Виталий Вир

Ануш для искушения

Интервью с Виталием Виром

Дата рождения: 24.01.70

Что подвигло к занятию творчеством?

– Желание отдохнуть от рутины. Я бизнесмен и в творчестве описывал то, что я видел и за чем наблюдал. Так родились автобиографические рассказы и очерки. По этой же причине появились стихи и песни.

Почему вы написали эту книгу?

– Каждый, кто создает качественно новые материальные ценности, априори создает духовные. В какой-то момент этого «материала» накапливается много, но он разбросан в виде отдельных дел и мыслей. Вот тут-то и приходишь к необходимости создания единого пространства, в котором умещается все субъективное понимание происходящего с тобой и вокруг тебя. Это превращается в историю и становится либо книгой для взрослых, либо сказкой для детей.

Вас не останавливало то, что уже создано много книг?

– Нет! По одной простой причине: каждый автор из одной и той же исходной ситуации вынесет свой результат. И еще это сильно увлекает!

Чем так увлекает занятие творчеством в отличие от бизнеса?

– Конечным результатом, где моя личность придает продуктам творчества дополнительную ценность, что в меньшей степени заметно в продуктах производства.

Кто вы по профессии?

– Юрист. Стал им «благодаря» учебе в военном училище. Не в прямом, конечно, смысле. После окончания школы я поступил в Омское танковое высшее инженерное училище. Кстати, таких военных училищ в СССР было всего два: в Омске и в Киеве. Скорее всего, и поступал из-за престижа, да близости к родному дому Но во время учебы я по-настоящему понял, что значит для меня дух свободы. А, как вы понимаете, с этим в армию ну никак нельзя. Также я понял, что с этим вообще нигде нельзя во взрослой жизни. Но, чтобы получить хотя бы относительную независимость, по прошествии двух лет учебы в военном училище я поступил в Омский государственный университет. Ведь профессия адвоката – это независимый профессиональный советник по правовым вопросам.

Достижения, титулы.

– В литературе к наградам не стремился, на премии не номинировался. У меня из титулов – только оформленные мною титульные листы всевозможных документов.

Чем занимаетесь, когда не пишете?

– Сплю.

Что любите больше всего, о чем хотелось бы говорить?

– Более всего о трех дочерях.

Ваш звездный час настал?

– Час, думаю, нет. Но, как и у каждого, были звездные минуты и секунды!

Запомнившийся провал.

– Не скажу! По одной простой причине – не помню. Потому как не запоминал и не буду запоминать. Зачем?

Что более всего ненавистно?

– Мысли о том, что занятия спортом отнимают время.

Хобби, увлечения.

– Нерегулярный, к сожалению, спорт. И страсть как люблю путешествовать и фотографировать.

Ваши планы на ближайшее время.

– Издание еще двух романов. Также я включился в работу по иллюстрации моих двенадцати сказок в стихах и одной сказки в прозе: эти произведения тоже ожидают выхода в свет.

Официальный сайт Виталия Вира – www.vitwir.com

От автора, или несколько слов читателям

Эта книга – история о молодой девушке. Одной из тех, кто начинает любить задолго до того, как находит объект желания, потому что еще при рождении у всех девочек заложен смысл жизни – быть влюблённой. Она вырастает и уже стоит на пороге взрослой жизни, где готова стать известной, удачливой, устремиться в будущее и стать профессионалом – единственным в своем роде, способным открыть таинственные стороны прошлых империй.

Но что ожидает ее в будущем? Каким оно будет? Это ли то, чему стоит посвятить всю себя? Именно в этот переходный момент меж юной и взрослой жизнью она в наши дни становится невольным свидетелем дня завтрашнего. Это способствует созданию у неё целостной картины современной жизни, которая не укладывается в ее прежнее детское представление о мире. Обстоятельства вынуждают ее взглянуть на жизнь по-новому и оценить роль в современном мире отдельного человека, у которого не остается другого выбора, как полностью перевоплотиться, буквально до неузнаваемости, и все только ради того, чтобы выжить, не более…

И когда перед героиней встает выбор, она примет единственно правильное и очевидное для нее решение без колебаний, руководствуясь заложенным в нее смыслом жизни – быть влюбленной.

От издателя

Рукопись этой книги была, найдена, издателем в почтовом ящике. Она обратила на себя внимание необычным видом страниц – цвета слоновой кости, крепких, потертых. Как потом выяснилось, это был пергамент. И еще необычным было то, что рукопись написана от руки. Кто сейчас пишет от руки? Словом, все это было довольно странно. И, как это бывает, глаз, зацепившись за необычное, находит его даже в мелочах. Например, страницы были пронумерованы лишь те, с которых начинались главы. Но при попытке сделать сквозную нумерацию страниц рукописи, чтобы, убедиться в ее полноте, выяснилось, что нумерация не совпадает. Мы, не нашли объяснения такому расхождению, и поэтому на всякий случай даем в начале каждой главы их нумерацию согласно рукописи – вдруг это что-нибудь да значит.

Пролог

2010

«Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни…»

Иак 1:12

Менее года назад я успешно окончила школу и переступила порог, за которым меня, как и всех моих сверстников, подстерегала Взрослая Жизнь. Ежегодно она охотится за каждым из нас, чтобы подвергнуть Искушению. Взрослая Жизнь не случайно выбирает именно этот момент. В то время мы молоды, беспечно расположены ко всему новому и нам от чистого сердца хочется наслаждаться прелестями Взрослой Жизни.

Менее года назад я охотно погрузилась в нее. Я искренне верила в соблазнительные перспективы свободы, где уже никогда не будет места строгим правилам моих родителей.

По стечению обстоятельств – как моих внутренних желаний, так и удачно складывающихся для этого условий – за неполный год, прошедший с момента окончания школы, я успела познать, пожалуй, самое главное – чувство глубокой, до самоотвержения, привязанности к другому человеку. Мне удалось вкусить подобное ощущение сполна. Я смогла понять это, потому как неукоснительно последовала за искушающими меня чувствами.

В то время об Искушении я не думала. Я просто жила. И уж тем более не воспринимала Искушение как испытание моей веры в светлые и темные проявления нашей жизни (о чем мне всегда говорил отец). Да и в моей речи всего-то пару-тройку раз и прозвучало это слово – Искушение.

Ныне, на сороковой день после моей смерти, перед тем как отправиться на Небесный Суд к Господу, я задаюсь вопросом: «В последнюю минуту жизни – могли искушать меня смертью Светлые силы сродни черному соблазну со стороны темных духов?» Я не знаю. Но теперь, уже после нее – после моей смерти – я осознала цену обольщениям темными проявлениями жизни.

То, как я поступила, безвозвратно перечеркнуло для меня все, чем я жила. Но я не жалею о последнем шаге. Без колебаний я еще раз поступила бы так же.

Глава первая (стр. 8)

Первый день новопреставленной

Чувства чрезвычайно остры после смерти, они не ослаблены, наоборот – укреплены, потому как душа продолжает жить. Я помню все, что было раньше: и дела, и мысли, и слова – и ничего не могу забыть. Надежда, радость, страх, скорбь – все это я чувствую так же, как и при жизни. Нет, скорее, чувства обострились.

Мне захотелось многое забыть, чтобы Господь ненароком не прочитал мои мысли, но это оказалось невозможным.

Несмотря на произошедшее со мной, я впервые чувствовала себя хорошо, как никогда в жизни. Человеческий язык не в состоянии передать ощущение свободы, легкости и умиротворения, переживаемое мной сейчас. Непонятно, откуда оно взялось во мне, но я понимала, что нахожусь в Обители Вечного Блаженства.

Я воспринимала себя, как если бы живой стояла во весь рост. Сквозь белесую полупрозрачную дымку я посмотрела на свое тело. Освещаемое позолоченным вечерним светом, оно лежало на спине посреди холла в центре индийского ковра ручной работы, окруженное врачами.

Специалисты «скорой помощи» продолжали предпринимать одну попытку за другой, чтобы вернуть жизнь моему телу.

Никчемная, по-моему, суета, царившая там, отсюда никак не воспринималась. Скорее, оно находилось весьма далеко от меня, в каком-то другом измерении, где-то параллельно со мной и настоящей именно тут.

До этого момента я никогда не видела себя со стороны. Отражение в зеркале не дает возможности рассмотреть себя как кого-то другого. И все же теперь я не спешила бросить взгляд на лицо.

Взор перемещался с черных лакированных туфель на летний брючный костюм и обратно. Невысокие каблучки отлично гармонировали с легкой тканью черного цвета… Я никак не могла решиться и поднять глаза выше.

Интересно, а что может сказать обо мне мое тело? Мне казалось, что оно обычное. Если, конечно, не говорить о талии как о чем-то сверхъестественном. И все же, на что укажет мое тело (немногим выше среднего роста)? Допустим, укажет ли на мою принадлежность родилась восемнадцать лет назад именно в такой семье и до обучения в университетском колледже для чего-то усердно воспитывалась в вере к Господу.

Взгляд скользнул наконец на лицо. Ожидала ли я увидеть что-то новое? Лицо у меня овальное и слегка загорелое. Из всех частей тела оно наиболее привычно для меня. Но теперь я не вижу глаз. Они не смотрят на меня, как ранее в зеркале. Мне стало интересно разглядывать черты лица при сомкнутых веках. У меня среднестатистическая внешность. Вопреки широко распространенному мнению об этой внешности, я всегда считала её красивой. В одном из журналов «Нейчер» ещё в 1878 году провели эксперимент – взяли несколько различных фотографий и наложили их Друг на друга. К своему удивлению, исследователи обнаружили – полученное среднестатистическое лицо оказалось более привлекательным, нежели исходные фотографии, а значит, оно являлось красивым.

Я шатенка с волнистыми волосами; у меня прямой, еле вздернутый носик, а губы – чуть пухлые; шея – стройная; выражение лица – усталое. Глаза – довольно большие. Я всегда любила их и когда-то видела карими.

– Покой тебе, Душа моя! – раздался чей-то мягкий голос за моей спиной.

Я обернулась. Невдалеке кто-то опускался сверху ко мне в холл. В эту секунду я почему-то узнала в нем моего Ангела-Хранителя. Глаза его смотрели на меня с любовью, и он умиротворенно улыбался. Длинные белоснежные волосы легли на плечи, когда он окончательно спустился. Происходящее мне напомнило одну из картин, где изображен ангел. Странно, но именно такую картину я уже когда-то видела при жизни. А может, он являлся ко мне во сне?

Мое внимание увлекло его одеяние, длинное, до пят, из очень тонкого виссона цвета молнии, подпоясанное золотой лентой. От полупрозрачного одеяния веяло легкостью, а под ним угадывался силуэт красивого юноши. В эту секунду я подумала, что скорее всего, как и обычно, мыслю земными мерками и по привычке, словно подсознательно, принимаю ауру Ангела за одежду.

– Я знал этот год, этот день, этот час. Он для тебя настал.

Я полностью повернулась к нему:

– Ты тот, с кем я мысленно общалась, прежде чем принимать решение?

– К моему сожалению, нет. Нам нельзя общаться с вещественным, телесным миром на земле. Но ты права, я твой Ангел-Хранитель и отныне могу говорить с тобой.

– В чьей мне суждено быть власти?

– У тебя особые отношения с личным демоном. Но он отвечает за тело тьмы. Встречать же могут Ангелы-Хранители, как ответственные за тело Света.

Толком я ничего не поняла, лишь подумала: «Что теперь?»

Ангел Божий продолжал умиротворенно улыбаться и отвечал:

– С третьего дня после смерти, возможно, ты снова будешь в его власти. Я думаю, ему уже сейчас не терпится сделать это.

– Ты знаешь обо всем, что меня ожидает?

– Ты можешь задавать вопросы.

Мне была знакома моя же манера отвечать уклончиво. Я спросила определенней:

– А эти три дня?

– Они отданы для наслаждения относительной свободой. Ты можешь находиться отведенное время у тела, а можешь посещать дорогие для тебя места на земле.

– Я смогу увидеть себя маленькой?

– Сможешь. Наблюдать за тобой маленькой – это интересно. Можешь мне поверить.

– На третий день я лишусь видения прошлого?

– До сорокового дня после смерти ты можешь пребывать в любых воспоминаниях, если они важны в твоей жизни. Воспоминания должны быть выстроены последовательно и логично приводить тебя ко дню твоему последнему на земле.

– Логично?

– Поочередно проходя важные, на твой взгляд, моменты Земного Пути в воспоминаниях, оставайся тем, кем ты была при жизни. Запомни… – тем, кем ты была при жизни. Иначе воспоминания будут прерваны, и ты будешь предана пути Мытарств.

– Сорок дней ты будешь со мной?

– Нет, скоро я покину тебя. Присматривать за тобой уже незачем.

– Мы еще встретимся?

– Ты больше ни о чем не хочешь спросить меня?

В ответ я удивленно подняла глаза. Мне было хорошо, и все казалось понятным, но Ангел-Хранитель продолжил:

– В последнее время для тебя чужд примитивизм обычного материалистичного мышления. Но я должен рассказать о твоем ближайшем сорокадневном пребывании, после которого тебе назначат место до воскресения мертвых. Собственно, за этим я здесь.

Ангел-Хранитель поведал, что если я выбираю путь Сорокадневных Воспоминаний, то это может стать опасным свидетельством против меня перед Господом. С первых минут воспоминаний душа заново и более остро зафиксирует добрые и злые мысли.

Был и второй путь. Путь Мытарств. Следуя по нему, на третий день душа проходит через легионы злых духов. Они преграждают ей путь и обвиняют в различных грехах, куда сами же и вовлекли. Пройдя одно Мытарство, тут же попадаешь в следующее. По словам Ангела, воистину ужасен третий день для души усопшего. Но если пройти успешно через Мытарства (не будучи ввергнутым на 37 дней в огненную геенну), то на протяжении оставшегося до сорокового дня срока можно посещать Небесные Обители и адские бездны. При этом никто заранее не знает, где он останется.

Оба пути сводились к одному – к рассказу о скрытых помыслах человека и тайных мотивах его поступков. А в конце сорокадневного пути на Небесном Суде назначалось дальнейшее место пребывания до воскресения мертвых – или Небесные Обители, или адские бездны.

Ангел заметил, что спустя сорок дней некоторые души оказываются в состоянии предвкушения вечной радости и блаженства, а другие – в страхе вечных мучений, которые окончательно начнутся после Небесного Суда. До этого всем новопреставленным последний раз дается возможность изменить состояние души.

Ангел-Хранитель пожелал сделать немучительный для меня выбор, попрощался на сорок дней и удалился. Я оказалась наедине со своим телом и врачами, оставившими попытки вернуть меня к жизни…

– Я забыла спросить: здесь, в доме, мне суждено умереть одной? Все же смогла или нет я это сделать? – спросила, когда опомнилась, но было слишком поздно.

С появлением Ангела-Хранителя и на протяжении общения с ним я ощущала легкость, впервые испытывая чувство полнейшего блаженства. Но теперь, осознавая не очень радужные перспективы сорокадневных хождений, я должна была выбрать один верный для меня путь из двух.

Глава вторая (стр. 13)

Ануш. «Дыхание утра»

Из-за моих долгих сборов мы уже опаздывали в аэропорт. Наконец-то я плюхнулась на заднее сиденье нашего «ретро» – авто, где смогла немного перевести дух. На миг я закрыла глаза и повернула голову, подставив лицо ясному утреннему солнцу, предалась радости первых лучей.

Сегодняшним утром я была счастлива, как никогда. Мне казалось, что словно специально для меня родная Великобритания сегодня выглядит более живописно: страну украшал свет яркого лучистого солнца, и это позволяло ей, усеянной дикими цветами, в разноцветных деталях подчеркнуть выразительность.

Отец закончил возню с моим единственным чемоданом, определив ему место в постоянно заставленном багажнике, и сел за руль раздраженным. Посетовав на маму (она долго канителилась с ремнем безопасности и до сих пор не пристегнулась), отец резко рванул с места.

Проворно выруливая, папа выбирался из узких и кривых улиц, до сих пор уцелевших в старой части города. Так было проще добраться до автострады. Мы жили на окраине этой старой части в современном здании, а далее за нашим домом начинались просторные улицы, большие площади, красивые и величественные сооружения, построенные недавно.

Хотя и весь город в целом гармонировал с окружающей природой, мне больше нравилась его старинная часть. Изначально построенная в норманнском стиле, в настоящий момент она представляла собой готику с несколькими часовнями и кафедральным собором – главной изюминкой наследия прошлого.

Мы проносились мимо строгих каменных строений, а я пыталась напоследок зацепить взглядом прекрасно оформленные старинные разномастные окна.

Я ощутила, как душа с новой силой переполняется радостью. Мне предстояло в первый раз покинуть родителей и впервые в моей жизни отправиться в самостоятельную поездку.

Я не могу сказать, что в этом случае я более радовалась предстоящему расставанию, нежели самой поездке. Но отец всегда был со мной строг, а мне вечно приходилось отзываться о нем хорошо. Будучи блистательным учителем начальных классов, он на славном счету в городе и о нем всегда говорят ладное. Мое отношение к нему сформировалось в том числе и после того, как я, взрослея, понимала, насколько он оберегает меня от любых встреч с мальчиками. Собственно, никаких встреч и не было. Отец панически боялся моего первого раннего поцелуя со сверстниками противоположного пола, предполагал, что это сразу же и неминуемо приведет меня к первому сексуальному опыту. Родительское желание оберегать меня в детстве с годами в нем только усиливалось и обрело еще одни рамки, где забота распространилась на мои отношения с мальчиками. Из-за этого были моменты, когда он буквально паниковал. Похоже, отец руководствовался в большей степени паническим страхом, когда настаивал на учебе исключительно в школах для девочек. Однако пояснял мне только о целесообразности учебы в подобных учебных заведениях. А мама… Хоть она и работала медсестрой и весьма искренне выражала сочувствие к пациентам, все же ей казалось, что особое проявление любви ко мне – это излишество. Но, как бы то ни было, я им благодарна. Правда, мне жаль, что силы во времена моего детства, подросткового периода и ранней юности они растратили в большей мере на то, чтобы я получила блестящий аттестат зрелости.

Их мечта сбылась: мне суждено было стать студенткой первого курса Кембриджского университетского колледжа. Конечно, не стану говорить, что я этого не хотела вместе с ними. Но, по-моему, не так уж правильно жить исключительно ради этого.

Хотя как раз с поступлением в университетский колледж и связана поездка, способная меня осчастливить. Поэтому я считаю, что Господь и меня не обделил искренней радостью по поводу моего зачисления на первый курс. Целый месяц я смогу пожить без ежедневной необходимости учиться, без обязательного посещения церкви по выходным и без неминуемых регулярных нравоучений родителей. И пусть не очень обижается на меня Господь, что я хочу провести некоторое время без неизменных церковных визитов по выходным.

Даже и не знаю, то ли и впрямь пути Господни неисповедимы, то ли просто действует уже привычная для нас фраза – «мысль материальна», но я всю сознательную жизнь мечтала поскорее стать самостоятельной (и непременно сразу же после получения аттестата зрелости). Мне представлялось, как я начинаю самостоятельную жизнь, выстраивая ее в соответствии с моим темпераментом, со способностью самой противостоять неприятностям, где я стану черпать уверенность исключительно в себе. И никто мне не будет говорить, что я ошибаюсь, даже если это на самом деле так.

Так сложилось, что я попала в состав археологической экспедиции. От музея археологии и антропологии Кембриджского университета уже месяц как работала экспедиция в стране майя. Один из ее участников заболел инфекционной болезнью, мононуклеозом, и вынужден был вернуться в Англию. Экспедиции же предстояло работать еще месяц, и ему понадобилась замена. В состав летней экспедиции не обязательно должны входить студенты, представляющие университетский колледж археологии и антропологии, как я. Участником мог стать любой желающий. На территории Кембриджского университета насчитывается 31 колледж; в них проходят обучение 13 ООО студентов, но предложение «экстренной замены» поступило именно мне, и я с удовольствием согласилась, чего не могу сказать о родителях. Они не разделили мой восторг да и не очень-то обрадовались моему столь самостоятельному раннему шагу.

Тем временем папа удачно справился с поставленной для себя задачей: проехал быстрее, чем планировал, по городу и набирал предельно допустимую скорость на автостраде. Благодаря его действиям стрелка спидометра замерла на 70 милях в час (около 110 километров в час), и мы устремились в аэропорт.

Подобными мыслями я, наверное, радовала нашу машину с восемнадцатилетним стажем. По сей день родители не могли, а скорее – не желали расставаться с ней. Теперь и представить тяжело, что они вообще ее когда-нибудь продадут. Пожалуй, это то же самое, что они расстались бы со мной навсегда.

Наш «Ягурчик», как я называла его ласково, является моим ровесником (день в день), если считать днем рождения машины день ее продажи первому владельцу. Папе с мамой «Ягуар» подарили их родители в честь моего долгожданного появления на свет.

Я родилась в Оксфорде в христианской семье. Руководствуясь «зовом предков», меня назвали Ануш. В переводе с армянского означает «Дыхание утра». Мои родители – выходцы из Армении, Великобритания для них – вторая родина. Отец всегда немало говорил об Армении и наших семейных корнях. С годами я стала воспринимать подобные рассказы не иначе, как назойливые. Он любил родину предков, а поделиться чувствами мог только со мной и с мамой. Так случилось, что после меня мама не могла больше иметь детей.

К моменту зачисления меня в учреждение дошкольного образования семья переехала в соседний с Оксфордом Челтенхем. После весьма успешного окончания учреждения для девочек в семь лет мы перебралась в городок на берегу пролива Ла-Манш. Найдя свое место, родители больше не переезжали.

Воспитываясь в довольно набожной семье, я постоянно ходила на службу. А наша христианская вера являлась главной причиной переездов. По словам отца, многие британские христиане давно испытывают дискриминацию из-за религиозных убеждений. Особенно в наши дни, несмотря на то что Британия – это преимущественно христианская страна: более 70 % граждан исповедуют эту религию.

Так, переезжая, мои родители пытались оградить себя от ненужных трений с соседями, знакомыми, да и просто коллегами по работе. Последний наш переезд вообще продиктован абсурдным случаем. В месте, где работала мама, отстранили от должности больничную медсестру за предложение помолиться о больном по-христиански.

Я же из-за особой набожности родителей, а отсюда – наших регулярных посещений церкви, с малых лет являлась объектом насмешек со стороны сверстниц, куда бы меня ни перевозили. Родители знали об этом, но наивно полагали, что в учебных заведениях исключительно для девочек я смогу избегать подобного. По крайней мере, так они мне отвечали, когда я спрашивала, почему я не могу учиться в смешанной школе.

Смирение в христианской вере не позволяло мне спорить с родителями, но такого рода молчание еще в детстве ввергло меня в нелюбовь к некоторым девочкам. И я бы сказала, что очень рано испытала к таким особам не что иное, как чувство ожесточения. В силу толерантного воспитания верой я вынужденно таила такое чувство в себе. Иногда это приводило к какому-то подростковому внутреннему негодованию.

Подобное же никоим образом не отражалось на учебе. В нашем последнем пристанище у пролива Ла-Манш я поступила в школу для девочек и, вероятно, в силу места моего рождения нацелилась на не менее элитный вуз – Кембридж.

Документы в университет Кембриджа я подала за год до окончания школы. По предварительным оценкам педагоги прогнозировали, что я смогу получить отличный результат на выпускных экзаменах. Вскоре меня пригласили в университет на интервью. Некоторые вопросы тогда мне показались странными. Например, по отрывку текста меня попросили описать картину, которую бы я нарисовала на этом «материале». Тогда еще мне было невдомек, что для педагогов Кембриджа важна моя способность к четкой аргументации и собственная точка зрения на любую предложенную тему. Как бы то ни было, интервью я прошла блестяще. Меня только предупредили, что если через год я получу оценки ниже заявленных, то меня ждет автоматическое отчисление. Нависала еще одна проблема – моя семья не очень богата.

На следующий год я все же получила уведомление о зачислении. Меня привлекли к учебе в Кембриджский университетский колледж как способную студентку из небогатого слоя общества по специальной программе оплаты обучения.

* * *

В аэропорту все прошло быстро. Мы повторили суету при сборах и сам отъезд из родного дома. Я не успела толком попрощаться. На регистрации меня одну и ждали. Если можно так сказать о последней минуте, когда регистрация на рейс «Лондон – Мехико» закончилась.

Наскоро расцеловавшись, я побежала по лабиринтам к самолету, оставляя за собой расстроенных родителей и воспоминания у них о себе убегающей.

По дороге в аэропорт мы так и не перекинулись ни словом. По виду родителей можно было сказать, что они переживали чуть ли не боль утраты. Для них оказалось так все быстро законченным в моем воспитании, что они не подготовились к переменам в нашей совместной семейной жизни. Они не знали, как себя вести в новой ситуации, когда я смогу вот так вот запросто сказать: «Я уезжаю туда-то потому-то», – а им при этом нечего возразить. А если бы они смогли, то не набралось бы достаточных аргументов для запрета, особенно учитывая, что пришлось бы необоснованно отказывать университету.

Глава третья (стр. 21)

Предшествие

– Привет! – не очень громко окликнула я парня, безумно стесняясь присутствующих.

Я пробиралась к нему в толпе прибывших, и мне был виден только его затылок. Он стоял с белой табличкой на палочке, где черными печатными буквами было изображено мое имя, а от руки красовалась приписка на латинском языке: «Hinc luсет etpoculasacra». Данная надпись является девизом Кембриджского университета: «От этого места мы приобретаем просвещение и драгоценное знание». В шумной суете аэропорта имени Бенито города Мехико, вероятно, молодой человек меня не услышал и продолжил стоять странным образом. Табличка в его руке «смотрела» в сторону прибывающих, а сам он стоял спиной к нам и, скорее всего, что-то читал.

Пока я продвигалась к нему, диктор закончила длинное объявление на испанском и английском языках. Как можно ближе я подошла к спине встречающего парня и спросила:

– Ты не меня ожидаешь?

– О, извини! – спохватился он. Я увидела в другой его руке книгу. Он опустил ее и спешно повернулся ко мне. – Если тебя зовут Ануш, то я тебя заждался.

Я не поверила своим глазам! Он был так похож на актера Зака Эфрона, что для меня подобное сходство казалось невообразимым! Отчего я пребывала в замешательстве.

– Э-э-э, как тебя плющит из-за моей внешности, – говоря, он скривил уголок рта и посмотрел мне в глаза, а потом добавил: – Наверное.

Я настолько поразилась такой случайности, что практически потеряла дар речи.

– Ну да, – разочарованно продолжил он, – не книга же тебя удивила в моей руке. На, кстати, держи ее! Да и транспарант с именем заодно. Я помогу тебе с чемоданом.

– Но он тяжелый, – ляпнула я какую-то ересь, почему-то мне стало неудобно пользоваться его помощью.

– Идем! – скомандовалон, ехидно усмехаясь, и протянул полушепотом: – Околдованная не моей внешностью.

С табличкой в одной руке и с книгой в другой я засеменила вслед за ним, боясь отстать и затеряться в толпе. Встретивший меня парень шагал спешно, крепко удерживая пальцами вытянутую ручку моего чемодана, давая тому катиться на колесиках.

Я посчитала, что мне необходимо продолжать общение. Решила вести себя так, как будто ничего не произошло, чтобы не выглядеть в его глаз ах такой нелепой. Мне хотелось прийти в себя, потому и отважилась на непринужденную беседу Мысленно я соизмерила предстоящую интонацию с гулом множества голосов и выкрикнула вдогонку ему:

– А у тебя есть имя?

– Зак!

В то же мгновение я замерла на месте как вкопанная.

Он, вероятно, перестал слышать стук моих каблучков, остановился и повернул голову в мою сторону.

– Да идем уже! – выразил он пожелание и, по-моему, недовольным тоном. – Это обычная моя шутка. Если хочешь – тест на степень очарованности им.

Я снова устремилась за ним. Он зашагал как прежде, но теперь продолжил общаться. Слова ему приходилось говорить громче, тогда я могла слышать за его спиной.

– Да расслабься, наконец. Я обычный студент, как и ты. Только отличаюсь от тебя годом учебы в стенах альма-матер.

– Извини, но ты так похож, – обрадовалась я, что у него нет на меня обиды.

– У тебя свежая мысль, – сказал он и замолчал уже надолго.

На улице мне не удалось поравняться с ним. Я продолжала поспевать за катившимся на колесиках чемоданом, в то же время мне еще раз хотелось взглянуть на него основательно. Пауза в общении затянулась: ему явно не хотелось продолжать разговор не о нем. Я укорила себя за столь неловкую ситуацию и решила продолжить знакомство, но уже с этим парнем: без упоминаний о сходстве. Благо, на улице не надо было напрягать голосовые связки для общения.

– Все же, как тебя зовут?

– Ллойд. Можешь называть просто Ло.

Как и прежде, мне ужасно хотелось говорить о его сходстве…

Чтобы не искушаться подобным разговором и найти новую тему для поддержания беседы, я взглянула на его книгу.

– «Pay ну пэрэт эм хэру» — зачитала я вслух название его книги. – Так увлекательна, что ты не расстаешься с ней ни при каких обстоятельствах?

– Мне так удобно. Уткнулся в книгу, и никто на меня не пялится, нет расспросов о Заке в моем лице.

– Извини.

Ллойд не ответил и продолжал шагать, увлекая меня за собой. Его раздражение от сходства было налицо. Над последним словом (конечно, не произнесенным вслух) я посмеялась про себя. Я подумала, как хорошо, что он не видит улыбку на моем лице после высказанной обиды о сходстве. Действительно, наверное, тяжко, когда тебя сразу же не воспринимают как индивидуальность. А ему через чей-то, я думаю, совершенно неважный для него образ приходится возвращать внимание к себе. И так каждый раз…

– Я пишу работу по схожей с книгой тематике, – обыденно ответил Ло.

То ли из-за засевшей во мне неловкости при знакомстве, то ли из-за сходства, а может, он просто мне понравился, но я захотела, чтобы между нами возникли приятельские отношения.

– А название уже есть у твоей работы?

– Пока рабочее – древнеегипетский погребальный культ и его духовное оформление.

– Ничего себе!

– Да, очень увлекательно.

Ло свернул на стоянку машин. Я засеменила за ним и дальше.

– Почему Египет? Коли мы на земле майя, можно было подумать, ты майянист.

– Почти все окружающее нас от, к примеру, пива до скальпеля – родилось в Египте. Поэтому Египет мне ближе. А майя – моя вторая любимая тема.

– Книга дословно переводится как «Главы о выходе к свету дня» или, как принято, «Древнеегипетская книга мертвых». Гимны Богам, обращение умершего к духам, заклинания, амулеты и обереги – это далеко не скальпель с пивом.

– А ты, как я погляжу, знакома с произведением. Значит, у нас есть как минимум одна на двоих точка соприкосновения, – Ло остановился у припаркованного пикапа, и я увидела его очаровательную улыбку. – Все, пришли. Дальше поедем.

Когда мы с Ло покатили на машине, я узнала, чем мне предстоит заниматься. Ло рассказывал, а я, наверное, неумело украдкой пыталась его разглядеть. Мне казалось, он захвачен своими пояснениями. Ло действительно излагал интересно, увлекая собеседника.

Оказалось, в том месте, где идут основные раскопки, в одном из заброшенных городов майя обнаружена каменная стена с огромным количеством значков-иероглифов и загадочных рисунков. По некоторым неплохо сохранившимся фрагментам экспертный совет археологов смог установить точное место, запечатленное на одном из каменных изображений.

Удивительно, но на рисунке красовались развалины знакомого им храма близ Мехико в том виде, в котором мы можем лицезреть руины сегодня! Еще там указано точное место захоронения человека, продавшего душу сатане. Согласно серии зловещих рисунков голова человека превращалась в саблезубый череп с рогами. В точности такие останки человека с рогатым черепом и нашла одна из экспедиций археологов 21 января 1997 года и непосредственно в том же самом месте. Найденные останки ничем не отличались от строения скелета человека, кроме головы. На его черепе застыли ужасающего вида рога, а массивная челюсть увенчана множеством саблеобразных зубов. Еще настенный рисунок украшали нарисованные амулеты вокруг изображения останков человека с рогатым черепом, а края пестрили массой иероглифов.

Потому как письмена майя до сих пор точно не расшифрованы, совет принял решение направить к развалинам небольшую группу и еще раз осмотреть место захоронения. Интересно понять, в какой мере рисунок связан с захоронением.

Ло вызвался помочь молодому, но весьма перспективному 24-летнему научному сотруднику Кембриджского университетского колледжа археологии и антропологии. Меня же по приезде решили оставить в их компании в качестве еще одного помощника.

Что до моего к этому отношения, то я была весьма заинтригована и ничуть не напугалась. Хотя Ллойд, кажется, старался нагнать на меня жути.

– Что скажешь? Не расстроена? – поинтересовался Ло, застряв в очередной для города Мехико автомобильной пробке. – Я о ближайших перспективах для тебя.

– Что я могу сказать? – тянула я с ответом, находясь на волне приподнятого настроения и мыслей о таинственных развалинах. – Если верить мексиканцам, то у них три основных символа страны: сомбреро, изумительные пляжи и, конечно, знаменитые пирамиды майя. Жаль, мы едем не на пляж и у меня нет сомбреро, а развалины – далеко не пирамиды майя, но, может быть, мне повезет и я стану первооткрывателем чего-то важного именно на развалинах?

Вместе с Ло я рассмеялась, арядом, в медленном потоке, измученные пробками автомобилисты, словно сговорившись, принялись выказывать недовольство злобными взглядами.

Мы не могли умерить наш пыл и продолжали потешаться, но теперь поводом служили недовольные физиономии.

После Ло заговорил о моем бесстрашии. Я принялась сыпать примерами из жизни, превращая рассказ в хвастовство. Ло решил проверить, правду ли я говорю, и предложил рассказать, как был освящен храм, ныне стоящий в развалинах. «Ну, слушай, раз ты не впечатлительна», – начал он. По его словам, это выглядело так. После возведения храма по его четырем углам поставили колья, на которые насадили военнопленных. Кровь, стекающую с кола, смешивали с глиной и ею обмазывали пол и землю вокруг храма. Индейцы посчитали, что подобным образом они заставят такое здание стоять вечно, потому как оно охраняется духами жертв, умерших в мучениях.

Под конец я не выдержала и сдалась. Попросила Ллойда поменять тему и рассказать о предстоящей учебе. Ло устроил мне маленький ликбез, а я получила возможность рассмотреть его лучше. Хотя внешне он для меня и так был знаком.

Когда я в первый раз увидела на обложке журнала фотографию очень молодого актера Зака Эфрона, я впервые почувствовала, что значит находиться вне себя от ощущения симпатии к противоположному полу. Его улыбка той самой стрелой амура пронзила мое сердце, после чего я увлеклась любовными романами. Читая их, я каждый раз сталкивалась со своим бессилием и неспособностью понять, что же такое настоящая любовь. Мне не было понятно, где та грань, после которой чувства сильной симпатии, страсти, безумной влюбленности перерастают в настоящую любовь. Неизменно все заканчивалось во мне множеством вопросов и желанием найти на них ответ. Так или иначе, но новое вспыхнувшее во мне чувство я с девичьей непосредственностью расценивала как проявление моей любви к нему. Наверное, иначе и не могло быть. Многие называют его новым секс-символом, но я полюбила его не за это. Он как нельзя лучше вписывался в мое представление о жизни, сформированное под воздействием глубоко верующих родителей. Помимо того, насколько Зак Эфрон симпатичен, улыбчив, он еще и положителен: не пьет, не тусуется по клубам и не употребляет наркотиков.

Конечно, мне приходилось скрывать чувства от родителей. Для них слово «любовь» – святое, а святое никак не распространялось на актеров, мнение о которых уже давно сформировано в наших головах. Лишь однажды у меня состоялся с ними разговор (если его можно так назвать) на эту тему, где меня не спрашивали, а только высказывали свое мнение. Папа увидел в моих руках журнал и обратил, вероятно, внимание на то, каким взглядом я его читала. На следующий день, после того как и они прочитали статью, родители попросили меня думать о другом, но не об интервью в журнале, где затрагивается тема секса. Мотивировка была проста – рано. В той статье Зак говорил о беседах с отцом на тему сексуальной жизни и припоминал, как обнаружил под Рождество в почтовом ящике коробку, заполненную презервативами, – их отправила его мама, когда увидела снимок в газете, где любимый сын покидает секс-шоп. Данная коробка была расценена мамой и как подарок к Рождеству, и как непосредственное проявление заботы о сыне.

Моим же родителям и в голову не пришло, чему я так умилялась: я влюбилась, и поэтому меня умиляло все, что было связано с Заком Эфроном.

Все-таки почему я сейчас думаю о Заке, посматривая на Ллойда? Я нахожусь в машине с ним, и кто в Ло мне более симпатичен? Бред какой-то! Мне захотелось перестать обо всем таком думать и я решила перебить рассказ Ллойда об учебе, излагаемый в шутливой форме:

– А как ты себя чувствовал в школе? Также с легкостью поражал знаниями?

Ллойду настолько понравилось мое обращение к нему, что его перемена в настроении была для меня неожиданна. Я не могла себе представить, что вопрос подобного рода способен заставить человека настолько преобразиться. Внешне он чуть ли не светился от счастья, а на лице наблюдалось довольство от вызванного интереса к нему.

Оказалось, Ллойд – бывший титулованный спортсмен и модель! Родившись в семье преуспевающего в нефтяном бизнесе отца, в школе Ло, по его же собственному признанию, являлся аутсайдером до тех пор, пока не занялся спортом. Ему надоело выслушивать шуточки по поводу его смазливой внешности. С приходом в спорт Ллойд рьяно принялся доказывать, на что он способен, и добился неплохих результатов. Но после травмы ему пришлось выбрать для себя другое хобби, им стал (в глубочайшей тайне от родителей) модельный бизнес для юношей. На самом деле Ллойд никогда не хотел заниматься модель-ным бизнесом, но когда его стали упорно – почти все его окружение – сравнивать с молодым актером Заком, Ло опять решил всем доказать, на что он способен как индивидуальность. И уж когда окончательно Ллойд разочаровался в модельном бизнесе, пробыв там полгода, он опять проникся учебой и сохранил это желание до сих пор.

Первый раз в жизни я слушала историю молодого человека. Ранее им неоткуда было взяться. Для меня происходящее с Ло было интересно: как он жил, о чем думал, о чем переживал. Слушая его рассказ о детстве, я поразилась, насколько мы разные с противоположным полом: в том числе мы живем разными пристрастиями. Мне было интересно слушать и сравнивать.

Как и большинство девочек, где-то до трех лет я боялась буквально всех мужчин, кроме, конечно, отца и двух моих дедушек. Когда в дом ступала нога чужого дяди, я тут же залезала под стол, и если меня пытались оттуда вытащить, то закатывала несносные скандалы. Так случилось, что сегодня я впервые встретилась с парнем наедине и немного растерялась. До этого у меня не было опыта уединенного общения с противоположным полом. Если не считать случай из детства. На празднике в доме моих родителей один из мальчиков признался мне в любви. В восемь лет, не зная, что ответить, я заявила: «Ну и что теперь?» Так и погасла первая не разделенная любовь.

И, конечно, я всегда представляла себе идеального мужчину. А однажды я встретилась с идеалом. И мало того, наши встречи стали происходить каждые выходные, но втайне от него. Он об этом не догадывался. Мы встречались с ним, когда я приходила в церковь с родителями. Не знаю, способен ли Господь рассердиться в таком случае, но мои мысли частенько во время молитв были заняты не Им.

Он женат и работает с моим папой. Иногда отец восхищался молодым перспективным учителем, сидя за столом во время ужина, и это приводило меня в трепет. Он полностью отвечал моему представлению об идеальном мужчине, но я сдерживала чувства к нему, в том числе, когда оставалась одна в комнате. Встречаясь с ним в церкви, я всегда видела его с женой, и это никогда бы мне не позволило открыть дорогу чувствам к нему. Все же, когда его сходство с моим представлением идеала вызывало во мне некую трепетную дрожь, я просто расписывалась в бессилии и любовалась им в минуты молитв.

Конечно, я не привязываюсь к деталям моего представления об идеале. И я могу встречаться с любым другим из них (ну, почти), но если в нем будут присутствовать эти черты, я просто потеряю голову. А как иначе, если он будет высокий? У него будут широкие плечи? Не перекачанные, а рельефные руки? На груди ни единого волоска (ну, он же идеал)! Он будет немного, лет на пять, старше меня и с чувством юмора, это вообще для меня самая сексуальная часть мужчины. И самым идеальным для меня станет, если он будет просто… моим.

Но какие бы у меня ни сформировались представления о мужчинах, при этом не имея опыта общения с ними, сейчас я испытывала счастье. Я давно чувствовала себя русалочкой, мечтавшей вырваться из глубины наверх, а с приездом в Мехико я поняла, что наконец-то начинаю жизнь на поверхности.

– Вот и наше прибежище, а на окраине – непосредственный приют.

По накатанной дороге мы въехали в небольшое по размерам селение. Мрачные серые дома с облупленной снаружи краской давно отслужили тем, кому были обязаны постройкой. Строения сильно устали и застыли над землей в неминуемом желании в скором времени полностью сползти вниз.

– А развалины храма далеко от этого места?

– Сейчас увидишь.

Ллойд свернул с улицы и остановился. Прямо перед собой, в отдалении, на пригорке, я отчетливо увидела часть уцелевшей стены, вокруг которой были хаотично навалены многочисленные нагромождения из камней, когда-то служивших храму наружными стенами и внутренними перекрытиями.

– Устрашающе? – поинтересовался Ло.

– Увлекательно, – ответила я, из любопытства продолжая смотреть на руины.

– А вот и наш «мозговой штурм», – сказал Ло, увидев кого-то в окне нашего приюта.

Ллойд подался из пикапа. Я тоже последовала наружу.

Из небольшого покосившегося одноэтажного дома в нашем пристанище, как окрестил селение Ло, выбежал смугловатый, довольно интересный молодой мужчина. С энергичной пружинистой походкой он вмиг оказался у нашего пикапа.

– Как долетели? – обратился он ко мне на «вы».

– Спасибо, хорошо.

– О, черт, а я и не поинтересовался! – укорил себя Ло, вытаскивая чемодан.

Я чувствовала себя немного растерянной в окружении двух мужчин, и мои щеки залились краской.

– Джэй, – представился он.

– Ануш.

– Красивое имя. Должно быть, восточное. Мое имя, как и я сам, – родом из Индии.

Его внешность была типична для людей индийского происхождения. При этом Джэй был красив.

– Имя христианское. Мои предки родом из Армении.

– Вот и состоялось наше с вами первое знакомство. Предлагаю второе совместить с ужином.

В ответ я лишь улыбнулась. Еще ни разу я не находилась в пути так долго, и это давало о себе знать.

– Пойдем! Покажу твою спальню, – предложил Ллойд.

– Охотно. Хочется привести себя в порядок после долгого перелета.

Помещение внутри оказалось весьма уютным. Жилище дочери учтиво одолжил глава местного населения на время наших работ.

«Купание» в прохладной воде при помощи ковша, вкусная местная еда и (ввиду отсутствия электричества) ужин при свечах сделали свое дело. Мне сильно захотелось спать. Продолжать разговор за столом в таком виде я не была в состоянии. Это деликатно подметил Джэй: предложил всем лечь пораньше. Мотивировал просто – назавтра у нас много работы. Мы разбрелись по спальням. Какое-то время я еще лежала в кровати, осчастливленная свободой да еще и неожиданным знакомством, пока не уснула.

Глава четвертая (стр. 34)

Западня

Утром мне пришлось изрядно трудиться около минуты, чтобы открыть глаза и понять, где я нахожусь. Разница во времени наложила на меня отпечаток.

После утренних процедур, связанных с умыванием при помощи того же ковша, и недолгих сборов я не обнаружила никого. Когда не нашла у дома и пикап, решила позавтракать. К утру у меня проснулся аппетит. Я съела больше, чем вчера за ужином.

Прямо с улицы Ллойд буквально влетел на кухню.

– Вот и девушка Ануш выспалась, – радостно произнес он, часто дыша.

– Ты чем так радостно переполошен?

– Тут такое дело, – начал Ло, явно собирая мысли в кучу. – В общем, Джэй в городе. Какие-то там бюрократические утряски то ли с какими-то документами, то ли с разрешениями. Утром он разбудил меня, коротко предупредил об отъезде и уехал до вечера.

– И теперь ты с таким придыханием?..

Ллойд отмахнулся. Этой же рукой он схватил кружку с водой и вмиг осушил.

– Ты спишь! Джэй уехал! Ну и я к развалинам!

– Не тяни, – попросила я, начиная подпадать под его безумную энергетику.

– Недалеко от того места, где проходили раскопки, я обнаружил вход. Ступеньки ведут вниз. Хочу взять фонарик, воды… Ты со мной?

От неожиданного предложения я пришла в смятение. С одной стороны, мне жутко хотелось, с другой…

– Собственно, почему бы и нет? – размышляла я вслух. – Раз там нет никаких ограждений, значит, не опасно.

Он нахмурил лоб.

– Причем тут ограждения? – изумился Ло.

– Ну… те, кто до тебя там был, в случае опасности дали бы знак в виде, не знаю, ограждений или таблички какой-нибудь…

– Я думаю, за очень-очень многие годы мы там будем первыми.

– Почему?

– Ты слышала, какой дождь был ночью?

– Ты знаешь, нет… – попыталась я вспомнить, – спала, как ребенок.

– А мне, знаешь ли, он мешал. А еще ливень помешал устойчивости камня. Его подмыло. Когда я забрался на большие валуны и присел на один из них, то он сдвинулся с места. Теперь там есть возможность протиснуться меж камней, и путь внутрь открыт.

– Может, лучше обождать Джэя?

– Конечно, лучше. Только он приедет поздно, и мы сгорим от нетерпения до утра. А так мы сейчас заглянем, узнаем что там, затем расскажем Джею об увиденном, после чего он сможет наметить более точный план работы на завтра.

– Ну… собственно… – продолжала сомневаться я, думая, что затея Ло может оказаться опасна, и пожала плечами.

– Ох, уж эти ваши девичьи предрассудки. Скажу академическим языком, как учили, и рассуди сама. Чтобы истинно познать древнюю историю, – он поднял указательный палец вверх, – нужно отказаться от современного мировоззрения, – Ло поднял палец выше, – и взглянуть в глубь веков глазами живших в те далекие времена, сопоставить увиденные сохранившиеся до наших дней предметы старины, и тогда мы получим более полный и верный взгляд на историческую действительность. А как мы можем увидеть, сидя тут? Ты можешь оставаться, меня же в университетском колледже учат принимать самостоятельные решения.

Последнее высказывание о самостоятельности явилось для меня весомым аргументом.

– Где там твои фонарики?

– Не пожалеешь! Иногда вся жизнь проходит, а так и не удается столкнуться с подобным – оказаться в роли первопроходца!

Ллойд аж завизжал от радости и метнулся к своей комнате.

С неимоверно сочной зеленью яркая местность, обласканная солнцем, вначале приподнимала мне настроение. Постепенно я переставала воспринимать окружающее. Путь к развалинам проходил по затяжному подъему. Когда я изрядно устала, нам необходимо было еще и взобраться по камням. После того, как буквально вскарабкалась наверх, я окончательно выбилась из сил. Попросив отдохнуть, по взгляду Ло я поняла, насколько ему не терпится идти дальше, и решила не настаивать на своем.

Ллойд снял рюкзак, чтобы не цепляться им о выступы, одной рукой прижал его к себе и начал аккуратно протискиваться меж камней. Он ступал осторожно, ощупывая ногой каждое устойчивое нагромождение для опоры. В конце узкого тесного лаза он спрыгнул и повернулся ко мне.

– Теперь ты! – крикнул он и от неожиданно звонкого эха присел.

Звенящий под руинами отзвук моментально породил во мне чувство сильного страха. Я оцепенела, на мгновение отчетливо осознав трагичность предстоящего. Мне захотелось спросить: «Может, не стоит?» Вместо этого, не оправившись от испуга, я молча посмотрела на Ллойда. В отличие от меня он, как ни в чем не бывало, продолжал чарующе улыбаться, его взгляд источал задор. Его желание продолжить знакомство с развалинами было настолько сильно, что могло заставить кого угодно довериться ему. Я не стала исключением, глядя на улыбающегося Ллойда, начала приходить в чувство и понемногу успокаиваться.

– Не спеши. И повнимательней, – попросил он полушепотом и с заботой в голосе.

Его беспокойство меня тронуло.

Когда я добралась до него, Ло бережно снял меня сверху и осторожно поставил рядом с собой. Он пошатнулся, но устоял, и мы оказались совсем близко Друг к другу. Я уловила его дыхание, почувствовала сильные руки и в невольном объятии мы застыли на секунду.

– Давай быстрее включим фонарики, – попросила я, непонятно от чего испытывая дрожь: или от первого в жизни соприкосновения, или от предстоящей неизвестности.

Ллойд одновременно нажал кнопки, сразу включил оба фонаря. У меня заколотилось сердце. Я старалась дышать тихо и усиленно вслушивалась в тишину. Мне казалось, я сейчас способна уловить любой шорох. Поначалу после яркого солнечного света трудно было что-нибудь разглядеть, хотя фонари светили довольно мощно. Постепенно глаза свыклись с темнотой, которую продолжал тревожить луч света.

Мы находились в небольшом круглом помещении, в одном из немногих на земле, которые пощадило время. Здесь неплохо сохранились и потолок, и многочисленные высеченные из камня фигурки, похожие на змей и на человекообразных животных. В верхней части стен, в перекрытии потолка, кричаще изображалось подобие огня и жертвоприношение. Благодаря Ло луч света последовательно пробегал вдоль стен, освещая изысканно исполненные скульптуры и фрески. Древнее творение сохранилось на удивление хорошо.

– Попробуем немного спуститься? – спросил Ло полушепотом.

Ровно по центру помещения находилась дыра, куда уходила винтовая лестница.

– Идем, если мы уже здесь, – согласилась я и добавила: – Но не далеко.

Ллойд передал мне один фонарик. Я шла очень близко к нему, выверяя каждый шаг.

По винтовой лестнице мы спустились немного ниже и оказались на небольшой площадке. Далее вниз уходили узкие, вырубленные в скалистой породе три тоннельчика со ступеньками: и прямо, и справа, и слева. Они выглядели, словно в зеркальном отражении.

– Выбирай! – тем же полушепотом, но торжественно, сопроводив слово жестом, предложил Ло.

– Не юмори, пожалуйста, – попросила я негромко, еле-еле справляясь со страхом. – Давай прямо, и это будет наша конечная точка.

– И мы больше отсюда никогда не вернемся, – с напыщенно грозным видом, но тоже полушепотом, произнес Ллойд.

– Я же попросила?!

– Извини!

Мы спустились на шесть ступенек и оказались в еще меньшем пространстве, нежели прежде, и с теми же тремя тоннельчиками, ведущими вниз.

– Ну, давай опять прямо, – предложил Ло.

Я направила фонарь туда, откуда мы сейчас спустились. Прежняя площадка виднелась, чего-то особенного там я не увидела. Ло улыбнулся и кивнул мне, приглашая идти дальше. Мы спустились опять прямо и опять ровно на шесть ступенек. Повторилось то же самое: небольшая площадка, от нее прямо, направо и налево три ответвления вниз.

Теперь уже не советуясь со мной, Ло повернул налево. Я последовала за ним. Но и тут оказалось то же самое – по шесть ступенек вниз и три тоннельчика. Мы пошли дальше. Ло начал испытывать судьбу, поворачивая в разных направлениях: шесть ступенек вниз – направо, шесть ступенек вниз – налево, шесть ступенек вниз – прямо.

– Постой! – спохватилась я в панике. – Мы же не запоминаем, куда идем!

– А зачем?

Ошарашенная ответом, не отвечая, я смотрела на него обалдевшими глазами.

– Женская логика, – усмехнулся он. – Принцип возвращения прост: каждый раз поднимайся вверх по лестнице, и ты окажешься наверху.

Страх породил во мне замешательство и от этого мне стало неловко.

Ло настаивал на том, чтобы идти дальше. Так как проходы короткие, небольшие, в них мне несколько уютней, нежели в большом помещении наверху, и я согласилась. Далее, спускаясь на шесть ступенек то прямо, то вправо, то влево, все повторялось. Я не выдержала неразберихи и рукой коснулась плеча Ло. Он остановился. Как и пару минут назад, сейчас мы стояли на однотипной площадке, но значительно ниже.

– Ллойд, такое чувство, что это никогда не закончится. Давай подниматься, а сюда вернемся завтра с Джэем.

– Но мы столько спускались и, скорее всего, пришли. Еще немного.

– Ло, пожалуйста. Я не в такой степени спортивна, как ты. Ты помнишь, как я устала, поднимаясь к развалинам?

– Хорошо, хорошо, – согласился он миролюбиво. – Я только поставлю отметку. Так, на всякий случай. Вдруг мы завтра снова попадем именно к этой площадке, – Ло огляделся, выразительно поднял плечи и добавил. – Просто до жути интересно, что это значит?!

Прорезиненным краем фонаря Ло нашаркал полосу на стене.

Мы глотнули воды и начали подъем. Я пошла первой. Пройдя шесть шагов вверх, на площадке я остановилась и замерла. У меня задрожали колени.

– Ануш, тут опять надо наверх. Что ты? – говорил он, стоя за мной, на нижних ступеньках.

– Посмотри.

Я подвинулась, и Ллойд смог подняться ко мне. Поравнявшись, он поочередно осветил два тоннельчика. Ступеньки, как и те, по которым мы поднялись, уходили вниз.

– Как такое может быть? – сконфуженно спросил меня Ло.

– Ллойд, мне это не нравится.

– А кому такое понравится?

– Ло! – я сорвалась на истерику и в то же время старалась приглушать голос. – Я же просила?! Оставь иронию! Мы уже давно не в тех условиях, чтобы шутить!

Ллойд обхватил меня и крепко прижал к себе:

– Тихо, тихо, тихо…. Где-то должен быть выход. Так не бывает. Если есть вход, обязательно будет выход.

Мое сердце, казалось, вот-вот выпрыгнет. Я озиралась на ступени и переводила взгляд из одного прохода в другой, совершенно не понимая, как такое может быть.

– Ануш, мы сейчас пойдем….

– Нет, Ло, обожди! Надо что-то придумать!

– Ануш, все будет хорошо.

– Не говори мне этого, ты….

Ллойд коснулся моей щеки ладонью и по другую сторону лица прижался щекой. Я ощутила его мягкую ладонь и щеку. При соприкосновении меня захлестнули эмоции. Точнее, я впервые соприкоснулась с неведомыми доселе чувствами. Совершенно другая – позитивная – эмоция усиливалась, и она постепенно вытеснила мой страх, граничивший с истерикой. Я немного пришла в себя, и дрожь утихла.

– Извини, Ло. Я знаю, ты этого не хотел. Этого вообще никто не мог предположить.

Он оставил мои щеки и посмотрел в глаза. Потом осторожно придвинулся ко мне. Мы соприкоснулись носами, и он забавными движениями потрепал меня носом, чтобы приободрить.

– Не говори мне ничего. Знаю, все будет хорошо, – сказала я и улыбнулась.

Первое, что сделал Ллойд, – предложил оставить в работающем состоянии один фонарь. Затем мы спустились туда, откуда пришли, и снова поднялись. На обеих площадках ничего не изменилось: все те же тоннельчики вниз.

С новой верхней для нас точки Ллойд наугад выбрал направление, и мы начали спускаться, руководствуясь спонтанным выбором. Неожиданно Ллойду пришла в голову мысль снова подняться на предыдущий лестничный пролет.

– Ну, как такое может быть? – вопросил Ло, ухмыляясь от недоумения, когда на предыдущей верхней площадке мы снова увидел три направления книзу.

Он быстро сбежал туда, откуда мы поднялись, и снова вернулся ко мне наверх.

– Мистика какая-то?! – продолжал Ло изумляться. – Словно какое-то провидение желает, чтобы мы шли только вниз.

– Интересно, – заговорила и я с усмешкой, находясь в каком-то отрешенном состоянии, будто происходящее было не со мной, – а если я пойду в одну сторону, а ты – в другую, тогда «провидение» тоже не позволит нам подниматься и сведет ли оно нас вместе внизу?

– Мне приятно, что, несмотря на твое же табу, ты иронизируешь. Но, я думаю, не стоит экспериментировать.

– Ты прав – не стоит. Давай уже просто пойдем вниз. Ну, должен же когда-то наступить конец. Я думаю, мы скоро достигнем цели, заложенной в этом лабиринте. Не путь же это в преисподнюю?

В эту секунду пирамида содрогнулось от невероятно тяжелого удара где-то там, сверху. Мы прильнули к стене и еще долго слышали гулкий звук. Он расходился по сторонам, вниз и сошел на нет где-то глубоко под нами.

Мы переглянулись.

– Что это могло быть? – еле слышно спросила я, чувствуя, как пересохло в горле.

– Не знаю. Точнее, боюсь увязать с предыдущим твоим вопросом, чтобы не накликать еще один удар.

Мы сделали по глотку воды. Как могли, перевели дыхание и совершенно бездумно пошли вниз.

– Стой! – сказал Ло и остановился сам.

Я так долго смотрела под ноги, что во мне притупилась любая другая реакция. Не среагировав вовремя, по инерции я толкнула Ло в спину, и ему пришлось спрыгнуть с последней – шестой – ступеньки. Звук от его подошв эхом раскатился в явно большем помещении, чем эти проклятые площадки. Я подняла голову.

Ллойд дополнительно взял второй фонарь и осветил пространство перед собой и над нами. Мы настолько привыкли к полутьме, что свет от обоих фонарей буквально озарил пространство.

Помещение, в которое мы вышли, по форме напоминало полость пирамиды внутри. Периметр платформы у пирамиды заняли 9 вытянутых больших саркофагов из камня, по центру возвышался самый крупный из них. Все они были закрыты толстыми плитами. В каждом углу располагалось по стеле. Тоже из камня, они изображали воинов. Стелы не стояли вертикально, а наклонялись вперед в странно напряженной и выжидательной позе: колени согнутые, толстые икры напряжены до предела, копья в руках упираются в платформу и с силой сжимаются кистью руки. Неумолимые квадратные лица с тонкими губами выглядели жестокими и безразличными, как камень, из которого их сотворили.

Больше здесь не было ничего. Лишь поразительным являлась совершенно гладкая по всему периметру поверхность боковых стен, высоко вверху сводившихся в остриё пирамиды.

У меня появилось ощущение, что мы не одни.

– Это погребальная камера, – негромко, с опаской в голосе сказал Ло, но эхо настолько усилило звучание, что каждое произнесенное слово прозвучало громогласно.

Я сошла со ступеньки к Ллойду и плечом прижалась к его руке.

– Что это означает? – спросила я тихо, и эффект повторился.

– Именно в таком виде она изображена под тем рисунком, где указывалось место захоронения человека-сатаны.

Как только мы начинали говорить, невзирая на то, что старались делать это тихо, полость пирамиды заполнялась отчетливой речью.

– Ты не ответил. Что это значит?

– По тем рисункам, которые я видел на стене в городе майя, можно предположить, что прежде чем замуровать гробницу с телом человека с рогами, эти 9 каменных саркофагов заполнили останками жертвоприношений. В их число входили и дети, и девушки, притом умерщвляли их самым зверским образом.

Я вцепилась в руку Ло и до судорог сжала пальцы.

– А почему их так много?

– Каменных саркофагов ровно девять. По одной на каждую область царства мертвых. Так майя представляли себе загробный мир… Но, по их представлениям, это то место, куда они отправлялись после смерти, и тогда причем тут сатана?

– Ло, пожалуйста, не пугай меня, не говори загадками. Объясни толком.

– Не пугать не получится, если ты требуешь объяснений.

Я дернула его за руку:

– Говори же то, о чем знаешь.

Ллойд описал рисунки и пересказал выводы экспертного совета экспедиции. По его словам, эта погребальная камера находится под захоронением человека, продавшего себя сатане. Его энергию питает это пирамидное творение. Внутри каменных саркофагов, должно быть, лежат жертвенные останки. Умерщвляли жертв-мучеников зверским образом, для того чтобы их коллективное Чувство Сгущенной Вражды, полное мук, страданий, отчаяния, концентрировалось в подземном склепе и поднималось кверху. Рассказывая, Ло осветил верхнюю точку, и мы вгляделись в остроконечную верхушку пирамиды. Ллойд говорил, что чем выше поднималось Чувство Сгущенной Вражды, тем уровень ее концентрации становился сильнее, и благодаря этому остроконечнику энергия ровно по центру питала останки человека с рогатым черепом.

Мы продолжали всматриваться, когда я, трясущимся от страха голосом, спросила:

– Значит, прямо над нами бывшее место раскопок?

– Значит, так.

– Хоть место можно определить.

– А что это дает?

Я пожала плечами и задала вопрос:

– Может, это месть загубленных душ? Те, кто начинают путь вниз – доходят сюда без возможности выхода?

– Не могу сказать обратного. Могу лишь подтвердить – наши прежние попытки выйти отсюда не увенчались успехом.

Ло ушел в себя в задумчивости. Неспешно уложил в рюкзак один фонарь и тут же преобразился – поцеловал меня в щеку, как ребенок, повеселел и затараторил:

– Именно по пути вниз. Ты понимаешь, именно по пути вниз?!

В недоумении я развела руки.

– Ну, как ты не поймешь? Если ты собрался выйти из этого кошмара сил тьмы, нельзя искать выход по пути, ведущему вниз. Нужно выбирать иной путь. Тот путь, который предназначен для подъема наверх. Теперь ты понимаешь? У нас есть шанс!

– Понимаю. Есть. Но только если мы найдем другой путь.

– Обязательно найдем, если будем стараться. Может, это вовсе и не каменные саркофаги. Пойдем глянем вон тот, самый высокий.

Он указал рукой на один из них, расположенный ровно по центру платформы.

Я не разделяла радости Ллойда. Моя душа продолжала испытывать жесточайшее напряжение.

Ло продолжал внутренне радоваться, но перестал выказывать эмоции.

Не торопясь, мы пошли к высокому саркофагу, обходя другие. Все же тут особенный акустический эффект, при каждом шаге усиливались самые тихие звуки.

– Как такое можно соорудить под землей? – спросила я.

– Не знаю. Высокоразвитая цивилизация, инопланетное вмешательство или… бред, конечно, но, может, и Божественное послание?

С последним упоминанием задрожали стены, некий разъяренный рев пронесся по спирали над платформой и выбил из руки Ллойда фонарь. От падения он погас. Мы погрузились в темноту, а «рев», так же по спирали, унесся ввысь. В кромешной темноте я ощутила зловещую, с желанием устрашить, энергию. Она обрушивалась на меня одновременно с четырех сторон. Я почувствовала, как на голове зашевелились волосы: на себе испытывала присутствие зловещих стел-воинов, которые, казалось, были готовы наброситься на меня из углов и растерзать.

Я зажмурила глаза и начала терять сознание. Медленно сползала вниз, когда рукой задела Ллойда. Он подхватил меня и не дал упасть. Вмиг все прекратилось: зловещая энергия исчезла, как если бы ничего и не происходило до этого.

В его объятиях какое-то время я стояла с замиранием сердца. В тот момент, когда тишина начала давить мне на уши, Ло пошевелился. Пирамида снова ожила звуками, зародившимися от движения Ллойда.

– Достану фонарь.

Он отпустил меня. По звуку я поняла, что Ло снял с плеч рюкзак. Я слушала его возню и боялась пошевелиться. После короткого щелчка вспыхнул свет, и мне пришлось зажмуриться. Свет мне казался слишком ярким. Когда я приоткрыла веки, то увидела, как Ло поднимает батарейки от другого – теперь уже разбившегося – фонаря. Затем он поводил лучом и внимательно всё осмотрел. Ровным счетом ничего не изменилось.

– Нам надо глянуть, что там внутри.

– Ллойд.

– Ануш, у нас нет другого выбора, – на этот раз Ло говорил строже. – Как и нет другого пути. Или давай сядем и будем сидеть?!

Мы подошли к центральному саркофагу. Видя раздражение Ллойда, я встала по другую сторону напротив него. Он положил фонарь на массивную верхнюю плиту саркофага, уперся в нее руками, в угол, и надавил, прилагая неимоверные усилия.

– Она какая-то пятитонная, – продолжал он психовать и ладонью стукнул по плите.

– Давай я помогу?

– Бесполезно.

Ло поглядел в то место, куда ударил. Быстрыми движениями рук он очистил край плиты от вековой пыли. Нам предстал рисунок и некая запись.

– «И будут груды черепов и реки крови», – зачитал Ллойд и добавил от себя: – Именно так расшифрована подобная запись современными учеными.

– Что это означает?

– Называется, думай сама, – он явно терял самообладание. – Во время беседы в Кембридже тебя просили описать картину, которую бы ты нарисовала?

– Да.

– Что ты скажешь об этом?

Он кивнул на рисунок.

– Тут ужасы сплошные, что тут можно сказать?

– Посмотри внимательно, – он водил пальцами по отдельным фрагментам рисунка и раздраженно комментировал с иронией. – Вот тут нас ожидает вечный мрак, тут холод, там голод, здесь же злые духи одолеют наши хилые тела. Так что нам суждено погибнуть и мы уже никогда не обретем благодатной поверхности земли.

Мне показалось смешным сравнение поверхности земли с благодатью, потому что на земле, как я думаю, тяжело найти источник высшего блага, и я улыбнулась.

– Что? Смешно? Скажи мне, и мы посмеемся вместе.

Видя нервное состояние Ло, мне необходимо было ответить, но я решила сказать не о том, о чем подумала:

– Если твой комментарий к рисунку – это так и есть, то мы не попадем отсюда даже в благодатное царство мертвых.

Какое-то время мы молча смотрели друг на друга, осмысливая мое предположение, затем рассмеялись, как дети. Пространство заполнилось, наверное, непривычной для такого места веселостью. Это продолжалось недолго. Нам стало неуютно от столь задорного смеха. Мы враз замолчали и вновь уставились Друг на друга.

Я взглянула на нижнюю часть рисунка. В том месте, где лежал фонарь, направлявший луч света в наклонную стену пирамиды, меня заинтересовали выпуклости. Я подняла единственный у нас источник света и пальцами принялась очищать плиту. К моим действиям подключился Ло.

Когда мы полностью очистили поверхность массивной плиты, взору явился весь рисунок, мелким орнаментом высеченный на поверхности каменной плиты. Он состоял из отдельных фрагментов, разбитых на квадраты, и каждый такой квадрат содержал последовательное изображение к предыдущему. Крупные части рисунка объединялись мелко вырезанными по камню ступеньками, которых было бесчисленное множество, но ровно по шесть в одном фрагменте. В верхней части рисунка мы узнали круглое помещение, откуда и начался наш спуск сюда.

– Ло, ты можешь пояснить? Здесь нарисован вход, – я указала наверх. – Мне хочется понять, нарисован ли выход, или здесь изображен один только путь вниз, то есть сюда?

– Так я тебе и расскажу все сейчас. Ты представляешь, что это, если это рук майя? Цивилизация майя настолько самобытна и загадочна, что сегодня история майя полна неразрешимых тайн!

– Я не прошу разгадать все тайны майя… Помнишь, ты говорил: чтобы познать древнюю историю, нужно отказаться от современного мировоззрения.

– Давай попробуем, – неуверенно сказал Ло, – возможно, нам удастся строить догадки и мы с тобой придем в восторг от чуда, созданного этим уникальным народом.

Я похлопала в ладоши, заполняя оглушительными хлопками пирамиду – Ты рано радуешься. Здесь, по-моему, кроме жертвоприношений, ничего нет. Майя вообще были помешаны на них. В порядке вещей было выращивать мальчиков специально для этого. И жертвы-то всегда приносились в дар богам, – Ло задумался и, видя мое недоумение, пояснил: – А тут, кажется, сатане. Весьма странно. Я бы сказал, неординарно. Хотя, кто знает, какой народ жил на земле того времени. Можно лишь предполагать, – Ло замолчал, а затем добавил: – Как и всегда.

– Ну, а зачем тогда ты говоришь о майя?

– А о ком мне еще говорить, если мы сюда прилетели из-за рисунков в городе майя?

Он уже не радовался догадкам, и я решила оставить его с расспросами.

Ллойд долго и внимательно смотрел на рисунок, ощупывал каждую деталь. То, о чем он заговорил, заставило меня еще больше занервничать. На рисунке были изображены жертвы, которыми задабривали сатану: нижняя часть рисунка изобиловала фрагментами преисподней. Ллойд предположил, что когда индейцы убили зловещее человеко-существо с рогами, то испугались сатаны, после чего началась серия жертвоприношений, во время которой умерщвляли не только воинов, но и мальчиков, и девушек.

В верхней части рисунка от круглого помещения (откуда начался наш спуск) вниз по спирали уходил к подземной пирамиде (помимо ступенек) еще и колодец в виде шахты. Судя по первым рисункам, в колодец вначале сбрасывали воинов и мальчиков. Бедняги катились по спиралевидному колодцу и вряд ли оставались живы к концу пути. В самой пирамиде четыре воина, похожие на тех, что сейчас стояли по четырем углам, заполняли жертвами крайние восемь каменных саркофагов, кроме большого саркофага по центру. Его черед пришел, когда крайние были заполнены. Для чего и стали приносить в жертву девушек.

История с девушками занимала центральное место рисунка. На площади собирался народ. Среди местного населения выискивали, вероятно, красивых из них, устраивая подобие конкурса красоты, где и выбирали «избранницу сатаны». Девушку обнажали, усаживали в закрытый катафалк, украшенный цветами, и под вой рогов и бой барабанов процессия отправлялась к круглому помещению. По прибытии на место катафалк открывали, выводили жертву, далее, как предположил Ло, дрожавшую от испуга «избранницу сатаны» обводили вокруг храма для того, чтобы сатана увидел прелести невесты и по достоинству мог их оценить. После чего ее одевали в свадебный наряд, осыпали лепестками роз и бросали вниз. Кувыркаясь, она падала к пирамиде в подземелье.

С окончанием ритуала начиналось всеобщее ликование, или, по словам Ло, гуляние на «свадьбе сатаны». Такие «свадьбы» продолжались одна за другой, пока не заполнился девятый саркофаг.

Ллойд замолчал и посмотрел мне в глаза.

Меня затрясло от подробностей, захотелось во что бы то ни стало выбраться из этого ада под названием «погребальная камера». Я выхватила из рук Ло фонарь и с ним уткнулась в нижнюю часть рисунка, где по центру в адском огне высечены 9 прототипов чудовищных саркофагов из камня. Ничто тут не напоминало о выходе. Но я вплотную прильнула именно к ним. Для меня девять саркофагов оставались единственной надеждой. Мне хотелось найти вокруг них ну хоть что-то, напоминающее о «выходе». Потому что все изображенное на рисунке сводилось к девяти каменным саркофагам как символам жертвоприношений, а их очертания на фоне общего рисунка смотрелись более выпуклыми.

Дотронувшись до них, я почувствовала покалывание в подушечках пальцев. Из-за безысходности я не отдернула руку и, более того, даже не испугалась; я принялась более тщательно оттирать краем футболки выпуклые силуэты саркофагов. Очередь настала того самого, девятого, обособленного в центре, где и стояли мы. На ощупь он оказался теплым. Немного потерев его поверхность, я увидела сверкание. С азартом очистила до конца и с фонариком приблизилась вплотную. От выпуклого силуэта точным и ровным столбиком света отошел слабый лучик и уперся в наклонную поверхность пирамиды. Я отвела фонарь, и луч исчез.

Теперь Ло в азарте выхватил из моих рук фонарь. Он испробовал несколько вариантов с углом освещения. Мы убедились в том, что исходивший от копии саркофага луч сохранял одно и то же направление и не становился более мощным.

Ллойд вложил в мою руку фонарь и попросил меня подсвечивать саркофаг. Сам он подобрал с платформы прорезиненный кусок корпуса от разбившегося фонаря, резво заскочил на рисунчатую плиту этого девятого саркофага и не смог дотянуться до настенной плоскости пирамиды: ровно к тому месту, куда упирался лучик. Ло проделал несколько попыток, чтобы сделать отметку на стене, но так и не смог. Отчаявшись, он опустил руки.

– Может, и правда, Ло, кто-то не хочет, чтобы мы выбрались отсюда? – произнесла я тихим, уставшим, отрешенным голосом с внутренним смирением к происходящему.

Стоя на каменном саркофаге, Ло повернулся в мою сторону. В это же время я прочитала ужас на его лице. У него округлились глаза, отвисла челюсть, и он замер с открытым ртом. Я лишь понимала – это «что-то» или, не дай бог, «кто-то» находилось позади меня. Колючий холодок пробежал по спине. От охватившего меня ужаса я почувствовала на голове каждый волосок. Мое тело пронзил озноб.

Ло не шевелился, он даже не моргал. Я же буквально остолбенела от страха и не могла говорить: у меня словно пропал дар речи.

Пауза тянулась, а за моей спиной ничего не происходило. Я решила, что если суждено случиться плохому, то пусть я увижу, в чем дело. Ватными по ощущению ногами, цепенея от страха, словно каменная глыба, я начала медленно поворачиваться.

Глава пятая (стр. 55)

Пленение

За спиной я не увидела ничего. Меня осенило – это очередная и, на мой взгляд, дурная шутка. Я повернулась к Ллойду, готовая наброситься на него. Но парень продолжал стоять, и его вид не казался наигранным. Я опять повернулась к Ло спиной. Пребывая в напряженной растерянности, я попятилась вдоль саркофага к нему, задела рукой его ноги и тут же их обхватила.

– Лл… Ллойд, скажи, что происходит?

– Воин, – коротко ответил он.

– Что воин?

– У воина слева нет копья в руке.

Я тоже совершенно точно помнила, что все четверо одинаково держали копья. Трясущейся рукой я осветила статую. Воин находился в прежней позе, а его копье лежало на массивной верхней плите соседнего с ним каменного саркофага. Я перевела луч на другого воина, затем осветила остальных двух. У всех троих ничего не изменилось – копья находились в их руках: упирались в платформу, и каждая статуя с силой сжимала копье кистью руки. Удивительно еще и то, что в пирамиде каждый шорох хорошо слышен, а удар копья о камень должен был бы нас оглушить, но мы не слышали падения копья.

– Много пишут о том, – выдавила я из себя, – что в присутствии охранителей не должно вершиться никакого бесчинства. А вторгнуться к ним, как известно, первейшая тому причина.

Ло дернул ногой, и я убрала руки. Он чуть ли не крадучись подошел к краю. Мне бросилось в глаза, как его подошва опускается на выпуклое изображение девятого саркофага на рисунке. Ллойд присел и, оттолкнувшись ногами, спрыгнул на платформу. В момент толчка из-под его подошвы в воздух взметнулся фрагмент девятого саркофага. Он пролетел мимо меня и с оглушительным лязгом шлепнулся в верхней части рисунка. Мне пришлось на время оглушающего звука ладонями закрыть уши.

С фонариком в руке я подошла к месту падения, пришедшее точно на изображение круглого помещения. Прямоугольный по форме, он приземлился внутренней частью вверх. С этой стороны он походил на амулет, центр которого занимала голова. Она настолько доминировала на рисунке, что изображенное на заднем плане не воспринималось никак. Вид головы внушал боязнь и опасение: округлые, устрашающего вида, вселяющие страх глаза, казалось, были готовы наполниться самой дикой злобой и от этого в любую секунду засверкать. Выражение озлобленности на лице дополнял саблезубый оскал. Венчали агрессию рога. Они, готовые подавлять всех и вся, изогнулись навстречу Друг Другу, но, так и не встретившись, острыми концами воинствующе загибались вверх.

Я взяла амулет в руки – теперь он был холодным – и подошла к его прежнему местоположению, где теперь зияла дыра.

Ллойд приблизился ко мне. Он отобрал у меня фонарь и, подсвечивая, достал из дыры полотно, свернутое в рулон, не менее полуметра в длину.

– Ллойд, мы не слишком далеко заходим?

– Если ты еще не заметила, то дальше идти нам все равно некуда.

Сарказм Ло мне был понятен, и я решила оставить его в покое.

Он взял из моих рук амулет.

– Точно такой же найден на груди останков человека с рогатым черепом. И таков же виду амулетов, изображенных множество раз на стене в городе майя.

Ллойд сильно сжал его пальцами. Всматриваясь в изображение по центру, спросил:

– Представляешь, как можно таким искуситься и продать душу сатане?

Он продолжал всматриваться, а я не отвечала. Ло оторвал взгляд и, почему-то усмехнувшись, посмотрел мне в глаза.

– Дай, – попросила я.

Он протянул амулет. Еще раз я посмотрела на изображение головы.

– Не знаю, – усомнилась я в подобном поступке, – за что вообще можно продать душу сатане. – Я пожала плечами и, глядя на амулет, добавила: – Если б я и искусилась, то любовью, но никак не этим.

– Вот ты и загадала желание.

– Ненормальный!

С обидой я вернула амулет обратно в его руку.

Не обращая на меня внимания, Ло развернул рулон и для фиксации полотна на край положил амулет. Полотно оказалось манускриптом с предсказаниями сатаны. Я слышала о многих предсказаниях, но подобное для меня явилось новым. Предсказания были написаны теми же иероглифами, что и древнеегипетская книга мертвых «Pay ну пэрэт эм хэру». Ллойду не составило труда прочитать первую строку. Начинался манускрипт словами: «Горе тому, кто попытается проникнуть в погребальную камеру! Неудержимое коллективное Чувство Сгущенной Вражды расправится с ним!» После этого Ллойд замолчал.

Меня поразило, насколько точно выводы экспертного совета экспедиции совпали со словами в манускрипте – Чувство Сгущенной Вражды. Я сказала об этом Ло, но он проигнорировал мои слова и продолжал читать про себя. Как показалось мне, теперь уже увлеченно. Хотя на мою просьбу читать вслух Ло ответил, что не может разобрать далее текст.

Я еще раз оглядела пирамиду и то, что в ней находилось. Для меня происходящее теперь предстало в ином свете. Удивительно, и это я заметила сейчас, после амулета меня покинул страх и, не ясно, почему, я перестала бояться этого пространства. Прочитанная Ллойдом строчка меня не напугала, напротив, она подогрела интерес к далее написанному в манускрипте. И, по-моему, «подогрела интерес» не только у меня одной, что наглядно демонстрировал Ллойд. Он продолжал усердно просматривать манускрипт.

– Я не уверен, Ануш, на все сто, – наконец-то заговорил Ло, не отвлекаясь от просмотра, – но если мы отсюда выйдем, то, похоже, это случится в результате сделки с сатаной.

– Ты говоришь загадками.

– А я и не могу иначе. Текст не написан моей рукой, и это не мои мысли, – ответил Ло, устало выпрямился и, обдумывая каждое слово, продолжил. – В мире вообще полно тайн, и не всегда можно различить, где заканчивается объективная информация и начинаются интерпретация и догадки.

– По твоему пониманию текста, как именно сделка будет выглядеть с нами?

– Здесь не говорится о том, «как именно с нами». В манускрипте говорится вообще «в связи с чем» и «зачем».

Ллойд заговорил о том, что ему стало понятным. Его суждения были малоутешительны для нас, а видение будущего мира оказалось безрадостным.

Постигнутые им фрагменты десяти предсказаний сатаны он дополнял примерами из жизни.

Итак, Земля находится на пороге прорыва к новому Эволюционному Восшествию. Это связано с Планетарным Галактическим Восхождением при всех трех космических циклах, совпавших воедино:

– Наша галактика спустя миллиарды лет подходит к конечной точке одного витка вокруг центрального гигантского Солнца.

– 230 миллионов лет подходят к концу, и ныне завершается оборот по орбите вокруг центра галактики.

– Каждые 13 000 лет на Земле происходит сдвиг земной оси.

Ло пояснил мне, что сегодня север сместился с того места, где мы привыкли его воспринимать. Смещение уже произошло на двести пятьдесят километров! Сейчас он находится в районе севера Канады и продолжает смещаться дальше. Вместе со сдвигом земной оси происходит и сдвиг во всем: от природных катаклизмов с последующими подъемами и опусканиями суш до, в конце концов, полного коллапса любой налаженной к этому времени жизни у людей. Ло, конечно, заметил, что описанные в манускрипте процессы налицо. Особый тому пример – стихийные бедствия в Японии.

Когда смещение земной оси закончится, Земля погрузится на семь дней во Тьму. У всех, кто останется в живых, произойдет за это время потеря памяти!

Галактика же перейдет тем временем на следующий виток космической спирали. После чего земной трехмерный мир исчезнет навсегда!

После такого перехода все без исключения солнечные системы, все планеты, и их обитатели одновременно сделают первый шаг к новому Эволюционному Восшествию.

Затем начнется развитие цивилизации с «чистого листа» и совершенно по-иному.

Вопрос только в том, кто будет править при новом Эволюционном Восшествии на Земле – Силы Света или силы тьмы. Согласно предсказанию сатаны это будет он.

По словам Ллойда, предсказание сатаны уже сбывается. Действительно, и Богу, и сатане надо склонить на свою сторону большую часть людей, но, как добавил Ллойд, очевидно, что «сатана идет к цели вне конкуренции».

В связи с этим манускрипт подтверждал, что человек наделен телом Света и телом тьмы. Каждому человеку к последнему дню пребывания на земле необходимо активизировать какое-то одно из них. На сегодняшний день мало кто истинно воплощал и воплощает в себе сознание Христа и активизирует тело Света. К концу земных дней пребывания человека на земле тело тьмы чаще достигает полной активизации. Не хватало силам тьмы малого – они не просто хотят править после Восхождения, а на фоне победоносного шествия им захотелось достичь абсолютного большинства, чтобы уже никогда не возвращался человек к телу Света.

Задуманное должно произойти до завершения всех трех космических циклов. Для успешного Восхождения всего человечества исключительно в теле тьмы необходимо, чтобы не менее 333 000 человек на Земле стали абсолютными обладателями активизированных тел тьмы. Эти люди станут армией тьмы, которая подчинит себе и тех, кто еще пребывает в теле Света. Для армии сатана копит здесь, в подземной пирамиде, энергию ненависти – Чувство Сгущенной Вражды. И теперь настает время выпустить ее наружу: пока покоились останки человека, продавшего душу сатане, энергия набирала силу, после того, как его не стало, путь открывался. Вырваться она должна по спиралевидному колодцу, по которому во время серии жертвоприношений умерщвленные тела скатывались к каменным саркофагам. Выходя наружу по спирали, Чувство Сгущенной Вражды пустится по земле в поисках озлобленных людей, благодаря ему уже подготовленных к армии тьмы.

То, о чем начал рассказывать Ллойд, содержалось в предсказании и полностью соответствовало нашей с ним ситуации. Открыть путь Чувству Сгущенной Вражды предстояло молодой паре, девушке и юноше. При этом девушка должна быть воспитана исключительно в вере во Христа, но силы тьмы обязаны будут склонить ее на свою сторону – это и продемонстрирует абсолютную победоносность сил тьмы на земле.

Те же, кто выпустят наружу Чувство Сгущенной Вражды, навечно возглавят армию тьмы из 333 000 человек. Им останется только дождаться своего часа, когда численность достигнет заданного количества. Даже после смерти на последующем Небесном Суде никто не сможет лишить их главенства над армией тьмы. Так как у их тела Света не найдется более весомых поступков, чтобы затмить то, что они совершили: позволили выйти наружу Чувству Сгущенной Вражды. И тем, кто это сделает, уже никогда до самой смерти не совершить тех шагов, которые будут способны перечеркнуть их вину перед силами Света.

Ллойд посмотрел мне в глаза и заговорил настолько серьезным тоном, что мне показалось, его речью кто-то управлял:

– В нынешнее время каждый человек живет последнюю жизнь на земле. И нам с тобой надо выбирать – либо мы останемся здесь и уже навсегда, но сюда все равно придут другие, либо мы выйдем отсюда и возглавим армию тьмы.

Закончив говорить, Ллойд потерял сознание и упал на спину. Испугавшись, я кинулась к нему, аккуратно приподняла его голову, из фляжки набрала полный рот воды и окропила ему лицо. После чего он немного пришел в себя. Желая его окончательного пробуждения, я ладонью похлопала по его щекам.

– Что это? – первое, о чем спросил Ло.

Он был бледен, выглядел очень растерянно и, по-моему, ничего не понимал.

– Я так неудачно спрыгнул, что потерял сознание?

Его вопрос, мягко говоря, насторожил меня.

– Ллойд, ты как себя чувствуешь?

– Все в порядке, вроде ничего не подвернул и не сломал.

– Ло, я не об этом.

Он продолжал приходить в себя, и, видимо, ему не понравился мой праздный интерес к его здоровью, как посчитал он.

– Ллойд ты помнишь, что ты говорил до этого? До того, как потерял сознание.

– «У воина справа нет копья в руке», – дословно повторил он последнюю фразу, когда еще стоял на каменном саркофаге, и начал раздражаться: – Не принимай меня за идиота! Со мной все в полном порядке, и с головой тоже!

Ллойд откинул с себя мою руку, с трудом поднялся на четвереньки и тяжело сел на платформу. Ладонью он потер себе затылок, а область виска принялся массировать углом фонаря, который после падения остался в его руке.

Теперь уже и я, пребывая в полном замешательстве, опустилась на пол. Села напротив него. Сейчас мне казалось, что мои глаза вылезут из орбит. Сказать о том, что я удивлялась – это ровным счетом не сказать ничего. Потому как невозможно удивляться, например, и произносить: «Ой, мне отрубили голову и вон она катится».

– Ануш, что, теперь твоя очередь так сильно удивляться копью на саркофаге?

– Что? – переспросила я, будучи растеряна – от этого совершенно не поняла его.

– Я говорю, копье по-прежнему там?

– А? Не знаю.

Как зомби, слепо подчиняясь своей воле, я с трудом попыталась встать. Выпрямившись, поясницей я оперлась о каменный саркофаг.

– Да, на месте.

От того, что я увидела копье на месте, чего-то вразумительного со мной все равно не произошло.

– Мне уже без разницы, как копье оказалось там, – говорил Ло, поднимаясь на ноги, – но теперь у меня есть то, чем я стану долбить эту гребаную стену, куда приходится луч.

– Стой, Ллойд! Надо разобраться.

– В чем?

– Ну…

Не зная, с чего начать, чтобы сразу получилось вразумительно, я решила взять в руки манускрипт и для этого быстро развернулась. На поверхности массивной плиты каменного саркофага ничего не было!

– А где манускрипт?! – выкрикнула я в недоумении, заполняя словами пространство пирамиды.

– Не пугай меня, Ануш… – раздался спокойный голос Ло за моей спиной. – Ты вообще-то сейчас о чем?

Со страхом я перевела взгляд на нижнюю часть плиты каменного саркофага. Поверхность выглядела так, словно ничего не происходило после того, как мы очистили ее: все 9 выпуклых изображений саркофага находились на своих местах! Девятый отличался тем, что был начищен мною до блеска.

– Нет-нет… – чуть ли не бредя, выплюнула я два слова и попыталась поднять фрагмент девятого саркофага с рисунка. – Этого не может быть!

С остервенением пальцами я пыталась сорвать с плиты саркофага центральный амулет.

Ло подскочил ко мне сзади, сильными руками взял меня в охапку и вместе со мной отошел от каменного саркофага. Я закрыла лицо руками и расплакалась. Пирамида подхватила мой плач своим звучанием, отражая каждую частичку моего звука.

– Как мне тут все надоело, – возмутился Ло. – Скоро мы оба сойдем с ума.

Он взял меня на руки, сделал пару шагов к каменному саркофагу, рядом с ним поставил меня на ноги и в мою руку вложил фонарь.

– Свети, чтобы я видел лучик на гребаной стене, – строго наказал мне Ллойд.

– Ло, Ло, – запричитала я, продолжая лить слезы, – но мы можем сейчас такое натворить!

– Что? Что? – он наклонился ко мне и говорил у моего лица. – Что мы можем натворить? Повредить памятник архитектуры? Ну да, пусть и нас с тобой когда-нибудь найдет Джэй в этом долбаном памятнике архитектуры с цельно сохранившимися стенами.

Ло поспешил в ту сторону, где лежало копье, но тут же бегом вернулся обратно.

– А-а, совсем забыл, – он снова говорил близко, у моего лица, – только и Джэй об этом никому не расскажет. Там, – он указал на рисунке то место, откуда мы спустились сюда, – начинаются шесть ступенек, которые удивительным образом ведут исключительно вниз! Опять сюда! В эту говенную пирамиду.

Я разревелась еще больше. Мысли путались. Я уже и сама не могла понять, где правда, а где мне почудилось… Хотя придумать такое, как «Планетарное Галактическое Восхождение», я не могла. Даже если бы от этого зависело мое поступление в Кембридж.

– Ллойд, но копье же не в руках у воина, а лежит на саркофаге. Это же не просто так?

– Конечно, – продолжал Ло говорить повышенным тоном, сильно нервничая, – он один тут в пирамиде умный, среди этих четырех болванов. Ему самому тут надоело торчать! Он сейчас с нами сиганет отсюда наружу. Все! Мне надоело искать причинно-следственные связи… – он замолчал, а затем тихо добавил: – Извини.

Ло ушел и вернулся с копьем в руках.

– Ллойд, – обратилась я, стараясь не плакать, а рукой смахивала покатившиеся слезы; они не прекращались и стекали сами по себе.

– Хорошо. Что?

Он остановился перед тем, как залезть на каменный саркофаг, и устремил в мою сторону колючий, острый, наполненный решимостью взгляд.

От этого я растерялась. Мне представилось, что и сейчас им может кто-то руководить. Я подумала, что в подобных неординарных ситуациях люди, наверное, сходят с ума.

– Ну, говори же!

В двух словах, очень коротко и приблизительно, я постаралась рассказать об услышанном из манускрипта и о том, как при этом все происходило. У меня получилось сбивчиво и, по-моему, не очень-то удалось.

– Где?

Ллойд стал нервно цепляться пальцами за выпуклый амулет на рисунке. Негодуя, он спросил с язвительной издевкой:

– Ну и как придуманный тобой «амулет» оторвать-то отсюда? Подскажи!

Он оставил попытки поднять амулет и снова посмотрел на меня.

– Хорошо. Даже из того, что я приблизительно что-то там, – Ло покрутил пальцами в воздухе, – понял. Теперь-то что ты предлагаешь нам делать? Пожертвовать собой во имя мира? Ты вообще и в принципе-то готова на это? А если предположить, – Ллойд снова повторил эти слова, стараясь на них заострить мое внимание, – Ануш, если только предположить, что это плод твоей фантазии, разыгравшейся тут, в стенах пирамиды, тогда мне вообще непонятно зачем мы… останемся…здесь… помирать.

– Ну… – начала было я и замолчала; разрыдалась от бессилия и безысходности.

– Ну, и ответь мне, – не унимался Ло, – убеди, зачем мы тут остаемся погибать во имя мира?! А главное, ты сама-то на это способна?!

Его напористость не оставляла мне шанса убедить его в том, что произошло с ним на самом деле. Мои мысли еще больше запутались. Я понимала одно – он в любом случае прав. Мне тяжело предположить, тем более себя заставить остаться здесь, в пирамиде, где постепенно будешь сходить с ума от голода, а затем – умрешь от жажды. Подобное понимание происходящего с тобой напрочь отбивает желание убеждать в своей правоте исключительно для того, чтобы остаться здесь и тем самым умереть. От слабости и безысходности я заплакала еще больше.

– Посвети, пожалуйста, – тихо попросил Ло и полез на каменный саркофаг.

С первым же ударом копья о стену пирамида забыла о моем плаче и с грохотом возвестила о том, что гораздо мощнее эмоционального и душевного составляющего, – о физической силе. С каждым последующим ударом звук становился сильней. Он накладывался на предыдущий, оглушительно нарастал. И вот уже установилось одно сплошное, бесчувственное, в отличие от плача моей души, грубое физическое громыхание.

Мгновенно стих до этого оглушительный грохот. Звук буквально растворился, как если бы его никогда и не существовало. Не осталось даже эха.

Я посмотрела наверх. Каменные фрагменты фантастически медленно опускались вниз. В том месте, куда копьем бил Ло, образовалась дыра. Раздался короткий шлепок фрагментов стены о платформу, и пирамида на этот раз никак не отреагировала. Я подумала, что пирамида никогда уже не будет такой, как прежде, впрочем, как и мир.

Улыбаясь, Ло посмотрел на меня, затем установил копье так, что один конец упирался на рисунке в крайний фрагмент одного из саркофагов, а верхняя часть копья как нельзя кстати легла на край образовавшейся дыры. Довольствуясь результатами, Ллойд спрыгнул и сразу подошел ко мне.

Я продолжала всхлипывать, и он обнял меня.

– Видишь, все хорошо. Ничего не происходит. Мы с тобой просто переутомились.

– Специфичное звучание пирамиды пропало, – сказала я, уткнувшись в его плечо.

– Главное, мы целы. А звук и так порядком поднадоел… Правда?

Я подняла голову, улыбнулась с остатками слез на щеках и одобрительно закивала.

Мы еще не знали, куда ведет дыра, но теперь уже ничто не способно было нас остановить.

Перед восхождением к круглому помещению наверху у развалин, как предположил Ло, ориентируясь на рисунок, мы немного больше позволили себе выпить воды. Она заканчивалась, и в следующий раз, в случае плохого развития событий, нам бы пришлось довольствоваться смачиванием губ, чтобы воды хватило на несколько раз.

Незамедлительно мы надели рюкзаки и взобрались на каменный саркофаг. У меня немного тряслись колени, но я старалась не волноваться. Я была готова пережить еще один путь и непременно наверх! Но во второй раз столкнуться с безысходностью – это могло окончательно убить меня.

Ллойд внимательно изучил дыру, насколько позволял луч фонаря. После чего он накрепко прикрепил галогеновый фонарь к голове специальными ремешками. Приспособление на голове Ло походило на фонарь-корону – это вызвало у меня улыбку и немного подняло настроение.

Когда все было готово, лезть первой предстояло мне. Я, как могла, вскарабкалась наверх и, конечно, не без помощи Ло. Оказавшись в небольшом тоннеле, мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы пройти дальше от дыры и найти устойчивое положение. Замерев в ожидании Ллойда, я из-за боязни высоты не смотрела вниз: слушала, как Ллойд поднимается, прилагая усилия, и всматривалась в темноту.

– Ну что, я поздравляю тебя! Ты первая из девушек осталась живой, находясь тут. Давай и далее иди первой, я подстрахую тебя, если ты оступишься.

Никак не реагируя на дурную шутку, я, конечно, согласилась идти впереди Ллойда.

Перед тем, как сделать шаг, на миг я представила, как кувыркались и, падая, скатывались по спиралевидной шахте «невесты сатаны». От ужаса меня передернуло.

– Ты чего?

– Все нормально. Просто страшно. Идем.

Спустя какое-то время мы привыкли к однообразным движениям рук и ног. Спиралевидный шахтный ствол оказался немалых размеров. Он являлся абсолютно круглым и довольно вместительным. За столетия на стенах появилось много выступов и трещин, что немало облегчало подъем. Меня томила лишь одна трудность – затяжное карабканье кверху.

Мы не разговаривали, чтобы не сбить дыхание.

Продолжая в таких условиях монотонно карабкаться, я стала размышлять. Конечно, произошедшее с манускриптом не выходило у меня из головы. Хотя и сейчас внешне ничего не происходило, но такого придумать себе я не могла. Точнее, мне совершенно не надо себя убеждать – было «это» или не было. Я совершенно точно знала – «это» произошло. Ллойд поведал мне абсолютно новое, то, чем я никогда не интересовалась. А помышлять о власти над злыми духами и от этого придумать «такую» историю в погребальной камере…

Я оборвала себя. Такого рода рассуждения походили на то, как если бы я убеждала себя. Но тогда что происходило с Ллойдом в погребальной пирамиде, когда он рассказывал о предсказаниях сатаны? Мне стало не по себе от одной единственно верной мысли – Ллойдом воспользовался…

Я снова прогнала размышления. Мистические рассуждения походили на паранойю и могли, как считала я, завести меня далеко. А собственно, почему бы и не порассуждать о сатане? В предсказании ясно говорилось о паре, и почему-то на девушке был сделан акцент. Она «должна быть воспитана исключительно в вере во Христа, но все же силы тьмы обязаны будут склонить ее на свою сторону».

Может, об этом и хотели предупредить нас майя? Точнее, о том, что у сатаны возникнет желание воспользоваться Планетарным Галактическим Восхождением, и он сможет «достичь абсолютного большинства, чтобы не осуществился возврат человека к телу Света».

Мне захотелось прогнать и эти мысли, но невольно на ум пришел тот факт, что календарь майя в скором времени прекратит существование. Как знать, может это будет связано с Планетарным Галактическим Восхождением. Пусть даже это произойдет и позже той даты.

Нас немного тряхнуло, и я остановилась. Подземные толчки повторились несколько раз, после чего все стихло. В ожидании чего-то еще мы стояли с замиранием сердца.

– Давай идти, пока есть возможность, – поторопил меня Ло.

Я сделала несколько движений кверху, как снизу потянуло легким ветерком и я опять остановилась.

– Ануш, мне кажется, еще немного.

– Ты ничего не чувствуешь?

– Ты про ветерок?

– Да.

– По-моему, такое вполне возможно ближе к поверхности.

Мы полезли дальше. Чем дольше продолжался наш подъем, тем сильнее тянуло снизу. В одно мгновение ветерок превратился в ветер. Он с завыванием проносился мимо нас, и мне пришлось кричать, чтобы Ло меня услышал:

– А что ты на это скажешь?

– Лезь, давай, – напрягал Ллойд голосовые связки, отвечая мне.

Ветер превратился в рев и теперь заглушал наши слова в небольшом пространстве.

– Потом будем дума… там навер…. Уже ско… бу… к…

Я перестала слышать его и занималась вымаливанием для себя сил. Им неоткуда было взяться, я и так довела себя до полуобморочного состояния накопившейся усталостью. Гонимая страхом, я цеплялась за все подряд и спешила. Спешила и цеплялась за жизнь.

Поднялся жуткий ветер. Теперь он увлекал за собой мелкие камешки. Поначалу они врезались во все на своем пути, но вскоре понеслись мимо нас со свистом, и это сопровождалось царапинами. Я видела, как ими секлась и одежда. Этим происходящее не ограничилось: мелкие камешки стали наносить порезы, и раны закровоточили. Ощущая боль, я продолжала воинственно цепляться и неслась вверх изо всех сил.

Когда полетели камни большего калибра, ощущение боли на теле усилилось. Ветер достиг подъемной силы, и у меня отпала надобность перебирать руками и ногами. Он подхватил меня, спиной прижал к округлой шахте и с остервенением понес вверх. Я перестала понимать, с какой стороны и от чего причиняется мне боль: удары камней дополнились собиранием спиной бесчисленных неровностей. Когда разбушевавшаяся стихия начала походить на кромешный ад, меня стремглав вынесло из ветряной шахты. Кубарем я покатилась по ровной поверхности и наконец-то остановилась.

Я лежала в сознании с закрытыми глазами и не шевелилась: слушала оглушительный гул ветра, продолжавшего бесчинствовать.

– Бежим…. Беги сюда…. Скорее! – орал Ло, что есть силы, но услышать его слова не представлялось возможным.

Я открыла глаза и ничего не увидела. На плечах почувствовала руки Ло, он схватил меня под мышки и быстро поставил на ноги. Темень стояла невероятная, я нигде не видела столь привычный для меня луч фонаря.

– Держись! – закричал Ло мне под ухо. – Держись за мою руку и не отпускай!

Он схватил меня за руку железной хваткой и потянул за собой. Ничего не видя, совершенно не понимая, как он ориентируется, я бежала за ним, постоянно спотыкалась, а обезумевший ветер пытался швырнуть меня в сторону.

– Давай! – крикнул он. – Ты первая!

Ллойд поставил меня перед собой. В небольшом просвете я увидела звездное небо.

– Давай же! – до хрипоты в голосе продолжал орать Ло. – У тебя получится! Ну же!

Он подтолкнул меня к выходу.

Судорожно я заскочила в узкое пространство и старалась бежать. Не разбирая ничего, я спешила по тем булыжникам, по которым кралась днем, чтобы войти внутрь круглого помещения, ныне покидаемого в спешке.

Ветер, казалось, вот-вот разметает развалины храма в разные стороны. И без того узкий проход пришел в движение. Камни точно уходили из-под ног. Я ощущала торопливые толчки в спину Ллойдом, он что-то орал и не оставлял меня в покое. Толкая, не давал мне остановиться. На выходе я сорвалась: буквально вывалилась наружу и упала навзничь. При этом я не почувствовала боль: к этому времени я совершенно отупела к подобной чувствительности. Когда я подскочила на ноги, то не обнаружила рядом с собой Ллойда. Я огляделась и при свете яркой луны заметила его. Ло пытался высвободить ногу, и я кинулась к нему на помощь.

– Давай, Ло! – закричала я, пытаясь руками поднять его ногу – Ну же! Теперь давай ты!

Булыжники снова пришли в движение, и нога выскользнула из ловушки.

– Бежим отсюда! – прошипел Ллойд, стиснув зубы.

Из-за боли в ноге он стонал, корчился и никак не мог подняться. Я поспешила помочь ему, взяла под руку и второпях, при свете луны, под россыпью звезд на небе, мы наконец-то покинули развалины храма. Ло старался: прихрамывая на одну ногу, как мог, пытался бежать. Мы не видели происходящего позади нас. На слух теперь только улавливали разгулявшийся гул ветра вперемешку с тяжелыми ударами камней о такую же каменистую поверхность земли.

Приближаясь к нашему «прибежищу», мы порадовались: адский шум оставался далеко позади и как бы уже не касался нас.

Электричества в поселке не было, и поэтому мы зашли в «приют» в полной темноте. Помимо того, что мы не обнаружили снаружи пикап, Джэй внутри не отзывался. После пары повторных попыток мы поняли, что его просто нет.

Ллойд в темноте, прихрамывая, прошел по коридору, на кухне нащупал свечу и зажигалку. При горящей свече мы нашли вещи Джэя нетронутыми, затем более-менее привели себя в порядок и безудержно повалились спать.

* * *

Утром я проснулась от боли. Тело поделилось на сотню секторов, и каждый участочек просил о помощи, подавая болевые сигналы. Я взглянула на руки. Их как будто заштриховали ручкой с темно-бордовой пастой. Только вместо штрихов были мелкие порезы, а вместо чернил – запекшаяся кровь.

К разбитому состоянию понемногу подключалось сознание. Теперь я обратила внимание на разговор, доносившийся через закрытую дверь. Я попыталась понять, о чем говорят. Но беседовали очень тихо и у меня ничего не получилось. Из-за невозможности разобрать слова мне показалось, там не разговаривают, а бубнят.

С большим трудом я села на кровать. К болезненному ощущению добавилась тянущая боль в мышцах по всему телу. Не без помощи боковой кроватной спинки я поднялась и моментально почувствовала, насколько у меня натружены подошвы ног. Пятки казались мне отбитыми, а от пальцев отходили импульсы, как если бы их натянули. Я решила, что мне не помешает немного пройтись. Волоча ноги, направилась на кухню, откуда доносились голоса.

– Доброе утро, – холодно поздоровался со мной Джэй. – А мы и не слышали, когда вы встали.

– Доброе утро, – ответила я, пряча от Джэя и Ло глаза. – Привет, Ло.

– Привет, – поприветствовал он коротко, также стараясь не встретиться со мной взглядом.

С их молчаливого согласия я прошла за стол. Они оба смотрели на то, что я представляла собой сейчас, и молчали. Оба сочувствовали мне, но вид у них различался. Джэй был очень строг и одновременно встревожен. Ллойд, как и я, выглядел измученным, усталым и казался растерянным. Его руки походили на мои, а на лице от полученных ушибов образовались два сине-фиолетовых кровоподтека с багровым оттенком.

– Утро, – снова заговорил Джэй, – действительно доброе. Какое счастье! Вы совершили открытие не ценой собственной жизни!

– Джэй, извини еще раз.

Из дальнейшего их разговорая поняла, что все то время, как Джэй разбудил его, Ло извиняется за самовольство. Оказывается, зная Ллойда как заядлого и неудержимого ко всему новому в археологии, Джэй наказал ему не предпринимать самостоятельных попыток в «освоении» развалин храма. И Ло это помнил. Но страсть к еще не изведанному возымела над ним верх. Больше всего Джэй винил Ло в том, что он вовлек меня в авантюру.

Мне стало жалко Ллойда, и я решила влезть в их разговор:

– А вы когда приехали?

Получилось невпопад. Но, будучи джентльменом, Джэй не оставил вопрос девушки без ответа.

Оказалось, Джэй вернулся под утро. Вчера у него с самого утра начался день не по плану. Вместо посещения развалин храма ему пришлось заняться бюрократическими проволочками. На это ушел весь день. А когда он возвращался, путь на время преградила река: после проливного (накануне ночью) дождя проехать в город ему еще удалось, а по возвращении река разлилась значительней и подтопила часть дороги. Вероятно, вода накопилась в горах и постепенно ручейки переполнили реку. Так или иначе, Джэю пришлось ожидать всю ночь, пока уровень воды не позволит двигаться дальше.

– Ануш, вы мне лучше расскажите, что это за история с манускриптом?

Мне показалось странным, что после вопроса Ллойд начал прятать от меня глаза. Я смотрела на него и ждала поддержки. Все же мне пришлось одной разговаривать с Джэем на эту тему. Постепенно я убеждалась, что мой рассказ о Чувстве Сгущенной Вражды никто не поддерживает. Даже бесчинство ветра они свели к природным явлениям. Ло и Джэй предположили, что в спиралевидной шахте, когда оба раза нас трясло, было землетрясение. После чего серия разломов проникла от погребальной пирамиды до самого ущелья, а спиралевидная шахта вполне могла послужить ветру в качестве необузданной тяги кверху, где скорость, разная температура, давление, концентрация чего-то там еще вполне могли создать турбулентные потоки.

– Ллойд, но почему история со ступенями – это реальность, а то, о чем я слышала от тебя там, внизу, в погребальной камере, – это плод моей фантазии?!

– Я так не говорил.

– Но как-то же ты говорил тут без меня. Раз мне не верит теперь и Джэй.

– Я говорил, что, вероятно, ты переутомилась.

– Но то, о чем я говорю – это правда!

Пытаясь доказать, что я не вру, в порыве эмоций я невольно замерла, вопрошая взглядом: с неплотно сомкнутыми губами и удивленным лицом (из-за их недопонимания) я подалась головой вперед, а до этого, разведя руки, так их и не опустила. Получилось смешно и мы втроем улыбнулись.

– Ануш, правда, извини. Может, и я чего-то не помню. Может, и я переутомился. Но действительно так получается, что остальное мы подтверждаем вместе, а об этом ты говоришь одна.

Мне стало обидно, что тут же отразилось намоем лице.

– Ануш, – поспешил Ло успокоить меня и для этого положил руку мне на пальцы. – Я сейчас ничего не утверждаю и ни к чему не подвожу. Я просто констатировал факт и не более. Искренне говорю тебе.

Он смотрел мне в глаза, отыскивая в них понимание.

Ситуация для меня сложилась не из приятных. Если бы я продолжала настаивать на своем, то далее мне бы пришлось говорить об одном: в Ллойда кто-то вселился, и этот «кто-то» в нем оставался на время. Кто такому мог поверить?.. Оставлю без ответа. А Ло и Джэй вполне бы могли отправить меня к психиатру в качестве странно мыслящей пациентки. Ну, и если бы я убедила Джэя в таком неординарном для всех факте, то Ллойда как человека, страдающего бурной фантазией о Планетарном Галактическом Восхождении, тоже можно было бы упечь на лечение.

Хотя манускрипт и амулет я видела! Да, но где они и кто это видел еще? Я опять окончательно запуталась и снова решила не углубляться.

– Ладно, – согласилась я, приободряясь, – все равно Чувство Сгущенной Вражды вырвалось наружу и с этим уже ничего не поделаешь.

Джей и Ллойд неодобрительно посмотрели на меня.

– Вы что? Это такого рода ирония. Экспертная комиссия экспедиции говорила же о Чувстве Сгущенной Вражды… А вы о чем подумали?

Это послужило для нас поводом повеселиться и вдоволь пошутить. Хотя, чем больше я смеялась, тем больше в меня закрадывалась уверенность – Ллойдом воспользовались силы тьмы.

За нашими дебатами с последовавшим весельем мы совсем забыли, что каждый из нас ужасно голоден. С утра Джэй встречался с главой поселения, чтобы окончательно утрясти необходимые вопросы, а тот любезно передал для всех нас еду, приготовленную в лучших мексиканских традициях.

После трапезы Джэй оставил нас и ушел к развалинам храма. Нам наказал зализывать раны. Мы обложились запасами медицинских принадлежностей и старались хотя бы немного облагородить раны. Удивительно, но мы ни разу не заговорили о наших приключениях. Вероятно, нас доканали все без исключения события, связанные с этим.

Ло оказался приятным собеседником. Мы говорили обо всем и много смеялись.

Я любовалась им. Точнее, в начале разговора в Ло мне грезился Зак Эфрон, и я ничего не могла с собой поделать. Постепенно Зак Эфрон в моем сознании ушел на задний план: мне совершенно он не был знаком, я никогда не удосуживалась общаться с ним, а Ллойда я могла и видеть, и, что очень важно, слушать.

Во второй половине дня вернулся Джэй. То, о чем он поведал, не подпадало под наше, включая самого Джэя, представление об увиденном (Джэй тоже мог сравнивать; до моего приезда он вместе с Ллойдом уже побывал на развалинах). На этот раз Джэй обошел развалины и не нашел там ничего. Вообще ничего! Ни то место, что на схеме указал Ло как вход к круглому помещению, ни место прошлых раскопок. Развалины небольшого храма теперь превратились в груду камней средних и мелких размеров. На месте предполагаемого входа даже не осталось нагромождения из больших каменных валунов.

Также Джэй успел пообщаться с местным населением. Ему не удалось выяснить что-либо интересное. Кроме завывающего ветра и падения камней, никто ничего подозрительного не слышал и, естественно, ночью не видел: к завыванию же ветра они привыкли, что частенько сопровождается камнепадом.

Вслед за Джэем к нам пришла делегация местного населения под предводительством главы. Расспросы Джэя их заинтересовали, после чего они навестили развалины храма в новом виде и теперь совместно с нами поражались груде камней.

Под вечер у Ллойда разболелась нога. Мы с Джэем решили отвезти Ло в ближайший «El hospital», где его и оставили на пару дней под присмотром врачей, к моему большому сожалению. Конечно, я желала его выздоровления – снимок ноги показал, что с ногой не произошло чего-либо страшного, но специалисты должны были за ним понаблюдать, просто я успела с ним подружиться и мне было более комфортно в его компании.

Остаток же вечера с Джэем пролетел для меня незаметно: за разговорами и при свете свечи. А к концу дня, к моему удивлению, я почувствовала себя гораздо лучше. Чтобы выразиться точнее, мне надо сказать, что раны заживали, как на собаке. И вообще после погребальной камеры я ощущала себя по-другому. Пока я не могла сказать точно, в чем это выражалось, но внутреннее чувство стало другим.

Когда же я легла в кровать, то уснуть не смогла. И дело было не в усталости. Это вообще не было связано с физической болью.

Это был Он. Совсем не знаю почему, но я чувствовала – это был именно Он. К этому моменту я могла Его называть только с большой буквы. Я уже столько лет общалась с Ним, что Он стал родным и близким для меня. До сей поры Он не являлся кем-то реальным и одушевленным. Он представлялся мне в мечтах. Каждый раз я рисовала Его для себя, и каждый раз Он становился у меня от раза к разу лучше и лучше. Будучи маленькой, я представляла Его принцем. Позже Он являлся ко мне на белом коне. Со временем мы ездили с Ним на белом двухместном «Мерседесе» с открытым верхом, обкатывая наши с ним живописные окрестности. А однажды мы чуть было не повенчались. Конечно, это происходило в мечтах. Я, как спящая красавица, в мечтах ждала своего принца. И в этих мечтах у нас с ним находилось много общего. Не было главного – имени. И сегодня, мне кажется, его имя я узнала.

Второй день, как мы с Джэем совместно с небольшой группой местного населения пытались отыскать на развалинах храма хоть что-то интересное. Но нам оставалось только удивляться: от былых полуразрушенных стен не осталось и следа, а место теперь представляло собой груду камней.

В общем, все сводилось к тому, что делать нам тут было нечего. Для дальнейших работ необходима полномасштабная экспедиция археологов с привлечением техники, без которой тяжело будет приблизиться к «феномену шести ступенек». Ровно об этом и сообщил мне Джэй. Он сказал, что сегодня вечером мы улетаем в Канкун, откуда в двух часах езды на машине ведутся основные раскопки.

После обеда мы поехали за Ллойдом. По пути Джэй заговорил о нем. Он рассказывал мне, каких добивается Ло успехов в изучении археологии и антропологии. Я слушала его, но все больше обращала внимание на свои чувства.

За время нахождения с ним я стала чаще о нем думать. Это происходило настолько часто, что врать себе не имело больше смысла. Вчера, перед тем как уснуть, мои мысли уже полностью находились в его власти. Я перебрала в голове все, связанное с ним. Его манеру говорить, терпеливо ожидая, слушать, с неподдельным трепетом рассказывать о том, чем он увлекается и чему готов посвятить всю жизнь. Мне даже показалось, что и он проявлял ко мне немного больший интерес, нежели просто общение в силу обстоятельств. Хотя… Может, я и ошибалась.

В «El hospital» мы нашли Ллойда до неузнаваемости изменившимся. Естественно, я не знала его долго, но тот, кем он предстал перед нами – это сломало во мне сложившееся представление о нем. Он точно парил над поверхностью от радости, находясь на седьмом небе от счастья. И все эмоции он выплеснул на меня при встрече: крепко обнял, коротко покружил в вальсе и чмокнул в щеку. По его поведению я могла сказать – он влюбился, впрочем, как и я.

Догадка относительно чувств Ло одновременно и польстила мне, и окончательно лишила меня покоя, насторожив.

Ллойд же продолжал объяснять свое ликование головокружительно быстрой поправкой и готов был демонстрировать это без устали. Как бы то ни было, я неописуемо радовалась за него.

* * *

После необходимых сборов, связанных с отъездом, и изматывающих пробок мы наконец-то приехали в аэропорт Мехико Сити.

Мне казалось, я отсюда и не уезжала. Я по-прежнему шла вместе с Ллойдом, но теперь рядом с ним и со своим чемоданом на колесиках. Ло катил за собой свою поклажу и нес часть привезенного снаряжения. Джэй отправил нас к стойке регистрации, а сам намеревался вернуть арендованную машину.

Мы проходили мимо суматошной толпы и невольно погружались в будничную суету. Я поймала себя на мысли, что всем, кто находится в аэропорту, невдомек, что с нами творилось совсем недавно. Им не было до нас дела. Они привычно занимались ранее запланированными делами и придерживались строгого расписания дня. Им, наверное, тоже казалось, что уже ничто не способно остановить их и всерьез нарушить планы. Трое суток назад я думала так же. Но за это время со мной произошло многое, чего я не планировала, и самое главное – я неудержимо влюбилась.

Несмотря на очень позднее время в Англии, мне захотелось хотя бы немного поделиться этим с родителями и признаться в этом лучшей подруге. Мы с ней познакомились в церкви и дружим вот уже семь лет.

– Ло, я хочу позвонить домой.

– Не поверишь, – сказал он, пребывая на том же подъеме, с каким мы нашли его в «El hospital», – я делаю то же самое. Ищу, откуда можно позвонить на родину.

Мы приобрели телефонные карты и заняли свободные таксофоны по разные стороны.

Разговор с мамой о моих чувствах, конечно, не состоялся. Мы говорили, мило общались, и ее интересовало другое – чтобы все оказалось в порядке. В свою очередь я старалась убедить маму в том, что мне ничто не угрожает. Как и многие сердобольные хорошие мамы, она не готова была услышать всей правды – это огорчило бы ее, а меня бы расстроило.

Когда мы попрощались, мне уже не терпелось набрать номер подруги. К моей радости, собственно, и ее тоже, она оказалась дома. Не упоминая о манускрипте, я поведала ей как можно короче о злоключениях. Из-за моего желания рассказать все и сразу, буквально одним предложением, она засыпала меня вопросами. После того как я пообещала ей обо всем подробно рассказать по приезде, я объявила главное. Новость привела ее в восторг! Во всех подробностях я описала ей свои чувства к нему. На ее вопрос «знает ли он об этом?» я ответила, что не позволяю себе ничего лишнего в силу строгого воспитания в смирении к Господу. С еще более приподнятым настроением, чем в начале разговора, мы попрощались, обоюдно отправили поцелуи, и с настроением, подскочившим до небес, я положила трубку.

Когда я повернулась, прямо перед собой я наткнулась на Ллойда.

– Можешь ничего мне не пересказывать, – заговорил он, суетясь от восторга и светясь от счастья. – Извини, но я все слышал, я только «за»!

– За… За что?

У меня чуть не вырвалась шуточка с именем Зак.

– Я за наши с тобой отношения.

– О Господи, Ллойд?!

Я залилась краской. Мне стало жутко неудобно. Я готова была провалиться сквозь землю. Руками я закрыла лицо и отвернулась от него.

Ллойд обнял меня сзади.

– Пока я находился в госпитале, я только и делал, что думал о тебе. За это время я смог разобраться в чувствах к тебе и теперь могу сказать твердо: «Я тебя люблю».

После того, что он стал невольным свидетелем моего разговора, мне хотелось и смеяться, и одновременно плакать от стыда. Иногдая представляла себе, что когда-нибудь впервые в моей жизни кто-то осмелится и признается в любви ко мне. Но мне совершенно не думалось при этом, что я попаду в какую-либо историю или это будет каким-то казусом. Например, подслушанным разговором по телефону.

– Ллойд, ты хороший парень. Правда, ты очень хороший парень. Но я не тебя имела в виду.

– А кого?!

Он так удивился, как будто, кроме него, на Земле не осталось никого из мужской части населения.

– Я говорила о Джэе. И коль уж ты подслушал, и я… – я немного растерялась, подбирая какие-то правильные слова, чтобы не обижать его и дальше; но потом «плюнула» и сказала, как думаю. – И я вынужденно сказала тебе о нем. Надеюсь, это останется между нами.

Что произошло с ним потом, лучше не вспоминать в деталях. Если описать одним предложением, то на него страшно было смотреть. Ситуация усложнилась еще и после того, как Джэй попытался узнать о причинах столь резкого перепада в настроении Ло. Ответив несуразно, Ло держался во время регистрации поодаль от нас, а в самолете намеренно (и это поняла одна я) он занял дальнее от нас место.

Но уж как сложилось, так сложилось. Мы взлетали в направлении города Канкун, где меня ожидала встреча с частью великого творения цивилизации майя, дошедшей до наших дней.

Глава шестая (стр. 89)

Майя настоящего/прошлого

Прошло больше двух недель с тех пор, как я приступила к раскопкам. И менее двух недель оставалось до завершения археологической экспедиции.

Раскопки велись на полуострове Юкатан. В двухстах километрах от города Канкун и невдалеке от древнего города Чичен-Ица, знаменитого наследием цивилизации майя.

Район раскопок сверху утопал в солнечном свете, а снизу пребывал в тенистой части высоких деревьев с первозданной зеленью.

Там, где мы находились, от самого древнего города мало что осталось. Зато неплохо сохранились некоторые развалины стен, представляющие ценность для археологов. Куски бывших строений состояли из довольно грубо вытесанных камней, скрепленных между собой очень плотным раствором. Поэтому некоторые фрагменты стен простояли тысячи лет. Период расцвета этого поселения приходился примерно на 600–100 годы до нашей эры, а около 1400 года город внезапно, как и Чичен-Ица, был оставлен жителями и заброшен. Ученых интересовало это, потому раскопки могли пролить свет на загадки древних цивилизаций.

Мне тут очень нравилось. А если без лукавства – я разве что не порхала от счастья. Так получилось, что любимым делом я занималась в обществе Джэя. Мне даже не хотелось ни с кем особо знакомиться.

Первое, с чего началось мое счастье, – я попала в состав его группы. А затем мне удавалось выбирать участок работы в непосредственной близости от него. В дальнейшем Джэй вообще начал брать меня в помощники. За время совместной работы мы с Джэем очень сблизились. Я настолько привыкла к этому, что больше не представляла себе, как можно проснуться и весь день не проводить совместно. Но я, как и прежде, не могла называть его на «ты». Сам Джэй это сделал давно и, снисходя к моему воспитанию, смирился с моим обращением на «вы». Мы много болтали. Предметом разговора могло стать все, что угодно. Затрагивал новую тему всегда он, и мы говорили обо всем, порой мне казалось, что я для него та единственная, с кем ему будет хорошо, как с самим собой.

Джэй был очень увлеченным, его основные исследования сосредоточены на классической цивилизации эпохи майя и системе их письма. Он настолько увлечен непосредственно делом, что остальное, не относящееся к его профессии, идет своим чередом. На это он даже не тратит время. Джэй просто с азартом погружен в работу, а те предложения, что до сих пор поступают к нему, удивительным образом благоволят продвижению его познаний дальше и дальше. Как промежуточный итог – к 24 годам он уже являлся научным сотрудником в Кембриджском университетском колледже археологии и антропологии.

Кроме того, Джэй чрезвычайно жизнерадостный человек. От него исходит такая энергия, что она способна увлечь и встряхнуть кого угодно. Я была очевидцем того, как ему начинали нехотя верить самые убежденные пессимисты, которые затем шли за ним, и тут мы становились свидетелями новой находки на земле. А точнее – в земле.

И Джэй как один из людей, чье предназначение на Земле – продолжение рода человеческого, чертовски непозволительно красив и крайне привлекательно сложен. Он не просто интересен, он умопомрачительно прекрасен, просто до дрожи в коленках! Джэй отличается от всех тонкими, красивыми чертами лица и манерой держаться, что демонстрировало некую самоуглубленность и отстраненность от окружающего мира. По крайней мере, я находила его таким. Я вообще не знаю, почему в него не влюбились все девушки экспедиции. Конечно, мне это не нужно! Для меня достаточно, что он возбуждает меня втайне от всех. Даже втайне от самого себя. А почувствовать рядом соперницу было бы равносильно пробуждению во мне хищницы.

Так я полюбила Джэя, но не могла говорить об этом во всеуслышание. Подойти к нему первой и заговорить с ним о моих чувствах к нему для меня означало… Да и ни при чем тут мое воспитание – жить в кротости. Просто с этим подойти не смог бы никто. А больше этим и поделиться-то не с кем было.

Ллойд по приезде работал в совершенно другом месте раскопок. Участков оказалось много, Ллойд вызвался на дальний из них. Настолько дальний, что мы не виделись вовсе. Плюс к этому меня поселили в противоположной от Ло части палаточного лагеря. Так что за последнее время я встретила его всего один раз. При этом он меня не видел.

К тому же нас перестала объединять общая тема – события, связанные с погребальной камерой. На следующий после прибытия в лагерь день я попросила Джэя показать мне то самое настенное изображение. Амулет я узнала в точных подробностях. Об этом я решила не говорить Джэю. Тогда мне не хотелось ворошить прошлое, вспоминалось, мягко говоря, скептическое его отношение к моему рассказу о предсказаниях из манускрипта. Тем более я испугалась, что он начнет относиться ко мне с подозрением (в лучшем для меня случае – как к большой фантазерке). А мне этого не хотелось.

Изо дня в день меня больше заботили хорошие отношения с Джэем: старалась не давать повода, чтобы он подумал обо мне не так, как я этого хотела. У меня даже на пару дней напрочь стерлись воспоминания о событиях в погребальной камере. Тем более Джэй все взял на себя, а мы с Ло ограничились подробным письменным изложением случившегося.

Я не знаю, о чем написал Ло. Но в своем отчете я намеренно не упоминала о манускрипте. Подробнее всего описала то, чего хотел экспертный совет – феномен шести ступеней! Решила, что если спросят о манускрипте, расскажу, как о видении. Я реально не могла описывать уверенно то, что видела я одна! В погребальной камере мы оказались вдвоем. Манускрипт при этом видела одна я. Кроме того, я продолжаю в одиночестве настаивать на этом. За отсутствием самого документа результат моего диагноза налицо. Поэтому о манускрипте я не забыла, но и упоминать о нем не захотела.

Дни проходили, а я больше думала о Джэе и меньше – о манускрипте.

* * *

Сегодня, 22 сентября, после обеда, немалая часть членов экспедиции собиралась в город Чичен-Ица, чтобы посмотреть на чудо. Не думали ехать те, кто это видел не один раз. Я решила воспользоваться случаем, чтобы заглянуть к Ллойду. Меня интересовало, почему он так избегает встречи со мной. Я мучилась этим вопросом, потому что ничего такого особенного за собой не чувствовала.

Ближе к обеду я нашла его в палатке за кучей книг и не в одиночестве.

– Привет, – поздоровалась я (в принципе, со всеми).

– Привет, – ответил Ло абсолютно обыденно.

Он и не думал подымать голову и отрываться от чтения. Те же, кто находились еще здесь, трое молодых ребят, продолжали увлеченно доказывать что-то друг Другу, не обращая ни на кого внимания.

– Ты с кем сегодня поедешь? – спросилая, будто тоже ни на что не обратила внимания.

– Мне работу надо писать. У меня нет времени.

Я не знала, как вести себя дальше. Неуклюже скрывая растерянность, я спросила:

– А ты уже видел это?

– Нет.

Короткий ответ прозвучал как призыв к завершению общения.

– Но такое происходит всего два раза в год.

Зачем-то я сделала попытку продолжить этот бессмысленный разговор.

– В дни весеннего и осеннего равноденствия, что бывает дважды в году, когда солнце проходит непосредственно по экватору Земли и день равен ночи, на пирамиде возникает особый визуальный эффект, – проговорил Ло с ленивой усталой интонацией, не отрываясь от строк в книге и изображая ответ, как если бы он присутствовал на экзамене. – Я знаю, Ануш. Но, правда, некогда.

Такое поведение выглядело бы невыносимым хоть для кого.

– Что ж, извини, – с обидой сказала я. – Не хотела мешать. Пока.

В ответ Ллойд позволил себе неслыханную наглость: он просто «угукнул»!

Я вышла из палатки и быстро зашагала к себе. Из-за того, как он повел себя, меня чуть ли не распирало от злобы. Я не знала, как взять себя в руки. Думала о том, что он наглый и избалованный отпрыск богатеньких родителей. Видите ли, я задела его самолюбие – какая-то простолюдинка. И эта простолюдинка не просто не ответила на его чувства, а не оставила шанса. Какой он наглец! Какие только мысли у меня не возникали в этот момент. Это продлилось вплоть до отбытия.

После получаса мучений наконец-то меня отвлек отъезд.

Джэя в автобусе не было. Но я не сильно из-за этого расстроилась. Он должен был на машине приехать отдельно от нас. Я знала, что ему надо заехать по делам в город, а после он собирался сразу же присоединиться к нам.

Мы направлялись к одному из самых популярных древних городов на Земле – к городу Чичен-Ица, или городу Колдунов. Тысячи туристов ежегодно едут в непроходимые джунгли, чтобы увидеть таинственный заброшенный город. А именно сегодня тысячи людей стекаются непосредственно к пирамиде Кукулькан в ожидании удивительного зрелища.

На месте прибытия еще в автобусе через окно я увидела Джэя, встречающего нас.

Я не спешила: из автобуса вышла последней. Остальные разбредались по группам, и некоторые из них уже отправились осматривать достопримечательности древнего города. Мне пришлось остановиться, так как Джэй не стоял ни с одной из групп. Увидев меня, он попрощался с собеседником и подошел ко мне.

– Ты с кем?

– Собственно, и не знаю, – ответила я, будучи озадаченной его вопросом, и далее просто слукавила, – я и не думала.

– Хочешь, я тебя познакомлю с некоторыми объектами, пока у нас есть время?

– Спрашиваете!

Жаль, что Джэй не знал, что именно я вкладываю в ответ.

– Идем.

Чичен-Ица состоит из двух частей – старой и новой. Джэй решил мне показать самые популярные строения.

Прежде всего мы отправились к главной достопримечательности Чичен-Ицы – 25-метровой пирамиде Кукулькан. Джэю хотелось продемонстрировать пирамиду, пока туристы не начали обступать ее в поисках лучшего места в ожидании чуда.

Вообще пирамиды майя в Мексике являются истинными памятниками древности. Их в стране достаточно много, но, по словам Джэя, доступны для посещения далеко не все. Многие пирамиды покрыты густой тропической растительностью либо погребены под землей и представляют собой зеленые холмы.

Моему взору предстало нагромождение грубо отесанных камней.

– Сколько ей лет? – спросила я, находясь в некоем трепете.

– Точная дата строительства не известна. Учеными принято считать, что почти всем пирамидам майя приблизительно три тысячи лет.

– Интересно, сколько лет ее строили?

– Много. Ее достраивали каждые 52 года. Индейцы верили, что именно через такой период времени мир полностью обновляется.

Его слова послужили для меня толчком к воспоминаниям. Хотя я и не собиралась вспоминать о погребальной камере, но мне пришлось это сделать.

– Скорее всего, – продолжал говорить Джэй, – окончательно эту пирамиду достраивали не племена майя, а тольтеки – грозные завоеватели, покорившие город.

Я подумала, что, возможно, грозные завоеватели тольтеки и есть прототип армии тьмы. Я стала задавать Джэю вопросы, чтобы отвлечься от воспоминаний и упорядочить мысли именно об этой пирамиде Кукулькан.

Она вызывала во мне и недоумение, и восхищение. Меня поражало то, что она определенным образом ориентирована относительно сторон света, составляя с осью вращения Земли угол в 18°, что позволяет вычислять моменты солнцестояния, а следовательно, рассчитывать календарь. К тому же меня удивила и невероятная прочность пирамиды, благодаря чему она дошла до наших дней, не изменив угол наклона ни на градус за три тысячи лет!

Джэй с удовольствием предложил продемонстрировать мне еще одну ее особенность, сохранившуюся до наших дней! Я еще не знала, что это такое, но во мне его рассказ вызвал еще большее уважение к древним строителям. Стоя у основания пирамиды, Джэй похлопал в ладоши, что вызвало многократно усиленное эхо на ее вершине.

Теперь же от таких наглядных воспоминаний меня бросило в дрожь. Они настолько гармонично подводили меня к прошлым событиям, что я испугалась и подумала, не управляет ли кто-то и на этот раз – теперь Джэем. При этом мне даже в шутку не хотелось думать о том, схожу ли я с ума окончательно.

Джэй подошел ко мне и обхватил за плечи.

– Ты чего так испугалась?

– Наверное, жара, – растерянно произнесла я.

– Присядем? Отдохнешь?

Его слова прозвучали для меня столь трогательно, что я смогла отвлечься. Волнение оставалось, но сидеть мне не хотелось. Тем более я видела, насколько увлечен Джэй, рассказывая мне обо всем.

– Нет, спасибо. Мне полегчало. Лучше покажите, что запланировали, – снизу вверх глядя ему в глаза, я добавила: – Правда, хочется.

Он отпустил мои плечи, и мы пошли дальше.

– Не знал, что ты такая восприимчивая и до такой степени тебя может впечатлить грандиозность сооружения.

Я виновато пожала плечами. Мои чувства к Джэю убедительно советовали мне не вспоминать о манускрипте, о погребальной камере и о схожести звуковых эффектов в разных ситуациях.

Я отвлеклась ненадолго. Еще издалека, взглянув на постройку майя, я снова заволновалась.

Джэй привел меня к интересному зданию в Чичен-Ице, именуемом Караколь: на испанском языке это означает «улитка». Он завел меня внутрь круглого сооружения. Там находилась винтовая лестница, ведущая в верхнее помещение.

– Из-за винтовой лестницы здание и получило название.

Я почувствовала, как напрягается тело. Мне пришлось приложить усилия, чтобы Джэй не догадывался об этом.

– Среди исследователей, – продолжал увлеченно говорить Джэй, – бытует мнение, что эта камера с маленькими окошками ни что иное, как астрономическая обсерватория для наблюдения за планетами. Особенно за Венерой. Для меня эта лестница – свидетельство тяги древнего народа к неизведанному на небесах.

Он повернулся ко мне и предложил:

– Посмотрим, что наверху?

– У меня немного кружится голова, – моментально ответила я, находясь в растерянности от заранее незапланированного отказа.

– Собственно, у нас остался еще один объект – храм воинов, – сказал Джэй и, поразмыслив, добавил: – До явления, благодаря которому мы здесь, как раз успеем осмотреть его подробнее. Храм находится на северо-западе Чичен-Ицы, недалеко от пирамиды Кукулькан.

Мы шли по направлению к храму воинов, я старалась непринужденно поддерживать беседу, а сама думала об армии тьмы и уже ничего не могла с собой поделать.

Храм явился взору во всей красе. Это великолепное творение расположилось на вершине ступенчатой платформы. В основу сооружения легла пирамида с основанием, как пояснял Джэй, 40x40 метров, имеющая четыре уровня.

У ее подножия расположился целый лес из потемневших каменных колонн.

– Видишь колонны?

– Да.

– Это большое количество колонн несет в себе изображения воинов. Некогда они поддерживали массивную крышу. Идем, пройдемся меж ними.

Частокол колонн-воинов состоял из отдельных квадратных на срезе фигур.

– Все четыре стороны каждой колоны украшены изображениями знатных тольтекских воинов.

Я слушала и продолжала идти за Джэем. У меня появилось ощущение, что колонны провожают меня взглядом. Не останавливаясь, я медленно повернула голову и глянула назад. Пройденные колонны немного наклонялись и подавались в мою сторону. Я резко вернулась в нормальное положение при ходьбе и уткнула взгляд в спину Джэя. Продолжая думать, что слушаю его, повременив, я всеже посмотрела назад еще раз. Для меня то, что я ожидала, предстало явью: спереди колонны стояли, как и должны стоять, а за спиной они выворачивались и провожали меня взглядом, принадлежавшим изображениям воинов-тольтеков.

На этот раз я не могла сказать, что испытываю ужас или хотя бы страх. Во мне поселилось чувство, что я своя среди этих воинов. Более того, у меня появилась уверенность в предводительстве над ними. Я решила ничего не предпринимать. Просто продолжила идти за Джэем, старалась внимательно его слушать и более не оборачивалась.

Мы поднялись на вершину храмовой лестницы. Здесь я увидела скульптуру «чак-мулл». Она изображала сидящего человека-идола, сильно откинувшегося назад. По его каменному выражению лица я без труда узнала в нем воина из погребальной камеры. С вершины воин-идол занимался тем же, что и в пирамиде – приглядывал, но теперь за собратьями – воинами-тольтеками. Его спина зависла в неустойчивом положении. Мне казалось, что идол стремится встать. Окажись я права, то его рост составил бы метра два с половиной.

У входа в храм воинов нас встретили две фигуры в форме оперенных змеев. Они увенчали собой вход, располагаясь по бокам. Их головы лежали у земли, тела вертикально вытянулись кверху, а хвосты в виде латинской буквы «L» обращались к небу.

Вслед за Джэем я прошла дальше. Он шел впереди меня и, казалось, безостановочно говорил о храме. Проходя мимо оперенных змеев, я сначала почувствовала их недобрый взгляд на себе, а затем ощутила, как и они провожают меня. Я резко обернулась. Но на сей раз ничего подобного предыдущему не увидела.

Мы вышли из храма, и я остановилась около идола. У восседавшего руки прикасались к поверхности живота, и он удерживал предмет, по форме напоминающий блюдо.

– Не напугаю деталью? – поинтересовался Джэй.

– Я думаю, вы не напугаете меня уж ничем.

– Интересно. Ты имеешь в виду события погребальной камеры?

– Именно их, – ответила я.

– И правильно. Занятие нашим делом не предполагает сильной впечатлительности. Это как у хирургов, иначе не сможешь работать. Так вот, есть предположение, что на это блюдо клали сердца принесенных в жертву людей.

– Мало того, что убивали, так еще потом вынимали сердце?

– Нет, не так.

– И какже?

– Ты готова услышать о сердце, далеко не сраженном стрелой любви?

– Да, – определенно ответила я, радуясь аналогии.

– Далее говорю, как есть: ножом из обсидиана – это вулканическое стекло.

– Я знаю.

– Ну да. Так вот, жрецы вспарывали грудь жертвы, вырывали из нее трепещущее окровавленное сердце и бросали богу Солнца в жертвенный сосуд. То есть сюда, – Джэй, сомкнутыми вытянутыми пальцами указал на блюдо у идола в руках.

– Звери какие-то.

– Нравы того времени, – поправил меня Джэй. – Об этом говорят разные плиты в храме воинов с изображениями ягуара и орлов, которые находятся в центре рисунка, поедающих человеческие сердца.

Творившееся в моей голове, пожалуй, можно было разбирать до конца моих дней.

Для начала я решила сопоставить Джэя и Ллойда. Мне было интересно, говорил ли Джэй сам или я опять становилась жертвой «чьего-то» рассказа, а Джэй, как и Ло, тоже ничего не вспомнит. То, что делал Джэй, каждый его шаг, вынуждал меня предаваться воспоминаниям о событиях в погребальной пирамиде.

Я подумала, что не знаю, как насчет «сопоставить» произошедшее с Ло в погребальной комнате и то, как себя ведет сейчас Джэй, но хотя бы сравнить – мне необходимо. Тем более Ло со мной больше не разговаривал. Да о чем я думаю! Даже если бы он и разговаривал, как я могла прийти и поделиться с ним впечатлением о поездке? Рассказ снова станет походить на плод моей необузданной фантазии. Такое уже происходило. Поделиться сейчас с Джэем? Нет, правда, он примет меня за полную идиотку. Джэй не находился в погребальной камере и поэтому трудно надеяться, что он поймет меня. Я задумалась и нехотя добавила: подобное с Джэем я недавно пережила. Получается, я оставалась одна наедине с собой. И со мной происходило нечто странное.

– Все равно это выглядит ненормально. Столько ненависти в подобных жертвоприношениях, – прокомментировала я с опозданием слова Джэя, для себя увязав жертвоприношения у обоих храмов (там, где располагалась погребальная камера, и здесь, у храма воинов).

– Ну, положим, жертвоприношений сейчас нет, а вот у них не было ненависти по отношению к жертвам, в отличие от сегодняшнего дня.

– Не руководствуясь ненавистью, можно убить?

– Руководствовались самым благим и святым, какое может быть в нашем сегодняшнем сознании, – Богом.

– Бог и смерть, я понимаю, это не чуждо. Но убить – и Бог?! Конечно, я знаю, что жертвы предназначались Богам. Но все же…

Я пожала плечами. Моему удивлению не было предела.

Джэй заговорил о мифе, и тут я старалась слушать внимательно. В погребальной камере-пирамиде – манускрипт, а здесь, мне казалось, миф.

В мифе о первой жертве рассказывается: «Вначале Пятое Солнце не двигалось. Тогда Боги сказали: «Как будем жить? Солнце не двигается!» Чтобы придать ему силы, сами же Боги и пожертвовали собой, предлагая для этого собственную кровь. Один из Богов бросился в огонь, чтобы превратиться в Солнце. Вскоре подул ветер и, двинувшись, Солнце продолжило путь».

То, о чем говорил Джэй дальше, могло окончательно свести меня с ума: речь снова шла о Вселенной.

Народы Мезоамерики верили, что жизнь и Солнце существуют благодаря жертве. А чтобы предотвратить гибель Вселенной, что четырежды случалось в прошлом, нужно непрерывно питать Богов сердцами и кровью. И вся надежда на отсрочку надвигающейся катастрофы увязывалась только с человеческими жертвоприношениями. Так ацтеки сохраняли жизнь Пятому Солнцу. Для этого они воевали и «поили» Бога Тонатиу кровью своих пленников.

Совершенно обалдевшая, я старалась не выдвигать свое состояние на передний план и не давать повода для подпитки эмоций. Я попыталась увидеть главное в его рассказе – они оба – и Ло, и Джэй – говорили об одном: Вселенная и жертвы во имя продолжения жизни. Мне не хотелось, чтобы Джэй прерывал рассказ. Я желала убедиться, что Джэй излагает свои мысли, а не «чьи-либо» еще.

– Что ни говори, – сказала я и ойкнула, пальцами прикрыла рот и осеклась.

Джэй улыбнулся: он не раз предлагал мне перейти на «ты».

Я же увлеклась размышлениями, но теперь поправилась:

– Что ни говорите, руководствовались они своими соображениями (их никто не заставлял), и поэтому я могу расценивать их жертвоприношения как убийство.

Джэй не согласился со мной. Он сказал, что инки и индейцы майя считали кровавое жертвоприношение угодным Богам, и поэтому Высшая Сила сама двигала рукой жреца, когда тот ритуальным ножом протыкал горло жертве. Такими жертвами чаще всего становились военнопленные, чья кровь приносилась в дар соответствующему на тот момент божеству.

Несмотря на кровавую мерзость, мне хотелось двигаться дальше. Я желала что-нибудь нащупать:

– И это делалось исключительно для того, чтобы не погибла Вселенная?

– Не только. К примеру, индейцы верили, что после жертвоприношения Боги даруют им хороший урожай, а стихийные бедствия пройдут стороной.

– Бедные военнопленные, – произнесла я, сочувствуя их участи. – Не позавидуешь.

Не будучи уверенной, что кто-то управляет речью Джэя, я хотела понять, что происходит. После моей фразы такая возможность появилась: было очевидным то, что в Джэе говорит настоящий ученый-майянист (а не кто-то другой со стороны темных сил).

Для того чтобы у меня окончательно сформировалось мнение о том времени, Джэй решил описать наиболее древний ритуал. Он оказался еще более жестоким, чем приношение военнопленных в жертву Богам. Сначала для древнего ритуала, стреляя из лука, убивали жертву, отрубали голову, а кровь собирали в особые чаши. В дальнейшем жрецы посчитали, что божествам нужна совершенно свежая кровь. Чтобы получить ее, несчастную жертву привязывали к столбу, к нему подходил жрец, ножом вспарывал живот, а затем еще теплой кровью натирал статую Бога, в честь которого обряд совершался. После этого тело жертвы обмазывали глиной или краской, а вокруг сердца рисовали белый кружок, изображающий символическую мишень для стрельбы из лука. В таком виде труп закапывали у входа в дом, а землю орошали собранной кровью. После этого хозяин дома мог спать спокойно (!), зная, что дух умершего будет его охранять.

– Такова история, таковы нравы, – закончил Джэй тем, с чего завязался наш разговор.

От услышанного на душе становилось жутко и продолжать далее мне не хотелось.

Тем более Джэй как истинный майянист решил воспользоваться свободным временем и показать мне еще одну историческую достопримечательность.

– Идем, Ануш, разомнемся, – позвал Джэй и протянул мне руку.

За руку с ним я готова была идти хоть на край света. Мы же спустились по ступенькам, где Джей меня придерживал, не позволив мне оступиться, после чего он выпустил мою руку.

Невдалеке от пирамиды храма воинов располагался уникальный природный колодец. Он был круглым. Этот знаменитый гигантский колодец, созданный природой, и сейчас продолжают называть священным. Он поразил меня размерами. Джэй сказал: «Его словно кто-то высверлил огромным коловоротом». В диаметре он достигает шестидесяти метров. При этом до сих пор ученые затрудняются сказать, насколько глубоко уходят его крутые отвесные стены. Однако хорошо известно расстояние от естественной кромки колодца до мутной глади поверхности его воды – это двадцать метров!

– Колодец почитался у майя как священное место. В его сине-зеленые воды жрецы майя сбрасывали жертв, чтобы умилостивить богов. Поэтому он получил название Колодец Смерти.

– Джэй, пожалуйста. Для меня уже этого много. Сдаюсь. Не получается из меня настоящего майяниста.

Я не знаю, увлекал ли «кто-то» Джэя в такие места, чтобы мне на «что-то» указать, но он, как и прежде, оставался веселым, а я же походила на измученную жертву, как перед актом жертвоприношения… наверное.

Джэй улыбнулся. Мне показалось, что ему хочется прижать меня к себе и пожалеть. Но вместо этого, глядя на меня и улыбаясь, он сказал:

– В принципе, древнее поселение предназначалось прежде всего для церемоний жертвоприношения, в том числе и человеческих. Я ничего не могу поделать.

– Ну да, – по-детски согласилась я. – Но что за культура могла питать и стимулировать такие нравы?

– В Чичен-Ице более 1200 лет назад сформировалось «гибридное» общество. В нем объединились элементы культур майя и ацтеков. Какую цель преследовало это маниакальное душегубство? – он пожал плечами. – Ученые точно не знают. Надеюсь, пока не знают. А согласно утверждениям ацтеков, как я уже говорил, это делалось, чтобы задержать наступление конца света.

Наш разговор опять выходил на интересующую меня тему, но я морально изрядно подустала, потому сегодня к новому витку совершенно не хотела проявлять интерес. Под давлением этих мыслей я посмотрела в глаза Джэя и выразила на лице сожаление, поджав губы.

– Не расстраивайся так сильно. В доколумбовы времена человеческие жертвоприношения считались нормой.

Джэй не знал, о чем я сожалею. Но он был так мил в стремлении успокоить меня, что снова виделся мне только желанным и, как прежде, тайно моим.

Спохватившись, Джэй вскинул руку и посмотрел на часы:

– Вот это мы заболтались. Если мы хотим успеть, то нам придется поспешить. Я знаю одно шикарное местечко, оттуда хорошо видно.

По пути Джэй утверждал, что при виде этого необычного зрелища в первый раз он испытал некое ощущение, похожее на духовное просветление. Хоть он и мог говорить о ревностном отношении к своей религии, но в данном случае это ему не мешало, поэтому он приехал в Чичен-Ицу во второй раз, и сейчас мы поторапливались, чтобы успеть к началу.

Мы остановились на возвышенности поодаль от остальных, но с прекрасным видом на пирамиду (почти в одиночестве). Если бы мы встали ближе к пирамиде, то рисковали затеряться среди тысячи туристов. Собой они заполонили открытое пространство перед пирамидой, и теперь сборище людей походило на большую темную массу. В предвкушении начала собравшиеся переговаривались, толпа издавала негромкие звуки, и над этим местом стоял приглушенный гул.

Джэй стоял позади меня, и мне настолько сильно захотела оказаться в его объятиях, что я чуть не попросила его об этом. Опомнившись, решила прогнать такие мысли:

– А что у майя означает «Кукулькан»?

– О, я забыл тебе сказать – «Оперенный Змей».

– И тоже не обошлось без жертвоприношений?

– Тоже. И посвящены они были высшему Богу – Ку куль кану.

На таком расстоянии мне бросились в глаза платформы, напоминающие террасы.

– А эти террасы, они для чего?

– На сторонах пирамиды их всего девять. По одной террасе на каждую область царства мертвых. Так майя представляли себе загробный мир – место, куда они отправлялись после смерти.

Я продолжала себе поражаться. Меня кидало из крайности в крайность. На месте храма воинов я спокойно перенесла поклонение мне, а вот сейчас… У меня моментально участился пульс, появилось волнение. Я понимала, с чем это связано, но боялась осознанно провести хоть маломальскую аналогию между силами Света тут и силами тьмы там. Мне захотелось притвориться перед собой, что я ничего не поняла, и попыталась думать только о Джэе.

Но кто-то словно чувствовал во мне борьбу и не унимался, определенно заставляя Джэя говорить дальше:

– Если принять во внимание календарное значение ступенек пирамиды, как и ее ориентацию по сторонам света, станет очевидным – это сооружение символизирует главную ось, вокруг которой вращается мироздание.

Я качнула головой в знак понимания.

– Видишь змеиные головы? – спросил меня Джэй.

Как пояснял он мне, сама пирамида ориентирована строго по четырем сторонам света. Лестница, сбоку которой стояли мы, приходилась на северную сторону пирамиды, и внизу по краям эта лестница оканчивалась змеиными головами.

– Они являются символом Бога Кукулькана. Такое их расположение тоже не случайно. Смотри на часы.

Как по команде, над местом у пирамиды повисло гробовое молчание.

Я посмотрела на свои наручные часы. Еще утром специально для этого момента Джэй выставил стрелки часов идеально точно. Время отсчитало последнюю секунду. Стрелки указали ровно на 17 часов 15 минут. И, как Джэй и обещал мне, с точностью швейцарского хронометра на ступенях северной лестницы из треугольников света и тени начало складываться изображение гигантского Священного Змея, медленно скользящего к основанию пирамиды…

На балюстрадах пирамиды продолжалась игра солнечного света: появилось полноценное изображение, образованное тенью, что отбрасывалась углом пирамиды. Солнце опускалось ниже, а картина становилась более отчетливой. Так продолжалось ровно пятнадцать минут.

Минута в минуту, в 17.30, семь треугольников света полностью обрисовали семь изгибов огромной извивающейся змеи. Ее хвост находился на верхней платформе пирамиды, а тело тянулось вниз вдоль лестницы. У основания пирамиды тень точно по размерам уперлась во внушительную скульптуру змеиной головы со свирепо разинутой пастью.

Я помнила, о чем говорил мне Джэй: «Такая иллюзия продлится ровно 3 часа 22 минуты». Можно только предполагать, что это могло символизировать для майя. Возможно, таким образом почти волшебное явление древнего божества точно сигнализировало о наступлении равноденствия. А возможно и нечто другое, не поддающееся нашему пониманию.

А дальше мне показалось, что священный Оперенный Змей Кукулькан возвращается к жизни. Я хотела повернуться к Джэю и сказать ему об этом, но не смогла. Мне казалось, что мое тело деревенеет. Это показалось мне забавным. Такие ощущения я испытывала впервые и сочла, что это связано с явлением, похожим на духовное просветление, как и у Джэя в первый раз.

Мое внимание привлекли глаза Оперенного Змея. В них появился взгляд. Он цепко, намертво вонзился в меня. Взгляд не отпускал и не позволял мне даже моргнуть. Я еще раз сделала попытку повернуть голову и опять не смогла. Язык начал наливаться словно свинцом, он тяжелел с каждой минутой. Ощущения передались голове и медленно расползлись по всему телу книзу. Со временем все тело налилось свинцовой тяжестью.

У меня началась истерика. Это происходило на уровне сознания и никак не могло выразиться в моем поведении. Словно в тисках, со всех сторон, сжимало мозг, но только он мог позволить себе трепыхаться в поисках выхода. Он метался из стороны в сторону, ища малейшую лазейку, позволяющую вырваться из этого состояния. Или, может, так себя вела моя душа?

Меня магнитом потянуло к голове Оперенного Змея. Я оторвалась от земли, испытывая на себе то, что когда-то видела в Интернете – левитацию. Странички Интернета пестрели видео, запечатлевшими случаи, что происходили при свидетелях, где человек способен был во время молитвы с легкостью парить над землей. В момент отрыва я почувствовала некоторое облегчение, тут же воспользовалась этим и наконец-то повернулась к Джэю.

Я увидела себя со стороны, стоящую на земле рядом с Джэем, по-прежнему находившимся позади меня. Мы стояли с ним с завороженной улыбкой на устах и любовались явлением. Я медленно двигалась по воздуху в сторону Оперенного Змея, а среди людей внизу никто ничего вокруг не замечал и не видел. Хотя себя, летящую, не замечала даже я сама. Там, внизу, собравшиеся пребывали в обыденном состоянии и тихо перешептывались. А по отношению ко мне одной разыгрывалось нечто – в каком-то параллельном мире.

Меня развернуло в воздухе. Мой взгляд снова намертво приковался к глазам Кукулькана. Он продолжал притягивать к себе и, казалось, пожирал меня уже издалека.

Враз вокруг меня, летящей, пространство погрузилось во тьму. Это нельзя было сравнить с просто темным временем суток, я находилась во всепоглощающей темноте абсолютного мрака. Густая по насыщенности темень являлась плотной и непроницаемой. Одновременно с этим исчез постоянно присутствующий шум. Я не слышала перешептываний туристов, голоса птиц, шелеста листьев; а запахи цветов, травы и деревьев канули в небытие, как если бы я никогда не жила с этим.

Перед собой я видела одного солнечного Светлого Змея, но при этом меня не слепило его светом, и он никак не освещал всеобъемлющий мрак. Во мне проявилась свирепая ненависть. Она была намного сильнее сегодняшней злости на Ллойда. После чего я сообразила, что настоящая злость и тем более свирепая ненависть проявились во мне впервые. Я захотела наброситься на змея Кукулькана и разорвать его в клочья. Но сделать это не представлялось возможным. Мои движения полностью подпадали под Его власть. И только переполняющие меня злобные эмоции могли дать себе волю.

Вслед за эмоциями последовало нечто! Налетел безумный порыв ветра. На секунду ветер стих и с новой силой в остервенении начал метаться по сторонам. Он творил все, что ему хотелось: всей массой летел в одну сторону, вмиг менял направление и порывался в другую, подымался вверх, неистово обрушивался. Но порыв ветра не воздействовал на меня никак. Я оставалась, как и прежде, недвижима, мой взгляд удерживал Змей, и он с силой старался притянуть меня к себе, но сделать ему это уже не удавалось: я зависла на одном месте, удерживаясь мощной энергией, появившейся позади меня.

Пространство кромешной темноты, где находилась я, ожило. Бешеный ритм ветра дополнился звериным, неистовым от возмущения ревом за моей спиной. Его оказалось так много, что я могла подумать, будто присутствую на многотысячном стадионе. Сверху, снизу, справа, слева из-за моей спины в хаотичном порядке начали вылетать вперед невообразимые чудовищного вида головы со свирепым саблезубым оскалом, сопровождая выпады воинственным вызывающим рычанием. Их намерения тут же Кем-то осаждались, и они, пятясь, возвращались назад, за мою спину.

В мгновение ока передо мной исчез Оперенный Змей. Вместе с ним исчез непроницаемый мрак: так же неожиданно, как появился.

Мне казалось, что я, погружаясь в это на пятнадцать минут, только что смогла побывать в новой для себя стихии. Я испытывала желание остаться тут навсегда, но с ощущением натянутой пружины, зацепленной за спину, я устремилась назад и почувствовала тот момент, когда буквально врезалась в свое тело. У меня моментально подкосились ноги, я почувствовала, как падаю и теряю сознание…

– Ануш, Ануш.

Приходя в себя, я слышала свое имя, но не могла поднять веки.

– Да-да, – тихо сказала я, шевеля пересохшими губами.

Я открыла глаза и увидела перед собой Джэя. Он находился сбоку от меня, одной рукой придерживал мою спину, а другой гладил по волосам. Мы сидели на земле, и первое, о чем я подумала, как было бы здорово остаться в таком положении до скончания веков. Моим мыслям не суждено было сбыться даже в ближайший час: вечерело, и Чичен-Ицу закрывали на ночь.

– Почти все, кто присутствуют при этом впервые, – заговорил Джэй, рассматривая лицо и поглаживая мне волосы, – признаются, что с ними происходит нечто. Но ты опять оказалась слишком впечатлительна.

Он улыбнулся.

– Змей еще там? – спросила я.

– Нет. Три часа пролетели, как один миг. Я и не заметил.

– Ничего не понимаю, – медленно проговорила я, – как такое могло произойти со мной?

Я имела в виду реальность, в которой только что побывала. Джэй, естественно, этого не понимал и продолжал сочувствовать по поводу моего обморока.

– Ничего, все в прошлом. Мы немножко посидим, и ты наберешься сил, – сказал Джэй и протянул мне фляжку с водой, которая, благодаря Джэю, всегда находилась при мне с тех пор, как я поселилась в лагере.

Подобная забота со стороны Джэя периодически подогревала мои чувства к нему, что, конечно же, в большей мере можно отнести к моему воображению.

После нескольких глотков прохладной воды мне стало легче, но произошедшее со мной по-прежнему занимало все мои мысли.

– Я находилась в каком-то другом пространстве.

Мне хотелось выговориться. Я попыталась это сделать вкрадчиво, помня реакцию и Ллойда, и Джэя после погребальной камеры.

– Я тоже погрузился в какое-то невообразимое состояние, – сказал Джэй; нахмурив лоб, задумался и непонимающе добавил: – Не могу припомнить, о чем мы с тобой говорили во время явления.

Продолжать мне не стоило. Джэя намеренно ввергли в состояние покоя, чтобы я могла пребывать в каком-то ином мире, не отвлекаясь ни на кого. Нехотя, но мне поверилось, что жертвоприношения в какой-то мере предназначались для Оперенного Змея: только что я испытала себя в качестве жертвы (благо, без продолжения). И в том, что Джэя сознательно ввели в состояние забытья, я уже не сомневалась. Я знала это наверняка. И мне не стоило рассуждать о плоде моих фантазий. Я прекрасно знаю себя, впрочем, настолько, насколько каждый из нас может знать что-то о себе, но этого вполне достаточно, чтобы признаться себе в том, на что я способна. В детстве я могла мечтать о принце. Взрослея, могла представлять его. А найдя Джэя, я способна выдавать желаемое за действительное. Но чтобы хоть раз в жизни подумать об историях, как, например, в погребальной камере или здесь и сейчас – этого не было и в мыслях. И поэтому «это» происходит в действительности. Но почему именно со мной?!

Я переключила внимание на Джэя. Он говорил о пирамиде и восхищался познаниями майя.

– Мы не знаем, знакомы ли майя с понятием 360° для измерительных целей, но пирамида развернута относительно сторон света точно на 18°.

Джэй начал предполагать, что у древних майя существовала развитая геодезия и астрономия. Пребывая в возможности после погребальной камеры соприкоснуться с чем-то иным, я соглашалась, что древние люди-майя способны на жертвоприношения, но на высокоточное творение… Я не могла теперь поверить, что на это вообще способна рука человека.

Я подумала, почему бы нам, человечеству, сейчас не попытаться построить хотя бы то же самое. Чтобы воочию убедиться, кто обладал более развитыми возможностями: мы – с технологиями на сегодняшний день, либо они – с чем-то более могущественным, нежели механическая техника. Это была бы стройка века с многотонными каменными глыбами. И что бы из этого получилось? И получилось бы так точно и ровно до градуса с учетом сторон света? И чтобы ни на градус не просел фундамент за три тысячи лет!

Джэй продолжал:

– Если бы они повернули огромнейшую пирамиду в сторону хотя бы на один градус, удивительная игра тени и света ни за что бы не проявилась! Такое могла сотворить только цивилизация с высококвалифицированными топографами и астрономами, – говорил он и искренне поражался. – Добиться столь высокой точности, чтобы получить из игры света и тени уникальное изображение… в точно заданном месте!.. В точно заданный момент!

Он замолчал и, оставляя дальнейшие комментарии, восхищаясь, отвел свободную руку в сторону.

Время неумолимо шло вперед, и мне надо было вставать. После того, как я поблагодарила Джея, мы поднялись.

На удивление я чувствовала себя хорошо, голова была ясной, пожалуй, как никогда. С моим здоровьем все повторялось, как после погребальной камеры, когда я быстро отошла от потрясения.

– Джэй, но майя жили несколько тысяч лет назад. В то время существовали, по нашим современным меркам, примитивные изобретения, а поверхностные знания тесно переплетались только с религиозными.

– Ты права. В этом и пытаются разобраться ученые, в том числе и я. Может, и ты со временем присоединишься к ученым нашего направления. Вот тогда вместе и попытаемся разгадывать.

Он приветливо похлопал меня по плечу.

– Раз у тебя вторая половина дня исключительно для удивлений, пойдем, до закрытия я успею показать площадку для игры в мяч. Вот она – прямо напротив нас. Лучше будет самой оценить, нежели услышать мой рассказ об этом.

– А что это будет? – спросила я, не желая на сегодня приключений. – Очередное место жертвоприношений, только теперь для проигравшей команды?

Джэй улыбнулся. Понимая меня, он ответил с долей иронии, чтобы тема жертвоприношений прозвучала по-другому:

– Пожалуй, если каждый раз всю команду – так и игроков не наберешься. Вот этим соображением, вероятно, майя и руководствовались, поэтому нам удается находить подтверждение только тому, как капитан выигравшей команды обезглавливает капитана проигравшей команды.

Глядя на меня, Джэй поджал губы. Мне захотелось его рассмешить и я ляпнула:

– То-то они играли с адреналинчиком. Нынешним болельщикам такого реального азарта не пережить.

Джэй поначалу не знал, как на это реагировать. Впрочем, как и я.

– Я дура, да?

До этого момента мне тяжело было представить, что Джэй способен так хохотать. В отличие от смеха в «приюте», теперь он это делал до слез. Чем заразил меня и мы какое-то время предавались веселью, позволяя себе разнообразные колкости.

Начинало темнеть, и хотя туристы расходились, мне казалось, что их сколько было, столько и оставалось на открытом пространстве.

– Идем, покажу то, о чем говорил. Пока разойдутся туристы, мы успеем.

Мы направились к площадке для игры в мяч. По пути нам встретились участники нашей экспедиции, с которыми приехала я, и Джэй предложил им присоединиться к нам. Они отказались, ссылаясь на то, что уже там были, а теперь направляются к стоянке автобуса. Джэй предупредил, чтобы они уезжали без меня, а мне предложил добраться на его машине, и я, естественно, не была против.

Вечер от ночи отделяли минуты, когда мы зашли на площадку для игры в мяч. Несмотря на позднее время, мы не были тут одни. Малочисленные группы туристов переговаривались между собой и разглядывали древнее спортивное сооружение.

– Не страшно? – спросил меня Джэй.

– Нет, – слукавила я, немного побаиваясь.

– Не испугаешься остаться одна в темноте?

Вспоминая пережитое сегодня и усмехнувшись по поводу постепенного наступления всего-то навсего ночи, я добавила:

– Если надо, то останусь.

– Надо. Я не смогу пересказать, тем более передать, как выглядит это явление. Поэтому будет лучше, если ты испытаешь на себе действие непостижимого для разума чуда.

Все же мне становилось страшно, но одновременно и жутко интересно. Джэй так и не раскрыл то, ради чего он привел меня сюда. До этого всегда происходило наоборот – мы шли к объекту, он много говорил, затем показывал. А теперь он не проронил ни слова.

– Что для этого надо сделать? – спросила я.

– Справа и слева от меня два храма – Северный и, соответственно, Южный. Я предлагаю тебе подняться, допустим, в Южный, он ближе к нам, а я тем временем заберусь в Северный. Поднимешься вон на ту площадку, – он указал пальцем, – оставайся там на месте лицом ко мне и ничего не предпринимай. Просто стой.

– В Южный – так в Южный, – повторила я с надеждой на благополучный исход задуманного Джэем.

Он взял меня за руку. Я приготовилась закрыть глаза, а на губах почувствовать его поцелуй. Мне хотелось ощутить, как он целуется. Собственно, я вообще еще не целовалась.

– Не бойся. Доверься мне.

Я улыбнулась, кивнула, и, не теряя времени, мы разошлись.

Поднимаясь на площадку в Южном храме, я спешила, почти бежала. Справлялась с дыханием и без устали в ногах бежала. Мне хотелось быстрее покинуть ограниченное пространство лестницы и оказаться на площадке, где можно хотя бы видеть, что происходит вокруг. Волнительно стучало сердце в груди, но я старалась ничего не бояться. Конечно, я доверяла Джэю. Я не доверяла темноте. У меня были свежи воспоминания о пережитом в течение светового дня. А в предшествии ночи со мной могли происходить не менее чудовищные вещи.

К положенному месту в Южном храме я добралась первой. На площадке, где остановилась я, не было никого. Немногочисленные группы туристов находились внизу. Там, где должен был находиться Джэй, он не появился.

Темноты становилось больше, и теперь я могла различать только силуэты людей. Я подняла голову и посмотрела на вечернее небо. Уже проступали звезды, но пока, в ожидании «звездного часа», когда они смогут «соревноваться» в яркости и размерах, они могли указывать на небе свое место в виде точек.

Напротив меня показался Джэй. Он делал последние шаги, чтобы подняться на площадку и занять место по центру, как я. Между нами пролегало колоссальное расстояние, около ста пятидесяти метров! Поэтому я могла видеть его как небольшое темное пятнышко, где совершенно невозможно было разглядеть, как раньше, его руки, плечи, волосы, глаза. Я смотрела на родные для себя очертания Джея и подумала: если на этот раз мне будет суждено куда-то попасть и оттуда не вернуться, то он так и не узнает, что я люблю его.

Джэй остановился по центру площадки в Северном храме напротив меня. Я приготовилась ко всему, что может со мной произойти. Не ожидая для себя ничего хорошего, я впервые произнесла вслух те слова, которые постоянно повторяла про себя:

– Господи, Джэй, как я тебя люблю.

От произнесенных наконец-то вслух слов, когда Джэй стоит напротив, пусть и очень далеко, я закрыла глаза. Когда я их открыла, ровным счетом ничего не произошло: Джэй стоял, как прежде, и я могла видеть его темный маленький силуэт. Мне по-прежнему было страшно. Но теперь мной овладело желание говорить о чувствах вслух и далее, представляя его рядом со мной. Я так долго молчала, находясь с ним, и так часто признавалась в любви к нему про себя, что сейчас, стоя в одиночестве, но глядя на него, я могла наполнить речь словами любви к нему:

– Господи! Я уже не могу представить себя и не рядом с ним. Когда я засыпаю – я долго думаю о нем. Просыпаясь наутро – я первым делом вспоминаю его…

Я повременила, чтобы перевести дыхание, окутанное волнением.

– Джэй…

Мой голос задрожал, в глазах появились слезы, и я на миг остановилась.

Снова погрузиться в молчание я уже не могла. Ладонью вытирая со щеки покатившиеся капельки слез, я продолжила говорить то, о чем всегда думала:

– Не знаю, по какому принципу я полюбила тебя: по принципу бытия, как говорила мама, или по принципу обладания именно тобой, как я читала об этом в книгах. Но я точно знаю, что хочу заботиться только о тебе, познавать тебя и при этом, если я найду отклик в твоей душе, я стану самой счастливой на нашей Земле… Находясь рядом, мне не хочется скрывать от тебя чувства, мне хочется наслаждаться тобой. Когда я думаю о тебе, я испытываю душевный трепет, и это усиливает во мне ощущение полноты жизни. Я уже способна понять, что это чувство никогда не покинет меня, потому что иначе это не любовь, если нет постоянного самообновления и самообогащения тобой… Уже ничто не способно подавить или тем более убить мою любовь. До тебя я много думала, что такое настоящая любовь? Когда же мы повстречались, то я поняла, что до этого во мне только брезжили зачатки незрелой любви, и это служило причиной непонимания. Без настоящих чувств я просто ничего бы не смогла разобрать. С твоим появлением во мне разгорелось чувство Зрелой Любви, и не важно, в каком возрасте это произойдет. Главное, когда чувствуешь Зрелую Любовь внутри себя, то это и называется настоящей любовью… Господи! Если б ты дал мне надежду, что он полюбит меня, то мне неважно, когда это произойдет, главное – я смогу знать, что отныне только его любовь дарует мне жизнь…

Я замолчала, чтобы немного поплакать.

Джэя уже с трудом можно было разглядеть в темноте. Я могла различать одни только двигающиеся силуэты туристов внизу, но не заметить звезд на темном небе теперь было невозможно.

– Я боялся этого.

Мне отчетливо послышался голос Джэя. Настолько отчетливо, будто он стоял со мной. Я огляделась и никого не отыскала рядом с собой.

– Я боялся, что это может произойти между нами.

Снова я услышала голос Джэя. Покрутившись, я точно убедилась, что стою совершенно одна, а силуэт Джэя – напротив. Но его голос я не могла спутать ни с чьим другим. Голос совершенно точно принадлежал ему.

– Ты мне тоже сразу понравилась…

Я продолжала его слышать, пребывая в состоянии, как если бы у меня развилась телепатия. Но если это и телепатия, и я могу на расстоянии читать его мысли, то скорее всего это не выглядело бы так, будто я отчетливо слышала его голос.

– Поначалу я поймал себя на мысли, что думаю о тебе, когда мы не вместе. Потом наступил момент, когда ты приходила ко мне во сне. Каждый раз мне виделся солнечный остров, пальмы, голубое небо и такое же голубое море. Под шум набегавшей волны мы держались за руки и бродили по мелкому пляжному песку, испытывая абсолютное чувство счастья. Во сне иногда мы целовались…

Голос Джэя смолк, а я продолжала напряженно всматриваться в его силуэт напротив и вслушиваться в тишину, боясь спугнуть непонятное для меня явление.

– Но наша жизнь не состоит из одних снов. После сна всегда наступает момент, когда ты просыпаешься, и с моментом пробуждения ты возвращаешься к жизни…

Шло время, голос Джэя больше не проявлял себя, и мы, как и прежде, находились по разные стороны.

– Джэй, – тихо спросила я, обращаясь, но не к нему, а к его голосу, – почему ты замолчал?

– Я пока не готов говорить об этом дальше.

– Джэй, а это правда ты?

– Ты видишь меня напротив, но при этом мы можем разговаривать с тобой, как будто мы рядом. Именно это я хотел тебе продемонстрировать. Просто я хотел минуту полюбоваться тобой… ты заговорила первой.

У меня жутко защемило в сердце.

– Так вы слышали? – спросила я, снова обращаясь на «вы», а не как ранее к силуэту Джэя или к его голосу – на «ты».

– Каждое твое слово.

Мне стало так стыдно за себя… Как бы я могла такое представить? Если помечтать о том, что я способна ему сказать именно такие слова любви, глядя в его глаза – это одно. Но смогла бы я сделать это наяву? Мне казалось, что даже если бы мы поженились, то я бы так и не смогла себе позволить говорить об этом открыто. Я убеждена, что носила бы эти слова у себя в душе до скончания дней и была бы не менее счастлива с ним. А чтобы отважиться и сказать об этом открыто…

– Это слышали и те, кто находится внизу?

– Нет-нет, Ануш. Не переживай. Тебя слышу я один. Это удивительные акустические свойства. Мы с тобой находимся в разных храмах и можем совершенно спокойно беседовать друг с другом. Никто другой не сможет услышать нас. Несмотря на то, что сейчас тихо и звуки лучше слышны.

В это верилось с трудом, если бы я не являлась тому свидетелем.

Я пребывала в шоке от происходящего. Прежде всего от того, что все услышал Джэй. Я не знала, как вести себя дальше.

– В это верится с трудом, – сказал Джэй, наверное, понимая меня и заполняя паузу в нашей с ним беседе, – но такая «возможность для разговора» существует. Никто не знает, предусмотрен ли древними строителями заранее такой акустический эффект или они случайно его обнаружили и довели до совершенства?

Джэй смолк и, вздыхая, добавил:

– Мы можем только наблюдать за этим в наши дни.

– Почему об этом вы не сказали мне заранее?

Прежде чем ответить, Джэй помедлил.

– Извини меня, Ануш.

– Господи, Джэй, я не это хотела сказать. Я… Я сама не знаю, что мне теперь делать и как вести себя дальше?

Джэй продолжал молчать, а пауза для меня становилась настолько невыносима, что я начала говорить обо всем, приходившем в голову:

– И правильно, Джэй, ты не можешь говорить об этом ни сейчас, ни потом. Я не очень высокая, чтобы подходить для тебя. У меня ужасный нос. Я слишком стеснительна. Я слишком эмоциональна, но при этом не могу говорить комплименты или ласковые слова. Из-за этого моя подружка считает меня ледышкой. Хотя ласковые слова всегда есть в душе, но они будут оставаться со мной. И вообще, даже я не люблю себя, потому что я – эгоистка. Хоть и звучит странно: как можно себя не любить и одновременно быть эгоисткой. Но это так! Порой я не могу обнять даже маму, хотя знаю наверняка, что ей это нужно. Просто я почему-то думаю – а вдруг это не так? И ей совсем это не нужно, и тогда всё будет выглядеть нелепо и глупо. Я знаю, что многое можно исправить, но мне сложно это сделать, потому… Потому что я такая, как говорила о себе выше…

Я закрыла лицо руками и расплакалась.

– Иди ко мне… Глупенькая ледышка.

Расстраиваясь и плача, я не сразу поняла, о чем сказал Джэй. Когда я убрала руки с глаз, на прежнем месте его не было. Я кинулась к нему: шмыгая носом, засеменила ногами, перебирая ступеньки. Их было так много, а ноги так долго делали одно и то же движение, что на миг показалось, я никогда не окажусь внизу. Выбежав на площадку, я успела протянуть к нему руки, как он схватил меня, крепко прижал к себе и прокружился со мной. Мы остановились, он поставил меня на ноги и, одной рукой за спину прижимая меня к себе, другой удерживал мою голову на своей груди. Я слушала, как бешено колотится его сердце, и точно знала, что давно подарила ему свое, и теперь его сердце бьется для нас двоих.

Джэй поцеловал меня в макушку и сказал:

– Пока не спрашивай меня ни о чем. Дай мне, пожалуйста, время.

Под его теплой ладонью я часто-часто закивала головой.

По дороге домой я испытала облегчение. Джэй повел себя прекрасно. Он не говорил ничего, что могло бы во мне вызвать смущение. Сначала Джэй размышлял о разном, обыденном, потом мы вспоминали случаи из детства, и когда он пожелал мне спокойной ночи, я шла к палатке, будучи самой счастливой на свете. Я шла и благодарила Господа за то, что именно я повстречала его, и при этом Он дал мне надежду.

* * *

Утром я проснулась с тревожными мыслями. Душа испытывала беспокойство. Мы находились в изоляции от мира, и я не знала, что там происходит. То, что творилось со мной в последние дни, особенно вчера в Чичен-Ице, отныне не позволяло мне относиться к этому как к простой мистике. Не уверенная до конца, руководил ли кто-то вчера действиями Джэя, я точно знала, что это звенья одной цепи. И не тревожиться по поводу выпущенного наружу Чувства Сгущенной Вражды далее я не могла. Я помнила, о чем говорилось в манускрипте – процесс уже никто и ничто не остановит, но не волноваться мне казалось невозможным: я являлась непосредственной причиной, позволившей вырваться замыслам абсолютной власти сил тьмы наружу.

Прошедшей ночью мне приснился сон – в точности то, что случилось со мною вчера: недвижимой я зависаю в кромешной тьме, светлый образ Оперенного Змея передо мной, свирепость ветра вокруг меня и безумие происходящего за моей спиной – громогласный гул ненависти с короткими выпадами в саблезубом оскале обезображенных чудовищных голов. Но на этот раз я изредка улавливала стоны, плач и мольбу о помощи.

Как и вчера, после ужаса у меня совершенно не болела голова. Наоборот, она была ясной и светлой. Теперь я понимала – там я бываю той силой, которая способна возглавить армию тьмы, что находится за моей спиной. Армию, которая, и я это чувствовала, с каждым разом, как я нахожусь рядом с ними, набирает мощь в численности своих рядов по всей планете.

Джэя я нашла в хорошем расположении духа и еще раз отметила, что ему можно отдать должное. Он вел себя непринужденно, и мне не пришлось испытывать неловкость и тем более оправдываться взглядом за вчерашнее. Но все же мне удавалось подмечать, что он не забыл о разговоре, который состоялся, когда мы стояли в разных храмах. При этом я помнила главное – он попросил время. И мне этого было достаточно.

Наконец-то Джэй порадовал меня с утра. Он сказал, что ему позволили взять меня в помощники для его переезда в общину майя. В отдаленном окраинном районе, куда труднее проникает современная цивилизация, в общине проживают предки майя с традиционными для них нормами жизни. Наша экспедиция подходила к концу, и ему необходимо было перевести туда его имущество для ведения дальнейшей работы. Но тут же Джэй сильно расстроил меня. Когда вся наша экспедиция вернется в Англию, в отдельной общине ему предстоит прожить полгода. Там он планирует собрать материал о традициях и обычаях майя. Таким путем уже исследованы несколько общин майя.

В последние десятилетия многие ученые, особенно те, кто готовит диссертации, часто проживают в отдаленных общинах, где собирают сведения об уникальных обычаях и традициях. В результате чего появилось много книг, изобилующих подробностями, а собранные сведения оказались весьма полезными для восполнения пробелов в наших представлениях о погибшей цивилизации майя.

Меня же это не радовало. Вернее, за исследования майя я порадовалась, а из-за полугодичной поездки Джэя я очень расстроилась. Но тут мне ничего нельзя было поделать, и мы подъезжали со всем его имуществом к «его» общине.

До поездки в Мексику я ничего не знала о майя. Конечно, я о них слышала, но не более того. Меня увлекали другие, не менее интересные направления в археологии, коих очень много. Но волею судьбы мне суждено было с головой окунуться в наследие погибшей цивилизации майя. И теперь, подъезжая, я чувствовала, что в общине меня ожидают некоторые ответы на вопросы о том, что происходит, в том числе и непосредственно со мной.

В общине нам предстояло пробыть пару-тройку дней. Джэю необходимо было обустроиться и более близко познакомиться с общиной, чтобы затем со спокойной душой вернуться сюда на полгода, когда вся наша экспедиция на днях покинет этот прекрасный, утопающий в зелени, полуостров Юкатан.

Когда Джэй остановил машину, пикап обступили местные жители: мужчины, женщины, включая стариков и детей. Джэй вышел первым. К нему подошел индеец в годах, и они, мягко улыбаясь, поприветствовали Друг друга. Джэй заговорил с ним на испанском языке. После чего обратился ко мне, чтобы я вышла и он смог представить меня им. Я могла сказать точно, что у собравшихся радости поубавилось: они кого-то узнали во мне.

Джэй шепнул, обращаясь ко мне, чтобы никто не заметил:

– Это обычная реакция на появление в их стане нового человека.

Я же расценила их взгляды иначе. Мне казалось, они выражают и опаску, и в то же время почтение ко мне.

А вот Джэя встречали тепло и дружелюбно. Перед тем как приехать сюда с намерением поселиться на полгода, он побывал в селении не раз. Потому Джэю и, как я поняла, мне предложили поселиться в одном из жилищ на выбор. Но мы привезли с собой палатку и намеревались разбить ее, заполнив всем необходимым для дальнейшей работы Джея. В последующем, конечно, он мечтал проводить время непосредственно внутри семьи и оставаться на ночлег, но пока я находилась с ним, Джэй планировал обустроить место работы, а остальное – со временем. Из деликатности он пока ничего не объяснял, и мы последовали к предлагаемому жилью.

Отдаленная община «в труднодоступном месте» оказалась очень маленькой: пара десятков отдельных семей. Они расположились около большого колодца, где протекала жизнь. У них было два типа жилья, сильно различавшихся меж собой. Стены одного типа – плетневые, и кровлей тут служили пальмовые листья. А стены другого жилища сделаны из вертикально поставленных досок, и крышей являлась оцинкованная жесть.

Каждое строение возведено на невысокой платформе и… округлое по форме. На меня нахлынули воспоминания о круглом помещении развалин храма. Настроение испортилось, что никак, естественно, не вязалось с улыбкой на лице. Тревожные воспоминания усилились, когда мы зашли внутрь: в жилище отсутствовали окна. Пожалуй, более мне ничто внутри не напоминало о круглом пространстве разваленного храма. Пол состоял из утрамбованной земли и кое-где был покрыт слоем извести. Помещение, где живет вся семья, разделялось на две части: одна служила кухней, а другая – спальней. Что сразу бросилось в глаза, так это большой настил, служивший для хранения различных предметов или маисовых початков.

Для сна майя использовали кровать, сделанную из досок. На ней находилась циновка, а укрыться можно было одеялом-сарапе. Мебель дополнялась корзинами, деревянными ящиками, баулами для хранения одежды, парой небольших стульев, и еще плетенкой-чаролой, служащей для хранения продуктов и подвешенной к кровле. Ко всему прочему нам указали на большое корыто, где мы могли стирать белье.

Каждый дом имел несколько хозяйственных построек, таких как курятник, свинарник, загон для скота, амбар. А еще поселение держало пасеку, и они сожалели, что пришло то время, когда пчелинные семьи начали покидать ульи. По их словам, через несколько лет пчел не останется вовсе.

После осмотра Джэй поблагодарил местное население за предложение поселиться нам в этом жилище и разъяснил о необходимости разместиться в палатке. Объяснения я понимала и по его жестам (в том числе указывающим на привезенную палатку), и прикладыванию руки к сердцу, и по радостному лицу.

Согласившись с ним, майя куда-то нас пригласили.

– Мы идем на церемонию. Четырехмесячного ребенка ритуально нарекут именем, – пояснил мне Джэй, ведя меня за руку.

Далее, как бы он ни успокаивал меня, я совершенно точно чувствовала отношение майя ко мне. Майя очень настороженно обходились со мной в общении, и выглядело это так, как если бы кого-то не прогоняли и одновременно, побаиваясь, уважали.

Местные жители собрались у большого колодца – центра селения. Мы выбрали место и присели на бревно.

На середину большого круга, образованного местным населением, вынесли младенца, это была девочка, и ее положили на одеяло-сарапе. Она вела себя тихо и только рассматривала всех, кто ее окружал, покачивая головкой из стороны в сторону. Из одеяния на ней был небольшой шарик на голове, удерживаемый веревочкой.

Джэй комментировал происходящее. Он говорил тихо в непосредственной близости от уха. Помимо слов, я улавливала его дыхание. В эти моменты на теле проступали мурашки, и мне приходилось сдерживать себя от избытка чувств к нему.

У племени майя с раннего детства родители заботятся не только о том, чтобы ребенок не пострадал физически, но и чтобы он, как говорят майя, «не потерял душу». Они считают, что в этом им может помочь магия. С этой целью майя прикрепляют ребенку восковой шарик к голове. С этой же целью через три-четыре месяца после рождения ребенка устраивается церемония, когда его нарекают именем и «представляют» святому, считавшемуся его покровителем.

После прохождения церемонии «представления» святому младенцу предстояло пройти особую церемонию, когда его первый раз посадят на бедро матери. До сих пор местные женщины носят ребенка, привязывая его шалью к бедру. Это необходимо, чтобы руки матери оставались свободными для работы.

После того как девочку привязали к матери, у меня появился повод для умиления. Ей показывали предметы, которыми она будет пользоваться в жизни: ножницы, иголки и метате. А если бы это был мальчик, Джэй сказал, что ему показали бы мачете, топор и, чему я удивилась, карандаш.

Я вспомнила своих родителей. Маму, как всегда хлопотавшую в большей мере по дому, и требовательного папу. Их усилия тоже сводились к тому, чтобы я в конечном итоге «не потеряла душу» в круговороте Взрослой Жизни. Помимо бытовых навыков, от родителей я получила и духовное воспитание, каждые выходные я посещала церковь. И ничто не могло бы послужить поводом, чтобы не ходить на службу, включая болезнь: если, конечно, она не приковывает тебя к постели. Но за все восемнадцать лет со мной такого не случалось.

Я представила, как мама прижимает меня к себе, и мы разговариваем без серьезных ноток в голосе. Как это можно видеть сейчас, когда мама умиленно разговаривает с девочкой, находясь в близком контакте с ней, а малышка непосредственно чувствует ее тепло.

Джэй вернул меня из воспоминаний, спросив, понравилось ли мне. Он судил по тому, как я обворожительно смотрела, а улыбка не сходила с моего лица. После упоминания о родителях он понимающе взял меня за руку.

По окончании церемонии мы занялись обустройством палатки. До этого я не подозревала, что палатки бывают двойные, утепленные и с кодовым замком. Теперь, при закрытом замке, не зная кода, внутрь не попасть, конечно, если палатку не разрезать.

Быстро темнело, в то время как мы готовились ко сну. Джэй предложил мне занимать мою половину палатки и вызвался сам посетить встречавшего нас индейца: он просил зайти к нему вечером. Я согласилась. После чего быстро оказалась в спальном мешке.

Джэй отсутствовал недолго и не заставил себя ждать.

– Ты еще не уснула? – спросил он, находясь за перегородкой и располагаясь на своей половине.

– Нет.

Можно было добавить: «Ждала твоего возвращения», – но, естественно, я промолчала.

– Нам везет на церемонии. Нас пригласили на церемонию бракосочетания. Она пройдет завтра. Мы – в роли почетных гостей.

Я захлопала в ладоши, но тут же озадачилась:

– А как мы пойдем без подарка?

– Именно к этому я не готовился, но прихватил с собой сигары, шоколад и ром. Местные жители подобное подношение расценят на уровне ювелирного изделия. В основном тут дарят продукты питания и напитки. Ювелирные же изделия, как и наши подарки, очень редки в приношениях.

Каждый погасил свой фонарик, и мы легли спать. Я засыпала в приподнятом настроении, с удовольствием слушала ночную жизнь леса и вспоминала прошедший день. Вместе с Джэем сегодня мы видели ребеночка, а завтра нас ожидала церемония бракосочетания. И на свадьбу нас пригласили вместе! Ну кто бы сдерживал радость на моем месте? В обеих церемониях я видела особый для себя знак.

* * *

Для меня церемония бракосочетания началась с самого утра с момента пробуждения. Джэю пришлось подождать, пока я полностью соберусь, и теперь мы вынуждены были спешить к месту сбора, к колодцу, чтобы наше опоздание не явилось причиной задержки.

С головой погружаясь в ожидание начала основной церемонии, я схватила ладонь Джэя обеими руками. С любопытством смотрела и с интересом слушала его комментарии.

Оказывается, у майя традиционный брак, как правило, оговаривается родителями или профессиональным посредником. И это происходит без согласия и без консультации с заинтересованными сторонами, то есть без жениха и невесты! Мы присутствовали как раз на церемонии традиционного брака… После этого пыл мой угас.

Джэй понял меня и решил пожалеть; стараясь приободрить, пояснил, что нередко и сами молодые люди принимают решение о своей свадьбе; они даже убегают, чтобы затем вступить в брак или просто жить в свободном союзе.

«Наш» же брак не походил на «жить просто в союзе».

Церемония подошла к тому, что семья жениха принялась одаривать семью невесты. У приданого существовало название – «ценажены». Джэй оказался знатоком, в чем я, конечно, не сомневалась, но когда видишь это воочию и сопоставляешь… В общем, «цена жены» состояла главным образом из пищи: мяса, перца, лепешек, хлеба, фасоли, яиц и напитков; еще в «цену» вошли ткани, шнурки, наши сигары, шоколад и ром. Увенчало подарки одно ювелирное изделие от жениха. Мы с Джэем так и не поняли, что оно из себя представляло.

По мере того как церемония набирала обороты, я видела, что свадьба у майя – это прекрасный повод для праздника. Джэй порадовал меня, сказав, что празднование и вручение подарков повторится еще три раза. Это будет происходить каждый раз через некоторое время. И ему надо быть, как и сегодня, к этому готовым: на обратном пути нам стоило заехать в город.

К вечеру же сегодняшнего дня все приглашенные родственники и друзья закончили торжество, по словам Джэя, как и остальные праздники, всеобщим опьянением.

К большинству опьяненных мы с Джэем не относились, и нас отправили с еще несколькими молодыми парами сопроводить молодоженов к дому. Последующее пояснение Джэя меня позабавило. Как правило, у племени майя молодые около года живут в доме семьи жены. В течение этого времени муж обязан работать на родителей жены.

По дороге Джэй узнал, что жених обручился во второй раз, и он не сожалеет об этом: первый брак случился в раннем возрасте, потому он так и не смог полюбить бывшую жену.

Когда мы проводили их, пожелали молодоженам всего наилучшего и наконец-то отправились к себе. К вечеру Джэй изрядно устал и неважно выглядел. Из-за чего неохотно разговаривал со мной.

– Я и не думала, что в таких отдаленных селениях есть случаи развода.

Джэй ответил не сразу. Мне показалось, что церемония бракосочетания его изрядно притомила.

– На Юкатане довольно часто супружеская пара расходится, и каждый из супругов вступает в новый брак, – сказал он, и выглядело это, как мысли вслух.

Я пожалела, что полезла к нему с разговором. Джэй как бы опомнился и добавил со знанием дела:

– Благодаря нагуализму хотя бы случаи многоженства среди племен майя редки. Правда, исключение составляют лакандоны, – и как бы в оправдание, он пояснил: – У них мужчин меньше, чем женщин.

Больше я не приставала к нему, и мы легли спать.

* * *

Нас разбудили крики и стоны. Мы проспали долго и от длительного сна поначалу, как это бывает, ничего не могли понять. У меня появилось ощущение, что удаленная община подверглась нападению. Мы быстро собрались и поспешили к центральному месту, откуда доносились крики.

У большого колодца нам пришлось наблюдать следующее. Ближний к колодцу дом, предложенный нам в качестве жилья, обступили кричащие, стонущие женщины, ревущие навзрыд и пребывающие в истерике. Мужчины, натыкаясь Друг на друга, в спешном порядке выносили из дома буквально все. То, как мужчины это делали, походило на большую неразбериху.

Джэй оставил меня, чтобы узнать обо всем, а когда вернулся, он выглядел иначе.

Некоторые народы майя рассматривают смерть не как естественное явление, а как кем-то посланное зло. Мы с Джэем присутствовали именно при этом, где страх перед духом мертвых был всеобщ. Местные жители общины майя считали, что дух особенно опасен в момент, когда умирающий испускает последний вздох. В доме находилась бывшая жена вчерашнего жениха, и она умирала.

То, о чем поведал мне Джэй, не укладывалось в его сознании. У народа майя особое отношение к смерти, и чтобы отважиться на самоубийство, у человека племени майя в голове должно твориться нечто невообразимое. Хотя, конечно, Джэй понимал, что ею двигало. После вчерашней свадьбы бывшего мужа девушка решила броситься с возвышенности и покончить с собой. Еще дышавшую, ее принесли в дом родителей, но она находилась при смерти и вот-вот должна была испустить последний вздох. По их мнению, дух мертвых опасен как для людей, так и для вещей, и поэтому мужчины, бегая, натыкаясь Друг на друга, спешили вынести непременно все вещи из помещения, пока умирающая не издала последний вздох.

Из-за невольного присутствия у меня и у Джэя стало тяжело на душе. Пожалуй, Джэй переживал больше меня. Я понимала его: ему еще только предстояло полугодичное пребывание здесь.

После ее смерти Джэй сказал, что именно эти похороны пройдут сегодня же и во второй половине дня. Нам необходимо будет присутствовать на них и, чтобы не ехать сегодня в ночь, завтра, с первыми лучами солнца, пока предки майя будут спать, мы уедем. Об этом он непременно намеревался сказать населению, но ближе к вечеру.

Девушку одели в лучшие одежды и обернули в полотно. К ней положили принадлежавшие ей предметы, которыми она должна будет пользоваться в загробном мире; аккуратно уложили пищу, в которой она будет нуждаться, и добавили несколько монет. Присутствующие больше не выражали своего горя, чтобы не огорчать мертвую. Поминки сопроводили возжиганием копала и обильным возлиянием агуар-дьенте. Похоронили умершую… под полом дома родителей.

То, о чем рассуждали майя после похорон, как поведал мне Джэй, походило на элемент как моей христианской, так и индейской системы представлений о загробном мире. Они полагали, что добрые души идут в рай, а плохие – такой считали душу умершей после ее поступка – в ад, где подвергаются пыткам, но все возвращаются на землю и воплощаются в животных, в воздушные вихри, а чаще – в новорожденных детей.

Вечером Джэй объявил о наших намерениях уехать. Выражая соболезнования, он попрощался и, точно забыв обо мне, побрел к палатке. На английском языке я сделала попытку тоже выразить соболезнование и со всеми попрощаться, но из этого ничего не вышло. Джэй удалялся, а мне пришлось улавливать колющие взгляды майя, обращенные ко мне. С жуткими ощущениями я повернулась к ним спиной и поспешила за Джэем.

Я так и не догнала его. Не разговаривая со мной, он лег спать. Джэй настолько ушел в себя, что даже не пожелал спокойной ночи. Мне оставалось всего лишь навсего постараться ни о чем не думать и поскорее заснуть. Утешением могло служить то обстоятельство, что через несколько часов мы уедем, и я больше никогда не вернусь в отдаленную общину.

Глава седьмая (стр. 144)

Одной из… против…

С зажженным факелом в руке, в дремучем ночном лесу вот уже несколько минут я шла за человеком. Как и я, он нес горящий факел. Мы медленно поднимались в гору по узкой лесной тропинке. Его лица я еще не видела. Несколько минут назад я впервые услышала его голос и теперь в свете факела могу смотреть на его спину. Он почти такого же телосложения, как и я. На его плечах висела накидка в виде дождевика до пят с накинутым на голову широким капюшоном, и всю дорогу он молчал. Потрескивания горящих факелов изредка дополняли отдаленные крики ночных животных.

Когда пыталась заснуть, не слыша приближавшихся шагов к палатке, я сразу же услышала, как он обращается ко мне по имени. На чисто английском языке он сказал: «Ануш, не бойся, я не причиню тебе зла». Затем он попросил собраться и выйти наружу. При этом он уверил меня, что Джэй нас не слышит и останется спать до утра, будучи в полном неведении о моем ночном отсутствии. Не знаю, почему, но, совершенно не испытывая страха, с четким пониманием, что мне это нужно, я быстро собралась и скоро вышла к нему. Там меня ослепил свет двух факелов в ночи. Жмурясь от света, я почувствовала, как в мою руку он вложил один из факелов, затем услышала короткое: «Следуй за мной».

Впереди нас, сквозь кустарники и деревья, я увидела пробивавшийся в темноте свет. Приближаясь, я поняла, что это пламя от костра.

Мы вышли к небольшой полянке среди высоких деревьев. Трепыхавшиеся над костром языки пламени подергивающимся огнем озаряли вокруг себя ровное пространство и поодаль более тусклым светом выхватывали стволы ближайших деревьев.

Он забралу меня факел, за ненадобностью оба затушил. Вокруг ночного огнища находились широкие пни, и на один из них рукой молча указал мой спутник, сам же присел напротив. Не задавая вопросов, я повиновалась жесту. Капюшон дождевика настолько был широк, что при свете я могла видеть только кончик его носа, губы и подбородок. С земли он поднял длинную ветвь, пошурудил горящие сучья и подкинул новые. Как и прежде, мы не говорили ни слова, и с этого момента звериные крики перестали давать о себе знать. Воцарившую идиллию тишины леса под звездным небом нарушал один только приглушенный треск горящих сучьев.

Я действительно не знала, с чего начать, и мне приходилось ждать, несмотря на множество вопросов к нему. К тому же я понимала, что, зная мое имя и приведя сюда, рано или поздно он обо всем мне скажет.

Все же мое терпение лопнуло, и я посчитала, что довольно таинственности:

– Если вы знаете мое имя, могу ли я узнать ваше?

– Энлигтенет.

– С английского это означает «просвещенный», – сказала я и не в свойственной мне манере зачем-то решила задеть его. – К вам это имеет какое-то отношение?

Он не спешил. Ветвью спокойно перемещал горящие сучья: раскладывал поудобнее для поддержания костра и, не отрываясь от огня, ответил:

– То, кем ты становишься, само по себе налагает печать на твои уста.

После погребальной камеры это первый человек, который указал на мое желание задеть собеседника колким замечанием. До Энлигтенета только я замечала в себе некоторые изменения и в характере, и в отношении к чему-либо, но я старалась не придавать этому значения. Помимо того, что я быстро оправлялась от потрясений или физических страданий, во мне постоянно сохранялось ощущение присутствия экспрессивной агрессии с неизменным желанием какого-то массового шествия. Благо, подобное, и я отчетливо это представляла, на сегодняшний день находилось на задворках. И пока что чувство ненависти возыграло во мне один раз – к Оперенному Змею, и второй раз это повторилось во сне. Но я совершенно ясно понимала, что агрессия может проявиться в любой другой ситуации. Просто удобный случай еще не представился. До подземной пирамиды я совершенно точно не являлась такой. Но откуда об этом же, что сейчас происходит со мной, мог знать и Энлигтенет?

– Кто ты? – спросила я.

– Я житель этой отдаленной общины. Мы узнали тебя, когда ты появилась у нас. На протяжении многих лет, из поколения в поколение в нашей общине просвещенному человеку передается то, о чем сказал нам Говорящий Крест: «Должна прийти та, которая продала душу сатане».

Я испытала шок. До этого я думала о нем, как о человеке из общины, так свободно говорящем на английском языке. Он замолчал, а мои мысли, как пчелы в улье, роились в голове, бесконечно перемещаясь.

Невесть откуда во мне появилась лютая злоба по отношению к Энлигтенету.

После чего, сама не своя, совершенно точно против моей воли, кто-то другой, кто воспользовался моими устами, не свойственным мне низким голосом сказал в страшном недовольстве к собеседнику:

– А не боишься помешать «его» замыслам?

– Хотя Бог и сильно обижен на тебя, в Его сердце по-прежнему есть замысел на твой счет, который отличается от «его» планов. И в нашей с тобой беседе «этот» бессилен, потому как не только «этот» волен воплощать замыслы.

После слов Энлигтенета я почувствовала, как снова стала сама собой. Но, словно после тяжелого потрясения, у меня никак не получалось собраться, чтобы продолжить разговор.

Энлигтенет предложил мне выпить воды. После нескольких глотков я более-менее пришла в себя.

– Ты не можешь так высказываться обо мне, я ничего и никому не продавала.

– Не обязательно давать согласие напрямую, можно и бездействовать, плывя по течению, и это не что иное, как разновидность согласия.

– Я же делала попытки переубедить Ллойда… И еще: в манускрипте говорилось, что все равно бы пришли в погребальную пирамиду другие.

– На то они и другие, чтобы нам быть разными.

Заново переживая те чувства, которые были во мне в погребальной камере, я сказала очень тихо:

– Я не знаю, почему я не смогла убедить Ллойда… и себя. Уже ничего не исправить?

– Ты сможешь победить, если поймешь и воплотишь в жизнь Безусловную Любовь ко всему Сущему совместно с жертвоприношением для Бога.

Последние слова прозвучали как гром среди ясного неба. Я возмутилась:

– Но как я могу совершить жертвоприношение?

– Предлагай Ему все, что у тебя есть, как возмещение за проступок. И если у тебя великое сердце, оно подскажет выход. Но чем дальше, тем сложнее тебе будет контролировать себя. Через свою провинность ты вступила в непосредственный контакт с сатаной, и в тебе, чем дальше, тем больше будет от сил тьмы. Ты будешь становиться более агрессивна. А если станешь бездействовать, то ничего не сможешь изменить в себе, тем самым не предотвратишь разрастание Чувства Сгущенной Вражды. И, действительно, твоя смерть не будет способна ничего изменить.

Размышляя по поводу сказанного, я погружалась в другую реальность, которая существует для меня прямо сейчас, но где-то там, параллельно нашему земному миру. Это никак не вписывалось в мою текущую жизнь. Я благодаря родителям верила в Господа и, конечно же, знала о сатане, только вот никто из нас не воспринимал Господа или сатану всерьез в повседневных делах, но при этом совершенно точно каждый из нас знал, что столкнется или с Господом, или с сатаной после смерти. То есть, только после смерти мы всерьез начнем бок о бок соприкасаться с Ним или с ним.

Мои родители всю жизнь приучали меня к труду и преодолению трудностей, после чего, как считали они, я смогу лучше интегрироваться в общество. И это всегда ставилось превыше всего в моем воспитании. Даже регулярное посещение церкви подпадало под этот, если угодно, «интеграционный ритуал», где все сводилось к одному – за мою веру к Нему Господь должен помогать мне, чтобы я лучше устроилась в нашем запутанном цивилизованном мире. Если быть честным и откровенным до конца, после молитв многие только и думают о подобной «помощи» от Бога, а не о Нем.

Чтобы еще больше приблизиться к новому для меня пониманию, я спросила:

– И правда, что настанет конец света?

– Почему – конец света? Я знаю, о чем говорится в манускрипте: речь там идет о развитии цивилизации, и только. Наша история на Земле наглядный тому пример – развитие цивилизации неминуемо. Почему ты думаешь, что во Вселенной не может происходить то же самое? Там, как и прежде, идет развитие, только в более глобальных масштабах. Галактика развивается и будет развиваться дальше, как и мы всегда развивались и будем развиваться дальше.

Он замолчал. Возясь с костром, выдержал очень долгую паузу, а затем добавил:

– Только разница в том, кто будет править после нового Эволюционного Восшествия на Земле – силы Света или силы тьмы.

После его слов я почувствовала себя виноватой, но не желала с этим мириться.

– У тебя готов ответ на любой вопрос? – спросила я вызывающе.

– Спрашивай.

– Я, совместно с Ллойдом, – я начала с иронией в голосе и решила продолжать говорить с сарказмом, чтобы до конца передать отношение к происходящему со мной за последнее время, – нас можно понять, почему мы так поступили, и несмотря на обстоятельства, о которых, кстати, говорю только я, а Ллойд словно и не читал этот чертов манускрипт, так вот, мы просто хотели выйти из погребальной пирамиды, – сказав об этом, меня переполнили эмоции, и я продолжила говорить в агрессивной манере: – Там, под землей, мы хотели выжить и только поэтому покинули эту чертову подземную пирамиду! А вот если бы сегодня на Земле каждый из людей обладал бы исключительно телом Света, то предсказание сатаны никогда бы не сбылось! Согласно манускрипту, только при наличии большинства людей, обладающих телом тьмы, и появилась возможность у Чувства Сгущенной Вражды вырваться наружу для создания теперь уже абсолютного большинства. Если бы люди обладали только телом Света, то я и Ллойд, мы бы просто выбрались наружу, и все! Ни о каком абсолютном большинстве не могло бы быть и речи из-за того, что обладатели тел тьмы находились бы в меньшинстве! Все! И ничего бы не было из того, с чем мне и Ллойду пришлось столкнуться в погребальной пирамиде во время простого нашего с ним стремления обрести свободу, где мы желали просто жить! Почему же именно так все обстоит, и сатана склонил на свою сторону большую часть людей?!

Закончив говорить, я почувствовала, что сильно устала от напряжения, от эмоций меня попросту распирало.

Энлигтенет не спешил с ответом. Он подождал, пока я немного успокоюсь.

– Ты права… Вся проблема состоит в том, что мы не развиваемся гармонично. Этого смогли достичь только наши предки майя на Земле, и теперь они благополучно пребывают при новом Эволюционном Восшествии. И никто из сегодняшних племен майя не скажет об исчезнувшей цивилизации майя. На это способен весь остальной мир, но только не мы.

– И что есть в твоем понимании гармоничное развитие?

Энлигтенет напомнил мне, что наш мозг, как известно, имеет правое и левое полушария. И вот они-то оба и должны развиваться в познании мира гармонично и непременно одинаково. От рождения у нас есть два пути познания мира: рациональное (материалистичное) – это левое полушарие, отвечающее за тело тьмы, и духовное познание – это правое полушарие, отвечающее за тело Света.

– Несмотря нарегулярное посещение церкви, ты относишься к такому числу людей, о которых я расскажу ниже.

Он объяснил мне, что человечество проделало вековую работу по изгнанию истинного духовного начала из своей жизни. Это привело к тому, что рационализм возобладал в нашем сознании как единственный путь познания мира. Теперь, по его мнению, человеческая цивилизация зашла в тупик и будет пребывать там и далее. Развиваясь в одном рациональном направлении, мы породили одни проблемы, и основной кризис еще впереди. Проблем, посеянных рациональным познанием мира, на сегодня столь много и они настолько вопиющи, а разлад в умах столь велик, что многие люди, не догадываясь о первопричинах тупика, считают выходом из него этот пресловутый конец света.

В заключение Энлигтенет сказал, что однобокое левостороннее познание мира далеко не является гармоничным. Наше тело развито гармонично и справа, и слева. Бог тем же наделил и мозг. Но развитие одной только левой части мозга привело к перекосу. К перекосу в умах, а отсюда – и в мировоззрении. К перекосу в сердцах, а отсюда – в массовом поведении. И к перекосу в душах, что никак не будет сопутствовать простому большинству тел Света.

– Значит, у человечества нет шанса.

– Это означает, что шанс лежит еще и в познании Бога, чего искренне на Земле абсолютное большинство не делает. Преимущество человека состоит в знаниях, в этом не может быть никакого сомнения. Однако мы ошибочно думаем, что одними рациональными знаниями расколдуем природу. Единственное, чему хотят научиться люди у природы, это не познание Бога, а то, как бы ее, природу, использовать для полного порабощения самой же природы в целом и человека вслед за этим. Ничто иное для людей не имеет значения. И то, что происходит сейчас, беспощадно уже и по отношению к самому себе. Наше сегодняшнее просвещение выжигает последние остатки чувства собственного достоинства.

– Чем, как я понимаю, цивилизация майя не занималась. И в какой такой мир цивилизация майя с Эволюционным Восшествием шагнула?

– В параллельный. Туда, куда мы можем шагнуть пока только в снах.

– Слушая тебя, я пытаюсь поверить в реальное существование чего-то параллельного, но мне в это верится с трудом.

– Тебе известно, что наша огромная Вселенная состоит из атомов?

– Да, – подтвердила я и невольно подумала, откуда это известно ему.

– И тебе, и всем нам они не видны. Но при этом ни тебе и ни кому-то еще не придет в голову сказать, что их нет. Мы не видим их, но совершенно точно знаем, что они есть вокруг нас. Просто они обладают такой колоссальной энергией и так микроскопичны, что наш глаз не способен их видеть. А если они начнут, объединяясь в молекулы, образовывать нечто материальное, то в этом случае мы сможем увидеть результат их жизнеспособности, как это и выглядит в нашем восприятии мира: одно только материальное отображается в нашем сознании как жизнеспособное и имеющее право на существование. Например, если бы сейчас я встал и, бегая вокруг тебя, достиг колоссальной скорости, то ты бы просто сидела и ничего не замечала. Я бы даже не мелькал перед твоими глазами, а, следовательно, я бы в твоем сознании исчез, хотя по-прежнему находился бы рядом с тобой и всего в паре метров.

Его объяснения открыли во мне новый взгляд на окружающую действительность нашей жизни. Этим мне захотелось поделиться с Джэем. В том числе я подумала, что наконец-то смогу поговорить с ним и о погребальной пирамиде, и о продолжении «погребальной истории» в древнем городе Чичен-Ица.

– Я хочу рассказать о нашей встрече Джэю. Он просто жаждет новых познаний о майя.

– Тебе хочется рассказать о загадочных событиях, благодаря чему мы затронули последние темы?

– Да, обо всем. Он, как никто другой, заслуживает этого.

– Видишь ли… Ты не поняла главного. Я повторюсь: мы живем в современном материальном мире. И ты, и я: мы с тобой проживали бы, как все, если бы не его замыслы или если бы не Воля Творца. В рациональном же мире загадочные события остаются вне поля зрения науки. Постичь эти загадки ученым умом слишком сложно, и я бы сказал – невозможно. Диссертацию на этом материале не защитишь, а ученую карьеру загубить сможешь. Стало быть, Джэй и браться за это не станет. Как бы на подсознательном уровне он сразу же начнет отвергать загадочное… Такова, к моему сожалению, жизнь в узконаправленном материализованном мире.

– Но пусть хотя бы об этом узнает, а там сам решит.

– Ты все равно ничего не сможешь ему объяснить. Ученому человеку непонятное не стоит объяснять непонятным. Тебе было бы проще, если бы он не являлся ученым.

– Поэтому я не могу видеть твоего лица, чтобы не смогла рассказать о тебе Джэю, и он так и не узнает тебя, живя с тобой бок о бок полгода?

– Да, именно так. Сегодня ученые не готовы к такому разговору. А из беседы со мной не следует, что в нашей общине все разговаривают на английском языке. Именно в нашей общине из поколения в поколение наделялся такими способностями один человек. Познаниям никто нас не обучает, мы от рождения имеем представление о многих процессах в природе, как того и хотел Говорящий Крест. Остальные же в общине майя имеют общее, и, пожалуй, в сравнении со мной, примитивное понимание в познаниях в целом. Так что я здесь, перед тобой, потому что выполняю Волю Говорящего Креста.

Энлигтенет в точности повторил слова из манускрипта, которые прочитал мне Ллойд не своим голосом: «В нынешнее время каждый человек живет последнюю жизнь на Земле», но при этом Энлигтенет не предлагал мне сделать какой-либо выбор, а добавил, что после встречи со мной ему не надо будет передавать из уст в уста Волю Говорящего Креста. Встреча произошла, и, стало быть, Его Воля выполнена.

То, о чем далее поведал мне Энлигтенет, навсегда врезалось в мою память. И его рассуждения я уже никогда не забывала. В конце произнесенной речи он снова заговорил об ученых. Энлигтенет упомянул об одном примере – процесс смещения полюсов набирает обороты, это известно ученому миру, но никто никаких выводов не делает и не собирается об этом говорить открыто и во всеуслышание. Ученые умы продолжают занимать текущие, денежные или ведущие к ученой степени заботы.

Энлигтенет зажег оба факела, водой затушил костер, после чего мы отправились к палатке.

С горящим факелом в руке я снова шла за ним по узкой лесной тропе, только теперь спускалась вниз, словно с небес на Землю, где меня снова ждала Взрослая Жизнь и еще предстояло сделать выбор, как жить дальше. Я смотрела под ноги, старалась не упасть, и отныне мне хотелось поступать точно также в каждом сделанном шаге во Взрослой Жизни.

Я взглянула на идущего впереди Энлигтенета и вспомнила слова Джэя, когда он говорил, что изучение майя до сих пор переживает период «детства». Теперь мне верилось, что ученые действительно находятся на пороге великих открытий. Мне верилось, что и Джэя подобная встреча ожидает впереди.

* * *

Я совершенно не чувствовала себя отдохнувшей, когда разбудил меня Джэй. Мы проснулись слишком рано. Может, где-то там и брезжили первые лучи, но нам пришлось собираться при свете фонариков. Правда, когда на машине мы тронулись в путь, как и обещал Джэй, проблески солнца пробивались сквозь деревья, но еще очень низко и практически у земли.

Я покидала отдельное селение, находясь под сильным впечатлением от пережитого. Теперь я могла сказать без всякого сомнения, что народ майя является творцом одной из великих цивилизаций, существовавших в древности, до сих пор не превзойденной и нашим поколением живущих на Земле. Мне хотелось надеяться, что народ именно этой отдельной общины с таким великим прошлым вскоре достигнет Светлого будущего. Во всяком случае они встретят перемены, связанные с Планетарным Галактическим Восхождением, с гармонично развитыми обоими полушариями мозга, нежели та же самая я, будучи студенткой Кембриджа, которая в большей мере знакома с материалистичным мышлением.

Джэй очень мало разговаривал со мной: мы перебрасывались короткими фразами. Как и прежде, я понимала его состояние. Ему надо как минимум набраться терпения, чтобы спокойно вернуться сюда.

Неожиданно в моей голове словно произошла вспышка, и я вспомнила о Говорящем Кресте. Мне захотелось спросить у Джэя, не знает ли он что-либо о Кресте. Конечно, я не воспринимала встречу у костра как сон или видение. Но все же…

– Джэй, а тебе известно о Говорящем Кресте майя?

– Ты тоже читала о нем?

– Слышала.

На мою поправку он не обратил внимания и продолжил, как и со вчерашнего вечера, немного без настроения, но рассказывать.

Джэй заговорил об индейцах майя, о том, что они охотно включили христианский крест в религиозную символику.

В эти минуты, слушая его, я думала о том, насколько все тесно переплетено в моей истории с погребальной камерой. Согласно манускрипту должна быть девушка именно христианской веры. А сам манускрипт и погребальная камера имели непосредственное отношение к майя. До посещения общины мне и в голову не приходило, насколько майя тесно соприкоснулись с христианской верой.

Первый раз Крест заговорил в Кинтана-Роо – одном из самых труднодоступных районов мексиканского полуострова Юкатан. В первую половину девятнадцатого века так называемые белые пытались проникнуть в глушь Кинтана-Роо и осесть там, принеся с собой все «прелести цивилизации». И в 1847 году – можно сказать, в наше время по сравнению с древней трехтысячелетней цивилизацией майя – в деревне Чан неожиданно для всех заговорил Крест, вырезанный из ствола огромного дерева. Голос Креста повелевал прогнать белых от берегов Кинтана-Роо и соединиться с братьями на всем Юкатане, а Крест станет сопровождать борьбу вплоть до самой победы.

Потрясенные индейцы собрали у Говорящего Креста все население, перед Ним встали на колени, и Он заговорил вновь о том же самом.

Так и произошло – майя расправились с белыми, несмотря на их вооружение! И освободили от белых весь полуостров Юкатан. После этих событий Говорящий Крест из Чана все время вмешивался в судьбу майя: он советовал, предсказывал, пророчествовал, отдавал приказы. Именно по его приказу построили святилище Креста. Затем в Чане появились еще два Говорящих Креста. Сейчас бывшая деревня – это город Чан-Санта-Крус, что можно воспринимать как Чан-Святой-Крест.

– А ученые верят в это? Может, Говорящий Крест – это миф?

– Тогда то, что засвидетельствовали ученые, можно отнести к массовому поголовному психозу майя. Невозможно большому количеству людей, стоя на коленях перед Крестом, воображать одни и те же фразы. Найдено немало подтверждений тому, что Крест говорил. Описания из разных источников совпадают в мельчайших подробностях. И если перед ними не существовало никакого оратора, а это так и есть, то Голос исходил из Креста.

– Я понимаю то, о чем ты говоришь, – сказала я, и Джэй, улыбаясь, посмотрел на меня. Я поняла, почему он улыбнулся, но не придала значение. Я назвала его на «ты», потому что отныне для меня он являлся моим. И я продолжила:

– Но у каждого народа есть мифы.

– В том-то и дело, что в любом другом народе никто и не усомнился бы в существовании подобного, как мифа. В Говорящих же Крестах майя лежит определенный феномен – кресты вообще вне культурной традиции майя! Если бы подобное прослеживалось в фольклоре… Не знаю там… в традициях, – говорил он и жестикулировал рукой в азарте, – так ничего подобного нет! Мало того, ничего подобного нет и у их соседей. Кстати, аналогичного, если можно так выразиться, «феномена отклонения от традиций» у других древних народов нет!

Джэй поведал мне, как 1899 году мексиканский диктатор Порфирио Диас, прибегнув к помощи карательного отряда, решил захватить священный город майя. Индейцам же удалось унести Говорящие Кресты в совершенно непроходимую глубь, где проживали разрозненные малочисленные общины майя. И какое-то время Кресты оставались там. Это как нельзя кстати указывало мне на то, что произошло со мной в эту ночь.

И только в 1915 году Говорящие Кресты вернулись к себе в столицу. Голос Креста тогда повелевал расправляться с каждым белым, кто ступит на землю Кинтана-Роо.

Или другой факт – в 1935 году правительство Мексики заключило с индейцами мир и больше не вмешивается в их жизнь!

– А что с Говорящими Крестами сейчас?

– Они в святилище столицы майя, городе Чампон. Их перенесли туда. Культ же Говорящих Крестов – в наши дни официальная религия свободной индейской территории.

– Но Они сейчас не говорят?

– Их голоса уже давно не слышали.

Благодаря рассказу я лишний раз получила подтверждение тому, что подобные явления не случайны на нашей Земле, а то, что происходит со мной, – так оно и есть.

После рассказа о Говорящем Кресте Джэй объявил мне:

– Возможно, моя надежда не столь уж и несбыточна. Иногда, правда, я понимаю, что это и вовсе невозможно, но, я надеюсь, – в один прекрасный день среди народа майя снова появятся просвещенные люди. Вот тогда-то они и помогут нам, ученым, лучше понять природу величайших достижений их погибшей цивилизации.

После слов о «погибшей цивилизации», я вспомнила мнение Энлигтенета об ученых, о том, как сказал он: «И никто из сегодняшних племен майя не скажет об исчезнувшей цивилизации майя».

Мы въехали в небольшой городок, расположенный по пути нашего следования. Джэй, помимо посещения супермаркета, предложил сделать звонок на родину. Быстро управившись с покупками, мы нашли место, откуда можно позвонить. Джэй попросил к телефону пропустить его вперед. Конечно, я согласилась.

Солнце уже светило ярко, когда я осталась одна в машине. Теплу же еще только предстояло заявить о себе, и пока что я могла довольствоваться утренней прохладой не прогретого воздуха.

Минут двадцать я с интересом разглядывала улицу и домики, так колоритно отвечавшие местной культуре, как из пункта междугородних переговоров вышел Джэй. Он шел к машине с опущенной головой. Мне казалось, он ничего не видит и не слышит.

Когда он молча сел за руль, я заговорила первой:

– Что случилось, Джэй?

Он поднял голову, с небольшим прищуром посмотрел перед собой на дорогу; все еще находясь в сомнениях, приподнял плечи, мило улыбнулся и как на духу ответил:

– Моя жена беременна.

Может ли мне совершенно определенно, совершенно точно кто-то сказать, как в эти секунды не сойти с ума?

В ушах стоял звон, голова потяжелела, я закрыла глаза и прислонила голову к подголовнику. Все вокруг закружилось, я почувствовала, как сиденье уходит из-под меня и я куда-то проваливаюсь. Погружаясь в темноту, я услышала чей-то голос, он звал меня по имени. Я огляделась. Кто-то уходил в глубину темного пространства, рукой манил за собой и я, превозмогая сопротивление плотного воздуха, пыталась идти за ним. В следующий миг вместо него в ярком белом свете я увидела младенца на одеяле-сарапе и с шариком на голове. Он энергично подрыгивал ручками и ножками, смотрел на меня и улыбался.

– Ануш, Ануш! Да что с тобой?! – услышала я голос Джэя и почувствовала хлопки на щеках. Я моментально пришла в себя и, как ни в чем не бывало, открыла глаза. Перед собой увидела встревоженного Джэя. Мы сидели в том же пикапе, и я вспомнила, о чем он мне только что сказал.

Я взялась за его пальцы, его ладони повернула кверху, к ним прислонилась лицом, плотнее прижала к себе и, ничего не говоря, расплакалась.

Губами Джэй коснулся моих волос. Он замер, и так мы сидели, пока я не успокоилась.

– Ты хотела позвонить.

Я отрицательно покачала головой:

– Не хочу. Потом, когда-нибудь.

Джэй завел машину и, пребывая в «автопилоте», выехал на дорогу. Он молча вел пикап, а его мысли явно находились далеко от пустой плоской улицы. Мне же не хотелось ровным счетом ни о чем думать. Я просто тупо смотрела, как мы благополучно проехали город и направились к месту нашего лагеря.

– Ребёночку скоро исполнится два месяца, – сказал Джэй, отрешенно смотря на дорогу, и улыбнулся. – Айя не говорила мне ничего до этого, она сама до последнего момента сомневалась… Надо же! Суждено произойти именно так и именно накануне отъезда в Мексику.

Джэй рассказал, что они познакомились три года назад и вот уже год, как женаты. Она тоже родилась в Индии, а, подрастая, тоже увлеклась археологией и они встретились на раскопках. Тогда Айя писала дипломную работу, и Джэй вызвался ей помочь. Так они и поженились. Волей судьбы ей не суждено было приехать сюда, на раскопки майя. К несчастью, она подвернула ногу, и о поездке ей пришлось забыть. До несчастного случая они собирались пробыть два месяца вместе, работая в древнем городе майя, а затем Джэю одному предстояло остаться на полгода в отдаленной общине.

– Ты злишься на меня, Джэй?

– Ты… Прекрати и никогда не думай об этом! Если я и могу злиться, то только на себя, за то, что сразу не сказал, что яженат, – он помедлил, прежде чем продолжать. – Хотя не смог бы сразу. Мне нужно было самому разобраться в чувствах. Я понимал, что начинаю тобой дорожить больше, чем нашими отношениями с Айей. Скорее, я могу сказать, отправляясь в отдаленную общину, я ехал с одной мыслью – ты нужна мне и без тебя мне уже будет плохо. После поездки я собирался рассказать обо всем… Я не смог бы и дальше молчать.

У меня сжалось внутри, от волнения я сдавила пальцы в кулак: пыталась взять себя в руки и еле сдерживалась, чтобы опять не расплакаться.

Джэй в той же мягкой манере продолжал говорить откровенно:

– Ты знаешь, во время свадьбы в общине майя я думал об Айе. Потом я узнал, что у жениха второй брак. И тогда я еще не знал, что у нас с Айей будет первенец, – он помолчал, прежде чем продолжить; было видно, как ему трудно говорить. – Это мистика, если следовать тому, в какой последовательности развивались события в общине. Вначале нам суждено было увидеть младенца: и он к тому времени у меня был, только о нем я ничего не знал. Затем эта свадьба. Именно второй браку жениха. И страшная трагедия, которая разыгралась после свадьбы… В общине майя мы стали свидетелями, насколько невыносимы могут быть переживания из-за потери когда-то близкого человека… И вот теперь я узнал, что у меня будет первенец.

Что я могла в эти минуты? О чем я могла себе позволить думать? Судьба отбирала у меня последнее – надежду. За короткое время я узнала Джэя, и мне тяжело было представить, что он смог бы оставить беременную жену, где их первенцу еще только суждено появиться на свет.

Больше Джэй ни о чем не говорил, а я не смела теребить его душу.

Когда приехали в лагерь, мы с Джэем расстались, не говоря Друг Другу ничего. Мы многое понимали и без слов. Собственно, словам и неоткуда было взяться. Когда судьба указывает тебе на подобное, любые слова бессильны для души. А чаще всего – они просто неуместны.

Уже без Джэя до конца дня я выполняла разные поручения и занималась тем, чтобы никто не видел моего настроения и тем более не лез ко мне с расспросами. Я дождалась вечера, когда наконец-то у меня появилась возможность побыть одной, и я забралась на небольшой холм.

Время шло к заходу солнца, лучи ускользали вслед за ним, а я смотрела на закат и не знала, что мне делать. То ли, как эти лучи, бежать за Джэем, то ли, как окружавшая меня природа, оставаться здесь и готовиться к темноте.

– Вот ты где! – услышала я чей-то голос за спиной и от такой неожиданности испугалась.

– Извини, Ануш, я не хотел.

Это появился Ллойд.

– Я просто никого не ожидала увидеть.

– Я хочу извиниться перед тобой за поведение.

– Да ладно. Хотя, извиняю. Все в прошлом.

– Ты сегодня как не своя. Несколько раз проходила мимо меня и не замечала. Что тебя так сильно расстроило? Это из-за моего дурацкого поведения?

Все, что угодно, но только не эти расспросы. Их я бы не хотела ни при каких обстоятельствах, тем более от Ллойда!

– Я просто устала.

– Или это из-за Джэя? – не унимался Ло и переходил в наступление.

Его настойчивость вывела меня из себя, и теперь я не скрывала этого, подбирая соответствующий тон:

– Давай не будем касаться этой темы.

– Значит, все-таки он!

– Ллойд, пожалуйста!

– Дая сам ничего не могу с собой поделать, – Ллойд и не думал останавливаться, наоборот, он начинал заводиться. – Я люблю тебя! И мне тяжело видеть, как сначала ты светишься от счастья и тем более с ним, а теперь ты так страдаешь и опять-таки по нему!

– Ллойд! – выкрикнула я, но, совладав с собой, добавила тихо: – Ну тебе-то что с того?

– Ты не слышала меня? Я люблю тебя, Ануш! Слышишь, люблю! Тебе просто кажется, что Джэй какой-то особенный. Он ничем не лучше меня.

Я слушала Ллойда и мне казалось, что он явно не в себе.

– Тебе надо успокоиться, Ллойд. Все совсем не так, как ты говоришь.

– А как? Ты хоть знаешь, что он женат? Или он просто пользуется твоей молодостью?

Тут я не выдержала и влепила ему такую пощечину, что сама не ожидала от себя такого удара. Шлепок оказался настолько сильным и звучным, что эхо согласилось его подхватить, унося отзвуки в чащу леса.

– Извини, Ллойд, – сказала я с круглыми глазами, пребывая в растерянности.

Ллойд держался рукой за то место, куда пришлась пощечина; смотрел мне в глаза с нисколько не менее ошарашенным взглядом. Затем он отвел взгляд в сторону, и нам пришлось молча посидеть несколько минут, чтобы отойти от всего, что происходило.

– Ты все равно меня любишь.

Эта мысль показалась мне смешной. Улыбнувшись, я спросила:

– Почему ты так думаешь?

– Я помню, как ты смотрела на меня в первый раз, когда мы ехали в пикапе из аэропорта, и потом ты постоянно смотрела на меня, пока… Пока не появился этот Джэй!

– Ллойд, ты извини, но мне придется это сказать. Ты очень похож на Зака Эфрона, и в этом все дело. Мне нравился Зак Эфрон! И я была, как девчонка, влюблена в него. Но ты тут ни при чем.

– Опять этот Зак Эфрон! Вечно этот Зак Эфрон!

– Ллойд, я извинилась. Ты просто заставил меня.

– Ну, если это и так, то вот он я! – он развел руки, предлагая мне объятия. – На, пожалуйста, люби меня. Мечта сбылась! Там как девчонка, а теперь тут и по-настоящему!

Он смотрел на меня с разведенными в сторону руками и по-идиотски улыбался.

– Да о чем ты говоришь, Ллойд? Ты просто одержим в чувствах ко мне. Я прошу тебя, не делай этого. Не заставляй меня бояться тебя.

Он перестал иронизировать, сел в нормальное положение и уже спокойно спросил:

– У меня есть шансы?

– Я знаю, что Джэй женат. Но и тебя, Ллойд, я не люблю. И уж тем более я поняла, что никогда не любила Зака Эфрона.

Он покачал головой, явно не соглашаясь:

– Это у тебя пройдет.

– Ллойд, да не пройдет! – снова я повысила голос и в ту же секунду зачем-то ляпнула:

– Да я беременна от него.

Я не знаю точно, зачем я это сказала: или чтобы он отстал сию минуту, или теперь, после этих слов, совсем забыл обо мне. Не уверенная до конца, но это я уже сказала.

– А когда вы успели? – спросил Ллойд, пребывая в шоке, и, скорее, интересовался он о первом, что пришло в его голову – Ло, два дня ты провел в больнице.

Я наводила его на мысль, и тоже первым, что взбрело в голову, продолжая упорствовать в сказанном, до конца не понимая – зачем?!

– А как ты могла об этом узнать? Прошло-то всего три недели! – справлялся Ллойд, пребывал в замешательстве и не верил, пытаясь вывести меня на чистую воду.

– Не три, а скоро четыре недели. И, Ллойд, тест. Сегодня есть прекрасные тесты на беременность.

Теперь же я довольствовалась тем, что придумала. Будет лучше, если он отныне начнет забывать обо мне. Пусть думает, что я способна заняться сексом с первым же мужчиной, с которым осталась наедине. Мало того, получалось, я предполагала вступить с кем-то в половую связь, раз в поездку захватила тест: пусть будет на всякий случай.

Конечно, во мне говорила злость к нему. Пришлось опять взять себя в руки и успокаиваться.

Солнце тем временем скрылось на горизонте. Я поднялась и пошла вниз, в лагерь. Не знаю, смотрел ли Ллойд мне вслед, но мне не становилось его жаль. Он сам добился того, чего долго выпрашивал. Пусть это его научит, и в следующий раз он станет лучше разбираться в девушках. Несмотря на то, что он вывел меня из себя, несмотря ни на что я про себя пожелала ему удачи на любовном поприще.

Честно говоря, в эти минуты меня не сильно беспокоил Ллойд. По отношению к нему мне все понятно.

Я шла и думала о том, как я смогла легко солгать. Меня беспокоило то, что я позволила себе говорить о беременности всего-то для того, чтобы охладить чувства Ллойда ко мне. Потому как определенные моменты в нашей жизни для меня святы, я старалась не затрагивать их в обыденности происходящего вокруг себя, тем более не спекулировать ими. Мне становилось немного страшно, и я мысленно просила прощение у Господа.

* * *

Оставшиеся до отъезда дни пролетели быстро и на мое удивление незаметно для меня.

Я сидела в автобусе вместе со всеми, и мы покидали бывшее место раскопок. Наш путь лежал в аэропорт города Канкун, откуда мы отправимся в интернациональный аэропорт Мехико Сити, где окажемся через час, и далее прямиком в Англию.

Собственно, меня в этом месте уже ничего не держало. Джэя, как мне об этом сказали, отвезли на ближайшие полгода в отдаленную общину. Я не знаю, хотел ли он встретиться со мной перед отъездом. Дело в том, что я вызвалась в так называемую специальную команду по подготовке лагеря к отъезду. Оставшееся время Джэй заканчивал раскопки на объекте, а мы половину дня укомплектовывали к отправке все, сопутствующее экспедиции, в том числе находки, и затем мы допоздна это развозили, включая аэропорт.

Я поступила так, потому что видела тогда, в машине, как мучается Джэй. Я узнала, что он женат, тем более они ожидают первенца, и мне не хотелось усугублять положение как свое, так и его. Я просто оставила его в покое, перестав с ним встречаться, но мое сердце, как и прежде, оставалось рядом с ним.

* * *

По приезде в Англию после пары дней, проведенных с родителями, я с головой окунулась в учебу. Изучение археологии и антропологии не просто мне нравилось, а вызывало бурю эмоций.

И, конечно, учеба в Кембридже заставляла мобилизовать силы. Сразу же, с первых дней, нас приучали «перерабатывать» огромное количество материала: анализировать, постоянно писать сочинения на самые разные темы, после чего защищать письменные работы один на один с профессором, где важно четко аргументировать собственную точку зрения. В общем, учили думать.

Поначалу мне приходилось трудно. Точнее – безумно тяжело. Я никак не могла свыкнуться с темпом учебы. А уж времени подумать еще о чем-то просто не оставалось. В том числе мне некогда было задуматься и над словами Энлигтенета, тем более пытаться нащупывать хоть какой-нибудь выход из создавшейся ситуации.

Буквально под натиском знаний уже через неделю поездка в Мексику казалась мне весьма далеким событием, можно было сказать – прошлогодним. А учебе, длящейся несколько месяцев, нет ни конца, ни края. Конечно, учебный ритм не позволял мне забыть о манускрипте и о том, что связано с ним. Несмотря на продолжительное время, произошедшее со мной не казалось мне далекой мистикой. Я помнила каждую деталь, но с утра и до самого сна я занималась исключительно учебой. Иначе просто нельзя.

Для учебы в Кембридже находится все необходимое: уникальные приборы, всевозможное оборудование, насыщенные литературой библиотеки и, главное, лучшие умы. Когда попадаешь в такие идеальные для учебы условия, автоматически отпадают ограничительные правила поведения, и на первый план выходит самодисциплина. В таких условиях отпадает желание хитрить, чтобы не посещать занятия. Потому как быть отчисленным за неуспеваемость – вполне реальная перспектива. И дабы этого не произошло со мной, следовало работать усердно и напряженно.

Учебу в Кембридже характеризует одна деталь, я бы сказала – изюминка: в стенах учебного заведения освоение науки по учебникам считается дурным тоном. Поэтому мне приходилось «перерабатывать» не меньше, чем по дюжине научных монографий за неделю! И это являлось в стенах альма-матер нормой жизни. Со временем мне пришлось привыкнуть и к двум письменным сочинениям в неделю, и сразу же по нескольким предметам! Короче говоря, учеба в Кембридже – испытание не для лентяев.

Как и обещал мне Ллойд, не менее полугода ушло на то, чтобы я втянулась в учебный ритм. Кстати, Ло я так и не увидела. Тогда, во время двух перелетов, он шутил и веселился в компании парней; я же с ним после заката до сих пор так и не разговаривала.

Постепенно я настолько втянулась в учебный процесс, что дополнительно смогла заняться интересующей меня темой. Время, проведенное в Мексике, и события, связанные там со мной, наложили на меня отпечаток. Несмотря на пагубность всей ситуации для меня, я с тех пор приобрела неизменный интерес и, более того, увлечение цивилизацией и культурой майя.

Теперь уже как студентка-майянист я приступила к изучению цивилизации майя в древней Мезоамерике.

Меня интересовало все: письменность майя, археологические работы, анализ ономастики личных имен, антропологические исследования, опросы среди современных общин майя. В общем, то, что с этим связано. Я хотела хоть что-то найти для себя, чтобы снять этот груз ответственности, присутствующий во мне после разговора с Энлигтенетом.

В том числе я посещала семинары по цивилизации майя и уже готовила некоторые доклады.

На днях исполнилось ровно полгода, как Джэя отвезли в отдаленную общину. Теперь всякий раз, когда я присутствовала на семинаре, я надеялась с ним встретиться. Отныне я считала каждый час с того момента, как закончилось время его полугодичного пребывания в Мексике, понимая, что предстоящая с ним встреча неизбежна.

Завтра мне предстояло идти на семинар с докладом, и я уже час лежала в койке с закрытыми глазами и все никак не могла заснуть. Мысли о Джэе ласкали мое сознание, и я не хотела, чтобы это заканчивалось. Я закрыла глаза и вспомнила, как мы ходили по древнему городу Чичен-Ицаи…

Неожиданно комната погрузилось во тьму! Передо мной появился Оперенный Змей в ярком белом свете. Как и прежде, он не освещал тьму. Он смотрел прямо мне в глаза. Не раскрывая челюсть, он громогласно грозно произнес: «Согласно Воле Творца приближается Планетарное Галактическое Восхождение, дата уже обусловлена Им. Эта дата является предельным сроком Вознесения и не может быть перенесена на позднее время, поскольку находится в зависимости от завершающихся в этот период космических процессов. Помни об этом».

Я не испугалась его. Напротив, слова, сказанные им, вызвали во мне еще больший приступ ненависти, нежели я испытала к нему до его пришествия. Снова налетел ураганный ветер и поднялся неистовый злобный гул толпы за моей спиной. Я вместе со всеми бросилась к Змею, но он бесследно исчез.

Во мраке, где находилась я, все погрузилось в тишину, и я осталась одна.

– Наша Земля и человечество готовятся к квантовому скачку.

Я определенно где-то слышала этот голос, в припадке гнева заметалась по сторонам, чтобы найти его. Мне хотелось разорвать говорящего на мелкие части с его квантовым скачком.

– Квантовый скачок не будет похож ни на один из тех, которые происходили раньше на нашей Земле, и срок уже не изменить… Активизировать тело Света можно исключительно Любовью и Верой.

Я заметила силуэт, бледной серостью проявившийся в кромешной тьме. Того, кто говорил, я нашла в том же одеянии до пят, в чем когда-то предстал передо мной Энлигтенет. Теперь я поняла, что голос принадлежал ему. По воздуху я кинулась в его сторону – он бесследно исчез.

Вслед за неудачей расправы над Энлигтенетом мне захотелось хоть на кого-то выплеснуть всю ту ненависть, что возымела надо мной верх. Под действием засевших во мне слов о любви и вере я сразу же подумала о той, которая являлась причиной моей разлуки с Джэем. Теперь мною двигало желание мести и расправы над его женой. В то же мгновение я оказалась над темными улочками нашего города. После секундного зависания я метнулась вниз и начала носиться от дома к дому, с остервенением заглядывая в окна. С негодованием я всматривалась в спящие лица девушек, особенно тех из них, кто вынашивает ребенка. Во что бы то ни стало мне надо было найти ее! Мои поиски оказались тщетны, а негодование столь сильно возросло, что я выместила злобу на той, кто впервые готовился стать мамой.

Раздался пронзительный звук телефона, по утрам используемого мной в качестве будильника. Я открыла глаза. Пребывая в страхе, трясущейся рукой мгновенно его отключила. Время показывало пять тридцать утра. Я вспомнила, что с вечера запланировала провести два ближайших часа за повторением объемного доклада по теме майя к семинару.

Осознавая весь бред, приснившийся мне, я перебрала в памяти пережитый (по моим ощущениям – снова пятнадцатиминутный) ужас, как тогда, в Чичен-Ице, когда на самом деле прошло 3 часа 22 минуты. Я поджала под себя ноги и забилась в угол кровати. Натянув на себя одеяло, трясущиеся пальцы рук сжала в кулак, свела их вместе и прикусила кончики обоих больших пальцев. Мне было жутко и страшно. Безумие, которого я боялась полгода, вновь вернулось ко мне и теперь уже с новой силой.

В голове всплыли слова Энлигтенета, во сне приведшие меня в ярость: «Активизировать тело Света можно исключительно Любовью и Верой». В сознании отчетливо проявился образ Джэя с рассказом об Айе; это сменилось эпизодом, как я держала в погребальной камере амулет и говорила, что готова искуситься в любви… Обозлившись на себя, я тут же прогнала размышления, связанные с амулетом. Я посчитала, что увязывать мои чувства к нему и подземную пирамиду – верх всех мыслимых идиотских предположений.

Я обратила внимание на то, что в комнате работает телевизор. Звук был выключен. Вспомнив, что ложась спать, я хотела послушать новости, я не смогла припомнить, чтобы выключала его, и тем более, чтобы я отключала звук. Ну и не мог же он включиться сам… Двумя руками хватая пульт, я включила звук.

К сменяющим друг друга на экране телевизора картинкам из документального цикла добавился комментарий за кадром.

Голос диктора вещал о магнитном поле Земли. Оно неуклонно ослабевало. По словам ученых, этот процесс в последнее время ускорился. По их оценкам, отныне над всем живым на планете нависала угроза, которую ученые связывали с предстоящим «кувырком», когда южный и северный магнитные полюса поменяются местами.

В передаче подняли тему мигрирующих живых существ, об их затруднении ориентироваться в пространстве, в связи со сменой магнитного поля Земли.

Меня поразил следующий за этим пример пчел. Я слышала об этой проблеме и ранее, но не придавала значения. В том числе и после того, как нам с Джем поведали в отдаленной общине, что пришло то время, когда пчелиные семьи покидают ульи. Я жила, как и прежде – с желанием учиться, и о другом не задумывалась.

Оказывается, в январе 2009 года британские пчеловоды осаждали наш Парламент и резиденцию премьер-министра страны Гордона Брауна. Они требовали обратить внимание на страшное бедствие – сокращение популяции пчел.

В связи с этим я вспомнила о нежелании большинства людей, со слов Энлигтенета, воспринимать действительность.

Ту же тревогу били пчеловоды в Германии, Греции, Италии, Португалии, Испании, Польше, Украине и т. д. Американские же пчеловоды сообщали о ежегодной гибели в некоторых землях до 90 % роев. В общем, пчеловоды всех стран вдруг в один день обнаруживали пустой улей, а сами насекомые исчезали бесследно! Ведущий передачи говорил, что если так пойдет и дальше, вскоре без пчел возникнет серьезная угроза для всего сельскохозяйственного сектора мировой экономики. Они всегда являлись критически важной составляющей в пищевой цепочке, так как опыляют 90 % важных зерновых культур по всему миру. Помимо этого, без пчел погибнет большинство фруктов, овощей, таже люцерна для кормежки скота, те же орехи, масличные культуры и т. д. По мнению ведущего, пчелы вообще способствуют глобальной пищевой безопасности, так как если мир останется без них, то подобное обойдется мировой экономике в 40 миллиардов долларов, а их исчезновение представляло бы чудовищную биологическую катастрофу.

Конечно, в среде ученых нашлись и те, кто спекулировал на теме «массовых пчелиных исчезновений», делая это как можно красочней, чтобы выбить «соответствующее» финансирование.

Когда же началась череда предложений «искусственного опыления», я поймала себя на мысли: все, на что мы стали способны, согласно словам Энлигтенета, развиваясь в одном направлении с левым полушарием мозга, – так это на искусственные фрукты, искусственных пчел, искусственные чувства и т. д., чтобы в конечном итоге и нам стать искусственными.

Помимо пчел, в передаче говорилось об исчезновении многочисленных видов растений и животных. И, казалось бы (и слава Богу!), – тараканов. Я всегда к ним относилась с отвращением, но теперь я выяснила, что и в их существование тоже заложен процесс поддержания баланса на нашей планете. Они незаменимы в качестве истребителей вредных насекомых. Оказывается, таракашки исчезают примерно с 2001 года. Выступавшие делали акцент на то, что они в отличие от других живущих на Земле видов более часто размножаются. Всего за неделю тараканиха способна рыжими детенышами заселить девятиэтажный дом! При этом они неприхотливы в еде, поглощая абсолютно все: одежду, деньги, книги, обувной крем, мебель, мыло и т. д. А если уж ничего не будет, таракашки могут обходиться без еды 40 дней! Они настолько живучи, что, как бы мы ни старались их морить, травя всяческой химией и пробуя в борьбе с ними мыслимые и немыслимые способы, тараканы до 2001 года все равно жили! В числе фактов живучести и то, что к химическим препаратам они очень быстро адаптируются: третье-четвертое поколение спокойно воспринимает «химию», не боясь отравиться.

В конце такого послужного списка выживаемости мне только и оставалось, что разделить с ведущим его недоумение по поводу исчезновения «жизнеспособных монстров».

Прошедшие шесть месяцев я периодически натыкалась на примеры из нашей жизни, где находила подтверждение размышлениям Энлигтенета. В частности, как сейчас в передаче, что бы мы ни делали, но пока существует Воля нашего Творца, мы так и не смогли избавиться, допустим, от тех же самых таракашек.

Я смотрела фильм и пребывала в уверенности, что так и должно быть: поначалу исчезнут таракашки, затем пчелы, панды, и это пойдет настолько далеко, что вскоре придет черед и людей. Меня пленило мнение Энлигтенета, и я верила его словам: «Майя теперь благополучно пребывают в следующем новом мире Эволюционного Восшествия». Вот только они, благодаря гармоничному развитию, сделали это очень рано в отличие от нас. И нам, если продолжать жить так и дальше, уже никогда не догнать цивилизацию майя.

Я продолжала смотреть передачу и не соглашалась с мнением ученых, когда они заговорили о безвозвратном исчезновении 63 видов млекопитающих и 94 видов птиц. В этой связи мне думается, ничто не исчезает бесследно и не уходит в никуда. В силу гармонии в природе они не могут исчезнуть безвозвратно; они постепенно уже соприкасаются с Эволюционным Восшествием. Наверное, это происходит потому, что массовый переход не может в одночасье осуществиться для всего живого. В первую очередь переход осуществляют те, кто на протяжении периода существования на Земле верно выполнял свое предназначение.

За исключением видов, явно варварски истребленных человеком, остальные с помощью Творца уже перешли к Эволюционному Восшествию и там «готовят почву» для всего живого к дальнейшей жизни на высшем уровне развития. Пчелы с их незаменимым и бесценным трудом, равно как и тараканы с неизменным в них желанием истреблять вредоносные организмы, наглядный тому пример. Я отчетливо сознавала, что было и нечто другое, чье «исчезновение» не заметили, просто ученым ничего о них не известно.

До встречи с Энлигтенетом я никогда не задумывалась о нас, о нашей цивилизации. Теперь же я была способна хотя бы обратить внимание на то, что, несмотря на наше современное развитие, мы сейчас, как и прежде, продолжаем оставаться зависимыми и от окружающей среды, и от всех без исключения более или менее серьезных процессов в природе.

Ведущий привел высказывание известного немецкого философа и культуролога XX века Освальда Шпенглера: «Всякая свобода движений в пространстве является продолжением жизни и дыхания такта космических кругообращений».

В продолжение темы затрагивалась проблема аномальной температуры на планете. Ученые провели мониторинг погоды Северного и Южного полушарий. Вывод ученых однозначен – с апреля прошлого года отмечаются самые высокие и низкие температуры за всю историю наблюдений. В прошлом году стояла самая губительная жара в Северном полушарии и зафиксирована самая аномально холодная погода в Южном полушарии. Специалисты указали, что начатый глобальный кувырок между Северным и Южным полушариями привел к изменению режима осадков. Отныне происходит смещение засушливых зон к северу, а там, где осадки продолжают выпадать, на юге, они становятся более интенсивными и чаще всего в виде снега. Увеличилось и количество опасных природных явлений: ливни, град, шквалистый ветер, наводнения, пожары.

Подобное в полной мере мы наблюдали прошлым летом и прошедшей зимой.

В передаче делались неутешительные выводы о катастрофической ситуации для человеческой цивилизации. После выводов я впервые не услышала от ученых призывы – выработать систему защиты, что уменьшила бы негативные последствия. Ученые обреченно говорили о фактах и неуправляемых отныне неизбежных процессах.

Мне ничего не оставалось, как опять вспомнить слова Энлигтенета о гармоничном развитии. А в связи с особенностью «исчезновений» и опасных явлений я убеждалась в его словах: «Когда это начнется, тонкость будет состоять в том, что природные явления – суть проявлений другой Воли. И только Он установит – где, когда, в каком количестве, что и по каким причинам будет происходить. Посему не мы будем решать, чем вести борьбу с природными явлениями и схожими с этим проблемами. Людям удержать бы в первоначальном предназначении то, что создано Им для нас и что благодаря Ему окружает нас».

Если бы мы способны были так мыслить, как Энлигтенет, то нам бы не пришлось думать о том, чтобы предпринимать шаги к дальнейшей оттяжке Эволюционного Восшествия. И у нас бы настолько всецело не оставалось желания жить в материальном мире, что мы смогли бы выжить и, как один, благополучно совершили Эволюционное Восшествие. Как сделал это весь народ цивилизации майя.

Далее в передаче говорилось о каком-то безумии – представители чужеродной фауны и флоры начали усиленно вторгаться на новые территории. Это наблюдалось и прежде, но то, что творилось сегодня, не походило ни на что из раннего. Шло массовое перемещение из Южного полушария в Северное и наоборот. Те же, кто оставался, часто не могли противостоять пришельцам. И в результате стали «исчезать» местные виды животных, птиц, насекомых, растений, что положило начало, по мнению ученых, деградации экосистем.

Я отчетливо представила то время, когда начнется массовое перемещение и людей…

Передача закончилась. Я выключила телевизор и, очнувшись, посмотрела на часы. Прошел один час из двух запланированных мной на повторение. После увиденного мне не хотелось браться за доклад. Нехотя я принялась готовить рюкзак к предстоящему дню, попутно наводя порядок в комнате, а сама же пребывала в размышлениях.

В очередной раз я не знала, куда мне идти далее. В каком направлении. Я боялась опять оказаться где-нибудь не там, как это уже произошло со мной в погребальной камере. Но и позволить себе как минимум еще полгода не обращать внимания на происходящее вокруг меня я уже не могла. Как и не могла оставить в покое творившееся со мной прошедшей ночью. Когда я проснулась, у меня не оставалось сомнений, что во сне я другая. Это не сон. То, что произошло ночью, жило во мне, и я пребывала именно такой: с измененным восприятием происходящего, ненавистью и нетерпимостью, я обуздана чудовищной силой зла ко всему.

Волею судьбы я знала, что происходит в мире, в связи с чем происходит и куда приведут начинания. Но мне не хотелось верить, что вскоре мною полностью овладеет тело тьмы. Вторая моя половина – тело Света – ничем не проявляла себя. В отличие от того, чем я занималась в агрессивном теле тьмы ночью, днем я просто пребывала в рутине дневных забот. И если продолжать и далее ничего мне не делать днем, то в одну прекрасную ночь я рисковала навсегда остаться в теле тьмы.

Но как мне надо поступать? Где еще, помимо рассуждений Энлигтенета, таилась подсказка, на какой плоскости она повстречается мне – я не догадывалась. Я знала одно – направление без четко выраженного понимания есть прямая дорога в никуда со стопроцентной вероятностью угодить куда-нибудь не туда! Как это и случилось со мной в погребальной камере, когда я до конца еще не осознавала последствий, выпуская Чувство Сгущенной Вражды на свободу. Но времени теперь оставалось совсем мало для обуздания абсолютной силы тьмы и одного моего понимания для этого было недостаточно.

Размышляя, я перебирала в голове, что могу реально сделать, и поймала себя на мысли, что в большой игре под названием Взрослая Жизнь очень быстро потеряла способность удивляться миру, и такая утрата теперь для меня становилась самой большой.

Когда я училась в школе, я была другой, непосредственной, могла, как я понимаю это сейчас, многое себе позволить, пусть даже мысленно. Но теперь же моя независимость, моя естественность, в конце концов, моя индивидуальность стерлись надуманными правилами поведения во Взрослой Жизни: корпоративными ритуалами учебы; предрассудками, что именно так и должно происходить; суевериями, что мы можем нести собой веру в возможность изменения будущего, а повлиять на перемены сможем благодаря высоко развитым технологиям.

Суеверие-это вообще индивидуальный предрассудок. Часто неосознанный. Это происходит, когда мы не можем найти для себя защиту и этим пытаемся балансировать с самим собой в виде такого вот компромисса. В большей мере я примерила суждения о суеверии к науке. На сегодняшний день в науке просто-таки господствовали атрибуты суеверия. Это и талисман – возможность финансирования проектов, и татуировки – конкретный заказ от толстосумов или власть предержащих, и, наконец, использование магических жестов – когда необходимо нагнать необоснованной жути, чтобы продолжалось столь полюбившееся финансирование.

Мы вообще не заметили, как превратились в марионеток в чужой игре. Иначе говоря, будь то мелкая фирма, или транснациональная компания, или само государство, нас давно используют в виде рабов небольшие кучки людей благодаря законной возможности. Только одни используют нас с необузданной жаждой наживы, а другие – с необузданной жаждой власти.

Из-за этого, после того как наш Творец позволяет нам появиться на свет, от нашего взора напрочь уходит среда обитания. Мы перестаем замечать голубое небо днем, звезды ночью, великолепие зарождения новых суток поутру, волшебное погружение природы в ночную жизнь к вечеру. А отсюда, нам и невдомек рассуждать о бренности жизни, о конечности существования конкретных материальных вещей и мимолетности в материальном мире протекающих процессов.

Я поймала себя на мысли, что вскоре, как и остальные, привыкну так жить. Да можно сказать, что всего за полгода я уже привыкла так жить: на мироздание я обращаю внимание, когда происходят катаклизмы в природе. Потому как большую часть моих мыслей подчинила себе «небольшая кучка людей». Почему я должна непременно думать о корпоративной этике сначала в научной сфере, затем в отдельно взятой компании либо в отдельно взятом государстве? Разве благодаря им я появилась на свет, чтобы думать о них больше, чем о своем Творце? Благодаря моим родителям Он породил меня на свет. За это Он ждал от меня, что я стану искренне служить Ему во благо. Меня же хватило на регулярное посещение церкви и в последующем, при первом для меня удобном случае, я предала Его. Равно как и сейчас, когда Ему нужна моя помощь, я не иду за Ним, а продолжаю слепо давать возможность «небольшой кучке людей» вести меня за собой. Я тупо углубляюсь в одномоментность Взрослой Жизни, где, оправдывая себя обстоятельствами, погружаюсь в текущую рутину и тупоголово перерождаюсь, чтобы жить так и в дальнейшем, не понимая, что это – всего-навсего привычка, а не норма жизни!

Мне, как никогда, сильно захотелось снова оказаться в детстве. Когда я могла беззаботно задавать вопросы и тут же получать на них вполне определенные и, главное, правдивые ответы. Просто не каждый во Взрослой Жизни может справляться с колоссальной разницей между детскими и взрослыми вопросами, тем более не каждый может выдерживать во Взрослой Жизни правдивые ответы. Более того, в детстве меня никто не учил, что надо еще и уметь сдерживать удар от правдивого ответа. Конечно, в детстве этого нет из-за ненадобности. Вопрос: «Почему плавают рыбки?» или: «Почему идет дождь и при этом, как правило, нет солнца?» не имеет ничего общего с проявлением в тебе тела тьмы или тела Света.

Мне стало обидно за того, Кто сотворил для нас мир. Пусть мое мнение вызовет у некоторых улыбку или раздражение, но во мне обида проявилось именно так – в нашем мире нет ничего, что принадлежало бы нам, и вся основа, благодаря чему мы можем рождаться и далее жить, принадлежит Ему. Но кто это воспринимает сегодня всерьез?

За много лет мы невероятно сильно сроднились с названиями. Названиями корпораций, делящими между собой так называемые природные ресурсы; названиями государств, поделивших природой созданную Землю. После чего мы без сомнений признаем, что то или иное «принадлежит» «небольшой кучке людей», а не Ему – Создателю. Нас в большей мере сейчас заботит, чтобы мы принадлежали к той или иной корпорации или тому или иному государству, а вот чтобы нам принадлежать ни к кому иному, как Создателю, – мы давно не видим в этом смысла. За те временные блага, что перепадают нам от «небольшой кучки людей», мы лучше с легкостью будем продаваться им, посвящать жизнь именно им, чем ежеминутно будем благодарны нашему Творцу.

Именно так поступаю и я. А чтобы не жить так, не следовало бы мне так долго рассуждать. Мне надо было подумать просто – когда мое «я» появилось на свет, что оно принесло с собой? А когда я умру, что мое «я» заберет с собой? Вот он – ответ, который лежит на поверхности, – Моя Душа. Жить надо ради нее и в ладу с ней ради Моего будущего после смерти. То, на что намекал мне Энлигтенет во время разговора со мной. Не надо мне пытаться во благо «небольшой кучки людей» якобы изменить мир, надо всецело стремиться себя посвятить ей – Моей Душе.

И если бы так поступал каждый, вполне возможно, мы бы жили лучше. Без «надутых величием» корпораций и государств, коих истинное «величие» способно вывести на чистую воду любая природная Воля Творца. Я вспомнила, что Ковчег построил простой Человек, идущий за нашим Творцом, а «Титаник» построили профессионалы, последовавшие за самыми современными к тому времени накопленными знаниями и пренебрегшие святым, я бы сказала, что над ним надругавшиеся. Капитан Смит, хвастаясь, заявил: «На этот раз мы не будем молиться. «Титаник» так надежен, что Сам Бог не сможет его утопить».

С этой минуты у меня появилось твердое понимание, что если я и дальше буду бездействовать, то ровным счетом ничего не произойдет, чтобы обуздать в себе тело тьмы, и этим извести Чувство Сгущенной Вражды. Потому как, действительно, ничего не может быть там, где ничего нет.

Мне все равно, по какой причине появилась наша Вселенная и когда точно мы пройдем весь путь к Эволюционному Восшествию, но совершенно точно, уже после Восшествия, мне не хотелось абсолютной власти тел тьмы. Для меня достаточно, что под «их» руководством мы подходим к Планетарному Галактическому Восхождению при трех космических циклах. В «их» продолжении я вообще уже не видела смысла. А вспоминая «их» лозунги в байках о лучшем, где давно нам понятно истинное «их» стремление – кому власть, кому очередное обогащение, а кому и то, и другое вместе – мне стало тошно и противно. Тошно и противно оттого, что меня затягивают в игру с названием «лицемерие малых кучек людей как норма жизни», и почему-то именно на это я должна буду растратить всю свою одномоментную жизнь.

После Планетарного Галактического Восхождения, если мне суждено будет там оказаться, мне уже хотелось «там» смотреть на небо, в особенности на звезды ночью, и, продолжая жить на Земле, в делах подтверждать, насколько великолепна и ошеломляюще чудна Вселенная.

Я почувствовала, что Земля уже не станет вновь служить нам во всех проявлениях, если мы не изменимся и, пребывая в теле тьмы, продолжим идти за сегодняшними служителями темных сил, что давно руководствуются исключительным желанием обладать властью да с необузданной жаждой преумножают капитал. Тем более если их власть станет абсолютна.

Закончив размышлять, я подошла к пониманию, что смогу воздать цену Творцу в полном объеме, только если буду способна искренне дать оценку добродетели мироздания. Теперь я знала точно: именно на это Творец нацеливал усилия, создавая меня.

До сих пор я отчетливо помню слова Энлигтенета, но до этого момента скептически к ним относилась. Вот теперь, с новым для себя пониманием нашей жизни, его слова зазвучали во мне по-другому, с доверием: «Возможностям постижения знаний у цивилизации майя не существовало границ. Гармонично развивая оба полушария головного мозга, они смогли подняться на совершенно другой уровень развития, о чем люди и сегодня не способны помыслить. Развивая в себе духовное в высших сферах наравне с познанием вещественного на Земле, они открыли в себе возможность возвышаться над Землей в прямом смысле. В мыслях они могли подняться над Землей настолько, что становились способны оглядеться вокруг себя, словно люди гиперфантастичных размеров, при этом удерживаясь за Землю только пальцами ног. Ровно настолько во время этого Земля становилась мала».

Перед моим взором проявился сам Энлигтенет в своем одеянии у костра и в ночи: как если бы я перенеслась к нему и он снова сидит передо мной с накинутым на голову большим капюшоном. Его очертания в длинном до земли дождевике выхватывают из темноты языки пламени, и он, при помощи ветви перекладывая горящие сучья, снова говорит мне: «Когда ты способен вырасти до таких размеров, то тебе легко оглядеться в небольшой Солнечной системе, где Земля станет малым круглым шариком во Вселенной. Теперь легко будет посмотреть на Землю по-другому и многое понять, без множества приборов и техники. Допустим, ты сможешь увидеть, что Земля – ровный круглый и синий шарик. А самое глубокое место в океане или самая высокая гора перестанут отчетливо восприниматься из-за крохотных размеров. А столь огромный на Земле Океан и необъятные воздушные просторы теперь будут напоминать тебе не более чем водную или воздушную тонкую материю вокруг шарика. Как на соринку, летающую вокруг Земли, ты сможешь посмотреть на Луну. И тут же, невдалеке, ты можешь попробовать взглянуть на полыхающий огненный термоядерный шар, больше в несколько сотен раз нашего маленького шарика с названием Земля, где сейчас ты удерживаешься, стоя на цыпочках. И вот теперь в таком состоянии ты не сможешь увидеть на Земле человека без наличия микроскопа с очень сильным разрешением.

Когда ты оставишь эти мысли (снова спустишься на Землю, начнешь воспринимать себя в прежних размерах), ты обнаружишь, что на Земле прошло много десятков лет. Хотя по внутреннему ощущению ты отсутствовал на Земле всего минут пятнадцать. Тогда станет понятным, что космические сутки – это, допустим, около одного миллиона лет на нашей Земле. А значит, самой планете Земля немногим больше десяти лет, и пирамиды майя построены всего-то несколько минут назад, новая эра длится не более чем пару минут, всего сорок секунд назад короткое расстояние смог преодолеть первый самолет, а компьютер существует всего-то пару секунд на Земле».

Я обхватила голову руками, присела на стул и несколько минут ни о чем не думала.

Будучи одетой, с собранным рюкзаком, я была готова начинать новый день. Последним в моих воспоминаниях погас костер, и я отправилась на учебу. Оставалось одно, о чем я думала по дороге, это насколько точно совпало общее понимание происходящего на Земле у Энлигтенета с конкретными фактами в фильме поутру.

Сама учеба и мое новое восприятие мира здорово отвлекли меня от событий во сне. Пережитый кошмар хотя бы потерял четкие очертания. Единственное, к моему разочарованию, на семинаре по майя вновь не присутствовал Джэй. Сам же по себе день опять пролетел незаметно. И вновь силы ушли на поддержание ритмичного расписания, коим изобиловал каждый прожитый мною день.

Только что, поставив точку в сочинении, я посмотрела на часы на мониторе компьютера. Время неумолимо шло вперед, отсчитывая начало первого часа ночи. Я выключила ноутбук, отложила его в сторону, погасила ночную лампу, сползла в постель и, свернувшись калачиком, плотнее укрылась одеялом.

Учеба проходила своим чередом, и все в ней пребывало в порядке. Вот только мне надо было делать что-то еще, чем-то дополнять день. Я лежала и думала, куда обратить мысли для появления мало-мальских зачатков необходимого поведения, чтобы затем их выразить в конкретные дела во спасение моего тела Света. Этого я пока еще не знала. Не знала, как мне конкретно измениться днем в рутинных делах. А может, совершить угодный телу Света поступок? Или для Него вообще надо стать другой? То, о чем мне говорил Энлигтенет, чего бы мне следовало придерживаться, представляло из себя слова общие, мне же предстояло выразить мое новое знание в чем-то конкретном. Но вот в чем?

Этой ночью снова повторился сон. Он не заполнялся ни одной новой деталью за исключением того, что прошедшей ночью до пробуждения я успела выместить злобу уже на двух девушках, каждая из которых ожидала первенца. В остальном все произошло точно также, как и накануне.

Благо заново начатый день предшествовал выходному, иначе от повторяющихся вот уже вторую ночь подряд кошмарных снов и невозможности отдохнуть днем я могла сойти с ума. К вечеру я решила оставить стены учебного заведения и отказаться от добровольного пленения в постижении наук.

Мне захотелось побродить по городу и на время оставить себя в покое. Как никогда, этому способствовал сегодняшний день, обогретый солнцем. Опостылевшая своей тягомотиной зима, казалось бы, в нескончаемых дождях, своим чередом немногим больше месяца была сметена весной.

Направляясь к парку, я должна была перейти улицу, но остановилась, чтобы пропустить большегрузную машину: она пятилась назад. Явно заплутавший водитель пытался таким образом покинуть узкую улочку. Из-за моей спины выбежала девушка, глядя в противоположную от машины сторону. Я успела ухватить ее за рукав куртки. Она обернулась ко мне. Кивнув, я молча указала ей на машину с другой стороны.

– Спасибо вам, – поблагодарила она.

Девушка повернулась ко мне, и я увидела у нее большой живот.

– С беременностью у меня многое изменилось, – затараторила она, – такая стала несобранная и рассеянная. Вот и сейчас бегу к мужу и уже ни о чем не думаю. Вон он, – теперь кивнула она и на другую сторону улицы.

Я обернулась и увидела Джэя. Между нами медленно проехала машина, водитель вывернул и удалился с перекрестка.

– Пойдемте, я представлю ему спасительницу.

– Да, собственно… – протянула я два слова, совершенно не представляя, чем продолжить эту начатую было фразу.

– Если вы спешите, это не займет много времени. Я чувствую, что моя малышка тоже этого хочет.

Девушка вела себя шумно, обворожительно улыбалась, во взгляде угадывалась радость, и, быстро проговаривая еще какие-то фразы, взяв меня за руку, она увлекла за собой.

Я не поспевала за ней соображать, как мне поступать дальше.

Джэй направлялся к нам, и мы сошлись на середине улицы. На протяжении всего времени мы с Джэем смотрели Друг Другу в глаза, и я испытывала полнейший ступор.

– Дорогой, я сейчас объясню. Только давайте покинем злосчастную улицу.

Уже на тротуаре она представила меня Джэю как свою спасительницу, громко протараторив, какая она невнимательная.

Я взяла себя в руки и неимоверно колоссальным усилием воли заставила себя непринужденно улыбнуться, делая располагающий вид, и только.

– Джэй, как давно я вас не видела.

Его жена сделала серьезный вид, буквально нахмурила брови и пребывала в напряжении, ожидая, что за этим последует.

По моему недоумевающему выражению лица стало понятно, что я растерялась и уж, было, не знала, о чем и подумать.

– Говори, пожалуйста, погромче, – хотя сам Джэй произнес тихо, от смущения изредка переглядываясь со мной. – Моя жена от рождения не очень хорошо слышит.

Я почувствовала, как расслабились мои мышцы, а сердце в ожидании бури перестало бешено колотиться, выстраивая нормальный ритм для сердцебиения.

– Так вы знакомы?

Она повеселела от догадки и, скорее всего, отнесла еле заметную растерянность Джэя, к тому, что ему всегда приходится поправлять незнакомого с ней собеседника.

– Ануш входила в состав осенней экспедиции на территории Мексики, – сказал Джэй погромче, стараясь скрыть смятение, и смотрел поочередно на нас обеих.

– Айя, – громко представилась девушка и протянула мне руку.

– Ануш, – тоже громко представилась я, отвечая ей взаимностью и улыбаясь.

Недавно я узнала, что Айя означает «целомудренная». Сама же я подметила, что их союз не случаен, коль скоро даже имя Айя так сильно созвучно с цивилизацией майя.

– Ануш, если вы никуда не спешите, я хочу пригласить вас испить чая. Вы спасли нашу малышку. Меня вполне могла подмять под себя массивная машина.

– Это верно, – подтвердил Джэй. – Я тому свидетель и благодарен тебе, Ануш.

– Вот! Тем боле у вас с Джэем есть, что вспомнить. А то он одичал за полгода в общине и ему нужно общение.

– Айя.

– Не спорь, ты три недели не отходишь от меня, когда дома, и я должна взять твое общение под личный контроль. Шучу, дорогой.

Айя прижалась к руке Джэя и, как и прежде улыбаясь, посмотрела на меня, определенно ожидая моего согласия.

– Собственно, вечер свободен, и я просто гуляю, – сказала я, как есть.

Тут же начала казнить себя за это. Надо было хотя бы оставить себе возможность в любое время сослаться на что-нибудь и удалиться.

– Вот и замечательно! – обрадовалась Айя. – Вы ужинали?

– Еще нет, – уже не сопротивляясь, я говорила правду.

– Джэй, как джентльмен, – поднимая голову, она игриво посмотрела на него, – ты обязан нас накормить.

– Ну, я вам скажу, не только мисс и миссис хотят кушать, – наконец-то оживился и Джэй; он снова был таким, каким я его знала.

– Ты прав. Наша малышка тоже этого хочет.

– Я как бы намекал на себя.

Мы посмеялись, и Джэй предложил следовать за ним.

Ближайший паб, в котором можно было еще и поесть, оказался тихим и уютным. К вечеру предвыходного дня сюда подтягивались местные завсегдатаи. Но и нам нашлось среди них место, а столик у окна оказался с видом на парк.

Мы с Айей позволили Джэю сделать нам заказ, сами же предались разговору, конечно, об их малышке. Айя оказалась изрядной болтуньей, и всегда смешно удивлялась – как в первый раз – когда Джэй намекал ей по этому поводу. Но со стороны «замечания» Джэя и последующая на них реакция Айи выглядели мило. Айя прекрасно знала об этом, и у них с Джэем «замечания» больше походили на ставшую уже привычную шутку очередного раза.

В ожидании ужина Джэй рассказывал о приключениях в общине. Айя поражалась, как много в его рассказах осталось и для нее, чего она еще не слышала. У меня же ничего не изменилось – я, как и прежде, втайне от всех любовалась им.

Когда принесли нам блюда и официант расставил их, разговоры вокруг нас смолкли. Мы услышали новостную мелодию и переключили внимание, как и все, на экран телевизора.

Я впервые услышала, что вторые сутки подряд город содрогается от ужасающих новостей. Какой-то сверх-бесчеловечный маньяк вторую ночь подряд нападает на беременных девушек и только на тех из них, кто ожидает первенца. В репортаже говорили, что больной человек, одержимый манией, с особой жестокостью расправляется с ними. И мало того, позапрошлой ночью была одна жертва, а прошедшая ночь явилась смертельной для двух будущих матерей. Во всех трех случаях ни мам, ни малышей так и не удалось спасти. Полиция сбилась с ног в поисках, но результатов до сих пор это не дало.

После неутешительной новости о безрезультатных поисках хозяин заведения выключил телевизор. Посетители вернулись к тарелкам и, как бы они ни старались украдкой посмотреть в сторону Айи, скрыть им этого не удавалось.

У Айи изменилось настроение, и совершенно определенно, с непримиримостью к дискуссии в голосе, она сказала:

– Джэй, я хочу на ближайшее время, пока не найдут маньяка, покинуть город.

– Но… – начал было Джэй, обдумывая.

Айя его перебила:

– Милый, я понимаю, что ты соскучился по нам, и мы тебя так долго ждали. Но когда ты уходишь на работу, уже второй день я не чувствую себя в безопасности, особенно когда ты задерживаешься допоздна. Просто я не говорила тебе об этом. Я понимаю, с продолжительной поездкой у тебя накопилась большая куча дел. Только я боюсь, что не смогу и дальше выдерживать такое внутреннее напряжение. Тем более с сегодняшнего дня моя беременность служит поводом для разговора совершенно посторонних мне людей. Я уверена: эта же участь постигает каждую, кто ждет сейчас ребенка.

– Хорошо, хорошо, Айя, я и сам второй день думаю об этом.

– Извините нас, Ануш, – обратилась ко мне Айя.

Я сидела словно обескровленная. Воспоминания о повторявшихся вторую ночь подряд снах вперемешку с услышанным в новостях проносились в голове, соревнуясь, кто из них более ярок.

– Ануш, с тобой все в порядке? – поинтересовался Джэй.

Я обратила внимание на них, возвращая мысли к нашему столику.

– Да. Все хорошо, извините.

– Наверное, вы не в курсе? – спросила Айя и, сочувствуя мне, положила руку на мою ладонь.

От ее прикосновения я почувствовала неловкость и с трудом сдержалась, чтобы не отдернуть руку.

– Второй день мне не удается ни прочитать, ни послушать ничего новостного.

– Ах, как мы вас понимаем. Когда мы учились, у нас с Джэем тоже не хватало времени ни на что другое. Давайте отдохнем от всего, – обратилась к нам Айя и, убрав с моей ладони руку, взялась за приборы. – Не портить же прекрасно начатый вечер.

Каждому из нас так и не удалось поднять настроение. Единственное, когда Айя отлучалась, мы с Джэем, не разговаривая, смотрели друг на друга. Я не знаю, как Джэю, но мне хотелось сказать ему многое. Боясь перемен моего к нему настроения, когда придет Айя, я предпочитала молчать. Так мне было проще возвращаться к беседе в окружении его второй половинки.

Я думаю, что Джэю заговорить со мной не позволяло чувство такта по отношению к Айе. В ее отсутствие ему, наверное, не хотелось, чтобы двойственность между нами и его супругой обрела наглядные рамки. В силу обстоятельств мы просто сидели без Айи, и каждый думал о своем. Но я еще и ощущала, что между нами ничего не угасло.

Мы расстались прямо у паба. В силу позднего времени Айя заметно устала, и я выдумала причину, благодаря чему Джэй смог вызвать такси для Айи и себя. Я сказала, что на соседней улице живет моя подруга и что я собиралась у нее остаться до утра. На что повосторгалась Айя, с обожанием говоря о посиделках подруг, и попросила меня, как спасительницу, не забывать о ней и предложила заходить к ним в гости. Джэю она наказала помогать мне, тем более что она узнала о моем увлечении майя. В связи с последним Айя упомянула о пресловутой системе тьюторства, обеспечивающей пропуск в страну знаний при тесном контакте между студентом и преподавателем. Джэй добавил, что для консультаций он всегда открыт студентам.

После их отъезда я решила потянуть время, чтобы отодвинуть начало сна. Но когда бродила по вечерним улочкам, напряжение от того кошмара, который может повториться в предстоящую ночь, во мне возрастало. Настал момент, когда мне было необходимо взять себя в руки: от внутреннего напряжения меня бросило в озноб, несмотря на теплый вечер.

Среди строений, что сродни средневековым крепостям, чьи серо-пепельные соборы строгими шпилями пронизывают небо, а газоны похожи на вечнозеленые ковры, я переключила внимание на воспоминания, связанные с Джэем, в особенности, что произошло этим вечером. Когда-то, с нетерпением ожидая с ним встречу, я даже порадовалась, что она произошла именно так, совместно с Айей. Ничего нового я не узнала, но благодаря Айе, хоть это и покажется странным, получалось так, что она спасла меня.

Конечно, я долго ждала той минуты, когда снова увижу Джея. Долго к ней готовилась. И, как это часто бывает, время встретиться настает совершенно неожиданно и непременно застанет тебя врасплох. Во время встречи я поняла, насколько не была готова. Произойди наша встреча сегодня без Айи, я не смогла бы пережить, что его чувства ко мне охладели. Или, к примеру, я не смогла бы спокойно выслушать то, что он, несмотря на нашу долгую разлуку, спешит к жене. Равно как и то, что у них уже родился ребенок. Или, что самое страшное для меня, сразу же во время первой встречи услышать его откровение, что он давно забыл обо мне. А так – мы мило посидели, Джэй никуда не спешил, и я ничего обидного не услышала. Мне можно себе смело признаться, что встреча прошла для меня счастливо.

В скором времени мое настроение могло омрачиться. Лежа в постели, я буквально готовилась ко сну. Ночью во время сна тело тьмы могло сыграть очередную злую шутку со мной. Предположение о связи между двумя прошедшими снами и новостными фактами меня приводило в ужас. Можно ли было мне думать, что я непричастна к трагедиям?

И вот теперь предстоящей ночью во сне я могла ожидать от себя все, что угодно. Тем более что я встретилась с Джэем и его супругой наяву, чего так долго добивалась ночью.

Меня передернуло от снова появившегося в теле озноба. Я повернулась на бок. С головой накрылась одеялом и, неприкрытыми оставляя нос и рот, приступила к чтению молитвы «Отче наш», помня ее наизусть после многолетнего посещения церкви.

* * *

Всецело погруженная в жуть происходящего со мной, я нехотя проснулась. На теле почувствовала капельки холодного пота. С вернувшимся пониманием того, что я нахожусь в своей комнате, обратила внимание на звук будильника сотового телефона и тут же его отключила. Я села на кровати и поджала под себя ноги.

Слово в слово и шаг за шагом сон повторился. Но, когда проснулась, поняла, каким ужасом предстали события, снова произошедшие этой ночью. Там, во сне, я чувствовала себя иначе и отныне я упивалась во сне происходящим.

Хватая пульт, я включила телевизор. Новости вещали о ночном кошмаре, от чего у меня сильнее заледенило в душе. Врачи так и не смогли спасти ни будущую маму, ни ее внутриутробного младенца. Имя жертвы не называлось, а значит, это могла быть и Айя.

Я швырнула пульт в телевизор. Врезаясь, он развалился на части, которые разлетелись по сторонам. Дрожащими руками я закрыла лицо, обессиленная, свалилась на подушку и приглушенно завопила от безысходности.

Холодный душ не помог привести чувства в порядок. И только общение с сокурсниками во время завтрака, где я не смогла есть, а выпила чай, более-менее отвлекло меня. Иначе мне, удрученной мыслью о ночном кошмаре, впору бросаться с какого-нибудь многоэтажного дома, чтобы облегчить душу. Конечно, я помнила, что моя смерть не сможет предотвратить происходящего по ночам, тем более такая, а, следовательно, в дальнейшем может статься и так, что начнут происходить куда более чудовищные трагедии, нежели посягательство на мать с нерожденным ребенком.

Уже путаясь в неоднократных попытках справиться с волнением, после завтрака я отложила запланированные дела и побежала в поисках Джэя, чтобы справиться об Айе.

Вчера между ними заходил разговор, что он часами просиживает в одной из библиотек в поисках новых истин для научных изысканий. Из-за невозможности взять манускрипты на дом он вынужден, как выразилась Айя, пропадать в библиотеке. Разыскивая Джэя, я еще не знала, подойду ли к нему. Мне достаточно было увидеть его за книгами, и я бы поняла, что она в порядке.

Я вошла в привычную для меня библиотеку, до наших дней хранившую средневековый образ, и спешно направилась по длинному коридору. Следуя меж многовековых стен, где архаика убранств весьма логично уживается с новшествами технической мысли, я почувствовала особую дрожь, непонятно откуда проявившуюся во мне. За полгода столь обыденные для меня портреты на стенах, откуда взирали королевские особы, прочая знать и ученость, теперь, как мне казалось, они по-особому смотрят на меня, провожая взглядом. Я опустила голову и, продолжая идти, урывками исподлобья разглядывала читателей.

Джэя нигде не было. Я решила заглянуть в комнату отдыха, предполагая застать его за чаепитием.

– Ануш, – услышала я позади себя; остановилась у входа и обернулась. Это был Джэй.

– Я увидел, как ты направилась сюда, и решил с тобой испить чаю в перерыве.

Джэй смущался, но старался этого не выдавать.

– С Айей все хорошо? – спросила я об очевидном, иначе бы не увидела его в библиотеке.

– Да, – ответил он растерянно. – Ты так сильно волнуешься, что на тебе лица нет.

– Прости, прости. Просто… Просто… – повторяла я, отводя взгляд, и мысленно перебирала, о чем бы мне сказать далее. – Слышала об очередной трагедии и она так сильно вчера переживала, что я подумала…

– Нет-нет, Ануш. Все в порядке. Вчера я отвез ее к маме. Сегодня утром мы созванивались. Так что не стоит так волноваться.

Я посмотрела на него, в ответ Джэй улыбнулся, меняясь в лице.

– Ануш, пойдем-ка, попьем чаю?

– Джэй, собственно, я только это и хотела узнать и для того искала тебя тут, да и мне надо спешить, – заговорила я быстро, сумбурно, смотря себе под ноги. Осознав, что сбивчивость и путанность совсем заведут меня в тупик, я попыталась успокоиться. – Джэй, я не знаю, от чего я больше волнуюсь. Вернее, я знаю, но, когда снова вижу тебя, ты отбираешь у меня силы. Нет, ты не подумай ничего такого, я просто боюсь остаться с тобою наедине…

Джэй взял меня за руку, этим жестом остановив беспорядочную речь. Он огляделся по сторонам, убедившись, что в коридорчике мы одни, опустил голову и, глядя мне в глаза, кратко сказал:

– Подожди снаружи.

Я кивнула.

Он оставил меня, а я отправилась к выходу.

Ожидать долго мне не пришлось. Джэй вышел с увесистым портфелем и направился прямо ко мне. Вид у него был не менее сосредоточенный, чем мой.

– Я в машину положу.

Он указал на портфель.

– Может, переедем в более спокойное место? – неуверенно спросила я.

– Пожалуй. Нам будет лучше поговорить, не озираясь по сторонам.

Мы решили выехать за город. Я намеренно заняла место на заднем сиденье. Джэй покидал одну за другой улочки города, не спеша, как и подобает любому в городе транспорту, и молчал. Этому я радовалась. Не зная, о чем пойдет разговор, я хотела подольше побыть с мыслью, что у меня, как и прежде, есть Джэй. Он вполне мог запретить встречаться с ним. А так, пока он находился рядом со мной, его присутствие согревало меня, и я по-детски нежилась в приятных ощущениях.

Молчаливая езда напомнила поездку в Мексике, когда мы возвращались из отдаленной общины. Только за окном теперь улыбалась солнечным светом весна, согревая здания Кембриджа, которые ассоциировались у меня с множеством крепостей, собранных в одной точке Земли. Стоя невдалеке Друг от друга, они походили на молчаливых старожилов Средневековья.

Город продолжал жить своей жизнью, как и много веков назад, ничего не меняя в ритме и не вникая во вновь происходящие процессы в природе. Как и подобает местным жителям, они в свойственной им манере, с британской вежливостью и учтивостью, переходили дорогу, делая это не спеша, а Джэй услужливо пропускал их и, загодя притормаживая, вселял в них уверенность как в пешеходов. Повсюду сновали велосипедисты. Рассекая спицами воздух, они демонстрировали нескончаемость движения жизни в этом городке. И, конечно же, от взгляда не могли ускользнуть университетские колледжи. Выдающимися мыслями они «отшлифованы» в комфортабельные системы, где, как и прежде, вот уже столетиями происходят таинства получения знаний, а Божий дар ума и таланта воспитывается самой аурой, сотворенной многими деталями внутреннего окружения: все это олицетворяет рай для ученого ума.

Вот только ныне мне это виделось иначе. А вершина знаний мира, воплощенная в этом городе, не являлась для меня полной, хотя процесс знаний в стенах колледжей неразрывно связан с духовностью.

Мы миновали жилые корпуса с оригинальной архитектурой. Последним на окраине города стоял могучий старый каштан в центре небольшого средневекового дворика. Он выглядел по-весеннему красиво и словно застолбил за собой границу Кембриджа в этом направлении.

Впервые за полгода я покидала город. За прошедшее время я полюбила его и уже не представляла возможным ежедневно не ощущать «привкус» старинной плесени. Он был приятен и вводил сознание в трепет при мысли, что тут сделано большинство громадных научных открытий, а жили и работали одни из самых великих ученых, начиная от Исаака Ньютона. Здесь придумали интегральное исчисление, открыли ДНК, нашли электрон и многое-многое другое, что сегодня определяет облик нашей цивилизации. Но если бы в этом присутствовала гармония развития, мне бы не пришлось стоять перед головоломкой обуздания Чувства Сгущенной Вражды. Без нее Взрослая Жизнь, наверное, никогда бы не искушала меня любовью к женатому человеку, и я просто нашла бы свое счастье с Джэем. Судьба подвела бы меня к нему, и никого бы иного он не встретил на своем пути. И уж тем более Взрослая Жизнь не поставила бы меня между очевидным выбором – жизнью и смертью – там, в погребальной камере, когда я искушалась желанием жить дальше.

За пределами города, после кладки бесформенных красных камней с высокими трубами каминов и узкими окнами из неровного стекла, начали простираться вечнозеленые поля с прудами, утками и цаплями.

По загородной дороге мы довольно быстро добрались до места. Джэй припарковал машину недалеко от Кэм, оставшееся расстояние мы преодолели пешком, как и прежде, не произнеся ни слова. Выйдя на узкую для двоих дорожку вдоль реки, мы не решались заговорить. Каждый из нас ждал. Мы робко разглядывали то диких гусей, плавающих в реке, то берег, пышущий нарциссами и какими-то еще полевыми цветами, которые проснулись к настоящему параду оттенков радуги после довольно долгой холодной, пасмурной и дождливой зимы.

– Я искал тебя. Мне сказали, что вы уехали в аэропорт и приедете очень поздно. Оставить для тебя записку о моем срочном отъезде тоже не представлялось возможным. Все произошло неожиданно, не так, как я планировал. Я знал, что меня отвезут в общину майя на следующий день, и планировал встретиться с тобой накануне отъезда. Но сложилось так, что я уехал именно вечером.

Джэй замолчал. Мы брели, ногами задевали свисавшие к дорожке цветы, и мне захотелось взять его за руку, вместо этого я едва смогла заговорить:

– Я переживала за тебя. Все, чему в общине майя мы стали свидетелями, живет во мне до сих пор. Это связано с тем, как ты сблизил те факты, допуская, что трагедия возможна по отношению к твоей жене.

– Там мне еще долго многое напоминало об этом. Особенно место захоронения под домом. А потом… стихло, что ли, – предположил он и пожал плечами.

– И ко мне? – вырвалось уже само собой естественное и долгожданное.

Джэй тут же остановился, прижал меня к себе и вопросил полушепотом:

– Боже, что Ты с нами делаешь?

Обнимая его за спину, мне хотелось как можно плотнее оказаться в его объятиях. Именно этого я так долго ждала, мечтая о первой встрече после долгой разлуки. Наконец-то я снова могла слышать стук его сердца, который ритмично отбивал чувства ко мне: все и без остатка.

У меня кольнуло в груди. Молниеносно прокатившаяся мысль заставила высвободиться из его объятий.

– Извини, Ануш, – растерялся Джэй; вместе с тем угадывалось, что ему непонятна моя смена в настроении.

– Джэй, я знаю, что именно сейчас это будет выглядеть как глупость с моей стороны, но я подумала о маленьком сердечке твоего малыша. И… – я старалась не плакать, но голос у меня задрожал. – И как нам быть, Джэй? Я не хочу этого и уже не смогу без тебя. Как я должна поступить? Где мне попросить совета? У кого?

Слезы сами покатились по щекам. Ничего во мне не изменилось. И только вопросы, терпеливо ожидавшие ответов, продолжали выстраиваться в очередь.

– Я глупая, да?

Мы смотрели в глаза Друг Другу, и я понимала по его взгляду, что ему не менее тяжело, чем мне.

По его виду стало понятно, что он не знает, как ему вести себя со мною, и я попросила:

– Можно, я к тебе снова прижмусь?

Он шагнул ко мне и нежно заключил в объятия. Так мы простояли довольно долго.

Кто смог бы осудить нас? В жизни есть моменты, отнесенные к исключительной Воле Господа, где судить – явное Его предназначение, а значит, сейчас и самые красноречивые слова обернутся глухонемым звуком для души.

* * *

Главное отличие Кембриджа от так называемых краснокирпичных университетов в Англии – это существующая система личных наставников, персонально прикрепленных к студенту. Такого рода знак английского характера, пополнивший историю культуры Британии, как нельзя лучше подошел ко мне. Мы с Джэем решили, что я тоже стану приверженцем индивидуальных занятий.

Конечно, он не вызвался делать это официально. Иначе это стоило бы мне целого состояния. Просто участники семинара воспринимали наше общение как мое желание продолжить углубленное познание цивилизации майя. Что было логично после нашей совместной экспедиции. Надо отметить, с этого самого момента я стала лидером в познаниях цивилизации майя среди сверстников. И только мы с Джэем знали о другом.

После обретения подобного «статуса» наших встреч, мы могли не обрекать себя на долгую разлуку и видеться хоть каждый день, что с удовольствием делали.

Между нами ничего не происходило в физическом плане. Абсолютно. Ровным счетом ничего. Мы не встречались тайно и не держались под столом за руки. Мы с достоинством ни на минуту не забывали о браке, но все же душой нам хотелось быть вместе.

Правда, иногда чувства брали свое, и мы готовы были сорваться на поцелуй, но в последнюю минуту разум возвышался над нами и наши стыдливые начинания не находили продолжения.

В отношениях наступал тот период, когда в жизни нам давалась возможность обрести новое лицо. Если угодно, то новый смысл. Судьба уготовила для нас жизненный этап, где рано или поздно, после всех без исключения сравнений, нам необходимо будет сделать вывод. Неизбежно он должен быть единственно правильным и в конечном итоге отражать нашу сущность.

Если в этой связи уместно упомянуть о человеческой личности, то неминуемо мне хочется сделать сравнение. Так как человек сотворен по образу и подобию Бога, то Он, как никто другой среди нас, способен понять глубину и неповторимость личности. А следовательно я могла надеяться на снисхождение с Его стороны в силу моего индивидуального, отдельно взятого случая. Восточная православная церковь воспевает о Господе Иисусе Христе, говоря: «Он сугуб естеством, но не ипостасью». Именно поэтому я рассчитывала, что Он скажет: «Виновна, но заслуживает снисхождения».

Что происходило в голове у Джэя, я не могу сказать. Во время встреч мы больше не откровенничали о чувствах. Нам достаточно было находиться рядом. К тому же мы прекрасно понимали, что, оттягивая время, мы не породим скоропалительных решений.

Я же еще и радовалась, что он не гонит меня от себя. Мало того, если учесть то обстоятельство, о чем когда-то говорил мне Джэй, что приверженцы индуизма ревностно относятся к проникновению в их семьи иноверцев, и несмотря на это, я до сих пор с ним, то я понимала, насколько у него серьезны чувства ко мне. И, естественно, я не призывала его ни к чему. Кто сможет расстаться с женой, воплотившей в себе твоего первенца? Если об этом спросить у меня, то подобный поступок – сродни безумию того же оголтелого, слепого во всем маньяка, что совершает чудовищные преступления у нас в городе… Кем могла оказаться и я…

Начиная со следующей ночи, как я побывала с Джэем на берегу Кэм, мне перестал сниться один и тот же сон. И вместе с этим в городе вот уже неделю ничего не происходило. Мне оставалось гадать: связаны ли меж собой оба факта или они происходят своим чередом, а «затишье» во снах не более чем случайность?

Рассказывать обо всем Джэю я так и не решилась. Настолько уже много всего произошло со мной, что я не знала, с чего начинать рассказывать. Да и признания не были бы полными, умолчи я о трех жутких однотипных снах. Мне тяжело представить: Джэй, и без того стоя перед дилеммой, еще и сталкивается с моим откровением. А уж когда он смотрел на меня с любовью, я гнала от себя любые желания признаться, боясь его испугать или, что хуже, оттолкнуть от себя.

* * *

«Ануш, извини, сегодня на семинаре мы не сможем встретиться, 00:00 A.M.»

Только что я отключила в сотовом телефоне будильник и прочитала смс от Джэя, полученную в 00:00 часов, когда уже спала.

Накануне, лежа в постели, перед сном, как только я ни представляла наступивший день, в мыслях перебирая варианты, чтобы продлить нашу встречу после семинара. Сегодня последний день учебы на этой неделе, и я строила планы. Ничто не должно было помешать, ну хотя бы повторной прогулке на берегу Кэм, и, что служило пределом мечтаний для меня, после – совместного ужина, как случилось неделю назад, но только теперь без Айи.

Солнечный луч, упиваясь ароматом желтой радости, тем временем добрался до моего окна, скользнул к щеке и обогрел меня теплом. Я зажмурила глаз, будучи ослепленной с одной стороны. Закрывая оба века, улыбаясь, я подставила солнечному свету лицо, поднимая подбородок.

Я просидела так пару минут, что, на удивление, ободрило меня. Новый день только зарождался и, собственно, ровным счетом еще ничего не было известно. Семинар – это не весь вечер и далеко не весь следующий за этим выходной день. Так что грустить пока рано. Имея номер сотового телефона, я всегда могу позвонить Джэю. С тех пор как мы обменялись номерами, прошедшей ночью Джэй впервые этим воспользовался, значит, и мой повод еще настанет.

Обнимая себя этой мыслью, я «запорхала» по комнате, готовя необходимое к учебе, да безмерно радовалась жизни, по сравнению с которой смс так мало значила.

В середине дня во время большой паузы я плюнула на ожидание «подходящего повода» и набрала его номер. На затяжной вызов Джэй так и не ответил.

Спустя примерно пару часов я получила от него сообщение:

«Ануш, извини, Я нахожусь в одном из графств Кембриджа. С раннего утра принимаю участие в очень важной для меня встрече. Только по окончании смогу пользоваться телефоном в полном объеме. Но я тут подумал, в общем, не могла бы ты мне помочь? Судя по настроению Айи, она недолго пробудет у мамы. Я бы хотел подготовить ей подарок-украсить детскую спальню. Ты не представляешь, как она переживает и волнуется: первенец, а тут еще и такие чудовищные события. Если не сможешь помочь мне, в любом случае я тебе признателен. Спасибо. Джэй».

«Проглатывая» строчки, в конце я не обнаружила в себе однозначной реакции на сообщение. Точнее, я не знала, как на такое реагировать. Медленно я перечитала еще. Затем еще и еще. Прочитав четыре раза, я запомнила сообщение дословно и не более того – это никак не породило во мне однозначную реакцию.

Выдаваемый на семинаре материал для усвоения буквально отскакивал от последних, присланных эсэмэской, слов Джэя, засевших в голове. Я пыталась осмыслить серединную часть его, на мой взгляд, тривиального предложения. В какой-то мере оно мне даже показалось особо пошлым. Эту часть сообщения можно было трактовать по-разному. Возможно, он хочет встретиться со мной недвусмысленно наедине и не знает, как это сделать? А другие предложения могут выглядеть как непристойные и прямо станут указывать на это. А так – предлог вполне благовидный. И когда мы окажемся бок о бок, чем-то занимаясь, соприкасаясь друг с другом, всякое между нами может произойти. Мое воображение зацепилось за рассуждения, и я почувствовала легкое возбуждение. У меня слегка закружилась голова: наедине с мужчиной и не с кем-нибудь, а с любимым…

Когда мне представился наш первый поцелуй, у меня нашлась охлаждающая мысль. Я предположила, что Джэй таким образом, тоже недвусмысленно, во время встречи даст мне понять, кто для него более важен. И когда он начнет об этом говорить, я, должно быть, буду полностью готова вполне разобраться во всем.

С той минуты я задалась вопросом: способна ли я понимать Джэя? Как тут же во мне проснулась озлобленность к Айе, что очень быстро переросло в ненависть к ней. Столь кардинальное и однозначное отношение наяву я впервые испытала только что. До этого таковое со мной происходило, когда я пребывала вне тела: в древнем городе Чичен-Ица или в однотипных снах. Теперь же, в настоящий момент, наяву, мне не были чужды те ощущения ожесточенности, которыми я упивалась во сне. Сейчас мой приступ недовольства возбуждался тем, что из-за Айи я лишилась фантазий близости с Джэем. Пребывая в таком состоянии, я снова подумала, что если б не ее ожидание ребенка, Джэй давно бы стал моим!

Спешно я предприняла попытку взять себя в руки. Иначе, и я это чувствовала, моя озлобленность будет способна вылиться сейчас же наяву в непредсказуемую ярость и в равной степени, как это происходило со мной в недавних снах, где я вольна была делать то, что захочу. Незаметно для присутствующих я сделала глубокий вдох и проделала долгий выдох. Повторив так несколько раз, параллельно слушая и вникая в то, о чем говорили в аудитории, я более или менее пришла в нормальное состояние и со временем смогла избавиться от злобы.

Под конец семинара меня окутала усталость. Пережив озлобленное состояние, я отрешенно подумала: во время встречи возможно все, что угодно, мне не следовало столь рьяно предаваться фантазиям и настолько сильно будоражить в себе… Меня как осенило! А собственно, благодаря произошедшему я хотя бы смогла определенно понять – вот он момент, когда во мне говорило тело тьмы. Оно впервые проявило себя не во сне!

Семинар закончился, и я с нетерпением вытащила из рюкзака телефон. В ту же секунду сработала подсветка дисплея, указывая на только что принятое сообщение. Я быстро разблокировала телефон и нажала кнопку «читать».

«Извини, ты так и не ответила. Если надумала, мы можем ускорить момент нашей встречи. Подъезжай на поезде, с моих слов ты знаешь, где я живу, В течение часа освобожусь и через пятнадцать-двадцать минут мы встретимся у дома».

Не скрывая чувств, я широко улыбнулась. Тут же спохватилась и глянула на присутствующих. Мое настроение для них осталось без внимания.

На этот раз я нажала на «ответить» и коротко написала:

«Хорошо».

Через двадцать пять минут после того, как ушло сообщение, я сидела в поезде. Сознание радостно воспринимало последние слова Джэя: «Мы встретимся у дома». Я пребывала в каком-то озарении – у меня было весело на душе, я была молода, до беспамятства влюблена, а погода стояла самая хорошая, какая только может быть в распрекрасном весеннем месяце.

Со станции мне надо было идти по ближайшей улице вдоль железнодорожных путей до крайнего к полю дома. Что я и делала: улица петляла, пару раз, не замечая знака, я заходила в тупик и, возвращаясь к прежнему тротуару, с радостным настроением продолжала идти к дому Джэя.

Проходя мимо двориков, я всматривалась и провожала каждый участок, любуясь живописным колоритом, представленным всеми цветами. Все радовало глаз: от цветения лужаек до садов, усыпанных тюльпанами.

И совсем уж неожиданно для моего настроения поднялся ветер, и набежали тучи. Начало быстро темнеть. По мере того, как тучи заволакивали небо, до этого чистое и ясное, света становилось меньше.

Поначалу я подумала, что при всей прелести погоды в Англии не стоит забывать про элементарный зонтик. Дождь вполне может начаться неожиданно и пролить весь день. Хотя в это время года такое случается не так уж и часто. Мало того, я оделась легко, зная, что холодов в этот период практически не бывает. Тем более некоторые местные жители, к удивлению туристов, уже ходили в шортах, что скорее можно отнести к местному колориту, нежели к погоде, но их вид вселил в меня уверенность, и я поехала, надев летний брючный костюм черного цвета.

Набежавший ветер принес с собой нешуточный холод. Меня кинуло в дрожь и я прибавила шаг.

Теперь мне не думалось о превратностях английской погоды. Я вспомнила обсуждения сокурсников перед началом семинара. Первая полоса утренней газеты «The Times» отводилась зародившемуся в атлантическом океане урагану, отличное время которым – вторая половина лета и осень. Отныне же многое не походило на прежние годы, да и весь прошлый век вместе взятый. В статье отмечалось, что активность ураганов продиктована и глобальным потеплением, и повышением температуры океанов, и влажностью, и силой горизонтальных ветров, и атмосферной циркуляцией, и черт знает еще чем, только бы опустошать нашу землю.

Урагану присвоили имя – «Трепет». Он стремился к северным берегам Франции, должен был перекатиться всей мощью через Англию и готовился потревожить Данию.

По значительной части Великобритании разослали предупреждения о возможных ливнях к выходным с последующим наводнением как следствием атлантического шторма. Угроза нависла над графствами Саффолк, Бедфорд, Эссекс, Бэкингем и Кембридж. Даже северный Йоркшир оповестили о возможном наводнении и, в частности, прибрежную деревню Сендсенд. В целях принятия мер подняли и уровень дамбы на Темзе, чтобы этим снизить риск подтоплений западного пригорода Лондона. А жителей города Абердинш, около ста домов, эвакуировали из-за опасной угрозы оползней. Серьезное опасение до проливных дождей вызывала сила ветра – 80 миль в час.

Все говорили о том, что в точности такое жители Англии уже пережили, но нынешний сценарий будет более плачевным, а тогда происходила «репетиция» перед катастрофой, надвигающейся на Англию в сегодняшние дни. Я же во время обсуждений думала о своем и не столь внимательно отнеслась к серьезной информации.

Мне пришлось перейти на бег, этому способствовал поднявшийся ветер, который подгонял меня в спину.

Небо все больше затягивалось мрачными ухабистыми облаками, непрерывно менявшими форму. Под действием устрашающего вида облаков я ссутулилась. Происходившее воспринималось мной как верный признак беды, непосредственно связанный со мной.

Я выбежала к дому, за которым далее простиралось поле. Машины Джэя нигде не было. В одиночестве я стояла у невысоких ворот во дворик, еле удерживаясь на ногах из-за сильного ветра, и никак не могла сообразить, что же делать дальше. Лихорадочно я стала давить на кнопку домофона. На звонок никто не среагировал: как и прежде, в окнах не горел свет, впрочем, как и нигде ранее в домах.

Над полем начали быстро и низко скучиваться серо-черного цвета ухабистые облака причудливо-страшных форм. Раскрыв рот, я приковала взгляд к происходящему на небе. Ветер поднялся еще большей силы. Мне пришлось одной рукой удерживаться за столб от ворот, а другой придерживать волосы. Шум ветра заглушал всю округу. Мне казалось, вот-вот меня сорвет с места и понесет в сторону поля. В воцарившем кошмаре я понятия не имела, как поступить дальше.

На небе в бешеном вращении отделилась от туч серо-черная кучевая масса и, создавая вид изогнутого столба в виде смерча, устремилась к земле. Ударившись о землю, масса бесследно пропала, но на месте удара образовался огненный столб. Огонь приобретал большую вертикальную завихренность, и вскоре сформировался полноценный огненный вихрь. Это явление стало проходить повсеместно на поле. Подобный феномен я никогда раньше не видела. Каждые новые вихри огня достигали разных размеров, и весь этот сатанинский огонь с самым большим среди них в высоту 20-этажного дома пускался в пляс, то сближаясь Друг с другом, то отталкиваясь.

Начиная паниковать, я оторвалась от танцующего огня и посмотрела в сторону дома. В окне второго этажа зажгли свечу. Свет от пламени мягко проявил очертания беременной Айи. Со свечой в руке она отошла от окна и пропала за глухими стенами дома, уводя за собой свет. Оставив попытки придерживать волосы, трясясь от холода и страха, я снова накинулась на кнопку входного звонка: давила и лихорадочно меняла пальцы, пока не поняла, что, наверное, во всем городке нет электричества.

Звать Айю не представлялось возможным. Она плохо слышала, да и шум ветра невозможно было перекричать. Я схватилась за ручку, и ворота во дворик без труда открылись. Вмиг преодолев расстояние до входной двери и не встретив сопротивление следующего замка, мне удалось с ходу ворваться в дом, тут же закрыв за собой дверь. Я повернулась и прильнула к окошку входной двери. От вихревого огня на поле не осталось ни следа.

За дверью бушевал «Трепет», а внутри дома царила тихая домашняя обстановка. Приятно пахло ужином, а несуетливость происходящего разбавлялась размеренным голосом хозяйки, что пела какую-то колыбельную песню на втором этаже.

Спиной прислоняясь к двери, я сползла вниз, на край пухлого ковра в полутемном холле средних размеров.

Стараясь успокоиться, не нашла ничего другого, как ладонью погладить плотный, приятный на ощупь ковер. Он был явно ручной работы и, судя по всему, из Индии. Оставаясь недвижимой, я разглядывала холл. Помимо красивого ковра, справа висело большое зеркало, а слева от меня располагалась лестница вдоль стен. Она заканчивалась на втором этаже, а перила уходили вправо, огородив смотровую площадку.

То, что произошло за дверью, ярко наполняло мои воспоминания прошлого. Мне же предстояло подумать, как поступать в будущем, чтобы оно не окрасилось в не менее яркие впечатления. Мне следовало хотя бы попытаться внятно пояснить Айе мое неожиданное вечернее появление в предполагаемое ее отсутствие. По всей видимости, она приехала сегодня и неожиданно.

Айя продолжала тихо напевать колыбельную, чем-то занималась и не спускалась вниз. Звук захлопнутой входной двери она явно не услышала.

Я подумала об Айе. Она является типичной индианкой. Мне хватило одного вечера общения, чтобы понять это. Однажды я не удержалась и вместо учебной литературы взяла в библиотеке книгу с описанием женщин из Индии. Из всех нас на Земле им наиболее присуща естественность. Они настолько прочно замыкают кольцо своего духовного мира вокруг мужа, его бытия, его увлечений, что после свадьбы для них перестают существовать другие мужчины. Если они и одеваются красиво, то исключительно для мужа. Если они и надевают украшения, убирают волосы, красят пробор в волосах красной краской, сурьмят веки и холят кожу, то тоже только для мужа. А если они учатся петь и танцевать то это связано с тем, чтобы посвящать мужу.

Перед тем, как вспомнить следующее из прочитанного об индианках, я не на шутку обозлилась на нее. У них, если муж жив и здоров, если он предан семье, а там писалось, что в их семьях это как правило, исключения из которого очень редки, женщина счастлива и она ничего больше не желает.

С трудом контролируя себя, в появившемся потоке ненависти мысленно я процитировала их торжественную клятву, запомнившуюся тем, что она не отличалась от нашей, но в устах женщин из Индии клятва наполнялась смыслом: «Клянемся быть вместе и в горе, и в счастье – до того дня, когда смерть не разлучит нас…»

Я вскочила с места. Начала расхаживать по холлу, описывая рваные траектории, будучи исполнена ненавистью к Айе: и как к сопернице, и как к человеку, непосредственно помешавшему хотя бы сегодняшнему счастью. Я думала о том, зачем она приперлась этим вечером?

В своих снах я постоянно вынашивала план расправы с ней и ничего другого во сне не хотела, но Айя никак не попадалась, и мне приходилось квитаться с другими. С жесточайшей ненавистью мелькавшие мысли произносились в голове совершенно точно (в таком состоянии) не принадлежавшим мне голосом: он был другим, по тембру очень низким.

– Как все оказалось просто, – в холле послышался знакомый мне низкий негромкий голос, схожий с тем, что звучал во мне. – Тремя грехами мы взяли весь мир: кому богатство, кому блуд, кому пьянство, а кому и все это вместе. Либо же, что меня более забавляет, сочетание всего двух из трех вариантов. Отказываясь хотя бы от одного, каждый мнит из себя морально устойчивого.

Я огляделась по сторонам. Никого не было. С верхнего этажа по-прежнему доносился голос Айи. Для себя и, по всей видимости, для малыша она мелодично напевала какую-то индийскую песню.

– Ненависть же – это выражение преданности нам. Жесточайшая злоба – проявление уважения.

Голос повторялся: низкий, негромкий, весьма спокойный, но жесткий. Я снова покрутилась вокруг себя.

– Ты не ошиблась, и тебе не причудилось.

– Почему я не вижу тебя? – спросила я с воинственным настроем к невидимке.

– Всему свое время.

Пришедшая мне мысль побудила насторожиться и испугаться. В происходившем со мной события могли развиваться по любому сценарию: вплоть до самого невероятного. Я подумала, что голос может принадлежать и Джэю. Я не знала, как он разговаривает, когда серьезен и строг.

Мысль пронзила меня с новой силой, и я ужаснулась от догадки. Джэй вполне мог не справиться с чувствами и начал вымещать злобу таким кровавым способом, расправляясь с ненавистными ему беременными женщинами, а мой сон – не более чем подобие «сопереживания» к тому, кто полнится злобой и ненавистью. Тем более если это так и есть, то чудовищные преступления имеют ко мне непосредственное отношение. Само состояние Айи в ожидании ребенка не давало Джэю объективно сделать выбор между мной и женой.

Мы никогда до конца не знаем, что может вызвать в нас приступы ожесточения и куда они нас заведут! Тем более что убийства начались после его возвращением из Мексики. Там – полугодичное время для обдумывания. Затем, при встрече с Айей, – понимание того, что так и нет окончательного решения! И…

– Ты же не забыла? Чувство Сгущенной Вражды вышло наружу. Теперь оно питает все больше и больше людей. Благодаря тебе ее накопилось столь много, что вскоре сила тьмы даст о себе знать абсолютным большинством, подчиняя себе всех.

Это вполне мог быть Джэй. За долгое время пребывания в общине он мог не выдержать внутреннего напряжения или, общаясь с местным населением, мог возомнить из себя кого-либо. Теперь же он увязывал кровавые действия с моим рассказом о погребальной камере. Тогда к чему это понадобилось сейчас? Подстроив все – к чему он подводил? Убить меня и этим заглушить в себе Чувство Сгущенной Вражды?

А может… это звучит голос сатаны, такой спокойный, уверенный в себе и, затащив меня и Айю в одно и то же место, наедине, он хочет от меня одного – чтобы теперь наяву я совершила убийство своими руками?

Теряясь в догадках, я осмелилась процитировать и спросить:

– «Вскоре сила тьмы даст о себе знать» – не началось ли это только что?

– Пока нет.

С большей вероятностью точную дату мог знать сам сатана, и я не унималась:

– Почему нельзя произнести точно?

– С 30 апреля на 1 мая, когда отмечается главный шабаш ведьм, Вальпургиева ночь.

– Почему собирающиеся в эту ночь вокруг тебя, их повелителя, справляют шабаш под именем святой Вальпургии?

До этого получая сиюсекундный ответ, на сей раз, не последовало реакции: голос медлил. Неужели вопрос мог поставить в затруднительное положение? Конечно, если голос принадлежал ему. Мне же о Вальпургиевой ночи известно, как и многим: название произошло от совпадения с празднованием первого мая памяти святой Вальпургии, уимбурнской монахини из Англии, приехавшей в Германию в 748 году, чтобы основать монастырь, страшно знаменитой в то время.

– Существует принцип умения держать в тайне учения, – высокомерно наконец-то ответил голос и хмыкнул.

– Также умело подстроена безвыходная ситуация там, в погребальной камере?

– Разве тебя кто-то неволил? Насколько помню я, выбор оставался за тобой.

– Там далеко не все походило на реальность. Выглядело как мистика. Там многое…

Продолжать я не решилась, к тому же поняла, что бессмысленно, и в продолжение пожестикулировала руками.

– Хорошо. Понимаю. Там трудно сделать другой выбор. Тогда зачем ты продолжаешь уводить Джэя за собой? Ты же знаешь – это один из сильных грехов. Почему ты не остановилась в любви к нему? Даже узнав обо всем, что он женат, и они ждут ребёнка, тебе не хотелось остановиться. Равно, как и не последовало хотя бы попытки. Потому я могу сказать: любые твои проявления и в будущем не будут во имя Христа. И ты не отдашь за Него жизнь, как в прямом, так и в переносном смысле. Так что, как ничем не остановить процессы во Вселенной, так и ничем не обуздать твою однобокую в делах волю. Кроме…

– Кроме – что? – грубо перебила я, вопросом отрезав начатую фразу: мне не хотелось и далее слушать его нравоучения в подобном тоне.

– Кроме как прямо и открыто сказать об этом. Перестать оправдывать себя, пряча поступки под удобную одной тебе правду. Степень вины существует на Земле. Там же будут судить очевидным мерилом – либо ты с Ним, либо с другим… У тебя же сейчас есть шанс ни больше ни меньше, как встать во главе абсолютного большинства темных сил.

Пение Айи зазвучало по-другому. Она перешла в душ, и, перебивая голос Айи, со второго этажа донесся звук интенсивно льющейся воды, наполнявшей ванну.

Голос же в холле не унимался. Он аргументировал. Мне предлагалось до Планетарного Галактического Восхождения окончательно создать Высочайшее Обличие Демонстрирования злого духа в себе, а, открыто воплотив естественный образ в жизнь, возглавить абсолютную армию тьмы. Своим решением я порождаю то редкостное, чего силы тьмы никогда не имели, – выход из глубин Земли во Вселенную.

Процесс Планетарного Восхождения Земли для людей исключительно в теле тьмы уже являлся обеспеченным. Необходимую «критическую массу» в скором будущем полностью наберет Чувство Сгущенной Вражды. Численность абсолютного большинства людей в теле тьмы и так будет достигнута. Теперь же сатане нужен выход во Вселенную, что приведет, в свою очередь, к созданию палитры бесчисленных оттенков для армии тьмы, за которыми откроются непредсказуемые возможности. Перед силами тьмы предстанет неизвестный ранее путь в иную октаву измерений. Впервые удивительное галактическое представление пополнится армией тьмы вселенского масштаба. И тогда в мгновение Земля из ничем не примечательной небольшой планеты, спрятанной на краю Галактики в рукаве Млечного Пути, превратится во Вселенскую Гиперзвезду!

Голос оборвался, вероятно, смакуя перспективу.

Я не раздумывала (прозвучавшие слова возымели во мне обратный эффект), отрезвев от ненависти, я сказала:

– Может, начатые процессы и не остановить мне, но «переход» в теле тьмы я буду искоренять до конца своих дней.

Раздался гомерический смех. Я была уверена, что от такого неудержимого громового смеха выбежит Айя. Наверху же, кроме не менее громкого журчания воды и размеренного пения, ничего не происходило.

– Ну, все, хватит! – жестко отсек голос, на этот раз раздавшийся где-то рядом.

Я покрутилась на месте. Сделала попытку углядеть хоть что-нибудь необычное в темном холле. Оставив поиски, я остановилась напротив большого, в мой рост, зеркала. Помимо моего отражения, за спиной по левую сторону из темного дальнего угла холла в зеркале проявился силуэт в человеческий рост. Он шагнул ближе к тускловатому вечернему свету, проникавшему через окно. Я обомлела. Теперь он объявился, стоя позади меня. Я совершенно точно узнала голос, который слышала в погребальной камере. Только там из-за уникального звукового эффекта он воспринимался по-другому.

– Дивлена?

Страхом загнанная в тупик, не шевелясь, я зачем-то пожала плечами.

– Давно наблюдаю за тобой, – деловито сказал он. – Я стал уже профи в этом деле.

Его отражение в зеркале отобразило зловещую ухмылку.

– Ло, – осторожничала я, – это ты совершал преступления?

– Что?! Преступления?! Я их спас от таких, как ты. Впрочем, как и спас вновь образованную пару. У их мужей та же ситуация, что и у тебя с Джэем.

– Как ты мог превратиться в чудовище? – тихо спросила я; у меня защемило сердце.

Зеркало угодливо отображало все: мои глаза наполнились слезами, капельками они побежали по щекам.

– А ты? Ты же сама зашла далеко. Признаюсь, не ожидал! И в Мексике, и в колледже я непрерывно присматриваю за тобой. Вообще-то я безобидно ждал подходящего момента. Хотел сделать еще одну попытку подойти к тебе. А вместо этого, не видя твоей беременности, я взял решение вопроса в свои руки.

Боясь его, я шепнула:

– Мне сделали аборт.

– Не ври! – резко выкрикнул Ллойд; теперь он завелся и заговорил громко. – В отличие от тебя мне известен каждый твой шаг. Ты уже раз обманула меня. Все, хватит! И не смей меня обвинять! Лучше присмотрись к себе, а то моему терпению придет конец… Когда я увидел вас троих в окне паба, я пришел в неописуемое бешенство… После библиотеки я видел ваши обнимушки на берегу Кэм! – он понизил голос до еле слышного. – Как ты могла сидеть рядом с его женой?

– Тебе совсем неизвестны обстоятельства, – робко попыталась я оправдаться.

– Они и не нужны! – категорично оборвал меня Ллойд. – Я чудовище. А ты?! Чем ты отличаешься от меня? Я даже могу сказать, что я лучше тебя. Я признаю все, что я делаю, и честно отдаю отчет, зачем я это делаю. Пусть, может, и заблуждаюсь, но честно! А ты? Постоянно ищешь оправдания своим действиям по отношению к Джэю, к Айе. Что юлить-то? Признай все, как есть! У него жена беременна, а ты ведешь-то себя как? Что, я не прав?!

– Ты прав, прав, – подтвердила я дрожавшим от волнения голосом; в сдерживаемых попытках не разрыдаться я давилась подступившим к горлу комом и слезами.

– Не говори так, лишь бы просто соглашаться! Твое лицемерие сподвигло меня на дальнейший шаг. Тем более «он» помогал мне в этом.

– Ты о чем?

С последовавшей паузой какие только предположения не пронеслись в голове.

– О манускрипте.

– Так, а… А как это? А зачем тогда…

– Что? Надо было убеждать тебя в обратном и принять героическую смерть? Мне, знаешь ли, предпочтительней быть в лидерах и навечно разделить с тобой главенство над силами тьмы. Да и представь только: после нашей мучительной смерти в погребальной камере Господь находит в наших многочисленных поступках неуважение к Себе и нас с тобой спроваживает к нему вниз. То-то он отыграется на нас. Признайся, что грешила и до погребальной камеры. В мыслях, но грешила!

Я промолчала. Глаза привыкли к отражению в зеркале полумрачного холла, и я смогла внимательней посмотреть на Ллойда.

– Да, да! Не смотри на меня так!

– О, Господи, Ло.

– Не смей, поминать всуе имя Господа. Вспомнила она!

– Ллойд, там, когда читал манускрипт, ты говорил сам и сказанное – правда? Или…

– А ты как считаешь?

Он не нуждался в ответе и сразу же продолжил:

– Я вижу, ты не умеешь прислушиваться. Надо было спросить: о ком? Ты же спросила, о чем, когда я сказал, что «он» помогал мне… Иначе бы Джэй не обронил свой телефон вчера вечером, когда садился в машину и, ничего не заметив, он уехал в одно из графств Кембриджа.

– Так он…

– Джэй уехал вчера вечером. Там переночевал. Участники дискуссии собирались накануне, чтобы сегодня с утра приступить к дебатам. Вот-вот он должен вернуться, и ему неизвестно, что Айя дома. Так что, если он покажется на дороге, нам надо будет поспешить. Я присматриваю через окно. Не беспокойся.

– Ты просто скотина, Ло, – сказала я том, о чем подумала, но, как и прежде, робея перед ним.

– Ух ты! Ты еще не знаешь, кем я задумал украсить детскую – мертвой Айей.

Я резко повернулась и шагнула в его сторону. Ло наставил на меня пистолет. Я замерла на месте.

– Не увлекайся очередной глупостью. Ты не сможешь меня остановить, я в «его» власти. И поэтому я доведу задуманное до конца. Я хочу, чтобы Джэй нашел ее в детской спальне и, может быть, с ребеночком, если она вдруг не выдержит переживаний и родит.

Он заржал как обезумевший дикарь.

– Я смотрю, тебе грустно? Ты плачешь? Что так?! Совсем не сложно вполне открыто взять и довериться «ему». Возьми пример с меня. Мы и так уже давно в «его» власти. Но примитивно научились не замечать этого, для удобства. Даже про Айю я узнал весьма пикантную подробность. Тебе неизвестно, при каких обстоятельствах она потеряла слух? Вот! Просто не надо встречаться с другим, когда у тебя парень восточных кровей. И Джэю она вместе с вдовой-мамочкой представила все благовидно, и это теперь даже вызывает к ней жалость со стороны всех.

Перед тем как продолжить говорить, Ллойд почему-то изрядно занервничал:

– Все врут! Я вот решил так жить, как мой отец. То, что для моего отца норма, вечно прикрытая благоверными помыслами, для меня правильней – обман! Еще в детстве он что-то там пытался объяснить мне, когда я случайно застукал его в спальне с весьма молоденькой прислугой. А ночью он вполне обыденно лег с мамой в туже постель, спать! В то время как мама находилась на седьмом месяце беременности моей сестрой. И я думаю, он там высыпался. Потому что привык. Вот только зря он объяснял мне тогда! Я и сам все видел. Как и обычно, прячась в случае нежданного появления строгого, видите ли, отца, я вынужденно простоял за шторой от начала и до конца воздыхательного акта. Сладострастное траханье приходилось на тот момент, когда мама отлучилась к гинекологу на очередной плановый осмотр! И дальнейшее мое детство я вынужден был слушать от мамы, что нашего папу уважают в мире, потому что он всегда справедлив! Представляешь, она его ставила мне в пример! Бедная, наивная мама.

Невероятно, но его глаза заблестели от слез. Мне искренне стало жаль его:

– О, Ллойд.

– Не надо меня жалеть! – он грубо смахнул рукавом слезу. – Я сам разберусь в себе. В отличие от вас всех я честно признался сам себе. Я давно понимаю, что вынужден жить, как тот же самый мой отец, банальным лицемером. Поэтому при первом же удобном случае я сразу открыто доверился «ему», и «он» принялся мне помогать. Он снова помог мне, когда жена вчера вечером названивала Джэю. Во время какой-то из ее попыток я нажал на кнопку. Она говорила: «Если ты меня слышишь, то я приеду завтра вечером». Посетовав на связь, она отключилась. Быстро сообразив, что это знак для меня, я отправил тебе первую CMC. И я видел, с каким видом на следующий день ты начинала звонить Джэю, и с каким сожалением тебе пришлось выключить телефон. В то время как телефонная трубка дрожала в моем кармане.

В дальнейшем Ллойд поделился со мной планами. По его задумке, я должна зайти в ванну, коль скоро Айя там, и выстрелить в нее. Этим я открыто признаю, какое тело во мне доминирует. По замыслу Ллойда, подозрения падут на Джэя, который должен приехать с минуты на минуту.

А мое с Джэем общение должно будет обстоять для полиции так: в Мексике я подружилась с Джэем, затем познакомилась с его очаровательной милой женой и теперь просто общаюсь с ними, умиляясь, насколько они любят друг друга и с трепетом ждут ребенка. Как Джэй и обещал, посредством CMC мы встретились у дома. Уже внутри я поняла, что на этот раз Джэй пригласил меня для другого. Оказывается, он давно в меня влюблен и, стараясь скрыть от всех, злится, что у сложившейся ситуации нет решения. И всему виной – незапланированная беременность Айи. Когда между мной и Джэем разгорелся нешуточный скандал, мы услышали, как в ванной комнате с Айей начинается истерика. Встав перед фактом, что жена, оказывается, не у мамы, а вернулась домой и все слышала, Джэй, доведенный до отчаянья, убивает ее. Мне оставалось именно так рассказать полиции.

Ллойд же станет главным свидетелем. По заранее обговоренной моей просьбе к нему немного позже он подъедет забрать меня из-за позднего вечера. Но, услышав выстрел, Ллойд не станет дожидаться в машине. Вовремя придя мне на помощь, он обезвредит Джэя: воспользовавшись его же пистолетом, обороняясь, он выстрелит в него!

– Соглашайся. И с этого вечера прекратится серия убийств, я обещаю. Потому что обнаруженный у Джэя пистолет будет тем самым, из которого застрелили предыдущих жертв. Все будет выглядеть так, как если бы его голова лишилась гармонии.

Я вспомнила суждения Энлигтенета о гармоничном развитии и улыбнулась.

– Я знал, что тебе понравится, – обрадовался Ллойд. – И конечно! Алиби стопроцентное: кто его знал, станут судачить, как он смотрел на тебя, а ты, молодая да глупенькая, ничего не понимала. Мы же снова будем вместе, как тогда – в погребальной камере. Нам уже никто не станет мешать. А впереди, ты не представляешь, какие у нас с тобой откроются возможности. Последнее время я это вижу во сне, как наяву. Ануш, – его глаза загорелись от счастья, – манускрипт и амулет у меня! Манускрипт я весь изучил, амулет же проверил на деле и он – помогает. Когда в погребальной камере ты с моей помощью преодолела путь по копью, а затем старательно прочно закреплялась в зиявшей дыре тоннеля «невест сатаны», я все сложил в рюкзак и взял с собой. Согласись, пережитое в пирамиде доказывает, что мы идеальная пара!

Его вид заблагоухал. Он взял меня за локоть, и мы направились к лестнице.

Зомбированная, я поднималась наверх первой. Как и в тоннеле «невест сатаны», Ллойд подстраховывал меня сзади, только теперь каждый из нас до конца осознавал происходящее, и в отличие от меня Ллойд держал в руке пистолет.

Дверь в ванну была открыта. Айя лежала головой к нам. Она продолжала напевать, мирно пребывая под шапкой белоснежной пузырчатой пены, не обращая внимания на разбушевавшийся за окном ураган «Трепет».

Я услышала, как внизу врывается ветер, захлопнулась входная дверь и ветер стих. Я обернулась. Ллойд стоял в шаге от меня, у перил, и смотрел вниз.

– Жаль, ты не успела, – разочарованно сказал Ллойд. Хватаясь за мое плечо, он резко отодвинул меня в сторону и нацелил пистолет…

– Айя! – закричала я, что есть сил, и кинулась к Ллойду. Прозвучал оглушительный выстрел. До этого с силой налетая на Ллойда, я снесла его с места, и мы, теряя равновесие, перевалились через перила, срываясь книзу. В этот миг я почувствовала в груди нестерпимую боль, расползавшуюся по телу.

* * *

«Ануш, Ануш, Ануш».

Не ориентируясь в непонятном для меня пространстве, я только и могла, что слышать, как кто-то надрывно, но за несколько миль от меня, повторяет мое имя. Нет, скорее это походило на то, как если бы меня звали к себе. От такой монотонной, еле слышной надоедливости я чувствовала, мне надо будет вернуться. Я не знала, куда именно надо возвращаться, но совершенно точно понимала, что если захочу, то обязательно смогу вернуться. Оставалось только изъявить желание. Мне же этого сильно не хотелось, и все-таки я сжалилась над зовущим меня.

Во рту что-то непривычно плотное и вязкое мешало мне пошевелить языком, не давая возможности заговорить. Я разжала губы.

– Ануш, – услышала я над собой, и это заставило меня поднять отяжелевшие веки. Я увидела склонившегося надо мной Джэя. Он не сводил с меня глаз и плакал. Плакал и пытался изобразить для меня улыбку. Вместо этого плотно сжатые губы сильно дрожали. Джэй держал меня точно также, как тогда в Чичен-Ице, где я потеряла сознание. Только теперь он легонько покачивал меня, прижимая одной рукой к себе, а другой рукой ладонью он придавливал что-то мягкое к середине моей груди, стараясь удерживать как можно плотней. Я хотела прижаться к нему, но не смогла и поморщилась от боли.

– Тихо, тихо, тихо, – прошептал Джэй. – Не надо шевелиться.

Все мое тело казалось чужим.

– Что со мной? – выговорила я.

– Потерпи. Я уже позвонил, и они вот-вот должны подъехать, – он смотрел на меня, и с каждым его словом в глазах появлялось еще больше слез. – Я прошу тебя. Я не знаю, что мне надо еще сделать, но, пожалуйста, Ануш, не умирай. Я не хочу только вспоминать о тебе. Мне надо тебя слышать, видеть твои глаза, смотреть, как ты улыбаешься. Я не представляю себе, как это, если нельзя прикоснуться к тебе.

– Ты можешь меня поцеловать? Я никогда этого не делала.

Он наклонился ко мне, и его губы плотно прижались к моим губам. Я хотела ими пошевелить, но у меня ничего не вышло.

– У тебя капельки крови на губах, – сказала я, когда он поднял голову.

Он плотнее сжал губы, чтобы не было возможности видеть кровь.

– Я так и не узнала, что значит быть с любимым наедине, но я рада, что ты сохранил себя в глазах Айи, что у нас ничего не произошло, кроме этого поцелуя… Я никогда не хотела чем-то расстроить тебя. Если что и способно было сильно огорчить меня, так это видеть, как тебе больно… Помнишь, тогда, в Чичен-Ице, мы стояли у священного колодца, и ты мне сказал: в принципе все это… предназначалось, прежде всего, для церемоний жертвоприношения… И еще ты говорил мне, что народы Мезоамерики верили, жизнь и Солнце существуют благодаря жертве, – мне было тяжело говорить и я помедлила, чтобы набраться сил. – В Айе живет частичка тебя. Наверное, и наше с тобой знакомство, в принципе, предназначалось, прежде всего, для жер… – он не дал мне договорить, поцеловав меня в губы; когда он снова поднял голову, я почувствовала на губах его соленые слезы. – Я собиралась стать ученым, потратить всю жизнь на то, чтобы познать истину. Ведь у каждого человека есть потребность понять смысл жизни, познать внутренние состояния. Это от рождения. Но с тобой я поняла самое главное – надо задавать честные вопросы себе, и тогда честные ответы неизбежно приведут к нашему Творцу.

Последний раз я оглядела лицо Джэя; и перед тем, как закрыть глаза, сказала на прощание:

– Я люблю тебя… Мое в тебе счастье тоже не было бесплодно.

* * *

Ко мне снова спустился Ангел-Хранитель. Мы стояли в пространстве густого насыщенного молочного цвета.

– Я пришел, чтобы тебя направить к Нему на Суд. Ты готова?

– Если б не мои слова, заставившие Ллойда совершать тот ужас, было бы спокойней.

– Помнишь: «На то они и другие, чтобы нам быть разными». Каждый сам за себя в ответе и каждый сам решает, где лежит нормальный плод желаний. А за всю жизнь мы многое слышим. И не стоит тебе сильно беспокоиться. Ты смогла победить. Перед тем как тебя взять за руку и полететь к Творцу, я хочу, чтобы ты это знала: иди и ничего не бойся, ибо нет ничего дороже, как отдать свою жизнь за другого.

Эпилог (стр. 233)

Новорожденный/ангел-хранитель

– Айя, давай! Еще немножко. Поднатужься, – говорила медсестра, принимая роды.

В радостном ожидании Джэй стоял рядом и двумя руками держал Айю за руку. Точнее, Айя намертво вцепилась в его руки, чувствуя надежную единственную защиту в его лице, несмотря на специализированную оснащенную техникой родильную палату.

Персонал, принимавший роды, готовился к появлению на свет малышки.

Я же сидела на подоконнике. Обхватив руками ноги и подбородком уткнувшись в колени, я с любовью поджидала малышку. Скоро она познакомится со мной – своим Ангелом-Хранителем. А пока что, до знакомства, я присматривала за ней, готовая помочь в любую секунду. Она же делала первые самостоятельные в ее жизни усилия и преодолевала первые возникшие трудности на своем пути. Все шло замечательно, своим чередом! Мне оставалось только радоваться за нее и ожидать ее появления.

Через пару минут, когда ее Планета будет проходить над Землей, малышка появится на свет, чтобы им на мгновение встретиться. После чего я пойду с ней по жизни, руководствуясь жизнеспособностью ее Планеты.

Мне же оставалась пара минут, когда я могла помнить свою прошлую на Земле жизнь. С появлением малышки из моей памяти сотрутся земные воспоминания. У меня начнется новый отчет времени – с Чистого Листа Ангела-Хранителя. Пока я еще не знала, сколько лет жизни отведено на Земле для моей малышки. Но когда ее Планета будет проходить над Землей, это станет первой информацией для моего Чистого Листа.

Я уже начала привыкать к длинным белоснежным дивным волосам и сроднилась с аурой Ангела-Хранителя, что можно было принять за одеяние цвета молнии до пят из очень тонкого виссона, подпоясанного золотым поясом.

Я стала Ангелом-Хранителем, потому как последний в моей жизни шаг привел меня в высшее невинное блаженство. Мне суждено было познать цену единственного поступка, ставшего ничем иным, как Светлым проявлением при жизни.

Что же касается Чувства Сгущенной Вражды, то я предотвратила его разрастание. После выстрела Ллойда от урагана «Трепет» не осталось никакой былой ярости, и абсолютное властвование сил тьмы потерпело крах. Опять-таки это стало возможным благодаря моему последнему шагу при жизни. Правда, не знаю, припасен ли какой-нибудь вариант на этот случай. Знаю только, что тяжело будет поучаствовать в этом Ллойду: ему грозит пожизненный срок. Я и не сомневалась, что «он» так же с легкостью предает, как и заманивает к себе.

Что касается Джэя, то когда-то я полюбила его искренне, до самоотвержения. И зная, что он не способен пережить смерть своего ребенка, я сделала этот шаг, ставший последним в моей жизни… Джэй полюбил меня сильной тайной страстью, но потеря меня не может быть сравнима с потерей родного малого комочка, зачатого в любви.

* * *

P.S. Айя родила девочку. Здоровенькую, пухленькую, с волнистыми волосюшками, прямым, еле вздернутым носиком и красивыми большими карими глазками. Айя попросила Джэя назвать ее Ануш в честь их спасительницы.

Блажен человек, который переносит искушение, потому что, быв испытан, он получит венец жизни, который обещал Господь любящим Его.

(Иак.1:12)

Content

Виталий Вир
Ануш для искушения

Интервью с Виталием Виром

От автора, или несколько слов читателям

От издателя

Пролог 2010

Глава первая (стр. 8) Первый день новопреставленной

Глава вторая (стр. 13) Ануш. «Дыхание утра»

Глава третья (стр. 21) Предшествие

Глава четвертая (стр. 34) Западня

Глава пятая (стр. 55) Пленение

Глава шестая (стр. 89) Майя настоящего/прошлого

Глава седьмая (стр. 144) Одной из… против…

Эпилог (стр. 233) Новорожденный/ангел-хранитель