то, что, если один супруг начинает ныть и стонать, другой должен отвечать с бодрящим оптимизмом. Обычно при этом приходится врать.

– Не волнуйся, – успокоил ее я. – Бейатааки сказал, что видел волны и похуже, а это так, ерунда. Мы в полной безопасности.

На самом деле Бейатааки признался, что ничего хуже в жизни не видал и, если ветер усилится, нам придется плыть по волнам и тянуть за собой якорь, чтобы лодка не перевернулась, а это добавит нашему путешествию несколько дней.

– К тому же из-за волн, – продолжал придумывать я, – мы идем быстрее. Оглянуться не успеешь – и мы там.

– Правда?

– Правда.

На самом деле шли мы, конечно, медленнее. Каждая волна задерживала нас, поэтому пройти канал Таравы и очутиться в лагуне до заката удалось бы лишь чудом. Бейатааки постоянно смотрел на часы и сверялся с GPS. Я спросил, почему правительство не установит подсветку на буйках, указывающих путь в лагуну. Бейатааки ответил, что подсветка была, но кто-то украл лампочки, и теперь к Тараве после заката подойти невозможно. Такая же история случилась со взлетной полосой. Вдоль нее установили подсветку, но лампы буквально на следующий день испарились. Лишь один раз я видел, как самолет садился на Тараве ночью. Сотрудница британской гуманитарной организации случайно сбила своего сына, переехав ему ноги – травма, лечение которой было не под силу местной поликлинике. Из Австралии тут же выслали самолет «Скорой помощи» с докторами и оборудованием. Он прибыл поздней ночью, приземлившись между включенными фарами нескольких десятков автомобилей, стратегическим образом припаркованных по обе стороны взлетной полосы. Через пару месяцев мальчик вернулся на Тараву, не опасаясь остаться навсегда калекой и уверенный, что уж теперь мамочка точно станет потакать любому его капризу.

Я вывел Сильвию на палубу. Бейатааки был прав. Стоило отплыть подальше от Майаны и выйти на глубоководье, как волны округлились, стали гораздо мягче, чем сплошные водные массы, что мучили нас раньше. По-прежнему приходилось взмывать на двадцать футов вверх и падать вниз, чтобы отвоевать каждые двадцать футов по горизонтали, однако теперь это получалось легче. Море уже не свирепствовало, и мне все это стало даже нравиться. Наше плавание было бурным, но уже не таким, чтобы неметь от ужаса – а я люблю, чтобы мои столкновения с природным миром были именно такими.

– Вот видишь, – сказал я Сильвии, – правда, так лучше?

Она молчала.

– Что-то вид у тебя не очень, – заметил я. Сильвия бросилась к перилам, где ее вывернуло наизнанку. Потом она вернулась на свое место на корме и, свесив голову за борт, закрыла глаза и принялась мрачно что-то бормотать. Я решил, что этот момент необходимо запечатлеть для потомков и достал фотоаппарат.

– Скажи «сыр»!

Только спустя несколько секунд я понял, как неудачно выбрал слова. С таким же успехом можно было бы сказать, например: «А сейчас представь, что глотаешь улиток и растаявшее масло». Закончив блевать,

Сильвия повернулась ко мне, собралась с силами и лучезарно улыбнулась. Щелк! – Поставим в рамочку.

Она слабо улыбнулась и вернулась к своим мучениям.

День клонился к закату. Бвенаву все меньше занимали волны и все больше – наступающая темнота. На экваторе солнце всегда заходит в одно и то же время – в шесть часов вечера. Каждый день, в любое время года. Когда мы в очередной раз поднялись на гребне волны, на горизонте показалась Тарава. Волны снова стали выше и круче – так глубоководье реагировало на близость земли. Серое небо темнело, и волны от этого казались еще более устрашающими. Тарава четко виднелась вдали: крошечный остров посреди океана. Нет зрелища мрачнее, чем атолл в серых сумерках, накрытый пеленой дождя. Один его вид вгоняет в меланхолию.

Бейатааки знал правильный путь. Всю жизнь он плавал по каналу, соединяющему океан с лагуной Таравы. Канал был отмечен на карте, по которой он ориентировался, и он при помощи одного лишь GPS мог определить его местонахождение с точностью до пятидесяти футов. Но этого было мало. Прежде чем рискнуть войти в канал, надо было увидеть буйки. Ни одна лодка не выжила бы на рифе под двадцатипятифутовыми волнами.

Вдали показались мерцающие огни Таравы. Чарующего заката сегодня не было. Все цвета на горизонте блекли. Мы взлетали на гребне чернеющей волны и исчезали в ее недрах. Видимо, с буйками происходило то же самое. Мы выискивали очертания буйков в течение тех нескольких секунд, пока зависали на гребне, но небо темнело, и наше беспокойство усиливалось. Лишь минуты оставались до того момента, когда ночь полностью поглотит свет. Волны с их высотой и силой казались все более грозными. Я вдруг понял, что не могу расслабить руку, ухватившуюся за перила, – она стала как гипсовая. Сильвия, Бвенава и Атенати решились подняться на палубу и вместе с нами принялись высматривать буйки. Нам очень хотелось домой. Одна лишь мысль о том, что придется провести ночь, качаясь на волнах в бушующем море и поджидая рассвета, была невыносимой.

– Вижу! – закричал я.

Он качался на волнах примерно в четырехстах ярдах по левому борту, то всплывая, то исчезая из виду, – темная тень, которую отчаянно бросало из стороны в сторону.

– И я, – сказал Бейатааки. – У тебя хороший глаз. Сильвия взглянула на меня с обожанием.

– Ты мой герой, – проговорила она. Обычно, когда Сильвия говорит нечто подобное, это произносится с сарказмом, и если честно, на этот раз она тоже меня немножко подначивала. Но зато заметно повеселела, хотя и по-прежнему оставалась зеленой.

Мы вошли в канал. Он был гораздо шире канала Майаны, и стоило нам очутиться в лагуне, как кто-то словно повернул ручку и убавил мощь океана. Когда мы подошли к причалу в Бетио, высота волн уменьшилась до шести футов. Ближе к берегу вода и вовсе становилась гладкой. И тут у меня закружилась голова. Я так привык к вздымающемуся океану, что, когда наконец ступил на неподвижную землю, со мной случилось нечто очень похожее на морскую болезнь. Глаза уже привыкли видеть мир то взмывающим вверх, то падающим вниз. Я зашатался, расставив ноги, ведь на лодке приходилось то и дело перемещать вес с одной ноги на другую, удерживая равновесие. Качка стала обычным делом. Я чувствовал, что падаю. Твердая и неподвижная поверхность сбила с толку мой вестибулярный аппарат, и пришлось замереть, прежде чем мозг осознал переход с моря на сушу и произвел соответствующие изменения.

– Наконец-то земля. Я счастлива, – простонала Сильвия.

– Мне плохо, – ответил я.

На следующее утро Тарава блестела на солнце. Наконец-то на острове пролился дождь. Баки были полны до краев. Ветра как ни бывало. Но волны остались.

– Видел? – Майк звонил из новозеландской дипломатической миссии.

– Красота.

Это действительно было очень красиво. Я и забыл, что большими волнами можно просто любоваться, не боясь, что они обрушатся тебе на голову. В отлив я вышел на риф, где гигантские сверкающие волны, похожие на те, что можно увидеть на страницах сёрферских журналов, накатывали в безупречном величии. Округлые, плотные, они разбивались о берег с идеально ровными интервалами.

Сильвия тоже была под впечатлением.

– Вот это волны, – сказала она.

Еще до недавних неприятностей на пути с Майаны Сильвия не разделяла моего восторга по поводу волн. Однажды, когда я вернулся домой, весь день прокатавшись на доске, и стал взахлеб рассказывать про клевую погоду и кайфовую волну, она спросила:

– Ты действительно только что сказал «клевый» или мне послышалось?

– Да.

– А «кайфовый»?

– Да.

– Ты напоминаешь мне моих бывших парней. Ее бывшие парни тут же поднялись в моих глазах.

– Всю жизнь я слушала их байки про клевые волны и кайфовый сёрфинг. Поэтому и уехала из Калифорнии. А сейчас, получается, снова здорово.

Ну что мне было ей ответить?

– Запомни одно. Хоть раз услышу слово «чувак» – и прощай, до свидания.

И куда ты денешься? – подумал я. Мы же на острове! К тому же моему английскому дальше деградировать было некуда. Я и так учился сёрферскому жаргону у суперобразованного бывшего хиппи из Новой Зеландии, который двадцать лет жил в полной изоляции от остального мира.

В то утро Майк предложил покататься в заливе Бетио:

– С такими волнами в четыре часа будет самый кайф.

Теоретически мне нельзя было использовать фургон Фонда народов для транспортировки сёрфингистов и серферских досок с одного конца атолла на другой. Фургон достался Сильвии, потому что она работала в Фонде. Когда его не использовали для перевозки людей и грузов по делам Фонда, Сильвии разрешалось брать его для личных нужд. Однако у нее были весьма четкие представления о том, для чего его можно брать, а для чего нельзя. На Тараве все знали, что этот фургон принадлежит Фонду. И если бы кто-нибудь увидел ай-матангов, несущихся средь бела дня с досками, высовывающимися из кузова, пошли бы разговоры. Несмотря на то что я практически в одиночку отвечал за ремонт фургона и тратил кучу личного времени, перевозя сотрудников Фонда с места на место, Сильвия трепетно относилась к казенной собственности и вряд ли уступила бы моим просьбам.

– Привет, – сказал я, наконец дозвонившись до нее в офис. – Нужно привезти баллон с газом.

– Опять? Мы же вроде на прошлой неделе новый покупали.

– Он, наверное, был наполовину пустой. А фургон сейчас свободен?

– Да.

– Ну ладно. Через пару минут приеду.

Мы с Майком припарковались на берегу залива и вгляделись вдаль. Чтобы добраться до волн, надо было проплыть достаточно большое расстояние, около полумили, зато дальше начиналось сплошное удовольствие. Риф прорезал узкий канал. Им пользовались рыбаки, а мы по нему сразу бы выплыли к высоким волнам.

– Семнадцать лет такого не видел, – сказал Майк.

Я надел ласты и оседлал доску, которая, если честно, была не совсем похожа на бодиборд. Скорее это была мини-доска, которую используют дети, когда учатся плавать. Но мне этого было достаточно. Мы проплыли по каналу и задержались у границы волн, зачарованные ими. Их движения гипнотизировали. Они превращались в чистую мощь и обрушивались вниз воронкой воды. Долгая, напряженная секунда – и волна с грохом разлеталась на сотни брызг. Иногда я мог часами просто смотреть на волны, но только не сейчас. Мы подгребли ближе, выстроились друг за другом и весь следующий час ловили одну волну за другой, каждая из которых была еще более безупречной, чем предыдущая. Я продвигался дальше на глубину, стремился вскочить на самый гребень и целую минуту выписывал красивые буквы S. А потом увидел ее.

Волна-убийца. Та, что поглотила несколько других. Рожденная бурями южных морей, за неделю ветров она разрослась до чудовищных, страшных размеров. Именно ее мы так боялись встретить во время многострадального плавания с Майаны. Она приближалась.

Мы оказались в ее чреве. Такие волны не взрываются там, где обычные. Их губительный взрыв происходит дальше, на глубине. Майк направил доску прямиком на волну. Он размахивал руками, как герой мультика. Они вращались, как лопасти сломанного вентилятора. И когда волна подхватила его, он встал вертикально, и я увидел, что она втрое его выше. Он цеплялся за отвесную стену, карабкаясь по водной скале. Взобрался, оседлал гребень и исчез за вспененной верхушкой.

Но я был слишком низко и не успел бы за Майком. Волна достигла пика и задрожала. Она всасывала в себя все больше воды. Я продвинулся к переднему краю доски, освободил руки и поплыл быстрее, чем когда-либо в своей жизни. Я собирался врезаться в волну по диагонали, обогнав первый гребень. Но волна поднималась все выше. Она гремела. И тогда я понял, что не успею.

А потом разум вдруг оставил меня. Я как-то враз поглупел. Мой инстинкт выживания ушел в отпуск. В этой ситуации было лишь одно разумное решение: нырнуть как можно глубже, но я этого не сделал. Я не был привязан к доске поводком, и если бы выпустил ее, пришлось бы плыть к берегу, чтобы ее достать. Это маленькое обстоятельство почему-то заставило мой мозг отключиться. Я развернул доску, почему-то решив, хотя все свидетельствовало об обратном, что смогу оседлать волну, скатиться по ней и набрать достаточную движущую силу, которая поможет мне обогнать ее. Я был неправ.

Теперь я могу с уверенностью сказать вам, что падение восемнадцатифутовой волны на голову – это очень неприятно. Неприятно физически: сначала волна вырывает из-под тебя доску, срывает ласты, и вдруг ты перестаешь понимать, где верх, а где низ. Не можешь дышать и видеть, но можешь слышать, как волна говорит: я тебя уничтожу. Потом раздается треск, грохот и гул. А потом приходит боль. И паника. Это очень страшно. Волна намного сильнее тебя, и когда выпадает шанс прочувствовать это непосредственно на себе, получаешь глубокую психологическую травму. Когда я выплыл на поверхность и весь в синяках принялся хватать ртом воздух, я начал молиться и благодарить Бога за то, что Он пощадил меня, обещать, что отныне стану хорошим и так далее и тому подобное. Потом я стал искать на берегу доску и нашел свои ласты, покачивающиеся на мелководье, а когда вернулся на глубину, то смотрел на океан уже с новым уважением, ощущая свою ничтожность.

– Ну что, поймал того монстра? – спросил Майк, когда я поравнялся с ним, не сводя глаз с волн и представляя, во что они превратятся.

– Нет, чувак, – ответил я, – монстр поймал меня.

Глава 14

В которой Автор изучает Собачий мир Таравы, точнее, мир своих Собак, которые претендовали на звание самых толстых Собак на Тараве (возможно, потому, что Он их кормил). Это заставило Его взглянуть на них в новом свете, особенно когда Ему сообщили, что Собаки канг-канг (вкусные).

Однажды Вацлав – пугливая зеленоглазая собачка с белой шерстью, которую нам подарила Тьябо, потому что, по ее словам, Вацлав был похож на собаку ай-матангов, – вернулся с прогулки по рифу в компании другой собаки, которую мы всегда звали Коричневой. Вскоре это ласковое прозвище закрепилось за ней, потому что Сильвия отказалась называть ее Ольгой. Коричневая Собака в свою очередь привела с собой свою мать, послушную черную собаку с длинной мордой. Эта животинка славилась в собачьем мире своей распущенностью, потому мы и прозвали ее Мамкой. Вскоре Мамка привела с собой щенков – четыре визжащих комка, которые выглядели скорее жалко, чем мило, так как были абсолютно лысыми и изъеденными плешью. Несмотря на это, они были сообразительные и вскоре поняли, что у Сэма, нашего кота, есть когти и потому с ним лучше не играть. Так и случилось, что у нас появилось семь собак и кот. Это меня совсем не радовало.

Первым пришел кот. Он сбежал от матери еще котенком, что доказывает его исключительный ум. Дело в том, что средняя продолжительность жизни кота на Кирибати, по моим подсчетам, составляет около пяти часов. Ай-кирибати считают кошек бесполезными, несъедобными разносчиками черной магии. Сразу после рождения котят обычно засовывают в мешок и топят. Ай-кирибати несвойственна сентиментальность по отношению к животному миру. Даже дети ай-кирибати, которые, казалось бы, должны сочувствовать бедственному положению маленьких существ, играют в такую игру: хватают котенка или щенка за хвост и крутят, а когда надоест, зашвыривают в море. Однако Сэму, нашему коту, каким-то образом удалось избежать такой судьбы и доковылять до ай-матангова дома, где он начал мяукать, стонать и корчить из себя такое жалкое зрелище, что мы не могли его не впустить. Он тут же доковылял до дивана, взобрался на него, лег пузом кверху и уснул под ветерком вентилятора. Его блохи тоже расположились как дома.

Следующим был Зевс. Поскольку мы приехали на остров недавно, наше отношение к собакам пока еще совпадало с политикой Общества по гуманному обращению с животными. Прошло немного времени, и я уже радовался, когда мой камень попадал в цель и наносил чудовищу кровавые раны. Но в самом начале такое поведение, разумеется, казалось немыслимым. Зевс представлял из себя жалкое зрелище. Крошечный щенок, полностью облысевший из-за плеши, с животом, полным глистов, гноящимися порезами и покусами. Надо было сразу сломать ему шею и прекратить его мучения. Но он был общительным и игривым. Когда я по глупости угостил его хлебом, пес взглянул на меня такими счастливыми и благодарными глазами, что я даже не знал, что делать дальше. Ветеринара на острове не было. Последним, кто занимал эту должность, был волонтер из Финляндии, покинувший Тараву после того, как порезался о коралл и лишился почти трех четвертей правой ноги из-за токсичной инфекции. Новый ветеринар еще не прибыл. Как-то раз ко мне зашел Майк, и я спросил, не хочет ли он взять себе щенка.

– Он очень дружелюбный, – заметил я.

– Этого задохлика? – спросил он. – Забей его камнем и сослужишь ему большую службу.

– Не могу.

– Это ты пока не можешь.

В конце концов мы решили отнести щенка в Фонд народов, где, как нам казалось, он станет хорошим охранником, всеми любимым псом. Мы назвали его Зевс, подумав, что ему не помешает немного раздуть эго. Потом Сильвия рассказала, что Зевс продержался на новом месте всего час, прежде чем его сожрала другая собака.

– Ты шутишь.

– Нет. Бедный щенок.

Я всегда думал, что выражение «это мир, где одна собака пожирает другую» следует понимать лишь образно, но оказывается, на Тараве оно используется в прямом смысле, и я не сразу к этому привык. Да, на Кирибати собакам приходится несладко. Если сравнить их существование с жизнью их коллег из США, где у собак свои гостиницы, педикюр раз в месяц и собачьи деликатесы, контраст получается нехилый. По возвращении с Таравы меня конкретно тошнит от тех телячьих нежностей и раболепия, которыми окружены американские собаки. К примеру, моя мать считает, что правила и дисциплина применимы только к детям, а когда ее бигль запрыгивает на праздничный стол и вылизывает винные бокалы, в промежутках пожирая рождественскую индейку, она с умилением достает фотоаппарат. «Какая самостоятельная собака», – говорит мамочка. Что ж, скажу одно: попади эта собачка на Тараву, она бы тоже оказалась на обеденном столе, только в другом смысле – в образном, ведь ай-кирибати за столом не едят.

Собачатина, безусловно, входит в рацион ай-кирибати, особенно это касается жителей северных Гилбертовых островов. Я их понимаю. Еда на Кирибати настолько однообразна, что впоследствии даже я, увидев особенно упитанного паренька, начинал мечтать о свином окороке. Не поймите меня неправильно. Я вовсе не собирался откусывать чью-то руку, однако, когда с полгода поешь сырых морских червей и вареного угря, начинаешь несколько шире воспринимать само значение слова «еда». И все же я чуть не задохнулся от шока, гуляя как-то по пляжу северной Таравы, где двое мужиков свежевали собаку, готовясь поджарить ее на костре. Представьте, что во время прогулки со стариной Максом, который весело скачет по своим собачьим делам, как все собачки на прогулке, вы тем временем подумываете, в каком бы маринаде его приготовить? Несчастную собаку вскоре насадили на вертел, и хотя за следующие слова меня наверняка закидают гневными письмами защитники животных, не могу не заметить, что пахла она аппетитно.

Тем не менее я не мог заставить себя съесть незнакомую собаку, хоть меня и уверяли, что она канг-канг. Причина кроется в том, что на большинство местных собак было страшно смотреть. Плешивость в сочетании с голодом и той особой породой, которой свойственна звериная агрессивность, не прибавляла привлекательности собачьей внешности. Собаки на Тараве всем своим видом подтверждали теорию Дарвина. Их призванием было убивать.

Я узнал об этом, когда мы выхаживали Вацлава. Тьябо принесла нам его щенком, о чем мы ее не просили.

– Вам нужна сторожевая собака, – заявила она, и я чуть на нее не обиделся. – Это охранная порода ай-матангов.

У Вацлава была белая шерсть, по крайней мере кое-где. Чесотка добралась и до него. Он был в основном розовый, а не белый – совсем как мы, ай-матанги. Спустя четыре часа и пять луж мы решили, что жить он будет на улице. Мы вымыли его и стали кормить лучшей едой, которую только можно было найти на острове, – рыбой и рисом, а когда он впервые залаял, как настоящая собака – громко и грозно, – аж засияли от гордости.

Ему приходилось несладко. Собаки на Тараве очень ревностно охраняют свои территориальные права. Вацлав уяснил это, однажды решив сопроводить меня до магазина «Ангирота». Магазин находится совсем рядом, но уже в ста ярдах от дома полдюжины соседских собак набросились на него за то, что он имел наглость ступить на их территорию, – и полетели клочки по закоулочкам. Лишь мое умение бросать камни точно и с силой спасло его от неминуемой кончины. Вацлав поплелся к дому, хромая и волоча лапку. Из нескольких ран хлестала кровь. Я боялся, что ему крышка, но всего через пару часов он оправился, выучив ценный урок: это мир, где одна собака пожирает другую.

Вскоре у него появилась подружка. Коричневая Собака была с ним примерно одного возраста, и они вместе рыскали по рифу во время отлива (в собачьем мире риф считался нейтральной территорией). Наш кот Сэм тоже ходил с ними. Он любил ловить рыбу. Присев над лужей, он ловко выуживал рыбку, приносил ее домой и играл с ней, пока та не задыхалась. После этого он припрятывал ее в какое-нибудь укромное место. То же самое он делал с гекконами. Стоило ему услышать глухой «плюх» – это геккон сваливался с потолка, – как он бросался к добыче с ошеломляющей скоростью, крепко сжимал его в зубах (хитрый гекконов трюк с отваливающимся хвостом он давно просек и за хвост уже не брался) и относил ящерицу в дом, где беспощадно пытал ее, пока та не умирала. Потом он находил щелочку поукромнее и припрятывал добычу. На экваторе трупы разлагаются быстро, и буквально через несколько часов мы по запаху начинали искать дохлую ящерицу. Сэму эта игра очень нравилась.

Вацлав с Коричневой Собакой тоже приносили с рифа кучу всего интересного. Как правило, это были черепа. Каждый день наш двор превращался в кладбище собачьих и свиных черепов, выбеленных солнцем до алебастрового цвета, с потрескавшимися переносицами и пустыми глазницами. Каждый день я выбрасывал черепа в море, где они колыхались зловещими останками ритуального жертвоприношения. Я надеялся, что их отнесет на глубину прежде, чем начнется прилив. Но назавтра собаки находили новые черепа и с упоением их глодали.

Мы начали подкармливать Коричневую Собаку, и в результате она отказалась уходить. Мы стали кормить ее, потому что однажды, когда она слишком заинтересовалась содержимым миски Вацлава, тот зловеще прижал уши, оскалился, сделал злую мордочку и утробно зарычал, а когда Коричневая Собака не отошла, бросился на нее. Я испугался, что он прикончит свою единственную верную подругу, оттащил его за шкирку и решил – какого черта, две собаки лучше, чем одна! И стал покупать больше рыбы.

Вскоре Коричневая Собака растолстела, окрепла и даже выросла. Тьябо была поражена. Она с одобрением оглядывала Коричневую Собаку.

– Думаю, эта собачка будет очень канг-канг, – довольно проговорила она.

– Правда? – Я повнимательнее присмотрелся к Коричневой Собаке. Она была довольно симпатичной и не чесалась. – Думаешь, вкусненькая?

– Ай-кирибати любят коричневых собак, – кивнула Тьябо. – Жирненьких коричневых собак.

Хмм, подумал я. Рыба мне уже страшно надоела. Взять корову, к примеру, – крупное млекопитающее. У коров такие задумчивые глаза. И их считают умными. Если бы ближайшая корова не находилась сейчас в трех тысячах миль от Таравы, я бы ее точно съел. Так почему бы не съесть собаку? Здоровую собаку? Коричневую жирненькую собаку? Я стал кормить Коричневую Собаку лучше на всякий случай, мало ли что.

Судя по всему, Коричневая Собака рассказала о своей счастливой жизни матери, и вскоре та тоже обосновалась у нас во дворе. Мать Коричневой Собаки была очень пугливой и много знала о собачьей жизни на Тараве. Она не ввязывалась в драки, гуляла сама по себе и, когда я кормил Вацлава и Коричневую, в надежде поднимала уши, но никогда не выклянчивала еду. Я ее кормить не стал. Если бы рядом был супермаркет, где продавались мешки с кормом, я бы взял и третью собаку, но такой возможности не было. Если честно, на моем попечении и без того было достаточно ртов. Тем не менее Мамка (мы с Сильвией так ее прозвали) охраняла наш дом вместе с другими.

И это у них хорошо получалось, особенно когда Вацлав и Коричневая научились лаять. С каким наслаждением я наблюдал, как они бросались на неосмотрительно забредшего на нашу территорию туземца, словно бешеные псы из ада! «Взять его, ребята! А ну-ка отхватите ему что-нибудь ценное».

Обладая удивительными сенсорными навыками, они с легкостью отличали друга от врага. По вечерам к нам по-прежнему заходили дети и собирали ветки и те нон. Мы с ними достигли компромисса: все, что лежит на земле, принадлежит им. Что остается на деревьях – наше. А вот мужики с ножами больше не бродили по нашему двору, а обходили дом по рифу, как и дома ай-кирибати. Когда незнакомые люди оповещали о своем присутствии, они делали это с дороги. Поэтому, если кто-то приближался к дому, его сперва встречал вопросительный лай (мол, знайте, хозяева: кто-то идет), который затем, в зависимости от обстоятельств, превращался в звуки, от которых хотелось отчаянно бежать. Но когда к нам пришли два миссионера-мормона, а собачки даже не пикнули, я решил, что их нужно выдрессировать получше. Старшина Джеб и старшина Брайан были отнюдь не желанными гостями в наших краях.

Старшина Джеб и старшина Брайан были мормонами из Юты, им было по двадцати одному году, и они хотели заполучить мою душу.

– Входите, – сказал я. – Чашечку чая хотите?

– Нет, спасибо.

– А сигаретку?

– Да нет.

– Бокальчик пива?

– Нет. Нам нельзя.

Вот и ответ. Кофеин, никотин, алкоголь – три главные причины, почему я никогда не стану мормоном. Не надо даже вдаваться в их вычурную и фантастически нелепую теорию. Кесарю кесарево, считаю я. А меня оставьте в покое. Когда я поинтересовался, удалось ли им уже найти себе жен, они быстро ретировались и решили попытать счастья в другом месте. Впрочем, они были очень милы и, хотя я изо всех сил строил из себя полного придурка, оставались предельно вежливыми, что, по моему опыту, характерно для мормонов по всему миру. И все же я научил собак грозно рычать на любого человека в брюках. Брюки на Тараве носили только мормоны.

Жизнь с домашними животными устаканилась. Каждый день я варил огромную кастрюлю с рисом и делил всю купленную рыбу на пять порций. Лучшие куски доставались нам с Сильвией, Сэм получал потроха, а остальное, включая головы и хвосты, доставалось собакам. Как-то раз мы увидели, что наш двор кишит псами – злобными псами, исполняющими какое-то варварское действо, суть которого заключалась в том, что они попросту убивали друг друга. Такие драки разражались ни с того ни с сего, и проигравший неизменно ковылял прочь и умирал в одиночестве. Я всегда старался разнять псов. Встав на безопасном расстоянии, кидал в них камни, пока они не убегали драться на риф. Но потом возвращались. Дело в том, что у Мамки началась течка.

Собачьи ухаживания – не слишком приятное зрелище. Мамке, совсем как нашим старшеклассницам, были не нужны покладистые, хорошие мальчики. Нет, ее тянуло к самым здоровым, агрессивным и злобным псам на Тараве – таким псам, которые позволили бы ей произвести на свет столь же здоровое, агрессивное и злобное потомство, которому, возможно, удастся выжить на Тараве дольше одного-двух месяцев. Если есть еще те, кто до сих пор не верит в теорию Дарвина, пусть приезжают на Тараву понаблюдать за брачными играми местных собак. Гордым победителем в борьбе за любовь Мамки оказался мифический зверь, который выглядел как помесь накачанного стероидами ротвейлера и быка. Я ненавидел этого пса. Он был воплощением чистого зла. Один глаз он потерял в драках, и это делало его еще более угрожающим на вид. Я искренне надеялся, что кто-нибудь его съест.

Через несколько месяцев родились щенки. Их было семь. Через несколько дней осталось шесть, потом пять и, наконец, четыре. Жизнь на Тараве нелегка. Я надеялся, что Мамка отведет свой выводок куда-нибудь в другое место, но, к сожалению, они остались с нами. Вацлав воспринял ситуацию стоически. Щенки вскоре поняли, что ни при каких обстоятельствах нельзя и приближаться к его миске с едой, и, как только это правило было установлено, Вацлав перестал обращать на них внимание. Коричневая Собака относилась к щенкам с почти материнским обожанием, и я очень надеялся, что скоро приедет новый ветеринар. У Вацлава тоже появились сексуальные замашки. Не говоря уж о коте, который все ночи теперь проводил в драках и, судя по его виду, всегда проигрывал. Сомнений не было: кому-то пора сделать чик-чик.

На Тараве собак не стерилизовал никто, даже когда на острове был ветеринар. На Киритимати собак вообще было запрещено держать, ну а на Тараве контроль за животными состоял из нерегулярных инспекций службы отлова, сотрудники которой были вооружены длинной палкой и лассо. Проблему собачьей популяции на Тараве это никак не решало. Впрочем, цель инспекций состояла в другом. Пойманными собаками на Тараве кормили заключенных.

А оставшимся приходилось выживать самостоятельно. Я иногда задумывался, как Мамке удается прокормить выживших щенков. Она была умной собакой. На Тараве собаки должны быть умными, иначе просто не выжить. Сначала я думал, что она собирает объедки на рифе, но однажды с изумлением увидел, как Мамка добывает пищу гораздо более активным методом. Однажды вечером, когда остальные собаки дремали в тени, мимо дома прошел песик месяцев семи от роду. Наши собаки приподняли головы и, решив, что никакой угрозы их территории нет, снова уснули. А вот Мамка набросилась на щенка. Тот лишь отчаянно пискнул. Уже через пару секунд Мамка кормила своих отпрысков его задней ногой.

Если бы к тому времени я не прожил на Тараве уже энное количество месяцев, этот акт собачьего каннибализма наверняка вызвал бы у меня отвращение, однако с момента приезда на остров мои понятия о том, что отвратительно и ужасно, претерпели значительные изменения. И если в цивилизованном мире у меня еще оставались какие-то иллюзии по поводу того, что собачки – почти как люди, на Тараве я стал воспринимать собак исключительно как диких зверей, которые делают все, чтобы выжить. И в данный момент меня волновало не то, что щеночки с аппетитом глодают своего же сородича. О нет, меня беспокоило, что они не смогут доесть его до конца и останки несчастного вскоре начнут вонять, а труп придется выбрасывать мне. Я вовсе не горел желанием заниматься подобными делами на постоянной основе. И тогда я решил избавиться от щенков. Убедил четверых своих знакомых, что они очень породистые, и, стоило Мамке отвернуться, как очередной щеночек отправлялся в свой новый дом. Потом я решил все-таки начать кормить Мамку. И стал покупать еще больше рыбы.

К моему ужасу, у Мамки вскоре опять началась течка, и цикл повторился. Раздулся живот. Набухли соски. Я уже начал серьезно задумываться, смогу ли утопить щенков. И понял, что вряд ли. Еще сохранилось во мне что-то неискоренимо европейское, уверенность в том, что щенков убивают только настоящие злодеи.

К счастью, на острове наконец появился новый ветеринар, и я сразу же отправился к нему, чтобы избавить остальных наших животных от последствий гормональных позывов. Первым был кот. К тому времени он каждое утро возвращался домой все более побитым, и, хотя ему удалось выжить котенком, я сомневался, что он проживет еще долго, если его немедленно не кастрируют. Я взял Сэма и посадил его в фургон. Если вы никогда не ездили на машине с ручным переключением передач, в которой сидит кошка без клетки, не советую вам пробовать. Я почему-то подумал, что кошка будет спокойно сидеть на пассажирском месте, однако уже через секунду после того, как мотор завелся, она оказалась у меня на голове, которую использовала как трамплин, чтобы попытаться выпрыгнуть в окно. Увы, окно было закрыто, поэтому кот страшно перепугался и выместил свой страх на мне, прекратив драть меня когтями лишь на пару секунд – перерыв на туалет. Когда мы наконец прибыли в ветеринарную клинику Таравы, состоявшую из двух комнат, я истекал кровью и вонял кошачьей мочой.

– Привет, – сказал я. – Рад встрече. Добро пожаловать на Тараву. У меня тут кошечка. Она в бардачке.

Хилари, юная волонтерша из Британии, с пониманием вручила мне пластыри и антисептик. Я достал кота, и, когда тот успокоился, Хилари сделала ему укол. Операцию проводил Манибуре, ассистент Хилари.

– Понятно, почему он все время ввязывается в драки. Смотрите, какие у него большие яйца, – заметил он.

– Что ж, решите эту проблему. Мне нужен спокойный кот.

Я вернулся через несколько часов и обнаружил кастрированного Сэма, который как раз пробуждался от наркоза.

– Ну вот, – сказала Хилари и дала мне несколько шприцев. – Несколько дней будете делать ему уколы антибиотиков.

– Хмм… хотите сказать, что мне придется втыкать иголки в этого кота?

– Да. Не волнуйтесь. Это очень просто. Делаете кожную складку и втыкаете иглу.

Я попытался представить, что меня ждет. Этот кот изувечил меня лишь потому, что я решил прокатить его на машине. Что же будет, когда я воткну в него шприц? Но волновался я зря. Без кошачьего тестостерона животное лишь вяло мяукнуло в знак протеста – мол, ну что вот ты творишь, а? – и даже не возмутилось, когда я проткнул кожную складку насквозь и зря потратил дозу антибиотиков, которая выплеснулась из шприца, описав в воздухе длинную дугу.

Через несколько дней я привел на прием собак. Удивительно, но им гораздо больше понравилось ездить в машине. Проезжая запретную территорию, принадлежащую другим собакам, они пришли в полный восторг. Ха-ха! А вот и не достанете.

– Коричневую Собаку привели вовремя, – заметила Хилари. – Через несколько дней у нее началась бы течка.

Я поблагодарил Хилари и Манибуре за то, что избавили нас от этого кошмара. К вечеру обе собачки скакали по дому так, будто утром и не было никакой операции. Собакам с Таравы все нипочем.

Вскоре я опять встретил Хилари – на маленьком острове это было неизбежно. Я спросил, как у нее дела и как ей нравится Тарава.

– Ну. я не совсем понимаю, зачем я здесь. Манибуре свое дело знает, и учить его больше не нужно. Со свиньями он обращаться умеет. А вы пока были единственным, кто привел животных на стерилизацию. На Кирибати очень интересно, конечно, но чисто в профессиональном смысле мне здесь скучновато.

– А чем вы занимались в Британии?

– Коровами и лошадьми.

Я рассмеялся. Эти животные для ай-кирибати были все равно что единороги.

– Я буквально только что освоила такие замечательные методы лечения, а тут попрактиковаться не получится. Вот, например, есть один прекрасный новый метод стерилизации собак уже после того, как зачатие произошло, и мне так хотелось его опробовать, но.

– У меня есть для вас клиент.

– Серьезно?

– Да. Единственная проблема в том, что эта собака бродячая, и я не совсем уверен, когда в следующий раз ее увижу.

– Ничего. Если что, могу сразу приехать к вам, там и проведем операцию.

И вот уже на следующий день Мамка оказалась на нашем обеденном столе. Хилари принесла хирургические инструменты и, как только наркоз подействовал, взялась за работу, мастерски разрезав ей живот.

– Вы только посмотрите, – изумилась она. Хилари обожала свою работу и любила делиться открытиями.

– Ээ. очень интересно.

– Никогда не видела у собаки столько жира. Невероятно!

На самом деле Мамка вовсе не была толстой. По западным меркам ее посчитали бы тощей собакой. Слой жира служил запасом на трудные времена. Теория Дарвина в действии.

– О боже!

– Что-то не так? – спросил я.

– Да. Совсем не так. Вы только гляньте!

– Эээ… хмм… (Что я там увидел, промолчу.)

– Щенки умерли. Видите? Превратились в гной. Она бы умерла через несколько дней от нагноения.

– Кошмар.

– Да. Предстоит более серьезная операция, чем я думала. Сможете поассистировать?

И вот в течение следующего часа я выполнял все указания Хилари – подержите это, зажмите пальцем здесь, тяните, а теперь запихивайте все обратно. Когда Сильвия пришла с работы, она ничуть не удивилась и не испугалась, увидев, что ее обеденный стол превратился в операционный стол для собаки, хоть и отмывала его потом с особым усердием. Именно тогда я понял, что мы наконец перестали мыслить, как континентальные жители, и стали такими же, как остальные люди на острове, в жизни которых может произойти что угодно – и, как правило, происходит.

Через несколько часов я с изумлением увидел, что Мамка бегает по двору и виляет хвостиком. Ей только что в прямом смысле удалили все внутренности, но она вела себя так, будто это самый обычный день в ее собачьей жизни на Тараве. Была ли она природной аномалией или же, наоборот, истинным детищем природы, которой позволили идти своим путем, без вмешательства заводчиков? Собаки Таравы действительно становились замечательными животными, стоило начать их кормить и дрессировать. Я готов был поспорить, что в отношении силы и ума собака с острова дала бы сто очков вперед любому породистому псу с цивилизованного Запада.

Итак, благодаря Хилари и британским налогоплательщикам мы навсегда ограничили число собак, считающих наш дом своим, или, по крайней мере, так мне казалось. Поэтому, когда однажды мы проснулись от пронзительного щенячьего «гав-гав» за окном, я решил, что хватит с меня благотворительности. Я встал, вышел на улицу, отнес щенка на риф и бросил в его сторону пару камней, приказывая ему убираться. Через двадцать минут он вернулся. Гав-гав! Это продолжалось в течение трех бессонных ночей, пока наконец мое терпение не иссякло. Тогда я выбежал из дома, схватил мальца за шкирку и отнес на риф, где уже готов был сломать ему шею и выбросить в море, все равно на Тараве он был обречен, но. Я не смог. Он так смотрел на меня своими грустными щенячьими глазами. На следующий день я отыскал суку похожего окраса и положил щенка рядом с его новой матерью. Больше я его не видел.

Глава 15

В которой Автор описывает поведение Государственных Чиновников Кирибати (пьяный дебош), Особую Систему Управления («кокосовый сталинизм»), Качество Государственных Служб (при Сталине, по крайней мере, кто-то хоть что-то делал), за чем следует рассказ о Песенно-Танцевальном Конкурсе между министерствами, на время которого, то есть на два месяца, работа всех государственных учреждений прекращается (впрочем, никто этого не замечает), и вспоминает, как потрясла всех победа Министерства Жилищного Хозяйства, бесстыдно включившего в свое выступление элементы полинезийских танцев, отчего их соперникам осталось лишь злобно плеваться.

В любой другой стране мира правительство обычно занимается обороной государства, образованием молодежи, печатанием денег и выдачей пенсий. Безусловно, бывали случаи, когда правительства преследовали более бесчестные цели, к примеру мировое господство, хотя бы в художественной гимнастике, но обычно… ну ладно, не обычно, а часто… хотя нет, скорее иногда… впрочем, какая разница! Скажем так: как правило, правительство все же направляет свои силы на госбезопасность и улучшение качества жизни своих граждан.

На Кирибати все иначе. В этой стране нет армии, потому что ай-кирибати не без оснований полагают, что никому в здравом уме не взбредет в голову их завоевывать. Даже сами ай-кирибати не в восторге от своей страны. Им, конечно, хочется жить там, где они живут, но они наверняка предпочли бы, чтобы ими правили британцы. Поскольку валютой Кирибати является австралийский доллар, деньги печатать не нужно. Был один раз, когда в Канберре обеспокоились, что решение президента Тито удвоить зарплаты правительственных работников приведет к инфляции в Австралии. Но потом австралийцы вспомнили, что речь идет о Кирибати – стране, чье население легко уместится на трибунах сиднейского стадиона. К тому же даже удвоенная зарплата самого высокооплачиваемого служащего на Кирибати составляла меньше десяти тысяч долларов в год, что вряд ли могло спровоцировать инфляцию в Австралии. К тому же на Кирибати, как мы вскоре заметили, попросту не на что тратить деньги.

Что касается образования, правительство Кирибати почти не занимается этим вопросом. На Тараве есть одна государственная школа – средняя школа короля Георга V. В ней учатся дети госслужащих. Половина ай-матангов, живущих на острове, в тот или иной момент принимали участие в так называемой разработке программы для школы короля Георга. Так называемая разработка длилась несколько лет, в результате чего никаких явных изменений в программу колониальной эпохи так и не внесли. Однако оплата труда консультантов слопала почти весь образовательный бюджет Кирибати. Остальные дети на острове ходят в церковные школы. Что до пенсий. Мало кто на Кирибати доживает до пенсионного возраста.

В связи с этим возникает резонный вопрос: чем же, собственно, занято правительство Кирибати? Насколько я понял из своих наблюдений, довольно много времени высшие чины проводили за пьянками и драками. Ни один семинар по глобальному потеплению не считался по-настоящему удавшимся, если ассистент секретаря Департамента окружающей среды не засыпал в луже пролитого пива. Ни одно совещание по межминистерскому сотрудничеству в транспортных вопросах не завершалось без пьяной драки между начальником Службы соцобеспечения и замсекретарем Транспортного министерства. И ни один прием в честь редкого заезжего дипломата не считался успешным, если в конце утонченные дипломаты в приступе алкобуйства не разбивали стулья друг другу об головы. Причем чем выше дипломатический статус гостя, тем больше буйства. К примеру, вице-президент решил почтить японского посла, сперва заглотив с десяток банок пива, а затем расквасив нос своей жене кулаком перед ошеломленными представителями японской делегации.

Глядя на такое, можно было бы подумать, что правительство Кирибати практикует наплевательский подход к управлению, однако это не так. Напротив, правительство Кирибати выбрало образцом для подражания Северную Корею и практикует режим, который я нарек «кокосовым сталинизмом». Оно контролирует все. И не делает ничего.

На дальних островах это ничегонеделание не вредило никому. Жизнь на грани выживания едва ли станет легче, если еще и правительство начнет диктовать свои условия. Но на Тараве безразличие и бездействие властей портили кровь по всей программе. Государству принадлежали пищевые кооперативы, специализирующиеся на рыбных консервах, – то, что нужно для людей, которых и так уже тошнит от рыбы. Оно контролировало инфраструктуру, и в результате электричество отключали почти каждые два часа. Государственная авиакомпания «Эйр Кирибати» представляла собой оживший кошмар. То же можно было сказать про государственное судоходство.

Правительству также принадлежит единственная больница, но слово «больница» можно применить к этому заведению лишь с большой натяжкой. Она представляет собой комплекс мрачных одноэтажных зданий, где по палатам бродят бездомные собаки, а несчастные пациенты облеплены мухами, потому что никому не пришло в голову установить на окна москитные сетки – хотя их легко можно купить в хозяйственном магазине острова. В приемной «Скорой помощи» нет даже раковины, ее стены и пол заляпаны кровью тысяч пациентов. Сжигатель отходов не работает уже несколько лет, в результате чего биологический мусор разбросан по всему острову. Рентгеновский аппарат простаивает без дела, потому что никому не пришло в голову заказать пленку. Нет здесь и общего наркоза, поэтому все операции проводятся под местным, и при мысли об этом у меня волосы на голове шевелятся. Одним словом, больница Таравы – это место, куда приходят умирать.

Ай-кирибати об этом знали. Именно поэтому никто никогда туда не обращался, за исключением случаев, когда человек действительно уже был готов к встрече с Создателем. В промежутке ай-кирибати лечились местными травами, якобы обладающими медицинскими свойствами, массажами и магией. И лишь когда опухоль превращалась в шишку, а рана переходила в гангрену или же нож из сердца вынуть самому никак не получалось, пациента доставляли в больницу, а там, естественно, было уже слишком поздно. Конечно, вряд ли все шесть врачей на Тараве были некомпетентными, но если честно, мне было как-то стремно обращаться к людям, получившим медицинское образование в Бирме, Нигерии и Папуа – Новой Гвинее. ООН поступает очень умно, посылая в Тихоокеанский регион врачей из стран Африки и Азии с самой отсталой медициной. В отместку доктора из тех тихоокеанских стран, где медицина находится в особенно убогом состоянии, отправляются в африканские и азиатские больницы. Наверняка этому есть логическое обоснование, только вот мой разум не способен его ухватить. Но я отвлекся от темы. Главная проблема, с которой сталкивались врачи на Тараве, крылась в том, что на острове отсутствовали диагностическое оборудование, лекарства и чистые помещения, поэтому выполнять работу врачам было невозможно. Сильвия два года пыталась добиться того, чтобы больница приняла подаренное оборудование – бесплатное, не стоившее ни копейки, щедрый дар американского народа. Но у нее так ничего и не получилось, потому что секретарь Министерства здравоохранения (тоже, кстати, врач) так и не удосужился поставить свою подпись на пунктирной линии. Это был занятой человек. Он постоянно ездил по всему миру и посещал конференции, организованные ООН, ВОЗ и прочими группами, считающими, что лучший способ помочь странам третьего мира – собрать кучку людей, которые действительно обладают какой-то властью в этих странах, и поселить их в шикарном отеле в Женеве, где те смогут сделать. что конкретно они смогут сделать? В программе таких мероприятий первым пунктом обычно идет «налаживание контактов».

Очень долго я думал, что правительство Кирибати неисправимо, что в министерствах работают исключительно ленивые лизоблюды, чьей главной задачей является прокутить последний доллар гуманитарной помощи, полученной от развитых стран. Оказалось, это не так. У сотрудников министерств все-таки были амбиции. У каждого из них были цель и мотивация.

Они стремились быть лучшими, и, в зависимости от силы устремлений, их и набирали на работу. Правда, академические достижения тут были ни при чем. Как и опыт. Ценнейшим качеством любого правительственного работника на Кирибати считалось умение танцевать.

Каждый год в День независимости на Кирибати проходил Конкурс Песни и Танца среди министерств. Это было главное событие праздника, к которому начинали готовиться за несколько месяцев. По вечерам стены манеаб на южной Тараве вибрировали от звуков голосов и топота ног сотен министерских работников. Они танцевали и пели до раннего утра. Изготавливали костюмы – длинные юбки из травы и лифчики из пандана для женщин, а для мужчин – лавалавы одинаковых цветов, причудливые браслеты и короны, как у статуи Свободы. С приближением Дня независимости все попытки правительства изображать какую-либо активность прекращались. В течение месяца члены команды, каждая из которых состояла из ста и более человек, соблюдали строгую диету от рассвета до заката. Алкоголь, что удивительно, был запрещен. Что еще более удивительно, секс был тоже запрещен! Духи танца, теперь неустанно грозившие участникам конкурса, требовали полного воздержания.

Меня поразило, на какие большие жертвы люди готовы пойти, чтобы угодить духам. На Кирибати, где большинство людей ежедневно борются с недоеданием, самой идее соблюдения аскезы нет места. К примеру, веган на Кирибати очень скоро стал бы мертвым веганом. Даже менее воинственный лактовегетарианец не выжил бы на атолле. На Кирибати едят то, что есть, и когда есть. А для правительственного сотрудника отказ от алкоголя был верхом самоотречения, подвигом, меркнущим лишь в сравнении с отказом от секса. Ай-кирибати очень похотливы. В их разговорах постоянно проскальзывают сексуальные намеки, и до того, как у нас появились собаки, мы почти каждый вечер обнаруживали во дворе расшалившуюся парочку, ищущую уединения от вездесущих глаз ай-кирибати.

– Диету еще можно понять, – поделился я своими соображениями с Сильвией. – И запрет на спиртное тоже имеет смысл. Большинству из этих товарищей не мешало бы просохнуть. Но без секса танцорам будет тяжеловато.

– Да уж, – ответила Сильвия, – ты, видимо, ни разу не обсуждал с местными женщинами их сексуальную жизнь.

Это точно. Мне почему-то казалось, что подобные разговоры с женщиной ай-кирибати попадают в категорию строжайшего табу, нарушение которого приведет к моей смерти от рук ее мужа.

– И раз уж мы об этом заговорили, – продолжала Сильвия, – даже не думай заговаривать об этом с кем-нибудь из женщин. Они сразу подумают, что ты положил на них глаз, сообщат об этом мне – на Кирибати нет секретов, сам знаешь, – и тогда мне придется откусить тебе нос.

Сильвия не шутила. Откусывание носов было общепринятым способом выразить свою ревность на Кирибати. Сначала я подумал, что такое дикое количество безносых людей объясняется проказой, но потом узнал, что это – жертвы семейных скандалов. Мужчины откусывают носы женщинам, женщины – мужчинам. Это вовсе не означает конец отношений. На Кирибати полно безносых пар. Одним словом, не все было просто с сексуальной жизнью на острове. Я расспросил Сильвию, что еще ей известно.

– Слышал когда-нибудь о сексе всухую? – ответила она.

– Это из «Камасутры»?

– Это когда у женщины прекращается смазка. Для этого вагину натирают смесью порошка из коралла и сушеных трав. Мужчины ай-кирибати любят такой секс больше всего. Говорят, повышает чувствительность.

– Не может быть.

– Может.

– Я думал, такое бывает только у диких племен в Пакистане.

– И здесь. Кстати, тут, как в Пакистане, невест принято похищать.

– А я и не знал.

– Это потому, что ты мужчина, а местные женщины ни за что не станут обсуждать такие вещи с мужчинами. Ты знал, что Кинейта похитил Бейту?

Бейта работала в Фонде народов и была замужем за Кинейтой. Мне казалось, что они абсолютно счастливы в браке. Они были нежны друг с другом. Кинейта относился к Бейте уважительно и души в ней не чаял. У них рос чудесный двухлетний сынок.

– Бейта была влюблена в другого, – рассказала Сильвия. – И хотела выйти за него. Но Кинейта не готов был принять ее отказ, потому украл ее и держал в заложницах две недели, пока она не согласилась выйти за него.

Я не понимал, как такое возможно.

– Но почему ее родные или тот, другой парень не выкрали ее?

– А чем ты думаешь Кинейта занимался все эти две недели? Он с ней спал. Она опозорила свою семью. А другому парню после этого она была уже даром не нужна. Вот у нее и не было выбора. Пришлось выйти за Кинейту.

– А мне кажется, она счастлива с ним.

– Так и есть. Он же адвентист седьмого дня. Не пьет и не бьет ее.

По меркам Кирибати – настоящая находка. К тому же у Кинейты была работа. Да и танцевал он неплохо. На конкурсе он представлял Министерство образования, где трудился над «разработкой программы».

День конкурса приближался, и министерства утвердили окончательный состав певцов и танцоров для своих команд. Некоторые из них для этого расширили определение «министерского работника». К примеру, Министерство окружающей среды заприметило Бвенаву и Тьябо, прекрасных танцоров, и пригласило Фонд народов участвовать в конкурсе от своего имени. Ведь Фонд народов занимался чем-то, что имело отношение к охране окружающей среды, так? Значит, имел отношение и к министерству. Сотрудники фонда очень обрадовались. Сильвию тоже пригласили танцевать, решив, что участие женщины ай-матанг в одном из «сидячих» танцев завоюет им несколько очков.

– Надо участвовать, – решила она. – Это же культурный опыт. А мне нужен культурный опыт. Мы же за этим сюда и приехали, верно? Но совсем не хочется четыре недели торчать в манеабе до трех утра, разучивая сидячий танец. Думаешь, очень плохо будет, если я откажусь?

– Нет. А если хочешь надеть юбку из травы и лифчик из половинок ореха, найдем тебе такую возможность, помимо конкурса.

Я, разумеется, был рад, что Сильвия отказалась танцевать. Ведь ей тоже пришлось бы пожертвовать сексом, чтобы духи танца не обиделись. А я не был готов разделить с ней эту жертву. Не хотелось мне и смотреть, как в тело Сильвии вселяются духи. Меня это пугало. Я каждый раз чувствовал себя очень неуютно, когда при мне в танцора вселялся дух. Все начиналось с неконтролируемого лая и воя, за ними следовали слезы, и в конце концов танцор падал на пол и трепыхался, как рыба, а потом терял сознание. Под одобрительные кивки зрителей его выносили из манеабы. В целом ощущение такое, будто у шизофреника случился эпилептический припадок. Зрелище не из приятных. Мне очень хотелось, чтобы духи наконец оставили танцоров в покое.

Однако ай-кирибати очень стремятся к тому, чтобы дух танца овладел ими. Каждый день сотрудники Фонда народов приползали на работу после репетиции, которая обычно затягивалась до утра. Измученные, голодные, они вовсе не радовались новому рабочему дню. Часовой обеденный перерыв превращался в трехчасовой послеобеденный сон. Ровно в полдень фонд в полном составе расстилал циновки и укладывался баиньки – кроме Бвенавы, которому выделили отдельную комнату, так как он храпел.

– И что мне делать? – недоумевала Сильвия.

А ничего. Вся Тарава могла думать только о Конкурсе Песни и Танца. От рассвета до заката изнуренные голодом и отсутствием секса полусонные люди из танцевальных команд в коматозе дожидались вечера. А по ночам все до единой манеабы подходящих размеров гремели от топота сотен ног и воплей участников, распевающих гимны предков. Я был счастлив – целый месяц без «Макарены»!

Наконец настал День независимости. Нас с Сильвией, как почетных гостей из Фонда народов, пригласили наблюдать за событием из почетной ложи, представлявшей собой кусок цемента сомнительной прочности. Праздник начинался в полвосьмого утра. Обычно я не праздную с полвосьмого утра. В это время я обычно даже не в сознании. Но для столь раннего начала был хороший повод. На так называемом поле (оптимистичное название) собрались сотни детей, расставленных шеренгами по образцу нацистских колонн на нюрнбергском митинге. Впереди стояли полицейские – двадцать офицеров, которым посчастливилось стать символами военной мощи Кирибати. В руках у них были мушкеты времен Англобурской войны. К мушкетам крепились штыки. Патроны для этих мушкетов перестали выпускать в 1908 году.

На самом деле очень хорошо, что у полицейских на Кирибати не было оружия. В других тихоокеанских странах армия развлекается, устраивая военные перевороты, подстрекая гражданские войны, зарабатывает на жизнь торговлей наркотиками – одним словом, ведет себя в точности как школьные хулиганы, в чьи руки попала парочка М-16. Однако на Кирибати величайшим устремлением любого полицейского было отнюдь не носить мушкет, а стать участником «те брасс банд» – полицейского марширующего оркестра. Участники оркестра стояли рядом со своими вооруженными товарищами и, как и все остальные, ждали, когда президент, вице-президент и прочие закончат свои речи. Речей было много. И они были длинные. Раздали много орденов. Тем временем солнце все выше поднималось по небосклону, и поле, которое на самом деле было вовсе не полем, а голой плитой белой коралловой породы, раскалилось до температуры жарения, и участники парада начали падать один за другим.

Первым повалился полицейский. Он уронил мушкет, закачался и рухнул оземь. Его тут же подобрали двое с носилками и отнесли к краю поля, где был натянут навес, отбрасывающий тень. Затем в обморок упала школьница. Ее тоже оттащили под навес. К тому времени, как закончились речи, еще одиннадцать человек получили тепловой удар. А ведь было лишь полдесятого утра. Я, кажется, уже говорил, что на Кирибати жарко?

Под предводительством оркестра – тот играл с таким энтузиазмом, что украсил бы любой Октоберфест, – оставшиеся участники парада начали маршировать. Маршировать ай-кирибати обожают: сказывается наследие британской колониальной эпохи. Мне всегда было любопытно наблюдать за тем, какие обычаи и традиции остаются после ухода англичан. Ай-кирибати не прониклись любовью к крикету. Это вполне понятно, ведь речь идет о зануднейшей игре, когда-либо изобретенной человечеством. А вот тушенка, увы, осталась. И обычай маршировать во время празднеств. Школьники, одетые в традиционные костюмы, шеренгами топали по кругу. То быстро, то медленно, то левый поворот, то правый – они показывали свое мастерство. Зрители с удовольствием наблюдали за демонстрацией сего околовоенного искусства. Они катались со смеху, сбивая друг друга с ног. Ай-кирибати умеют разбавить пафос здоровой дозой глупости.

К вечеру торжество переместилось в манеабу при протестантской церкви Кирибати в Бикенибеу – это одна из крупнейших манеаб на острове. Когда начался Конкурс Песни и Танца, сидячих мест уже не осталось. Я попытался представить американский эквивалент этого соревнования: сотрудников Министерства обороны в юбочках из травы и лавалавах, готовящихся выступить против ужасных соперников из Министерства здравоохранения и соцобеспечения. С большим трудом мне удалось нарисовать перед глазами Мадлен Олбрайт в лифчике из половинок кокоса. И все же этот образ был каким-то нереальным, что, пожалуй, и к лучшему.

В команде каждого министерства было более ста певцов, включая самих министров, и когда они запели, всем захотелось пуститься в пляс. Вместо ударных играли на чем-то вроде перевернутого книжного шкафа. Полдесятка мужчин ударяли по нему ладонями. По манеабе скакал распорядитель, призывая участников петь громче. Танец же был неторопливым и плавным. Провокационные движения рук и глаз сопровождались чувственным покачиванием бедер, которое подчеркивалось колыханием юбок из травы. В отличие от женщин, мужчинам разрешалось более активно двигать ногами, и они поддерживали ритм танца, слаженно топая и хлопая в ладоши. Каждый жест что-то значил. У ай-кирибати не бывает свободного танца, но есть ритм, и, глядя на танцоров, становилось ясно, что у ай-кирибати с чувством ритма все в порядке. Разумеется, кроме тех, кем овладел дух танца. Те вопили, тряслись и завывали, а потом падали на пол манеабы и бились об него головой. За это полагались дополнительные очки.

Потом настала очередь Министерства окружающей среды, и в центр зала выбежал Бвенава. Он был распорядителем. Он крутил пятой точкой и раскачивался волной, приказывал хору то повысить тональность, то петь ниже. Призывал мужчин усилить басы, а женщин – петь пронзительным сопрано. Густая грива его волос развевалась, он был похож на Леонарда Берштейна с Кирибати. Я взглянул на танцоров. У Тьябо заблестели глаза. Она задрожала. Только не упади в обморок, подумал я. Я этого не вынесу. Но дух танца решил не вселяться в нее, и она осталась на ногах.

После выступления я спросил Бвенаву, как, по его мнению, они станцевали.

– Не очень, – ответил он, – но главное, нам самим понравилось.

Пока мы говорили, началось выступление Министерства жилищного хозяйства. О, как шикарно они танцевали! Их мужчины были мускулистее, чем в остальных командах, а женщины фигуристее. Кокосовые лифчики сидели на них чуть плотнее. Юбочки были натянуты на бедра чуть ниже. Они выхаживали, качая бедрами. Виляли попами. Зазывно.

– Хватит пялиться, извращенец, – прошипела Сильвия.

– Может, зря ты не пошла танцевать, – заметил я. Закончив свой эротический танец, девчонки из команды послали судьям воздушные поцелуи. Зрители ахнули. А потом засмеялись. На Кирибати смех считается скорее признаком смущения, чем веселья.

– Это был не танец ай-кирибати, – сказал Бвенава. – Больше похоже на полинезийские танцы, – с явным недовольством добавил он.

Судьи ушли обсуждать участников в приватной обстановке. Их долго не было. Тем временем атмосфера накалялась. В манеабе собралось более тысячи человек, и у каждого было свое твердое мнение по поводу того, какая команда больше заслужила приз. Судьи вернулись и объявили о своем решении. Победа досталась Министерству жилищного хозяйства. Танцоры и певцы из выигравшей команды заликовали. В остальной части зала раздались лишь вялые аплодисменты.

А потом разразилась буря. Поднялся крик. Ай-кирибати начали пихаться. Полный переполох. Я не понимал, в чем дело: мои познания в языке ай-кирибати пока не позволяли понять, что же вызвало такое возмущение. Но очевидно, многих не устраивало решение судей. Мы с Сильвией отошли в сторонку и встали рядом с секретарем Министерства образования, молча наблюдавшим за скандалом. Секретарь министерства мне нравился. В отличие от большинства правительственных служащих, он был действительно предан делу защиты островной культуры от разлагающего влияния континентального мира.

– Здравствуйте, – обратился к нему я. – Как разработка образовательной программы?

Он рассмеялся. Ай-матанговские шуточки.

Я спросил, что он думает по поводу решения судей.

– Они поступили плохо, – покачал он головой. – Это был не танец ай-кирибати. На Кирибати каждый жест имеет значение. Танец очень выверенный. А их танец был больше похож на то, как танцуют на Таити. – В качестве демонстрации секретарь вильнул бедрами. – У нас на Кирибати так не танцуют. – Он задумался. – Но девчонки плясали что надо, а?

Глава 16

В которой Автор проникает в глубины Писательского Ума и на благо будущих поколений рассуждает о том, что требуется для создания Настоящей Литературы, благородного Искусства, к которому многие испытывают Призвание, но немногим удается это Призвание реализовать.

Глава 17

В которой Автор летает Авиакомпанией «Эйр Кирибати», живет на острове Бутарирари, Обитатели которого славятся тем, что любят повеселиться, и исследует его обычаи, а затем делится мыслями по поводу того, каково это – быть Забытым на Острове. Ведь времени, чтобы обдумать это, у него было много, так как «Эйр Кирибати» – не самая надежная Авиакомпания в мире.

Чем дольше мы с Сильвией жили здесь, тем сильнее укреплялись во мнении, что жизнь на Тараве похожа на страдания больного маниакально-депрессивным психозом. Есть моменты экстаза, к примеру, когда с восторгом наблюдаешь за пением и танцами сотни ликующих островитян в манеабе на берегу лагуны. А есть и сокрушительная апатия, когда предаешься депрессии и безразличию, вызванными беспощадной жарой, периодическими болезнями, жестокой изоляцией, отсутствием еды и осознанием того, что многие проблемы Таравы, такие как перенаселение и связанные с ним беды эпидемиологического и социального характера, могли бы быть легко решены. Во время одного из приступов такой апатии я с удивительной готовностью согласился на предложение Сильвии слетать на Бутарирари, один из северных Гилбертовых островов, рейсом «Эйр Кирибати». Нам предстояло лететь туда в компании «Те Айитибверере», местной театральной труппы, которую Сильвия наняла для постановки идеологических пьес о важности употребления в пищу зеленых листовых овощей и правильном лечении диареи, а также ряда других тем, не слишком популярных на Бродвее. Так мы и очутились в аэропорту, где, вопреки инстинкту самосохранения, зарегистрировались на рейс «Эйр Кирибати».

Я бы, конечно, предпочел слетать в какой-нибудь город, куда-нибудь, где, к примеру, есть старая крепость. Я городской человек, хотя вам может показаться иначе. Мне трудно не поддаться соблазнам комфорта, удобств и широты выбора. Мне нравится гул метрополиса, энергия, производимая сотнями тысяч людей в ограниченном пространстве, которые живут и работают среди толпы по личному выбору. Особенно я люблю маленькие уголки спокойствия – кафе, бары, рестораны, манящие задержаться в них подольше и весело провести время. Свой идеальный день я бы провел так: походил по книжным магазинам и полюбовался прекрасными кирпичными особняками в старом квартале, бесцельно завис в кафе, изучая рецензии на фильмы и пьесы, которые вряд ли посмотрю, потом выпил пару кружек пива в уютном соседнем баре, поужинал в ресторане с изысканной кухней, но непафосной атмосферой и, наконец, вернулся бы в очаровательный мини-отель, будучи уверенным, что там есть и электричество, и горячая вода. Все это будет осенью. И я буду в свитере.

Увы, «Эйр Кирибати» не предлагала туров выходного дня в Копенгаген. Вместо этого нам предстояло оседлать ваникибу, летающее каноэ, на Бутарирари – остров, который заинтриговал нас сразу, потому что на нем была зелень и буйная растительность, что нетипично для Кирибати, а его обитатели славились на всю страну своим особым бездельем и сибаритством. Это пробудило в нас любопытство. Сложно передать, как тяжело завоевать подобную репутацию на Кирибати, где безделье давно превратилось в искусство и достигло почти безупречных высот. К тому же считается, что жители Бутарирари умеют веселиться, и это окончательно перевесило чашу в их пользу. Вообще жители всех островов на Кирибати чем-то да отличились: к примеру, майанцы – известные вруны, ребята с северного Табитеуэа прославились благодаря поножовщине, онотоа – своей экономностью, а женщины с Абемамы – мастерством орального секса (я не шучу). Поэтому перспектива провести неделю, отдыхая и развлекаясь, да еще при этом узнать немного больше о культуре Кирибати была заманчивой. Однако, чтобы добраться до Бутарирари, надо было сесть на самолет «Эйр Кирибати». Мне удалось это сделать даже без помощи героина – это, несомненно, свидетельствует о моем стремлении увидеть остров, где отсутствие функционирующей канализации не повлияло на качество жизни.

Авиакомпания «Эйр Кирибати» была любимой темой обсуждения на Тараве, не считая темы расстройства кишечника, конечно.

Слышали, как у самолета «Эйр Кирибати» на полпути кончилось горючее и пилоту пришлось садиться на воду? А тот случай, когда отказал мотор? А помните, как пилот уснул во время полета? Или когда в аэропорту забыли включить маяк? А однажды пилот разрешил мне вести самолет!

Как ни печально, это были не просто байки. Никогда еще я не чувствовал себя так неуютно перед посадкой в самолет. Вдобавок ко всему сотруднику аэропорта (который был без обуви) не понравился мой вес. Его лицо, всего секунду назад изображавшее дружелюбное безразличие, вдруг нахмурилось. Я стоял на ржавых антикварных весах, исполняя предпосадочный ритуал, вселяющий тревогу во всех авиапутешественников, и наблюдал за тем, как складки на его лбу все углубляются, а глаза сосредоточенно прищуриваются, и слушал странное щелканье, которое он издавал языком.

– Ц-ц-ц… – покачал он головой, точно мой вес лично оскорбил его. А я, между прочим, не толстый.

Напротив, встав на весы, я был поражен тому, как сильно похудел – на целых двадцать пять фунтов! Причем абсолютно без каких-либо усилий со своей стороны. Когда я приехал на Тараву, то был в хорошей форме, поэтому речь шла не о потере «лишнего багажа». Нет, я реально стал тощим – а ведь когда-то гордился своим луженым желудком. Но рацион Таравы оказался лучшей диетой на свете: анкилостома, круглые черви, немного сальмонеллы, капелька дизентерии, приправить холерой по вкусу. Результат гарантирован, но только не для женщин. Сильвия не похудела ни на фунт, доказав тем самым, что в критических обстоятельствах женщины намного выносливее мужчин. В этом есть смысл. Жизнь на Кирибати – ходячее доказательство теории Дарвина в действии, а с точки зрения эволюции мужчины, в общем-то, довольно бесполезны, разве что в одном недолгом, но приятном деле. Поэтому пусть себе худеют, в то время как женщины, сделанные из более прочного материала, выживают. На скамейке для отжиманий слабый пол, может, и слабый, но матушка-природа – это не спортзал.

А увидев самолет, на котором нам предстояло лететь, я чуть было не сбросил еще пяток фунтов разом. Это был старый испанский пропеллерный самолет. Он зловеще накренился набок, распространяя вокруг себя ауру измождения. Сотрудник аэропорта прищелкивал языком и хмурился, взвешивая наши легкие, как перышко, рюкзачки. Я смотрел, как пилот взобрался на стремянку и потянул за крыло, пока оно не стало вровень с другим крылом. Потом я выкурил восемнадцать сигарет, и даже Сильвия стрельнула у меня одну. А ведь она не курит. Она же из Калифорнии.

Не хотелось устраивать скандал, однако, пока мы шли к самолету, я все же не преминул обратить внимание участников труппы на то, что моторы были присоединены к крыльям скотчем. Я не шучу. Им это показалось забавным, и тогда я понял, что ай-кирибати навсегда останутся для меня загадкой. Нам объяснили, что скотч нужен не для того, чтобы моторы держались, а для того, чтобы замаскировать те части самолета, что покрылись ржавчиной. Тогда я заметил, что практически по всему фюзеляжу то тут, то там налеплен скотч, и мне не стало легче.

Кабина летательного аппарата марки CASA напоминала салон старого, ветхого школьного автобуса – даже скамейки были такие же. Хотя в автобусе было бы куда просторнее и удобнее. Пока нас везли к трапу, я очень надеялся, что кто-нибудь успел отвести в сторону свиней, собак и детей, занимающих обычно взлетную полосу. Свиньи все-таки глупые животные, хоть и могут сделать посадку на Тараве уникальной и весьма интересной. Как только мы поднялись в воздух, в салон проник легкий ветерок, и все было бы ничего, если бы он производился кондиционером, но… видимо, скотча все-таки не хватило. Двое мужчин поумнее меня удобно устроились на куче чемоданов, кое-как побросанных в хвосте самолета. Мотор кашлял и плевался, самолет дрожал, а я завидовал алкогольному ступору своих соседей. Тихий океан внизу казался безмятежным, глубоким и невообразимо громадным, как голубая вселенная, тянущаяся в бесконечность. Лететь над такими бескрайними просторами на развалюхе вроде нашей казалось просто дерзостью. Когда при снижении на горизонте показался остров Макин – маленький атолл, который, по поверьям ай-кирибати, населен духами умерших, покинувших наш мир, я решил, что это плохой знак. (Правда, миссионеры оспаривают эту теорию.)

Посадка на каменистой полосе, расчищенной от кокосовых пальм, прошла в точности как я и ожидал. Стремно. Пассажирскую дверь заклинило, и нам пришлось вылезать через задний грузовой отсек. Вскоре мы почувствовали себя пришельцами с Марса. «Ай-матанги, ай-матанги!» – раздался хор детских голосков. Они замолкли, стоило мне оскалить зубы, а самые младшие даже попрятались в кусты. Дело в том, что родители на Кирибати вдалбливают детям, что нужно вести себя хорошо, иначе ай-матанг их съест. В результате все дети на Кирибати считают ай-матангов каннибалами. Я, разумеется, не стал их разубеждать. Литературному ремеслу, которым я якобы занимался (и все еще верил в это), не способствовали толпы детей, прилипших к окнам и завороженно наблюдающих за тем, как я пытаюсь родить на свет хоть слово. На Кирибати уединение было уделом злодеев.

В компании «Те Айитибверере» мы сели в «лендровер» Совета Острова, украшенный многочисленными вмятинами, царапинами и надписью «Щедрый дар народа КНР». Вел машину клерк из Совета Острова, который представился нам с английским акцентом как «кларк». Это еще раз напомнило мне о том, что мы находимся на территории Британского Содружества наций, где, как и в Британии, произношение имеет мало общего с написанием.

– А сколько всего машин на Бутарирари? – спросил его я.

Он долго раздумывал над ответом.

– Три, – наконец проговорил он.

– А сколько работает? – спросила Сильвия.

– Одна.

Мы ехали по единственной пустынной дороге острова, немощеной, ведущей в главную деревню. На Бутарирари две гостиницы. Нашей театральной труппе предстояло остановиться в государственной, но мы, достаточно осведомленные об особенностях всего государственного на Кирибати, выбрали частную – аккуратный цементный домик с тремя спальнями и загадочной гостиной. На одной из ее стен красовалась фреска, изображающая юную деву с обнаженной грудью, стоявшую на коленях перед гигантской банкой пива «Фостерс». Противоположную стену украшало светящееся в темноте распятие, над которым висел флаг протестантской церкви Кирибати. Видимо, мы наткнулись на авангардистское изображение двойственности человеческой природы, и я сделал заметку для себя – когда-нибудь воссоздать эту сцену и продать ее за кучу денег Чарлзу Саатчи, британскому коллекционеру, готовому платить любые деньги за то, что, по его мнению, является искусством. Труп коровы? Пустая комната? Назовите цену.

Солнце клонилось к закату, и даже сам воздух окрасился в розовые и голубые тона. Мы прогуливались по деревне. Близился час ужина, разжигали костры, и дым окутал деревню прозрачным туманом, рассеивая мягкий свет заката. Мы проходили мимо домов в традиционном стиле – платформ из кокосового дерева, приподнятых на сваях, с треугольными крышами из листьев пандана. Эти хижины, буа, стояли на территории, принадлежащей целой большой семье, где куры, свиньи и собаки дрались за объедки. Самые маленькие дети бегали голышом, а пожилые женщины с наступлением сумерек ходили с голой грудью, так было заведено. И мужчины, и женщины носили лава-лавы поверх футболок. Беззубый старик, уважаемый деревенский старейшина, тепло поприветствовал нас. На нем была футболка с надписью «Дерьмо случается» – особенно актуальный лозунг для Кирибати.

Голубая лагуна потемнела, сливаясь с небом, и крошечные островки над рифом стало не отличить от облаков, аккуратно отделенных горизонтом от своего отражения в воде. Мы наслаждались вечерними песнями и красотой умирающего заката, когда наткнулись на зловещее напоминание о Второй мировой. На маленьком пляже плещущиеся волны омывали остов японского гидросамолета, уничтоженного при нападении американцев в 1943 году. Тогда американцы освободили остров от японской оккупации, длившейся с декабря 1941 года. Мальчишки швыряли камни в ржавеющий скелет, как наверняка делали и их отцы до них. Чуть дальше был небольшой памятник погибшим японским солдатам в виде каменной плиты с изображением восходящего солнца.

Сумерки быстро превратились в ночь, и в безлунной темноте мы, спотыкаясь, повернули обратно к гостинице. Электричества на острове не было. С деревянных балок и тростниковых крыш свисали керосиновые фонари, отбрасывая тени в форме человеческих фигур и предметов, дрожащих на сияющем огненном фоне. Собаки очнулись от дневного ступора. Где-то рядом была драка, и мы услышали отрывистый лай, затем визг одного из псов и, наконец, лишь скулеж и тишину. На Бутарирари тоже ели собак, но, к сожалению, спрос не справлялся с предложением, поэтому, как и на Тараве, мы шли, сжимая в руках большие камни.

В гостинице нас встретила Эдма, тучная женщина, ответственная за приготовление еды. Она была очень заботлива и считала, что ай-матанги больше всего любят европейскую еду. На Кирибати это означало тушенку прямо из банки на ложе из риса. Мясной продукт «тушенка консервированная» считается на Кирибати великим деликатесом, поэтому Эдма наверняка осталась в недоумении, когда мы попросили ее кормить нас исключительно местными блюдами. Несомненно, она решила, что мы чудаки, раз хотим есть именно то, чего ай-кирибати стараются избегать, потому что питаются этим каждый день с рождения – рыбу и плоды хлебного дерева. Но нам было все равно. Ничто не могло заставить нас есть тушенку – мерзкое, отвратительное, тошнотворное блюдо.

Ночью мы поняли, почему немногочисленные бетонные здания на Бутарирари используются лишь как складские помещения и залы для дневных собраний. Глядя, как по стенам шныряют гекконы, обжираясь тучами насекомых, мы поняли, что здесь на окнах нет сеток. Стены из цементных блоков за день нагревались, спертый воздух был абсолютно неподвижен. По полу бегали крысы. Это тревожило Сильвию. На улице мы заприметили пустую хижину-буа, которая выглядела так заманчиво. Мы уже думали перебраться туда, но потом заметили, что у домашней собаки течка и примерно с десяток самцов всю ночь напролет рвут друг друга во дворе за счастье приблизиться к ней. Так что мы остались внутри, обливаясь потом, страдая от постоянных укусов кровососущих насекомых и ничуть не умиляясь соседству грызунов.

– Зато тараканов нет, – оптимистично заметил я. Сильвию нужно было приободрить.

К счастью, мы проводили на Бутарирари не только ночи. До начала выступлений в деревнях оставалось несколько дней, и мы самостоятельно объездили остров. Мы гуляли в основном на стороне лагуны, где природа создала столь пленительную картину тропического рая, что легко можно было понять, зачем моряки девятнадцатого века бросали свои корабли и оставались здесь. В отлив воды лагуны отступали, и пляж превращался в голые заброшенные пустоши. Вдали, как мираж, мерцал океан. Но в прилив, когда прозрачная лазурная вода бесшумными волнами омывала белоснежный пляж, на котором не было ни единого человеческого следа, пейзаж становился совсем другим, и мы смотрели в бесконечность. Вероятно, под действием легкого солнечного удара мне пришло в голову, что сама жизнь родилась из всех оттенков синего – водянисто-синего, бледно-голубого, темно-голубого – и полутонов, чьи переходы разделялись сперва барашками, каскадом накатывающими на далекий риф, а потом горизонтом. Можно часами не делать ничего, лишь плыть, как бревно, в воде теплой, словно тропический воздух, и временами поглядывать на одинокие мангры, вдруг появляющиеся из воды, и стену кокосовых пальм, склонившихся над берегом манящей тенью.

Разумеется, стоило нам убедить себя в том, что мы вернулись в Эдем, как нас тут же удостоила появления морская змея яркой полосатой окраски. Эта змейка прославилась тем, что является самым ядовитым существом в мире, поэтому ее соседство во время снор-клинга над старым рыбоходом было нам не слишком приятно. Как и многие, я считаю змей самим воплощением зла и был бы рад, если бы в ходе эволюции у каждой ползучей твари появился большой флаг – чтобы люди точно знали, куда идти не надо. Видимо, я так и не оправился после своего опыта работы ландшафтным дизайнером, когда во дворе у одной пары стал свидетелем эпического столкновения разъяренной медноголовой змеи и смертельно опасной газонокосилки. С тех пор я побаиваюсь всего, что ползает. Правда, морская змея не ползала. Она даже не плыла, а просто качалась на теплых волнах, спокойно давала течению себя нести. Тут я вспомнил, что для того, чтобы это самое сонное в мире существо тебя укусило, нужно повести себя как настоящий идиот. Я слышал лишь о двух случаях укуса морской змеи: первая жертва сунула палец змее в глотку, а вторая инициировала прерванный половой акт между двумя влюбленными морскими змеями. Не думаю, что человечество сильно пострадало, лишившись двух своих столь ценных представителей. Даже Сильвия заявила, что змея «симпатичная» (видимо, с ней точно случился солнечный удар). А потом начала разговаривать с птицами. «Фью, фью!» – пропела она. Да, пляж на Бутарирари располагает к подобным вещам.

Главный плюс Бутарирари заключался в том, что численность населения на атолле составляла всего три тысячи человек, в связи с чем на нем царила почти идеальная чистота. Риф был живой, а запахи, доносившиеся с него в отлив, были отнюдь не мерзкой вонью разлагающихся трупов, мусора и дерьма, отравлявшими наше существование на Тараве. Однажды утром мы вышли из гостиницы и пошли в сторону океана, искать пляж, где лишь хороший снорклинг нарушал бы роскошное многочасовое безделье. Мы двинулись в сторону Укианганг, деревни на западной оконечности Бутарирари. Дорога тянулась от лагуны к центру атолла, куда не добирались ветра. Часам к десяти жар солнца стал беспощадным. Проходя мимо хижин с этой стороны дороги, мы видели местных жителей, дремавших в тени. Они ждали, пока жара спадет, чтобы выйти из дома. Иногда слышались детские голоса, оповещавшие всех о том, что мимо прошли ай-матанги. Но в остальном нас окружала полная тишина.

Я понял, почему ай-кирибати считают жителей Бутарирари ленивыми. Относительно частые дожди сделали жизнь на острове довольно беспечной. В отличие от центральных и южных Гилбертовых островов, где осадков почти не бывает, зато засуха царит постоянно, Бутарирари может похвастаться настоящим сезоном дождей. Поэтому выживание здесь требует гораздо меньших усилий. На большинстве других атоллов, где окружающая среда – одна из самых жестоких в мире, растет лишь кокос. Но на Бутарирари мы проходили мимо деревьев, отяжелевших от плодов хлебного дерева, пандана, бананов и папайи. Были здесь и маленькие огороды. Фруктов росло так много, что они даже валялись на земле – на любом другом острове Кирибати такое расточительство посчитали бы немыслимым. Лагуна и океан кишели рыбой. Термин «благоприятные для выживания условия», используемый международными гуманитарными организациями, всегда казался мне оксюмороном, но применительно к Бутарирари, где деньги значили мало, он действительно был уместен.

Поравнявшись с полями таро на выходе из Укианганга, мы свернули с основной дороги и ступили на узкую лесную тропку, ведущую на полуостров, мыс которого смотрел на север. Территория казалась необитаемой, и мы бросили камни – защиту от собак. Небольшая прогулка в зарослях – и мы вышли к океану, который, казалось, был полон решимости доказать атоллу свое старшинство. Волны с грохотом разбивались о риф, а их непрерывный рев прорезал стрекочущий звук, похожий на близкую молнию или артиллерийский огонь. Риф тянулся всего футов на пятнадцать, после чего обрывался в глубину. Волны, высокие и мощные, как в океане, разбивались и неслись к скалистому берегу в хаосе белой пены. За самой границей рифа на волнах колыхались традиционные каноэ с рыбаками, вышедшими за добычей пропитания на ужин.

Мы искали небольшой залив или бухту, откуда, скорее всего, и отплывали каноэ, надеясь найти спокойное место, где можно было бы понырять с маской. Мы чуть не сломали ноги, пробираясь меж узких расселин и скользких валунов, но наконец вышли к небольшой бухте с золотистым пляжем, где под тростниковыми навесами стояло с дюжину лодок. Окунувшись в бирюзовую воду, мы ныряли среди кораллов и рыбок ослепительных цветов. Прилив немало досаждал, заливая трубки и относя нас близко к опасным валунам, возникающим в самых неподходящих местах. Мы повернули к берегу, но вдруг оказались в самом центре стаи дельфинов. Их было около двадцати, и они словно решили устроить нам самый прекрасный спектакль, весело подпрыгивая в воздух, кружась и переворачиваясь, а затем снова падая в море. Танцуя вокруг, они, казалось, были так же счастливы видеть нас, как мы их, что конечно же не могло быть правдой.

«Те Айитибверере», театральная труппа, с которой мы путешествовали, для ай-кирибати была все равно что звезды Голливуда. Да, денег у них не было, и в шикарных особняках они не жили, их не преследовали папарацци и охотники за автографами, а о ботоксе и персональных тренерах они даже и не слышали, но в мире развлечений Кирибати они были лучшими. На Бутарирари им предстояло выступить в каждой из деревень. В составе труппы было пять женщин и один мужчина – его мы прозвали Лотарио, так как он был женат на одной из актрис, но крутил шашни с другой, что добавляло огонька представлениям. Актеры жили в соседней гостинице – государственной. Это была коробка из шлакобетона, весьма напоминавшая курятник. Там не было кроватей, водопровода и генератора, зато крысы водились в еще большем изобилии, чем у нас. Однако было у этой гостиницы одно преимущество: она стояла на отвесной скале с видом на лагуну. На Бутарирари часы от заката до рассвета проходят медленно и тихо, если, конечно, вы не путешествуете с женой и любовницей одновременно. Поэтому по вечерам мы обычно развлекались вместе с труппой. На закате мы чистили рыбу и пускали по кругу бутылку из-под соевого соуса, до краев наполненную тодди. Ай-кирибати играли на гитаре и пели под белым светом растущей луны и миллиона звезд. Нет ничего ярче лунного света на экваториальном атолле.

– Так, – сказала Тавита, допев чудесную песню и повернувшись ко мне и Сильвии, – теперь ваша очередь. Спойте что-нибудь.

Этого момента я боялся больше всего. На Кирибати нас часто просили что-нибудь спеть. Сами ай-кирибати ничуть не стесняются петь, потому что голоса у них, как у ангелов. Но когда я запеваю, маленькие дети начинают плакать, собаки – скулить, а крысы бегут к воде с намерением утопиться. Сильвия, девушка необыкновенной красоты и интеллекта, не знающего себе равных, свет моего существования, поет, как бешеная корова. А когда мы поем вместе, целые деревни разбегаются по кустам. Я попытался втолковать это Тавите, но та и слушать не желала.

– Спойте, пожалуйста. Не стесняйтесь.

И мы спели. Мы затянули «Человек с тамбурином» Боба Дилана и спели эту песню в точности как Боб – хриплым, гнусавым голосом, местами фальшиво. «Эй, человек с тамбурином, спой-ка мне песню. Я спать не хочу и не спешу никуда».

Не успели мы допеть, как труппа в полном составе утопилась в лагуне. Нет, конечно, я шучу. Они захлебнулись слезами вперемежку с хохотом. Все началось со скромного «хи-хи», превратившегося в «ха-ха», и вскоре уже вся компания истерически билась в конвульсиях.

– Хватит! – взмолилась Тавита. – Это было ужасно.

– Да, – ответил я, – мы же предупреждали.

– Никогда больше не пойте, – сказала она.

– Да, так лучше для всех.

Днем ребята из «Те Айитибверере» учили нас тонкостям поведения в манеабе – заведении, одновременно исполняющем функции городского зала собраний, общественного центра, церкви, бесплатной ночлежки и сената, только с большим достоинством. Манеаба, как правило, строится из кокосовой древесины, тростника и веревки из кокосового волокна, может быть длиной до ста футов и высотой около шестидесяти. Здесь происходят все значительные события. Кирибати – очень консервативное государство, и соблюдать этикет в манеабе просто необходимо. Будучи ай-матангом, привычным к культуре, где больше нет места формальностям и традиции, я прислушался к тому, что мне говорили. Есть определенные правила посещения манеабы, объяснила Тавита. К примеру, женщинам ни при каких обстоятельствах нельзя обнажать бедра. Грудь – пожалуйста. Но бедра – никогда. У входа в манеабу снимают обувь. Считается дурным тоном сидеть на полу, вытянув ноги перед собой и направляя черные пятки на соседа напротив. Лучше всего сидеть скрестив ноги, но, поскольку в манеабу приходят минимум на пару часов, очень скоро люди начинают потягиваться, менять положение и украдкой вытягивать то одну, то другую ногу. В манеабе всегда снимают шляпы, а на некоторых островах принято снимать головные уборы, даже когда просто проходишь мимо манеабы. Если едешь на велосипеде, нужно слезть и пройти мимо манеабы пешком.

– Еще, – продолжала Тавита, – как это называется, когда пускаешь вонючку из зада?

– Пукать, – ответил я.

– Да. Нельзя пукать в манеабе.

Мы усвоили правила и перед входом в манеабу в деревне Кума отрепетировали наши речи. Нам надо было рассказать ай-кирибати, кто мы такие, и мы хотели сделать все как полагается. Поскольку ай-кирибати не похож ни на один язык из тех, которыми мы владеем, выучить его можно было лишь одним способом: зубрежкой, что предоставляло учителям немало шансов подшутить над учениками. Коллеги Сильвии с удовольствием припоминают случай, когда ее предшественница, особенно мрачная тетка, попросила помочь ей с приветственной речью, обращенной к министру окружающей среды. Вместо любезностей ай-кирибати научили ее фразе: «Покажите мне свой член». Министр и все вокруг рассмеялись, и та, вдохновившись, продолжила еще более неприличным высказыванием: «Мне кажется, он очень большой». Уважаю ай-кирибати за их чувство юмора. Непристойные шутки – то, что надо.

Мы сели в углу манеабы, предназначенном для гостей, и женщина поднесла нам свежие кокосы. Помимо того что они освежающие и питательные, их сок невозможно пить, не прихлебывая очень громко. Вскоре в манеабе собралась вся деревня, унимане поприветствовал нас и попросил представиться. Согласно традиции, необходимо назвать свое имя, имя отца и его родной остров. Я встал и на ай-кирибати проговорил:

– Здравствуйте. Я Маартен, сын Германа из Голландии.

– Ай-яй, ай-яй, – хором ответили собравшиеся. – Приветствуем тебя, Маартен, сын Германа из Голландии.

Мне понравилось, как это звучит. Маартен, сын Германа из Голландии – ну прямо средневековый рыцарь! Не так впечатляюще, как Влад Закалыватель[39], но все равно очень грозно. Маартен, сын Германа из Голландии!

Затем настал черед Сильвии.

– Добрый день. Я Сильвия, дочь Джо из Калифорнии.

– Ай-яй, ай-яй! Добро пожаловать, Сильвия, дочь Джо из Калифорнии.

– Знаешь, дорогая, – заметил я, – вообще-то, Калифорния – это часть США.

– Это пока, – ответила она.

Затем по очереди представились актеры. Теперь, когда все познакомились друг с другом, можно было начинать пьесу. Кому-то может показаться, что детский понос и респираторные инфекции – не слишком подходящие для театра темы, но у «Те Айитибверере» просто блестяще получилось их обыграть. Отчасти потому, что диарея и инфекции – действительно насущные проблемы на Кирибати, а отчасти потому, что песни и сказки до сих пор являются здесь основным способом передачи знаний. Писателей на Кирибати нет. Хотя люди на Кирибати, в целом, грамотные, читать тут нечего, кроме церковной литературы, и все знания об островах передаются устно. Отсюда и пьесы о поносе. В Нью-Йорке театр исследует тему внутренней опустошенности современных американцев. На Кирибати – искусство восстановления влагосодержания в организме. Во время представления зрители громко смеялись и многозначительно кивали. Сильвия осталась очень довольна. Одно дело – сидеть в кондиционированном офисе в Вашингтоне, изучая тысячи страниц пафосной белиберды – «распространение знаний посредством Интернета», – и совсем другое – быть в деревне на краю света и смотреть, как люди получают информацию, которая им действительно нужна, эффективным и низкотехнологичным способом. Будь то гуманитарная программа Мирового банка, миллионы долларов были бы потрачены на консультантов и перелеты первым классом, а кульминацией всего этого стал бы отчет, написанный четыре года спустя, с рекомендацией построить дамбу.

Пока актеры и старейшины по очереди произносили заключительные речи, в центр манеабы вынесли обед, который простоял там довольно долго. Вокруг еды роились огромные мухи. Несколько женщин лениво махали руками над пластиковыми тарелками, которые в остальном мире считались бы одноразовыми, но здесь будут использоваться до конца времен. Речи не прекращались. Сильвию поблагодарили за двадцатидолларовый взнос на еду. Потом запели проникновенные песни. На головы нам надели венки и короны из цветов. Шеи посыпали тальком. Подмышками побрызгали деодорантом. И лишь тогда мы смогли наконец приступить к еде. Хотя нет… еще одна, последняя, речь. Старейшина, тихий старичок с круглым, как луна, лицом, объяснил, что нас ожидали лишь завтра (оказалось, на Бутарирари только один телефон), поэтому жители Кумы просят извинения за скудность обеда. Ничего страшного, ответили мы. Наверняка обед очень вкусный.

Оказалось, нет. Вы никогда не задумывались о том, какой вкус у угря размером с питона? Нет? Что ж, могу заверить: это самый отвратительный вид кормежки, когда-либо лежавший на человеческой тарелке. Это скользкий вареный рыбий жир, который мы глотали лишь потому, что по традиции вся деревня наблюдала, как мы поглощаем обед. Наверняка они бы обиделись, если бы рвотный рефлекс сделал свое дело. В течение десяти долгих минут деревенские молча наблюдали, как мы едим. Несколько мужчин при этом брились. Они брились мачете. С ай-кирибати шуточки плохи. Канг-канг, очень канг-канг, пролепетали мы, в то время как еще двадцать мух облепили куски угря, которые мы держали в руках. Наконец старейшины, мужчины, дети и женщины деревни – в таком порядке – тоже приняли участие в пиршестве, и, поскольку внимание от нас немного отвлеклось, я стал втихомолку подсовывать содержимое тарелки бездомным собакам, дежурившим в манеабе.

А потом начались танцы. Любовь ай-кирибати к танцам невозможно описать, как мы уже убедились во время министерского Конкурса Песни и Танца. Причем самое сильное возбуждение у ай-кирибати почему-то вызывает те твист (твист). В какое бы время дня и ночи ни собирались люди в манеабе, настает момент, когда включают деревенский генератор, питающий японский бумбокс, и старые традиции удивительно быстро уступают место пульсирующему биту уличной дискотеки. Причем главная цель этих танцев – не культивировать сексуальное напряжение, а создавать атмосферу бесстыдного дурачества. Считается верхом дурного тона отказаться танцевать те твист, и, поскольку мы были самыми экзотическими гостями, нас часто приглашали танцевать: Сильвию – симпатичные молодые люди, а меня – местные тетушки. Под звуки тихоокеанской попсы и вездесущей «Макарены» мы кружились, выстраивались в цепочки, ударяли друг друга попами и вертели ногами. Мы танцевали, а кто-то заботливо продолжал присыпать нам шеи тальком и брызгать в подмышки деодорантом. Тетушка, с которой я танцевал, подзадоривала меня плясать все глупее и глупее, и вот я начал серию движений, напоминающих цыпленка, обнаружившего, что лишился головы. Тут женщины со всего зала вдруг бросились на меня, как футбольные защитники, и стали яростно душить в объятиях. Они были сильные. Я, конечно, заметно похудел, но все еще был довольно крупным парнем, однако меня швыряли из стороны в сторону, как тряпичную куклу. Позднее, у манеабы, члены нашей труппы рассказали Сильвии, что это был довольно рискованный, хоть и распространенный способ выражать свою симпатию у женщин Кирибати.

– Надо было их побить, – добавила Тавита. – Некоторые женщины носы бы пооткусывали, если бы на их мужей так набросились. Подраться точно стоило.

– Шутишь? – фыркнула Сильвия. – Ты видела, как они его мутузили? Не стану я вмешиваться. Пусть делают что хотят.

На Бутарирари нам казалось, что мы действительно достигли края света – того самого места, где корабли, переплывая горизонт, падали в никуда. Такие иллюзии возникали, стоило лишь уставиться в голубую бездну и вспомнить о том, что за твоей спиной – только тоненькая ленточка суши, отделяющая океан от лагуны. Когда мы катались по атоллу на взятых напрокат велосипедах (у одного цепь болталась, у другого не работали тормоза, но все это было неважно на атолле, где не было ни одного холма), глядя, как мужчины рыбачат, женщины работают в огороде, а дети играют или смущенно разглядывают нас с высоты деревьев, нам иногда казалось, что жизнь существует только на Бутарирари, а остальной мир с его континентами и большими городами – это просто далекая мечта. Но влияние этого мира не миновало и Бутарирари. Когда в 1889 году сюда приезжал Роберт Льюис Стивенсон, остров представлял собой королевство, терзаемое междоусобицами, где правили головорезы-торговцы и обезумевшие миссионеры, пьянство и оружие. Вскоре и его настигла вечная беда ай-матанга на острове. «Мне кажется, если я сейчас увижу тарелку вареной репы, то расплачусь, – говорится в одном из его писем. – Я научился радоваться акульему мясу, когда оно иногда разнообразит наш рацион, но что такое горы, лук, ирландский картофель или бифштекс, давно уже забыл. Они стали лишь прекрасными мечтами». Где еще, как не на Кирибати, лишения являются приметой любой эпохи?

Наиболее глубокое проникновение внешнего мира в современное время случилось с началом Второй мировой. Вскоре после нападения на Пёрл-Харбор в 1941 году японцы разместили войска на Бутарирари. Бутарирари и Тарава были частью оборонной периферии японцев во время боев в Восточной и Юго-Восточной Азии. В 1943 году морские пехотинцы США разбили японцев в битве, получившей название сражения при Макине.

После войны вернулись миссионеры, и на Бутарирари снова воцарилось британское колониальное правление. Однако в отличие от других островов на Кирибати, где американцы и все американское не нашли отклика, на Бутарирари Америку любят. Наш приезд случайно совпал с годовщиной битвы при Макине. Празднования проводились в деревне Укианганг, и в назначенное утро мы прошагали две мили от гостиницы до деревни, решив понаблюдать за праздником. Явились как раз вовремя к началу соревнований марширующих отрядов. Между зданием школы и большой манеабой в Укианганге есть место, более-менее напоминающее площадь. Там несколько десятков детишек маршировали шеренгами: левой-правой, левой-правой. Они ходили по кругу на фоне пухленького и добродушного солдата, приветствующего островитян, вылезающих из своих хижин, мимо сотен восторженных зрителей, которые покатывались со смеху, когда командующий парадом отдавал приказы («хуааа-эх, хуааа-ух») с монтипайтоновским энтузиазмом. Все были в футболках, так или иначе отдававших дань Соединенным Штатам. «Безумные монстры-грузовики», – было написано на одной. «Мои предки ездили в Рино, и все, что мне досталось, – эта футболка», – говорилось на другой. Мистер «Дерьмо случается» тоже был здесь. В который раз я поразился тому, какой путь проделывает одежда по миру. Сколько историй могли бы рассказать эти футболки! К нам подошел старик в старой футболке с эмблемой морских пехотинцев США и, ничуть не фальшивя, исполнил «Боевой гимн республики». Он спел его с начала до конца, от Триполи до Монтесумы. Кроме этой песни, он не знал ни слова по-английски.

Когда ударила полуденная жара, празднования переместились в тень деревенской манеабы. Там нас ждали в основном традиционные танцы. Глядя, как порхают, раскачиваются и виляют бедрами танцовщицы, я еще раз поразился красоте местных девушек и подумал: какими же они станут, когда вырастут? А потом посмотрел на женщин постарше и задумался о том, что же происходит с ай-кирибати в возрасте между шестнадцатью и двадцатью годами, ведь лишь единицы из них становятся красавицами. И тут я понял, что за последние несколько месяцев моя красота тоже пострадала. Потом в центр манеабы вышла группа мальчишек, и вид у них был недобрый. Мешковатые шорты, банданы. Они угрожающе оглядывали собравшихся. Кто-то включил бумбокс, и по манеабе деревни Укианганг на острове Бутарирари, одном из Гилбертовых островов, разнеслись звуки «Ванилла Айс». Айс, айс, бейби. Мальчишки в точности повторяли фирменные прыжки Ваниллы и втягивали голову в плечи так же, как и он. Я бросил взгляд на унимане. Это были старики, которые знали свою генеалогию на пятьсот лет назад, умели читать по воде и небу, строить огромные манеабы без единого гвоздя – одним словом, те, кто знал, как выжить на экваториальном атолле на краю света. Что они думали об этом внезапном вторжении, о самой ужасной песне, когда-либо записанной человечеством – хуже, чем записи Йоко Оно, – песне, которая, осмелюсь сказать, символизирует все зло и банальность западной цивилизации? Увы, с прискорбием сообщаю, что унимане пришли от нее в восторг. Они заулыбались и стали кивать в такт музыке, с удовольствием глядя, как их внуки скачут по манеабе, похожие на сутенеров-недоростков.

Сейчас же прекратите это безумие, хотелось крикнуть мне. Поверьте, это для вашего же блага! Но я придержал язык и про себя помолился, чтобы эти семена не пустили ростки.

Наша поездка на Бутарирари должна была продлиться неделю, но, как мы и боялись, затянулась на неопределенный срок. По единственному на острове радиоприемнику объявили, что «Эйр Кирибати» прекратила еженедельные рейсы между Таравой и Бутарирари. Никто не знал, когда авиасообщение возобновится, а самое главное, почему рейс отменили. На Кирибати иногда проходят месяцы, прежде чем самолет возвращается. И вот мы стали ждать, медленно впадая в уныние.

Быть забытым на острове – в этом нет ничего романтичного. Ты просто торчишь там, потому что у тебя нет выбора. Тут-то и всплывает вся твоя западная нетерпеливость – то, от чего, как нам казалось, мы давно избавились. Нас вдруг начала глубоко раздражать некомпетентность третьего мира. Мы жаловались на безразличие и некомпетентность: две основные черты всех правительственных служащих. Сильвия волновалась о сроках и потерянном рабочем времени, я. я не волновался. Тем не менее мы дулись, как обиженные дети, и отказывались выходить из гостиницы, целыми днями читая книжки.

Шли дни, и остров начал казаться неподвижным и застывшим во времени. Здесь ничего никогда не менялось, кроме нашего восприятия, в котором Бутарирари с его ленью и апатией перестал быть идиллическим раем наших снов. Улыбки и взгляды местных больше не казались очаровательными и приветливыми. Мы знали, что наше присутствие вызывает любопытство, и начали чувствовать себя цирковыми уродцами, брошенными в толпу для ее развлечения. Когда мы сидели на крыльце гостиницы с книжками, вокруг нас собирались десятки людей и просто смотрели, как мы читаем. Наши улыбки застыли, как у пластиковых масок. Мы не замечали красот острова. Деревья словно смеялись над нами, глядя свысока, океан стал барьером, отделяющим нас от обычной жизни. Мы временно утратили фатализм и способность смеяться над абсурдным.

Наконец через пять дней, самолет прилетел. Он возник из туч в день, когда ураганные ветра клонили к земле кокосовые пальмы, росшие по обеим сторонам так называемой взлетной полосы (очень громко сказано), а дожди обрушились на землю с яростью автоматной очереди. Сотрудник «Эйр Кирибати», которого за день до этого мы видели валяющимся посреди дороги (он явно недооценил, а может, наоборот, точно рассчитал количество тодди, необходимое для входа в состояние полной невменяемости), проводил предпосадочное взвешивание с тупой жадностью, пуская на борт весь лишний багаж и прикарманивая штрафы, которыми вечером, несомненно, предстояло оплатить очередную порцию самогона. Единственная женщина-пилот на Кирибати (хорошо это или плохо, я так и не понял) подвела черту, услышав, как самолет задребезжал, когда на борт погрузили мотоцикл. Когда двери наконец закрылись, воздух наполнился ароматами горячих тел, спелых бананов и сырой рыбы. Вскоре трещины и дырки в корпусе самолета впустили прохладный, освежающий ветерок. Это был худший полет в моей жизни, и я знаю лишь одну причину, почему не поддался панике и тошноте. Мы летели домой.

Глава 18

В которой Автор вспоминает битву на Тараве, ныне забытую в Америке, потому что Америка – Страна Настоящего, а иногда и Будущего, но ни в коем случае не Прошлого. Она не любит предаваться размышлениям о погибших солдатах, что на Тараве просто немыслимо.

Мне часто приходится слышать, что американцы не знают своей истории. Спросите у любого студента колледжа, кто такой Джимми Картер, и вы, скорее всего, услышите, что это генерал Гражданской войны, случившейся в 1492 году, когда американцы сбросили чай в Тонкинский залив. Это послужило началом Первой мировой войны, закончившейся вторжением в Гренаду и изобретением хлопкового пресса. Вообще-то, такой ответ меня даже бы впечатлил, потому что, скорее всего, рядовой студент колледжа сказал бы просто: да какая разница?

В любом другом уголке планеты люди гораздо лучше знают американскую историю. К примеру, знают, в каком году ЦРУ свергло американское правительство. Однако в США на историю обычно как-то не обращают внимания. Она забыта и похоронена в учебниках столь скучных, будто их писали эксперты по политкорректности, чьей единственной задачей было никого не обидеть. История искоренена не только в учебниках. Люди жили на североамериканском континенте еще десять тысяч лет назад, а европейцы бродили по нему с пятнадцатого века. Вместе с тем, за исключением разве что Бостона – второго такого места даже вспомнить не могу, – попробуйте-ка найти в Америке хоть одно здание старше ста лет. В Европе в каждом городе обязательно есть мемориал в честь местных жителей, погибших в Первой или Второй мировой войне. В Америке в каждом городе есть «Уол-март». Лишь на Великих равнинах можно обнаружить говорящие «останки» жизней прожитых и потерянных: брошенные дома, скрипящие забытыми историями, – и единственная причина, почему их до сих пор не снесли, кроется в том, что местный пейзаж столь сер и гол, что никто не хочет там строиться. Не хочу обидеть хороших людей из Северной Дакоты, но мне трудно понять, почему они все оттуда еще не уехали.

Даже места исторических событий, к примеру битв времен Гражданской войны, чей исход изменил течение истории, в Америке прибрали, позолотили и покрыли лаком, и в результате приехавшие туда не видят ничего. Взять Манассас: в Манассасе я увидел свежескошенное поле, очаровательный деревенский домик, живописную каменную стену – одним словом, прекрасное место для пикника. Чего я не увидел, так это последствий битвы, унесшей жизни тысяч людей. Там было слишком чистенько.

Со всем этим сильно контрастирует Тарава, не блистающая чистотой. Обычно меня это напрягало. Нет зрелища более унылого, чем плавающая в изумрудной лагуне полоса никому не нужного мусора – машины, покрышки, пивные банки, нефтяные бочки и так далее. Однако обломки западного мира девать было некуда. На континенте о существовании сломанной машины очень скоро забывают, так как ее увозят туда, где ее больше никто никогда не увидит. На Тараве не исчезает ничего. Если природа неспособна что-то разрушить, это остается на острове навсегда, обычно там, где его и бросили. Так что артефакты битвы на Тараве, одного из самых кровавых сражений времен Второй мировой войны, и поныне там.

Японский адмирал, ответственный за оборону Таравы, однажды сказал, что уйти с острова его войска заставит лишь миллион солдат и тысяча лет боев. Второй морской дивизии на это понадобилось три дня. Битва на Тараве состоялась на острове Бетио, площадь которого меньше одной квадратной мили. 21 ноября 1943 года морские пехотинцы приблизились к Бетио в свете утреннего солнца. Они неверно рассчитали время прилива, и их суда не смогли перейти риф, поэтому последние пятьсот ярдов пришлось пройти вброд, под палящим солнцем. В результате этого во время первой волны сражения полегло семьдесят процентов солдат. На Бетио в то время находились 4300 японских военнослужащих и несколько сотен корейских рабочих. За три дня были убиты все, за исключением семнадцати человек – те получили серьезные ранения и не нашли в себе сил покончить с собой. Морские пехотинцы лишились 1113 человек. На Тараве до сих пор находят трупы, когда роют новые колодцы. Есть и невзорвавшиеся бомбы. Их находят постоянно. Тогда из порта привозят грузовые контейнеры и обкладывают ими бомбу, чтобы взрывная волна пошла вверх. И – бум!

«Останки» сражения на Тараве ныне превратились в заброшенные элементы островного и океанского ландшафта, лишенные торжественного пафоса, обычно окружающего руины военных действий. На зенитных установках сушат белье. Орудийная башня небольшого танка валяется, как мусор, на поле, где пасутся свиньи и куры. Бункеры используют в качестве помойки и туалета. Артиллерийские орудия японцев так и стоят, обложенные мешками с песком и превратившиеся в окаменелости, а в их тени дети играют в волейбол. На рифе военные артефакты представляют немалую опасность для судов. Риф с океанской стороны завален ежами, амуницией, останками японского истребителя «Зеро» и американского Б-29. Каждый из этих предметов показывает место, где кто-то погиб, кого-то убили, а отсутствие уважения к военным артефактам не дает даже возможности притворяться, что может быть иначе.

Одна картина сражения на Тараве навсегда отпечатывается перед глазами у любого: фотография сотен мертвых пехотинцев, раскачивающихся на волнах Красного пляжа II. На Красном пляже II я часто катался на сёрфере. Всего в двадцати ярдах от берега там лежит ржавый танк-амфибия. У края рифа виднеются бурые ребра корабля, давно севшего на мель. Это то самое место, где японские снайперы снимали морских пехотинцев, которые шли вброд или плыли к берегу, не сулившему ничего хорошего. Чуть дальше моя доска проплывала над крыльями и фюзеляжем затонувшего истребителя Б-29. У входа в залив ждали ржавые скелеты нескольких десантных машин. А рядом с пляжем стоял танк «Шерман», на башне которого играли дети.

Эта битва является неотъемлемой частью повседневной жизни на острове. Я часто приезжал на Бетио, поддавшись слухам о том, что в тот или иной магазин завезли свежие фрукты, и вдруг натыкался на зенитную установку, цементный бункер или танковую башню и думал: ах да, ведь здесь когда-то убили 5500 человек. Через некоторое время понимание того, что на Тараве творилось невообразимое насилие и об этом нужно помнить, становится частью тебя. Меня очень тревожило, что никто из моих знакомых американцев никогда не слышал о битве на Тараве, кроме одного человека, который был морским пехотинцем. Может, это так затронуло меня потому, что я был в Боснии. Когда видишь, как парк превращается в кладбище, понимаешь, что военные битвы нужно помнить.

В честь сражения на Тараве установлено несколько мемориалов. В 1960-е годы строительные батальоны морской пехоты США начали строительство насыпи, связывающей Бетио с Таравой. Это было сделано в память о битве на Тараве, но дамбу так и не достроили. Началась другая война, и солдат послали во Вьетнам. Проект подхватили японцы, и теперь дамба называется Японской. На Бетио есть еще два памятника. Первый – синтоистский алтарь, установленный в честь японских и корейских солдат. Раз в месяц рабочий-японец из порта чистит его, протирает, убирает мусор и выдирает сорняки. Алтарь всегда поддерживается в безупречном порядке. Второй мемориал стоит перед зданием городского совета в Бетио. Это временная капсула в форме обелиска. Тут уже сорняки никто не выдергивает. Рядом стоит флагшток без флага. На капсуле написано:

Иди за мной

Вторая морская дивизия

Морская пехота США

Битва на Тараве

20 ноября 1943 года

Нашим братьям пехотинцам, которые отдали все.

Мир свободен благодаря вам!

Да упокоятся ваши души.

1113 убитых

2290 раненых

Тихоокеанская передовая всемирной победы во Второй мировой войне.

Semper Fideli[40]

И на обратной стороне:

Памятник морякам, пилотам, священникам, врачам и армейским санитарам

30 убитых

59 раненых

Капсула заложена 20 ноября 1987 года,

Военная база Камп-Лежен, Северная Каролина, США.

Следует вскрыть 20 ноября 2143 года.

От нашего мира – вашему.

Свобода превыше всего!

В детстве по соседству с Сильвией жил ветеран битвы на Тараве. Тогда она этого не знала. Он умер вскоре после того, как она уехала учиться в колледж. Лишь когда ее родители рассказали его вдове, что их дочь теперь живет на Тараве, Сильвия узнала, что все эти годы жила рядом с выжившим в сражении. Ни кто об этом не знал. Бывший морской пехотинец ни разу не говорил об этом. Его вдова рассказала, что все годы, которые они прожили в браке, он часто просыпался ночью и в ужасе кричал, преследуемый памятью о пережитом. Но вслух никогда не вспоминал о том, что случилось. Даже ветераны битвы не хотят о ней вспоминать. От нее остались лишь руины, медленно ржавеющие на рифе экваториального атолла в Тихом океане, недалеко от Японской дамбы.

Глава 19

В которой до Автора доходят слухи о Сенсационных Происшествиях в Вашингтоне, в результате чего он начинает сожалеть о своей Нынешней Ситуации и Местонахождении и желает лишь одного: чтобы у него был доступ к Таблоидным Газетам, Телевидению или Интернету. Однако все это ему недоступно.

Ситуация с чтивом достигла критической отметки. Я прочел все книги, которые мы с собой взяли. А также все книги Майка. И все, оставленные бывшими директорами Фонда народов. Я прочел биографию, посвященную последним дням семьи Романовых. Прочел «Дюну»[41]. Потом перечитал ее. Люблю книги не слишком серьезные, но и не слишком тупые – вроде «Дюны».

Но даже я не готов перечитывать книги энное количество раз. Готов поспорить, что являюсь единственным человеком, живущим на территории Тихо-океанского региона, кто перечитал «Кони, кони»[42] трижды – возможно, именно поэтому в моей собственной прозе появились предложения на четыре страницы, описывающие печальное, но неизбежное падение осеннего листа. Но куда больше книжного дефицита меня волновало полное отсутствие журналов и газет. В Вашингтоне новости были для меня наркотиком. По воскресеньям я начинал чувствовать себя человеком, лишь пролистав примерно двадцать килограммов газет. Я читал даже «Парад»[43]. Каждый мой будний день начинался с «Вашингтон пост», за ним следовали «Нью-Йорк таймс» и «Файнэншл таймс» – мне нравилось, как они освещают ситуацию в Словении. В результате я знал обо всем, от дебатов по поводу здравоохранения до губернаторских выборов в Западной Виргинии и последних событиях в Мали.

Увы, на Тараве я жил в блаженном неведении, которого западная цивилизация не знала со времен изобретения папируса. Нередко я подходил к другим ай-матангам с таким разговором:

– Меняю свой «Научный вестник американца» от декабря 1978 года – там написано про компьютеры – на твой мартовский «Ньюсвик» 1986-го! Хочется освежить в памяти Иран-контрас[44].

Каждый день ровно в двенадцать я прилежно настраивал свой приемник на волну «Радио Кирибати», где передавали сводку англоязычных новостей. Я очень полюбил мелодию заставки – тему из «Хорошего, плохого, злого», – однако сами новости представляли собой убедительный аргумент в защиту необходимости свободных, независимых СМИ. Цензурируемая правительством программа неизбежно начиналась с заявления наподобие этого: «Недавние проблемы с электричеством вызвали небывалый рост продаж керосиновых ламп». Дальше шли новости «Радио Австралия»: «Сегодня в Вагга-Вагга…»

Мало толку было и от газеты, выходившей дважды в месяц. В газете был раздел международных новостей, где правительство печатало то, что, по его мнению, являлось главными международными новостями на сегодняшний день. Типичный заголовок: «Драгоценный камень хранит память о принцессе Диане». Ай-кирибати могли даже не подозревать о том, что «холодная война» закончилась, не знать о том, что такое холод, зато были прекрасно осведомлены обо всем, связанном с принцессой Дианой. Мне же было плевать на принцессу Диану. Она умерла. До свидания. Но правительству никак не хотелось с ней распрощаться, и каждую неделю мы продолжали узнавать очередные никому не нужные подробности о ее жизни и деяниях.

Наконец я принялся охотиться за новостями при помощи коротковолнового приемника, который отец предусмотрительно подарил нам на прощание перед отъездом на Кирибати. К сожалению, об отдаленности Кирибати ясно свидетельствует тот факт, что мне удалось поймать лишь «Радио Бутан». Крайне редко, минут на пять, появлялось Би-би-си, которое потом неизменно растворялось в эфире. Я всегда заставал его в ночную смену, потому что неизменно попадал на передачи вроде «Сады Уэльса» и «Фольклорные песни Боливии». Я уже почти смирился с тем, что живу в мире без новостей, когда услышал обрывок одного комментария, внезапно внушивший мне адскую тоску по новостям и сплетням. После этого я до поздней ночи, забыв о сне, крутил колесико коротковолнового приемника и мечтал о том, чтобы в моей жизни снова появились Си-эн-эн, «Таймс», воскресные газеты, а главное, таблоиды.

Мне нужна была любая информация о женщине по имени Моника.

У меня давно была слабость к скандалам. Ради хорошего скандала я готов пойти на что угодно. Вы не представляете, какое отчаяние я испытывал, понимая, что пропускаю самый разудалый сексуальный скандал, когда-либо разыгрывавшийся в Белом доме, особенно если учесть обстоятельства этого скандала. Его пикантность. Его сенсационность. Его невероятную тупость. Иногда, как правило ранним утром, мне удавалось поймать «Голос Америки». Но по «Голосу Америки» всегда передавали «Сорок лучших американских хитов», подтверждая мою идею о том, что американские лидеры считают лучшей пропагандойбанальное бесталанное «ля-ля», призванное завоевать зарубежные сердца и умы. Если уж примитив так ценится, подумал я, то сексуальный скандал с президентом Клинтоном – как раз то, что нужно. Но, увы, «Голос Америки» был со мной не согласен, предпочитая знакомить мир с Америкой посредством «Бэкстрит Бойз» и Мэрайи Кэри.

Наконец я обнаружил, что есть одна частота, где ровно в шесть утра примерно пять минут тридцать секунд ловится «Час новостей Би-би-си». Диктор зачитывал сводку дневных новостей: революция в Индонезии, мировой экономический кризис, беспорядки в Аргентине… Ну давайте же уже, подгонял их я. Однако за сводкой новостей следовал их анализ. К счастью, даже по меркам Би-би-си клинтоновский скандал был достаточно крупной новостью, чтобы выйти на передовицы. И вот в течение одной минуты тридцати секунд, остававшихся до того, как прием будет потерян, я слушал, как корреспондентка Би-би-си по имени Джуди Своллоу излагает историю дня (на фамилии корреспондентки не станем акцентировать внимание, как взрослые, воспитанные, ничуть не легкомысленные люди[45]): «Вся Америка сегодня только и обсуждает, что сигару и пятно на голубом платье.» Голос растворился в треске помех. Какая сигара? При чем тут сигара? И что за голубое платье? Какое пятно?

Я чуть с ума не сошел.

В попытке получить доступ к информации я решил подписаться на журнал «Нью-Йоркер». Я, конечно, подозревал, что получу первый номер лишь через несколько месяцев, но решил, что, раз кто-то станет его отправлять, рано или поздно хотя бы несколько номеров все-таки окажутся на Тараве. Я был готов ждать. Разумеется, когда журналы все же попадут мне в руки, они уже безнадежно устареют, но не для меня. Я же ничего не знал. На Тараве было всего около десятка домов с телефонами, и, к счастью для нас, мы жили как раз в таком доме. Я позвонил в «Нью-Йоркер», в отдел международной подписки:

– Здравствуйте. Я хотел бы подписаться на «Нью-Йоркер».

– Имя? – проговорил голос сквозь помехи. Я продиктовал имя.

– Телефон?

– 28657, – ответил я. Пауза.

– Слишком мало цифр, сэр, – ответил голос.

– Эээ. но это все. Я звоню из маленькой страны. очень маленькой.

– Компьютер не разрешит продолжить, прежде чем я не введу все цифры.

– А сколько еще осталось?

– Пять.

– Тогда напишите: 28657-00000.

– Адрес?

– Абонентский ящик 652, Тарава, Кирибати.

– Мне нужно название улицы.

– Тут нет улиц. У нас только одна улица. Пауза.

– Компьютер не разрешит продолжать, пока я не введу название улицы.

– Эээ… ладно. Пусть будет Главная улица.

– Хорошо. Как вы сказали – Тара. Это город?

– Остров.

– Но мне нужно название города.

– На острове нет городов.

– Но компьютер не разрешит…

– Пишите: Бикенибеу.

– Бикени. можно еще раз?

– Б-И-К-Е-Н-И-Б-Е-У.

– Отлично. Штат?

– Мэм, тут нет штатов. И городов нет. И улиц. У нас только острова.

– Но нужно название штата, сэр. Компьютер…

– Т-А-Р-А-В-А.

– Страна?

– Кирибати.

– Кири. можно еще раз?

– К-И-Р-И-Б-А-Т-И.

– Сэр, в базе данных такой страны нет.

– Это независимое государство. Существует уже более двадцати лет. Не может быть, чтобы база данных «Нью-Йоркера» не обновлялась двадцать лет?

– Страны нет в базе данных. Может, есть другое название?

– Попробуйте «Гилбертовы острова».

– Остров Оушен, Гилбертовы острова, острова Эллис.

– Остров Оушен уже семьдесят лет как переименован в Банаба.

– Бана… можно еще раз?

– А Гилбертовы острова и острова Эллис – это два отдельных государства. Гилбертовы острова теперь называются Кирибати, а острова Эллис – Тувалу.

– Тува?..

– Ладно. Пишите топоним колониальной эпохи.

– Отлично, сэр. Давайте повторим. Адрес: абонентский ящик 652, Главная улица, Бикенибеу, Тарава, остров Оушен, Гилбертовы острова и острова Эллис. Телефон: 28657-00000. Все верно?

– Да. То есть нет. А сколько будет стоить подписка на «Нью-Йоркер», который вы, видимо, будете высылать по неправильному адресу и не в ту страну?

– Посмотрим. Это же не Европа?

– Нет.

– И не Азия?

– Нет.

– И не Латинская Америка?

– Нет.

– Понятно. Значит, «другое».

Она назвала цифру, и у меня глаза на лоб полезли. Один этот звонок обходился мне, как ВНП Кирибати. Можно было бы, конечно, подписаться, будь я британским колониальным офицером, расквартированным на Банабе в 1910 году, но я им не был и поэтому решил, что неразумно тратить кучу денег на журнал, в котором даже не знают о существовании Кирибати.

Оставшись без подписки, я обратился за помощью к другим ай-матангам на острове. Большинство из них были австралийцами.

– И что вы слышали? – спросил я. – Что за голубое платье?

Австралийцы неизменно начинали ответ со слов:

– Вы, американцы, такие пуритане.

– Да, да, – отвечал я. – Какая разница. Так что вам известно?

Они не знали ничего.

– Посмотрим, может, что-нибудь и выясню, – сказала Сильвия. – Завтра у меня встреча с британским консультантом.

В отличие от меня, жена интересовалась недавними вашингтонскими событиями без фанатизма, но ей тоже было любопытно. Это же был и ее президент.

– Про сигару я спросила, – доложила она на следующий день.

– И?.. – У меня чуть слюнки не текли в предвкушении раскрытия тайны.

– Она ничего не ответила. Но очень покраснела.

– Покраснела? То есть новость такая, что люди даже краснеют? Черт, да что же такое Билл Клинтон сделал с этой сигарой? Я сейчас умру.

Я представил, что сейчас происходит в Америке. Сексуальный скандал двадцать четыре часа в сутки и семь дней в неделю транслируют по телевидению. Все газеты пестрят заголовками. В Интернете курсируют слухи. Журналы печатают статьи о том, что ждет Америку. Республиканцы брызгают слюной. Как мне хотелось оказаться там! Но я сидел на рифе под белым светом миллиона звезд и, глядя, как ночные рыбаки выискивают под водой осьминогов, крутил ручку коротковолнового приемника, мечтая услышать хотя бы монолог Джея Лено[46].

Глава 20

В которой Автор рассуждает об Индустрии Зарубежной Гуманитарной Помощи, чьи Посланники – Консультанты – прибывают на остров ежемесячно, если авиасообщение позволяет, разумеется, и продвигают Модели Устойчивого Развития, имевшие огромный успех в Африке. За этим следуют размышления о Коммунистической Угрозе на Тараве ввиду присутствия Зловещих Агентов из Китая, чьи Коварные Планы подрывались буквально ежедневно Очаровательной Подругой Автора, вовлеченной в Черное Искусство Шпионского Ремесла – Опасную Игру, в которой она не преуспела, в результате чего в Вашингтон были отправлены Ложные Сведения, возможно повлиявшие непредсказуемым образом на Китайско-Американские Отношения.

Я решил отвлечься от написания художественной литературы. Время от времени я знакомил с результатами своего труда Сильвию, и в целом она реагировала очень положительно.

– Хмм. очень. эээ. красочно, – отвечала она, прочитав описание дерева, на которое у меня ушло шесть недель. Но потом заявила, что мой герой похож на «карикатуру горгульи». Тогда я понял, что пора расправить крылья, и занялся правкой документов для западных благотворительных организаций.

Так, за неделю редактирования «анализа осуществимости» я заработал больше, чем среднестатистический житель Кирибати за год. Анализ, профинансированный Продовольственной и сельскохозяйственной организацией ООН, точнее ее римским филиалом, рекомендовал продвижение программы по созданию на Бутарирари мелких фермерских хозяйств по выращиванию овощей на продажу, которые затем перепродавались бы посредникам с Таравы – «реализаторам». Они продавали бы овощи кооперативам, а те уже – потребителям с Таравы. Подобная белиберда наверняка казалась логичной тому, кто сочинял ее в Риме за чашечкой эспрессо, но, разумеется, этот «кто-то» не подумал о том, как перевезти овощи с ограниченным сроком хранения с острова, где нет ни электричества, ни холодильников. Самолетом? Кораблем? Авторы этого анализа хотя бы раз были на Кирибати? Не было в исследовании ни слова и о проблемах, связанных с культурой бубути. Какой смысл работать больше, чтобы заработать больше денег, если в итоге все равно придется делиться этим с любым, кто попросит? В отчете также умалчивалось о том, что для эффективности программы конечному потребителю придется заплатить за один помидор примерно десять долларов. Нет, решили авторы, это хороший план. Давайте его профинансируем.

А мне-то что. Я вскоре понял, что главными получателями гуманитарной помощи от ай-матангов были сами ай-матанги, и был не прочь сам отхватить кусок пирога. Заработок мне уже давно не перепадал. Где-то там, в параллельной вселенной, меня ждали долги по кредиткам и выплаты по студенческим займам, но та вселенная находилась от Таравы очень далеко. Никто не звонил мне и не напоминал, что пора делать взнос. Я исчез из того мира и больше не думал о нем.

И все же, хотя в лишних деньгах на Тараве не было абсолютно никакой нужды, гордость вынуждала меня время от времени приносить в дом свою долю. Я помогал Сильвии с ее работой чем мог. На Тараве меня знали как «мужа из Фонда народов». Но иногда было приятно увидеть чек, на котором стояло мое имя. И я устроился на работу.

Так у меня появилась интересная возможность понаблюдать за тем, что же такое гуманитарная индустрия на Кирибати. До того дня действия ООН вызывали у меня лишь недоумение. Я никак не мог понять, в чем же заключается их работа. Каждые несколько месяцев самолет «Эйр Науру» привозил на остров очередную партию одетых по последней моде сотрудников ООН, которые проводили большую часть времени, критикуя местных жителей. «Какие они все грязные», – фыркала нигерийка, перебрасывая через плечо кончик шарфа от «Гермес». Нигерийка прибыла на Тараву с целью улучшить бедственное положение местных женщин. «Как вы тут живете?» – спрашивал француз в мокасинах с кисточками, когда ему сказали, что, увы, он не может заказать клаб-сэндвич. Он явился на Кирибати помогать детям.

Наблюдения за новыми консультантами, приезжающими на Тараву, заменили нам вечерние новости. Мы знали, о чем болтают кофейные интеллектуалы на континенте, отмечая, какие добрые дела консультанты приехали вершить. К примеру, однажды на острове появилась команда экспертов по борьбе с курением. Мне выдался шанс пошпионить за ними в баре отеля «Отинтайи», где у них была встреча с чиновниками из Министерства здравоохранения – мрачными парнями, которые вежливо кивали, выслушивая рассказ о коварных планах табачных компаний относительно Кирибати. В тот самый момент, когда обеспокоенные розовощекие ай-матанги ушли, ай-кирибати открыли табакерки с ирландским табаком, свернули по самокрутке из листьев пандана, посмеялись и начали вечернюю попойку. Они-то хорошо знали статистику смертности на Кирибати за 1996 год – 99 тысяч смертей от гриппа (в 1983 году эта болезнь скосила 2 процента населения страны), 15 тысяч – от диареи, и это лишь самые серьезные случаи, попавшие в отчет (в том числе 4500 смертей от дизентерии, преимущественно дети), 44 новых случая заболевания проказой. По заболеваниям и смертям, вызванным курением, статистики не было. Не было даже необходимости собирать эти данные. На Кирибати никто не доживал до того момента, когда рак легких и эмфизема становились причиной смерти.

Я понял, что существует значительное расхождение между проблемами здравоохранения, которыми озабочены западные гуманитарные организации, и реальной ситуацией в Тихоокеанском регионе. К примеру, понос и острые респираторные инфекции были причиной смерти почти 10 процентов детей в возрасте до пяти лет. Но гламурные персонажи не умирают от поноса. Элизабет Тейлор не организует благотворительные мероприятия для людей, страдающих поносом. Поэтому все деньги уходят на борьбу со СПИДом, а не с детским поносом. Ну и ладно. Если благотворителям угодно жертвовать деньги на борьбу со СПИДом, а не диареей или малярией – главной причиной смертности в развивающихся странах, – я лично ни пискну в знак протеста. Но мне кажется, что более умный способ борьбы со СПИДом на Кирибати – взять один банан, один презерватив и отнести их в Центр подготовки рыболовного персонала, где ай-кирибати учат работать на иностранных рыболовных траулерах, а затем объяснить, что в порту лучше не ходить к проституткам, но если уж приспичит, надо использовать презерватив, потому что иначе умрешь. Вот как выглядит презерватив. А это банан. И вот как это делается. Общая стоимость программы? Один доллар. Число спасенных жизней? Не сосчитать. Однако те, кто финансирует гуманитарные организации, видимо, другого мнения. Вместо того чтоб осуществить вышеописанную простейшую образовательную программу, три четверти врачей и большинство старших медсестер с Кирибати отправились в Австралию, где в течение пяти недель посещали семинары по оказанию психологической помощи больным СПИДом. Не по профилактике или лечению – по оказанию психологической помощи тем, кто уже болен. Общая стоимость программы? $100 000. Число спасенных жизней? Ноль. С трудом представляю психолога, разговаривающего с женщиной ай-кирибати, муж которой заразил ее СПИДом после возвращения домой из плавания. «Ну и как ваша самооценка?»

Сами ай-кирибати с безразличием относились к присутствию на острове иностранцев и к помощи, которую те оказывали. Консультанты могли заставить местных явиться на семинар, где тем предстояло узнать, как правильно жить на атолле, лишь заплатив так называемую плату за участие, то есть взятку. На дальних островах волонтеры исполняли роль деревенских дурачков, забавных клоунов, развлекающих туземцев своими странными выходками. На Тараве ай-матангов тоже было не так много, и каждый раз, когда местные замечали одного из нас, они неизменно таращились и хихикали. И тем не менее с уверенностью можно сказать, что в целом присутствие иностранцев на островах ай-кирибати не волновало. До приезда китайцев.

Внезапно, как гром среди ясного неба, на острове возникло китайское посольство. У него были красная черепичная крыша и непрозрачные тонированные окна. Оно было похоже на не слишком симпатичную помесь особняка из Беверли-Хиллз и филиала ресторана быстрого питания. Во дворе красовалась застекленная выставка фотографий индустриальных объектов с интересным названием: «Китай: друг окружающей среды». Здание посольства было построено китайскими рабочими, которые для этих целей притащили с берега острова несколько тонн камня (это не совсем укладывается в понятие «друга окружающей среды», так как усугубляет эрозию, а эрозия на атолле – проблема нешуточная).

Вскоре библиотека Таравы – одна комната, куда я иногда наведывался, чтобы скоротать время за изучением подборки винтажных выпусков «Нэшнл джиогрэфик», которые, как и большинство скромной коллекции, остались с колониальной эры, – начала выкладывать на подозрительно видное место последние выпуски журналов «Китай сегодня», «Пекинский вестник», «Китай в картинках» и «Китайский Тибет».

Я все думал – какой же интерес может быть у китайцев? Что вообще может побудить кого-то открыть посольство на Кирибати? На Тараве никто не строит посольства. Даже у двух государств, уже открывших свои представительства, не хватало людей, чтобы их заполнить. В австралийском работало четверо дипломатов, а в новозеландском – один, который также представлял несколько других стран.

Вскоре правительство Кирибати объявило, что согласилось купить у китайцев самолет – Y-12. Все авиационные специалисты в Тихоокеанском регионе кричали, что лучше купить канадский «Твин Оттер» – надежный и безопасный самолет. Весь регион летал на «Твин Оттерах», поэтому и запчасти на них можно было легко достать. Но правительство купило китайский самолет за абсурдно высокую цену. Очевидно, дело было нечисто, но что именно происходило? Построить новое посольство для того, чтобы продать один самолет нищему государству? Мне это казалось бессмысленным.

Затем правительство объявило о программе, в рамках которой девушек ай-кирибати будут отправлять в Гонконг работать горничными за четыреста долларов в месяц минус плата за жилье и еду. Неужели Китай страдает от недостатка рабочей силы? Потенциальный работодатель выбирал девушку по вкусу, просмотрев видеокассету. Но вскоре выяснились некоторые подробности контракта, согласно которому девушки не имели никакой страховки в случае возникновения разногласий с работодателем. Недовольство общественности вынудило правительство отказаться от этой программы.

И все равно, даже вербовка проституток против их воли – один из самых выгодных приработков Красной армии – не казалась мне достаточным поводом для открытия посольства. Лишь когда правительство объявило, что согласилось сдать Китаю землю в аренду под постройку новой спутниковой станции слежения, все потихоньку встало на свои места. Китайское посольство заверило жителей острова, что система слежения будет использоваться только в гражданских целях, но почему-то в это верилось с трудом. Иначе зачем китайцы препятствовали таможенному досмотру контейнеров, в которых якобы перевозили детали для будущей станции? И почему правительство Кирибати им это спустило с рук? Как только китайцы начали строительство станции в уединенной бухте Темаику, поползли слухи. Мол, китайцы ввозят оружие. Один мальчик видел, как китаец с пистолетом садится в автобус. В посольстве тоже хранилось оружие. В безлунную ночь за рифом в Темаику видели подводную лодку, с которой выносили таинственные товары для спутниковой станции (предположительно оружие). Способствовало сплетням и то, что китайцы – а их на острове было уже несколько десятков – держались особняком.

– Боюсь я этих китайцев, – призналась мне Тьябо. – Плохие они. У них ружья.

– Не нравятся мне китайцы, – сказал Бвенава. – Они не верят в Бога. И на ай-кирибати им плевать. А еще у них ружья.

Даже «Радио Кирибати» не могло не высказаться по этому поводу. Слухи о том, что китайцы привозят на остров оружие, это неправда, объявили по радио. В доказательство будет организована экскурсия по посольству и станции для нескольких унимане.

Унимане отказались идти на экскурсию. Мы ничего не знаем ни о каких спутниках, сказали они. Пусть ай-матанги идут. Однако китайцы не хотели пускать ай-матангов в здание посольства и на станцию. Они приглашали лишь старейшин ай-кирибати.

– Я очень волнуюсь, – сказал Бвенава. – Мы знаем, что у Китая много врагов, и страшно подумать, что будет с Таравой, если Китай ввяжется в войну. Что, если все страны нападут на Тараву? Такое уже было.

Враг (или стратегический партнер, каждую неделю ситуация менялась) Китая как раз обосновался неподалеку. На атолле Кваджалейн Маршалловых островов Соединенные Штаты тестировали новую программу противоракетной обороны. Межконтинентальную баллистическую ракету собирались выпустить с военной базы Ванденберг в Калифорнии и вскоре после этого пустить ракету-перехватчик с Кваджалейна. С приближением даты запуска на Тараву прибывало все больше китайцев, и по их военной выправке было ясно, что все они состоят в Красной армии. По завершении испытаний они куда-то исчезли. Видимо, спутниковая станция на Темаику на самом деле была шпионской станцией.

Мы с Сильвией решили выяснить, что к чему, и украдкой приблизились к станции на велосипедах. У самого входа на берегу валялись горы брошенного пенопласта, оставленного китайцами за ненадобностью после строительства станции. В последующие дни волны разнесли его по всему атоллу, загадив прибрежные воды, пока океан не унес его навсегда. Китай: друг окружающей среды.

Сама станция не представляла собой интереса. С виду она напоминала деревенскую школу с одноэтажными пристройками под жестяной крышей. Впечатляли лишь гигантские спутниковые тарелки. Комплекс окружал забор из колючей проволоки. Мы слезли с велосипедов у самых ворот.

Я взглянул на Сильвию.

– Мы должны это сделать, – проговорил я.

– Ты уверен? – спросила Сильвия.

– Да. Мы обязаны.

– Ты прав. Мы должны.

– Освободите Тибет! – крикнули мы хором и бросились прочь, пока они нас не подстрелили.

Вскоре после этого Сильвия уехала в Микронезию, где наконец пожертвовала местной больнице оборудование, которое отказалось принять правительство Кирибати. Пока она была в отъезде – как я ей завидовал! – я решил, что буду есть вечерний рис с рыбой в отеле «Отинтайи», меню которого на первый взгляд казалось обманчиво разнообразным, но на поверку редко предлагало что-то, кроме рыбы и риса. Отель превратился в настоящий китайский квартал. Я коротал время, угадывая, кто из китайцев состоит в чиновниках, а кто приехал на Кирибати, чтобы купить паспорт (золотая жила для правительства Кирибати, в особенности после присоединения к Китаю Гонконга). Китайцев из Гонконга было легко узнать. Мужчины сверкали деньгами, неосведомленные о местных традициях женщины – обнаженной плотью. Разница между бизнесменом из Шанхая и лакеем из Пекина была менее очевидна, но обувь выдавала все секреты. Бюрократы носили пластиковые шлепанцы, торговцы – туфли из кожзаменителя.

Я сидел один, и тут какой-то китаец спросил, можно ли сесть за мой столик. В баре не осталось мест. Я кивнул, он сел, и, хотя его английский был далек от совершенства, а китайского я не знал, мы как-то разговорились. Он работал инженером и недавно окончил Пекинский университет, а на Тараву приехал достраивать китайское посольство.

– Хочу построить самое прекрасное здание на Кирибати, – выпалил он.

Общаться с ним было приятно. Я даже удивился, что он окончил Пекинский университет. Там училась одна элита, дети коммунистических лидеров. Я расспросил его о митингах 1989 года, когда тысячи студентов, в том числе и Пекинского университета, вышли на улицы с требованием реформ.

– Они запутались, – ответил он. – Китай – великая страна.

Китаец был явно глубоко смущен.

– А как насчет резни на площади Тяньаньмэнь? – спросил я.

Не успел паренек ответить, как из-за соседнего столика встал пожилой китаец, явно высокопоставленный, подошел к нам и многозначительно затушил сигарету в моей пепельнице, не сводя с молодого инженера глаз.

– Извините, – пролепетал тот, – я, кажется, нашел другое свободное место.

Остаток вечера я просидел в одиночестве.

Когда Сильвия вернулась, я поведал ей о произошедшем. Видимо, китайский курильщик был из полит-надзора. Я также поставил ее в известность о последних слухах. На рифе снова видели подводную лодку. И опять грузили оружие.

– Отлично. Будет чем поделиться, – ответила она.

– Поделиться с кем? – спросил я.

– С американским послом на Маршалловых островах.

– Минуточку. Ты рассказываешь американцам о том, чем занимаются китайцы на Тараве?

– Ага. Я встретила американского посла на Маджуро и рассказала ей все, что знаю.

– Не знаешь. А слышала. Это же только слухи.

– И что? Она все записала и попросила держать ее в курсе.

Интересный новый проект для Сильвии. Из всех путеводителей по Тихоокеанскому региону государство Кирибати упоминалось лишь в одном. В этом самом путеводителе Фонд народов называли «оплотом ЦРУ». Сильвию это бесило.

– Ты вроде собиралась написать письмо авторам путеводителя, – заметил я.

– Я и напишу.

– А теперь сама шпионишь для правительства США.

– Да. Но это секрет.

Через несколько месяцев американский посол приехала на Тараву на празднование Дня независимости – неужели прошел уже год? – и Сильвия доложила ей последние разведданные о деятельности китайцев на Кирибати. Подводные лодки теперь появлялись постоянно. Стало известно местонахождение тайной комнаты в китайском посольстве. Сильвия знала все и о прочности заграждения вокруг спутниковой станции, и о взятках правительству Кирибати за молчание. Каждый раз, когда американцы проводили испытания ракетных систем, активность китайцев обострялась. Сильвия провела очень тщательный анализ. Ее ни капли не смутило, когда выяснилось, что источником слухов был один шутник из ай-матангов.

– И что? – пожала плечами она. – Вы же не станете отрицать, что китайцы используют спутники, чтобы шпионить за тем, что происходит на Кваджалейне?

– Нет.

– И с тем, что они подкупили правительство?

– Нет.

– И с тем, что именно китайцы – главный источник загрязнения окружающей среды на Тараве?

– Нет, только я не понимаю, при чем тут это.

– Что ж, мне это не нравится, – ответила Сильвия. – И если у меня получится хоть немного усложнить им жизнь, я буду счастлива.

Опасайтесь гнева разъяренного защитника окружающей среды! Может, именно благодаря ему вскоре после нашего отъезда с Таравы четыре американских истребителя описали несколько низких кругов над спутниковой станцией. А вскоре после этого китайцы сбили американский разведывательный самолет над южным побережьем Китая. Я не утверждаю, что эти события как-то связаны. Но и не отрицаю.

Глава 21

В которой Автор делится мыслями по поводу того, что значит Таять, постепенно Увядая и Растворяясь в Пространстве, и как Неизбежность Упадка, как ни странно, придает человеку Смелости, и Уверенность в том, что сегодня, а может быть, завтра Тело все равно ждет Болезнь, приводит к Беспечности и даже Глупости в Повседневной Жизни.

Не уверен, когда именно это случилось, но в какой-то момент нашей жизни на Тараве я перестал пристегиваться. Перестал считать, что только ненормальные заправляют фургоны насосом, который дымится, при этом они (т. е. служащие бензоколонки) еще и курят. При взгляде на кучу трехлеток на несущемся мопеде я больше не удивлялся. Бодибординг под трехтонными волнами, каждая из которых могла поломать мне кости, стал моим любимым занятием. Как и выковыривание мух из глубоких порезов, которые днями не заживали. Тунец, пролежавший четыре дня? Как насчет сашими? Шесть банок пива? Почему бы и нет? Курево?

Хорошо, что оно вообще есть, так почему бы им не воспользоваться?

Я приобрел иммунитет к болезням – не физический, а психологический. Меня ничто не пугало.

– Помнишь консультанта из Новой Зеландии? – сказала как-то Сильвия. – Того, что приехал обучать полицейских? Только что прислали факс из его офиса. Попал в больницу с холерой и лептоспирозом. Решили нас оповестить.

– Что за лептоспироз?

– Что-то, связанное с крысиной мочой.

– Да, не надо было ему пить крысиную мочу… На ужин сегодня морские черви!

Все эти слова накатывали на меня волной и рассыпались брызгами. Холера, лептоспироз, гепатит, проказа, туберкулез, дизентерия, анкилостома, нематоды, солитер, загадочные вирусы, заражение крови – на Тараве было столько болезней, что я решил их игнорировать. Все равно единственным способом предотвратить их было кипячение питьевой воды. А чему быть, того не миновать, думал я. Могло бы быть и хуже. Этим я и успокаивал Сильвию, когда та заболела лихорадкой денге.

– Кажется, я умираю, – проговорила она. – Все кости болят.

– Не умираешь, – возразил я, – умирают только от кровоточащей лихорадки денге.

– Даже таблеток от нее нет!

– Нет. Но, по крайней мере, это не вирус Эбола. Ты лучше расслабься. Недельки через две станет лучше.

Так и случилось.

На Онотоа, одном из далеких южных Гилбертовых островов, считалось обычным делом лакомиться соленой рыбой в манеабе, где под крышей сушилось около полусотни акульих плавников. Посидев в манеабе, я пошел поплавать и, когда на мелководье наткнулся на акулу, просто хлопнул ладонью о воду, и акула уплыла. Акулы меня теперь только раздражали.

Полеты авиакомпанией «Эйр Кирибати» также перестали вызывать ужас – даже после того, как их допотопный самолетик сел на кокосовую пальму во время аварийной посадки на Абайанге. Я в тот момент плыл на Абайанг на самодельном деревянном плоту и, увидев верхушку пальмы, вонзившуюся в крыло самолета, подумал: «Что ж, хорошо, что у нас остался китайский Y-12».

На похоронах я навалил себе щедрую порцию куриного карри. Прямо передо мной лежал труп. На Кирибати был обычай: перед погребением выставлять тело покойника в течение трех дней. Напомню, что Кирибати находится на экваторе. И я взял себе добавку.

Каким-то образом с момента нашего приезда на Тараву прошло два года, и за это время я, можно сказать, тоже стал островитянином. Конечно, я по-прежнему оставался ай-матангом, но мир, из которого я прибыл, стал для меня просто воспоминанием, которое с каждым днем все больше отдалялось. Сильвия тоже привыкла к жизни на Тараве. Когда я ее стриг, она больше не сжималась от страха, что получится плохо. Как и я, она больше не красовалась перед зеркалом. Брала в руки электробритву, которую мы одолжили, чтобы брить мне голову, и больше не переживала, если после стрижки я выглядел как панк с ярко выраженными агрессивными наклонностями. А мне и вовсе было все равно. Нет волос – нет вшей.

Однажды она пришла домой и заявила:

– Я сегодня опять сбила собаку.

– Какой счет? – спросил я.

– Четыре собаки, три курицы.

– А того поросенка забыла?

– Нет, – ответила она. – Его ты сбил.

Когда мы только приехали на Тараву, Сильвия сворачивала с дороги, чтобы объехать бродячих собак. Это получалось инстинктивно. Но Тарава – маленький остров, здесь каждый миллиметр земли чем-то и кем-то занят. Свернув с узкой дороги, мы рисковали жизнями людей, а ни одна собака этого не стоила. Сильвия, конечно, расстроилась, сбив собаку в первый раз, но на четвертый это стало все равно что наскочить на кочку.

Когда ее коллеги по работе заявили, что в одном из кабинетов в офисе поселились злые духи, Сильвия поступила так, как и следовало любому директору, осведомленному о традициях ай-кирибати. Она организовала изгнание. Так как никто не знал, к какой вере относят себя духи – католической или протестантской, – она пригласила двух священников, чтобы те расправились с ними. Сотрудники Фонда остались довольны.

Постепенно мы поняли, что у нас уже мало общего с консультантами и волонтерами, которые только что приехали на Тараву. Примерно каждые полгода на остров прибывало около десяти новеньких ай-матангов взамен тех, чьи контракты истекли или (что случалось чаще) кто просто не выдержал. Новички казались нам изнеженными, наивными и не готовыми к жизни на Тараве. Встречая их, я всегда задавал лишь один вопрос:

– У вас журналов с собой нет?

– Есть «Пипл».

– Можно почитать?

Однако мир на страницах «Пипл» казался чужим. Я откладывал журнал, шел к Бвенаве и просил его рассказать мне еще немного про Нару Хитрого.

При любой возможности мы ездили на Северную Тараву или на один из дальних островов. И уже не боялись, что нас там забудут. Наоборот, мы даже стремились к этому, потому что, не считая жары, скорпионов и жуткой еды, дальние острова – это настоящий рай. Я уже писал о буйстве красок на Кирибати, и напишу еще раз. На Земле нет другого места, где цвета имели бы такую глубину – от первого рассветного луча, падающего на зеленую ветвь кокосовой пальмы, до последнего луча заката, когда небо становится апока-липтически пурпурным. А синий. видели ли вы тот синий-синий, что бывает лишь в Тихом океане на экваторе? По сравнению с ним голубой период Пикассо кажется пепельно-серым.

Я восхищался жителями этих заброшенных островов. У них были одежда, керосиновые лампы и металлические крючки для рыбной ловли, но жили они по-прежнему так же, как и их предки, – без всякой посторонней помощи. Я был потрясен тем, как эти острова сопротивлялись изменениям. Цементные здания западного образца, построенные на островах для той или иной великой цели, неизменно стояли заброшенными и приходили в упадок. Никто не захотел променять на них традиционные дома и манеабы из дерева и тростника, идеально подходящие для экваториального климата. Традиционные песни и танцы существовали здесь не для развлечения «пакетных» туристов, а чтобы развеселить и занять местный народ в то время, когда сумерки делают дальнейшую работу невозможной. Лагуны здесь были чисты. Их не портили ни разрушающиеся дамбы, ни вечный мусор. Рыбаки в искусно вырезанных каноэ рассекали бирюзовую гладь. Неудивительно, что восемьдесят пять процентов из тридцати тысяч жителей Южной Таравы зовут дальние острова своим «домом». На этих островах еще сохраняется жизненный уклад, исчезнувший почти повсеместно. Он вызывает у меня глубокое уважение.

Однако даже на уединенных островах континентальное влияние проявляется, иногда странным и необъяснимым способом. Того, кто познакомил Бутарирари с записями «Ванилла Айс», надо сурово наказать. Не говоря уж о негодяе, который впервые привез на Тараву «Макарену» – я даже не могу придумать длянего наказание, которое было бы достаточно жестоким! Но именно эти отголоски внешнего мира заставляют островитян высказывать вечную для всех провинциалов жалобу: нам скучно! И очень многие жители дальних островов соблазняются огнями южной Таравы, где у них обычно живет родственник, к которому можно применить обычай бубути. Каждый месяц все больше и больше людей прибывают на южную Тараву, все больше детей появляется на свет. А остров больше не становится. Количество рыбы в воде остается прежним. Народу слишком много, остров маленький – вот почему южная Тарава постепенно превращается в грязную, вонючую дыру.

Но эта грязная, вонючая дыра была нашей Южная Тарава стала нашим домом. Мы знали, как жить на этом острове, которого даже нет на некоторых картах. Как и ай-кирибати, мы стали фаталистами. Мы перестали верить в то, что можем контролировать наш мир. Каждый день приносил с собой неожиданности, и это было прекрасно. Я то плавал с гигантской мантой[47], то сгибался пополам от боли в животе, пока паразиты устраивали в моем желудке вечеринку. Дни могли быть хорошими или ужасными, но скучными они не были никогда. Когда я просыпался утром, то первой мыслью было: и что теперь? Я самый ленивый в мире адреналиновый фанат, поэтому жизнь на Тараве мне хорошо подходила. Мне ничего не приходилось делать. Здесь все случалось само собой.

Поэтому когда контракт Сильвии подошел к концу, мы не знали, что делать. Сильвия могла бы работать здесь вечно. Она не отчитывалась ни перед кем, кроме спонсоров. У нее были хорошие проекты. Сотрудники Фонда народов были самыми добросовестными служащими на Кирибати. Работа ей нравилась. А вот моя книга, наоборот, не клеилась. Я понял, что, кто бы что ни говорил, книги сами не пишутся. Этот путь я уже прошел. Каждый день я говорил: ну давай же, книга, пишись! Но книга не писалась. Она просила: дай мне сюжет. Сюжета у меня не было, а когда пишешь роман – это проблема.

Но меня не волновало, что книга простаивает. Тарава вообще имеет тенденцию разбивать вдребезги любые профессиональные амбиции. Разумеется, мои профессиональные амбиции могли бы разбиться и о перышко колибри, но устремления любого человека непременно изменятся, если его мир уменьшится до размеров полоски земли посреди Тихого океана. Когда-то я мечтал стать зарубежным корреспондентом «Нью-Йорк таймс». Теперь же пределом моих мечтаний было научиться разрубать кокос так же ловко, как ай-кирибати.

Мы могли бы остаться здесь, думал я. Я мог бы преподавать или присоединиться к иностранной индустрии гуманитарной помощи. Возможностей было много. Я планировал сплавать подальше на виндсёрфере. Был уверен, что доплыву до Абайанга. До Майаны, конечно, будет сложнее, но можно найти кого-нибудь, кто будет сопровождать меня на лодке.

Я мечтал научиться строить традиционное каноэ ай-кирибати. Исследовать отдаленные острова. Вот, например, рассказывают, что Абемама славится искусством орального секса – не мог же я не изучить эту культурную особенность. Возможно, время от времени, чтобы спастись от островной лихорадки, мы могли бы путешествовать «Эйр Науру» в более отдаленные места, к примеру на Самоа.

– Но если мы останемся, – заметила Сильвия, – то вернуться потом не сможем.

И она была права. Если бы мы задержались на Кирибати еще, то культурный шок, который нам предстояло испытать по возвращении, стал бы смертельным. Впервые приехав на Тараву, мы смеялись над рассказами об ай-кирибати, которые путешествовали за границу – как правило, не дальше Фиджи. Один островитянин неделю прожил в отеле и так и не понял, как работает лифт. Другой серьезно травмировался при сходе с эскалатора. Один парень, ездивший на Гавайи, по возвращении страшно жаловался на холод. Но теперь, когда и мне предстояло возвращение на далекие берега, я больше проникся проблемами ай-кирибати, столкнувшимися с миром за пределами рифа. Если честно, приметы цивилизованной жизни меня теперь даже немного пугали. Жизнь на Тараве была так понятна. Еда бралась из океана, вода – с неба. Кокосы – хорошо, но если долго стоять под кокосом и он упадет на голову, возможно, будет плохо. Распорядок дня зависел от прилива и отлива. В запретные места ходить было нельзя. И всегда было время. Я научился справляться с этим миром. Я понимал его. по крайней мере, почти всегда. А уезжая с островов, я отправлялся в неизвестность. Я знал, что в континентальном мире мы будем плавать, как щепки в океане.

Да, там были кондиционеры, рестораны и книжные магазины. Там были врачи. Круглосуточное электричество. Неограниченное количество воды. И туалеты. Много туалетов. Еще там были семья и друзья. Никто из них ни разу не приехал навестить нас на Кирибати. Тем, у кого было время, не хватало денег. Тем, у кого были деньги, не хватало времени. Главная проблема всех американцев. За время нашего отсутствия мы пропустили бесчисленное количество свадеб, несколько похорон, рождение наших первых племянников и племянниц. Я подумал о тех немногих ай-матангах, что прожили на Кирибати долго, и понял, что все они разорвали прошлые связи – или намеренно, или случайно. Изолированность Кирибати не допускает иных вариантов.

Именно внезапное появление на Тараве одного из таких «пожизненных» ай-матангов наконец вынудило нас принять решение. На остров вернулся Полумертвый Фред. Двадцать лет он прожил на северном Табитеуэа. Я и раньше слышал о Полумертвом Фреде, о Банановом Джо и еще нескольких персонажах, живших на дальних островах, как и их предшественники-моряки. Однако правительство Кирибати решило депортировать тех иностранцев, которые просрочили визы. Полумертвый Фред просрочил визу на девятнадцать лет. Много лет назад он приехал на Кирибати с Маршалловых островов, где работал по контракту Министерства обороны. Но, что называется, решил стать поближе к народу и поселился на одном из островов Кирибати, где еще сохранился традиционный уклад. Там он женился на нескольких юных невестах. Так в качестве приданого у него появилась земля, на которой он стал добывать копру. Жизнь пошла своим чередом, и двадцать лет прошли как-то незаметно. Спустя двадцать лет на острове Поножовщины Фреду сообщили, что пора бы вернуться на родину, в США. Он не был дома со времен диско.

На Тараве Полумертвый Фред остановился у Майка. У Майка останавливались все ай-матанги. Если когда-нибудь окажетесь в экваториальной части Тихого океана и вам негде будет остановиться – идите к Майку. Привезите ему что-нибудь почитать, желательно сёрферский журнал, – и можете оставаться хоть до старости. Полумертвый Фред был не прочь воспользоваться этим гостеприимством. Правительство Кирибати хотело депортировать Фреда на Маршалловы острова, однако правительство Маршалловых островов верно заметило, что Фред родом не оттуда и, согласно международному закону депортации, депортировать можно только в страну гражданства. Однако правительству Кирибати не очень-то хотелось раскошеливаться на билет до США. Поэтому вопрос оставался открытым, пока у Полумертвого Фреда чудом не обнаружился отец во Флориде, который согласился заплатить за авиабилет.

Но «Эйр Науру», как обычно, отменили рейсы. Их самолет застрял в Австралии, где его опять задержали за неуплату счетов. Тем временем Полумертвый Фред ошивался дома у Майка. Там я и обнаружил его однажды днем. Фред сидел перед экраном компьютера, совершенно завороженный им. Как и все жители Кирибати, Майк научился добывать вещи каким-то чудом. В один год ему удавалось раздобыть жесткий диск. Через три года – монитор. Потом, через год или два, до него дошел слух, что скоро на Тараву приедет очередной иностранец, и он послал телеграмму с перечнем всего того, что невозможно достать на Тараве (то есть практически всего, что человечество придумало со времен изобретения колеса). Так у Майка появилась видеоигра под названием «Дум», или «Глум», а может, «Бум». Короче говоря, когда я вошел к Майку, то увидел Полумертвого Фреда, совершенно околдованного этим чудом – компьютерной игрой.

Полумертвый Фред не зря заслужил такое прозвище. У него был такой измученный вид, что труп по сравнению с ним казался бы пухленьким и розовощеким. Высокий, длиннорукий и длинноногий, с черно-серой длинной бородой, он выглядел почти так, как выглядел бы Робинзон Крузо, если бы пробыл на необитаемом острове чуть дольше. На нем были шорты, которые в любой другой стране мира давно бы выбросили в помойку или порезали на тряпочки. Рубашки у него не было, и обуви тоже. Хотя минуточку. вообще-то, я тоже был без рубашки и босиком. Как и Майк.

– И давно он так сидит? – шепотом спросил я Майка.

– С тех пор, как электричество включили.

– Это же часов пять назад было. Майк кивнул.

– Он умеет разговаривать? – спросил я.

– О да, – ответил Майк. – Когда электричество выключают, говорит без умолку. Ничего не понятно, конечно. Но говорит.

Мы стояли и смотрели на Фреда. Это было захватывающе. Фред был так занят поиском оружия, которое позволило бы ему спасти принцессу из темницы, куда ее запер злой колдун, что вообще не замечал нашего присутствия. И я мог понять, отчего у него голова кругом. Двадцать лет, проведенных на острове одной из самых отдаленных островных групп, были посвящены удовлетворению основных потребностей. Надо было постоянно оглядываться, ведь не зря Табитеуэа прозвали островом Поножовщины, – и вдруг ему открылась альтернативная реальность видеоигры.

– Он сумасшедший? – спросил я Майка.

– Не думаю. Но и нормальным его можно назвать с натяжкой.

По непонятной причине меня встревожил вид Полумертвого Фреда, уставившегося в компьютерный экран. Я не знал почему. Я никак не мог понять, что же меня так беспокоит, пока вдруг не осознал, что… смотрю в зеркало.

Я понял, что сам стану таким, если останусь на Кирибати чуть дольше, – потерянным человеком, оторванным от родной земли, иностранцем, приспособившимся к странным реалиям островной жизни, но все равно остающимся чужаком. Человеком, потерявшим связь с миром за кромкой рифа, а возможно, и с собственной головой. Полумертвый Фред был моим будущим.

– Поехали домой, – сказал я Сильвии тем вечером.

– Пора уже, правда? – спросила она.

– Да. Пора возвращаться.

Через два месяца мы стояли в международном аэропорту Бонрики, ссутулившись под тяжестью десятка с лишним ожерельев из ракушек, с цветочными гирляндами на головах и кучей циновок в багаже. Почти всю прошлую неделю мы провели в манеабе, где одна прощальная вечеринка в нашу честь сменяла другую. Прощание на Кирибати – дело серьезное, видимо потому, что прощаются навсегда. Если уж кто и уезжает с Кирибати, то вряд ли когда-нибудь вернется. В аэропорт нас пришла проводить половина Таравы. Разумеется, так бывает каждый раз, когда самолет улетает – полострова собирается, просто чтобы поглазеть на это чудо – самолет. Тем не менее мы были тронуты, что столько людей пришли нас проводить. Пришли сотрудники Фонда народов и все члены их семей. Все плакали, не стесняясь. Я угостил их кокосами.

– Вы для нас стали как родные, – сказал Бвенава, – но теперь пришло время вернуться к вашим семьям в мире ай-матангов. Мы будем помнить вас. Вы хорошие ай-матанги. И вы нас вспоминайте, и эти острова под солнцем.

Да уж, не забудем, пообещали мы.

Мы подошли к самолету и, поднимаясь по трапу, обернулись и увидели всех этих людей, собравшихся за забором. Они больше не были для нас чужаками из экзотической страны, а стали друзьями. В последний раз мы помахали им на прощание и вошли в самолет, «Боинг-737» «Эйр Науру», где на нас тут же обрушился культурный шок.

В самолете был кондиционер.

Мы заняли места – это были мягкие, удобные сиденья, которые откидывались, стоило только нажать кнопочку. Это само по себе уже было приключением. Самолет взлетел с приятным ревом и свернул к югу, к Фиджи, а мы прижали носы к иллюминаторам и в последний раз взглянули на Тараву, прежде чем она исчезла через долю секунды.

– Мы это сделали, – проговорила Сильвия. – Побывали на краю света.

– Да, – ответил я, охватывая взглядом голубую бесконечность Тихого океана. – Как думаешь, на Фиджи есть чизбургеры?

Эпилог

В котором Автор испытывает некоторую Неудовлетворенность нынешним состоянием своей Жизни, размышляет о прошлых Приключениях и Злоключениях и с помощью своей очаровательной Супруги решает изменить свою Жизнь и как можно скорее открыться навстречу Неизведанному… ну не для всех то, чему он открылся, является Неизведанным, однако для него Отцовство, безусловно, было в Новинку, в связи с чем прошу простить ему эти несколько страниц Восторженно-Слезливой Прозы о том, как прекрасно и истинно замечательно произвести на свет Маленького Островитянина.

Со мной говорил писсуар. Раньше такого никогда не случалось. Нет, были случаи, когда со мной говорили унитазы. Больше ни капли водки, умоляли они. А текилы тем более. Я послушался их советов, и с тех пор они больше со мной не разговаривали. Но с писсуаром такое было впервые. Сперва писсуар отпустил шуточку по поводу моего мужского достоинства. «Ха-ха… – продолжил он, – просто шутка». У писсуара было имя – Норм. У Норма было собственное телешоу. Норм хотел, чтобы я смотрел его телешоу. Каждую неделю на канале Эй-би-си. Когда я закончил, Норм утих. Потом кто-то другой подошел к писсуару, и тот снова заговорил.

Я вернулся за свой столик в «Чайлд Гарольде», вашингтонском баре, где мы с Сильвией встретились после работы.

– Со мной сейчас писсуар разговаривал, – признался я ей.

– И что сказал?

– Что его зовут Норм и что он приглашает меня посмотреть телешоу на канале Эй-би-си.

– А ты что ответил?

– «Норм, мне нассать».

Сильвия как-то странно посмотрела на меня.

– Никак не можешь привыкнуть?

– Нет.

– А ты смирись с тем, что в туалетах теперь рекламируют телешоу. Так уж тут принято. Это наш дом, и мы должны привыкать.

На ней было ожерелье из ракушек, а в руке – сумка из листьев пандана. Надпись на майке гласила: «Хватит сбрасывать токсичные отходы в Тихий океан». За два месяца после приезда с Кирибати Сильвия ни разу не надела юбку короче щиколоток. До Кирибати она носила шорты и мини-юбки. Незнакомые люди даже называли ее «та длинноногая блондинка». Теперь ее нарядом мог бы гордиться талиб. И этот человек говорит о том, что я не могу привыкнуть? Я высказал ей свои соображения.

– Я привыкаю, – сказала она. – Только вот по магазинам ходить. тяжело.

Торговые центры. Американские торговые центры. Нам было страшно в них заходить.

После Кирибати мы еще немного попутешествовали по Тихоокеанскому региону. Фиджи показались нам огромной страной. Столица Фиджи, Сува, была настоящим мегаполисом. Мы редко вылезали из номера гостиницы, так как не могли перестать поражаться новому чуду техники – кондиционеру. На островах Вавау на Тонге мы повстречали яхтсменов, которые были в восторге от того, что сбежали от цивилизации. «Поистине край света», – сказал один из них. При этом на Вавау были отели, рестораны, машины, турагентства, организующие экскурсии к китам, и два рейса в день на Нукуалофа. Ни один из яхтсменов, или «морских путешественников», как они себя называли, не был на Кирибати. На Вануату мы стояли у кратера древнего вулкана и смотрели, как восходит солнце, а потом полетели в Порт-Вилья и объелись французских багетов с сыром и копченым лососем и самых вкусных стейков, которые я только в жизни пробовал.

И все равно, несмотря на промежуточную стадию между рифом и Америкой, мы оказались к ней не готовы. Нас ждал настоящий шок. С момента приземления нас начало трясти. Когда мы ехали по лос-анджелесскому шоссе в арендованной машине, нам беспрестанно гудели, на нас шипели, ругались матом и махали руками – хорошо что не стреляли, а то ведь могли бы. Я никак не мог понять, как это – ездить быстрее тридцати пять миль в час. Попытался ускориться до сорока, но решил, что опасно, и снова сбросил скорость.

Мы решили вернуться в Вашингтон. Решение было неумное. Надо было сначала переехать на Гавайи и привыкать к Америке постепенно. Пара лет на Гавайях, и мы были бы готовы к переезду на Ки-Уэст. А вместо этого мы сразу вернулись в столицу самого могущественного государства на Земле – и почувствовали себя деревенщиной с другой планеты.

– Ты глянь только, – толкал я Сильвию. – Кажется, это называется «лимузин». Ууу… какой большущий. Наверняка там внутри важный человек сидит.

Когда мы нашли квартиру, я совершил вылазку в угловой супермаркет за продуктами. Когда два часа спустя я не вернулся, Сильвия отправилась меня искать. Я тупо созерцал тридцать два вида кленового сиропа. Тележка для товаров была по-прежнему пуста.

– Ты знала, что сиропа бывает тридцать два вида? – спросил я.

– Выбери любой, – сказала Сильвия.

– Да, но какой?

Как и меня, ее этот вопрос поставил в тупик. Когда выбор столь велик, что выбрать? Обычный или низкокалорийный? Деликатесный из Вермонта или обычный, «От тети Джемаймы»? В стеклянной бутылке или пластиковой? К счастью, какой-то человек, проходивший мимо, взял себе бутылку сиропа, и мы решили, что, раз уж опытный американский потребитель выбрал такой сироп, нам он точно подойдет. И пошли выбирать сливочное масло. Вы знали, что есть сорок три разновидности сливочного маслаи маргарина? Когда мы закончили выбирать, наступила зима.

Наконец настал тот день, когда пришлось пойти в торговый центр. Нам нужны были новые ботинки и одежда. Мои старые шлепки полностью меня устраивали, но по возвращении в Вашингтон я стал замечать, что люди как-то поспешно начинают переходить дорогу, завидев меня. Хотя термометр показывал 78 градусов[48], мне было жутко холодно, поэтому я напяливал на себя несколько слоев рубашек с коротким рукавом и носки с хитро прорезанными дырками для вьетнамок. Толпы людей в костюмах при этом реагировали на меня как на наркомана, размахивающего пушкой.

В торговом центре мы онемели, а челюсти у нас отвисли до колен. Перед нами простирались акры кондиционированных торговых помещений, в которых звучала приятная легкая музыка. Они были призваны удовлетворить любое желание покупателя. У нас перехватило дыхание. Мы так привыкли к тому, что покупать нечего, и тут вдруг оказались в торговом центре – в американском торговом центре. «Блумингдейлз» или «Хехтс»? Хаки или деним? Мокасины или туфли на шнурках? Люди вокруг нас уверенно входили в магазины и делали покупки. Мы же ступали медленно, как первопроходцы на Луне, озираясь по сторонам от изумления и восхищения. Ухоженные дамы за прилавком с косметикой взирали на нас утомленными очами.

На мне были рваные шорты и рубашка с цветочным рисунком, которую я купил на Фиджи. Футболка Сильвии вещала о питательных свойствах беле – зеленой водоросли, растущей на атолле. Шлеп-шлеп, шлеп-шлеп, шлепали мы своими вьетнамками по торговому центру. А потом вышли на улицу. Это было для нас слишком. Мама сжалилась и решила проблему выбора, сходив в магазин и купив нам одежду. У нее были весьма конкретные понятия о том, как должен одеваться мужчина, и, поскольку у меня не было выхода, пришлось подчиниться. Но шейный платок Сильвия мне надевать запретила.

Как только у меня появилась обувь, я начал искать работу. Я надеялся, что через два года люди, которые донимали меня с долгами по кредиту и студенческому займу, забудут о прошлом и простят мне все, но оказалось, что это не так. «Помнишь, мы с тобой ужинали в Аннаполисе три года назад? – спросил я Сильвию. – Три года процентов, просроченных платежей и пени. Теперь он обойдется мне в полторы тысячи». Сильвия была недовольна. На листочке бумаги она сложила плату за аренду, расходы на продукты, коммунальные услуги и прочее и разделила на два. «Вот столько ты должен зарабатывать, – заявила она и обвела цифру кружочком. – Ни пенни меньше».

К счастью, по странному недоразумению вскоре я устроился на работу консультантом в Мировой банк. Так до сих пор и не понял, что заставило Мировой банк поверить, что я хоть что-то смыслю в финансовой инфраструктуре. Я даже никогда не сводил баланс собственной чековой книжки. Более того, я даже не пытался. Смысл сводить баланс, когда на счету почти никогда не бывает даже четырехзначных цифр? Поэтому страны третьего мира, которым не посчастливилось иметь дело со мной во время разработки проектов финансовой инфраструктуры, простите меня, пожалуйста. Я все придумывал на ходу. Поймите меня. Мне нужны были деньги.

А деньги были немаленькие. Денег было много, и они не облагались налогом. Я был очень благодарен Мировому банку. Мало того, теперь я понял, чем они на самом деле занимались. Они боролись с бедностью, обогащая одного консультанта за другим. Чтобы заслужить такую щедрость, я притворялся. Притворялся, что мне нравится носить костюм. Притворялся, будто знаю, что в Азии финансовый кризис. А на самом деле думал: «Что за кризис? Что за Азия?» Единственный финансовый кризис, о котором мне было известно, был мой собственный.

На приеме, устроенном главным экономистом Мирового банка, меня посадили рядом с министром инфраструктуры Гаити. Он рассказывал о том, какие губительные последствия будет иметь приватизация для его страны. Тысячи людей потеряют работу. Многие останутся без средств к существованию. Я понимающе кивал.

– Конечно, – кивал я. – Приватизация болезненна, но необходима.

Эти слова стали моей мантрой на время работы в Мировом банке – «болезненно, но необходимо».

Приватизация должна была привести к большей эффективности, а та, в свою очередь к большей продуктивности, а та – к увеличению капитала, инвестиций, и в итоге – богатству и процветанию для всех. Я впитал эту философию, как младенец, впитывающий странный новый мир вокруг себя. Я сидел за столом, как губка, слушая разговоры из коридора, переваривая полученные сообщения, пытаясь расшифровать, о чем говорит мой босс. Болезненно, но необходимо.

Через несколько месяцев питье воды из-под крана уже не казалось смертельно рискованным предприятием. Ботинки на ногах перестали казаться чем-то неестественным. Я перестал бояться ресторанов. Поженившись, мы с Сильвией провели медовый месяц в Бретани. Когда ее отправили в командировку в Брюссель, я поехал с ней, и мы провели долгие выходные в Амстердаме. Мы ездили в отпуск на виноградники Сономы. Как-то постепенно, по кусочкам, мы стали частью городского среднего класса. Путешествовали с комфортом. Читали правильные газеты. Выписывали правильные журналы. Разговаривали о роли Международного валютного фонда в Турции, андалузской кухне, рыночной реформе в Китае, животном мире Замбии, спорили, где лучше покупать белую спаржу. Мы адаптировались к жизни в современной Америке.

В Мировом банке мы с коллегами обсуждали самые важные проблемы. У кого лучше бизнес-класс – у «Сингапурских» или «Британских авиалиний»? Какие акции лучше купить, «Нокиа» или «Куолкомм»? Куда идти за костюмом – в «Берберрис» или «Брукс Бразерс»?

Во время поездки на Ближний Восток – бизнес-классом, с номером в отеле «Парк Лейн Шератон» в Лондоне – я провел две недели в амманском «Интерконтинентале» в Иордании, якобы помогая организовать конференцию по вопросам финансовой инфраструктуры. На самом деле моей единственной «помощью» на этой конференции было обеспечение бесперебойной работы проектора для презентации PowerPoint. А самым ответственным заданием – сочинить поздравление ко дню рождения короля Абдуллы от имени Мирового банка и правительственных чиновников – гостей конференции. Полдня прошло, прежде чем марокканец, араб в платье, перебирающий четки, и дерганый сириец решили, что мое поздравление достаточно торжественно.

После конференции я поехал на юг Иордании, в Петру – золотой город в каньоне. Я давно мечтал там побывать. И всегда представлял, как вхожу в Петру после долгого путешествия по пустыне в сопровождении бедуинов, где я мучился под палящим солнцем и время от времени отдыхал в оазисах, поил верблюдов и обсуждал со своими проводниками «Тысячу и одну ночь». Вместо этого меня вез по пустыне черный «мерс» с шофером. Со мной были мой босс, перс, с тоской вспоминавший, как в бизнес-классе «Иранских авиалиний» до революции подавали черную икру, и профессор Гарвардской бизнес-школы. Они вели оживленную дискуссию о сделке по финансированию новой электростанции в Катаре компанией «Голдман Сакс». По пути мы проезжали палестинские лагеря беженцев. В пустыне мальчишки пасли стада коз. Нас обогнал гигантский белый «кадиллак» с саудовскими номерами. У израильской границы кружила эскадрилья военных вертолетов. Мне было так не по себе видеть все это за окном «мерседеса», и вдруг до меня дошло, что я превратился в одного из тех, кого всегда ненавидел: бездельника-консультанта, которому платят ни за что. Я зря тратил время. Как вы уже, наверное, поняли, я люблю тратить время зря, но не так. У меня было такое чувство, будто я участвую в афере, и хотя в моральном смысле все это меня не слишком возмущало, жизнь моя явно превратилась в полный абсурд. Есть масса способов получше, чтобы превратить жизнь в полный абсурд, согласитесь?

Сильвия тоже к тому времени разочаровалась в вашингтонской обстановке. Долгое время она просто впитывала картины, звуки, реалии жизни в самом главном городе на земле. Она была как робот. У нее сохранились какие-то далекие воспоминания об этом мире, но они казались давно забытым сном. Когда она наконец вникла в столичную жизнь, у нее появилось свое мнение.

– Дерьмо, – говорила она после очередного дня, проведенного за «налаживанием партнерских отношений», посещением конференций, «распространением знаний посредством Интернета» и просиживанием в кресле. На Кирибати она занималась конкретным делом. В Вашингтоне – непонятно чем. Каким образом ссылка на корпоративном веб-сайте улучшит жизни двух миллиардов людей, живущих на доллар в день? У них же нет доступа в Интернет. У них нет даже электричества.

Как-то вечером, вернувшись домой после изнурительно долгого рабочего дня, в течение которого я пытался превратить прозу англоговорящего экономиста во что-то, хотя бы в общих чертах понятное другим англоговорящим людям, я приятно удивился предложению Сильвии.

– А не хотел бы ты переехать на маленький остров в Тихом океане?

– О да. С удовольствием!

Так и случилось, что через два года после возвращения с Кирибати мы снова очутились на далеком острове, омываемом уже знакомыми голубыми водами Тихого океана.

Итак, после года на Вануату мы переехали на Фиджи, куда Сильвию пригласили работать региональным менеджером Фонда народов. А я решил написать книгу – ту книгу, которую вы сейчас держите в руках. И на этот раз дописать ее до конца. (Заметка для редактора: на этот раз это правда.) Жить на Фиджи, как можете догадаться, было очень интересно. Например, не так давно у нас был государственный переворот – весьма увлекательное событие. Хотя мне кажется, что народ на Фиджи был бы счастлив, если бы их армия обменяла свои ружья на духовые инструменты.

Однако жить на Фиджи стало особенно интересно после того, как Сильвия обнаружила, что беременна. Вознамерившись стать лучшим на свете мужем и отцом, я прочел все книги по этой теме, которые только удалось найти. Каждый вечер я готовил огромные порции рыбы на гриле с картошкой, шпинатом, пастой, а на десерт – кучу фруктов и мороженого. По ходу я сверялся с книжкой.

– Так. Тут написано, что на четвертом месяце нужно есть больше белка. Так что сегодня у нас стейк.

– Девяносто пять градусов на улице[49], – отвечала Сильвия. – Не хочу никакого мяса.

– Кто тебя спрашивает!

Однако вскоре Сильвия сама начала все вечера проводить у плиты и печь плюшки. Вообще-то, она не из тех, кто печет, ей гораздо лучше удается рагу, но тут сработал какой-то физиологический инстинкт, и наш дом вдруг наполнился сладкими ароматами морковного торта, банановых кексов и печенья с шоколадной крошкой. Я лишь поощрял ее начинания. Из-за границы стали присылать посылки с детскими комбинезончиками, и Сильвия часами их разворачивала, потом опять сворачивала и стала слегка сентиментальной.

– Ох… какая прелесть, – говорила она и промакивала глаза.

Ее живот вырос, и смотреть на это было очень любопытно. Однажды, когда я по ошибке добавил в песто не один зубчик чеснока, а пять, Сильвия заявила, что ребенок лягается. Вы не представляете, что это за странное и чудесное чувство, когда ты кладешь руку на живот своей жене, а там скачет твой ребенок, как прыгучая мексиканская фасоль на сковородке.

Незадолго до рождения малыша мы встретились с Морганом и Кэтрин, нашими друзьями-англичанами, у которых на Фиджи тоже родились дети.

– Вам понадобится помощь, – заметила Кэтрин.

– Сами справимся, – ответил я. – Я книжку прочитал.

– Уже прочитал? – спросила Кэтрин.

– Да. От корки до корки. Там сказано, что младенцы спят восемнадцать часов в день. То есть на исполнение родительских обязанностей уходит всего шесть часов.

– Наивный мальчик. Позволь спросить – когда ты в последний раз держал в руках живого младенца?

Я задумался.

– В тясяча девятьсот восемьдесят шестом году.

– То-то. – Кэтрин почему-то рассмеялась.

– В первые дни пусть малыш пообвыкнется, ну, посмотрит, как ему вообще нравится тут, а потом уже будем приучать его к более цивилизованному распорядку.

– Ага. Ну я смотрю, ты все продумал.

Теперь я понимаю, почему Кэтрин тогда смеялась. С рождения Лукаса прошло четыре месяца, и одно я знаю точно: все, что написано в книге, – неправда. Лукас не спит восемнадцать часов в день. Скорее он спит восемнадцать минут в день восьмисекундными интервалами. Чтобы посчитать, сколько часов я спал за эти четыре месяца, хватит пальцев на одной руке. И самое странное, что меня это ничуть не раздражает.

Лукас – красивый, счастливый малыш, который по какой-то непонятной причине решил, что не нуждается во сне. Еще бы, ведь в мире столько интересного. Рождество он встретил в деревне на Фиджи. Ему очень полюбились майны, свившие гнездо у нас на крыше, и из-за этого мне пришлось подружиться с этими драчливыми птицами. Лукас знает, что его руки предназначены для того, чтобы махать ими самым очаровательным образом, а ноги – чтобы сучить ими вперед-назад, потому что когда-то надо будет учиться ходить, а это хорошая подготовка. Он знает, что родители будут его купать, переодевать и помогать срыгивать, хотя они не сразу научились это делать. Мама нужна, чтобы кушать. Папа – чтобы срыгивать на него скушанное. А еще он умеет улыбаться и лучше всех в мире играет в прятки.

И он уже плавал в Тихом океане. Однажды мы взяли его с собой в гавань на южном берегу Витилеву, главного острова на Фиджи. Туристов там почти не бывает. Но и погода неустойчивая. Поэтому на пляже, кроме нас, никого не было. Денек выдался потрясающий. В нескольких милях виднелась Бека – холмистый зеленый остров, чьи цвета контрастировали с синевой океана, как на открытке. Лукас был в подгузнике. Мы надели на него футболку, панамку, я посадил его на одно плечо и вошел в воду. Он тут же освоился и принялся плескаться и бить о воду ногами, а я кружил его в теплой воде. Он весело смеялся, но вдруг замолк. Напрягся. Личико сжалось. Он какал.

– Не могу поверить, что он тоже это делает, – сморщился я, держа его на расстоянии вытянутой руки.

Сильвия рассмеялась:

– Наш маленький островитянин.

Примечания

1

Американская телеведущая, политический комментатор, советник Джорджа Буша-младшего во времена его президентства.

2

Американский журналист, ведущий ток-шоу, в своих репортажах эксплуатирующий самые скандальные темы.

3

Профессиональный клуб американского футбола, выступающий в Национальной футбольной лиге. – Примеч. ред.

4

Винтажная марка американских автомобилей, прекратившая существование в 1966 году. Куба знаменита своими автомобильными раритетами, которые находятся в прекрасном рабочем состоянии.

5

Знаменитый мексиканский актер, снимался в сериале «Стар Трек».

6

«Нет сбора для посетителей», на смеси ломаного французского и латыни.

7

Американский аналог бублика, культовое нью-йоркское блюдо. – Примеч. ред.

8

Бывший президент Конго (с 1965 по 1997 год), диктатор, растративший более 5 миллиардов долларов из бюджета страны на личные нужды; один из самых коррумпированных африканских правителей последних 20 лет.

9

Река в Чехии, левый приток реки Лабы. – Примеч. ред.

10

Чешский писатель, драматург, диссидент, правозащитник и государственный деятель, последний президент Чехословакии (1989–1992) и первый президент Чехии (1993–2003). – Примеч. ред.

11

37,7 градуса Цельсия.

12

Знаменитый американский автор книг о путешествиях.

13

Английский писатель, автор книг о путешествиях (1940–1989).

14

Писательница из Уэльса, автор исторического труда Pax Britannica, истории Британской империи, и серии книг, посвященных городам: Оксфорду, Нью-Йорку, Венеции, Гонконгу.

15

Марлон Брандо женился на таитянке, которая родила ему двоих детей, и впоследствии приобрел один из островов в составе Таити. Его дочь умерла в 1995 году, и в данный момент его сын Теихоту – единственный человек, который живет на этом острове.

16

Сборник рассказов, посвященных Второй мировой войне.

17

Амелия Эрхарт – американская летчица, без вести пропавшая в центральной части Тихого океана в 1937 году; Роберт Льюис Стивенсон умер на Самоа, предположительно от кровоизлияния в мозг.

18

28 апреля 1789 года экипаж британского судна «Баунти» поднял мятеж, прельстившись райской жизнью на Таити и пожелав остаться там навсегда.

19

Расположен в северной части Тихого океана к юго-западу от Гавайских островов. Атолл состоит из одноименного острова, островов Сэнд, Северный (Акау) и Восточный (Хикина). – Примеч. ред.

20

Отравляющее вещество, обладающее нервно-паралитическим действием. – Примеч. ред.

21

Имеется в виду герой романа Джозефа Конрада «Сердце тьмы» (1902) – торговец слоновой костью, ставший для африканцев кем-то вроде полубога благодаря своей харизме. Этот роман лег в основу фильма Ф. Ф. Копполы «Апокалипсис сегодня», а его герой стал прототипом для полковника Куртца в исполнении Марлона Брандо.

22

Лапита – древняя тихоокеанская цивилизация, предшественники нынешних тихоокеанских народов.

23

Знаменитый американский писатель, номинант Нобелевской премии.

24

Морская рыба. – Примеч. ред.

25

Около 181 кг.

26

Таро, колоказия – тропическое многолетнее растение; имеет крупные клубни, которые употребляют в пищу вареными или жареными или перемалывают в муку.

27

Американский певец, получивший прозвище «мистер Лас-Вегас», икона китча.

28

Около 192 см.

29

Марки пива.

30

Британская рок-группа, образовавшаяся в Англии в 1982 году. – Примеч. ред.

31

Американская постхардрок-группа, образованная в Вашингтоне в 1987 году. – Примеч. ред.

32

Американский писатель. – Примеч. ред.

33

Американский музыкант. – Примеч. ред.

34

Американская хип-хоп-группа. – Примеч. ред.

35

Американская дрим-поп-группа. – Примеч. ред.

36

Американский музыкант, трубач, композитор. – Примеч. ред.

37

Певица с островов Зеленого Мыса. – Примеч. ред.

38

Счастливый путь (исп.).

39

Прозвище трансильванского графа Влада Третьего, прототипа легенд о Дракуле.

40

«Всегда верен» (лат.) – девиз корпуса морской пехоты.

41

Классический научно-фантастический роман Фрэнка Герберта.

42

Роман знаменитого американского писателя Кормака Маккарти о жизни ковбоев.

43

Журнал сплетен о знаменитостях.

44

Крупный политический скандал в США, связанный с поставками вооружения в Иран американской администрацией.

45

Swallow по-английски «глотать».

46

Лауреат «Эмми», американский стэнд-ап комик, телеведущий и писатель. – Примеч. ред.

47

Самый крупный из скатов. – Примеч. ред.

48

25 по Цельсию.

49

35 по Цельсию.

Content

Дж. Маартен Троост
Брачные игры каннибалов

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Примечания