Владимир Колычев

Дважды коронован

Глава 1

Смычок драл струны, вытягивая звук не только из скрипки, но и из самой души.

Там сидела Мурка

в кожаной тужурке,

А из-под полы торчал наган.

Патлатый лабух краснел от натуги, пытаясь выдержать высокую ноту. Не самый сильный у него голос, но парень старался. Еще бы, такая песня! Зато худосочный очкарик виртуозно наяривал смычком, вытягивая из скрипки нерв и вышибая слезу. И так ловко у него это получалось, что ни гитары не слышно, ни даже ударных.

Мурка, ты мой Муреночек,

Мурка, ты мой котеночек...

Сильно, душевно, пронзительно.

Мощная песня, не вопрос. Только не фонтан какой-то в тексте. «Раз пошли на дело, выпить захотелось, мы зашли в шикарный ресторан». Какой кабак, если дело еще не сделано? Сначала дело, потом все остальное...

Вот у Юры Фурмана все по уму. Он сначала восемь лет отмотал, от звонка до звонка, как и положено правильному пацану. А когда откинулся, на свои кровные заказал поляну в том самом шикарном ресторане. Халдей суетится, лабухи слух греют, девчонка за соседним столиком глаз радует. Все путем, короче. Водка рекой, душа поет, жизнь удалась...

А девчонка, что за соседним столиком, хороша. Длинные темно-русые волосы, лицо – из лучших фондов природы, кожаная жакетка, короткое черное платье с люрексом. Не похоже, что у нее наган под пиджачком, но под платьем точно – драгоценный клад для оголодавшего мужчины.

Шесть лет у Фурмана не было женщины... Ну, это версия для корешей. А если по чесноку, с бабой он вообще никогда не был. Заочно-ручное общение не в счет.

В шестнадцать лет он сел. За убийство. Темным вечером мужика в парке зарезал, по классическому сценарию – гоп-стоп, мы подошли из-за угла. Терпила сам виноват был. Юра с ним по-человечески, нож к горлу – кошелек или жизнь? Ну, тот дернулся, а острый нож в шею по самую рукоять вошел. Кровищи было, жуть... Два года на малолетке отмотал, шесть – на взросляке. А ведь цель была так близка! Деньги хотел взять, чтобы Таньке цветы купить, ну, и бутылку портвейна. У нее предки куда-то уехали на пару дней, она Юру к себе домой на огонек пригласила, но брыкучий мужик все испортил. Нет чтобы спокойно лопатник отдать, так он вдруг народным дружинником себя возомнил. Хорошо, что терпила пьяный был, а то могли бы все пятнадцать лет за него впаять. Хотя и восемь – такой же большой минус по жизни, как серпом по яйцам.

Но ничего, сейчас ему двадцать четыре, вся жизнь впереди, надейся и жди. И Таньки у него будут, и Маньки, и прочие прелести жизни. Главное, нос по ветру держать.

– Ну, ты мужик, Фурман. Давай за тебя!

Юра недовольно глянул на Косого. Этот уже в дупель уелся – и без того косые глаза вообще, казалось, местами поменялись, и язык еле ворочается. Как бы на руках домой тащить не пришлось. Впрочем, не для того Фурман восемь лет мотал, чтобы со всякой пьянью нянчиться. Сам доползет. Отоспится под столом и доползет.

– Я тебе не мужик, понял! Я блатной, понял? В авторитете!

Фурман хорошо помнил, как его гоняли на «малолетке». Одна только прописка чего стоила! Со второго яруса вниз головой сигать пришлось, с завязанными глазами. Его на одеяло хотели поймать, а рука у кого-то дрогнула, и он со всей силой об пол. Две недели потом в больничке с гипсом на шее провалялся. Затем сам над новичками издевался, понятиям учил. Но в авторитеты тогда не выбился. Да и на взрослой зоне, честно говоря, выше бойца подняться не смог. В свите у смотрящего по бараку ошивался, с неугодными разбирался, с беспредельщиками на разборках дрался, с кавказцами на ножах сходился. Ну так молодой он еще, чтобы реально в авторитете быть; ему бы еще три-четыре года, он бы и сам отрядным смотрящим стал...

– Ну, извини, если обидел, – в тяжелом пьяном раздумье медленно почесал у себя за ухом Косой.

– Меня нельзя обидеть, понял! Меня можно только оскорбить... А-а!

Не в том состоянии был сейчас Косой, чтобы вникать в толкования. Совсем никакой. И Горемыка тоже лыка не вязал. Смотрел на Фурмана, как верблюд в зеркало, – глаза таращил, но ничего не соображал.

И Косой, и Горемыка – чужаки в этом кабаке. Музыка их не волнует, бабы не греют, им бы нажраться в лежку, вот и все счастье. Грузчиками они работают на железнодорожной станции; утром опохмеляются, вечером бухают, а в перерывах пашут и спят. В этом вся их жизнь, к другому они даже не стремятся. Фурман восемь лет за колючкой провел, и то выглядит сейчас лучше, чем они. Зеленые джинсы, кожаная куртка – неважно, что из кусочков сшитая, затертая; главное, смотрится он в ней круто. А Косой и Горемыка выглядят как оборванцы, если б не Фурман, официант и обслуживать их не стал бы. Правда, при всей своей зачуханности Косой и Горемыка смотрятся внушительно. Рослые, мощные, а сила в руках такая, что батарею парового отопления как гармошку порвут. Да и рожи те еще, без содрогания на них не взглянешь. Что у одного грубые и тяжелые черты лица, что у другого. Хотя у Косого физиономия вытянута в длину, а у Горемыки – в ширину, у одного губы толстые и слюнявые, а у другого их вообще не видно. Зато у Горемыки брови такие косматые, что сам Брежнев позавидовал бы.

Фурман тоже не утонченной внешности, черты лица у него такие же грубые, наспех тесанные, нос крепкий, скулы мощные, подбородок тяжелый. Может, и не красавец, но, глядя на себя в зеркало, он думал о том, что должен нравиться женщинам. Суровое у него лицо, как у сильного, волевого мужчины. Бабы таких любят... Только почему-то темно-русая красотка даже не замечала его.

Главное, платье не оправляет, хотя ноги обнажены чуть ли не до задницы. Знает, что вид у нее жуть какой соблазнительный, и хоть бы хны. Провоцирует Фурмана, но в его сторону не смотрит. А ведь нарочно заводит его, заманивает...

Он бы подошел к ней, пригласил на медленный танец, но нельзя. Красотка не одна, подруга с ней, симпатичная брюнетка, и два парня в компании. Крепкие на вид ребята, серьезные и одеты стильно – модные кожаные пиджаки, водолазки с коротким воротом. Говорят много, жестикулируют, пальцы веером разбрасывают. Типа, крутые, основные... Видно, что девчонкам они нравятся.

Ну да, у пацанов на столе вино импортное для дам, сами дорогой «Абсолют» хлещут, красная икра в вазочке, горячие блюда – все как в лучших домах. А у Фурмана на столе только водка, самая дешевая, да остатки салата. Чем он такой может быть интересен красивым девочкам?

А надо быть интересным. Нужно, чтобы девчонки сами вешались ему на шею. Деньги для этого нужны, шмотки фирменные, крутая иномарка...

Он хоть и на зоне был, но знает, как люди на воле живут. Пацан из Москвы с ним сидел, Костя Смык; он рассказывал, какая в столице шикарная жизнь, как народ при деньгах с жиру бесится. Чем занимаются, как одеваются, на чем ездят, как телок снимают – все рассказывал. И так красочно описывал, что Фурман как наяву в Москве побывал.

Смык в столице занимался рэкетом. Бригада у них своя, конкретная; схема простая: находят жертву с хорошими деньгами, наезжают со страшной силой и прессуют, пока до нитки не оберут. «Крышами», говорит, тяжело заниматься, бойцов надо много, разборки постоянно, стрельба с трупами – в общем, сплошная морока. А дикий рэкет – самое то для крутых пацанов. Правда, бригаду всю постреляли. Измайловская братва навалилась, загнала ее в угол – и всех в расход. Смык чудом уцелел. Менты его повязали, так для него это в радость. Три года за незаконный ствол – мелочь по сравнению с расстрелом. С умом надо работать, не попадаться, тогда и жизнь кучерявая будет, и конец света не случится.

А голова у Юры на плечах есть. И за кулаком он в карман, если вдруг что, не полезет. Да и ножом запросто пырнуть может. Из волыны стрелять научится, если надо. Косого в бригаду можно взять, Горемыку; ну, еще люди будут, если хорошо поискать...

В Москве конкретно развернуться можно. Главное в лихом деле – информация, но для этого проститутки есть. Ставку нужно на элитных путан делать, они с богатыми бизнесменами спят, поэтому хорошую наводку могут дать.

А может, эти двое в кожаных пиджаках – тоже рэкетиры? Только не московского, а местного разлива. Тартарынь – пускай и не самый большой город в России, но и не самый маленький. И свои богачи здесь есть, и свои робин гуды с большой дороги. Может, эти парни проституток сейчас разрабатывают. Вино, икра, хорошее настроение, слово за слово – информация о терпилах...

Но и Юра Фурман такой же крутой, как и они. Бригада у него, деньги, тачки, стволы. Много денег... И бригада – супер. Если вдруг что не так, всех на британский флаг...

Он резко поднялся с места, и ноги сами повели его к соседнему столику, где сидела красивая соблазнительница. Все происходило само по себе, и в какой-то момент Фурман будто увидел себя со стороны. Вот он подходит к девочке, рукой касается ее головы, пальцы его скользят вниз по шее, останавливаются на плече... Девушка недоуменно и в оцепенении смотрит на него, но молчит и даже не пытается скинуть его руку со своего плеча. А парень ее поднимается, расправляет плечи, крутит шеей, чтобы размять ее. Шея мощная, борцовская, и в плечах не слабый задел.

– Ты чо, уху ел, клоун? – Парень не злится, скорее радуется возможности подраться.

Сознание наконец соединяется с телом, и Юра снова находит себя в пространстве. Нет у него крутой бригады, и деньги он придумал, и тачки, и стволы. Это фантазия спьяну разыгралась, вот и понесло его к быкам на рога.

Руку Фурман с женского плеча убрал, но извиняться не спешил. Может, и занесло его на повороте, но расшаркиваться перед этим крутышом он не собирается. Есть у него своя гордость...

– Ты кого клоуном назвал, морда?

Он сунул руку в задний карман брюк, вытащил оттуда «лисичку», нажал на кнопку, и лезвие звонко щелкнуло, выскочив из своего гнезда. Этот щелчок разорвал время на две половины – «до» и «после». Зал ресторана вдруг погрузился в тишину, в которой утонул девичий вскрик. Музыканты перестали игры, и стало тихо до звона в ушах.

Крутыш что-то сказал ему, насмехаясь, но Фурман ничего не слышал. Оказывается, звук отключился внутри его самого, уши наглухо заложило.

А в руках у парня вдруг появился пистолет. Юра не слышал, как лязгнула затворная рама, но видел, как она передернулась, досылая в ствол патрон. Черное жерло ствола уставилось на него, палец шевельнулся на спусковом крючке.

Юра не хотел расставаться с оружием, но все вышло само по себе – пальцы вдруг предательски разжались, и нож упал на пол. Правда, рука от этого легче не стала, скорее наоборот. И ноги вдруг потяжелели.

А крутыш уже обогнул стол, сблизился с ним, резко повел плечом. Фурман видел, как рука с пистолетом надвигается на него, но защититься не успел. Пока поднимал руку, тяжелая рукоять врезалась ему в лоб, и он отключился...

* * *

Голова гудела, как трансформатор под напряжением; казалось, если вдруг открыть глаза, она лопнет, развалится на части. Но звук льющейся жидкости все-таки заставил Фурмана разжать веки. Во рту было сухо, очень хотелось пить...

Оказалось, это не вода наливалась в стакан, а булькала водка, которую от души, не жалея, лил Горемыка из граненников. Одним разом всю бутылку по трем стаканам раскидал. Фурман лежал на грязном продавленном диване и видел, как у него ходит кадык под горлом. В предвкушении удовольствия находился не только Горемыка, но и Косой. И еще какая-то худенькая крашеная блондинка, немолодая баба, далеко за тридцать, видно, что потасканная и затертая до дыр. Лицо испитое, но все-таки что-то в нем осталось от былой красоты. Футболка на ней грязная, куртка с чужого плеча, джинсовая юбка с латками, ажурные чулки с огромной дырой на ляжке. А ножки длинные, хотя и кривоватые, но все-таки очень даже занятные.

Женщина, водка, диван... Комната это. Грязная, захламленная, убогая, но все-таки не тюремная камера. А ведь сквозь забытье в голове у Фурмана проскакивала мысль, что его закрыли в ментовском изоляторе. Все-таки он нож доставал, а это холодное оружие. К тому же не паспорт у него в кармане, а справка об освобождении...

Нет, он в каком-то доме; сквозь грязное, до ужаса запыленное окно пробивается тусклый свет, но тюремной решеткой здесь и не пахнет.

Да, кажется, Горемыка говорил, что у него где-то на отшибе дом свой, от бабки остался. Он еще Фурмана уговаривал водки побольше взять, закуски и к нему поехать, чтобы на кабак не тратиться. Блин, надо было так и сделать, чтобы не мучиться сегодня воспоминаниями о вчерашнем бездарно прожитом дне. И перед красоткой опозорился, и перед пацанами. А еще шишка на лбу выскочила...

– Твою мать! – простонал он, ощупывая больное место.

Хорошо ему вчера крутован врезал, а мог ведь и кость проломить.

Удивительно, но никто не обратил на него внимания. Косой, Горемыка и блондинка лишь заторопились, услышав его голос. Быстро чокнулись, дружно выпили, смачно выдохнули – вроде бы с горечью, но так радостно, что Фурману даже завидно стало. И опохмелились, и с ним делиться не пришлось.

– А-а, Юра! – просиял Горемыка, глядя на него. – Проснулся!

– Привет, Юра! – шагнула к нему блондинка, протягивая для приветствия руку. – А я – Зойка!

Шлепнув пальцами по его раскрытой ладони, она резко повернулась к нему спиной. Тощей задницей толкнула в грудь, чтобы подвинулся, и села, локтем опираясь на его бедро. От нее резко тянуло дешевым цветочным одеколоном – то ли внутрь его употребила, то ли голову им полила. Но это «благоухание» не могло перебить запах тухлой рыбы.

– Ты че, бесхозная? – спросил он, всей своей тяжестью положив ей руку на плечо. – Косой, твоя телка? Горемыка?

– Да мы не жадные, пользуйся, – хмыкнул Косой.

– На твои сегодня пьем, ты у нас король, – весело оскалился Горемыка.

– Ты сегодня король! – улыбнулась Зойка, обнажая гниловатые зубы. – А я твоя королева!

– Иди подмойся, королева! И приходи. Буду тебя короновать...

– Фу, какой ты грубый! – надула она щеки.

Фурман толкнул ее в спину, скинул с дивана и поднялся, нависая над ней.

– Полчаса у тебя! Будешь вонять – убью!

Он понимал, что Зойка ничем не сможет ему ответить. Горемыка с Косым не станут за нее заступаться, а она и не убежит: в углу комнаты стояла целая авоська с водкой. Легче себя в порядок привести, чем такого удовольствия лишиться.

Так и оказалось. Как только Зойка вышла, Горемыка откупорил вторую бутылку.

Водки полно, ливерная колбаса на столе, сало, хлеб, маринованные огурчики в банке. Фурман полез в карман брюк, но они были пусты.

– Значит, на мои пьем? – спросил он, хищно глянув на Горемыку.

Хоть Юрка и обломался вчера конкретно, но это вовсе не значит, что теперь его место в задних рядах. Он должен отомстить местным беспредельщикам и сделает это. Но ему нужна бригада. Он должен стоять над Горемыкой, а не наоборот. И Косого нужно под себя подпрячь.

– Так это... не стали тебя будить... – Горемыка достал из кармана несколько мятых купюр, бросил на стол. – Сдача вот.

– И как это называется? – свирепо спросил Фурман.

– Как? – настороженно посмотрел на него Горемыка.

– Крысятничество, вот как это называется! А за крысятничество в приличном обществе убивают, понял?

– Эй, ты не колотись, не надо, – мотнул головой Косой. – Мы тебя вчера из кабака на себе тащили.

– И что? Если на себе тащили, значит, я вам должен? Так я бы с вами расплатился. А так, получается, что вы скрысили мои деньги...

– Ты не нам должен, ты в кабаке был должен. Мы же тебя утащили, а за поляну не заплатили. Ну, мы эти деньги и достали, чтобы в кабак отнести. А потом подумали, что нам они нужней. Вот, бухла накупили... Завтра на работу, а это смерть, если не опохмелиться. Сегодня опохмелимся, завтра как огурчики... Ты закусывай, закусывай, не буксуй! – Горемыка снова откупорил бутылку, но на этот раз накинул граммов по пятьдесят на душу. Все правильно, темп надо сбавлять.

– Да хрен с этим кабаком, не обеднеют! А эти, ну, которые с волыной, они куда делись? – потрогав шишку на лбу, спросил Фурман.

– Забрали своих телок и ушли... Ну, и мы тебя утащили...

– А пика где моя?

– Не знаю, не было ничего, – пожал плечами Горемыка. – Может, эти, крутые, забрали? Один из них наклонялся, что-то поднимал...

– Какие они, на фиг, крутые? – презрительно скривился Фурман. – Да если б не волына, я бы его на запчасти...

– Так ведь была же волына. Была. Значит, он крутой, – не согласился с ним Косой.

Юра озадаченно ковырнул пальцем в носу. Что ни говори, а логика железная.

– Ничего, я эту падлу еще найду! – пригрозил он.

– А если найдешь, то что? – насмешливо сощурился Горемыка.

Водка сняла с него похмелье, и сейчас он находился в состоянии промежуточной трезвости – еще не пьян, но уже слегка под градусом. И на ногах держался крепко, и язык не заплетался. Ну, и голова неплохо соображала. Если и нужно с ним о чем-то договариваться, то сейчас самый подходящий случай. Чуть промедлишь, и поздно будет.

– Завалю!

– У него же волына.

– Я не Александр Матросов, чтобы на амбразуру бросаться. Сзади зайду.

– Слова это все, – покачал головой Горемыка. – Не станешь ты его валить. Зачем тебе это?

– А давай забьемся, что завалю!

– И что, если завалишь?

– А в рабство ко мне пойдешь!

– Чего?!

– Работать на меня будешь. Ты и Косой – уже двое. Еще пацанов найдем, бригада у нас будет. В Москву поедем... У меня наколочка там есть, – соврал Фурман. – Пацанчик из отряда дал. Миллионер один в своем доме живет, за городом, без охраны. Мы к нему в гости зайдем, поговорим, он нам свой миллион и отдаст...

– Грабанем, что ли? – скривился в раздумье Горемыка.

– Темный ты! – хмыкнул Фурман. – Грабят – это когда силой забирают. А он сам нам все отдаст – подобру. Если поздорову хочет быть... Или очко играет?

– Не играет, просто стремно как-то.

– А помнишь, как мы на гоп-стоп ходили?

– Когда это было!

– Были бы поумней, рэкетом бы занялись. Бригаду сколотили бы, торгашей данью обложили. Весь город бы нам платил...

– Так он сейчас Робинзону платит, – вставил слово Косой. – Робинзон у нас всем заправляет...

– И как живет?

– Очень клево живет. Особняк на водохранилище, яхта...

– Девчонок на яхте катает, да?

– Наверное.

– Они у него там на палубе голышом. Зарядку по утрам делают. Ноги врозь – ноги вместе, ноги врозь – ноги вместе. А у него своя гимнастика: упал – отжался...

Фурман представил, как с капитанского мостика собственной яхты с небрежным видом разглядывает голых девчонок, загорающих на верхней палубе. И даже мысленно поманил к себе тоненькую шатенку с очень выпуклой попкой. На длинных ногах, походкой от бедра, она приближается к нему, белозубо улыбается, рукой обвивает шею, обнаженной грудью прижимается к плечу...

– Упал – отжался. Упал – отжался. Упал – отжался...

От таких фантазий и дух захватывало, и в мозгах заклинивало.

– Эй, с тобой все в порядке? – удивленно посмотрел на него Косой.

– Нет. Со мной не все в порядке. Особняка у меня нет на водохранилище. И яхты нет. И девчонкам я не вправляю... А ты бы хотел на яхте? С ветерком. Одну телку за жопу мацаешь, другую – за сиську...

– Ну, если красивые телки...

– А нет никаких телок! Только Зойка да бухло! И никакого просвета, мля. Утром глаза продрал, опохмелился – и на работу, вечером в дуплет и спать. А потом где-нибудь под забором заснешь – и не проснешься. Или замерзнешь на фиг, или на перо поставят, чисто приколоться. Как собака сдохнешь! Тебе это надо?

– Не, как собака не хочу, – мотнул головой Косой.

– А как хочешь? – хмыкнул Горемыка.

– Никак не хочу.

– Рано или поздно придется сдохнуть, – покачал головой Фурман. – От жизни умирают. Не знаю, кто как, а я хочу помереть по-человечески. И жить как белый человек, и умереть так же. Но сначала белым человеком стать надо, правда, через черные дела. Бригаду свою сколотим и в Москву дернем миллионы намолачивать. Там свои водохранилища, и дома себе построим, и яхта у нас будет, и телки голые, и все дела. Не водку пить будем, а ром с виски, чин чинарем, как белые люди, через соломинку...

– Я через соломинку не хочу, – пожал плечами Косой. – Но яхта с девочками... У тебя реально наколка на миллионера есть?

– Слово пацана!

– И что, реально на лимон можно подняться?

– Сначала на лимон, потом на два. А там, глядишь, вагон придется покупать, чтобы бабки складывать. Вы сейчас апельсины бочками грузите, а потом будете вагоны с лимонами разгружать, а это уже царское дело, или нет?

– Не хило было бы, – почесал затылок Косой.

– Да мне и одной бочки хватит, если с лимонами... – осклабился Горемыка. – Только зачем с этими разбираться, ну, из кабака? Сразу бы в Москву и дернули, чего тянуть?

– А пить бросишь? – пристально посмотрел на него Фурман.

– Чего?!

– Нельзя пить, когда на дело идешь. Погореть можно.

– И долго не пить?

– Ну, неделю, может, две...

– Не, я так не согласен. Хотя, в принципе, можно...

– В том-то и дело, что в принципе, – усмехнулся Юра.

Толку от Горемыки не будет. И от Косого тоже. Не уйдут они в завязку: и здесь пьют, и в Москве не остановятся. А Фурману явно не хватает авторитета, чтобы запретить им.

Но авторитет зарабатывается. У него судимость, восемь лет за колючкой – это уже само по себе большой плюс. Теперь только нужно замазать прокол с крутым, который опустил его в глазах Горемыки и Косого. На этом же и подняться. Фурман завалит своего врага, и пацаны поймут, насколько высокого полета он птица. Начнут его бояться, и тогда он может вертеть ими как захочет... Но как завалить крутого?

– Ну что, вздрогнем? – поднял стопку Косой.

– Дело такое, что грех не выпить, – кивнул Фурман. – Давайте, пацаны, за наше общее дело!

Он уже порядком опьянел, когда появилась Зойка. Вымытые волосы распушены, платье старое, грубо сшитое, но короткое, бусы пластиковые вокруг шеи, туфли со сбитыми носками на каблуке. И улыбка – хитрая, хищная. А правую руку за спиной держит, что-то тяжелое в ней.

– Как я вам? – спросила она, ядовито глядя на Фурмана.

– Да лучше не бывает! – ухмыльнулся Косой.

Он попытался ее облапать, но Зойка оттолкнула его, шагнула к Фурману и наставила на него стволы обреза. Вот, значит, какую штуковину прятала за спиной!

– Так на кого ты бочку катил, козел? – шипящим голосом спросила она.

– Эй, ты че, с катушек съехала? – оцепенел Фурман.

Обрез охотничьей двустволки смотрелся очень внушительно. У Юры даже мурашки по спине поползли.

Косой находился сбоку от Зойки и запросто мог забрать у нее оружие, но он лишь с интересом наблюдал за сценой, явно ожидая продолжения. И Горемыка тоже не спешил помогать Фурману.

– Щас ты сам у меня подмоешься, утырок! – рычала на него Зойка. – Щас голым на улицу выпущу! Давай куртку снимай!

– Не вопрос. – Фурман начал расстегивать пуговицы.

– Зойка тебе не какая-то там! Зойка всегда может за себя постоять! И не таких обламывала! – бахвалилась она.

Но в этот раз обломали ее саму. Сняв куртку, Фурман неожиданно ударил ею по стволам. Обрез выскочил из Зойкиных рук, она так и не успела выстрелить.

Фурман поднял руку и наотмашь ударил ее ладонью по лицу. Зойка отшатнулась, но Косой, подхватив, удержал ее. А Фурман поднял с дивана обрез и направил его на взбесившуюся бабу.

– Заряжен?

– Да! – в ужасе схватилась за голову Зойка.

– Сейчас проверим!

– Не надо! – Она крепко зажмурилась.

– Ты на кого наехала, сука?

– Я просто...

– Что – просто?

– Пошутить хотела.

– Я думал, ты просто тутка, – с высоты своего величия ухмыльнулся Фурман.

– Хочешь, буду проституткой?

– Может, и хочу, – смилостивился он и свободной рукой показал на дверь в соседнюю комнату. – Давай туда! И чтобы на тебе ничего не было, когда я приду!

Зойка согласно закивала и на полусогнутых шмыгнула в соседнюю комнату.

– Это тебе! – с улыбкой пьяного идиота протянул ему наполненную стопку Косой.

– Заслужил! – хмыкнул Горемыка.

Но в тот же миг ему стало не до смеха. Фурман направил на него стволы, шевельнул пальцем на спусковом крючке.

– Эй, ты чего? – обомлел Горемыка.

Не отвечая, Фурман взял в прицел Косого.

– А ты почему Зойку не остановил? – Вопрос прозвучал зло, с осуждением.

– Э-э... Она же дура. Пальнуть могла...

– И я пальнуть могу! Не веришь?

– Э-э... Нельзя так!

– Мне можно. Мне человека завалить, как два пальца об асфальт!

– Слышь, не надо... – мотнул головой Горемыка.

– А ты чего за меня молчал? – наставив на него стволы, свирепо спросил Фурман. – Зойка меня завалить хотела, а ты молчал! Скажи, кто ты мне после этого?

– Да не стала бы она стрелять, – опустив голову, подавленно буркнул Горемыка.

– Козел ты! И ты, Косой, козел... Ладно, на первый раз прощаю. Еще раз повторится такое, пристрелю! Вопросы?

– Все, мы так больше не будем, – совсем скис Косой, продолжая держать в руке стопку. Рука так тряслась от страха, что половину водки он разлил.

– Не будем, – размяк и Горемыка.

– Что ж, тогда – мир и дружба! – Фурман забрал у Косого стопку и с молодецкой бравадой осушил ее.

– Как там с ней на лыжах? – кивнул он в сторону комнаты, где скрылась Зойка. – На поворотах не заносит?

– Да нет, все путем, – расплылся в улыбке Косой.

– И на лыжах ништяк, – в том же духе отозвался Горемыка. – В паруса дует, будь здоров. Давай, не теряйся!

– А кто теряется? У меня с этим без проблем!

В соседней комнате мебели не было вообще. Хлам по углам, грязный матрас на замусоленном полу, а на нем Зойка – в чем мать родила. Лежит на спине, ноги согнуты в коленях и разведены в стороны. Несвежая она, затасканная, но все равно у Фурмана дух захватило – ведь он впервые видел перед собой живую голую женщину, которой можно овладеть прямо сейчас. Прямо здесь.

Но перевозбуждение сыграло с ним злую шутку – стоило ему раздеться, как желание вдруг умерло. И как ни пыталась Зойка оживить его, ничего не выходило...

Уж лучше бы он застрелил ее, чем такой позор.

Глава 2

«Киндзмараули», «Саперави», «Хванчкара»... Вино из самой Грузии, из лучшего винограда, настоянное на солнце, сдобренное чистейшим горным воздухом. Джумбери смотрит на все это богатство с показным восторгом, ему сейчас не до вина. Ему бы вмазаться, по вене ударить. Да и сам Ростом не прочь ширнуться.

Баня роскошная – гранитный пол, мраморные колонны, греческие фрески на стенах. В трапезной накрыта роскошная поляна, здесь только Ростом и Джумбери. Девочки уже заказаны, ждут своего часа, но сейчас не до них. После парилки хорошо бы взбодриться, а для этого у Ростома есть морфий. Аптечный, в ампулах.

Вино принято расхваливать, подслащивать его вымыслами, легендами, замешивать на нем тосты. Но с наркотиками все по-другому. Ростом просто достал ампулу, шприцы, молча зарядил один, протянул его Джумбери, второй приготовил для себя. Не надо ничего говорить, нужно просто колоться...

Доза оживила Джумбери. Даже парилка не смогла снять бледность с его лица, а сейчас щеки его порозовели.

– Спасибо тебе, дорогой, хорошо меня встретил. Вижу, что уважаешь...

– А как ты думал, Джум! Дни считал, когда ты выйдешь. Мы же с тобой братья, должны заботиться друг о друге.

– Правда твоя, Ростом. Если не будем держаться друг друга, сожрут. Тяжелые времена настали. Но ничего, я все равно рад, что на свободе. Ты же знаешь, у меня за колючкой настоящий санаторий. А здесь опасно. Да, опасно. Но ты должен понимать, что я ничего не боюсь. Стар я уже, чтобы бояться...

Ростому недавно исполнилось сорок четыре года, а гостю было далеко за пятьдесят. Джум не просто в законе, он более влиятельный вор, к его слову прислушиваются даже славянские законники. К тому же он когда-то короновал Ростома.

– Ну, какие твои годы! Мы еще на твоем юбилее выпьем! И на одном, и на другом...

– Сейчас давай выпьем! – показал на вино Джумбери.

Ростом наполнил рог, подал его гостю, и себя не обделил. Сначала он поднял тост за Джумбери, затем за дружбу настоящих мужчин. Потом слово взял гость.

– Сидят на том свете два грузина. Один опрокидывает свой кувшин, а тот пуст. «Вот и все, – с печалью говорит он, – на земле меня уже забыли...» Так выпьем за то, чтобы наши кувшины никогда не пустовали! Чтобы нас всегда помнили!

Тост Джумбери произносил весело, но без задора. Печаль чувствовалась в его глазах. Может, какое-то предчувствие одолевает?

– Мы не на том свете, дорогой! – мотнул головой Ростом. – Мы еще сами можем о себе напомнить.

– Верно говоришь, мы еще можем... Но если вдруг что со мной, не забывай меня...

– Что на тебя нашло, Джумбери?

– Ты же знаешь, я не трус и не боюсь ничего. Но времена нынче мутные. Амирама убили, Гиви погиб, Гедемос, Арсен, Квежо, Гога... Всех и не назовешь. Отстреливают нас, конкретно отстреливают. И славяне против нас, и менты. Я смерти не боюсь, уже достаточно пожил. Но все равно душа не на месте...

– Действительно, времена мутные. Когда это было, чтобы вора безнаказанно убивали?

– Деньги. Всему виной деньги... Ладно, не будем о плохом. Ты, говорят, конкретно на Репчино завязан?

– Правильно говорят. А что такое? – насторожился Ростом.

– Еще говорят, что засиделся ты, – внимательно посмотрел на него Джумбери. – Домой, говорят, пора.

– А я и на воле как дома, так что не надо тут!..

– Да ты не кипиши, нормально все. Я здесь, я с тобой, никто на тебя не наедет, и по ушам не дадут...

– За что по ушам? – вспылил Ростом. – За то, что в общак хорошее лавэ сливаю? Ты скажи, кто против меня все это фуфло двигает? Может, Придони?

– Нет, Придони – большой человек. Если что и скажет, только в глаза. Не буду говорить, кто.

– Почему?

– Не скажу, и все.

– Твоя воля. Обидно, брат. Два лимона в год я с рынка снимаю! Два лимона!

– Говорят, можно и пять.

– Скажи, кто это говорит, я ему в глаза посмотрю!

– Не скажу, кто именно, но слухи идут. Ты же знаешь, я совсем недавно откинулся, много чего не знаю.

– Тот, кто бочку на меня катит, тоже ничего не знает. Со Спартака много не возьмешь.

– Спартак? Он рынок держит?

– Он. Три года назад его взял, до сих пор держит. И очень крепко.

– Почему с него много не возьмешь?

– Потому что там, на рынке, у него – темный лес. Не поймешь, кто и сколько ему отстегивает. Он скажет, что двадцать процентов мне отстегивает, а как проверишь?

– Очень просто. Ты смотрящий, ты и должен смотреть. Через тебя все должно проходить.

– Не буду же я за контролерами ходить, спрашивать, кто сколько взял! – разнервничался Ростом.

– Людей своих поставь.

– Спартаку это не понравится, психануть может. А если психанет, тогда вся лавочка накроется.

– Ты вор, а он кто такой? Психанет! – презрительно поморщился Джумбери. – Он тебя бояться должен. Как огня должен бояться! А я смотрю, ты сам его боишься.

– Не боится он меня. Он вообще никого не боится. У него бойцов полсотни. Сам на рожон не лезет, но, если что не так, особо не церемонится, сразу мочит. В девяносто третьем с чеченами схлестнулся и, пока всех не выкосил, не успокоился. Дмитровских разогнал, варшавских... В девяносто четвертом залетные были, рынок хотели взять, борзели выше крыши, так всех по весне под снегом нашли. С таганскими воевал, с балашихинскими, с подольскими конфликт серьезный был. Но ничего, как стоял на рынке, так и стоит...

– Так то таганские, а ты – вор!

– За таганскими Расписной стоит, а ты знаешь, какая это величина.

– Расписной? Ну да, ну да...

– Я и говорю, Спартак ничего не боится. Ему, кроме рынка, ничего не надо. Он в девяносто третьем бизнес конкретный отбил в Москве, так ничего себе не оставил, налево все толкнул, а деньги в рынок вложил. Принцип у него такой – чужого не надо, но и своего не отдам.

– Чужого не надо, если своего много... Наслышан я об этом рынке. Все наслышаны. Большой рынок, людей много, большие деньги крутятся... очень большие. А ты всего два лимона с него снимаешь. Хотя мог бы пять... Ну да ладно, мы с этим делом разберемся. Подъедем к Спартаку, поговорим с ним, людей подтянем, если что... Я так понял, он тебе конкретно платит, без процента. Что ж, пусть так и дальше платит, если процент не определить. Пять лимонов с него возьмем.

– Я бы не стал этого делать, – предостерегающе покачал головой Ростом.

– Так мы и не будем ничего делать. Пока не будем. Сначала посмотрим, что да как, коны к Спартаку наведем. Может, где-то что-то у него не так, может, на этом его и опустим. Ты знаешь, как такие дела делаются. Но это будет потом. А сейчас у нас проблема с «Витязем». Мне приказали эту проблему решить. Ты поможешь мне сейчас, я помогу тебе потом...

Слышал Ростом про это московское казино, знал, что крутые люди его держат. Но батумскому клану позарез нужен этот объект, поэтому, не успел Джумбери выйти на свободу, как Придони загрузил его этой проблемой.

– Ты уже как-то пытался решить вопрос? – стараясь не выдать волнения, спросил Ростом.

Не хотел он связываться с «Витязем». Зачем ему этот геморрой, если у него есть Репчино, где все тихо и спокойно. Спартак отстегивает исправно, и суммы приличные. А тут заварушкой пахнет... Потому и невесел Джумбери, что связался с этим делом. Видно, неспроста его плохое предчувствие мучает.

– Был у меня разговор с этими людьми, – неприязненно поморщился вор. – Пока они меня не очень поняли. Но ты же знаешь, я умею уговаривать. И эти никуда от меня не денутся.

Джумбери хотел еще что-то сказать, но вдруг за дверью простучала автоматная очередь.

Оба сразу поняли, что произошло. Но Ростом оказался и сообразительнее своего гостя, и проворнее. Он резко поднялся, опрокидывая стол, и бросился в сортир. Закрывая за собой дверь, увидел, как в трапезную вламываются люди в черном, в масках, с автоматами. Снова прогрохотала очередь. Пули наверняка достались Джумбери, но как тот падал, Ростом уже не увидел. Надо было срочно выбираться из сортира. Дверь деревянная, ее легко выбить, так что счет шел на минуты, если не на секунды.

Окно под потолком не открывалось, но Ростом не растерялся, схватил бачок для использованной бумаги и выбил им стекло. На то, чтобы вытащить из рамы осколки, времени не было; он полез так, глубоко расцарапывая себе живот. Осталось только втащить в окно ноги, когда киллеры стали стрелять через дверь. Одна пуля ранила его в голень. Но все-таки Ростом отделался малой кровью...

* * *

Новенький «шестисотый» «Мерседес», снизив скорость, свернул с дороги к больничному контрольно-пропускному пункту. Вихрастый охранник выскочил из будки и с озадаченным видом уставился на машину. Номера вроде бы неизвестные, пропуска на стекле нет, но ведь это «Мерседес»! «Шестисотый»! На таких машинах ездят только крутые, а с этой кастой лучше не связываться. Тут к первой иномарке пристроилась другая, чуть попроще, но все же очень дорогая, с тонированными стеклами.

Из раздумья охранника вывел водитель, нажав на клаксон. Парень пугливо кивнул и отпустил шнур, на котором держался шлагбаум. Путь свободен. Иного Спартак и не ожидал, слишком хорошо знал он людей, с их страхами и сомнениями.

Машина остановилась у главного корпуса. Он не стал дожидаться, когда телохранитель откроет перед ним дверь, сам выбрался из салона. Не в его это стиле – строить из себя барина. Подчиненным он спуску не дает, за провинности наказывает жестко, но никто не скажет, что Спартак зазнался, презирает своих людей.

Простаком его тоже никто не назовет. Высокий, осанистый мужчина с короткой модельной стрижкой, в безупречном строгом костюме и в черной водолазке с воротником-стойкой, туфли начищены до блеска, часы «Патек Филип» на руке. И ведет себя, как подобает солидному, представительному мужчине. Высокомерием не страдает, но держится властно, уверенно и совершенно независимо.

Дежурная медсестра даже не попыталась удержать его, когда он входил в отделение, про халат ничего не спросила, хотя его не было и в помине. А где находится Ростом, ответила сразу и без запинки.

Вор лежал в отдельной палате, но без охраны. Спартаку это не понравилось. Если на Ростома покушались, ему никак нельзя оставаться без присмотра.

Ростом вымученно улыбнулся, глядя на гостя. Видно, что состояние у него не очень и в глазах тревога.

– Что случилось, уважаемый? Почему весь в бинтах? – участливо, но без всякого благоговения спросил Спартак.

– Да вот, пуля в ноге. И живот расцарапал...

– Стреляли, говорят...

– Джума убили.

– Не знаю такого.

– Точно не знаешь? – внимательно посмотрел на него вор.

– Ты меня в чем-то подозреваешь? – возмутился Спартак.

– Да нет, не подозреваю, – замялся Ростом.

– Ты не темни, говори начистоту. Если в чем-то подозреваешь, так и скажи. Я тебе расклад по всей теме дам, и ты поймешь, что я тебе не враг. Да ты и так это понимаешь. Не для того я тебя три года прикармливал, чтобы убивать.

– Ты меня прикармливал?

– Ну, что-то в этом роде, – не смутился Спартак. – Мне проблемы с ворами не нужны, поэтому ты легко получал свое. И дальше получать будешь. И охрана у тебя будет, нельзя тебе сейчас без охраны.

– Всех ребят моих положили, падлы... – удрученно вздохнул вор. – И я знаю, кто это сделал.

Он явно ждал, что Спартак клюнет на эту замануху, но тот ничем не проявил свой интерес. Ростом получал долю в свой общак, время от времени помогал ему разруливать ситуацию, но все-таки у него свои дела, и в них лучше не лезть. Своих проблем хватает.

– Беспредел это, Спартак, – не дождавшись правильной, на его взгляд, реакции, продолжил Ростом. – Джум законным вором был, а его убили. И на меня покушались.

– Времена нынче такие, – уклончиво ответил Спартак. – Сплошной беспредел.

– Ну, времена не времена, а за вора особый спрос.

– Понятное дело.

Всем своим видом Спартак давал понять, что не собирается решать воровские проблемы. У Ростома свой клан, там свои торпеды, пусть их и выводят на цель.

– Джум на «Витязь» наехал, оттуда уши растут...

– «Витязь»? Казино? – сухо спросил Спартак.

– Да, казино.

– Был. Знаю.

Там и казино, и ночной клуб, и место отличное, в районе Садового кольца. Публика солидная, уважаемая, и деньги большие крутятся. Потому и нашла воровская коса на камень...

– Надо спросить с этих ребят, – с надеждой посмотрел на него Ростом.

– Надо. Обязательно надо. Чтобы другим неповадно было.

– Ты бы мог решить эту проблему, – осторожно посмотрел на него вор.

– Какую проблему?

– С «Витязем». Ну, с теми, кто за ними стоит.

– Что, вот так просто взять и всех их тупо сделать?

– Не тупо, а по уму. Ты можешь, я знаю.

– Ты знаешь, а я не знаю. Всех ваших раскладов не знаю. И не знаю, кто вашего Джума завалил. Ты говоришь про «Витязь», но я не уверен, что это они. Может, кто-то другой, а может, это с тобой вопрос решить хотели, откуда я знаю?

– Может, и со мной, – закусил губу вор.

– Я в ваши воровские дела не лезу и на сходах у вас не бываю. Ты, Ростом, личность уважаемая, мы с тобой душа в душу живем, но в свои дела меня не втягивай. Не воровской я человек.

– Но ты мог бы им стать. Человек ты сильный, авторитетный. На тебя можно ставку сделать. Назначим тебя положенцем, посмотрим, как себя вести будешь, а там, глядишь, и коронуем...

– Звучит, конечно, заманчиво...

Спартак прекрасно понимал, что титул вора в законе придаст ему вес в подлунном мире. «Кто репчинский рынок держит?» – «Спартак, он в законе». – «Ну, если в законе...» На этом весь разговор и закончится. А рынок этот – серьезное предприятие, покруче всяких там «Витязей», и желающих поиметь с него не уменьшается, а скорее наоборот.

– Но я на зоне ни одного дня не пробыл, какой из меня вор?

– А три года в дисбате?

– Там не зона, там армия строгого режима, – усмехнулся Спартак. – Все не то... Вор – это очень серьезно. И не сделаешь ты меня вором. «Апельсином» сделаешь, а вором – нет. «Апельсином» я быть не хочу. Не хочу, чтобы надо мной смеялись.

Ему приходилось встречать на своем веку двадцатилетнего вора в законе. Грузина, само собой. Видно, денег у него много было, потому и короновали. Но то не вор был, а одни понты. Конечно, и среди кавказских блатарей есть очень серьезные люди, но все-таки шелупони в их среде больше, чем среди славянских законников. Потому и называют скороспелых воров «апельсинами», что этот фрукт растет в Грузии, а не в России.

– Никто не будет над тобой смеяться. Спросишь за Джума, за меня, и над тобой никто не будет смеяться. Докажешь всем, что ты очень серьезный человек.

– Все это слова, Ростом. Извини, но я в эти дела лезть не стану. Да ты и без меня справишься, у тебя есть люди. И у твоих братьев есть люди. Вы обязательно что-нибудь придумаете...

Ростом понял, что не смог убедить его, но без боя сдаваться не хотел.

– У меня проблемы из-за тебя. Мои братья считают, что ты мало отстегиваешь на общак...

– Ты тоже так считаешь? – настороженно повел бровью Спартак.

– Ну, если бы я так считал, я бы тебе сказал, – замялся вор.

– Так ты и говоришь... Ставку хочешь поднять?

– Ставку можно оставить прежней. Но ты должен решить вопрос с «Витязем».

– Если я что-то должен решить, давай собирай своих. Я приеду, мы поговорим. Извини, но проблема чересчур серьезная, чтобы решать на твоем уровне. Тут сход нужен, очень серьезная постанова нужна...

– Все правильно говоришь, Спартак. Сход нужен. Будет тебе сход, – не очень уверенно сказал Ростом. И закрыл глаза, показывая, как ему плохо, и давая понять, что разговор закончен.

Действительно, ему нечего было больше сказать упрямому Спартаку, а толочь воду в ступе – дело не царское, и пустозвоном прослыть можно, а это громадный минус к авторитету.

Глава 3

Немецкая овчарка – собака серьезная, а если их две, то шансы беспрепятственно проникнуть в дом уменьшались, казалось, до нуля. Но Фурман знал, что делать. Не зря он мотал срок, общался с бывалыми людьми. Сидел с ним один домушник, спец по кражам из частных домов. Он-то и научил, как прикармливать собак. Берешь мясо, тщательно пережевываешь его и бросаешь этот комок псу. Собака пожирает мясо со слюной человека, который после этого становится для нее своим.

Только вот овчарки поначалу отказывались есть приманку, которую Фурман подбрасывал им через забор. Три ночи ушло на то, чтобы они наконец привыкли к нему и сожрали подачку.

Фурман врага своего вычислил быстрее, чем его собак приручил. Он узнал, как зовут крутого, на кого он работает, выследил его, ночью пошел к его дому со стороны реки. Забор там высокий, но штакетный, и огород виден, и собаки, которые бегали по ночам по всему периметру ограды.

Первую ночь овчарки нещадно лаяли, учуяв чужого. Трюфель пару раз выходил из дома с ружьем наперевес, даже к задней калитке подходил, но Фурман умел прятаться. Со временем лай становился все менее злобным, и Трюфель перестал выходить. А на третью ночь собаки все-таки отведали хлебушка «с приворотом». И сегодня Фурман рискнул перепрыгнуть через забор.

Псы бросились к нему, и он едва удержался от соблазна выстрелить в них из обреза. Два патрона в стволах, по жакану на морду... Но все обошлось. Одна овчарка лизнула его, другая. Ждали, когда он их угостит чем-нибудь вкусненьким. А у него мясо в кармане, пережеванное и со специальным ядом, который он раздобыл в службе отлова бродячих собак. Очень много времени ушло на этих псов, и Фурману вдруг стало жаль их убивать. Но сам он с Трюфелем не справится – нужно открыть дорогу пацанам, а для этого нужно было покончить с овчарками.

Они доверчиво сожрали приманку, потом вдруг легли на землю, гавкнули от скручивающей боли, судорожно скрючились и вскоре затихли. Трюфель даже не показался. А ведь он дома – и машина во дворе стоит, и свет в окнах горит.

Фурман дождался, когда собаки околеют, подал знак, и забор затрещал под тяжестью могучих тел Горемыки и Косого. От них крепко пахло водкой, несмотря на то что Фурман запретил им пить. Не очень-то они хотят подчиняться ему, но ничего, он заставит...

– Вот, суки, уже нажрались, – тихо, сквозь зубы процедил Юра.

– Так для храбрости же, – ухмыльнулся Горемыка.

– Заткнись! – шикнул на него Фурман.

Через забор перевалился и Моток, смелый малый из бригады грузчиков. Этому всего двадцать, только-только из армии, и голова варит, и послушный. И перегаром от него не тянет: он единственный из троицы, кто полностью подчинялся Фурману. Моток знал, что предстоящее дело пахнет мокрухой, но пошел на него без всяких сомнений. Это радовало и обнадеживало.

– Все в сборе? Тогда за мной! Только тихо!

Узнав, что Трюфель состоит в команде Робинзона, Фурман не очень удивился, даже немного обрадовался. Все-таки не простой смертный его унизил, а это хоть как-то сглаживает острый угол. Сейчас он и вовсе снесет его, вместе с головой самого Трюфеля. И плевать на всяких там Робинзонов!

Трюфель явно не тянул на статус центрового бандита, поэтому об особняке на водохранилище мог только мечтать. Дом у него далеко не самый большой, полутораэтажный, в частном секторе. Видно, что новый, огород пока не ухоженный, бурьян до пояса, но ведь это хорошо, легче подкрасться.

Фундамент высокий, а Фурман хотел заглянуть в окно, посмотреть, что там. Но Моток понял его с полуслова, нагнулся, подставил спину, и Горемыка помог Юре взабраться на него.

Моток хоть и не такой габаритный, как тот же Горемыка, но все равно крепкий малый, даже не шелохнулся под тяжестью Фурмана. Опора и надежда.

Окно было завешено белым тюлем, но шторы не сдвинуты, поэтому хозяев было хорошо видно. Двое на диване сидят, он и она, за журнальным столиком. Одной рукой он обнимает ее, другой расстегивает халат... Волосы у девушки длинные, темно-русые. Уж не та ли красавица из ресторана?

Увы, эту диву Фурман выследить не смог. И как зовут, не узнал. Но ничего, сегодня у него отличная возможность познакомиться с ней. Уж с этой красоткой, не то что в случае с Зойкой, осечки точно не произойдет. Слишком высокое в ней напряжение, чтобы ослабла разность потенциалов. Да у него уже «трансформатор» гудит от одной только мысли, что может сделать с ней Трюфель. Вот он уже снимает с нее халат...

Решеток на окнах не было, но все равно в дом так просто не проникнешь. Трюфель всполошится, пока Фурман будет выбивать стекло, у него волына, и на этот раз он будет стрелять, а не бить.

Дверь в дом была закрыта на замок. Железная дверь. Ее даже кувалдой не выбьешь. Значит, снова нужно возвращаться к окну, но к другому, с правой стороны дома. Окно там одно, небольшое, зато над ним проходит газовая труба.

Фурман добрался до трубы, зацепился за нее, подтянулся и встал ногами на подоконник. Накрыв голову курткой, ударил всем телом и, разбив двойное стекло, провалился в темную комнату. Судя по всему, это была кухня. Вместе с ним упал на пол и обрез, вывалившийся из-за пояса. Но к тому времени как Трюфель, встревоженный шумом, вышел в холл, он уже подобрал оружие.

Трюфель был без волыны и стоял в освещенном холле, в то время как непрошеный гость находился в темной комнате.

– Руки в гору, козел! – заорал Фурман. И, не дожидаясь, когда хозяин подчинится, нажал на спусковой крючок. Вернее, страх перед ним толкнул его к выстрелу. Вдруг Трюфель придумает способ, как вывернуться...

Жакан попал бандиту в живот, он упал, скорчившись от боли, засучил ногами и захрипел, с ненавистью глядя на Фурмана, вышедшего к нему на свет.

– Узнаешь?! Узнаешь... Хорошо, что узнаешь. Хоть знать будешь, кто тебя, падлу, грохнул!

– Тебя... Тебя самого грохнут... – зажмурив от боли глаза, простонал Трюфель. – Ты даже не представляешь... не представляешь, с кем связался... Еще пожалеешь...

– Может быть, но только после тебя.

В холл, запахивая халат, неосторожно вошла девушка. И остолбенела, глядя на едва живого Трюфеля. Это была та самая темно-русая красотка. Фурман глумливо оскалился и навел на нее ствол обреза.

– Не надо! – в ужасе пискнула она, вжимаясь спиной в дверной косяк.

– Тут один только ствол заряженный. Как раз для тебя. Постреляем?

– Н-нет...

– А кто тебя, коза, спрашивать будет? – Фурман упивался своим могуществом. – Кто в доме?

– Паша... Я... – жалко пробормотала девушка.

– Кто «я»?

– Рита.

– И все, больше никого?

– Никого.

– А я?

– Э-э...

В дверь вдруг постучали, и в глазах Риты на мгновение вспыхнула надежда. Но Фурман знал, кто ломится в дом, и приказал:

– Открой!

Девушка надеялась на подмогу, а увидела Горемыку и Косого.

– Ух ты! Уже? – глянув на притихшего Трюфеля, спросил Горемыка.

– У-тю-тю-тю! – показал девушке козу Косой.

От одного только их вида у нормального человека могла начаться икота, а у Риты даже волосы зашевелились на голове.

Моток зашел в холл из кухни, в точности повторяя путь Фурмана. Не поленился, не испугался, в отличие от своих неповоротливых дружков. Рита и на него глянула, но не шарахнулась, как лошадь от волка. Не мог он ее напугать сильнее, чем Горемыка и Косой. Да и выглядел парень вполне нормально. Круглолицый, курносый, в глазах ирония – жесткая, но не злая. Жилистый, тяжелокостный, движения мощные, уверенные. Хотел бы Фурман, чтобы Моток стал его правой рукой.

Он откинул стволы обреза, забил в пустой ствол патрон, вернул все на место и взвел курки. Оружие протянул Мотку, движением головы показывая на едва живого Трюфеля:

– Добей!

Моток, соглашаясь, кивнул, но обрез не взял. Вышел в комнату, вернулся с большой пуховой подушкой в руке, бросил ее на голову Трюфелю и только тогда забрал у Фурмана оружие. Приставив стволы к голове жертвы, он без содрогания нажал на спусковой крючок.

Подушка оказалась отличным глушителем – выстрел прозвучал совсем негромко.

– Соседи вокруг, могли услышать, – будто оправдываясь, сказал Моток.

– В натуре, – озадаченно почесал затылок Фурман, глядя, как из-под лопнувшей головы Трюфеля расползается лужа крови.

– Я там смотрел, ну, когда сюда лез, окна в соседнем доме не зажглись, – продолжал Моток. – Ты стрелял, но, похоже, никто ничего... Может, я еще пойду гляну, что там да как, а?

Вернув Фурману обрез, он шагнул к лестнице на второй этаж, шлепнув по пути Риту по мягкому месту. Девушка скривилась от омерзения, но не взвизгнула. Похоже, она уже поняла, что никуда ей от судьбы не деться.

Моток поднялся на второй этаж, а Фурман кивком головы показал Рите, чтобы она прошла в гостиную, где только что безобразничала с Трюфелем. Там просторно, и стол накрыт – шампанское, виски, разносолы. Окна выходили в огород, и соседям не видно, что происходит в доме. Но на всякий случай он велел Горемыке зашторить окно. Тот беспрекословно подчинился. Хоть и Моток добил Трюфеля, но завалил его все-таки Фурман. Он своей цели добился, и теперь Горемыка, считай, его раб. Договор, как говорится, дороже денег.

Моток будет наблюдать за подступами к дому со второго этажа, Косого Фурман отправил обследовать подвал, а Горемыку вернул в холл, следить за двором. Уходя, тот облизнулся на виски, но Юра показал ему кулак. Не сейчас. Он усадил Риту на диван, сел на место Трюфеля и обнял оцепеневшую от страха девушку. Та даже не пыталась отстраниться, отодвинуться. Зачем, если все равно догонят?

– Ну вот, теперь я твой хозяин, – развязно проговорил Фурман.

– Паша не был моим хозяином, – жалко пролепетала девушка.

– А кем он тебе был?

Фурман потянулся к бутылке виски, налил и себе, и ей. Он заслужил право немного расслабиться – и с девочкой, и вообще. Впрочем, можно обойтись и без виски, Рита и без этого пьянила его воображение.

– Мы... Мы собирались пожениться.

– Ты с ним спала?

– Это личное...

– Я – твое личное! – Одной рукой Фурман сжал ей шею, а другой – расстегнул халат. Как он и ожидал, под ним ничего не было.

– Не целка ты, а замуж собираешься! И не стыдно?

Рита попыталась запахнуть халат, но быстро сдалась: слишком крепкими оказались его объятия, задохнуться в них можно было в прямом смысле.

– Не стыдно тебе, – возбужденно шептал Юра, – потому что ты – шлюха!

Рита не смогла устоять перед его натиском, раздвинула ноги. Фурман навалился на нее, но... все повторилось, как и в случае с Зойкой. Очередной прокол.

– Шлюха ты! – взревел он, вскакивая со своего места, и схватился за лежащий на столе обрез, направляя стволы на Риту. Свой позор он мог смыть только кровью. Ее кровью!

Похоже, она поняла, что жить ей осталось пару мгновений, и зажмурилась от страха. Но все-таки попыталась схватиться за соломинку.

– Не надо! Я все скажу!

– Что скажешь?

– Где деньги, скажу... Только не убивайте!

– Деньги?! – по-настоящему удивился Фурман.

Он пришел в этот дом убивать Трюфеля, чтобы его смертью сцементировать свою бригаду, которая нужна ему для лихих дел. Он собирался работать с богатыми жертвами, разводить их на деньги, а в случае с Трюфелем как-то упустил такую возможность. Допускал, что у него могут быть деньги, но думал об этом в последнюю очередь.

– И много?

– Я не знаю... У него там комната в подвале...

– Пошли! – Юра схватил Риту за волосы и стащил ее с дивана.

Она впопыхах запахнула свой халат, и они спустились в подвал. Навстречу им вышел Косой.

– Нашел что-нибудь? – спросил Фурман.

– Да нет, дрова одни, хлам всякий...

– Сейчас посмотрим, какой здесь хлам! Ну! – Одной рукой Фурман толкнул Косого, чтобы он освободил проход, другой – потащил за собой Риту.

Дверь в потайную комнату находилась в котельной. Отопительная установка работала на газе, но здесь же, на дощатых полках с фанерной задней стенкой, хранились дрова для камина. Стеллаж этот, оказалось, отъезжал в сторону. Не было никаких кнопок, и электроприводом не пахло. Просто нужно было толкнуть стеллаж, как вагонетку. Рите сил не хватало, а Косой сделал это запросто. Дверь, правда, была железная и замок солидный, но девушка подсказала, где взять ключ. Косой сходил наверх, сорвал его с шеи покойника, вернулся, вскрыл тайник. А там...

Фурман даже присвистнул, разглядывая обретенные богатства. Сейф, вмонтированный в стену, рядом с ним шкаф, в котором за фанерными дверцами стояли короткоствольные автоматы и помповые ружья. На полу два ящика, в одном пистолеты отечественного производства, в другом – чисто импорт. Фурман взял один пистолет, повертел его в руках, прочел маркировку на затворе: «U.S. 9mm M9-P. BERETTA...» Вот, значит, какая ты, «беретта». Слышал он об этом пистолете, но в руках держал его впервые.

– Я так понял, у них здесь арсенал, – осклабился Косой.

– И казна...

А что, Трюфель запросто мог быть хранителем общака, а заодно и арсенала. Дом ему для этого дела построили, тайник оборудовали. А он, дурак, бабе своей открылся... А может, она сама его выследила? Бабы – народ любопытный.

Впрочем, без разницы, как Рита узнала об этом богатстве. Главное, сейф сейчас открыть. А на шее у Трюфеля только один ключ.

Фурман знал немало чудаков, которые кладут ключ от дома под коврик у двери, и Трюфель оказался одним из них. Ключ от сейфа он спрятал под полкой оружейной пирамиды – закрепил его клейкой лентой, и вся недолга.

Ларчик открывался просто, и Фурман увидел в нем кожаный саквояж, доверху набитый деньгами. Пачки из пятидесяти– и стодолларовых купюр. И новенькие банкноты здесь, и бэушные – все вперемешку. Сумма впечатляла – триста восемьдесят тысяч долларов!

– Вот подфартило! – ликовал Косой.

– Какой фарт? – с напускным презрением поморщился Фурман. – Фарт – это для лохов. А я точно знал, что нам здесь реальный куш обломится. Точно знал, понял? Так что никакой это не фарт, а конкретный результат! – Он сложил деньги в кейс, защелкнул его, поднялся на ноги и повернулся к Рите: – Ты хоть знаешь, что с тобой Робинзон сделает?

– За что? – всполошилась она.

– Как за что? А кто на общак показал? Ты. За это тебя живьем закопают, и черти будут жрать! Ты лежишь в земле, вся такая красивая, а они со всех сторон лезут. Во все щели! И жрут, жрут...

– Я не хочу! – едва живая от страха, пролепетала она.

– Тогда тебе сматываться надо.

– Куда?

– Не знаю.

– Я тоже не знаю.

– Хочешь, поехали с нами!

– Куда?

– Куда-нибудь. Там «бэха» во дворе стоит. Где ключи, знаешь?

– А вы меня с собой возьмете? – быстро отреагировала Рита.

– Ну, если хорошо попросишь...

– Попрошу... – прошептала она, склонив голову. – Но только если с тобой...

– Заметано! – торжествующе оскалился Юра.

Рита не дура, поняла, в какую историю вляпалась, и теперь пытается выкрутиться из нее. У Фурмана деньги, оружие, машина, с ним ей будет неплохо. Но только с ним. На «групповуху» она не согласна. Но так ведь и он не хочет, чтобы пацаны ее затоптали. Она станет его персональной любовницей. И пусть кто-нибудь скажет что-то против...

Фурман мотал срок и знал, как менты вычисляют преступников по их следам. Поэтому прежде чем уехать, он произвел в доме уборку и стер все «пальчики», которые мог оставить сам или его пацаны. И следы ног с подоконника стер. Осколки стекол собрал, окно заделал фанерой так, будто это было делом рук хозяина дома. Даже трубу, за которую держался, и ту подчистил. И еще забрал с собой трупы собак. Но главное, тщательно протер обрез, после чего силой вложил его Рите в руку. Оружие с отпечатками ее пальцев забросил далеко в огород, с расчетом что его обязательно найдут и сделают соответствующие выводы.

Теперь Рита от него точно никуда не денется. Она застрелила Трюфеля и сбежала с общаком. Она понимает, что искать ее будут и менты и братва. И только Фурман может быть залогом ее спасения.

Глава 4

Машина легко летела по ночному шоссе. Яркие фары разгоняли темноту, мягкие подвески уверенно гасили неровности дороги. Скорости переключаются автоматически, не надо постоянно дергать рычагом – крути руль, жми на газ, и все дела.

Тартарынь осталась позади, впереди – Москва и казачья вольница. А рядом, только руку протяни, сидела красавица Рита. Фурман чувствовал себя так, словно за спиной у него выросли крылья.

Водить машину он научился в ПТУ, которое так и не закончил. Специализация у него была что надо – водитель категории «С», «D» и «Е». Тогда ему казалось, что это его призвание. Ведь «фурманами» в старину называли извозчиков на фуре, большой конной повозке. Вот и гонял бы он фуры по большим дорогам. Но не судьба...

Ни прав у него нет, ни паспорта. В ментовке отметился, справку сдал, но документы получить не успел. Ничего, от Москвы до Тартарыни всего-то шестьсот километров; ночь на машине, и уже на месте. Как-нибудь съездит в родные края, заберет паспорт. Он же не в розыске. В отличие от Риты...

А пока все складывается отлично – деньги в багажнике, ствол под рукой, девка клевая под боком, настроение на высоте.

Но все испортил Горемыка.

– Слышь, братан, пусть к тебе Косой сядет, а Ритку сюда давай. Тесно здесь, а она худенькая.

Не трудно понять, что хотел Горемыка. Ритка, она сладкая, теплая, упругая, жаться с ней на заднем сиденье – одно удовольствие. Иначе он сам бы вперед попросился, ан нет, Косого продвигает, хитрозадый потому что и рукоблудый...

– Что, очень тесно? – не снижая скорости, спросил Фурман.

– Ну да, не развернуться.

– А с Риткой легче будет?

– Ну, в тесноте, да не в обиде...

– А ты, Моток, как думаешь?

– Я не знаю, – замялся парень.

Он понимал, что Фурман прибрал Риту к рукам. Неплохо бы, конечно, прижаться боком к чужой собственности, но бригадиру это не понравится. А Фурман для него авторитет, ссориться с ним не резон.

– А ты, Косой, что думаешь?

– Если вперед, я не против...

– А с Риткой позажиматься?

– Ну, если можно...

– Нельзя.

– Почему нельзя? Она что, твоя жена? – возмутился Горемыка.

– Сейчас узнаем... Согласна ли ты, Маргарита Батьковна, взять в мужья Юрия Сергеевича Фурмана?

– Согласна, – недолго думая, ответила Рита.

– Вопросы еще есть?

Но Горемыка не унимался:

– Тесно здесь.

– Ты, браток, не знаешь, что такое автозак. Пассажиров как селедки в бочке, а еще духота, дышать нечем. И сзади кто-то тычется...

– Мы же не в автозаке...

– Логично. Мы дело сделали, банк сорвали. Теперь мы – белые люди и должны жить в комфорте. А для комфорта четыре рыла нужно, а не пять. Пять – это тесно. Так я говорю?

– Ну, так.

– Но ты же потерпишь. Ты же не сахарный, не растаешь, да?

– А если сахарный?

Фурман притормозил, съехал на обочину и остановил машину.

Часть оружия они оставили в доме, но пять автоматов и кучу пистолетов забрали с собой. Фурман велел сгрузить оружие и патроны в багажник, но не смог удержаться от искушения оставить один ствол при себе. Не думал, что «беретта» понадобится так скоро.

Передернув затвор, он резко повернулся лицом к Горемыке и приставил ствол к его щеке. Даже в темноте было видно, как вытянулось лицо у бедолаги.

– Если ты сахарный, на кой хрен ты нам такой сдался?

– Э-э... Ты чего?

– Сам же сказал, что пятеро – это много. Сейчас от твоего сахарного тела избавимся, и нас будет четверо. Молитвы какие-нибудь знаешь?

Знал Горемыка молитвы или нет, но одно ему было известно точно: Фурман слов на ветер не бросает и ему убить человека ничего не стоит.

– Пощади!

Именно этого Фурман и добивался. Теперь Горемыка словно объезженная лошадь, брыкаться больше не станет. Какое-то время...

– Еще раз дернешь копытом – убью. Ты меня понял?

– Да, – униженно закивал парень.

– Вот и ладушки! – Фурман спрятал пистолет, снова выехал с обочины на дорогу и, не оборачиваясь, спросил: – Как там, сахарный, тесно тебе или нет?

– Нормально, – подавленно буркнул Горемыка.

– Нормально все, – повторил за ним Моток. – Одна проблема – тачку в розыск могут подать.

– Сечешь фишку, молодца, – кивнул Фурман. – Но до утра вряд ли хватятся. А до утра мы... – Он посмотрел на часы. – Еще километров сто пройдем. Половина четвертого, считай, уже утро. В июне светает рано, небо уже розовеет в ожидании рассвета. А может, и краснеет от стыда за людей...

– А дальше?

– И дальше пойдем. Чего нам бояться?

– А если менты? У тебя ни прав, ни доверенности.

– Вот я и говорю, чего ментов бояться с такой тачкой? Тут такая моща! Ни одна падла ментовская не догонит. А если что, стволы в багажнике. Или трусишь?

– Не хотелось бы связываться. Но, если что, стрелять я умею. Хотя, конечно, лучше без этого...

– Лучше без этого, – кивнул Фурман.

Неблагодарное это дело, воевать с ментами. И необязательное. Но если вдруг что, отстреливаться он будет до последнего патрона. И Моток не подведет. В этом парне Фурман был уверен, а в остальных – нет. Косой и Горемыка казались ему больше балластом, чем реальной силой. Но тот же воздушный шар без балласта в воздух подниматься не станет...

Они проехали еще километров восемьдесят, пока не наткнулись на знак, предупреждающий о ментовском посте. Пост этот миновали через небольшой городок, где в киоске мимоходом купили атлас автомобильных дорог. Дальше уже ехали проселками, избегая встреч с ментами, и на гаишников ни разу не напоролись.

К ночи добрались до Москвы, но в город соваться не решились. Фурман очень устал, поэтому велел располагаться на ночлег.

– Мы с Риткой в машине, а вы охраняйте, – зевая, усмехнулся он.

Из дома Трюфеля они забрали несколько одеял, но тогда никто не думал, что они могут пригодиться в дороге. Не до того было. Одеяла взяли, чтобы накрыть ими оружие и саквояж с деньгами. Слабенькая ширма, но все лучше, чем ничего.

На этих одеялах и устроились пацаны, хотя могли обойтись и без них. Погода теплая, сухая, трава в лесу мягкая, земля не студеная. Но главное, Фурман разрешил распечатать две бутылки трофейного виски. С такой радостью хоть на снегу спать можно. И закуска была, в магазине по пути купили, – сыр, колбаса, маринованные огурцы.

Накрыли поляну, раскидали виски по пластиковым стаканчикам.

– Это у нас такая свадьба, – по-хозяйски обнимая Риту, развязно произнес Фурман. – Мы же теперь муж и жена. Или нет?

Она кивнула, соглашаясь, но ничего не сказала. Настроение паршивое, выражение лица такое, что, казалось, вот-вот расплачется. И еще ее колотила внутренняя дрожь. И вряд ли от возбуждения...

– Выпей! Полегчает!

Рита выпила с жадностью, едва закусив кусочком колбасы. Видно, забыться хочет. Но ее можно понять.

Фурман и сам не заметил, как опустела одна бутылка, затем вторая. Хорошо, в багажнике была еще и водка из того же магазина, где продавалась закуска. Но водку Рита пить не стала. Тогда Фурман повел ее в машину.

Сиденья раскладывались легко, вот бы и с Ритой было бы так же просто. Но девушка отказалась раздеваться.

– Ты что, не поняла? Брачная ночь у нас.

– Принеси одеяло, мне холодно.

Рита лежала на боку, спиной к нему, сжавшись в комок. Мелкая дрожь продолжала изнутри сотрясать ее, даже виски не помогло.

– Я тебя сам согрею.

Сначала он завел машину, потом прижался к ней и, запустив руку под джемпер, нащупал упругую выпуклость.

– Может, потом? – жалобным тоном спросила она.

– Когда потом? Вдруг тебя завтра повяжут или, еще хуже, убьют?

– Не говори так.

– Я вообще молчу.

Он молчал, стягивая с нее джинсы, а она не сопротивлялась. Джемпер стаскивать не решился: не согрелась она еще, но трусики снял, осторожно уложил девушку на спину и вдруг понял, что ничего не сможет... Это был какой-то кошмар!

– Не, если не хочешь, я не буду, – откатываясь в сторону, выдавил из себя Юра. – Да и спать охота... – Он выключил двигатель, прижался к Рите и действительно заснул.

* * *

Фурман знал, что есть девушки красивей, чем Рита. И одну такую он видел сейчас перед собой. На него смотрела изумительная красавица с длинными, до плеч, светлыми волосами. Безупречно накрашенные глаза, матовая, без единого изъяна кожа, вишневого цвета губы – большие, четко очерченные, чувственные и наверняка сладкие на вкус. Платье не самое короткое, и декольте неглубокое, но как соблазнительно оно облегает изящную, точеную фигурку! Эта грудь, эти бедра...

Фурман потрясенно смотрел на Риту. Этой красавицей была она. Перекрасила волосы, укоротила их, уложила в прическу, новый макияж, элегантное платье... Он засомневался, что смог бы узнать ее в толпе, во всяком случае, с первого взгляда.

Но Рита сейчас не в толпе, она в квартире, которую снял расторопный Моток. Три комнаты, кухня, все удобства, мебель – для маленькой бригады полное раздолье. Репчино – городок небольшой, до Москвы рукой подать.

Хотелось бы, конечно, снять квартиру в самой Москве, поближе к центру, но там такие апартаменты стоят дорого. Да и леса там нет, куда можно уйти в случае чего. А здесь за домом начинается парковая зона, плавно переходящая в самый настоящий лес. Второй этаж – не высота, выпрыгнул из окна и убежал. Если не остановят...

К тому же квартира сдавалась вместе с гаражом, куда можно поставить машину. Правда, сейчас он пустовал, потому что не было у них «бэхи». Сгорела она, в том самом лесу, который вывел их в этот городок. Фурман решил избавиться от улики, о чем нисколько не жалел. Хорошая была у Трюфеля машина, но все-таки пятой модели, а он хотел взять «седьмую». Такая «бэха» и посолидней, и покомфортней, да и салон более просторный – пацаны на заднем сиденье тесниться не будут. Деньги у него есть, авторынок найти не проблема.

А обычный вещевой рынок совсем рядом. Там и прибарахлиться можно, а то на Горемыку и Косого смотреть больно – такие они зачуханные. Моток вполне прилично смотрится, но и ему неплохо бы сменить прикид. Так же, как и самому Фурману.

Но пока они собирались прошвырнуться по городу, Рита действовала. И, судя по ее багажу, рынок ей не нужен. И одежда есть, и косметика, и все, что нужно женщине. Но вряд ли она откажется от штуки баксов «на шпильки». И от прогулки по рынку не удержится.

– Держите меня, сейчас упаду! – глядя на нее, расплылся в улыбке Фурман.

Моток уже поменял часть долларов на рубли, купил жратвы, выпивки, на пару с Косым приготовил ужин. Не хотел Фурман начинать новую жизнь с большой пьянки, но все-таки разрешил поставить на стол водку. Сегодня можно, а завтра – ни-ни. Он уже под градусом, и пацаны навеселе.

– Держу! – взял его за плечи Горемыка.

– Не то держишь. И не то упадет, – усмехнулась Рита.

– Пойдем! – побагровел от злости Фурман, взял ее за локоток, отвел в комнату, закрыл за собой дверь и зашипел: – Ты что себе позволяешь?

– Что? – с вызовом спросила она.

– На что ты намекаешь?

– На что?

– Ты знаешь, на что?

– Не знаю...

– Еще раз, и в глаз! Будешь ходить с фонарем! Поняла?

– Поняла.

– Раздевайся!

– А сможешь?

Рита понимала, насколько он опасен, но все-таки бросила камень в его огород. А он влепил ей за это пощечину. От всей души. Но не сильно, чтобы не испортить красоту.

Она затравленно посмотрела на него, медленно и покорно расстегнула «молнию» на платье, стянула его через голову. Движения заторможенные, механические, никакой чувственности в них. И от нее самой веяло не теплом, а холодом. Глядя на девушку, Фурман понял, что у него опять ничего не выйдет.

– Костюм спортивный надень, – упавшим голосом проговорил он. И отвернулся, чтобы не видеть усмешки на ее лице.

– Надену.

– Волосы сама стригла?

– Сама.

– Где научилась?

– Я в парикмахерской работала, женским мастером, – набросив на себя халат, объяснила Рита.

– Да? Я думал, фотомоделью.

– Желания не было.

– А толпу обслужить есть желание?

– Что?! – дрогнувшим голосом спросила она.

– Толпу обслужишь! – Фурман резко повернулся к Рите. – Сначала Моток. Потом Косой, Горемыка.

– Мы же договорились... – запаниковала Рита.

– А не хочу я с тобой! Не нравлюсь я тебе! Другую найду! А ты с пацанами. Хочешь – по очереди, хочешь – сразу!

– Я никак не хочу.

– А со мной?

– Э-э... Хочу.

– Докажи!

– Вообще-то ты мне нравишься, – пересиливая себя, улыбнулась она, приблизилась к Фурману, рукой обвила его шею и губами коснулась его уха. – У тебя волосы плохо растут. Хочешь, я тебя постригу? И массаж сделаю. Я умею.

– Хочу.

– Тогда иди в душ. И хорошо вымой голову.

И еще она попросила его принести чего-нибудь выпить и закусить. Пообещала накрыть стол в их спальне.

Свое обещание Рита выполнила. Когда Фурман вернулся, свет в спальне был выключен, но горела свеча на журнальном столике, рядом с бутылкой вина, и кровать расправлена. Она при нем скинула халат, оставшись в одной шелковой комбинации на голое тело. Выглядела Рита чертовски сексуально, и еще от нее головокружительно пахло хорошим парфюмом. Фурман разволновался так, что крепленое вино показалось ему компотом.

– Что сначала, стрижка или массаж? – игриво спросила она и взяла в руки ножницы.

– Массаж. – И Фурман послушно лег на живот.

Рита села на него, руками нежно коснулась шеи. Движения мягкие, ласкающие. И голос такой завораживающий.

– Сначала спину, потом живот. Я знаю, все будет хорошо... И у тебя будет хорошо... И у меня... Мы поделим деньги, выгоним всех и уедем с тобой за границу. Купим домик, будем жить. Откроем небольшую парикмахерскую...

– Можно и большую, – поддержал он.

Да, с такой девушкой хоть на край земли. Только денег надо побольше намолотить. Хотя бы пару миллионов. Опыт есть, Москва богатая, одного лоха распотрошить, другого... А потом и за границу можно свалить. Вместе с Ритой. А пацанов побоку. Денег им дать, чуть-чуть, и пусть живут, как и с кем хотят. А он будет тащиться от жизни с Ритой в обнимку. И никаких больше осечек.

– Чем больше, тем лучше...

– Ты извини меня. Ну, за то, что ударил...

– Я сама виновата.

– Я больше не буду. И это, не собирался я тебя на толпу... Просто хотел, чтобы ты Мотка постригла. И этих болванов тоже.

– Завтра, все завтра. А сегодня только с то...

Дальше Фурман уже ничего не слышал. Веки его вдруг отяжелели, сознание стало тонуть в вязкой медовой дреме. Видно, водка и женские ласки – вещи несовместимые. И усыпляющие. Но ничего, он сделает выводы. Завтра. А сейчас спать, спать...

Глава 5

Горбоносый армянин улыбался так, что даже усы растягивались.

– Как на тебя сшито, дорогой!

Велюровый пиджак действительно смотрелся отлично. Темно-зеленый, с отливом, с черными пластиковыми пуговицами, без всяких вычурностей, строгий, солидный.

– С такой красивой девушкой только в таком пиджаке и ходить! – улыбаясь Рите, сказал торговец. – Сразу видно, что ты крутой! Никто не тронет! Скажи, красавица, круто, да?

– Ну, в общем, да...

Пацаны давно уже затарились шмотками и ушли домой, а Рита все водила Фурмана по рынку. Правда, и о себе не забывала. Жакет себе купила, блузку, юбку, пару туфель. И ему часа два выбирала джинсы, батник, туфли. У него голова с утра раскалывалась, ноги от усталости гудели, а она все по рядам его таскала. Но, кажется, все. Даже на ее придирчивый взгляд, пиджак заслуживает внимания. Да и ему очень нравится. Реально нравится.

– Симпатичный. Стильный. Только нитки цеплять будет... – заметила Рита.

– Э-э, какой цеплять! – цокнув языком, огорченно воскликнул армянин. – Зачем так говоришь, да? Цепляют девок на Тверской! Тебя вот зацепить могут!..

Хрясь! Фурман даже не понял, когда его кулак успел сорваться с цепи. Он еще этого не понял, а торговец уже лежал кверху ногами в глубине своей палатки. Точный удар в челюсть оказался очень эффектным средством против словесного поноса.

Рита с восторгом посмотрела на него. Армянин оскорбил ее, а Фурман его за это наказал. И ей это очень понравилось.

Торговец поднимался медленно, угрюмо и с опаской глядя на Фурмана.

– За базаром следи! А то ведь я и убить могу, – с пьедестала своего могущества жестко проговорил Фурман.

Армянин пугливо вжал голову в плечи.

– Извини, дорогой. Сорвалось с языка. – И, немного подумав, спросил: – Пиджак брать будешь?

– Возьму, – великодушно похлопал его по плечу Фурман.

Торговаться он не стал, заплатил полную цену. На этом, казалось, инцидент был, что называется, исчерпан. Но только Фурман с Ритой отошли от прилавка, как около них появились крепко сбитые парни в черной униформе охранников. Рации под левой ключицей, пистолеты в упрощенных кобурах на командирском ремне, наручники, ментовские дубинки. Один – старший, двое на подхвате. Их вел какой-то тонконосый мужик, он же и показал на Фурмана:

– Вот он Самвела ударил!

– Э-э, парни, что за дела?

– Это ты здесь кулаками машешь? – резко спросил старший, скуластый парень лет двадцати пяти, с жестким, колючим, неприятным взглядом. И еще ментом от него пахло.

– Я за гнилой базар спрашивал! – расправил плечи Фурман.

– Что за базар?

Старший многозначительно осмотрелся по сторонам. Дескать, народу много, в сторонку бы отойти, чтобы разобраться. Но и в сторонке тоже людно. Большой рынок, очень большой, толпа такая, что не протолкнешься.

– Ваш Самвел девчонку мою обидел! Ты у него спроси, он скажет.

– А если не обижал?

– Что ты мне сделаешь? В ментовку сдашь? – расхорохорился Фурман. – Да мне побоку, понял? – Не хотелось связываться с ментами, поэтому и нужно было давить на понт.

– Можно и в ментовку, – услышал он чей-то спокойный, рассудительный голос.

Охранники расступились, и к Фурману вышел среднего роста парень в темно-сером строгом костюме. Не атлет, но крепкий, с мощной энергетикой. Взгляд невозмутимый, уверенность в нем и еще интерес. К Рите. Она явно ему понравилась.

– Только какой в этом смысл? Особенно если ты не виноват.

На Фурмана он смотрел с легкой снисходительной иронией. Никакой наигранности в нем, все естественно и очень серьезно. Он был настолько крут, что по сравнению с ним Трюфель мог показаться мальчиком для битья.

– Где Самвел? – небрежно спросил парень.

И старший наряда, поджав дубинку, метнулся к палатке.

– Как он вас оскорбил? – крутой улыбнулся, глядя на Риту.

– Словом, – не растерялась та.

– А ты делом оскорбляешь! – набычился Фурман. – Чего к моей девчонке лезешь? Ты мне здесь масло не разливай, не надо! И фраера мне здесь не гони! Проблемы тебе нужны? Будут тебе проблемы!

– Смотри, раздухарился! – с интересом посмотрел на него парень. – Не лезу я к твоей девчонке. Может, и с Самвелом тебе померещилось?

– Нет.

– Ну, на нет и суда нет. Ты, я вижу, за свою девчонку горой. Грех тебя за это наказывать. Шагай отсюда! Только руки больше не распускай, а то порядки у нас здесь крутые... Или не веришь?

Фурман плотно сжал губы, хмуро, исподлобья глядя на крутого. Он понимал, что это не пустое бахвальство. Видно, что рынок держат очень неслабые люди и шутки с ними могут закончиться очень плохо. Он просто с этого рынка не выйдет. Вперед ногами отсюда унесут, темной ночкой, а потом где-нибудь в канализационном колодце найдут, сам, скажут, туда упал. Лучше молчать, чем нарываться. К тому же он уже доказал Рите, что готов глотку за нее рвать.

– Некогда мне с тобой разговаривать, – буркнул Фурман, взяв Риту под руку, и шагнул вперед. Крутой даже посторонился, освобождая ему путь. Но страха в его глазах не было, только насмешка с долей уважения.

– С тобой не соскучишься, – одобрительно сказала Рита по дороге домой.

Гомонящая толпа осталась позади, напряжение спало, можно было перевести дух.

– С тобой тоже. Мужики как мухи липнут.

– Потому что я красивая, – кокетливо улыбнулась она.

– Не знаю, не знаю, – прищурившись, посмотрел на нее Фурман.

– Как это не знаешь? – Рита чуть не задохнулась от возмущения.

– Ну, товар лицом нужно выставлять. А ты все больше спиной ко мне.

– Знаю, какое лицо тебе нужно... Пошли!

Идти было недалеко, но Фурман остановил машину, чтобы с шиком отвезти ее домой.

А там уже был накрыт стол. Закуска, выпивка, похмельное настроение, смешанное с табачным дымом, и пьяные рожи Косого и Горемыки. Грязно на кухне, мусор на полу, бутылки по углам, в коридоре небрежно валяются пакеты с покупками.

Один Моток был трезвым и красовался в гостиной перед зеркалом, рассматривая свой стильный джинсовый костюм и солнцезащитные очки, добавлявшие ему крутизны. Короткая прическа, терпкий запах одеколона, и костюмчик, что называется, сидит.

– Неплохо, неплохо, – глядя на него, одобрительно отозвалась Рита.

– Я вот думаю, нам бы в кабак неплохо сходить, – с залихватской улыбкой произнес Моток. – А то киснем тут...

– Я не понял, ты с кем в кабак собрался? – возмущенно протянул Фурман.

– Ну, с тобой. С Ритой. Я себе там девчонку найду, такую же красивую...

– Ты найдешь, а я тебе познакомиться помогу. – Рита подошла к нему, заботливо сняла нитку с лацкана пиджака. Фурману это не понравилось.

– Будет вам кабак... Завтра... – Он взял Риту под руку, увел за собой в комнату и ревниво спросил: – Я не понял, ты с кем – со мной или с ним?

– С тобой, – как о чем-то само собой разумеющемся ответила она.

– А чего тогда липнешь к нему?

– Липну?! Нитка у него висела...

– Ага, и ты решила ее снять?

Рита надула щеки и выразительно подняла глаза кверху. Дескать, все у тебя, дорогой, к одному сводится.

Может, и правда, комплекс у него? Сегодня точно докажет ей, что он – настоящий мужик, а то вдруг она к Мотку потянется?

Да и Моток наглеет. В кабак с ней собрался... И Косой с Горемыкой оборзели. Сказано же им, больше никаких пьянок. Пора встряхнуть это болото, показать, кто в доме хозяин. Всем показать: и Мотку, чтобы на хозяйское добро не зарился, и остальным, чтоб не бухали. Ну а Рите доказывать ничего не надо, она и так видела сегодня, какой он крутой.

Фурман не спешил. Сначала переоделся во все новое. Рита знала толк в одежде, и в пиджаке и джинсах он действительно смотрелся эффектно. Ему бы очки еще, как у Мотка...

– Ну как? – позируя перед ней, спросил Юра. – Чисто дон Корлеоне, да?

– Ты меня заводишь, – игриво повела бровью Рита.

Да, заведет он ее, и разгонит, и по ухабам на всей скорости промчит. Но это будет чуть позже. А сейчас – ваш выход, босс!

Косой и Горемыка поднимали стаканы, когда Фурман зашел на кухню.

– О! Какой у тебя костюмчик! Обмыть надо!

Не поднимая головы, Горемыка протянул ему полную стопку, но Фурман резко ударил по ней ногой. Стакан с водкой глухо ударился о стенку, осколки звонко посыпались на кафельный пол.

– Э-э, я не понял! – вскочил со своего места Горемыка.

Не было, по его меркам, большей провинности, чем столь варварское отношение к водке. Он мог простить Фурману все, но только не святотатство, которое только что свершилось. И похоже, он собирался наброситься на него с кулаками.

Но Фурман ударил первым. И с такой силой, что Горемыка не удержался на ногах и упал на спину. Фурман начал бить его по животу, раз, другой, третий... Обескураженный Горемыка едва защищался, и Фурман в своей злобе мог забить его до смерти.

– Эй, ты чего! – крикнул Косой, пытаясь оторвать его от жертвы, но жестоко поплатился за это. В запале Фурман ударил его кулаком в нос.

Послышался хруст, хлюпнули кровавые сопли. Косой устоял, и это еще больше разозлило Фурмана. Он с ударами накинулся на Косого. Одним словом, урок был преподан, досталось и Горемыке, и Косому.

– Еще раз увижу ханку на столе, урою! – злобно прошипел Фурман, поправляя на себе пиджак. – Ты меня понял? – в упор посмотрел он на поднимающегося Косого.

– Да, – подавленно кивнул тот.

– Два часа у вас, чтобы в хате был марафет! Чтобы, как у кота яйца, все блестело! Вопросы?

Вопросов не последовало. Закрывая за собой дверь в спальню, Фурман увидел, как Моток открыл дверь ванной – в одной руке тазик, в другой – тряпка. Он тоже понял, кто в хате смотрящий.

– Ну, ты сегодня разошелся! – восхищенно посмотрела на Фурмана Рита.

– Раздевайся!

– Грубо... Но мне нравится.

Фурман уложил Риту на кровать, разделся сам, и... на этот раз все у него получилось.

Сегодня был его день!

* * *

На сцене, в паутине из разноцветных лучей, вприпляску пела юная звезда. Символическая блузка, короткая юбка из латекса, искры из-под высоких каблуков. Смотрелась она очень эротично и зажигала круто. Это Москва, это уровень – не то что «Мурка» в Тартарыни.

Только настроение у Фурмана было не очень. Выглядел он круто, Рита своей красотой добавляла ему очков, а Моток смотрелся как его телохранитель. Короче говоря, в элитное казино их пропустили без проблем. Правда, сначала через рамку металлоискателя прогнали, но это вовсе не унижение: все через это проходили.

Сначала был игровой зал. Фурман всю жизнь мечтал сыграть в рулетку, даже правила знал, катала один в зоне рассказывал, как в казино шиковал. И сегодня ему повезло выиграть. Поставил десять фишек, а снял сто. Потом, правда, все это богатство слил под шарик, но азарт крепко держал его за ворот. Он сходил в кассу, взял еще фишек на две штуки баксов и снова все спустил. Это его немного отрезвило, да и Рита вмешалась, удержала от очередного набега на кассу и повела в ночной клуб, что находился по другую сторону холла. Там и звезды эстрады, и танцпол, и ресторанная зона. Цены зубастые, но Фурман мог позволить себе не думать о деньгах.

– Красивая девушка, – будто издалека донесся до него голос Риты. Она сидела справа от него, но силуэт ее тонул в красном полумраке зала.

– Что? – не понял Фурман.

– Это я не тебе...

Оказывается, Рита обращалась к Мотку. Он завороженно смотрел на девушку, скучавшую за соседним столиком в одиночестве. Гранатового цвета вечернее платье, грудь полностью закрыта, зато спина обнажена чуть ли не до копчика. Правильные, выразительные черты лица, красивые глаза, густые ухоженные волосы, аристократический шарм в облике. Она казалась такой недоступной, что неуверенность Мотка была не удивительной.

– Я сейчас, – поднялась с места Рита.

Фурману не понравилось, что она хочет угодить Мотку, но он не стал ее останавливать. Пусть помогает кому хочет, все равно никуда от него не денется. Договор между ними, а вчера он продемонстрировал ей всю свою молодецкую мощь. Таких мужчин не бросают. Крутых мужчин, очень-очень крутых.

Рита подсела к девушке, что-то с улыбкой сказала ей, и та, с интересом глядя на нее, ответила тем же вежливым тоном. Спустя несколько минут девушки уже подсаживались к их столику. Моток не растерялся, галантно подставил стул. Она поблагодарила его милой и, как показалось Фурману, многообещающей улыбкой. Похоже, Моток ей понравился.

А девушка она красивая, ничуть не хуже Риты, может, даже чуточку лучше. Хотел бы Фурман зажечь с ней, но, видно, это счастье улыбнется Мотку.

Фурман подозвал официанта и велел ему подать меню для гостьи. Выбор предоставил ей, но Дана – так звали девушку – заказала только салат из морепродуктов. И еще Фурман велел принести бутылку хорошего французского вина для нее и Риты.

– Я здесь ненадолго, – с извиняющейся улыбкой сказала Дана, обращаясь больше к Мотку, чем ко всем остальным. – Мне через час нужно быть дома.

– Одна пойдешь, и без охраны? – спросил Фурман.

– Одна. И без охраны. – Дана посмотрела на него без особого интереса. Может, потому, что Рита с ним, а может, Моток ей нравился больше. И это задело Фурмана.

– А здесь чего делаешь? – вроде бы вежливо, но с жесткой подоплекой спросил он.

– Человека одного ждала.

– Кого-то конкретно или вообще?

Рита наступила ему на ногу, но слово уже вылетело.

– Кого-то конкретно, – расстроенно проговорила Дана. Ей явно не понравилось, что ее приняли за проститутку или что-то в этом роде.

– Ты ждала, а он не пришел. Бывает, – бодро высказалась Рита. – И со мной так было, и не раз. Кстати, Степан тоже девушку сегодня ждал. И она тоже не пришла.

Фурман удивленно посмотрел на нее. Нет, он понял, что Рита привирает для красного словца. Но кто такой Степан? Откуда она знает, как зовут Мотка?

– Да? Значит, мы с тобой товарищи по несчастью? – кокетливо повернулась к Мотку Дана.

– Почему по несчастью? Может, это хорошо, что Катя не пришла? – не растерялся Моток. – Твой не пришел, и моя не пришла. Ты свободна, и я свободен. Вдруг это судьба, а?

– Ты веришь в судьбу?

– Если повезет, то поверю.

– В смысле, повезет?

– В смысле, с тобой. То есть если разрешишь, чтобы я тебя охранял. Ну, когда ты уйдешь. Чтобы я с тобой...

– Почему не разрешу? Может, даже попрошу об этом.

Для Мотка все так удачно складывалось, но тут откуда-то из сумрака возник крепко скроенный мужик в малиновом пиджаке. Топорной рубки лицо, бронированный лоб, взгляд жесткий, колючий, как сорокаградусный мороз.

– Дана? Я не понял, ты что здесь делаешь? – Голос грубый, дребезжащий. – Что это за лохи?

– Я не понял, ты кого лохом назвал? – взвился Фурман.

Пугающая внешность у мужика, и внутри у него какой-то дьявольский стержень, но нельзя оставаться спокойным, когда тебя назвали лохом. Не хотел Фурман падать в глазах Риты. Да и перед Мотком обязан был держать масть.

– Ты – лох! Тебя и назвал! – Мужик так резко шагнул к нему, что внутри у Фурмана что-то оборвалось, и руки как-то вдруг отяжелели.

– Гена! Не надо! – мотнула головой Дана.

Мужик остановился в шаге от него. Косая ухмылка прорезала лицо. Он кинул немного назад голову, будто собираясь протаранить Фурмана лбом, и жестко отрезал:

– Ты – лох!

Но Фурман не собирался сдавать свои позиции. Хоть и страшновато было, но он наклонил голову, чтобы защитить лицо от удара, и встал в стойку.

– Так ты у нас крутой! – зловеще оскалился Гена.

– Класть я на тебя хотел, понял?!

– Ну пошли, поговорим. Посмотрим, какой ты в деле! – Гена кивком головы показал ему на выход и повернулся спиной.

– Не надо, не ходи! – попыталась остановить Фурмана Дана.

– Да мы сейчас на раз-два! – с бахвальством произнес Моток и последовал за Фурманом.

Гена ждал их в холле. Криво усмехаясь, он показал им на лестницу, что вела в туалет, щелкнув при этом пальцами, чтобы привлечь к себе внимание клубных вышибал. Глянув через плечо, Фурман увидел, как эти громилы перекрывают вход в туалет. Никто не сможет зайти сюда, не к кому будет обратиться за помощью в случае чего. Впрочем, на подмогу со стороны он и не рассчитывал. Но его пугало, что Гена – свой в этом заведении, а может, и главный здесь, если охрана ему подчиняется.

На просторной площадке перед туалетными секциями никого, только мертвая тишина, слегка разбавленная брюзжанием ламп дневного света.

– Что, двое против одного? Ну, ну! – закатывая рукав, с презрительной насмешкой начал Гена.

– Это тебя Дана ждала? – заметно нервничая, спросил Моток.

– А ты что, глаз на нее положил? Что ж, придется этот глаз тебе выбить!

Гена плавно тянул к нему руки, будто собираясь размять их, но вдруг его ладонь разогналась до немыслимой скорости и верхним ребром врезалась Мотку в шею. Ноги у парня согнулись в коленях, и он бесчувственно повалился на бок.

– Глаз я ему потом выбью, – ухмыльнулся Гена, надвигаясь на Фурмана, медленно отступавшего под его парализующим взглядом. – А говорил, что крутой...

Эти слова всколыхнули Юрия, вся его бойцовская суть взбунтовалась. И он рванулся в атаку, нанося удар с такой же силой, с которой сокрушил вчера Горемыку. Но кулак почему-то разрубил пустоту. Зато что-то твердое ткнулось ему в живот, и боль в печени скрутила все тело. Затем последовал удар по ногам, по затылку, и в голове у Фурмана помутнело...

Очнулся он быстро, на том же месте. Только рядом с Геной стояли еще два бугая, в клубных пиджаках, с золотыми цепями на мощных шеях и с хищным оскалом на грубых, обветренных лицах. Один из них держал в руках пустое ведро, и Фурман понял, что он только что выплеснул воду ему в лицо, чтобы привести в чувство. На душе стало совсем тошно.

– Я же говорил тебе, что ты – лох. А ты не поверил, – ухмыльнулся Гена.

– Я не лох, – в беспомощной злобе посмотрел на него Юра.

– Лох, лох! Из какой деревни приехал?

– Я не из деревни. Я срок мотал. За «мокрое»...

– Ну, теперь ты сам у нас мокрая курица. И зоной меня, лошара, пугать не надо. Я знаю, что такое зона. Сам в авторитете был. Короче, нечего мне с тобой тут базлать. Жить хочешь?

Фурман похолодел, глядя, как бугай в коричневом пиджаке передергивает затвор пистолета.

– Э-э... Хочу...

– Тогда с тебя пятьдесят кусков. Зеленью. Типа, за нашу доброту...

– А у меня есть такие бабки?

– Если нет, укради. Или убей. Или то и другое. Короче, срок у тебя три дня. Через три дня приходишь сюда, ждешь, когда я к тебе подойду, отдаешь мне деньги и забираешь свою телку.

– Кого забираю?

– Ты что, глухой? Телку свою заберешь. Эту, белобрысую. Она с нами остается. Так нам спокойней. И веселей. Телка у тебя нехилая, мы с ней в карты играть будем. На раздевание. И на все такое прочее. Нет, сейчас трогать не будем. А через три дня начнем. Если не будет денег. – Гена сел перед Фурманом на корточки, похлопал по щеке, а потом вдруг ударил костяшками пальцев по виску, да так сильно, что Юра снова потерял сознание.

Очнулся он в темном дворе какого-то дома. В чувство его привел Моток. Риты с ним не было, она осталась в казино.

Гена бросил ему вызов. Что ж, он получит на него достойный ответ.

Глава 6

Чистейший кокаин – белый порошок с жемчужным оттенком. Листья коки обрабатываются керосином, перетираются в пасту, куда затем добавляется соляная кислота. Порошок – это и есть соль кокаина, балластного вещества здесь по минимуму. Главное, хорошо измельчить его перед употреблением. Это потом порошок разбавят кофеином, чтобы расфасовать по дозам для клиентов, а Гена потребляет чистейший продукт. Себя не обидит.

Порошок уже рассыпан по зеркалу, теперь бритвочкой нужно раскрошить его в пыль. Сделано. Теперь эту пыль нужно сбить в кучку, вытянуть ее в дорожку сантиметров на пять, истончить до миллиметра. И с этим Гена справился. Он не торопится, для него это священнодействие – прелюдия к кайфу. И новенькую хрустящую купюру в сто долларов он скатывает в трубочку не спеша. Один конец у этой трубочки совсем тонкий, другой – шириной с ноздрю. «Дорожка» снюхивается неторопливо, в удовольствие...

Кокаин можно колоть в вену, тогда приход наступает быстро. И курить тоже можно, с тем же эффектом. А если через нос, то бодрящая, окрыляющая волна поднимается медленно, и выше она, и гуще...

И волна поднялась, и настроение. Гена Витязь расслабленно откинулся в кресле, нажал на кнопку, и вышибала ввел в кабинет красотку с роскошными волосами цвета кокаина.

– Да пусти ты! – дернулась она, пытаясь высвободиться из цепких рук вышибалы.

– Косыга, ты, правда, зацеп свой убери, – недовольно глянул на охранника Гена. – Это ж тебе не кашалот какой-то, а женщина. С женщин пылинки сдувать надо. – Он поднялся с кресла, подошел к девушке, мягко взял ее под локоток и повлек к дивану: – Как тебя зовут?

– Рита.

От девушки приятно пахло розами и лавандой. Дыхание чистое, свежее. И на внешность просто прелесть...

Дана, правда, получше будет, но и с этой Гена не прочь замутить. Дана – его новая подружка, и никуда она от него не денется. А эта Рита – его пленница, она в его власти, с ней можно делать все, что угодно. Да хоть прямо сейчас.

– Да ты не бойся, никто тебя здесь пальцем не тронет. Ну, без твоего желания, конечно.

– И здесь я тоже по своему желанию? – возмущенно спросила она.

– Ты мне понравилась, вот я тебя и отбил у этих ослов...

– А Дана?

– И Дану, получается, у них же отбил. Ты мне скажи, зачем ты ее к своему столу позвала?

– Степа меня попросил. И я не хотела одна быть. Плохо, когда ты одна, а их двое.

– Кого их?

– Ну, этих парней...

– Кто они такие?

Гена видел людей насквозь, поэтому хорошо понимал, что связался с ребятами, пытающимися казаться крутыми. Парни они, конечно, не простые, что-то есть у них за душой, но сырости в них много, матерости нет, внутренний стержень слабоват. Таких бояться – себя не уважать. К тому же они допустили большую ошибку – попытались наехать на Гену в присутствии Даны. И в глазах Риты он тоже не хотел казаться никчемностью, вот и прессанул их, о чем нисколько не жалел.

– Да я не знаю. Просто познакомились...

– Где?

– Здесь, в Москве. Шла по улице, они подошли, слово за слово, так и познакомились. Они меня в казино пригласили.

– Я так понял, деньги у них есть.

– Да, в казино почти пять тысяч проиграли.

– Проиграли? Если проиграли, это хорошо. Вот если бы выиграли, было бы плохо. Чем они по жизни занимаются?

– Не знаю.

– Откуда они?

– Не успела спросить.

– А сама откуда?

– Из Белгорода, – не очень уверенно ответила Рита.

Гена кликнул охранника, велел принести ее сумочку. Достал из нее паспорт, пролистал его. Действительно, зовут Ритой.

– Белгородская область, город Тартарынь... А говоришь, что из Белгорода.

– Вам же Тартарынь ничего не скажет, – смущенно сказала она.

– Ну, в общем, да... Значит, из Белгорода. А в Москве что делаешь?

– Да так, в отпуск приехала, по магазинам походить.

Гена снова полез в сумочку, вытащил кошелек, заглянул внутрь. Пятидесятитысячные купюры, доллары... Есть у нее деньги, чтобы по магазинам ходить. И шмотки не последние.

– А почему вы все время в мою сумку лезете? – раздраженно спросила Рита.

– Должен же я знать, кто ты такая. Может, проститутка, снимаешься здесь. А это мое казино. Все здесь через меня должно проходить.

– Не проститутка я, – хрюпнула носом Рита. – Что я такого сделала, что вы со мной как с рабыней?

– Почему с рабыней? Ты – моя гостья. И будешь находиться здесь, пока твой... как его там? Степа?

– Я с Юрой была.

– В общем, Юра деньги должен привезти. Через три дня. Выкуп за тебя. Если привезет, ты свободна. Если нет, останешься здесь.

– Какой выкуп?

– Пятьдесят штук зеленью.

– За меня?! Мы с ним только-только познакомились. У нас ничего не было. Я ему никто. Зачем он будет платить за меня деньги?

Гена задумался. Действительно, зачем Юра будет унижаться и отдавать деньги, если он может найти себе другую подругу? Рита, конечно, хороша, но есть девчонки и получше. Да и проститутку можно смазливую снять, с Украины по этой теме отличный товар идет.

– Отпустите меня, пожалуйста!

– Не могу.

– Почему?

– Ты у меня как в ломбарде. Если выкупят, отпущу. Если нет, останешься в моей собственности. Рабыней моей будешь.

– Но сейчас не Средние века!

– Для кого-то – нет, а для кого-то – да. Все в этом мире относительно.

– И что я должна буду делать? – с опаской, но без истерики спросила Рита.

Гена ухмыльнулся. Похоже, девчонка уже готова смириться со своей участью. Или натура у нее такая рабская, или прикрытия никакого нет. Некому ее защитить. Но ведь это хорошо. Зачем ему проблемы из-за какой-то бабы? Впрочем, проблем он не боялся, с ними даже веселее жить. И адреналин в крови бурлит, и кокаин реально вставляет. А без азарта приход почти нулевой...

– Стриптиз танцевать умеешь?

– Не очень...

– А пробовала?

– Было как-то.

– Покажешь?

– Зачем?

– Может, я тебя к себе в танцовщицы возьму. У нас по ночам стриптиз танцуют. Народу нравится.

– Но я не хочу быть стриптизершей.

– А проституткой? Тут одно из двух – или стриптизершей, или проституткой. Что лучше?

– Стриптиз лучше, – обреченно проговорила Рита.

– Тогда тебе придется постараться. Ты должна меня удивить.

Сейчас Рита исполнит ему стриптиз в полном варианте, разденется перед ним догола, и он покажет ей, как нужно крутиться на шесте. Есть у него желание преподать ей урок. Жаль, что времени маловато, нужно еще с Даной поговорить. Она сейчас в игровом зале, успокаивается после жесткого разговора. Сейчас малость развеется за рулеткой, а потом он ее утешит. Прямо здесь. В этом кабинете.

– Когда?

– Прямо сейчас.

– А если не удивлю?

– Тогда будешь проституцией заниматься. В грязном борделе, откуда не убежишь. А стриптизерша – свободный человек, и зарплата у нее неплохая. Тебе нужны деньги?

– Да.

– Тогда старайся.

– Хорошо.

– Ну что, включаю музыку?

– Нет... Может, Юра заплатит за меня.

– Ты же в этом сомневаешься.

– А вдруг?

– А если нет?

– Тогда я покажу вам, как умею танцевать. Сколько у меня есть времени? Три дня?

– Не больше.

– Мне бы подучиться немного.

– Хорошо. Завтра придет инструктор, он с девочками работает, и с тобой поработает. Только без глупостей. Попробуешь сбежать – горько об этом пожалеешь. Точно в притон сдам. В самый грязный. Дальнобойщиков будешь обслуживать. Мамой клянусь, так и сделаю! – Гена так посмотрел на девушку, что у нее от страха в нервном тике задергалась щека. – Ты меня поняла?

– Да... Я буду стараться...

– Я почему-то уверен, что у тебя все будет хорошо, – успокаивающе похлопал ее по плечу Гена.

Он распорядился отвести ее в одну из трех гостевых комнат, что были предусмотрены в казино, и при ней сделал внушение охраннику. Одного этого должно было хватить, чтобы отбить у нее всякое стремление к побегу.

* * *

Дела, дела... То одно, то другое, то с русской братвой проблемы, то с китайской. И во все приходится вникать самому, подставлять свою башку, хотя для разборок есть специальная бригада. И Мартын – отменный мастер по этой части.

Он сейчас и разговаривал с китайцами, а Спартак стоял чуть в стороне. Но ведь он тоже подставляет голову под возможный удар.

– Слушай сюда, клоун! – с насмешкой говорил Мартын патлатому китайцу. – Это наш рынок. Мы здесь рулим. И вам здесь делать нечего.

Китайский бригадир смотрел на него жестко, немигающим взглядом, руки собраны внизу живота, как у футболиста перед штрафным, но для него это боевая поза, из которой он может нанести удар. Если, конечно, владеет кунг-фу.

Но Мартыну глубоко начхать на крутость китайских рэкетсменов. Их немного, всего шесть человек. Держатся сурово, с достоинством, но все-таки не хватает им той мощи, которая движет Мартыном. Нет в них той святой уверенности в своей правоте. Да и откуда она может быть, если это чужой монастырь и никто не ждет их здесь со своим уставом.

– Мы бы хотели решить с вами вопрос, – нещадно коверкая слова, проговорил китайский бригадир.

– Какие вопросы, чувак? – небрежно хмыкнул Мартын.

Его голос эхом отражался от металлических стен огромного ангара, посреди которого шел разговор. Это сооружение только-только возвели, даже стеллажи не успели наварить, поэтому свободного места предостаточно. Рядом такие же ангары, вокруг – обнесенный колючкой забор товарного двора. Все это – территория Спартака, и, если Мартын сейчас даст отмашку, китайцев здесь просто похоронят. И никто ничего не узнает.

Можно было перенести стрелку на нейтральную территорию. Но с какой стати? Китайцы пришли сюда, а не наоборот. К тому же они уже сотворили беспредел, и Спартак вправе их за это жестоко наказать, прямо здесь и сейчас.

– Знаю я ваши вопросы. Рэкет, проституция, наркота...

– Среди своих, – уточнил китаец, встревоженно глянув на Спартака.

Разговор вел Мартын, но азиат нутром чуял, что не он главный, понимал, что все зависит от Спартака. Хотя все может быть и так, как решит Мартын. Спартак и слова ему не скажет, если китайцев пустят на фарш. И снайперы ждут команды, и бойцы за спиной Мартына наготове.

– Какие свои? Здесь все наши. Все, кто здесь работает, – наши. Ты мог бы здесь с девочками работать, травку толкать. Мог бы, если бы сразу подошел к нам и перетер с нами вопросы. А ты что сделал? Ты с Куна своего решил поиметь и с других иметь хотел. А они нам за работу платят. Нам!

Торговец Кун едва выжил после рэкетирского наезда. Бандиты вывезли его в лес и реально подвесили за яйца. Это был акт устрашения для всех китайцев, обосновавшихся на репчинском рынке. А их уже немало, и с каждым днем становится все больше. Целая улица у них на барахолке из металлических контейнеров, откуда они торгуют и где живут. Чайна-таун в миниатюре.

А по соседству вьетнамцы обосновались. И там уже своя мафия проклевывается. Гобой держит руку на пульсе. Хоть и трудно с этим народцем работать, но все-таки есть среди них информатор. Сложно было его найти, но у Гобоя большой опыт по части разведки и штат немалый. Даже из бывшей госбезопасности специалист есть.

И среди китайцев тоже стукачок имеется. Если бы не он, висел бы сейчас Кун в лесу на растянутой мошонке. Но нет, сняли его, откачали, а его палачей за жабры взяли, в этот самый ангар притащили да пальцы переломали. А потом бригадир Чжан объявился, за пацанов хотел спросить. Неужели он думал, что за рынком лохи смотрят?

– Жилан собой торгует, Ксия, – со снисходительной насмешкой сказал Мартын. Вужоу травку толкает... Все мы знаем, Чжан. Не думай, что все у вас закрыто.

Факты – убойная вещь. Трудно воевать с противником, который все знает. Трудно и опасно. А если он еще и сильный, то лучше склонить перед ним голову. Что Чжан и сделал.

– Ищи другой рынок, там и работай, если сможешь. А здесь тебе делать нечего, – заключил Мартын. – Ты меня понял?

Китайцы все поняли. Уходили они с опущенными головами, как побитые собаки.

«Мерседес» заехал прямо в ангар, на переднем сиденье, рядом с водителем, – Гобой. Спартак и Мартын расположились сзади. Нельзя всех собирать в одну машину, но что-то не хотелось им ехать порознь, тем более что путь не самый близкий. Они собирались съездить на Волчьи озера, что в десяти километрах от Репчинска. Там, в сосновом бору, достраивался коттеджный поселок.

– Смотрю, дракончики хвосты поджали, – насмешливо заметил Гобой.

– Ну, так медведь на ухо наступил, – хмыкнул Мартын.

Спартак хорошо помнил, как ликовал, когда брал верх на разборках два-три года назад. Сейчас он тоже праздновал победу, но как-то тихо, буднично. Глядя на него, можно было понять, что сегодняшняя стрелка с китайцами – просто рутина.

– Я слышал, китайцы фабрику хотят открыть, подпольную. Будут просить у нас, чтобы место дали. Но пока все в зачаточном состоянии, – продолжал Гобой.

– На месте шмотки хотят шить?

– Ну да, у них это без проблем. Они в своих контейнерах этим занимаются, но там не развернешься. А если фабрику поставить, толку будет больше. Место на торговом дворе есть, можно ангар поставить, они туда прямо из своего Чайна-тауна будут заходить.

– А нам что с этого? Что за аренду склада берем, что за аренду фабрики. Но там как бы законно, а тут чистый контрафакт. Зачем нам этот геморрой?

– Ну, где-то законно, а где-то контрабанда.

– А мы откуда знаем, контрабанда это или нет? У нас что, таможня здесь или рынок? А контрафакт – это уже чистое палево.

– Можно и здесь дурака включить. Сдали китайцам под склад, а они шить начали... Откуда мы знали, чем они там занимаются?

– А какой нам резон?

– Двадцать процентов от реализации контрафакта, помимо платы за место. Лимонов десять чистого навара, может, и больше.

– Надо обсосать вопрос...

Эскорт выехал с рынка через восточные ворота, прошел мимо асфальтированной площадки, где стройными рядами стояли автобусы. Челноки ехали на репчинский рынок со всей страны, товар уходил отсюда не только в розницу, но и мелким, а порой и крупным оптом. Цены здесь чуть пониже, чем в Москве, ассортимент солидный, а еще гостиница для челноков есть, там и переночевать можно, и с девочками время в сауне провести. Так что репчинскую барахолку можно считать рынком федерального значения.

Деньги здесь крутятся огромные, потому и вьется всякое воронье. И волчьи стаи кружат, и шакалье всякое подвывает. И подставить Спартака могут, и убить. Сколько раз уже пытались убить! И кости ломали, и стреляли, и даже ядами травили. Непросто приходится Спартаку, без охраны никуда, но ведь он сам выбрал такую жизнь. К тому же сила у него есть, чтобы отбиваться, и авторитет в определенных кругах, и связи во властных структурах. Своя охранная фирма, а это больше полусотни бойцов. Причем не просто охранники откуда ни попадя, а реальная братва, готовая стрелять, резать и убивать во имя общего дела.

Автовокзал остался позади. Скоро он вообще может исчезнуть. В областную администрацию уже поступила заявка на этот участок, какие-то деятели захотели здесь строительный рынок организовать. Правда, ничего у них не выгорело, потому что этот и другие пустующие участки вдоль Кольцевой застолбил за собой Спартак. На правах аренды. И строительный рынок поставит он сам. И еще торговый комплекс можно построить... В общем, планов громадье, лишь бы только жизни хватило их осуществить.

– Что там насчет «Витязя»? – поинтересовался он.

Машины выехали на дорогу, которая вела прямо на Волчьи озера. Когда-то здесь был ухабистый проселок, но его еще в прошлом голу засыпали крупной щебенкой. А когда дома будут готовы, когда поток большегрузных машин сократится до минимума, Спартак уложит дорогу асфальтом. Будет очень удобно, весь путь от рынка до поселка займет десять-пятнадцать минут.

– Работаем, – коротко кивнул Гобой.

Не хотел Спартак подписываться под Ростома, да и не собирался. Но на всякий случай решил взять казино под наблюдение. Вдруг ситуация изменится и ему придется спросить за вора?

– Гена Витязь там за основного.

– Я не понял, он что, казино в свою честь назвал? – удивленно повел бровью Спартак.

– Ну, в твою честь целую футбольную команду назвали, – засмеялся Мартын.

– Если без шуток, этот Гена – тот еще фрукт. Пионер рэкета, – сказал Гобой. – Его еще в восемьдесят девятом за вымогательство взяли. Пять лет влепили. От звонка до звонка отмотал, зону в Мордве держал.

– Он что, в законе?

– Да нет. Он чисто за бандитов. Там у них мазу воры и бандиты держали. Он потом воров от кормушки отогнал и сам себя смотрящим поставил. Я тебе больше скажу: сам срок в тех краях мотал, так я про этого Витязя слышал. Воры его ненавидели, но уважали. И боялись. Очень крутой мужик. Очень.

– А сам он, значит, воров не боится?

– Ну, я не знаю. Но Джума грохнуть мог. Он такой.

– Казино кому принадлежит?

– На кого оформлено, не знаю, но Гена со своей братвой его имеет. Пока он сидел, его пацаны здесь зверствовали, бабок много намолотили. Потом их измайловские конкретно прижали, еще и солнцевские подписались. Ну, и менты впряглись. Кого-то застрелили, кого-то на нары, но кое-кто остался – Дима Качан, Родя Буран, еще кто-то. В общем, они в это казино и вложились. В честь Гены назвали. Витязь откинулся, а ему – казино на блюдечке с голубой каемочкой. Пацаны его сильно уважают, даже кинуть не пытались, хотя и могли.

– Уважаю таких пацанов.

Спартак был уверен в своих главных помощниках. Мартын одно время пытался одеяло на себя перетянуть, центровым стать вознамерился. Но тогда движение только начиналось, и у всех были равные возможности. Братва выбрала Спартака, и Мартын спокойно подвинулся. И сейчас на своем месте сидит ровно. Так же, как и Гобой. Он верил, что, если вдруг его самого повяжут, как того же Гену, Мартын и Гобой сохранят верность ему. Верил. Хотя червячок сомнения все-таки шевелился в глубине души.

– Замес у них крутой, не вопрос. И сила есть. Только безбашенные они какие-то.

– Чего?

– Да вчера случай был. Гена с каким-то пацаном схлестнулся в клубе. Не знаю, из-за чего сыр-бор, но этого пацана он отметелил и на счетчик поставил. На какие бабки, не знаю, но бабу его забрал. Сказал, пока денег не будет, бабу он не увидит.

– И что за пацан? – заинтересовался Мартын. – Чьих?

– Да левый, видно. У Гены на эти дела глаз наметан. Он видит, где козырь, а где шушера.

– А если не шушера?

– Тогда ответка должна прилететь. Если бы Гена у меня жену забрал, я бы его лично на мелкие части...

– А баба красивая?

– Кто о чем, а вшивый о бабе, – хмыкнул Гобой.

Сам он давно женат. И у Спартака семья. И Угрюм такой же семейный человек, и Бабай. Один только Мартын как неприкаянный – то с одной, то с другой.

– Каюсь, люблю я красивых баб! Не могу без них. И они без меня тоже!.. Ну, так что там за баба? Может, супер какой-то?

– Говорят, красивая. Блондинка. Волосы белые, как снег.

– Как снег... Видел я тут на днях такую. Супер! Намазал бы на хлеб и живьем съел бы. Да я, кажется, говорил, пацанчик один Самвелу по кумполу прописал. Ну, ребята подошли, что за дела. Короче, Самвел косяк упорол, ляпнул что-то не то про блондинку. Но дело не в том.

– А в чем?

– Девчонка красивая. Можно было бы пацанчику предъяву бросить и на счетчик поставить. А бабу его забрать... Не, я бы так делать не стал, мы же не беспредельщики, в натуре. Но девчонка – супер! Пацан так себе, а она по сравнению с ним – королева... Даже обидно как-то стало. Не по Сеньке шапка.

– А ты бы эту шапочку натянул, – хмыкнул Гобой.

– Ага, по самые уши!

– Если бы да кабы... – усмехнулся Спартак. – Ушла твоя девочка, ищи другую.

– Зачем искать? Есть у меня. Не такая, правда... А-а! – махнул рукой Мартын. Дескать, не о чем говорить. Да и не разговор это, а треп один.

– А от Гены блондиночка не ушла, – продолжал Гобой. – И пацан ему деньги торчит. Умеет Гена врагов наживать...

– Значит, дурак, – постановил Спартак. – Мало того, что воры на него зуб точат, так он еще и по мелочи беспределит. Долго не протянет.

– Нам-то все равно, – с надеждой посмотрел на него Гобой.

Не хотел он, чтобы Спартак связывался с этим делом. И Мартыну это не нужно. Действительно, пусть воры решают свои проблемы сами.

Эскорт свернул на последний участок дороги, который тянулся вдоль озера и упирался в контрольно-пропускной пункт коттеджного поселка.

Забор вокруг поселка уже сооружен, контрольно-пропускной пункт готов, и это не какая-то фанерная будка с полусонным охранником. В кирпичном здании из нескольких комнат будет размещаться караульное помещение, а рядом установят вольеры для сторожевых собак.

Спартак задумал этот поселок не столько для комфортной, сколько для безопасной жизни. И солидные особняки здесь есть – для элиты, и коттеджи попроще – для рядовых, но преданных делу бойцов. У кого не хватит денег купить дом сразу, тот будет платить за него в рассрочку. Главное, чтобы здесь обитал основной костяк бригады. Жить спокойнее, когда все вокруг свои.

Особняк Спартака фасадом выходил на озеро, рядом, на той же первой линии, – дома Мартына, Гобоя, Бабая и Угрюма. Совсем чуть-чуть осталось, максимум через месяц можно въезжать и справлять новоселье. А у Мартына дом «под ключ» готов, он уже и мебель заказал, вот-вот должны привезти...

Думал ли кто из них, отправляясь шабашить в Москву, что через три года они будут жить на широкую ногу, в роскошных домах, ездить на солидных машинах? Но ведь могли и не дожить до этих дней. И не факт, что умрут в своих постелях от старости, в окружении заботливых домочадцев. Страшно жить на этом свете, когда вокруг столько врагов, когда на твое место метят матерые волки с острыми клыками. Стоит зазеваться, и не заметишь, как сожрут с потрохами...

Глава 7

Шквал музыки, колыхание танцующих тел, драйв, адреналин – для этого и существуют ночные клубы. Особенно хорошо, если они совмещены с казино, где можно пощекотать нервы.

Может, Гена Витязь и отморозок, но казино у него выше всяких похвал. Мартын и денег с карточного стола немного снял, и крепким коктейлем у танцпола зарядился. Нет, сам он коленца не выкидывает, давно вышел из такого возраста. Но подружки у него заводные. Молодые, горячие, кровь с кофеином. А танцуют – глаз не отвести. Женя – в короткой юбочке, у Леси джинсы в обтяжку, и обе такие кренделя попами выводят, что и не знаешь, какую из них на ночь забрать...

В этом казино-клубе Мартын впервые, все как-то недосуг было. Но «Витязем» интересуется Спартак, а Гобой и вовсе взял его в разработку. Мартын не мог остаться в стороне от общего дела, поэтому он здесь. И случайных своих подружек прихватил. Для них – радость, а для него еще и «ознакомительная экскурсия».

Хорошо танцуют девочки, очень хорошо. Но и блондиночка им не уступает. Платье на ней не самое короткое, но сильно облегающее. Вот она поворачивается к нему, и он видит знакомые черты... Это же та самая девушка, которую он видел на рынке, которую оскорбил Самвел. Это она не выходила у него из головы последние дни. Черт возьми, какая роскошная!

А почему она одна? Почему рядом с ней никого нет? Может, ее парень сидит где-то в зале? Он, конечно, крутой, но Мартын нисколько его не боялся. И все-таки, подходя к ней, разволновался, как мальчишка.

– Привет! Ты меня узнаешь? Репчинский рынок помнишь?

– Помню.

– Здесь шумно, пойдем где потише.

– Я не могу.

– Почему?

– Я здесь не просто так.

Ему приходилось подставлять ухо, чтобы слышать ее голос. И запах ее волос, непотного, но разогретого женского тела пьянил сознание. Плевать он хотел на ее парня. Плевать на все. Эта девушка должна быть с ним, и точка.

– А как?

– Я должна танцевать. Это урок. Я учусь.

– Чему ты учишься? Гоу-гоу?

– Ну, в общем, да...

– Зачем тебе это?

Она собралась что-то сказать, но неожиданно передумала, видно, чего-то испугалась. Только коротко бросила:

– Затем.

– Это не ответ. Где твой парень?

– Не знаю... Он... Его... – замялась девушка.

– Что – его?

– Ничего.

– Так, понятно.

Неспроста у него возникла ассоциация с этой девушкой, когда Гобой рассказывал про беспредел с какой-то блондинкой. Гена Витязь опустил пацана, отобрал у него девчонку. Тогда он и подумал об этой красавице, хотя и не допускал, что эта одна и та же девушка.

– Пошли! – Мартын взял ее за руку и повел на выход.

Она не сопротивлялась, покорно шла за ним. Он был уже у дверей, когда заметил свободный столик в дальнем углу. Сумрачно здесь и относительно тихо, как раз то, в чем он сейчас нуждался.

Посадив ее за столик, достал из кармана сигарету, пододвинул к себе чистую пепельницу, краем глаза заметив, как в небольшом отдалении от него встали Колоб и Ржевский. Все правильно, они должны тенью следовать за ним.

– Это твоего парня на счетчик поставили? – щелкнув зажигалкой, поинтересовался он.

– Э-э... Ну, не на счетчик... Выкуп за меня... А вы откуда знаете?

– Я, девочка, все знаю. Только как зовут тебя, не знаю.

– Рита.

– Эх, Рита-Рита-Маргарита! Что ж ты со мной делаешь?

– Что я с вами делаю?

– Значит, тебя выкупить должны?

– Я надеюсь...

Мартын ощутил себя гребцом в лодке. Течение реки тащило его к водопаду, а он изо всех сил работал веслом, чтобы не свалиться в бездну. Нельзя ему связываться с Геной Витязем из-за Риты. Но что делать, если ее обаяние сильнее рассудка?

– Ты можешь отсюда уйти?

– Из казино? Нет.

– Почему?

– Он сказал, что сдаст меня в притон, дальнобойщиков обслуживать. Он – бандит, самый настоящий бандит.

– Беспредельщик он. А танцуешь зачем?

– Он сказал, что я стриптиз буду танцевать. Или стриптиз, или притон, одно из двух. Сегодня мастер-класс был. Инструктор сказал, чтобы я любую возможность использовала. А эта грымза вытолкала меня на танцпол...

– Какая грымза?

– Ну, Раиса. Она здесь стриптизом заведует.

– Да, влипла ты... Хочешь, увезу тебя отсюда?

– Зачем? – В ее голосе зазвучала искорка надежды.

– Будешь жить как раньше. Если хочешь, со мной останешься.

– А меня отпустят?

– Вот это вопрос. – Мартын вытащил из кармана сотовый телефон, позвонил Маралу: – Поднимай бригаду. Всех, кого сможешь. Пять минут тебе на сборы, и двадцать минут на выезд. Стволы штатные. Казино «Витязь» знаешь? Туда и подъезжай. Чем быстрей, тем лучше. Жду!

В течение получаса Марал мог подтянуть человек десять самых лучших бойцов. Они ходят по рынку без униформы, но пистолеты у них боевые, вернее, служебные, по лицензии охранника. Можно еще и помповики взять, но это лишнее. Хотя кто его знает...

– А ты рынок охраняешь? – спросила Рита.

– Ну, что-то в этом роде.

– Не похож ты на охранника.

– Так я не простой охранник, а начальник службы безопасности.

– Рынка?

– И рынка, и вообще.

– Э-э... – замялась Рита. – Гена меня так просто не отпустит.

– Будет не просто. Сейчас ребята подтянутся, серьезный разговор предстоит.

– Только ты потом от меня не отказывайся, – умоляюще посмотрела на него Рита. – А то меня убьют... Или в притон... Лучше пусть убьют.

– Не переживай. Все нормально будет.

Мартын подозвал официанта, велел принести коньяк и фрукты.

Прежде чем подали заказ, ему пришлось объясниться с Женей и Лесей. Впрочем, в подробности он вдаваться не стал, дал девчонкам денег на обратную дорогу и велел ехать домой. Дескать, завтра позвонит и все объяснит. Только вряд ли они дождутся его звонка.

Первые две стопки Рита выпила с жадностью. Видно, хотелось заглушить страх перед предстоящим. Только подняли третий бокал, как появился кряжистый, с железобетонной статью мужик. Крутой экземпляр, но Мартын и не таких видал. Он спокойно выдержал гнетущую тяжесть враждебного взгляда и с невозмутимым видом показал движением руки на свободный стул.

Мужик думал недолго. Небрежно отодвинул стул от стола и сел, широко расставив ноги.

– Ты кто такой? – спросил он, продолжая обжигать своим взглядом. Похоже, реально под кайфом.

– Твой гость, Гена. И будь проще, – ножичком очищая апельсин, со снисходительной ухмылкой произнес Мартын.

– Ты меня знаешь?

– Ну, ходят слухи, что есть такой Гена Витязь. Вроде авторитетный человек, зону в Мордве держал, пацаны у него боевые и казино не последнее. Только беспределит, говорят, Гена. Левых пацанов каких-то не по теме опускает, девчонок ворует...

– Ты кто такой? – свирепо сощурился Гена.

– Мартын я, со Спартаком работаю. Рынок в Репчине держим.

– Спартак? Рынок в Репчине? Да, слышал о таком. О нем слышал, а о тебе нет.

– Считай, что услышал.

– Ты ее знаешь? – кивком головы показал на Риту Гена.

– Знаю. Рита мне позвонила, сказала, что у нее проблемы. Я ее забираю.

– Ты в этом уверен?

– Уверен. А не уверен я в том, Гена, что смогу простить тебе Риту. Но если сейчас исчезнешь, так уж и быть, все забуду.

– А пошел ты!..

Гена резко вскочил, охватом раскидывая руки, и корпус вперед подал, нависая над столом. Пугающее движение, и, надо сказать, Витязь выполнил его блестяще.

Мартын испугался, хотя в сторону не шарахнулся. Правда, нервишки сдали, и это сыграло с Геной злую шутку. Удар у Мартына был мощный и быстрый, а прямой кулаком в подбородок – и вовсе коронка.

Этот удар на мгновение выпрямил Гену, затем ноги его подкосились, и он беспомощно осел на пол, хватаясь рукой за стол.

– Пошли! – Мартын бросил на стол пару стодолларовых купюр, взял Риту за руку и вышел вместе с ней в холл.

Но это был еще не конец. Неожиданно кто-то окрикнул его сзади, а впереди замаячила стена из громоздких вышибал.

– Я не понял, что за дела? – с ревом спросил жилистый парень.

С ним еще двое таких же крутых, – резкие, мощные, опасные. Видно, это и были те самые пацаны, которые и казино поставили, и Гене его в коробочке с голубой ленточкой преподнесли.

Да и сам Гена, взбешенный и обдолбанный, уже ворвался в холл. Вышибал – человек пять, этих четверо, а у Мартына только два телохранителя. Так можно и по шарам получить, и без Риты остаться.

Но положение спас подоспевший Марал. Бойцы, которых он за собой привел, выглядели очень грозно. Бывалые пацаны, в таких разборках закаленные, что витязевским вышибалам и не снилось. Они с ходу прорвались к Мартыну и стеной встали против Гены с его дружками. Рослые, накачанные, свирепые, вдобавок под куртками стволы. Гена дрогнул, глядя на них, и махнул рукой, отпуская Мартына. Все правильно, лучше без Риты остаться, чем дождаться, пока казино в пух и прах разнесут. Да и пацаны его не очень-то стремились умирать из-за бабы.

* * *

Фурману хотелось зайти в элитный автосалон с Ритой под ручку, щелчком пальцев подозвать к себе менеджера, небрежным кивком головы показать на новенький или хотя бы слегка подержанный «БМВ». Но сейчас ему приходилось довольствоваться порядком подержанной «семеркой», которую он купил на подмосковном рынке всего за полторы тысячи долларов. Взял он ее по доверенности. И с оформлением проблем не будет, и в ГАИ светиться не надо. Ведь машина нужна ему для дела. На ней он выслеживает Гену из «Витязя». Руль крутит Моток, у него и паспорт есть, и права, без которых по Москве не поездишь. Правда, водитель он плоховатый, вернее, не очень хорошо чувствует себя в плотном автомобильном потоке, но потихоньку исправляется. В первый раз он упустил Гену, потерял его «Мерседес» среди машин. А сейчас ничего, уверенно держится у него на хвосте. Причем близко не подъезжает, идет на расстоянии, чтобы «семерка» не примелькалась. Если Гена заметит слежку, может случиться конфуз. Но в плотном потоке машин есть свои прелести, в нем легко затеряться. Правда, потерять еще проще.

Но вот машина покинула пределы Москвы, пошла по загородному шоссе и километра через три-четыре свернула в дебри придорожного поселка. Моток повторил маневр и остановился, дожидаясь, когда «Мерседес» Гены скроется за поворотом, и только после этого двинулся за ним.

Гена свернул во двор своего дома. Фурман издалека наблюдал, как его телохранитель выходит из машины и открывает ворота.

– Я бы на их месте автоматику поставил, – сказал Моток. – Нажимаешь на кнопку, и адью, ворота сами открываются, из машины выходить не надо.

– Так Гена и не выходит, – зевнул Фурман. – Телок за него все делает.

Вчера они всю ночь простояли у казино в ожидании, когда Гена соизволит отправиться домой, а он только утром сел в свою машину. Моток тогда его потерял, зато сегодня им повезло. И к «Витязю» подъехали под утро, и обидчика своего не упустили. Но все равно спать охота. Одиннадцать часов утра. Люди в это время работать начинают, а Гена только домой приехал. Побудет здесь до вечера, а потом снова в казино. Ведь у него сегодня встреча с Фурманом, деньги он от него получить должен. Как такое счастье упустить?

Телохранитель распахнул ворота, подождал, пока машина въедет во двор, и закрыл их изнутри.

– Хреновый у них механизм. И обратно так же. Машина выедет и будет ждать, пока тело сядет, – заметил Моток.

– Дом частный, там наверняка собаки. Собак прикормим, вломимся в дом. Вдруг Гена здесь общак держит? – просиял Фурман.

– Раз на раз не приходится, – не разделил его восторга Моток.

– Может быть...

Фурман боялся Гены. Хотел его наказать, стремился к этому, но все равно было страшно с ним связываться. Вдруг не удастся прикормить собак? Вдруг не получится вломиться в дом? Вдруг телохранители Гены возьмут их за жабры? Да и не факт, что в доме хранится общак. Может, овчинка выделки и не стоит.

– Надо за стволами ехать, – сказал Моток. – Встанем здесь. Они начнут выезжать, а тут мы подъедем. Дорогу им перекроем, и валить! Вариант беспроигрышный.

– Да, наверное, – согласно кивнул Фурман.

Лучше богатых лохов бомбить, чем крутых бандитов, намного безопаснее. А Гену надо просто валить. И за себя он отомстит, и пятьдесят штук отдавать не придется.

– Точно, завалим Гену, а ночью в казино пойдем. Только деньги брать не будем. Скажем, что не смогли достать...

– А Ритка? Нам ее без денег не отдадут.

– А кому она там нужна, если Гену завалим? А потом, сам подумай, если его грохнуть, в казино менты заявятся, шмон устроят. Может, версия такая будет, что его свои завалили. Так что Ритку наверняка в казино держать не будут. Отпустят, и все дела...

– Шмон точно может быть. – Моток уважительно посмотрел на Фурмана. – Не станут Ритку держать. Вчера надо было Гену валить...

– Так ты сам его вчера упустил.

– Ну, бывают в жизни неудачи.

– Это вчера было, а сегодня у нас фарт. Поэтому сегодня валить его будем.

– Интересно, что эта мразь с Риткой сделала?

– Скорее всего, по кругу пустили, – пожал плечами Фурман.

– Ты так спокойно об этом говоришь? – удивленно посмотрел на него Моток.

– Совсем не спокойно. Жаль, если все именно так. Но ведь от нее не убудет. А мы за нее отомстим. Или нет?

– Само собой...

– А ты чего так заколотился? Нравится тебе Ритка?

– Я что, на гомика похож? Ритка только гомикам может не понравиться.

– Смотри, если клинья к ней подбивать станешь, я тебя сам лично гомиком сделаю! Понял?

– Когда она у тебя будет, тогда и поговорим.

– Будет, будет... Ну что, за Косым и Горемыкой едем?

– А толку от этих увальней? – небрежно скривил губы Моток. – Ни рыба ни мясо, только для фактуры и годятся, детей пугать.

Правильно все говорил Моток. И вид у него серьезный, рассудительный. Мокрого дела не боялся, голова работает, и на внешность далеко не последний. Но именно это и не нравилось Фурману. Как бы парень ненароком не занял его место – сначала в постели с Ритой, а затем и во главе угла.

Но не о том сейчас нужно думать, сначала с Геной следует разобраться, а без Мотка Фурман как без рук, на него вся надежда. Так что не время сейчас точить на него ножи...

* * *

Гена нервничал. А это заставляло его снюхивать «рельсу» за «рельсой». Мозг «снегом» завалило, голова гудела и дребезжала, словно старый холодильник. А тут еще Дима Качан на клапан давит:

– Не нравится мне вся эта лабуда...

Голос у него тяжелый и гулкий, как чугунная болванка. И весь он мощный и непробиваемый. Лицо такое, что и ударить страшно: кулак можно сломать. Такое ощущение, что лоб, надбровья, нос и скулы отлиты из танковой брони, а кожа толстая, дубленая, из такой доспехи хорошо делать, чтобы стрела не брала. – Слишком круто все переплелось. Джума завалили, а с ним Ростом чуть не гикнулся. А Ростом за репчинским рынком смотрит. Спартак за ним. И Мартын этот...

– Ну и что? – Генина голова совсем отказывалась соображать.

– А то, что Рита эта неспроста появилась. И пацаны, которых ты умыл. Спецом все. Спецом они к твоей Дане подсели, пока ты мышей ловил. Ты на них наехал, беспредел учудил. Потом Мартын появился и забрал Риту. Теперь у них полное право на тебя наехать. За твой беспредел.

– Это что, наезд?

– На тебя? Слышь, Гена, без обид. Ты мозги себе этим «снегом» отморозил, на людей бросаешься. Джума реально обломал, не вопрос, круто на словах его развел, тут я снимаю шляпу. Но беспределишь не по теме. Слава у тебя дурная. Потому люди думают, что это мы Джума завалили...

– И пусть думают! – рыкнул в ответ Гена.

Хотелось врезать Качану за такой базар, но все-таки он сдержался. Дима такой, что и ответку дать может. Да и нельзя его трогать. Слишком уж многим обязан ему Гена. Качан запросто мог прокинуть его через кий. Они с Родей поставили казино, они все закрутили, а Гена мог оказаться не при делах. Но нет, встретили его по-настоящему, даже казино в его честь назвали, и дом этот предоставили. У коммерсанта одного за долги забрали и ему отдали.

– Гена, извини, конечно, но ты какую-то хрень несешь! – мотнул головой Качан. – Я как узнал, что воры нам Джума шьют, так у меня аж волосы торчком встали! А ты – пусть думают... Это не просто беспредел, Гена. За вора жестокий спрос!

– Чего? Жестокий спрос?! Да их только в прошлом году десятка два завалили. И много за них спросили?

– Мы все не знаем...

– Ты не знаешь. А я знаю! Я зону держал, воров на одном пальце крутил! Там ничего реального, одни понты! За вора особый спрос! – передразнивающе протянул Гена. – Они такие же люди, как и мы. Есть керосин в баке – летят, нет – тупо носом в землю. У них с керосином сейчас туго, потому что проблем выше крыши. Ничего они мне не сделают! Потому что я их не боюсь. Никого не боюсь! А если не боюсь, то со мной ничего нельзя сделать. Я точно это знаю! Вот если начну бояться, тогда меня и можно будет сделать...

– А если сделают? – насмешливо посмотрел на него Качан.

– Кто? Воры?

– Может, и они. Через Спартака. Я же говорю, что не зря его люди нарисовались. И козыри у них теперь есть.

– Какие козыри?

– Ты Риту обидел, а они за нее спросят.

– Зачем им это? Если они за Ростома хотят спросить, пусть напрямую и спрашивают. Чего им вокруг да около ходить? Зачем эти заморочки с телкой?

– Мало ли, – пожал плечами Качан. – Может, он не хочет напрямую за Ростома подписываться?

– Почему?

– Он же славянин, а за ним – грузинские воры. Грузины и славяне на ножах, и тех валят, и других. Возможно, и Джума славяне замочили.

– Давай покороче.

– Думаю, не хочет Спартак в эту тему вписываться. А если из-за бабы тебя подрежет, тогда никаких вопросов.

– Качан, ты же старый боец. Ты же понятия, как «Отче наш», знаешь! Не по понятиям это – под бабу подписываться!

– Ты это Спартаку скажи. Он в девяносто третьем с чеченами схлестнулся из-за своей бабы. Они ее за проститутку приняли, в кабак потащили, а он подъехал, ответку им дал. Потому разбор был. Чечены подъехали, давай шмалять, а хрена! Их самих всех наглухо. Потом еще две машины расстреляли. Просто подъехали – и две машины с чеченами в хлам! А ты говоришь, понятия...

– Напугал ты меня, – скривил губы в презрительной ухмылке Гена. – Щас рожý от страха. Не мы должны бояться этого козла, а он должен бояться нас!

– Так пусть боится, не вопрос, – кивнул Качан. – Надо стрелу со Спартаком забить, обстановку прояснить. Можешь наехать на него, я не против. Главное, чтобы он дорогу к нам забыл.

– Для этого память ему надо отбить. Вместе с головой. Наглухо. Не надо никаких стрелок. Дай мне пару пацанов. Я этот вопрос конкретно решу.

Гена не боялся смерти – ни своей, ни чужой. И ему совсем не страшно схлестнуться с хваленым Спартаком. Но начнет он с Мартына, который так унизил его на глазах у толпы. Такое не прощается. Особенно если есть чисто деловой повод свести с ним счеты. Спартак и Мартын бросили ему вызов – что ж, он принимает его.

– По-мокрому решить хочешь? – напрягся Качан. – Без терок?

– Какие терки? После терок станет ясно, кто этих клоунов завалил. А так – тишь да гладь. У них же есть враги.

– Может, ты и прав.

– Я всегда прав, Дима. Потому и на коне. И никакие козлы меня из седла не выбьют... Так что, с пацанами поможешь? Или мне самому все организовать?

– Пацанов найдем. Что, сам этим делом рулить будешь?

– Сам. Так надежней. И спокойней... Короче, двух-трех пацанов мне организуй. И стволы. Я еще не знаю, что лучше, автоматы или снайперка. А возможно, и гранатомет понадобится...

– И гранатомет найдем, – кивнул Качан.

Гена усмехнулся про себя. Дима – крутой мэн, без вопросов. Но зря он пытался поставить его в зависимость от себя. Сколько бы ни пыжился, все равно будет крутиться в орбите солнца по имени Гена Витязь. Не хватит ему массы, чтобы вырваться из его притяжения.

Глава 8

Первую скрипку взял на себя Моток, а Фурман – на подвозе. Он лучше водит машину, ему и рулить. Но и у него автомат. Стекло уже опущено, короткий ствол из него выставить будет несложно. Моток ударит первым, а он поддержит. И, если машина у Гены не бронированная, конец ему.

Вечер уже, половина десятого, но еще светло, и темнеть начнет не раньше одиннадцати. В Москве хоть и нет белых ночей, но все же потемки наступают позже, чем на юге. Хорошо это или плохо, пока непонятно. С одной стороны, когда светло, стрелять легче, а с другой – скрываться сложней.

– Что-то спать охота, – во весь рот зевнул Фурман.

– Спи.

– Гонишь?

– Хотя бы сделай вид, что заснул.

– Зачем?

– Только ты заснешь, и Гена появится. По закону подлости.

– Но я же не засну, – закрывая глаза, неуверенно сказал Фурман.

Тяжелые веки сомкнулись, и он мгновенно провалился в сон...

– Подъем! – рявкнул на ухо Моток.

Фурман вынырнул из глубокого сна и увидел, как открываются ворота.

– Долго я спал? – спросил он, надевая на голову вязаную шапочку.

– А ты уже и поспать успел? – усмехнулся Моток. Он уже успел и шапочку по лицу раскатать, и затвор автомата передернуть.

– Может, секунд десять... Сработал закон подлости. Сейчас главное – вечным сном не заснуть. – Фурман подготовил автомат к бою, положил его на переднее сиденье и тронул машину с места.

С домом Гены он поравнялся, когда «Мерседес» уже стоял за воротами, ожидая телохранителя, который их закрывал. Боковые окна затемнены наглухо, но лобовое стекло прозрачное – и водитель виден, и человек на заднем сиденье. Похоже, Гена.

Все шло по плану. Моток первый высунул автомат из окна и сразу же нажал на спусковой крючок. Трассирующие пули прошили лобовое стекло, изрикошетив водителя и человека, сидящего сзади. Фурман чуть замешкался, но все-таки добавил своих пуль в эту похоронную симфонию.

Все испортил телохранитель у ворот. Он спрятался за машину, вытащил пистолет и начал стрелять. Одна пуля прошла в каких-то миллиметрах от Фурмана, он даже почувствовал колебание воздуха у ресниц. Телохранитель в его планы не входил, воевать с ним смысла не было, а подставляться под его пули – тем более. Фурман отбросил в сторону автомат и сорвал машину с места.

Моток продолжал стрелять, не давая стрелку высунуться. И все-таки еще одна пистолетная пуля прошла через салон, пробив подголовник водительского сиденья.

Все бы ничего, но первая пуля вышла через лобовое стекло, оставив на нем дырку и густую паутину из трещин. Это не мешало Фурману вести машину, но в Репчине на этот след обратил внимание гаишник. То ли он по плану стоял на перекрестке двух дорог, то ли уже началась операция по перехвату автоматчиков из белой «семерки», но так или иначе он махнул жезлом, требуя остановиться.

– Твою мать! – яростно выругался Фурман.

До гаража оставалось совсем чуть-чуть. Поставили бы машину в стойло, пошли бы домой, напились бы на радостях. Но, похоже, приходится зайцем скакать от волков.

Так и есть. Гаишник метнулся в свою «девятку», включил мигалки. Тут же взвыла сирена, и погоня началась.

Фурман проскочил через Репчино, едва не протаранив на красный свет мотоциклиста, свернул на какую-то гравийную, гладко укатанную дорогу, что уходила в лес. Но гаишная «девятка» не отставала – более того, медленно и уверенно сокращала дистанцию.

Фурман хотел избавиться от паленых автоматов, но не торопился. И правильно делал, что не выбросил их по дороге в Репчино. Менты уже совсем близко, и они могут начать стрелять.

– Моток, покажи им тачанку! – заорал Фурман.

Тот кивнул, немного подумал, затем ногами высадил заднее стекло и высунул из проема ствол автомата.

После первых нескольких очередей гаишная машина съехала в кювет и остановилась.

– Ты чо, в натуре, загасил их? – в угаре хохотнул Фурман.

– Да нет, перед ними стрелял. Даже не попал ни разу.

– А съехали чего?

– Так на своем дерьме поскользнулись!

– Ха-ха-ха!

Дорога уперлась в железные ворота, на которые замыкалась железобетонная ограда. Судя по всему, какой-то элитный поселок. И охраняемый.

Назад пути не было, и впереди глухо, но в сторону, под забор, уходила грунтовая, с глубокой колеей дорога. На нее Фурман и съехал. Машина тряслась по ухабам, но все-таки двигалась потихоньку. По ней они обогнули поселок, выехали к большому озеру с камышовыми берегами, от него добрались до лесной опушки. Дорога на этом не закончилась, ведя их дальше в лес...

* * *

Утки летели над озером быстро и как-то пугливо. Видно, в камышах сидели, а кто-то шуганул их. Может, охотник. Но выстрела Мартын не слышал. Значит, кто-то своим появлением пуганул.

– Красиво у тебя здесь, – сказала Рита. Она стояла рядом и тоже смотрела в окно.

Он нарочно привез ее сюда, в свой новый дом. И стена вокруг поселка глухая, надежная, и охрана уже мало-мальски есть. Вокруг дома забор, правда не очень высокий, но это потому, что все рядом свои, как-то неловко отгораживаться от друзей. Но в дом так просто не войдешь – дверь железная, окна бронированные. И еще у него в кобуре пистолет. Не должна Рита ничего бояться. Но тревожно у нее на душе, видно, с каким усилием пытается выдавить из себя безмятежную улыбку, показывая свое восхищение.

– И озеро чудесное, и дом роскошный...

– Дом есть. Хозяйки нет.

– Трудно будет здесь хозяйке. Пока все одиннадцать комнат обойдешь, умаешься. А если еще с пылесосом...

– Для пылесоса горничная существует.

Мартын внимательно посмотрел на Риту. Неспроста он сказал про хозяйку. Нравилась ему эта девушка, даже более чем. И он уже сейчас примерял ее на роль своей жены. Да и привез ее сюда для того, чтобы похвастаться, произвести сильное впечатление.

Впечатление он произвел. И по двору, и по дому Рита ходила с открытым ртом. Фонтан, английские газоны, дом с мезонинами и эркерами, на первом этаже мраморные полы, гранитные камины, арки из красного дерева, подвесные потолки, все навороты. Вчера мебель на кухне и в спальне расставили, а в холле стоял огромный диван из белой кожи.

– Конечно, если деньги есть, можно и горничную нанять. И садовника. Хороший дом. И тебе здесь хорошо будет.

– А тебе?

– Мне здесь нравится, только навряд ли задержусь...

– Почему?

– По многим причинам...

– А если я хочу, чтобы ты осталась?

– Девочку строить из себя не буду, – пожала она плечами. – Это смешно.

– Смешно, – кивнул Мартын, крепко прижимая ее к себе.

– Если бы не ты, меня вообще в притон могли сдать.

– У меня здесь не притон. Все очень серьезно...

– Ты мне очень нравишься. Но как-то все это неожиданно и быстро. Хотя, если ты хочешь, я могу... – Рита скинула бретельку с плеча.

– Если ты хочешь, – прошептал Мартын и губами коснулся мочки ее уха.

– Хочу, но не сейчас...

– Я тебя понял. Я подожду сколько надо будет. – Он убрал руку с ее талии и отступил на шаг-другой. – Там на кухне подарок от производителя. Настоящий «Дом Периньон». Может, откроем?

– Если честно, не хочется. Я же не алкоголичка, чтобы опохмеляться.

– Зачем опохмеляться? Это подарок на новоселье. А мы, считай, с тобой сюда уже въехали, так что можем отпраздновать наше маленькое новоселье.

– Не надо.

– Почему?

– Тогда выселяться не захочется.

– А я и не собираюсь тебя выселять.

– Выселишь. Придет время, обязательно выселишь.

– Все может быть, – не стал перечить ей Мартын. – Но надо верить в лучшее. Я, например, верю. Нравишься ты мне очень. Необычная ты. Потому и верю...

– Сейчас нравлюсь, а потом разонравлюсь.

– Попробовать надо. Поживем вместе, посмотрим...

– Дело не в том.

– А в чем?

– Ну, есть моменты... Гена, например.

– С ним я уже разобрался. И с этим, с Юрой твоим, разберусь. Может, еще какие-то проблемы?

– Не хочу об этом говорить, – натянуто улыбнулась Рита.

Разговор прервал звонок сотового. Это мог быть Спартак или кто-то очень важный.

– Мартын, ты где? Гобой сказал, что ты в поселке. – Точно, Спартак.

– Ну, если Гобой сказал...

Вряд ли Гобой устроил за ним слежку, но созданная им система работала четко. В нее входил и охранник на контрольно-пропускном пункте, а он мог сообщить своему начальнику о том, что Мартын приехал в свой новый дом, тот передал дальше. Гобой обязан быть в курсе всех дел, и у него это неплохо получалось.

– Там гаишники у контрольно-пропускного пункта, хрень какую-то трут. Сходи, разберись. Потом позвонишь...

– Не вопрос.

Мартын сложил трубку, сунул ее в специальный чехол на поясе.

– Что-то случилось? – озадаченно спросила Рита.

– Да нет, чепуха. Ты здесь пока побудь, а я сейчас...

– Боюсь, – поежилась она.

– Чего боишься?

– В доме боюсь одна оставаться.

– Ты в квартире до обеда одна оставалась, и ничего.

– То в квартире, а в доме боюсь. Большой дом, поселок пустой, страшно как-то...

– Наверное, просто неуютно.

– Может, и неуютно, – не стала спорить она.

– Тогда давай вернемся в город.

– Поехали, – обрадовалась почему-то Рита.

Они сели в машину и через пару минут были уже у ворот контрольно-пропускного пункта.

С другой стороны ворот стояла гаишная «девятка» с помятым бампером. Мигалки включены, а сирена молчит. Обозленные менты угрюмо посмотрели на Мартына.

– В чем проблема? – спросил он, обращаясь к пухлощекому лейтенанту.

– Пока ни в чем, – сквозь зубы ответил тот.

– Не понял.

– Сейчас наряд подъедет, тогда и проблемы будут, и все остальное.

– Какой наряд? О чем вообще разговор?

– Да говорят, к нам тут машина заехала, – просветил Мартына охранник, узколобый верзила в черной униформе.

– Какая машина?

– «Семерка» с простреленным стеклом. И еще сзади стекло выбито.

– С простреленным стеклом?

– Они говорят, что из «семерки» по ним стреляли, – кивнул на ментов охранник. – Вроде из автоматов...

С Мартыном говорил только он, гаишники же демонстративно молчали, ожидая подкрепления.

– Из автоматов? По вас? – глядя на них, удивленно спросил Мартын. – А вы что, за ними гнались?

– Да, гнались. А они стрелять начали, – снизошел до ответа лейтенант. – И к вам в поселок заехали.

– Я им говорю, что была какая-то «семерка», вон туда пошла, – показал в сторону леса за озером верзила-охранник.

– Ты ее видел? – спросил Мартын.

– Да. Только не заметил, что стекло разбито.

– Вот! Значит, в лес другая «семерка» ушла. – Толстопузый прапорщик поднял вверх указательный палец. – А та к вам заехала!

– Не было никакой другой «семерки». Никто к нам не заезжал. Да вы сами можете посмотреть. – Мартын показал рукой на открытые ворота. – Можете весь поселок объехать.

– Мы же не знаем, в каком она гараже стоит! – парировал лейтенант.

– Какой гараж? Дома пока нежилые.

– Не знаю... Сейчас наряд подъедет, разберемся.

– Ну, ну, давайте. Только ничего у вас не получится. Территория частная, – усмехнулся Мартын.

– Знаем, что это за территория, – косо глянул на него лейтенант. – И для кого поселок этот строится, тоже знаем. И что убийство в Москве произошло...

– Какое убийство?

– Такого же бандита убили. Сегодня. Эти же ребята и убили. Нам приметы сообщили, стекло у них, сказали, прострелено. Мы за ними – они стрелять. Из автоматов...

– Да, дела... – нахмурился Мартын.

Он велел охраннику держать ворота открытыми, помочь ментам осмотреть все гаражи, даже оставил одного своего телохранителя, а сам поехал домой. Гаишники не препятствовали. Сначала позвонил адвокату, направил его в поселок, затем связался со Спартаком, объяснил ситуацию и попросил отправить по тому же адресу прораба с ключами от домов и гаражей.

– В Москве завалили кого-то; менты думают, что мы киллеров прячем. Надо, чтобы не думали, – пояснил Мартын.

– А знаешь, кого завалили? – с холодком спросил Спартак.

– Нет.

– А я знаю. Гену Витязя.

– Да ладно! – встрепенулся Мартын.

– Из автоматов посекли.

– Наглухо?

– Вроде в больницу отвезли. В крайне тяжелом состоянии. Может, выживет, а может, и нет.

– Кто ж с ним так?

– Вот и я думаю, кто? Говорят, кто-то Гену вчера конкретно отмахал. Ты не в курсе? – саркастическим тоном спросил Спартак.

– Э-э... Ну-у... Ты же не думаешь, что это я его сделал?

– Вчера – ты. А кто сегодня, не знаю. Но все может быть. Давай в офис, разговор есть. И подружку свою возьми, к ней тоже вопросы будут.

...Машина остановилась у шлагбаума железнодорожного переезда.

– Приехали!

Товарняк громко стучал колесами, но звукоизоляция в салоне «Мерседеса» отменная, и с Ритой можно было говорить, не напрягая слух.

– Что-то случилось?

– В Гену сегодня стреляли. Убить хотели. Может, и убили.

– Кто?

– Не знаю. Говорят, из автомата.

– Из автомата? – дрогнувшим голосом переспросила Рита.

– А что такое?

– Нет, ничего...

– А может, все-таки чего? У твоего Юры был автомат?

– Нет, откуда?! – поспешно мотнула головой девушка.

– А может, все-таки был? – пристально посмотрел на нее Мартын.

– Нет, нет...

– Пойми, все очень серьезно!

Поезд умчался, и в салоне стало тихо, Мартыну даже показалось, что он слышит стук своего сердца. Или это кровь так пульсировала в ушах?

– Люди могут подумать, что это я заказал Гену. Из-за тебя.

– А если его убил Юра?

– А он мог?

– Мог. Но если это он, все равно скажут, что из-за меня. Я все равно буду виновата.

– В чем ты виновата? В том, что красивая? Да, ты очень красивая. И мужчин с ума сводишь. За таких женщин, как ты, и дерутся, и убивают. Я дрался, Юра мог убить... Мог он убить его или нет?

– Я же сказала, что мог.

– Автомат у него был?

– Я скажу, только пообещай, что не бросишь меня. Мне очень нужна твоя помощь.

– Ты уже под моей защитой. И я за тебя горой! Ну, был у него автомат?

– Был. И не один...

Рита рассказала ему о своих злоключениях, и Мартын понял, что вляпался по полной. И еще понял, что выпутываться будет вместе с ней. Не бросит он Риту, не оставит без своей защиты...

Глава 9

Спартак возвращался из Москвы после встречи с банкиром, который помогал отмывать общаковые деньги. Время было вечернее, дома его ждала заботливая жена, вкусный ужин, горячая ванна и теплая постель. Но Гобой все испортил. Сначала сообщил о том, что гаишники рвутся в поселок, а спустя некоторое время позвонил снова, и на этот раз новость оказалась погорячей.

Спартак уже знал о вчерашнем «подвиге» Мартына, хотя и не стал говорить ему об этом, ставить в вину разборку с Геной Витязем. Надеялся, что все утрясется само собой. Но нет, история получила печальное продолжение. Поэтому он так хотел видеть Мартына. Поэтому и приехал на рынок, в свой офис.

Рынок давно уже опустел, даже уборщики закончили работу. Только охранники на ногах, патрулируют территорию по внешнему и внутреннему периметру. Свободная смена в караулке, там и оружие, и бойцы, которые в случае чего могли превратить административное здание в неприступную крепость.

Времена неспокойные, и Спартак вынужден думать о своей безопасности. Офис могли окружить и ОМОН, и СОБР, но спецназовцам ничего не светит: они его не возьмут. Из его кабинета можно попасть в подземный ход, который вел в ангар товарного двора, огороженного от общей территории. Там и транспорт, и ворота. Но пока что таких пожарных случаев здесь не было, не тревожил его спецназ. И сегодня вряд ли что-нибудь подобное произойдет. А если вдруг наедет витязевская братва, бегством Спартак спасаться не станет. Всех братков, если вдруг что, здесь и положат...

Гобой не стучал на Мартына, он просто исполнял свою работу. Но все-таки Спартак не стал звать его к себе в кабинет. Мартын будет коситься на Гобоя, а трения и сложности Спартаку не нужны.

Мартын вошел в кабинет быстрым, бодрым шагом. Взъерошенный, взбалмошный, как в старые добрые времена. Раньше он весь был как на шарнирах, на месте усидеть не мог, а сейчас остепенился, оброс важностью. И только в экстренной ситуации энергия била из него ключом.

– Можешь ничего не говорить! – с порога заявил Мартын. – Я знаю, что ты думаешь на меня. Но я не трогал Гену!

– Все сказал? – исподлобья посмотрел на него Спартак.

– Нет. Я знаю, кто это сделал.

– Кто?

– Отморозки из Тартарыни! Помнишь, я рассказывал про пацана, который Самвела ушатал? Он здесь не просто так появился. Он из Тартарыни сбежал. Вместе с Ритой. Я тебе говорил про блондинку, так вот, она сейчас со мной. Думаю, ты в курсе. Короче, Фурман его погоняло. Он с Ритой в казино пошел, а там на Гену нарвался. Гена его опустил, на счетчик поставил, а Риту в залог взял...

– И ты ее отбил.

– Ну да. А Фурман-то не знал, что она у меня. Считал, что Рита все еще у Витязя, поэтому и завалил его сегодня. Сегодня вечером он должен был Гене бабки отдать, вот и решил пулями с ним расплатиться... В общем, из-за Риты все. И я здесь точно ни при чем.

– Откуда у него ствол?

– Да там не один ствол, там целый арсенал. Они в Тартарыни одного братка уделали, а у того в доме и общак хранился, и арсенал. И Рита с ним жила. Трюфель у него кликуха. Он в кабаке на этого Фурмана наехал, опустил; Фурман ему и отомстил. И его самого завалил, и деньги забрал, и стволы в придачу. А Риту с собой увез.

– Я смотрю, это не Рита, а переходящий вымпел какой-то, – жестко усмехнулся Спартак.

– Он ствол ее пальчиками испачкал, типа, она Трюфеля завалила и общак дернула. Братва Риту ищет, а не Фурмана. Этот козел как бы и не при делах, – продолжал Мартын, не реагируя на выпад Стартака.

– Так ее еще и братва ищет? Из Тартарыни? Круто ты заправил...

– Подставили Риту. Это во-первых. А во-вторых, мне она очень нравится, понял? Очень-очень! И мне плевать, кто и за что ее ищет! Я глотки рвать за нее готов! Это во-вторых. А в-третьих, Жанну свою вспомни! Она тебя под чеченов подставила, и ничего! Отбились, и я слова тебе не сказал!

Увы, но крыть Спартаку было нечем. Жанна любила обольщать мужчин, поэтому ходила в короткой юбке и нарывалась из-за этого на неприятности. Скольких людей Спартак покалечил! А Мартын говорил ему, что добром ее легкомысленность не закончится. Так и оказалось. Нарвалась девочка на чеченцев, пошел сыр-бор, пролилась кровь. Говорил Мартын, предупреждал, но, когда каша заварилась, полностью поддержал Спартака. А без его помощи им бы не выкрутиться, настолько все было серьезно.

И еще Мартын хотел, чтобы Спартак оставался с Юлей. Он считал, что лучшей жены трудно найти. Верная, тихая, заботливая. И Спартак ее любит... Сейчас Юля ждет его дома, на ужин. Но, увы, придется повременить. Проблемы у Мартына, и он должен отнестись к нему, как к брату. Иначе нельзя.

– Угомонись. И не надо глотку драть, здесь тебе не митинг. Влип ты в историю, не вопрос, – покачал головой Спартак. – И Рита твоя по уши в дерьме. Но если она твоя девушка, если ты за нее готов драться, в обиду мы ее не дадим. И тебя тоже.

– Я тебе честно говорю, не заказывал я Гену, – взбодрился от его слов Мартын.

– Верю.

– Слишком серьезно все, чтобы в обход идти. Ты бы знал, если бы я на него замахнулся.

– Логично... А с этими, из Тартарары которые...

– Из Тартарыни.

– Тем более. С ними надо разбираться, и брать их прямо сейчас.

– Я уже распорядился, скоро люди подтянутся. Они здесь хату снимают, Рита адрес дала...

– Уже хорошо. Возьмем их за жабры, предъявим... Пусть с ними другие разбираются.

– Ментам отдать надо. Менты их в Репчине зацепили. Хата у них здесь. И гараж. Все шито-крыто. Но не повезло. Они деру дали, на поселок лесом ушли. А менты теперь будут думать, что мы их спрятали. А почему спрятали – потому что свои...

– Вот это мне и не нравится, – покачал головой Спартак. – Ладно менты, с ними всегда можно договориться. А витязевские? Они до сих пор в деле. Бригада у них, казино, само собой; а еще наркота, девочки... В общем, спросить могут. А нам война не нужна.

– Кому она нужна?

– Мы отобьемся, нам не привыкать. Но ты прав, отморозков этих ментам слить надо, чтобы с нас поклеп сняли.

В кармане у Мартына зазвонил телефон.

– Да, Марал. Здесь я, у Спартака. Сейчас выйду...

Но Спартак забрал у него телефон и велел Маралу самому ехать за отморозками. Мартын назвал адрес, и его люди отправились на дело без него.

– Я понимаю, что ты лично хочешь взять этого Фурмана за горло. Но у него стволы и голова отмороженная. Мало ли что...

– В том то и дело, что там не все просто. Я с пацанами должен быть.

– Ты себя вчера показал, когда Гену гасил. Хватит с тебя геройств. – Спартак поднялся с кресла, подошел к бару, достал оттуда бутылку коньяка, два бокала и неожиданно поинтересовался: – А Рита твоя где?

– В машине. Ты же сказал с ней ехать. Да и боится она одна. Зашугала ее братва.

– Ну да, то Трюфель этот, то Фурман отмороженный. Гена опять же...

– Только давай без перечислений, – поморщился Мартын.

– Мне бы хотелось поговорить с ней, но раз ты у нас такой ранимый, то спрашивать ничего не буду. Сам во всем разберешься. И сам ответишь, если она тебя за нос водила.

– Да нет, не врет она. Правду говорила. Совсем она запуталась, со всех сторон засада. Может, и менты ее ищут...

– Если сама по себе запуталась, мы ее спрячем. Ты Риту к себе домой не вези, пусть здесь остается. И охрана есть, и смыться, если что, можно. Ну, и условия... – Административное здание Спартак строил под свою бригаду. Кабинеты, конференц-зал, мини-гостиница, спортивный зал, даже буфет – исключительно для своих. – Устроим Риту в люксе, там две комнаты, комфорт, все удобства. И сам с ней можешь остаться, – в раздумье говорил Спартак. – Тебе сейчас лучше не светиться.

– За себя-то я не переживаю, – не без рисовки сказал Мартын. – А Риту, да, лучше не светить. Мало ли, вдруг ко мне с обыском нагрянут, документы у нее спросят... Ты прав, ей ко мне нельзя, хотя можно бы и в поселок отправить. Дом уже готов, мебель есть. И охрана там...

– И менты.

– Ну, это пока. А вообще, пора всем нам туда перебираться. А то далеко друг от друга живем, неправильно это.

– Я только «за». Завтра скажу, чтобы форсировали сроки, – кивнул Спартак.

– А мне завтра в каминный зал мебель привезут. Кое-какие вещи еще завезу, и въедем... А пока здесь побудем. За Ритой схожу. И Урбанову по ходу, звякну, – доставая мобильник, сказал Мартын.

Номер штатного адвоката Мартын набирал при Спартаке, а говорить с ним стал уже за дверью. Минут через десять он вернулся уже вместе с Ритой.

Девушка вошла в кабинет боком, с заискивающей неловкостью в движениях и угодливой натянутостью во взгляде. Красивая. Яркая. Хрупкая, женственная и чувственная. Но было в чертах ее лица что-то детское, воздушное, непорочное. Судя по всему, Рита много повидала в жизни, но, глядя на нее, язык не поворачивался назвать ее опытной, искушенной женщиной, а появлялось желание оберегать от жизненных невзгод. Может, потому и запал на нее Мартын.

– Прошу к нашему шалашу, – любезно показал на кресло Спартак.

Рита села, сложив руки на сомкнутых коленях, и сожалеющим тоном тихо сказала:

– Я знаю, у вас из-за меня проблемы.

Но раскаяния в ее голосе Спартак не уловил. А чего ей раскаиваться? Мартыну на шею она не бросалась, он сам, по собственной воле, отбил ее у Гены Витязя.

– Проблемы есть, но мы их решим. А ты расслабься, Рита. Чувствуй себя здесь как дома. Мартын свой, и ты – своя. Так что все нормально... – Спартак достал из бара еще один бокал, наполнил его на два пальца и подал Рите. Отказываться она не стала, хотя и желания особого не проявила.

– Я Урбанову звонил, – пояснил Мартын. – Ментов понаехало, гаражи осматривают. Но ничего не нашли.

– Пусть смотрят. Пусть знают, что ничего, – довольно проговорил Спартак.

У Мартына снова зазвонил телефон.

– Да, Марал... Нет никого? Вообще? Понятно. Соседей обойди, узнай, как они уходили, в какой машине, и по следу работай. Найти их надо. Обязательно. На тебя вся надежда. И не забывай, стволы у них... – Мартын убрал трубку и расстроенно посмотрел на Спартака: – Ушли отморозки. Водка на столе, закуска, табачный дым еще свежий. Далеко уйти не могли. Марал – спец по этим делам, он их из-под земли...

– Может, они в гараже? – спросила Рита. – Там у них оружие. Они могли в гараж заехать...

– Где гараж?

– Не знаю, но где-то рядом. Юра что-то про гаражный кооператив говорил...

Мартын связался с Маралом, дал наводку на гараж, а Спартак повернулся к Рите:

– Куда мог уехать этот Фурман?

– Не знаю.

– В Тартарынь мог?

– Не знаю... Наверное...

– Ну да, он же Риту подставил, а сам как бы ни при чем, – зло бросил Мартын.

– Надо в Тартарынь людей отправить.

– Надо. Сам поеду. Заодно с главным там перетру. Ну, чтобы знал, кто Трюфеля сделал.

– Про Риту ничего не говори. Пока не говори. Потом скажешь, когда все прояснится... Не бойся, девочка, все будет нормально, – заверил девушку Спартак. – Мы тебя в обиду не дадим.

Наградой ему был ее полный признательности взгляд. Попала Рита в переплет, и только Мартын мог вытащить ее из тисков. И Спартак готов был поддержать его.

* * *

Раны на животе затянулись, скоро швы будут снимать. И с ногой все в порядке, Ростом уже мог подниматься с постели, ходить на костылях. Палата у него отдельная, комфортная, видеодвойка, холодильник. А то, что приходилось безвылазно здесь находиться, его вовсе не смущало. Сколько лет он в заключении провел, и ничего. И еще срок мотать. Скорее всего... Паршивые дела на воле. Воров отстреливают без всякого зазрения совести. А еще свои же давят. Не нравится кому-то, что с репчинской барахолки навар идет не очень большой. Как будто два лимона долларов – так себе, пустяк... Конечно, можно и пять снимать, но надорвешься. Спартак очень серьезный человек, и его лучше не злить...

Ростом нервно вздохнул. Не нравится ему, что вокруг него происходит. Одни убить могут, другие, свои же, – по ушам дать, сана воровского лишить. На Спартака он надавить не сможет. Что делать? Может, в тюрьму сесть? Давно не был в командировке, а это косяк для вора. Для настоящего законника тюрьма – мать родная. Если он там окажется, никто не посмеет дать ему по ушам. И убить его там никто не сможет...

За решеткой тоже можно жить, если есть авторитет и хороший «грев». И с первым у него все путем, и со вторым на мази. Возьмет под себя тюрьму или зону, договорится с хозяином, обоснуется на больничке в отдельной палате и заживет как у кума за пазухой. Деньги с воли будут идти, дачки, морфий... Даже с девочками вопрос решаемый. Хоть каждый месяц дня по три в комнате для длительных свиданий с ними живи, только плати кому надо. А через три-четыре годика можно и на свободу выйти... Но как быть с той же репчинской барахолкой? Это очень серьезное дело, и не хотелось бы его терять... Впрочем, есть идея, и надо бы обсудить ее со Спартаком. Только согласится ли он? Ведь однажды уже ответил отказом...

От размышлений Ростома отвлек вошедший в палату гость.

– Здравствуй, дорогой! Как здоровье? Как поживаешь?

Тархан улыбался широко, белозубо, но взгляд тяжелый, с хищной остротой. В двадцать четыре года – уже в законе. В зоне три года отмотал, общаком там заведовал, считался авторитетной личностью. Но короновали его все-таки не за личные заслуги – просто ему благоволил очень известный вор, с которым он когда-то лохов разводил.

Тархан – скороспелый вор, и уважают его не очень, но личность тем не менее сильная – как духом, так и телом. Он и раньше греко-римской борьбой занимался, и сейчас в спортзале пропадает. Высокий, могучий, с дьявольской хваткой. И смелый, ничего не боится. Одним словом, не хотел бы Ростом иметь такого врага.

– Все хорошо, дорогой! Все замечательно! – расплылся в ответной улыбке Ростом.

Тархан крепко пожал ему руку, сел, сунув пакет с продуктами в тумбочку.

– Там вино домашнее, из Поти прислали, сладкое, как мед. Мандарины, апельсины, хурма – все как ты любишь. Витамины-мандарины, – Тархан сделал движение, будто вкручивал в люстру лампочку. – Ешь, дорогой, поправляйся! И слушай хорошие новости. Говорят, для здоровья очень полезно...

– Что за новости?

– Гену Витязя убили. Он в казино «Витязь» главным был. Был да сплыл. Вчера в него стреляли, а сегодня утром он богу душу отдал. В больнице. Не выдержало сердце... Это ему за Джума.

– От кого?

– Я бы сказал, от нас, но не скажу. Мы только собирались. А Спартак опередил.

– Спартак?!

– Да, его люди Гену отработали. Чисто сделали. Только спалились: в Репчино вернулись и на ментов нарвались. Спартак поселок строит, так они там спрятались. Менты их вчера всю ночь в поселке искали. Не нашли. Говорят, они машину закопать успели, пока менты чухались.

– Машину? Какую машину?

– Ну, я не знаю, на какой машине они были. На которой были, ту и закопали...

– Зачем?

– Как зачем? Чтобы менты не нашли! Они весь поселок перерыли и ничего не нашли! Ни машину, ни киллеров...

– Значит, Спартак его сделал...

Радость медленно заполняла каждую клеточку души. Все-таки отомстил Спартак за него. Ценит старого вора, уважает...

– Ну, он же твой крестник...

– Крестник? Э-э, не совсем, – покачал головой Ростом. – Крестником он станет, если я его короную...

– А надо? – нахмурился Тархан.

Как и всякому грузинскому вору, ему не нравилось, что их ряды растут как на дрожжах. Всем это не нравилось. Но число законников стремительно увеличивалось, и «рождаемость» значительно превышала смертность...

– Надо.

Коронуя Спартака, Ростом убивал двух зайцев. Во-первых, сохранял с ним деловую связь. После зоны он мог снова взять репчинский рынок под свой контроль. А если Спартак сам станет законником, ему вовсе не нужен будет воровской покровитель. Только своему крестному отцу Спартак не посмеет отказать, и Ростом снова возьмет рынок под свою опеку. А во-вторых, Спартак будет отправлять «грев» на зону лично для Ростома. И людьми ему всегда поможет, если вдруг возникнет такая необходимость. Ведь все тюремные хвосты имеют корни на воле. Тот же кум борзеть не станет, если над его семьей повиснет вдруг смертельная опасность. А Спартак сможет ее навесить...

– Зачем?

– А чтобы в общак больше платить. Если он станет вором, то и отстегивать как вор будет, по полной. А это не два лимона, а раз в пять больше.

– Да, десять лимонов на дороге не валяются, – задумался Тархан.

– К тому же он Гену Витязя завалил, воровскую волю исполнил. Мою волю... Я говорил с ним, обещал воровскую корону, если он все по уму сделает. Он сделал. Теперь я его должник.

– Спартак – славянин, – неуверенно заметил Тархан.

– Неважно.

– А кто короновать будет?

– Я, ты, и еще думаю Омана взять. Оман вор, в общем-то, уважаемый.

– А он согласен?

– Пока за тебя разговор. Мне твое согласие нужно.

– Лихо ты, Ростом, запрягаешь! – улыбнулся Тархан. – Я даже хвостом не успел махнуть, а ты меня уже за гриву взял... Мне подумать надо.

– Думай, думай. И еще подумай, кто задницу твою прикроет, если вдруг что... Я же знаю, что Придони заменжевался, когда Джума убили, – жестко произнес Ростом. – Не спросил ответ с Витязя, хотя мог... И за меня не подписался... И за тебя не подпишется, если вдруг что... Стареет Придони, нет у него уже той хватки, что раньше.

– Ты против него что-то имеешь? – удивленно повел бровью Тархан.

– А ты?

– Зачем же так, вопросом на вопрос?

– Затем, что вопрос очень серьезный. Мне с Придони делить нечего. Он пусть на воле остается, а мне домой надо, мать родная ждет. Он здесь, я там... Просто ты должен знать, что Придони за тебя не подпишется, если вдруг что.

– Это ты зря, Ростом. Я тебе больше скажу, Придони думает, что Джума не Витязь замочил. Тут что-то другое... У Джума рамсы в зоне были, он с русским вором жестко сцепился. Там его не тронули, потому что нельзя. А здесь достали. И еще «Белая стрела», говорят, работает. И наших мочат, и славян... Не все так просто, Ростом. Не все так просто. Тяжелое нынче время, нельзя нам друг с другом собачиться... Значит, на нары собрался?

– Да вот думаю, давно не был, пора уже...

– Дело нужное, не вопрос. В зонах сейчас беспредел, бардак. Сильная рука необходима. Так ты хочешь, чтобы Спартак сам за рынком смотрел?

– Сам пусть смотрит, – кивнул Ростом. – А ты присматривать за ним будешь. На правах крестного...

– Человек он серьезный, – задумался Тархан. Почуял выгоду, и тон изменился, и глаза заблестели. – Нам такие люди нужны...

– Так и я о том же, – усмехнулся Ростом.

– Я не знаю, Витязь Джума замочил или еще кто, но Спартак правильно сделал. Ты же просил его, да?

– Просил.

– Значит, наш он человек, воровской... Да, надо бы вопрос решить. Думаю, Оман согласится.

– А ты?

– Я согласен. Скажу за Спартака слово...

Ростом облегченно вздохнул. Неважно, какая выгода двигала Тарханом, главное, что не отказал в просьбе. Это плюс для Ростома. А каждый плюс – ступенька по лестнице на гору, с которой виден весь мир.

Глава 10

Ворота деревянные, высокие, с арочной дугой. Доски пригнаны неплотно – щели есть, и через них видно пыльное полотно деревенской дороги, деревья, избы за ней. Особенно в глаза бросался кирпичный дом, высокий, с красной крышей; наверняка за этими стенами прячется жирный кошелек...

И хотя ворота легкие, петли хорошо смазаны, Фурману пришлось сделать усилие, чтобы закрыть их. Устал он очень, забегался, испереживался. Стрельба, суета, буераки, реки... Жесть, одним словом.

Пока он с Мотком решал вопросы с Геной, Горемыка и Косой нажрались в хлам. Из квартиры уходить не хотели, пришлось пинками их выгонять. Еле в машину затащили...

Не уверен был Фурман, что менты смогут выйти на них, узнать адрес, но все-таки решил свалить из Репчина, от греха подальше. Хорошо, стемнело уже, когда они подъехали к дому, не видно, что стекла в машине разбиты. В гараж заглянули, оружие оттуда забрали и саквояж с кассой, в багажник все упаковали.

Хорошо, была у них газета частных объявлений. Моток позвонил гражданину, сдающему на лето домик в деревне, договорился с ним о встрече. Все произошло как нельзя лучше. И мужик никак не отреагировал на Мотка, не признал в нем беглого преступника, и дом свой сдал без лишних разговоров. Правда, плату за три месяца вперед попросил, зато паспорт не стал требовать и договор составлять.

А дом Мотку понравился. И Фурману кажется, что здесь совсем неплохо. Бревенчатая изба, обшитая доской. Стены выкрашены в коричневый цвет, окна белые. Маленький уютный двор, яблони, сливы, трава мягкая, душистая. И машину есть где поставить. Она сейчас в лесу, неподалеку. Ночью надо будет сходить за ней и спрятать в сарае, который здесь почему-то назывался гаражом. А еще лучше сжечь, чтобы самим не спалиться.

Моток, Косой и Горемыка уже в доме, но Фурман не спешил идти за ними. Тихо в деревне, мирно, никакой суеты. И во дворе спокойно, а там придется шум поднимать. Как иначе? Горемыку наказать надо за то, что пьянку развел...

Фурман «назначил» Горемыку виновным и сам же покарает его. Чтобы другим неповадно было. Но что-то не хочется сейчас поднимать волну. Усталость давит, в сон клонит. Завалиться бы спать дня на три... Но нельзя Горемыке давать спуску, иначе авторитет упадет ниже плинтуса. Тогда Моток сумеет подняться, подмять под себя бригаду...

Хотя какая тут, к черту, бригада? От Горемыки и Косого толку никакого, Моток в центровые метит. И Риты нет... Может, ну его все на фиг? Забрать деньги, дать деру, и все дела...

А вдруг Моток без него попадет в переплет, менты прижмут его, начнут выбивать показания? Пока что Фурману ничего не угрожает. Никто же не знает, что он в Гену стрелял, нет свидетелей, видевших его в лицо, а без них вину не пришьешь. Но если Моток его сдаст...

От Мотка можно избавиться. От Горемыки с Косым – тоже. Но это слишком... Да и время нужно, чтобы созреть для такого дела... А если Моток созреет раньше? Если он первый завалит Фурмана?.. Нельзя, чтобы в бригаде шалтай-болтай начался. Значит, Горемыку нужно наказать.

Мебель в доме старая – диван, буфет, круглый стол, телевизор черно-белый под ажурной салфеткой. К горнице примыкали две комнатушки, в одной стояла мягкая кушетка, в другой – железная кровать. Но на кушетке уже валялась куртка Горемыки.

– Я не понял, это что такое? – Фурман взял куртку и швырнул ее в Горемыку.

– А что такое? – с вызовом спросил тот.

– Я по хате смотрящий, и я здесь решаю, кто на какой шконке спит, – не повышая голоса, проговорил Фурман.

– Ты решаешь, – поддержал его Моток.

– Будешь на железной койке спать, – повернулся к нему Фурман.

– А я где? – возмутился Горемыка.

– В сенях. На пару с Косым. А мы вам комбикорму купим, с водкой смешаем, кормить вас будем. Свиньям – свинячья еда.

– Это кто свиньи? – вскинулся Горемыка.

– Да, кто свиньи? – потянулся за ним и Косой.

– А кто у нас бухает как свиньи?

– Кто бухает? Нормально все у нас! Если что-то не нравится... – Горемыка замолчал, споткнувшись о суровый взгляд Фурмана.

– Не нравится. Ты мне совсем не нравишься. И что?

– Расходиться давай, – буркнул Горемыка.

– Вали. Никто тебя держать не будет.

– А деньги?

– Какие деньги?

– Сам знаешь, какие, – взглядом показал на саквояж Горемыка.

– Думаешь, я тебе деньги отдам?

– Ну, не все, конечно... Делить надо... Сколько там осталось – триста шестьдесят? Триста шестьдесят на четыре хорошо делится. По девяносто штук на брата...

– Смотри, вчера лыка не вязал, а сегодня уже считать научился. Только не на четверых делить надо, а на пятерых...

– Почему на пятерых?

– А Рита?

– А кто она такая?

– Такая. Сякая. Но наша.

Фурман мог бы уехать куда-нибудь в Питер: там тоже дела можно делать. Но здесь, в Москве, осталась Рита. Она вернется в Репчино, ключ от квартиры у нее есть. Там до сентября заплачено, и она может жить в ней. Ей деваться некуда.

Но сначала Фурман съездит в «Витязь», прикинется дурачком, узнает, где Рита. Если ее не отпустили, придется дальше решать вопросы. Съездит. Обязательно съездит. Но не сейчас. Завтра. Или послезавтра...

Рита – его женщина. И он не собирается отказываться от нее. А то, что не получается отбить ее у витязевских, так это менты виноваты. И надо было напороться на них... Ну да ладно, все хорошо. Ничего с Ритой не случится. А если случится, то дружки покойного Гены кровью умоются. Ведь убивать – это легко...

– Наша, – передразнил его Горемыка. – Носишься с ней, как дурень со ступой. Я понимаю, понты у тебя. Вы с Мотком бандитов из-за нее постреляли. Герои! Только зачем в «Витязь» совались! Сунулись – получили, так не фига выеживаться!

– Это кто, я выеживаюсь? – свирепо смотрел на Горемыку Фурман.

Но тот уже взбунтовался не на шутку и глаз не опустил.

– Да, ты выеживаешься!

– И ты предлагаешь разбежаться?

– Да, поделить деньги и разбежаться!

– По-братски поделить?

– Да, по-братски!

– Ну, хорошо... – Фурман полез в саквояж, но достал оттуда не деньги, а заряженный пистолет. Горемыка и понять ничего не успел, как ствол ткнулся ему в живот. – Ты не брат мне. И делиться по-братски я с тобой не хочу.

– Э-э... Я пошутил... Ты что, шуток не понимаешь? – задергался Горемыка.

Он готов был идти на попятную, но Фурман больше не хотел его прощать. Надоело с ним цацкаться. Поэтому он быстро нажал на спуск...

Безумными глазами глядя на Фурмана, Горемыка начал оседать. Одной рукой он держался за простреленную печень, другую тянул к своему палачу. Но не дотянулся. Свалился на бок, конвульсивно дернув ногой, и затих.

– Свинье свинячья смерть, – устало, без эмоций проговорил Фурман. И тускло посмотрел на Косого: – Ты тоже свинья.

– Э-э... Да, да! – в паническом ужасе перед расправой закивал тот.

– Свинья?

– Свинья!

– Тогда хрюкай. – Фурман поднял руку и наставил на него ствол «беретты».

– Хр-хр! Хр-хр! – От страха Косой даже опустился на колени и ладони согнул буквой «г», прижав их к груди.

– Какой же ты мне брат после этого?

– Не убивай!

– Что, страшно? А когда Горемыке подвывал, страшно не было? А водку с ним жрал?

– Я... Я не хотел... Это все он! Я ему говорил, не надо, а он – давай, давай!

– Водку жрать будешь?

– Нет!

– Что, никогда?

– Никогда!

– А зачем ты нам такой нужен? – глянув на Мотка, ухмыльнуся Фурман. – Мы тоже любим выпить. По делу. И в меру. И сегодня выпьем. За упокой твоего друга... Или Горемыка тебе не друг?

– Друг!

– Хорошо, что друзей не предаешь. Это очень хорошо. Значит, жить будешь. Или не хочешь?

– Хочу!

– А дела кто делать будет? Я и Моток?

– Ты скажи, что надо...

– Скажу. – Фурман засунул пистолет за пояс и легонько шлепнул Косого ладонью по щеке. – Не налажаешь?

– Нет! – приложив сомкнутые ладони к груди, мотнул головой парень.

Фурман внимательно смотрел на него. Похоже, Косой действительно готов исполнить любой его приказ.

– Поедешь в Москву. Дойдешь до поселка, там возьмешь такси – и в город. Найдешь казино «Витязь», у старшего спросишь про Риту, где она, что с ней. Скажешь, что деньги завтра будут. Если потребуют отдать с процентами, соглашайся. Главное, про Риту узнай. Если ее освободят, сюда привезешь. Если нет, сам приезжай, расскажешь, что да как... Ты меня понял?

– Да.

– До темноты чтобы здесь был!

– Все понял! Все сделаю!

– Горемыку в погреб сбрось.

Моток открыл дощатый люк в сенях, и Косой сбросил туда тело своего друга.

– Как думаешь, он там не убился? – подмигнул Мотку Фурман.

Тот понял его с полуслова.

– Ну, вообще-то, глубоко там, можно и шею сломать. Сейчас посмотрю... – Он спустился в погреб, но тут же вылез обратно. С укором глядя на Косого, сказал: – Точно, шею свернул. Совсем не дышит... Осторожней надо было скидывать.

– Как осторожней? – потрясенно уставился на него бедолага. – Он же мертвый был!

– А ты пульс щупал? – оскалился Фурман.

– Так ясно же!

– Что ясно? Ничего не ясно! Живой он был! А ты ему шею свернул! Ты убил Косого, а не я! Тебе отвечать, если что! На тебя покажем! Все понял?

Косой понял одно – выбора ему не оставили. Если сбежит, будет крайним. А ему это совсем не нужно.

Когда Косой ушел, на душе у Фурмана все же заскребли кошки. Как бы не взяли его в оборот витязевские, как бы не вывел он их к этому дому. Мало ли, вдруг дружки покойного Гены грешат на Фурмана? И если Косому предъявят, он может и сломаться.

Моток полез в сумку, достал оттуда автомат, вставил магазин, но затвор не передернул. Лег на диван, вытянул ноги, а оружие положил рядом.

– Пара часов у нас есть, – зевая, сказал он. – Поспать надо.

– А потом?

– В сарае закроемся. Если Косой хвост за собой приведет, всех оттуда положим...

Коротко и ясно. Фурман улыбнулся. Были у него претензии к Мотку, но, как ни крути, с ним спокойно. И толк в нем есть, и надежность.

– Может, зря я его отпустил? – спросил он.

– Не зря. Нельзя Ритку из виду выпускать. Из-за нее весь этот сыр-бор. Обидно будет, если зря волну поднимали.

– Нравится она тебе?

– Да.

– Она моя!

– Не спорю.

Фурман поджал губы. Это сейчас Моток такой мирный, а что будет, когда Рита здесь появится? Возможно, Моток не станет предъявлять на нее права, но попытается подбить к ней клинья, поставить перед выбором – или он, или Фурман. И еще неизвестно, кого она выберет... Если выберет Мотка, Фурману ничего не останется, как убить обоих. А если они его раньше убьют и уйдут с деньгами?

Может, убить Мотка прямо сейчас? Или лучше подождать, когда вернется Рита? Может, и не надо ей возвращаться? У Фурмана планы, он не оставляет надежду погреть руки на новых налетах. Мечта у него – заработать пару-другую лимонов и рвануть за кордон. Можно и без Риты. С миллионами он и покрасивей девушку найдет. А вот без Мотка ему миллионов не видать. Слишком он ценный кадр, чтобы терять его из-за бабы...

– И не надо со мной спорить. Мне подчиняться надо. И тогда будет у тебя счастье... Там, за окном, дом с красной крышей, наверняка есть чем поживиться.

– Я видел... Иномарка из ворот выезжала. «Фольксваген», кажется, – не открывая глаз, лениво произнес Моток. – Мужик за рулем, в костюме и галстуке. Пухлый, щеки розовые...

– Может, банкир?

– Может, и банкир... Но я бы сначала с Ритой разобрался... – Моток снова зевнул во весь рот и затих.

Фурман лег на кушетку, закрыл глаза. Пару часов надо поспать, а потом в сарай. А то ведь Косой может и братву за собой привести...

Он вдруг увидел, как Косой заходит в дом. С ним – какие-то кряжистые типы в кожаных куртках. Злые взгляды, хищные оскалы, у одного пистолет, у другого помповое ружье, третий передергивает затвор автомата.

Косой тронул его за плечо, и Фурман... проснулся.

Но Косой никуда не исчез, так и остался стоять перед ним.

– Ты чего подкрадываешься? – приходя в себя, спросил Фурман.

– Не подкрадываюсь. Нормально подошел. А у вас тут мертвое царство, – улыбнулся Косой.

– А чего ты лыбишься? Где Рита?

– Нет ее.

– Не отпустили?

Храп в соседней комнате оборвался: или Моток проснулся, или на другой бок перевернулся.

Фурман вспомнил, что Моток спал с автоматом. Значит, Косой мог забрать ствол, пристрелить их обоих и уйти с деньгами. Кейс под кроватью, найти его не проблема. Но Косой не стал никого убивать, значит, с ним еще можно иметь дело.

– Нет ее... Ко мне Родион какой-то вышел. Ну и морда, скажу тебе! Я про Гену спросил, а он только рукой махнул. Нет, говорит, больше Гены, весь вышел. Я сказал, что ты меня прислал, так он даже не понял, кто ты такой. Когда я про Риту сказал, только тогда понял и сказал, что ее забрали.

– Кто?

– Какие-то крутые подъехали и забрали...

– Какие крутые? – из-за спины Косого спросил Моток.

– Ну, не знаю... Этот Родион приказал меня вытолкать...

– Может, Робинзон ее нашел? – озадаченно посмотрел на Фурмана Моток.

– Робинзон? Может, и Робинзон... Он же должен был ее искать. Он ее и нашел...

– Что делать будем?

– А что ты предлагаешь?

– Не знаю. Ехать за ней смысла нет. Робинзона мы завалить можем, а как Ритку забрать? Да и откуда забирать? Может, она где-то под бетоном уже лежит.

– Да, Робинзон с ней церемониться не станет... Жаль Ритку, классная была девчонка. Только нам о себе сейчас надо думать. Робинзону общак найти надо, а он у нас. Теперь Робинзон нас искать будет.

– Пусть ищет. А как найдет, мы его встретим, – озлобленно похлопал по ствольной коробке свисающего с плеча автомата Моток. – И приголубим!

Рита могла погибнуть, и это сильно его расстроило. Но голова у него соображает. Не дело это – лезть к быку на рога. Наездом на Робинзона Риту не вернуть. Да и жить спокойней без этого «яблока раздора». Никому она не достанется, и это наилучший вариант из всех возможных. Жизнь продолжается, и Фурман еще возьмет свое, с другими, но не здесь, а в том же Питере. Надо поскорей разбомбить соседний дом и убираться в более безопасное место...

Глава 11

Мартын не знал, почему тартарынского авторитета называют Робинзоном, но догадывался, почему он ездил на джипе «Тойота». А что, звучит – Робинзон на «Крузере».

Но на островитянина Робинзон совсем не похож. Не было на нем шапки из козьего меха и штанов из шкуры старого козла. И вместо мушкета у него три мордоворота с волынами. Стволов, правда, не видать, все они под кожаными пиджаками, но у Мартына на это дело наметанный глаз, и он точно знал, что телохранители местного авторитета подкованы по всем правилам бандитской науки.

Встреча их состоялась в местном ресторане. Хоть и провинция это, но заведение стоящее. Стены облицованы декоративным камнем, камины по углам, столы из мореного дуба, такие же грубые на вид, основательные и очень удобные стулья-кресла, кондиционер. Одним словом, обстановка комфортная, но уюта здесь не чувствовалось, в атмосфере сквозила некая враждебность.

– Что ты там хотел насчет Трюфеля сказать? – хриплым голосом спросил Робинзон. Глаза у него влажные, а взгляд сухой, черствый.

– Мне отморозки нужны, которые его убили, – как можно небрежнее пояснил Мартын.

– Какие отморозки? Трюфеля его телка убила.

– Нет, Рита здесь ни при чем.

– Ты ее знаешь?

– Знаю.

– Где она? – встрепенулся Робинзон, и злоба в его взгляде стала еще гуще.

– Не в ней дело... Трюфель в кабаке с Ритой был. Может, в этом кабаке, может, в другом. Пацана он одного обидел. А пацан этот толпу собрал, в дом к нему вломился, Трюфеля завалил, а Риту с собой забрал...

– Не было там никого, – покачал головой Робинзон. – Только Ритка была...

– И общак увела?

– Да, увела... Он что, у тебя?

– Общак твой у отморозков. У Фурмана... И он, и стволы из твоего арсенала. Сам подумай, зачем Рите стволы нужны? Ну, взяла бы одну волыну, а зачем автоматы тянуть? Отморозки твой арсенал сдернули. Фурман, Горемыка, Косой, Моток...

– Не знаю таких.

– Фурман срок отмотал, откинулся. Остальные где-то грузчиками работали...

– Менты дом смотрели, не было там никого, кроме Риты. И ствол нашли, из которого она Трюфеля сделала...

– Да, и там ее «пальчики». Правильно, Фурман свои пальчики стер, а ее – прилепил. Это просто делается, если ты не знаешь. Окно в доме выбито было, ты должен был это заметить.

– Выбито, – кивнул Робинзон. – Но это Трюфель. Он окно выбил, он его и вставил.

– Фанерой закрыл...

– Ты что, был там?

– Где? В доме Трюфеля? Нет, Рита рассказывала...

– Где она?

– Неважно.

– Важно! – зло бросил Робинзон.

– Я тебе еще раз говорю, что Рита здесь ни при чем. Фурмана искать надо. Он в Москве беспредел устроил, я с него за это спросить должен. Он где-то здесь. И ты сам с него за свой общак спросить можешь...

– Ты кто вообще такой?

Мартын приехал в Тартарынь на «седьмом» «БМВ» со всеми наворотами, такая же машина в эскорте, шесть бойцов с ним. Но, похоже, должного впечатления на Робинзона произвести не удалось.

– Мартын я. Знаменский. Рынок у нас в Москве, все дела. Большой рынок. Мы с него имеем.

– Рынок?! – презрительно сощурился Робинзон. – А я целый город держу.

– Ну, честь тебе и хвала. Только наш общак раз в сто больше твоего будет. И это только чистый нал. Есть еще черный. Большой у нас рынок. Репчинский. Ты должен был слышать.

– Не слышал. И чхать я хотел на твою Москву! Я так понимаю, Рита у тебя.

– Рита ни в чем не виновата.

– Да? А как твои отморозки сейф нашли? Ключи от него? Сами они не смогли бы найти...

– Трюфель сказал, – соврал Мартын.

– Трюфель?! Плохо ты Трюфеля знаешь!

– Ну, если он такой секретный, как тогда Рита про общак могла узнать?

– Ну, мало ли... Короче, сюда ее вези. Я с ней лично поговорю. Пусть она мне сама про отморозков расскажет.

– Я не знаю, где она.

– Если боишься сказать правду, лучше молчи, – сощурился Робинзон. – А ей скажи, пусть приезжает. Или пусть ее привезут...

– Я так понял, ты непробиваемый. С тобой по-человечески, а ты как волчина... Нельзя так, – угрожающе глянул на него Мартын.

– Я здесь хозяин, и мне решать, что да как.

– Ты просто не знаешь, с кем имеешь дело. Скучно тебе, поэтому и нарываешься. А зря. Мы – люди очень серьезные. И если ты в Гваделупу лезешь, то можешь конкретно попасть... – Мартын, как ему казалось, говорил очень убедительно, но Робинзон даже ухом не повел.

– Мне нужна Рита. И я ее получу, – с презрительной насмешкой сказал он.

– Ну, попробуй. Попытка не пытка.

Мартын поднялся из-за стола, но Робинзон поднял руку, и зал заполнили его люди. Человек десять, и все с автоматами. И неясно, как отбиваться...

* * *

Лето выдалось жарким, а окна дома выходили на южную сторону; можно было бы задохнуться от духоты, если бы не кондиционер. Но он работал шумно, и это действовало на нервы. А еще Качан подъехал, и Буран.

– Ну, как ты здесь? – спросил Дима.

– Спасибо, хреново, – скривился Гена.

Досталось ему по полной программе – одна пуля чиркнула по голове, другая пробила грудину, третья вышла боком в прямом смысле этого слова. «Скорая» доставила его в больницу, потом подтянулась братва, Качан решил, что там оставаться ему опасно, и вывез сюда, в поселок под Звенигородом, где у него дом, о котором никто не знает.

Каждый день медсестра приходила, уколы делала, бинты меняла.

– Что не так? – скупо улыбнулся он.

– Сестру бы помоложе. И покрасивей, – усмехнулся Гена.

– Нельзя менять, – покачал головой Дима. – Все очень серьезно, а Татьяна Павловна в курсе, что ты жив...

– Не понял. А кто не в курсе?

– Ну, все не в курсе. Почти все... Для всех ты умер, Гена. Тебя больше нет. Умер от ран. И твое тело сейчас находится в морге...

– Вы это серьезно? – разволновался Гена.

– Абсолютно, – кивнул Качан. – Даже бомжа ради тебя не пожалели. Лежит себе в морге, бедный, три пули, и все в лицо. Хрен опознаешь...

– Зачем все это?

– Так будет спокойней. И тебе, и нам...

– Вам будет спокойней. У вас очко играет!

– Это не очко, Гена, это осторожность. Зачем нам проблемы с ворами? Зачем нам проблемы со Спартаком?

– Со Спартаком?

– Ну а кто в тебя стрелял? Помнишь, я говорил, что Ритка неспроста появилась? – спросил Качан. – И за Ростома говорил... Киллеры, которые в тебя стреляли, в Репчино ушли. В поселке скрылись, там Спартак дома для своих строит. Он тебя заказал...

– И что, после этого вы не хотите с ним связываться? – зло сжал кулаки Гена.

– Всему свое время.

– Значит, не хотите. И не надо мне тут про осторожность дуть, это очко у вас играет! – презрительно скривился Витязь.

– Думай как хочешь, – с мрачным видом пожал плечами Качан.

– Но игра началась. И ты не должен ее ломать, – развел руками Буран.

– Какая игра? В прятки?! Я никогда ни от кого не прятался!

– Да угомонись ты, – одернул его Буран. – Не надо гнать волну, и понты перед нами кидать не надо. Не те сейчас времена, что раньше. Нормально нужно жить, без шума. Сейчас другое время: кто шумит, того убивают...

– Слушать тошно, – демонстративно отвернулся от него Гена.

– А ты все равно слушай. Потому что это постанова такая. Хочешь с нами, живи по нашим правилам. Если нет, делай что хочешь, но без нас! – отрезал Качан.

– Я не понял, это что, бунт на корабле? – в замешательстве спросил Гена.

– Это наш корабль. И мы все решаем, как нам плыть. Навары у нас конкретные, мы не жалуемся...

– Лишь бы Придони не жаловался, что вы ему мало платите.

– Придони? – переглянулись Качан и Буран.

– Что такое? – насторожился Гена.

– Был от него человек. Очень серьезный человек, – сказал Качан.

– И что? Вы процент ему слили?

– Ну, небольшой... Так, чисто символически...

– Чем он вас взял?

– Ничем. Просто сейчас расклады такие, что не мы на коне, а другие. Силы у нас не те, чтобы с ворами тягаться. И вообще, так спокойней...

– Понятно. Значит, слились. И кто вы после этого?

– Бизнес у нас, Гена. И давай больше не будем на эту тему, – поморщился Качан.

– Похоронить меня решили?

– Не тебя... Ты живой. И дальше жить будешь.

– Только, чур, не высовываться! – с насмешкой проговорил Буран.

– А если высунусь?

– Брат, мы тебя очень уважаем, – примирительным тоном сказал Качан, – но давай без бузы. Никому это не нужно. Ни тебе, ни нам. Ты здесь пока будешь. Подлечишься, успокоишься...

– А дальше? – Увы, Гена понимал, что без своих пацанов он никто. Во всяком случае, сейчас, когда ни здоровья нет, ни реальной силы. Так что лучше не злить их.

– Когда все уляжется, ксиву тебе оформим, за кордон отправим. Ты же знаешь, у нас кабак в Испании, там рулить будешь...

– А как же Спартак? Он своих псов на меня спустил и должен ответить за это!

– А Мартын? Может, это он тебя уработал?

– И он ответить должен...

– Ответит, – твердо произнес Качан. – И он ответит. И Спартак. Ты с них спросишь. Но не сейчас. Потом, когда волна уляжется. Людей тебе организуем, стволы. Решишь вопрос.

– В натуре, привет с того света, – усмехнулся Буран. – Только никто не должен знать, что это ты с того света вернулся. Проблемы нам не нужны...

– Никто не узнает! – ободренно улыбнулся Гена. – Я их сделаю, и за кордон! Со спокойной совестью.

– Нормально. Так и порешим. А пока сиди здесь и не высовывайся.

– И сестренку мы тебе молоденькую найдем, – повеселел Качан, – Тань Палне на подмогу...

– Да, кстати, тут эти подходили, пацаны, у которых ты Ритку забрал, – вспомнил Буран. – Ну, не сами, чувак от них был. Сказал, что с деньгами пока проблема...

– И что? – всколыхнулся Гена.

– Я объяснил, что Ритки у нас нет... Ни тебя, сказал, ни Ритки...

– А надо было сказать. Может, эти пацаны в Гену стреляли. Может, они те самые киллеры. Надо было на кукан этого чувака... А ты его отпустил, да?

– Они?! В Гену! – пренебрежительно хмыкнул Буран. – Да это гопота левая...

– Гопота или нет, но Рита с ними была, – перебил его Качан.

– И что?

– Она у нас осталась, а потом Мартын появился. Повод создал. Ну, чтобы с Гены спросить...

– Зачем ему такой повод? И почему тогда этот пацан про Риту спрашивал? Если он с Мартыном был, он бы знал, где Рита. А он вообще не в курсах...

– Ну, может, для отвода глаз... – замялся Качан. Похоже, он и сам понял, что его логика запуталась в противоречиях.

– Зачем ему это? – снисходительно усмехнулся Буран. – Если его Мартын нанял, зачем ему к нам было соваться? Чтобы мы ему голову оторвали? Нет, братуха, не катит твой вариант...

– Да все это чешуя, пацаны. – Гена в раздумье потер щетину на щеке. – Неважно, что там за расклады с Риткой и с этим пацанами. Ясно, что Спартак меня заказал, за Ростома спросил. Он за все и ответит...

Витязь осекся, вспомнив недавний разговор с Качаном. Они уже тогда ждали нападения со стороны Спартака. Он уже тогда приговорил и его, и Мартына. А через несколько часов сам нарвался на пули. Так что не стоит сейчас бросаться словами. Нужно молчать и терпеливо ждать, когда придет время расправиться со своим врагом.

* * *

Не жаждал Спартак встречи с Ростомом, но тот сам заявился к нему. Хромой, с палочкой, но все же своим ходом. Причем не один. Два грузина с ним, один молодой, другой не очень, но оба выглядят солидно. Спартак принял их в конференц-зале, как, следуя современной моде, называлась комната для совещаний и переговоров. Только стол здесь накрыли по старинке, без всяких там фуршетов. Русские блюда, кавказские, вино, коньяк, водка – все в изобилии. Кресла мягкие, удобные, сплит-системы работают почти бесшумно, прохладный воздух позволяет на время забыть о жаре за окном.

– Здорово ты нам помог, Спартак, – после всяких условностей и обтекаемых предисловий произнес Ростом.

Сопровождавшие его кавказцы с достоинством кивнули, соглашаясь с ним.

Оказывается, они такие же законные воры, как и сам Ростом. Только что-то не чувствовал Спартак важности момента. Ну, воры и воры, что здесь такого?

– Гена Витязь приказал долго жить. И его друзья осознали свою ошибку. Вот, наш уважаемый Тархан был у них, решил все вопросы.

Молодой вор польщенно улыбнулся. Похоже, он смог сделать то, на чем погорел Джум, и все потому, что не стало беспредельщика Витязя, а его друзья побоялись идти на обострение.

– Но чем я вам помог? – с невинным видом спросил Спартак.

– А с Витязем кто вопрос решил? – ничуть не удивился Ростом.

– Я, конечно, в курсе, что стрéлки на меня показывают. Но я не при делах.

– Ну да, не при делах! – заговорщицки подмигнул ему Ростом. – Никто и не говорит, что ты Гену сделал!

Спартак понял, что переубедить воров будет очень сложно и слов на это уйдет много. А еще в дурацкое положение поставил – и себя, и гостей.

– И не надо говорить.

– Никто и не говорит, дорогой! Но ты нам очень помог, и мы бы хотели тебя за это отблагодарить.

– Нас к тебе сам Придони прислал, – с важным видом сообщил Тархан.

– Все очень серьезно, – кивнул Оман, средних лет мужчина с ястребиным взором и орлиным носом.

– И чего вы хотите?

– Посмотреть на тебя хотим. Кто ты такой, чем живешь, чем дышишь, так сказать. Слухи о тебе ходят хорошие. Все знают, что Спартак – достойный человек. Хотелось бы посмотреть, какой ты в жизни, – охотно пояснил Тархан.

– Зачем вам это?

– Я же говорю, Придони нас послал. Он сказал, что ты достойный человек. Авторитетный. И законы наши уважаешь, и зоны греешь, как положено настоящему вору.

– Но я не вор.

– Не надо воровать, чтобы быть вором. Достаточно быть вором по духу. Честным вором, уважаемым, таким, чтобы люди за тобой шли. А за тобой сила, за тобой люди пойдут... Если ты не вор, мы сделаем тебя вором. Малявы разошлем, спросим о тебе, потом сход соберем, людей послушаем. Ростом скажет за тебя слово, я скажу, и Оман скажет. Мы за тебя подпишемся, и сход объявит тебя вором. Ты дашь клятву, мы зажжем звезды у тебя на плечах. Есть у нас человек, он такие наколки делает! – Тархан сложил пальцы в щепотку и с причмоком поцеловал их.

Спартака утомило его красноречие, и он был рад, когда тот замолчал.

– Какой из меня вор? Я на зоне никогда не был.

– А дисбат? – не унимался Тархан.

– Это не зона... Это еще хуже, – усмехнулся Спартак.

Никогда ему не забыть тех дней, которые он провел в дисциплинарном батальоне. Дней, которые составили три года, а, казалось, тянулись вечность. Жесточайшая дисциплина, бесконечные построения и переклички, строевая подготовка, где ногу нужно было поднимать выше пояса, все только строем или бегом. За малейшую провинность – гауптвахта, камера, которая называлась стойлом, потому что заключенные днем стояли там, как лошади в конюшне. А Спартаку частенько приходилось так стоять...

– Тем более.

– Не знаю. Как-то несерьезно все это, – покачал головой Спартак.

– Хочешь сказать, что мы несерьезные люди? – возмутился Тархан.

– Да нет, с вами-то все как раз понятно. Со мной непонятно. Кто я такой, чтобы в законе быть? Не созрел я для этого.

– Созрел, – с умным видом покачал головой Ростом. – Это я тебе как старый вор говорю. На таких людях, как ты, вся земля держится.

Спартак не знал, как реагировать на похвалу, поэтому обрадовался, когда в комнату вошел Протас и подал ему телефонную трубку.

– Мартын.

Спартак приложил руку к груди, извиняясь перед гостями, и поднес трубку к уху.

Мартын уехал в Тартарынь еще вчера. Сегодня он должен был встретиться с каким-то там Робинзоном, но вдруг пропал. И самого нет, и телефон не отвечает. Спартак даже отправил в этот город двух бойцов, чтобы разведать обстановку.

– Спартак, у меня проблемы, – громко и взволнованно говорил Мартын. – Толпа с волынами навалилась, засада, короче. Эй, ты чего?

После этого возмущенного вопроса Спартак услышал незнакомый голос.

– Ты Спартак?

– Я.

– Хочешь увидеть своего друга живым?

– Хочу.

– Тогда бери Риту и давай в Тартарынь. И чем быстрей, тем лучше. Ресторан «Тартар», там тебя будут ждать.

На этом разговор закончился. Спартак с такой силой сжал трубку, что пластиковый корпус жалобно затрещал.

– Что-то случилось? – участливо спросил Ростом.

– Один момент...

Спартак позвонил Бабаю, в двух словах обрисовал ситуацию и велел ему собирать бригаду. Всех, кого можно, под ружье. За Мартына он должен спросить жестко и беспощадно, других вариантов нет. Про Риту ничего не сказал. Нетрудно догадаться, зачем она нужна Робинзону, и глупо везти ее в Тартарынь. Глупо и преступно, если не сказать, подло.

– Проблема у нас тут, отморозков одних ищем, – объяснил Спартак гостям, положив трубку на стул. – Мартын за ними поехал, а там братва, короче, надо ехать отбивать его...

– Серьезная проблема, – с важным видом кивнул Ростом.

– Ничего, разрулим.

– Кровь никому не нужна.

– Никто не спорит. Но все может быть...

– Был бы ты вором, проблема бы на раз решилась. Ты в законе, бригада у тебя, любой беспредельщик обделается...

Спартак с интересом посмотрел на Ростома. Действительно, с таким грозным титулом он произведет на Робинзона сильное впечатление. И Мартына отобьет, и разбор проведет по понятиям... В конце концов, чем он хуже того же Тархана? Он и старше, и круче, и силы у него побольше. Почему Тархан может быть в законе, а он – нет?

– Мне сейчас проблемы разруливать надо, – покачал он головой. – Пока сход будет, пока все решится... А уже ехать пора...

– Так мы тебя сейчас и коронуем, – переглянувшись со своими собратьями по «сану», сказал Ростом. – Нас трое, и мы все «за». Этого хватит.

– Главное, что Придони не против, – кивнул Тархан.

– И много на это времени уйдет?

– Да нет. Мы тебе все объясним, ты дашь клятву. Ну а перстень сам себе сделаешь. И звезды. Потом как-нибудь. Если захочешь...

Как-то несерьезно все это было, на фарс слишком походило. Но все же Спартак согласился. Действительно, если проблему с Мартыном возможно решить словом законного вора, зачем тогда проливать кровь...

Глава 12

Рыжеволосый детина сердито пнул ногой тлеющую головешку. Не нравилось ему, что на пороге ресторана развели костер. Но еще больше не понравилось, что вдруг пнули его самого. Никодим вынырнул из темноты, ударил со спины по ногам и, когда охранник упал, добил его кулаком в солнечное сплетение. Все просто, но очень эффективно.

В Тартарынь Спартак приехал поздно ночью, нашел ресторан, в котором его должны были ждать, но там все было тихо, свет в окнах не горел, только в гардеробной можно было заметить признаки жизни. Оттуда и появился охранник, которого сломал Никодим.

Спартак наблюдал за процессом из окна машины. Вот Никодим и двое его подельников буквально втягивают охранника в ресторан, Гобой заходит туда вместе с ними. Минут через пятнадцать он возвратился, подсел к Спартаку:

– Мартына там нет. Рыжего откачали. Сказал, что Мартын у Робинзона в особняке.

– Где особняк?

– Он не знает, типа просто сторож. И как Робинзону позвонить, не знает. Начальнику своему позвонил, тот Робинзону передаст. Я передал, что мы его в кабаке ждем и что нас пятеро...

На самом деле Спартак привез с собой четыре десятка бойцов. Девять иномарок, оружие – все по-взрослому. Только в ресторан он их с собой не возьмет. Робинзон – хозяин в этом городе, может и ментов подогнать, отвечай потом за незаконное покушение на частную собственность. Может, и менты здесь такие же борзые, как и он сам.

Робинзон припозднился, к ресторану он подъехал только в шестом часу утра, когда в городе было уже светло. Девять черных иномарок, со всех сторон обступившие его эскорт из трех машин, произвели на него угнетающее впечатление, а бойцы с автоматами откровенно напугали. Невдомек ему, что автоматы пневматические, чтобы не было проблем с законом. Пистолеты настоящие, но на них есть разрешение, так что и здесь все в порядке.

Спартак важно вышел из машины, подошел к растерянному Робинзону, тяжело, как он это умел, глянул на него:

– Ты здесь основной?

– Ну, допустим.

– Робинзон?

– Ну.

– А я – Спартак.

Хотелось сказать, что он не просто Спартак, а в законе. Но язык почему-то не повернулся. А ведь с удовольствием представлял себе этот момент... Впрочем, ни к чему сейчас титулами козырять. С Робинзоном всего дюжина бойцов, и оружия у них серьезного нет. Спартак явно сильнее, да и на психику давить умеет. Робинзон уже находился в состоянии, близком к панике, но старался держать марку, поэтому слегка заносчиво спросил:

– И что?

– Сейчас в асфальт тебя закатаю, – как о чем-то само собой разумеющемся сказал Спартак. – Прямо сейчас. А «быков» твоих на бойню... Ну, чего смотришь? Думаешь, я с тобой тут шутки шучу?

– А где Рита?

– Я знаю, зачем тебе Рита. Но она ни в чем перед тобой не виновата.

– Где Рита? – повысил голос Робинзон.

И Спартак ударил его, без замаха, наверняка. Робинзону повезло, что за спиной стояли «быки», на руках у которых он повис, как боксер на канатах. И все же он минуты три-четыре приходил в себя. Все это время бойцы Спартака держали тартарыньских на прицеле.

– Рита ни в чем перед тобой не виновата, – чуть ли не с улыбкой повторил Спартак.

На этот раз Робинзон согласился с ним. Бледный, растерянный, он закивал головой.

– И нам нужен Фурман, – продолжал Спартак.

– Его нет, – поглаживая распухающий подбородок, ответил Робинзон. – Мы были у него дома, нет его. И дружков нет...

– Значит, ты сам их ищешь?

– Нет. Но твой Мартын попросил, и я все пробил. Да, были у него рамсы с Трюфелем. И уехал он в тот же день, что и Рита. И пацаны его...

– Вот видишь, а ты пальцы не в тему гнешь. Нам вместе работать надо, Фурмана искать, а ты волну гонишь.

– Ну, да, искать надо... А как его найти? – со шкурным интересом спросил Робинзон.

– Не знаю. Где Мартын?

– Дома у меня. Сейчас позвоню.

Робинзон звонил в присутствии Спартака. Распорядился вернуть Мартыну его бойцов, машины и сказал, куда ехать.

– Смотри, если ты хоть пальцем его тронул!.. – ожесточенно сощурился Спартак.

– Да нет, нормально все. Не трогали его...

Мартын подъехал на своей машине, косо глянул на подавленного Робинзона, широко улыбнулся Спартаку, подошел к нему, крепко пожал руку, по-братски приобнял. На лице – ни единой царапины. Не похоже, что Робинзон глумился над ним, но все равно приятного мало – как-никак в заложниках побывал.

Спартак осмотрелся. Его машины перекрыли дорогу с двух сторон, но пробку не создали: и время еще раннее, и горожане вовсе не дураки. Вот один подъехал на белой «шестерке», глянул, что за люди здесь толпятся, и повернул назад, от греха подальше. Только гаишная машина уезжать не собирается, стоит себе в некотором отдалении, ждет, что начальство скажет. А может, слово уже сказано, может, менты с силами собираются, чтобы разогнать толпу чужаков и вызволить своего Робинзона? А может, и всех повязать хотят. В любом случае надо разъезжаться.

– Зла на нас не держи, Робинзон, – сказал на прощание Спартак. – Сам накосячил, сам и огреб. Как говорится, за что боролся... Если Фурман здесь объявится, ты мне скажи. Если я его возьму, тебе скажу. Договорились?

Робинзон в знак согласия угрюмо кивнул. Не нравилось ему, что Спартак унизил его при пацанах. Но при этом он, похоже, понимал, что получил по заслугам. И вряд ли ему захочется дать ответку... Хотя всякое может быть. Но Спартак давно привык, что на него всегда кто-то держит зуб. Без врагов в его деле никак.

Мартын сел к нему в машину и, когда она тронулась с места, закурил.

– Я ему говорил, что за мной сила. Не понял... Надо бы объяснить...

– Что объяснить? – внимательно посмотрел на него Спартак. – Я ему уже все объяснил.

– И что ты сделал?

– Морду ему набил.

– И его «быки» это видели?

– Да.

– Ну, если видели, тогда ладно...

– А ты чего хотел?

– Собирался пацанов к нему отправить. Темной ночкой, из-за угла...

– Наглухо?

– А он разве этого не заслужил? Я что, на «левого» похож, чтобы меня как пацана.

– Били?

– Нет. Но это неважно. В принципе, нормально все было. К себе в особняк отвез. Гостевой дом там, все дела... Но все равно, ты правильно сделал, что размазал его.

– Может, и не совсем правильно, но я не жалею.

– А чего жалеть?

– Не знаю, сможем ли мы Фурмана найти.

– Ищем ведь, – пожал плечами Мартын. – Фурман квартиру снимал, там вещи его остались, ну, шмотье старое, все такое. Впопыхах уходили. И Ритины чемоданы остались... Может, еще вернутся? Я на всякий случай человека там оставил, мало ли... И еще дом его под наблюдение взять надо, здесь, в Тартарыни. Чтобы захомутать, если вдруг нарисуется. Ну, это моя забота.

– Я говорил с Робинзоном, он должен сказать, если Фурмана возьмет. Может, и не скажет. Короче, веры ему нет. Но, думаю, придется к нему обратиться. Он здесь основной, менты у него прикормлены, всё в городе под ним. Рита в розыске, убийство на ней, тебе это нужно?

– Нет, конечно.

– А Робинзон повлиять может. Риту отмажут, а все на Фурмана свалят.

– Я как-то не подумал. А может, и неплохо, что Рита в розыске, – хитро улыбнулся Мартын. – Я теперь защита ее и опора. Куда она от меня денется?

– Боишься ее потерять?

– Боюсь. Она такая... Такая!..

– Тогда дело замять надо, а то вдруг повяжут. Мало ли что...

– Как ее повяжут? Если только спецназ... Да, надо с Робинзоном договариваться. Я что-нибудь придумаю.

– Если не придумаешь, заплатим.

– Кому заплатим? – не понял Мартын.

– Робинзону. Сколько там у него в общаке было?

– Почти четыреста штук зеленью.

– Много. Но ничего, мы не обеднеем. И с Ритой проблему решим.

– И ты что, дашь добро на такие бабки?

– Не в деньгах счастье, а в женщинах. Если у тебя с Ритой все серьезно, заплатишь за нее из общака.

– Спартак, братан! Ну, ты сила! Ну, ты человек!.. Спасибо тебе, брат, за такое ко мне отношение. Но, думаю, нам не надо деньги платить. Плевать на Робинзона и его общак, я сам все организую. Следователя найду, который дело ведет, поговорю с ним, денег дам, чтобы Риту отмазал. Максимум штук в двадцать станет. Это же не Москва, здесь расценки другие...

– Ну, дерзай.

Спартак хотел сказать, что его в эти проблемы со следствием впутывать не надо. Он в законе, и ему не положено идти на сотрудничество с ментами. Западло это, косяк, за который могут дать пощечину. Хотел сказать, но не сказал.

Какой из него вор? Ясно же, что Ростом и Тархан просто хотели поиметь с него, потому и устроили этот фарс с коронацией. Не сегодня завтра поступит вежливое предложение поднять отчисления в воровской общак, и Спартаку трудно будет от него отказаться. Трудно, но, скорее всего, придется. Он никому не позволит себя разводить. Да и перед пацанами будет неудобно.

* * *

Сегодня – понедельник, на рынке профилактический день, и, хотя работа есть всегда, Спартак взял выходной, поэтому можно еще поваляться в постели. Только вот Юля так не считает.

Она выскользнула из-под легкого одеяла, встала и потянулась, расправляя затекшие позвонки. Худенькая она, изящная и стройная, как Дюймовочка; тонкая талия, крутой изгиб бедра, соблазнительная попка.

Спартак помнил, какой она была три года назад. За собой не следила, косметикой почти не пользовалась, волосы красила гидроперитом, одевалась кое-как. Но и тогда он ее любил, хотя и не сразу понял это...

Сейчас все по-другому. Он точно знает, что любит ее. И она ухаживает за собой, волосы гуще стали, здоровый блеск обрели, прическа – каре с прямой челкой, волосинка к волосинке, и макияж грамотный, и одевается стильно. Не стыдно с ней выйти на люди. И в гостях она умеет вести себя как королева, и на кухне хозяйка, а уж как в постели может зажигать... Идеальная жена, одним словом.

Юля ловкими движениями запахнула халат, а Спартак остался лежать в постели. На завтрак уйдет как минимум полчаса.

А потом они отправятся в поселок. Сегодня у них знаменательный день: они вселяются в свой новый дом. Спартак форсировал завершающий этап работ, с мебелью вопрос решил – холл у него уже обставлен, каминный зал, кухня, спальня, тренажерный зал, бильярдная. Осталось только вещи кое-какие завезти, и можно жить...

Спартак недолго нежился в постели. Поднялся, размялся, подтянулся на турнике в коридоре, там же отработал по боксерской груше. Когда зашел на кухню, завтрак был уже готов, но Юля к столу не звала. Кофе в термос наливала, сырные тосты с ветчиной в пищевой контейнер укладывала. Заботливая хозяйка. И запасливая.

– Не на природу едем, к себе домой, – улыбнулся Спартак.

– Да? И что там есть?

– Холодильник есть.

– А в холодильнике что?

– Ну, не знаю точно, чем там Протас его затарил. Сыр, колбаса, яйца...

– Ладно, давай за стол!

Юля разложила по тарелкам омлет с мясом, зеленым луком и горошком, поставила на стол горячие тосты. Спартак не жаловал здоровые завтраки, предпочитал что-нибудь посущественней. Организм у него здоровый, фрукты-ягоды переваривает за секунды, а нужно есть так, чтобы как минимум до полудня даже не помышлять об обеде. Но все-таки без йогурта и творожного сырка завтрак не обошелся, Юля умела настоять на своем.

После завтрака она осталась убираться на кухне, а Спартак решил пока поваляться на диване у телевизора – послушать, что в мире творится, покемарить.

А в мире творилось неладное. Война в Чечне, беспредел в Буденновске, боснийские сербы атакуют, Ельцин в больнице, видно, сердце не в состоянии качать проспиртованную кровь. Сашу Солоника ищут после побега из «Матросской тишины». Короче, не соскучишься.

На экране появился лежащий на земле человек с простреленной головой и красными пятнами на рубашке. Голова откинута на плечо, лица не видно. Черный «Мерседес» с открытой дверью, мент с автоматом, мужчина в белом халате. И журналист с микрофоном. На лице трагическое выражение, но торжествующая улыбка распирает эту маску, рвет ее изнутри.

– По некоторым сведениям, убитый Придони Тамаридзе был вором в законе, пользовался влиянием в криминальном мире. И, судя по всему, погиб в результате так называемых криминальных разборок. Тамаридзе был застрелен неизвестными в момент, когда выходил из своей машины...

Спартак озадаченно почесал щеку. Придони был не просто законником, он возглавлял воровской клан. И вчера вечером его убили. Кто? Вряд ли это из-за Витязя. Гены больше нет, его друзья приняли условия воров, а если бы и решили снять этот вопрос, то расправились бы с Тарханом. И убить его легче, и ответственности поменьше.

Ясно одно. Кто-то уничтожает батумских воров. Их и раньше убивали, вот не так давно Джума погиб. А теперь до самого Придони добрались. Но кому это нужно? Грузинским ворам из других кланов? Может, батумские с тбилисскими что-то не поделили или с кутаисскими? А вполне возможно, что это братья славяне наседают.

Есть и другой вариант. Не на пустом же месте слухи о «Белой стреле» возникли. Говорят, что бывшие, а может, и нынешние гэбисты объявили войну преступному миру, и всякого рода беспредельщики работают на них. Те же курганские, говорят, на чекистов работали. Не зря же Саша Солоник смог сбежать из «Матросской тишины». Только сбежал, и на тебе, нет больше Придони.

И вряд ли в ближайшее время Ростом и Тархан появятся на рынке. Понятное дело, у них большой интерес к сливкам, что Спартак с него снимает, но сейчас им наверняка не до этого. Не до жиру, быть бы живу...

Репчинский рынок – солидное предприятие. Но, как ни крути, сам по себе Спартак не очень большая величина в криминальном мире. Его знают, уважают, но погоды он не делает, на своем стоит твердо, но на чужую территорию не лезет. К тому же владеет рынком на законных основаниях, и, по большому счету, он бизнесмен, а не бандит, и вряд ли представляет интерес для «Белой стрелы».

И к батумскому клану имеет весьма посредственное отношение. Короновали его, но это фарс чистой воды. Те же кутаисские воры не признáют его, хотя и среди них есть «апельсины». О славянских и говорить нечего. Фактически он сам по себе и вряд ли кому-то интересен как представитель батумского клана.

Впрочем, если кто-то и точит на него ножи, то к этому нужно относиться спокойно. За три года он привык ходить по краю и научился ничего не бояться. Главное в его деле – перебороть страх перед смертью, тогда и отлитая для него пуля окажется дурой, и штык не станет молодцом.

– Я готова! – встала перед ним Юля.

Волосы красиво уложены, глаза и губы накрашены, брючный костюм кремового цвета – короткая жакетка и плотно облегающие брюки. Элегантно смотрится, даже сексуально. Только Спартак еле глянул на нее.

– Что-то случилось? – встревожилась она.

– Да так, ничего.

– Значит, случилось.

– Случилось. Но не со мной. Так, стреляют где-то...

– Я боюсь за тебя.

– Все, закрыли тему, – нахмурился он.

Юля покорно кивнула. Она умная женщина и понимает, что разговорами беду не отвести, словами ее можно только накликать. Так что лучше молчать, чем будить лихо...

Спартак оделся, взял сумку с вещами и передал ее телохранителю, поджидавшему за дверью. Подъезд проверен, во дворе охрана, все под контролем.

Хотя, конечно, все предусмотреть невозможно. И снайпер мог прятаться в окне дома напротив, и автоматчики – в соседнем подъезде.

Но все было спокойно. Спартак помог Юле сесть в машину, устроился рядом, и эскорт выехал на дорогу, что напрямую вела к поселку.

Но у ворот его ждала большая проблема в виде микроавтобуса, перегораживавшего проезд. Еще одна такая же машина и несколько легковушек стояли на обочине. А стоило эскорту остановиться, как откуда-то вдруг выскочили вооруженные люди в камуфляже и масках. Появился и человек в штатском – крупная голова, мощные надбровья, приплющенный боксерский нос, крепкая шея, широкие плечи. Он подошел к дверце, за которой сидел Спартак, приткнул к окну развернутое удостоверение – Удальцов Сергей Андреевич, подполковник, Министерство внутренних дел.

Снова менты киллеров в поселке ищут, все никак наиграться не могут. Но в прошлый раз Спартак и Мартын проявили добрую волю, а сегодня у него нет никакого желания терпеть омоновцев у себя под носом. Нужно выйти из машины, объяснить Удальцову, что без санкции на обыск здесь делать нечего.

– Я сейчас, – взглянув на Юлю, сказал он.

– Не ходи! – поймала она его за руку.

– Не бойся, все нормально...

– В чем проблема, командир? – вышел из машины Спартак с выражением досады и усталости на лице.

Удальцов производил впечатление. Видно, что бывалый мент, матерый. Только поведение у него какое-то несолидное. Он нервно оттолкнул Спартака, открыл дверцу и с каким-то нездоровым возбуждением потянулся за его женой. Схватил Юлю за руку и, чуть не вывихнув ей запястье, вытащил из машины.

– Попалась, сука!

– Кто сука? – ошалел от такой наглости Спартак.

Нельзя связываться с ментами, неблагодарное это дело. Выгоды никакой, зато проблем не оберешься... Все это Спартак понимал умом. Но душа взбунтовалась так, что крыша совсем поехала. А подполковник под рукой, и челюсть его уже на прицеле.

В нее со всей силы и ударил Спартак. Как того требовала душа. Но Удальцов уловил момент удара, попытался уйти от него, да только прыти не хватило. Спартак метил в челюсть, а попал по виску. Что-то хрустнуло под пальцами, хлюпнуло, и подполковник безжизненно рухнул наземь, выпустив из своих цепких рук Юлю.

– Эй, да он его убил! – крикнул кто-то.

– На землю! Мордой вниз!

Омоновцы не стали дожидаться, когда Спартак ляжет. Вслед за командой последовал удар по ногам, затем – по почкам.

Его бросили на землю, скрутили за спиной руки и защелкнули на них стальные браслеты. Сбили с ног и его телохранителей. Охранник у контрольно-пропускного пункта метался, как олень в горящем лесу, куда-то звонил, но сейчас никто уже не мог помочь Спартаку.

– Живой? – спросил чей-то голос.

– Да вроде... Пульс есть... Дыхание тоже...

– «Скорую» вызывай!

Спартак с трудом понял, что говорят о подполковнике. Хорошо, что он жив, а то за убийство мента можно лет на пятнадцать загреметь, да еще без права на условно-досрочное освобождение. Но ведь и за нанесение тяжких телесных увечий можно схлопотать солидный срок. Свидетелей много, все в погонах, при оружии, их братвой не запугаешь, и они точно дадут показания. А это суд, приговор и этап...

* * *

Ирония судьбы, или здравствуй, жопа, Новый год! Спартак с мрачной насмешкой рассматривал камеру предварительного заключения. Потемневшие от времени грязные стены, бетонные, с трещинами, полы, нары, сваренные из железных уголков, доски на них некрашеные, но до блеска отшлифованные телами арестантов, маленькое оконце под потолком, забранное решеткой и железной сеткой, из которого в камеру едва поступал воздух, и ржавая труба с краном. Из него, действуя на нервы, медленно капала вода.

Все бы ничего, но Спартак ехал сегодня вселяться в свой новый дом. Ехал в красивую жизнь, а оказался в этом убожестве. Подполковника Удальцова отправили в больницу в бессознательном состоянии, врачи не гарантируют, что он останется жить, и если вдруг умрет, Спартаку долго не видать воли...

– Слышь, ты чего стоишь, как тополь на Плющихе? – гнусавым, но бодрым голосом спросил парень с хищно оттопыренной верхней губой. Во рту тускло блеснула золотая фикса.

– Что, стояк напал? – гоготнул мужик с узким и сильно вытянутым вперед лицом. Засаленные космы волос, копоть на оттопыренном ухе, глаза рыбьи, белесые, взгляд неприятный, мутный.

Они сидели на нижнем ярусе нар, подобрав под себя ноги. Фиксатый тасовал карты, рыбоглазый курил, пуская дым в сторону Спартака.

– Слышь, Бузулук, смотри, какой макинтош на нем! – Фиксатый отложил в сторону карты, вихлястой походкой подошел к Спартаку, обошел его по кругу, шмыгнул носом. – И одеколонами благоухает!

Спартак и сам не знал, зачем надел костюм, ведь у него сегодня не намечалось деловых встреч. Может, потому, что день сегодня, можно сказать, праздничный? Вот и приоделся. Дорогой костюм, черная рубашка из натурального шелка с воротником-стойкой, начищенные до блеска туфли и одеколон французский с терпким мужским запахом.

– А может, духами? Женскими? – в глумливой ухмылке скривил губы рыбоглазый Бузулук. – Слышь, если ты такой весь чистенький, может, у тебя и эти есть, ну, которые с крылышками?

– Есть. Ангелы с крылышками. Ангелы-хранители, – насмешливо ответил Спартак. – Витают где-то над головой. Так что ты лучше не нарывайся, а то настучат тебе мои ангелы, больно будет. И обидно. Не нарывайся, не надо.

– Смотри, Флюс, пряник разговорился! – вскочил со своего места Бузулук, хлопнул в ладоши и, пританцовывая, стукнул себя руками по груди.

– Я не пряник. Я – Спартак... Понимаю, братва, скучно вам здесь. И душно. И карта не идет. Только не надо меня шпынять, я этого не люблю.

– А что ты любишь? Может, девочек?

– Почему бы нет? – усмехнулся Спартак.

Не приходилось ему топтать зону, но и в дисбате хватало своих примочек, на которые не стоило вестись. Да и Гобой много рассказывал об арестантских порядках. От тюрьмы Спартак не зарекался, потому слушал его внимательно, запоминал. А еще Гобой прочитал целую лекцию после того, как узнал, что Ростом короновал его. Его речь больше походила на нотацию, но в ней было и много полезного.

Спартак целовал женщин в губы, и ничего в том предосудительного не видел. Но в неволе об этом говорить нельзя. Логика здесь тупая, но непробиваемая. Бабы за щеку берут, и если мужик ее поцеловал, значит, он осквернился, зашкварился, и среди нормальных арестантов ему не место. В петушатник его, чтобы воздух не портил.

Спартак сел на свободные нары, плечом прислонившись к железной стойке.

– Слушай, ты чо, борзый? – не унимался Бузулук.

– Ну да, – невозмутимо кивнул Спартак.

– Кто тебе сесть разрешал?

– Менты. Садись, говорят, дорогой!

– Здесь у меня спрашивать надо, понял?

Спартак разочарованно посмотрел на арестанта и неожиданно ударил его кулаком под дых. Резко, точно, на вдохе, хотя и не в полную силу. Впрочем, Бузулуку хватило и этого. Хрюкнув, он сложился пополам, со стоном опустился на колени и рухнул на спину.

– Эй, я не понял! – ошалело уставился на Спартака фиксатый.

– Подходи, объясню.

– Ты чо, думаешь, если руками махать можешь, то крутой? У нас тут это не канает! Мы с тебя по-любому спросим, – произнес Флюс.

– Давай спрашивай, – покрутил головой Спартак, разминая шею, расправил плечи и шагнул к фиксатому. Тот шарахнулся от него, вжимаясь спиной в дверь. – Ты еще с хаты ломанись! – ухмыльнулся он.

– Флюс никогда с хаты не ломился! – потрясенно смотрел на него фиксатый. – Я тебя ночью, падлу, на перо!

Спартак ударил его ногой, коротко и невысоко, по коленке. А когда Флюс перед ним склонился, ладонями ударил его по ушам. Флюс взвыл белугой, закрыл ладонями уши и повалился на бок. А Спартак, переступив через Бузулука, спокойно вернулся на место.

Ночь прошла без происшествий. Ни заточки у бакланов, ни боевого духа. Им бы только над слабыми глумиться, а крупная рыба им точно не по зубам. Утром он проснулся, умылся и заставил их навести порядок в камере. Чутье подсказывало ему, что сидеть придется долго, значит, надо всерьез отнестись к тюремному быту, приспособиться к нему. А еще лучше – прогнуть его под себя...

Глава 13

То ли следователь Дремов не уважал действующего президента, то ли был страстным охотником, но в кабинете у него вместо портрета главы государства висели лосиные рога. Когда он сидел, ничего смешного в этом не было, но когда встал, это украшение спроецировалось ему на голову, и Спартак едва сдержал улыбку. Рогоносец, блин...

Правда, у стола Дремов стоял недолго. Подошел к окну, дохнул из открытой форточки свежего воздуха, платком отер пот со лба. Тяжело ему жару переносить, тучный он.

– Неважны ваши дела, Спартак Евгеньевич, – с одышкой проговорил Дремов, возвращаясь к столу. И с опаской взглянул на сидящего в стороне адвоката.

Пацаны уже в курсе: и светило из адвокатской конторы наняли, и «грев» подогнали. На Спартаке трикотажные треники с эмблемой «Найк», футболка с длинными рукавами и капюшоном, а в камере вентиляторы крутятся – духоту разгоняют. Хотя картина в целом действительно неважная. И адвокат молчит, потому что нечего сказать. Есть потерпевший, есть состав преступления, есть показания свидетелей, и обвинение уже предъявлено. А без дела цеплять следователя глупо, с ним дружить надо, а не воевать, ведь от него тоже многое зависит.

– Удальцов до сих пор в коме, когда он из нее выйдет, неизвестно, и выйдет ли вообще. А если выйдет, может, инвалидом на всю жизнь останется. – Дремов посмотрел на подследственного в ожидании реакции, но Спартак молчал. А что тут говорить?

Зато адвокат молчать не стал:

– Игорь Антонович, вы же понимаете, что Спартак Евгеньевич ударил Удальцова в состоянии сильного душевного волнения. Удальцов злоупотребил своим служебным положением, без всяких объяснений набросившись на беззащитную женщину.

– Да, он ошибся, но ведь с каждым такое может случиться.

Спартак усмехнулся. Ничего себе, ошибочка – принять Юлю за Риту. Каким же идиотом нужно быть, чтобы без объяснений накинуться на нее?

Такая вот вышла петрушка. Робинзон отомстил за свое унижение, натравил ментов на Риту. Те целую операцию по ее задержанию разработали, только провели ее, на зависть всем придуркам, глупо. Нет, чтобы выяснить, с кем он имеет дело, Удальцов с ходу накинулся на Юлю, за что и схлопотал. На этом все и прекратилось, чем и воспользовался Мартын. Рита сейчас в безопасности; впрочем, Спартаку уже все равно.

Как чувствовал он, что вся эта история выйдет боком. И когда Мартын ее из «Витязя» привез, и когда к Робинзону ехал. Но с витязевскими вроде бы все обошлось, и в Тартарыни ничего не случилось. И тут раз – такая беда. Ни убивать его не собирались, ни калечить, а сухим из воды выйти никак не получается. Удальцов в коме, а ему сто девяносто первая статья светит. И сопротивление сотруднику милиции, и посягательство на его жизнь. Отягчающих обстоятельств нет, но и без этого срок солидный – от пяти до пятнадцати лет. Хорошо, если адвокат состояние аффекта сможет в дело вшить.

– Вот и я говорю, что Спартак Евгеньевич совершил ошибку, он должен был держать себя в руках. Но как бы вы сами себя повели, если бы кто-то стал хватать за руки вашу супругу и оскорблять ее?

– Подполковник Удальцов – не кто-то, он – сотрудник органов внутренних дел. К тому же он представился, показал служебное удостоверение, так что гражданин Никонов прекрасно знал, кого бьет. А если бы и не знал, все равно, никто не давал ему права распускать руки, – осуждающе взглянув на Спартака, выдал Дремов.

– Но ведь он не думал, что все так получится.

– А вот получилось!

– И все-таки Удальцов был не прав. Злоупотребив своим служебным положением, фактически спровоцировал Спартака Евгеньевича на противозаконный поступок...

– Может быть, – сдался наконец следователь.

– Спартак Евгеньевич не представляет опасности для общества. Он осознает свою вину и не собирается вмешиваться в ход расследования. Более того, находясь на свободе, Спартак Евгеньевич примет все меры, чтобы обеспечить потерпевшему надлежащий медицинский уход, самую современную технику, лучшие лекарства, – распинался адвокат.

– Следовательно, можно изменить меру пресечения на подписку о невыезде, – продолжил за него Дремов.

– Да, было бы логично...

– И не надейтесь, – сочувствующе развел руками Дремов. – И не пытайтесь меня убедить. В нашем случае затронута честь сотрудника милиции, дело взято на особый контроль, и, увы, при всем моем желании, я ничем не могу вам помочь. – Он ясно давал понять, что давать на лапу бесполезно. Взять, конечно, может, но толку от этого будет ноль.

– А направление на экспертизу аффекта? – раздосадованно спросил адвокат. – В специализированое медицинское учреждение...

– Экспертизу мы должны провести, – кивнул следователь, – но сделать это можно в следственном изоляторе. Там, куда мы направим гражданина Никонова, амбулаторная экспертиза проводится.

– Все-таки следственный изолятор, – поджал губы адвокат.

– Говорю же, все очень серьезно. Дело на контроле в Генеральной прокуратуре. Мне снимут голову, если я поступлю иначе.

Адвокат заходил с разных сторон, и сверху пикировал, и снизу атаковал, но все тщетно. В итоге Спартака отправили в камеру предварительного заключения.

* * *

– Бегом! Живо! Пошел! Пошел!..

Крики конвойных, лай овчарок, шум взлетающего самолета – все перемешалось в оголтелую какофонию. А еще тычки дубинками, пинки. Все правильно, в этапе без малого двадцать человек; и новички в нем есть, и прожженные уголовники, которые вмиг сядут ментам на шею, если те проявят слабину... Спартаку нужно было понять саму систему, по которой сейчас действовали менты. Так проще относиться к тому, что сейчас происходило, и к тому, что будет происходить дальше. Если есть логика в этом кошмаре, значит, не все так страшно, как кажется. Полный хаос – вот что пугало его больше всего.

– Бегом! Бегом!

Собачьи зубы клацнули у самой руки, но все-таки не достали. Зато пузатый вертухай не промахнулся, и его дубинка больно ударила по плечу. Спартак покосился на него, сфотографировал взглядом. Он не злопамятный, но все помнит...

– Давай сюда!

Оказавшись в полутемном помещении, Спартак первые несколько минут ничего не видел и метался как слепой котенок. Чья-то рука схватила его за футболку, показывая направление. Сначала послышался хруст разрываемой ткани, затем глухой стук, с которым он врезался в кого-то, затем лязг закрываемой двери.

Камера крохотная, метр на метр, а людей битком, человек пять как минимум. И тьма кромешная.

– Че толкаешься? – спросил кто-то у Спартака.

– Щас вообще урою! – ответил чей-то голос. Видно, кто-то крутой и буйный принял упрек на свой счет.

Постепенно глаза начали привыкать к темноте. Спартак стоял у самой двери, «кормушки» здесь не было, только глазок, из которого скупо сочился свет. Он разглядел худощавого мужчину в очках и с бакенбардами, в которого врезался не по своей воле. Рядом с ним стоял бритоголовый мужик с огромными ушами, широким носом и маленькими, далеко расставленными глазами, зло смотревшими на него.

– Че вытаращился, морда? – рыкнул он на Спартака.

Здесь каждый – сам за себя. И человек здесь человеку – волк. Такие правила. И Спартак должен принимать их как данность. Не дело это, собачиться между собой, но, увы, на вызов он обязан ответить силой, поэтому ничего не оставалось, как схватить баклана за горло.

Рука у него сильная, длинная, и он мог держать грубияна на безопасном от себя расстоянии. А еще ему пришлось растолкать людей, сбившихся в кучу, чтобы прижать бузотера к стене. Сил хватило и на это.

Ушастый баклан пытался что-то сказать, но Спартак так плотно сжал ему горло, что наружу вырывался лишь сдавленный хрип. Но мольбу о пощаде можно было прочитать и по глазам.

Грубиян уже начал терять сознание, когда Спартак отпустил его.

– Э-э-кх-хрр... У-у... Зачем? – массируя передавленное горло, прошептал баклан.

– Чтобы за базаром следил.

– Так ведь и убить можно.

Спартак ответил ему надменно-насмешливым взглядом. Конечно, можно убить. Слово не воробей, чтобы вылететь – и тю-тю. Слово – бумеранг: вылетело, вернулось и по голове. Так часто бывает в жестоком мире крутых людей.

В отстойнике их держали не меньше часа. И за все это время Спартак не проронил и слова. Баклан тоже подавленно молчал. А потом их повели на досмотр, в мрачную, с низкими потолками комнату. Здесь арестантам велели раздеться до трусов, прощупали одежду, обувь и выстроили в шеренгу возле железного стола. Спартак предъявил к досмотру спортивную сумку, очкарик показал рюкзак, «баклан» – вещевой мешок, кто-то – чемодан, а у некоторых вообще не было вещей. Но менты заглядывали не только в сумки; один из них, губастый и щекастый, велел Спартаку снять даже трусы.

Спартак в ответ отрицательно покачал головой.

– Не понял! – взвыл губастый.

– Нет ничего там. Отвечаю.

– Да я тебя, гниду! – досмотрщик замахнулся на него дубинкой, но Спартак так стрельнул на него взглядом, что рука невольно опустилась.

Нет, вертухай не испугался, может, оробел слегка, сопоставив себя с глыбой, которую представлял собой Спартак, и решил, что в одиночку с ним не справится.

– Комаров! Тут нападение на сотрудника! – крикнул губастый, призывая на помощь других тюремщиков.

Второй надсмотрщик замер в нерешительности. Худой, щеки провалились, грудь впалая, немощность в каждом движении. Ему бы груши околачивать, а не арестантов принимать.

Но где-то рядом бродит некий грозный Комаров, а с ним – наряд, те самые вертухаи, что сгоняли этап с машины. Собак у них уже нет, но дубинки при себе.

– Нападение будет вечером. Когда ты пойдешь домой, – спокойно, без надрыва, проговорил Спартак и, увидев обручальное кольцо на руке губастого, добавил: – Еще тебя будут бить на глазах у твоей жены, а может, и убьют.

Спартак умел говорить убедительно и предельно доходчиво. Угроза подействовала, но мент все еще не мог успокоиться и осатанело протянул:

– Что ты сказал?!

– У меня бригада на воле.

Спартак не знал этого досмотрщика, но Гобой легко мог навести о нем справки. Узнал же он, в какую тюрьму отправили Спартака. И про начальника СИЗО кое-какую информацию пробил. Ну а как без разведки жить, когда вокруг все как в тумане?

– Глотов, что такое? – спросил появившийся Комаров, плотного сложения мент в камуфляже с прапорскими звездочками на погонах.

– Тут бузит один, – растерянно сказал губастый. – Я думал, ударить меня хотел...

– А ты не думай! Ты бей! – И Комаров перетянул Спартака дубинкой по спине. На этом вся экзекуция и закончилась. Больно. Унизительно. Но все бы ничего, если бы ушастый и широконосый «баклан» тоже не отказался снимать трусы. И тоже пригрозил губастому расправой. Вот тут мент и оторвался на нем. Сначала ткнул дубинкой в живот, затем огрел ею по шее. Подключился к процессу и его худосочный помощник, шарахнув бунтаря по спине. К тому моменту, когда появился Комаров со своей отмороженной свитой, широконосый уже лежал, не пытаясь подняться.

То же самое могло случиться и со Спартаком. Хотя лучше уж на полу с отбитыми почками валяться, чем перед кем-то заголяться. Он – уважаемый человек, и ему никак нельзя позориться. И сам себя не поймет, и пацаны озадачатся. Но ему повезло, он смог внушить уважение к своей персоне.

По иронии судьбы, после обыска заключенных повели в соседнюю комнату на медосмотр. Сначала человека избили, отработав по почкам, а потом врач должен был выслушать его жалобы и осмотреть.

– Нет у меня жалоб, – скривился ушастый, со злостью глядя на грузную женщину с уродливой волосатой родинкой на подбородке. – Не буду я здесь жаловаться. Я в Организацию Объединенных Наций буду жаловаться! Я вас тут...

Конвойный замахнулся на него, и он замолк, вжав голову в плечи.

У Спартака жалоб не было. Ни на здоровье он пока не жаловался, ни на судьбу. Да, не повезло ему, угодил за решетку, но ведь и здесь жить можно, именно жить, а не существовать.

После осмотра он попал в руки зэка-бесконвойника, который обрил его наголо электрической машинкой с тупыми лезвиями. Потом, в той же комнате, с него сняли отпечатки пальцев, замарав руки чернилами, и сфотографировали – на долгую тюремную память. А затем, пожелав быстрее сдохнуть, отправили на сборку в камеру, откуда он должен был отправиться к месту «постоянной прописки».

Камера оказалась довольно-таки просторной, с высокими потолками, но здесь не было ни нар, ни даже скамеек. Выбор незатейливый – или стой на своих двоих, или на корточках ноги отсиживай. А садиться на пол нельзя, местный этикет не позволяет, да и стремно это.

В камере собрали всех арестантов из последнего этапа, Спартак видел людей, с которыми ехал в автозаке. С несколькими из них он парился в КПЗ, но никого толком не знал. Не было здесь Бузулука и Флюса, но и без них имелись приблатненные личности. Они собрались в кружок у самого окна и, сидя на корточках, курили и жгли полотенце, нагревая железную кружку.

– О! Братва! Вы уже чифирь мастырите! Нехило! – похлопал одного из них по плечу ушастый и с плохо скрываемым торжеством взглянул на Спартака. Дескать, видишь, какой я крутой, с основными пацанами в кентах. Он присел, но тут же разогнулся, скривив от боли лицо.

– Че такое, Улёт? – растягивая слова на блатной манер, спросил паренек с вытянутым книзу лицом и с двумя выбитыми впереди зубами.

– Менты! – заорал ушастый. – Волки позорные! Резать вас буду, гады!

– Что, дубьем отоварили? – спросил конопатый верзила.

– Да не то слово, Антоша!

Улёт снова сел, делая вид, что справился с болью.

– Гасить ментов надо, не вопрос, – с важным видом подтвердил другой паренек, маленькие глазки его так и шныряли по сокамерникам.

– А ты че стоишь, шнифты таращишь? – вызверился на Спартака Улёт. – Чего чужие базары слушаешь? Может, ты наседка?

Ну вот, почувствовал «баклан» чужую силу, крылья расправил. Думает, что реванш взять сможет.

– В натуре, чего пасешь? – злобно глянул на Спартака парень с густыми черными бровями и встал, вытянувшись во весь рост. Грубые черты лица, мощные скулы, бычья шея, плечи широкие, наколки на них. На одном – тигриная голова, на другом – кот в шляпе и ботфортах. Тигр – это вроде бы символ воровского бойца, кот – коренной обитатель тюрьмы. И к блатным этот парень отношение имел, и мощь в нем физическая. Теперь понятно, почему ушастый «баклан» вдруг осмелел.

– Думаешь, если бригада на воле, то крутой? – подал голос Улёт.

– Бригада на воле? – махнув на него рукой, с интересом спросил конопатый, которого, как понял Спартак, звали Антошей.

– Ты че, не слышишь, к тебе обращаются! – вякнул Улёт.

Но Спартак уже понял, что этого «баклана» здесь ценят не очень. И не вступятся за него приблатненные пацаны, во всяком случае, пока Спартак представляет для них интерес. Он знал психологию толпы. Да и в любом случае обязан был спросить с Улёта за небрежное к себе отношение, поэтому неторопливо повернул к нему голову и молниеносно нанес сильный удар. Улёт сидел, поэтому его легко было достать с ноги. Но все-таки Спартак ударил его кулаком в шею, да так, что вырубил напрочь, и, глядя на поверженного врага, презрительно процедил сквозь зубы:

– Баклан!

Он уже отступил назад, в готовности отразить ответную атаку, но приблатненные не торопились нападать на него.

– Досвистелся, – глубокомысленно изрек Антоша и с важными видом перевел взгляд с Улёта на Спартака. – Так что там у тебя за бригада на воле?

Все приблатненные уже на ногах, и только он до сих пор на корточках, не считая паренька, который держал металлическую кружку над огнем. Но этот, похоже, погоды здесь не делает. То ли Антоше вставать лень, то ли дает понять, что ему все здесь подчиняются.

– А ты ноги распрями, – без вызова, но грозно посмотрел на него Спартак. – Встань. Я тебе не шнырь, чтобы со мной сидя разговаривать...

Бровастый «кот» выпятил нижнюю губу и медленно кивнул, обозначая свое согласие со Спартаком. Видно, что парень проникся к нему если не уважением, то чем-то похожим на него. И спрашивать за Улёта он явно не собирался.

Антоша поднялся, потер ладони. И снова спросил, правда, уже без прежней надменности:

– Так есть бригада на воле?

– Есть. И что?

– А сам кто будешь?

– Спартак.

– Э-э... А что за бригада?

– Репчино держим.

– Репчино?.. Рынок у вас там, да?

– Да. Мой рынок.

– Был я там, – сказал кривоносый, – лопатники у терпил снимал. Раз прокатило, другой, а потом за жабры взяли. Если бы менты, а то дуболомы, охрана. Нельзя там у вас дела делать, да? Сплошной беспредел честных воров зажимать!

– Это предъява или как?

Кривоносый замялся. Вроде и права качнуть нужно, но и со Спартаком завязываться не хочется. Вон, Улёт до сих пор в себя приходит.

– Ну, я не знаю, ты эти порядки устанавливал или нет.

– Я эти порядки устанавливал. Потому что рынок – мой. И люди, которые там, – тоже мои. Не твои, а мои. А если они мои, то ты для меня крыса, потому что воруешь у моих людей. Понятна логика?

– Это я крыса? – растерянно посмотрел на своих дружков кривоносый, ожидая поддержки.

– Для меня крыса, когда у моих крадешь. А так, может, ты и честный вор, я не знаю.

– Я – честный вор!

– Может быть... Не кипишуй, не надо. И волну не поднимай. А то ведь сам захлебнешься.

– Не, братва, ну вы видите, карась байду разводит! – возопил кривоносый. – Гасить его надо!

– Я не карась, – покачал головой Спартак. – Я в авторитете.

Кривоносый досвистелся, и он должен был его наказать. Но сколько можно руки распускать, так и кулаки до костей собьешь. А вот язык без костей, и ударить им можно очень больно.

– А ты, я не знаю, чем занимаешься. Может, лопатники снимаешь, а может, мужиков.

– Че ты сказал? – вскипел кривоносый.

– Не знаю, говорю, зачем ты себе зубы выставил, – жестко усмехнулся Спартак. – Может, в драке потерял. Может, нарочно... Шмару одну знаю, у нее зубов передних нет – так это спецом, чтобы на флейте играть. И мужикам приятно, и рот не устает...

– Ты!.. Да я! – запаниковал парень.

– Дырка ты, – сплюнул кривоносому под ноги Спартак.

– Слышь, Каюк, а че у тебя за дела с зубами? – с поддевкой спросил Антоша.

– Может, правда, на флейте? – гоготнул бровастый «кот».

– Э-э, че за дела, в натуре! Я честный вор!

Честный вор уже должен был драться за столь грубые и толстые намеки в свой адрес. Но Каюк в панике пятился назад, к параше, где мог спрятаться за телами стоящих здесь арестантов. Все правильно, это всего лишь сборная камера, этап отсюда раскидают по общим хатам. Антошу отправят в одну камеру, бровастого – в другую, а Каюк уйдет в третью, где, возможно, никто и не узнает о том, как его здесь обидели. Проблема рассосется сама собой, а начнешь отношения выяснять, так реально могут опустить. И уже не поднимешься. В другой изолятор переведешься, и туда слух дойдет...

– Эй, Каюк, а чифирнуть? – засмеялся Антоша, глядя, как теряется в толпе «честный вор».

Но в ответ конопатый получил тишину. Может, потому и потерял интерес к своему дружку по этапу.

– Присядем? – спросил у Спартака Антоша, движением руки показывая на закипающую кружку с водой.

– Присядем.

Спартак сел на корточки, поставил перед собой сумку, достал оттуда маленькую пачку листового чая. Гобой «хабар» собирал, уж он-то знал, что нужно арестанту больше всего.

– О! Дело! – кивнул бровастый. – А то у нас шалфея в обрез...

Чай в условиях неволи ценился на вес золота, и здесь он имел такое же хождение, как деньги, сигареты, морфий и прочие блага. Впрочем, Спартак знал это не хуже Гобоя. В дисбате к чаю было такое же особое отношение.

– А тебя, Спартак, по какому делу приняли? – уважительно спросил Антоша. Как бывалый арестант, он понимал, что может разозлить Спартака таким вопросом или по меньшей мере насторожить. В тюрьме не принято лезть в душу и в уголовное дело.

– Мента приласкал.

– Не понял! – встрепенулся Улёт.

Он уже пришел в себя и сидел на корточках чуть в сторонке, хотя как бы и в общем кругу. Никто его отсюда не гнал, но и интереса никакого не проявлял. Похоже, он реально «баклан», причем тупой как пробка. Только такой, как он, мог подумать, что Спартак приласкал мента в буквальном смысле. Или ему просто очень хотелось, чтобы тот признал за собой косяк.

– Челюсть хотел сломать, – даже не взглянув на него, продолжал Спартак, – да промазал малехо. Височную кость сломал. Он сейчас в коме... Если «зажмурится», пятнадцать лет могут намотать...

– Мента завалить – это круто, – с почтением глянул на Спартака бровастый.

– А враги у тебя есть? – деловито спросил Антоша. – Ну, на воле.

– Тебе какое дело? – пристально посмотрел на него Спартак.

– Ну, мало ли. Помогут менту «зажмуриться» – и все, приехали...

Спартак ничего не сказал, но с благодарностью положил Антоше руку на плечо. Дескать, спасибо, брат, что позаботился. Спасибо, но беспокоиться не о чем. Об Удальцове заботятся, и врачам на лапу дали, чтобы смотрели за ним, как за родным, и охрану выставили. Мало ли, вдруг тот же Робинзон напакостит. Или братва из «Витязя».

Да, враги у него есть. И сегодня их прибавилось. Улёт и Каюк – мелочовка, но ведь и незаряженное ружье может выстрелить. Впрочем, Спартак вовсе их не боялся. Может быть, и зря...

Глава 14

Баня в тюрьме – одно только название. Ни парилки здесь, ни каменки, только душевая с кирпичными переборками. Но сейчас лето, жара, и душно здесь без всякой сауны. Да еще и водичка...

Гобой рассказывал, что у них в изоляторе в кранах была только холодная вода, в лучшем случае чуть теплая. Спартака бы порадовала такая водичка, но, увы, здесь из душа лился почти кипяток. Обжигающая влага, клубы пара, почти ничего не видно. А в раздевалке – сумка, одежда, которую он уберег от прожарки за пучок сигарет. Может, «крысы» там шарятся, в хозобслуге таких полно. Но Спартак не переживает. Братва, если что, и «хабар» новый подгонит, и дачку организует. Где-то возле тюрьмы машина дежурит, там всегда кто-то есть, правда, связи с внешним миром у Спартака нет, но это не беда, как только он окажется в общей камере, так ему тут же через вертухая передадут мобильный телефон. Мартын все организует. Он чувствует себя в долгу перед ним, да и без этого ему полагается суетиться ради своего брата.

– Не надо! Ну пожалуйста!

Сначала из гомона прорезался чей-то густой, глубокий, но все-таки неокрепший голос, а затем из влажного тумана прорисовался юный арестант, которого Спартак приметил еще на сборке.

Парень только-только перешагнул порог совершеннолетия, еще не загрубел и уж тем более не заматерел. Правильной формы лысая голова, не сказать, что женственные, но все-таки мягкие, смазливые черты лица, кожа еще по-юношески нежная. Еще на сборке Спартак сочувствующе покачал головой, предрекая ему незавидную судьбу. И неудивительно, что бровастый взял его в разработку. В камере он просто сально подмигивал пареньку, а сейчас предпринял попытку прислонить его под шумок.

– Да ты не бойся, сладкий, тебе понравится!

Юноша с перекошенным от ужаса лицом подбежал к Спартаку, в панике попытался ухватить его за руку, но промахнулся, поскользнулся, плюхнулся на мокрый пол, но тут же поднялся, спрятался у него за спиной и взмолился, хватая Спартака за руку:

– Помогите! Пожалуйста, помогите!

– Только трогать меня не надо, – поморщился Спартак.

Каким бы смазливым ни был этот юнец, его прикосновения ничего, кроме оскомины, не вызывали.

Бровастый попытался обогнуть Спартака, чтобы схватить паренька, но наткнулся на вытянутую руку.

– Волан, только один вопрос.

– Да, Спартак.

– Этот чудила накосячил? Может, мыло с пола поднял, а? Только без балды!

Слышал Спартак о такой банной разводке. Моется зэк, как бы случайно роняет мыло, а новичка просит его поднять. Вежливо просит, по-дружески. А по тюремным законам с пола поднимать ничего нельзя. Тем более в бане, где все моются голышом. Поднял мыло, значит, опоганился. Это раз. Значит, дал понять, что готов и нагибаться, и подставляться. Это два... Короче говоря, бывалый и озабоченный зэк легко может сделать из такого простачка жертву полового произвола. И никто ему не помешает, потому что косяк имел место быть.

– Не было такого, – покачал головой бровастый.

Он демонстративно прошелся взглядом по груди и плечам Спартака, выражая легкое недоумение по поводу того, что на крутом бригадире нет ни единой татуировки. Шрамы от пуль, ножей и кастетов есть, а наколок нет.

– Тогда в чем дело?

Может, Спартак и первоход, но связываться с ним опасно. Он и сам по себе сила, и на воле у него серьезные люди. К тому же у него есть деньги, вдруг и Волану что-то с барского стола перепадет? Какой зэк не думает о своей выгоде?

– Ну, может, я ему очень нравлюсь, – хмыкнул бровастый.

– Не нравишься! – пискнул юнец.

– Цыц, Сахарок! Гы-гы! Петушок на палочке!

– Пусть будет Сахарок, – усмехнулся Спартак. – А Петушка он еще не заслужил, тем более на палочке. Вот как заслужит, тогда и поговорим!

– Зачем ты за него подписываешься? – скривился Волан. – Я же вижу, не нужен он тебе.

– Не нужен, – кивнул Спартак. – Но ведь он же не накосячил. И опускать его не за что. Когда будет за что, налетай, слова тебе не скажу. А пока что он под моей защитой. Я не за него подписываюсь, Волан, я за справедливость подписываюсь. Не будет справедливости, будет беспредел. Тебе беспредел нужен?

– Беспредел мне не нужен, но и тебе зачем это? Ты же не в законе. Зачем тебе мазу тянуть за кого-то?

– Может, и не в законе. А по закону жить хочу. Чтобы все путем было, чтобы все по правильным раскладам. Я же здесь надолго. И жить здесь буду, а не выживать. Ты меня понял, Волан?

– Правильные слова говоришь, Спартак, только смотри не сломайся, – ехидно усмехнулся «кот». – Это не угроза. Это так, совет. Если сильно грузиться, то надорваться можно...

Спартак молча кивнул. Дескать, совет принят, но на этом разговор и закончен.

– Так, закончили помывку! – откуда-то из раздевалки послышался голос вертухая. – Выходим, одеваемся! Живей, живей!

Спартак молча повернулся к пареньку, хмуро глянул на него:

– Ну, чего застыл, Сахарок? Давай в раздевалку!

Сам же не спешил одеваться. Сначала еще раз встал под горячий душ, секунд на десять, больше выдержать невозможно, и только затем последовал в раздевалку.

В законе он или нет, но выслуживаться перед ментами желания не было.

* * *

Как в воду смотрел Волан. Спартак еще не надорвался, но уже загрузился. Сахарком. Семижильный он – выдюжит, но проблемы наверняка возникнут. Потому что и его, и Сахарка направляли в одну и ту же камеру. Вот уж подфартило...

Волан ушел в другом направлении и услышанное слово унес. Если Спартак позволит опустить Сахарка по беспределу, это станет минусом к его авторитету, которого, в сущности, еще и нет. А проблемы возникнут: ведь в камере обязательно найдутся желающие попользоваться смазливым пареньком.

– Может, я вам помогу? – заискивающе спросил Сахарок. – Я бы мог понести ваш матрас.

– Закройся, – угрюмо глянул на него Спартак.

– Разговоры! – одернул их конвоир. – Лицом к стене!

Ключ со стуком вошел в замочную скважину, и решетчатая дверь, отделяющая один коридорный отсек от другого, со скрипом открылась.

– Проходим! Лицом к стене!

Теперь конвойному нужно закрыть дверь, а это время.

– Запомни, пацан! Сам никому и никогда не предлагай свои услуги. И не делай того, о чем тебя просят, – тихо шепнул Спартак. И, немного подумав, добавил: – Без моего разрешения. Понятно?

– Понятно! – взбодрился Сахарок.

Он подпрыгнул, не отрывая ног от пола, чтобы свернутый матрас переместился повыше. Плохо он его скатал, потому и мучился. И как, интересно, он собирался нести вторую скатку? Спартак усмехнулся – не хватало еще, чтобы Сахарок уронил его скатку на пол. Там ведь чистое белье, да и матрас почти новый. Кладовщик был из тюремной обслуги, хоть и бесконвойник, но чай и сигареты ценил. Спартак отдал почти весь свой запас этого блага, чтобы получить полноценную «перину». Сахарок в это дело не вникал, и ему достался матрас, из которого для костерка повыдергали почти все внутренности. А Спартаку не все равно. В тюрьме все просто – как ты себя ценишь, так и другие к тебе будут относиться. Если живешь как чухан, так тебя и звать будут. Потому все у него на мази. И матрас хороший, простыни не усеченные, и для чифиря в сумке лежит прочная фарфоровая чашка, из которой полагается пить «белому» человеку.

Поэтому в камеру он зашел с хозяйским видом. Плевать, что у него нет опыта тюремной жизни, главное, он знает, как надо жить «по понятиям». Три года по ним живет и до сих пор в авторитете. И здесь обязан быть птицей высокого полета.

Только арестанты на него даже и не глянули. Не до него. Конфликт в камере, разборки.

Камера больше вытянута в длину, чем в ширину. Сортир слева у двери, там же ржавая раковина умывальника; вдоль стены тянутся в ряд трехъярусные нары, всего шесть мест, причем три шконки не заняты. И не застелены. Вдоль стены под окном еще два спальных места, одно под другим, дальше – притороченные к стене тумбочки, как скворечники на одной стороне дерева. От правого дальнего угла до ближнего, торцом к проходу, тянутся еще трехъярусные нары, и здесь уже девять мест.

Длинный стол-дубок посреди камеры. Табуреток нет, а скамейки намертво вмурованы в бетонный, неуклюже застеленный линолеумом пол. Может, это и сдерживало ситуацию. Скамейку не поднимешь, не ударишь ею, как тараном. А табуреток нет, чтобы пустить их в ход. Поэтому из оружия у арестантов только заточка, одна на всех, и ею размахивал угрожающего вида тип с яйцеобразной головой. Высокий лоб, скальные надбровья, из-под которых, как из пещеры, выглядывали злые, налитые кровью глаза. Нос небольшой, вздернутый, как пятачок у свиньи. Нижняя часть лица мощная, шея короткая, поэтому казалось, что голова сидит прямо на плечах. А плечи, надо сказать, не очень, и ростом арестант не удался, но этот недостаток с лихвой компенсировался лютой злобой и заточкой в руке.

Мужик, на которого наседал злыдень, стоял, выгибая голову назад, чтобы лезвие не полоснуло по лицу. Высокий, плотный, суровое лицо, внушительная внешность, и страха в глазах нет, даже смятение едва просматривается. Ему наверняка хватило бы решимости броситься на нож, но, похоже, он не хотел обострять ситуацию.

Эти двое стояли в проходе между дальней у окна шконкой и торцом стола, разделявшим толпу на две враждующие части. Похоже, конфликт случился между «мужиками» и блатными. Одних было втрое больше, чем других, но у «коренных» заточка и решимости больше. И оскалы у них свирепые, и пальцы веером, а один так и вовсе, похоже, собирался запрыгнуть на стол и рвать майку в стиле «пасть порву, моргалы выколю».

– Тёма, ты в наши дела не лезь, не надо! – злобно прохрипел арестант с заточкой.

– А людей унижать не надо, Пятак!

– Какой человек, Тёма! Шнырь, он и есть шнырь! Сказал, плевки в хате убирать, будет убирать!

– Нельзя в хате плевать!

– Ты че, учить меня будешь, Тёма? Кто ты такой, чтобы меня учить? У меня три хода, Тёма! Я знаю все дела! И если я что-то сделал, значит, так надо!

– Ты бы заточку спрятал, Пятак! Сейчас рексы набегут, напихают почем зря... – Тёма взглядом показал на дверь, у которой стояли Спартак и Сахарок. Дескать, коридорный, когда заводил их, видел бардак. Сейчас корпусному сообщит, вертухаи с дубинками подтянутся.

– Не нарывайся, Тёма! Не надо. А то не посмотрю, что мужик ты уважаемый, – успокаиваясь, сказал Пятак и передал заточку своему дружку, тому самому типу, что, похоже, собирался прыгнуть на стол.

Действительно, разбор со стороны администрации мог начаться нешуточный. Но пока за дверью все было спокойно.

Было видно, что при всех своих понтах Пятак побаивался Тёму и конфликтовать с ним не очень-то хотел. Поэтому он только рад был переключиться на новичков. Еще бы, такой повод соскочить со скользкой темы на забавную. Для тюремного «баклана» новички всегда в радость: и поразвлечься можно, и гордыню свою потешить.

– Опля! А кто у нас тут девочек заказывал? – разухабисто посмотрел на Сахарка Пятак.

На нем была обвислая майка, и Спартак мог разглядеть татуировки. И под правой ключицей у него череп на облаке, и под левой; только на одном шлем с рогами, а на другом – ковбойская шляпа. На груди виднелась голова какого-то святого с нимбом, крест и крылья ангелов, а может, демонов – не понять.

– Так это я заказывал! – захохотал пучеглазый.

Он уже спрятал заточку и готов был подключиться к потехе. И еще двое из, так сказать, блатных весело скалились, глядя на Сахарка. Спартак пока не привлекал их внимания. Он и рослый, и мощный, и вид у него внушительный – от него и огрести можно. А Сахарок – типичная жертва, его и «на понятиях» легко развести, и опустить. Потому и клацают зубами волки в предвкушении оставить от него рожки на ножках.

– И почем, Крыж, нынче такой товар? – Пятак передернул плечами и, откидывая ноги в стороны, с позерским приседом подошел к Сахарку. Протянул к нему руку, чтобы пальцами схватить за щеку. Но парень испуганно подался назад и спрятался за спину Спартака. – Ух, да девочка у нас, по ходу, с сутенером!

Тёма смотрел на Пятака с нескрываемым отвращением. Не нравилось ему поведение блатаря, но и поделать он ничего не может. И без того проблем с ним выше крыши. Да и главный тюремный закон, где каждый сам за себя, никто еще не отменял.

Может, Пятак из воров, может, у него действительно третья или даже четвертая ходка, но вел он себя как натуральный «баклан». Далеко за тридцать ему, но не в законе. А почему? Да потому что «баклан» по жизни. Сам нарывается на косяки, сам и огребает.

– Базар фильтруй, – вдруг тихо проговорил Спартак.

Но Пятака это взбесило.

– Че ты сказал? – взвыл он, раскинув растопыренные руки.

– Не нарывайся, говорю, – тяжело посмотрел на него Спартак.

– А кто ты вообще такой?

– Спартак я.

– По какому ходу?

– По первому.

– А чего понты колотишь? – заметно расслабился Пятак.

Имя Спартак ему ничего не говорило. А с первоходом можно не церемониться. Ну, смотрится новичок круто, что с того? Если нет за ним реальной силы, его можно подловить на какой-нибудь подлянке, объявить обиженным и затоптать всем стадом. Все это легко делается. Главное, правильный подход.

– Это не понты, – покачал головой Спартак. – Это реально.

– Что реально?

– Спросить с тебя реально могу. Поэтому и предупреждаю: не нарывайся.

– Нарываешься ты. Я бы даже сказал, реально нарвался. Если ты такой правильный, то прописку должен пройти.

– Ты хоть сам понял, что сказал? – жестко усмехнулся Спартак.

– А мне не надо ничего понимать. Я все знаю. И все решаю. Это тебе въезжать надо. И по теме въезжать, и в хату. Без прописки ты на параше жить будешь, понял?

– Значит, я должен прописаться?

– Ну вот, в тему въехал! – осклабился Пятак. – Теперь в хату въехать надо.

– Ты здесь все решаешь?

– Да, и смотрю, и решаю.

– И прописку ты даешь?

– Да, я. И тебя сейчас прописывать буду.

– Значит, ты – мент? – не растерявшись, хлестко спросил Спартак.

– Я?! Мент?! – опешил Пятак.

– Паспортный стол прописывает. А паспортный стол – это менты. Значит, ты – мент. – Это уже не вопрос, это – утверждение, и взгляд у Спартака уничтожающий. – Я что, в ментовскую хату попал? – спросил он, посмотрев на Тёму.

– Да нет, нормальная хата, – покачал головой тот, с ехидной насмешкой глядя на растерянного Пятака. – Просто у некоторых очередные заскоки.

– Ментовские, – продолжил за него Спартак. – Все правильно, у ментов и заскоки ментовские.

– Ты, чепушило! На кого бочку катишь? – все больше распалялся Пятак.

– На мента. А с ментами у меня разговор короткий.

В одной руке Спартак держал матрас, на другом плече у него висела сумка, но это не помешало ему спросить с Пятака за чепушилу. Прямой слева, точно в подбородок, без всякого лимита на силу.

Пятак устоял на ногах, даже попытался ответить Спартаку. Но в голове у него произошла полная разбалансировка, взгляд поплыл, и ноги в коленях подкосились. Он сделал шаг и, не в силах удержаться на ногах, завалился на бок, с разворотом вправо. Попытался встать, но рухнул на спину, стукнувшись затылком о край скамьи.

Понтовитый Крыж тоже шагнул к Спартаку, но напоролся на его железобетонный взгляд и замер в нерешительности. А тот жестко спросил:

– Под мента подписываешься?

– Пятак – не мент, – обескураженно мотнул головой Крыж. Но это было все, на что он оказался способен.

– А ты сам кто? – сквозь зубы процедил парень с глубоким багровым шрамом от стеклянного глаза до уха. На плече у него была выколота смерть под капюшоном и с косой, костлявыми руками она держалась за крест.

– Я – человек, – не зло, но с нажимом посмотрел на него Спартак.

– Может, ты с петухами корешишься?

Спартак примерно знал, что могло последовать за этим. Предъява серьезная, и, если не будет у него неопровержимых доказательств, можно нарваться на карантин: руками ничего не трогать, за общий стол не садиться, ни с кем не общаться, пока не придет малява с подтверждением. И глупо было бы со всем этим заморачиваться. Поэтому он пошел ва-банк. Да и надоело стоять у входа с громоздким багажом.

– Мы с тобой об этом обязательно поговорим. – Угрожающе глянув на молодого блатаря, он двинулся к шконке, которую должен был занимать Пятак.

Спартак мог назваться вором в законе, предъявить право на лучшее место в камере, но нет у него морального права на столь громкий для тюрьмы титул. К тому же по его душу должна была прийти малява с воли от людей, которые его короновали. Так и так, мы, такие-то, такие-то, сообщаем, что Спартак – в законе, и подтверждаем его полномочия. Или кто-то должен тебя знать и объявить об этом на всю тюрьму. А если про тебя и слыхом не слыхивали, лучше молчать. И ждать малявы с воли. Но Ростом сейчас в очень сложном положении, не до Спартака ему... Может, оно и хорошо. Уж лучше без короны доказать свое право на место под солнцем, чем с ней опозориться и опуститься ниже некуда.

Не назовется он, не скажет, что у него статус вора в законе. Но вести себя будет соответствующе. Чтобы никто не смог обвинить его в поведении, недостойном большого человека. Поэтому вещи Пятака Спартак бросил на стол, а свой матрас раскатал по его шконке.

– Эй, а ты не много на себя берешь? – зашипел Крыж.

– Много. Сколько смогу вынести, столько и беру, – сильно толкнул его Спартак, пробиваясь к своему месту.

Пятак уже вышел из нокаута, но страх перед Спартаком сдерживал его, мешал развернуться во всю ширь своей «бакланской» мощи. Заточка в руке бодрила, придавала решимости, но все-таки к Спартаку он шагнул, пересиливая себя.

– Ну, молись, падла!

– Это ты зря, – сочувствующе покачал головой Спартак.

Может, он и новичок в тюрьме, и не прочувствовал еще на своей шкуре всех законов неволи, но он по-любому в авторитете, потому что у него бригада и уважение со стороны серьезных людей. И что такое дикий уличный мир, он знал не понаслышке. Пятак бросил ему серьезный вызов, и он уже знал, что ему в этой ситуации делать. Ответ на такой вопрос стандартный. И очень жестокий. Не он же первый достал нож...

– Ты на кого руку, поднял, петушила? – размахивая заточкой, рычал Пятак.

Ему не хватало простора для атаки. С одной стороны стояли «мужики», явно настроенные против него. Крыж и еще двое из его блатной свиты стояли за спиной и прорваться к Спартаку могли только по шконкам или через стол. Пятак мог посторониться, пропуская их вперед, но блатные не поймут его, если он спрячется за их спинами. А самому на Спартака страшно идти, даже с заточкой. Вот если бы исподтишка его ударить, тогда другое дело, но, увы, расклад не тот. Да и Спартак спину подставлять ему не собирается.

– Жить хочешь? – чувствуя свою беспомощность, заорал Пятак.

– Это что, и все? – засмеялся в ответ Спартак.

Он вдруг стремительно шагнул к Пятаку, точным движением перехватил его руку с ножом, заломил ее за спину, отобрал заточку, после чего толкнул Пятака на стоящего за ним Крыжа.

Хорошо, если бы на этом можно было бы все и закончить. Пятака в аут, остальных в разгон, а самому бы лечь на шконку, завеситься ширмой и поспать часок-другой. Но нет, Пятак поднял на него нож, такое не прощается. Во всяком случае, по тем понятиям, по которым он жил последние годы. Он умел прощать своих врагов, но не позволял себе такую роскошь. Может, потому и жив до сих пор.

– Ты же знаешь закон тюрьмы, – ледяным взглядом посмотрел на Пятака Спартак. – Взял нож – бей. А ты не ударил. Теперь моя очередь.

Он проверил пальцем остроту лезвия – слабовато наточено. Но, может, это и спасет Пятака от смерти. Ведь неважно, выживет он или нет, – главное – наказать его.

Левой рукой Спартак обозначил удар сверху вниз, и этим заставил перепуганного Пятака задрать голову. Тут же в ход пошел нож, острие которого полоснуло его по горлу. Хлесткий удар наотмашь и, к несчастью для Пятака, точный. Фонтан крови, предсмертные хрипы...

Схватившись за горло, Пятак упал перед Спартаком на колени, в безумном ужасе глянул на него и завалился на бок. Жестоко. Но ведь не Спартак придумал эти правила. Не он первый взял в руку нож. Жестоко. Но если назвался волком, нельзя вести себя как олень...

Стараясь казаться невозмутимо спокойным, Спартак вытер заточку о простыню на постели Пятака и бросил ее на конвульсирующее тело. Пристально посмотрел на Крыжа. Если не считать самого Пятака, тому досталось больше всех. И лицо в крови, и майка.

– Это было харакири.

– Э-э... Да ты че! Чтобы я стучал! Да ни в жизнь!

Спартак взглянул на Тёму, но тот лишь кивнул, дескать, никто ничего не видел.

Вертухаи не заставили себя долго ждать. В камеру вломились крепкие ребята в камуфляже, за ними – рыжеусый майор в рубашке с короткими рукавами. Увидев поверженного Пятака, он осатанело посмотрел на Тёму:

– Это что такое?

– Долго чухался, начальник, – набыченно ответил Тёма. – Раньше надо было.

– Что «раньше»? Я знаю, вы тут на ножах были!

– На ножах. Только я его не трогал. Он сам. Мы с ним карту потянули; кому шестерка выпадет, тот сам себе харакири сделает... А он сказал, что у воров свое харакири: нож по горлу... Начальник, ты уже здесь давно служишь, скажи, правда это или как?

– В продол! Лицом к стене! Пошли! Пошли! – вместо ответа закричал майор.

И вертухаи пустили в ход свои дубинки. Всех арестантов грубо выставили за дверь, выстроили у стены. Руки в гору, ноги на ширине плеч, стоять и не дергаться. За каждое лишнее движение – дубинкой в бок. А стоять, руками подпирая стену, пришлось довольно долго. Сначала возились с Пятаком – пока появился врач, пока забирали тело. Потом был большой шмон. Вертухаи сбросили на пол все матрасы, выгребли из тумбочек и сумок все вещи, разбросали по полу, потоптались по ним ногами. Словом, полная разруха.

Спартак первым зашел в камеру, сел за стол, спиной к окну. Кто-то из арестантов стал поднимать с пола свой матрас, но Спартак жестко одернул его:

– Не тронь!

– Э-э... Почему? – настороженно посмотрел на него Тёма.

И все остальные замялись в нерешительности. Встали возле своих шконок, с опаской косясь на Спартака. Сейчас, после жестокой расправы над Пятаком, он им казался монстром.

– Я бы тебе сказал, что западло с пола что-то поднимать, – мрачно усмехнулся Спартак. – Но, во-первых, ты сам это знаешь. А во-вторых, менты нас за людей не считают. Для чего они этот бардак устроили? Чтобы нас еще больше опустить. А мы что, утремся и дальше пойдем? Ну, кто за ментов, пусть берет свою перину и ложится... под них пусть ложится...

Но никто даже не пошевелился. И Крыж стоял как в воду опущенный, и остальные блатари. Они еще не понимали, кто такой Спартак, но уже признавали его власть. Да и Тёма не пытался перегнать его.

– Не знаю, кто как, – продолжал Спартак, – но я здесь надолго и поэтому под ментов подстраиваться не собираюсь. Или я живу здесь как человек, или не живу вообще. Одно из двух...

– Не, ну менты, в натуре, беспредел творят, – подпел ему Крыж. И вдруг заорал на дверь: – Мусора – суки!

– Суки мусора, – согласился с ним парень со шрамом. Но голос его прозвучал гораздо более тихо и блекло. И на Спартака он, пряча глаза, старался не смотреть.

Остальные арестанты просто молчали, опустив головы. Но и вещи с пола поднимать никто не торопился.

– Они, может, и суки, – с тихим упреком сказал Тёма, – только без перины не поспишь. И без мыла не умоешься...

– Без мыла много чего трудно сделать, – язвительно усмехнулся Спартак. – А насчет перины... Где ты перину видишь? – Он жестом велел Сахарку показать свой матрас. – Тут ваты совсем нет, пусто, как на такой перине спать? – Затем осмотрел несколько матрасов. – Лучше на голых досках спать, чем на такой байде... А почему тоска здесь? Почему телевизора нет? В Петрах есть, в Бутырке есть, а здесь нет... Я понимаю, тут не Москва, но мы ведь тоже люди.

– Да я уже говорил об этом, но мне ответили, что стены старые, под проводку лучше не долбить, – будто оправдываясь, произнес Тёма.

– Долбят. Менты нас по ушам долбят. Думают, мы быдло, а они умные. В камере духота, а вентиляторов нет. У ментов есть вентиляторы, а у нас нет... Короче, я все сказал. Кто под ментов подпрягается, тот может стелиться. Кто хочет как человек жить, тот ничего с пола не поднимает. Можно взять только то, что в сумке осталось. Остальное – западло...

Спартак понимал, что перегнул палку. Не надо было так сразу брать быка за рога, сначала следовало осмотреться, взвесить все «за» и «против», и только тогда устраивать бузу. Но отступать уже поздно...

Порядок в камере он все-таки велел навести. Объяснил Тёме, что надо делать, и тот озадачил своих «мужиков». Каждый поднял с пола свои вещи, но матрасы не стелили, постель не заправляли. Вещи складывались в сумки. Спартак делал вид, что не замечает, как арестанты украдкой прячут поднятое с пола. Ту же зубную щетку можно промыть под проточной водой с мылом, а нательное белье можно отряхнуть и носить. И сигареты не станут хуже, если побывали на полу. А продукты в целлофановых пакетах, они вообще с полом не соприкасались, глупо их выбрасывать. Конфеты, правда, были без оберток, шоколадки разделаны на дольки, как и яблоки, и апельсины, поэтому их пришлось отправлять на свалку.

Мало-помалу камеру привели в порядок. А потом открылась «кормушка», и послышалось веселое:

– Баланда!

На ужин была перловая каша, слипшаяся, с комками, да еще густо сдобренная мусором и мелкими камушками. Чай – как водичка, и не сладкий.

Людей в камере было не очень много, человек пятнадцать, и все умещались за одним столом. Блатные попытались обособиться от «мужиков», но Спартак осадил и тех и других. Сам он еще не принадлежал ни к какой «семье» и мог оставаться в гордом одиночестве. Но его такая перспектива, понятное дело, вовсе не устраивала.

Уже на вид тюремная еда казалась отвратительной, и Спартак даже не прикоснулся к ней. Но вслух возмущаться не стал и есть никому не запретил. И без того хватил через край, чтобы объявлять голодовку.

Но в гордом одиночестве ему все же пришлось побывать. После ужина арестантов стали выдергивать из камеры пачками, всех пропускали через оперчасть, и трудно было понять, кто сдал Спартака. За ним прибыл целый наряд с дубинками, но повели его не на допрос, а в штрафной блок, где и закрыли в карцере.

Тесная камера, крохотное окошко под потолком с тройной решеткой, лежак приторочен к стенке, сидеть здесь можно было только на корточках. Но это еще ничего по сравнению с «губой» в дисбате, где разрешалось только стоять...

Глава 15

То ли у начальника тюрьмы проблемы со зрением, то ли мыслями дурными задавался, разглядывая Спартака, но он болезненно щурился. Глаза мокрые, веки красные, будто воспаленные. Может, конъюнктивит проклевывается, может, и всегда так. Взгляд недобрый, въедливый. Впрочем, ни на что иное Спартак и не рассчитывал. Не за что подполковнику Силантьеву любить беспокойного арестанта, и его можно понять.

Подполковник откинулся на кресле, достал из ящика стола «Мальборо» с белым фильтром, вынул одну сигарету для себя и, со снисходительной ухмылкой глядя на Спартака, небрежно бросил пачку на стол. Дескать, если хочешь, бери, угощайся. Без спроса бери, но унизительно...

Перед карцером у Спартака забрали все, и он почти сутки провел без курева, а на брошенную пачку сигарет даже не взглянул.

Силантьев глубоко затянулся, выпустил дым в потолок, затем, не отрываясь от спинки кресла, протянул руку, открыл папку с личным делом Спартака, достал оттуда листок, беглым взглядом охватил несколько верхних строчек и небрежным движением вернул бумагу на место.

– Никонов Спартак Евгеньевич, шестьдесят седьмого года рождения, женат, временно не работает... Чего не работаем, Спартак Евгеньевич?

– Работают на кого-то, а у меня свой бизнес, я сам себе голова.

– Репчинский рынок?

– В размере контрольного пакета акций...

– Бригада на воле, – продолжил Силантьев.

– Это вы о чем, гражданин начальник?

– Да вот, слухи до меня дошли, сотруднику нашему ты угрожал.

– Не угрожал, просто предупредил, что у меня друзья на воле и в обиду они не дадут.

– Глупости! Если очень захотеть, от твоих друзей только одно воспоминание останется. Поверь, можно так сделать, чтобы они от тебя отреклись.

– Если очень захотеть, то и Луну можно Марсом назвать. Вы же не для того меня к себе позвали, чтобы про моих друзей говорить?

– Это верно. Разговор пойдет о тебе. И о том, что катушку свою ты в одиночку разматывать будешь. Друзья твои далеко-далеко, на воле, а я рядом. Наблюдаю за тобой и вижу, что ты за фрукт. Зачем Берестова убил?

– Не знаю такого.

– Он же Пятак.

– Я здесь ни при чем.

– И я тебе, конечно, поверил, – снисходительно усмехнулся Силантьев. – Пятнадцать человек было в камере, и все видели, как ты убил Берестова. Ножом по горлу.

– Кто видел? – Спартак волновался, но внешне старался выглядеть спокойным. Он был готов к такому разговору, точнее, другого и не ожидал. – Покажите того, кто видел. Пусть он, глядя мне в глаза, скажет, что видел...

– Скажет, – оборвал его подполковник. – И так скажет, и на суде скажет. Не такая уж ты большая величина, чтобы тебя бояться.

– Давай свидетеля, начальник. Давай суд. Если в чем-то виноват, отвечу.

– Борзый ты. А борзые легче всего ломаются. Поверь, я в этой тюрьме четырнадцать лет в оперчасти провел и много чего видел...

– Сломать человека нетрудно, – проникновенно посмотрел на Силантьева Спартак. – Если очень захотеть. Но мой тебе совет, начальник: не буди лиха. Я к тебе претензий не имею. Мое дело – суда ждать, твое – меня охранять. Знаю, с кем тебе приходится сталкиваться. Тот же Пятак не подарок. А сколько других отморозков... Я тебя понимаю, начальник. И ты меня пойми. Я на воле в авторитете был. И здесь в авторитете должен быть, иначе мои друзья меня просто не поймут. Да и не могу я уже по-другому. Ты вот кумом был, потом тебе повышение предложили. Ты же не отказался? Нет. Потому что каждый человек стремится к большему, натура у него такая. И я к чему-то стремлюсь, хотя бы потому, что так жить интереснее. Короче, меня уже не переделаешь. Я такой, какой есть. Зла никому не желаю, но спуску никому не дам. Если виноват, отвечай. За слова отвечай, за действия...

– Насколько я знаю, ты камеру на бунт пытался поднять, – раздраженно сказал начальник изолятора.

– Нет, еще не пытался, – покачал головой Спартак. – Еще условия не выдвигал.

– Ты еще условия собирался выдвинуть? Тебе пожизненное светит, а ты права качаешь...

– Я не знаю, что мне светит. С этим пусть судьи разбираются. А менты беспредел творить не должны, – бесстрастно, но довольно жестко заявил Спартак. – Если обыск, то пусть все цивилизованно будет, зачем вещи на пол швырять? Я понимаю, человек себе харакири сделал, труп, все такое, но камера здесь при чем? Живых-то зачем наказывать?

– Затем, что живые нарываются. Ты вот, например, нарываешься. Нормально жить не хочешь, проблем ищешь... Будут тебе проблемы.

– А тебе, начальник, проблемы нужны? Мне, например, не очень. И ты, я уверен, спокойно жить хочешь. Поэтому не надо воевать со мной. Если думаешь, что это я Пятака убил, пусть будет следствие, все дела, но других людей наказывать из-за меня не надо. И матрасы этим людям новые нужно выдать, и белье хорошее. На старых матрасах спать невозможно. Все равно что на голых досках в гробу...

– Ты пробовал? – с ядовитой насмешкой спросил Силантьев.

– На голых досках в гробу? Нет, не пробовал. И тебе не советую...

– А я тебе советую. Рот закрыть советую. И не дергаться, – сквозь зубы процедил подполковник.

– Буду дергаться. И требования выдвигать буду. За баланду ничего не скажу, это для всей тюрьмы, здесь я не уполномочен. А матрасы в мою камеру новые выдать. Всем. И белье новое... Ну, и телевизор...

– Может, еще и кондиционер? – ехидно улыбнулся Силантьев.

– Да, и кондиционер. Напольный. И холодильник. Но это все за мой счет. И проводку за мой счет сделают. От вас, гражданин начальник, только разрешение требуется, – снова перешел на «вы» Спартак.

– Не будет моего разрешения, – покачал головой Силантьев.

– Кабинет у вас не очень. Панели старые, жук их точит... – не сдавался Спартак. – Полы надо менять, потолок подвесной делать, мебель новая нужна, кожаный диван, все дела. И сплит-систему хорошую поставят, летом воздух охлаждается, осенью нагревается – супер! Телевизор японский с большим экраном, стереосистемы. Ну, и компьютер...

Силантьев выслушал Спартака с интересом, но в ответ покачал головой:

– Купить меня хочешь? Не получится.

– Тогда сделай, как я прошу, за просто так, – не моргнув глазом, ответил Спартак.

– Не сделаю.

– Почему?

– Потому что ты – никто, и звать тебя – никак, – с хамоватыми нотками в голосе проговорил подполковник. – Я таких, как ты, пачками ломал...

– Пачкой сломать не получится, – осуждающе посмотрел на него Спартак. – Метлу трудно сломать, потому что все прутики вместе.

– Здесь ты – отдельный прутик.

– Да, но на воле метла, и метет она очень хорошо. Поверь, лучше под нее не попадать. Моим друзьям все равно, мент ты или нет.

– Это угроза? – вскипел Силантьев.

– Я с тобой нормально говорю, а ты хамишь... Не надо так со мной. Я себя уважаю, я за себя спрашиваю. И не надо тут быковать, начальник. Не хочешь выполнять мои условия, черт с тобой. В конце концов, это твое право. Можешь в карцер меня отправить, я тебе ничего не скажу. Следствие по делу Берестова, так и это все по правилам. Правила могут быть жестокими, но они должны быть честными. А если ты по беспределу гнобить меня начнешь, тут уж извини. Сын твой в сто шестую школу ходит, в девятый класс, но за него не переживай, мы ниже пояса не бьем...

– Что?! – побледнел подполковник.

– И жена у тебя в администрации города работает, в теплое место ты ее пристроил, не вопрос.

– Ты что такое говоришь? – От волнения у Силантьева нервно задергалась щека.

– Говорю, что за жену тоже можешь не переживать. Она у тебя еще молодая и красивая, но ее никто пальцем не тронет. А твоя квартира на Краснознаменной улице может случайно сгореть...

– Я... Да я... – в бессилии сжал кулаки подполковник.

– Хлебом клянусь, начальник, никто здесь про твою семью ничего не узнает. Ни слова никому не скажу. Но мои пацаны все знают.

– Чего ты хочешь?

– Я же сказал, нормального к себе отношения. И матрасы новые. Еще телевизор в камеру, холодильник... ну, и кондиционер, как ты хотел...

Про ремонт в кабинете начальника Спартак ничего не сказал. Все, поезд уже ушел.

– Как ты себе это представляешь? – устало спросил Силантьев.

– Если позволите? – показал на телефон Спартак.

Начальник позволил, и он связался с Гобоем, велел привезти технику и двух электриков с перфоратором.

А новые матрасы и белье организовал начальник тюрьмы. Конечно же, не из добрых побуждений. Спартак все понимал, но очень надеялся, что Силантьев не пойдет на подлость, чтобы свести с ним счеты. Ему вовсе не хотелось, чтобы семья подполковника осталась без кормильца...

* * *

Телевизор висел под потолком на специальном кронштейне, чтобы его можно было поворачивать в разные стороны. Но его не трогали, потому что направлен он был на шконку, где лежал Спартак. А кондиционер стоял на полу так, чтобы на него не дуло. И для холодильника нашлось место в камере. Правда, мастера весь день дырявили и штробили стены, тянули электрические и антенный кабели, замазывали все раствором, чтобы к проводам нельзя было потом подключиться. Грязь на полу, пыльно, а еще голова от шума гудела. Но все уже позади. Можно наводить порядок и устраиваться на ночлег. Матрасы на койках новые, белье тоже чистое, цельное, но стелиться пока никто не спешил. Все ждали, когда будет покончено с пылью.

Спартаку все равно, кто будет наводить порядок. Он смотрящий в камере, но есть еще староста в лице Тёмы, с него и спрос.

Да и некогда Спартаку. Вместе с мастерами из камеры ушел вертухай, и теперь можно позвонить Юле. Электрики передали ему мобильный телефон от Гобоя, денег на счете много, можно звонить сколько угодно. Главное – шконку свою зашторить, чтобы надзиратель не засек.

– Привет, любимая!

– Наконец-то! – обрадовалась Юля. – А то Миша говорил, что телефон тебе передали, а ты все не звонишь.

– Нельзя было, а сейчас можно. Поверь, тебе первой позвонил... Как там у тебя?

– Ничего. Все хорошо. Только скучно. Ты хотел горничную нанять, я отказывалась, но теперь хочу. Хоть поговорить с кем-то можно будет. Дом большой, комнат много, все время кажется, что кто-то ходит... А если кошку завести?

– Да хоть две, – улыбнулся Спартак.

– Миша говорил, что тот милиционер до сих пор в коме.

– Значит, судьба у него такая.

– Но это и твоя судьба.

– Не переживай, я здесь ненадолго.

– А вдруг пятнадцать лет дадут?

– Сбегу.

Он часто думал, как быть, если ему накрутят по максимуму. Пятнадцать лет – это слишком много. Даже для реального законника много. Но ведь можно сбежать. И этот вариант вполне осуществим.

– Будешь любить Огурцова Архипа Феоктистовича?

– Хоть Огурцова, хоть Баклажанова. Я тебя любого люблю...

– За кордон, если что, уйдем, там жить будем.

– Куда угодно.

– Но пока рано об этом думать. Может, все еще наладится, лет пять-шесть дадут...

Спартак весь день провел в камере, не считая прогулки. Но на допросы к следователю его не водили. Похоже, дело об убийстве Пятака спустили на тормозах. И хотя рано еще делать выводы, но Спартак надеялся на лучшее.

– Много.

– Что, не дождешься?

– Конечно, дождусь! А посылку передали?

– Да, все путем.

Телефон Спартак получил из рук в руки, менты ничего не видели. А передачку вертухаи без внимания не оставили, но там ничего запрещенного не было: сигареты, чай, масло, сало, колбаса, фрукты, конфеты, печенье, варенье в пакетиках. Ни водки, ни наркотиков.

– Носки там были?

– Шерстяные, – улыбнулся Спартак. – Ну зачем летом шерстяные носки?

– А кондиционер?

– Я не подумал, ты подумала. Спасибо тебе... Кондиционер, да, работает. Может, и носки пригодятся. Тогда уж и костюм шерстяной нужен...

– Завтра будет, – мгновенно среагировала Юля. – Завтра передам посылку. Миша сказал, что хоть каждый день можно.

– Запас, конечно, карман не тянет, но каждый день не надо.

– Ну хотя бы через день.

– Через два.

– Нет, через день. А может, я что-нибудь горячее передам? Кулебяку с форелью хочу приготовить, как ты любишь...

– Готовь. А я Мише позвоню, он все сделает.

Напоследок Спартак сказал Юле, что не прощается с ней. Ведь теперь они постоянно на связи, он может позвонить ей в любой момент. Так же, как и Гобою.

Миша ждал и звонка, и благодарности за свою сноровку. Отказывать ему в похвале Спартак не стал и за информацию о Силантьеве сказал «спасибо». Еще попросил собрать досье на начальника оперативной части, на других замов начальника следственного изолятора. Ну и за рыбную кулебяку замолвил слово. В тюрьме, как и на рынке, все продается и покупается, только продавец не выставляется напоказ, его искать надо и уговаривать, в этом вся разница. Гобой заверил, что прикормил приемщицу и она сделает все как надо.

Потом Спартак позвонил Мартыну. Тот оказался в курсе всех дел.

– Я слышал, ты на киче волну поднял! – восторженно сказал он.

– Я же должен соответствовать, – хмыкнул Спартак.

– Объявился?

– Нет. И не хочу. Пока не хочу. Сначала статус надо поставить, все здесь под себя взять, тогда и объяву можно сделать...

– А что с Ростомом? Молчит?

– И он, и Тархан.

– Им сейчас не до тебя.

– Я в курсе.

– Ты это, знай: если там вдруг что, мы за тебя любого уроем.

– Пока не надо. Пока все спокойно.

– Ну, ты, главное, знай...

– Спасибо. Хотя здесь и не принято так говорить.

– Я слышал... Ты знай, что мы за тебя горой!

– И знаю, и верю. Как там Рита?

– Спасибо, ничего. Я ее так спрятал, что сам черт не найдет.

– С Тартарынью вопрос не решал?

– Пока нет. А как волна уляжется, ребят пошлют. Не переживай, Робинзон за косяк ответит...

– Я не за Робинзона, я за ментов.

– А-а... Ну, я посылал человека вопрос пробить, так его чуть не повязали. Следак предупрежден, против Робинзона идти боится. Ничего, решим вопрос. Главное – с тобой разобраться. Этот, Удальцов который, совсем не удалой, в натуре. В себя приходить не хочет. Лежит себе как бревно, но и задвигаться вроде бы не собирается...

– Как на рынке дела?

– Все в порядке.

– А павильон в шестом секторе?

– Сегодня там был, все по графику. Можно ускорить, но зачем? Тут главное, чтобы надежно все было. Ты за эти дела не переживай, я руку на пульсе держу...

– Скучно здесь будет, если не переживать.

– Тогда не вопрос.

Рынок расширяется, строится, года через два целиком под крышу уйдет. Есть у Спартака такие планы, и они уже осуществляются. Главное – руку на пульсе держать, а для этого у него есть телефон. И верные друзья...

Уборка в камере уже закончилась. Спартак откинул ширму, обозрел пространство. Чисто, кондиционер прохладный воздух гонит, телевизор тихонько работает, чтобы ему не мешать. И Сахарок весь такой карамельный перед его шконкой стоит – слащаво-угодливая улыбка, заискивающий взгляд.

– Спартак, может, вам чем-то помочь? Ну, постель там застелить!

– Зачем? – поморщился Спартак.

– Просто хочется вам помочь.

– Я тебя просил?

– Нет. Но мне совсем не трудно.

– Я же говорил тебе, без моего разрешения ничего не делать.

– Вот я и спрашиваю...

– Идиот!

– Идиот ты, Сахарок. Идиот сахарный, – подхватил Крыж. – И шнырь позорный. Давай, мою постель застелишь.

Спартак недовольно покачал головой, но ничего не сказал. Сахарок сам поставил себя в глупое положение. Ладно, в камере полы мыть, так это Тёма его назначил, в помощь дневальному, чье дежурство было отмечено в графике, и еще с ним паренек из «мужиков» корячился. Хорошо пол вымыли: ни пыли на нем, ни разводов. А вот свои услуги уважающий себя арестант предлагать не станет: унизительно это. Сахарок предложил, значит, себя не уважает. Значит, ему нравится прислуживать другим арестантам, и он – шнырь по жизни. И с какой бы неприязнью Спартак ни относился к Крыжу, он ничего не мог ему сказать. Жесткие законы в тюрьме. Да и на воле среди правильных пацанов такая же байда. Это у лохов все просто, они легко переступают через себя; могут и свое унижение себе простить, и чужое оправдать, ссылаясь на некие моральные принципы. А в тюрьме правит закон силы, и слабаков здесь ставят на место раз и навсегда.

– Но я тебе не предлагал... – В поисках защиты Сахарок посмотрел на Спартака, но тот лишь отвел взгляд в сторону.

– Если ты кому-то что-то предложил, то и мне предложить хочешь, только стесняешься, – гнусновато засмеялся Крыж. – Правильно, Шрам?

– И мне предложить хочет, – хохотнул Шрам.

Он лежал на «пальме», на третьем ярусе, над Крыжом. Может, и не самое удобное место, зато в блатном углу, а это уже вопрос престижа. Для него это главное, и за одно это его уже можно уважать. Хотя, честно говоря, Спартак не очень его жаловал. Видимо, потому, что Шрам был в пристяжи у Пятака. А сейчас он как бы сам по себе, в друзья к Спартаку не набивается. Так же, как и Крыж. Хотя ни тот слова ему поперек не скажет, ни другой. Боятся его, потому и уважают.

Да и не собирается Спартак брать их к себе в пристяжь. Это со шнырями все просто – тут без разницы, что за человек он по жизни. А в свиту нужно брать людей проверенных, таких, с которыми и в огонь, и в воду. А в камерной блатоте Спартак не был уверен. Как Пятака предали, так и от него, в случае чего, отрекутся. С такими друзьями, как говорится, и врагов не нужно. Уж лучше на самого себя рассчитывать целиком и полностью, чем на них хоть в чем-то полагаться.

– Мне тоже перину застелишь, – сказал Шрам. – И стену протрешь, и шконку тоже, чтобы пыли не было...

– Но я не хочу! – Сахарок испуганно смотрел на Спартака, но тот лег на свою шконку и закрылся от него шторкой. Сам напросился, сам пусть и шнырит.

Вскоре ситуация начала выходить из-под контроля. Сахарок взял тряпку, забрался на третий ярус, сделал все, что требовал от него Шрам. Протер тряпкой и ту часть стены, о которую терся на своей шконке Крыж. И постель ему приготовил. Но это было только начало.

– Ну ты молоток, Сахарок! Век не забуду! – уважительным с виду тоном поблагодарил его Крыж. – Дай пять!

Наивный Сахарок потянул к нему руку, но блатной, вместо того чтобы ее пожать, похлопал себя правой ладонью по животу.

– Слушай, Сахарок, а у тебя на воле друг был?

– Друг? Да, был... Ну, и был, и есть...

– А он тебя ждет?

– Зачем ему меня ждать? Он же не женщина...

– Эх, Сахарок, знал бы ты, какой коварный это народ, женщины... Да, кстати, а тебе Леонтьев нравится? Ну, песня у него есть такая, милый друг, э-э, как там дальше?

– Милый друг, не скучай. Я вернусь, ты так и знай... – повелся Сахарок. – Дальше не помню.

– Значит, он все-таки тебя ждет.

– Кто?

– Ну, твой милый друг.

– Зачем ему меня ждать? – дрогнувшим голосом повторил парень. Похоже, он все-таки учуял подвох.

– Он же твой милый друг. Ты же сам про него спел. Милый друг, все такое. Ты на киче, а он тебя дождаться должен...

– Да не должен он ничего!

– Но ты же пел про него. Про своего милого голубого друга. Значит...

Вывод напрашивался простой, тупой, но железобетонный. Сахарок будет все отрицать, но Крыж в конце концов дожмет его. И ответить ему Сахарок не сможет, потому что кишка тонка. Окончательно зачморят парня, опустят ниже плинтуса. Под нары не загонят: Спартак не позволит. Но где-нибудь в дýше Крыж может с ним что-нибудь сотворить. А потом скажет, что все «по понятиям». И попробуй докажи, что это не так...

– Тему закрой! – с мрачным видом потребовал Спартак, поднимаясь со шконки. Крыж заткнулся, а он грубо толкнул Сахарка, чтобы тот отошел от него подальше. – Если чего-то не догоняешь, лучше молчи. Рот себе зашей и молчи. А то кое-что другое расшить придется. Тут озабоченных портных валом, так тебе нашьют, что не унесешь... Ты меня понял?

– Да, – жалко кивнул Сахарок.

– Что ты понял?

– Молчать буду.

– И все? А мозгами шевелить не надо?

– Да я ему все объясню, – кивнул Тёма.

Он с признательностью смотрел на Спартака за то, что тот не позволил довести дело до греха. Пятак бы точно не осадил Крыжа, еще и сам бы подключился. И опустили бы Сахарка за милую душу.

– Объясни. А то влипнет, не отклеишь.

Спартак сам взял тряпку, протер стену, убрал пыль со шконки, застелил белье и накрыл его одеялом. Он и фотографии потом повесит, свои, и стену ковром занавесит. Все сделает как надо, чтобы создать максимально возможный комфорт. И если придется, будет драться насмерть за право на достойную жизнь.

* * *

Начальник оперчасти был старше Спартака лет на пятнадцать и, похоже, всерьез считал, что может называть его сынком.

– Ты пойми, сынок, дело очень серьезное, – изображая отцовское сочувствие, уныло вздохнул он. – На сотрудника милиции покушался, человека в изоляторе убил. Это высшая мера наказания, это смерть...

– У нас мораторий на смертную казнь, – кисло посмотрел на него Спартак.

Неделя прошла после разговора с начальником изолятора, он уже думал, что дело Берестова спустили на тормозах. Но нет, игра в его ворота продолжалась, и тут главное – не пропустить мяч.

– Сегодня мораторий, а завтра, глядишь, размораторий... А если мораторий так и останется, до конца дней своих сидеть будешь. И не здесь, а в спецколонии на Огненном; там не жизнь, там кошмар. И смерть – как спасение...

– Не трогал я Пятака.

– Но есть свидетель, и он готов дать показания.

– Когда даст эти показания, тогда и поговорим.

– Даст. Если я очень этого захочу. Но зачем человеку жизнь ломать? Его же и убить могут...

– Могут.

– Зачем тебе еще один грех на душу брать?

– Я-то здесь при чем?

– При том, что все от тебя зависит. Признаешься в убийстве Берестова, и дело с концом.

– А если не в чем признаваться?

– Ты не признаешься, судья тебя признает. А это – вышка. Но если добровольно признаешься, смягчишь себе приговор. Берестов за мокрое дело сидел, он тот еще выродок. Первый раз за грабеж сел, потом за разбой, и сейчас то же самое. Человек пять на нем трупов. Ты, можно сказать, благое дело для общества сделал, судья это оценит...

– Верю, охотно верю. Но не убивал я Пятака. Он сам.

– И кто тебе поверит?

– Поживем – увидим.

– Зря, Никонов. Зря ты упрямишься. Если боишься, что кто-нибудь спросит за Берестова, так некому за него заступиться. Не жалует его братва. Я говорю за серьезных людей...

– А я говорю, что ничего не боюсь. И Берестова не убивал.

– Ну да, ты же у нас в авторитете, за камерой смотришь.

– Смотрю. А что?

– Говорят, порядок у тебя. Людей в обиду не даешь, беззаконие пресекаешь.

– Беззаконие? Мне ваш закон до лампочки. У меня свой закон.

– Какой закон? Воровской? А разве ты в законе?

– Я в тюрьме. И живу по закону тюрьмы. А на воле я по понятиям жил. И сейчас по понятиям. Справедливость должна быть. И порядок.

– Убеждения должны быть воровские. Здесь еще ладно, а что будет, когда на зону попадешь? Там ведь работать надо, план выполнять. А если работать будешь, уже не по закону.

– Когда на зону попаду, тогда и видно будет, – отрезал Спартак.

– Может, на зону, а может, в спецколонию...

– Все может быть.

– Значит, не будешь сознаваться в убийстве Берестова?

– Не в чем сознаваться.

– Что ж, иного я не ожидал, – с каким-то непонятным торжеством просиял кум.

– И что с того?

– А то, что с тобой очень серьезные люди хотят поговорить.

– Кто конкретно?

– А тебя сейчас к ним отведут. Сам все и узнаешь.

Спартак уже знал о существовании камеры, которую здесь называли «Накичевань». Видно, кого-то привлекла комбинация слов «кича» и «Нахичевань». В этой камере сидел настоящий вор в законе, Сева Таежный. Именно из этой камеры Спартак ждал весточки. Ведь право быть смотрящим по хате дает именно законный вор, который держит тюрьму. Из «Накичевани» могли маляву по его душу прислать, а еще он мог попасть на разговор с главным тюремным авторитетом.

И, похоже, начальник оперчасти отправил его на встречу с вором. Во всяком случае, конвоир повел его во второй тюремный блок, в то время как его камера находилась в первом.

Немолод уже Яков Александрович, семья, двое детей, дочь в институт поступает, сын, оболтус, в седьмом классе учится. Зарплата у него небольшая, карьера уже не светит, вот и подрабатывает, как может. Надо бы денег ему отвалить, чтобы он с Берестовым отстал...

Глава 16

Зуб разнылся с утра, после горячего кофе. Так иногда случалось, и подполковник Силантьев был почти уверен, что боль скоро стихнет. Но нет, к обеду она стала еще сильней, а к вечеру переросла в настоящий кошмар. Ни водка, ни сигареты не помогали.

– К врачу тебе надо, Валера, а то ночью спать не сможешь, – покачал головой майор Гуртов, усаживаясь за стол.

– Да поздно уже. Завтра с утра пойду. Черт, надо же! – Валерий Дмитриевич пальцами помассировал щеку, но боль не унималась. – Что там с Никоновым?

– Сделал все, как ты сказал...

Когда-то Яков Александрович был начальником Валерия Дмитриевича, под его чутким руководством Силантьев набирался опыта, постепенно матерел. А восемь лет назад у Гуртова возникли серьезные проблемы из-за одного заключенного, который вдруг оказался родственником большого начальника. «Наседку» Гуртов из него сделал, а воры его вычислили да задушили ночью – дескать, сам повесился.

Недоглядел Гуртов, недоработал. Даже уволить хотели – такой разгорелся скандал. Но его всего лишь понизили в должности, а Силантьев занял его место. Через шесть лет сам он пошел на повышение, а Гуртова вернул на прежнюю должность. Жаль мужика, мог бы начальником изолятора стать, если бы не досадная случайность. Сколько их в тюрьме и опускают, и убивают; если за каждого наказывать, то и кадров не напасешься...

– Может, зря все это? – В голосе Гуртова звучало сомнение. – Все-таки у него бригада своя и связи есть. Репчинский рынок большой, деньги там о-го-го какие крутятся... Я же слышал, какая война из-за этого рынка шла. Людей убивали. Никонов тоже убивал. И если ты его обидишь, он тебе этого не простит.

– А тебе? – спросил Силантьев, наполняя стакан.

– И мне тоже.

– С каких пор ты зэков стал бояться? – насмешливо спросил начальник изолятора.

– Да это не боязнь, это осторожность. Не нравится мне Спартак. Вроде бы и не жестокий, но есть в нем что-то звериное. На инстинктах живет. Пятака вон зарезал. Не со злости, говорят, зарезал, а потому что так надо. Зов дикой природы. Как волк овцу...

– Тогда уж лучше как свинью... Только не быть ему волком. Птицей станет. Очень низкого полета. Я знаю, кто ему передачи носит. Антонов уже сказал этому гонцу, что Спартака опустили. И здесь его опустят, и там, на воле, тоже. Ты же знаешь, какие на воле законы. Там за петуха подписываться не станут... А его опустят. Обязательно... Будет мне какой-то урод рассказывать, какой он крутой... Бригада у него на воле, ха! На жену замахнулся, на сына... Как я ему такое простить могу?

– Да, я понимаю, – кивнул Гуртов. – Только предчувствие какое-то нехорошее... Давай ему камеру отдельную оформим, если он такой крутой. Пусть живет себе в одиночестве. А там на этап сплавим.

– Может, и на этап, – кивнул Силантьев. – А может, и отпустить придется. У него ж денег много, он и откупиться может...

– А не наше это дело, Валера.

– Наше! Таких уродов на место ставить надо!

– Но не опускать же. Это для него хуже смерти. Такое не прощается...

– Я же тебе сказал, отрекутся от него на воле. Поверь, на его место кто-то метит; этот «кто-то» и воспользуется тем, что его опустили. Скажет, что не дело это, за петуха подписываться...

– Это понятно. Всегда так. Только Спартак сам по себе личность, он мстить начет.

– Кому, мне?! Тебе?! Как? Руки у него коротки, вернее, крылья. Себе он отомстит. За то, что дураком был; за то, что с нами связался. Повесится он. А если сам не повесится, мы ему поможем...

– Жестоко.

– А жизнь вообще жестокая, Яков Александрович. И он сам себе такую жизнь выбрал. Не жизнь, а минное поле. Вот сегодня он и подорвется. Как говорится, за что боролся...

Силантьев болезненно скривился. Зря он про минное поле сказал: зуб во рту будто взорвался, осколками боли забивая сознание.

* * *

Нежарко в камере. Позавчера резко похолодало, прошел дождь, сквозняк выдул из тюрьмы всю духоту. Но арестанты без маек, голые по пояс – словно мышцами своими хвастаются, татуировками.

Атлетического сложения парни, тяжеловесные. Пóтом в камере пахнет, станок здесь со штангой, гири, гантели, турник. Три койки в один ярус, ковер на полу, телевизор на тумбочке, холодильник. Видно, что быт обустроен. Только не понять, кто здесь в законе, а кто рангом поменее. Татуировки какие-то непонятные – драконы в цепях, голые женщины в объятиях ангелов, быки, тигры, орлы, прочая живность – все вперемешку. Видно, что наколки делал талантливый художник, но это скорее на вольную тему сочинение, чем на тюремную. Ни парусников здесь, ни соборов, ни звезд под ключицами, ни эполетов на плечах. И перстней на пальцах не видно.

– Наше вам, бродяги! – с достоинством авторитета поздоровался Спартак.

Но арестанты даже не взглянули на него. Сидят за столом, костяшками домино стучат, а на Спартака – ноль внимания. Может, он что-то не так сказал?

– Здорово, говорю, братва.

– Рыба! – восторженно пробасил амбал с утиным носом и свинячьими глазками.

И отпустил щелбана медноволосому детине с бледной, как у туберкулезника, кожей. Досталось и громиле с лицом неандертальца. Щелчок о его голову прозвучал так, будто стукнули по пустому сосуду. Пустота в его черепной коробке, первобытный вакуум.

– Надо бы еще козла забить, – сказал «утконос».

– А может, лучше петуха? – засмеялся «неандерталец».

– А где его взять?

– А это кто такой, по-твоему? – ткнул пальцем в Спартака медноволосый.

– Гы, так сейчас и узнаем! – «Неандерталец» поднялся, перешагнул через скамейку и подошел к Спартаку: – Ты кто такой?

Он покрутил головой, разминая шею, оттянул пальцы на руке до хруста в суставах. Мощная у него шея, плечи просто огромные и силища в руках немыслимая. Непросто с ним будет сладить, очень непросто. А придется. Спартак уже понял, куда попал. Конкретно попал. И надо как-то выкручиваться.

– Птичник я. Вот, в курятник к вам заглянул. Считать вас, петухов, буду...

Можно было бы похитрей заход придумать, но Спартак прекрасно понимал, что этих лохмачей ничем не взять, кроме силы. Ее могло не хватить, но идти на прорыв надо по-любому. И нужно спешить, пока дружки «неандертальца» не поднялись.

* * *

Хорошо. Здорово! Лучше не бывает!! Еще! Еще!! Взлет, конвульсивный кувырок через голову и пьянящее падение. И нирвана покоя...

Мартын откинулся на спину, потянулся за сигаретой, но на полпути опустил руку. Сил нет, как хорошо. Сил нет вообще. Но все это временно. Ведь Рита так хороша, так желанна, что никогда не надоест...

А ведь у него сегодня был момент. Девчонка новая на рынке появилась, очень даже симпатичная. И смотрела на него кокетливо, заигрывала. И он мог бы с ней, как в старые добрые времена... Но нет, он поехал домой, к Рите. И ничуть об этом не жалел...

Только вот что-то с ней не так. Лежит на спине, нижнюю губу закусила и беззвучно плачет.

– Эй, я тебя чем-то обидел? – всполошился он.

– Нет, нет.

– А чего плачешь? Только не говори, что это слезы радости.

– Не говорю. Мне кажется, что ты меня скоро бросишь.

– И не надейся.

– Не надо меня бросать, ладно? – Рита повернулась к нему и прижалась лбом к его плечу.

– Отвечаю... Хочешь, поженимся?

– Ты же знаешь, что это невозможно.

– Почему?

– Потому что я вне закона. Меня милиция ищет. Что будет, если меня найдут?

– Не найдут.

Рита жила в его особняке, но бояться ей нечего. Есть специальная комната в подвале, вход надежно замаскирован, даже собака не сможет найти его по запаху. Там ядерную бомбардировку можно пережить, не то что ментовской наезд.

– Знаешь, я согласна с тобой жить всегда. Только ты меня не выдавай, ладно?

– За это можешь не переживать.

– А я переживаю. Пусть твои друзья меня не принимают, пусть, лишь бы ты держал меня при себе.

– Кто тебе сказал, что мои друзья тебя не принимают?

– Не надо ничего говорить, я и так все знаю. Из-за меня Спартак сел...

– Не из-за тебя. Просто фишка так легла.

– Да, но все думают, что из-за меня... Я все понимаю. Можешь держать меня в подвале, мне все равно. Только не отрекайся.

В сущности, Рита была права. Гобой не очень жаловал Риту, Угрюм замолкал, когда разговор заходил о ней. Но ведь они не упрекали ее в том, что случилось. И ему не ставили в вину историю с ней. И отрекаться от нее он не собирался. Но все-таки обрадовался телефонному звонку, который отвлек от этого тягостного разговора.

– Ты дома? – спросил Гобой.

– Да вот, решил сегодня пораньше...

– Поговорить надо. Я к тебе сейчас зайду.

Риту Мартын оставил в спальне, а сам спустился во двор, чтобы встретить Гобоя.

После недельной жары приятно было ощутить прохладу. И ветерок такой бодрый. И беспокойный. Душу вдруг встревожил. Или это звонок на него так подействовал? Ведь ясно же, что Гобой не просто так собрался к нему в гости.

Действительно, Гобой выглядел темнее тучи. Взгляд сосредоточенный, губы озадаченно поджаты.

– Случилось что?

Мартын провел его в холл, показал на диван. Краем глаза увидел Риту, она спустилась по лестнице и скрылась в кухне. Все правильно, кофе нужно гостю подать, а еще лучше коньячка. Горничную он уже отпустил, но Рита и сама со всем справится. Она не избалованная, к тому же рада угодить его другу. Есть за ней вина, но, в отличие от Мартына, она ее признает.

– Да, случилось, – кивнул Гобой.

В преддверии дурной вести Мартын вынул из кармана пачку сигарет, зажигалку.

– И мне.

– Ты же в завязке.

– Бросишь тут! – И Гобой затянулся.

– Ну, что там такое? – поторопил его Мартын.

– Как бы тебе сказать... Короче, сегодня Стас в тюрьму ездил, передачи там, все такое. Ну, денег хотел Спартаку передать, с вертухаем говорил. Так этот вертухай сказал, что со Спартаком беда приключилась...

– Что, убили? – похолодел Мартын.

Втайне от всех и даже от себя он мечтал занять место Спартака. В сущности, он и сейчас его занимал. Но если со Спартаком что-то случится, он станет первым без вариантов. Может, где-то в глубине души он и хотел, чтобы Спартак исчез, но сейчас почувствовал себя вдруг сиротливо, будто отца родного потерял.

– Хуже.

– Не понял?

– Опустили его.

– Что?!

– Опустили. Теперь он как бы и не человек.

– И какая сука?..

– Этого я не знаю, но догадываюсь. Спартак против ментов пошел, они его и наказали. Это совсем не трудно. В каждой тюрьме есть своя пресс-хата, лохмачи там беспредельные, что кум скажет, то и сделают...

– «Кум»? Начальник оперчасти? Он, что ли, Спартака заказал?

– Может, он, а может, начальник тюрьмы. Спартак говорил, что у него с начальником тюрьмы разговор был, он его припугнул, тот на попятную пошел. Я думаю, вид сделал, что на попятную пошел, а сам выждал момент и своих псов на Спартака спустил...

– Зачем?

– Это месть, Мартын, месть. Спартака теперь так опустили, что ему не подняться.

– Считай, убили.

– Ну, что-то вроде того.

– А око за око? За Спартака большой спрос, и менты должны это понимать.

– Видно, логика у Силантьева такая, что за опущенного никто не заступится.

– А мне все равно, что со Спартаком, опустили его или убили. Я за него по-любому спрошу... Лично спрошу! – рассвирепел Мартын.

Он должен изображать праведный гнев. Он обязан рвать и метать, чтобы все видели, как он переживает за Спартака. Чтобы все утвердили его на свято место, которое вдруг стало пусто... Но дело в том, что ярость его была искренней. Не зарится он на место Спартака. И плевать ему, что его опустили. Он готов принять друга таким, каким его сделали менты и прочая шваль.

– Спросить, конечно, надо. Даже не знаю, что делать...

– Не знаешь, так я тебе скажу. Для начала переоденься. Костюмчик у тебя ладный, но для дела не годится.

– Для какого дела? – не понял Гобой.

– Для темного. Угрюма трогать не будем, он уже совсем ракушками оброс. А Бабая возьмем. Я, ты и Бабай. Где живет этот мент поганый, ты знаешь.

– Знаю.

– Ехать недолго. Волыны есть...

Мартын мог бы поднять спецбригаду, но душа требовала личного участия. Спартак – его брат, и за него он обязан отомстить собственной рукой. Только тогда он вправе занять его место...

– Что, прямо сейчас? – в замешательстве спросил Гобой.

– А ты что, руки боишься замарать?

– Нет. Но надо бы посидеть, подумать...

– Вот в машине и посидим. И подумаем.

– Лестница нужна.

– Зачем?

– Силантьев на втором этаже живет. Хрущевка у него, балконы выступающие, можно лестницу к нему приставить и залезть. Окно вырезать и в квартиру забраться. Рожка надо взять, он спец по этим делам. И на балкон залезет, и стекло вырежет, чтобы дверь открыть.

– Ну вот, а говоришь, думать надо.

Гобой и лестницу разборную нашел, и машину организовал, и людей своих к делу приобщил, но в квартиру к начальнику тюрьмы лезть не пришлось. Все вышло гораздо проще. Им помогла случайность...

* * *

Голова кружилась, перед глазами все плыло, земля уходила из-под ног. Но водка здесь ни при чем. Это все наркоз, усугубленный алкоголем.

Силантьев приехал домой на служебной машине, но зуб разболелся так, что пришлось идти в стоматологию ночью, по темноте. Но оно того стоило. Состояние хоть и неважное, зато зуб уже не ноет. Болит, но нервы не выкручивает. Это уже утихающая боль, и бессонная ночь ему не грозит...

Хорошо, что он пошел в больницу в форме. Как чувствовал, что врач откажется его принимать из-за того, что от него пахло водкой. Стоматолог просто собирался уходить домой. Но форма и подполковничьи звезды возымели действие, а когда врач узнал, что Силантьев начальствует в следственном изоляторе, даже отказался взять у него деньги за экстренную помощь. У него брат под следствием, а Силантьев запросто мог устроить его в хозобслугу, чтобы он при тюрьме срок отбывал. Тесен мир...

Черная «Волга» подъехала тихо, в какой-то момент Валерий Дмитриевич даже подумал, что это водитель Сергей приехал за ним. Но почему тогда открывается задняя дверца, почему чьи-то сильные руки заталкивают в салон, душат его?..

Очнулся Силантьев на свежем воздухе. Он сидел на траве, влажной после дождя, над головой шелестели листья, где-то неподалеку заливался соловей. Но Валерий Дмитриевич ничего не видел. Руки были связаны за спиной, на глазах повязка.

– Кажись, очнулся, – услышал он чей-то голос.

– Кто вы? – в паническом ужасе спросил Силантьев.

Он отчаянно крутил головой, пытаясь скинуть повязку, но тщетно. Только голова закружилась и тошнота к горлу подступила.

– Могильщики твои. А вот яму ты сам выроешь. А мы закопаем, – насмешливо проговорил неизвестный.

– Зачем закапывать? Пусть все знают, что мы за Спартака спросили.

– За Спартака?! – взвыл Валерий Дмитриевич.

Не думал он, что расправа будет такой быстрой и жестокой. А ведь Гуртов его предупреждал...

– Да, за Спартака. Ты его опустил, за это и ответишь. Мы на такие тонкости заморачиваться не будем, поэтому просто тебя убьем.

– Но я ничего не знаю! И я его не опускал!

– А это без разницы. Ты начальник тюрьмы, ты за беспредел и ответишь.

– Он же опущенный... Вы не должны за него заступаться, – жалко пробормотал Силантьев.

– Кто тебе такое сказал?

– Ну, это не по вашим понятиям...

– Это не по твоим понятиям. А у нас понятия свои. И за Спартака мы тебе глотку перережем... Махмуд, поджигай!

Кто-то зашел сзади, одной рукой крепко сжал подбородок, а другой приставил холодный нож к горлу. Силантьев почти физически ощутил, как душа уходит в пятки.

– Не надо! Не за что спрашивать! Не опустили его!

– Махмуд, погоди...

– Хотели, но не вышло...

– А если точней?

– Он их всех покалечил.

– Кого? Лохмачей?

– Да. Он их всех избил. Всех троих...

Это действительно было так. Спартак оказался самым настоящим монстром и так избил прессовщиков, что двоих пришлось в реанимацию везти. А может, это и хорошо. Если, конечно, друзья Спартака его помилуют. Хотя вряд ли...

– Спартак может, – веселым голосом сказал кто-то. – Его хрен завалишь. Его пуля не берет, а ты каких-то позорных лохмачей ему подсунул...

– Это не я!

– А кто?

– Я, когда узнал, что происходит, в камеру пошел, но Спартак без меня там во всем разобрался.

– Не ты? А кто? Кум?

– Кум?! Да, кум...

– Гуртов Яков Александрович?

Здесь, в этом темном безлюдном месте, фигура начальника оперчасти казалась смутной, безликой, но вот она обрела конкретные черты и стала вполне осязаемой. И согласиться с тем, что во всем виноват Гуртов, значило предать и его самого, и свой служебный долг.

– Да, он.

Подполковник Силантьев хотел жить. Он и квартиру скоро новую получит, и очередное звание уже не за горами, а там, глядишь, и в ГУИН на генеральскую должность переведут. А тут раз, и темнота на веки вечные. Нож острый и в горло войдет глубоко-глубоко...

– Но у него ничего не получилось, так?

– Ничего. Ваш Спартак всех раскидал.

– Тогда считай, что тебе повезло. Плевать нам на кума, спрашивать будем с тебя. И если вдруг ты нам наврал, если Спартака опустили, в следующий раз с тобой будет разговаривать снайпер. Понял, мент?

– Д-да.

– Тогда живи. И возвращайся к жене. Но с одним условием...

Силантьев готов был принять любое условие, лишь бы жить.

Обидно, до боли обидно, что Спартак не очень-то и наглел. Он же ясно сказал, что не тронет сына и жену. И еще кабинет предлагал отремонтировать и обставить. А то, что об арестантах заботился, так ведь это совсем неплохо, даже замечательно, что в камере теперь есть кондиционер, телевизор, холодильник... Денег у него много, он мог бы улучшить условия и в других камерах. Не надо было его в пресс-камеру отправлять. Не заслужил он этого...

* * *

Пасмурно за окном, небо темное, в клеточку. И жизнь в полосочку. Хорошо, что вчера менты не смогли залить ее черной краской до самого горизонта. Большую подляну они вчера сотворили; к счастью, у беспредельщиков штанга на виду лежала без «блинов», Спартак ею «неандертальца» и уделал. А в медноволосого он гирю швырнул; тот ее поймал, но на ногах при этом не устоял. А тут гантель вдогонку, да по балде. А третьему лохмачу Спартак нос его утиный сломал, кулаком. Бил он этих уродов от всей души, на убой. Мог бы и до смерти зашибить, если бы вертухаи не вмешались.

Ночь он провел в камере карцера, а утром его вызвал к себе начальник изолятора. Что-то неважный вид у Силантьева, помятый весь какой-то, глаза впалые, синева под ними. И взгляд пришибленный.

– Я слышал, ты вчера не в ту камеру попал, – стараясь не смотреть Спартаку в глаза, сказал он.

– Не попал. Другие попали... Зря ты, начальник, всю эту байду затеял. Теперь ответ держать придется.

– Это не я. – Силантьев дрожащими пальцами достал сигарету из пачки, нервно закурил.

– А кто?

– Ошибка вышла.

Телефон остался в камере, и у Спартака не было возможности позвонить своим друзьям. Но, похоже, они уже устроили головомойку начальнику тюрьмы. Мартын легкий на подъем, и чувство вины за ним...

Но как они узнали, что произошло в тюремных застенках? Может, Силантьев поспешил известить их, что Спартака опустили, чтобы они отреклись от него? Не очень-то верил Спартак, что все так и было, но ведь кто-то устроил начальнику «промывку мозгов».

– Ты теперь по улицам осторожней ходи. Мало ли, вдруг с волыной кто-то рядом пройдет. Вдруг ошибка выйдет, под раздачу попадешь...

– Э-э... Извини, Спартак Евгеньевич... – жалко промямлил Силантьев.

Спартак усмехнулся. Похоже, начальник тюрьмы попал в серьезный переплет, если вдруг извиняться начал.

Можно было послать его на три буквы и передать заказ на волю. Но если Силантьева не станет, его место займет кто-то другой. А этот уже сломлен, из него можно веревки вить. Тут уж не до гордыни, здесь трезвый расчет нужен.

– Да ладно тебе, Валерий Дмитриевич, расслабься. Нормально все. Что было, то было. Забыли, да?

– Забыли, – то ли кивнул, то ли просто низко опустил голову Силантьев.

Стыдно ему, на душе тошно, даже мерзко. Ну как же, перед уголовником приходится извиняться, не барское это дело. Но ведь никто не заставлял его творить беспредел.

– Я в твои дела лезть не собираюсь, – продолжал Спартак. – Ты охраняешь нас, вот и охраняй. Порядок у тебя должен быть, ну, по инструкциям там, все такое. Как должно, так пусть и будет. Наседок кум рожает, работа у него такая. Но если стукача найдем, считай, он уже покойник. Так что без претензий. И главное – людей унижать не надо. Ну, когда этап принимаете на пинках, это еще можно понять. Типа, чтобы жизнь медом не казалась. А за просто так пассажиров пинать не надо. И шмон когда устраиваете, на пол ничего ронять не надо. И баланда должна быть с мясом, а не с мослами. Будет дерьмо в котле – будет бунт...

– А где я тебе мясо возьму? – угрюмо спросил Силантьев. – Какие нормы довольствия, так и кормим.

– Так, да не так. Что от нормы довольствия остается, то в котел и кладется. Ну, с баландерами мы разберемся, чтобы не крысятничали. А ты, Валерий Дмитриевич, со своим персоналом разберись, чтобы не воровали... И еще. Женщин сколько в тюрьме?

– Десятка три наберется...

– Их еще лучше кормить надо. Молоко, фрукты свежие. И в санчасти так же должно быть.

– Где я фрукты возьму? На свои деньги, что ли, покупать?

– Будут тебе деньги. Сколько надо, столько и будет.

Начальник тюрьмы с живым интересом посмотрел на Спартака. Взгляд прояснился, повеселел.

– Может, и с ремонтом поможешь? В камерах у женщин ремонт сделать надо, да и в других местах неплохо бы порядок навести...

– Смету составь, поговорим.

– Ты хотел, чтобы телевизоры в камерах стояли...

– А я слышал, что стены в камерах старые, проводку нельзя сделать, – засмеялся Спартак.

Раздухарился Силантьев; только что совсем пришибленный был, а теперь вот руку норовит по локоть откусить. Но Спартак не возражает. Деньги у него есть. Те самые, которые он отстегивал на воровской общак. Но нет Ростома, пропал куда-то, и Придони сгинул. Поэтому эти деньги пойдут на «грев» отдельно взятой тюрьмы. И кто его в этом упрекнет? Где Ростом? Почему молчит? Почему постановочную маляву до сих пор не прогнал? То-то же...

Прежде всего женщинам условия нужно создать, особенно беременным, больным лекарства прикупать. Почему бы и ремонт не сделать? И телевизоры в камеры... О блатной братве Спартак почему-то думал в последнюю очередь, хотя именно этот вопрос должен был стоять во главе угла.

Глава 17

Лицо под картонной маской вспотело, соленая капля стекла со лба и залила глаз. Хорошо, перчатки нитяные на руках. Фурман просунул пальцы под маску, протер глаз. При этом ослабил внимание за жертвой и руку с пистолетом отвел в сторону. За что и поплатился. Сильный удар в лицо смял маску, сплющил нос, резко толкнул голову назад. Фурман не смог удержаться на ногах и сел на пол. Маска сместилась набок, щелки для глаз отошли в сторону, и он ничего не видел. Но не мог не услышать выстрел. Наверняка это Моток нажал на спусковой крючок. Пистолет был и у Косого, но тот бестолковый...

Фурман поправил маску, совместил прорези с глазами и увидел лежащего на полу хозяина дома.

Невысокого роста мужик, но коренастый, жилистый. И еще суровый. Сколько ни тряс Фурман перед ним пистолетом, ни слова не сказал. А еще в нос кулаком ударил.

А стрелял в него Косой. Из его ствола к потолку поднималась еле заметная струйка дыма. Что ж, с боевым крещением...

Долго они высматривали этот дом. За хозяином смотрели, за его женой, за дочкой. Отец семейства занимался коммерцией, хорошо на этом зарабатывал. Жена работала вместе с ним в его же фирме бухгалтером. Дочке шестнадцать лет, очень соблазнительная на вид; Фурман даже мечтал, как останется с ней наедине, но она вдруг исчезла. Оказалось, в летний лагерь ее отправили, куда-то на Черное море.

Витек Сыроедов знал все местные расклады. Сначала он просто рассказывал обо всем, что в деревне творится, а потом Фурман его в свою бригаду сосватал. Крепенький такой паренек, слегка туповатый, правда, но в команде и без него умников хватает в лице Мотка. Витек на шухере. Хоть и ночь на дворе, но мало ли...

Хороший дом Иван Павлович себе отгрохал, два этажа, девять комнат, обстановка что надо. Только непонятно, где деньги у него спрятаны. Может, в подвале, как было у Трюфеля...

Елена Николаевна с ужасом смотрела на своего убитого мужа. Ладонями сжала виски, глаза навыкате, рот открыт. Напротив стоит Моток, держа ее на прицеле.

Фурман поднялся, оттянул маску, пальцами закрыл ноздри разбитого носа, чтобы кровь не хлестала, задрал подбородок.

– Деньги где? – спросил Моток.

– Нет денег, – мотнула головой женщина. – В банке все деньги.

– А банка где? – самодовольно спросил Косой. Похоже, он чувствовал себя героем.

– Да не банка, а банк. Что же вы наделали?! – опускаясь на колени, простонала она.

– Сейчас сама за ним отправишься, – пригрозил Моток.

– Стреляй, – низко опустила голову Елена Николаевна.

– Ты че, дура? Бабки где? – заорал на нее Моток.

Она молчала, но тишину вдруг нарушил Сыроед:

– Шухер! Там Фомич во двор выходил, а вы пальнули. Он услышал, к воротам пошел, а потом в дом побежал. У него телефон, сейчас ментам позвонит...

– Ну, это еще не шухер, – рассудил Моток.

Если Фомич позвонил ментам, наряд будет не раньше чем через двадцать минут. Пока соберутся, пока доедут.

– Шухер ты развел, – усмехнулся Фурман, снимая маску. Маскарад больше не нужен. Хозяин дома мертв, а его жена опознает Сыроеда по голосу. – Она тебя ментам сдаст... – сказал он, кивком головы показав на Елену Николаевну. – Косой, дай ему ствол.

Сыроед, поняв, что нужно сделать, побледнел и затрясся, как холодец.

– Я... Я не могу...

– А я могу. Тебя завалить могу, – деловито сказал Косой. – Фурман скажет, и завалю...

– И скажу. Чтобы ты нас не засветил.

– На тебя все свалим, – добавил Моток.

– Давай думай быстрей! Уходить надо... Косой, мочи его!

– Нет, не надо! – Трясущимися руками Сыроед взял пистолет и наставил его на женщину: – Ближе подойди... Нормально... Ну! – Он выстрелил почти в упор, и пуля попала в голову.

Женщина безжизненно завалилась на бок, а Фурман крикнул:

– Уходим! Быстрее!

Они выбежали на улицу через калитку, и тут же из соседнего двора показался Фомич с ружьем в руке. Фурман церемониться не стал, сразу выстрелил. Старик как ужаленный заскочил обратно во двор. Фурман не стал догонять Фомича, чтобы добить его, но продолжал стрелять, пока вся команда не скрылась в темноте. Не хватало, чтобы старик сумел шмальнуть им в спину.

Все обошлось, они беспрепятственно выбрались из деревни, сняли калоши, выбросили их под мост через канаву, туда же полетели маски, перчатки, и полем дошли до леса, где их ждала новая машина.

Фурман очень хотел взять «БМВ», но на рынке запал на «Гранд-Чероки». Отличный джип, комфортный, с высокой проходимостью, в самый раз по лесам и полям колесить. Не новая машина, три года ей, но все равно класс. Жаль, что по доверенности взяли. Через три года надо будет ехать хозяина искать, чтобы договор продлить. Дожить бы до этих времен...

Машину они взяли вчера, в деревне не светили, вещи в нее перенесли загодя, порядок в своем доме навели, чтобы никаких пальчиков не осталось, и только тогда пошли на дело.

Вроде бы все хорошо, а вот денег нет. Без добычи ушли.

– Брешет баба, – зло бросил Моток. – Были у них деньги...

– Деньги в банке, банка в утке, утка под кроватью, – мрачно пошутил Фурман.

– Блин, столько готовились, и пшик вышел.

– Ага, и два трупа.

– Не надо было к Ване близко подходить, – с претензией посмотрел на Фурмана Моток. – Он бы тебя не достал. И Косой бы не стал его валить...

– Это что, предъява? – вскинулся Фурман.

Понятное дело, косяк вышел, не надо было под удар подставляться. Но если Моток наезжает, значит, он на место бригадира метит... Пристрелить его, что ли?

– Нет, но надо быть осторожней, – сбавил обороты Моток.

Он хорошо помнил, что стало с Горемыкой, и ему явно не хотелось повторить его судьбу.

– Ты на меня бочку не кати, не надо. Я ведь и ответить могу, – пригрозил Фурман. – И наказать.

– Проехали, – окончательно сдался Моток.

– Мимо бабок проехали, – подал голос Косой. – И еще на ментов чуть не нарвались... А если они нас вычислят?

– Не колотись, со мной не пропадешь, – не без бахвальства произнес Фурман. Нужно же было чем-то замазать свой грех перед братвой. – Пока я с вами, никто не засветится...

– Столько времени хату пасли, а ничего не сняли, – снова начал Моток.

Но в его голосе уже не было осуждения, просто констатация факта. Поэтому и Фурман не стал заводиться.

– Зато отдохнули... А за время ты не переживай. Нормально все. Может, и потеряли во времени, зато теперь точно знаем, что нас никто не ищет...

– Мы сегодня шухер навели.

– А менты знают, что это мы? Нет. И не узнают. Кого-то искать будут, но не нас конкретно. Говорю же тебе, пока я с вами, бояться нечего. А то, что мимо бабок проехали, так это из-за того, что у нас проститутки нет.

– При чем здесь проститутка?

– У них нюх на это дело, они точно знают, есть на хате у клиента деньги или нет. Особенно те, кто с клофелином работает. Проститутки нам нужны. Элитные. Они с богатыми клиентами будут спать и наводку нам давать.

– И на водку, – хмыкнул Косой.

Похоже, расшалился парень, надо пресечь, пока совсем из колеи не выбился. Фурман остановил машину, вышел в темную ночь, движением руки позвал за собой Косого. В два удара набил ему морду и, потирая отбитый кулак, спросил:

– Еще?

– Нет, – поднимаясь с земли, мотнул головой Косой.

– Еще раз вякнешь не в цвет, урою. Вопросы?

– Я все понял.

Фурман быстро сел за руль и сразу же отъехал. Косой малость замешкался, и ему пришлось заскакивать в машину на ходу.

– Можно в Питер дернуть, как мы хотели. Но лучшие девочки здесь, в Москве.

– Так в чем же дело? – спросил Косой. – Чего тянуть? Вон, Сыроед раскис, совсем никакой. Расшевелить его надо, бабу дать, водки налить...

– Всему свое время, – покачал головой Фурман. – Хату сначала надо снять. И время выждать.

Опять он внимательно будет смотреть телевизор, следить за криминальными новостями. Вдруг в рубрике «Их ищет милиция» увидит свою фотографию? И еще надо будет мимо ментовских райотделов пройтись, на «выставочных» стендах себя поискать, ну и своих подельников. Если все будет нормально, можно и продолжить охоту за зелеными миллионами.

* * *

—Ух ты, глянь, какая лялька! Я бы ее понянчил...

Фурман кивнул. Сыроед хоть и туповат, но вкус у него есть. Девчонка действительно заслуживала внимания. Светло-русые волосы водопадом до самого пояса, простоватое, но кукольно красивое лицо, шелковая блузка с открытыми плечами, короткая юбка, босоножки на высоком каблуке и с плетением чуть ли не до колена, ноги длинные, кожа загорелая, с блестящим отливом. Может, днем она смотрелась бы не так соблазнительно, как под ночным фонарем, но это уже детали.

Моток плавно нажал на педаль тормоза. Именно этим и воспользовался водитель темно-серой «девятки», подрезал его на скорости и остановился впритык к девушке. Та, бедная, аж отпрыгнула. Но не машина ее напугала, а те, кто в ней находился.

Это наглость, на которую нельзя не ответить, чтобы не упасть в глазах пацанов. И подрезали Мотка, и с бабой обскакали. Такое не прощается.

Он вплотную приткнулся бампером к «девятке», достал из-под сиденья волыну, выжидательно посмотрел на Фурмана.

Фурман ничего не сказал, но тоже достал из-под сиденья пистолет, сунул его за пояс и первым вышел из машины.

А под ночным фонарем было уже весело. Чернявые парни кавказской внешности тянули руки к девчонке, а она в испуге пятилась от них.

– Эй, ты куда, красивая? Иди к нам! Мы тебя любить будем!

Девушка повернулась к ним спиной, чтобы убежать, но ее поймал за руку вышедший откуда-то из темноты плотного сложения парень в кожаной куртке. Правда, в объятия кавказцев он отдавать ее не торопился.

– Ребята, езжайте дальше! Там такие красотки стоят, пальчики оближешь! – показал парень на соседний фонарь, под которым стояло еще несколько девушек.

– Слышь, ты сам сейчас пальчик оближешь! – хохотнул кавказец.

Парень был один, а джигитов – трое. И один из них достал из-под куртки кинжал. Обнаженный клинок тускло и устрашающе сверкнул при свете фонаря. Парень растерялся, но руку не разжал, и проститутка продолжала оставаться у него в плену. Кавказец с кинжалом воспользовался этим, схватил девчонку, потянул на себя.

– Иди, Вика, иди, – едва слышно проговорил сутенер, а это, судя по всему, он и был.

– Они же меня зарежут! – жалко пискнула девушка.

– Не бойся, мы тебя не больно зарежем! – засмеялся кавказец с кинжалом.

– Э-э... Двести долларов за час, – вспомнил сутенер.

– Зачем двести долларов? Мы ее бесплатно зарежем. И ее зарежем, и тебя!

Кавказцы были так увлечены созерцанием своего могущества, что не обращали внимания на Фурмана и Мотка, стоявших у них за спиной. Еще и Косой у машины, Сыроед с ним. И у них волыны под кожаными куртками.

– А я тебя застрелю бесплатно! – неожиданно рыкнул Фурман.

Кавказец с ножом обернулся и остолбенел, глядя в ствол наставленного на него пистолета. Моток держал на прицеле его дружков.

– Девку сюда давай! – Для убедительности Фурман взвел курок, и кавказец вмиг разжал руки.

Вика могла просто убежать, но страх мешал ей сдвинуться с места. Ведь Фурман ясно сказал, зачем он здесь и кто ему нужен.

– Иди сюда, кроха!

Девчонка как завороженная подошла к нему, подала руку.

– Брат, ты это... мы не собирались ее резать, – проблеял кавказец.

– Твои братья козу в сарае барают! Еще раз подрежешь меня, убью. Вопросы?

Вопросов у «детей гор» не было, а вскоре не стало и их самих. Сели в свою «девятку», и прощай. Даже к другим проституткам не решились подъехать.

Фурман сунул пистолет за пояс, презрительно посмотрел на сутенера:

– Ты, что ли, здесь заправляешь?

– Да, вот только Вика осталась. Двести долларов за час. Триста – за два.

– Деньги тебе?

– Да.

– А кто ты такой, чтобы тебе платить? Ты свою девчонку от кавказцев отбить не смог, значит, ты никто. И чтобы я тебя здесь больше не видел!

Фурман прямым текстом послал парня на три буквы, и тот исчез, даже не фыркнув. Да и кавказцы легко сдали свои позиции... Чертовски приятно чувствовать себя крутым.

Косого Фурман пересадил на свое место, сам вместе с Викой забрался на заднее сиденье, прижал ее к себе, рукой ощупал грудь. Супер!

Девчонку трясло как в лихорадке.

– Ты чего боишься? Я же не кусаюсь, – пытался он успокоить ее.

– Ты не кусаешься, они кусаются...

– Ну, на то они и звери, чтобы кусаться.

Моток тронул машину с места, и Вика совсем спала с лица.

– А мы куда? Вас много? – спросила она в состоянии, близком к обморочному.

– Четверо нас. Или ты считать не умеешь?

– Умею. А бить не будете?

– Нет. Слово пацана...

– А деньги?

– Сколько ты за ночь берешь?

– Пятьсот... И по сто за каждого...

– Хватит с тебя и пятисот.

Фурман достал из кармана несколько стодолларовых купюр, шлепнул ими по внутренней стороне ладони. Это немного успокоило Вику.

– А джигитов чего боишься? – спросил он.

– Они Таньку вчера брали. Мы ее потом в травму возили зашивать. И сигаретами тыкали... Они же не люди...

– А как ты хотела? Ты же бабочка, на огонек летишь, а огонек горячий, обжигает... Сама-то еще не обгорела?

– Нет пока. Ремнем, правда, били. Псих какой-то попался. Нет, чтобы обычной плеткой, так он ремень с брюк снял...

– Ух ты! Какие страсти! Я тоже тебя выпороть хочу. Но без ремня... Витек, ты в окно смотри. Когда Кремль будет, скажешь.

– Не будет Кремля, – мотнул головой Сыроед. – Уже проехали.

– А вдруг? Давай, давай!..

* * *

Водка шла легко, но совсем не пьянила. А Фурману почему-то хотелось напиться. Поздно уже, четвертый час ночи. Моток давно уже спит, рядом с ним на раскладушке дрыхнет пьяный Косой, Сыроед в спальне балдеет, может, уже и заснул. Вика в душе, наверное, думает, что работа для нее уже закончилась. Ошибается!

Дверь открылась, в коридоре мелькнула невесомая тень. Вика хотела прошмыгнуть мимо кухни, но Фурман ее остановил.

– Сюда иди! Выпей!

Вика долго пропадала в ванной. Зато сейчас она при полном параде. Волосы, правда, мокрые, но ей это идет. Глазки подведены, губы накрашены. И вид довольно-таки свежий. Не скажешь, что ее гоняли по кругу несколько часов подряд. Видимо, привычная она к такому экстриму. А с виду совсем еще молодая...

– Сколько тебе лет?

– Восемнадцать.

– А если честно?

– Восемнадцать и есть.

– И давно работаешь?

– Это что, разговор по душам? – Она выпила, слегка скривившись, закусила обветренным кусочком колбасы.

Фурман достал из кармана десять стодолларовых купюр и протянул ей. Она ловко скрутила их в трубочку, не считая, сунула за лифчик и просияла от удовольствия.

– Ты же только пятьсот обещал.

– А ты что, считала?

– Нет. Но и так чувствую, десять франклинок.

– Хорошая у тебя чувствительность.

– Это, наверное, от природы...

– Сама-то откуда?

– Из Днепропетровска. Ну, там рядом...

– Понятно. Из деревни. А квартиру в городе хочешь купить. Квартиру, машину, может, бизнес маленький. Замуж выйдешь, да?

Вика вопросительно посмотрела на него. Дескать, откуда знаешь?

А оттуда и знал, что все дорожные проститутки одинаковые. У всех мечта есть. За копейки мужиков ублажают, половину сутенеру отдают, а все мечтают... Но у Вики другой случай. Она серьезные деньги поднимает, возможно, ей уже сейчас по силам и квартиру купить, и машину. И где-то у нее тайник есть... Впрочем, Фурман был далек от мысли грабить ее. Мелко и позорно.

Он налил ей водки, коснулся горлышком бутылки своего стакана, но промазал, плеснул мимо. Может, хватит заряжаться? А то уже качает... Но все-таки и себе налил. Немного. И продолжил свои расспросы:

– Клиенты у тебя богатенькие?

– И богатые были. И очень богатые.

– Ты была у них дома?

– Нет. Привозили пару раз на квартиру, так себе, ничего особенного. А так в основном в машине все... Вот Анька была у банкира какого-то. У него квартира на Старом Арбате, Анька говорила, что три дня у него жила. Реально заработала...

– Ты с ней можешь поговорить, ну, с Анькой? Пусть она тебе адресок скажет.

– А если скажет, то что? – Вика озадаченно смотрела на Фурмана. – Вы его ограбите?

– Мы похожи на грабителей?

– На бандитов похожи, если честно, – забеспокоилась она.

– А может, мы менты.

– Ну да, менты... Видела я твои татуировки...

– И как?

– Мне понравилось. Женщины обнаженные...

– Женщины – моя страсть. В зоне с ними проблема была. Зато здесь, на воле, полный аллес гут. Деньги потому что есть. А без денег ты могла бы меня полюбить?

– Легко.

Фурман понимал, что Вика, скорее всего, слукавила, но все равно ему стало приятно.

– Да, но с деньгами лучше. И я могу тратить их на тебя. Хотя неплохо бы и самой заработать.

– Приглашаешь меня в долю? – усмехнулась она.

– Догадливая.

– И сколько я буду со всего этого иметь?

– На равных со всеми.

– Звучит заманчиво...

– Ну, так что?

– Можно попробовать.

– Пробовать не надо. Нужно сразу определяться: или да, или нет.

Вика думала долго но в конце концов согласилась.

– Тогда считай, что ты – член моей семьи...

Глава 18

Груша тяжелая, твердая, как бревно, но именно такая и нужна Мартыну. Кулаками по ней, кулаками слева, справа, прямо, хук, джеб... Апперкот не нужен, слишком сложно, лучше головой ударить: в уличном бою правил нет...

Настроение отличное, потому что не поздно вчера домой вернулся, плотно поужинал, выпил бокал вина, принял ванну вместе с Ритой. А сегодня утром проснулся в добром расположении духа, холодный душ, здоровый завтрак, потому и выглядит свежо. Что ни говори, а есть большой плюс в семейной жизни...

Зато Марал сегодня сам не свой. Движения мощные, удары сокрушительные, но все-таки вялый он какой-то, и вид усталый. А еще круги под глазами.

– Зажигал вчера? – спросил Мартын.

– В клубе были.

– Я в курсе, что были. Но не в курсе, когда выбыли.

– Рано выбыли. Слегка за полночь. Но потом к девочкам поехали. Мне самый настоящий огонь попался, – самодовольно улыбнулся парень.

– Дом у тебя классный, хозяйка тебе нужна...

– Дом супер, не вопрос. Может, и хозяйка нужна...

Марал человек запасливый, прижимистый. А деньги поднимал солидные. Боевая бригада под ним, сейчас он вместо Мартына еще и всей охраной рынка заправляет. Он и дом себе не из последних заказал. Не сполна за него расплатился, но еще успеет.

Мартын принял душ, надел костюм, поднялся в свой кабинет. Там и узнал, что к нему на прием просится старший лейтенант милиции. Причем не откуда-нибудь, а из Тартарыни. Интригующий момент.

Старший лейтенант был в штатском. Белобрысая голова, совершенно круглые глаза с бесцветными бровями над ними, ширококрылый нос, полноватые губы плотно сомкнуты, выражение лица важное, но взгляд не очень уверенный.

– Старший лейтенант Сивцов, оперуполномоченный уголовного розыска.

– Мартынов Алексей Павлович, исполнительный директор рынка.

Мартын принял лейтенанта хорошо, с добродушной улыбкой, но руки не пожал. Он, конечно, не уголовник, но с ментами мог дружить исключительно по расчету.

– Чай, кофе?

– Если можно, воды.

– Это всегда пожалуйста.

Мартын мог позвать секретаршу, но сам поднялся из-за стола, открыл встроенный в гарнитур холодильник, достал оттуда бутылочку нарзана, подал гостю стакан. Все-таки из Тартарыни гость, а у него к этому местечку особый интерес.

– Итак, чем обязан?

– Меня интересует Фурман Юрий Сергеевич.

– Знаешь, старлей, он меня тоже интересует.

– Да, я знаю, вы его ищете.

– Ищу.

– И вы разговаривали со следователем Елизаровым.

– Ну, не я лично...

– Да, да, человек от вас был.

– Вы его чуть не арестовали.

– Это все Елизаров... Но история мне известна. И с Робинзоном вы... Э-э, с гражданином Рябининым...

– Встречался. Был грех.

– И инцидент с подполковником Удальцовым...

Удальцов на прошлой неделе вышел из комы. Можно было вздохнуть с облегчением, но проблема-то осталась. Даже если мент полностью выздоровеет и вернется к службе, Спартаку все равно придется мотать срок. Небольшой, но все-таки. Генеральная прокуратура следит за этим делом и ГУБОП, так что взятка, увы, пока не прокатывает. И серьезных связей в этих структурах у Мартына нет. Он, конечно, пытается найти нужного человека, но пока не получается...

– Брат мой в тюрьме из-за этого инцидента... Это я все знаю, старлей. Ты мне лучше скажи, кто на Риту наводку дал? Робинзон?

– Э-э, я точно не знаю... Да и не в этом дело.

– А в чем?

– В том, что Фурман мог убить гражданина Труфанова.

– Почему мог? Он убил Трюфеля, Рита это подтверждает.

– С ним еще был некто Косой.

– Да, был такой. Косой, Горемыка и Моток... Ты вола не води, старлей. Если с Ритой хочешь поговорить на эту тему, так и скажи.

– Хотелось бы, – кивнул Сивцов.

– Если найдешь ее, говори с ней сколько угодно. Только я не знаю, как ее найти, извини.

– Вы же пытались выгородить ее.

– Пытался, но не выгородил. Поэтому решил отправить ее домой. Мне проблемы с властями не нужны. Спартак Евгеньевич на этом погорел. И мне может достаться. Не знаю я, где Рита. Так что езжай домой и скажи своему начальнику, что номер не прошел...

– Дело не в Рите, а в самом Фурмане. Два месяца назад в Подмосковье было совершено вооруженное нападение на семью частного предпринимателя. Фамилии называть не буду; скажу только, что хозяин дома погиб, а его жена выжила. Бандиты стреляли ей в голову, но у нее очень пышные и густые волосы, видимо, это и сыграло свою роль. Они думали, что пуля прошла череп, а она лишь вырвала кусок черепной кости. Женщина потеряла много крови, долгое время находилась в реанимации, но сейчас ее состояние стабилизировалось...

– Короче!

– Если короче, она слышала, как бандиты обращаются друг к другу. Главный у них Фурман, был еще некто Косой. И еще она узнала по голосу своего соседа, Виктора Сыроедова.

– Не знаю такого.

– Видимо, он примкнул к банде совсем недавно.

– Честно скажу, все это очень интересно, но зачем ты мне это рассказываешь?

– Может, вы что-то знаете про Фурмана? Или знаете, как его найти?

– Не знаю.

– Если вы хотите снять обвинение с Риты, вам нужно найти Фурмана.

– Логично.

– Он где-то здесь, в Москве или в Подмосковье. Месяц назад было совершено нападение на банкира Еремеева. Увы, потерпевший не смог опознать преступников, потому что погиб. Убили его. Задушили. Но сделали это очень грубо.

– Какая разница, как задушить, грубо или тонко?

– Не в том дело. Потерпевший привел в дом девушку; сначала они выпивали, потом он отвел ее в спальню... У него дома была обнаружена целая видеотека, как он занимался сексом с женщинами. И в последнем случае он приготовил видеокамеру, поставил ее в незаметном месте, и в кадр попали грабители. Они пришли в дом под видом милиционеров, о чем говорили с потерпевшим, неизвестно. Возможно, обвинили его в совращении малолетних или еще что-нибудь в этом роде. В общем, он отправился в спальню, где у него находился тайник, стал доставать деньги, но преступники ворвались в комнату, забрали все до копейки. И задушили свою жертву. Все это попало в кадр. Фурман там был. И Моток. Вернее, Мотков. Добыча составила порядка ста тысяч долларов.

– Неплохо.

Казалось, банкир не должен был хранить большие деньги у себя дома, но если в квартире был тайник, значит, он занимался отмывкой черного нала. Получил от криминального клиента грязные деньги, спрятал их у себя дома, потом запустил «стиральную машину» и прогнал сумму через нее. Может, всю, может, по частям. Мартын примерно знал, как это делается.

Но дело не в сумме, а в том, что Фурман, возможно, снова поимел чей-то общак. Возможно, его уже ищут серьезные люди, помимо ментов.

– А что за девочка там была? – спросил Мартын.

– Вот, есть снимок... – Сивцов полез в папку, достал лист бумаги и положил его на стол перед Мартыном.

– Думаете, это мне интересно? – Мартын глянул на ксероксный кадр с видеопленки. Вполне симпатичная на вид девушка, так сказать, в порыве страсти. Очень похоже, что страсть фальшивая. – Не знаю такую.

– Ничего, работа идет. Рано или поздно ее опознают, найдут.

– Ну и пусть ищут, мне все равно.

– Я думал, вы заинтересуетесь, – потянулся за листком старлей, но Мартын накрыл его рукой:

– Оставьте. Я у людей поспрашиваю. Может, кто-то видел ее...

– К сожалению, у меня всего лишь один экземпляр.

Мартын вызвал секретаршу и велел снять копии с фоторобота. Вскоре вместо одного снимка он отдал старлею десять.

– Я так понял, вы задействовали все каналы для розыска Фурмана, – с легким ехидством сказал Мартын. – Даже ко мне не побрезговали обратиться. Но если вы ищете Риту, я вам ничем не смогу помочь.

– Вы можете помочь в розыске Фурмана.

– Что-то я не пойму, старлей. Ты каким боком к этому делу прирос? Он же в Подмосковье убивал, а не в Тартарыни.

– И в Тартарыни тоже.

– Ну да, ну да. Трюфель.

– Эти дела решили объединить в одно, и я прикомандирован к московскому управлению. В общем, подумал, что вы сможете нам помочь. Рассчитываю на взаимный интерес. – Сивцов пододвинул к себе лист со снимком и написал на нем номера своих служебных телефонов. – Если вдруг что-то узнаете, позвоните нам.

– Ты извини, старлей, но у меня много работы, – оборвал опера Мартын.

Когда тот ушел, Мартын позвал к себе Марала и показал ему снимок неизвестной красотки.

– Ты у нас по женской части спец. Может, знаешь такую?

– Вроде что-то знакомое... Ну да, Вика это. Я с ней прошлым летом зажигал. В сауне у Каролины. Да и ты там был.

– У Каролины? У Каролины был, а эту что-то не помню. Ладно, бери людей и дуй к Каролине. Узнай, как найти девочку.

Возможно, менты не зря обратились к Мартыну за помощью. Если Фурмана возьмут, проблема с Ритой решится сама собой. А потом и с Робинзоном будет решен вопрос. Хоть и не сознался Сивцов, что этот гад дал наводку на Риту, но ведь все так и было. Поэтому он и за Риту ответит, и, главное, за Спартака. Но сначала Фурман...

* * *

Генина рана давно затянулась, больничный режим, считай, отменен, но братва считает, что ему еще рано покидать пристанище под Звенигородом. Да он особо и не рвется отсюда. Сытно здесь, комфортно, Нина все время под боком. Правда, сейчас она уехала на неделю к родителям и придется пока довольствоваться проституткой. По объявлению в газете нашел. Молодая, красивая девушка без комплексов, добрая и бескорыстная проведет время с состоятельным мужчиной... И он не прогадал. Правда, приехала она не одна, а в сопровождении сутенера, и за два часа они запросили триста баксов. Увидев девочку, Гена выложил эти бабки, не задумываясь.

Когда позвонил Буран, Гена быстро отправил ее в шкаф. И шмотки женские туда же побросал – пацаны очень просили ни перед кем не светиться.

– Здорово, брат! – Буран поставил на пол кейс и длинную спортивную сумку, дружески приобнял Гену, похлопав по спине.

– Рад тебя видеть, братишка... Что там у тебя такое?

– Да так, левый налик. Пол-лимона. Пусть пока у тебя полежит.

– Что, менты конкретно насели?

– Да бьют копытом. Ничего, мы уже человечка нашли, клинья к нему подбили. Утрясется все. А деньги пусть пока у тебя побудут.

– Не вопрос.

Полмиллиона долларов – серьезные деньги. Гена мог бы забрать их и дернуть за границу, но ему и подумать об этом тошно. Убить Родю или Качана он мог, но скрысятничать – никогда. Пацаны это понимали, потому и привезли деньги под его ответственность.

– Это еще не все. – Буран расстегнул спортивную сумку, показал на лежащие в ней две винтовки «СВД» и цинк с патронами к ним. – Надо бы спрятать.

– Легко.

– Ну, тогда поеду я.

– Э-э... А поговорить?

– Завтра подъеду. А сейчас, извини, гнать надо. Опаздываю...

– Нет, без чая не отпущу.

Гена заставил Бурана пройти на кухню, поставил чайник, а сам, как бы между прочим, просмотрел содержимое кейса. Точно, пятьдесят пачек из сотенных купюр. Банкноты мятые, старые, но точно не фальшивые.

Буран понял, что Гена его проверяет, но ничего не сказал. И чашку крепкого чая выпил с удовольствием.

Вскоре он уехал, а Гена, спрятав деньги за кухонной плитой, вернулся к своей девочке. Она так и сидела в шкафу, причем голышом, и вряд ли выходила отсюда, чтобы подслушать, о чем они говорили с Бураном. Значит, не стоит ее убивать...

* * *

Вику трясло как в лихорадке, но не от страха, а от какого-то нездорового, радостного возбуждения.

– Полмиллиона! Представляешь, полмиллиона долларов!

– Может, рублей? – не поверил ей Фурман.

В общем-то, он уже привык к тому, что удача сама идет к нему в руки. Если не считать досадного прокола в деревне, где они оставили два трупа в обмен на полный пшик. А так у них все в ажуре. Банкира на сто зеленых косарей обули. На днях чиновника сделали – мелкого, но с крупными бабками. Его даже убивать не пришлось – и так было ясно, что в ментовку он не обратится. Лучше он еще на взятках заработает, чем потеряет свое место из-за подозрительных денег.

Может, чиновник этот и заявил в ментовку, но Фурману от этого ни холодно ни жарко. Он следит за развитием событий, но не находит свидетельств тому, что менты охотятся за ним. Разве что где-то в душе смутно копошится нехорошее предчувствие...

– Смеешься? Полмиллиона рублей – это одна купюра. А там целый кейс!

– Ты видела?

– Да, они в коридоре стояли, а там зеркало. Из комнаты видно было. Он сказал, что в кейсе полмиллиона долларов. И еще сумку спортивную открыл, Гена заглянул в нее, но ничего не сказал. Я не знаю, что там... Но то, что в кейсе деньги – это я тебе точно говорю!

– Гена, говоришь? Знал я одного Гену, царствие ему подземное... С кем он живет?

– Один.

– А этот, который деньги привез?

– Уехал. Но сказал, что завтра будет.

– А жена у него есть?

– Он не говорил, но, похоже, есть. В доме чисто, чувствуется женская рука. Да и сам он не особо голодный ходит.

– А ты его все равно накормила, да? – разозлился Фурман. – Или сама наелась?

Вика жила с ним, но за деньги спала и с его пацанами. И еще, в целях разведки, в чужие постели ложилась. Он не препятствовал ей, но иногда его душила жаба.

– Хочешь, я скажу тебе, куда он деньги спрятал? – попыталась успокоить его Вика. – За плиту. Слышала, как железо гремело.

– Значит, один он живет.

– Ну, во всяком случае, до завтрашнего дня.

Фурман в раздумье поджал губы. Время еще не очень позднее, половина двенадцатого ночи, дорога до Звенигорода займет час, может, чуть больше.

– Собака там есть?

– Да, огромный кобель.

– Все у тебя в кобелях меряется... Порода какая?

– Я не разбираюсь. Может, доберман, может, ротвейлер. Он ей цепь укоротил, чтобы она до меня не достала, а так до самых ворот добегает.

Поздно уже прикармливать собаку, да и не обязательно, подумал Фурман и крикнул:

– Сыроед!

Витек отреагировал мгновенно, вбежал в комнату с идиотской улыбкой на лице.

– Что, моя очередь? – спросил он, взглянув на девушку.

Фурман озлобленно посмотрел на него и неожиданно ударил прямо в солнечное сплетение. Сыроед согнулся пополам, но, вместо того чтобы добить парня ударом по шейным позвонкам, Фурман просто оттолкнул его от себя.

– За что?! – просипел Сыроед.

– Было бы за что, убил... Что там за собака во дворе у терпилы?

– Не знаю. Дворняга какая-то...

– Ясно, помесь добермана с ротвейлером, – с насмешкой посмотрел на Вику Фурман. – Двортерьер, короче. Гена с тобой сполна расплатился?

– Ну да. За два часа.

– А был сколько?

– Где-то два часа с половиной. Я претензии предъявлять не стал...

– Правильно. Претензии ты предъявишь потом. Скажешь, что доплатить надо. Телефон его есть?

– Да, высветился...

– Значит, к дому подъедем, и позвонишь. Говори что хочешь, главное, из берлоги его выманить. Едем прямо сейчас! Собирайся!

– И я с вами! – разволновалась Вика.

– Само собой! Чего ты заколотилась? Боишься, что кинем? – ухмыльнулся Фурман.

– А кто тебя знает!

Полмиллиона – это целое состояние. Плюс почти столько же из уже отбитых денег. Вот бы собрать все это в одну кучу и рвануть за кордон! Пацанов кинуть, а деньги себе...

– Вдруг менты нас ищут? – осторожно высказалась Вика.

– И что?

– Мы могли бы поехать ко мне домой. Все-таки другое государство, а границы нет... Родители тебе будут рады.

– Мне? А Моток? А Косой? Сыроед?

Вика ничего не ответила, только голову опустила. Остальные в ее планы не входили.

– Потом поговорим, – недовольно бросил Фурман.

Конечно, можно уехать с ней в Украину, выждать время в уютном домике на окраине какой-нибудь деревни. Она будет рассказывать ему о своих эротических приключениях, и делить ее ни с кем не надо будет. Разве что с Костлявой, которую он к ней приведет. Не станет он брать Вику за границу. Здесь, в России, расправится с пацанами, а в Украине – с ней самой. И за кордон уйдет один, с деньгами.

В квартире убираться не стали. Кто их будет здесь искать? Но деньги и оружие забрали с собой. И ментовскую форму, которая им еще пригодится.

Глава 19

Фурман достал пистолет, приставил к стволу горлышко пластиковой бутылки, прикрепил ее изолентой. Такой вот своеобразный одноразовый глушитель. Примитивный, но выстрел через такую бутылку звучит не громче треснувшей пластиковой линейки. То же самое проделал со своим пистолетом и Моток.

Сыроед проехал мимо дома, где жил клиент. И ворота железные, и забор, но хуже всего, что в окнах горит свет и собака во дворе. Зато в соседнем доме тихо и темно. Но глянуть, что там да как, необходимо. И если все в порядке, через забор между участками можно проникнуть на запретную территорию.

Фурман не обманулся в своих ожиданиях. Забор в соседний двор и пониже был, и собаки за ним не обнаружилось, и в доме тихо. Может, и есть там люди, но спят крепко, свет в окнах не зажигается.

Они с Мотком на раз-два перемахнули через ограду, но тут же столкнулись с предполагаемой опасностью – на них огромными прыжками неслась сторожевая собака. Звука громыхающей цепи не слышно, значит, пес отвязан. И не гавкает он, а рычит, действительно собирается вцепиться в горло.

Автомат Фурман оставил за спиной, но взял на изготовку пистолет. Он выстрелил первым, но промазал. Пороховые газы заполнили бутылку и с легким треском вышли через дырку в донышке, которую проделала пуля. У Мотка нервы оказались крепче, он подпустил пса на предельно близкое расстояние и нажал на спусковой крючок в момент прыжка. Пуля попала псу под нижнюю челюсть и прострелила мозг – смерть была мгновенной. Пес издох, даже не взвизгнув. Отлично!

На окнах дома были решетки, следовательно, через окно не влезешь. Но можно войти через дверь. Для того Фурман и придумал наезд со стороны Сыроеда.

Они с Мотком подкрались к входной двери и затаились в ожидании, когда к дому подъедет их джип. Сыроед нарочно громко газанул на нейтральной передаче. Жать на клаксон было опасно: весь поселок можно перебудить, а так – небольшой шум, эксклюзивно для хозяина отдельно взятого дома. Сыроед должен был еще позвонить Гене.

Дверь открылась резко, с шумом, и хозяин дома порывисто вышел на крыльцо. В руках у него карабин с оптическим прицелом, но держал он его стволом вниз. Приклад под мышкой, палец на спусковом крючке.

Он рванул к калитке, не глядя, что творится за спиной. Грех не воспользоваться моментом. Фурман в два прыжка нагнал его и ударил рукоятью пистолета по голове. Хозяин упал, теряя сознание, и они с Мотком быстро втащили тело в дом. Ну вот, и дело сделал, и реванш за бездарный выстрел взял.

Как оказалось, он мог взять еще один реванш. За свое давнее поражение. На полу в прихожей, освещаемый ярким светом лампы, лежал Гена из казино «Витязь».

– Ни фига себе! – присвистнул Моток.

– Жив, падла!

Гена был без майки, и среди лагерных татуировок отчетливо просматривалась пулевая рана.

– Не дострелили.

– Ну, теперь он, падла, от нас никуда не денется... Держи его на волыне!

Фурман сначала обследовал дом – мало ли, вдруг кто-то прячется, – и только после этого отправился на кухню. Пошарил рукой за плитой, но никакого кейса там не обнаружил. Или Гена перепрятал деньги, или Вика обманула.

Но какой смысл ей обманывать? Да и деньги у Гены могли водиться, ведь через его казино прокручиваются миллионы.

Когда он вернулся в прихожую, Гена уже пришел в себя и шипел на Мотка:

– Ты, чертила! Ты хоть въезжаешь, на кого наехал?

Глядя на него, Фурман ощутил неприятное волнение. Даже без оружия этот тип смотрелся внушительно. Но все-таки Фурман не растерялся, подскочив к нему сзади, рукоятью пистолета снова вырубил его и связал по рукам и ногам. Кляп в рот вставлять не стал. Ведь он еще должен сказать, куда делись деньги.

Через некоторое время Гена очухался и снова зарычал на Мотка. Похоже, после ударов по голове у него возникли проблемы со зрением, иначе он узнал бы и Мотка, и Фурмана.

– Вас же, уродов, из-под земли достанут!

– Урод – это ты! И это мы тебя из-под земли достали!

Гена долго и завороженно смотрел на Фурмана.

– Ты?!

– Я!!

– Мы! – зло пнул Гену в бок Моток. – Денег тебе принесли! Пятьдесят штук! Рита где?

– Э-э, вы чего? Какая Рита? А-а, ну да, Рита... Так нет ее... Забрали.

– Знаем, что забрали. Робинзон ее забрал. И убил. А ты, падла, за это сейчас заплатишь! – Фурман нарочно не спрашивал про деньги: хотел довести Гену до такого состояния, когда тот сам их предложит, чтобы спастись. Он передернул затвор пистолета и сунул ствол ему в рот так, что затрещали сломанные зубы.

– М-м... – в отчаянии замотал головой Гена.

– Что ты там рычишь, падла? – Фурман отвел пистолет в сторону.

– Какой Робинзон? Мартын ее забрал!

– Какой Мартын?

– С репчинского рынка.

– Зачем?

– А зачем мужику баба? Мог бы, правда, ментам сдать, а не сдал...

– Каким ментам?

– Менты ее искали. Говорят, общак она чей-то дернула... Может, это вы общак дернули, а?

– Мы, – кивнул Фурман. – У нас нюх на общаки. Может, и у тебя общак есть?

– Какой общак?

– Ну, не знаю...

– Да нет у меня никакого общака!

Похоже, Гена не собирался откупаться от них. Еще, как говорится, не вечер, но все-таки неплохо бы его поторопить.

– Да мы много и не просим. Пятьдесят штук, и мы в расчете. Даже убивать не станем... Мы ж тебя зачем искали? Ты же сам сказал: укради, убей, но деньги должны быть. Вот мы к тебе и пришли, чтобы установу твою выполнить. Или ты нам пятьдесят штук отдашь, или мы тебя убьем...

– А потом украдем, – кивнул Моток. – Чтобы ты здесь деньгами не вонял...

– Да нет, мы его пристрелим. Будет лежать здесь, потом где-нибудь под забором его закопают как собаку...

– Нет у меня денег! – просипел Гена.

– Братан, на кухню сходи, посмотри, может, там бутылка от шампанского есть или скалка, – велел Фурман.

Не успел Моток повернуться к нему спиной, как со стороны улицы послышались выстрелы.

– Шухер!

Это могли быть менты. Повяжут Фурмана, мало не покажется. Поэтому стрелять в Гену он не стал. Вдруг догонят и спросят за труп?

Из дома можно было уйти только через входную дверь, смотревшую на ворота. А опасность надвигалась именно с этой стороны. Но и оставаться в доме было опасно. Вот сейчас Фурману и пригодится автомат. Моток тоже передернул свой затвор.

Во двор они выскочили в тот момент, когда через забор перемахнул человек в темном. Возможно, спецназовец, тогда оружие у него серьезное. Он упал за куст, и Фурман полоснул по нему очередью. А через забор уже перепрыгивал следующий.

Стрелять по нему Фурман не стал. Спрыгнул с крыльца и побежал за дом, в сторону огорода. Огрызнувшись очередью, поспешил за ним и Моток. В ответ они получили несколько выстрелов, и одна пуля с визгом высекла из стены дома искру и мелкие осколки, чиркнувшие Фурмана по щеке.

Мотку повезло меньше. Одна пуля ранила его в плечо, что, впрочем, не помешало ему перескочить через забор соседнего дома и пристрелить бросившуюся на них собаку.

В конце концов им удалось уйти дворами, выбраться из поселка и раствориться в темноте окрестных просторов. Но от всего произошедшего волком хотелось выть. И Гену на деньги не успели развести, и свой собственный общак остался в джипе. А это значило, что никуда Фурману не деться, а Вику менты загребут...

* * *

Марал озадаченно почесал затылок.

– Что там у тебя? – усмехнулся Мартын. – Вшей нахватал?

– Ага, там чего угодно нахватать можно, – хмыкнул Марал. – Нас сначала в обезьяннике закрыли, вместе с проститутками и бомжами, потом по камерам раскидали.

– Везет тебе на проституток.

– И не говори.

Марал взялся за дело с присущей ему основательностью. Узнал, куда делась проститутка Вика, нашел ее сутенера, узнал, что девчонка действительно уехала с Фурманом. Сутенер запомнил номера джипа «Чероки», но это еще было только началом работы. Марал подключил к делу чуть ли не всех своих людей, разбил их на пары, раскидал по Москве. Пацаны исколесили всю столицу в поисках джипа – и в конце концов вышли на него. Позвонили Маралу, но, пока тот находился в пути, Фурман куда-то выехал со всеми своими отморозками. И девку свою прихватил. Пацаны сели к нему на хвост, по телефону объяснили Маралу, куда ехать. А там и каша заварилась, с перцем и солью.

– Подходим тихонько, а тут из джипа черт с волыной выскакивает и давай стрелять! Никодима задело, ну, ты в курсе, – рассказывал Марал. Его только что выпустили из КПЗ, и Мартын ждал его в машине, уезжать не спешил. – Ну, Дуплет в него пальнул, тот упал, а другой сам на землю повалился. Девчонка побежала, Бархан за ней. Хряк и Малек через забор сиганули, а эти на них с автоматами. Так, сдуру пальнули, никого даже не задело. Пацаны за ними ломанулись, но ни хрена. Ушли отморозки. Мы в дом, а там... Гена Витязь там, прикинь? Связанный.

– Гена Витязь?! Ты ничего не путаешь?

– Нет. Ожил, падла.

– Кого ж тогда вместо него похоронили?

– Ну, не знаю, может, бомжа какого-нибудь. Шрам у него на груди свежий, от пули. Не добили козла... Хотел с ним поговорить, а тут менты. Соседи наряд вызвали. Фурман через их двор к Витязю залез, они и позвонили. Там забор штакетный, соседи видели, как он собаку завалил, потом самого Гену. Он винтарь во дворе оставил, менты подобрали. И его самого увезли. Ну, вместе с нами... Может, отпустят, как нас. Хотя вряд ли. У нас-то стволы легальные, с разрешением, а у него винт «левый», срок за него можно получить. Да и личность «левая». Отпечатки снимут, по картотеке пробьют – а-а, покойничек объявился!.. Опля! А это что такое?

К отделению милиции подъехали «шестисотый» «мерс» и черный «Крузер». Из машин вышли крутые личности в длинных пальто и кожаных куртках.

– Качан образовался. И Буран с ним. Видать, за Витязем приехали.

Качан и Буран подъехали с охраной, четыре «быка» с ними, но Мартын тоже со свитой. К тому же с Маралом еще три пацана, которых только что выпустили из КПЗ.

Витязевские настороженно смотрели на «БМВ», стоявшие в ряд неподалеку от них. И еще больше напряглись, когда из машин стали выходить люди. Качан опустил голову, хмуро, исподлобья глядя на Мартына.

– Да ты не напрягайся, Дима. Нормально все. У нас к вам никаких претензий.

– Нам сказали, что братва какая-то Гену сдала. Твоя работа? – зло, но без особого желания драться спросил Качан.

– Накладочка вышла. Мои пацаны за Фурманом шли, а Фурман у твоего Гены гостил. Связал его и, думаю, бил. Возможно, ногами в живот...

– Фурман? Кто такой Фурман?

– А то ты не знаешь, кого Гена на счетчик поставил. И у кого Риту забрал?

– А-а, этот, что ли, – презрительно скривился Качан. – Не мог он Гену повязать...

– Не мог. Но повязал. A замочить его не смог, хотя и пытался. Я так думаю, это они летом в Гену стреляли. Тогда не добили, вчера пришли. Но и тут облом...

– Может, и они в Гену стреляли, – кивнул Качан. – Была у нас такая мысль. Сначала они в казино нарисовались, потом ты за Ритой подъехал, бузу поднял, все дела... Значит, эти отморозки на тебя работали?

– Не гони фуфло, Дима. Я сам этих отморозков искал. Они общак у одного автора дернули, Риту серьезно подставили. Я Риту хотел у них забрать и самих прижать. Риту отбил, а их за жабры не взял. Так-то. И вчера они ушли...

– В поселок они к тебе ушли. Менты их там искали.

– Не в поселок они ушли, а мимо... Хотя ты можешь думать что угодно.

Не боялся Мартын витязевских. Не слишком они крутого замеса, если не стали спрашивать за смерть своего друга. Вроде и знали, кто «сделал» Гену, но на Спартака наезжать не решились. Кишка потому что тонка. Гену «похоронили» от греха подальше, сами затихли... Но все равно, хотелось, чтобы инцидент был исчерпан. Мартыну тоже лишние напряги не нужны.

– Думаю, Гена крупно попал, – сбавил обороты Качан.

– Ну, я своих пацанов вытащил, а ты своего вытаскивай. Если сможешь...

На самом деле Мартын еще не всех своих пацанов из ментовки вызволил. Дуплет еще там; он признался, что подстрелил фурмановского отморозка, но пистолет у него законный, а пределы самообороны выведет адвокат. Дадут парню условный срок, на этом все и закончится.

– А Фурман этот, где он?

– Ушел.

– Общак, говоришь, дернули?

– Да, у братвы в своем городе. Они вообще по «карасям» работают. Проститутка им наводку дает, и они работают... Не знаю, может, они к Витязю вашему из-за денег подъехали...

– Деньги на месте, там немного было, – дрогнувшим голосом заметил Качан.

– Да ты не переживай, нас ваше лавэ не волнует, нам бы Фурмана найти... Ну ладно, удачи!

Мартын вернулся в машину, закурил.

– Вика где? – спросил он у Марала.

– Там, в отделении...

Именно это и хотел услышать Мартын. И со следователем хотел поговорить, который с Викой будет работать. Но еще больше его интересовали фурмановские отморозки, которых повязал-таки Марал. Оказалось, что один сейчас в больнице с простреленным животом, другой в камере. Кто-то из них мог и должен был дать показания против Фурмана и объяснить, что Рита ни в чем не виновна.

– Там у них еще деньги в машине были. Много денег. И оружие, – добавил Марал. – Менты все забрали.

Мартын покачал головой, деньги его интересовали сейчас меньше всего. Вот если бы он собирался вернуть Робинзону его потерянный общак, то пожалел бы о потерянной сумме. Но вернуть он ему собирался совсем другую ценность, и в свинцовом эквиваленте.

* * *

Боль пульсировала в желудке, переваривалась в нем, рассасывалась по кишкам, растекалась по крови, доставляя невыносимые муки. Действие обезболивающего укола закончилось, а повторения не было, и Косой подвывал, как раненый волк. Ему от этого чуть-чуть легче становилось, да и врача можно было привлечь своими стонами.

Действительно, в палату зашел человек, но не врач, а какой-то мент. Неприятный тип. Выражение лица вроде бы сочувствующее, но ехидства и злорадства намного больше.

Пулю из живота Косого вынули еще вчера, но лучше бы он помер на операционном столе, чем сейчас так изнывать от боли. А палата у него необычная: и решетки на окнах, и дверь железная, на замке, как в тюрьме. А в тюрьму совсем не хотелось.

Мент сел на стул, вынув из папки лист бумаги, положил его на тумбочку, представился и объяснил, в чем обвиняют Косого. Двойное убийство в поселке, ограбление банкира, опять же с летальным исходом.

– Признаваться будем?

– Не знаю ничего. Не знаю никакого Фурмана. И вообще, больно мне очень. Не могу разговаривать...

– Боль можно снять уколом, – с беспощадной улыбкой проговорил мент.

– Так в чем же дело?

– Сначала признание, потом укол.

– Это пытка!

– Ну и что? Ты людей убивал. Ты – нелюдь. Как к тебе еще по-другому относиться?

– Не убивал я никого.

– А кто убивал? Фурман?

– Вообще не знаю, о чем разговор.

– Если ты ни в чем не виноват, переведем в обычную палату. И охрану снимем.

Косой подозрительно взглянул на следователя. Слишком все просто, чтобы верить в столь благополучный исход.

– Только тут проблема одна. Вы когда гражданина Труфанова убили, всю вину на гражданку Семенцову списали.

– Какой Труфанов? Не знаю такого!

– В бандитском простонародье он звался Трюфелем.

– Э-э, не знаю...

– Да ты, Веретенников, не напрягайся. В обвинительном заключении Трюфеля нет. В нашем заключении... А вот у бандитов на этот счет есть предъява. У московских бандитов. Они всерьез уверены, что Семенцову подставили. Она с Трюфелем была, когда вы на нее напали...

– Не знаю ничего.

– Не знаешь, и не надо. Раз ни в чем не виноват, перейдешь в общую палату, – спокойным тоном повторил мент. – Правда, охраны там уже не будет, для бандитов полное раздолье. Заберут тебя из больницы, вывезут в лес и начнут у тебя в животе ковыряться...

Косой представил, как бандиты вскрывают рану на животе, как вытаскивают из нее кишки, и чуть не потерял сознание, настолько яркой и страшной была эта картина.

– Вот тогда и узнаешь, что такое пытка... – продолжал тем временем мент. – Потом они тебя к нам привезут. Чтобы ты рассказал, как вы убивали Трюфеля. Как забирали у него деньги...

– Зачем им это надо?

– Любовь у них к Рите. Большая любовь. Ну, не у всех, у самого главного. И он пойдет на все, чтобы Риту выручить. Он утверждает, что это вы Трюфеля убили.

– Не знаю такого.

Косой мог бы признаться, но его смущало то, что Фурман смог убежать. Он точно знал, что ни менты, ни братва его не повязали.

А братва действительно была и действительно искала Фурмана. Возможно, именно из-за Трюфеля. И действовали эти ребята очень жестко. Видно, что серьезные люди. И если Косой не признается, его на самом деле вывезут в лес, выпотрошат, а кишки развесят по веткам деревьев... Но Фурман жив, и он на воле, так что лучше молчать.

Зато Горемыка мертв. И на него можно все валить... Тогда и пыток не будет, и обезболивающий укол сделают.

– Это все Горемыка...

– Горемыкин Виктор Ефимович? – заглянул в свои записи мент.

– Да, он.

– Он убил Труфанова?

– Да.

– Как все это было? С чего все началось?

– Сначала укол, потом все остальное...

Косой получил долгожданный обезболивающий и, когда боли слегка утихли, заговорил. Он все валил на Горемыку, но, в сущности, рассказал, как все было. И Рита оказалась не виновницей преступления, а его жертвой...

* * *

Гена прекрасно понимал, что облажался выше крыши. Одно хорошо: деньги он спрятал так, что никто не смог их найти. Зато на снайперской винтовке обнаружились его «пальчики». Но следователь предъявлял ему не только это.

– Эксгумацию трупа мы провели, но личность пока не установили. Надеюсь, вы, Геннадий Ильич, в этом нам поможете, – с надеждой посмотрел он на Гену.

Можно было, конечно, послать его далеко и матом, но какой смысл? Следствие ставило ему в вину человека, которого похоронили вместо него. Бомжа нашел Качан, Буран его пристрелил, потом была целая череда нехитрых, смазанных подкупами подстав, пока труп не оказался в могиле. Если менты поднимут всю эту цепочку, ни Качану не поздоровится, ни Бурану. А на них казино держится, весь бизнес, если они вдруг окажутся за решеткой, дело развалится, тогда и сам Гена останется ни с чем. Так что уж лучше все на себя взять. Все равно ему срок за незаконный ствол грозит, правда, не очень большой. Зато за бомжа могут на долгие годы на зону отправить. Но если он отмажет своих пацанов, они помогут ему «встать на лыжи», с липовой ксивой решат вопрос, за кордон переправят. А еще «гревом» будут снабжать, пока он не сбежит...

– Да не знаю я, кто он такой. Смотрю, мужик на вокзале валяется, жалко вдруг стало; думаю, отмою, приодену, пусть он у меня на участке поработает за еду. Домой к себе привез, а он вдруг нож достал – и на меня. А у меня как раз волына под рукой. Сам даже не понял, как все получилось...

Следующий вопрос следователь задал не сразу, сначала занес его показания в протокол. Наверняка он понимал, что Гена лжет, но ему, в принципе, все равно, лишь бы признание получить, а там и трава не расти. Главное – дело раскрыть.

– То есть хотите сказать, что это была самооборона?

– Она самая, гражданин начальник.

– И тогда вы решили похоронить этого человека вместо себя.

– Абсолютно верно.

– У вас это получилось.

– Ну, до поры до времени. Сколько, как говорится, веревочке ни виться...

– Кто вам во всем этом помогал?

– Сам все сделал, начальник. Исключительно сам.

– Э-э... Ну, ладно...

Следователь окончательно понял, что Гена никого не сдаст. И если он станет приплетать к делу еще кого-то, нарвется на полный отказ от показаний. Лучше уж сшить дело белыми нитками, чем остаться с носом.

Глава 20

Черные вороны рядком сидели на проводах. Они хоть и не стервятники, но падалью питаются охотно. Интересно, на кого они в этот раз слетелись? Неужели почуяли, что дела у Спартака не ахти?

Подполковник Удальцов выжил. Правда, зрение на левый глаз немного упало, а в остальном вроде бы все в порядке. Из госпиталя его уже выписали, отправили в санаторий, через месяц-другой вернется на службу. Но сопротивление сотруднику милиции и посягательство на его жизнь остались.

– Экспертиза подтвердила, что действовали вы в состоянии сильного душевного аффекта, это значительно смягчает вашу вину, но обвинение все-таки будет просить восемь лет строгого режима.

Спартак молча пожал плечами. Пусть прокурор просит, сколько его душе угодно. Но судье уже отстегнули на лапу, и адвокат соловьем петь будет, так что никаких восьми лет... Хотя и легким испугом отделаться не удастся. Судья деньги взял, но предупредил, что меньше трех лет строгого режима дать не сможет. Условный приговор не прокатит, иначе менты просто с потрохами его сожрут. Да и самому Спартаку на воле может достаться. И РУОП на него набросится, и ОБЭП, со всех сторон флажками обложат. А если он сядет, рынок не тронут. Так что хочешь не хочешь, а придется принести себя в жертву.

– У меня, в общем, все. – Следователь закрыл папку и положил ее в портфель.

К Спартаку подошел конвойный, ожидая, пока он встанет и пойдет к выходу.

Пять месяцев он уже в изоляторе. И освоился здесь, и власть свою поставил. Братва уважает, менты с почтением относятся. Потому и не рычит на него конвойный, даже не командует, ждет, когда Спартак сам поднимется и направится к выходу.

Спартак неторопливо поднялся, вышел в коридор, но лицом к стене становиться не стал. Не царское это дело.

– Спартак, вас Таежный к себе зовет, – закрыв дверь, шепнул конвойный.

– Ну, веди...

Он мог бы выбить себе отдельную камеру со всеми удобствами, но принципиально оставался в общей хате. А там с вором о делах насущных не поговоришь.

Это была не первая его встреча с законником. Таежный относился к нему хорошо, с уважением, хотя и не признавал за равного. И к деньгам он доступ имел, которые отправлял в изолятор Спартак. Пожертвования репчинских составляли львиную долю тюремного общака, и Таежный не рисковал распоряжаться этими деньгами в обход Спартака. Тот, может, и не в законе, но спросить может очень жестко. И начальник тюрьмы хорошо это знал, и Таежный догадывался.

Спартак вошел в «Накичевань» и остановился, угрюмо глядя на Таежного. Только когда вор поднялся из-за стола, он двинулся к нему, протягивая руку.

Сева Таежный имел за плечами всего две ходки, но какие! Одна – одиннадцать лет, другая – тринадцать. И сроки мотал в колымских краях, в таежной глуши. Лес не валил, потому что всегда был в отрицалах, и не каторжный труд развалил его здоровье, а долгое пребывание в штрафных изоляторах. Сорок четыре года ему, а выглядит как шестидесятилетний старик. Худой, изможденный, щеки впалые, землистый цвет лица. И только глаза живые, задорные. Взгляд энергичный, смелый, чувствуется в нем жажда жизни. Все тело Таежного было в наколках, но теплая кофта с высоким воротом оставляла открытыми только «перстни» на пальцах, в том числе и с короной. А на ключицах под кофтой – воровские звезды, на плечах – погоны. Когда Спартак в первый раз встретился с ним, был август, в камере стояла жуткая духота, и Сева сидел с голым торсом. Тогда-то Спартак и увидел все эти «знаки отличия».

– Присядь, – сказал Таежный и, дождавшись, когда Спартак займет указанное место, присел сам. – Я так понимаю, у тебя скоро суд?

– Прокурор уже стойку сделал, скоро начнется.

– И что?

– Без срока точно не останусь. Менты за своего рвут и мечут.

– На то они и менты.

– Ничего, прорвемся.

– Не надо никуда прорываться. Надо просто жить. Здесь ты правильно живешь и в зоне будешь жить. Понятия у тебя есть, законы ты знаешь... Вроде бы и не наш ты, Спартак, по жизни не бродил, дел не знаешь, но это не самое главное. Вот я знаю людей, у которых куча ходок, а толку от них никакого. Вроде бы свои в доску, а бакланы бакланами. Таким людей не доверишь. И зону они не удержат... А ты бы смог зону держать. На тюрьме себя поставил – и зону потянешь.

– Это ты к чему, Севастьян Андреевич?

– Да к тому, что не простой ты человек, с понятиями. Только одно непонятно... А может, как раз и понятно...

– Что-то ты вокруг да около ходишь.

– Тут мне одну очень интересную маляву прогнали, – с хитринкой улыбнулся вор, обнажая гнилые зубы. – Серьезные люди тобой интересуются. Может, и не очень серьезные, но воры... Я Ростома Батумского не знаю, но слышал, что есть такой. Пиковый вор.

– Я в курсе, – бесстрастно глянул на Севу Спартак.

– И Тархан там подписался, и Оман. Этих я точно не знаю. И за какие заслуги они коронованы, тоже не знаю. Может, «апельсины»?

– Может быть.

– Так вот, они сообщают, что короновали тебя. Это правда?

– Правда.

– Выходит, что ты в законе? – жестко, но без осуждения спросил Таежный.

– Ну, в каком-то смысле, да.

– Почему тогда не объявился?

– Малявы не было.

– Это для тебя не вопрос. У тебя люди на воле, они бы Ростома нашли, он бы все сделал...

– Ну, могли бы найти... Только зачем мне это? Какой из меня вор?

– А зачем тогда корону взял?

– Дернул бес за одно место... – пожал плечами Спартак. – Потом понял, что нет у меня веса... Да и раньше понимал, а Ростом наседал, интерес у него был, финансовый. Я отказывался, а он потом с Тарханом подъехал, с Оманом... Ну, как-то так вышло. А на тюрьму попал, понял, что не примет меня братва. Поэтому и не объявился.

– Потому что ты серьезный человек, потому и не объявился. Был бы бакланом, на каждом углу кричал бы, что ты в законе. «Апельсин» ты, конкретно «апельсин». И я рад за тебя, что ты это сразу понял. Потому и спросу с тебя нет...

– Но малява все-таки пришла.

– Да, но это две большие разницы, кем ты был и кем ты стал. Я хоть и в законе, но, честно тебе скажу, живу как на курорте. Не я, а ты реально за тюрьмой смотришь. И хозяин перед тобой на цырлах, и вертухаи с поклоном. Но, главное, люди тебя реально уважают. Вором ты хоть и не объявлялся, а на воровских законах стоишь. По закону у тебя все, по справедливости. Тюрьму ты правильно держишь... В общем, я признаю тебя за вора. Потому что знаю тебя. И людям отпишу, чтобы они тебя знали, чтобы по ушам не дали, если что... Но все равно ты должен понимать, что в самом начале пути. И серьезные воры могут тебе предъявить, и «апельсином» назвать, и раздавить. Но если вдруг что, на меня ссылайся. И на людей, которые за тебя подпишутся. Я малявы разошлю, пока суд будет, пока этап твой не уйдет; люди отпишутся, скажут, что за тебя думают. Я скажу, кто за тебя. А потом еще отпишу в зону, куда ты попадешь, постанову дам, что вор к ним едет. Ты уж держись, если вдруг предъявят. Характер у тебя есть, сила, ты выдержишь. И зону под себя возьмешь. Справишься с зоной, удержишь за срок, тогда тебе скажут, что ты настоящий вор. Вижу, что ты меня понимаешь.

– Чего уж тут не понять, – кивнул Спартак. – Назвался вором – держи масть.

– Нашу масть держи, черную. А красную масть давить надо. Вдруг на красную зону отправят – там тебе туго придется, и сломать могут. Но я тебе подскажу, что делать...

В тот же день Спартак связался с начальником тюрьмы и попросился в «Накичевань» к Таежному. Хоть вор и считал его «апельсином», но уже держался с ним как с равным. И готов был поделиться с ним секретами, которые могли помочь ему удержаться на воровском троне во время землетрясения, какие случаются часто как на зоне, так и в тюрьме. А Спартак готов был его слушать, чтобы не затянули его подводные течения зоны, не утопили в своей глубине.

* * *

Постой, паровоз, не стучите, колеса... Но поезд еще даже не отправлялся в путь. Вагон пока не грохочет по рельсам, но уже шумно здесь. Еще бы – пассажиры рассаживаются по местам согласно выписанным судьей билетам...

Неутешительный прогноз все-таки сбылся – суд приговорил Спартака к трем годам строгого режима. Он мог бы остаться в изоляторе, в тюремной обслуге, заведовать каптеркой или просто ничего не делать. Но не в том он положении, чтобы позволить себе такое удовольствие, как стать «козлом». Может, он и «апельсин», но воровские законы обязан соблюдать. И по статусу положено, и для себя он все решил...

Вагон «столыпинский», кругом решеточки... Тесно здесь, невольно, зато тепло – по сравнению с тем, что творится на улице. Мороз там, конвойные с собаками, дубинки. Спартак уже в вагоне, но все еще только начинается...

– Кто такой? – спросил он у коренастого мужичка в мокрой и потому заледенелой заячьей шапке.

Спартак сторонился беспредела, но сейчас просто нет другого выхода, как гнать этого мужика с места, которое тот занял, в лучшем случае по недомыслию. А в худшем – с претензией на место центрового. Спартаку по статусу полагается нижнее место справа от двери. И хочешь не хочешь, а его нужно отвоевывать.

– А ты сам кто такой? – огрызнулся мужик.

– Давай наверх. – Спартак показал ему на свободную полку на втором ярусе.

– Еще чего?

Спартака толкнули в спину, но он не счел это оскорблением. Просто погрузка еще не завершена, арестантов заталкивают в купе с продола, а Спартак мешает им занять места. А грубо толкнуть его не решаются, крупный он, и сила в нем чувствуется. Зря все-таки мужик ерепенится.

– Считаю до трех.

– Да хоть до ста!

– Три!

Спартак схватил несговорчивого мужичка за грудки и сорвал с нар. Сил у него действительно с избытком, их бы хватило, чтобы забросить совсем нелегкого по весу мужика на второй ярус. Но тот заупрямился, сам попытался схватить Спартака, за что и поплатился.

Спартак ударил его лбом в переносицу, и несчастный стек на пол, стукнувшись о стенку, где в купе нормального пассажирского вагона должно было находиться окно. Спартак сбросил со своей уже полки чужой рюкзак и лег, положив под голову битком набитую сумку. Дорога дальняя, а без доброго «хабара» будет еще длинней.

И тут словно плотину прорвало: кто-то запрыгнул на свободный лежак второго яруса, еще двое заняли третий. А несговорчивый мужик остался сидеть на полу, рукавом ватника подтирая кровавые сопли.

– Ты откуда такой взялся, сохатый? – ухмыляясь, спросил крепкого сложения парень с красным от мороза лицом. Маленькие глазки, широкие скулы, бульдожьи щеки, массивная челюсть и плечи как у культуриста. – Ты че, не видишь, какой к тебе человек подъехал? Авторитетный человек. А ты – сявка. Ну, ответь, если не так? – Мужик угрюмо молчал, хлюпая носом. – Теперь будешь в гамаке висеть, небо нам закрывать. А я не люблю, когда небо закрыто. Поэтому на полу будешь зависать. Ночью и в люльку можно, но только ночью...

Спартак поднялся с лежака, сел, пристально и жестко посмотрел на парня и твердо сказал:

– Я здесь решать буду, когда ему зависать.

Парень тоже сел, опустив ноги на пол. Сильный у него взгляд, но все-таки не хватает в нем уверенности. Он из тех людей, что твердо стоят на своих двоих, но могут упасть, если почва вдруг уйдет из-под ног. Впрочем, и Спартак мог провалиться под землю, но ему самому так не казалось. Он был уверен в том, что ничем его не сломишь. На том и стоял. С того и давил на людей, пригибая их к земле.

– А ты кто будешь? – без всякого вызова спросил парень.

– Спартак я.

– Э-э... Слышал, слышал... Ты за нашей тюрьмой смотрел. Вместе с Таежным... А я – Барбос! – Парень потянул к нему руку, но на полпути одернул ее. Решил, что не хватает ему веса, чтобы ручкаться со Спартаком.

– Знаю, ты за двести сорок второй хатой смотрел, – сам протянул ему руку Спартак.

– Ну да, смотрел.

– По беспределу, – мазнул дегтем Спартак.

На место смотрящего Барбоса никто не ставил. Сам разогнал блаткомитет, сам занял шконку в блатном углу, и только через пару месяцев после этого Таежный заслал постановочную маляву.

– Достали бакланы! То не так, это не эдак... А сам ты Пятака уделал! – отговорился Барбос, думая, что Спартаку нечем будет ответить. Но просчитался.

– Мне можно. Я в законе.

– В законе?! – изменился в лице Барбос.

– А что?

– Ну, братва говорила, что тебя могут короновать...

На этом разговор оборвался. Арестантов расфасовали по купейным камерам, карцерам, и караул вступил в свои права. Собаки остались за бортом, но теперь гавкать начали солдаты внутренней службы.

– Стоять, когда сидишь!.. Молчать, когда спрашивают!..

Неважно, что невпопад, главное, громко кричать, шумом прессуя толпу.

– Чего это он сидит? – из-за закрытой двери закричал мордастый прапорщик, пальцем тыкая в несчастного мужика. – А ну на место!

В купе он заходить не стал, но откидная укороченная полка тут же заполнила пространство между лежаками второго яруса, и внизу стало темней, чем прежде.

– Слышь, ты там, не ворочайся, а то свалишься вместе со шконарем! – Для убедительности Барбос ударил ногой по полке. – Еще пришибешь ненароком.

– Оставь его, – покачал головой Спартак. – И не нарывайся. – Он взглядом показал на продол за решетчатой стеной.

– А что вертухаи нам сделают?

– Я так понял, у тебя первая ходка, – усмехнулся Спартак.

Он тоже в первый раз попал в арестантский вагон, но бывалые люди рассказали ему, чем может закончиться конфликт с конвоем. Эти ребята и без всяких автоматов могут отомстить.

– А у тебя, Спартак, какой ход?

– Первый.

– И ты в законе?!

– «Апельсин» я, – как о чем-то само собой разумеющемся, сказал Спартак. – Потому и не объявился, когда в хату зашел. Потом дозрел. Немного. Таежный меня признал, другие воры признали...

О том, что не все воры отписались Таежному, он говорить не стал. Это значило, что не все «законники» признали его статус. Но, в принципе, так и должно быть.

– Вот, на зону иду, там дозревать буду.

– И сколько дали?

– Трешку.

– А не мало, чтобы дозреть?

– А это все от мороза зависит. Чем сильней мороз, тем быстрее дозрею.

– «Апельсины» дозревают на морозе?

Спартак промолчал, давая понять, что не хочет больше говорить на эту тему. И без того слишком много сказал.

Не хотелось ему раскрывать душу перед Барбосом. Но неспроста они оказались в одном купе. Арестантов сгоняли в вагоны по списку, а там – фамилия к фамилии, колония к колонии. Скорее всего, им придется мотать срок на одной зоне. А Барбос, видно, и поставить себя умеет, и за честь свою постоять. Не зря же он смог камеру под себя взять.

Спартак ехал во враждебный мир, где бал правят непростые люди, у которых и власть есть, и свита, которая ее поддерживает. И Спартаку нужны люди, на которых можно было бы положиться.

Вскоре выяснилось, что в купе совсем не так тепло, как показалось поначалу. Поезд еще стоял, батареи не топились, в караулке печка-буржуйка, а в камерах только тепло от остывающих тел. Но Спартак знал, что делать.

Обыск перед отправкой на этап не отличался особой жестокостью, а Спартака и вовсе не трогали. Поэтому в сумке у него хватало запрещенных предметов – и тех, что при поверхностном досмотре можно было найти, и тех, которые и днем с огнем не сыскать. Подкладка в сумке мягкая, легко гнущаяся и не вытаскивается; в ней хранятся деньги, крупными купюрами. Это на первое время. Потом, когда на зоне быт наладится, будет более крупный подгон. Мартын и Гобой не подведут.

Но Спартака сейчас интересовали не деньги. Он сел, достал из сумки сухой спирт, проволочную горелку, которую можно было поставить прямо на лежак. Из пластиковой бутылки налил в большую алюминиевую кружку воды, зажег огонь, так, чтобы его не было видно с продола. И чай у него был, и фарфоровая кружка, куда он потом налил приготовленный чифирь.

Барбос с интересом наблюдал за этим священнодействием. И Спартак не обманул его ожиданий – и себя он не обделил, и его угостил.

А в следующий раз чифирь готовил уже Барбос. Он же позвал к столу крепкого на вид парня со второго яруса:

– Давай, Телок, погрейся!

Нетрудно было догадаться, почему к нему приклеилась эта кличка. Совсем еще молодой парень. Крепко накачанный, внушительного вида, но спокойный как удав, покладистый, мирный. Ну телок телком. Оказалось, что у парня черный пояс по карате. Не сам он это сказал, а Барбос объявил. Он сидел с Телком в соседней камере и каждый день виделся с ним на прогулке. И штангу вместе с ним на открытом воздухе тягал.

Только Телок взял в руки горячую кружку, как вагон тихонько дернулся.

– Ну, понеслась! – в каком-то суеверном восторге зажмурил глаза Барбос.

Оказалось, это всего лишь маневровые работы. Вагонзаки перегнали с одних путей на другие, там они и встали. Но все-таки это было движение вперед. Пусть и в неизвестность везет их поезд – главное, чтобы на месте не стоял.

* * *

На зоне лучше, чем в тюрьме. Эту расхожую истину Спартаку приходилось слушать в камере для осужденных, на этапе. Но эта истина оказалась обманом. Во всяком случае, для него.

В автозак этап загоняли дубинками, лаем собак и окриками. И в приземистое, из силикатного кирпича здание вталкивали пинками. Спартак знал, что это карантин, своего рода чистилище на пути перехода из одного мира в иной. Здесь новичков отстаивают перед тем, как отправить в барак, на постоянное, так сказать, место жительства. Здесь их прогоняют через медкомиссию, стригут, моют, переодевают, тестируют на профпригодность.

Но, как оказалось, сначала нужно было пройти тест на социально-классовую принадлежность, а потом уже все остальное.

В первую очередь этап обшмонали. Раздели до трусов, заставили выложить содержимое сумок на стол, в общем, все как перед заездом на тюрьму. Но здесь и помещение светлое, и стены совсем недавно побелены, и краска масляная на них свежая. И тепло здесь, и полы дощатые – не холодно босиком стоять. Только взгляды у досмотрщиков морозные, и, глядя на них, Спартак понял, что лучше не выступать, но все-таки трусы снимать не стал. Он готовился к худшему, но никто ему даже слова не сказал. Просто посмотрели на него как на обреченного и оставили стоять у стены, руками опираясь на нее.

– Чует мое сердце, не к добру все это, – сказал Барбос.

И он здесь, и Телок. Но Спартака это не утешало, его одолевало нехорошее предчувствие. Как оказалось, не зря.

– Баранов!

Мент в щеголеватой шитой фуражке выкрикнул одну фамилию, через две минуты вторую. Арестантов уводили в соседнюю комнату, откуда они вскоре возвращались, одевались, брали свои «хабары» и усаживались на скамью в ожидании следующей процедуры.

Попал в соседнюю комнату и Спартак. За столом с кумачовой скатертью сидел офицер с погонами капитана, а еще четыре сотрудника в камуфляже стояли у стен. Все с дубинками, лица злые, взгляды свирепые.

– Подпишись, и свободен!

Офицер небрежно бросил на стол бланк заявления. Текст отпечатан на машинке, а фамилия, имя и отчество записаны от руки. Спартаку нужно только поставить свою подпись.

Но как можно подписаться под заявлением, которое обязывало его и соблюдать внутренний распорядок в колонии, и добровольно сотрудничать с администрацией? Он должен был исправно работать на производстве, давать план, а это само по себе косяк для законного вора, не говоря уже о сотрудничестве с администрацией.

– Я писать не умею, – покачал головой Спартак.

– Крестик поставь, – устало посмотрел на него капитан.

– А если нет?

– Тогда на тебе крестик поставим.

– Не буду ничего подписывать.

Крест на нем стали ставить, не отходя от кассы. Менты набросились всем квартетом.

Первые удары пришлись по ногам. Менты собаку съели на такого рода экзекуциях, знали, как сбить заключенного на пол. Но Спартак, к их удивлению, падать не спешил. Выдержав несколько мощных ударов, он сам лег на пол. Из практических соображений. Пол закрывает один бок, а другой можно хоть как-то защитить руками. Впрочем, его бы и без того сбили с ног. Да и закрыться получалось не очень.

Били его дубинками – по ногам, спине, животу, но лицо не трогали. Тело превратилось в пульсирующий сгусток боли, а на лице ни единой царапины.

Избили Спартака так, что ментам пришлось потрудиться, чтобы поставить его на ноги.

– Давай подписывай, – со злорадством проговорил капитан.

Но Спартак покачал головой.

На этот раз его били ногами. И даже по лицу. Спартак пропустил удар по носу, закрылся руками, чтобы не выбили зубы. Но нечем было прикрыть живот, спину, и тяжелые берцы крушили позвонки, почки, печень.

Спартак уже терял сознание, когда услышал долгожданное: «Хватит!»

– Заявление будешь подписывать?

Он не сказал «да» и кивком головы не выказал согласия, но его поставили на ноги, подтащили к столу, сунули под нос заявление. Он не смог бы подписать его при всем желании, так как ручка не держалась в сбитых пальцах.

Его снова швырнули на пол и снова заработали дубинками. Но он уже не чувствовал боли. Вернее, больней быть уже не могло. Да и экзекуция продолжалась недолго.

– Хватит. Еще успеет подписать, – раздался голос капитана. – Давайте следующего.

После таких побоев Спартака следовало бы отправить в лазарет, но его за руки выволокли в смотровую и оставили лежать на полу.

Барбос было бросился к нему, но тут же получил дубинкой по шее и остался на месте.

Пришел его черед идти в соседнюю комнату, но вернулся он быстро и на своих двоих. Правда, демонстративно держался за почки, как будто их ему отбили. Стыдно ему. Блатным он не был, хотя на воле жил по понятиям. Бандит он по жизни, в рэкетирской бригаде состоял, и для него западло прогибаться под ментов. Но дрогнул он...

И Телок не сопротивлялся, вышел из соседней комнаты живой и невредимый. И в глаза Спартаку при этом смотреть не стеснялся. Дескать, я не блатной, и мне такие передряги ни к чему. Все верно, он груздем не назывался, и в кузов ему совсем не обязательно. Барбос пытался изображать из себя блатного, даже отрицалой собирался себя объявить – но, видно, расправа над Спартаком сломала его... Что ж, у каждого свой путь.

Глава 21

Спартак не видел мух и не слышал их жужжания. Но начальник тюрьмы почему-то похлопывал себя по руке мухобойкой. Жарко у него в кабинете, но мухи здесь только мертвые, в окне, между стеклами. Как-никак зима на улице, какие могут быть мухи?

И все-таки они были. Вернее, мушки. В глазах. По дороге в кабинет к начальнику тюрьмы конвоиры несколько раз двинули Спартака дубинкой по шее. Видимо, решили разогреть его перед встречей на высшем лагерном уровне. Но и без этой подогревки Спартак чувствовал себя по меньшей мере неважно.

В лазарет его не отправили и через медкомиссию пропускать не стали. Барбос и Телок помогли ему переодеться в лагерный макинтош, отвели в спальное помещение карантина и уложили на койку. Там он малость оклемался, но сознание по-прежнему было какое-то мутное и сломанные ребра болели. Их бы вправить и зафиксировать, но нет никому до этого дела. Так срастутся. Неважно, что криво...

Начальник колонии смотрел на него как на муху, которую нужно прихлопнуть, и улыбался. Спартак у него на прицеле, осталось только руку опустить.

Крупный мужик, холеный, волосы черные, смоляные, модельная стрижка, брови густые, широкие, но ни одна волосинка не выпирает. И ногти обстрижены аккуратно, пилочкой подточены. Форма с иголочки, отглаженная, на плечах полковничьи звезды. Черты лица грубые, сермяжные, глубокие морщины на лбу. И натура у Аржанова мужицкая, но так хочется выглядеть аристократом. И положение к этому обязывает. Как-никак первый барин на этой деревне.

Он долго смотрел на Спартака, затем ручкой мухобойки зацепился за листок на столе, пододвинул его к противоположному краю и коротко бросил:

– Подписывай.

– Не буду.

Спартак поймал себя на невольном желании оглянуться по сторонам. Будто в кабинете помимо них могли находиться мусора с дубинками.

– Почему? – с удивлением спросил полковник.

– Не буду сотрудничать с администрацией. И работать не буду.

Жаль, что законный вор не должен работать на производстве. Спартак совсем не прочь возглавить какую-нибудь бригаду. В работе и время быстрей летит, и ценность свою чувствуешь. Хороший специалист или толковый начальник всегда в почете. Но увы...

Не очень-то хочется ему быть законным вором, и без этого неплохо жилось. Но поздно уже отступать. И позорно. Его пацаны не живут по воровским законам, у них свои понятия, но авторитет Спартака среди знаменской братвы точно рухнет, если он вдруг ссучится на зоне. Серьезные люди не уважают отступников. Это почти что предатель. А как можно верить предателю?

– Но так нельзя. У нас все здесь работают, такой порядок. А кто нарушает порядок, тот сидит в штрафном изоляторе.

– Пусть будет штрафной изолятор.

– На улице зима, и в штрафном изоляторе холодно.

– Это непорядок.

– Знаю. Но ничего не могу поделать.

– И вас это радует?

– Меня радует, что у нас в колонии царит настоящий порядок. А у настоящего порядка железная сила. Сила решеток, сила засовов. А люди не железные. Людям хочется есть, спать, им нужно тепло, и, если их лишить всего этого, они сдаются...

– А вы имеете право лишать их еды, сна и тепла?

– Я здесь хозяин, и все здесь зависит от меня. Я решаю, кому и сколько есть, как и на чем спать... И с кем...

– Только давай без этого, – поморщился Спартак. – Твои люди, начальник, отбили мне почки. Это в пределах правил. А если попытаешься меня опустить... Я все сделаю, чтобы до тебя добраться. Убивать меня будут, а я все равно до тебя доберусь. И задушу. Вот этими руками задушу!

Аржанов невольно вздрогнул, когда Спартак протянул к нему руки, и даже открыл рот, чтобы вызвать конвой. Но все-таки справился с растерянностью, стряхнул с себя оцепенение и сам пошел в атаку, презрительно хмыкнув:

– Напугал пуганого! Кто ты такой, чтобы меня пугать?

– Я тот, кто есть, – сурово посмотрел на него Спартак.

– Да знаю я, кто ты такой есть! Ждал, когда ты вором назовешься, а не дождался. Стыдно признаваться, да? Ты не вор, ты скороспелка. «Апельсин»! Ты и воров-то настоящих не видел. И лагерей не видел. И не знаешь, что я для тебя и царь, и бог! Что захочу, то с тобой и сделаю. И опущу, и в ШИЗО сгною! Все могу!

– Я знаю.

– Ну, и чего тогда дергаешься? Ну какой из тебя вор? Зоны не знаешь, порядков тоже... Да тебя сами воры опустят, если ты к ним попадешь. У нас тут самые стойкие, они таких, как ты, не любят...

– И что?

– А то, что зря ты все это затеял, мужик. Я же читал твое дело, звонил насчет тебя. Ты не вор, ты бандит. Рэкет, «крыши», все такое... Зачем тебе эта воровская романтика? Три года у тебя, статья нетяжелая, можешь по одной трети срока уйти. Через год то есть. Если работать хорошо будешь и содействовать правопорядку. Бригаду тебе дадим, станешь доски пилить, в ус не дуть. Через годик выйдешь. Домой вернешься, к жене. Дальше делами своими займешься. А так – только страдания... – Начальник колонии в нервном раздумье постучал пальцами по столу. Не получилось у него прихлопнуть Спартака с одного раза, потому и дергается. – То, что избили тебя, это мы погорячились. Готов принести извинения...

Спартак едва сдержался, чтобы не выразить удивление. Видимо, до Аржанова дошло, с кем он имеет дело. Спартак из Москвы, человек авторитетный и уважаемый, значит, у него могут быть солидные связи. Один звонок на волю, и в колонию нагрянет депутатская комиссия, пресса, затем появится начальство с головомойным шампунем. И неизвестно, чем все это закончится.

– Не надо извинений, начальник, – покачал он головой. – У тебя свое дело, тебе зону держать надо, чтобы никто не рыпался. А тут любые средства хороши. Я тебя понимаю, начальник. И все приму. Карцер, хлеб и вода – пожалуйста. Это по правилам. Только без подлянок, начальник. За подлянку жизнью ответишь...

– Не боюсь я тебя, Никонов. Совсем не боюсь. И твоих людей на воле тоже не боюсь. И твои связи меня совсем не пугают. Так что готовься к веселой жизни.

– Только без подлянок, начальник.

– С моей стороны подлостей не будет, это я тебе обещаю. Но в колонии люди веселые сидят, так что будь осторожен.

– Само собой.

– Может, начнем разговор сначала?

– Это как?

– Забудь, что тебя назвали вором. Бугром тебя поставим, план будешь давать, через год на воле окажешься.

– Не буду я работать, начальник. Понимаю, что ты прав, но такой уж я упертый.

– Значит, работать не будешь?

– Нет.

– Нарушение режима налицо?

– Да.

– Выходит, разговор не состоялся.

– Нет.

– Тогда извини.

Прямо из кабинета Спартака отвели в штрафной изолятор и закрыли в камере.

Грязные шершавые стены, под потолком – небольшое зарешеченное оконце, едва пропускающее свет, в углу – засиженная чаша «Генуя» без постамента, ржавая раковина над ней, на уровне груди, – как хочешь, так и мойся. Пол бетонный, студеный, две трубы между длинными стенами теплые, и в камере не очень холодно. Окошко не утеплено на зиму, но оно маленькое, поэтому и дуло из него не очень. Четыре лежака в два яруса были приперты к стене замком. Такая же система и в карцере, но здесь можно было сидеть, для этого предусмотрен «дубок» с жестяной столешницей и две скамьи вдоль него. Стены в грязных разводах, трещинах, плесень по углам. А вот доски лежаков и скамейки выкрашены до блеска.

Камера четырехместная, но Спартак был единственным здесь обитателем. С одной стороны, хорошо, потому что не надо ни с кем выяснять отношения, а с другой – это полная изоляция от внешнего мира. Вроде бы и заехал вор на зону, но где он? Почему ни слуху от него ни духу?

Какое-то время он сидел на скамье, опустив голову. Холодно здесь, тоскливо и одиноко. И еще есть хочется. А сумки с ним нет, на «карантине» осталась. Хорошо, если на склад сдадут, как положено, а если бакланы раздербанят?

И пайка здесь наверняка не очень. Возможно, пресловутые хлеб и вода. Как жить в таких условиях? Одно Спартак знал точно – ни холод его не сломит, ни голод...

* * *

Пятнадцать суток в ШИЗО – испытание не для слабонервных. Но Спартак его выдержал. Об этом можно было судить по ответу, который он дал начальнику оперативной части. Кум сам лично зашел к нему в камеру и без обиняков спросил, собирается он выходить на работу или нет. Скажи Спартак «да», и все его мучения пошли бы насмарку. Пятнадцать суток страдал, и все без толку. Но Спартак сказал «нет», и кум без лишних эмоций набросил ему еще пятнадцать суток, велев отправить в другую камеру.

На этот раз камера оказалась обитаемой. Находилась она в дальнем конце блока, и по этим приметам Спартак понял, куда попал.

Нетрудно было соблазнить надзирателя. Спартак попросил его позвонить Мартыну, тот обо всем с ним договорился, подогнал ему денег, «дачку» и мобильный телефон. И самому надзирателю хорошо заплатили. Правда, он отказался передать Спартаку продукты – разве что пару шоколадок принес в комплекте с деньгами и телефоном. Когда дежурство закончилось, надзиратель забрал мобильник. Но через двое суток вернул, на время.

Мартын спрашивал, чем может помочь. Он мог повлиять и на начальника зоны, и на «кума», но Спартак не спускал его с цепи. Он сам взялся за гуж и сам все выдюжит. Главное, чтобы «петушиных» подлянок не было, а так он со всем сам разберется.

Аржанов мог определить его в камеру с беспредельными амбалами, как это было в тюрьме. Но Спартака закрыли в камере с ворами.

– Встать! Лицом к стене! – не очень злобно, но громко рявкнул на них надзиратель.

Порядок в штрафном изоляторе такой – зашел мент в камеру, надо подняться, назваться, объявить статью. Но надзиратель велел арестантам показать спину, значит, представляться им не надо. И все в полном молчании медленно повернулись к стене. А когда мент закрыл за Спартаком дверь, так же молчаливо и неспешно вернулись на свои места и безмятежно уставились на новичка.

Спартак знал, что в этой камере должен находиться законный вор Абакум, но кто есть кто из этих людей, не понять. Все прожженные на вид, суровые, у всех чувство собственного достоинства. И все-таки один из них, мужчина лет сорока, держался более независимо. Шапка слегка наброшена на голову, шнурки на «ушах» подвязаны так, что их совсем не видно. Под шапкой седые волосы. Лицо треугольное, сильно зауженный подбородок, морщины на лбу и вокруг глаз, под ухом крупная бородавка. Взгляд тяжелый, но ироничный, как у человека, имевшего власть насмехаться над всеми. Выглядел он лет на шестьдесят, хотя ему могло быть и чуть за сорок. Остальные арестанты выглядели не лучше: те же морщинистые и серые от невольничьей жизни лица, изможденность во внешности, но живость и ясность во взглядах.

– Мир вашему дому, – кивнул Спартак.

– Мир нашему дому, пойдем к другому, – ощерил беззубый рот мужчина с жирным фурункулом на подернутом щетиной подбородке.

– Нет у меня другого дома, – мрачно посмотрел на него Спартак.

– А в нашем доме прописка нужна.

– Вы же серьезные люди, зачем вам эта байда?

– Дело в том, насколько ты серьезный человек, – покачал головой мужчина с бородавкой. Голос у него простуженный, с хрипотцой.

– Представься, – недовольно и снисходительно глянул на Спартака мужчина с бельмом на глазу.

– Спартак я.

– Что это, имя или погоняло?

– И то и другое.

– А кто тебя крестил?

– Да с детства как-то пошло...

– Ты не понял? Короновал тебя кто?

Спартак похолодел. Не говорил он ничего про свой статус, а тут как обухом по голове, будто в чем-то позорном уличили.

– Ростом короновал, Тархан, Оман.

– Не знаю таких, – покачал головой человек с бородавкой. – Пиковые воры?

– Пиковые.

– А сам славянин?

– Интернационалист, – отшутился Спартак.

– А ты не лыбься, тут с тобой серьезные люди говорят, – недовольно глянул на него бельмоглазый.

– Я в законе. А ты кто? – расправил плечи Спартак.

– В законе он... Аркан я.

– Скорняк я, – нехотя назвался фурункулезный.

– Абакум я, – в недоброй насмешке скривил губы бородавчатый.

– В законе, – выдержав им же навязанную паузу, добавил Спартак.

– Я-то в законе... А про тебя сказать ничего не могу. Есть такие воры, которые и среди воров воры. А есть такие, которые среди воров – фраера. И только среди фраеров – воры. Не знаю я, кто тебя короновал, и за какие такие заслуги, тоже не знаю. Ну, чего молчишь?

– Ты же не спрашиваешь. А так сказать нечего, потому и не козыряю короной.

– Трудно козырять тем, чего нет, – жестко резанул Абакум.

– Меня Сева Таежный признал.

Спартак назвал еще несколько известных имен, которые подписались за него. Так себе подписались, чтобы Севу не обидеть. Но тем не менее...

– Да, была малява, – скривился Абакум. – Была постанова. Отписал Таежный, что сам ты не назовешься. И на тюрьме не назывался... Козырять, говоришь, нечем, да?

– Срок не мотал, если дисбат не считать.

– Не считать, – кивнул вор, но в глазах его мелькнул интерес. Тускло-тускло мелькнул, и все же. – Что там за «картинка» была? – Абакум нарочно вставил жаргонное слово, это была своего рода проверка. И Спартак понял, о чем речь. Про статью его спрашивали, за что в дисбат загремел.

– Прапору челюсть сломал.

– А сейчас?

– Мента ушатал. Он из комы еле вышел...

Спартак рассчитывал, что история с ментом придаст ему вес. Но Абакум только головой покачал:

– И тогда бакланка, и сейчас... А у Аркана четыре хода, и все по уважаемым статьям. У Скорняка – три, тоже очень уважаемый человек. Всю жизнь по лагерям, блатную музыку от сих до сих знает. И почему Аркан до сих пор жулик? Почему Скорняк жулик? А потому, что не тянут они на корону. Они так считают, что не тянут. Не созрели, говорят. А ты раз – и созрел, да?

– Я этого не говорил.

– Но корону принял. Потому что ты там, на воле, величина, да? Потому что на деньгах все замешено. А здесь все по-другому. Здесь нам видно, что твоя корона из фальшивого золота...

– Я этого не признаю, – покачал головой Спартак.

– Мы признаем, – мрачно, исподлобья глянул на него Абакум.

Нахмурился еще больше и Спартак, всем своим видом давая понять, что лучше с ним не связываться. Может, он и не созрел для воровской короны, но любое оскорбление в свой адрес воспримет как смертельную обиду, со всем отсюда вытекающим. И Абакум уловил это его немое послание.

– А самого тебя не признаём, – сказал он и потянул паузу, будто собираясь поставить какое-то условие.

Но в эту паузу влез Аркан:

– Не тянешь ты на вора.

Спартак обжег его испепеляющим взглядом. Жулик, конечно, почетное звание, но все-таки это не законник, и не должен был Аркан влезать в разговоры титулованных воров. В данном случае совсем неважно, что Спартак – «апельсин». Аркан, считай, влепил ему пощечину, не имея на это никакого права. За такое спрашивают очень жестоко.

Аркан понял, что нажил в его лице смертельного врага, и что-то в нем дрогнуло. Но свою робость он растворил в злобе, которую выплеснул на Спартака. Вскочил из-за стола, из рукава в ладонь вывалилась заточка.

Абакум с интересом наблюдал за этой сценой. Он должен был осадить жулика, но ему хотелось посмотреть, как поведет себя в этой ситуации Спартак. А Скорняк так и вовсе готов был поддержать своего дружка и полез в сапог за пикой.

Спартаку ничего не оставалось, как приструнить Аркана. Ножом его не испугаешь, волчьими ужимками тоже. Правда, в столь пиковой ситуации он плохо контролирует себя и может зашибить жулика до смерти. Впрочем, это его не остановит...

– Ну, че зенками зыркаешь? Давай! – поманил его к себе Аркан.

Спартак уже знал, каким способом атаковать его. И мог двинуть очень больно, возможно, с летальным исходом. Но неожиданно дверь за спиной отворилась.

– Никонов! На выход! – раздраженно скомандовал надзиратель.

– Какой выход, начальник? – мотнул головой Спартак.

Но надзиратель не стал церемониться, схватил его за шкирку и потянул к дверям. Спартак начал было отпираться, но увидел, что в продоле стоят еще двое в камуфляже и с дубинками.

– Руки!

И все же он, не удержавшись, хлопнул вертухая по руке. Не сильно, но достаточно для того, чтобы избавиться от захвата. И сам вышел из камеры.

– Видал, Абакум, с хаты ломанулся! – злорадно засмеялся Аркан.

Спартак зло закусил губу. Нельзя в случае опасности звать на помощь охрану, требовать перевода в другую камеру. Даже обычному арестанту это непозволительно, не говоря уже о законном воре. Он, конечно, на подмогу никого не звал, из камеры уходить не хотел, но тем не менее покинул ее. И не так уж важно, по своей воле или нет. Важен сам факт.

Но уже поздно было что-то менять. Дверь еще не закрыта, но в камеру вламываться глупо. Ну, сломает он Аркана, но ведь после этого менты выгонят его из хаты палками. А это своего рода повод избежать расправы за жулика. Попробуй потом оправдаться...

Ситуация патовая, но это еще не поражение. В кровь нужно разбиться, но сделать так, чтобы сам Аркан оправдывался перед ним за свою наглость.

Глава 22

Не думал Спартак, что самая лучшая музыка – это разнобойный стук ложками по мискам. Но с голодухи казалось, что приятнее звуков просто не существует. Только ему не слушать хотелось эту «симфонию», а самому играть на инструменте. А в столовую его привели, когда заключенные уже заняли места за столами. Только-только из штрафного изолятора привели. Конвойный вел его в барак, но вспомнил, что сейчас время ужина, а Спартак уже две недели ничего не видел, кроме хлеба и воды. Потому и отправил его в столовую. А там зэки так ловко ложками орудуют, что слюна рот заполняет.

– Спартак, брат! – услышал он знакомый голос.

Из-за дальнего стола ему махал рукой Барбос. Улыбка до ушей, в глазах радость и чувство вины. Похоже, он до сих пор не мог простить себе того, что сломался под прессом ментовского беспредела. И Телок здесь. Этот ни в чем не раскаивается, но улыбается Спартаку приветливо.

– Давай сюда!

Барбос еще раз махнул ему рукой и начал сдвигать людей на одной с ним скамейке, чтобы освободить для него место. Какой-то паренек метнулся в сторону раздаточного окна, возможно за тарелкой. Спартак проследил за ним взглядом и едва не поплатился за это.

Он проходил мимо стола, за которым сидел кряжистый зэк с круглой головой. Лицо широкое, но и глаза у него маленькие, и нос, и губы тонкие. Зато плечи будь здоров и шея борцовская. Мутный взгляд, косая ухмылка, презрительно оттопыренная губа. Достаточно было скользнуть по нему взглядом, чтобы учуять подвох. И точно, зэк выдвинул в проход ногу, чтобы Спартак споткнулся об нее. Только не на того нарвался.

Спартак знал, как поступать в таких случаях. Он не стал переступать через подставленную ногу и споткнулся об нее, но так, что зэк взвыл от боли. Неприятно это, когда носок сапога со всей силы бьет под выступ таранной кости. И нога вдруг уползла под скамейку, как раненая змея – в нору.

Мутноглазый зло зыркнул Спартаку в спину, но это не смертельно.

Барбос уже освободил ему место на краю скамьи, расторопный паренек с обожженной щекой подал посуду, пайку хлеба, Телок зачерпнул из котелка.

На ужин кормили кашей, перемешанной с рыбными консервами. На воле Спартак и смотреть бы не стал на такое варево, но сейчас ему хотелось наброситься и на свою миску, и на остатки блюда в общей кастрюле. Но ложку он взял неторопливо, неспешно зачерпнул, отправил в рот.

– Там, в ШИЗО, голодуха, да? – спросил Барбос.

– Есть такое, – кивнул Спартак.

Хотелось припасть к миске губами, влить содержимое в рот, но даже «мужику» не пристало себя так вести. А он – человек авторитетный и себя очень уважает.

– А мы тут с Телком... И тебя к нам, да?

– Да, на денек.

– А почему только на денек?

– Потому что второй срок уже навесили. Просто нельзя сразу в карцер. Надо хотя бы день в отряде провести. Правила такие...

– И что, снова на «пятнашку»?

– Вроде того.

– Беспредел!.. Да, кстати, а я тут братана своего нашел!

Кивком головы Барбос показал на плотно сбитого зэка с большой головой и грубыми чертами лица. Глаза не маленькие, но так глубоко спрятаны под мощными надбровьями, что их едва видно. Но взгляд чувствуется, спокойный взгляд, пытливый, проницательный. Видимо, он уже слышал про Спартака и сейчас хотел убедиться, такой ли он крутой, каким его намалевали.

– Мы с Бобом в одной бригаде отжигали. Такие дела проворачивали, только держись! Да, Боб?

– Было дело, – кивнул парень.

– А это Жбан... Дыня... Хруст...

Рядом с Бобом сидели такие же крепкие на вид парни, уже порядком тронутые разрушающей плесенью зоны, но еще сохранившие лоск воли. Видно, что в прошлом крутые ребята. А как в настоящем?

– Жбан из питерской братвы, Дыня – из казанской, Хруст – чисто любер...

Спартак ел неторопливо и смог рассмотреть каждого.

– А ты в законе, да? – глубоким басом спросил Хруст.

Спартак выразительно посмотрел на него. Во-первых, да, в законе. А во-вторых, негоже у него об этом спрашивать. Неделикатно как минимум. Но и злости в нем не было. Нельзя ссориться с этими ребятами. Может, и подписали они позорное заявление, но это вовсе не значит, что на них нельзя положиться. А возможно, их помощь понадобится ему в самое ближайшее время.

– Закончили прием пищи! – голосом ротного старшины скомандовал рослый рыжеволосый зэк с глубокими морщинами как вдоль, так и поперек лба. Красная повязка на рукаве ватника говорила о многом.

– Видал, какая лажа! – скривился Барбос. – Козлы тут нами заправляют!

– Если бы только козлы, – сквозь зубы процедил Боб.

– Выходим строиться! – голосил «красноповязочник».

– Быстрей, быстрей! – подвывал ему долговязый мужик с оттопыренными ушами.

Спартак не доел и половину порции. Есть хотелось очень, но все-таки он не стал задерживаться, хотя поднялся из-за стола последним и спокойно, без суеты, влился в поток заключенных, который вынес его на плац перед столовой. Построение как в армии, «козлы» вместо старшин, где-то в сторонке под фонарем стоял офицер, наблюдал и контролировал.

Спартак встал в строй рядом с Барбосом, но это не помешало мутноглазому, походя, толкнуть его в плечо.

– Еще поговорим, клоун! – прошипел он на ухо.

– Не вопрос, – тихо отозвался Спартак.

Рядом с ним, с той стороны, где проходил мутноглазый, встал Хруст.

– Надо бы с ним поговорить, – шепнул он.

– Кто такой?

– Вор. Ссученный... Он у нас масть держит. Вместе с козлами.

– Весело живете.

– Да уж куда веселей...

Рисуясь перед строем, рыжеволосый «козел» повернул организованную толпу и повел ее сторону барака.

– Песню запевай!

Спартак озадаченно почесал затылок. Ну, в армии строевая песня – понятно. В дисбате – вообще святое дело. Но в зоне...

Дрожи, буржуй, настал последний бой.

Против тебя весь бедный класс поднялся,

Он улыбнулся, засмеялся, все цепи разорвал

И за свободу бьется, как герой!

Знакомая песня. Из фильма «Бумбараш». В армии такую петь не приходилось, и слов Спартак не знал. Зато зэки хором подхватили припев.

Ничего, ничего, ничего, сабля, пуля, штыки —

…………………………………………………….

все равно.

Ты, родимая, ты дождись меня, и я приду.

Я приду и тебя обойму, если я не погибну в бою.

В тот тяжелый час за рабочий класс, за всю страну.

Сильная песня. И актуальная. За всю страну Спартак драться не собирался, и рабочий класс его волновал постольку, поскольку нужно было поставить под себя мужиков. И заточки его не пугают. И к своей любимой он хочет вернуться... Лишь бы предстоящий бой не оказался последним.

Строй остановился перед калиткой в высоком решетчатом заборе, огораживающем двухэтажное здание, выбеленное известкой. Колючая проволока над забором, сейчас заключенные зайдут в барак, и калитка закроется на замок.

– Налево! Справа в колонну, по одному!

Зэки входили в калитку организованно, но до двери в общежитие доходили не все. Барбос и Боб свернули в курилку под шиферной крышей, куда от главного входа вела тщательно очищенная от снега бетонная дорожка. Спартак последовал за ними. Телок, похоже, спешил в теплое здание, но все-таки тоже пошел в ту сторону. И Хруст ко всем присоединился, и Дыня. Собралась целая толпа, но не только для того, чтобы перевести дух через фильтр сигареты; похоже, предстоял серьезный разговор. Вернее, Барбос хотел, чтобы он состоялся. Но события он не торопил.

Спартаку очень хотелось курить, но сигарет у него не было, а попрошайничать он не собирался. Впрочем, Барбос протянул ему «примочку» без фильтра.

– Я так понимаю, ты пустой, – сказал он, словно оправдываясь. Дескать, не должен угодничать, но положение обязывает.

– «Хабар» на складе, завтра, сказали, выдадут... – выпустив из легких дым, объяснил Спартак. – А завтра опять в кондей.

– Там Абакум сейчас. Его тоже по-черному гнобят, – с угрюмым видом сплюнул на снег Хруст. – Беспредел, в натуре. Ссученные здесь в почете, козлам – воля вольная.

– И много таких? – сухо спросил Спартак.

– Да каждый третий...

– В отряде сколько?

– Ссученных всего трое, – сказал Барбос. – Окунь, Финик, Абрек... Окунь авторитетным вором, говорят, был, короновать даже хотели. Но хозяин его сломал. По-черному прессовал, пока не сломал. И Финика сломал, и Абрека... Потому Окунь волком на тебя смотрит. Завидует он тебе, что ты не сломался.

– Значит, знает насчет меня, – сделал вывод Спартак.

– Вот и я думаю, что наводку на тебя дали, – кивнул Барбос. – Сам по себе Окунь – фуфло, но с ним козлы. А это целое стадо. У Медяка в свите четыре бойца, и еще мужиков десять собрать может. Крепких мужиков... Ну, вообще всех мужиков поднять может, потому что власть у него. Он вообще за отрядного здесь. Его все слушают.

– А ты?

– И я слушаю, – опустил голову Барбос. – Терпеть не могу, но слушаю. Я бы его на воле, падлу, на куски... Но здесь его власть. Если что не так, всех козлов своих впрягает. А если не справится, то и менты подтянутся...

– А бывает, что не справляется?

– Ну, пока вроде не было... Я тут недавно, – пожал плечами Барбос.

– Да, справляется, – скривил губы Боб. – Власть за ним и сила, потому и справляется. И Окунь помогает прессовать. Если что не так, опустят, и все дела... Тут барак петушиный есть, лучше застрелиться, чем туда попасть. А хозяин этому беспределу не мешает. Ему главное, чтобы порядок был. А порядок здесь, сам видишь, – вперед, и с песней...

– Я, это, чего сказать хотел, – спохватился Барбос. – Окунь за тебя зацепился, может, сегодня прессовать начнет. Ты за нас держись, – не очень уверенно сказал он. – Мы тут особняком, Боб у нас главный. Ты в законе, за свой титул держишься, мы таких уважаем. Так что, если вдруг что...

Барбос и хотел помочь Спартаку, но и страшно ему было. Поэтому и звучала в его словах надежда, что сегодня ничего не произойдет. Боб в какой-то степени уважаемый человек, он может договориться с Окунем, чтобы тот не трогал Спартака до завтра. А там его обратно в штрафной изолятор отправят, и все утрясется само собой...

Но Спартак был благодарен Барбосу и за такую поддержку. Только чутье подсказывало, что не успокоится Окунь, пока не сойдется с ним на ножах или пока в спину не ударит. Похоже, заказ на Спартака поступил – или от хозяина, или от кума. А Окунь всего лишь топор, которым ломают хребты...

– Я понял, что вы здесь особняком держитесь, – пристально посмотрел на Боба Спартак.

Тот отвел глаза. Он тоже одной своей половиной за вора, но другая не велит ему лезть в это дело. Потому и не обещает поддержку. Дескать, хватит и того, что Барбос об этом заикнулся.

– Только посреди проруби вы болтаетесь, а надо к берегу прибиться. Красный берег не для вас, черный – тоже. Но черный берег все-таки ближе. Вы – братва, у вас понятия. А то, что заяву подписали, так ничего страшного нет. Вы же не блатные, на верность черной масти не присягали. И то, что на промке работаете, не беда. В отрицалы вас никто не записывал. Так что ваша масть должна за бараком смотреть. Не черная у вас масть, но и не серая. Темно-серая масть, почти черная...

– А в козырях красная масть, бубны и червы, – невесело отозвался Хруст.

– Перебивать надо.

– Надо. Но как?

Насколько понял Спартак, Хруст больше всех в команде хотел дать бой «козлам». Хотел, хотя и побаивался. Но ведь можно его растормозить. И его, и всех...

– Решать надо, как... – задумчиво проговорил он. – Но это потом. Из кондея выйду, тогда и решать будем...

– Во! – оживился Барбос. – Мы к этому времени коны наведем, ну, чтобы знать, как и что...

Он искренне хотел помочь Спартаку взять власть, но, втайне от всех и даже от себя, надеялся, что из штрафного изолятора его выпустят не скоро. А если выпустят, то направят в другой отряд. А как иначе? Ведь здесь у Спартака единомышленники, и Аржанов узнает об этом, сделает выводы...

– Ну вот, тогда и поговорим, – отмахнулся Спартак. – Сейчас нам другой вопрос обсудить нужно. Тяжко в кондее. Холодно. И голод не тетка. А завтра опять... Надо бы поляну накрыть – ну, так, чтобы никто не знал. Оттянуться надо...

– С этим проблемы, – покачал головой Боб. – У Медяка с этим строго...

– Ну, можно отстегнуть ему... – Спартак полез под полу ватника, достал из выреза с десяток стодолларовых купюр. Деньги ему передал заряженный братвой надзиратель, на выходе из штрафного изолятора его не обыскивали, но на входе шмон точно будет. Тогда и вовсе без денег можно остаться.

– Фью! Ничего себе расклад! – облизнулся Дыня.

– Барыга нужен, который ханку может достать. Есть такой?

– Да есть, – кивнул Хруст. – Аладдин. Он из козлов, каптерка на нем, у него всегда все есть. Но и дерет в три шкуры...

– Да не в три, а в семь, – заметил Жбан.

– Можно у него каптерку на вечер взять. Но много возьмет, – в раздумье сказал Боб.

– На все гуляем! – подстегнул его Спартак.

– Ну, если на все, то можно замутить... И ханка будет, и петушка можно завалить, – оскалился Дыня.

– Не, только без петухов, – поморщился Хруст.

– Но хорошо бы до самых петухов.

– Ну, тогда после отбоя надо...

– Заметано! – заключил Боб. – Я все на себя беру. Все будет путем.

Спартак сунул деньги ему в карман и посмотрел выразительно. Дескать, спрос будет очень жесткий, если бабло сгорит без дыма.

* * *

За деньги Спартак не переживал, это дело наживное. А вот время уходило, как водка в горло. Половина четвертого ночи уже, а подъем в шесть.

Боб сделал все как надо. И с каптером договорился, и даже с Медяком. Водки десять бутылок взял, закуску организовал. Спартак и поел, что называется, от пуза, и выпил крепко, и с пацанами за жизнь обстоятельно поговорил. Нормальные парни, одной с ним крови. И они уже в огонь готовы за него идти, и в воду.

Одно плохо: завтра его снова вернут в штрафной изолятор. А ему хотелось бы поговорить с Окунем. Весь вечер он ждал, когда ссученный заденет его; но нет, тот не заедался, даже не стал возражать, когда Боб уступил Спартаку свою шконку в престижном месте, а сам занял койку попроще, согнав с нее мужика.

Тогда Спартак подумал, что Окунь затевает какую-то пакость, и ждал, что тот нагрянет в каптерку после отбоя. Не зря же Аладдин сдал каптерку без проблем, и Медяк ничего не сказал.

Спартак жаждал сойтись с Окунем в жестокой схватке. Пока это была возможность показать себя, утвердить свой авторитет. Но время шло, а Окунь так и не появился.

– Может, спать пойдем? – осторожно спросил Телок. – Завтра опять доски пилить.

– Ну да, с похмелья можно без пальца остаться, – икнул Жбан.

– Без какого? – гыкнул Дыня.

– Да ну тебя! – апатично махнул на него рукой Хруст.

И шутка плоская, и голова тяжелая, чтобы на нее отзываться.

Ночь уже на исходе, но из всей водки братва едва осилила половину. Не получился у них загул, потому что в уме они все завтрашний день держат. Работать надо, план давать, иначе без лагерных благ можно остаться. Да и от Медяка получить на орехи... Это сегодня у них есть деньги, чтобы лояльность главного «козла» купить и его каптера. А завтра на мели все будут и никаких поблажек больше не обломится. Вот если бы они в отряде основными были, чтобы никаких работ... Но такое право заслужить надо. А они не особо рвутся в бой, хотя и под градусом.

А ведь Спартак нарочно накачивал пацанов, чтобы они осмелели. Чтобы на бунт их поднять, расправу над суками и «козлами» учинить. Но пацанов только в сон тянет, а на подвиги нет...

Он ждал, что ссученные сами нагрянут к ним в каптерку с расправой, но, похоже, надежда не оправдалась. Что ж, надо заводить пацанов, волной гнать их в последний бой. А волну поднять непросто.

– Этот палец беречь надо, – рассудительно произнес Спартак. – Он для дела будет нужен.

– Что, опустить кого-то надо? – оживился Дыня.

– Не надо никого опускать, – скривил губы Спартак. – Девчонки будут, для них здоровье беречь надо...

– Когда они будут?

– А когда власть свою здесь поставим, тогда и будут. У меня же рынок на воле, там такие миллионы крутятся, что «козлам» и не снилось. Я в законе и могу в общак пару миллионов сбросить. В наш общак, лагерный. Кто со мной, тот в шелках, а кто против – тот в шоколаде из шоколадного цеха. Кто со мной, у того и девочки будут, и ханка, и разгульная жизнь...

– Ну, так мы с тобой! – расправил плечи Барбос.

– Крутой ты пацан, Спартак! Я за тебя горой! – Хруст сделал жест, будто собирался ударить себя кулаком в грудь, но даже одежды не коснулся. Но стук был такой, что Дыня даже вздрогнул.

Спартаку пришлось тряхнуть головой, чтобы разобраться в ситуации. Оказывается, это стучали в дверь.

Стук повторился, и от удара на этот раз из косяка посыпалась штукатурка.

– Что там за слон ломится? – спросил Боб.

– А это Окунь, по ходу, – решил Спартак.

Он и сам протрезвел от этой мысли, и братва встряхнулась. Боб вытащил из сапога остро заточенный прут, Хруст – самодельный нож с наборной ручкой; остальные разобрали штыковые лопаты, заботливо вычищенные каптером.

Только после этого Спартак открыл дверь. И точно, за порогом стояли Окунь, Медяк и еще толпа крепких на вид зэков. И неважно, кто из них «козел», а кто ссученный. Мочить нужно было всех. Именно мочить, потому что миром дело не закончится, а полумерами с Окунем не справиться. Глядя на него, Спартак понимал, что его можно убить, но только не подчинить. Гиблый у него взгляд и ход мысли скользкий; такой не прощает обид, и, если у него не получится сладить со Спартаком в лобовой атаке, он обязательно зайдет в хвост, исподтишка. И ужалит смертельно.

– А-а! Суки вышли погулять! – презрительно скривился Спартак.

СВП расшифровывалась неоднозначно. Вроде бы служба внутреннего порядка, а воры называли ее «сука вышла погулять». Или «суке вышла половина». Можно было изгаляться и дальше в том же духе, но Спартаку сейчас точно не до того.

Да и Окунь не обращал внимания на его юмор. Он и без того был на взводе. И на Спартака сейчас смотрел, как гаишник на водителя, определяя, пьян тот или нет. Видимо, рассчитывал, что водка свалит его с ног и ему останется лишь нанести добивающий удар. Но Спартак крепко стоял на ногах, и это злило Окуня. И Медяк, похоже, был разочарован. Не вышло у них с легкой добычей, а заказ хозяина нужно выполнять.

– Так, расходимся все! – командным голосом распорядился он.

Грамотный ход. Сейчас братва разойдется, а Спартак останется в одиночестве.

Телок отставил в сторону лопату, шагнул к выходу, Дыня ломанулся за ним, но Спартак свирепо глянул на них, и они буквально вмерзли в пол.

– А чего расходиться? – спросил он, с издевкой глянув на Медяка. – Мы тут нормально сидим, про кино говорим, про культуру. Пацаны про фильм рассказывали, «Планета обезьян» называется. Там на целой планете обезьяны правили. А у нас тут, получается, планета козлов? И сук?.. Я человек и на такой планете жить не хочу.

– И я не хочу, – поддержал его Барбос.

– Да на фиг мне такая планета нужна, – подал голос Боб.

– Гаси козлов! – заорал вдруг Хруст.

Но толпа не поддалась на его призыв. То ли водки не хватило для заводки, то ли раздутой ею кишке не хватало толщины. Зато сучье племя ломанулось в каптерку вслед за Окунем и Медяком. И только Спартак шагнул им навстречу.

Окуня он встретил кулаком в челюсть. Тот попытался поставить блок, чтобы затем пустить в ход заточку, но удар оказался настолько мощным, что ему ничего не помогло.

При ударе Спартак вплотную сблизился с Медяком. Тот, как представитель официальной власти, был без заточки, только с ментовской дубинкой, которой он сильно ударил Спартака по голове. Но разве матерого уличного бойца этим возьмешь? Не замечая боли, Спартак ударил его в ответ. Головой. От всей души. Хватаясь за сломанный нос, Медяк осел на пол, под ноги своим бойцам.

И Окунь выведен из игры. Но «козлы» не разбежались как овцы, лишенные пастуха, и всем стадом набросились на Спартака. Одного он сбил с ног локтем, другого долбанул головой, третьего взял на удушающий прием, но четвертый ударил его железным прутом по плечу, и рука мгновенно онемела. Тут же последовал удар по голове, да такой, что у Спартака потемнело в глазах. Но машина Судного дня уже запущена, ее не остановить. Уже на автопилоте Спартак вцепился пальцами кому-то в кадык и сломал щитовидный хрящ. Его сбили с ног, но, падая, он руками обхватил чью-то шею и снова вцепился в горло, на этот раз зубами.

– Наших бьют! – заорал Барбос.

– Гаси козлов! – снова призвал Хруст.

На этот раз он и сам ринулся в бой, и остальные пацаны последовали за ним.

Но к этому времени Спартак уже почти ничего не соображал. После сильных ударов по голове он едва стоял на ногах и действовал больше на инстинктах, чем на разуме.

Он разжал зубы, сплюнул чужую кровь, прижал кого-то из «козлов» к стене, ударил его лбом в переносицу раз, другой... Все как в тумане, на безотчетных инстинктах. Но на ногах держался и толпу вел за собой.

Сознание включилось, когда перед глазами мелькнула заточка. Руку он перехватил инстинктивно, но, распознав Окуня, сбил его на пол сознательно, с чувством исполняемого долга. Потом подобрал упавшую заточку, зная, зачем это делает. Таких врагов в живых не оставляют.

Глава 23

Угол железной столешницы стремительно надвигался на глаза. От сильного толчка Спартак потерял равновесие, но все-таки успел выставить руку, чтобы предотвратить надвигающуюся катастрофу. Об этот угол он стукнулся локтем, но это мелочь, мог и без глаза остаться.

Проклятые менты ничуть с ним не церемонились. И дубинками отоварили, и в карцер втолкнули по всем правилам садистской науки. Один открыл дверь, двое исполнили роль катапульты, которая и запустила Спартака в камеру с середины продола. А ведь мог и убиться...

Но все-таки он жив. И дверь за ним закрылась. Тихо вокруг, только слышно, как с крана в раковину капает вода. Спартак лежал на полу, подняться сил не было. Но ничего, он еще придет в себя, оклемается...

Снова менты отбили голову и ливер. Но игра стоила свеч. Он с пацанами смог разогнать козлиное стадо и сучье племя. Два трупа, трое с проломленной башкой, у одного колотая рана в животе.

Раненых нужно было вести в лазарет, но поднятые по тревоге менты блокировали локальную зону вокруг барака. Видимо, решили, что заключенные подняли бунт, и хотели дождаться спецназа. А Спартак взял за грудки Аладдина, вытряс из него весь запас водки, подогрел мужиков и отправил их на второй этаж выводить под корень актив соседнего отряда. Вот тогда и начался настоящий бунт. Сук и «козлов» избивали до полусмерти, выбрасывали из окон. И очень жаль, что смута не перебросилась на другие бараки, тогда Спартак мог бы сказать, что «разморозил» всю зону. А спецназовцы могли сказать, что убили главного зачинщика, если бы проявили большее усердие. Били они его со знанием дела, но до смерти так и не зашибли. Даже челюсть цела и глаза на месте, хотя их уже затягивает опухлость. Выбитые зубы он вставит, а сломанные ребра срастутся...

Сейчас он поднимется, смоет с лица засохшую кровь и ляжет на скамейку...

Но, с трудом поднявшись, Спартак понял, что до умывальника не дойдет. Дорога в полтора метра казалась ему сейчас непреодолимым препятствием. Зато на скамейку он лег. И плавно погрузился в обморок...

Вечером подали ужин – теплый чай без сахара и скудную пайку хлеба. Но Спартак даже не притронулся к нему. И на вошедшего ноль внимания. А ведь он должен был подниматься, приветствуя сотрудника колонии.

На ночь надзиратель отомкнул от стены нары, принес одеяло, и он смог улечься удобней и укрыться. Но лучше ему не стало, ночь прошла в горячечном бреду. Зато утром он с аппетитом позавтракал, даже сломанные зубы не помешали ему справиться с черствым куском хлеба.

А потом на смену заступил прикормленный надзиратель. Он принес телефон, и Спартак смог связаться с волей.

– Ты чего там шамкаешь? – встревоженно спросил Мартын. – Случилось что?

– Случилось. Ничего, дантисты еще не перевелись.

– Менты, да?

– Ну, вроде того.

– Хозяин?

– Точно не знаю...

– Хочешь, я узнаю. За сутки доедем. Где он живет, известно...

– Не надо его трогать. Пусть живет. Но... Деньги у тебя есть, найди человека, который может тебе помочь. В ГУИН обратись или еще куда. Короче, полковника нужно куда-нибудь перевести. Пусть на повышение, пусть в Москву, куда угодно...

Как ни крути, а полковник Аржанов – достойный соперник. Зона у него под полным контролем, черная масть в опале, служба внутреннего порядка держит зэков в узде. И вчерашнее событие стало для него всего лишь неприятным недоразумением. Этим небольшим штормом его лодку не раскачать, и сам по себе Аржанов не утонет – и будет его зона оставаться «красной», как бы Спартак ни старался. Скорее его самого забьют до смерти здесь, в камере штрафного изолятора. Или менты это сделают, или «козлы», неважно. В любом случае долго Аржанов терпеть его не будет.

– Я все понял, брат.

– Денег не жалей. Из тех денег, что на общак... Чем быстрей его отсюда уберут, тем лучше. Да, и главное, чтобы человека со стороны прислали. Чтобы «кум» на это место не раскатывался...

– Все сделаем как надо... Что, совсем туго?

– Туго, брат, туго. Но мы барахтаемся. Барак вчера «разморозил». Менты отгрузили под завязку. В штрафном тут мерзну... Но я не жалуюсь. Нормально все. – Немного подумав, Спартак с сарказмом добавил: – Только тебе такого не желаю...

– Ты, главное, держись. А мы все сделаем...

Спартак знал, что Мартын возьмется за дело. Но сможет ли он довести его до ума? Вот в чем вопрос.

* * *

Мухобойка валялась на подоконнике, не до нее сейчас начальнику колонии. Не поигрывает он ею, не похлопывает себя пластиковым прутиком по ладони. Нет в нем той снисходительности, как в первую встречу со Спартаком. Напряжен он, озадачен и больше посматривает на резиновую дубинку, что лежит на столе. Побаивается Спартака, опасается.

– Нельзя так тужиться. Или надорвешься, или обверзаешься, одно из двух. Или и то и другое.

– Это протест, начальник. Против ментовского беспредела протест.

Две недели назад к нему в камеру штрафного изолятора подсадили Жбана. Вернее, положили, потому что на ногах парень стоять не мог. Пацан уцелел в ночной бойне, но через два дня его жестоко избили «козлы», наверняка с подачи Медяка. И не в больничку его определили, а в карцер. Понятное дело, это была месть. По большому счету, Спартаку наплевать на Жбана, но на этом можно было сыграть. И он объявил голодовку.

На днях его попытались накормить силой, но Спартак раскидал ментов, за что позже поплатился. Четыре вертухая с дубинками отметелили его до состояния полного нестояния. Но накормить так и не смогли.

– Козлы распоясались, начальник, людей убивают. А кто их на людей натравливает? Менты на людей их натравливают. Вот и выходит, что ментовской и козлиный беспредел в зоне...

– Зато воровского беспредела нет... Вернее, не было. Пока ты не появился... Ты человека убил, Никонов. Своими руками убил. А скольких покалечил! А беспорядки в общежитии – чьих рук дело?

– Не знаю, начальник, о чем ты говоришь. Никого я не убивал.

– Есть люди, которые видели...

– А показания? Где показания? Где дело? – скривился Спартак.

Официальных показаний не было и быть не могло. Потому что даже при козлиных порядках стукачей не очень-то жалуют. Да и на законного вора в здравом уме никто не покажет. Потому и нет уголовного дела. По документам смерть Окуня прошла как несчастный случай.

– Я еще раз говорю тебе, начальник: заканчивай этот беспредел. А то ведь с голоду загнусь, комиссия будет... Ты же видишь, я не жалуюсь ни в какие комиссии, а мог бы. Ты убить меня хотел, сук натравил. Но я признаю, что это честная игра. Жестокая, но честная. Карцер – тоже все по чесноку. Зубы мне выбили – ну, бывает. Я же не жалуюсь... Но если загнусь, братва такой шум поднимет, что ты в два счета слетишь со своей должности. Да и на воле шум поднимут. Поверь, денег у нас много, а деньги сейчас решают все. И везде. Сила и деньги – очень мощный танк, тебя быстро на гусеницы намотает...

– Все это слова, Никонов. Одни слова. И не будет никакой комиссии. А с голоду ты не загнешься, силой тебя накормим.

Начальник колонии хотел еще что-то сказать, но на столе у него вдруг зазвонил телефон.

– Полковник Аржанов, – нехотя отозвался он. И вдруг вскочил с места, вытянулся в струнку. – Здравия желаю, товарищ генерал! Да, нормально все. Никаких происшествий. План даем!.. Ну, если вы считаете, то я готов... Ну-у! – просиял полковник. – У меня даже слов нет! Да, если назначат, я согласен... Приказ уже на подписи?! Конечно, согласен... Жду, товарищ генерал... Оправдаю доверие, товарищ генерал! Спасибо, товарищ генерал! – Он положил трубку, с очумелым выражением лица опустился в кресло, дрожащей рукой полез в пачку за сигаретами.

– А у тебя, начальник, что, видеотелефон? Почему по стойке «смирно» с генералом разговариваешь? – засмеялся Спартак.

Аржанов посмотрел на него ничего не понимающим взглядом. Он и думать забыл о Спартаке, а тот до сих пор в его кабинете, еще и насмехается.

Полковник нажал на кнопку звонка, вызывая конвой.

– На новой должности такой кнопки не будет, – усмехнулся Спартак. – Областной ГУИН, замначальника по режиму и оперативной работе. Там, глядишь, и до начальника недалеко...

Аржанов посмотрел на него с еще большим удивлением. И махнул рукой, прогоняя вошедшего в кабинет конвоира.

– Областной ГУИН?!

– Ну да. – Спартак назвал область, куда сватали полковника. И это повергло Аржанова в шок.

– Ты откуда знаешь?

Голодал он в карцере, избивали его, но телефон надзиратель приносил исправно, а вчера Мартын отзвонился, сказал, что вопрос решен.

– Я же тебе сказал, начальник, у меня на воле большие возможности и в Москве я – не последний человек. А все вопросы в Москве решаются.

– То есть хочешь сказать, что это все с твоей подачи? – Аржанов нервно полез за другой сигаретой.

– Ты – крутой, я – крутой. Нам вдвоем здесь не ужиться. Можно было комиссию заслать, прессу подключить, сняли бы тебя с должности за милую душу. Хотя бы за то, что людей здесь по беспределу прессуют. Но это нечестно. Ты свою работу знаешь, зону крепко держишь, все у тебя на мази. Таких людей наверх надо двигать, чтобы на месте не засиживались... Ты там, в своем министерстве, на хорошем счету, поэтому цена вопроса не очень большая – всего сто штук. Я думал, больше будет. Но тебе этих ста штук и за всю жизнь не заработать...

– Ты... Ты... Да я... Ты думаешь, я соглашусь, чтобы какой-то уголовник меня по службе двигал? – вскипел Аржанов.

– Ну, позвони генералу, скажи, что отказываешься, – усмехнулся Спартак.

– И позвоню! – Начальник колонии положил руку на телефонную трубку, но поднять ее не решался.

– Позвони, позвони. А я скажу, что никто ничего для тебя не покупал. Так, просто человек свой в министерстве, он и передал информацию насчет тебя. И окажется, что ты лоханулся по полной... Ну, чего сидишь, давай звони!

– Вон! – заорал на него Аржанов.

Спартака отправили обратно в карцер, но уже через несколько часов к нему в камеру пришел врач из лагерного лазарета, осмотрел и вынес диагноз – сильное физическое и нервное истощение. Про побои, отпечатанные на лице, он ничего не сказал, но тем не менее отправил Спартака в больничку и Жбана вместе с ним.

Но прежде их отвели на склад, где они получили свои вещи. А Спартаку и вовсе повезло – его там ждали посылки с воли. Скоропортящихся продуктов не было, поэтому выбрасывать ничего не пришлось.

Спартаку жуть как хотелось есть. И поскольку его перевели в лазарет, можно было считать, что своего он добился. Теперь голодать не придется. Но и наброситься на сырокопченую колбасу прямо на складе он не мог себе позволить. Да и нельзя есть с дикостью оголодавшего зверя: кишки завернуться могут.

В лазарет они шли под тяжестью вещей, но это приятная ноша, залог удовольствия для будущего. Ноги не держали, от слабости качало из стороны в сторону, но Спартак добрался до места без чьей-либо помощи.

Это было небольшое двухэтажное здание, огороженное сетчатым забором, с декоративными решетками на окнах, которые, как в бараках, выламывались без особых усилий. Обстановка внутри, как в обычной армейской санчасти – кабинет врача, ординаторская, процедурная, бойлерная, кладовка и, главное, душевая с горячей водой.

На душ Спартаку и Жбану отвели всего десять минут, но этого им было мало. Они провели в моечной не меньше часа, и санитар из «козлятника» даже слова им не сказал. Но все же решил их наказать и принес им такие пижамы, которыми даже бомж побрезговал бы.

– Жить хочешь? – спокойно, но тяжело посмотрел на него Спартак.

Этого вполне хватило, чтобы санитара пробрало до мозга костей. Он принес почти новые, аккуратно сложенные пижамы – почти копии тюремных роб, но из более мягкого материала.

А о робах тоже нужно было позаботиться. Грязные они, окровавленные, местами порванные. Их бросят в каптерке, а после выписки отдадут. Но Спартака такая перспектива не устраивала. У него были деньги, но кормить «козла» – себя не уважать. Поэтому он просто распорядился привести одежду в нормальный вид.

– Но я не должен этим заниматься, – попытался возразить санитар.

– Грядет Судный день, – хищно усмехнулся Спартак. – Для козлов. Судить буду я.

Жбан посмотрел на санитара страшными глазами и провел пальцем по горлу, дескать, зарежут тебя, если одежда не будет чистой. Слова Спартака и этот жест угнетающе подействовали на мужика, и тот кивнул в знак согласия. Сделает все как надо.

Палаты размещались на втором этаже. Все вроде бы здесь по уму – холл посреди узкого коридора, где стоял телевизор, пальма в кадушке, картины на стенах, информационные стенды. Столовая, раздаточная, где на разогревочной печи при желании можно было пожарить картошку. Палата большая, койки в один ярус, отопительная батарея горячая, окна заклеены, с пола не дует. Тепло здесь, но не очень уютно. Потолок серый, плесень по углам, стены обшарпанные, с трещинами, краска на полу местами стерта или облуплена. Словом, лазарет нуждался в ремонте. Но для этого нужны были деньги, и Спартак знал, где их взять.

Воровской общак на то и существует, чтобы подогревать зоны. В первую очередь деньги идут на своих, коренных, так сказать, обитателей, на воровское благо, на подкуп ментов, и только во вторую – на больных и всех прочих. Лагерным общаком распоряжался Абакум. Но раз у Спартака отношения с ним не сложились, у него будет свой общак. Как только его положение устаканится, как только он сможет организовать надежный тайник для денег, Мартын сделает большой подгон...

Похоже, Аржанов готов сдать не только свою должность, но и позиции хозяина в полном смысле этого слова. А может, он боится разгневать Спартака, чтобы не сломать себе карьеру? Если его кинут с новой должностью, следующего предложения может и не быть. А еще, возможно, и комиссия нагрянет, и выводы последуют такие, что и прежнего места можно лишиться... Так или иначе, а Спартак попал в относительно нормальные условия существования. И вряд ли Аржанов сломает ему эту лафу.

Место у окна занимал мужик с крупными залысинами на голове. Он не был похож на интеллигента, но черты лица у него мягкие, расслабленные, и сам он какой-то мягкотелый.

– Ну, чего разлегся, чепушила? – рыкнул на него Жбан, заметив, куда Спартак обратил свой взгляд. – Вор законный зашел! Вставать надо!

Мужик закивал, сделал попытку приподняться, но встать не смог. Оказалось, из городской больницы его вчера привезли после операции, аппендицит вырезали. Но Жбан нашел двух больных поживей, наорал на них и заставил перенести залысого на другое место в обмен на чистую заправленную постель.

Правда, постель Спартаку не понравилась. Матрас недостаточно плотный, белье серое. Да и с врачом хотелось бы поговорить.

Он спустился на первый этаж, отгороженный от второго решетчатой стеной, дверь в ней была закрыта, но вышедший из процедурной медбрат отворил ее и провел Спартака в кабинет к врачу.

Начальник лазарета сидел за своим столом и платком старательно протирал очки. На Спартака он посмотрел, близоруко сощурившись.

– Вы что-то хотели?

– Заключенный Никонов, – усаживаясь на стул у стенки, сказал Спартак на всякий случай, чтобы врач знал, с кем имеет дело.

– Да, я понял... Я вас уже осмотрел, назначил лечение. Но больше всего вам нужен покой. – Врач надел очки, и это вызвало у Спартака усмешку.

– А я думал, вы нарочно снимаете очки, чтобы это безобразие не видеть.

Даже в кабинете врача не было ремонта. Потолок над головой набух, видно, сверху когда-то подтопили; из мебели только старый стол, шаткие стулья, кушетка и стеклянный шкаф из тех, что стоят в процедурных.

– Какое безобразие?

– Кабинет у вас убогий.

– Ну, что есть, то есть...

– Вы, Олег Макарович, очки снимите, а каску наденьте. Вдруг потолок на голову обрушится. Это я вам как бывший строитель говорю...

Врач поднял голову, растерянно посмотрел на потолок и беспомощно проговорил:

– Да, наверное, может быть.

– Ремонт вам в санчасти надо сделать. Начиная с вашего кабинета. Готов профинансировать. И в полном объеме.

– С чего бы это? – подозрительно покосился на него начальник лазарета.

– Я в законе. И моя первая обязанность заботиться о больных.

– Э-э... Ну, я не знаю...

– Аржанова на повышение переводят, новый хозяин здесь будет, а новая метла по-новому метет. Может, вы ему не понравитесь – ну, за то, что ремонта нет...

– А с чего вы взяли, что Аржанов на повышение уходит?

– Знаю. Я все знаю, – пристально посмотрел на него Спартак. – И то, что это Аржанов направил вас ко мне в штрафной изолятор. И что велел вам создать для меня условия, – наугад предположил он.

– Ну да, был такой разговор.

– И какие условия?

– Обычные. Вы будете находиться здесь до полного выздоровления...

– Я очень болен. У меня хронический пиелонефрит.

– Откуда вы знаете?

– Мне почки отбили, начальник, – жестким тоном сказал Спартак. – И почки, и все внутренности. И ты это знаешь, начальник.

– Ну, может быть... – смутился доктор. – Вид у вас неважный.

– Это я к тому, что лечиться мне придется долго. Как минимум до тех пор, пока не будет сделан ремонт.

– Я не против, – невнятно пожал плечами начальник лазарета.

– И это еще не все, – зацепился за его слабину Спартак. Он полез в карман куртки, достал оттуда несколько стодолларовых купюр, махнул ими перед носом врача и положил под книгу на столе.

– Что это?

– Предоплата за содействие. Палата мне нравится, и я бы хотел ее отремонтировать. Сначала мою палату, потом и все остальные. А ремонт требует полного высвобождения помещения, вы меня понимаете?

– Если честно, не очень.

– Больных придется перевести в другие палаты.

– Если вы начнете ремонт, тогда конечно.

– Нет, вы сделаете это сегодня.

– Но так нельзя! Вас определили в восьмиместную палату, а вы там будете один?

– Почему один? Там будут другие больные. Они сейчас как бы здоровые, но вы, Олег Макарович, их осмотрите, глядишь, и вылезет какая-нибудь болезнь.

– Но...

– Сто долларов за человека.

Денег Спартак не жалел. Ему нужно было закрепиться в больничке, пустить здесь корни, а для этого нужна своя команда.

Он готов был заплатить всем, от кого зависит, быть ему здесь или нет. Ведь больничка для вора – святое дело. Во-первых, самое удобное место, чтобы законно отлынивать от работ. Во-вторых, здесь тепло, светло и мухи не жужжат. Воры старой закалки утверждают, что коронация должна проходить в тюрьме. Некоторые считают, что короновать нужно именно на централе. Но есть и такие, кто не признает вора, если он возведен в титул не на зоновской больничке. Так это или не так, но нет ничего предосудительного в том, если вор обоснуется в лагерном лазарете.

– Э-э... Ну-у... А кого нужно к вам устроить? – наконец-то перешел к делу начальник лазарета.

Спартак назвал несколько имен. Ему нужен был Барбос и все пацаны, которые однажды доказали свою верность. Оказалось, что Хруст был уже здесь, с переломами ребер – опять же «козлы» постарались. А остальные бойцы оказались в лазарете на следующий же день после разговора с врачом.

К этому времени Спартак уже подыскал место для тайника и позвонил Мартыну, чтобы тот присылал деньги.

Глава 24

Труп врага хорошо пахнет. Так, кажется, говорили в Древнем Риме или еще где-то. Так это или нет, но Фурман мог сказать, что лучше всего пахнет жертва. Особенно если это красотка с пышными каштановыми волосами.

Он «снял» ее у дорогого бутика, когда она выходила из своего «Мерседеса». Короткий полушубок, джинсы в обтяжку, развал-схождение бедер – просто обалдеть. Супер!

«Снял» он ее грубо, не по-джентльменски. Подошел сзади, рукой схватил за шею и затащил в «девятку», за рулем которой сидел Моток. Машина в угоне, девушка похищена, но всему этому есть свое объяснение. Фурман работал по таким девочкам в мехах и на дорогих иномарках. И деньги у них есть, и сотовые телефоны, по которым они могут позвонить родителям.

Эта тоже позвонила своему отцу, Фурман запросил выкуп и с ходу получил десять тысяч долларов. Расчет прост – богатый человек легко расстанется с такой суммой, лишь бы выручить из беды свою жену или дочь. И время тянуть не будет, и шум поднимать не станет. А если потребовать миллион, тогда и менты подтянутся, и братва – со всех сторон обложат, не уйдешь.

Наработанная схема сбоя не дала, и десять штук баксов уже в кармане. На все про все ушло каких-то два-три часа. Осталось только отпустить жертву. Но Фурман не торопился. Ведь она так хорошо пахнет... Одно плохо, джинсы плохо расстегиваются, и стянуть их будет не просто. А в машине тесно, да и жертва сопротивляется, царапается.

– Я тебе щас башку прострелю! – Фурман отстранился, вытащил пистолет, приставил ствол к горлу. – Пикнешь, мозги выпущу!

Девушка потрясенно посмотрела на него, во взгляде страх и полная беспомощность. Теперь с ней можно делать что угодно.

– Джинсы снимай!

– Ну пожалуйста, ну не надо! – заскулила она. Но все-таки выгнулась и стала снимать джинсы.

– Надо, буржуйка, надо! Получишь сейчас пламенный рабоче-крестьянский привет!

– Вы же все получили, – разрыдалась она.

– Что мы получили? Десять штук? Спасибо твоему пахану. Но мы их еще не отработали... Ничего, сейчас тебя зарядим, и дело сделано.

Машина плавно съехала на обочину дороги. Моток повернулся к Фурману лицом, увидел голые ноги девушки и с осуждением посмотрел на него:

– Не надо.

– Что – не надо? – возмутился Фурман.

– Не надо, говорю, этого делать. Это беспредел!

– Не понял!

– За десять штук нас особо искать будут, а если вставишь, за нас конкретно возьмутся... А нам еще в этом городе работать.

Вообще-то они собирались завязывать на время. Залечь на дно, отдохнуть, чтобы летом снова выйти на большую дорогу. Но Моток это говорил для жертвы, чтобы она передала своим. Дескать, здесь они где-то, в городе, ищите. А они тем временем тю-тю.

Это правильно, так и надо. Но за девку он зря заступился! Фурман едва удержался, чтобы не пристрелить его за такую наглость.

Но если он это сделает, то останется один. А сейчас ему без напарника никак нельзя. Не так уж много они наколотили денег, штук пятидесяти не наберется. А это такой пустяк по сравнению с тем, что они потеряли! Но к лету они обязательно что-нибудь придумают, еще отобьют потерю. А когда наберется приличная сумма, тогда Фурман избавится от всех. И в первую очередь от Мотка.

– Одевайся... – надуто буркнул он, локтем толкнув девушку. – И скажи своему пахану, что плохо дочь воспитал. Шлюха у него дочь.

– Шлюха, – кивнул Моток. – Чуть припугнули, и она уже раздвинулась... Давай вали отсюда, проститутка! – Он сам вышел из машины, открыл заднюю дверцу, вытащил девушку на мороз и, закрывая дверцу, буркнул:

– Развращают мужиков, потом жалуются...

– И какого ты меня остановил? – спросил Фурман, приставив к его затылку пистолет.

– А тебе нужны лишние проблемы?

Моток помнил расправу над Горемыкой, поэтому напрягся, что не помешало ему разогнать машину. Это была своего рода защита от выстрела. Фурман хоть и зол на него, но с головой у него все в порядке и он не станет убивать водителя машины, стремительно несущейся по улицам города.

– Мне нужна баба!

– Проститутку снимем, не вопрос.

– А я эту хочу!

– Назад повернуть?

– Поздно уже... Больше так не делай, понял?

– Ты же срок мотал, знаешь, что за такие дела бывает...

– Ладно, уболтал. – Фурман убрал пистолет, откинулся на заднем сиденье, носом втянул в себя аромат духов, оставшихся от пленницы, и спросил: – Может, правда, еще здесь малехо поработаем?

Воронеж – красивый город, но небогатый.

– А может, в Москву рванем?

– Мы же в Крым собрались, там сейчас тепло. И деньги есть... Девчонок снимем, гулять будем.

– Уговорил.

Все дела сделаны, деньги в машине. И оружие здесь. Автоматы и пистолеты – каждой железной твари по паре. Граница на Украину не обустроена, охраняется редкими патрулями, пересечь ее нетрудно. Моток утверждает, что знает дорогу, по которой за кордон можно уйти без проблем. Правда, для этого в Тартарынь ехать надо, откуда та самая дорога и тянется.

Машина в угоне, но за окнами ночь, менты сейчас не очень активны, а если вдруг и погонится кто, стволы под рукой, а как с ними обращаться, Фурман знает. Опыт есть.

Да и не будет ничего. Они уже почти полгода как в розыске – и ничего, спокойно гастролируют по российским городам, делают свои дела. И еще вернутся. А почему бы и нет, если фортуна им улыбается?

Они уже выехали из города, когда Моток занервничал.

– Что там такое?

– Да тачка какая-то за нами идет. Не отстает.

– Думаешь, «хвост»? – встревожился Фурман.

– Кто его знает... Сейчас проверим.

Моток свернул к придорожному кафе, и подозрительная машина тоже остановилась. «БМВ» черного цвета, боевая машина воров. Банкира они сегодня на деньги раскрутили, тот «крышу» свою подпряг, а бандиты свое дело знают. Другого объяснения Фурман не находил.

– Точно, «хвост», – убедительно проговорил Моток.

– Снимать надо «хвоста». – Фурман вытащил из-под сиденья автомат, передернул затвор.

– Да ты пока не спеши. – Моток сорвал машину с места, но и «бэха» стартовала так же резко.

– Блин, полный аллес! – Фурман спиной лег на сиденье, чтобы ногами выбить заднее окно.

– Зачем? Околеем от холода! – предостерег его Моток. – Может, еще раз остановимся? Если они встанут, точно, «хвост».

– Да и так ясно, что «хвост»... Но все равно, давай тормози...

Моток выбрал момент, когда дорога очистилась от встречных и попутных машин. Осталась только «бэха», вплотную шедшая за ними. Он остановил «девятку», и Фурман пулей выскочил из машины.

«Бэха» тоже стала останавливаться, и все сомнения рассеялись, осталось только действие.

– А-а! – дико заорал Фурман и нажал на спусковой крючок, стремительно приближаясь к машине.

Магазин опустел, автомат перестал биться в руках. «БМВ» к этому времени съехал с дороги, зарывшись носом в снежный навал; стекла разбиты пулями, кузов как решето. Но машина не загорелась, и бензин из бака на снег не струился.

Но больше всего Фурмана удивило, что в салоне оставались живые люди. Водитель и пассажир справа от него были мертвы, а на заднем сиденье жался в дальний угол салона полнощекий мужичок в роговых очках. В руках он держал пластиковый кейс, прижимая его к груди. Похоже, ни одной царапины на нем, и в «дипломате» ни единой пробоины. Но все лицо и кейс заляпаны чужой кровью и мозгами.

– Ты кто такой? – меняя магазин, спросил Фурман.

– Хомяков... Хомяков Игорь Денисович! Главный бухгалтер акционерного общества «Интеграл».

– А в кейсе что?

– Ничего.

– А за нами чего гнались?

– За вами? А-а, я им говорил, что нельзя так за машиной ехать! – В сердцах мужик ткнул пальцем в труп человека, сидящего на переднем пассажирском месте, и вскрикнул, когда его рука провалилась в огромную дырку в его затылке. – А они... Они смеялись надо мной... Сейчас посмотрим, говорят, как это опасно... Посмотрели!

– Это точно! – Фурман нажал на спуск, и пуля мгновенно вышибла Хомякову правый глаз.

Кейс имел неприглядный вид, и руками трогать его не хотелось, но все-таки Фурман попытался забрать его у трупа. Но не тут-то было. В полутьме он не заметил, что «дипломат» был прикован к руке Хомякова наручниками. Надо было тащить бухгалтера в машину и потом уже «мочить»...

Хорошо, что нож у Фурмана большой и острый, чтобы отрезать руку у трупа и освободить кейс. Неспроста он был прикован, в нем могли быть деньги, и немалые, не зря же Хомяков был бухгалтером.

– Чего так долго? – нервно спросил Моток.

Он подогнал «девятку» вплотную к «БМВ», но из машины не выходил.

– Мог бы и помочь, – буркнул Фурман, бросая на заднее сиденье кейс и автомат.

– Что там за чемодан?

– Ты номера у машины видел?

– Да, белгородские номера.

– Я так думаю, они из Москвы ехали. С деньгами. Из банка. Бухгалтер в тачке был, а с ним два приколиста. Похоже, братва. Бухгалтер для них чисто «ботаник», вот они над ним и ржали. Он сказал, что за нами ехать не надо, а они нарочно за нами шли. Типа, погоня... Вот и прикололись!

– И много денег?

– Откуда я знаю? Смотреть надо.

Фурман думал, что справится с замками в два счета, однако ему понадобилось не меньше часа и куча матерных выражений, чтобы справиться с ним. Но оно того стоило...

* * *

За двумя зайцами погонишься, на шиш нарвешься. А Мартын собирался «убить» только одно дело – с Робинзоном вопрос решить. А Риту он привез как бы заодно, ей с родителями нужно увидеться. Дело против нее уже закрыто, с розыска она снята, но все равно в родной город без охраны пока нельзя.

Он отвез ее к родителям, познакомился с ними, переночевал, а сегодня в полдень встретился с Робинзоном. Рита дома, сейчас он решит вопрос, и она выедет к нему. И если не решит ничего, все равно увезет ее в Москву.

– Понимаешь, в чем проблема, Робинзон... Ты на Риту стукнул, менты за ней поехали. Поехали за ней, а напоролись на Спартака. Его жену схватили, причем по беспределу. Спартак заступился – и загремел на три года. Три года строгого режима...

– Я здесь ни при чем, – скривил губы Робинзон.

Мартын разговаривал с ним в клубе, за бильярдным столом. Вроде бы и тихо, мирно, но атмосфера буквально наэлектризована. И бойцы с обеих сторон зорко следят за обстановкой и друг за другом. А если точней, враг за врагом.

– Ты думаешь? – Мартын тщательно прицелился, катнул шар, и тот аккуратно встал в лузу. – А я, например, точно знаю, что ты ментам наводку дал.

– Ну, может, наводку, но точно не стучал. Не та ситуация.

– Да? Значит, я в чем-то ошибся, – сказал Мартын, переводя кий в режим ожидания. – Но факт остается фактом: Спартак из-за тебя пострадал.

– Он что, пострадавший? – усмехнулся Робинзон и с силой ударил по шарам, но и ему не повезло.

– Ответ неверен, – спокойно отреагировал Мартын. – Спартак не пострадал. Он в большом выигрыше. Он в законе.

– Как в законе?

– Да так, реально законный вор. Тюрьму держал, теперь зона под ним. Братва его короновала. Не веришь, сделай запрос...

– Ну, в законе, и что? – нервно спросил Робинзон.

– Да ничего. Просто попал ты конкретно, мужик. И мы с тебя конкретно спросить должны. Но я думаю, зачем нам до крайности дело доводить? Мы же не дикари какие-то, мы цивилизованные люди. Ты отстегиваешь на общак сто штук зеленью, и мы расходимся, как в море корабли...

Примерно такая сумма ушла на то, чтобы подкупить ментовского генерала. Неплохо было бы эти деньги отбить, но Мартын больше преследовал другую цель. Он должен был грохнуть Робинзона за его косяк, но не хотел этого делать, поэтому и нашел повод, чтобы оставить его в живых. И Спартак одобрил его решение.

Но если Робинзон откажется платить, ему ничего не останется, как спустить киллера с цепи...

Робинзон раздраженно просипел сквозь стиснутые зубы и резко ударил по шару. Он явно не рассчитал силы, да и точность подвела, поэтому шар резко подскочил, стремительно набрал высоту, разбил стекло и вылетел в окно.

– Незадача... У меня дома окна бронированные, – с намеком проговорил Мартын. – А у тебя?

– А у меня деньги на днях ушли. Двести штук. – От нервного напряжения у Робинзона дернулась щека. – Из Москвы везли...

– Это намек на то, что денег нет?

– Это намек на то, что кто-то эти деньги увел...

– Я здесь ни при чем, – сверкнул взглядом Мартын.

– Да я и не предъявляю, – опомнился Робинзон.

– Это твои проблемы, что там у тебя увели. А моя проблема – за Спартака с тебя спросить. Есть возможность откупиться, я бы даже сказал, редкая возможность. Или это, или...

– Я должен подумать.

– Ну, час-другой у тебя есть.

– Этого мало... У меня с деньгами сейчас напряг...

– Ничего, я не тороплю. И на счетчик не ставлю. Неделю могу подождать. Сейчас главное, «да» или «нет»?

– Да, – сдался Робинзон.

Мартын получил желаемое, но расслабляться рано. Робинзон – хозяин своего слова и так же легко может забрать его обратно. Нет ему веры.

– И смотри, без фокусов.

– Да нет, нормально все будет. Я тут собираюсь на Москву выходить. Казино там хочу открыть. Совет нужен, все дела...

– Это все потом. Сначала деньги.

– Будут деньги. Через неделю. Человек подъедет, подвезет. Если по дороге не перехватят... Это не к тебе претензии. Так, вообще... Отморозков на дороге много. Из автоматов людей положили и чемодан с руками оторвали. В прямом смысле...

– Это как?

– Ну, бухгалтер себя наручниками к чемодану приковал. Руку отрезали, – объяснил Робинзон. – Сначала наркоз дали... свинцовый, потом отрезали.

– Беспредел... Короче, через неделю жду гонца. И сам подъезжай, если реально бизнес хочешь замутить... – Мартын насмешливо подмигнул Робинзону на прощание, но руки не подал.

Похоже, Робинзон реально осознавал свою вину. И так же реально понял, какими проблемами ему все это грозит. Плюс ему еще и выход на Москву нужен... Мартын был почти уверен в том, что никакого подвоха с его стороны не будет. Но в машину он садился в тревожном состоянии. На сознание давило предчувствие скорой беды. Увы, чутье его не обмануло...

* * *

Машина плавно катила по улице. Снег по дороге укатан так, что почти не чувствуется колдобин. Частные дома по обе стороны, впереди – выезд из города, не самый главный, и дорога второстепенная, но та самая, по которой можно уйти на Украину.

– Глянь, какая тачка! – кивком головы Моток показал на черный джип, что стоял на обочине.

Только обочина эта узкая, и машина большая, полдороги заняла. Но ничего, Моток сумеет объехать его.

Возле машины стоял крепкого сложения парень в теплой кожаной куртке и с непокрытой головой. А со стороны дома по тропке, проложенной в снегу, к ней шла девушка в дорогих мехах. Богатая и красивая.

– Рита! – узнал ее Фурман.

– Точно! – расплылся в улыбке Моток.

Он нажал на тормоз и остановил машину в паре метров от джипа. Телохранитель угрюмо глянул на их «девятку», но не встревожился, не напрягся. Видимо, решил, что Моток боится объезжать джип, чтобы случайно его не стукнуть. Дорога скользкая, все может быть. Тем более главный пассажир уже на подходе; сейчас он сядет в машину, и проезд освободится сам по себе.

– Ты знаешь, а нам и джип нужен, – зловеще ухмыльнулся Фурман. – И Ритка не помешает...

– Ну да, на «девятке» и застрять можно. А у «Паджеро» проходимость, – передернув затвор автомата, рассудил Моток.

– Водилу на пушку возьми, – торопливо проговорил Фурман. – На улицу выдерни, там замочи... А я пошел!

Рита уже подходила к машине, надо спешить.

Громила потянулся к двери, чтобы открыть ее, но Фурман уже вышел из машины, рука с пистолетом наведена на цель. Бах! Бах!..

Телохранитель дернулся несколько раз и повалился в снег. Рита в ужасе закричала, повернулась к Фурману спиной и бросилась к дому. Но прежде чем погнаться за ней, он заглянул в машину. Никого там, кроме водителя, который уже с поднятыми руками выходил из-за руля. Моток его на прицеле держит, и вряд ли он сможет сорваться с этого крючка.

Сначала хлопнула водительская дверь, затем громыхнула короткая автоматная очередь. Все в порядке. Осталось только догнать Риту.

– Стой, сука, пристрелю!

Он выстрелил в воздух, но, Рита, видимо, решила, что пуля попала в нее. А может, просто поскользнулась. Так или иначе, она упала перед калиткой, становясь легкой добычей. Одной рукой Фурман схватил ее за шею, оторвал от земли, другой – приставил к горлу пистолет. К машине она пошла сама...

Моток перебросил в джип всю их поклажу, а Фурман затащил на заднее сиденье Риту.

– Ну вот и попалась, красавица! Трогай!

Моток тронул машину с места и уверенно погнал ее по расчищенной от снега улице.

– Ты что, не слышишь? – захохотал Фурман, обращаясь к Рите. – Трогай, тебе сказали! Трогай меня и ласкай! Забыла, сука, кто тебя поит и кормит?

– Пусти! – Она вырвалась из захвата, забилась в угол машины, но выпрыгнуть не пыталась.

– Я тебя уже однажды отпустил! И где ты оказалась? С кем жила, сука?

– Шубки беличьи носила, кожи крокодила, все полковникам стелила, – пропел Моток.

– Ноги на ночь мыла, – с кривой ухмылкой подхватил Фурман. – Мир блатной совсем забыла! И перо за это получай!

Он убрал пистолет, достал из полусапожка нож, пальцем попробовал его на остроту, но машину слегка тряхнуло, и лезвие вспороло кожу до крови.

Фурман усмехнулся, размазал кровь по лезвию и приложил его к девичьей щеке.

– Сейчас моя кровь смешается с твоей...

– Не надо! – жалко пролепетала Рита.

– Может, лучше пусть моя плоть с твоей смешается?

– Не надо, пожалуйста!

– Что «не надо»? Раньше ты со мной за милую душу. А сейчас что, брезгуешь?

– Нет... Просто я не готова... И не здесь...

– А где?

– Думаю, к вечеру в Полтаве будем, – подал голос Моток. – Там гостиницу можно снять.

– Там я тебя и раскатаю, – осклабился Фурман.

Рита ничего не сказала, ладонями закрыла лицо и разрыдалась. Понятное дело, с крутым жила, в мехах купалась, под охраной домой ездила, а тут такой конфуз. Ничего, переживет. И Фурману стелить будет как прежде. Судьба у нее такая...

* * *

—Черт, погранцы, в натуре!

Действительно, откуда-то со стороны им наперерез, поднимая снежную пыль, мчался армейский «уазик» с украинским гербом на капоте.

– Что делать?

– Тормози!

Мартын вышел из машины с поднятой рукой, в которой держал, выставляя напоказ, стопку стодолларовых купюр. Не нужен ему конфликт с пограничной службой, лучше откупиться, чем таскать ее за собой. И без того проблем хватает...

Украинские пограничники ретиво взяли его на прицел, но стодолларовые купюры подействовали на них магическим образом. Сурово нахмуренные лица разгладились, стволы автоматов приопустились.

– Мужики, накосячил, базара нет! Но давайте нормально разойдемся!

Мартын шагнул к офицеру, но его подчиненные снова наставили на него стволы. Тогда он положил деньги на дорогу, накрыв их зажигалкой.

– Здесь две штуки. Забирайте, и расходимся. Только нам дальше надо, – махнул он рукой в сторону Харькова.

– Нет, назад поворачивайте, – покачал головой офицер.

– Тут отморозки одни недавно проехали, на «Мицубиси Паджеро». Они жену мою похитили. А вы их пропустили...

– Не было никакого «Паджеро».

– Вот и я о том же... Мне их догнать надо, жену спасти...

Мартын добавил еще тысячу долларов, и это решило исход конфликта. Пограничники оставили его в покое, но с одним условием – он с ними не встречался.

Того же самого хотели бы от него и отморозки, похитившие Риту вместе с машиной. Но вряд ли они думают сейчас о таких неприятностях. Ведь они не знают, что в «Паджеро» установлен радиомаячок, который сейчас исправно подавал сигнал на монитор системы наблюдения. Техническая новинка от Гобоя доказала свою нужность. Пусть отморозки думают, что им ничего не угрожает. Мартын идет по их следу и очень скоро их догонит...

* * *

Домик в придорожном кемпинге смело можно было назвать тараканником. Или клоповником. И тараканов здесь хватает, и клопы наверняка в матрасах живут, а под обоями, возможно, водятся мокрицы. Грязно здесь, запущено, зато холл просторный и две спальни. В одной будет Фурман с Ритой, а в другой – Моток.

– Ну, чего сидишь, как неродная? – спросил Фурман, скинув куртку. – Раздевайся. Буду смотреть, все ли у тебя на месте. А то, может, крокодил у тебя что-нибудь откусил...

– Какой крокодил?

– А с которым ты живешь.

– Мартын – не крокодил, – мотнула она головой.

– А Гена? Гена крокодил, гы-гы... Мы, между прочим, в Гену из-за тебя стреляли, жизнью рисковали. А ты этого не оценила, ушла от нас...

– Мартын меня забрал.

– Ничего, мы обратно отбили. Теперь ты со мной, как раньше...

– Не хочу я с тобой.

– Ничего, захочешь. Попробуешь – и захочешь. Раздевайся.

– Не хочу... И холодно.

– Ничего, я тебя согрею. – Фурман достал из-за пояса пистолет, передернул затвор. – Пуля горячая, она тебя изнутри согреет... Раздевайся!

Но Рита подняла ворот своей шубы и носом зарылась в меха. Дескать, стреляй, все равно...

– Ну ладно! – Он подошел к ней, схватил за волосы и влепил пощечину. И еще раз, и еще... – Раздевайся!

Рита хмыкнула разбитым носом, затравленно взглянула на Фурмана, но сняла только шубку. С джемпером и свитером расставаться она не торопилась. И это еще больше разозлило его.

– Я тебя щас грохну! – Он размахнулся, чтобы ударить ее со всей силы, но рука неожиданно оказалась в крепком захвате.

– Не надо! Не тронь ее! – сквозь зубы процедил Моток. Взгляд у него мутный, ледяной.

– Не буду, – мотнул головой Фурман и коварно усмехнулся. – Она же тебе нравится, да? Нравится. А ты мой кореш. И если она тебе нравится, я ее трогать не буду.

– Не надо, – отпуская его руку, повторил Моток.

– И не буду. Я думал, мы ее на пару распакуем. Знаешь, как пилой «Дружба» работают? Или ты один с ней хочешь?

– Ну, не хочу... То есть хочу, – замялся Моток. – Но если она с тобой, то перехочу. Но только силой не надо. Если силой, то она не с тобой...

– А с кем, с тобой?

– Слушай, оставь ее в покое! Или пусть она сама выберет, с кем будет.

– А может, лучше мы сами выберем? – Фурман вытащил из-за пояса пистолет. – В русскую рулетку сыграем. Здесь один патрон. Ты стреляешь первым. Крутим барабан!

– Эй, какой здесь барабан? – шарахнулся от него Моток.

– Да? Может, здесь есть барабан? – Фурман взял подушку, поднял ее на вытянутую руку. – Нет здесь барабана. И быть не может. И не рулетка это. Пуля чисто твоя!

Он приставил пистолет к подушке и нажал на спусковой крючок. Звук был такой, будто воздушный шарик лопнул. Перья взметнулись в воздух. Но Фурман промазал, и Моток бросился к двери. Вторая пуля достала его и сбила с ног.

Моток лежал на животе, конвульсивно дергая ногой. Из простреленной шеи пульсирующим фонтаном хлестала кровь. Фурман бросил ему на голову подушку, приставил к ней пистолет...

– Это чтобы не мучился, – дунув на дымящийся ствол, сказал он. – И здесь чтобы не мучился, и на том свете. А то застрелился бы и в рай бы попал. А у меня здесь рай будет. С тобой. И с деньгами. Начнем прямо сейчас...

Он поднял простреленную и окровавленную подушку, бросил ее на Риту. Девушка отпрыгнула в сторону, споткнулась и упала. Фурман схватил ее за волосы, швырнул на кровать.

– Раздевайся!

Рита ничего не сказала, но стащила с себя джемпер, джинсы...

И вдруг в затылок ткнулось что-то очень твердое. Тут же последовал разрушительный взрыв, в дыму которого Фурман увидел Мотка, который махал ему рукой, увлекая за собой в какой-то светящийся тоннель...

* * *

На спусковой крючок Мартын нажал с легкой душой. Какая-то тварь пыталась влезть на Риту, и он только рад был разнести ему голову.

– Он... Он меня бил... Я не хотела, – рыдала она, в ужасе глядя на него.

Губа у нее разбита, нос распухший, синяк под глазом надувается. Видно, что она сопротивлялась. А раз так, то винить ее не в чем.

– Ничего не было. У него и раньше ничего не получалось...

– Раньше?! – Мартын перевернул на спину лежащего на кровати покойника. Пуля выбила ему глаз и часть надбровья, но все-таки его можно было узнать. – Фурман? Он что, охотился за тобой?

– Я не знаю, – одеваясь, мотнула головой Рита и умоляющим взглядом посмотрела на него. – Ты меня не бросишь?

– Даже не мечтай... А это, значит, Моток? – Мартын пнул ногой второй труп.

Оказалось, что Моток заступился за Риту, за то и пострадал. Но это уже детали. Главное, что с отморозками покончено.

В «Паджеро» он обнаружил «дипломат», а в нем – двести тысяч долларов. Ручка оторвана, замки взломаны, бурые пятна на корпусе. Это навело на мысль, что эти деньги совсем недавно принадлежали Робинзону.

Так и оказалось. Пятьдесят тысяч Мартын вернул ему, а остальное забрал себе: сто штук за Спартака, и пятьдесят – штраф за то, что Робинзон допустил беспредел в своем городе. Отморозки свободно по улицам гуляют, любимых женщин похищают... Робинзон за это и ответил. Все по понятиям, и кто скажет, что это не так?

Глава 25

– Быстрей! Бегом! Пошел! Пошел!

На бегу краем глаза он заметил занесенную над ним дубинку и резко прибавил ходу, чтобы не попасть под нее. Шум, суета, душераздирающий лай собак... Но вертухаи больше замахиваются, чем бьют. Все правильно – главное, шухер поднять, чтобы новичкам в голову мысли дурные не лезли. Менты на стреме, в зоне порядок, так что не рыпайтесь, бродяги, и плывите вниз по течению, как безголовые бревна.

А не хочет Гена плыть по течению. Но и зарубаться пока смысла нет, осмотреться нужно...

Этап гнали в здание карантина, но вышедший оттуда офицер велел строить зэков во дворе. Он же и приветственную речь толкнул...

Восемь лет Гене впаяли, и все на строгом режиме. Хорошо, братва за него. И «грев» на СИЗО слала, и здесь не забудут; и на этап зарядили не слабо – сумку с харчами, куртку теплую с меховым воротником...

На эту куртку и позарился «козел» из хозобслуги, узколобый мужик с красной повязкой на рукаве. Гена и досмотр уже прошел, и обрили его налысо, осталось только в бане помыться, и можно в карантинный барак загружаться. Особо крутых на этапе нет, и он без проблем займет там угловую шконку, вернее, надеялся на это. О том и думал перед зданием бани. Курил табак, никого не трогал, а тут черт какой-то с большим рыхлым носом и загребущими глазками.

– Слышь, мужик, ты куртку не продашь? Все равно ведь отберут, а мне осенью освобождаться.

– Скока?

– Ну, две пачки дегтя...

Он вынул из кармана ватника две пачки стремного грузинского чая.

– Да мне и одной хватит.

– На, держи! – Одну пачку мужик протянул Гене, а другую вернул в карман.

– Да нет, это ты держи!

Он ударил его без замаха, даже корпусом не повел. Но «козел» слетел с копыт и затылком стукнулся о трубу, что, выползая из земли, втягивалась в стену бани. Труба была обмотана теплоизолятом, и это значительно смягчило удар.

– Эй, ты чего? – потирая отбитый подбородок, спросил мужик.

– Ты же сам в пачку хотел... Вали отсюда, козлина позорная!

Увы, но эта выходка не осталась безнаказанной. Откуда-то вдруг появился офицер с повязкой дежурного и с ним два сержанта в камуфляже.

– Что за шум? И драка есть, да? – выразительно посмотрел на «козла» офицер.

– Да вот, ни за что ни про что... Земляков искал, а он по морде!

– Гроб себе заказывай, гнида! – пригрозил ему Гена.

И тем самым подписал себе приговор. На десять суток ареста. Но прежде чем препроводить в штрафной изолятор, ему позволили помыться, переодеться в лагерную робу. Вещи свои, сумку он сам сдал на склад, все как положено, по описи.

Его закрыли в четырехместной камере, где помимо него уже чалились два зэка – один рослый, с большой головой и удлиненным, как у лошади, лицом, второй низкорослый, худощавый, но более живой.

– А чего не здороваешься? – задиристо спросил мелкий.

– А кто его знает, кто вы такие? – скривился Гена.

«Может, вы петухи!» – читалось в его взгляде. Вслух он это сказать не решился – все-таки строгий режим, и за слова здесь спрашивают строго.

– Да мы-то правильные люди. А вот кто ты такой?

– И я правильный. – Витязь назвался, сказал, в какой зоне первый срок мотал, за какие грехи на вторую ходку загремел, за что сюда закрыли.

– Ну тогда присаживайся, если правильный. – Кивком головы мелкий показал на свободное место.

Нары здесь подняты, откроют их только на ночь. Но какие-никакие условия все-таки имеются.

– У нас в зоне кондей без дубка был, – хлопнув ладонью по железной столешнице, сказал он.

– И что, стоять приходилось? – густым голосом спросил рослый.

– Гонишь? Тут хоть стой, хоть лежи, а все равно сидишь, – хмыкнул Гена. – Теория относительности, блин...

– Какая теория? – не понял парень.

– Относительности. Это когда голову в загрузочную относят.

– Зачем?

– А чтобы мозгами загрузили.

– А зачем?

– Проехали... Я вот что хотел спросить, – обращаясь к мелкому, начал Гена. – Что за зона тут у вас? Я так что-то не очень понял. Красноповязочники беспределят, а мусора такие вежливые, аж тошнит. Козлиная зона, да?

– Красная. Была красной. Тебя вот за козла закрыли и пальцем не тронули. А раньше бы урыли... – с видом большого знатока объяснил мелкий. – Потому что порядки козлиные были.

– А сейчас?

– Сейчас... Тебя заяву заставляли подписать?

– Какую заяву?

– Ну, что на путь исправления встал. Было такое?

– Нет.

– А раньше было... Все подписывали. А Никон не подписал. Его здесь, в кондее, гноили. Почки на фарш отбили. А он все равно ничего не подписал. И барак на бунт поднял, а потом и зону «разморозил», когда новый начальник пришел. Тот права начал качать, Никона в кондей закрыл, а зона поднялась. Спецназ тут был, все дела. Прессануть нас хотели, а тут комиссия из Москвы, пресса... Короче, новый хозяин в крайняке остался, прижух конкретно. Сейчас тише воды ходит, взглянуть на зэка боится... Ну, в смысле, по закону все. И живем нормально, и на промке план человеческий, и пайка... А бузы нет, потому что Никон за этим всем смотрит. Если что не так, он чисто с хозяином вопрос решает и все выпрямляет, если не ровно...

– Кто такой Никон? В законе?

– Ну, да. Он вообще-то, «апельсин». В смысле, его на воле короновали. За деньги там или еще за что. А он тюрьму, говорят, под себя взял и здесь круто себя поставил. Братва за ним реально идет. Конкретно уважает. И если ты, например, назовешь его «апельсином», он тебе слова не скажет. А пацаны подойдут... Ну, я не знаю, что может быть. Может, ливер помнут, а может, и на пику. За Никона тут реально каждый подпишется.

– Но ты же назвал его «апельсином», – нахмурился Гена. Он уже понял, что мелкий ничего собой не представляет, серая масть, одним словом.

– Не, я так, для сведения.

– Да это неважно. Ты назвал «апельсином» реального уважаемого вора.

– Эй, ты чего? – всполошился мелкий, осознав, что напоролся на серьезный косяк.

– Да ничего. Я тебе сейчас башку откручу, чтобы за базаром следил...

Плевать Гена хотел на какого-то там Никона. Но если тот в законе, если первый в зоне человек, нужно к нему примазаться, чтобы в теме быть. Присмотреться, принюхаться, единомышленниками обрасти, на самый верх выбиться. А там, глядишь, Никон откинется, и Гена сможет занять его место. На корону он не претендует, но зону хотел бы под себя взять. И опыт у него есть, и желание.

Он не стал сильно бить мелкого – нос ему сломал да челюсть вывихнул. Но этого вполне хватило, чтобы Никон узнал об этом событии...

* * *

Абакум хмурил взгляд, сжимал зубы, но это не та мина, которая вызревает при хорошей игре. Вроде бы он вызвал Спартака к себе на разговор, но при этом сам чувствовал себя гостем.

– Общак должен быть один, – с внутренним натиском, но все-таки не очень уверенно проговорил он. – Зона одна, и общак должен быть один.

Спартак усмехнулся. Он и с Аржановым вопрос решил, и нового начальника зоны приструнил; «козлов» на место поставил, порядки воровские установил, за порядком смотрит, проблемы решает. Абакум же как бы в стороне. Числится со своими корешами в котельной, хотя реально ничем не занимается, только помещение занимает – типа, кабинет у него свой, там он и чифирь гоняет, и ночует. Петушков молоденьких к нему туда время от времени водят. Не жизнь у него, а малина. И все это потому, что Спартак не хочет обострять с ним отношения. Он сделал так, чтобы Абакума с его жуликами оставили в покое.

– Тогда и вор должен быть один, – пронзительно посмотрел на него Спартак. – Или ты скажешь, что я не в законе?

Абакум промолчал. Тогда Спартак надавил взглядом на Аркана, который до сих пор находился перед ним в долгу. Он хорошо помнил, как Аркан встрял в его разговор с Абакумом, как накосячил. Такое не прощается, но из уважения к Абакуму Спартак не стал спрашивать с него. Если же он сейчас вякнет...

Но Аркан, поджав губы, отвел взгляд в сторону. После того как Спартак «разморозил» и поставил под себя зону, глупо было идти против него. И против истины.

– Людей слушать надо, – сказал Скорняк. – Люди правду говорят. Вчера кто-то «апельсином» тебя назвал, так с него за это жестоко спросили. Не был бы ты в законе, не спросили бы. А спросили, потому что реально тебя уважают...

Спартак удовлетворенно кивнул. Слышал он эту историю. И хорошо, что Скорняк вставил ее в разговор, давая понять, что готов признать законного вора с погонялом Никон. Тем более что сам Абакум так его назвал, после того как Спартак поставил в стойло всех «козлов». Вроде бы и признал его, перекрестил, но до сих пор воротит от Спартака нос. Может, завидует, а может, через свои принципы переступить не может. Или на его деньги нос точит. Лагерный общак за ним, но насытить его у Абакума не выходит. Потому и злится. Потому и позвал, переступив через себя.

– В зоне могут быть и два вора, и три, – продолжал Скорняк. – Только кто-то главный, а кто-то в стороне...

– И кто у нас в стороне? – усмехнулся Спартак.

Он и зону под себя переделал, и в больничке ремонт организовал, и с провизией вопрос решил, чтобы заключенных нормально кормили. Даже на одежду денег дал, чтобы по весне заключенные в новые робы оделись, чтобы не называли их ветошью, как это у них водится. Валенки, сапоги, матрасы, белье – и эту статью расходов он потянул... Все на нем держится, какие могут быть после этого предъявы?

Впрочем, Абакум не предъявляет, просто хочет его деньгами распоряжаться.

– Не буду я в стороне, и не надейся, – пристально глядя на старого вора, покачал головой Спартак. – Если общак один должен быть, тогда давай сходняк проведем. По всем правилам. А не так, что ты меня к себе вызвал. Эй, этого приведите... Я тебе не «этот», Абакум. Я могу принять твои правила, но только мы с тобой на равных будем.

Он не стал дожидаться, что скажет ему Абакум. И так почти на просительный тон перешел, а выслушать ответ – уже слишком. Поэтому он поднялся и, ни с кем не прощаясь, вышел из помещения. Он все сказал, а свой ответ Абакум пусть шлет по почте, и желательно в уважительном виде. Если нет, Спартак сам отвернется от него. Со всем отсюда вытекающим...

* * *

Слышал Спартак про Гену Витязя, но видеть как-то не приходилось. А сегодня встретился с ним. Он сам напросился на встречу – дескать, на воле часто пересекались, все такое. К тому же, как оказалось, это он избил мужика, который назвал его «апельсином».

– А я не сразу понял, что ты и есть тот самый Спартак, – с заискивающей улыбкой говорил Гена. – Никон, говорят, в законе. Столько про тебя всего рассказали! Крутой – круче некуда, всех построил, все под тобой... Ну, я подумал, что ты реально в законе. И даже обиделся, когда тебя «апельсином» назвали. Сам не знаю, как вышло. Смотрю, а он уже со сломанным носом лежит...

– Короче.

Спартак принял его в курилке возле локальной зоны лазарета. Погода хорошая, тихо здесь, спокойно, менты перед глазами не мельтешат. Гену ошмонали от и до. Барбос не поленился даже в рот к нему залезть – мало ли, вдруг «мойка» там, половинка бритвенного лезвия. Такой и глаз можно выбить, и даже горло вскрыть. Поэтому бойцы Спартака топтались сейчас в сторонке.

– А что? Ты куда-то торопишься? – панибратски улыбнулся Гена. – Может, срок выходит?

– Выходит. Через два года.

– А мне семь с половиной еще мотать... Это все из-за твоих отморозков.

Спартак недоуменно повел бровью.

– Ну, это я так раньше думал, – поправился Гена. – Думал, что это ты с меня за Ростома спросил, то есть заказал...

– Не заказывал я тебя.

– Да, но я-то думал... Потом разобрались. Я так понял, Ростом тебя короновал, – как бы невзначай сказал Гена.

– Было дело.

– Ты за него спросил, а он тебя короновал.

Спартак недовольно поморщился. Вот, оказывается, куда клонит этот тип. Дескать, не заказывал он Ростома, значит, короновали его зря. А ведь Ростом до сих пор думает, что Спартак спросил за него. А он, в общем-то, и не отказывался...

– Ростому рынок мой нужен. И ему, и его клану. Деньги на общак нужны. Чем больше, тем лучше. Потому меня и короновали. И не надо мне здесь фуфло задвигать.

– Да нет, я ничего...

– К тому же я с тебя всегда спросить могу. И заказать тебя очень просто. Сегодня ночью тебя уже не будет.

– Э-э, ты не так все понял, – сошел с лица Гена. – Я же тебе не предъявляю...

– Еще бы ты мне предъявлял!

– И вообще, я Джума не заказывал. И то, что Ростома чуть не сделали, тоже не моя вина. Отвечаю, я здесь ни при чем...

– А кто при чем?

– Ну, ты же в курсе, что Придони зажмурили. Там целая война, и нам с той войны выгоды нет...

– Логично, – кивнул Спартак.

Не нравился ему Гена, и разговор с ним тяготил, но все-таки надо было выслушать его. Ведь он не последний человек в подлунном мире Москвы, хотя и далеко не первый. Да и на воле с ним приходилось пересекаться, Мартыну – напрямую, а Спартаку – косвенно. Не встречался он с Геной на воле, но череда событий, связанных с ним, в конечном итоге привела Спартака сюда. Череда случайностей. Если бы Гена не отбил у отморозков Риту, если бы та, в свою очередь, не попалась на глаза Мартыну, менты бы не поехали искать ее в поселок и Спартак не пришиб бы Удальцова. И не было бы тогда трех лет строгого режима. Но винить в том Гену так же нелепо, как жаловаться на зиму.

– Мы с тобой не враги, Спартак. Просто непонятка вышла, ну, из-за Риты. И Фурман этот...

– Он, говорят, снова на тебя наехал, – усмехнулся Спартак. – На деньги хотел поиметь. И замочить мог бы...

– Э-э... – на несколько мгновений завис Витязь, – мог бы. Твои люди меня сильно выручили. Правда, меня потом повязали...

– Наших тоже.

– Да я не в претензии.

– Я не знаю, в претензии ты или нет. Слова мало что значат... Да, кстати, Фурмана больше нет. Весь вышел.

– Да? Не знал.

– Застрелился, говорят. В затылок себе выстрелил.

– В затылок?! Да он реально гимнаст, – засмеялся Гена.

– Ну, кульбиты закручивал, не вопрос, – улыбнулся в ответ Спартак. – Робинзона два раза на бабки поимел. Везло ему на общаковые деньги...

– Так и у меня из общака деньги были. Он бы и меня поимел, если бы не твои люди. Денег, правда, немного было, всего двадцать штук, но тем не менее... Да, кстати, насчет общака. Я потому и подъехал к тебе. Я не блатной, на корону не целюсь, но, по-любому, общак для меня – святое. Пацаны с воли меня подогреют, не вопрос, но хотелось бы в общее дело вложиться.

– Разумный подход, – с одобрением посмотрел на него Спартак.

– Пацаны десять штук могут отстегнуть.

– Десять штук? – нахмурился Спартак. Гена сам сунул палец в рот, хотя никто его об этом не просил. Что ж, пусть не обижается, если рука будет откусана по локоть. – С большого казино всего десять штук на общак? А не мало?

– Ну, я же не заправляю этим казино, – замялся Гена. – Пацаны все решают.

– А кому пацаны твои отстегивают? Тархану? А где Тархан?

Тархана «приняли» менты, с наркотой его повязали. Тот же случай и с Ростомом. Оба сидят, обоим срок светит. Им сейчас не до «Витязя». Вернее, возможностей нет стричь шерсть с этой овечьей шкуры, под которой прячутся волки.

– И Придони нет. Весь клан разогнали. Кому на общак отстегиваете?

– Я не знаю, – совсем стушевался Витязь. Понял мужик, что попал впросак. – Я давно уже не при делах...

– Зато я при делах. И в общак всегда исправно платил. Теперь я сам в законе. И вправе наехать на ваше казино, спросить, почему в общак не отстегиваете. Все права у меня для этого есть. И люди на воле тоже есть. И общак есть, в который твои пацаны должны отстегивать. Я его держу, и я считаю, что вы должны отстегивать. Потому что ты здесь чалишься, а не где-то там. Постанова ясна?

– Э-э, я же сказал, что десять штук отстегнем... Ну, для начала...

– Это подачка, Витязь, причем, жалкая. Пятьдесят штук будете отстегивать. И каждый месяц... Я могу реально пробить твое казино. Узнаю, какие навары вы с рулетки снимаете, сколько стоит десять процентов от прибыли. Вдруг двести штук наберется? Или триста?

– Но это не мое казино. Пацаны там рулят, – беспомощно повторил Гена.

– Казино назвали «Витязь» в твою честь. Вот я назвался вором, и я должен масть держать. А казино назвали «Витязем», значит, ты там центровой. И отмазы не катят, Гена. Пятьдесят штук в месяц, или я запрягаю своих пацанов. И поверь, ситуация будет очень серьезная, потому что мои пацаны волю законного вора исполнят. А они у меня серьезные... Ну, так что?

– Мне со своими связаться надо...

– Не вопрос. – Спартак достал из кармана мобильный телефон, протянул Гене.

– Э-э, я не могу так, по телефону. Мне бы лично встретиться...

– Тоже не вопрос. Пусть подъезжают. Есть комната для свиданий, разрешение получишь. Я этот вопрос решу, а ты свой решай, – кивнул Спартак.

Никуда Гена от него не денется. И он сам это уже понял. Поэтому и взял дрожащей рукой трубку.

* * *

Горячая блондинка сначала изображала страсть, завывала, как порнозвезда перед камерами, но сейчас на ее лице страх, и стонет она больше от боли, чем от удовольствия. Гена разошелся не на шутку, но всему есть предел...

– Ужас какой-то... – выползая из-под него, пробормотала блондинка. – У вас тут все такие?

– Хочешь, всех через тебя пропущу? Тогда узнаешь.

– Не надо.

Она спрыгнула с койки, оделась. А он продолжал лежать, пуская в потолок кольца дыма.

Глупо все получилось. Он хотел подмазаться к Спартаку, чтобы получить его благоволение. И расчет у него был: подняться за счет него, обосноваться, обрасти единомышленниками, чтобы со временем занять его место. А Спартак ему подножку подставил. Мало того, что деньги на общак стрясти хочет, так еще и его пацанов из «Витязя» данниками сделать.

Но возможность еще не упущена. Более того, проигрыш мог обернуться выигрышем. Если Гена сможет выбить деньги на общак, авторитет его от этого только поднимется.

Не очень он верил тому, что Фурман был обычным отморозком и не работал на знаменскую братву. Потому и пристрелили его, что много знал. Одним словом, Гена очень хотел наказать Спартака за то, что тот покушался на его жизнь. Но при этом даже готов был простить ему обиду, лишь бы занять его место. И убивать его не придется. За два года Гена вырастет до авторитета большой величины, которым он, по большому счету, и являлся, и это позволит ему взять под свой контроль общак и стать лагерным смотрящим. Ведь через два года Спартак свалит с зоны по той простой причине, что у него выйдет срок.

Только прощать Спартака что-то не очень хотелось.

Гена связался с Качаном, запросил встречу, намекнул, что непонятки возникли с самим смотрящим зоны. И еще дал понять, что комната для свиданий не место для серьезного и откровенного разговора, ведь ее легко взять на прослушку. Дима все понял, поэтому прислал стриптизершу, которая назвалась гражданской женой Гены. Это, конечно, не давало ей права на свидание, но Спартак все устроил. И Гена оторвался с бабой на всю катушку.

Спартак не дурак, он понимал, что Гена не хочет посвящать его в разговор со своими друзьями, поэтому и организовал ему встречу с телкой, которая должна была и обслужить его, заодно передать мобильный телефон. Гене позволят вынести из комнаты для свиданий все, даже наркоту, если, конечно, она будет хорошо спрятана. Обыск, по-любому, будет. Вдруг Гена попытается протащить в зону волыну? Он бы с удовольствием...

Так и оказалось. Блондинка передала ему сумку с продуктами и наркотой, телефон и деньги, которые он спрятал в сапог. Обыскивали его без пристрастия, и наркота осталась в сумке, и деньги с телефоном в сапоге.

Свидание разрешили до вечера, но Гена выпроводил свою «гражданскую жену» перед обедом. В авторитеты он еще не выбился, в отрицалы пока не лез, поэтому его здесь считали обычным мужиком. И работал он на промке на общих основаниях. Но сегодня у него выходной. И конвойный ведет его в барак. Там сейчас только смотрящий, из ставленников Спартака, и Жора-боец с ним. Этим двоим позволено не работать, а все остальные пашут, в том числе и дневальные по бараку. Метут, скребут, моют – только шорох стоит. А Гена может отдыхать. Правда, на койку ему лечь не дадут – не положено. Но если задобрить смотрящего, можно и на спине до самого вечера посидеть.

В бараке все по уму, даже комната для хранения пищевых продуктов имеется, там и перекусить можно, если что. Но вместе с Геной туда вошел и Жора, бугай с широкой квадратной челюстью. У смотрящего свой общак, и туда нужно внести как минимум кусок колбасы.

– Ну, чего шнифты пялишь? – грубо спросил Гена.

Он, может, и мужик, но за лоха его точно здесь никто не держит. Тем более все знают, что у него дела с самим Никоном. Поэтому Жора возмущаться не стал.

– Скажи Щербатому, что я щас подойду. Скажи, что с него чифирь, – добавил Гена.

Он уложил продукты в ящик, забрал скоропортящуюся курицу, несколько яиц, лаваш, щедрый кусок краковской колбасы. И еще оторвал кусочек оберточной бумаги, густо пропитанной ЛСД. Подарок от братвы.

Уже в блатном углу разорвал этот кусочек на три части, одну протянул Щербатому, другую Жоре:

– Марочку возьми.

Что это такое, объяснять не пришлось, они знали это не понаслышке.

Через некоторое время Жора реально заторчал, ушел в улет. Глаза осоловели, язык вывалился изо рта...

– Реальный ты мужик, Витязь. Реальный, – слегка под кайфом проговорил Щербатый, оценивший «подарочек».

– Я не мужик, Щербатый. Я зону держал.

– Да знаю. Бандитами рулил...

Гена даже знал, откуда такая информация, Спартак Щербатого просветил, чтобы тот в курсе был.

– А у нас бандиты под Никоном.

– Он же в законе, какие бандиты?

– А-а! – махнул рукой Щербатый, уже не в силах вести разговор.

Гена знал зоновские расклады. Порядок у Спартака железный, но держат его в основном бандиты. Вернее, пацаны, с которыми он брал власть. На воле они бандиты, а здесь, на зоне, уже как бы блатные. И ведут себя соответствующе. Но ничего удивительного в том нет. Ведь и сам Спартак из новых. И Гена оттуда же. На этом и нужно играть...

Перекусив, он спустился вниз, на лестничной площадке подвязал челюсть полотенцем – дескать, зуб разболелся, направился в курилку, но не зашел, встал у самого забора, чтобы его нельзя было подслушать из окна. Набрал номер Качана и сунул трубку под повязку. То, что ему позволили пронести мобильник в зону, еще ничего не значило. Наглеть он будет позже, когда возьмет власть в свои руки.

– А-а, Гена! Рад тебя слышать! – бодро отозвался Дима. – Как Юлечка?

– Да слабенькая она какая-то, чуть не надорвалась.

– Что, зверский аппетит? – засмеялся Качан.

– Ну, что-то вроде того...

– Я так понимаю, у тебя очень важный разговор?

– Очень... Спартак глаз на наше казино положил.

– В каком смысле?

– А в том, в котором вы Тархану платить согласились.

– И где Тархан?

– Там же, где и Спартак. Но у Тархана людей на воле нет, а у Спартака есть. И он в законе...

– Я в курсе, – невесело отозвался Качан.

– Десять штук ему мало. Он хочет, чтобы мы ему, как Тархану, платили – пятьдесят штук в месяц. Сюда, в лагерный общак.

– А не слипнется?

– Не слипнется. Он со своего рынка на общак раз в пять больше имеет, если не в десять.

– Со своего.

– Ты не понял, Дима. Он в законе и может нас по закону поиметь. И руки у него длинные...

– Пятьдесят – многовато.

– Но ты же никому сейчас не отстегиваешь?

– Нет. Но все равно много...

– Это тебе так кажется. А он обещал пробить казино, обороты наши просветить. Тогда все двести кусков запросит. В месяц. В год – это два с половиной лимона...

– Ну-у, я не знаю, – замялся Качан.

– А я знаю. Тут реальная маза, брат. Спартака за деньги короновали. Он такой же авторитет, как я. Не хуже и не лучше. Но он в общак реально отстегивал, за это его и короновали. Он «апельсин», но зону круто держит, поэтому его здесь уважают. И я в общак отстегивать буду. И авторитет у меня есть. Через два года Спартак откинется, и я займу его место. Все здесь подо мной будет. И меня коронуют...

– Было бы неплохо, – оживился Качан.

– Ты меня знаешь, я круто могу подняться. А ты с Родей казино вроде бы собираешься открывать. Второе. А там, глядишь, и третье. Будешь посылать сюда на общак, и никаких проблем у вас не будет. А если что, на меня сошлетесь. Мне вы платите, законному вору Витязю...

– Ты еще не в законе.

– Это я о будущем. О скором будущем... Поверь, пятьдесят штук – это совсем немного по сравнению с тем, что вы можете потерять. И вообще, это круто. Я в законе, а вы – моя пристяжь, в любом разборе на меня можете ссылаться. Разве это плохо – все конфликты без крови решать?

– Заинтересовал ты меня, брат. Конкретно заинтересовал, – признался Дима. – Думаю, мы вложимся в твою, гы, предвыборную кампанию... Только и ты не должен нас подвести.

– Слово пацана!

– Тогда заметано. Думаю, что и Родя будет не против.

На следующий день Гена узнал, что Буран сказал «да». А еще через неделю состоялся первый прогон, и в лагерный общак поступили деньги.

Но, как оказалось, не все были этим довольны.

* * *

Юра Макогон млел от удовольствия, как девственница на первом свидании. Видно, карта у него хорошая. Да и на кону все его долги. Одним махом все можно списать. Он едва сдерживал визг удовольствия в предчувствии большой победы.

– Тринька!

Действительно, карта у него сильная. Самая крутая «тринька» – туз, девятка, десятка. Но Гена лишь снисходительно усмехнулся. Он показал еще более сильную карту. Три шестерки у него, этот козырь могли побить только три туза.

– Черт! – как ужаленный вскочил Макогон.

– Что такое не везет и как с этим бороться? – оскалился Гена.

– Давай еще!

– Гонишь? Ты мне уже две штуки баксов торчишь. Сначала отдашь, а потом повторим...

– Но у меня сейчас нет, – обмяк парень.

– Юра, ты мне брат или как? – утешительно улыбнулся Гена. – Я же тебя понимаю – семья у тебя, все такое... Жена молодая, ребенок. Им сейчас тяжело. Откуда деньги? Так что давай так: ты мне должен, но я тебя торопить не буду. Но с одним условием – пока не отдашь долг, за стиры не сядешь. Никаких шпили-мили, понял?

– Да, конечно! – обрадовался Макогон.

Со стороны это выглядело красиво. Гена – отрядный смотрящий, Юра – боец из его свиты. И как бы в награду за верную службу благородный пахан прощает заблудшую душу.

Но никакого прощения нет и не будет. Карточный долг мертвым грузом повиснет на Юре. И когда-нибудь Гена в жесткой форме потребует его вернуть...

* * *

Абакум был вежлив, обходителен, но в глазах – сплошной лед. Не Гена ему сейчас был нужен, а деньги, на которые можно было его поиметь. Оказывается, в лагере были два вора и два общака. Абакум вел настолько скрытный образ жизни, что Гена узнал о нем не сразу. Все в зоне решал Спартак, Абакум же отсвечивал где-то в стороне. Но старому вору нужны деньги, а пятьдесят тысяч долларов – куш солидный. Ради него и Гену можно приветить, кружку с «дегтем» по кругу с ним прогнать, что очень почетно.

– Я – настоящий вор, и у меня настоящий общак, – после предисловий перешел к главному Абакум.

Гена скрыл усмешку. Именно это и ожидал он услышать. Так что Абакум – вполне предсказуемая личность.

– И если ты хочешь быть в зоне реально уважаемым человеком, ты должен быть со мной, а не с Никоном.

Так ему Гена и поверил. Спартак в зоне все решает, Абакум же не при делах. И пусть не лечит лекаря...

– Я думал, у вас договор с Никоном, – уважительно сказал он. – Думал, он под вами. Вы смóтрите – а он делает...

– Я смотрю, – после долгой паузы кивнул Абакум, – а он делает. Только не совсем то, что нужно, делает.

– Ну, он вор молодой, горячий. На зоне первый раз, порядков особо не знает, потому и старшим место не уступает. А у меня второй срок. И по первому сроку я тоже за зоной смотрел. Ну, зона у нас не совсем воровская, больше бандиты, рэкет там, все дела, с такими сладить непросто. Но ничего, я справлялся...

– Это ты к чему клонишь? – внимательно посмотрел на него вор.

– Ну, Спартак через два года откинется, и общак вместе с ним уйдет. А я останусь. И братва моя раскрутится, денег больше на общак прогонять станут. Сто штук, двести... Я бы мог на место Спартака встать. Ну, не в том смысле, что вместо вас. Нет, вы наверху, я внизу, вы смóтрите, я решаю. И все лавье к вам в общак...

– А кто ты такой, чтобы решать? – осадил его Абакум.

– Ну, если никто, тогда о чем разговор? – скромно пожал плечами Гена.

– О деньгах разговор.

– Деньги, лавешки, финики, бабульки... Я их очень люблю. И Спартак любит. Никон, в смысле. Ему не понравится, если я деньги к вам в общак ссыпать буду. А чего мне с ним ссориться? Он меня за отрядом смотреть поставил, а уйдет, глядишь, вместо себя оставит. А что, я пацан правильный, косяков за мной нет, вторая ходка, с воли конкретный «грев» на общак идет. Да и откуда деньги брать, когда Никон уйдет? Он, может, и будет прогонять лавье, а может, и нет. Вдруг планы изменятся? Или возможности развалятся? Все может быть. А мне братва засылать будет, реально засылать. А если меня коронуют, денег еще больше будет...

– Коронуют? – как от зубной боли скривился Абакум.

– Ну да. Пусть «апельсином» буду, зато с короной. И уж я себя поставлю не хуже Спартака...

– А не споткнешься?

– Все может быть. Судьба-злодейка, потому и зарекаться не буду. Конечно, если вы мне корону пообещаете, то я с вами... Вы – старый вор, о-очень уважаемый. Никон вам не чета...

– Я «апельсины» не выращиваю.

– Хотя бы пообещать можете? Я вести себя правильно буду, все, что надо, сделаю. Ну, и деньги к вам в общак, само собой...

– Пообещать? – лукаво сощурился Абакум. – Пообещать можно... Ну, если вести себя правильно будешь... Если братва за тобой реально пойдет... Все может быть...

Хитрит вор. Не станет он короновать Гену. Вернее, не хочет сейчас этого делать. Но есть в нем гнильца, не жалует он Спартака и наверняка хочет избавиться от него. Что ж, Гена ему в этом поможет, и с деньгами проблему решит. Главное для него сейчас – поддержка старого вора, и он ее, считай, получил. А это зеленый свет по главной улице...

Извозчик, отвези меня, родной!

Я, как ветерок, сегодня вольный.

Пусть стучат копыта дробью по мостовой.

Да не хлещи коня – ему же больно!..

Голос у Макогона гнусавый, с надрывной хрипотцой, но песня звучит, и на гитаре у него неплохо получается лабать. Только и без него есть певуны, есть кому подхватить его гитару.

– Пошли, я тебя домой отвезу! – хлопнув его по плечу, задорно сказал Гена.

Юра отложил гитару в сторону, с досадой развел руками, дескать, извиняйте, братва, пахан зовет. А Витязь в отряде – непререкаемый авторитет. Он теперь в общак Абакуму сливает, Никон ему не указ. К тому же у него есть свои деньги, и пацанов он конкретно подогревает, они за него в огонь и в воду пойдут.

Они с Юрой вышли из барака в курилку, Гена достал из кармана мобильник.

– Я же сказал, домой тебя отвезу. Звони.

Юра благодарно улыбнулся, схватил трубку, набрал заветный номер. Но радость на его лице сначала сменилась тревогой, а затем и вовсе вытянулась в гримасу.

– Что-то не так? – забрав у него телефон, участливо спросил Гена.

– Ты! Это все ты! – злобно посмотрел на него Макогон.

– Что я?

– Жену мою!..

– Как я мог твою жену? Через колючку?! Я что, на камикадзе похож?

– Твои люди!

– Мои люди ее не трогали.

– Они ей угрожали!

– Ну, может быть. Ты же долг не отдаешь. И не собираешься отдавать, – хищно сощурился Витязь.

– Ты... Ты... – задыхаясь от возмущения, Юра протянул к нему руку с растопыренными пальцами.

– Что я?

Гена схватил его за эти пальцы, выкрутил руку так, что Макогон бессильно опустился перед ним на колени.

– Ты торчишь мне две штуки баксов. И твоя жена их отработает. Ее вывезут в притон, и там она будет обслуживать грязных мужиков. Десять баксов за час. Две сотни мужиков обслужит – и все, твой долг отработан...

– Ты... Нет... Так нельзя...

– А как можно?

– Я... Я все отдам...

– Чем?

– Я найду...

– Да нет, браток. Это я найду. Дам тебе возможность отработать долг. Тут одно из двух – или ты отработаешь, или твоя жена...

Юра выбрал первое. Он должен был убить важного человека, и Гена не оставил ему выбора.

* * *

Спартак уже пожалел о том, что поднял Витязя. Тот обеспечил солидный подгон в общак, за что получил место смотрящего. Не сразу, но получил. И отплатил ему за это черной неблагодарностью.

Но жалеть и уповать на случай – удел слабых. А Спартак надеется только на себя. Потому и разговор с Геной был очень жестким.

– Больше ты не смотришь за пятым отрядом, – отрезал он.

– Это кто так решил? – пренебрежительно усмехнулся Гена.

– Я решил.

– А это сход решать должен. Сход законных воров. Ты у нас не один в законе. Абакум – старый вор, а ты, извини, не очень. И веса у него побольше будет. Я его уважаю больше, чем тебя, потому мои подгоны к нему и уходят. Я понимаю, ты хочешь меня за это наказать, но у тебя ничего не выйдет. Не только ты здесь решаешь, но и Абакум. Абакум не хочет, чтобы я уходил, и я останусь на своем месте...

Увы, но с Абакумом у Спартака отношения натянутые, да и не советуется он с ним. И не будет советоваться, пока тот сам не сделает шаг навстречу.

– Ты больше не смотришь за отрядом, – повторил Спартак.

Он не собирался объяснять Гене, что его не волнует мнение Абакума. Он на зоне решает, его здесь слушаются, и, если он задвигает Витязя, значит, так тому и быть. А заупрямится, завтра окажется на свободе. Ногами вперед вынесут.

– Ты погоди, Никон. Не горячись, не надо, – с чувством собственной правоты пытался урезонить его Гена. – Давай разберемся. Что я такого сделал? Не в тот общак отстегиваю? А почему не в тот? Абакум – законный вор, он братву греет, дела решает, рамсы разводит. Он ничем не хуже тебя. Я бы даже сказал, покруче. А ты его прокидываешь, не хочешь с ним считаться... Ну, это твое право. А мое право – делать все так, как я считаю нужным. И свой барак я тебе не отдам. Не твой он, потому и не отдам...

– Свободен.

Витязя увели, и в палате остался только Спартак со своей свитой.

– Это вызов, – заговорил Барбос.

– Готовь торпеду, – требовательно глянул на него Спартак.

– Не вопрос.

– По сути, Витязь прав, – в раздумье покачал головой Боб. – В зоне два законных вора, все сход должен решать.

– Здесь я все решаю, – сурово одернул его Спартак.

– У тебя своя правда, у Витязя – своя. Но твоя правда круче. Потому с Витязем надо решать. И чем быстрей, тем лучше...

– Может, Витязь в чем-то и прав, но воду он реально мутит, – заметил Хруст. – И бойцы у него реальные. Крутые пацаны. Они за ним пойдут, если что...

– Если что – это зону «разморозить»?

– Ну, все может быть... У него свои мосты, он и ханку в зону прогнать может, и дурь. Ты сам знаешь, что может быть, если у мужиков башню снесет...

– Завтра сход соберем, – решил Спартак. – Всех смотрящих собрать надо.

– И с Абакумом хорошо бы порешать. Он птица важная, если Витязя поддержит, такая жесть начнется...

Не хотел Спартак делать первый шаг, но, похоже, придется. Действительно, в связке с Абакумом Гена Витязь может дров наломать.

– И с Абакумом порешаем, – согласился он.

После ухода Гены возникло желание вымыть руки. Неплохо бы и по нужде сходить.

Палата у Спартака отличная, с ремонтом, телевизор с видиком есть, холодильник, плитка для чифиря, все дела, а канализации нет, вот и приходится ходить в общий сортир.

Лето на дворе, тепло, пацаны больше не простужаются, народу в лазарете немного, а в сортире вообще никого. И в умывальнике пусто.

Спартак подошел к умывальнику вымыть руки, а там парень какой-то, согнулся над раковиной, отхаркивается. Ноги подкашиваются, руки трясутся, видно, что хреново ему. Может, туберкулезник какой-то.

Спартак повернулся к нему спиной, переступил через порог. Он был уже в коридоре, когда вдруг уловил быстрое движение за спиной, резко обернулся и увидел страшные глаза парня. Лицо искажено гримасой ярости, в руках заточка.

Стальное жало вошло в бок. Но боли Спартак не почувствовал. Он ударил киллера локтем в челюсть, добавил головой в нос. Окровавленная заточка валялась на полу, но Спартак не стал ее поднимать. Он сбил парня с ног, в приступе бесконтрольной ярости обхватил его голову руками, ударил затылком о кафельный пол. Еще раз, еще...

Киллер лишился чувств, но и Спартак терял сознание. Прежде чем он провалился в небытие, в умывальник вбежал кто-то из своих... Но если это был и чужой, Спартак уже ничем не мог ответить ему. Подлый удар сделал свое дело...

* * *

Водка осталась на обочине. Сейчас рулит ЛСД, взрывает сознание, сносит крышу непривычным к наркоте мужикам. Шум, гам, звон битого стекла, заборы трещат по швам. Но больше всего Гену возбуждал треск ломаемых костей.

Он сам вел в бой своих бойцов. Зачищен шестой отряд, четвертый, третий. Никоновские смотрящие низложены, мужики уже в улете, носятся по локальной зоне как угорелые. Как бы на колючку не полезли, на вышки. Впрочем, это уже их проблемы. Пока менты не очухались, Гене важно прибрать к рукам первый барак. И еще лазарет надо взять штурмом – Спартак там. И лагерный общак.

Не смог Макогон порешить Спартака, ему сейчас очень хреново. Второй день в сознание не приходит. Потому и горячо железо, которое раскалил Гена. Потому никто не в силах его остановить. Он уже почти у цели, осталось только чуть-чуть, чтобы сломать власть Спартака и поставить свою. И лазарет будет взят, и Никона добьют...

Первый отряд осталось под себя подмять, и второй, но смотрящие там неслабые. И бойцов своих подняли, и мужиков. Толпа на толпу, злость на злость. Но у Гены народу побольше. И от бешенства срывает башню.

Надо успокоиться. Надо прийти в себя. Это запросто, но сначала он должен убить Аиста, который несется к нему с обрезком трубы в руках. И толпа за ним, и у всех железо.

Но Аисту не хватило решимости. Он притормозил толпу, вышел вперед. Думает, что Гену можно осадить словом. Но долой базары!

– Ты что дела...

Аист не договорил. Гена с ходу пробил его, вогнал заточку горло и дико заорал:

– А-а!

– А-а-а! – подхватила толпа.

Битва была недолгой. Никоновские смотрящие легли трупами, их бойцов избили до полусмерти, а мужики разбежались.

Остался только лазарет. Но и без того ясно, что власть целиком принадлежит Витязю. Никто уже не в состоянии остановить его. Да, менты введут спецназ, но Гена это переживет. Ментовские дуболомы уйдут, а его власть останется...

– Витязь! Тебя Абакум зовет! – дернул его кто-то за рукав.

Гена уже успокаивался. Вопрос, считай, решен, страсти остывают. Самое время с Абакумом поговорить, тем более что вор сам к нему пришел. Из норы своей вылез, в народ подался. Давно бы так, а то уже плесенью от безделья покрылся.

Абакум старался казаться важным, брови хмурил, зубы сжимал, но в глазах растерянность. Не думал он, что Гена способен такой шторм поднять. А Гена может! Он и был, и есть в авторитете!

– Витязь, это что такое? – строго, но без злости спросил Абакум.

– За общак воюем, Абакум. Твой общак будет. Только твой.

Чихать он хотел на старого вора, но сейчас не время посылать Абакума на хутор к бабочкам, он еще нужен ему.

– Это беспредел, Витязь!

– Власть должна быть одна. Наша власть. А Спартак уже лишний. Он против тебя пошел, и ему не место среди нас. Мы сейчас на лазарет идем. Ты с нами должен пойти.

– Кто так решил?

– Ты решил, только не хочешь себе в том признаваться. Там, в лазарете, общак Никона. И я не могу его взять. Без тебя не могу. Поэтому ты идешь с нами...

– Я так решил?! – хитро сощурился Абакум. – Ну, может, ты и прав... Весь общак должен быть у меня.

– А как иначе? – обрадовался Гена.

Он знал, что старый вор примет его сторону. Ведь ему нужны деньги, и он ради них признает хоть самого черта.

– И общак у меня должен быть, – продолжал Абакум, – и хранитель общака тоже должен быть. Тебя казначеем назначу.

– Поверь, все будет путем! – расплылся в улыбке Гена.

Ему нужна была корона, и он получит ее. Через Абакума. А если нет, старый вор последует за молодым...

– И еще я тебя короную, – пообещал Абакум.

Гена еще шире растянул губы. Ну вот, мечты уже сбываются.

– Считай, что ты уже в законе... Поэтому никаких претензий ко мне быть не должно.

Смысл этой фразы Абакум вложил в свой удар. Гена не ждал от него такой подлости и не смог защититься. Заточка вошла точно в печень.

Законный вор не должен был убивать сам, для этого у него есть торпеды, бойцы, гладиаторы. Сам он мог поднять руку только на такого же законника. Но ведь он как бы короновал Гену, поэтому и не может быть к нему претензий...

Витязь умирал, а вор смотрел на него пристально, словно гипнотизируя, вытягивал из него душу. Умирая, Гена успел подумать, что его бойцы должны стереть Абакума в порошок. Но никто из них не посмел поднять руку на вора.

* * *

Спартак долго смотрел на Юлю. Он все никак не мог понять, снится она ему или нет. В белом халате, пышные волосы под накрахмаленной шапочкой, на губах милая улыбка.

Юля наклонилась к нему, нежно поцеловала в щеку. Родной запах, тепло ее губ... Нет, она существует наяву. Как же так?

– Я Дьякова. Юлия Алексеевна Дьякова, – тихо сказала она. – Не Никонова, а Дьякова. И никто не должен знать, что я твоя жена...

Этого было достаточно, чтобы Спартак все понял. Юля – медсестра по образованию. В прошлой своей жизни ему приходилось бывать в больнице, и всякий раз Юля устраивалась туда на работу, чтобы самой выхаживать его. Может, потому он до сих пор и жив. Сейчас случилась беда, и она снова с ним. А устроиться в тюремный лазарет несложно, главное – желание и связи.

– Я это знаю, – прошептал Спартак.

Он в законе, и ему не полагается иметь жену. Но штамп в паспорте он стирать не собирается, и от Юли отказываться тоже. Если понадобится, он во всеуслышание объявит ее свой женой. И убьет любого, кто посмеет протянуть к ней свои грязные лапы.

Только опасно ей находиться в лагере. Абакум совершил поступок, он лично посадил на перо беспредельного Витязя, пресек смуту, разогнал мужиков по баракам. Но сделал он все это вовсе не для того, чтобы спасти Спартака, а чтобы поднять свой пошатнувшийся авторитет, и теперь он в зоне – первый.

Впрочем, у Спартака еще есть шанс вернуть утраченные позиции. Братва от него не отвернулась, его авторитет по-прежнему высок. И лазарет превращен в крепость, никто посторонний сюда так просто не попадет.

Но все равно Юле здесь не место. Пусть побудет с ним денек-другой и уезжает. Хотя ему вовсе не хочется расставаться.

В дверь постучали, и на пороге появился Боб. Оказалось, что к Спартаку пожаловал гость, и, как оказалось, очень важный. Сам Абакум нагрянул к нему с визитом. И Аркан с ним, и Скорняк.

Вор сухо поздоровался, сел на подставленный табурет. Спартак выразительно посмотрел на Юлю, и она вышла из палаты. И бойцов своих попросил выйти. Абакум, в свою очередь, выпроводил своих жуликов.

– Как оно у тебя там? – беззлобно и с неловкостью спросил вор, пальцами коснувшись простыни, под которой лежал Спартак.

– Да ничего. Лепила сказал, жить буду...

– Ну давай выживай...

– Чего пришел?

– Да вот, решить надо, как нам дальше жить. Вместе решать будем...

– Это хорошо, если вместе... А то когда порознь, пространства много свободного, и наросты всякие появляются, вроде Гены Витязя.

– Витязь – беспредельщик... Много у меня к тебе претензий было, даже признавать тебя не хотел. Думал, что Сева Таежный ошибся... Нет, не ошибся. Можешь ты людей за собой повести, уважают тебя люди. Одна только претензия к тебе осталась. Скороспелый ты... Но все-таки вор. Законный. А Витязь косяк большой упорол. За вора особый спрос, поэтому я и спросил. Ты нужен здесь, вот и спросил... Общак только один должен быть...

Похоже, Абакум признал в Спартаке равного. И это решало все. Значит, и общаки можно объединить под одной властью.

– Не вопрос.

– Ты за зоной смотришь, я общак держу. Все вопросы решаем на сходе.

– Так и будет, – кивнул Спартак.

– Ну, тогда все. Конкретно потом поговорим. Вопросов много накопилось, потому разговор будет долгий. Но это не к спеху... Давай выздоравливай.

Абакум пожал Спартаку руку на прощание. И это было еще одним подтверждением того, что вор его признал. Значит, он созрел для этого. Значит, он уже не «апельсин»...

Проблем с Абакумом больше не будет. Они поделят власть, будут жить в мире. И значит, Юля здесь в безопасности. Но все-таки ей придется уехать домой. Как только поставит Спартака на ноги, так и уедет. Не место ей на тюрьме. Пусть едет домой, ждет мужа и печет пироги...

Content

Владимир Колычев
Дважды коронован

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25