Моложавенко Владимир Семенович

Тайны донских курганов

Владимир Моложавенко

Тайны донских курганов

Тайны донских курганов

Все, что человек знает, ничто в

сравнении с тем, чего он не знает.

Восточная мудрость

Я хорошо помню, что научился читать, когда еще не стал первоклассником. Хорошо помню также, что первой книжкой, которую мне подарили, были не сказки с картинками, а... стихи Пушкина, и открывалась она волшебными, а тогда еще и таинственными для меня строчками: «У лукоморья дуб зеленый...» Через день я знал их наизусть и все-таки снова и снова брал в руки заветную книжку — столь очаровали меня, казалось бы простые на первый взгляд, слова. Я, конечно, понимал, что это тоже сказка. Вздумай кто-нибудь из старших сказать мне тогда, что и лукоморье, и дуб с золотой цепью находятся совсем рядом с нашей станицей, я посмеялся бы над ним: не таким уж наивным бывает человек, если пошел ему восьмой год.

Не сразу и не вдруг можно понять, что даже самая красивая сказка, сколько бы ни было в ней вымысла, никогда не бывает просто выдумкой. И тот, кто сказал бы мне в детстве, что лукоморье неподалеку от моего дома, сам того не ведая, не обманывал меня. Оно и в самом деле было близко, только узнал я об этом много позже, став взрослым.

Каждый из нас, одолев букварь и «Родную речь», зачитывался приключениями Робинзона и «Островом сокровищ», Майн-Ридом и Купером и, конечно же, с тихой грустью сознавал, что не осталось уже на нашу долю ни необитаемых островов, ни зарытых неведомо где кладов — все уже давным-давно исхожено и открыто. А ведь невдомек каждому, что удивительное совсем-совсем рядом, стоит лишь зорче посмотреть вокруг да послушать. И красоту неповторимую только в родных местах сыщешь, — об этом вам любой моряк дальнего плавания скажет, любой, самый что ни есть одержимый путешественник подтвердит. Одного жаль: не замечаем мы порой этой красоты будничной, повседневной и не ценим. А то и просто не знаем. Оттого и принимаем лукоморье за сказку...

Ведь в самом деле. Забросит вас судьба далеко от родных мест, встретите вы незнакомых прежде людей, подружите с ними, и непременно будете рассказывать им, как красив родной тихий Дон, как широки и неоглядны донские степи и щедра земля, какие добрые и сильные люди живут в наших краях и как умеют они трудиться, какие поют песни, хранят, передавая из одного поколения в другое, заветные сказы и легенды! Не только люди, но и седые курганы, разбросанные то всей степи, берегут эти легенды. Что знаем мы о них? Какие тайны скрывают эти безмолвные часовые степи? Кому суждено приоткрыть их?

Есть такие. Живет на свете неугомонное и неистребимое племя краеведов, и не знаю я страсти сильнее, чем та, с которой они никогда не расстаются: всегда и вечно искать, делать открытия. Когда я думаю о них, мне приходит на память старинная восточная притча. Послушайте ее.

Было ли не было ли, но, сказывает эта притча, жили в тридевятой земле за тридесятым морем трое молодых людей. Никогда они не встречались друг с другом и не знали друг друга, но подошло время, и отправились они в один день и час в дальнюю дорогу — искать камень вечной жизни. Не знали они, где искать этот камень, но очень уж хотели найти его.

Долго шел первый юноша, и башмаки его прохудились, и посох превратился в тоненький прут. Присел отдохнуть на половине дороги и забылся в глубоком сне. А проснулся — увидел подле себя девушку небывалой красоты. «Не найдешь ты своего камня, — сказала она. — Не хватит тебе жизни, чтобы дойти. Оставайся со мной, и пусть остаток дней пройдет в наше удовольствие. Нет ничего лучше праздности». Не устоял юноша, остался.

А второй путник шел в это время и шел. Ему тоже было нелегко, но чтобы не падать от усталости он рассекал до крови руки и ноги и посыпал раны солью. Он и еще продолжал бы свой путь, только сморила его жажда. А тут встал на дороге соблазн: сверкавшая на солнце вода, не выдержал, припал к ручью, сделал один только обжигающий глоток и уже не мог оторваться. Так и остался у источника, не подумав даже, что преодолел уже две трети пути.

Только третий юноша шел и шел. Мучила его жажда, сушил веки нестерпимый зной, а он все-таки шел вперед и не останавливался. Знал, верил: непременно найдет, что ищет, достигнет-таки цели...

Недолгим было счастье того, кто прельстился праздностью. Горько раскаивался и тот, кому бездонным показался источник. И лишь у третьего путника оказалась верной дорога.

А вы разве не позавидуете ему?

Седое лукоморье

Блеща средь полей широких,

Вот он льется... Здравствуй, Дон!

А. С. Пушкин

Знаменитые пушкинские строки «У лукоморья дуб зеленый...» родились именно здесь, в придонских степях...

Об этом не сказано ни в одном из бесчисленных литературоведческих трудов, посвященных великому поэту. Я сразу же предвижу возражения пушкинистов и все-таки готов спорить с ними.

Мне скажут: поэма «Руслан и Людмила» закончена Пушкиным в марте 1820 года, пятнадцатого мая цензор Иван Тимковский подписал разрешение на выпуск ее в свет. А на Дону поэту довелось побывать лишь в начале июня.

И тем не менее строки о лукоморье родились на Дону.

«Руслана и Людмилу» Пушкин задумал еще в лицее. Ссылка на юг помешала ему отредактировать и «перебелить» свое любимое детище. Уезжая из Петербурга, поэт оставил рукопись на попечение друзей и, конечно, еще не мог в мыслях и думах своих так быстро распрощаться со сказочными образами первой своей большой поэмы.

О том, что случилось позже, хорошо известно. В Екатеринославе поэт тяжело заболел. Здесь и разыскал его генерал Н. Н. Раевский — в бедной хате на берегу Днепра, «в бреду, без лекаря, за кружкой оледенелого лимонада». Раевский ехал на Кавказ с дочерьми и сыном (лицейским товарищем Пушкина) и выпросил у своего давнего сослуживца генерала Инзова, под надзором которого находился поэт, согласие на то, чтобы Пушкин отправился вместе с ними.

О первом свидании Пушкина с лукоморьем очень живо вспоминала дочь генерала — Мария Николаевна Раевская, позже — супруга декабриста Волконского. «Я помню, — сообщает она в своих записках, — как во время этого путешествия, недалеко от Таганрога, я ехала в карете с Софьей, нашей англичанкой, русской няней и компаньонкой. Увидя море, мы приказали остановиться, и вся наша ватага, выйдя из кареты, бросилась к морю любоваться им. Оно было покрыто волнами, и, не подозревая, что поэт шел за нами, я стала, для забавы, бегать за волной и вновь убегать от нее, когда она меня настигала; под конец у меня вымокли ноги, я это, конечно, скрыла и вернулась в карету. Пушкин нашел эту картину такой красивой, что воспел ее в прелестных стихах, поэтизируя детскую шалость; мне было только 15 лет:

Как я завидовал волнам,

Бегущим бурной чередою

С любовью лечь к ее ногам!

Как я желал тогда с волнами

Коснуться милых ног устами!»[1]

Тридцатого мая Раевские и Пушкин прибыли в Таганрог, а оттуда направились в Ростов, «что прежде был крепостью святого Дмитрия», как записано в дневнике Раевского. Наверняка можно предполагать, что долгими степными дорогами от Екатеринослава к лукоморью Пушкин снова и снова возвращался к образам своей поэмы. Курганы с каменными скифскими бабами и Саур-могила, орлы, парившие в знойном мареве, истлевшие кости в густом ковыле — все это были те места, где когда-то ратники великого киевского князя Владимира сражались с хазарами и печенегами, защищая родную землю. Это здесь храбрый витязь Руслан скрестил свой меч с хазарским князем Ратмиром (ведь древняя хазарская столица рядом — у Цимлянской станицы). Это здесь была вотчина злого волшебника Черномора, хозяина южных степей, прозванных «Диким полем»...

Отсюда должно начинаться поэме, которую он, Пушкин, не успел закончить, покидая Петербург!

Обо всем этом он вероятно думал, осматривая Таганрог — город, который Петр Первый задолго до основания Петербурга задумывал строить как столицу России. Пушкин отдыхал под вековыми дубами в гирлах Дона, там, где ржавели в речном иле могучие железные цепи — некогда страшный и опасный для кораблей подводный барьер, закрывавший путь к Азовской крепости. Как рассказывали, самая главная цепь — золотая, ее не успел увезти с собой султан-паша, и никак не отыщут теперь, сколько ни искали, казаки:

На уз[2] быстрой Каланче

Ишо он[3] накинул свою цепю

Через батюшку славный тихий Дон.

Ишо нельзя-то, нельзя нам, бравым казаченькам,

По тихому Дону погулять —

Ишо не лодкой, ишо что не водою,

Ни морским, ни сухим путем...

И еще многое виделось поэту на придонской дороге — небывалых размеров котел подле ерика у Синявки, в котором будто бы варили кашу для солдат во время осады Азова, развалины Лютика — турецкого форта на Мертвом Донце, обмелевший Темерник с остатками петровских корабельных верфей на оползающих берегах, а перед этим — руины некогда гордого, не покорившегося боспорскому царю Танаиса — города-легенды, города-загадки.

Здесь, у лукоморья, должно начинаться поэме!

И нельзя считать простой случайностью тот факт, что для второго издания поэмы «Руслан и Людмила», появившегося в 1828 году, Пушкин пишет стихотворное введение «У лукоморья дуб зеленый...». Этих чудесных строчек не было в первом издании. Нет их и в черновиках поэта, предшествовавших ссылке на юг и поездке на Дон.

Можно возразить: строки о лукоморье — это просто-напросто переложение одной из сказок няни Арины Родионовны, рассказанных Пушкину в Михайловском. И это будет правильно. Но прежде чем воплотиться в чеканные строки стиха, лукоморье предстало перед поэтом именно во время его путешествия с Раевскими на Кавказ.

Было это то самое лукоморье, что круто огибает руины Танаиса.

* * *

В тот год, когда Пушкин впервые свиделся с лукоморьем, Танаис действительно был не только городом-легендой, но и городом-загадкой. Лишь три года спустя керченский градоправитель И. А. Стемпковский, страстный любитель археологии, раскопал у хутора Недвиговки акрополь, до странности схожий с Ольвийским[4]. Тогда же высказал он предположение, что Недвиговское городище — это именно то место, где некогда существовал Танаис.

Стемпковский не ошибался. Но понадобилось почти полтора столетия, чтобы наука раскрыла загадку этого некогда могущественного города. Впрочем, сказать «раскрыла» будет не совсем точным. Еще и поныне курганы у лукоморья хранят немало тайн, на которые трудно дать определенный ответ.

Здесь, у Танаиса, вернее по реке Темерник, проходила граница Европы и Азии. Так считали в незапамятные времена.

А еще раньше, по преданию, здесь, в меотийских (приазовских) степях жило воинственное племя амазонок, состоявшее целиком из женщин. Мужественные и гордые, они сами пахали землю и сеяли хлеб, пасли скот, охотились на диких зверей, в изобилии водившихся в густых непроходимых лесах, а осенью устраивали веселые праздники у громадных костров. Если амазонкам угрожал враг, они меняли соху на лук и копье и умели постоять за себя. Сам Александр Македонский не рискнул отправиться против них в поход.

— Если я одержу победу над амазонками, — сказал он, — моя слава не возрастет. Если же они победят меня, это будет страшным позором. Будут говорить, что великого Александра побили женщины.

И полководец отменил свой поход.

Но в ту же самую пору, когда гремела по всему Ближнему и Среднему Востоку слава Александра Македонского, юноша Танаис — сын вавилонского жреца Бероса и амазонки Лизиппы — вздумал посмеяться над военными талантами женщин и был жестоко за это наказан. Богиня Венера внушила Танаису любовь к собственной матери, и юноша с отчаяния бросился в реку. С тех пор реку так и стали называть — Танаис.

Так гласит легенда.

Высокий холм, с которого Танаис бросился в воды широкой реки, существует и поныне. Вы сможете взобраться на него, увидеть голубую дельту Дона, а к западу от нее — берега Азовского моря, напоминающие по форме изогнутый лук. Вот оно — сказочное лукоморье, воспетое Пушкиным...

Древнее наименование Дона — Танаис — прочно удерживалось в географии античного мира. Упоминание о нем можно найти у Геродота и Страбона, у римских историков. В VI веке до н. э., когда в Причерноморье появились первые греческие колонии, название реки принял город, выросший в этих степях. А соседнее поселение стало Лакедемоном — в честь великой Спарты (по-гречески Спарта — Лакедемон)[5].

Греки везли в Танаис вино, ткани, предметы роскоши. Сарматы давали им в обмен на привезенные товары рабов, продукты скотоводства, рыбу. Между прочим, и само слово «Танаис» — наполовину сарматское, производное от «тон», «тан», что значит «вода», «река».

О Танаисе написаны сейчас десятки научных трудов. На его руинах открыт первый в Российской Федерации археологический музей-заповедник. Многие научные экспедиции работали в этих местах, раскопки не прекращаются и поныне. Например, совсем недавно здесь нашли мраморную доску, на которой начертано по-древнегречески: «С добрым счастьем!». И далее сообщается, что один из жителей города Хофрасм, сын Фаргабека, на собственные средства восстановил и отделал крепостные ворота «для города и купцов». Я не стану приводить результаты всех этих экспедиций. Хочу лишь помочь читателю воссоздать облик древнейшего города у лукоморья, что встал из небытия через шестнадцать с лишним веков после своей трагической гибели.

...Тесные улицы, похожие на лабиринт. Приземистые строения из неотесанного камня, крытые соломой или камышом, словно гнезда птиц, громоздятся одно на другое. Вокруг домов — массивная крепостная стена. Когда-то она достигала более двух метров в высоту и около двух с половиной метров в ширину. А вплотную к стене — усадьба из трех помещений и двух маленьких соединяющихся между собой мощеных двориков. В одном из двориков сохранился даже водосток. По всей вероятности, он служил для сбора дождевой воды в особую цистерну. Возможно, цистерна эта не раз выручала защитников города во время осады. Другой дворик примыкает к подвалу, тоже сложенному из камня. По обломкам сосудов археологи установили, что здесь хранилось около сотни родосских амфор и стеклянных кубков, предназначенных для вина, оливкового масла, зерна. На горлышках многих сосудов сохранились даже инициалы владельцев. Глина, из которой сделаны амфоры, необожженная, но прочность ее необычайна.

Обломок такой амфоры, подаренный археологами, хранится у меня на письменном столе. Это подлинное чудо гончарного ремесла. И самое примечательное, пожалуй, в том, что уже тогда человек, художник по своей натуре, старался украсить свой быт, внести в жизнь эстетическое начало. Горлышко сосуда с веревочным орнаментом и затейливой каемкой. Сколько это стоило, видимо, труда и терпения древним мастерам!

Но Танаис был не только торговым, а и промышленным центром. Археологи нашли литейные формочки для отливки серег и подвесок, кузнечные зубила, многочисленные пряслица — орудия ткачей. Другие находки говорят и о развитии земледелия — железные серпы, каменные зернотерки, ямы с обуглившимся от времени зерном.

И все-таки древний человек был по преимуществу охотником. Его окружали могучие и непонятные силы природы. В жизни танаитян языческие верования играли поэтому довольно значительную роль. Судить об этом можно по предметам обрядового назначения, найденным при раскопках. Вот известковый алтарь с изображением божества, курильницы, глиняные формы для ритуальных лепешек. И, наконец, мраморная доска, найденная в Недвиговском некрополе. На ней — полустершаяся надпись: «В 104 в. справляющие день Танаиса в месяце апеллес...». Речь шла, вероятно, о празднике, посвященном речному божеству Танаису.

Обо всех удивительных находках и открытиях, сделанных археологами, рассказать трудно. Но самым интересным, пожалуй, из всех этих открытий является опровержение мифа о двух Танаисах.

Основанный в III веке до н. э., Танаис смог просуществовать семь веков. На рубеже нашей эры он попытался отделиться от Боспорского царства и стать самостоятельным, но был разрушен царем Полемоном за непокорность.

Другая версия связывает разрушение города с жестоким подавлением восстания рабов, которым руководил Савмак. Некоторые даже полагают, что Савмак был родом из скифов и жил в Танаисе.

Кстати, о восстании Савмака. Года три назад в Приазовье стало на якорь небольшое исследовательское судно. На нем находился один из отрядов научной экспедиции Института археологии Академии наук. Где-то здесь, под водой, по предположениям ученых, должны были находиться развалины крепости Тилур — последнего оплота восставших рабов. Предположения подтвердились. Аквалангисты нашли на дне Азовского моря древнюю цисту — медный герметический футляр. Внутри сохранился пергамент — видимо, письмо одного из участников осады крепости, «Мы взяли крепость после трехдневного штурма, — говорится в пергаменте. — Но... среди убитых не нашли никого из вожаков мятежа. Не обнаружили мы и сокровищ».

Море упорно хранило тайну. День за днем исследовалось дно бухты, но все было безрезультатным. И вдруг однажды была найдена затопленная пещера. Уже беглый осмотр превзошел ожидания ученых: здесь были грудами свалены кубки, чаши, фигурки идолов, копья, мечи, щиты...

Танаис был вновь отстроен в I-II веках н. э. За это время город не раз подвергался разрушениям, следы которых видны на всех участках раскопок. К концу IV века жители окончательно покидают его. Это было связано с грандиозным пожаром. Под грудами обгоревших балок и камня остались погребенные жилища горожан. Здесь бушевал огонь такой силы, что сырцовые стены внутренних помещений прокалились на большую толщину. В огне плавились даже металлические вещи и стеклянные сосуды.

Катастрофа в цветущем и некогда многолюдном Танаисе напоминает по своим масштабам гибель Помпеи. Разница лишь в том, что Танаис не был засыпан раскаленным вулканическим пеплом, Этот форпост Боспорского царства разрушили и сожгли завоеватели. Ими могли быть готы.

Раскопки Танаиса в 1858 году начал известный русский археолог П. И. Леонтьев. Правда, он неверно датировал обнаруженные находки, отнеся их к первому веку нашей эры. Древнегреческий же географ Страбон сообщал, что Танаис был разрушен Полемоном раньше — в I веке до н. э. Леонтьев считал поэтому, что нашел другой Танаис, возникший якобы после гибели старого города.

Раскопки советских археологов опровергли миф о двух Танаисах, который держался в науке больше века. Теперь уже определенно доказано, что Танаис не менял адреса с момента своего возникновения и всегда находился на одном и том же месте — между современным Таганрогом и Ростовом-на-Дону. Даже после карательной экспедиции Полемона жизнь в городе продолжалась. При раскопках и в самом деле обнаружены следы разрушений: Полемон для острастки уничтожил не весь город, а лишь часть оборонительных стен. Вероятно, это и помогло впоследствии готам овладеть городом и стереть его с лица земли.

А еще много лет спустя сюда пришли хазары и печенеги. В 965 году Святослав, оттеснив их, завоевал развалины Танаиса. Может быть, дружинники Святослава даже пировали на этом холме, празднуя победу. Киевский князь Владимир в конце X века отдал Танаис вместе с Тмутараканью в удел своему сыну Мстиславу. Но это — уже события куда более близкие к нам по времени. О них расскажет вам сейчас каждый школьник.

* * *

О курганах, больших и малых, разбросанных в бесчисленном множестве по всей донской степи, сложено немало легенд. Их слушал, путешествуя по лукоморью, Пушкин. Оглядывал их проездом на Кавказ Лермонтов — кто знает, какие думы вызывали они у опального поручика, до боли сердечной влюбленного в родную землю. Чехов, хорошо знавший нашу степь, жалел, что такой замечательный поэтический материал, как легенды и предания о донских курганах, не нашел еще своего описателя.

Не так просто разгадать эти легенды: степные курганы упорно хранят свои тайны и с трудом даются в руки ученым-археологам.

Я рассказывал о Танаисе — городе, вставшем из небытия. Далеко не все еще загадки этого удивительного и, как свидетельствую летописцы, неповторимого по красоте города, известны людям. А ведь каждый курган — это тоже целая эпоха, нам неведомая. Кто-то назвал их донскими пирамидами. Случайно ли? Вовсе нет. Недаром же и в Эрмитаже, и в Государственном историческом музее в Москве, и в местных музеях бережно хранятся многие уникальные памятники седой старины, найденные археологами в степных курганах. Они по праву соперничают с тем, что найдено при раскопках пирамид в Древнем Египте.

Сто с лишним лет назад заступы археологов открыли миру сокровища Танаиса. По тому времени это было почти сенсацией. Но еще более изумились археологи, когда вслед за Танаисом на западной окраине Новочеркасска был случайно открыт богатейший клад в кургане Хохлач. То были сокровища сарматской царицы, правившей в I веке н. э. Еще и сейчас посетители Эрмитажа восхищаются этими искусными изделиями древних мастеров-ювелиров.

После того курганы радовали ученых-археологов все новыми и новыми находками. У станицы Мигулинской нашли золотой сосуд с резной ручкой в виде оскалившегося хищного зверя. По резьбе надпись: «Тарулис — сын Ксеванока делал». Когда прокладывали железную дорогу из Таганрога в Ростов, выкопали у реки Мокрого Чулека богатый женский убор из семи крупных золотых блях, украшенных цветным стеклом и смальтой, перстни, усыпанные драгоценными камнями, и золотые браслеты.

Но, пожалуй, самыми удивительными оказались находки в кургане Пяти братьев, что неподалеку от хутора Колузаево. Если приходилось вам плыть теплоходом из Ростова в Азов, вы, наверное, видели с палубы эти громадные с плоскими шапками сторожевые холмы у крутоярья.

Археологи пришли сюда еще в прошлом веке, одна экспедиция сменяла другую, но каждую постигала неудача: почти все погребения оказывались ограбленными. На курганы Пяти братьев уже совсем махнули бы рукой, если бы не открытие Валерия Петровича Шилова, сделанное в 1959 году.

Впрочем, и Шилов едва не потерял надежду что-нибудь здесь найти, хотя в его распоряжении была отличная техника — скреперы и бульдозеры. Уже начиналась осень, зачастили дожди, низовка нагнала с Азовского моря много воды, оставались незатопленными лишь сами курганы да небольшой участок суши. Шилов не отступал, продолжая работы даже ночью при фонарях и факелах, он торопился узнать истину до наступления холодов. А узнать было нелегко. Как-то на самой глубине пробитого рабочими шурфа нашли монету с изображением... Николая I. Значит, кто-то уже побывал здесь. Стоит ли копать дальше? Может быть, прекратить работы и вернуться в Ростов?

И вдруг на глубине почти девяти метров нашли то, что искали — каменную кладку склепа с длинным, тоже каменным, коридором. Одно из погребений оказалось ограбленным (как обычно — еще в незапамятные времена), а другое, к счастью, было нетронутым. Находка была редчайшей и могла сравниться лишь с той, что обнаружили в знаменитом Чертомлыцком кургане на Украине сотню лет назад. И дата та же — примерно IV век до н. э.

В склепе нашли не только замечательные ювелирные изделия, но и оружие погребенных, посуду, утварь. Поразила красотой, тончайшей филигранностью золотая обкладка футляра для стрел. Древний мастер изобразил на золотых ножнах сцены из жизни известного героя греческой мифологии Ахилла с юных лет до самой смерти. А в ларце у изголовья погребенного было золотое ожерелье, золотые бусы и около тысячи маленьких золотых пластинок с изображениями грифонов, сфинксов и даже богини Артемиды.

Почти четыре килограмма золота было в склепе. Так еще раз подтвердилась гипотеза о тесных экономических связях скифской родо-племенной аристократии со столицей Боспорского царства — городом Пантикапеем[6]. Эти драгоценности чеканились в мастерских боспорской столицы, а оттуда ввозились на Дон и на Украину.

Но не только золото было в курганах. В одной из ям, выложенных камышом, наткнулись на скелет лошади, украшенной когда-то роскошной уздечкой. В соседних со склепом нишах взорам археологов открылись десятки амфор самой причудливой формы с остатками еды — покойника обряжали в дальнюю дорогу всем, что окружало его в земной жизни. Не забыли положить ему в склеп даже обломок домашнего очага — пусть он и в потустороннем мире приобщится к теплу и уюту.

На амфорах, найденных в курганах Пяти братьев, на золотой обкладке ножен археологи увидели сюжеты из древней мифологии.

Но человек древности отдавал дань не только мифологии. Когда три года назад у Новочеркасска раскопали курганы, соседствовавшие со знаменитым Хохлачом, нашли большой медальон с вполне реалистической картиной сбора винограда: обнаженный сборщик взобрался на дерево, обвитое лозой, а товарищ его, стоя на земле, подставляет корзину.

По времени — это тот же IV век до н. э.

И уже совсем недавно, поблизости с Танаисом, археологи нашли в старом кургане клад, который, как показали исследования, на двадцать тысяч лет старше самого города. Не за два века, а за целых двести веков до рождения Танаиса человек, живший в этой степи, отправил письмо в грядущее! Знал ли, ведал он, что прочесть его будет суждено далеким потомкам, которые не только перестанут бояться темных сил природы, но и пошлют своих полпредов в космическое пространство.

Человеку древности доставляли много забот поиски кремня — сырья для изготовления оружия. Охотники-кроманьонцы, жившие в низовьях Дона, тоже искали этот кремень в долинах Миуса и Тузлова. Именно здесь археологи и обнаружили древние мастерские, в которых с желваков кремня скалывались пластины и отщепы. На охотничьих стойбищах эти своеобразные «заготовки» обрабатывались, превращаясь в ножи, резцы, пилки, наконечники копий.

Орудия эти были зарыты глубоко в землю. Вряд ли охотник, заполучивший такое ценное для него сырье, стал бы прятать его от друзей.

Вероятнее всего, он встретился с «чужеземцами» и, предвидя опасность, укрыл пластины в пещере, а потом не смог их найти, если не сложил голову в кровавой схватке.

Об этом поведало нам «письмо», попавшее в руки археологов.

Рассказ о сокровищах лукоморья будет далеко не полным, если я не скажу об ископаемых южных слонах — предшественниках мамонтов. В одном только ростовском карьере собраны останки более двухсот пятидесяти этих животных-гигантов, обитавших задолго до появления человека на земле. Правда, как правило, находили лишь разрозненные кости — челюсти, зубы. Полных же скелетов на Дону не было найдено ни разу (да и всего-то на юге страны нашли лишь три).

Но четвертый скелет все-таки был обнаружен в низовьях Дона. Нашел его старожил лукоморья Гаврила Петрович Игнатов — в высоком обрыве, подмытом паводком. Когда палеонтологи начали раскопки, обнаружили рядом со скелетом взрослого слона еще один — молодого.

Южные слоны не были редкостью в придонских и приазовских степях миллион лет назад. Жили они в густых пойменных лесах, порядком оскудевших за многие тысячелетия. Судя по найденным останкам, такой слон достигал четырех с половиной метров высоты. Это куда солиднее нынешних индийских и африканских слонов. Но хищниками южные слоны не были. Массивные резцы-бивни лишь помогали исполину прокладывать себе дорогу в придонских джунглях. Питались они зеленью и листвой.

Между прочим, в одном из залов краеведческого музея в Ростове вы можете увидеть череп этого ископаемого великана.

* * *

Книга седого лукоморья — удивительная книга, и перелистать все ее страницы — задача, непосильная для любого из нас. Но даже те немногие страницы, которые удается одолеть, — неповторимы. Наверное, потому, что каждая строчка на любой странице приносит радость открытия, делает тебя богаче.

Это то, что именуют открытием мира.

А первая страница в книге все-таки была прочитана Пушкиным.

Поэт увидел лукоморье-легенду. Но лукоморье-быль не уступит волшебной сказке.

На реке быстрой на Каяле…

Лучше пасть в бою, чем быть в полоне,

Сядем, братья, на коней на борзых

Да посмотрим синего мы Дону...

«Слово о полку Игореве»

Милая, родная донецкая степь... Я видел Кавказ и Карпаты, дунайскую равнину и волжский Плес, отроги Урала и ишимскую степь, Золотые пески Болгарии и озерный край Моравии, но ничего не встретил ближе и дороже, чем эти неоглядные, изрезанные косыми балками, вздыбленные крутыми холмами, вроде бы и совсем неприглядные места, где родился и рос. Уезжая за тридевять земель от родных мест, я всегда вспоминал степное разнотравье с пряным ароматом чебреца (его не спутаешь ни с чем другим на свете) и скупые краски этой степи, линявшие вместе с капризами не очень-то уютного для тех, кому степь вновину, климата.

Помню, однажды видел я эту степь в грозу, рвавшую в клочья низкое и темное небо, буйно гулявшую над Сокольими горами. В сущности, это вовсе и не горы, а куцая гряда холмов, протянувшихся в междуречье Донца и Быстрой. А в народе все-таки их зовут горами — для степи они и впрямь сойдут за великанов.

В краю этом грозы не редкость, но та, что мне запомнилась, не походила на другие. Было мгновение, когда вместе с ослепительной вспышкой молнии, с грозовыми раскатами, невзначай пригрезилось давнее, читанное про Сокольи горы в старых-престарых книгах: жестокая сеча Игоря Святославича с половецким ханом. Наверное, и тогда вот так же сверкала страшная молния в этой степи, и зарницы вырывали из темноты окрашенный кровью дикий ковыль да горький типчак. И, наверное, когда утихла стихия, сеча была уже позади, а луна, пробившись сквозь тучи, озарила бледные, полные сурового величия лица погибших витязей да орлов-стервятников, что бились за добычу.

...На прибрежье у Каялы быстрой[7],

Тут кровавых вин уж недостало;

Тут и пир свой русичи кончали:

Сватов напоили — сами пали,

Пали храбро за родную землю...

Травы низко с жалости поникли,

Дерева печально приклонились.

Так рассказывается о финале битвы на реке Каяле в «Слове о полку Игореве» — могучем и дивном творении, которое по праву называют Песнью песен русской земли.

Одно поколение приходило на смену другому, немало гроз прошумело над землей, и уже почти восемь веков минуло с той поры, как вещий Боян рассказал о ратных походах Игоря, а поэма эта по-прежнему остается молодой, и не меркнут ее волнующие строки. Когда школьник, познав азбуку, принимается изучать родную литературу, он прежде всего знакомится со «Словом о полку Игореве». Поэт, историк, художник видят для себя в «Слове» тот животворный источник, который указывает ему дорогу в творческих поисках. Пушкин на смертном одре жалел не о собственной жизни, а о том, что не успел перевести «Слово» на язык своего времени. Творением всей своей жизни называл композитор Бородин оперу о походе Игоря, а Васнецов три десятилетия потратил на то, чтобы воплотить мечту своего детства — написать могучей силы полотно о павшем в битве, но не побежденном воинстве Игоря. Об этом и пойдет рассказ.

* * *

Автор «Слова» вполне определенно называет полем битвы долину реки Каялы. Но где она, эта «быстрая Каяла»?

По-разному отвечали на этот вопрос ученые. Одни считали, что это один из притоков Дона — Кагальник. Другие утверждали, что это река Кальмиус, впадающая в Азовское море. Третьи именовали Каялой речушку Макатиху — приток реки Голой Долины. Один из наиболее достоверных вариантов выдвинул ученый — историк В. Афанасьев. Тщательно изучив текст «Слова» и летописные источники — памятники, взаимно дополняющие друг друга, он пришел к выводу, что Каяла — это нынешняя река Быстрая, левый приток Северского Донца. В междуречье Быстрой и Калитвы (к юго-западу от нынешнего города Морозовска) и произошла битва Игоря с половцами...

Так ли это было на самом деле, покажет время. Но доводы В. Афанасьева представляются нам очень убедительными. И вот почему.

В «Ипатьевской летописи» запись о походе Игоря начинается с указания о том, что «Игорь, внук Ольгов, поеха из Новгорода месяца Априля в 23 день, во вторник, поимя с собой брата Всеволода». Случилось это, стало быть, 23 апреля 1185 года. В Путивле войско Игоря объединилось с дружиной Владимира и двинулось на юго-запад, через те места, где расположены ныне Сумы, Белгород, Волчанск, Изюм. В среду, 1 мая 1185 года, войско было свидетелем солнечного затмения, встревожившего ратников как дурное предзнаменование. Упоминание об этом есть в другой летописи — «Лаврентьевской», где сказано: «Месяца Мая в 1-й день, на память св. пророка Еремия, в среду на вечерни, бысть знамение на солнце, темно бысть вельми и сие бысть больше часа, яко и звезды видети... и бе видети зело страшно и ужаса исполнено знамение».

Если верить летописным источникам, от Новгорода-Северского до Изюма войско Игоря шло девять дней. Примерное расстояние этого пути — 360 верст. На дневной переход выпадает по сорок верст. Значит, полк Игоря был конным, имел небольшой обоз. У Изюма войско задержалось на два дня, пока подошли куряне. Столь длительный привал вовсе не был вызван замешательством, связанным с затмением (как полагают некоторые). Дурное предзнаменование не испугало Игоря:

«Преломить копье хочу, — сказал он, —

На краю большого поля вражья.

Вместе с вами, русичи родные,

Голову хочу сложить я в битве

Иль испить своим шеломом Дону!»

Соединившись с курянами, «вступил тут Игорь-князь в злат стремень и поехал он широким полем». В ту пору близ Изюма действительно кончались дремучие леса и начинались степи. Даже приток Донца и селение у его устья с незапамятных времен и поныне названы Голой Долиной. Маршрут же похода и в «Слове» и в летописных источниках указан довольно определенно: «позрить синего Дона», а затем «поискать града Тмутороканя», находившегося в самом конце половецких степей.

За Изюмским курганом уже начинались владения кочевников:

О, земля ты русская, родная!

Далеко осталась за холмами...

Первая битва с половцами произошла 10 мая на реке Должике. Шумели воинские стяги, звенели о шеломы харалужные мечи, кричали, будто распуганные лебеди, галки, и гудела земля под коваными копытами. Удар Игорева войска был очень стремительным. Русские воины, разгромив врага, взяли богатую добычу, мостили расписными тканями и золотом мосты по болотам. Наверное, не случайно пересохшая речушка в здешних местах стала называться Шарапкой («шарап», как толкует Даль, означает «расхват по рукам»). Кстати, и село в этих местах названо Шараповкой.

Но первая и сравнительно легкая победа не стала решающей. На следующий день, 11 мая, войско Игоря преследовало отступающих половцев и не догадывалось о хитром маневре врага. Отходя на восток по водоразделу между реками Лихой и Кундрючьей, половцы стремились завлечь русичей к Сокольим горам (а расположены эти горы в водоразделе рек Быстрой и Калитвы) и там дать им бой. Задонецкое междуречье походило на мешок, завязка которого была в руках у половцев.

Авангард Игорева войска еще не успел отдохнуть после битвы, которая произошла накануне, солнце мучило «храбрых воинов в безводном поле жаждой». Когда русичи пытались напоить коней в верховьях расходившихся по обе стороны их пути балок, половцы осыпали всадников тучею стрел. Лишь к вечеру измученное войско достигло Донца. А переправившись через реку, оно вынуждено было принять неравный бой. У реки Каялы (что в переводе с татарского и означает «Быстрая») Игорь был ранен и попал в плен. А из-за Сокольих гор и с верховьев Каялы (Быстрой) продолжали наступать «аки борове» (леса) все новые и новые полчища врага. Спешившиеся русские дружинники попали в окружение конных половцев.

Под копытом почернело поле,

Сплошь оно усеялось костями

И горячей кровью обагрилось,

И взошел посев тот черной скорбью...

Так трагически завершился 12 мая 1185 года поход Игоря. Именно на Каяле (Быстрой), а не на какой-то другой реке закончился, по мнению В. Афанасьева, этот поход, и местность здесь соответствует как летописным источникам, так и указаниям автора «Слова». Иные варианты лишены подобной аргументации.

Но может быть, Каяла-Быстрая лишь мифическая река? Многие комментаторы и исследователи «Слова», не найдя ее на картах и ссылаясь на летописные источники, изображавшие кающегося Игоря, приходили к выводу, что Каяла попросту «река покаяния», нечто вроде берегов вавилонских.

Нет, это вовсе не так.

Непосредственный участник похода Игорева войска, автор «Слова» не мог шесть раз упоминать Каялу как место гибели своей дружины, если бы она в действительности не существовала. Именно тем и отличается «Слово о полку Игореве», скажем, от «Витязя в тигровой шкуре» или «Песни о Ролланде» (произведений, созданных почти в одно и то же время), что описывает оно действительные лица и события.

Напомним, как ссылается на Каялу автор «Слова». В субботу, когда «поутру рано возвещали свет кровавые зори», вещий Боян говорит, что быть великому грому и дождю идти стрелами, ломаться копьям о кольчуги и саблям острым притупиться о половецкие шлемы «на реке Каяле — возле Дона». На том месте прежних схваток, где когда-то Святополк «велел отца забрать с Каялы и свезти его в престольный Киев», пали теперь стяги Игоря. «На прибрежье у Каялы быстрой» разлучились после поражения Игорь со Всеволодом. Оплакивая гибель товарищей, Боян поносит с обидой Игоря за то,

Что он все свои дружины в битве

Погрузил на дно реки Каялы,

И все дно реки той половецкой

Игорь чистым золотом усыпал...

Бояре объясняют смутный сон Святослава — великого киевского князя — и снова упоминают роковую реку: «На Каял-реке тьма свет покрыла...». Наконец, в плаче Ярославны вполне определенно говорится о месте сражения:

Омочу я свой рукав бобровый

Во Каял-реке той половецкой,

Оботру кровавые я раны

На могучем белом теле князя.

Каяла упоминается и в летописных источниках. В ту пору она находилась в самом центре путей от пограничных половецких застав, располагавшихся у Изюма, к ногайским землям. Характерно, что до сих пор некоторые хутора в этих местах носят наименования, сохранившиеся со времен половцев. Таков, например, хутор Поганый (Крутенский) близ Белой Калитвы, или хутор Кащеевка близ слободы Скосырской («кащей» в переводе означает пленник,— возможно, здесь торговали половцы пленниками). Имеют отношение к лексикону половцев и названия других хуторов — Бургуста, Чапура, Усть-Халань, Байгаринка, Кумшелек, названия рек — Кагальник и Кумшак.

Есть еще один довод в пользу варианта В. Афанасьева. По преданию Игорь, попав в половецкий плен, томился в Кобяковом городище. Расположено оно было, как установили археологи, на территории нынешней балки между городом Аксаем и восточной окраиной Ростова — поселком Александровкой. Именно здесь мог Игорь, готовясь к побегу из плена, «мыслью мерить поле до Донца от Дона», здесь помог ему Овлур сесть на лихого коня и горностаем бежать к родному Донцу.

И оказал Донцу бесстрашный Игорь:

«О, Донец! Величья ты достоин!

На волнах ведь ты лелеял князя,

Расстилал траву ковром зеленым

На своих серебряных прибрежьях,

Одевал его туманом теплым

Под ветвистым деревом зеленым...

Воздавая хвалу Донцу, Игорь в то же время тяжко упрекает другую русскую реку — Стугну, «затворившую» (то есть предавшую) некогда князя Ростислава, тоже воевавшего с половцами. Если Стугна наречена рекой-изменницей, то Донец — рекой-патриотом, символом русской воинской славы.

Исследователи «Слова» спорят о том, кто был автором поэмы. Был ли то дружинник из Игорева войска или безымянный русич, очевидец битвы, а, может быть, он слушал рассказ о походе от отца либо брата, чудом пережившего сечу? Безошибочно можно сказать другое: автор «Слова» — это великий русский народ, выстоявший в пору самых тяжких испытаний, вынесший такое, что не под силу другим, и выходивший из каждого испытания еще более сильным и могучим.

Что же касается Донца и Каялы-Быстрой, то еще много раз с Игоревых времен русичи вставали здесь насмерть за русскую землю. Когда заполыхали на Дону октябрьские зарницы, собирал здесь трудовой народ под свои знамена луганский слесарь Клим Ворошилов. В Великую Отечественную шли мимо Сокольих гор на прорыв танкисты-гвардейцы Тацинского корпуса. Каяла-Быстрая, как и много-много веков назад, омывала раны воинов, утоляла их жажду, давала им силы для нового пути...

* * *

В этих местах на Северском Донце когда-то родилась романтичная легенда. Жил будто бы в хуторе Какичеве помещик, и были у него две красавицы-дочери. Полюбила старшая дочь батрака, и не стало для нее ничего на свете дороже, чем очи любимого. Только узнал об этом отец — возмутился, приказал запереть дочь в темницу, запретил ей даже глядеть на юношу. И тогда решила девушка утопиться в Донце, не было ей жизни без милого. Помогла ей младшая сестренка бежать из темницы, пыталась было отговорить от лихого замысла, да не смогла. И так любила она старшую сестру, что бросилась за ней в омут. Никто из людей не видел, как это случилось, только прозвали с той поры в народе скалы «Двумя сестрами».

Легенда эта — моложе «Слова». С незапамятных времен высятся над Северским Донцом «Две сестры». Но задолго до того, как родилось в народе предание о любви и верности, именно на этих холмах новгород-северский князь со своими отважными дружинниками провел ночь перед второй битвой с половцами.

Именно здесь, у «Двух сестер» поднимется монумент из дикого камня, на котором будет высечена надпись: «Воинам Игоревой рати — храбрым русичам 1185 года».

У монумента, который сооружается на Северском Донце, своя история. Несколько лет назад в поселке Шолоховском, Белокалитвенского района, возник кружок юных краеведов «Боян». Ребята задались целью разыскать, все, что имеет отношение к историческому сражению Игоря с половцами, завязали переписку с видными учеными. «Подумайте и попытайтесь переселиться в мысли простых ратников — участников похода Игоря, — напутствовал членов «Бояна» академик Д. С. Лихачев. — Мы не знаем их имен, но я бы поставил им памятник. Я бы сделал его совсем простым: из дикого камня. Памятник должен стоять на предполагаемом месте битвы 1185 года».

Памятник будет стоять на этом месте. Больше двух лет «бояновцы» — юные архитекторы, художники, скульпторы Шолоховской школы — трудились над эскизами и чертежами. Потом в Ленинград ушла из Белой Калитвы объемистая бандероль. На специальной выставке в Пушкинском доме экспонировались проекты, предложенные ребятами. Жюри остановилось на одном: трехметровый откол степного камня возвышается на кургане...

Памятник уже строится. В его подножие будут замурованы металлические цилиндры с горстями земли из Чернигова и Путивля, Новгорода-Северского и Курска, из Рыльска — городов, выславших храбрых ратников на борьбу с половцами. И еще сюда доставят по горсти земли с берегов Дона и Калитвы, Макатихи и Каменки, Сухих и Мокрых Ялов, с Каялы-Быстрой — со всех рек, где пролилась кровь русичей, защищавших родную землю в те далекие, но памятные времена. Будет замуровано в основание памятника и решение Белокалитвенского горкома партии и городского Совета с именами тех, кто отправился в нелегкий, но благородный поиск по следам Игорева похода.

* * *

Вот о чем поведали мне неприметные седые холмы, что зовутся в народе Сокольими горами. Те самые холмы, где в непогоду отчаянно гуляют шальные молнии, и рвет, сметая все, что ни есть, на своем пути, скромная степная речушка Быстрая, звавшаяся в половецком полоне Каялой.

Забытые клады

Ты взойди, взойди, красно солнышко...

Над урочищем добра молодца,

то Степана свет Тимофеевича,

По прозванью Стеньки Разина...

Старинная казачья песня

Километрах в двадцати от города Морозовска, там, где студеные ключи изливаются в степную речушку Кумшак, высится древний курган. Зовут его в здешних местах Браткиным. А наречен он так, сказывают старожилы, в честь храброго есаула Степана Наумова из войска Стеньки Разина. Был есаул тот Разину роднее брата. Даже лицом и статью на него смахивал. Разин завещал ему: «Прилучится за меня быть тебе — надевай кафтан, как мой черной, шапку бархатную и саблю держи, как я, да голоса не давай народу знать: твой голос не схож с моим. В бой ходи, как я...» Под Симбирском Наумов спас Стеньке жизнь, и с тех пор почитал атаман есаула выше родного брата Фролки.

Из Паньшина-городка пришел Наумов со своим отрядом в верховья Кумшака и сложил голову в неравной схватке. Похоронили его в чистом поле посреди трех дорог, курган насыпали и нарекли Браткиным.

Сказывают также, будто зарыт в Браткином кургане клад разинский. Лет сто или двести назад копали курган охочие до кладов люди. Нашли ли, нет — то никому неведомо. Доподлинно известно другое — золотым кладом оказались здешние земли для бедноты, облюбовавшей почти полвека назад верховья Кумшака для первой на Дону коммуны. Давно уже распахана здесь целина, год от году крепнет многоотраслевое хозяйство колхоза имени Ленина, а легенда о разинском кладе все-таки живет...

Я услышал сказ про сокровища, зарытые в Браткином кургане, в июле сорок первого года, когда вместе с другими старшеклассниками приехал в эти места, чтобы помочь колхозу спасти невиданный урожай. Людей не хватало, и всюду — у лобогреек, на токах, в кузне — работали ребячьи руки — наши и хуторских сверстников, тоже ждавших, как и мы, повесток из военкомата. Тогда-то и поведал нам колхозный сторож Тарасыч про заветные места.

Уже много лет спустя, почти позабыв о Браткине кургане, я случайно наткнулся на новые сведения о кладе Стеньки Разина. Именно Стеньки, а не Степана. В старину прозвища «Стенька», «Фролка» считались у казаков почетными, их надо было заслужить. Даже в песне говорилось: «На том струге атаман сидит, что по имени Степан Тимофеевич, по прозванию Стенька Разин сын». А в присказках не раз подчеркивалось, что «Стенька Разин один был, а Степанов много».

Но — странное дело! — документы, в которых упоминался разинский клад, ссылались уже не на Браткин курган, а на другие тайники. Известно, например, что в 1914 году в Царицыне близ церкви Троицы провалилась на четыре метра в глубину целая гора. На дне провала оказались гробы и скелеты. Обнаружилось, что это провал над тайником Степана Разина, идущим от церкви до самой Волги, куда приплывали расписные челны казачьего атамана с добычей. Есть будто бы тайники разинские и на знаменитом по народным песням утесе, что возле Саратова,— и на острове Буяне у станицы Багаевской. Ни под пытками, ни перед царским судом не рассказал Разин, куда девал он свои сокровища. А в трудах спелеолога И. Я Стеллецкого описан такой факт. Один отставной русский офицер в 1904 году нашел в старых бумагах покойной бабушки подлинную «кладовую запись» Степана Разина на спрятанные сокровища. Он начал раскопки в указанном месте, открыл целую сеть подземных галерей, подпертых мощными дубовыми распорками. Предстояли дальнейшие поиски, но точку на них поставила русско-японская война.

В 1910 году в Петербурге объявился новый претендент на разинский клад — шестидесятидвухлетний есаул из Области войска Донского. Он явился в столицу и представил куда следует чрезвычайной убедительности документы. В «сферах» они произвели целую сенсацию, сообщение о некоем «кургане Стеньки Разина» в Придонье облетело все газеты. Может, это как раз и был Браткин курган?

Наконец, уже в наше время старый казак Очупенков из Аксайской станицы указывал археологам приметы разинского кургана. Разин будто бы берег сокровища для простого люда. А чтобы богатеи не прибрали их к рукам, зарыл Стенька золото и жемчуг в потаенных местах.

А то было на Дону-реке,

Что на прорве — на урочище.

Богатырь ли то, удал козак

Хоронил в земле узорочье...

То узорочье арменьское,

То узорочье бухарское —

Грабежом-разбоем взятое,

Кровью черною замарано,

В костяной ларец положено.

А и был тот костяной ларец

Схожий видом со царь-городом:

Башни, теремы и церкови

Под косой вербой досель лежат...

Где же запрятан легендарный клад, да и существовал ли он на самом деле?

Обратимся к историческим фактам.

Степан Разин был сыном донского казака и турчанки, по-видимому, попавшей в плен во время одного из Азовских походов. На Дону таких людей называли «тума». Названной матерью Степана была русская женщина Матрена по прозвищу Говоруха. Отец Степана — Тимофей Разя жил в Черкасске, но семья сохраняла связь с Русью. На Верхнем Дону бурлачил брат Тимофея, а в Воронеже жил его дядя Никифор, по прозвищу Черток.

Украинский летописец Самуил Величко писал, что Степан Разин «был росту высокого и уроди красной, в силе и мужестве преизобилен». По утверждению одного шведского дипломата, Разин владел восемью иностранными языками. Не случайно, будучи еще совсем молодым, он выполнил ряд дипломатических поручений Войска Донского: ездил в Калмыкию договариваться о совместной борьбе с ногайцами, трижды побывал в Москве, посетил Соловецкий монастырь.

Старший брат Степана — Иван Разя — был казнен по приказу боярина Долгорукого. Неудивительно, что вся семья Разиных — Матрена Говоруха, Степан и младший брат Фрол — стала активной участницей начавшейся в 1667 году крестьянской войны.

Во время осады Симбирского Кремля (в октябре 1670 года) в бою против войска князя Барятинского Разин был ранен саблей. Восставшие перенесли «батьку», как называли они Разина, который «в память не пришел», на струг и отправили вниз по Волге, а затем на Дон. Всю зиму Разин пролежал в своем курене в Кагальницком городке. Между тем война продолжала бушевать во многих областях страны, над мятежным атаманом сгущались тучи. Каратели казнили названную мать Разина — Матрену Говоруху. По церквам читали «анафему» Разину и его сподвижникам. В апреле 1671 года атаман Корнила Яковлев велел обложить Кагальницкий городок сухим камышом и дровами и зажечь. Степану и Фролу пришлось сдаться на милость Яковлеву. В народе много говорили о несметных сокровищах, якобы собранных Разиным в своем курене, но, кроме трех пар часов да искусно вырезанной из кости модели Царьграда, ничего не нашли.

Совсем недавно, уже в наши дни, в «Славянских записках», изданных в Оксфордском университете, английский историк С. А. Коновалов опубликовал новые сообщения о подробностях казни Разина. Речь идет о неизвестной на русском языке диссертации Иоганна Юстуса Марция, написанной в 1674 году. Марций жил в России и был очевидцем крестьянской войны. Вот как описывает он последние минуты Разина:

«Ему сначала отрубили руки, а затем ноги. Он с такой стойкостью перенес эти удары, что не проронил ни стона, не выказал какого-либо знака боли на лице. Он был так непреклонен, что не только не пожелал смирить свою гордыню, но и не побоялся и более тяжких мучений. Лишенный рук и ног, он увидел своего закованного в цепи брата, приведенного на место казни. И он выкрикнул, сохранив выражение на лице и голос, как у обычного человека: «Молчи, собака...»

Другое любопытное свидетельство о последних минутах Разина разыскал в бумагах секретаря Нидерландского посольства Бальтазара Койэта советский историк Роман Пересветов, автор широко известных в нашей стране книг «Тайны выцветших строк» и «По следам находок и утрат». Брат Разина — Фрол, сломленный пытками, выкрикнул будто бы перед казнью «государево слово». Так поступали в то время доносчики, извещавшие, что им ведома государственная тайна, открыть которую можно лишь царю. Исполнение казни было приостановлено, и Фрол выдал властям тайну повстанцев. Он рассказал, что Разин перед походом на Царицын собрал «воровские» («прелестные») письма и ценности, «...поклал в кувшин в денежной и, засмоля, закопал в землю на острову реки Дону на урочище на Прорве под вербою, а та-де верба крива посередки, а около ея густые вербы, а того-де острова вкруг версты две или три».

Сохранилось в архивах и другое любопытное свидетельство. Оказывается, вскоре после показаний Фрола на Дон были посланы с особым поручением царский стольник полковник Григорий Косогов и дьяк Андрей Богданов. Ехали они вместе с возвращавшимся из Москвы в Черкасск крестным отцом Стеньки — атаманом Войска Донского Корнилой Яковлевым Ходневым — тем самым, что предал царю своего крестника. Вся эта свита направлялась к урочищу Прорва (названному так по прорвавшемуся из прежнего донского русла протоку) «для сыску воровских писем, про которые сказал вор Фролка Разин».

Но найти заветный остров с кривой вербой оказалось не так-то просто — слишком много их в районе Раздорской и Константиновской станиц. В записной книге московского стола Разрядного приказа под номером семнадцатым появилась после этой поездки запись о том, что царские гонцы «тех писем искали накрепко с выборными донскими казаками и под многими вербами копали и щупали, но не сыскали». Фрола еще пытали, но он так и не помог властям: запамятовал, где оно, заветное место. Жизнь себе он тоже не выторговал: казнили через пять лет. И кто знает, может, он намеренно не сказывал доподлинного места: хотел пожить дольше.

Не открыл тайны и автор «воровских» писем — поп из Верхне-Чирской станицы Никанор Иванов.

О разинском кладе в народе ходило немало легенд. И места назывались разные. В конце прошлого века побывавшему на Дону писателю и журналисту В. Гиляровскому рассказывали, что под Новочеркасском, в Персиановке жил старый учитель из казаков Иван Иванович. Он будто бы точно знал место клада на Кагальнике. От царских холопов место таили: ведь в старину «вольные казаки под царем не ходили». А места указывали ложные, чтоб рыли и ничего не нашли. Сыновьям и внукам тоже наказывали строго-настрого хранить тайну.

И все-таки клад был. Неспроста же упоминался он едва ли не во всех преданиях и бывальщинах о Разине. Неизвестно другое: зарыл ли его Разин в своем «воровском» городке перед походом на Царицын или в верховьях Кумшака.

Впрочем, есть и еще одно «но». До сих пор науке неизвестно достоверное место разинского городка. Бесспорно лишь, что городок этот находился где-то в районе Раздорской и Константиновской станиц.

Сравнительно недавно экспедиция археолога З. И. Виткова производила раскопки на правобережье Дона близ устья Кагальника, но ничего не нашла. В 1958-1964 годах Новочеркасский музей истории донского казачества организовал несколько новых экспедиций. На острове Пореченском, что в трех километрах выше станицы Раздорской, было обследовано другое предполагаемое место поселения. Желаемых результатов и здесь не получено. Преподаватель Ростовского университета А. А. Тимошенко высказал предположение, что Кагальницкий городок — разинская «столица» — находился на острове Жилом выше станицы Константиновской.

Иные, более веские доводы все-таки позволяют утверждать, что зарыт клад не на острове, а на правобережье Дона. Между хуторами Ведерниковым и Кастыркой есть курган, который никогда не затопляется в половодье. Старожилы именуют его «городком». Рассказывают, что когда-то на нем жили люди, а потом переселились на взгорье, где теперь хутор Куликовка. Егде совсем недавно Куликовка называлась иначе: Упраздно-Кагальницким хутором. Стало быть, Кагальницкий городок был «упразднен», и перебрались его жители на новое место. Не ключ ли это к разгадке?

Жил в тех же местах, в станице Богоявленской, страстный краевед Виссарион Ильич Аникеев. Усердно, терпеливо собирал он исторические сведения о родном крае и разузнал, что станица Богоявленская возникла в результате объединения двух казачьих городков — Троилинского и Кагальницкого. Прежде оба эти городка располагались возле самого Дона и часто подвергались наводнениям. Жители Троилинского городка на новое место переселились сразу, а жители Кагальницкого разделились — часть ушла в Богоявленскую, а часть поселилась на том самом кургане, что высится между Ведерниковым и Кастыркой. Позднее они перебрались в Куликовку (то бишь в Упраздно-Кагальницкий).

А мог ли, собственно говоря, разинский городок располагаться здесь? По-видимому, да. Там, где Кагальник впадает в Дон, много пересохших ериков. В то время они были полны водой и могли вместе с Доном и Кагальником составлять круговую водную преграду, столь необходимую для защиты повстанческого городка от возможного нападения.

На левом же берегу Дона здесь есть хутор Задоно-Кагальницкий. Его название тоже наверняка связано с Кагальницким городком. Часть казаков могли уйти на левобережье. Для оставшихся на правом берегу новый хутор стал задонским. Отсюда и название.

Виссарион Ильич Аникеев умер накануне Великой Отечественной войны, записи его бесследно исчезли. Сын его — теперь уже пожилой человек — рассказал мне, что в бумагах отца были довольно точные приметы разинского клада. Вели эти приметы опять-таки к курганам между хуторами Ведерниковым и Кастыркой. Кстати, еще в 80-х годах прошлого столетия здесь начались раскопки, но вскоре были приостановлены. В 1913 году вблизи кургана был выпахан железный панцирь. Он долго висел потом на почетном месте в здании станичного правления. Хуторские ребятишки (в том числе и сын Аникеева) даже примеряли его. В 20-х годах панцирь этот передали в музей.

Никто из ученых, историков, археологов, краеведов, с которыми приходилось мне беседовать, не сомневается в реальном существовании разинского клада. Где он будет найден — то ли в Браткином кургане, то ли в устье Кагальника, то ли, наконец, на донском острове, — это вопрос времени. Во всяком случае, на Дону есть очень много ревнителей родного края, готовых принять участие в поисках. Не стоит доказывать, сколь велик оказался бы вклад в науку, если бы заветный кувшин оказался, наконец, в музее.

* * *

Когда несколько лет назад я выступил в печати с рассказом о разинском кладе, сразу же объявилось много энтузиастов, желающих помочь археологам. Одним из них был житель Раздорской станицы Иван Васильевич Прокопов. Собирая у старожилов сведения о заветном кувшине с бумагами Разина, он совершенно случайно нашел следы еще одного клада — запорожского. Поведал ему об этом человек, в семье которого тайна клада передавалась из поколения в поколение «от самого Калныша». Может статься, речь шла об имуществе последнего кошевого атамана Запорожской сечи Петра Калнишевского. Когда Сечь по царскому указу была «взята приступом» и прекратила свое существование, атаман бежал, по преданию, на Дон. Вполне вероятно, что скрывался он в Раздорах — одном из богатых казачьих городков, поддерживавшем самую тесную связь с верхушкой Запорожской сечи. Подтверждает это и одна из песен, записанных в Запорожье:

Ой полети, та полети черная галко,

Та на Дон рибу icти,

Ой принеси, да принеси, черная галко,

От Калниша вicтi!

Кстати, вполне достоверно известно, что с бегством Калнишевского исчезли и следы запорожской казны. По этому поводу существовали самые различные легенды. Одна из них вела к Переяславу, другая — к Корсуню, третья — к реке Подпольной. Так или иначе, но найти сокровища до сих пор не удалось.

Известен и такой достоверный факт. Калныш не покинул Дон добровольно. По требованию Екатерины II кошевой «вредного скопища» — Запорожской сечи — Петр Калнишевский, войсковой писарь Иван Глоба и войсковой судья Павел Головатый были разысканы и препровождены под конвоем в Москву. Уже совсем недавно были найдены свидетельства о том, что кончил свою жизнь Калнишевский узником Соловецкого монастыря в 1803 году, ста двенадцати лет от роду.

Не осталась ли часть сокровищ Калныша на Дону, там, где последний кошевой некогда грозной Сечи намеревался укрыться от царских воевод? И не тайну ли Калныша хранит до наших дней казачья семья в Раздорах?

Но клад последнего запорожского атамана мог быть зарыт и не в Раздорах, а где-то на дороге, что вела с Хортицы к Дону. Житель Таганрога Николай Самойлович Овчаров — тоже неутомимый кладоискатель — рассказывал мне о другом предании, которое уже больше столетия переходит в их семье от дедов к внукам.

А было так.

Прапрадед Николая Самойловича был привезен с семьей в Приазовье помещиком-крепостником из Рязанской губернии. Помещик намеревался, так сказать, «осваивать целину», миллионы гектаров которой веками лежали нетронутыми на необозримых просторах «Дикого поля».

Деревушка и помещичья усадьба были заложены у слияния двух ручьев родникового происхождения. По свидетельству старожилов на том месте была небольшая роща, росли могучие деревья.

Шли годы, деревушка росла. И однажды Овчаровы вздумали вырыть во дворе колодец, чтоб не таскать воду из «копанки» у ручья. Когда яма достигла двух аршин глубины, заступ наткнулся на что-то твердое. Вытащили... обгорелый обрубок толстого дерева, другой, третий, а им, казалось, и конца не будет. Вся земля на двухметровой глубине оказалась заваленной обгоревшими пеньками и сучьями.

— Вот тебе и раз! Копали, копали и докопались. Место это, выходит, нечистое, поганое... — растерялся Овчаров-старший. — Вылезай, сынок, наверх, забрасывай яму. Выкопаем колодец в другом месте...

Так и сделали. А много лет спустя зашел во двор к Овчаровым усталый и запыленный путник. Был он стар и болен. Когда накормили и напоили его, разговорился. Вспомнил, как пятьдесят или шестьдесят лет назад в этих местах отряд запорожских казаков, торопившийся уйти от погони, зарыл будто бы в этих местах — триста шагов от криницы — богатые сокровища. Несподручно, видно, было везти их дальше.

Странник ушел, а предание в семье осталось. Пытался ли кто-нибудь из Овчаровых еще раз добраться до тех обгорелых бревен, что лежали на двухметровой глубине, и узнать, что лежит под ними? Нет, не пытался. Сомневаться в этом нельзя. Люди набожные, богобоязненные, они не хотели даже осквернять свои руки прикосновением к тем, пусть даже несметным, сокровищам (если они там действительно были), что были добыты «разбойным путем». Иногда поговаривали на досуге о странном пришельце, вспоминали его рассказ, но лопат в руки не брали, всякий раз осеняя себя крестным знамением и отгоняя «лукавого», который нет-нет да и пытался «ввести их во искушение»...

Но это — всего лишь предание. А если поразмыслить над ним?

Запорожская сечь действительно по приказу Екатерины II была взята приступом царскими войсками. Доподлинно также известно, что атаман Калнишевский успел с небольшим отрядом бежать на Дон, и с бегством его исчезли все следы сечевой казны. Какими же были пути-дороги беглецов?

Пока отряд двигался по «Дикому полю», ему ничто не угрожало. Но вот он стал приближаться к устью Дона. Здесь уже было небезопасно. Снова к тому времени (1775 год) была возведена из руин дважды разрушавшаяся Троицкая крепость на Таганьем рогу. В крепости — довольно большой гарнизон, причем сторожевые посты выставлены за многие километры, а то и десятки километров вперед. И стоило лишь появиться в степи какому-либо неизвестному отряду, как тут же на сторожевых курганах заполыхали бы сигнальные костры. Пройдут считанные минуты, и в крепости уже станет известно, что приближается неизвестный отряд вооруженных всадников. Немедленно поднимется тревога... И тогда атаману приходит в голову мысль — не рисковать, попытаться пока пробраться на Дон налегке, а сокровища до поры до времени припрятать. Тем более, что и место рядом — приметное, укромное.

...Сняты с лошадей вьюки, наполненные золотыми и серебряными чашами, чеканной монетой. Уже присыпаны сокровища тонким слоем земли, и тут седоусый атаман приказывает собрать на месте бывшего бивуака все, что могло бы оставить следы. Потому собраны все до единой головешки, присыпаны землей костры. Даже золу и уголь — и те схоронили в яме!

Вот как можно представить ту историю, которая, возможно, и действительно произошла около двухсот лет назад на том месте, где впоследствии поселился крепостной крестьянин Иван Овчаров,

Да, над этим стоит задуматься!

А, может быть, места, известные Прокопову и Овчарову, хранят вовсе и не сокровища Калныша, а клад аланского царя Индиабу, что зарыт был, по арабским источникам, в кургане Контеббе, в 104 верстах от Таны (Азова)? Именно этот клад искали археологи из Венеции во главе с послом Джозафа Барбаро, присылавшие на Дон в середине XVIII века огромную по тем временам экспедицию в 127 человек!

Значит, клады все-таки есть, их нужно искать.

Много еще неразгаданных тайн хранят степные курганы.

Степные алмазы

И молодость,

И древность

Равноправно

Тревожат одержимостью меня...

Людмила Щипахина

Еще не утихли горячие споры вокруг этой удивительной находки, еще не сказала в этом споре ни одна из сторон определенное «да» или «нет», но одно уже совершенно бесспорно: геологическая наука стоит на пороге большого и очень ценного открытия.

А началось все в один из будничных, неприметных дней. Экспедиция геолога Василия Ружицкого брала последние пробы в рыхлых отложениях приазовской речушки Базовлука. Назавтра геологи собрались покидать порыжевшую и далеко не романтичную степь. И вдруг у самого плеса что-то ярко блеснуло. Осколок стекла? А может быть, просто кусок песчаника, отшлифованный потоком? Нет, совсем нет...

Ружицкий осторожно положил блестящий комочек на ладонь, легонько копнул песок, поднял другой — точно такой же, третий... Он не верил своим глазам. На ладони лежали чистейшие кристаллы алмаза. То, во что не верили и до сих пор не верят его коллеги, и в чем он сам был давно и твердо убежден.

Откуда же в приазовских степях алмазы? Может быть, они попали сюда случайно? Отнюдь нет.

В ту осень, когда геолог Василий Ружицкий нашел в Приазовье крохотные кристаллики алмазов, в Ростове-на-Дону гостила делегация из греческого города-побратима Волос. Мэр Волоса сказал председателю горсовета на официальном приеме:

— А ведь это в ваши места приезжали наши предки-аргонавты в поисках золотого руна...

Как ни парадоксально, но история алмазов, найденных геологами в Приазовье, восходит именно к тем далеким незапамятным временам.

Эллинский царь Пелиас, рассказывает легенда, отправил из Греции к берегам Понта корабль с наказом добыть золотое руно. Самые знаменитые герои были на борту корабля аргонавтов — Геракл, Кастор, Полидевк, а капитаном у них — храбрый Язон. Опасные приключения пережили аргонавты, прежде чем вернулись на родину с желанной добычей. И не повстречай они на черноморском берегу волшебницу Медею, не выполнили бы грозного наказа Пелиаса. Только не принесли счастья награбленные сокровища ни царю их, ни храброму Язону. Погиб Пелиас, убила Медея детей Язона, изменившего ей. А сам Язон умер в безвестности, раздавленный остатками разрушившегося от ветхости корабля «Арго».

Но все это — лишь легенда.

Впрочем, о сказочных богатствах приазовских и причерноморских земель рассказывают не только эллинские легенды. По свидетельству Страбона на берегах негостеприимного для греков Черного моря (тогда Аксенского, или Евксинского) путешественники были удивлены обилием щедрых даров природы и несметными сокровищами.

Видимо, вовсе неспроста родился миф об аргонавтах, приезжавших в эти края в поисках золотого руна!

Страбон писал в своей «Географии» о святилище морской богини, спасительнице утопающих — Левкофеи. Живя на земле, она была смертной женщиной, а утонув, якобы превратилась в богиню. В память о мачехе приемный сын ее Фрикс воздвигнул в приазовской степи величественный храм. Время уничтожило его следы, ветры давным-давно развеяли могучие каменные стены, а история все-таки помнит о нем. И не столько о самом храме, сколько о сокровищах, что были собраны под его сводами.

Тайну этого неведомого храма приоткрыли археологи совсем недавно. На Таманском полуострове, у Ахтанизовского лимана они нашли остатки древнего святилища, относящегося ко II веку до н. э. Находка как находка, археологи находили святилища и получше. Но крепостная стена вокруг святилища оказалась самой необыкновенной из всех крепостей в мире. Она оказалась почти целиком сложенной из произведений искусства! То были мраморные статуи и целые скульптурные группы, барельефы и горельефы, покрытые позолотой и искусным орнаментом надгробия. Больше того — среди них оказалась статуя Афродиты — богини любви и красоты. Афродиту Таманскую ученые уверенно сравнивают со знаменитой Венерой Милосской. Конечно, они совершенно разные — наша Афродита и луврская Венера! Но по мастерству исполнения, по изяществу, с каким в этих скульптурах передана красота человеческого тела, они могут соперничать.

Как же случилось, что все эти великолепные произведения искусства превратились в... камни для крепостной стены? Не могли же люди, из среды которых вышли талантливые мастера, так безжалостно обойтись со своими шедеврами?

Вот как это можно объяснить.

Крепость на Тамани возникла в I веке н. э. То было бурное время войн и набегов. Не только греков влекли сокровища степного Приазовья. С каспийских берегов, как сообщал Страбон, пришло сюда сарматское племя аспургианов, согнало с этих земель коренных жителей и начало войну с боспорским царем Полемоном. Когда аспургианам пришлось туго, они, как иные варвары, наскоро возвели укрепления из произведений искусства побежденного народа...

Но какое же отношение имеют все эти археологические находки к экспедиции геолога Ружицкого? А самое прямое. Дело в том, что севернее Тамани, в устье Дона, к нам дошло еще одно из свидетельств о неведомом храме Левкофеи. Во время раскопок Танаиса археологи обнаружили захоронение неизвестной, но, судя по всему, очень знатной женщины. На ней был золотой нагубник с миниатюрными бусинками из агата, бронзовыми застежками и... крохотным драгоценным камнем-алмазом.

Алмазы в ту пору грекам были известны уже очень хорошо. И уже тогда высоко ценились. «Адамас» в переводе с греческого значит «несокрушимый», «непобедимый». Из греческого это наименование пришло к славянам, превратившись в «адамант» (то есть бриллиант). В средние века существовало поверье, будто алмаз растворяется в свежей козлиной крови, но вряд ли кто-нибудь пытался это проверить на практике: обладатель алмаза дорожил им как талисманом, сопутствовавшим в боях и походах.

В старину каждый алмаз становился объектом самой острой и безжалостной борьбы, и путь его по странам мира был отмечен кровью. Знаменитый «Регент», алмаз весом в 140 карат (1 карат равен 0,2 грамма), украшает сейчас коллекцию парижского Лувра. Его нашел индус-невольник, работавший на алмазных копях. Камень не принес невольнику счастья, хотя ему и удалось бежать вместе со своим сокровищем. Много месяцев скрывал беглец алмаз под повязкой на голове, выдавая себя за раненого, пока не поверил тайну приятелю-матросу. Матрос убил простодушного индуса, похитил алмаз и продал его за тысячу фунтов стерлингов английскому губернатору Мадраса Томасу Питту. Питт перепродал его — уже за несколько миллионов — герцогу Орлеанскому, тогдашнему регенту Франции. В 1792 году камень исчез, но ненадолго. Уже в 1799 году Наполеон выкупил камень и украсил им эфес своей шпаги. Империя, шпага, а вместе с ними и «Регент» были безвозвратно утеряны при Ватерлоо. Алмаз достался пруссакам и только значительно позже вернулся в Париж, на этот раз в музей...

Алмазы не только доставались ценой крови. Ими расплачивались за кровь. Один из алмазов — знаменитый «Шах», украшавший трон Великих Моголов, был подарен персидским правительством русскому императору в виде... компенсации за убийство А. С. Грибоедова. И царский двор принял этот «дар», как будто он мог восполнить бесценную потерю!..

А знаменитый драгоценный камень в 195 карат, украшавший царский скипетр, был приобретен графом Орловым у французского гренадера (тот похитил его где-то в Индии) за 450 тысяч рублей золотом. Екатерина II, которая получила этот камень в дар, щедро наградила Орлова, назначив ему ежегодную пенсию в четыре тысячи рублей и пожаловав дворянскую грамоту.

Но все эти драгоценные камни были все-таки нерусского происхождения.

Откуда же появились алмазы в Приазовье? Привезли ли их сюда с собой греки-колонизаторы? Или степные племена, жившие здесь, добывали их в жестоких войнах с неприятелем? Вопрос этот еще ждет ответа. И тропинку к ответу прокладывают, как ни странно... геологи.

Греки приезжали в степи Причерноморья и Приазовья за золотым руном. Не точнее ли — за драгоценными камнями? Теми самыми, что собраны были в сокровищницах храма Левкофеи. Ведь не из Греции же доставлялись сюда опасными морскими дорогами драгоценности, «коим не было счета», как свидетельствовал Страбон!

До Октябрьской резолюции в науке бытовало мнение, что алмазных месторождений в России нет. Но вот четверть века назад советские геологи обнаружили алмазные россыпи на западных склонах Урала. После Отечественной войны был открыт один из богатейших в мире алмазоносных районов в Якутии. И вот — случайная находка Василия Ружицкого, но... уже на Русской платформе.

Что такое Русская платформа? Это, проще говоря, территория Европейской части нашей страны. Уже в советское время здесь найдены крупные месторождения железа, титаноциркониевые россыпи, калийные соли и многие другие полезные ископаемые. Не было лишь алмазов. А ведь по своему геологическому строению Русская платформа имеет много общего с районами Южной Африки и Сибири, где были найдены кимберлитовые трубки. Видимо, просто у геологов «не доходили руки» до старых-престарых и, казалось бы, хорошо изученных земель. Впрочем, мешал искателям алмазов и мощный покров четвертичных отложений.

А алмазы все-таки есть!

Откуда же они?

Кристаллы алмазов, как предполагают геологи, могут быть принесены в рыхлые отложения Безовлука из коренных месторождений алмазоносных кимберлитов. Подтверждается это тем, что почти везде вместе с алмазами найдены их характерные спутники в кимберлитовых трубках и прежде всего — ярко-красный минерал пироп.

«Красная тропа» пиропа в свое время привела геологов к коренным месторождениям алмазов в Якутии. Следуя за этим минералом, разведчики недр открыли первые в нашей стране кимберлитовые трубки.

В Приазовье, в районе так называемого Покровско-Киреевского разлома, вулканические породы, обнаруженные геологами, близки по своему составу к кимберлитам. Вполне возможно, что пиропы или близкие к ним минералы могут быть найдены и в долине Северского Донца — одного из притоков Дона. И закономерен потому вопрос: не отсюда ли вывозили их к себе на родину аргонавты?

Миф о золотом руне имел, выходит, под собой довольно реальную основу. Но почему же в таком случае степной край перестал вскоре привлекать к себе искателей алмазов? Видимо, просто потому, что алмазы лежат не только в прибрежном песке, но и поглубже. Понадобился не один век, прежде чем земля открыла людям свои тайны.

* * *

Когда я познакомил с этим очерком ростовских геологов, они тоже разделились на две спорящие стороны. «Находка Ружицкого бесспорна, но она еще не доказательство того, что в Приазовье есть алмазы», — говорят одни. «Алмазы все-таки есть, но искать их нелегко, очень уж сложно строение Русской платформы», — отвечает скептикам другая, более многочисленная группа.

Я рассказываю об этом потому, что алмазы — тоже одна из неразгаданных до конца тайн донской земли. Проще всего отвергнуть необычную гипотезу. Гораздо полезнее верить в нее и искать.

Загадка старой крепости

И вьявь я вижу пред собою

Дней прошлых гордые следы...

А. С. Пушкин

Любопытная заметка появилась в газете «Приазовский край» 22 декабря 1913 года. В разделе «Происшествия» сообщалось, что в Ростове на углу Большой Садовой улицы и Богатяновского переулка извозчичья пролетка неожиданно провалилась в огромную яму, которой... прежде не было на улице. Комиссар городской управы А. X. Гурьев, оказавшийся поблизости, установил, что на глубине двух-трех саженей от поверхности проходит потайной подземный ход.

Сообщение, напечатанное в газете, не было досужей фантазией корреспондента. Старожилы Богатяновского переулка (ныне Кировского проспекта) припоминают другой факт. В 1911 году на Никольской (теперь Социалистической) улице рыли траншею для канализационных труб и... тоже наткнулись на подземную галерею. Спешно приостановили работы, вызвали представителей власти и, «дабы не вносить смуты в умы горожан», поспешили заложить потайной ход кирпичом. Один из очевидцев этой истории — геодезист Зигмунд Константинович Рыгельский (он живет и сейчас на этой улице) с улыбкой вспоминает, как разгневалось начальство, увидев на городской карте нанесенный им план подземелья. Рыгельский даже успел осмотреть вход в загадочный тоннель. Начинался он неподалеку от Дона у знаменитого Богатяновского источника и уходил на север. И построен не кое-как, стены были выложены тесаным камнем, оштукатурены, можно было встать во весь рост.

Ростовские катакомбы... Даже многие коренные ростовчане не знают об их существовании. Скажут, газетный корреспондент мог преувеличить или добавить что-то от себя, а Рыгельский — попросту подшутить над доверчивыми людьми.

Признаться, я и сам не верил в эту историю. Да и было отчего не верить, если в самом компетентном по этой части учреждении — в городском отделе подземных сооружений — авторитетные люди убедили меня, что никаких потайных ходов в городе нет и в подтверждение выложили на стол самые подробные карты за целое столетие. Один из сотрудников, желая подшутить, даже рассказал историю о том, как в двадцатых годах воры-налетчики ограбили в Ростове банк, сделав полуверстовый подкоп (а на поверку-то никакого подкопа и не было). А вы ищете какой-то тоннель... Никаких документов о таинственном подземелье не нашлось ни у главного архитектора Ростова, ни в горисполкоме.

А жаль...

Жаль потому, что катакомбы в Ростове все-таки есть. Их никто не выдумал. Больше того. В 1835 году горный инженер М. Б. Краснянский нанес на план крепости Дмитрия Ростовского тоненькую ниточку — подземный ход, Одна лишь ниточка в разрезе грунтов... По мнению Краснянского, подземный ход начинался от Архангельских ворот крепости и тянулся к самому Дону. Краснянский датировал это сооружение 1761 годом. Копия этого плана затерялась в его личном досье, которому не очень-то придают значение работники архива.

И тоже жаль...

А теперь представим себе, как могли возникнуть в Ростове потайные катакомбы.

* * *

В августе 1695 года Петр Первый со свитой ехал по донскому правобережью. Направлялся он из Черкасска к Азову, царя одолевали думы о заветном выходе к морю, о том, что нелегкой будет борьба с турками, державшими тогда в своих руках ключи от донского устья. Обозы уже прошли к Темернику, и Петр спешил догнать войска. День был жарким, и притомившиеся сановники поотстали.

У крутоярья, под самой дорогой шумел источник, пробиваясь к Дону. Петр слез с коня, попросил чашу, напился холодной и прозрачной, как стекло, воды, потом, обтерев усы, произнес:

— Богатый источник!

Так и окрестили с тех пор родник «Богатым», а когда возникла здесь слободка, дали ей имя «Богатяновка». Слободка стала много лет спустя одной из посадских улиц — Богатяковским переулком. Соседняя с ней улица именовалась Петровской — в царскую честь.

Но в ту пору, когда останавливался у Богатого источника Петр, не было еще ни Ростова, ни Богатяновки. Только ниже по Дону, в устье Темерника, стояло три больших дощатых барака и несколько палаток — русский «гошпитальный двор». А на самом Темернике, километрах в двух от его устья, стучали молотки плотников — они чинили галеры, искалеченные турецкими ядрами, Да на левом берегу Дона виделся в знойном мареве курган Кобяк-Салган — некогда ставка Тамерлана, а тогда пограничный знак между Русью и Турцией (это как раз там, где в наши дни расположен город Батайск).

Неудачным был поход Петра, пришлось оставить туркам Азов и Таганрог, с трудом удержав Черкасск и Темерницкий порт. Русские купцы принимали здесь гостей не только из Константинополя, но даже из далекой Венеции. Торговля росла, нужно было думать о безопасности южных границ России. В декабре 1749 года императрица Елизавета Петровна подписала указ, предписав «учредить таможню русскую на Дону, у устья реки Темерника, против урочища, называемого Богатый Колодезь, где и донские казаки могут вести свою торговлю с приезжими греками, турками и армянами».

Год 1749-й и считают годом рождения Ростова-на-Дону.

Строилась таможня спешно. Из добротных бревен клали срубы под склады, рыли землянки, сооружали причал. Собирались осесть здесь надолго, хотя место было беспокойное, ненадежное, открытое набегам с «Дикого поля».

К осени следующего года на пустынном берегу у Богатого источника поднялся поселок. И если Петербург был окном России в Европу, то Темерницкий порт стал ее воротами на Юге, По тому времени это было единственное место, через которое Русское государство могло вести морскую торговлю со странами Черного и Средиземного морей. Помимо прочего, в районе таможни была самая удобная переправа через Дон на Кавказ.

Место у Богатого колодца было удобное, селились здесь «люди разного звания». Приехали «московской первой гильдии купец шелковой мануфактуры и заводу содержатель Василий Хастатов, калужский первостатейный купец Никита — сын Шемякин и ярославский первостатейный купец — Алексей Ярославцев». Они-то и составили «Российскую и Константинопольскую торгующую компанию». Сбывали за границу уже не только холсты, масло да икру, но и железо, чугун с уральских заводов.

А тем часом в Петербурге уже рождался проект мощной крепости, которую предполагалось построить у Богатого источника. С особым поручением отправили на Дон военного инженера Александра Ригельмана. Участок, выбранный для строительства (район теперешнего Кировского сквера) понравился гостю: место ровное, сухое, открытое в жару задонским ветрам с прохладой.

Строили долго и трудно. Камень ломали у Богатого источника, лес рубили в Леонтьевских и Глухих буераках — на Миусе и Кальмиусе. Тогда берега этих рек были покрыты густыми зарослями бука и граба. Сотни телег подвозили землю, засыпали балки. А начинались дожди — бурные потоки начисто смывали насыпи. Тревожили строителей набеги крымских татар и черкесов.

Пришла зима — новые трудности появились. О них в документах говорится так:

«…С вступлением в работу прошлого 1761 года декабря 17-го числа в силу указа заработанные деньги поныне не получали и будучи в той работе платьем и прочим весьма оборвались, что уж в работу ходить в одежде такой в мороз не могут...».

Если крепостной вал нанести на современную карту Ростова, он пройдет по улице М. Горького, Нахичеванскому переулку, улице Станиславского и проспекту Чехова. Еще совсем недавно между Университетским и Крепостным переулками можно было заметить остатки этих некогда грозных фортов и бастионов. Улица, где расположен современный Кировский проспект, стала основной крепостной магистралью.

Крепостные стены (так никогда и не одевшиеся в камень) поднимались высоко над Доном. Из амбразур и с редутов выглядывали стволы мощных по тому времени пушек. А вокруг — глубокие рвы, опасная преграда для врага.

Ригельман строил крепость по всем правилам военного искусства. Предусмотрел он и возможность длительной осады крепости неприятелем. Так появился, наряду с другими сооружениями, потайной подземный ход. Шел он из самого центра крепости к Богатому источнику.

Друг Ломоносова, Ригельман, составил по его поручению «Ведомость и географическое описание крепости святого Дмитрия Ростовского» — первое обстоятельное исследование по начальной истории Ростова и его окрестностей. В этой книге-то и упоминается подземный ход, который принимался многими за плод фантазии!

А кто такой Дмитрий Ростовский, именем которого назвали крепость? Был в Малороссии казак Данила Саввич Туптало, постригся он в монахи, дослужился до митрополита в Ростове-Ярославском, а когда умер в 1709 году, церковь с ведома и одобрения царя объявила его «святым». Год закладки крепости на Дону совпал с «открытием мощей» новоявленного святого, вот и порешили дать имя его степной крепости. Произведен же в святые Туптало был, видимо, прежде всего потому, что оставил по себе память как ревнитель просвещения — это он сочинил «Жития святых», известные как «Четьи-Минеи», писал проповеди против раскольников и даже... драмы на духовные темы.

Почти одновременно с крепостью выросла слобода Доломановка (теперь это — Доломановский переулок). Любопытно, что жили здесь доломановские казаки, — они носили расшитый мундир, имевший наплечные шнуры вместо погон и эполет. Этот мундир назывался доломаном. Впервые такая одежда возникла в Венгрии еще в XVI веке как форма легкой кавалерии. В дальнейшем она перешла в другие страны. (В русской армии доломан носили гусары с 1741 по 1917 год).

...Просыпалась крепость на заре под звук сигнальной трубы и жила весь день под гром барабанов и военные команды. Все здесь было подчинено суровым законам военной службы. Когда в 1768 году началась русско-турецкая война, крепость стала одной из основных баз русской армии. А сражений крепостным стенам так и не пришлось увидеть. Не пригодился защитникам крепости и потайной ход к Богатому источнику. Кто знает, может, он превратился понемногу в неведомый склад войскового имущества? Ведь за два столетия никому еще не позволили обследовать подземные галереи...

Что еще можно сказать интересного о старой крепости? Приезжал сюда в 1778 году великий полководец, тогда еще генерал-поручик, А. В. Суворов. При его содействии на Дон из Крыма были переселены армяне, которые вблизи крепости создали город Нахичевань.

В 1782-1784 годах Суворов командовал Кубанским корпусом и часто бывал в крепости Дмитрия Ростовского. Здесь он готовился к походу против ногайцев, совершавших набеги на русские границы. Возвратившись из похода, Суворов поселился в доме коменданта крепости. В память об этом бывшая Мало-Садовая улица, где некогда находился дом коменданта, названа теперь улицей Суворова.

А еще раньше, до Суворова, бывал здесь прославленный русский адмирал Сенявин — создатель Азовской военно-морской флотилии. У Гнилой Тони он выбирал места для строительства верфи и эллингов. Говорят, что и Синявская слободка названа в его честь (только окрестили ее почему-то неверно — Синявской, а не Сенявской).

Служила крепость и другим целям. В ней допрашивали и пытали казаков, осмелившихся пойти против царских порядков. Томились в крепостной тюрьме семья Емельяна Пугачева и мятежный донской атаман Степан Ефремов.

Меньше века прослужила крепость. В 1797 году был образован Ростовский-на-Дону уезд с центром в крепости Дмитрия Ростовского. В 1811 году царь Александр I утвердил план города Ростова-на-Дону, А в 1835 году гарнизон и основное имущество крепости перевели в Анапу. Вскоре были срыты остатки валов, и только название Крепостного переулка напоминает теперь о некогда грозной цитадели.

Память о крепости сохранилась на городском гербе Ростова. Герб этот выглядел так. Слева, на голубом фоне изображалась крепостная башня с андреевским флагом, а справа, на красном фоне — трофеи русских войск: кольчуга, шлем, лук и стрелы. Вокруг — дубовый венок. И хотя Ростов многие годы был прежде всего торговым центром, герб его говорил о военном прошлом, о старой крепости.

* * *

Прошлым летом Зигмунд Константинович Рыгельский привел меня к полузаваленному входу в тоннель. Отыскать его не так просто: настолько искусно он замаскирован громадными валунами и кустарником. При свете карманного фонарика делаем в провале несколько шагов и... упираемся в стену, выложенную из камня. Наверху — знойный полдень, а здесь под ногами — липкая грязь (рядом ведь — Богатый источник). Тоннель сворачивает вправо, можно пройти еще метров пять и — новое препятствие: грунтовой оползень перегородил галерею. А что дальше?

Нет, такая разведка ничего не даст. Нужны лопаты, кирки, нужен, наконец, самосвал и главное — не энтузиазм одиночек, которые могут лишь испортить все дело, а научный поиск.

Не так просто организовать этот поиск. Подземный ход расположен почти в самом центре города. Начинать раскопки — значит нарушить нормальную жизнь густо населенного района, может быть, даже приостановить работу многих предприятий. А, кроме того, очень уж много у нас маловеров — они и входа в тоннель не видели, верят слепо старым городским планам. Да только эти планы не совсем точные...

Так и остается пока еще без ответа загадка старой Ростовской крепости.

Автограф Пушкина

Чем более смотрю на сего казака,

тем более поражаюсь сходством его

с великим князем...

Тотлебен о Пугачеве

Рассказ об этой удивительной находке, на первый взгляд, непримечателен. Мало ли в наших архивах хранится редких автографов, рукописей, дневников и прочих официальных и неофициальных бумаг? И все-таки то, что историки случайно обнаружили в фондах Центрального государственного военно-исторического архива, было необычным.

Приводя в порядок архивные дела середины прошлого столетия, один из научных сотрудников увидел на пожелтевшем от времени документе едва заметную надпись карандашом: «Напечатано в Биб. для ч. 1834 г. т. VII». Размашистый почерк показался удивительно знакомым, им заинтересовались, пригласили специалистов, и оказалось, что это почерк А. С. Пушкина. Так был найден неизвестный до последнего времени автограф великого поэта.

Что же это за документ?

Оказывается, Пушкин сделал надпись на «Описании известному злодею и самозванцу, какого он есть свойства и примет, учиненное по объявлению жены его, Софьи Дмитриевой».

Это — допросный лист жены Емельяна Пугачева.

Сам по себе документ этот был известен давно: Пушкин опубликовал его в примечаниях к четвертой главе «Истории Пугачева». А еще раньше текст допросного листа был напечатан в журнале «Библиотека для чтения», издававшемся известным русским литератором О. И. Сенковским.

Но ни из журнала Сенковского, ни из более поздних трудов по истории восстания Пугачева (в том числе и трудов донских историков) нельзя было узнать, где же именно происходил допрос жены Пугачева. Пушкин, комментируя текст «Описания известному злодею и самозванцу...», говорил лишь о том, что показания Софьи Дмитриевой были представлены в этом виде в Военную коллегию. Теперь, когда обнаружен оригинал допросного листа, стало известно, что показания о своем муже Софья Пугачева давала в канцелярии коменданта крепости Дмитрия Ростовского в начале 1774 года, перед отправкой (вместе с детьми) в Казанскую тюрьму. Для донских краеведов это очень важная находка.

Пушкин оставил свой автограф, видимо, в тот период, когда, начав писать «Историю Пугачева», изучал документы в тайниках архива военного министерства в Петербурге. Вполне естественно, что показания Софьи Пугачевой, как наиболее достоверный источник сведений о жизни руководителя крестьянского восстания 1773-1775 годов, поэт положил в основу своего исследования, а затем и повести «Капитанская дочка».

Документ, на котором Пушкин оставил автограф, любопытен тем, что сообщает почти всю родословную Пугачева и важные вехи его биографии. Вот как, например, говорится о приметах вождя крестьянского восстания: «Тому мужу ее ныне от роду будет лет сорок, лицом сухощав, во рту верхнего спереди зуба нет, который он выбил саласками, еще в малолетстве в игре, а от того времени и до ныне не вырастает... На лице имеет желтые конопатины; сам собою смугловат, волосы на голове темно-русые по-казацки подстригал, росту среднего, борода была клином, черная, небольшая... Женился тот муж ее на ней, и она шла, оба первобрачные, назад тому лет с 10, и с которым и прижили детей пятерых, из коих двое померли, а трое и теперь в живых. Первый сын Трофим десяти лет, да дочери, вторая Аграфена по седьмому году, а третья Христина по четвертому году...».

И о родственниках:

«Что же муж ее точно есть упоминаемый Емельян Пугачев, то сверх ее самоличного с детьми сознатия и уличения, могут в справедливость доказать и родной его брат Зимовейской же станицы казак Дементий Иванов сын Пугачев... да родные же сестры, из коих первая Ульяна Иванова, коя ныне находится в замужестве той же станицы за казаком Федором Григорьевым, по прозванию Брыкалиным, а вторая Федосья Иванова, которая также замужем за казаком из Прусак Симоном Никитиным, а прозвания не знает, кой ныне жительство имеет в Азове, которые все мужа ее также знают довольно».

В допросном листе записано также, что «писем он к ней как с службы из армии, так и из бегов своих никогда не присылывал; да и что в станицу их или к кому другому писал, об оном не знает; он же вовсе и грамоте не умеет». А «речь и разговоры муж ее имел по обыкновению казацкому, а иностранного языка никакого не знал».

Чем кончился допрос жены Пугачева? К тому времени Софья, которой «дневного пропитания с детьми иметь стало не от чего»,— продала «за 24 руб, за 50 коп» свой дом казаку Есауловской [8] станицы Еремею Евсееву и тот перевез его на новое место. Тем не менее донской атаман Сулин «по высочайшему указу» предписал коменданту Ростовской крепости Потапову «для возбуждения омерзения к Пугачеву злодеяния» дом сломать, перевезти из Есауловской станицы на старое место в Зимовейскую и сжечь, пепел развеять на ветру, а место это посыпать солью, окопать рвом и оставить «на вечные времена без поселения». Так и было сделано.

Больше того. Саму станицу Зимовейскую, родину Пугачева, переименовали в Потемкинскую и перенесли на противоположный берег Дона. Царизм хотел вытравить в народе всякую память о его славном сыне.

А Софья с тремя детьми после допроса была отправлена в Казанскую тюрьму, где томилась несколько месяцев. По иронии судьбы, Казань была освобождена повстанческими отрядами Пугачева, выдававшего себя, как известно, за императора Петра III.

Увидев среди выпущенных из тюрьмы узников свою семью, Пугачев, вспоминали очевидцы, заплакал, но не изменил самому себе и распорядился позаботиться о Софье: «Я ее знаю; муж ее оказал мне великую услугу». По свидетельству других сподвижников Пугачева, Софья с детьми оставалась с казачьим атаманом до разгрома восстания. Сведения о дальнейшей ее судьбе очень противоречивы.

* * *

И еще один документ, связанный с Пугачевым, был обнаружен совсем недавно в фондах Центрального государственного архива древних актов. Это был никому не известный прежде... паспорт Пугачева, выданный ему в 1772 году на русском пограничном форпосте в Добрянке (ныне это — территория Черниговской области на Украине). Получая паспорт, Пугачев скрыл свое казачье происхождение, объявил себя раскольником и заявил о желании поселиться в Заволжье — старинном гнезде русского старообрядчества.

Вот текст этого паспорта, чудом сохранившегося до наших дней:

«По указу ея величества, государыни императрицы Екатерины Алексеевны, самодержицы Всероссийской и прочая, и прочая, и прочая объявитель сего, вышедший из Польши и явившийся собою при Добрянском форпосте веры раскольнической Емельян Иванов сын Пугачев, по желанию ево для житья определен в Казанскую губернию в Синбирскую провинцию к реке Иргизу, которому по тракту чинить свободный пропуск; обид, налог и притеснения не чинить и давать квартиры по указам.

А по прибытии ему явиться с сим пашпортом в Казанской губернии в Синбирской провинциальной канцелярии, тако ж следуючи и в протчих провинциальных и городовых канцеляриях являться. Праздно ж оному нигде не жить и никому не держать, кроме законной его нужды.

Оной же Пугачев при Добрянском форпосте указной карантин выдержал, в котором находился здоров, и от опасной болезни — по свидетельству лекарскому — явился несумнителен.

А приметами оной: волосы на голове темно-русые, ус и борода — черные с сединою, от золотухи на левом виску шрам... рост двух аршин четырех вершков с половиною, от роду — 40 лет. При оном, кроме обыкновенного одеяния и обуви, никаких вещей не имеется.

В верность чего дан сей от главного Добрянского форпостного правления за подписанием руки и с приложением печати алой.

В благополучном месте 1772 году августа 12 дня.

Майор Мезников

Пограничный лекарь Андрей Томашевский,

При исправлении письменных дел каптенармус

Никифор Баранов».

На обороте паспорта отмечены этапы путешествия Пугачева по России: Новгород-Северский, Глухов, Валуйки, Тараблянская Застава-на-Дону.

Осенью Пугачев наконец добрался до Яицкого городка (ныне город Уральск), поселился у казака Дениса Пьянова. Застав на Урале следы кровавой расправы над бунтовавшими казаками, он начал подговаривать их к побегу на привольные кубанские земли. Его арестовали в селе Малыковке (ныне Вольск), отобрали паспорт, отослали под стражей в Симбирск, а оттуда — в Казань. Губернатор запросил Петербург о мере наказания, и генерал-прокурор Вяземский вынес определение о наказании Пугачева плетьми и ссылке на каторжные работы в глухой зауральский город Пелым. Сама Екатерина II одобрила это наказание, написав на определении «Быть по сему».

Предписание о наказании Пугачева прибыло в Казань 1 июня 1773 года, но... за три дня до этого он бежал из тюрьмы, оставив «на память» незадачливому начальству свой паспорт. Бежал дерзко, средь бела дня. Помогли ему, конечно, сообщники. Ходил под стражею двух солдат, собирая милостыню, на одной из главных улиц его ждала готовая тройка, сбил с ног одного конвойного, другой сам помог сесть ему на облучок и ускакал вместе с ним из города.

Было это уже накануне самого восстания...

* * *

То новое, что поведали нам о Пугачеве эти два редчайших документа, хочется дополнить сведениями о потомках вождя крестьянского восстания, здравствующих в наши дни.

Недавно из далекого австралийского города Мельбурна пришло письмо, адресованное доктору исторических наук В. В. Мавродину — автору книги «Восстание Пугачева». В письме этом говорится:

«Будучи праправнуком донского казака станицы Зимовейской (впоследствии Потемкинской, а ныне находящейся на дне Цимлянского моря) хорунжего Емельяна Ивановича Пугачева, просил бы ценную книгу Мавродина прислать мне, чтобы она рассказала зарубежным друзьям-казакам правду о Пугачеве».

Автор письма — Павел Данилов — сообщил, что потомки Пугачева носили и носят четыре фамилии: Сарычевы, Фомины, Фомичевы и Даниловы. Сам Павел Данилов участвовал в первой мировой войне, был ранен и волей судьбы оказался в Австралии.

А в Целиноградской области, в совхозе имени КазЦИКа живет родной внук Емельяна Пугачева — Филипп Пугачев. В 1965 году ему исполнилось 103 года. Отец его, Трофим Емельянович, был старшим сыном Емельяна Пугачева. Родился Филипп в селе Стенькине, что на берегу Оскола (Трофиму Емельяновичу перевалило тогда уже за 90). В родном Стенькине он вместе с отцом шил полушубки из овчин. Трофим Емельянович скончался на 126-м году жизни. Филиппа взяли в царскую армию, он участвовал в русско-японской войне, был ранен. Приехал домой в отпуск — участвовал в крестьянском бунте. После поражения революции 1905 года бежал под видом переселенца в казахские степи.

Дед Пугач — как зовут его в совхозе — был плотником и каменщиком. Теперь он получает пенсию, но крепкие, узловатые руки все еще тянутся к работе.

А другие Сарычевы, Фомины, Фомичевы, Даниловы, живущие на Дону? Не из Зимовейской ли станицы родом их деды и прадеды? Жена Пугачева по происхождению из казаков Недюжиных, а ее сестры породнились с казаками Пилюгиными и Махичевыми. Такие фамилии тоже есть на Дону. Не стоит ли порасспросить их, поразузнать родословную? Ведь из поколения в поколение передаются легенды и бывальщины о Пугачеве и вряд ли все они записаны.

Есть еще неоткрытые страницы истории Пугачева!

Хазарская Атлантида

Как ныне сбирается вещий Олег

Отмстить неразумным хазарам,

Их села и нивы за буйный набег

Обрек он мечам и пожарам...

А. С. Пушкин

Прошлой осенью шальной шторм на степном Цимлянском море начисто срезал высокий мысок у Красноярской станицы. Рухнула в пенистые воды земляная громада и обнажился нежданно-негаданно старинный клад: бутыль, запечатанная смолой, да позеленевшие монеты.

Впрочем, бутыль оказалась не совсем уж такой древней. Был в старину у казаков обычай: рождался сын в семье — зарывали глубоко в землю сосуды с молодым вином, держали их до свадьбы наследника. Суждено было пролежать той бутыли дольше, почитай, лет двести с лишком. Давно загустело вино, в нектар превратилось. А вот монеты оказались постарше — времен византийского императора. Видели они не море, родившееся в этой степи совсем недавно, а иссушенную зноем степь и орды кочевников, рвавшихся к границам Киевской Руси. Видели и могучую крепость Саркел — «Белую Вежу». Ту самую, что называют сейчас «Хазарской Атлантидой».

Если доведется вам когда-нибудь плыть теплоходом по Цимлянскому морю, вспомните тогда историю этой легендарной крепости...

* * *

Когда еще строилось степное море, и станицы переселялись на новые места, мне довелось слышать легенду о том, почему не хватало воды в здешних местах, Можно не верить в эту легенду, принимать ее за волшебную сказку, но она очень романтична.

...Было это в очень давние времена, никто не помнит, когда именно. Дед рассказывал историю внуку, а внук — своим внукам, передавая из одного поколения в другое. В ту пору пробивала путь себе к морю матушка Волга. Через тихие плесы и леса дремучие, через луга и нивы, все к югу да к югу, набиралась сил, красоты, отваги. Только остановилась как-то передохнуть у переката и призадумалась:

— Что это я живу горькой вдовицей?! Бегут малые речки — милые мои детки, текут Кама с Окой — сестры мои любимые, а вот нет у меня ни братца родимого, ни друга сердечного. Скучно так жить, без своей-то судьбы...

Слышала жалобу Волги Кама-река, ничего не сказала. А Ока пожалела сестру и сказала Волге:

— Шла я степной дорогою, видела там молодца. Всем тебе под стать: и красив, и могуч. Зовут его Дон Иванович. Ты пошли-ка младших детей, пусть разведают, как живет этот Дон в дальних краях, как хозяйствует...

Послушалась Волга совета и послала Суру да Свиягу донской стороною пройти, поглядеть, разузнать, обо всем доложить. Только Сура-то недалеко ушла. Увидела: Хопер в чистом поле бежит — подумала, что это сам Дон и есть. Вернулась, говорит:

— Так себе речка, невидная. Совсем не пара тебе, матушка.

А Свияга, та совсем заплуталась: навстречу Волге текла, а Волги за пригорком не видела. Едва с ней навек не разминулась.

А Волгу любопытство одолевает: правду ли про Дон сказывала Ока-сестрица. Нет, думает, нужно самой поглядеть. Повернула к степям. А они-то — сухие, безводные, солнце в небе жаром пылает, тучкой никогда не закроется, дождичком не умоется. Только ветер над теми степями гуляет да стервятники высоко парят. Донского же племени там три речки текут: Хопер и Медведица с Иловлей.

Хопер первым Волгу увидал. Побежал скорее к старшему брату, предупредить:

— Готовься, Дон Иванович, гостью дорогую встречать!

Заволновался Дон, повернул Волге навстречу, да так заспешил, что речку Богучарку второпях задавил: не дал ей ни росту, ни ходу. По сей день живет Богучарка малышкой-невеличкой.

А у Волги, кроме дочерей родных, была еще и племянница. Ахтубой звали. Уж такая своевольница, рядом с Волгой течет, а с нею никак не сливается. Задумала она тетку смущать:

— Ну чего тебе Дон этот дался? Куда ты идешь, с торной дороги сбиваешься? Неужто одну меня в песках покинешь? Не чужая ведь я кровь тебе, все-таки племянница...

Призадумалась Волга, бег свой замедлила, а Ахтуба, знай, одно и то же твердит:

— Где ж Дон твой могучий? Была б ты мила ему, давно б тебя встретил.

Слово за слово — и разговорила Волгу Ахтуба, полегоньку за собой повела. И потекла Волга в море Хвалынское.

А Дон, как услышал про это, разбушевался, обиделся, разом прочь повернул и ушел в свое море, в Азовское.

Так и разошлись с той поры на долгие годы Волга с Доном, и пролегли меж ними сухая земля да степь ковыльная. Никто не селился в этих безводных местах, пока не пришли сюда кочевники с несметными табунами. Им-то пришлась, видно, по нраву горько-соленая степь здешняя...

А дальше — уже не легенда...

* * *

Когда строилось степное море и станицы переселялись на новые места, мне довелось своими глазами видеть в здешних местах руины легендарной хазарской крепости Саркел. Археологи раскопали ее, чтобы рассказать людям о прошлом донской степи, а потом — навсегда отдать морской стихии. И то, о чем поведали руины, было столь же романтично, как древняя легенда...

Больше тысячи лет на низком и плоском донском берегу высилась тяжелой громадой массивная крепость. Высокие, увенчанные зубчатыми парапетами стены и башни ее виднелись издали за десятки километров. Башен было двенадцать — квадратных, с бойницами, сложенными из кирпича. И сами стены были сложены из кирпича, в полторы-две сажени толщиной. С одной стороны крепость огибал подковой Дон, а с напольной стороны — широкий наполненный водой ров и могучий земляной вал.

Хазары строили Саркел[9] добротно, надолго. Не сами, приглашали византийских инженеров. О том, что это было именно так, упоминает, например, в своих документах император Константин Багрянородный. Писал об этом и митрополит Пимен, путешествовавший по Дону через Азов и Царьград. Замышляя сооружение могучего форпоста, хозяева здешних степей намеревались показать и Руси, и Византии свою силу. В ту пору многие окрестные племена платили хазарам дань, даже великая Византия не решалась открыто пойти войной на Саркел и откупалась.

Год рождения Белой Вежи — 834-й.

Но призрачным оказалось могущество Хазарского государства. Все увереннее набирала силы Русь. Все решительнее давали киевские ратники отпор хазарам, требовавшим с них дань. Минуло немногим больше столетия, и князь Святослав — сын «вещего» Олега — с боем взял Белую Вежу, сделав ее своей вотчиной.

Тогда шел год 965-й...

Белую Вежу считают с той поры одним из самых ранних городов Киевского государства. Выдвинутая далеко в степь, она торговала с Кавказом и восточными странами, обменивалась товарами с соседями-кочевниками. Границы города быстро перешагнули стены прежней крепости, увеличилось население, расцвели ремесла.

А тем часом с востока надвигались половцы, вытеснили остатки хазар, начинали тревожить набегами русские владения. Белая Вежа оказалась своеобразным островом, окруженным со всех сторон недругами. Под натиском кочевников, свидетельствует летописец, «бело-вежцы ушли на Русь». Брошенный русскими, древний форпост на Дону прекратил свое существование. Неоглядные степи, леса и луга, покрывавшие берега былинной реки, надолго стали для наших предков «землей незнаемой».

Случилось это в году 1117-м...

И много лет еще рыскали по степям на быстроногих конях кочевники, врывались в окраинные русские города, предавая их огню и мечу, уводили в рабство жителей.

Игорь Святославич попытался было в 1185 году вернуть родной земле наследие Святослава, «испить шеломом Дона», но, как известно, его поход кончился неудачей.

Вслед за половцами на Русь хлынули орды татар-завоевателей. Над славянскими землями нависла темная ночь татарского ига. Белая Вежа так и не смогла уже подняться из руин. Но подошло время — погнали русичи «поганых» со своих земель, и стали эти места «Диким полем». Приходили со всей Руси в эти места беглые боярские холопы, закладывали на пустоши казачьи городки. Из камней некогда грозной крепости сложили фундаменты незатейливых хоромин и куреней...

* * *

Когда строилось степное море и станицы переселялись на новые места, а до заполнения гигантского котлована оставались уже считанные недели, археологи сделали такие уникальные находки, о которых не могли даже и мечтать. Им крепко помогли на завершающем этапе раскопок строители. Они понимали, как важна работа научной экспедиции, и прислали в ее распоряжение мощные десятикубовые скреперы, бульдозеры, экскаваторы, а военное командование направило сюда саперов. Не могла ведь остаться погребенной на дне степного моря тайна Белой Вежи!

Под одной из башен оборонительной стены археологи показывали мне подкоп, который вел из крепости далеко в степь. Кстати, как раз в те дни километрах в сорока к северу от Цимлы, по дороге на Морозовск, тоже случайно наткнулись на обрушившийся подземный ход (в него провалился трактор). Значит, Белая Вежа имела вокруг себя довольно разветвленную систему подземных галерей.

Но подкоп под башней порадовал необычным открытием. В конце подземного коридора, под грудой кирпича, лежал скелет человека, пытавшегося, видимо, выбраться из осажденного города. Рядом валялся небольшой пакетик с хной — краской, употреблявшейся на Востоке для окраски волос и ногтей. Ученые обратили внимание на то, что краска была завернута в клочок бумаги, оторванной, видимо, от книжного листа. Хна обладает, как известно, консервирующими свойствами. Это и помогло хорошо сохраниться редчайшему образцу бумаги, такому, который изготовлялся лишь в Самарканде в период с 750 по 810 год. Это — древнейший из всех найденных когда-либо в Европе образцов бумаги! Само собой разумеется, что находка подтвердила предположения о тесных связях жителей Белой Вежи со Средней Азией. И еще одно интересно: краска, пролежавшая под землей сотни лет, полностью сохранила свои качества и, когда ее растворили, приобрела ярко-огненный цвет.

В Белой Веже была очень широко распространена письменность. На обломках многих сосудов отчетливо сохранились надписи. Много надписей осталось и на других предметах: на роговой рукоятке нагайки, на кистене — оружии, которое носили на ремне, на гребнях из слоновой кости. А какие искусные мастера жили в крепости — косторезы, ювелиры, кузнецы, ткачи! Изделия их намного превосходили то, что изготовлялось византийскими умельцами. В Белой Веже был свой водопровод, был цирк, украшенный мраморными колоннами (по-видимому, вывезенными из Крыма), и даже... свой монетный двор.

То, что было найдено при раскопках Белой Вежи, составило такой неоценимый вклад в науку, что еще много и много лет будет изучаться и осмысливаться учеными. Не так уж часто балует археология своих слуг такими открытиями.

* * *

Когда разлилось во всю степную ширь неоглядное Цимлянское море и станицы справили новоселье на крутоярье у этого моря, археологи покинули здешние места. Седые камни Белой Вежи, полуразрушенные башни, обрушившиеся крепостные катакомбы — все это поглотила морская пучина. Ушли под воду займища, стены покинутых казаками станиц и хуторов, ушли и свежие, оставшиеся после только что отгремевшей войны, и старые могильные курганы, ушли прокаленные горячим солнцем супески и пески...

«Затоплена водой Цимлянского моря древняя хазарская крепость Саркел, разгромленная еще Святославом, — писал в те дни Шолохов. — И странное чувство охватывает душу, и почему-то сжимается горло, когда с Кумшатской горы видишь не прежнюю, издавна знакомую узкую ленту Дона, прихотливо извивающуюся в зелени лесов и лугов, а синий морской простор...».

Если случай забрасывает меня в цимлянские края, я обязательно разыскиваю на широких зеленых улицах двухэтажные казачьи дома, переехавшие сюда с того места, где сейчас хозяйничают чайки над водной гладью. Они ничем будто бы неприметны на первый взгляд, если бы не большие мраморные обломки в высоких фундаментах.

Это — все, что осталось от Белой Вежи, от Саркела — хазарской Атлантиды.

И мне снова приходит на память древняя легенда о том, как много-много веков подряд Волга не могла породниться с Доном Иванычем — мечта, пережившая рождение, расцвет и гибель могучего и полулегендарного города. Мечта о живой воде, пришедшей в донские степи.

Гусарская баллада

Хребту коня свой стан вверяя,

Свой пол меж ратников скрывая,

Ты держишь с ними трудный путь,

Кипит отвагой девы грудь…

А. Глебов

Глухой сентябрьской ночью 1806 года она проснулась задолго до рассвета, чтобы в последний раз полюбоваться зарей из окна родного дома. Был день ее именин. Что ждет ее завтра? Какие дороги встретят ее на неизведанном пути?

Отступать было уже поздно. Она сняла со стены отцовскую саблю, которой играла еще в пеленках, вынула из ножен клинок, поцеловала... Потрогала ногтем острие. Сощурив глаза, обрезала косы. Надела казакин и шапку с красным верхом. Сбежав по тропинке к берегу Камы, оставила женское платье: пускай думают, что она ушла из жизни. У Старцовой горы ее уже ждал слуга Ефим с давно прирученным ею Алкидом. Город еще дремал в тишине, переливались блестками позолоченные главы собора. Взяла у слуги поводья, отдала ему обещанные пятьдесят рублей, попросила, чтобы не сказывал ничего батюшке, и, вскочив в седло, помчалась к лесу.

«Итак, я на воле! — вспоминала она этот миг. — Свободна! Независима! Я взяла мне принадлежащее, мою свободу, свободу! Драгоценный дар неба, неотъемлемо принадлежащий каждому человеку! Я умела взять ее, охранить от всех притязаний на будущее время, и отныне до могилы она будет и уделом моим, и наградою!».

Так началась военная биография Надежды Дуровой — первой в русской армии женщины-офицера, героини Отечественной войны 1812 года, удостоенной высшего отличия за геройский подвиг на поле брани.

Не все, однако, знают, что необыкновенная биография Надежды Андреевны Дуровой тесно связана с Доном. В наших краях, собственно, и началась военная служба русской амазонки, будущего ординарца Кутузова, а впоследствии — известной писательницы.

И об этом стоит рассказать...

* * *

В 1808 году юноша, назвавший себя Александровым, вступил рядовым в Конно-Польский уланский полк, отличился, получил за храбрость солдатский георгиевский крест. В том же году Александров был произведен в офицеры в Мариупольский гусарский полк. Позже перешел он в Литовский уланский полк и столь же ревностно продолжал службу.

Все это было обычным, не случись одного нечаянного обстоятельства. Вдруг открылось, что корнет Александров был... девицей Надеждой Дуровой. Что заставило девушку из дворянской семьи покинуть отчий дом, скрыть свой пол и стать воином?

Обо всем этом поведала много лет спустя сама Дурова. Пушкин опубликовал в «Современнике» за 1836 год ее «Записки кавалерист-девицы» с таким комментарием: «С неизъяснимым участием прочли мы признание женщины, столь необыкновенной; с изумлением увидели, что нежные пальчики, некогда сжимавшие окровавленную рукоять уланской сабли, владеют и пером быстрым, живописным и пламенным».

И вот что узнаем мы из этих «Записок»...

Ее семья происходила из рода смоленско-полоцких шляхтичей Туровских. При царе Алексее Михайловиче они были переселены в Уфимскую губернию и стали зваться сначала Туровыми, а потом — Дуровыми. В Сарапуле Дуров служил городничим. Здесь и в имении Великая Круча на Полтавщине, где жила ее бабка, прошли детские годы будущей «кавалерист-девицы». Здесь и решилась она «отделиться от пола, находящегося... под проклятием божиим».

Рассказывая о своей юности, Н. А. Дурова не обмолвилась ни одним словом в своих «Записках» о такой недостойной, на ее взгляд, странице биографии, как кратковременное замужество и рождение сына. Больше того, она сознательно искажала свой возраст, делая невозможным даже предположение о ее браке. Когда выходила в отставку, в документах военного министерства стоит год рождения — 1793. Но уже совсем недавно, в наши дни был найден документ, раскрывающий тайну, — запись Вознесенского собора о браке, сделанная 25 октября 1801 года: «Сарапульского земского суда дворянский заседатель 14-го класса Василий Степанович Чернов, 25 лет, понял[10] г. сарапульского городничего секунд-майора Андрея Дурова дочь девицу Надежду, 18 лет». Сохранилось также метрическое свидетельство о рождении у Черновых в январе 1803 года сына Ивана. Согласия в семье, однако, не было, и вскоре Надежда покинула мужа и сына[11].

...В тот день, когда Дурова покинула родной дом, казачий Атаманский полк направлялся на Дон. Казачий полковник разрешил «сыну дворянина», решившему посвятить себя военной службе вопреки родительской воле, стать в строй первой сотни. Казаки тепло приняли в свою семью «камского найденыша», восторгались его умением ловко ездить верхом. «Говорили, — вспоминает Дурова,— что я хорошо сижу на лошади и что у меня прекрасная черкесская талия».

Поход с Камы на Дон продолжался больше месяца, и все это время Дурова оставалась в строю, привыкая к тяготам военной службы. «Теперь я казак, в мундире, с саблею... — читаем мы в «Записках». — Тяжелая пика утомляет руку мою, не пришедшую еще в полную силу. Вместо подруг меня окружают казаки, которых наречие, шутки, грубый голос и хохот трогают меня...».

На Дону полк был распущен по домам. Полковник предложил своему подопечному «найденышу» поселиться до нового похода в своем доме, в станице Раздорской. Поручив его заботам жены, он отправился сам к Платову в Черкасск.

К сожалению, Н. А. Дурова не упоминает в «Записках» имени своего покровителя. Установить это сейчас не просто: в Раздорской жило в то время несколько казачьих полковников. Упоминается лишь денщик полковника — казак Щегров. В станице Раздорской и в хуторе Апаринском живет сейчас несколько семей Щегровых. Являются ли они потомками денщика Щегрова и живы ли родственники неведомого полковника — вопрос, который еще ждет ответа.

Жена полковника полюбила и обласкала Дурову и не раз дивилась, как родители отпустили такого молодого человека скитаться по свету. «Вам, — говорила она, — верно не более четырнадцати лет, и вы уже одни на чужой стороне. Сыну моему восемнадцать, и я только с отцом отпускаю его в чужие земли, но одному... Поживите у нас, вы хоть немного подрастете, возмужаете, и когда наши казаки опять пойдут в поход, вы пойдете с ними, и муж мой будет вам вместо отца».

«...Добрая полковница, — пишет далее Н. А. Дурова, — уставливала стол разными лакомствами — медом, виноградом, сливками и сладким, только что выжатым вином.

— Пейте, молодой человек, — говорила доброхотная хозяйка, — чего вы боитесь? Это и мы, бабы, пьем стаканами, трехлетние дети у нас пьют его, как воду.

Я до этого времени не знала еще вкуса вина и потому с большим удовольствием пила донской нектар. Хозяйка смотрела на меня, не сводя глаз: «Как мало походите вы на казака! Вы так белы, так тонки, так стройны, как девица...».

Не подозревала жена полковника своей правоты!

Зато после этого разговора Дурова уже не находила удовольствия оставаться в семье полковника. С утра до вечера — и в непогоду — бродила по полям и виноградникам. Даже вознамерилась было уехать в Черкасск, если бы не возвратился полковник: предстоял новый поход. Полковник представил Александрова-Дурову офицерам, сказал им, что он будет их спутником.

Вместе с Атаманским полком Дурова ушла в Гродненскую губернию, а там завербовалась в Конно-Польский уланский полк. В казачьи войска зачислить ее не могли: «дворянин-доброволец» не был казаком по происхождению.

Позднее Надежда Дурова участвовала во многих баталиях 1812 года. Под Гутштадтом она, рискуя жизнью, спасла жизнь раненого офицера — поручика Финляндского драгунского полка Панина. В бою у Гейзельберга граната разорвалась под самым брюхом ее лошади, но Дурова вышла из боя живой. Под Фридландом она спасает еще одного раненого улана, и генерал Каховской заметил ей, что храбрость ее сумасбродна: бросается в бой, когда не должно, ходит в атаку с чужими эскадронами. На Бородинском поле она получила контузию. После этого она произведена в поручики и стала ординарцем Кутузова.

В отставку Дурова ушла в 1816 году. Поселившись сначала в Сарапуле, а затем в Елабуге, Дурова взялась за перо. «Записки» ее высоко оценили А. С. Пушкин и В. Г. Белинский. Написала она также роман «Гудишки», ряд повестей, рассказов, баллад и литературно-критических заметок. Вполне вероятно, что сюжеты некоторых ее произведений тесно связаны с теми впечатлениями, которые остались у Дуровой от жизни в Раздорской станице.

До последних дней своей жизни не признавала она своей принадлежности к женскому полу. Хорошо знавшая Дурову А. Я. Панаева (Головачева) так описывала ее: «Она была среднего роста, худая... Волосы были коротко острижены и причесаны, как у мужчины. Манеры у нее были мужские: она села на диван... уперла одну руку в колено, а в другой держала длинный чубук и покуривала» [12].

И всю жизнь Дурова не снимала с себя офицерского мундира, до самой смерти тосковала по дымку походных костров, поскрипыванию седел, удалым солдатским песням и свисту лихих казачьих клинков.

Умерла Дурова в Елабуге, в 1866 году. Хоронили ее с воинскими почестями. На могильной плите, открытой уже в 1901 году, начертали такой текст:

«Надежда Андреевна ДУРОВА

по велению императора Александра —

корнет Александров.

Кавалер военного ордена.

Движимая любовью к родине, поступила в ряды Литовского уланского полка. Спасла офицера, награждена Георгиевским крестом.

Прослужила 10 лет в полку, произведена в корнеты и удостоена чина штабс-ротмистра.

Родилась в 1783 г. Скончалась в 1866 г.

Мир ее праху! Вечная память в назидание потомству ее доблестной душе!».

В сентябре 1962 года, когда страна отмечала 150-летие Отечественной войны, на могиле Дуровой в Елабуге был открыт памятник. Думается, что по праву должен быть сооружен памятник ей и в Раздорах, там, где начиналась солдатская молодость «кавалерист-девицы».

Такова гусарская баллада о славной и храброй русской женщине...

Неизвестные акварели Сурикова

Род мой казачий, очень древний...

В. И. Суриков

Когда Ермак Тимофеевич отправлялся в Сибирь отвоевывать у татарского хана Кучума «страны полунощные», богатые «мягким золотом», был у него в войске есаул по фамилии Суриков.

Сам-то Ермак родом не из донских казаков. Дед его, Афанасий Аленин, был посадским человеком в Суздале. А внук Аленина — Василий Тимофеевич — служил кашеваром у бурлаков на Волге, за что и кличку получил «Ермак» (в ту пору называли «ермаком» большой артельный котел). Опостылел каторжный труд на стругах, бежал Ермак от нужды и произвола на Дон, охранял от чужеземцев русские земли, отличился. Казаки Качалинской станицы избрали его своим старшиною. С той поры и стали считать его донцом.

Уходил Ермак с дружиной на Волгу, а потом и в Сибирь из Раздорской станицы. Сказывают, что не только есаул Суриков был из раздорцев, но и другие сподвижники атамана — Иван Кольцо, Никита Пан, Богдан Брязга. В ту пору много славных людей из Раздорского городка вышло. Оно и не мудрено: были Раздоры, почитай, столицей казачьей вольницы...

И еще сказывают, что на Иртыше был есаул Петр Суриков с Ермаком рядом, чудом смерти избежал. Исправно нес он потом караульную службу. Уже не сам, а с сыном — тоже Петром. Случилась как-то сеча, выбили татары Петру-младшему глаз стрелою из лука. Отныне, чтоб не путать отца с сыном, прозвали младшего Петром Кривым.

У Петра Кривого был сын Иван и внук Василий, а у Василия — тоже сын Иван и внук Василий. Самый младший Василий Суриков стал великим художником. И, наверное, не случайно мечтой его жизни стала картина о Ермаке.

Целых триста лет минуло со времени знаменитого похода Ермака в Сибирь, но никто еще из живописцев не решился воспеть подвиг донцов. К тому времени Россия уже знала и оценила такие шедевры Сурикова, как «Утро стрелецкой казни», «Меньшиков в Березове», «Боярыня Морозова», «Взятие снежного городка», но по-прежнему художнику не давали покоя легенды и были о покорении Сибири Ермаком. Много раз начинал набрасывать эскизы и откладывал в сторону. Понимал, надо «все увидеть, перечувствовать самому, ко всему прикоснуться, что хочешь писать». Оставив все дела в Москве, отправляется он в 1891 году сначала в далекую поездку на Урал, а потом и в места своего детства — Сибирь.

И все-таки написать картину о донцах, не побывав на Дону, он не мог. Весной 1893 года художник пишет матери и брату:

«Мы, дорогие мама и Саша, нынешнее лето едва ли будем в Красноярске, так как для картины нужно ехать на Дон к казакам... Не знаю, каково будет на Дону, да очень нужно там быть. Ничего не поделаешь! Лица старых казаков там напишу».

На Дон Василий Иванович выехал в мае 1893 года. Остановился он в станице Раздорской в доме казаков Шуваевых. За два месяца побывал во многих станицах и хуторах, беседовал с казаками, наблюдал и изучал их жизнь. Здесь Суриков нашел то, что искал: натуру для Ермака и его сподвижников.

4 июня 1893 года художник сообщал: «Мы проживаем теперь в станице Раздорской — на Дону. Тут я думаю найти некоторые лица для картины. Отсюда, говорят, вышел Ермак и пошел на Волгу и Сибирь... Написал два лица казачьих, очень характерные, и лодку большую, казачью. Завтра будет войсковой станичный круг. Посмотрим, что там пригодится. Начальство казачье оказывает мне внимание».

Отдавал он дань и знаменитым раздорским винам, сообщая между прочим:

«Ну, Саша, какое здесь настоящее виноградное вино, 60 копеек две бутылки (кварта). Отродясь такого не пивал! Выпьешь стакан, так горячо проходит, а сладость-то какая! В г. Москве ни за какие деньги не достанешь — сейчас подмешают...»[13].

А вот другое письмо В. И. Сурикова:

«Я написал много этюдов: все лица характерные. Дон сильно напоминает местности сибирские, должно быть, донские казаки при завоевании Сибири и облюбовали для поселения места, напоминавшие отдаленную родину. Меня казаки очень хорошо приняли. Жили мы в Раздорской станице, Константиновской, Старочеркасской, где находятся цепи Степана Разина; ездил с казаками на конях, и казаки хвалили мою посадку. «Ишь, — говорят, — еще не служил, а ездит хорошо...». Нашел для Ермака и его есаулов натуру для картины. Теперь уже вписываю их».

Родом Суриков был из Красноярска. Но в донских станицах он разыскал своих дальних родственников. «Знаешь, Саша, — писал он брату, — у нас с тобой родные, должно быть, есть на Дону, в станицах Урюпинской и Усть-Медведицкой есть казаки Суриковы, и есть почти все фамилии древних казачьих родов...».

Многие из них тоже послужили прототипами героев суриковской картины. В их числе были Макар Агарков, Кузьма Запорожцев, Дмитрий Сокол. С Макара Агаркова, например, художник писал портрет есаула Ивана Кольцо. Этюды эти хранятся, как известно, в фондах Третьяковской галереи.

Вы помните картину «Покорение Сибири Ермаком»? Когда пристально всматриваешься в нее, невольно думаешь о встрече двух стихий. С одной стороны — казаки, безумно храбрые и грозные воины. Ведет их могучая воля Ермака — он в самом центре сечи, «ко славе страстию дыша». Полощется над дружиной знамя по ветру, навершие его служило еще Дмитрию Донскому на поле Куликовом. И — другая стихия: разноплеменное войско Кучума, растерянное, потерявшее веру. Сам Кучум — вдали от сечи, он хитер и коварен...

И все-таки не Ермак и не Кучум, а народ — главный герой картины. Недаром так тщательно выписано каждое лицо: и казака, и татарина, и остяка, и каждое выражает свои, лишь одному ему присущие чувства, свои внутренние переживания. Это была высокая человеческая правда.

В марте 1895 года Суриков показал свою картину на XXIII передвижной художественной выставке. Впечатление от нее было таким неожиданным и могучим, что, как писал Репин, «даже не приходит на ум разбирать эту копошащуюся массу со стороны техники, красок, рисунка. Все это уходит как никчемное: зритель ошеломлен этой невидальщиной. Воображение его потрясено».

Копию своей картины художник подарил донским казакам. Раздорские старожилы помнят, как долгие годы — вплоть до революции — в станичном правлении висела эта картина, и все, кто приходил сюда, отыскивали на полотне своих соседей и знакомых.

Николай Семенович Тузов, теперь уже пожилой станичник, вспоминает, как отец называл ему имена людей, с которых Суриков писал своих героев: Ермака — с батарейца Арсения Ивановича Ковалева, а казака с веслом — с их деда Антона Тузова, тоже артиллериста, участника русско-турецкой войны 1877-1878 годов, награжденного за храбрость серебряной медалью.

Есть в Раздорской станице страстный краевед-любитель, учитель Леонид Тимофеевич Агарков, по-видимому, один из потомков того самого Макара Агаркова, который позировал Сурикову. Встретившись с Тузовым и заинтересовавшись его рассказом, он решил разыскать родственников Ковалева. Находка, попавшая к нему в руки, оказалась столь же удивительной, как и неожиданной. У одного из родственников Ковалева — Дмитрия Васильевича Быкадорова — нашлась фотография знаменитого батарейца. Точно такая же фотокарточка, правда, увеличенная, была обнаружена и у другого родственника Ковалевых — Василия Карповича Сухарева.

Начали рассматривать обе фотографии и — поразительная вещь! Оказалось, что это не снимок, а фотокопия с портрета, выполненного акварелью. Специалисты-искусствоведы, увидев снимок, сделали заключение: акварель выполнена кистью очень талантливого художника и имеет большое сходство с образом Ермака на картине Сурикова. Тот же орлиный нос, лохматые брови, зоркие глаза...

Не будем торопиться с выводами, но очень вероятно, что Л. Т. Агарков нашел копию неизвестной акварели великого художника. А где же сама акварель?

Фотокарточки Антона Тузова (на картине — казака с веслом) найти в станице не удалось — просто ее потеряли родственники. Зато отыскались следы еще одной неизвестной акварели Сурикова. В своей переписке с родными художник упоминал, что в Раздорской он написал портрет станичного атамана. Больше того, сохранилось даже предание о том, что, увидев свой портрет, атаман сказал Сурикову: «Ловко изобразил ты меня казак! Ну, жди теперь, Василий Иванович, осенью получишь от меня бочонок с вином нового урожая».

Бочонок бочонком, но вот беда: ни в одном из каталогов акварель эта тоже не значится. Где же она?

Старожилы рассказали Агаркову, что атаманом в Раздорской был в то время урядник Иван Ильич Бударин. Удалось найти в Ростове, на улице Молодежной, 21, его дочь — Анну Ивановну Розину. В 1893 году ей было лишь шесть лет, а сейчас уже под восемьдесят, но она хорошо помнит по рассказам родных, что Суриков бывал у них и действительно писал портрет отца. В 1934 году Анна Ивановна переехала в станицу Елизаветинскую, а дом сдала в аренду. Акварель осталась в Раздорской и бесследно исчезла.

Бесследно ли? Может быть, она и поныне хранится в какой-нибудь казачьей семье, и владелец ее даже не подозревает, каким он обладает сокровищем?

И еще об одной суриковской картине стоит рассказать — «Степан Разин». Это была последняя крупная работа художника. Эскизы для нее он тоже собирал в Раздорской. Не в бою и не в походе изобразил он мятежного атамана, а в спокойном и горестном раздумье. Рядом с ним в струге, плывущем по Волге, его сподвижники, друзья, и все-таки Разин один, не с ними, одолевают его крепкие невеселые думы. Чуял, видимо, что сам не знал и не ведал, куда вел восставших, понимал, что уже не удастся ему добыть желанную свободу для людей и что впереди — тяжкая расплата... Казачьи типы на полотне удивительно схожи с теми, что написаны Суриковым на картине «Покорение Сибири Ермаком».

Уезжая с Дона в Москву, Суриков уложил в чемодан далеко не все свои эскизы. Многое осталось в Раздорской, Константиновской, Старочеркасской станицах. Никто еще, кроме Леонида Тимофеевича Агаркова, не пытался отыскать их. А ведь каждый такой эскиз — огромная художественная ценность.

Значит, нужно искать! Искать настойчиво, не отступая.

Сказание о Ермаке

Иртыш кипел в крутых брегах,

Вздымалися седые волны,

И рассыпались с ревом в прах,

Бия о брег казачьи челны...

К. Рылеев. «Смерть Ермака»

Донские песни... Сколько их, величаво-задумчивых, тревожащих душу, приходилось мне слышать. Словно буйное разнотравье, заполнили они, не похожие одна на другую, всю жизнь казака — от рождения и до самой смерти. О горе ли, о счастье, о трудной дороге или о заветной мечте по суженому — каждая из этих песен похожа на неповторимый и хрупкий цветок, что вырос не в привольной степи и не в левадном затишье у Донца, Чира или речки Быстрой, а в большом человеческом сердце. Об одной из этих песен я думаю чаще других. И когда думаю — в памяти встает Григорий Мелехов. Израненный, уставший, потерявший все самое дорогое, что было у него на свете, слушал он знакомую с детства песню о Ермаке Тимофеевиче — старую, пережившую многие века. А рассказывала песня о вольных казачьих предках, некогда бесстрашно громивших царские рати, ходивших по Дону и Волге на легких стругах, «щупавших» купцов, бояр и воевод и покорявших далекую Сибирь. «И в угрюмом молчании слушали могучую песню потомки вольных казаков, позорно отступавшие, разбитые в бесславной войне против русского народа...».

О Ермаке Тимофеевиче — старшине Качалинской станицы, прославившем своими ратными делами Русскую землю, на Дону сложено много песен и легенд. Не все в них договорено, не все сказано. Еще и поныне приходится нам разгадывать тайны, оставленные Ермаком на бесчисленных своих путях-дорогах.

* * *

Давно это было и быльем поросло...

Неспокойно жила Качалинская станица. Что ни день — приходилось и с татарами драться, и поляки, случалось, донцов беспокоили. Не так-то просто было «ворам» да «разбойникам», пришедшим сюда со всех концов Руси, обрести зимовье постоянное. И все дела приходилось ему решать, Ермаку. Незадаром старшиной своим нарекла его голытьба.

Когда совсем невмоготу стало, повел Ермак казаков на Волгу, купцов «пощупать», а потом и на Каспий махнул — персидские суда пограбить.

Не понравилось это Ивану Грозному, приказал он войсковому атаману созвать круг казачий, Ермака поймать и под стражей в Москву отправить. А казаков рядовых, тех, что разбойничали с ним, плетьми наказать при честном народе. Только куда там... Узнал Ермак о «милости» царской, собрал войско свое, да и уплыл на Каму — давно уже купцы Строгановы на службу к себе звали, озолотить обещали, коль засеку добрую против татар выставит. Про себя Ермак еще одну думку имел — обратит он оружие против Кучум-хана, тем и прощение царское заслужит. А с прощением вместе — и права гражданские, коих казаки лишены.

Вот как поход-то Ермака начинался! А ведь, случается, совсем по-иному об этом пишут, Ермака верным слугой да лизоблюдом царским представляют. Не ходил Ермак никогда под царем. Вся и милость-то — одежда с царского плеча, да и та на погибель ему оказалась. Но об этом — позже...

Пришел Ермак к Строгановым весной, а все лето и зиму к походу против Кучума готовился. Строили лодки, собирали оружие, запаслись хлебом. Кунгурская летопись про то говорит так: всем снабдили Строгановы казаков, «оружием огненным, пушечками скорострельными семипядными, запасами многими». Только не без корысти тратили они свое добро.

— Смотри, Ермак, — говорил Строганов, — вернешься из похода, все расходы мои возместишь, да с лихвой.

Наконец отряд был готов. И в поход вышли не в сентябре 1581 года, как считали до сих пор, а весной следующего, 1582 года, — теперь это уже документально доказано.

...Громче обычного звонили колокола в Нижнем Гусовском городе. Отовсюду сбегался народ, чтоб проводить отряд смельчаков. На корме струга — сам Ермак Тимофеевич, распрямил могучие плечи. Черные волосы свежий ветер лижет, пристальный взгляд казака по берегу скользит.

Без малого девятьсот душ набралось в удалую дружину. И почти треть из них — строгановские «солевары-лапотники». Казаки потешались над ними: сядут, бывало, лапотники щи варить, а каждый свой кусок мяса держит в котле на мочалку привязанным. Не от сладкой жизни у Строгановых была та привычка...

Возле устья Туры случилась первая крупная стычка с татарами. С жестоким отчаянием бросились в бой отряды князя Япанча. Казаки не дрогнули, не отступили. Рубили направо и налево. Не выдержали враги, бросились в бегство.

— Так воины русские сильны, — доносили хану Кучуму, — что когда стреляют из луков своих, огонь пышет и дым велик исходит, а защищаться от них никакими ратными зброями невозможно.

Но и казакам нелегко пришлось, многих своих недосчитались. А главные-то бои впереди были. Измотали людей малые и большие битвы, а татары все новые рати подтягивали. Призадумались тут донцы: обойти врага или стоять единодушно. «Нельзя нам худую славу да укоризну на себя навлекать», — говорили одни. «Как можно устоять против такого собрания?» — возражали другие. Тогда поднялся Ермак, сказал войску:

— Отступать — не меньшая опасность. А на что нам, донцы, дома надеяться, если с Кучумом не расправимся: на разбойничью жизнь или на петлю царскую?

Порешили: Кучумову столицу Искер приступом брать. Жестокой была сеча и силы неравными, а все же сломил Ермак силу вражью. С позором бежал хан из своего дворца. Дорога в Сибирь была открыта.

Иван Грозный простил за это казачье воинство и награду великую обещал. Но вот что попросил Ермак у него:

Не жалуй ты меня городами, подселками

И большими поместьями —

Пожалуй ты нам батюшку тихий Дон

Со вершины до низу, со всеми реками, потоками,

Со всеми лугами зелеными

И с теми лесами темными!..

Только не успокоился хан Кучум, притаился, ожидая удобного момента, чтоб отомстить Ермаку. И дождался. Через три года донесли гонцы Ермаку, что хан будто бы купеческий караван у Иртыша пленил. Поспешил Ермак на помощь и увидел, что обманули его. Обратно повернул, а ночь в дороге дружину его застала, привал пришлось устроить. Тут и поспел Кучум, окружил спящих, изрубил всех до единого.

Хотелось хану живым Ермака в полон взять — не смог: десятка три наседавших ворогов Ермак отправил на тот свет. К берегу отступал, думал река спасет, а тут оступился: потянула его тяжелая кольчуга, дарованная царем, на дно...

Только ничем уже не помогла Кучуму эта месть Ермаку, не вернула ему Сибири. По таежным трактам уходили на восток все новые и новые казачьи дружины. К самому Тихому океану повел донцов Ерофей Павлович Хабаров. Еще дальше — к студеному морю Семен Дежнев. Кому же, как не донским казакам, землепроходцами-то быть?

* * *

А загадок оставил нам Ермак немало.

Где он похоронен — доныне никто не знает. Ведомо лишь, что тело его выловили в Иртыше неподалеку от того места, где в него впадает Вагай.

Два года назад сибирские геологи снимали с вертолета местность вокруг устья Вагая и совсем неожиданно сделали большое открытие — обнаружили очертания крепостных стен Кучумовой столицы Искер. Сравнили описания древних летописцев с контурами «царева городища» — все удивительно точно совпадает. Стало быть, где-то в этих местах была последняя битва Ермака с ханом?

Рано еще выводы делать, но ученые уже на пути к ним.

А на берегу реки Тагила, в самом центре Уральского горнозаводского края, много лет назад нашли археологи городище, где когда-то Ермак зимовал со своей дружиной. Городище так и прозвали — Ермаково. В местном музее и сейчас еще хранятся черепки сосудов с этого городища, наконечники стрел, копья и даже глиняные формочки для отливки пуль.

Но в летописях упоминается еще об одной стоянке — зимовке Ермака на Кокуй-реке. Будто бы строил там Ермак земляной городок, искал оттуда «путь в Сибирь».

Где же оно, Кокуй-городище? А может, это просто легенда?

Умел Ермак Тимофеевич упрятывать от людского глаза свои становища. Много лет бились уральские музеи над этой загадкой. Экспедиции исходили все берега рек Серебрянки и Кокуй, где пролегал, как полагают, путь Ермака. Тщательно обследовали прибрежные леса, горы. И всюду — неудача. Никаких следов городка...

Живет в Нижнем Тагиле интересный человек Леонид Федорович Толмачев — искатель по своей природе. Когда-то бродил в тайге с геологами, а сейчас слесарь-лекальщик на инструментальном заводе. В лесу чувствует он себя, как дома. Вместо ружья всегда на шее фотоаппарат. Любой след зверя может прочесть. Редкий камень-самоцвет найдет — в рюкзак. В библиотеке его — книги о природе, травах, камнях.

Краеведы, как рыбаки, видят друг друга издалека. Толмачев познакомился с любителями археологии, которые группировались вокруг краеведческого музея. Иные его товарищи после работы — на рыбалку или на стадион. А Леонид Федорович — в научную библиотеку. Или в тайгу на поиски. Все, что о Ермаке есть в книгах, на память знает. Несколько раз ездил на известное уже Ермаково городище, дивился искусству донцов располагаться лагерем: ходишь, кажется, вокруг, а городка не видишь.

Пять дней бродил Леонид Федорович по тайге. Однажды натолкнулся на медведя. Рявкнул от неожиданности таежный зверь и убежал. Даже затвором фотоаппарата не успел щелкнуть Толмачев.

Отдохнул — снова в путь. На этот раз вернулся в Тагил еле живой — кончились продукты, и в тайге питался лишь сырой рыбой. Семьдесят километров плыл на плоту, чтобы сберечь силы.

В третьем походе Толмачев заболел. Даже у огромного костра не мог унять озноба. Вернулся — слег.

А Кокуй-городок по-прежнему оставался тайной.

Но человек уже не мог отступить. Нужно иметь крепкий характер, чтобы сутками, одному пробиваться сквозь тайгу, брести порой по пояс в воде, спать у костра — и не унывать. И искать, искать то, что уже не дает покоя ни ночью, ни днем.

Оставался неисследованным лишь правый берег Кокуя. Ученые уверяли, что этот берег они исходили метр за метром и ничего не нашли.

Толмачев пришел к бывшему лагерю археологической экспедиции, осмотрел местность. Его внимание привлекла воронка, поросшая кустарником. Старатели? Он осмотрел дно воронки. Известняк. Ни один уважающий себя старатель не будет искать золото в известняке.

Он пошел на запад. Снова воронка. Толмачев опустился на колени и пополз теперь на север от воронки, раздвигая траву. Руки коснулись неглубокого рва и земляного выброса.

Тогда Толмачев вернулся, достал карандаш, бумагу и стал чертить.

Рисунок, когда он закончил его, чем-то напоминал тот, что сделал он год назад в Ермаковом городище на реке Тагиле...

Вернулся в город, рассказал ученым о своей находке — не поверили. Толмачев настаивал. Наконец, послали очень немногочисленную экспедицию.

Первые раскопки не дали никаких результатов, и археологи уже с укоризной посматривали на Толмачева. И вдруг...

В одном из раскопов наткнулись на черепки, наконечники стрел, грузила. Здесь была стоянка!

Так делаются открытия.

А на Чусовой покажут вам еще одну стоянку Ермаковой дружины: скалу отвесную, в ней пещеру, разделенную на множество гротов. Здесь, сказывают, пережидал Ермак злую непогоду. Пристанище скрытое, удобное и... почти недоступное для нынешних туристов. Ермак и «ермачки» (так называли его людей) будто бы сюда «сверху спускались по веревке, а по другой веревке вниз к реке спускались». О том еще и Кирша Данилов писал:

И зашли оне сверх того каменю,

Опущалися в ту пещеру казаки,

Много не мало — двесте человек...

Есть и еще одна интересная находка — на реке Сосьве. Обнажились после паводка здесь берега, и вымыло «баржу Ермака».

Ермак, впрочем, никогда не бывал на Сосьве, Он плыл по Чусовой, потом с реки Серебрянки перетащил свои струги через Уральский хребет на реку Тагил, попал на Туру и по ней спустился в Тобол.

Но в Тобол впадает Тавда. А Тавду образовали при своем слиянии Лозьва и Сосьва. Возможно, один из отрядов Ермака и поднялся вверх по этим рекам для разведки. Здесь отряд либо был разбит, либо еще что-то случилось, и баржу бросили. Со временем ее занесло, Когда же русло Сосьвы спрямили, паводковые воды стали ее вымывать.

И вот еще что интересно. Баржа эта сделана... без единого гвоздя. Днище из плах шириной в шестьдесят сантиметров, а толщиной в тридцать. Строили баржу из лиственницы (на шпангоуты шла ель). Углы закладывались в череповой брус (из целого дерева выбиралась четверть), и все это — только топором. Предполагают, что длина баржи была не менее тридцати метров. Это при тогдашнем уровне судостроительной «техники»!

* * *

Шел Ермак в Сибирь неизведанными дорогами, и, бывало, видел места, где не ступала еще нога человека. Он встретил будто бы в зауральской тайге «большого лохматого слона». Местные проводники объяснили ему, что берегут этих слонов и лишь в трудные, голодные годы употребляют в пищу «горное мясо».

Сам Ермак, по всей вероятности, писать не умел, и рассказ его записал кто-то другой, чье имя осталось неизвестным.

И еще сказывают. Своих гонцов к Грозному-царю посылал Ермак только северным путем, потому что на южном их часто подстерегали Кучумовы конники. Этой же дорогой сподвижник и верный друг Ермака Иван Кольцо повез царю челобитную о покорении Сибирского ханства и несметные сокровища. А самым драгоценным подарком Ивану Грозному был «золотой медведь с рубиновыми глазами». Прослышал об этом хан и решил перехватить гонца, но дальновидный атаман при подходе к перевалу пригласил в проводники мансийского шамана. И это спасло его. Вездесущие манси успели предупредить своего владыку об опасности, и он провел атамана неизвестным перевалом. В знак благодарности Иван Кольцо якобы подарил шаману золотого медведя, и медведь навсегда исчез от людских взоров в священной мансийской пещере, вход в которую знал только один человек — шаман.

Много веков ничего не знали люди об этом медведе. Но лет пятьдесят назад один геолог случайно обнаружил в районе Молебного камня тщательно замаскированный среди камней ход, заглянул в пещеру и увидел стоящего на задних лапах... золотого медведя.

Геолог вернулся к товарищам, рассказал им о своей находке. Решили наутро распилить медведя и по частям вынести из пещеры золото. Только сделать это не удалось. Свалила человека неведомая болезнь и умер он, а другие не знали дорогу в пещеру.

Попробуй отыщи иголку в стоге сена! Молебный камень — священная гора манси — занимает десятки квадратных километров и не менее таинственна, чем сама легенда о золотом медведе.

Но, кроме медведя, есть еще одно затерянное сокровище. И оно тоже связано с путями-дорогами Ермака. Это — знаменитая «Золотая баба», о которой, возможно, приходилось вам слышать.

Некогда стояла в зауральской степи статуя из чистого золота и поклонялись ей древние племена. Считалась у них «Золотая баба» святыней: только шаманы в красных одеждах имели право находиться возле нее. Отовсюду присылали идолу богатые дары, но не каждому доводилось увидеть идола. Сказывали, будто «Золотая баба» криком предупреждала путников, что она близко и дальше идти нельзя...

Легенда легенде рознь. Не всякой можно поверить. Но в эту — не поверить нельзя. И вот почему.

В Софийской летописи есть любопытная запись, которая относится к 1398 году. В ней говорится, что новгородские монахи, ходившие на Каму обращать неверных в христианство, видели, как местные племена поклоняются «Золотой бабе» и ревниво скрывают ее от непосвященных.

А в XVI веке о «Золотой бабе» рассказывали «дорожники» — служилые люди московского царя, составлявшие описания торговых и военных путей Руси — первую отечественную географию. Немец Герберштейн, посетивший с посольством Московию, написал книгу, в которой упомянул и об этой легенде. Он говорил о «Золотой бабе» как о большой матрешке: в большой статуе находится меньшая, а в той — следующая, еще меньшая... В Европе не только поверили ему, но и стали изображать на картах Московии золотого идола в виде статуи — античной женщины, опершейся на копье. Все карты и описания России — Вида, Мюнстера, Меркатора, Дженкинсона — не обходились без «Золотой бабы».

Больше того. Вполне определенно утверждалось, что статуя была унесена из Рима еще в 410 году, когда его захватили племена готов. Английский путешественник Флетчер через одного иностранца, жившего в Москве, — звали его Антон Марш, — послал в 1584 году к Уралу своих шпионов. Результат был неутешительным: «бабу» никто не нашел.

Шли годы. Ермак Тимофеевич отправился «воевать Сибирь». И снова легенда о золотом идоле появилась на свет. В Сибирской летописи, рассказывающей о покорении Кучумова ханства (автором ее был Семен Ремезов), утверждается, что один из атаманов Ермака — Иван Брязга, спускаясь по Оби, чуть было не захватил драгоценную святыню. Манси (вогулам по-старому) удалось каким-то образом переправить «Золотую бабу» и надежно спрятать ее. Лазутчик, посланный Брязгой в их стан, видел этого идола. В летописи даже картинка приложена. И говорят, будто бы после гибели Ермака панцирь его был принесен в жертву «Золотой бабе».

Уже в XVIII века отправился искать идола киевский полковник Григорий Новицкий. За Уралом он очутился не по своей воле: был сослан в Тобольск за соучастие в измене гетмана Мазепы царю Петру Первому. И тоже ничего не нашел.

А позже на Конду, рискуя жизнью, приходили другие искатели. Но древний запрет еще тяготел над местным населением, и потому тайные тропинки, что вели к идолу, сторожили возведенные луки-самострелы.

Уже в наши дни, года два назад, были посланы в эти места экспедиции этнографов и краеведов. Тщетно искали они проводников в местных селах. Все в один голос утверждают, что идол существует, но дойти до него летом нет никакой возможности, потому что стоит он посреди недоступных болот. Это летом. А зимой и совсем не найти: надо пробираться на лыжах по бездорожью и наверняка не заметишь.

Утверждают также манси, будто идол вовсе не золотой, а каменный. Но если баба из камня, то зачем же было тащить ее из Европы на Обь? Ведь это — около полутора тысяч километров.

Некоторые ученые выдвигают такую гипотезу. Эпитет «золотая» имеет в мансийских и хантыйских преданиях значение «хороший», «великий». Есть подобные выражения и у русских, например: «красная девица».

С перевозкой же статуи вопрос разрешается проще: перемещалась не она, а люди. По некоторым археологическим данным можно предполагать, что «Золотая баба» была святыней не одного рода, а принадлежала большому родовому объединению — предкам современных венгров, эстонцев, манси и ханты — древним уграм. Все угрские племена передвигались с востока на запад и несли с собой легенды о священной «Золотой старухе». Ведь и Герберштейн и другие говорили о местоположении статуи довольно туманно: «за Вяткой», «за Уралом», «на Конде».

Шестьсот лет уже дразнит нашу любознательность этот неведомый памятник, оказавшийся на пути Ермака в Сибирь.

Какая же придет разгадка? И когда?

* * *

За буйными разливами Иртыша на много тысяч километров раскинулась сибирская степь — неоглядное царство ковыля, полыни, соленых озер, былых аргынских кочевий и древних караваных троп.

Об этих диких местах люди издавна говорили: «Без юрты нет семьи, без куста нет леса, без воды нет жизни». Такими и были эти степи — без селений, без леса, без воды. А значит — и без людей, без жизни. Вымершими и бесплодными казались эти бескрайние равнины, летом покорные властной силе песчаных бурь и жестокого зноя, а зимой — могучего белого безмолвия. Того самого, что и поныне хранит тайны Ермака.

Казахские акыны пели об этих степях так:

В трещинах степь

Зноем расколота.

Загляни в трещину —

Увидишь золото.

Не тянись за ним,

Не ищи беды...

И верблюд в степи

Умрет без воды...

А землепроходцы не боялись степного безмолвия. В конце прошлого века заглянул в золотую трещину пытливый искалец Михаил Попов. Не под силу оказалось дело: ни денег, ни компаньонов себе он не нашел. Осталась его копь заброшенной... А накануне первой мировой войны появился в Прииртышье заморский гость — английский миллионер Лесли Уркварт. Хватка у него была цепкая — тянулся к Алтаю и Экибастузу, к Караганде. Строили на берегу Иртыша пришлые из разных губерний России обнищалые и голодные люди слепые, кособокие избушки, рыли землянки, надеясь на кусок хлеба. Грузили чужие баржи углем, солью и рудой, надрывались от непосильного труда. Когда было им особенно тяжело, запевали песню о Ермаке, будто искали в ней силу для избавления. Именем Ермака нарекли и поселок свой на Иртыше. Только разбудить степь так и не удалось...

То было почти полвека назад.

А в наши дни пришли сюда молодые люди с комсомольскими путевками. Пришли, чтобы выстроить большой сказочный город — такой, чтоб ему позавидовали сибирские города-старожилы. Город романтиков, город строителей и металлургов, город будущего.

И он тоже был назван Ермаком — в честь первого сибирского землепроходца.

Еще вчера будто бы стояли на степных горячих ветрах палатки геологов и изыскателей, и не остыли, кажется, еще угли походных костров, а он уже поднялся на некогда диком бреге Иртыша — город Ермак. С громадами многоэтажных домов, широкими улицами, Дворцами культуры и школами, с парками, скверами, уже радующими жителей зеленым нарядом. По соседству с городом сооружается Ермаковская ГРЭС — гигант большой энергетики Прииртышья мощностью в два с половиной миллиона киловатт. Все здесь — в движении, в росте.

На одной из окраин Ермака берет начало трасса мощного пятисоткилометрового канала, по которому иртышские воды пойдут в целинные совхозы. Встают по берегам искусственной реки тополя, клены и вязы — верная защита от песчаных бурь.

В том же году, когда изыскатели ставили у Иртыша свои первые палатки на месте будущего города, на другом, правом берегу в омской степи родился совхоз «Ермак». Сюда тоже пришли молодые землепроходцы с беспокойными сердцами. Были там и наши земляки с Дона.

Ничего удивительного нет в том, что все, кто приехал в Сибирь, чтобы обновить этот богатейший край и заставить его служить людям, гордо называют себя потомками Ермака.

Ермак был первым, за ним идут другие.

Мне рассказывали ветераны Словацкого народного восстания, что когда осенью 1944 года в Татрах вспыхнули первые партизанские костры, один из повстанческих отрядов принял имя Ермака. В этом отряде сражались донцы и сибиряки. Они тоже были первыми.

А совсем недавно во всех газетах появилось сообщение о том, что советские автомобилестроители испытывают новый тяжелый вездеход, которому будут не страшны ни сыпучие пески, ни снежные завалы и который может пройти там, где еще не ходила ни одна машина. Мало сказать о ней: мощная. Это уникальная машина высотой почти в три метра, а по длине она более чем в полтора раза превосходит двухосный грузовой вагон. Колеса — в человеческий рост, а поднимет автомобиль груз в 25 тонн! В лютый мороз шоферу в кабине будет всегда тепло, а на юге, при сорокаградусной жаре, — прохладно. Самосвал по сравнению с ним кажется игрушкой. У машины этой уже есть имя — «Ермак». Она имеет право его носить.

...Есть памятник Ермаку в Новочеркасске. Открыли памятник Ермаку в поселке Орел близ Березников, откуда уходила его дружина на Чусовую. Но самый достойный памятник славному землепроходцу — деяния его потомков.

Дороги Швейка

Ярослав Осипович говорил, что

будь у него десять жизней, а не

одна, он бы с радостью пожертвовал

их ради власти пролетариата.

Иван Ольбрахт — о Гашеке

В Таганроге, на одной из тихих и задумчивых его окраин, есть необычный памятник. Над гранитной плитой склонился раненый крылатый воин. Чудится, ему стоило немало усилий, чтобы осенить крылом могилы павших товарищей. Но не безысходная горечь, не самоотречение и не мука видны в застывших очах воина, — напротив, во всем облике его чувствуешь спокойную гордость за тех, кто сложил голову в ратном бою, завещая живым такие же честные и ясные дороги, по которым шли они. На мраморе, у самого цоколя, надпись по-чешски и по-русски:

«Из далекой страны мужей и дел великих уныло-грустный гений прилетел. Он опустился над братской могилой на прах сынов той измученной страны, из рук которых безжалостная смерть преждевременно вырвала всепобедный меч Свободы».

Это — памятник чехословацким красногвардейцам, сражавшимся в годы гражданской войны на Дону рука об руку с русскими братьями.

Примечателен этот памятник прежде всего тем, что он тесно связан с дорогами, по которым шел бравый солдат Швейк. Да, именно Швейк. Когда он выходил в большой мир со страниц удивительной книги Гашека, за плечами его были не только окопы австро-венгерской армии и карпатские долины, но и Таганрог.

Это очень давняя, но вечно живая история, о которой, к сожалению, мало знают в наши дни...

* * *

Начинался Швейк с того, что, попав на фронт, отказался воевать против русских братьев: «И пошел бравый солдат Швейк в плен, повернувшись задом к империи и черно-желтому двуглавому орлу, который начал терять свои перья...».

Так рассказывал свою историю в киевской газете «Чехословак» в 1917 году Ярослав Гашек. Он еще не успел тогда написать свой знаменитый роман, переведенный ныне на все языки мира. Газетный памфлет «Бравый солдат Швейк в плену» был лишь кратким наброском будущей книги — во многом автобиографичным. Призванный в начале первой мировой войны в австрийскую армию, Гашек не собирался проливать кровь за чуждые народу интересы монархии и при первом же удобном случае добровольно сдался в плен. Именно пребывание Гашека в России в 1915-1920 годах способствовало созданию им образа Швейка — умного, веселого и находчивого бравого солдата, прикрывавшегося маской дурачка и ловко обманывавшего австрийского императора и господ командиров.

Гашек, впрочем, и раньше был в России. Еще в 1903 году девятнадцатилетний любитель путешествий самовольно перешел границу, но был задержан пограничной стражей. Присущая лишь ему одному (и будущему Швейку) манера поведения на допросах, та, что не раз выручала его прежде в пражских полицейских участках, оказалась и здесь очень кстати. Его отправили по этапу вначале в Кельце, а потом в Киев. Там его допросили и передали австрийским жандармам. Но цель была достигнута: Гашек познакомился с русскими. Ими были донские казаки, служившие в Польше и на Украине.

Об этом своем «путешествии» Гашек в 1904 году рассказал в юмореске «Казак Борышко». На русском языке это произведение, к сожалению, неизвестно, но оно очень характерно для раннего периода творчества Гашека. «Знакомство» с Россией позволило ему весьма ощутимо почувствовать существовавшие в ней порядки. Гашек пишет о неравноправном положении крестьян на Дону, о наличии у казаков определенных привилегий в землепользовании, в получении пенсий, о высокомерном отношении казацкой верхушки к «иногородним».

В 1910 году Гашек снова возвращается к теме казачества в юмореске «Прогулка через границу». Рассказ этот известен на русском языке под заглавием «Пограничные злоключения». Он с большой симпатией относится к простым людям с Дона, не по своей воле надевшим военные мундиры.

Первая мировая война закончилась для Швейка (это мы знаем уже по роману Гашека) тем, что он был взят в плен разведчиками 8-го Донского казачьего полка. В штабе казачий полковник спросил у него фамилию. «Осмелюсь доложить, холост!» — отрапортовал Швейк, полагая, что у него спрашивают, как поживает его «фамилия», то есть семья. Полковник переспросил у пленного его имя. И тут солдат, вытянувшись в струнку и «пожирая» полковника глазами, молвил голосом, прогремевшим «по всей Руси великой до самого Черного моря»:

— Йозеф Швейк, Прага, улица на Бойишти, «У чаши»!

Швейк назвал не дом, где он жил. «У чаши» (по-чешски «У калиха») — это знаменитый кабачок в центре Праги, неподалеку от Вацлавской площади. Сюда Швейк ходил ежедневно, здесь он заключал свои «торговые» сделки, здесь же за кружкой пива проповедовал свою оптимистическую философию. Кабачок «У чаши» стал для Швейка теми жизненными воротами, через которые суждено ему было войти в историю. После покушения в Сараеве он вступил здесь в беседу с сыщиком-провокатором и был арестован. А потом уже шло одно за другим: судебная комиссия, сумасшедший дом, опять полицейский комиссариат и, наконец, военная служба, фронт, русский плен...

С полной уверенностью можно утверждать, что та большая дорога, по которой вышел Швейк в мир, пролегала через Дон.

Известно, что, оказавшись в русском плену, Гашек активно сотрудничал в чешских легионерских газетах. Он печатал здесь рассказы и фельетоны, направленные против Австро-Венгерской монархии, душившей в Чехословакии свободу. После Октября 1917 года именно по инициативе Гашека в Киеве начала издаваться чехословацкая газета «Свобода». Гашек выступал в ней под псевдонимом «Д-р Владимир Станко».

Пути-дороги привели Гашека из Киева в Москву, а затем в Сибирь. Он вступил в РКП(б), стал политработником Красной Армии. Об этих страницах биографии Гашека ныне известно очень широко. К сожалению, исследователи его творчества незаслуженно забывают, что после Киева был еще и Таганрог.

Лишь совсем недавно стало известно, что в начале 1918 года издание газеты «Свобода», основанной при участии Гашека, было перенесено в Таганрог. Сюда переехал (вместе с Украинским советским правительством) ЦИК чехословацких социал-демократов. В Таганроге он разместился в доме № 28 по Тургеневскому (бывшему Депальцевскому) переулку. На Русско-Балтийском заводе в Таганроге работало около 1700 бывших военнопленных чехов и словаков. Здесь же формировались отряды чехословацких красногвардейцев, принимавших позже участие в борьбе с Калединым. Сам Гашек, как стало известно тоже недавно, находился в те дни на Северском Донце в рядах Красной гвардии. Это здесь на подступах к Харькову продвижение немцев на восток сдерживал бронепоезд, экипаж которого состоял из чехословацких добровольцев. Не жалея жизни, сражались патриоты-интернационалисты за ту Россию, где, как писал Гашек в одной из фронтовых листовок, обращенных к чехам, «мы все нашли защиту и возможность проводить чешскую революцию».

В Таганрогском краеведческом музее и поныне бережно хранится несколько экземпляров «Свободы», печатавшейся на Дону (газета издавалась на чешском языке). К сожалению, комплект этот далеко и далеко не полный. Сохранилась и брошюра «Мученик за свободу Ян Гус и борьба чехов с Австрией», выпущенная в Таганроге чехами социал-демократами к 502-й годовщине казни Гуса (6 июля 1917 года). Отпечатана она была на русском языке в Ростовской-на-Дону типографии «Торговый дом Волчек и сыновья».

Таганрогскому историку Я. Г. Гришкову удалось с помощью Института истории Коммунистической партии Чехословакии связаться с группой чехословацких коммунистов, принимавших участие в борьбе за власть Советов на Дону. Вот их имена — Карел Клэкер, Антонин Ходер, Антонин Тенглер, Йозеф Поспишил. Присланные ими воспоминания приоткрыли неизвестную страничку истории.

Уезжая с Донца в Москву, Гашек, по свидетельству Йозефа Поспишила, заявил, что будет просить Советское правительство сформировать чехословацкие части Красной Армии. «Мы должны остаться здесь! — говорил он. — Здесь должен остаться каждый из нас, кто знает, что мы — потомки таборитов, первых в Европе социалистов-коммунистов... Мы должны помочь России».

Гашек добился осуществления своей мечты. Уже в 1918 году в рядах 16-й стрелковой дивизии, которой командовал В. И. Киквидзе, на Дону сражалась с белогвардейцами первая чехословацкая красноармейская часть (во главе ее был друг Гашека коммунист Ченек Грушка). Ее подвигам у Калача и под станицей Каменской Гашек посвятил несколько очерков и корреспонденции в газете «Прукопник свободы» («Пионер свободы»), выходившей в Москве.

Чешские красноармейцы, писала газета «Прукопник свободы», в героическом бою с контрреволюционными бандами смывают позор, нанесенный чехословацкому пролетариату белогвардейцами из контрреволюционного чешского войска. «На контрреволюционное выступление чехословацкой белой гвардии, — звала газета, — пусть ответит каждый пролетарий так, как ответили товарищи из дивизии Киквидзе».

Позже большая группа чешских красноармейцев вошла в состав 1-го Ростовского полка, сформированного в Нахичевани, принимала участие в штурме Перекопа и в освобождении Крыма.

Много чехов и словаков сражалось в рядах V Украинской армии К. Е. Ворошилова, совершившей в 1918 году беспримерный поход через донские степи от Луганска к Царицыну. Вспоминая об этом, генерал Ченек Грушка рассказывал мне о подвиге Франтишка Улвра.

В V армии Улвра командовал батареей и прикрывал своим огнем восстановление моста через Дон, а затем переправу красных войск. Покидая последними огневую позицию, чехи написали на пустом ящике из-под снарядов: «Здесь стояла интернациональная батарея, она сражалась на Дону за красную Чехословакию».

Погиб Улвра под Царицыном.

И, наконец, немало чехов и словаков служило в рядах Первой Конной армии С. М. Буденного. Одним из красных эскадронов, освобождавших Новочеркасск, командовал чех Дворжак.

После гражданской войны многие чехословацкие красноармейцы вернулись на родину. Это они писали после смерти Гашека «Новые похождения солдата Швейка», известные в десятках вариантов (заметим, что большинство этих «продолжений» романа о Швейке так или иначе связано с Доном). Другие чехословацкие красноармейцы нашли себе в нашей стране вторую родину — стали полноправными советскими гражданами, женились здесь, растили детей. Был в их числе, например, племянник Клемента Готвальда Густав Мах, ныне живущий в Таганроге. Он тоже хорошо знал Гашека. В годы Великой Отечественной войны Густав Мах и его земляки, жившие на Дону, ушли добровольцами на фронт, сражались в корпусе генерала Людвига Свободы.

Нам известны пока далеко не все подробности кипучей и многогранной деятельности Ярослава Гашека, связанной с Доном. Историкам и краеведам еще предстоит продолжить свой поиск. Одно несомненно: дороги Гашека, судьбы героев его книг (и, конечно, прежде всего Швейка) имеют прямое отношение и к нашим краям.

Салют, компаньеро!

Я хату покинул,

Пошел воевать,

чтоб землю в Гренаде

Крестьянам отдать...

Мих. Светлов

Я хорошо помню, как началась в Испании гражданская война, и приходя в школу, мы прежде всего спрашивали учителя: «Что в Мадриде?» В классе у нас висела большая карта Пиренейского полуострова, и каждое утро мы переставляли на ней цветные флажки. Никому из нас, конечно, не приходилось бывать в далекой стране, но даже третьеклассник с достоинством мог рассказать об Университетском городке, где остановили фашистов бойцы интербригад, и о Гвадалахаре, где потерпел поражение Муссолини и, конечно же, мог на память прочитать «Гренаду» — любимые всеми нами в то время стихи Светлова. Входили в моду испанские пилотки с кисточкой, а все ребячьи игры сводились к войне «республиканцев» с «мятежниками».

А однажды наш одноклассник пропустил занятия. Шепотом в школе говорили: «У него отец погиб в Испании». Поверить было трудно, но горю паренька наивно и откровенно завидовали. Скажи нам тогда: «Поедешь в Испанию?» — наверное, каждый не раздумывая ответил бы: «Я готов. Когда?».

Уж, конечно, никогда не думал я, что дороги защитников красного Мадрида пройдут через донскую землю, а командир одной из самых прославленных интербригад много лет спустя станет моим товарищем.

Увидев его в первый раз, и не подумаешь, что этот худощавый и застенчивый человек был на родине славой и гордостью Испанской республики, а когда ратные дороги привели его в нашу страну — продолжал сражаться за свободу Испании в рядах Советской Армии и заслужил орден боевого Красного Знамени.

Впрочем, расскажу обо всем по порядку...

* * *

То было в Валенсии, на стадионе Месталья. Сто тысяч человек пришли на митинг, организованный Народным фронтом. Трагические и тревожные дни переживала родина, и те, кто пришел сюда, чувствовали, что судьба Испании в их руках. Дым пожарищ стлался над городом, а в небе то и дело показывались самолеты со свастикой. В напряженной тишине слушал огромный стадион речь Пасионарии, только что приехавшей с фронта под Гвадаррамой. Она рассказывала о том, как люди, вооруженные лишь энтузиазмом, отвагой и беззаветной преданностью республике, сражаются с врагом, снабженным всеми современными средствами войны, украденными у народа. Говорила о серьезной опасности, нависшей над страной, и о том, что ад Данте — лишь бледное отражение тех ужасов, которые несут народу фашисты.

Ей трудно было говорить — столь тягостными были те беды, что обрушились на Испанию. Заметив, как слабеет ее голос, люди на трибунах попросили Пасионарию поберечь себя. Но она, прилагая величайшие усилия, продолжала речь. Сто тысяч человек затаили дыхание, чтобы услышать ее слова о том, что фашизм не должен пройти, что все, кому дорога свобода, должны взяться за оружие. И тогда буря рукоплесканий потрясла стадион. Сжимая кулаки, люди скандировали: «Но пасаран!» («Не пройдут!»).

Так начиналась биография пятнадцатилетнего солдата Испанской республики Гарсия Канель Энрике.

Он родился в Астурии — легендарном горняцком крае, где никогда еще со времен Риего люди не стояли на коленях, где после Октября 1917 года создана была Коммунистическая партия, а в начале тридцатых годов — провозглашена республика. Одиннадцать сестер и шесть братьев было в семье Энрике, и все они стали солдатами. Военная судьба разбросала всех по разным фронтам, и уже много лет спустя пришла к нему горестная весть о том, что все родные его погибли. Отца расстреляли франкисты, умерла с горя мать, сложили свою голову на полях сражений братья, фашистские палачи замучили сестер.

В городах и селах Астурии — крае больших революционных традиций — фашисты свирепствовали с особой силой. Не сумев взять с бою Хирон, они разрушили его. Разрушили дотла Эйбар, Гернику, Кангас де Онис. В Байене из пятисот жителей было убито двести семьдесят человек. В деревнях они обливали крестьянские хижины керосином и сжигали заживо стариков и детей. Члена Центрального комитета партии Эуастасио Гарроте палачи четвертовали, а останки его бросили в камеру к товарищам со словами: «Вот вам ваш вождь...» Но чем сильнее свирепствовали франкисты и чем горше были утраты, тем мужественнее и крепче становились сердца защитников республики. В солдатский строй становились все, кто способен был носить оружие, включая женщин, стариков и детей. И вовсе неудивительно, что в шестнадцать лет комсомолец Гарсия Канель Энрике командовал уже ударной группой, затем батальоном, и наконец — 37-й бригадой. Той самой бригадой, что остановила врага под Гвадалахарой и не пустила его в Мадрид.

В боях с фашистами смертью героев пали лучшие сыны Испании. В их числе были и земляки Энрике — секретарь Астурийского областного комитета партии Эрминио Аргельес, любимец горняков и их вожак Тавира. Погибла ровесница Энрике — руководитель испанского комсомола Лина Одена. На место павших в партию приходили новые бойцы. Стал коммунистом в трудное для родины время и Энрике.

Бригада, которой он командовал, сражалась бок о бок с интернациональной бригадой генерала Лукача (Матэ Залка). Он знал и генерала Вальтера (Кароля Сверчевского). Восхищался мужеством сынов России и Германии, Франции и Чехословакии, приехавших на испанскую землю, чтобы с оружием в руках помочь республике.

Но неравными были силы в этой борьбе, и республиканская армия вынуждена была уйти в 1939 году в горы. Уйти, чтобы сберечь силы своих солдат и офицеров для новой решительной схватки. Республика пала, но не стал на колени народ. В глубоком подполье тысячи патриотов продолжали борьбу. Другие (и в их числе майор Энрике) по решению партии эмигрировали за границу. Энрике приехал во Францию, а затем в Советский Союз.

Он еще не научился свободно говорить по-русски, когда началась Великая Отечественная война. Те же гитлеровские орды, которые задушили революцию в Испании, топтали теперь советскую землю. И Энрике с товарищами обратился к Советскому правительству с просьбой зачислить их в ряды Советской Армии. В Харькове они встретились с полковником И. Г. Стариновым, который был знаком с испанскими товарищами еще по Мадридскому фронту, и тот доложил об их желании сражаться с врагом нашему командованию. Это был тот самый полковник Старинов, «тайну» которого так и не сумели разгадать гитлеровцы. В оккупированных украинских городах один за другим взлетали на воздух заминированные военные объекты, а приводил в действие эти мины Старинов... по радио, находясь далеко от линии фронта в советском тылу.

Так майор Гарсия Канель Энрике возглавил группу испанских товарищей, приданных 522-му отдельному саперному батальону. Линия фронта проходила тогда западнее Ростова-на-Дону, по реке Миусу. Вьюжными ночами по льду Таганрогского залива отправлялись в глубокий тыл врага ударные группы испанцев. Энрике водил своих друзей к Таганрогу и Бердянску, к Буденновке и Мариуполю, минировал дороги и мосты, устраивал завалы, резал телефонные провода.

По воспоминаниям И. Г. Старинова, командующий фронтом генерал-лейтенант Р. Я. Малиновский подробно интересовался перед каждой операцией, как чувствуют себя испанцы в наших краях, не мерзнут ли (ведь та первая военная зима на Дону была на редкость суровой). Узнав, что чувствуют себя они прекрасно и с нетерпением ждут боевого приказа, командующий сказал: «Вот что показательно: немцы свои поражения сваливают на суровую зиму, морозы, а испанцы, которые жили в вечнозеленой стране, не жалуются на холода. Видно, дело не в морозах, а в Красной Армии...»

Во время одного из «ледовых походов» Энрике тяжело обморозился. Ему предложили ампутировать обе ноги — отказался наотрез: «Не могу вернуться в Испанию инвалидом». Вопреки прогнозам врачей, выжил и вернулся из госпиталя снова на фронт.

Руководимые им боевые партизанские группы действовали теперь в верховьях Кагальника, на Донце, на Маныче, в калмыцких степях. 18 января 1943 года подразделение испанцев во главе с Франциско Каньизаресом и Франциско Санчесом пустило под откос на участке Целина — Атаман вражеский эшелон с танками, артиллерией и живой силой. Это же подразделение дерзким налетом на станицу Рясную сорвало попытку гитлеровцев угнать молодежь на каторгу в Германию,

И еще одна группа испанских товарищей действовала в сельских степях. Руководил ею лейтенант республиканской армии Сальвадор Кампильо. Вместе с ним в группе были испанцы Хуан Лоренте Буэно, русская девушка Шура Иванкова, бойцы Тютерев, Федотов и Городской. При выброске группе не повезло: летчик сбился с курса, и десантники оказались в сорока километрах от намеченного места, в глухом калмыцком хуторе. Немцев поблизости не оказалось, это помогло партизанам быстро установить контакты с жителями. Те дали им лошадей, помогли продовольствием, а один из хуторян вызвался быть проводником. С его помощью группа сумела выполнить свое задание: заминировать железнодорожное полотно в районе Куберле, шоссейные дороги у станиц Буденновской и Кутейниковской. Двадцать девять дней провел в тылу врага Кампильо со своими товарищами в этом дерзком степном рейде.

Опыт «ледовых походов» на юге пригодился испанским товарищам на Калининском, Белорусском и Ленинградском фронтах, где довелось им позже сражаться. Когда на советско-германский фронт прибыла пресловутая испанская «голубая дивизия», в тыл к ней тоже отправились республиканцы...

И еще был памятный день в жизни Энрике. В мае сорок пятого его пригласили в Кремль, Михаил Иванович Калинин вручил ему орден и, крепко обняв, сказал:

— Верим, придет и на вашу улицу праздник. Будет Испания свободной, обязательно будет!

В последнюю военную весну Гарсия Канель Энрике окончил военно-инженерное училище. Но служить в армии ему уже не пришлось. Он стал инженером-технологом на вполне мирном металлообрабатывающем заводе в Ростове-на-Дону. Здесь он заочно окончил и пединститут. Здесь нашел свое счастье — женился на русской девушке. У них растет дочь Консуэло.

А что же сталось с друзьями Энрике?

Пали смертью храбрых товарищи Ерера, Гуйон, Альбарка и Бельда. Погиб летчик из Барселоны Франциско Гаспар — кавалер советского ордена боевого Красного Знамени. Умер от ран Чико Марьяно. В Москве сейчас живут и работают Отеро Хуан Хозе и Луис Кастильо — оба стали инженерами. В Киеве преподает в институте Эстрела Рафаэль. В Днепропетровске работает на заводе Сальвадор Гарсия Кампильо — тот самый, что командовал дерзкой группой десантников, наводившей ужас на врага и полицаев в районе Кутейниковской станицы.

...Из далекого Мадрида, минуя жандармские кордоны и границы, к ветеранам Испанской республики приходит маленький газетный листок, отпечатанный слепым шрифтом на тонкой бумаге. Это «Мундо обреро» — центральный орган Коммунистической партии, издающийся в глубоком подполье. Партия не сложила оружия, она живет, борется.

Настанет день, и Гарсия Канель Энрике вернется со своими соратниками к тебе, Испания. Мы знаем, что, обагренная кровью, поруганная палачами, измученная родина ждет их.

Будет такой день!

Удивительное — рядом

Бороться и искать, найти

и не сдаваться!

В. Каверин

В двадцать четвертом томе Большой Советской Энциклопедии есть статья о Герое Советского Союза Цезаре Львовиче Куникове. Имя этого человека знает вся страна. Над могилой его в Новороссийске днем и ночью горит огонь вечной славы. О Малой земле, где сражался батальон морских пехотинцев Куникова, сложены легенды, песни. Это был единственный на Черноморском флоте батальон, которому в годы войны по приказу Наркома обороны И. В. Сталина была установлена — в знак особых заслуг — специальная форма одежды.

Куниковцы сражались с врагом в Ростове-на-Дону, под Таганрогом, в приазовских плавнях, а затем на катерах шли через все Азовское море и Керченский пролив к Новороссийску.

Спустя четверть века по следам куниковского батальона отправились юные следопыты из азовской школы № 3 во главе с краеведом-энтузиастом учителем Иваном Ивановичем Кряковым. Они разыскали оставшихся в живых участников легендарного рейда, разыскали интереснейшие документы боев. И — самое главное — сделали поправку к Большой Советской Энциклопедии.

Дело в том, что Энциклопедия утверждала будто бы Куников родился 23 июня 1909 года в Баку. Оказалось, это не так. Куников родился в Ростове-на-Дону, а в Баку провел детские годы.

Краеведы не успокоились. Они разыскали в Ростове дом, где родился Куников, теперь на нем установлена мемориальная доска. Они поставили вопрос перед Ростовским горсоветом о присвоении имени Куникова одной из улиц, такая улица теперь есть. Имя Куникова носит отныне и третья азовская школа. Ребята переписываются с боевыми соратниками героя — адмиралом С. Горшковым и вице-адмиралом Г. Холостяковым, с родственниками героя.

Одна лишь строчка Энциклопедии... А сколько она дала ребятам и каким увлекательным оказался их поиск! Столь же интересным был поиск, предпринятый красными следопытами из ростовской школы-интерната № 10. У них тоже есть неутомимый и добрый наставник, страстный краевед — заслуженная учительница РСФСР Антонина Андреевна Стасевич.

Как-то ребята узнали, что на вооружении отряда Куникова был необычный пулемет. Покидая Ростов, Куников увез из местного музея революции пулемет «максим», с которым красногвардейцы штурмовали Зимний, а затем воевали буденовцы. Пулемет начал новую жизнь в отряде и — очень неплохую. А доверил Куников это оружие комсомольцу Павле Потере. В бою под Новороссийском Потеря был ранен, а пулемет изуродован вражеской бомбой. Казалось бы, дороги оборвались... На Малой земле после войны стали закладывать новые виноградники и наткнулись на искореженный «максим». Номер пулемета можно было разобрать. И оказалось, что это — тот самый пулемет из Ростовского музея! Ребята начали искать Павла Потерю. Узнали, что он жив, стал строителем. Его пригласили в школу, приняли в почетные пионеры. Теперь Павел Николаевич Потеря — большой друг школы-интерната № 10, а один из отрядов носит его имя.

И здесь не закончился поиск. О Потере и его пулемете в годы войны была сложена песня, ее распевал весь Черноморский флот. Считалось, что сложил эту песню безымянный краснофлотец. Кто же он? Это был нелегкий поиск, но он увлек ребят. Оказалось, что и автор песни жив! Московский композитор Евгений Иванович Сущенко (это был он) прислал в подарок школе партитуру песни о куниковцах, и она стала гимном юных следопытов.

Племя краеведов — очень беспокойный народ. Им до всего есть дело. Например, среди казненных в хуторе Пономареве подтелковцев был уроженец Шумиликской станицы, фамилия которого в литературе и в устных преданиях называлась по-разному: Сакменев, Сакматов, Сакменков. Имя же и отчество сохранялось неизменным: Матвей Иванович. Может быть, перед расстрелом он хотел скрыть свою фамилию, как договаривались о том бойцы, когда находились в амбаре под арестом (в момент пленения Подтелков уничтожил список отряда). Какова же настоящая фамилия героя?

Ответили на этот вопрос краеведы Шумилинской средней школы. Они разыскали документы, в которых значится, что настоящая фамилия подтелковца — Сакменнов. Это очень важная находка для истории.

Да только ли этими открытиями могут гордиться донские краеведы? По крупицам собирают они жемчужные россыпи, повествующие о том, как прекрасна родная земля и сколь велик и благороден наш народ, какая богатая у него история, славны его традиции.

А сколько еще неизведанного ждет наших краеведов! То, о чем рассказано в этой книжке, лишь малая толика загадок и тайн донского края. Пытливый, любознательный человек никогда не перестанет искать, никогда не остановится на полпути.

* * *

Когда эта книжка уже готовилась к печати, мне рассказали волнующую историю подвига, который ждет еще своих летописцев. Случилось это в Крыму, но имеет непосредственное отношение к Дону. Двое ребят, купаясь в реке Бельбеке, нашли бутылку, плотно закрытую деревянной пробкой. В бутылке оказался небольшой листок бумаги, служивший когда-то обложкой удостоверения шофера третьего класса И. Черкасова. На внутренней, чистой стороне обложки был текст:

«Братцы, погибаем, но не сдаемся. Убежали из концлагеря г. Севастополя 13 августа 1942 года, плыли на разбитой шлюпке, сегодня встретили фашистский катер, который обстрелял нас пулеметным огнем. Мы лежали на дне шлюпки, катер вплотную (подошел) к нам, и двумя связками противотанковых гранат нам удалось повредить его, и он пошел ко дну. Помираем с голоду.

Да здравствует Родина!

Да здравствует Сталин!

И. Черкасов. Нестеренко Н.»

Школьники Хоменко и Сметана отнесли свою необычную находку в военкомат. Позже она была передана Крымским областным военкоматом бывшему офицеру Черноморского флота, участнику обороны Севастополя писателю В. Дубровскому. В настоящее время он работает над книгой о городе-герое и его защитниках. И вот я держу в руках «морскую посылку». В. Дубровский прислал записку в Ростов с просьбой помочь в розыске ее авторов. Дело в том, что на обороте обложки «Удостоверения шофера третьего класса И. Черкасова» оказалось несколько адресов, и один из них — ростовский. Может, он-то и поможет напасть на след?

С трудом можно разобрать карандашную надпись (наброски телеграммы):

«Ростов-Дон, поселок Маяковского, Физкультурная, 16. Бородиной.

Встречай 20-9, поезд 21, вагон 8. Илья».

Тут же другие адреса:

«Ул. Чкалова, 11 (или 4), Архивный мост, Менделеева, клуб...».

«Турецкая, 30, № 2, трамвайный парк, контора».

Вот и все. В каких это городах — неизвестно. Возможно, шофер И. Черкасов записывал адреса в тех местах, где ему приходилось бывать по роду службы?

После долгих поисков удалось разыскать Антонину Федоровну Бородину — коменданта общежития завода Ростсельмаш. Да, она жила по указанному в записке адресу, но шофера Илью Черкасова не помнит. Возможно, он был в Ростове и останавливался у нее на квартире. Но за давностью лет короткая встреча выветрилась из памяти.

Тайна «морской посылки» пока остается тайной. Разгадать ее можно лишь с помощью тех, кто знал Илью Черкасова или Н. Нестеренко, кому известно что-нибудь об их судьбе. А может быть, остались живы сами авторы записки, брошенной в море 23 года назад? Кто знает...

* * *

Случается, поиск приводит к самым неожиданным открытиям, о которых даже не подозреваешь. В прошлом году, путешествуя по городам и весям братской Чехословакии, я увидел в селе Бышта под Татрами безымянную партизанскую могилу. Впрочем, не совсем безымянную. На могильном камне значилось: «Партизанка Оля с Дона». И все... Кто она, откуда, в селе никто не знал. Мне рассказали лишь, что она была радисткой, что было ей лет девятнадцать, и познакомили с приметами, записанными в книге регистрации смертей. Вернувшись в Ростов, я написал очерк о безымянной партизанке. А потом... Потом приехала с Маныча старая колхозница Дарья Дмитриевна Иванченко и сказала, что Оля — ее дочь. Она уверена в этом, она ничего не знает о судьбе дочери уже двадцать лет. Приметы были схожими, если бы... Если бы мне не позвонила ростовский врач Валентина Ивановна Первеева и заявила, что Оля, о которой я написал, видимо, ее сестра. Те же приметы, и тоже ничего определенного о судьбе девушки с военных времен.

Я не мог отказаться от поиска, потому что обе девушки — мои ровесницы, а те, кто вернулся с войны, навсегда в долгу перед павшими. Это было нелегко сделать, но каково было мое удовлетворение, когда я с помощью найденных документов сообщил матерям о судьбе их дочерей! Оля Иванченко пала смертью храбрых в августе 1942 года во время Сталинградской битвы и была похоронена в станице Трехостровской-на-Дону. Оля Первеева была активной участницей партизанского подполья в Запорожье, и, попав в руки гестаповцев, не предала товарищей. Она была расстреляна в сентябре 1943 года накануне освобождения города Советской Армией. А третья Оля? Ее нужно еще найти...

* * *

Каждый поиск — это работа. Трудная, но благодарная. И хочется, чтобы среди тех, кому попадет в руки эта книжка, стало больше одержимых, больше искателей. Дон богат своей историей. Но всем ли, скажем, известно, что еще и поныне в Ростове живет Елизавета Николаевна Переслени, муж которой был племянником Петра Ильича Чайковского и внуком Василия Львовича Давыдова — одного из руководителей Южного тайного общества декабристов? Побывайте в гостях у Елизаветы Николаевны, она покажет вам исписанные размашистым почерком большие листы старой конторской книги — воспоминания мужа об украинском селе Каменка, где в прошлом веке находилась усадьба Давыдовых и где собирались, готовясь к восстанию, будущие декабристы. Здесь бывали Пушкин, Раевский и Бестужев-Рюмин. Здесь создавал свои дивные творения Чайковский. Когда «Лебединое озеро» вышло из печати, Чайковский подарил экземпляр его партитуры сестре Елизаветы Николаевны — Саше с такой надписью:

От Москвы и до Тюмени

Нет краше Саши Переслени...

В Ростове живет и еще один интересный человек — праправнучка Михаила Илларионовича Кутузова — Екатерина Николаевна Савиовская-Игнатьева. В Великую Отечественную войну она была медсестрой на фронте, а сейчас — пенсионерка. Фотографиям, которые передаются в ее семье из поколения в поколение, может позавидовать любой военно-исторический музей.

А внучка создателя русской балетной школы Мариуса Петипа — Нина Юльевна Петипа? Это о ее бабушке писал Некрасов:

...Утомились мы: вальс африканский

Тоже вышел топорен и вял.

Но явилась в рубахе крестьянской

Петипа — и театр застонал.

Нина Юльевна и сейчас живет в Ростове и тоже может рассказать много интересного. Как и врач Мария Ефимовна Светличная — друг юности Юлиуса Фучика, как многие другие интересные люди, живущие рядом с нами.

Все нужное, интересное для потомков должны записать и сохранить мы, краеведы.

Живы герои великих революционных битв, строители первых донских колхозов и Ростсельмаша, участники Великой Отечественной войны. Их дела, их свершения нельзя оставить в забвении. И это тоже — забота краеведов.

* * *

Беспримерный полет Юрия Гагарина для нас уже история. Мы уже не удивимся, когда узнаем, что советские космонавты высадились на Луне или на другой планете. А ведь было время, когда мир был изумлен полетом первых авиаторов на «головокружительной» высоте в... 120 метров. Случилось это тоже в Ростове-на-Дону.

...В один из августовских дней 1910 года на городских афишных тумбах были расклеены такие афиши: «Спешите видеть! Сенсационно! Только один день! На Ростовском ипподроме известный русский летчик Сергей Уточкин будет демонстрировать полеты на аэроплане системы «Фармана». Вход платный».

В тот день, как рассказывают очевидцы, много ростовчан — любителей сильных ощущений — направилось к ипподрому. Казалось, весь город присутствует на этом зрелище. На дорожку ипподрома выкатили аэроплан, представлявший собой нехитрое сплетение деревянных реек и планок, покрытых сверху материей. Кабины у летчика не было, он помещался на деревянном сиденье, а впереди него был расположен мотор, изрыгавший потоки дыма и отработанного газа прямо в лицо летчику. Таково было устройство самолетов того времени. В кожаном костюме с большими шоферскими очками на глазах появился и сам Уточкин. Долго пришлось потрудиться обслуживающему персоналу, пока взревел мотор. Поднявшись чуть выше забора и пролетев метров 200-250, аэроплан, по неизвестной причине, потеряв скорость, врезался в землю. Летчик Уточкин был извлечен из-под обломков невредимым. Так неудачно закончился первый полет. На следующий день в городе проводился сбор пожертвований на постройку нового аэроплана, который все же поднялся в воздух в том же году, уже в Одессе.

Такие рассказы тоже нужно сохранить для потомков.

* * *

В этой книжке вы прочитали о неизвестных акварелях Сурикова. Их, безусловно, найдут. Но есть и еще знаменитые работы донских художников, местонахождение которых... пока неизвестно.

В станице Потемкинской жили два брата-художника — Леонтий и Василий Часовниковы. Оба учились в Новочеркасске, затем в Московском училище живописи, ваяния и зодчества и в Петербугской академии художеств. Леонтий умер от чахотки в 22 года.

Судьба Василия Часовникова сложилась иначе. Учился он в академии блестяще, получил Большую золотую медаль и право на бесплатную годичную поездку за границу. Им восхищался Петербург. Могучий Поленов часами простаивал возле его полотен, гениальный Левитан писал ему восторженные письма.

И вдруг Часовников уезжает из Петербурга, чтобы уже никогда не вернуться. Он опять в Новочеркасске, преподает здесь рисование и черчение. А в 1896 году исчезает навсегда: уходит в монастырь, принимает имя иеромонаха Авраамия, изучает китайский язык и в 1899 году миссионером отправляется в Китай. Во время Боксерского восстания Часовников погиб.

В октябре 1963 года научные работники музея Истории донского казачества обнаружили в фондах музея одну картину В. Часовникова «Городище близ хут. Попова». Написана она в 1887 году. А где его остальные картины? Известно, что, уезжая из Новочеркасска, художник роздал знакомым большую коллекцию своих работ. Художник подписывал картины так: Въ. Часовниковъ. Послали запросы в Одессу, Ленинград, Львов — туда, где могут быть эти произведения: нет ли в галереях картин донского художника? Из Львова и Ленинграда ответили: нет. Где же они? Нужно искать.

* * *

Дорога и вечный поиск — вот что присуще краеведу. Он никогда не остановится на полпути. Дойдет до горизонта — вот, кажется, и все. А впереди — другой горизонт. За ним — еще и еще, и нет конца большому пути.

Говоря об этом, я вспоминаю учительницу 91-й ростовской школы Любовь Михайловну Ильину. Клуб краеведов «Орлята», организованный ею, знают во многих городах страны. Родина молодогвардейцев — Краснодон и город-герой — Волгоград, Пермь и Баку, Москва и Самарканд — где только не побывала Любовь Михайловна со своими «орлятами»! В скромной комнатке школьного музея собраны богатые реликвии, привезенные из дальних походов: старинные пушечные ядра и оружие солдат Великой Отечественной войны, древние монеты и редкие книги, фотоальбомы, магнитофонные ленты, на которых запечатлены рассказы бывалых людей, десятки метров кинопленки. Везде надо побывать, всюду успеть. И Любовь Михайловна, тяжелобольной человек, снова и снова спешит с ребятами в поход. В этом — ее жизнь, и отступает недуг. Человек сильнее недуга! Ведь недаром же Павел Попович, встретившись с «орлятами», сказал: «Интересно вы живете, ребята. Позавидуешь вам».

* * *

Перевернута последняя страница этой книги. Но рассказ о загадках донских курганов не закончен. Ведь каждый, кто ищет, достигнув одной цели, непременно увидит другую — не беда, если она труднее и сложнее.

И пусть тот, кто ищет, не устанет в пути!

Примечания

1

«Записки княгини М. Н. Волконской», Чита, 1960, стр. 49. М. Н. Волконская цитирует стихи из «Евгения Онегина», гл. I, строфа XXXIII.

2

Уз — устье.

3

Паша.

4

Ольвия — древнегреческая колония на Буге.

5

Село Лакедемоновка существует и поныне на том же самом месте.

6

Ныне город Керчь.

7

Здесь и далее цитаты из стихотворного перевода А. Н. Скрипова. Росиздат, 1957.

8

Станица Есауловская, позже Стенькиразинская, находилась на территории, затопленной ныне Цимлянским морем.

9

Саркел в переводе на русский язык — «Белая Вежа» (слово «вежа» означало в Древней Руси «башню», «укрепление», вообще «жилище»).

10

«Понял», или «поял» — означает «взял в жены».

11

Н. А. Дурова — бабка знаменитых русских дрессировщиков А. Л. и В. Л. Дуровых (наших земляков-таганрожцев).

12

А. Я. Панаева (Головачева). Воспоминания. М., 1956, стр. 62-63.

13

Еще за сотню лет до того, как Суриков попал в Раздорскую станицу, донские вина были широко известны в России и славились отменными качествами. В XVIII веке боярин Пафнутий Киврин, заметив непорядок в Черкасской крепости, доносил царю: «Пушек на башнях немного, и думно мне, что донские казаки их пропили, ибо они великие бражники, да им от того страху мало, что пушек недочет — никто на их город не полезет. Кому, государь, придет охота смертная в осиное гнездо лик и браду пхать?..».

Content

Моложавенко Владимир Семенович Тайны донских курганов

Владимир Моложавенко Тайны донских курганов

Тайны донских курганов

Седое лукоморье

На реке быстрой на Каяле…

Забытые клады

Степные алмазы

Загадка старой крепости

Автограф Пушкина

Хазарская Атлантида

Гусарская баллада

Неизвестные акварели Сурикова

Сказание о Ермаке

Дороги Швейка

Салют, компаньеро!

Удивительное — рядом

Примечания