Нина Шнирман

Счастливая девочка

Повесть-воспоминание

Эллочкины Замки

Она опять сегодня построила Замок. Я смотрела, как она его строит — кубики маленькие, а Замок получился большой и красивый! Стоит и не падает! Почему? Это я не понимаю.

Приходит тётя Витя и говорит: какой замечательный Замок, кто его построил? Мамочка говорит: Эллочка. Тётя Витя трясёт руками, как я, когда умываюсь, и говорит: не может такая маленькая девочка построить такой высокий и красивый Замок! А Мамочка смеётся: Она не маленькая, ей уже пять с половиной лет!

Они уходят, а я остаюсь, смотрю на Замок и думаю: Эллочке пять с половиной лет, а мне два с половиной — так Мамочка вчера сказала. Если взять один кубик и ещё один, получится два кубика. Я умею считать до двух — меня Эллочка научила. Значит, мне два с половиной года… и ещё два кубика… пойду к Бабусе.

Иду на кухню и прошу: — Бабуся, дай мне мельницу покрутить.

Бабуся даёт мне мельницу — мне нравится её крутить, кручу, кручу, она шумит, потом я дёргаю внизу, сразу щиплет в носу и горле, и я бегу обратно в комнату. Смотрю — Замок стоит. Я его обхожу, он большой, а потом не такой большой и совсем небольшой — и тут и там. И он не прямой: где большой — это у окна, а потом он идет к бабушкиной кровати — маленький и совсем маленький. А там — идёт к Анночкиной кровати. Анночка не умеет ходить, не умеет бегать и не умеет говорить — это неинтересно, потому что ей полгода.

Я смотрю на Замок — он стоит и не падает, а мне хочется увидеть, как он будет падать. Раз он сам не падает, думаю я, надо его немножко толкнуть. И я его толкаю, там, где он маленький, около бабушкиной кровати, — кубики бум-бум-бум. Там, где я ударила, Замок упал, но мало. И стоит! Прибегает Эллочка и начинает плакать. Мамочка говорит, что плакать стыдно, я никогда не плачу. Приходит Бабушка, смотрит на меня, качает головой:

— Деточка, деточка, зачем ты Эллочкины Замки портишь?

— Бабуся, — говорю, — я хочу посмотреть, как Замок упадёт. Весь!

Бабушка опять качает головой и ведёт нас в другую комнату обедать. У нас с Эллочкой тарелки с тремя поросятами — Бабуся нам читала. На моей тарелке поросёнок играет на рояле. Но таких роялей не бывает — он из чего-то красного и сломан куда-то туда. Наш рояль чёрный и никуда не сломан. Бабушка говорит, что на тарелке нарисовано «пианино». Я думаю, что это рояль для поросят.

Мне нравится «обедать» — это днём, и «завтракать» — это утром, и «ужинать» — после этого умываешься и спать ложишься. Я не люблю только красные такие, не помню, как зовут. Они круглые, как мячик, и внутри очень противные. Я сказала Бабусе, что они мне очень невкусные, и она мне больше их не даёт.

— А где Мама? — спрашиваю у Бабуси.

— Пошла к тёте Вите, — говорит Бабуся.

Я хочу, чтобы Мамочка всегда была дома.

Мы идём в нашу комнату. Эллочка начинает строить Замок, где я его толкнула. Бабуся смотрит, как Эллочка строит, а я сейчас пойду в другую комнату и буду лазить под диваном. Очень хорошо лазить под диваном — это даже лучше, чем под столом и под роялем.

Я залезаю под диван сбоку, потом вылезаю из-под дивана между ножками, потом опять залезаю под диван между другими ножками и вылезаю с другой стороны. Залезаю под большой стол, где мы едим, там много места и не так интересно, как под диваном. Но там мне нравятся ножки — я всегда их глажу. Иду на кухню. Бабуся спрашивает меня:

— Ты под диваном лазила?

Я киваю головой. Она всегда про меня всё знает! И Мамочка тоже! Иду в нашу комнату. Эллочка уже построила то, что упало, сидит на полу и смотрит на Замок. Хорошо бы сейчас куда-нибудь залезть! Раньше я залезала на подоконник и показала Мамочке, как я залезаю. Мамочка сказала, что я хорошо залезаю, но делать это нельзя, потому что я могу головой разбить стекло и упасть с не помню какого этажа прямо на землю. И сказала: «Обещай мне, Нинуша, что ты никогда больше не будешь залезать на подоконник, потому что это неправильно!»

Я обещала и теперь залезать на подоконник не могу. Но ведь мне надо куда-нибудь залезать?! Можно залезть на шкаф, он стоит около Бабушкиной кровати! Снимаю тапочки, залезаю на Бабушкину кровать — она высокая, потом встаю на подушки, потом на спинку кровати. Но я не могу дотянуться дотуда!

— Слезай, немедленно слезай, — кричит Эллочка, — ты глупая! Упадёшь и разобьёшься навсегда!

Я почти не качаюсь на спинке кровати и одной рукой держусь за шкаф. Спрашиваю, что такое «навсегда»? Эллочка сердится:

— Сначала слезь, тогда скажу!

Туда мне не достать — значит, не залезу! А как залезть? На кровать поставить стул… но мне его не поднять, он тяжелый… надо Бабусю попросить! Слезаю со спинки и сажусь на кровать. Спрашиваю, что такое «навсегда»?

— «Навсегда», — говорит Эллочка, — это значит всё! И уже никогда!

Я не понимаю, что такое «никогда». Входит Мамочка, говорит:

— Ёлочка, хочешь на рояле поиграем? Хочет, хочет! Они выходят, и Мамочка машет мне рукой, а я машу ей. Слезаю с кровати и подхожу к Замку там, где Анночкина кровать. Может, если здесь толкнуть, то он упадёт — весь сразу?! Сильно толкаю Замок — кубики бумбум-бум! Упал опять кусочек, но Замок стоит. Что же делать? Как… как мне сделать, чтобы он упал сразу! Весь! Я хожу около него… Стою там, где он самый большой, и придумала! Надо его толкнуть здесь, в самый низ, и тогда он упадёт сразу! Весь упадёт! Надо только очень сильно его толкнуть, ударить… сначала размахнуться — и ударить около пола. Я делаю одну ногу назад, сейчас ударю хорошо-хорошо! И ударяю! А меня кто-то вдруг хватает, подбрасывает наверх — и я ударяю по воздуху! Меня поворачивают, и я сижу у Мамочки на руках.

— Ма-моч-ка! — кричу я. — Почему ты меня подняла… так быстро!

— Потому что ты хотела разрушить Эллочкин Замок! Зачем? — спрашивает Мамочка.

— Я не хотела его разрушить! — кричу я. — Я хотела сделать, чтобы он упал сразу! Весь!

— Тише, Нинуша, тише! — Мамочка садится со мной на Бабушкину кровать. — Объясни мне, чтобы я поняла, только, пожалуйста, говори, а не кричи.

— Я толкала его тогда, и ещё тогда, и сегодня, но он не падал весь сразу! А я хочу, чтобы он упал весь! Сразу! — говорю я Мамочке, но очень хочется кричать.

— Я тебя понимаю, — говорит Мамочка, — но скажи, кто построил этот Замок?

— Эллочка.

— И чья это вещь — Замок? Чей он?

— Не знаю, — говорю. Мне нравится сидеть у Мамочки на руках! Я сижу и думаю: Тигрёнок Эллочкин, Барбос мой, пушка моя, танк Эллочкин. А чей Замок — я не понимаю.

— Замок Эллочкин, потому что его построила она, — говорит Мамочка. — Если ты построишь Замок, то он будет твой, и ты сможешь его разрушить — посмотреть, как он будет падать весь. Сразу! Ты меня понимаешь, Нинуша?

— Но я не умею строить Замок, — говорю я.

— Но ты поняла, чей это Замок? Его построила Эллочка! Чей он, скажи мне?!

— Он Эллочкин, — говорю я.

— Значит, это чужая вещь, а чужие вещи портить нельзя — это неправильно. Значит, ты больше не будешь разрушать Эллочкины Замки?

— Не буду, — говорю я, потому что я знаю, что нельзя делать неправильно.

— Умница, — смеётся Мамочка, обнимает меня и гладит по голове.

Мне хорошо, когда Мамочка обнимает меня и гладит по голове. Я сижу у неё на руках и думаю: как жалко, что Замок Эллочкин!

Маленькая палочка

Я лежу на Мамочкиной кровати, потому что пришло воспаление лёгких. Оно приходит, когда холодно, и тогда днём я лежу на Мамочкиной и Папиной кровати. Здесь очень хорошо: рояль, а рядом стоит, не знаю как зовут, шкаф без дверей, а на нём сидят две девочки, они ненастоящие. И ещё стоит картинка — на ней девочка, тоже ненастоящая, на одной ноге, Мамочка часто берёт эту картинку и смотрит на неё.

Когда приходит воспаление, Мамочка кладёт мне под руку маленькую палочку, сидит со мной, рассказывает мне и смеётся. Я тоже смеюсь. Потом она ставит мне банки: огонь в банку — и мне на спину, огонь в банку — и мне на спину, а Бабуся держит мне бугорки. Мне не хотелось Мамочке говорить, что мне не нравится огонь, и я попросила Бабусю подержать мне бугорки. Бабуся сказала: конечно, деточка, я подержу.

Она села на кровать около головы и положила мне одну руку на голову, а другую на бугорок. И теперь, когда Мамочка мне ставит банки, Бабуся мне держит бугорки, а я смотрю на огонь и думаю, что, когда банки снимут, мне дадут вкусное молоко.

Я лежу с палочкой под рукой, а Мамочка вдруг встаёт и говорит: Нинуша, я сейчас приду, лежи спокойно.

Она уходит, и я её не вижу. Я лежу и думаю, что у меня под рукой палочка, а я её никогда не смотрела, какая она. И я вынимаю её из-под руки — она мне нравится! Я вожу по ней пальцем и думаю, сожмётся она или нет, сжимаю её — она не сжимается. Опять её глажу — её хорошо гладить, сжимаю двумя пальцами — она не сжимается. Тогда я беру её в рот, где она толще, и немножко сжимаю зубами — она тоже не сжимается. Тогда я сжимаю её посильнее — крак! — и она ломается. Я вынимаю палочку изо рта, но во рту что-то осталось, я выплёвываю это на одеяло. Смотрю на палочку — она стала другая, и мне не нравится.

Прибегает Мамочка, смотрит на палочку, хватает её у меня и кричит: плюнь, плюнь, быстро выплюни! Прибегает Бабуся: деточка, милая, что же ты… деточка! Приходит Папа, смотрит на меня, берёт у Мамочки палочку, а Мамочка кричит: плюнь… сейчас же выплюни!

Я не понимаю, что плевать, у меня там ничего нет, я уже выплюнула! Мамочка никогда не кричала, я не понимаю, зачем она кричит? Вдруг она хватает меня, поднимает над одеялом, и — вниз головой меня! — и кричит: плюй, сейчас же плюй!

Мне это не нравится. Мамочка сажает меня на место, и вдруг Папа говорит:

— Мартышка, открой-ка рот! — Я открываю. Папа сует свой палец мне в рот, что-то там делает, вынимает палец и говорит: — Всё в порядке, там ничего нет! — И говорит Бабусе: — Мякиш… молоко.

Мякиш я не знаю, а молоко я люблю. Папа меня спрашивает:

— Ты выплюнула то, что откусила?

— Выплюнула, — говорю.

Мамочка быстро водит по одеялу рукой, берёт то, что я выплюнула, отдаёт Бабусе. Бабуся уходит за буфет:

— Деточка, милая, слава Богу!

Мамочка берёт меня на руки и качает.

А Папа вдруг мне улыбается.

Он мне никогда не улыбается, а всегда говорит, когда я его вижу: ты, Мартышка, очень плохо себя ведёшь!

А я не знаю, что это такое «очень плохо себя ведёшь!».

Чёрт и сосновые шишки

У нас на кухне живёт Наташа, её зовут Домработница. Она мне не нравится. У неё совсем не такое лицо, как у Мамочки и у Бабуси, и она не разрешает мне бегать по двору, когда гуляет со мной и Анночкой.

Мы тогда пошли во двор, Анночка лежала в коляске, а я стала бегать — мне очень хорошо бегать. А Наташа вдруг хватает меня за руку и говорит: — Ты… — я не поняла какая, — девчонка, и я тебя нашлёпаю, если будешь бегать!

Я спросила, что такое «нашлёпаю»? Она сказала: — По попе тебя буду бить!

Мне стало жарко, и я сказала:

— А я побью тебя палкой.

Она стала кричать, и мы пошли домой.

Дома я стала искать палку. Пришла Мамочка и спросила: — Нинуша, что ты делаешь?

Я сказала:

— Палку ищу, мне надо побить Наташу.

Мамочка села на наш стул, взяла меня за руку и говорит: — Нинуша, расскажи мне, что было во дворе.

Я рассказала. Мамочка говорит:

— Я не позволю тебя бить, и бегать ты можешь столько, сколько хочешь! Но палкой бить никого нельзя — это неправильно. А Наташе я скажу, чтобы она не мешала тебе бегать.

Мы стоим во дворе — я, Наташа и коляска, а в ней Анночка лежит. Наташа держит меня за руку, говорит, что я какая-то девчонка и что я должна сидеть рядом с ней. Побить палкой её нельзя — это неправильно, бегать мне Мамочка разрешила. Я вырываю руку, отбегаю от неё, показываю ей язык и начинаю бегать. Я бегаю, бегаю, потом стою и смотрю, как большие мальчики играют в мячик: они его бросают высоко-высоко, а потом, когда он вниз падает, хватают. Потом опять бегаю — мне хорошо бегать! Потом стою и смотрю на наш дом — он очень высокий. Меня за руку берут, я оборачиваюсь — это Наташа с коляской. Она улыбается, я тоже ей улыбаюсь. Она говорит:

— Пойдём, Ниночка, я тебе что-то интересное покажу.

Мы идём по двору, она улыбается, держит меня за руку, потом наклоняется ко мне, не улыбается и говорит другим голосом:

— А ну-ка, оглянись, там чёрт из-под земли вылезает.

Я не хочу оборачиваться, но оборачиваюсь, хочу закричать — не могу, хочу дышать — не могу! Из дырки в земле вылезает что-то страшное, чёрное, у него кривой рот и красные глаза! Жарко, очень жарко! Я вижу небо, кто-то кричит и… темно.

Нинуша! Нинуша! — Я открываю глаза, вижу Мамочкино лицо. Надо выпить воды, говорит она, я лежу у Мамочки на руках, и около моего рта стакан с водой. Я хочу выпить, но почему-то знаю, что выпить не смогу. Я мотаю головой — Мамочка кладёт меня на кровать, я поворачиваюсь к стенке и закрываю глаза. Нинуша! — Я открываю глаза: сижу у Мамочки на руках, она улыбается, рядом стоит мужчина, я его не знаю. Здравствуй! — говорит мне мужчина громко и весело. З..з…з…з… — я хочу сказать «здравствуйте», но не могу! Я кладу голову на Мамочку и закрываю глаза.

Меня кто-то дёргает за плечо, я слышу незнакомый голос: Да кто же это у нас такая соня! Меня кладут на спину — я вижу Мамочку и какую-то женщину, она смотрит на меня и спрашивает: Тебя зовут Соня? Я мотаю головой, ведь меня зовут Нина. А как тебя зовут? — спрашивает женщина. Я хочу сказать Нина, но ничего не могу сказать и закрываю глаза.

Открываю глаза, вижу стенку, слышу чей-то голос:…кто же её так напугал?! — Домработница, она сказала, что сейчас чёрт из-под земли вылезет… Загораживала до времени, а из люка полез весь чёрный грязный слесарь, и у него парез лицевого нерва…

Я закрываю глаза.

Я смотрю на стенку и слышу — кто-то плачет… Знакомый голос говорит: не плачь, я знаю, как её вылечить… — Все врачи говорят, что это вылечить нельзя… — Никому не верь! Верь только мне — она очень быстро поправится!

Я стою на траве. Близко от меня — высокие палки, они стоят так и так, а потом стоит дом. Он такой же, как трава. А в доме Бабуся. Я её не вижу, но я знаю, что она там. Мне не жарко.

Я стою на траве. На траве стоят высокие и толстые — это деревья, сказала мне Бабуся. Мне хорошо на них смотреть. Я стою на траве и смотрю на цветы. Бабуся сказала: это цветы, они сейчас «жёлтые», а потом станут «белые». Бабуся из дома мне говорит: деточка, иди кушать! Я иду.

Я стою около дерева и смотрю на «шишки» — так их Бабуся назвала, когда пошла в дом. Я иду около дерева, беру одну шишку, мне она нравится — она круглая и колючая. Иду по траве к высоким палкам и думаю: а в доме Бабуся, она позовет меня кушать, и я возьму с собой шишку.

Мы идём с Бабусей по траве. Бабуся даёт мне «корзинку» и говорит:

— Деточка, если хочешь, собери нам для самовара шишек, вот таких, сосновых, как ты вчера принесла. А если не хочется собирать, погуляй вокруг деревьев, а я пойду, обед подогрею и тебя позову. Но собирай только сосновые, а еловые не бери. — Бабуся наклоняется, берёт с земли такую длинную, показывает — мне она нравится, — говорит: — Вот такие шишки не бери, это еловые! А бери только сосновые. И уходит. Я иду около дерева и собираю в корзинку шишки, сосновые, и в корзинке уже нет места. Бабуся зовёт меня обедать. Я иду в дом, ставлю корзинку на стул и спрашиваю у Бабуси:

— А почему сосновые?! Бабуся смотрит на меня, и у неё лицо вдруг не такое, как у Бабуси. Я ещё спрашиваю:

— Ну, Бабуся, почему сосновые?!

— А потому, деточка, — медленно говорит Бабуся, — что сосновые лучше горят!

Я у Мамочки на руках — мы в нашей комнате. Мамочка обнимает меня, целует, смеётся! Я тоже смеюсь. Мамочка говорит:

— Нинуша, как ты хорошо… рассказываешь!

В комнату входит женщина, я её не знаю. Мамочка говорит: — Нина, познакомьтесь и будьте друзьями, это моя средняя дочь, её тоже зовут Нина. Нинуша, Нина — наша новая Помощница.

Помощница мне улыбается, и я ей улыбаюсь и думаю: почему она Нина, ведь Нина — это я! Говорю:

— Мы сосновые шишки привезли!

Мамочка смеётся и говорит:

— Как ты чудесно разговариваешь!

Я глажу Мамочку по волосам — они такие мягкие!

Торт из мороженого

Еду по двору на автомобиле. На педали нажимаю быстро-быстро — и машина едет быстро, нажимаю на гудок — он гудит, колесо поворачиваю — машина поворачивает, и опять еду быстро. Приезжаю к Бабусе, она сидит с Анночкой на скамейке, вылезаю из автомобиля, сейчас буду бегать. Я не просто бегаю, а бегаю и подпрыгиваю! И я бегу и подпрыгиваю — это так хорошо, что хочется смеяться и смеяться! Останавливаюсь и смотрю, как девочки прыгают через верёвку. Две девочки крутят верёвку, а другие прыгают: один раз прыгнут, убегают и с другой стороны становятся. Я не понимаю, почему они прыгают только один раз? По двору идёт женщина, я её знаю, она приносит Мороженый торт. Ой, как вкусно! Я стою и думаю: сегодня принесли Мороженый торт — значит, мы сегодня будем его есть! Мне уже давали, потому что я большая — мне три года! Мамочка научила меня: надо медленно есть, и сначала не есть, а толкать его в стаканчике.

Это будет очень хорошо! Мы сядем за стол, я рядом с Мамочкой, Эллочка — с Папой, а напротив Бабуся, с ней Анночка на высоком стуле, ей торт не дают, потому что она ещё маленькая. С другой стороны сядет Помощница Нина. А на столе стоят стаканчики красивые и тоненькие, в них ложечки — красивые и тоненькие, а рядом со стаканчиком — салфетка в такой круглой! Папа принесёт Мороженый торт — он очень красивый и очень вкусный! Папа его разрежет на кусочки и всем положит в стаканчики. Мамочка посмотрит на меня и улыбнется, а я ей буду головой кивать — я помню, что надо есть медленно.

Меня трогают за плечо, я оборачиваюсь. Папа стоит. Он смотрит на меня и улыбается.

— Знаешь, Мартышка, — говорит Папа, смотрит на меня и немножко не на меня, — ты всю неделю очень плохо себя вела. — Ну вот, опять Папа про это, я не понимаю, что такое «плохо себя вела». — Да, — говорит Папа, — и из-за того, что ты плохо себя вела, торт из мороженого превратился вот в это. — Он вынимает из-за спины руку, а в ней что-то маленькое и непонятное.

Я не знаю, что сказать, и не знаю, что думать. Как… почему… неужели не будет Мороженого торта? Нет! Нет! И что это такое непонятное и противное? Я очень сержусь и говорю Папе:

— Нет! Не может быть!

Папа улыбается — мне это очень не нравится — и говорит:

— Почему не может быть? Взял и превратился! Возьми в руки, посмотри, потрогай — был торт, а теперь вот это.

Он даёт мне это противное в руки, я беру и смотрю, что это такое? Небольшой серый камень, такой ровный, а посередине маленькая картинка — что-то красное и зелёное. Я думаю про торт, на нём всегда красный и зелёный крем, он превратился в эту картинку? Нет! Не мог он превратиться! А Папа не мог его превратить? Я думаю: он не может его превратить в этот камень? А если может? Надо попробовать это противное — может, откусить кусочек? Я как-то лазила под столом в кухне и нашла там пряник. Попробовала его — какой он был противный, твёрдый, и такой был у него запах, что я его сразу выбросила совсем далеко в угол.

Неужели Папа мог превратить Мороженый торт в этот противный камень? Я не понимаю это и не очень верю, но потом думаю: он же сказал «превратился»! Надо откусить этот противный… наверное, он такой же, как тот пряник… но мне не хочется пробовать при Папе, потому что он смотрит на меня и улыбается. Я не верю, что сам торт превратился бы, только Папа его мог превратить. Не превратился бы сам торт — стоял бы на столе, и все! А теперь какой-то камень с картинкой! Но как Папа это сделал? Не мог он это сделать! Смотрю на Папу, он смотрит на меня и улыбается. Смотрю на камень и понимаю — он это сделал! Превратил! Превратил!!!

И думаю: какой неприятный человек.

Сонный Бегемот

Мы только что позавтракали — все, все за столом: Мамочка, Бабуся, Папа, Эллочка, я, Анночка и Помощница Нина. Я люблю, когда все за столом. Эллочка вдруг говорит:

— Папа, ты очень хочешь спать!

Папа говорит:

— Я не хочу спать, я выспался — сегодня воскресенье!

Мамочка говорит:

— Все бегемоты после завтрака очень хотят спать.

Папа удивляется и говорит:

— Я сразу не почувствовал, а теперь понимаю: я очень хочу спать, я очень Сонный Бегемот, я самый Сонный Бегемот на свете!

Анночка смеётся, хохочет и хлопает в ладоши. Бабуся говорит ей, что она хохотушка, и тоже смеётся, Мамочка говорит, что Бабуся тоже хохотушка, — и мы все смеёмся. А Папа встаёт из-за стола, зевает, идёт между роялем и буфетом к кровати и говорит:

— Я Сонный Бегемот, я очень Сонный Бегемот!

Я вскакиваю со стула и бегу за ним, Эллочка бежит за мной. Мы прибегаем, а Папа уже лежит на кровати, лежит на животе и громко-громко храпит, потому что он Сонный Бегемот! Я залезаю на кровать и сажусь ему на спину пониже, где банки не ставят, а Эллочка садится ему на ноги. А Папа храпит и храпит. И мы начинаем хлопать его и бить и кричим: «Просыпайся, Сонный Бегемот! Просыпайся! Немедленно просыпайся!»

Он не просыпается, но храпит ещё сильнее!

Анночка стоит около кровати, но залезть не может — ей только полтора года. Мамочка поднимает её и сажает на кровать. Анночка подползает к Папиной голове, садится на неё, гладит её и просит нас:

— Не мучайте Папочку, не бейте!

Мы кричим: «Это не Папочка, это Сонный Бегемот». И бьём его, бьём изо всех сил! А он храпит и ещё хрипит.

— Не мучайте Папочку, не мучайте Папочку, — кричит Анночка и начинает плакать, сидит у Папы на голове, гладит его и плачет.

Мамочка снимает Анночку с Папиной головы, берёт на руки и говорит:

— Сонный Бегемот, просыпайся!

Он не просыпается. Я уже не могу его так сильно бить, как била, а он всё не просыпается! Мамочка говорит таким голосом, как будто она немножко страшная:

— Про-сы-пайся, Сон-ный Бе-ге-мот!

И он просыпается, переворачивается на спину, мы с Эллочкой падаем на кровать к стенке — и все хохочем. У Анночки слёзы на щеках, и она тоже хохочет.

— Знаешь, Мышка, — говорит Папа, он почему-то Мамочку называет то Мышкой, то Вакой, а её зовут на самом деле Мамочка, — самое трудное в этой игре — это Анка на голове!

Я знаю, что такое «трудно», но почему Анночка на голове — это трудно?

Прилично — неприлично

— А сколько будет пятнадцать плюс два? — спрашивает меня Эллочка и делает тонкие глаза.

— Я не знаю «пятнадцать», — говорю, — «два» я знаю, а «пятнадцать» не знаю!

— Тогда скажи мне, сколько будет пять плюс два, — говорит Эллочка. — У неё тонкие глаза, и ещё она голову куда-то загибает. Я быстро думаю: два — это один плюс один, а если к пяти прибавить один, получится шесть, а если к шести прибавить второй один, то получится семь.

— Семь, — говорю.

— Тогда почему ты не можешь сложить пятнадцать и два? — Эллочка опять делает кривую голову. — Непонятно!

Приходит Мамочка.

— Девочки, как дела?

— Она не может сложить пятнадцать и два, — смеётся Эллочка. — Это… неприлично!

Я очень сержусь, потому что я не знаю, что такое «пятнадцать», не знаю, что такое «неприлично», не знаю, что сказать, поэтому ничего не говорю. Мамочка говорит:

— Эллочка, а кроме «пятнадцать плюс два», как ты думаешь, что ещё «неприлично»?

— «Неприлично», — говорит Эллочка и опять делает тонкие глаза, — это, ну… есть сушки на улице!

— Так, — говорит Мамочка, — мы с тобой поговорим об этом потом, но сейчас скажи мне, пожалуйста, сколько Ниночке лет?

— Три с половиной года, — говорит Эллочка, у неё становятся обычные глаза и прямая голова.

— Нинуша, — и Мамочка мне улыбается, — ты хорошо считаешь до десяти, а после дачи я научу тебя считать до ста! Девочки, кто хотел научиться прыгать через верёвку?

— Я, я, я! — кричим мы с Эллочкой.

Мы с Мамочкой во дворе. Она даёт Эллочке одну верёвку, себе берёт другую и говорит:

— Прыгать через верёвку очень интересно и очень просто. Главное — прямая спина, и ноги — лёгкие и прыгучие, как мячик.

И она начинает прыгать. Ой! Все смотрят, как Мамочка прыгает — как будто её от земли кто-то отталкивает! Она прыгает на двух ногах, на одной ноге, то на одной, то на второй, назад верёвку крутит — и тоже прыгает!

— Теперь вы! — Мамочка накручивает мне на руки верёвку и показывает нам:

— Вот так она будет слишком короткая. — Потом откручивает её немножко обратно и говорит: — Вот такая верёвка, Нинуша, для твоего роста самая удобная. Начинай, прямая спина, смотришь вперёд, ноги сами отскакивают от земли, крути — прыгай!

Я прыгаю, прыгаю… Молодец! — кричит Мамочка, — прыгаю, прыгаю, зацепилась за верёвку. — Всё хорошо! — кричит Мамочка. — Прыгай! — Я прыгаю, прыгаю, мне очень хорошо прыгать! Эллочка тоже прыгает! Я прыгаю, прыгаю — прыгать почти так же хорошо, как бегать!

К нам подходит тётя Витя.

— Вавочка, — говорит, — можно тебя на минутку?

Мамочка говорит:

— Девочки, отдохните немножко, сейчас вы будете прыгать то на одной ноге, то на другой.

К Эллочке подходит Ляля — это её «подруга», так сказала Бабуся. Мамочка берёт меня за руку, мы подходим к тёте Вите. Тётя Витя говорит Мамочке тихо:

— Вавочка, ты же дама, у тебя трое детей! Даме с тремя детьми неприлично прыгать через верёвку! Во дворе!

Мамочка начинает хохотать, ведь она хохотушка, мы все хохотушки! Она смеётся и говорит тёте Вите:

— «Даме» должно быть неприлично, если её дети не умеют прыгать через верёвку. Вот это, Витенька, действительно неприлично для приличной «дамы»!

Я совсем не понимаю, совсем-совсем не понимаю: прилично — неприлично… И потом тётя Витя сказала, что Мамочка «дама» — это прилично или неприлично?! У меня всё запуталось и замоталось, как чулок утром — его сразу никогда не наденешь, надо сначала размотать. Дома всё спрошу у Мамочки. А сейчас буду прыгать то на одной ноге, то на другой!

Три поросёнка

— Пахнет свежей поросятинкой, — говорит Папа, поднимает голову куда-то и нюхает.

Я хватаю Анночку за руку, мы бежим в детскую, за нами бежит Эллочка, и мы быстро забираемся каждый на свою кровать — мы теперь Три поросёнка, и каждый сидит в своём доме. Входят Волк с Лисой. Лиса держит Волка за руку и так улыбается-улыбается, а Волк хмурится и всё время что-то нюхает. Лиса — это Мамочка, на ней мамочкины туфли, Мамочкино платье, это наша Мамочка, но она делает вид, что она Лиса, а Папа — Волк, поэтому лучше близко к краю кровати не подходить. Анночка сидит совсем у стены. Волк говорит:

— Лиса, тебе не кажется, что мы сегодня отведаем нежной жареной поросятинки!

— Конечно, отведаем, и очень скоро. — Лиса так улыбается, как будто она не наша Мамочка, а настоящая Лиса, а я не буду их бояться и кричу:

— Ничего вы не отведаете, ничего! Совсем ничего не отведаете!

Волк смотрит на Лису, Лиса смотрит на Волка.

— По-моему, кто-то что-то пропищал, — говорит Волк.

— Ах, — Лиса машет рукой, — это мышка пробежала!

Волк с Лисой останавливаются около Анночкиной кровати. Волк нюхает и говорит:

— Очень пахнет поросятинкой! И откуда здесь этот соломенный шалаш? Не было вчера здесь никакого шалаша!

— Дорогой Волк, — говорит Лиса, смеётся и кладёт голову на плечо Волку, — в лесу так много разных шалашей!

— Нет, я чую поросятину! — говорит Волк, хмурится ещё больше и говорит совсем не Папиным голосом: — Я сейчас как дуну! И вся солома улетит! И мы поймаем маленького очень вкусного поросёнка!

Анночка сидит у стенки, голову опустила, чтобы её никто не видел.

— Ой-ой, — кричит Лиса, — Волк, посмотри, — она поворачивает Волка лицом к окну и спиной к Анночкиной кровати, — посмотри, под кустом заяц сидит!

Волк наклоняется, смотрит под кустом, то есть под окном, на самом деле под кустом, и говорит сердито:

— Где он, я его не вижу!

А я кричу Анночке тихо:

— Беги скорей ко мне!

Она голову подняла, смотрит то на меня, то на Лису с Волком и ко мне не бежит. Лиса говорит:

— Ну как же ты не видишь, вот он, вот под кустом, вон ушки дрожат!

Я кричу ещё сильнее:

— Беги скорей ко мне! Беги!

Анночка вскакивает, слезает со своей кровати, бежит ко мне, залезает на мою кровать и садится к стенке. Лиса недовольна и говорит Волку:

— Ну вот, заяц убежал, вон его следы: раз, два, три, четыре, пять — и всё, нет зайца!

— Подумаешь, какой-то заяц! — говорит Волк. — Поросятина вкуснее зайчатины! Мы сейчас как ду-нем! — И он поворачивается к Анночкиной кровати и Лису поворачивает. — Ду-нем! И поросёнка схватим! — И Волк дует: «Фуу-у!» Лиса радуется.

— Как много соломы улетело, — говорит она Волку.

Волк ещё дует: «Фу-у-у!» — и руки потирает.

— Сейчас, сейчас мы его схватим! Он опять дует: «Фу-у-у!»

— А где же поросёнок? — кричит Волк. — Где маленький вкусный поросёнок? Я есть хочу-у-у! Где он?!

— Милый Волк, — говорит Лиса и гладит Волка по плечу, — куда мог деться этот маленький глупый поросёнок? Он здесь, в лесу, где-то рядом, давай поищем. — И Волк с Лисой идут к Бабусиной кровати, Лиса ищет под кроватью, а Волк нюхает воздух.

Я шепчу Анночке:

— Беги к Эллочке, пока они нас не видят!

Она быстро слезает с моей кровати, бежит, залезает на Эллочкину кровать и садится в угол. Волк с Лисой стоят ко мне спиной, но Эллочка пальцем мне так машет, чтобы я за ними следила. Я смотрю: Лиса встала на коленки — ищет под кроватью, Волк ищет сверху, сердится, говорит:

— Никого нет, никого нет!

Стоит ко мне спиной и совсем меня не видит — пора бежать. Я спрыгиваю с кровати — и вдруг меня кто-то хватает и высоко поднимает! Меня Волк схватил! У него большие чёрные глаза, он прижимает меня к себе крепко-крепко и кричит:

— А-а-а! Кто мне попался! Лиса, посмотри, кто мне попался в лапы!

Анночка от страха лицо руками закрыла, Эллочка прижала руки к груди, а я очень сержусь: как он мог меня поймать, ведь он спиной стоял? И что теперь будет? Я колочу Волка изо всех сил руками и ногами.

— Ой! — кричит вдруг Лиса. — Ой! Милый Волк, помоги, дерево упало и прищемило мне хвост! Помоги-и-и!

— А как же поросёнок? Маленький вкусный поросёнок! — кричит Волк. — Он убежит, а я очень хочу есть, очень-очень!

— Ничего у тебя не получится, противный ты Волчище! — кричу я и колочу его, колочу.

— Волк, милый Волк, — Лиса говорит так, как будто она плачет, таким тихим голосом, — никуда он не денется, этот глупый поросёнок, — мы поймаем его через пять минут, а сейчас помоги мне! Я чувствую, что мой чудный, длинный, пушистый хвост сейчас оторвется! О-о-о, как мне больно!

Мне вдруг так жалко Лису, а этот противный Волк почему ей не помогает! Волк ставит меня на пол, я бегу и залезаю на Эллочкину кровать — Анночка меня обнимает, а Эллочка кивает головой, она довольна, ведь её дом каменный, здесь с нами уже ничего не случится.

— Спасибо тебе, дорогой Волк. — Лиса встаёт на ноги и обнимает Волка, он её тоже обнимает. — Если бы не ты, я бы осталась без своего дивного хвоста! А теперь давай искать этих маленьких вкусных поросят!

Лиса быстро ходит по комнате и облизывается, Волк ходит за ней — он опять очень сердитый, всё нюхает-нюхает. А мы все вместе встаём к стенке на Эллочкиной кровати — её зовут «атаманка» — и поём:

Никакой на свете зверь,

Хитрый зверь, страшный зверь,

Не откроет эту дверь,

Эту дверь, эту дверь!

— Лиса, ты слышала, кто-то пищал? — говорит Волк и вдруг останавливается прямо около нашего дома. — А-аа! — кричит Волк. — Я чувствую, здесь так много нежной, вкусной поросятинки! Ты чувствуешь, Лиса? Сейчас мы с тобой очень вкусно пообедаем и поужинаем! — Он высоко поднимает руки, я смотрю на них — они большие и страшные.

— Милый Волк, — говорит Лиса, — но как мы их оттуда достанем — дом-то каменный?

— Пустяки! — машет рукой Волк. — Сейчас залезу на крышу и через трубу сразу попаду в дом!

— А у нас под трубой стоит котёл с кипятком, — кричит Эллочка, — ты упадёшь в котел и сваришься, глупый Волчище!

— Волк, милый Волк, у них же под трубой стоит котёл с кипятком, — говорит Лиса.

— Да-да-да, совсем забыл, — говорит Волк, — но мы сделаем ещё проще! — И Волк вдруг улыбается.

Анночка говорит «Ой-ой-ой!» и закрывает лицо руками. Я смотрю на Эллочку, она смотрит на меня.

— Что он придумал? — спрашиваю я тихо.

— Не знаю, — говорит Эллочка тоже тихо.

— Всё очень просто, Лиса, я сейчас влезу на крышу, — Волк встаёт на цыпочки, — быстро разберу кусок крыши и залезу в дом! Какая легкая черепица, вот одну уже отодрал, бросаю вниз, вот вторую отодрал, третью!

Я не знаю, что делать. Эллочка вдруг кричит:

— Ты не имеешь права крышу разбирать! Не имеешь права разбирать!

А Волк всё кидает и кидает вниз черепицы.

— Совсем мало осталось, — говорит он весело. — И я залезу в дом!

— Волк! Волк! — кричит Лиса, как будто она очень испугалась. — Ты слышишь этот ужасный звук?

— Ничего я не слышу, — сердится Волк, — я крышу разбираю.

— Волк, неужели ты не слышишь? Это лают собаки, кричат охотники, милый Волк, бежим скорее, иначе мы погибли!

— Да-а, — хмурится Волк, — надо ноги уносить. А до этих потом доберёмся.

Лиса хватает Волка за руку, и они убегают. Мы так радуемся, что хохочем и высоко прыгаем по кровати. Потом встаём к стенке и поём хором песенку Трёх поросят.

Приходит Бабуся, стоит в дверях, руки на грудь положила — она очень любит слушать, как мы поём, и говорит, что, когда она слушает нас, у неё ангелы на душе поют. А я всё время забываю у неё спросить, кто такие ангелы? Приходит Мамочка — она тоже любит слушать, как мы поём, и всегда говорит, что мы поём хорошо и чисто. Потом приходит Папа, слушает нас и говорит: «Хор нищих!» Я не знаю, что это такое, но он всегда так говорит.

— А теперь, девочки, обедать! — Мамочка берёт Анночку на руки, они смеются, Эллочка подходит к Папе и говорит:

— Это нечестно, крышу разбирать.

А я иду за Бабусей на кухню и спрашиваю:

— Бабуся, скажи, пожалуйста, а вот Лиса — она хорошая или плохая?

— Понимаешь, деточка, лиса — зверь, — говорит Бабуся, — а звери не бывают плохими или хорошими — они просто звери! Ну что вот тебе можно сказать про лису… лиса хитрая.

— А что такое «хитрая»? — спрашиваю я.

— Хитрость, — говорит мне Бабуся, — это, если о людях говорить, хитрость — это вот что: думать одно, а говорить совсем другое, это называется «обман». Хитрые люди всегда других людей, нехитрых, обманывают.

— Зачем?! — удивляюсь я.

— Им нужно, — говорит Бабуся, — что-нибудь получить или сделать, просто так у них не получается, тогда они получают это хитростью, обманом! Это плохо! Я хитрых людей не люблю! А лиса — она же не человек, она зверь, поэтому это и не хорошо и не плохо, она просто хитрая! Так что хитрость — это плохо, если ты человек!

— А наша Мамочка, — говорю, — очень хорошая Лиса, она всегда нас спасает от Волка!

— Да, — смеётся Бабуся, — ваша Мамочка самая замечательная Лиса на свете!

Что-то не так!

Мы живём на даче — здесь очень много всего! Трава, цветы, шишки, деревья. Здесь есть тонкая высокая трава и толстая высокая трава — её зовут «лопухи». Я иду по маленькой траве и вдруг вижу: Эллочка стоит, ест пастилу и улыбается. Откуда у неё пастила, ведь дома пастилы нет — мне бы Бабуся дала, но она не дала, значит, нет. Где она взяла пастилу?

— Где ты пастилу взяла? — спрашиваю Эллочку.

— А я гуляла, гуляла и оказалась около дома наших хозяев, — говорит Эллочка и маленький-маленький кусочек откусывает от пастилы — я так не умею! И дальше рассказывает: — А около дома сидят на скамейке Старшая хозяйка и Младшая хозяйка, и они говорят, — и она опять улыбается совсем непонятно, — «Эллочка, как мы давно тебя не видели! Как ты поживаешь?» Я говорю: «Спасибо, хорошо!» Они меня начинают расспрашивать, как мы живём, как нам здесь нравится, я им рассказываю, — и тут Эллочка опять откусывает маленький кусочек пастилы. — Младшая хозяйка вдруг меня спрашивает: «Эллочка, а ты умеешь прыгать через верёвку?» Я говорю: «Конечно умею!» И Старшая хозяйка говорит: «Эллочка, хочешь, мы тебе покрутим, а ты попрыгаешь?» Я говорю: «Спасибо, с удовольствием!» Младшая хозяйка приносит длинную верёвку, они начинают мне крутить, а я прыгаю, они крутят, а я прыгаю! Я очень хорошо прыгала, потом они верёвку положили, и Младшая хозяйка принесла из дома пастилку. Она мне её даёт и говорит: «Угощайся, Эллочка!» Я взяла пастилку, сказала «Большое спасибо» и пошла домой! — И тут она пастилку съела совсем.

Она опять улыбается так, что я начинаю сердиться, и уходит. Я стою, и мне очень хочется пастилку — она такая мягкая, такая сладкая, только Мороженый торт вкуснее. Но как мне её достать?! Прыгать через верёвку я тоже умею. Ещё когда мы были не на даче, Мамочка нас с Эллочкой научила прыгать через верёвку — я умею прыгать и так, и так, и назад, и двумя ногами, и на одной ноге! Надо пойти, найти их дом, они меня спросят: «Ниночка, а ты умеешь прыгать через верёвку?», а я скажу: «Конечно умею!» Потом я им попрыгаю, а они мне дадут пастилку! И я иду, иду через траву маленькую и большую, я не помню, где их дом, и вдруг — прямо к нему подошла.

На скамейке рядом с домом сидит Старшая хозяйка, я подхожу поближе и говорю: «Здравствуйте!» Старшая хозяйка улыбается: — Здравствуй, Ниночка! — И кричит: — К нам Ниночка пришла!

Из дома выходит Младшая хозяйка, тоже улыбается, разводит руки в стороны и говорит: — Как ты выросла, Ниночка, растёшь прямо не по дням, а по часам, мы тебя несколько дней всего не видели, а ты вон как уже выросла!

Мне нравится, что я так выросла, я им улыбаюсь и говорю: — Я должна быстро расти, потому что я хочу быть такая, как Мамочка!

Старшая хозяйка смеётся и говорит: — Присаживайся, Ниночка, сюда, со мной рядышком.

Я залезаю на скамейку, сажусь рядом со Старшей хозяйкой, и рядом садится Младшая хозяйка, и я думаю: сейчас они меня спросят: «Ниночка, а ты умеешь через верёвку прыгать?», а я скажу: «Конечно, умею!» Потом я попрыгаю, и они мне дадут пастилку! И Старшая хозяйка спрашивает меня:

— Ну как ты здесь живешь, как тебе здесь нравится?

Я думаю: почему же они не спрашивают меня, умею ли я прыгать через верёвку, но отвечаю:

— Мне здесь очень нравится, особенно мне нравятся лопухи!

— Да что ты говоришь? Тебе лопухи нравятся? — Хозяйки очень удивляются и смеются.

— Очень нравятся, — говорю, — они выше меня ростом, я сосчитала — их восемь.

Хозяйки ничего не говорят и смотрят на меня. Потом Старшая хозяйка спрашивает:

— А сколько тебе лет, Ниночка?

— Мне три с половиной года, — говорю, — я уже большая, а Анночке полтора года — она ещё маленькая, но она умная, она с нами играет в Трёх поросят, в «Сонного Бегемота» и поёт! Я не знаю, что делать, мне кажется, что они совсем забыли про то, что надо спросить у меня, умею ли я прыгать! И про пастилку забыли!

— Ниночка, а ты, значит, считать умеешь?! — говорит Младшая хозяйка. Они забыли, думаю я, надо самой сказать.

— Умею, — говорю, — я умею считать до десяти. — Надо сказать, а то они не спросят, и я говорю: — А ещё умею прыгать через верёвку!

Обе Хозяйки делают так вместе «Ох!». Старшая хозяйка говорит:

— Неужели ты умеешь прыгать через верёвку?!

— Конечно умею, — говорю, — я и вперёд умею, и назад, и на двух ногах, и на одной!

— Тебя Эллочка научила? — спрашивает Младшая хозяйка.

— Меня Мамочка научила, — говорю.

— А если мы тебе покрутим, ты попрыгаешь? — говорит Младшая хозяйка.

— Конечно, попрыгаю. — Я даже засмеялась от радости и думаю: я прыгать очень люблю, а потом мне ещё пастилку дадут! Младшая хозяйка приносит из дома длинную верёвку, они со Старшей хозяйкой крутят мне, а я прыгаю и так, и так, и с одной стороны впрыгиваю, и с другой, и на двух ногах прыгаю, и на одной ноге. Потом они больше не крутят, Младшая хозяйка идёт в дом, а Старшая хозяйка говорит:

— Как ты, Ниночка, замечательно прыгаешь! Я никогда не видела, чтобы так интересно прыгали! Я говорю:

— Это не я, это Мамочка так прыгает.

Младшая хозяйка приходит из дома с пастилкой, даёт мне её и говорит:

— Ниночка, ты ведь не откажешься от пастилки?

— Спасибо, — говорю, — я совсем не откажусь, потому что я очень люблю пастилку. — И беру её.

Хозяйки смеются и говорят:

— Приходи к нам, Ниночка, почаще, мы с тобой посчитаем, покрутим тебе!

— Спасибо, я приду, — говорю, машу им рукой и убегаю. Бегу, бегу и набегаю на куст. Я в него вхожу и ем пастилку. Пастилка очень вкусная, но что-то у меня в груди не так. Обычно у меня в груди что-то такое, что мне хочется прыгать, бегать, смеяться. А сейчас я пастилку ем, но в груди у меня что-то не так — я думаю о чем-то неприятном, мне не хочется думать, но я всё равно думаю. Я сначала не понимаю, что это такое неприятное? А потом понимаю: я понимаю, что я сделала хитрость! Я сделала её, чтобы получить пастилку. Эллочка получила пастилку правильно, а я неправильно, я хитрость сделала. Хитрость! Это очень неправильно. И мне стыдно! Я стою в кустах и не хочу, чтобы меня кто-нибудь видел. Никому не скажу!

Мы летали

К нам на дачу приехал Папа. Я о нем забыла, а когда он приехал, сразу вспомнила. И Папа привёз свой велосипед — дома он стоит в столовой за дверью у стены. Мне он нравится, у него такие большие колеса и громкий-громкий звонок. Но я никогда не видела, как Папа катается на велосипеде.

А тут мы стоим на дорожке: Папа, Мамочка, велосипед и я. И Папа вдруг спрашивает:

— Мартышка, хочешь на велосипеде покататься?

Я от радости сразу даже не могу ответить. Мамочка смеётся, и я тогда быстро говорю:

— Хочу!

Папа говорит:

— Мышка, подержи, пожалуйста.

Мамочка держит велосипед за кривую палку, на которой висит звонок, Папа поднимает меня высоко и сажает на что-то мягкое, из-за моей спины кладёт руки на эту палку и говорит:

— Сейчас, когда поедем, будешь держаться за мои руки, а если захочешь в звонок позвонить, скажешь, я тебе помогу.

Я кладу свои руки на его, Папа ставит куда-то ногу, Мамочка говорит «Счастливо!», машет мне рукой, я киваю ей головой. Я высоко над землей, и в груди у меня такое чувство, как бывает перед тем, как начинается какое-то волшебство, я знаю — сейчас будет волшебство! Папа что-то делает, я не вижу, он сзади меня, — и мы полетели! Мы — летим! Мы летим мимо кустов, мимо лопухов — они, оказывается, совсем небольшие, мы пролетаем в открытую калитку и летим над кустами, над высокой травой, мы летим всё быстрее и быстрее! Мы летим рядом с речкой и вылетаем к жёлтому полю, летим над узенькой дорожкой среди жёлтой высокой травы. Трава бьёт меня по ногам — мне так хорошо, но мне не хочется ни кричать, ни хохотать, я хочу сейчас только летать!

— Тебе удобно? — Папин голос сзади.

Да, киваю я, и мы вдруг вылетаем на небольшую поляну, там внизу, под нами много цветов, мы пролетаем над ними и попадаем в лес. Мы летим по лесу, трясемся и летим, летим мимо деревьев и кустов, листья бьют меня по щекам и опять вылетаем к полю. Летим около поля, летим по дорожке над высокой травой, влетаем в открытую калитку, подлетаем к дому, на ступеньках стоит Мамочка, и мы останавливаемся. Мамочка подбегает к нам, берёт меня на руки и спрашивает:

— Ну как покатались? —

Мне так хорошо, что я ничего не могу сразу сказать. Мамочка говорит: — Посмотри, какое сиденье Папа привёз специально для вас из Москвы, — и поворачивает меня головой к велосипеду.

Я вижу, а раньше не видела: на палке такое же сиденье, как у Папы, только маленькое, думаю, я на нём сейчас сидела и летала.

— Ты в звонок звонила? — спрашивает Мамочка.

— Нет, — говорю я и смотрю на Папу, он улыбается.

— Почему? — удивляется Мамочка.

— Не знаю, — говорю и улыбаюсь Папе.

У нас дома очень много волшебства! Больше всех волшебства у Мамочки, у Бабуси тоже много, а у Папы было только одно волшебство — Железная дорога. Но, оказывается, у него есть ещё очень большое волшебство — с ним можно на велосипеде летать!

Синие Ноги и ангел

Звенит звонок, Бабуся открывает дверь, и в прихожую входят Синие Ноги. В нашу комнату я уже не добегу, потому что я на кухне — и я сразу залезаю под стол.

Я не люблю Синие Ноги. Бабуся сказала, что она наша Прабабушка. Я долго думала это слово и решила, что Прабабушка — это Бабушка, про которую просто рассказывают, а у меня есть своя, наша Бабуся. И ещё, эта Прабабушка так говорит, как будто плохо поёт!

Синие Ноги и Бабуся идут на кухню — я всё вижу из-под стола.

— Деточка, выходи, — говорит Бабуся, — Прабабушка пришла!

А я не хочу её видеть и слышать… но Бабуся этого не знает.

— Выходи, деточка, выходи, вылезай из-под стола, мы тебя видим, — говорит Бабуся.

Я залезаю в самый угол и вся сжимаюсь — тогда меня, может, будет не видно.

— Иди сюда, Нинусенька, иди, мое золотко, дай я тебя обниму-поцелую! — говорят Синие Ноги.

А я не могу выйти, не могу вылезти, потому что мне очень не хочется, чтобы меня обнимали и целовали Синие Ноги.

— Вылезай сейчас же, чертёнок ты эдакий, — говорит Бабуся и сама смеётся.

Я очень удивляюсь: Бабуся никогда не называла меня «чертёнком».

— Да что ты, Надёнка, — сердятся Синие Ноги, — что ты, разве можно ребеночка, ангельскую душу, чертёнком называть?!

— Мама, пойдём в столовую, — говорит Бабуся, и они уходят.

Я совсем не понимаю, что такое «надёнка» и про какую «маму» говорила Бабуся, но я смотрю из-под стола и всё вижу! Сначала они заходят в нашу комнату — там Синие Ноги будут обнимать и целовать Анночку. Как только они выходят из нашей комнаты и входят в столовую, я вылезаю из-под стола, бегу в нашу комнату и залезаю в стенной шкаф. Но двери пока не закрываю, а то там очень жарко.

— Ты в шкафу будешь сидеть? — спрашивает Анночка.

Она сидит на своей кровати с утёнком Тимом.

— Да, — говорю я, — только дверь закрывать не буду.

Я сижу на полу в стенном шкафу и разглядываю нашу комнату — она мне очень нравится, особенно комод, на нём стоит красивая высокая лампа. Мамочка говорит, что это китайская лампа для ночи, она стояла ещё в её детской комнате, потом там стоит немножко не круглое зеркало — оно стояло раньше, не знаю когда, у Бабуси. И ещё там стоит большая белая раковина — Бабуся прижмёт её к моему уху и говорит: послушай, послушай — там море шумит! А я ничего не слышу! Я всё разглядываю и про всё думаю, Анночку тоже разглядываю, она похожа на красивую картинку. Анночка говорит: по коридору кто-то идёт! Я быстро закрываю дверцы шкафа — сразу становится темно и жарко, темно мне не важно, но жарко мне не нравится! Я долго терплю, потом уже не могу и немножко открываю одну дверцу — и тут Анночка открывает обе дверцы. Я спрашиваю:

— Синие Ноги ушли?

— Ушли, — говорит Анночка.

Она меня уже как-то выпускала из шкафа. Она такая умная и хорошая, ведь ей нет ещё двух лет. А я уже совсем взрослая — скоро будет мой день рождения, мне будет четыре года. Бабуся идёт мимо нашей комнаты на кухню, смотрит на меня и качает головой. Я иду за ней и спрашиваю:

— Бабуся, почему Синие Ноги так долго?

— Деточка, деточка, ну почему ты свою Прабабушку называешь Синие Ноги?! У неё совсем не синие ноги, а длинная синяя юбка.

Мне кажется, что Бабуся немножко сердится.

— Всё равно ноги синие, — говорю я и вдруг вспоминаю про «ангельскую душу», так Синие Ноги сказали, и как Бабуся говорит, что у неё ангелы на душе поют, когда она слушает, как мы поём хором. И я спрашиваю:

— Бабуся, а что такое «ангельская душа»?

Бабуся мне долго рассказывает про ангелов и ещё про что-то, и я понимаю, что ангелы очень хорошие, красивые и много хорошего делают для людей. Бабуся говорит:

— Ты немножко подрастешь, и я тебе ещё много чего расскажу!

— Спасибо, Бабуся, — говорю я и иду в столовую.

Я Мамочку давно не видела — мы завтракали, и больше я её не видела. Иду мимо нашей комнаты. На маленьком стуле Анночка сидит с утёнком Тимом. Она куда-то смотрит и немножко улыбается. Я останавливаюсь, смотрю на неё, она меня не видит и сидит — совсем-совсем не шевелится. И вдруг я понимаю: Анночка — ангел! Я прохожу мимо нашей комнаты, останавливаюсь около двери в столовую, думаю про это. И вдруг я думаю: Анночка — ангел… но это немножко скучно!

День рождения — 20 ноября 1940 года

Я открываю глаза — светло, ничего не понимаю, потом слышу: кто-то шепчется. Я приподнимаюсь. Рядом с кроватью, с подушкой, стул стоит — на нём много мешочков, завязанных красивыми ленточками, а на своей кровати Анночка сидит. И она кричит:

— Поздравляю тебя, Ниночка, с днём рождения!

И Эллочка кричит:

— Поздравляю с днём рождения!

Тут я понимаю: ведь у меня сегодня день рождения — мне сегодня стало четыре года. И стул стоит рядом, а на нём подарки. Но вчера ведь здесь никакого стула не было?! Я знаю: у нас дома очень много волшебства!

— Спасибо, спасибо, — говорю я.

Сажусь, машу Эллочке рукой, а она куда-то смотрит. И вижу: Анночка тоже куда-то смотрит — они обе смотрят туда, где окно. Я поворачиваю голову… О-о-й! Под окном стоит блестящая, чёрная с чем-то красным и золотым лошадка-качалка. Я понимаю: это тоже подарок, только он стоит там, потому что на стул поставить нельзя. Я смотрю на неё, ещё сказать ничего не успела — Эллочка раз-раз-раз, в ночной рубашке и босиком уже сидит и качается на лошадке. Я ложусь лицом к окну и смотрю, как Эллочка качается на лошадке-качалке. Анночка тоже смотрит.

А Эллочка так здорово качается — высоко-высоко, раздва, раз-два! Мы с Анночкой смотрим, а Эллочка качается — раз-два, раз-два, раз-два, ТРЕСК… и качалка ломается. Анночка начинает плакать и сквозь слёзы стонет:

— Ты зачем Ниночкин подарок сломала?

А мне почему-то совсем не жалко лошадки-качалки. Я думаю: ну хорошо хоть Эллочка покачалась. Приходит Мамочка, я так рада её видеть и кричу:

— Ма-моч-ка!

Она обнимает меня, целует и говорит:

— Поздравляю тебя, моя родная, ненаглядная девочка! Сажает меня к себе на колени и тут видит Эллочку на сломанной качалке. Мамочка говорит строгим голосом:

— Эллочка, ты взрослая девочка, тебе уже почти семь лет, ты что, не понимаешь…

Но дальше я сама не поняла. А Эллочка очень расстроилась, и я говорю:

— Давайте подарки смотреть!

Приходит Бабуся, поздравляет меня, целует, обнимает — у неё такие тёплые мягкие руки. Все собираются у меня на кровати, а Папа на работе, сейчас мы будем разворачивать по очереди каждый мешочек, развязывать красивые ленточки и думать: а что же там в мешочке?! Анночка ещё всхлипывает, я говорю:

— А лошадку Папа починит — он очень любит всё чинить этой палкой, от которой противно пахнет!

— Это паяльник! — смеётся Мамочка.

Новый год — 1941-й

Я сижу в Красном уголке за большой тряпкой. Тряпка висит от самого потолка, и тут нет этого яркого-яркого света, от которого я не могу открыть глаза. А на ярком свету стоит большая, очень большая ёлка, и около неё все выступают — говорят стихотворения, поют, после этого всем дарят новогодние подарки. А за ёлкой, в темноте, сидят все родители и хлопают. Подходит Эллочка и спрашивает:

— Ты почему здесь сидишь?

Я говорю:

— Там очень свет яркий!

Она говорит:

— А где твой подарок?

— Нет, — говорю.

— А ты что, не выступала? — Она так удивилась, что у неё глаза стали широкие-широкие.

— Не выступала. — И я на неё хочу строго посмотреть, как иногда Мамочка смотрит, чтобы она меня не тащила на этот яркий свет, но у меня ничего не получается, она берёт меня за руку и говорит:

— Как же я пропустила… пойдём скорее, тебе надо выступить, а то начнётся хоровод и ты останешься без подарка!

— Не надо подарка, — прошу я.

— Надо! — говорит Эллочка. — Спой что-нибудь.

— Не хочу им петь, — сержусь я.

— Тогда скажешь стихотворение. — Эллочка начинает тащить меня на свет.

— Я не помню ничего, — говорю. Мы уже на свету. Эллочка говорит:

— Глупости, ты знаешь очень много стихотворений.

— Она ставит меня около ёлки и говорит тихо:

— Расскажи «Курица-бездельница». — И быстро уходит.

Я начинаю:

Курица-бездельница, сколько тебе лет?

А она в ответ говорит и сердится — года ещё нет!

Я не люблю это стихотворение, просто так не люблю, и мне кажется, что оно для совсем маленьких, но теперь ничего не поделаешь — придётся рассказать до конца. Я быстро рассказываю до конца, слышу, как мне хлопают, из-за ёлки выходит женщина и даёт мне блестящий мешочек, я говорю «Спасибо», отхожу к стенке и удивляюсь, почему я раньше не могла смотреть на этот свет, а сейчас могу. Вижу — Эллочка тащит Володьку из нашего подъезда, он очень глупый и смешной. И слышу, как Эллочка говорит:

— Ты что, совсем ничего не умеешь делать?!

— Ничего не умею, — говорит Володька.

— Тогда изобрази что-нибудь, ты же во что-нибудь играешь, — строго говорит Эллочка, отпускает его руку и быстро уходит.

Володька стоит — и такое у него глупое лицо, что хочется хохотать. Вдруг он поднимает не очень высоко руки, хмурится, надувает щёки — и как побежит по кругу около ёлки, и как завоет: «У-у-у!» Бежит и воет, и подвывает, и немножко наклоняется то туда, то туда. Все смеются и хлопают, и мне тоже сразу видно, что это самолёт. Он несколько кругов пробежал и остановился, и все ему хлопали, и пришла женщина, и подарила ему подарок. А я в это время немножко сержусь на Эллочку. Я знаю столько хороших стихотворений: «Мишка, Мишка, как не стыдно, вылезай из-под комода…», и «…В лес поедем к бабке Мирл по кривой дорожке», и «Он весел и счастлив от пят до макушки…», и много других, а она эту глупую курицу вспомнила!

Я разглядываю ёлку, она очень большая и очень красивая! И у всех весёлые лица.

«А теперь хоровод», — кричит Эллочка, она очень умная, и мне кажется, что она здесь лучше всех!

Она подбегает ко мне, хватает мой подарок, он куда-то девается, хватает меня за руку, я хватаю за руку Володьку, он тоже кого-то хватает за руку — нас очень много, получается большой хоровод, и мы все бежим, бежим, бежим, взявшись за руки!

И всё вокруг мелькает и сверкает — это так хорошо!

В коробке

Сейчас пойду и посмотрю на куклу с закрывающимися глазами. Мне её подарили, я на неё тогда смотрела, и положила обратно в коробку, и поставила в шкаф. А сегодня я про неё вспомнила — надо посмотреть.

Иду, открываю шкаф, вынимаю коробку, ставлю на пол. Сняла крышку коробки — она там лежит с закрытыми глазами, мне это не нравится! Я сажаю её — она открывает глаза, у неё длинные ресницы, красивые волосы, красивое платье, но что-то у меня в груди не так. Я опять кладу её — она закрывает глаза. Тогда я быстро её поднимаю и ставлю на ноги, а на ногах у неё носки и туфли, я в тот раз это не видела. Она стоит на ногах с открытыми глазами, а я держу её за обе руки, потому что Мамочка сказала, что с ней надо обращаться аккуратно — она очень «бьющаяся»!

Я смотрю на неё, держу её за руки и не знаю, что с ней делать?! Сажаю её в коробке — она непонятно куда смотрит, а ресницы у неё, как у Анночки, длинные и наверх загибаются.

Когда я первый раз её смотрела, Мамочка спросила меня: «Тебе она нравится?» Я думала-думала и не знала, что сказать. Мамочка засмеялась и сказала: «Ты иногда её вынимай, посади и смотри — вдруг она тебе понравится!»

Отхожу немножко назад и смотрю на неё — она ведь не совсем кукла, потому что у неё глаза открываются, как у нас, но она совсем не живая девочка. Это, как Лиса делает, — обман! Я подхожу к коробке и быстро кладу куклу — она закрывает глаза, и тогда я сразу закрываю коробку крышкой! Сажусь на пол рядом с коробкой и думаю: почему мне всё это не нравится? Она лежит сейчас в коробке с закрытыми глазами. А вдруг она лежит с открытыми?! Немножко поднимаю крышку коробки и подглядываю туда — она лежит неподвижно и глаза у неё закрыты. Не хочу больше — потом посмотрю!

Ставлю коробку обратно в шкаф, теперь надо куда-нибудь залезть или попрыгать. Иду прыгать на Эллочкиной «атаманке», прыгаю и вижу: в углу сидит Эллочкин Тигрёнок, мне он нравится! Слезаю с «атаманки», бегу к навалке и беру своего Барбоса — он очень хороший! Залезаю с ним на Бабушкину кровать и глажу его, а когда его гладишь, руке очень хорошо!

У моего Барбоса есть короткий хвост, если его повернуть в сторону, то Барбос тихо рычит. Но Бабуся говорила, что нельзя кошек и собак дёргать за хвост — им больно! Я никогда не трогаю Барбоса за хвост, я просто его обнимаю и глажу. Я знаю, что он — игрушка, и я его люблю, а он любит меня. Вот и всё!

Извинение

— Ниночка, извинись перед Папочкой, скажи, что больше не будешь, — просит меня Анночка.

— Нет, — сержусь я, — не буду извиняться!

— Ну, пожалуйста, извинись! — просит она, руки к груди прижала, а на глазах слёзы.

Я не люблю, когда она плачет, — мне её жалко, очень жалко, но извиняться я не хочу — за что извиняться, я не знаю! Не понимаю! Папа опять про это: «Ты, Мартышка, очень плохо себя ведёшь!» Я ему что-то сказала, не помню что. Он тоже что-то сказал, я тоже что-то сказала — совсем всё это было неинтересно и непонятно! А теперь надо извиняться! Не буду!

— Ну, Ниночка, пожалуйста, я придумала — тебе ничего не надо говорить! — Она так руки крепко на груди сжала, и слёзы, и улыбается.

Я удивляюсь и спрашиваю:

— Как это — «ничего не надо говорить»?!

Она очень обрадовалась и рассказывает:

— Папочка сейчас в столовой, сидит на своём месте, ты войдешь, а я буду сзади идти, буду держать тебя за платье, он меня не заметит, ты к столу подойдешь, а я скажу: «Папочка, извини меня, я больше не буду!», а ты будешь только ротик открывать.

Я смотрю на неё и удивляюсь — какая она умная, ведь ей только что исполнилось два года! Я думаю: но мне-то уже четыре года, и для меня это, наверное, «ужасная глупость», как говорит Эллочка, но мне жалко Анночку — она же ангел!

— Ладно, — говорю, — пошли!

Она так обрадовалась, что захлопала в ладошки, и мы пошли в столовую. Дверь в столовую закрыта, я встала перед дверью, Анночка сзади взяла меня за платье, я смотрю назад — она даже немножко присела, чтобы её было не видно. Молодец! Идти не хочется, но надо. Я быстро и сильно толкаю дверь — она открывается, и мы заходим в столовую. Папа сидит на своём месте, и Мамочка сидит на своём месте — они пьют чай. Увидели нас, и у них стали такие странные лица! Я подхожу к столу, кладу руку на стол, сама не знаю зачем! Смотрю на Папу, он тоже смотрит на меня большими-большими глазами. Анночка дёргает меня за платье и говорит из-за моей спины: «Папочка! Извини меня, я больше не буду». А я не могу открыть рот — раньше думала, что открою, а сейчас не открываю, не могу, тоже не знаю почему. Папа смотрит на меня очень большими глазами, а я смотрю на Мамочку — она то откроет глаза, то закроет, то откроет, то закроет. И в комнате что-то булькает. Анночка дёргает меня за платье и тащит назад. Мы идём спиной назад, выходим в коридор, и я закрываю дверь в столовую. Немножко стоим, я слышу — Мамочка хохочет.

Анночка спрашивает:

— Ты ротик открывала?

— Нет, — говорю, — не открывала.

— Почему? — удивляется она.

— Не знаю, — говорю, — но всё хорошо, пойдём в кубики играть!

— Пойдём! — радуется Анночка.

Мы идём в детскую, достаем кубики, а я думаю: Мамочка с Папой часто смеются, говорят о чем-то и смеются. Мамочка сейчас смеётся, а почему Папа не смеётся?!

Волшебство

У нас дома очень много волшебства, особенно у Мамочки!

Она играет на рояле. Идёт в столовую, закрывает дверь. А я тогда бегу к двери, тихо-тихо немножко её открываю, сажусь на ящик для сапожных щёток у нас под вешалкой и слушаю, как Мамочка играет, — это волшебство! Она так играет, что у меня всё в груди распухает.

Потом, она танцует! Она кружится, прыгает, летает по комнате или по траве на даче — это волшебство, я знаю, что люди летать не могут, мне Мамочка сказала, что люди летают только в сказках, но мне кажется, что она летает!

Она рисует нам все картинки, какие мы только попросим, рассказывает нам сказки, которые нигде не написаны, поёт с нами, учит Эллочку играть на рояле, а меня научила считать до ста!

Она надевает шляпу — я тогда сажусь в прихожей на ящик, в котором лежат щётки, и смотрю. Мамочка смотрит в зеркало, трогает шляпу — Мамочка такая же и шляпа там же. Опять смотрит в зеркало, опять трогает шляпу — опять Мамочка такая же и шляпа там же, а она всё трогает и трогает. Потом говорит: «Вот теперь хорошо». Целует меня и уходит — это тоже волшебство!

У Бабуси тоже много волшебства. Она читает нам сказки! Она так интересно читает, что, когда она говорит «Ну всё, детишки, на сегодня всё», мы начинаем громко-громко её просить: «Ну, Бабуся, ну, пожалуйста, почитай ещё немножко!» Она смеётся, качает головой и обязательно ещё читает. И когда она читает, я всё это вижу и слышу: как плохие гуси-лебеди летят, как печке жарко и как девочка Лялечка — так Эллочкину подругу зовут — одна гуляет, только с куклой, и на Таврической улице вдруг увидала слона!

Бабуся нам поёт! Она так поёт, что хочется, чтобы она пела и пела. Мне очень надо её потрогать, когда она поёт, потому что мне всегда кажется, что это не наша Бабуся, а кто-то другой! Но я не могу это сделать почему-то. Думаю, сейчас потрогаю, а потом не трогаю. Это — волшебство!

Иногда ночью я просыпаюсь, а Бабуся меня поит вкусным тёплым молоком — это тоже волшебство, я тогда не кашляю.

У Папы есть два волшебства. Железная дорога — он все рельсы соберёт, поезд на них поставит, потом все вагоны поставит, и они все друг за друга хватаются, все соберёт-соберёт, мы с Эллочкой положим в вагоны, что мы хотим, и поезд поедет, а я сделаю одну «аварию» — мне Папа разрешает, а Эллочка сердится. Это большое волшебство! И ещё с Папой можно летать на велосипеде — это волшебство!

И у Эллочки есть волшебство — она умеет говорить «по-немецки»! Она ходит в «группу», там Марта Густавовна с ними гуляет и говорит «по-немецки». Мамочка говорит, что скоро и я буду ходить в эту группу. Но мне не хочется, потому что я не люблю ходить, а люблю бегать.

Анночка — ангел, это тоже волшебство!

У меня нет никакого волшебства. Я люблю всегда что-нибудь делать — и мне нравится придумать что-нибудь другое. Сейчас я хочу сделать, чтобы всё лежало и стояло не так. Я иду в нашу комнату и ставлю танк на бок, и корабль на бок, и пушку кладу на бок — это очень интересно, они стали совсем другие! Эллочка сидит на своей кровати и читает. Поднимает голову, смотрит на меня и на все, как стало. Говорит:

— Поставь, как было!

Я не понимаю, почему ей не нравится?

— Почему? — говорю.

Она встаёт с кровати, идёт и ставит их, как они были раньше.

Я говорю:

— Почему? Я хочу, чтобы всё было по-другому!

А она говорит:

— Нет, танк не может лежать на боку, и корабль тоже, и пушка так не стреляет!

А я говорю:

— Мне хочется, чтобы они лежали на боку, зачем ты их поставила обратно?!

И я опять кладу их на бок, а Эллочка говорит:

— Не смей их класть на бок! — И опять их ставит, как было, и сердится, и говорит:

— Иди к Маме и спроси у неё, может ли танк лежать на боку? И корабль тоже.

Я очень сержусь, бегу к Мамочке и кричу:

— Ма-моч-ка-а! Я хочу, чтобы танк лежал на боку!

Мамочка сидит за столом в другой комнате и пишет, я подбегаю к ней. Мне жарко, я сержусь и кричу:

— Ма-моч-ка-а! Я хочу…

— Нинуша, сядь! — говорит Мамочка.

Я сажусь на стул рядом с ней, мне уже не так жарко, но я сержусь и только хочу спросить, а Мамочка говорит:

— Знаешь, Нинуша, ты очень похожа на меня.

Я от радости так удивилась, что ничего не могу сказать. Я так хочу быть похожа на Мамочку, и она говорит, что я на неё похожа!

— И ещё, Нинуша, — говорит Мамочка, — мы с тобой очень похожи на твоего Дедушку!

Дедушка — это мой папа.

— А где он? — спрашиваю.

— Его с нами здесь нет, но мы — ты и я — очень на него похожи, мы все очень «вспыльчивые»!

Мамочка объясняет мне, что такое «вспыльчивые»: это когда ты очень сердишься, тебе вот помешали что-то сделать — и ты сразу сердишься, кричишь, машешь кулаками, топаешь ногой и говоришь: нет, нет, нет!

— А что же делать, — спрашиваю я, — если я иногда так сержусь, что мне даже хочется… кого-нибудь поколотить?

— Это очень просто, — говорит Мамочка вдруг очень тихо, и я начинаю очень тихо дышать, — только это будет наша тайна, согласна?

— Да! — Я тоже говорю очень тихо.

— Как только ты очень рассердишься и тебе захочется топать ногами или кого-нибудь поколотить, — и тут Мамочка говорит каким-то другим голосом, как будто волшебство начинается, — ты сразу говоришь себе: «Нинуша, сядь!»

— А-а-а… это будет волшебство? — спрашиваю. Я так рада, что мне даже в груди что-то мешает.

— Да, это будет твое волшебство, только твое волшебство! Вот слушай, — говорит Мамочка, — если ты вдруг очень рассердишься и тебе захочется топать ногами и махать кулаками, ты быстро скажешь про себя, обязательно не вслух, потому что это волшебная тайна, её никто не должен знать, ты скажешь себе: «Нинуша, сядь!» И тебе сразу станет прохладно, ты сразу перестанешь сердиться и просто будешь разговаривать — ты умная девочка и всегда обо всём сможешь договориться.

— Даже с Эллочкой? — спрашиваю.

— Почти со всеми можно договориться! — смеётся Мамочка.

— Спасибо, Мамочка! — Я бегу в нашу комнату. Помню, что у меня есть волшебство, и говорю: — Мамочка сказала, что… со всеми можно «договориться», но… — Я не знаю, что сказать дальше, и стою как глупенькая.

— Договориться! — Эллочка пожимает плечами. — Ты уже взрослый человек, тебе уже че-ты-ре года, и прекрасно ты понимаешь, что танк, пушка и корабль должны стоять, а не лежать на боку!

— А я хочу, чтобы всё было по-другому и чтобы они все лежали на боку! — кричу я.

Приходит Мамочка:

— Девочки, как дела?

— Я хочу, — кричу я и топаю ногой, — чтобы всё лежало на боку!

Мамочка начинает смеяться, даже хохочет, снимает очки и глаза вытирает. Мы с Эллочкой очень удивляемся, а Мамочка вдруг ко мне наклоняется, смеётся громко, а говорит тихо:

— Нинуша, сядь!

Ой-ой-ой! Я забыла про свое волшебство!

Я наклоняю голову, чтобы Эллочка не увидела, не услышала и не узнала мою тайну, и тихо-тихо, про себя, говорю: «Нинуша, сядь!» Потом смотрю на Эллочку, она смотрит на меня, и я говорю — мне даже кажется, что немножко похоже на Мамочку говорю:

— Ну ведь можно… «договориться»!

— Договориться?! — У Эллочки глаза стали тонкие-тонкие.

— Нам с тобой договориться? О чём?

Я не знаю, с чего начать, ну вот я скажу: «Я хочу, чтобы всё было по-другому» — и что будет? И вообще, я не знаю, что такое — «договориться».

— Эллочка, — говорит Мамочка, она уже перестала смеяться, — как ты считаешь, вот танк, корабль, пушка — они настоящие, с ними можно воевать?

— Ну, Мамочка, — возмущается Эллочка, — конечно, они ненастоящие! Это игрушки!

— А где они у вас ночуют? — спрашивает Мамочка.

— За шкафом, — говорю я, — там у нас все игрушки ночуют.

— Там, по-моему, очень мало места, — говорит Мамочка, — значит, все игрушки лежат друг на друге?

— Да, — говорю я, — это «навалка».

— Вот и прекрасно, — радуется Мамочка, — значит, они и днём могут немножко полежать на боку. Эллочка, как ты думаешь?

— Пусть лежат! — Эллочка пожимает плечами и закидывает голову.

— Я пошла. — Мамочка машет нам рукой и выходит из комнаты.

Я кладу пушку, корабль и танк на бок — смотрю на них, а Эллочка берёт книгу на колени.

Думаю: надо у Мамочки спросить, что такое «договориться»?

Как хорошо — у меня теперь тоже есть свое волшебство. Но волшебство трудное!

«Маленька девочка»

Я сижу на своей кровати и смотрю книжку «День малютки». Там красивые картинки, и книжка хорошая, только эти малютки очень рано ложатся спать. Их укладывают в шесть часов! Хорошо, что нас так рано не укладывают. Всё остальное мне очень нравится. Некоторые места я немножко читаю, потому что знаю буквы и умею складывать слоги. Слышу что-то непонятное! Встаю с кровати и выбегаю в коридор, а там на корзинке для сапожных щёток, под вешалкой, сидит Анночка, куклу качает и поёт. Она очень хорошо поёт, но песню эту я не знаю и не понимаю слова.

— Что это за песня? — спрашиваю.

— Моя, — говорит Анночка.

— Как это — твоя? — Я удивляюсь и не понимаю.

— Я её придумала, — объясняет Анночка. И поёт:

Ма-лень-кая де-воч-ка,

Ум-рёт и за-ре-жет,

Ба-а-нки по-ста-вить,

Во-ди-чки дать!

— Очень хорошая песня, — говорю я. — Очень!

Бегу в столовую, там Мамочка с Эллочкой что-то смотрят. Я кричу:

— Анночка песню придумала!

Мамочка с Эллочкой идут в коридор, а там уже Бабуся стоит. Анночка заканчивает «водички дать» и начинает сначала:

Маленькая девочка,

Умрёт и зарежет,

Банки поставить,

Водички дать!

— «Умрёт и зарежет» — какая глупость! — говорит Эллочка и делает совсем кривую голову. — И всего три ноты!

— Нот вообще всего семь, — говорит Мамочка, — а Анночке два года! Анночка, мне понравилась твоя песня, — говорит Мамочка.

Бабуся складывает руки на груди и говорит:

— Деточка, деточка милая, какую песню чудесную ты сочинила!

Мамочка с Эллочкой уходят в столовую. Анночка немножко улыбается, но, по-моему, она улыбается не нам, а неизвестно кому. Я смотрю на Анночку, как она баюкает свою куклу, как поёт и поёт песню, и думаю, что она нас не очень замечает. Наверное, думаю я, ей очень хочется эту песню петь и петь, потому что она её сама придумала!

Мы с Бабусей стоим около Анночки — она всё качает куклу и поёт песню. Песня грустная и очень хорошая!

А я думаю: что же всё-таки будет с «маленькой девочкой»?

Матрос в отпуску

Ура-а-а! Сейчас будет Железная дорога! Папа почти всё собрал. Я сижу на полу и смотрю, как он крутит какие-то верёвки — он их называет «провода». Рельсы уже все собраны, он ставит на них паровоз! Ух, какой он красивый, этот паровоз, он самый красивый из всей Железной дороги! Но вагоны тоже красивые, и платформы — вот, все уже друг за друга схватились и стоят на рельсах. Эллочка приготовила всё, что хотела везти на поезде, а я забыла. Сейчас всё принесу.

— Мартышка, — говорит вдруг Папа, — я хочу предложить тебе одну интересную вещь!

— Да-да, — говорю я и радуюсь, потому что «интересная вещь» — это же очень интересно!

Папа берёт меня на руки, сажает на Бабусину кровать, а сам садится рядом.

— Я хочу предложить тебе вступить в одну должность, — говорит он, — называется она Матрос в отпуску.

Название мне нравится, но я не знаю, что это такое, и спрашиваю у Папы. Папа мне рассказывает про море, корабли — у нас дома есть корабль-линкор, — про матросов, какие они всегда мокрые, смелые и сильные и какая у них трудная жизнь! Они долго работают, а потом идут в отпуск — это значит, что они уходят с корабля, больше не работают, и вот тут у них начинается очень интересная жизнь! Я говорю Папе, что я согласна быть Матросом в отпуску, и спрашиваю: а что я буду делать?

— Вот это и есть самое интересное, — говорит Папа. Он берёт одну из Бабусиных подушек, ставит её к стенке, сажает меня к этой подушке, и я получаюсь около двух подушек — у меня за спиной подушка и под рукой подушка. — Ты будешь здесь сидеть и за всем наблюдать, наблюдать — это значит смотреть, — объясняет он.

— В общем, ты будешь Матросом в отпуску! Я никогда ещё так не сидела и никогда не была Матросом в отпуску. Папа мне улыбается, встаёт с кровати и пускает Железную дорогу. И как всё поехало, поехало — и светофор горит, и стрелка переключается! У Бабуси высокая кровать, и всё, когда отсюда смотришь, получается совсем по-другому — это очень интересно!

Поезд уже проехал несколько раз, и ещё не было ни одной аварии. Я уже давно сижу, и мне хочется немножко попрыгать на кровати, потому что мне что-то неудобно, где, не знаю. Но прыгать нельзя — я Матрос в отпуску, а он должен сидеть и за всем наблюдать! И я тогда то одну ногу подниму, то другую, то на один бок лягу, то на другой.

Мне везде неудобно. Если встать и попрыгать, сразу станет удобно. Но встать я не могу, потому что я «вступила в должность». Я теперь Матрос в отпуску. И я должна сидеть!

Я очень долго Матрос в отпуску, и мне становится так душно, как в стенном шкафу, когда там мало дверь открыта. И вдруг — поезд остановился. Папа снимает меня с кровати, ставит на пол и говорит:

— Ну вот, всё, игра закончилась — ты теперь больше не Матрос в отпуску!

— Спасибо, — говорю я Папе.

Бегу в коридор и прыгаю там и бегаю. Останавливаюсь и думаю: как хорошо, что я больше не Матрос в отпуску! И ещё думаю: не хочу больше быть Матросом в отпуску! Не буду!!!

Папа скоро приедет

Я проснулась и сразу очень обрадовалась, потому что вспомнила — сегодня воскресенье и нас с Эллочкой поведут на «ВэСэХаВэ», и там мы будем кататься на лодке! А Бабуся вчера вечером сказала:

— Вавочка, — она так называет Мамочку, — как же так, вы собираетесь катать детей на лодке, но они ещё очень маленькие, они не умеют плавать, а что, если лодка опрокинется?

— Ничего страшного, — говорит Мамочка, — мы с Жоржиком, — она так зовёт Папу, — хорошо плаваем. Схватим каждый по ребёнку и поплывём к берегу!

И все, кроме Бабуси, стали смеяться и хохотать, потому что это очень смешно — «схватим каждый по ребёнку»! А Бабуся рассердилась — она очень редко сердится — и сказала: это «легкомыслие»!

Эллочка с Анночкой уже встали — сейчас умоюсь, оденусь… поедем на «ВэСэХаВэ» — мне это очень нравится! Бегу в коридор. Там Мамочка и Бабуся дверь на лестницу запирают. Я кричу «Доброе утро!» и спрашиваю:

— Мамочка, мы когда поедем на лодке кататься?

Мамочка говорит:

— Нинуша, мы не поедем.

— Почему? — спрашиваю.

— Потому что война началась, — говорит Мамочка, и они с Бабусей идут в столовую.

Я думаю: ну война — не знаю, что такое, — если не поедем в это воскресенье, тогда поедем в другое воскресенье. А сейчас пойду и поговорю по телефону — у нас есть детский телефон! Один телефон висит в нашей комнате, над Эллочкиной кроватью, а другой телефон висит на стене в столовой. Сейчас найду Эллочку и мы с ней будем говорить по телефону.

Эллочка сидит на кухне и ничего не делает. Я спрашиваю:

— Кто приходил?

— Дворник, — говорит Эллочка.

Я говорю:

— Пойдём по телефону поговорим?

Она:

— Нет, нет! — И идёт в столовую.

Я иду в нашу комнату, достаю из навалки своего Барбоса, он очень хороший — большой, чёрный, и, когда его гладишь, руке так хорошо!

Открываю глаза — темно, но где-то свет, я не понимаю, где я? Потом понимаю — я сижу на полу около ножки рояля. Кто-то идёт, я спрашиваю: а что такое? Мамочкин голос мне говорит: воздушная тревога, спи, Нинуша! Хорошо, говорю, и закрываю глаза.

Открываю глаза — темно, и слышу что-то противное громко воет и воет! Слышу Бабушкин голос: спи, деточка, спи, милая! Я закрываю глаза.

Открываю глаза — я у Бабуси на руках, на коленях, не знаю, где мы, мало света, и мне душно. Что, деточка? — спрашивает Бабуся. Душно, говорю. Сейчас, сейчас будет хорошо, говорит Бабуся и поднимает меня головой к себе на плечо. Я смотрю, и мне кажется, что мы в Красном уголке, я закрываю глаза.

Мы стоим около поезда — на настоящей железной дороге, около настоящего поезда. Мы едем в «эвакуацию»! Нам с Анночкой всё здесь очень нравится, и тётя Витя с дядей Зямой тоже стоят с нами. Тётя Витя подарила нам большую красивую книжку — она называется «Как Братец Кролик победил Льва», я её держу. На ней нарисован заяц в голубых штанишках, в руке у него шляпа — у Мамочки такой нет, — а Братец Кролик никого не боится, это сразу видно!

Мамочка говорит, что пора садиться в вагон, — вагон такой же красивый, как на нашей Железной дороге. Тётя Витя берёт меня на руки и целует — у неё мокрое лицо, забыла вытереть после умывания, у дяди Зямы щекочется борода. Папа высоко меня поднимает, улыбается и говорит:

— Мар-тыш-ка!

Я тоже ему улыбаюсь!

Мы идём в вагон и садимся — я, Анночка, Эллочка на одну скамейку, Бабуся и Мамочка на другую скамейку, перед нами, а между нами окно, и там стоят Папа, тётя Витя и дядя Зяма. В вагоне много народа — потом со всеми поговорю! И вдруг я очень хочу есть! Говорю:

— Бабуся, очень есть хочется!

Анночке тоже хочется.

— Сейчас, детишки, сейчас покормлю. — Бабуся вынимает из сумки салфетки, кладёт нам с Анночкой на колени, а Эллочка есть не хочет. Бабуся даёт нам яйцо и хлеб, я спрашиваю:

— А чай? — Потому что яйцо без чая проглотить нельзя — оно очень прилипает.

Бабуся расстраивается:

— Не знаю, детишки, будет ли сейчас чай.

Я ем хлеб, откусываю белый кусочек яйца и думаю: все говорят «война-война» — может, из-за этой глупой войны чая не дают?! И хлеб какой-то — не белый и не чёрный. Кусаю жёлтый кусочек от яйца и думаю: надо без чая проглотить! И проглотила. Потом съела всё яйцо и хлеб съела. Но было трудно!

Всё начинает скрипеть и дергаться — всё дёргается, дёргается, трясётся, стучит. Мамочка говорит:

— Девочки, поезд поехал, помашите Папе!

Я смотрю в окно, а там Папа бежит и улыбается. Мы с Анночкой машем ему, Мамочка тоже машет. Папа бежит, бежит, улыбается, ещё быстрее бежит и улыбается — так весело улыбается! И вдруг его нет! Я встаю на скамейку ногами и смотрю в окно — где Папа? — а в окне низко-низко!

— Эллочка, не плачь, Папа скоро приедет, — говорит Мамочка.

— Я не плачу, — сердится Эллочка, — мне соринка в глаз попала!

Я смотрю на Мамочку и не понимаю, почему она сказала, что Эллочка плачет? Зачем ей плакать? Папа бежал в окне такой весёлый, а потом просто не было, где бежать!

Москва — Свердловск

Как здесь всё интересно! Очень интересно смотреть в окно, там всё время всё другое: деревья, много деревьев — это лес, поля, маленькие-маленькие домики, коровы, маленькие люди. Мамочка сказала, что они такие же, как мы, только это далеко, и нам кажется, что они маленькие!

Когда мы долго смотрим в окно, Бабушка говорит нам: дети, пойдите погуляйте по вагону. И мы с Анночкой тогда идём, ходим по вагону, разговариваем, когда нас зовут поговорить — а кто-нибудь обязательно позовёт, — потом идём к себе и опять смотрим в окно. Иногда поезд останавливается, и мы с Мамочкой выходим из вагона — это называется «станция», это тоже очень интересно!

А потом паровоз воду набирает — это очень-очень интересно и необыкновенно!

Скоро вечер, и нас будут укладывать спать. Я спрашиваю у Мамочки:

— Можно мы пойдём в конец вагона? Там есть окно, а людей нет, и мы с Анночкой там немножко посмотрим в окно.

— Можно, — говорит Мамочка, — только недолго.

Мы идём в конец вагона и становимся у окна, а там большое, большое поле. Оно просто поле — и никого там нет. Едем-едем мимо поля, и вот я вижу, что посередине поля кто-то стоит — совсем непонятный, это не человек, но непонятно кто. Я разглядываю, разглядываю… этот непонятный вдруг оборачивается и смотрит-смотрит-смотрит своими зелёными глазами мне прямо в глаза! Я вздрагиваю и понимаю — это ВОЛК! Анночка тоже вздрагивает, показывает пальцем на волка и спрашивает:

— А кто это такой?

— Не знаю, — говорю я таким голосом, как будто мне всё равно.

— Это не волк? — спрашивает Анночка, и у неё очень испуганное лицо.

— Волки в лесу живут, — смеюсь я. А сама быстро думаю: он меня заметил, сейчас побежит за поездом, прыгнет к нам в вагон и…

— Пойдём к себе, — говорю Анночке, — Мамочка сказала, чтоб не долго. Пришли к себе. Бабушка сразу Анночке даёт что-то есть, а мне говорит:

— Сейчас, деточка, и тебя покормлю.

Тогда Мамочка говорит:

— Нинуша, сядь со мной.

Я радуюсь — мне так хорошо с Мамочкой! Сажусь рядом с Мамочкой, она меня обнимает одной рукой и спрашивает:

— Ну, что вы там увидели интересного?

Мне стыдно, что я вдруг стала такой трусихой, но всё равно я всё-всё подряд ей рассказываю, правда, очень тихо, чтоб никто не слышал!

— Нет, Нинуша, это не волк, — говорит Мамочка, — волки в полях не сидят, да ещё среди бела дня!

— А кто же тогда на меня посмотрел зелёными глазами? — спрашиваю.

— Это солнце блеснуло, — объясняет Мамочка, — отразилось от чего-то зелёного и блеснуло тебе в глаза.

— А что такое «отразилось»? — удивляюсь я.

— Ты мячик на пол кидаешь — он тебе в руки отскакивает, — говорит Мамочка, — а если ты бросишь на пол его не прямо, так он и отскочит не прямо — поняла?

— Про мячик, — говорю, — поняла, а вот про зелёные глаза — не поняла.

— Хорошо, — смеётся Мамочка, — с этим завтра разберемся! Но в глаза тебе блеснуло солнце — это точно!

Но мне хочется во всем разобраться до конца, и я спрашиваю:

— А кто же тогда в поле был?!

— Женщины работу свою заканчивали, сейчас они её закончат и пойдут домой ужинать и спать, — объясняет Мамочка. — И нам пора спать!

— Ма-моч-ка, — я говорю совсем тихим, тихим шёпотом, — а дверь у нас в вагон заперта?

— Заперта, — отвечает мне Мамочка тоже очень тихо.

— А ключ где? — спрашиваю.

— Ключ у проводницы, — шепчет мне Мамочка в самое ухо, тихо смеётся, обнимает меня и целует.

Бабушка даёт мне есть, я ем и радуюсь: дверь заперта, а ключ-то у проводницы!!!

В «эвакуации» темно

Мы приехали в «эвакуацию»! Город зовут «Свердловск», а там так темно, что даже Мамочку и Бабусю почти не видно, а только слышно! Мамочка говорит:

— Девочки, идите рядом с нами, не отходите, здесь очень темно.

Я вижу, что Мамочка вся чем-то обвешана, и в руках чемоданы, и Бабуся вся обвешана, и у Эллочки что-то в руках. Я говорю:

— Мамочка, дай мне что-нибудь понести.

Мамочка говорит:

— Здесь всё для тебя тяжелое.

— Я сильная, — говорю, — дай, пожалуйста!

Мамочка даёт мне что-то и говорит:

— Если будет тяжело, сразу мне отдай.

— Хорошо, — говорю.

И тут Анночка просит:

— Мамочка, и мне что-нибудь дай!

Мамочка даёт ей чайник — и мы идём. Я никогда такое тяжелое не носила, сначала в одну сторону вся согнулась, потом взяла в другую руку и в другую согнулась — хорошо, мы медленно идём. Я, наверное, не умею носить, и мне кажется, что со мной сейчас будет что-нибудь неправильное и в руках и в груди! Анночка рядом стонет, я её тихо спрашиваю: «Тяжело?»

— «Тя-же-ло», — говорит Анночка, она ещё маленькая, ей только два с половиной года. Надо что-то придумать, беру двумя руками и толкаю животом и ногами — вот так сразу легче стало!

И вдруг мы входим в длинный-длинный коридор! Здесь очень светло и стены блестят. «Возьми двумя руками и толкай животом», — говорю Анночке. Мы толкаем животом и ногами — так ещё можно немножко пройти! Выходим из коридора — и там опять темно! В темноте труднее!

Ой, как здорово! Мы остановились около чего-то большого — ничего не видно. Мамочка говорит, что мы сейчас на этой машине поедем к её «двоюродной сестре». Кто-то нас с Анночкой куда-то сажает, и мы едем. Едем, едем и остановились! «А я вас здесь целый час жду! Босая стою!» — голос такой же, как у Прабабушки, мне он не нравится! И зачем она «босая», думаю, тапочки бы надела. Идём немножко по ступенькам, и всё равно очень темно, наверное, во всей «эвакуации» темно! Входим в какую-то квартиру. Бабуся говорит: «Мне надо детей скорее спать уложить». А противный голос ей отвечает: «Ой-ой-ой, а у меня ещё ничего не готово!» Мамочка говорит: «У нас всё есть, сейчас тепло, можно на пол положить — было бы место».

Я просыпаюсь. Никогда я так не просыпалась, у меня всё везде чешется! Светло. Я сажусь, смотрю — рядом на простыне на полу спит Анночка, и на ней тоже простыня, а у стены спит Эллочка — на полу и тоже под простыней. Около двери на стуле спит Бабуся. Мамочки нет! И у меня всё везде очень чешется! Я смотрю вниз и вижу — по простыне и рядом по полу и по газете, на которой простыня лежит, кто-то ползает — я их не знаю. «Бабуся!» — я тихо-тихо её зову, она сразу глаза открывает, встаёт со стула и ко мне наклоняется и говорит так: «Ох!» Поднимает меня с пола и ставит на свой стул, быстро снимает с меня рубашку, берёт мои простыни и говорит: «Постой немножко, деточка, сейчас вернусь!» И уходит. Я стою и смотрю — комната маленькая, на полу спят Анночка и Эллочка, я на стуле стою — больше ничего, пусто. А по полу кто-то ползает — их много, очень много, я их никогда не видела и не знаю. Приходит Бабуся с простынями и метёлкой, надевает на меня рубашку, даёт мне простыни подержать, метёт метёлкой, с Анночки и Эллочки простыни снимает, немножко ими машет и опять метёт. «Кто они такие? — спрашиваю я. «Клопы», — говорит Бабуся. «Они плохие?» — спрашиваю. «Плохие», — кивает головой Бабуся, ставит метёлку в угол, берёт у меня простыни — одну кладёт на пол, потом меня на неё кладёт. «Спи, деточка, спи!» — и укрывает меня второй простыней. Я закрываю глаза.

Утром оказывается в квартире много людей: Мамочкина двоюродная сестра — мы должны звать её «тётя Нина», её дочка, тоже зовут Нина, Эллочка предлагает звать её Маленькая Нина, потому что она, как и Анночка, ещё маленькая, ей два с половиной года, а я уже большая — мне четыре с половиной! И тётя Нина, и Маленькая Нина мне не нравятся! Я спрашиваю у Эллочки — они ей тоже не нравятся. У них есть домработница, она большая и толстая — вот и всё! Потом есть старый пожилой старичок с бородой и в очках — он «профессор» из Ленинграда. У него такое лицо, как будто он сейчас будет плакать. А в комнате рядом с нашей живёт мужчина, у него сверху на голове нет волос, а сбоку — есть. Это очень смешно! В этой же комнате живёт женщина, Бабуся говорит, что она какая-то, это слово я не знаю, а потом — «красавица»! И ещё здесь живут тараканы и мышки! Тараканы мне понравились, а мышек я пока не видела. Мамочка говорит, что в нашей комнате — в которой мы будем жить — их очень много, их не надо бояться, они сами всех боятся! Но если с мышкой встретишься, её не надо гладить, она может укусить. «Пусть, — говорит Мамочка, — мышки живут отдельно и мы будем жить отдельно!»

Она уходит из квартиры. Бабуся подводит нас к окну нашей комнаты и показывает нам рельсы за окном, очень близко от окна.

— По ним паровоз ездит, — говорит Бабуся.

— Настоящий? — спрашиваю я и очень удивляюсь.

— Настоящий, — смеётся Бабуся. Мы прыгаем и хлопаем в ладоши: настоящий паровоз, как это хорошо!

Приходит Мамочка. Она несёт двух кошек, и одна кошка идёт рядом с ней. И ещё здесь на кухне живёт кошка — она вдруг приходит и подходит к Мамочке. «Сейчас я зайду в комнату с кошками, закрою дверь, — говорит нам Мамочка, — а мышки боятся кошек — и они сразу отсюда убегут». Мамочка быстро открывает дверь, входит в комнату со всеми кошками и закрывает дверь. И сразу за дверью что-то начинается — какие-то звуки, которые я не понимаю. А в прихожей с нами стоят тётя Нина, Маленькая Нина, Даша и какая-то «красавица» — и они все начинают пищать. Я смотрю на Эллочку, она тоже очень удивляется, ну чего они все стонут и пищат?! И тут тётя Нина говорит Бабусе, а голос такой противный, что слушать нельзя:

— Тётя Надя, а что, Вава мышей, что ли, не боится?

— Не боится! — Бабуся улыбается и спрашивает: — А почему их надо бояться? Мы легли спать в «своей» комнате. Там только один сундук — очень большой, высокий и красивый! Мы на нём спим — Бабуся у стенки, Анночка посередине, а я с краю. Мамочка сказала, что я уже большая, хорошо сплю и ночью с сундука не упаду. Мне это нравится! Эллочка спит на наших чемоданах и корзинке, у стены за сундуком. А Мамочка лежит с ней рядом на полу — мне это очень не нравится, я сижу на сундуке и смотрю на неё. Она машет мне рукой, снимает очки и кладёт их на пол рядом со своей маленькой подушкой! А мне так хочется ей что-нибудь сказать, и я говорю тихо:

— Мамочка, Мамочка!

Она сразу надевает очки и спрашивает:

— Что, Нинуша?

— Мамочка, а… если ночью к тебе мышка придёт?

— Пусть приходит, я скажу ей: «Мышка, я сплю, и ты иди спать!»

— Она пойдёт?

— Конечно пойдёт. Спи, Нинуша, спи, милая! Положи голову на подушку.

И я кладу голову на подушку.

Воздушная тревога

Сейчас пойду гулять в другую сторону. Утром мы ходили гулять в одну сторону — мне понравилось. Бабуся сказала, что потом пойдём гулять в другую сторону. Мамочка утром поехала «устраиваться на работу», потому что вчера было воскресенье и мы только что приехали, а «устраиваться на работу» надо поскорее, чтобы дали «карточки» — не знаю, что такое, но Мамочка сказала, что это очень нужно. Бабуся с Эллочкой куда-то ушли, Анночка сидит на сундуке, а я сейчас пойду гулять!

Я выхожу из дома — мы живём на первом этаже, — дом обхожу и иду гулять в другую сторону. Здесь ещё лучше, чем в той стороне! Мне интересно, куда уходят паровозные рельсы? Я иду совсем недолго и вижу — рельсы уходят под высокую черную стену. Я стою около этого места и думаю, как паровоз здесь может выехать — он большой, здесь могу пролезть только я, ну, может быть, Эллочка! Очень интересно посмотреть, как всё это будет? Рядом со стеной, куда паровозные рельсы уходят, стоит высокий дом с не такими, как у нас, окнами. Я отхожу от рельсов, и вдруг как завоет сирена — очень громко! Это «воздушная тревога», надо идти в Красный уголок. А где в «эвакуации» Красный уголок, я не знаю. Я останавливаюсь и думаю, что мне делать и куда идти, а сирена всё воет. И тут из большого здания выходят люди — идут и идут все мимо меня и все торопятся. Я подбегаю к женщине — она быстро идёт — и говорю:

— Здравствуйте, скажите, пожалуйста, где здесь Красный уголок?

Она идёт и говорит:

— Какой Красный уголок?

Я говорю:

— Ну это ещё зовут «бомбоубежище», ведь «воздушная тревога», надо туда идти, а я не знаю, где?

Все останавливаются, здесь много людей, они стоят, молчат и смотрят наверх. Женщина останавливается и говорит:

— Здесь нет «бомбоубежища» и нет «воздушной тревоги»!

— А что же тогда так громко воет? — спрашиваю.

— Это «гудок», конец работы, чтобы все домой шли, — говорит женщина и поднимает голову.

— Здесь никогда нет «воздушной тревоги»? — спрашиваю.

— Никогда, — говорит женщина.

Я тоже поднимаю голову и вижу — все люди, их много, стоят около высокого столба, а на столбе, наверху, что-то чёрное, совсем другое. И вдруг, наверное, из этого чёрного, громкий-громкий голос говорит: «От Советского информбюро…» Я этот голос знаю, он у нас дома в Москве говорил из Папиного ящика, я его помню. Голос говорит: «Наши войска оставили…» И я вдруг так быстро и так сильно думаю, раньше этого в голове не было и вдруг сразу оказалось: мы Анночку оставили одну! Она думает, что это «воздушная тревога», думает, что её оставили одну, сидит на сундуке и плачет! Я поворачиваюсь и быстро иду, потом бегу — дом близко, я прибежала, вбегаю в квартиру, хорошо дверь на лестницу не заперта, вбегаю в нашу комнату… Анночки на сундуке нет! Но в комнате только сундук и корзинка с чемоданами. А где же она?! Я говорю:

— Анночка!

Не отвечает. Я не понимаю, куда она делась? Кричу:

— Ан-ноч-ка! — И слышу какой-то непонятный звук — то ли стон, то ли писк, но, где он, я не понимаю. Тогда я говорю, как Мамочка, негромко, но очень понятно: — Анночка!

И слышу, и понимаю: этот звук — из-за сундука. Я быстро залезаю на сундук, ползу к стене, заглядываю за сундук — я думала, что там совсем нет места, а там Анночка лежит! Мне становится жарко и немножко кажется, что сундук может Анночку задавить. И я говорю ей как будто весело:

— Анночка, я тебя сейчас вытащу!

Она лежит боком, ничего не говорит, только стонет. Я упираюсь головой в стену, дотягиваюсь одной рукой до её плеча и тащу наверх, но она не тащится — у меня одной рукой силы не хватает, а вторую руку я туда вместе с первой засунуть не могу! Я свою руку вынимаю и говорю:

— Вытащу тебя, сейчас обязательно вытащу! — Надо скорее, думаю, быстро слезаю с сундука, бегу вокруг него и кричу: — Сейчас я тебя вы-та-щу! — Сажусь на колени около стенки и другого конца сундука — вижу Анночкины ноги. Между сундуком и стеной тут места больше, я туда голову засовываю, плечи сжимаю, хватаю её двумя руками за ноги и тащу. И она тащится, я ползу по полу назад, тащу её и вытаскиваю!

Мы сидим с ней на полу, Анночка плачет. Я говорю:

— Ну не плачь, всё же хорошо!

У неё такие большие слёзы, но и глаза очень большие.

— Была «воздушная тревога», — она плачет и плачет, — все ушли в Красный уголок, а меня оставили!

— Никакой «воздушной тревоги» здесь нет! — говорю.

— А что же тогда выло?! — Анночка удивляется и почти не плачет.

— Это называется «гудок», он воет, чтобы люди шли домой просто так.

— Да-а? — Анночка так сильно удивляется, что у неё брови поднимаются и залезают под волосы, она так всегда удивляется.

— Да! — говорю. — А как ты за сундук свалилась?

— Я сидела на сундуке, и завыла «воздушная тревога», — говорит Анночка. — Я заплакала, потому что дома никого нет. Пришла кошка и села, где ты спала, на сундук. И стала ко мне подходить, а я её боюсь!

— Ты боишься кошку? — Я удивляюсь, потому что кошка мне очень понравилась, я её гладила.

— Да, я боюсь кошку, она стала ко мне подходить, а я стала от неё назад, назад. И свалилась.

— Скоро Бабуся придёт, — говорю, — будем чай пить, а сейчас полезли на сундук, полежим и ногами поболтаем!

— Полезли! — Анночка улыбается, она тоже любит ногами болтать. Я помогаю ей влезть, сама залезаю и думаю: надо за ней теперь всегда-всегда следить, а то с ней может что-нибудь случиться! Надо следить!

Эллочка плакала

Эллочка сидит на корзинке и плачет. Опустила голову и тихо плачет. Анночка сидит на сундуке и тоже плачет. Бабуся с Мамочкой вышли из комнаты. Я сижу на полу около Эллочки, и у меня в груди что-то — тук-тук-тук. Я думаю, что делать, как наказать эту чертовку Маленькую Нинку — Бабуся не разрешает нам говорить про чёрта, но мы всё равно называем Маленькую Нинку «чертовкой», когда Бабуси нет. И я придумала, как наказать Маленькую Нинку! Я тогда глажу Эллочку по руке и говорю: «Эллочка, всё будет хорошо!» Она поднимает голову — мне трудно смотреть ей в глаза, потому что я не привыкла, что она плачет, она очень редко плачет, и она вдруг улыбается немножко, и мне кажется, что она на Мамочку стала похожа, улыбается и плачет! Очень трудно смотреть! И я опять говорю: «Эллочка, всё будет хорошо — вот ты увидишь, как я её накажу!» Эллочка опять мне улыбается и опускает голову.

Сегодня днём Маленькая Нинка какую-то гадость сделала и сказала Даше, что это Эллочка сделала. А Эллочка этого, конечно, не делала! А эта чертовка Нинка всегда так — что-нибудь плохое сделает, а потом пищит: это не я, это не я! Она очень глупая, но очень хитрая — я не понимаю, как такая глупая может быть такой хитрой? Она очень хитрая и очень плохая! Вечером Мамочка пришла с работы, её зовёт тётка Нинка, они говорят-разговаривают, Мамочка зовёт Эллочку, и они уходят все в комнату к тётке Нинке. Потом Эллочка приходит, садится на корзинку и плачет. Приходит Бабуся. Она очень грустная, руки к щекам прижала и просит Эллочку:

— Деточка, милая моя деточка, не плачь, личико мое ненаглядное!

Эллочка тихо говорит:

— Мама мне не поверила и заставила меня извиниться перед тётей Ниной, а я ни в чём не виновата!

Ух, думаю, Нинка-чертовка, завтра ты будешь плакать и визжать!

Я открываю глаза — утро. Анночка сидит рядом на сундуке и смотрит на меня. Я спрашиваю:

— Ну что?

Анночка говорит:

— Все ушли.

Я слезаю с сундука, одеваюсь — умываться некогда — и говорю Анночке строго:

— Сиди вот так и никуда не выходи!

— Хорошо! — Анночка немножко думает и спрашивает: — А почему?

— Сейчас в прихожей, — объясняю я, — буду Нинку бить.

— Да-а?! — радуется Анночка.

— Да, — говорю, — сиди и никуда не выходи!

Анночка смеётся и кивает головой. Я тихо выхожу из комнаты, тихо закрываю дверь, тихо подхожу к вешалке около комнаты тётки Нинки, раздвигаю пальто, прижимаюсь к стенке и этими же пальто закрываюсь. Стою и жду! Жду, жду — и вот Даша с Нинкой выходят из комнаты в прихожую. Даша идёт на кухню, а Нинка ходит по прихожей, бормочет что-то. Ей почти три года, но она такая глупая, что с ней даже поговорить ни о чем нельзя.

Я пальто немножко раздвинула и вижу: Даша уже ушла на кухню. Тогда я выбегаю из-за пальто, толкаю Нинку на пол, сажусь на неё и бью её кулаками по плечам, по груди. Она так удивилась, испугалась, что очень тихо скулит и лежит, как будто она кукла. Я бью её изо всех сил, но она толстая, и мне кажется, что ей не больно. Я не знаю, что делать, как побить её посильнее! Двумя руками хватаю её за волосы — они скользкие и их очень мало, но я крепко держу её за волосы и ударяю головой об пол — такой звук сильный получился: БУ-УМ! Она как заорёт! Я обрадовалась — вот как надо бить! И я начинаю стучать её головой об пол: БУМ-БУМ-БУМ! Она визжит и орёт.

— Будешь знать, будешь знать, как врать! — Я кричу ещё громче неё, у меня громкий голос, у нас дома у всех громкие голоса.

Приходит Даша и говорит:

— Ну хватит, хватит!

Я ещё несколько раз ударяю Нинку об пол. Даша берёт меня под мышки, поднимает над Нинкой и ставит у наших дверей. А эта дура валяется на полу, визжит и плачет. Я открываю дверь, вхожу в нашу комнату и закрываю дверь. Анночка сидит на сундуке и смотрит на меня большими-большими глазами.

— Ну как? — спрашивает.

— Побила, — говорю.

— Она очень кричала, — радуется Анночка.

— Завтра опять буду бить, — говорю, — сразу головой об пол, а то бью, бью — а ей не больно!

— А Даша? — Анночка пугается. — Вдруг она тебя ударит?

— Не ударит, — говорю. — Ну… я увижу, как она пойдёт из кухни, и… убегу сюда — здесь ещё раньше окно откроем, я быстро вылезу на улицу!

Открываю глаза — утро. На меня Анночка смотрит.

— Доброе утро! — говорит Анночка.

— Доброе утро! — Я смеюсь и щекочу её, она хохочет. Я всё помню, что должна делать. Быстро слезаю с сундука, ноги в тапочки — и бегу к окну, открываю его широко-широко. Потом думаю: а что, если я не успею вылезти в окно? И придумала. Говорю Анночке:

— Если я не успею вылезти, я за дверью спрячусь! А ты, когда Даша войдет, покажи ей на окно и скажи: «Ниночка в окно вылезла!»

— Да-да. — Анночка кивает головой и радуется.

Я быстро одеваюсь и тихонько выглядываю в прихожую — там никого нет, и голосов с кухни не слышно, значит, они у себя в комнате. Я опять очень тихо прячусь в пальто на их вешалке. И жду. Жду-жду — они не идут. Но мне не трудно ждать, потому что я думаю только о том, как я буду бить Нинку! Жду! Жду! И они выходят. Даша идёт на кухню, а Нинка ходит по прихожей. Когда Даши уже не видно из моей щёлочки — значит, она уже на кухне, — я выскакиваю из-за пальто, валю Нинку на пол, хватаю за волосы и стучу головой об пол: БУМ-БУМ-БУМ! Она как завопит! Я тогда быстро-быстро начинаю её стучать об пол и сбоку вижу, как Даша с кухни идёт! Я вскакиваю, а Даша уже близко, я забегаю в нашу комнату, быстро дверь закрываю и залезаю под табуретку — она стоит у стены, если Даша дверь откроет, то дверь меня и табуретку закроет. Даша толкает дверь, дверь по табуретке стукает, а Нинка всё вопит! Даша сердито спрашивает у Анночки:

— А где Нина?!

— Ниночка в окно вылезла. — И Анночка показывает рукой на открытое окно, мне её видно, потому что дверь не всю табуретку закрыла.

Даша говорит:

— Да-а! — уходит и дверь закрывает.

Я немножко жду, слушаю, слышу: хлопнула дверь в их комнату. Тогда я вылезаю из-под табуретки. Анночка радуется! Когда я была маленькая — давно, в Москве, — я думала, что счёт — это кубики, и умела считать до двух — это было два кубика! А сейчас мне скоро будет пять лет, я большая, умею считать до ста. Я Нинку побила два раза, а завтра буду бить третий!

Открываю глаза — утро. На меня Анночка смотрит, и мы хором говорим: «Доброе утро!» — и хохочем. Слезаю с сундука, ноги в тапочки — открываю окно, одеваюсь. Смотрю на Анночку — у неё глаза большие, большие и голубые. Я говорю ей:

— Сиди!

Она кивает головой. Я опять выглядываю в прихожую, выхожу, тихо прячусь среди пальто и жду! Жду, жду — их нет. Я думаю: третий раз уже здесь жду Нинку, неужели они обе такие глупые, неужели они не помнят, где я прячусь и что я буду сейчас Нинку бить?! Думаю: ведь ноги у меня видны, их пальто не закрывает? Нет! Даша очень высокая, а Нинка очень глупая, они опять ничего не заметят. Жду! Очень долго жду — они не идут. Я всё равно буду ждать, когда-нибудь они выйдут! И они выходят, и, как только Даши не видно, я выскакиваю из-под пальто, толкаю Нинку на пол, сажусь на неё, хватаю за волосы и быстро-быстро стучу об пол: БУМ-БУМ-БУМ — и кричу:

— Не будешь врать! Не будешь врать! Не будешь врать!

Нинка очень сильно вопит, я вижу, что бежит Даша, сразу вскакиваю, очень быстро бегу в комнату к окну — а Нинка всё кричит, — быстро вылезаю из окна и иду к Уралмашу. Погуляю! Вчера, когда мы гуляли с Бабусей, из Уралмаша выехал паровоз, очень красивый!

Вечером, когда Мамочка пришла с работы, её кто-то позвал, она ушла, потом пришла и говорит:

— Нинуша, мне надо с тобой поговорить.

Мы с ней сели за стол — у нас теперь есть стол из досок, правда, его нельзя гладить, потому что он весь в занозах! Нам ещё сделали две табуретки и скамейку, днём мы на ней сидим, когда едим или вообще, когда нам хочется, а ночью на ней Мамочка спит. Мы сидим с Мамочкой за столом, и она мне говорит:

— Нинуша, я прошу тебя, не бей больше Маленькую Нину!

— Почему?!

— Во-первых, она маленькая, она младше тебя.

— Бабуся сказала, что она в два раза толще!

— Но ведь мы с тобой давно договорились, что драться очень плохо. Можно только защищаться или защищать кого-то.

— Мамочка! Маленькая Нинка очень плохая! Она…

— Я знаю, за что ты её бьешь, но пойми, Нинуша, во всем виновата я!

— Ты-ы? Почему?

— Я не поверила Эллочке, а поверила Нине… то есть тёте Нине. Вчера я перед Эллочкой извинилась, она меня извинила и больше не расстраивается. Не будешь Нину бить? — спрашивает Мамочка.

— Не буду, — говорю, хотя не понимаю, в чём Мамочка виновата, если во всем виновата Маленькая Нинка?

— Договорились! — И Мамочка меня обнимает, мне так хорошо, когда она меня обнимает, но она сейчас очень мало бывает дома — она всё время работает.

Мы ложимся спать, Бабуся, Анночка и я — на сундуке, Мамочка — на скамейке, Эллочка — на корзинке. Бабуся сегодня сказала, что скоро Эллочке сделают кровать, её будут звать «топчан».

Я Эллочку люблю.

Красные ягоды

Смотрю в окно — выпал снег, красиво! Бабуся говорит, что снег выпал рано, и мы сейчас пойдём гулять «по первому снегу». Бабуся, Анночка и я! Мамочка на работе, а Эллочка в музыкальной школе. Мамочка сказала, что Эллочка — необыкновенный ребёнок, она поступила в музыкальную школу, а у нас ведь здесь нет рояля! И она каждый день встаёт «полседьмого», бежит в музыкальную школу и играет там на рояле с «семи до восьми», потому что школа ещё не работает и сторож пускает Эллочку учить рояльные уроки. Я тоже думаю, что она необыкновенная, потому что я просыпаюсь, когда уже все давно проснулись, и не понимаю, как можно проснуться так рано, как Эллочка?

Мы вышли на улицу. Там очень красиво — внизу снег, и снег немножко сыплется сверху. На улице никого нет, я оборачиваюсь и вижу, где мы шли по снегу. Когда гуляешь, есть не так хочется, а иногда я совсем забываю про еду!

Мы идём, идём — и вдруг я вижу мужчину, он подходит всё ближе и ближе, на нём синий короткий халат, на голове маленькая красивая шапочка, голая грудь, голые ноги и какие-то, вроде, тапочки. Он смотрит на Анночку и улыбается — все улыбаются, когда смотрят на Анночку, потому что она — ангел! Он останавливается перед нами, мы тоже останавливаемся, он наклоняет голову и как-то странно делает руками: сначала свое лицо погладил, потом на груди руки сжал. Бабуся тоже наклоняет голову, он улыбается мне, я тоже ему улыбаюсь. Потом он сует руку в карман халата, что-то оттуда достает, садится на корточки, протягивает руку Анночке и раскрывает её — на ладони лежат красные ягоды, я понимаю: он хочет дать их Анночке. Но Анночка пугается и не протягивает руку.

— Анночка, протяни руки, — говорит Бабуся. Анночка протягивает, Бабуся ей делает руки ладошками вверх, мужчина сыплет ей в руки ягоды, но Анночка разводит руки, и все ягоды падают в снег. Я расстраиваюсь и сержусь — он хотел Анночке ягоды подарить, а она? Зачем руки развела? И теперь ягоды на снегу! Бабуся говорит:

— Ну что же ты, деточка!

Я смотрю на него, а он не расстроился, улыбается, опять достает что-то из кармана и протягивает Анночке. Бабуся говорит:

— Деточка, держи руки вместе! — И её ладошки прижимает одну к другой.

Он опять насыпает ей в руки красные ягоды — она их держит, он смеётся, поднимается. Он высокий, глаза чёрные-чёрные, волосы чёрные — он красивый, весёлый и хороший! Но почему он так одет, как будто сейчас лето?

— Спасибо! — говорит Бабуся.

— Спасибо! — говорю я. Анночка молчит.

— Деточка, скажи «Спасибо!» — говорит Бабуся.

Анночка тихо-тихо говорит: «Спасибо!» Он опять странно делает руками, улыбается и наклоняет голову. Бабуся тоже ему улыбается и наклоняет голову, а я поднимаю голову, улыбаюсь ему. Я думаю: он очень хороший! Он уходит. Бабуся берёт ягоды из Анночкиных рук, кладёт ей в карман, и мы идём к Уралмашу — дальше гулять.

Я спрашиваю:

— Бабуся, а почему он так одет?

— Он из Средней Азии, — отвечает она.

— Но ведь сейчас холодно, — говорю, — и к нему придёт воспаление лёгких, если он будет так ходить! Мы одеты тепло, а он — холодно!

— Да, — говорит Бабуся, — он очень легко одет, совсем не для зимы!

Мы ужинаем. Я пью чай маленькими глотками и хлеб откусываю совсем маленькими кусочками — меня Эллочка научила, она говорит, что так получается, как будто больше съела. Кусок хлеба один и маленький, а когда так кусаешь и медленно ешь, получается, что и хлеба больше! Я всегда теперь так делаю, и мне кажется, что я уже поела. Вдруг вспомнила красные ягоды на снегу. Он очень хороший, но почему у него так мало одежды?

Мамочка сегодня раньше пришла с работы, а то мы часто ложимся спать, а её ещё нет. Они стоят с Бабусей у окна и тихо разговаривают. И я слышу: «…И все так одеты?.. Неужели целый вагон?! Соседка видела… Скоро начнутся настоящие морозы… В первый же день замёрзнут… Ведь привезли из такой тёплой страны и… Ужас… Даже не верится…»

Они ещё что-то говорят, я не слышу, но вдруг думаю: неужели этот человек с красными ягодами, такой хороший, добрый, красивый — неужели он замёрзнет, когда начнутся морозы?! Он замёрзнет… И что тогда с ним будет?! Бабушка смотрит на меня, Мамочка кивает, и я опять их лучше слышу. Бабуся говорит:

— Наверное, они здесь ненадолго!

— Конечно, — говорит Мамочка, — их ещё до морозов увезут домой, обязательно увезут!

Дальше я не слышу и радуюсь: значит, он скоро уедет домой, в «тёплую страну», и ему там будет тепло!

Володия

Я с Бабушкой в нашей комнате, на столе на газете чистим гнилую картошку. Бабушка недавно сказала, что мы «голодаем», и стала ходить куда-то «на пару часов» — там она разбирает картошку и потом ей дают за это гнилой картошки и немножко не очень хорошей. Дома я помогаю ей это почистить, чтобы вынуть оттуда «все хорошее» и отобрать не очень плохую кожуру. Потом Бабушка моет то, что мы отобрали, что-то ещё с этим делает — и жарит из этого лепёшки. Лепёшки противные и очень невкусные, но мы их едим. Все, кроме Анночки — у неё не получается, всё выходит обратно! У Мамочки тоже иногда не получается, а у меня, Бабушки и Эллочки — у нас получается.

Мне совсем скоро будет пять лет, а Эллочке будет восемь — мы с ней уже большие, она часто теперь вместо Бабушки ходит «отоваривать» карточки. Но, кроме хлебных карточек, сейчас почему-то ничего не «отоваривается». Поэтому, говорит Бабушка, обязательно надо есть эти лепёшки. Бабуся меня хвалит и говорит, что я хорошо ей помогаю, хорошо чищу — я рада!

Вдруг кто-то сильно открывает входную дверь, потом очень сильно открывает нашу — в комнату как будто входит, как будто падает женщина в пальто, она странно держит Эллочку — за пальто и за плечи, кричит и кулаком машет. Бабушка охает, хватает Эллочку, а Эллочка стоит и в разные стороны наклоняется! Бабушка с неё снимает пальто, туфли, быстро ведёт к кровати, кладёт на кровать прямо в платье и одеялом закрывает. Эллочка под одеялом немножко трясётся, у неё странные глаза и странное лицо! А женщина кричит, кулаком машет. Я сначала думала, что она просто кричит и кулаком машет, а теперь понимаю, что она что-то говорит, но я не понимаю что. Я тогда вся застыла, смотрю-смотрю только ей в глаза и понимаю, что она кричит:

— …И как все закричат: «Девочка упала! Девочка упала! Обморок!» Я обернулась, смотрю — она ещё далеко от прилавка, на полу лежит, серая, зелёная, глаза закатились, а в кулачке-то карточки зажала, сразу видно — кар-точ-ки! Я к ней подбежала, карточки у неё из кулака вытащила — вот так до сих пор и держу! Суета начнётся, и что?! Первое дело — карточки украдут! Ну я их держу! Воду принесли, ещё что-то, в чувство её привели, подняли. Я спрашиваю: живешь-то где? Она сказала. Вот привела! А вот карточки! А то что — украдут, и все, так и помереть недолго!!!

Она вынимает из своего кулака карточки и отдаёт Бабусе. Бабуся прижимает руки с карточками к груди и говорит:

— Спасибо вам большое, спа-си-бо!

— Да ладно! — Женщина машет рукой, выходит, Бабушка за ней.

Я смотрю на Эллочку — она уже не трясётся. Но лицо у неё не такое, как у неё, а какое-то другое! Я хочу у неё что-нибудь спросить, но ничего не получается. Приходит Бабушка, приносит стакан воды, что-то туда наливает, сыпет, к Эллочке подходит со стаканом и говорит:

— Пей, деточка, пей, моя родная, горячий, сладкий — тебе сразу станет лучше!

Эллочка садится, пьёт, опять ложится. Я смотрю — у неё лицо стало совсем как всегда. Я спрашиваю:

— Бабуся, а почему Эллочка в магазине упала?

— От голода, — говорит Бабушка.

Я думаю-думаю и не понимаю, как можно упасть от голода?!

Вечером сидим за столом. Сейчас на улице очень много темноты, и у нас две свечки горят! Бабушка нам читает второй раз «Как Братец Кролик победил Льва» — очень хорошая книжка, там много разных сказок, нам с Анночкой больше всего нравится про «жену Форомбиана», мы в неё иногда играем. Я смотрю на Бабушку через свечку. Бабушка то расплывается, то вся блестит, то лучи идут разноцветные. Протягиваю руку к свечке — капли горячие, но я терплю, они мне капают в руку, когда набирается побольше, я сразу в рот — и жую! Бабушка говорит:

— Деточка, только не глотай! — Она уже сколько раз мне так говорит.

— Ну, Бабушка, — говорю, — я же не маленькая, я знаю, что нельзя глотать!

Мамочка пришла с работы, всех нас гладит, улыбается, говорит Бабушке:

— Мамочка, не вставай, я сама чайник принесу!

Берет Анночку на руки и уходит на кухню — и дверь немножко не закрыла. Я сразу бегу и закрываю дверь, потому что из кухни идёт такой вкусный запах еды — тётка Нинка что-то готовит, и от этого запаха сразу очень хочется есть! Раньше я иногда стояла в прихожей и нюхала вкусный запах еды из кухни, я думала, что от этого меньше есть хочется. Как-то я стояла, нюхала еду, и мне так сильно захотелось есть, что я даже стала подпрыгивать и бегать по прихожей, чтобы забыть про еду. Тогда я пошла в нашу комнату, подумала и придумала: не надо нюхать вкусную еду — только хуже будет! И теперь я больше не нюхаю и Анночке сказала, чтобы не нюхала!

Открывается дверь, Мамочка стоит, в одной руке чайник, в другой — Анночка. У Анночки радостные глаза, она смеётся и кричит:

— Тётка Нинка дала мне володию, а я не сказала «спасибо»!

Мамочка ногой закрывает дверь, ставит чайник на стол и сажает Анночку на сундук. Я ничего не понимаю, что такое «володия», и вообще, что случилось? Мамочка рассказывает:

— Пришли мы с Анночкой на кухню — там Нина, ну… тётя Нина печёт оладьи, видит Анночку у меня на руках, берёт с тарелки, где уже испечённые оладьи, одну, Анночке протягивает и говорит: «Попробуй, это очень вкусно!» Анночка берёт оладью и быстро её съедает. Я говорю: «Анночка, надо сказать «спасибо». Она молчит! Я повторяю: «Спасибо» надо сказать!» Пять минут просила — молчит… и улыбается!

Теперь я понимаю, что случилось, и думаю: Анка молодец!

И говорю ей:

— Молодец!

Смотрю на Эллочку — она немножко хмурится, смотрю на Бабусю — она руки к щекам прижала, головой качает, значит, она расстроилась, смотрю на Мамочку — она налила в стакан горячей воды и непонятно куда смотрит, лицо грустное. Смотрю на Анночку — она радуется! Я тоже радуюсь! Я думаю: лучше, конечно, было не брать оладью у этой чертовки тётки Нинки, но понимаю, что нельзя было ей не взять эту оладью.

Она молодец, что не сказала «спасибо»! Молодец!!!

Фокусы

Открывается дверь в комнату, в дверях стоит Папа в шляпе и в пальто! Я его не забыла и сразу узнала. Никто не знал, что он приедет, а он приехал! Я обрадовалась, потому что Мамочка теперь не будет грустной, я несколько раз слышала, как она спрашивала у Бабушки: «Мамочка! Почему письма нет так долго? Уже несколько месяцев прошло, и я ничего о нём не знаю!» А Бабушка ей говорила: «Вавочка! Война! Письма быстро идти не могут, да и вообще письмо может пропасть!» И недавно вечером, когда Мамочка уже была дома, кто-то пришёл и сказал, что приехал поезд из Москвы, но он какой-то необычный. Мамочка быстро оделась и убежала. Я залезла на сундук и стала смотреть наши книжки. Потом мы пили горячую воду с противными лепёшками, и ещё был кусок хлеба, очень вкусный! Пришла Мамочка. Бабушка её сразу обняла и говорит: «Вавочка, милая! Он приедет! Он обязательно приедет!» А Мамочка говорит другим голосом: «Я бежала по всему поезду и звала его, но его нигде не было. Все сидели неподвижно, как будто они окоченели, в туфлях и лёгких пальто. А я всё звала и звала! И мне показалось, что это были вагоны метро!»

И вот Папа приехал — всё хорошо! Папа сказал, что у нас здесь, в «эвакуации», плохо с «электричеством», и он сейчас всё это наладит! И он сделал нам несколько маленьких электрических лампочек на длинной линейке, и линейка привинчивается к тяжёлой небольшой коробке без крышки. Папа сказал, что это «аккумуляторная батарея», и кто-то сразу назвал это «жираф». Папа сделал три «жирафа» с одной шеей и один с двумя шеями — у него две линейки, две лампочки и две батареи, батареи он завязал проводом и сказал, что теперь у нас будет «сносно». И на каждом «жирафе» есть включатель! Папа сказал, что приехал на два дня. Сейчас уже второй день. Мамочка на работе, Бабушка на кухне, мы втроём сидим за столом на лавке, а Папа напротив нас на табуретке. Он с Эллочкой уже долго о чём-то разговаривает, а мы с Анночкой на него глядим. Вдруг он говорит:

— Хотите, я вам фокус покажу?

— Хотим! — кричим мы.

— Вот смотрите. — И Папа ставит локоть на стол, делает прямую ладонь и растопыривает пальцы. И спрашивает: — Сколько пальцев у меня на руке? — Эллочка делает тонкие глаза, а мы с Анночкой хором говорим: «Пять!» — Так, — радуется Папа, — а теперь попробуем большой палец открутить! Анка охает, а я очень удивляюсь, неужели он может палец открутить?! Папа берёт большой палец в кулак второй рукой, крутит его, дёргает и при этом всё время говорит: «Трудно сегодня открутить… Да-а, что-то он сегодня плохо откручивается… Сейчас в эту сторону… А сейчас сильно дёрну!» Он дёргает второй рукой — и у него на первой руке четыре пальца! Анка рот раскрыла и не закрывает, Эллочка пожимает плечами, а я так радуюсь, ведь это волшебство! Но мне очень интересно, куда делся большой палец?

Я спрашиваю:

— А большой палец где?

— Вот в этом кулаке! — Папа трясёт кулаком.

Я думаю: конечно, это волшебство, но мне не нравится долго смотреть на четыре пальца на руке. И я говорю:

— Папа, а можно его обратно прикрутить?

— Сейчас прикрутим, — говорит Папа, приставляет кулак к четырем пальцам, крутит, крутит, потом говорит: — Раз! — И палец на месте!

Мы с Анкой хохочем и хлопаем в ладоши, а Эллочка делает кривую голову — это значит, что она считает, что всё это очень глупо. А нам с Анночкой всё равно, и мы просим Папу опять открутить и привинтить палец. Папа то отвинтит, то приставит и прикрутит, и опять отвинтит, и опять привинтит! Мы хохочем, а Папа спрашивает:

— Хотите, я покажу вам другой фокус?

— Хотим! — кричим мы хором. Он вынимает из кармана штанов монетку и спрашивает у Анночки:

— Что это такое?

— Мо-нет-ка, — говорит Анночка.

— Правильно, — говорит Папа. — Какая она? — спрашивает он у меня.

— Жёлтая, — говорю.

— Верно, — улыбается Папа. — А из чего она сделана? — спрашивает он Эллочку.

— Она металлическая! — Эллочка пожимает плечами, она очень умная.

— Вот именно, металлическая, — радуется Папа. — Прекрасно, — говорит Папа, — берем эту жёлтую металлическую монету, кладем её сюда… — Он кладёт её прямо на середину ладони, сверху кладёт вторую ладонь и говорит: — А теперь мы вотрём эту жёлтую металлическую монету в ладонь! — И начинает тереть второй ладошкой по первой — голову вбок наклонил, трёт, трёт и говорит: — Хорошо сегодня втирается… Хорошо… немножко надо посильнее!

Я даже дыхание затаила — неужели вотрёт?! Но ведь палец-то он открутил, значит, и монетку сможет втереть!

— Совсем немножко осталось, — бормочет Папа, — так-так-так… — Вдруг он поднимает голову и смотрит на потолок — мы тоже все смотрим на потолок. Папа голову быстро опускает и говорит: — Всё! Втёрлась! — Руки разводит и показывает: монетки нет!

— Здорово! — кричу я.

— Как здорово! — кричит Анночка.

Эллочка хмурится. Я прошу:

— Папа, дай руку посмотреть!

Папа протягивает мне руку, и я начинаю её мять и складывать, очень стараюсь, но монетки под кожей не чувствую.

— А где же монетка? — спрашиваю. — Она нигде здесь в ладошке не торчит.

— Ты её не почувствуешь — я очень глубоко её втёр, — объясняет Папа. И тут мне так захотелось самой монетку втереть. Я говорю:

— Папа, а я смогу монетку втереть? Папа немножко думает, потом говорит:

— Не знаю, надо посмотреть твою руку. — Берёт мою руку, смотрит на неё, в кулак сжимает, пальцами везде давит и говорит: — Нет, не сможешь, рука ещё очень маленькая! — Кладёт свою руку на стол, а на неё — мою. — Видишь, — говорит, — у меня рука большая — есть место для монетки, а у тебя маленькая — места для монетки нет!

— Да-а! — Я смотрю, рука у меня очень маленькая! Плохо! — А когда рука вырастет, — спрашиваю Папу, — я смогу монетку втереть?

— Конечно, — говорит Папа, — когда у тебя рука вырастет, ты… очень много сможешь сделать!

Анночка спрашивает:

— А я?

— И ты сможешь, — говорит Папа. Мы с Анкой очень довольны. У Эллочки тонкие глаза и совсем кривая голова — Папа смотрит на неё и улыбается!

Новый год — 1942-й

Бабушка сказала, что завтра будет Новый год — тысяча девятьсот сорок второй! «Тысяча девятьсот» я не знаю, а сорок два я знаю. Мы ложимся спать — уже поздно, Мамочка ещё не пришла с работы, а мне очень хочется её увидеть! Мы с Анкой сидим на сундуке, а Эллочка лежит на своём топчане. «Дети, — говорит Бабушка мне и Анночке, — ложитесь! Пора спать!» И тут я думаю: завтра Новый год, а ёлки нет! Я разглядываю комнату и понимаю — ёлку поставить негде, комната маленькая. Ну ладно, всё равно в Новый год что-нибудь придумаем интересное. «Спокойной ночи!» — говорю всем и кладу голову на подушку.

Открываю глаза — ничего не понимаю, почему я так рано проснулась, в окне очень мало света. И ещё что-то в углу и в окне есть темное и большое. Я сажусь. Что это такое? Закрывает пол-окна. Что это может быть? Я сначала ничего не понимаю, а потом думаю: вдруг это ёлка? Новогодняя ёлка?! Ой! Надо скорей опять заснуть и проснуться, когда утро будет! Я падаю на подушку.

Открываю глаза — светло, справа в углу у окна стоит ёлка! Она такая большая, такая красивая, на ней столько всего висит — даже с сундука видно! Около неё стоят Анночка с Эллочкой, что-то трогают и говорят. Я соскакиваю с сундука, подбегаю к ёлке — я никогда не видела такой необыкновенной ёлки, ни в Красном уголке, ни у нас дома! На ней висят очень красивые игрушки, но они не круглые, а нарисованы на бумаге и вырезаны. Вот Три поросёнка — какие на них красивые курточки и шапочки! Поросята висят рядом друг с другом. Вот повар — на нём огромный белый колпак и в руке — большая ложка, которой Бабушка в Москве суп наливала. Вот Принцесса — на ней очень нарядное длинное платье, туфельки такие, как у Золушки, — нам Бабушка читала, — у неё золотые волосы и на них небольшая корона. Эллочка объяснила, что корона маленькая, потому что она Принцесса, а не Королева. Вот Дед Мороз и Снегурочка рядом — мне кажется, что она на Анночку немножко похожа. Вот нарядная девочка с куклой, вот нарядный мальчик с лошадкой-качалкой. Тут и волк и лиса, и зайчик, и медвежонок, очень красивое яблоко и морковка. Всё невозможно сразу рассмотреть — и вся ёлка увешана разноцветными, длинными такими, красивыми, Эллочка сказала, что их зовут «гирлянды»!

Входит Бабушка и говорит:

— Дети, поздравляю вас с Новым годом!

— С Новым годом! — кричим мы.

Бабушка берёт Анночку за руку и говорит:

— Пойдём, деточка, тётя Нина пригласила тебя посмотреть их ёлку. — И они уходят.

Эллочка спрашивает:

— Что тебе нравится больше всего?

— Принцесса, — говорю.

— А мне больше всего нравится Крокодил. — И Эллочка мне его показывает.

— Ой! Ведь у нас дома, — говорю, — был очень похожий — он стоял газету читал! — Эллочка кивает головой. — А помнишь, — говорю, — маленький аквариум висел, а в нём совсем маленькие красные рыбки?

— Да-да, а помнишь разноцветные стеклянные шары — очень красивые? — Эллочка даже улыбается.

— Конечно, помню, — говорю, — мне очень нравятся стеклянные шары, они так волшебно блестят! — И тут вдруг думаю о непонятном. — А как же, — говорю, — вчера ёлки не было, а сегодня она есть?!

— Мама принесла, наверное, когда мы уже спали, — говорит Эллочка.

— А откуда взялись все эти игрушки, гирлянды?

— Ты прямо как маленькая, — удивляется Эллочка. — Ну, Мама их, конечно, нарисовала!

— А когда же всё это нарисовалось и повесилось? — удивляюсь я. — Ты что-нибудь видела?!

— Нет, я ничего не видела! Но я понимаю, что всё это они могли делать только ночью! Понимаешь, ночью, — говорит Эллочка. — Мамочка рисовала ночью — я думаю, они это делали несколько ночей! Бабушка ей, конечно, помогала — красила бумагу, наверное, вырезала, гирлянды делала!

— А когда это всё украсилось? — удивляюсь я.

Эллочка делает кривую голову и говорит:

— Ну что тут непонятно? Всё понятно — Мама вчера поздно вечером, когда мы уже спали, принесла ёлку, а игрушки и гирлянды у них уже были сделаны, они поставили ёлку и повесили на неё игрушки и гирлянды.

Да, я бы не догадалась, если бы она мне не объяснила!

Приходит Анночка.

— Ну как там ёлка у тётки Нинки? — спрашиваем мы с Эллочкой хором.

— Некрасивая, — говорит Анночка, — там только шарики стеклянные висят и вот как наши эти, — она показывает на гирлянды из разноцветных бумажных колечек, — тоже из маленьких стеклянных шариков. Совсем некрасиво! — Анночка разводит руками. — И ничего нет интересного!

Эллочка наклоняется ко мне и тихо говорит:

— Она не помнит наши ёлки до войны! — Я киваю головой.

— А у нас замечательная ёлка! — говорит Эллочка.

— Да-а-а! — кричим мы с Анночкой.

Мы стоим, смотрим на ёлку и радуемся!

Её не взяли покататься!

На улице солнце яркое и снег блестит! Значит, будет щипать нос и щёки, и снег будет скрипеть. Я люблю снегом скрипеть — пойду гулять!

— Анка, — говорю, — я пошла гулять, а ты пойдёшь потом с Бабушкой.

— Хорошо! — кивает Анночка.

Она такая хорошая, добрая, никогда не ссорится и… не делает кривую голову! Она знает, что у нас одно тёплое пальто на двоих — Бабушка обещала сшить второе, но пока «не из чего».

На улице здорово и замечательно! Я знаю, где снег, по которому никто не ходит — ну если и ходят, то очень мало. Когда пойдёт новый снег, надо сразу туда идти, там лучше всего снегом скрипеть. Это между тротуаром и рельсами — я туда иду. И начинаю ходить туда и обратно — дохожу до нашего окна и обратно иду, но уже по чистому снегу. Я смотрю, как много моих следов, и слушаю, как снег скрипит: наступишь так — один звук, наступишь по-другому — другой! Я уже много здесь наследила, пойду теперь во двор, там тоже есть место, где никто не ходит.

Вхожу во двор, сейчас через сугроб пойду туда, где чистый снег. Но почему-то посмотрела направо, во двор, и вижу, во дворе Анночка стоит в летнем пальто. Я кричу: «Ан-ка!» Она меня видит и бежит ко мне. Я тоже бегу — мы прибежали, у неё всё лицо в огромных слезах, как будто на неё шёл крупный дождь. Я её хватаю за руки и кричу:

— Что случилось?!

Она плачет очень несчастно и говорит:

— Пришла Даша… сказала, что в последнем подъезде девочку уже одели и посадили в телегу. Она такая счастливая! — Анка трясёт мои руки. — У неё мама умерла, её посадили в телегу, и она сейчас поедет кататься!

Когда Анка говорит «У неё мама умерла», я вздрагиваю. Надо что-то сказать, но я не знаю что. И я говорю:

— А почему ты здесь?

— Когда Даша рассказала, я сразу оделась и побежала в конец дома. — Анка говорит очень быстро и продолжает плакать. — Там девочка сидит в телеге, и стоят люди, я спросила: «Можно мне с ней покататься?», они сказали: «Нет, нельзя!» И я пришла к нашему подъезду, стояла и плакала, а потом услышала, что ты меня зовешь. Ну почему они меня не взяли?..

Анка ещё что-то говорит, но я её не понимаю, потому что вдруг вижу голову лошадки, она появляется слева, я сразу быстро назад в сугроб, и Анку с собой тащу, и ещё второй шаг делаю назад в сугроб вместе с ней. Мимо нас идёт серая лошадка и везёт телегу. В начале телеги, подальше от нас, сидит девочка — ей, наверное, тоже года три, она не такая красивая, как Анночка, но очень милая и весёлая. На ней много-много тряпок — и так завязано и так, вместо пояса верёвка, на голове тоже несколько тряпок, из-под них чёрные кудряшки, чёрные глаза, она всё время поправляет волосы, тряпки, смотрит вокруг и улыбается. У её ног что-то лежит — я не понимаю что. И я смотрю в конец телеги — там лежит длинная тряпка, такой тряпкой Бабушка пол моет. Она что-то закрывает, а у ног девочки тряпка кончается, и там что-то не закрытое тряпкой — серое, непонятное! Я хочу разглядеть и понять, что это такое. Очень сильно и внимательно разглядываю: вот похоже на закрытые глаза, потом вижу на этом сером синюю полосу — телега уже почти проехала мимо нас, но я разглядела и поняла: это было лицо! Но оно было совсем не похоже на лицо, и я такого лица никогда не видела. За телегой идут люди, их мало, они не разговаривают. Лошадка с телегой заворачивает за угол дома и уезжает. И люди за ней уходят.

Я вместе с Анкой вылезаю из сугроба, она сразу хватает меня за руки и опять начинает плакать и кричать:

— Ну почему они меня не взяли? Она такая счастливая — у неё мама умерла и она поехала кататься…

И тут я ужасно рассердилась, свои руки у неё вырвала и кричу:

— Ты почему в этом пальто на мороз вышла?! Нам не разрешают в нём зимой ходить! Пошли! — Хватаю её за руку и тащу домой.

Она бежит рядом, плакать перестала и удивляется:

— Ниночка, я не заметила, что я надела!

Мы приходим домой, раздеваемся, я говорю Анке:

— Иди, садись за стол, а я сейчас чай принесу.

Иду на кухню, даже руки мыть не хочу! На кухне у плиты стоит Даша.

— Чего тебе? — спрашивает она.

— Даша, — говорю, — налейте, пожалуйста, мне два стакана горячей воды.

— Сейчас, — радуется почему-то Даша, — у меня чайник только что вскипел, пяти минут не прошло. — Она берёт наши стаканы, кладёт туда наши чайные ложки, наливает воду из большого чайника, пар идёт — значит, вода очень горячая, нести будет трудно, но я умею носить, я ещё ни разу не обожглась и не «ошпарилась»! Я хочу взять стаканы, но Даша вдруг пугается и говорит:

— Ну, куда ты, это ж кипяток! — берёт стаканы, несёт в нашу комнату, ставит на стол и спрашивает: — А пить-то с чем будете?

— С каплями, — говорю, — Бабушка их в аптеке покупает.

Даша качает головой, морщится и уходит.

Мы пьём чай с каплями — очень вкусно! Тепло! Я смотрю на Анночку и думаю: наша Мама не умрёт НИКОГДА!

Тогда и сейчас

— Ты Москву вспоминаешь? — спрашивает меня Эллочка.

— Нет, — говорю, — не вспоминаю.

— Не вспоминаешь?! — Она так удивляется, что даже голову кривую не делает. — Тебе здесь хорошо? — спрашивает.

— Хорошо, — говорю. Эллочка опускает голову вниз — она всегда так думает, — потом поднимает и говорит:

— Ты, наверное, забыла наш дом, наши игрушки… столовую, ты просто забыла!

— Не забыла, совсем не забыла! — Я даже обиделась, потому что я уже большая, мне пять лет, и я всё помню.

— Ну, какие вот у нас игрушки… любимые? — Она так строго спрашивает, и глаза у неё совсем непонятные.

— У меня Барбос, — говорю, — у тебя Тигрёнок, у Анночки утёнок Тим, моя пушка, твой корабль, танк, наша Железная дорога, кубики, барабан… машина педальная…

— А ты вспоминаешь, — говорит она, — как мы играли, как пели, наши праздники — вспоминаешь? Вспоминаешь?! — У неё такие глаза непонятные, что я удивляюсь и вдруг вспоминаю то, что я иногда вспоминаю.

— Эллочка, — говорю, — я вспоминаю, что было в Москве один раз.

— Расскажи! — говорит она очень строго.

И я рассказываю:

— Приходит в нашу комнату Мамочка и говорит: «Нинуша, пойдём в столовую, я хочу познакомить тебя с…» — я сейчас не помню, как её зовут, и мы идём в столовую. В столовой сидят и на диване, и на креслах, я говорю всем: «Здравствуйте», я всех знаю, а одну женщину не знаю. Мамочка меня подводит к этой женщине и говорит: «Это моя средняя дочь Нина». — «Здравствуй, Ниночка, — говорит женщина и протягивает мне коробку с шоколадными конфетами. — Тут все конфеты очень вкусные — выбери, какая тебе больше нравится!» Я улыбаюсь этой женщине, смотрю на эту коробку и вдруг, я даже не знаю почему, говорю: «Спасибо… но мне не хочется!» Женщина очень удивилась и говорит: «Ниночка, здесь такие вкусные конфеты, и все с разной начинкой — одну съешь, не понравится — съешь другую!» — «Большое спасибо, — говорю опять, потому что уже сказать другое нельзя, — мне не хочется». Мамочка смотрит на меня, смеётся и говорит: «Ну, раз не хочется — иди, Нинуша, к себе, продолжай свои дела!» Я говорю «До свидания!» и ухожу в нашу комнату.

— Это всё?! — спрашивает Эллочка.

— Всё, — говорю.

— И вот это ты вспоминаешь?! — У неё стали такие тонкие глаза и такая кривая голова, что я понимаю: ей это очень не понравилось!

— Да, — говорю, — вот это я вспоминаю!

— Но ведь это полная ерунда и глупость! — Она вдруг как стукнет кулаком по столу — я даже вздрогнула. — У нас было столько всего интересного и замечательного, а ты вспоминаешь такую глупость!

— Нет! Это не глупость! Это очень важная вещь! — Я сержусь и тоже кричу.

— Надо быть полной дурой, чтобы вспоминать такую чепуху! — кричит Эллочка. — Да ещё называть это «важной вещью»! Ты можешь объяснить, почему ты это вспоминаешь? Можешь?

— Могу! — кричу я.

Эллочка смотрит в окно, потом говорит, а не кричит:

— Объясни!

— Мне дали шоколадные конфеты и сказали: «Выбери, что хочешь», — кричу, — а я, наверное, решила повоображать и конфету не взяла! А могла съесть… — объясняю я уже тише.

— Ну и что? — спрашивает Эллочка очень спокойно. — Почему это надо вспоминать?

— Потому что я себя ругаю — я могла съесть ШОКОЛАДНУЮ КОНФЕТУ, а может быть и две. — Я не понимаю, почему она меня не понимает. — Но я не съела! Я была дура, что отказалась и не съела ШОКОЛАДНУЮ КОНФЕТУ!

— Ты дура, что сейчас это вспоминаешь, — говорит Эллочка очень спокойно и садится за стол. — Сейчас это совсем ни при чём. Вот ты пришла тогда в детскую — ты жалела, что отказалась от конфеты?

— Нет, совсем не жалела, — говорю, — и даже о ней не вспоминала.

— Тогда зачем ты сейчас об этом вспоминаешь? — Эллочка говорит не просто спокойно, а даже смеётся. Я не люблю, когда надо мной смеются, подхожу к окну, смотрю на рельсы, на облака, у меня в груди ничего нет, и мне скучно. Я вдруг понимаю, что не смогу объяснить Эллочке, почему я это вспоминаю, почему я себя ругаю, когда вспоминаю, и почему это важно. Очень неприятно, когда ты не можешь объяснить, что ты думаешь!

Я не бездельница

Надоел мне этот горшок! Ужасно надоел — всё время разливается! Вчера вечером Анка сползала с сундука на животе и, конечно, попала в него ногой. Ей же не видно! Мамочка говорит:

— Девочки, ну что такое, каждый день одно и то же! Надо как-то поаккуратнее! — Снимает с Анночки мокрый носок, сажает её на сундук и уходит за тряпкой, чтобы письки вытереть.

Элка делает кривую голову и пожимает плечами. Я говорю ей:

— Она же маленькая! Маленькая!

Элка даже глаза закатила:

— Три года — ничего себе «маленькая»!

Тогда я говорю:

— Просто у нас комната маленькая!

Элка улыбается неправильной улыбкой и спрашивает:

— А почему мы с тобой никогда горшок не опрокидываем?

Сегодня я проснулась, спрыгиваю с сундука, ноги — в тапочки и писаю в горшок. И сразу вспоминаю, как он всё время разливается. Думаю: надо что-то придумать. И придумала! Я поставлю его сейчас совсем в другое место, где Анка никогда не слезает с сундука. Крепко его беру и переношу за угол сундука, где раньше Эллочка спала на корзинке и чемодане. Ставлю около корзинки — радуюсь, что я так хорошо придумала, и бегу умываться. Прихожу назад, вытираю лицо на ходу, кричу «Доброе утро!» — и вижу Анкину голову как раз в том месте, под которым я горшок поставила. Я кричу: «Ой-ой!», и тут Анка совсем сползла, конечно, прямо ногой в горшок, и кричит: «Ой-ой, почему он здесь?» И плачет. Я подбегаю, говорю:

— Не плачь, лезь на сундук!

Помогаю ей влезть, снимаю с неё оба носка, кладу их на батарею. Анка плачет и говорит:

— Я думала, слезу в другом месте и не разолью горшок!

— Это я его туда поставила, — говорю.

Анка смотрит картинки, а я думаю. Думаю одну мысль, она мне пришла в голову совсем недавно — и я её думаю! Мамочка говорит: «Сейчас война, и все должны работать «для фронта», вот наш Папа — «большой учёный» и всё время работает «для фронта», даже из-за этого не может с нами жить, а живёт в другом городе». Она сама работает «для фронта» на военном заводе и ходит туда семь километров пешком. Бабушка сказала, что это очень много! На Мамину работу иногда ходит трамвай, но «в него не сядешь». Мамочка очень ловкая, но у неё это очень редко получается, потому что на подножке висит очень много человек и надо «повиснуть раньше», и она ходит пешком. Бабушка стоит в очередях, готовит, стирает, купает нас, когда горячую воду дают, Эллочка занимается в музыкальной школе и помогает Бабушке «отоваривать карточки», Анночка ещё очень маленькая, а я большая и ничего не делаю! Получается, что я — бездельница! Мне это не нравится. Вообще, я люблю всегда что-нибудь делать, теперь я хочу сделать что-нибудь «взрослое». Я думала-думала и придумала! И закричала:

— Анка, я сейчас буду мыть пол! Анночка удивилась.

— А ты знаешь, как мыть пол? — спрашивает.

— Конечно, знаю, — говорю. — Я буду мыть, как Бабушка!

— А ведро и тряпка? У тебя ведь их нет! — Анночка боится, что у меня ничего не выйдет.

— Ну и что, — машу я рукой, — попрошу у Даши!

Анка хохочет и хлопает в ладоши. Прихожу на кухню — Даша посуду моет.

— Даша, — говорю, — дайте мне, пожалуйста, ведро и тряпку, большую тряпку — мне надо пол помыть.

— Пол… помыть… — У Даши лицо, как будто она испугалась. — Давай я, что тебе там надо, подотру, — говорит.

— Спасибо, — говорю я очень вежливо, — но я должна помыть пол сама. По-настоящему!

— Сама, — повторяет за мной Даша и качает головой, взрослые вообще очень любят качать головой. Она из-под стола достает ведро с тряпкой, с большой тряпкой — Бабушка всегда такой тряпкой моет пол, — и спрашивает: — Я тебе воды налью? А то тебе не достать.

— Не достать, — говорю.

Даша наливает воду в ведро, смотрит на меня сморщенными глазами, отливает воду из ведра и говорит:

— Я тебе снесу?

— Спасибо, я сама. — Беру ведро, тряпку и тащу их.

— Когда надо воду сменить, скажи — я сменю, — кричит Даша.

— Скажу, — кричу я из коридора.

Ставлю ведро около стола, тряпку держу в руках и думаю, с чего начать. Анка смотрит на меня с сундука своими огромными глазами. Я знаю, с чего начать. Сухой тряпкой бросаюсь на лужу писек и начинаю, как Бабушка, эту лужу вытирать. Вытерла и сразу тряпку в ведро с чистой водой — мотаю её там туда-сюда, вода стала грязная, противно пахнет — это хорошо, значит, я всё правильно делаю! Вынимаю тряпку из ведра и мою пол вокруг всего сундука, и опять бросаю её в ведро и мотаю там. Теперь вода в ведре совсем грязная — надо менять. Я тащу её вместе с тряпкой на кухню. Даша чистит картошку. Смотрит в ведро:

— Хорошо, — говорит, — помыла, вода аж чёрная!

— Я ещё только начала мыть, — говорю, — смените мне, пожалуйста, воду.

— Ишь ты, — смеётся Даша, — только начала! Сейчас воду сменю и тряпку помою. — Она уходит. Пока её нет, я думаю, куда мне стол отодвинуть, чтобы было удобнее. Даша приносит ведро с водой и чистую, мокрую тряпку. Я тащу всё это в комнату. «Ну и ну!» — слышу Дашин голос. Ставлю ведро к двери, двигаю стол к сундуку.

— Можно я тебе помогу? — просит Анночка.

— Обязательно поможешь, только потом, попозднее, — говорю. Взрослые так всегда обманывают маленьких детей, но это обман не стыдный, потому что я это делаю, чтобы Анночка не расстраивалась. А помочь мне она не может.

Я мою пол, как Бабушка, во все углы влезла, всюду помыла, тряпку в ведро бросила, чулки сняла, на батарею положила, влезла на сундук, чтобы посмотреть на свою хорошую работу.

— Как хорошо ты помыла! — радуется Анночка.

Вот с сундука всё и видно. У Бабушки пол чистый и немножко мокрый, а у меня не пол, а просто лужа! Лужа на всю комнату! Надо вытирать.

Соскакиваю с сундука, ноги — в тапочки и говорю Анке:

— Надо вытирать, потому что очень много воды!

Анночка говорит:

— Надо тряпку крутить, крутить, тогда из неё вода выльется.

Я-то это знаю! Поднимаю тряпку из ведра, хватаю её двумя руками и понимаю, что сейчас будет самое трудное, потому что у меня маленькие руки и я не могу тряпку крутить, тряпка большая и толстая, она у меня в руках не помещается, если её крутить. Вот ведь чёрт! Что делать? Мне нужно вытереть лужу, а для этого нужно выжать тряпку — а я не могу!

— Ниночка, — просит Анка, — давай я тебе помогу.

— Нет, нет, сиди и подсказывай мне, где лужа, а я сейчас тряпку выжму. — Я думаю, если она будет мне помогать, то мы обе будем мокрые и грязные, а так только у меня ноги мокрые и грязные. Я придумала и решила: выжму, и все! Бросила тряпку на пол, потащила ведро в уборную, вылила воду в унитаз — это трудно, принесла ведро в комнату. Бросила тряпку в ведро, вытащила кусок наверх и стала его выжимать об край ведра — между ведром и рукой.

Очень много раз так делала, Анка мне сверху говорила, где лужа больше, я вытирала-вытирала, и думаю: неужели лужи никогда не кончатся? Почему они сами не высыхают?! Несколько раз выжатую в ведро воду в уборную носила — и все лужи вытерла! Пошла на кухню и отдала ведро с тряпкой Даше. Она говорит:

— Ну ты и умаялась!

Я не знаю, что такое «умаялась», но понимаю, что она меня почему-то жалеет, — она большая и толстая, но добрая!

— Спасибо, Даша, — говорю и иду к нам в комнату. Залезаю на сундук и говорю: — Пол мы с тобой помыли неплохо!

— Очень хорошо! — кричит Анка.

Мы сидим и молчим. Анка смотрит в окно, а я на пол — всё-таки где-то слишком мокро. Но я довольна! Открывается дверь, входит Бабушка. Она останавливается в дверях — у неё глаза раскрываются, раскрываются очень широко, и они такие удивленные, что я даже не знаю, а что сейчас будет? Она молчит, а потом спрашивает, как будто чего-то боится:

— А кто… кто… кто пол вымыл?!

Я тогда говорю:

— Я вымыла… вместе с Анкой.

— Я ей с сундука помогала, — объясняет Анночка.

— Ты вымыла пол?! — Бабушка так удивляется, что даже руки с сумками в стороны развела.

— Да, — говорю.

Бабушка ставит сумки на пол, прижимает руки к щекам, я думаю: она плакать будет? Мне очень не хочется, чтобы она плакала! Но Бабушка не плачет, а говорит вдруг не хвалебным, а совсем другим голосом:

— Спасибо, деточка, ты мне очень помогла. Я иду домой и думаю: надо и это сделать, и это, и пол я уже несколько дней не мыла, прихожу, а ты пол помыла! Спасибо, милая, очень ты мне помогла!

Вечером сидим все за столом, ужинаем: чай с каплями и лепёшками из картофельных очистков. В прихожей кто-то разговаривает, в дверь стучат, Мамочка говорит: «Войдите». Входит мужчина в пальто, говорит: «Здравствуйте, у меня посылка от Георгия Львовича», — и кладёт что-то на стол. Георгий Львович — это наш Папа, а «посылку» я никогда не видела! Мамочка о чём-то разговаривает с мужчиной, я не слушаю, о чём они говорят, потому что я смотрю на посылку и думаю: что это такое? Наверное, интересное?

Мужчина сидит за столом, пьёт чай с каплями, я слышу: «скромный ужин» — это Мамочка говорит. Почему «скромный», думаю я и удивляюсь. «Скромный» это тот, кто сидит и молчит. А мы все «нескромные», мы все разговариваем и смеёмся. Мамочка раскрывает «посылку». Я вижу большую металлическую коробку. Мамочка всё говорит и говорит с мужчиной и снимает с коробки крышку. Ей трудно, и она снимает её долго, а я уже почти не могу терпеть — ну что же это такое, «посылка»?! Мамочка открыла крышку. Бабушка охнула и говорит:

— Дети! Это сливочное масло! Это очень питательно!

А Мамочка качает головой и говорит:

— Жоржик! Жоржик!

А я не понимаю, про что она качает головой.

Я ем хлеб, а на нём масло! Когда мы жили дома, в Москве, я масло ела и сейчас его вспомнила. Съела кусок хлеба с маслом и не понимаю, вкусно мне было или просто так. Но есть больше не хочется.

Мужчина ушёл, Мамочка обнимает Бабушку, а Бабушка обнимает Мамочку — они очень радуются. Я смотрю на них, потом на эту круглую банку с маслом и думаю: как интересно, утром я пол помыла, а вечером масло пришло! Значит, если ты сделала что-то хорошее, то и тебе сделают хорошее? Я про это думаю, и мне кажется, что эта мысль не очень правильная. Но я не могу спросить это даже у Мамочки, потому что есть такие мысли — про них нельзя ни у кого спросить и до конца их нельзя додумать! Но я всё равно думаю: сливочное масло нам Папа прислал, но я его получила сегодня, когда пол помыла. Получается, если ты делаешь что-то хорошее, то и тебе делают хорошее! Но кто делает?

Дед Мороз

Папа приехал, и Мамочка сказала, что он настоящий Дед Мороз — «привёз на себе шестьдесят килограмм риса, двадцать килограмм сухофруктов и корицы»! Бабушка сделала руки на груди и сказала:

— Жоржик! Вы нас просто спасли! Бедные дети голодали — так и погибнуть недолго!

— А что такое «погибнуть»? — спросила я.

— Это значит умереть, — сказала Эллочка и нахмурилась. Я удивилась и чуть не засмеялась.

— Мамочка, разве можно умереть от голода? — спрашиваю.

— Можно, — отвечает Мамочка. Мы все сидим и едим рисовую кашу с сухофруктами. Я говорю:

— Такая каша вкусная, что даже что-то на спине делается, не знаю что.

Все смеются, а Бабушка говорит:

— Это мурашки по спине, оттого что так вкусно!

Я спрашиваю:

— А «мурашки» — они вроде клопов или вошек?

— Нет, нет, — говорит Бабушка, — мурашки это от удовольствия. Кажется, что кто-то по спине бегает и тебя щекочет, а там никого нет!

После еды я иду поговорить с Папой. Я никогда не видела «сухофруктов», и мне очень интересно, что это такое. Папа мне про всё рассказывает, он так всё хорошо объясняет: как они растут и как из них делают «сухофрукты», я раньше этого не знала! Оказывается, он привёз курагу, чернослив, урюк, изюм, кишмиш и сушёные яблоки — они все такие сморщенные, но такие вкусные, что от них по спине бегают Бабушкины мурашки!

— Что тебе больше всего понравилось? — спрашивает Папа.

— Изюм и кишмиш, — говорю.

— Понятно, — говорит Папа, — они самые сладкие.

— А почему Анночка только половину каши съела и у неё живот заболел? — спрашиваю я у Папы. Он ведь очень умный!

— Она самая маленькая, ей три года, долго… долго мало ела и отвыкла от еды, — объясняет Папа.

— Она привыкнет обратно? — спрашиваю.

— Очень скоро привыкнет, — говорит Папа, потом мне подмигивает и — как будто у нас с ним секрет — говорит тихо: — А сейчас я пойду готовить что-то вкусное!

— Что? — спрашиваю я шёпотом.

— ЖЕЛЕ! — И Папа так это говорит, что я понимаю: это что-то необыкновенное.

Папа на кухне, но я туда пойти не могу, там сейчас много людей, а я давно ещё Мамочке обещала не ходить на кухню «лишний раз», потому что там «мало места и много кипятка». Я попрыгала в прихожей, пошла с Анкой сказки почитала. Выхожу в прихожую — и Папа с кухни идёт, несёт большой таз, а из таза пар! Бабушка ему дверь открывает, он выходит на лестницу, а я стою как дурочка и не знаю, что делать. И думаю: почему он с тазом на улицу идёт, ведь в тазу стирают?! Надо бежать, думаю, посмотреть, что он делает и что там в тазу! Одеваюсь и бегу на улицу. Там мороз, солнце светит, таз стоит в снегу, а Папа рядом с тазом, и в руках у него длинная палочка — это термометр, но он почему-то очень длинный! Я смотрю в таз — там коричневая вода, очень много сухофруктов, и они все разморщились! Над тазом пар, а под тазом снег растаял. Папа поднимает таз и ставит его в снег рядом.

— А когда желе будет? — спрашиваю.

— Скоро, — отвечает Папа, сует градусник в таз, вынимает, смотрит на него и говорит весело: — Часа через два.

— Через два-а часа-а… — Я так расстроилась! Ну как же можно ждать целых два часа, думаю. — А раньше нельзя?! — спрашиваю.

— Нет, — говорит Папа и объясняет: — Сначала всё это должно охладиться градусов до пяти, в общем, близко от ноля, а потом загустеть. Кстати, Мартышка, ты знаешь, что такое ноль?

Я думаю, вспоминаю, что мне Мамочка и Эллочка объясняли, и говорю:

— Это от одного надо отнять один.

— Неплохой ответ, — смеётся Папа. Он опять переставляет таз на свежий снег, потому что этот уже под тазом растаял, смотрит на меня и говорит: — Беги домой — желе застынет не скоро, а на улице двадцать пять градусов мороза!

Мы все сидим за столом и едим желе. Это самая вкусная еда, которую я ела когда-нибудь! У меня по спине «бегают мурашки», мне вкусно во рту, мне вкусно в животе, мне вкусно в груди и даже в голове!

— Папа, — говорю, — это так вкусно, что хочется очень высоко подпрыгнуть, а потом не сразу вниз упасть!

И все начинают хохотать. Мы наелись, сидим за столом, всем очень хорошо, даже у Анночки живот не болит! Мамочка разговаривает с Папой, мы втроём на них смотрим, а Бабушка что-то зашивает. Анночка улыбается просто так и вдруг говорит:

— Папочка, а у нас вошки в голове!

— Знаю, — кивает Папа, — мне Мама говорила. Кстати, Надежда Ивановна, — спрашивает он Бабушку, — когда дают горячую воду?

— Дают раз в неделю, после пяти вечера, — отвечает Бабушка, — как раз сегодня будет горячая вода, но на семью получается один час.

У нас недавно появились вошки в голове — это такая гадость, они ещё хуже клопов, они кусаются, голова чешется и очень противно! Мамочка «вычёсывает» их из наших волос над белой бумагой над столом — всем по очереди, а потом снимает у нас с волос маленькие белые, на рис похожи, их зовут «гниды». Когда я у Анночки в голове вижу вошку, а Мамочки дома нет, я сама эту вошку вытаскиваю у неё из волос и давлю её. И мне эту вошку совсем не жалко!

Папа говорит:

— Вши — вещь недопустимая! Сейчас я постригу вас троих машинкой наголо, потом помою вам всем голову с керосином, потом мы вас быстро выкупаем — и всё, больше никаких вшей!

Мы с Анночкой очень обрадовались, а Эллочка почему-то не очень обрадовалась и даже нахмурилась.

И Папа постриг нас «наголо», помыл нам голову с керосином, Бабушка с Мамочкой нас быстро помыли, и мы сели за стол доедать желе! Мамочка смотрит на нас и говорит:

— Какие у меня девочки симпатичные!

Я смотрю на девочек — Анночка без волос стала ещё красивее, а Эллочка, хоть она не ангел, но тоже оказалась очень красивой, а я раньше не замечала. У неё глаза синие-синие, и на краю их как будто кто-то обвел чёрным карандашом. А волосы у неё были очень чёрные. А у Анночки были светлые, как золотые. Эллочка и Анночка очень красивые, но без волос немножко непонятные!

Папа уехал в город, где он «работает для фронта». Мне хочется, чтобы он поскорее приехал опять — с ним очень интересно разговаривать, он делает ЖЕЛЕ! Но самое главное, он стал похож на Мамочку и Бабушку, а я раньше это совсем не понимала и даже иногда совсем про него забывала. Я это Эллочке рассказала, она сказала, что я легкомысленная!

Дедушка Никифор

Мы все втроём заболели «ветрянкой» — я не знала, что бывают такие противные болезни. Всё у меня чешется, а почешешь — всё равно чешется, иногда даже ещё сильнее. Мы каждый день уже с утра ждём, когда Мамочка придёт, у неё есть волшебство против этой болезни. А сейчас нам жарко, температура высокая, мы с Анночкой лежим на сундуке, а Эллочка на своём топчане и говорим про сказку — нам только что её Бабушка прочитала. Сказка называется «Скирлы-скирлы». Медведю ногу отрубили, он приделал себе липовую, взял берёзовую палку, идёт, бедный, и поёт: «Скирлы-скирлы! На липовой ноге, на берёзовой клюке! Все по сёлам спят, по деревням спят! Одна баба не спит, мою шерстку прядет, мое мясо варит!»

Я так рассердилась на эту бабу, что даже чесаться меньше стала! Взяла, это место ещё раз перечитала и говорю:

— Да что же это такая баба-чертовка! Ногу отрубила, да ещё его шёрстку прядет и его мясо варит!

Анночка говорит:

— Я боюсь медведя!

А Эллочка говорит:

— Всё это ерунда!

Я возмутилась и говорю:

— Как это «ерунда»?! Человеку ногу отрубили, его шёрстку прядут, его мясо варят, а ты говоришь «ерунда»! Я бы эту чёртову бабу так избила, я бы её об пол головой била бы и била!

Элка рассердилась и говорит:

— Дай книжку!

Я кидаю ей книжку, она её ловит, открывает, читает и говорит:

— Ну, во-первых, ногу медведю отрубила совсем не баба, а мужик…

— Ну и что, — кричу я, — а зачем она его шёрстку прядет и его мясо варит?!

Элка говорит:

— Всё это глупости — это же сказка, ты прямо как маленькая! — И отворачивается, не хочет больше говорить.

Я лежу и очень сержусь на эту бабу, а пожаловаться некому. Приходит Бабушка и говорит:

— Дети! Я сшила вам «лапочки», сейчас всем надену.

— А зачем? — спрашивает Анночка.

— Понимаешь, деточка, — объясняет Бабушка, — это такая болезнь, что днём и ночью всё чешется и образуются болячки. И вот ночью у тебя личико зачешется, ты его сразу начнешь чесать и сковырнешь все болячки, которые там есть, — и потом на этом месте будут ямки, и ты станешь некрасивой! А если ты наденешь эти «лапочки» и в них почешешься, то ты себе ничего не сковырнёшь.

— Бабушка, — спрашивает Эллочка и делает кривую голову, — а почему ты думаешь, что если на лице что-то сковырнешь, то потом станешь некрасивой?

— Я, деточка, это знаю, — говорит Бабушка, — потому что, когда мне было пять лет, я болела чёрной оспой!

Бабушка так сказала «чёрной оспой», что мне стало очень-очень странно, и Эллочке, наверное, тоже. Я на сундуке подскочила, Элка села на своём топчане, Анночка зажмурилась, потому что мы её напугали. Эллочка просит:

— Бабушка, как ты заболела чёрной оспой?

И Бабушка рассказывает:

— Мне было лет пять. Мама с папой взяли меня, мою старшую сестру Паню и поехали из Петербурга в деревню — навестить папиных родителей. В это время в России уже началась эпидемия чёрной оспы. Болезнь страшная, если человек ею заболеет, то почти наверняка умрёт, а если выживет, то лицо его на всю жизнь останется изуродованным. Но в России уже начали делать прививки от чёрной оспы. Прививка, дети, это укол лекарства, после которого люди не болеют этой страшной болезнью. И вот, на второй или третий день после нашего приезда, в деревню приехали врачи и объявили через старосту деревни, что будут делать «уколы от оспы». Всем — от грудных детей до самых старых стариков! А я почему-то очень понравилась своему дедушке Никифору, и он, услышав об уколах, сказал: «Да разве отдам я этого ангелочка извергам на погибель!» — и спрятал меня далеко от дома в капусте. Меня не нашли. Всем, кроме меня, сделали прививку, и вскоре я заболела чёрной оспой. Кроме меня, не заболел никто, так как всем прививку сделали. Я долго болела, не умерла, но лицо мое после выздоровления было изуродовано — оно всё было в небольших, но глубоких ямках.

Мы молчим, а потом Эллочка говорит:

— Какая ужасная история! Но, Бабушка, — Элка даже руки к груди прижала, — у тебя нет на лице ни одной ямки, и кожа очень нежная!

Бабушка смеётся:

— Деточка, ты привыкла к моему лицу и многого не замечаешь. Потом, я заболела в пять лет, к четырнадцати годам ямки немного сгладились, к восемнадцати ещё больше, к двадцати пяти годам осталось очень мало, но совсем ровным мое лицо не стало и никогда уже не будет.

Я очень расстроилась и говорю:

— Бабуся, но почему твой дедушка такой… — я чуть не сказала «дурак», — взял и отнёс тебя в капусту? Почему он не дал тебе укол сделать?

— Мой дедушка был такой хороший, добрый, — говорит Бабушка. — Она улыбается, и ей грустно, сразу вместе. — Но он был необразованный крестьянин, боялся врачей, считал их извергами.

Анночка вдруг «умничает», как говорит Даша, и говорит:

— Он боялся врачей, потому что они горло смотрят и на язык ложкой жмут — тогда тошнит.

— Мы сейчас все наденем «лапочки», — говорит Эллочка, — наденем и не будем снимать, ты не волнуйся, Бабушка!

И мы надеваем «лапочки». К вечеру опять поднимается температура, очень жарко, и так всё чешется, что даже трудно терпеть! И когда уже совсем трудно терпеть, приходит Мамочка. Мы хором кричим: «Мамочка пришла!» Она смеётся и говорит: «Сейчас буду колдовать!», берёт на руки Анночку, качает её и говорит-поёт: «Колдует дед, колдует баба, а лучше всех колдует мама!» Она повторяет это несколько раз, и Анночка засыпает у неё на руках, тогда она кладёт её на сундук, прикрывает одеялом и целует. А я жду, не могу дождаться, когда она возьмёт меня на руки. Она берёт меня на руки — я чувствую её тепло, но от него не жарко, мне сразу становится легче, и не так всё чешется. Она прижимает свои губы к моему лбу — и я ничего больше не чувствую, только её губы, руки и её тепло, от которого не жарко. Мамочка качает меня и тихо говорит-напевает: «Колдует дед, колдует баба, а лучше всех колдует мама!» Мне так хорошо! Я знаю, что сейчас засну до утра. «Колдует дед, колдует баба, а лучше всех…»

Свет не без добрых людей

Пойду в прихожую попрыгаю, а то очень есть хочется! Можно пойти погулять, но я думаю: сейчас Бабушка придёт и даст немножко рисовой каши. Иду в прихожую и прыгаю. Открывается входная дверь, входит Бабушка. Она дышит так, как будто бежала, но, я знаю, она бегать не умеет и никогда не бегает. Я смотрю на её лицо и быстро отхожу от неё назад, потому что она страшная — у неё дрожит лицо, дрожит шея, она хрипит. Я ещё немножко отхожу, она меня не замечает! Она делает два шага вперёд, говорит громким, хриплым, совсем чужим голосом: «У меня украли все карточки!» — и падает на спину. Я смотрю на её лицо и вдруг вспоминаю серую лошадку и лицо в телеге, совсем не похожее на лицо.

Я не могу смотреть на неё, надо скорей бежать, в груди так стучит — Папа говорит, что это сердце. Я рядом с дверью в комнату тётки Нинки — быстро её открываю, у дверей стоят Даша и Маленькая Нинка, я их отталкиваю, они падают куда-то влево на кровать, а я бегу вправо, там окно, надо скорей спрятаться за занавесками! За мной из прихожей ползет что-то страшное — надо ещё скорее, я подбегаю к окну, отдёргиваю обе занавески, поворачиваюсь, подоконник давит мне спину, я задёргиваю за собой тяжелые занавески, потом задёргиваю лёгкие — меня здесь нельзя достать! Я ещё немного держу занавески, чтобы их нельзя было раздёрнуть, потом поворачиваюсь к окну и смотрю в окно. Там идут люди, на небе маленькие облака, внизу, недалеко от тротуара, рельсы, опять идут люди — я всех разглядываю, как они одеты, как идут. Все идут по-разному, и одеты все в разное. Вот женщины, они в платьях и кофточках, я вспоминаю: скоро лето, будем с Бабушкой и Анночкой гулять в сквере, где «забинтованные военные», потом туда, направо, в сторону водокачки, — там хорошо! И вдруг я думаю: что я здесь стою, Бабушка ведь в прихожей лежит… Бабушка лежит, а я бросила её там одну! Я выскакиваю из-за занавесок, а эти обе опять мне мешают, я опять их отталкиваю и выбегаю в прихожую.

Бабушка уже не лежит на полу, а сидит на стуле, Мамочка стоит рядом, в руках у неё стакан воды, и Бабушка пьёт из её рук. Как хорошо — я забыла, когда испугалась, что у Мамочки сегодня выходной! Я сажусь на пол около Бабушкиных ног, глажу её и говорю: «Бабуся! Бабуся! Милая!» Бабушка смотрит на меня и начинает плакать — теперь она совсем не страшная и мне её очень жалко, и я не знаю, как сделать, чтобы она не плакала. Она плачет, гладит меня по голове и говорит: «Бедные мои деточки, я вас погубила, теперь мы все умрём!» Я хочу засмеяться, но вижу Мамино лицо — она так строго смотрит на меня, и я молчу. Мамочка говорит Бабушке: «Мама! Что ты говоришь?! Перестань плакать и не говори таких вещей!» Но Бабушка продолжает плакать и повторяет: «Я вас погубила! Я вас погубила!» Мама кивает мне головой, и я понимаю, про что она кивает. Она уносит стакан с водой к нам в комнату, а я обнимаю Бабушку и говорю: «Бабуся, ну что ты говоришь? Посмотри на меня, разве ты меня погубила?» Бабушка улыбается через слёзы, качает головой: «Деточка, милая, ты ещё маленькая, ты не понимаешь!» Я её не выпускаю, всё равно обнимаю и говорю: «Бабушка, я совсем не маленькая! Мне уже пять с половиной лет!»

Приходит Мамочка, моргает мне — я отхожу, она берёт Бабушку за руки и говорит ей спокойно и строго:

— Мамочка, перестань плакать! Ты никого не погубила! У нас есть ещё немного риса, но самое главное — это то, что ты сама всегда говорила мне в трудные минуты…

Бабушка перестаёт плакать, слёзы текут ещё у неё по лицу и капают с подбородка, она смотрит на Мамочку и спрашивает:

— Что? Что я говорила?

— Ты говорила, — Мамочка говорит очень медленно, — ты всегда говорила мне: «Вавочка! Свет не без добрых людей. Всё будет хорошо!» Вот что ты всегда говорила мне в трудные минуты и дни!

Бабушка сидит, молчит, не плачет, вынимает носовой платок из кармана юбки, вытирает слёзы и говорит:

— Да, ты права. Ты права, Вавочка! Свет не без добрых людей. Мы не пропадем! — Она встаёт со стула, обнимает меня с Мамочкой и говорит: — Простите меня, дети!

Простите! Из комнаты выглядывает Анночка.

— Что случилось? — спрашивает.

— Ничего не случилось, — мы говорим почти хором.

— А кто плакал? — говорит она с удивлением.

— Сейчас буду тебя щекотать! — И я ей подмигиваю.

Она хохочет и закрывает дверь. Вечером приходит Александра Аркадьевна — это Мамина знакомая по работе, она иногда к нам приходит, мне она нравится. Она приносит очень большой кулек из газеты, а в кульке маленькие белые сухари, их много!

— Кто-то мне сказал, Варвара Николаевна, что у вас разыгрался гастрит, — говорит она Маме. — Лучшее лекарство от гастрита — это сухари!

— Спасибо большое, — говорит Мама и улыбается. А я думаю: какой гастрит? Кто разыгрался? Про что она говорит? — Но сухари мне нравятся! Очень!

Сразу после неё приходит Лариса Анатольевна — она мне тоже нравится — и приносит три луковицы.

— Я всё знаю, — говорит она, — но дома сегодня кроме лука ничего нет, я решила: лук тоже пригодится.

— Конечно, пригодится! — смеётся Бабушка. — Завтра суп из него сварю и немножко риса положу.

Вот уже ночь прошла и следующий день прошёл. Мама пришла с работы и говорит:

— Садитесь все за стол, сейчас буду рассказывать! — Мы все сразу сели за стол и ждём, Эллочка хмурится и голову опустила.

— Прихожу я на работу, — рассказывает Мама, — а начальник наш спрашивает: «Варвара Николаевна, что это вы с лица совсем спали? Что случилось?» Я рассказала ему про карточки. Он говорит: «Не волнуйтесь, Варвара Николаевна, сейчас что-нибудь придумаем». И он придумал. — Мама смеётся, радуется. — Он устроил нам пропуск на одно лицо в коммерческую столовую! На целый месяц! — Бабушка делает руки на груди и качается — это значит, что она очень рада. — А там, Мамочка, — говорит моя Мама, — ты сможешь купить и вынести в судках первое, второе, третье и, по-моему, три куска хлеба — за деньги, за которые сейчас нигде ничего купить без карточек нельзя! Причём! — Тут Мама останавливается и вскидывает голову, как она всегда делает, когда начинает танцевать. — Обед стоит очень дёшево. И столовая эта находится здесь, на Уралмаше, пять минут ходьбы!

— Слава Богу! Слава Богу! — говорит Бабушка. — Воистину свет не без добрых людей!

Праздник Первого мая

— Скоро будет Первое мая, — говорит Эллочка, — сделаем Маме и Бабушке праздник! Праздник-сюрприз!

— А как сделаем? — спрашиваю я, потому что, кроме рисунков, я никаких сюрпризов делать не умею, и рисунки у меня, по-моему, очень плохие. Я рисую дом, забор с дырками, колодец — из него воду вынимают, берёзу и солнце с лучами. Раньше я думала, что рисую хорошо, а сейчас вижу, что плохо. А у Эллочки рисунки очень хорошие!

— Мы украсим комнату бумажными цветами, — Эллочка показывает рукой на потолок, — и ещё кое-чем. Две кисточки у меня есть, краски есть, немного бумаги есть, бумаги я ещё куплю, а «кое-что» мы накопим!

— А «кое-что» — это что такое? — спрашиваю.

— А это, — говорит Элка тихо и секретно, — маленькие кусочки сахара и маленькие кусочки хлеба — мы их накопим, завернем в серебряную бумагу и повесим между цветов, как ёлочные игрушки, на длинных ниточках!

— Как замечательно ты всё придумала! — говорю я Эллочке.

— Очень красиво будет! — говорит Анночка. — И вкусно! Я вдруг подумала и спрашиваю:

— А где мы будем прятать то, что мы копим, — кусочки хлеба, кусочки сахара, — у нас в комнате спрятать негде?

Эллочка голову наклонила, думает.

— У меня под подушкой, — говорит Анночка.

— Почему? — удивляюсь я.

— Мою подушку Бабушка не бьёт, — объясняет Анночка, — потому что я сплю «низко», она её не трогает, а тебе надо спать «высоко» — так Бабушка говорит, она бьёт твою подушку каждый день очень долго и ещё что-то под неё кладёт. И Эллочкину подушку она тоже долго бьёт.

— Анка! — кричу я. — Ты молодец! А ещё думаю: как Анночка всё здорово видит, а я очень много чего не вижу.

— Хорошо придумала! — хвалит её Эллочка и качает головой, она так головой качает, когда ей что-то нравится.

Мы начали копить. Эллочка достала где-то две белые тряпочки, по секрету их постирала, высушила — в одну кладём кусочки сахара, а в другую — кусочки хлеба, и всё это лежит у Анночки под подушкой. Когда мы дома одни, Анночка гладит свою подушку. «Скоро будем сюрприз делать?» — спрашиваю Элку. «Скоро!» — говорит Элка.

— Сегодня начинаем сюрприз, — говорит Эллочка.

— Что будем делать? — спрашиваю.

— Сначала обернём сахар и хлеб в серебряную бумагу, обмотаем каждый кусочек ниткой и хвостик сделаем — за него будем подвешивать, — объясняет она.

— А цветы? — спрашивает Анночка.

— Потом покрасим и высушим бумагу — это много работы, я думаю, до Бабушкиного прихода успеем, — объясняет Эллочка.

— А цветы когда? — опять спрашивает Анночка.

— Ну что ты пристаешь, цветы-цветы! — сердится Элка. — Сначала надо всю бумагу покрасить в разные цвета, высушить её на батарее — за один день мы не успеем, будем завтра докрашивать, и завтра на готовых листах я буду рисовать цветы. Потом их надо вырезать, а потом делать. Да ещё листья к цветам и листья просто так!

— А я? — спрашивает Анночка. — Что я буду делать?

— А ты, — сердится Эллочка, — будешь сидеть на сундуке и не будешь нам мешать! Анночка расстроилась и заплакала. Мне её жалко, и я говорю:

— Эллочка, а почему Анночка не может с нами что-нибудь делать?

— Потому что она ничего не умеет! — Элка делает кривую голову, тонкие глаза и объясняет: — Она ещё маленькая, будет нам только мешать.

Я думаю-думаю и придумала, потому что я уже красила красками и знаю, как это делать.

— Эллочка, — говорю, — у нас две кисточки?

— Две, — кивает она.

— А красок у нас осталось восемь! — радуюсь я. — Значит, кисточки нам нужно мыть, и два стакана надо с чистой водой — их тоже менять! — вот пусть Анночка это делает.

— Ладно, — машет рукой Эллочка. — Пусть моет!

И мы стали готовить сюрприз. Ой, как это интересно и здорово! Все кусочки хлеба и сахара мы обернули в серебряную бумагу, Элка замотала их нитками и приделала хвостики. Потом стали красить бумагу — это очень интересно и совсем не просто! Эллочка говорит:

— Мне нужно, чтобы цвет был и не красный, и не розовый. — Она мешает краски, Анка бегает — кисточки моет, воду меняет, радуется. Эллочка говорит: — Мне нужен целый лист зелёного цвета — это будут листья, крась аккуратно, — говорит мне, — ровно!

Я стараюсь. Как только лист покрасили, кладём на батарею — бумага тонкая и быстро сохнет. То, что высохло, кладём на пол.

— А вдруг к нам кто-нибудь зайдёт? — спрашиваю я Эллочку, я не хочу, чтобы наш сюрприз сейчас кто-нибудь увидел.

— Да кто к нам зайдёт? — смеётся Эллочка. — Тётка Нинка на работе, эти две всегда в своей комнате сидят.

— А «библейская красавица»? — спрашиваю.

— У неё вырос очень большой живот, — говорит Анночка. — Она всё время в комнате сидит, Бабушка говорит, что у неё такое положение!

— А почему у неё живот вырос? — удивляюсь я и опять думаю: Анночка всё видит, а я не вижу.

— Да какая разница! — рассердилась Эллочка. — Взял и вырос! Хватит глупости говорить — у нас и так времени мало!

Мы продолжаем красить, сушить, Эллочка жалуется, что плохой голубой цвет получился и не хватит бумаги для больших листьев.

— Подумаешь, — говорю я, — вырежем маленькие!

Элка только кривую голову сделала и вдруг как закричит:

— Бабушка идёт! — Она, наверное, её в окно увидела.

Мы быстро-быстро прячем всё под её кровать. И вот уже 30 апреля — сегодня Эллочка цветы доделает, и мы будем украшать комнату. Мамочка на работе, Бабушка карточки отоваривает. Мы всё успеем! Эллочка доделала цветы — какие они красивые! Некоторые, мне кажется, я раньше видела, а некоторые никогда не видела.

— Теперь будем развешивать, — говорит Эллочка. — Сначала надо украсить цветами и листьями все провода — они на каждой стене под потолком. — Эллочка приказывает: — Начнём с угла!

Мы двигаем стол в угол, ставим на него табуретку, Эллочка залезает на табуретку, потому что она выше всех ростом и вообще самая старшая, ей уже восемь лет! А я залезаю на стол и подаю ей тот цветок, который она просит. Анночка снизу всё время хлопает в ладоши и говорит, что очень-очень красиво получается. Двигали-двигали стол, залезали, украшали, с сундука вешали — и все провода украсили! Потом повесили из одного угла в другой тонкую верёвочку, и Эллочка развесила все кусочки хлеба и сахара в серебряной обертке — по очереди, они висят на длинных ниточках действительно как ёлочные игрушки, и ещё Эллочка привесила туда много цветков. А оставшиеся серебряные кусочки мы повесили на проводах среди цветов и листьев. Так красиво получилось, что даже похоже на волшебство!

Лежим на сундуке и любуемся комнатой.

— Элка, — говорю я, — какая комната стала красивая!

— Да, — кивает Эллочка головой, — мне тоже нравится. А теперь, — говорит она, — давайте пить чай!

Мы с ней приносим с кухни стаканы с горячей водой, ломаем корицу, бросаем её в стаканы, мешаем ложкой и пьём чай с корицей — очень вкусно!

И вдруг открывается дверь и входят Мама с Бабушкой — вот так здорово, взяли вместе и вошли! И остановились, смотрят наверх и только сильно дышат. Потом Мамочка говорит:

— Как красиво! Девочки, как красиво!

А Бабушка делает руки на груди и говорит:

— Дети-дети! Как же вы такую красоту сотворили?!

Анночка говорит:

— Это праздник-сюрприз!

Мамочка выходит на середину комнаты — там верёвочка с серебряными кусочками висит ниже. Мамочка показывает на них и спрашивает:

— А это что такое?

— А вы снимите, — говорит Эллочка, — там на бантик завязано, тогда узнаете, что это такое!

Бабушка с Мамой снимают с верёвки серебряные кусочки и вдруг смотрят друг на друга — и у них странные глаза. А я радуюсь: сейчас будет самое замечательное, они развернут серебряные бумажки и увидят, что там внутри!

— Ну, разворачивайте бумажки, — подсказывает Эллочка.

Они обе быстро разворачивают серебряные бумажки — у Бабушки на ладони кусочек сахара, а у Мамочки — кусочек хлеба. Я в восторге — вот он праздник-сюрприз! Смотрю на Эллочку, она тоже так рада, Анночка хлопает в ладоши и кричит: «Это праздник-сюрприз!» А Мама и Бабушка смотрят на сюрпризы, и вдруг они обе заплакали…

Я думаю: какой ужас! Смотрю на Эллочку, вижу, она тоже думает: какой ужас! — и плачет.

Анночка говорит спотыкающимся голосом: «Но это же сюрприз… сюрприз!» И тоже начинает плакать. Мамочка вдруг улыбается, а на глазах слёзы и говорит: «Девочки! Милые мои девочки!»

Мы пьём чай с кусочками сахара и кусочками хлеба! Мамочка с Бабушкой рассказывают нам про цветы — и про те, которые висят у нас, и про настоящие. Я всё слушаю-слушаю, а потом вдруг немножко думаю. Когда они заплакали, я очень удивилась. И до сих пор я удивляюсь, потому что Бабушка сказала, что они заплакали от радости, а Элка очень тогда нахмурилась. И я думаю, что они заплакали не от радости, а от чего-то другого. Но от чего, я не знаю.

А праздник-сюрприз получился очень хороший!

Мамочкин день рождения — 1942 год

Сегодня мы празднуем Мамочкин день рождения. По-настоящему он у неё 17 июня, но тогда она работала — сейчас все работают «для фронта» и выходных очень мало. А сегодня у неё выходной — мы сидим за столом и сейчас будем ей дарить подарки. Анночка сидит рядом с Мамочкой — она сегодня Привиляга. Когда мы только приехали в «эвакуацию» и нам сделали этот стол, мы все хотели сидеть с Мамочкой в её выходной. А Мамочка нам сказала: «Девочки, вас трое, а место около меня одно! Давайте сделаем так: каждый выходной около меня сидит кто-то один, в следующий выходной — второй, в следующий — третий, потом опять первый. А Эллочка как старшая будет следить, чтобы всё было правильно!»

И Эллочка всегда следила и сразу назвала того, кто сегодня сидит с Мамочкой, Привилягой.

А сейчас мы дарим Мамочке свои подарки — конечно, это рисунки, у нас с Анночкой плохие, а у Эллочки хороший. Я в этот раз, кроме того, что рисую всегда, придумала нарисовать корову. Нарисовала, показала Эллочке, сказала: «Это корова». Эллочка посмотрела, подумала и говорит: «Четыре ноги, хвост, рога… корова!» Но я поняла, что она ей не понравилась, да и мне она очень не нравится, потому что она больше похожа на собаку с рогами — противная получилась!

Я дарю Мамочке свой рисунок и объясняю: — А вот это, Мамочка, корова!

Мамочка гладит меня по голове, смеётся и говорит: — Нинуша, я сразу поняла, что это корова! Сразу!

Я очень радуюсь, потому что я боялась, что она её совсем не узнает.

Мамочка всех поблагодарила за подарки, и вдруг Эллочка просит:

— Мамочка, разреши на минутку выйти из-за стола!

— Конечно, — кивает Мамочка.

Эллочка выходит из-за стола, быстро подходит к своему топчану, что-то вынимает из-под подушки, идёт к столу — а руки у неё за спиной.

Она не садится, а становится около стола, прямо напротив Мамочки, у неё лицо не такое, как всегда, а такое, как будто она сейчас будет делать что-то очень необыкновенное! Все молчат и смотрят на неё. Она вынимает из-за спины правую руку — в руке небольшая бумажка — и читает по этой бумажке громко и понятно:

К Серой Мышке в день рожденья

Дочка старшая пришла,

Принесла ей поздравленье

И подарок от Ежа!

Потом она вынимает из-за спины левую руку и протягивает Мамочке небольшой сверток — и он красивой ленточкой завязан.

Мамочка берёт сверток и тихо говорит: «Жоржик… Жоржик!» Она быстро развязывает ленточку, взмахивает рукой — и в воздухе над столом как будто летит жёлтое, блестящее, очень красивое. Мамочка берёт двумя руками это жёлтое за два конца, показывает нам и говорит: «Это косынка!» Бабушка прижимает руки к щекам и шепчет: «Креп-де-ши-но-вая!» Анночка начинает хлопать в ладошки, я тоже хлопаю, а Мамочка берёт у Эллочки бумажку со стихами, смотрит на неё, потом прижимает косынку и бумажку к лицу, и её совсем не видно. Косынка очень красивая — жёлтая, блестящая, на ней нарисованы чёрные, жёлтые и красные то ли полоски, то ли небольшие кубики.

— Эллочка, — шепчу я, — откуда всё это?!

Она делает тонкие глаза и сердито шепчет:

— Ты что, маленькая, ничего не понимаешь? Папа весной ведь приезжал на два дня — вот он мне всё это оставил, сказал, чтобы я никому не показывала и подарила бы Маме в день рождения — это его сюрприз!

Мамочка отнимает косынку и бумажку от лица, у неё блестят глаза, и она говорит: «Какой необыкновенный подарок!» Она даёт каждому из нас подержать и разглядеть косынку.

Косынка у меня в руках, я даже не могу её как следует разглядеть, потому что я очень рада, что Мамочка так рада!

И ещё я думаю про Папу: как он всё это здорово придумал! А Эллочка всё это здорово сделала!

И я не знала, что Папа может писать такие замечательные стихи!

Забинтованные военные

Бабушка говорит, что плохой погоды не бывает. Я тоже так думаю. А летом вообще вся погода замечательная! Сейчас возьму Анку, и мы пойдём гулять — через сквер, где сидят забинтованные военные, к «Мадриду». Мне хочется «Мадрид» посмотреть со всех сторон, а то как-то никогда не получается его как следует рассмотреть. Сейчас это «госпиталь» — там лечатся раненые и забинтованные военные. А раньше, до войны, это была «гостиница» — там жили люди, которым жить негде.

Я беру Анку, и мы идём гулять. Подходим к скверу — а там на всех скамейках сидят забинтованные военные, они курят, смеются и щурятся на солнце. Мы идём по дорожке мимо скамеек, и все на нас смотрят. Вдруг один забинтованный военный берёт Анночку за руку, останавливает нас и спрашивает:

— Тебя как звать, доча?

Анночка улыбается, немножко боится, но тихо говорит: — Анночка.

Он сажает её на руки — я сама не знаю, нравится мне это или нет, но у него доброе лицо. Он гладит Анночку по голове и говорит:

— Как моя малáя, чистый ангел!

Все забинтованные военные начинают что-то говорить, спрашивают у меня, спрашивают, я рассказываю — про Маму, Папу, Бабушку, Эллочку. А он всё держит Анночку на руках, гладит по голове и повторяет:

— Как моя малáя!

Вдруг к нам подходит военный, он садится на скамейку рядом с забинтованным военным, у которого Анночка сидит на руках. Я смотрю на него, и у меня начинает сильно стучать сердце. Он — раненый, у него нет одной руки, и пустой рукав засунут за ремень! Он мне улыбается, я тоже ему улыбаюсь, стараюсь не смотреть на пустой рукав, но от этого у меня ещё сильнее стучит сердце, и я боюсь, что он это заметит. Я беру Анночку за руку и говорю: «Извините, но нам пора, нас Бабушка ждет». Я сама удивляюсь, как это я возьму иногда и что-нибудь совру. Сейчас я наврала, потому что очень не люблю «бояться», я почти ничего не боюсь и знаю — я это придумала, когда ещё была маленькая: если хоть немножко начинаешь бояться, надо сразу это делать — то, что ты начал бояться, иначе страх станет такой большой, что ты всегда будешь этого бояться и никогда не сможешь это делать! И станешь «трусихой»! Но я сейчас сделала, как «трусиха», потому что я не могу смотреть на пустой рукав и больше я ни о чём думать не могу. И на костыль не могу смотреть — там ноги нет!

Забинтованный военный ставит Анночку на землю и говорит:

— Ну, бегите, бегите домой, а то заругаются!

Мы говорим: «До свидания!» — и бежим обратно. Анночка плохо бежит и спрашивает:

— А «Мадрид»?

Я останавливаюсь и говорю:

— Давай им помашем, а «Мадрид» потом!

Мы оборачиваемся — они смотрят на нас, мы машем им и бежим домой.

Дома Бабушка удивляется: почему вы так мало гуляли? И тут мне приходится врать второй раз: «Очень писать захотелось», — говорю. Бабушка на меня смотрит внимательно и говорит: «Это бывает!»

Анночка садится смотреть картинки, Бабушка идёт на кухню — я за ней. На кухне никого нет. И тогда я Бабушке рассказываю всё, как было.

— Понимаешь, Бабушка, он её на руках держит, по голове гладит и всё говорит: «Как моя малáя… как моя малáя!», и знаешь, он на неё смотрит, улыбается, а мне кажется, что он сейчас плакать будет!

— Деточка, — объясняет мне Бабушка, — у него ведь дома семья осталась, может быть, у него тоже… девочки. Как у нас. — Я так удивилась, потому что разве может быть у кого-нибудь ещё, как у нас, три сестры? — И вот самая младшая, — продолжает Бабушка, он зовёт её «малáя», такая же маленькая, как Анночка, и глаза у неё голубые, и волосы светлые-золотые — он взял её на руки, и ему кажется, что он свою дочку на руках держит! А знаешь, как он без своих детишек соскучился?!

Я так удивилась, когда Бабушка сказала: «…и ему кажется, что он свою дочку на руках держит!», что даже сразу сказать ничего не могу. Потом говорю:

— Бабушка, разве его дочка может быть похожа на Анночку?

— Да не в этом дело, деточка, — расстраивается Бабушка, — просто его младшая дочка тоже маленькая, тоже голубоглазая, светловолосая, милая!

Тут я вспоминаю, как он сказал: «…чистый ангел!» Что же, у него дочка тоже ангел?!

И вдруг Бабушка спрашивает:

— Деточка, а почему ты раненых называешь «забинтованные военные»?

Тут я опять удивляюсь и говорю:

— Потому что они не ранены, а просто забинтованы!

Бабушка руки разводит и спрашивает:

— А зачем их тогда забинтовали, если они не ранены?

— Ну, мало ли почему, — говорю, — мне Мама тоже коленку бинтует, когда я сильно упаду, и руку бинтует, и голову раз бинтовала. Их йодом помазали, забинтовали — они сидят в сквере такие весёлые и совсем не «раненые»!

— А кто же тогда «раненые»? — спрашивает Бабушка.

Ой! Как мне не хочется об этом говорить! Но придётся.

— «Раненые», Бабушка, — говорю, — это у кого пустой рукав, и он его запихивает под ремень, и у кого только одна нога!

— Вот как ты думаешь. — Бабушка головой качает, руки к лицу прижимает и молчит.

Я тоже молчу — так не хочется обо всём этом вспоминать, думать и совсем-совсем не хочется об этом говорить.

— Нет, Деточка, ты ошибаешься, — говорит Бабушка очень серьёзно. — Все, кто сидят в сквере, как ты говоришь «забинтованные военные», все, кто лежат в госпитале, потому что ещё ходить не могут, и те, у кого нет руки или ноги, — это всё раненые и все они защитники отечества и герои!

Бабушка объясняет мне, что такое ГЕРОИ и ОТЕЧЕСТВО, я почти всё поняла и спрашиваю:

— Значит, они защищают наш дом в Москве и Уралмаш тоже?

— Да! — говорит Бабушка. — Они всю нашу страну защищают! А те, у кого нет руки или ноги, — они вдвойне герои, и мы должны ими гордиться и… жалеть их!

Я пошла в комнату, встала у окна и стала думать. Если ты кого-нибудь жалеешь, то ты его не боишься, потому что ты его любишь. И теперь я всех их буду жалеть! Как «гордиться ими», я не знаю. Бабушка будет. А я буду их жалеть!

Я поступаю в музыкальную школу

Папа приехал на один день — я обрадовалась, он всегда рассказывает что-нибудь очень интересное и «не бежит на работу»!

И Папа стал рассказывать про своего папу — он оказался моим Дедушкой! Папа рассказал, что он был очень добрый и талантливый. И он был скрипач. У них дома было, почти как у нас, только наоборот — три брата и одна сестра, только у нас нет брата. И очень часто у них были «музыкальные вечера» — они играли «трио», «квартеты» и «квинтеты» — это три, четыре и пять, в общем, всё понятно и очень интересно!

Дедушка играл на скрипке, Папина сестра — на рояле, оба Папины брата умели играть и на скрипке и на виолончели. А дядя Миша, Папин старший брат, умел играть даже на очень большой виолончели — забыла, как зовут. И если в гостях был какой-нибудь Дедушкин ученик — тогда они играли «квинтет». А Папа тогда был ещё маленький и просто слушал.

Папа сказал, что самый лучший инструмент на свете — это скрипка. Когда на ней хорошо играют, то кажется, что поёт прекрасный женский голос! Мне сразу очень захотелось играть на скрипке — я подумала, что это будет похоже на Бабушкин голос. Я так люблю её голос и её песни! И попросила: «Папа, я тоже хочу играть на скрипке!» Папа говорит: «Здесь ведь есть музыкальная школа, Ёлка учится на рояле, а ты можешь на скрипке».

Папа уехал, а я сказала Маме, что хочу пойти в музыкальную школу учиться на скрипке. Мама покачала головой и сказала: «Не знаю, возьмут ли тебя — ты очень маленькая, ещё нет шести лет!» Я сказала: «Ну и что, я всё умею — читать, считать, писать!» Мама спросила: «А на рояле не хочешь?» Я сказала: «Нет!» — «Хорошо, — пообещала Мама, — попробуем!»

Бабушка привела меня на приёмный экзамен. Сначала мы немножко посидели на стуле в коридоре, потом меня позвали. Я вошла в очень большую и красивую комнату — там были высокие зеркала, рояль, большой стол, за ним сидели строгие и сердитые люди. А одна женщина была не строгая и не сердитая, я ей улыбнулась и сказала: «Здравствуйте!»

Строгая и сердитая села за рояль и спросила меня вдруг добрым голосом:

— Как тебя зовут?

— Нина. — Я очень удивилась, что она добрая.

— Что ты нам споёшь, Ниночка, ведь ты умеешь петь? — И она мне улыбнулась.

— Конечно умею, я спою «Колыбельную».

Они все заулыбались, и женщина начала играть «Колыбельную», но совсем другую, не ту, которую хотела спеть я. И вообще, эту колыбельную я не люблю, потому что там «мама» поёт «мальчику»: «Кто-то вздохнул за стеной, что нам за дело, родной!» Я, когда ещё в Москве это первый раз услышала, мне это сразу не понравилось. И сейчас не нравится! Мне было очень-очень неудобно, но, когда уже надо было вступать, я сказала:

— Извините, пожалуйста, но я хотела спеть совсем другую колыбельную!

Они все очень удивились, и женщина за роялем спросила:

— А какую ты хотела спеть?

Я говорю:

— Я хотела спеть Бабушкину — «Спи, младенец мой прекрасный, баюшки-баю…»

Они ещё больше удивились, и женщина за роялем спросила:

— Ты будешь петь без аккомпанемента?

— Да, — сказала я.

— Пой, Ниночка, — сказала женщина за роялем.

И я спела им Бабушкину колыбельную — она очень красивая и очень грустная! Все сердитые и строгие за столом стали улыбаться и громко говорить, а женщина за роялем спросила:

— Ниночка, а если я тебе сыграю на рояле незнакомую мелодию, ты сможешь её повторить, то есть пропеть?

— Смогу, — сказала я и удивилась, потому что это очень просто!

Она сыграла — я спела. Какой-то мужчина за столом сказал:

— Ну давайте же примем её в школу!

Все заулыбались и засмеялись. Ко мне подошла та, первая, не строгая и не сердитая, и спросила:

— Хочешь заниматься у меня в классе?

Я обрадовалась и сказала:

— Очень хочу!

Она обняла меня за плечи и сказала:

— Меня зовут Елена Григорьевна! А как тебя Мамочка зовёт?

— Нинуша. — Я сказала и немножко смутилась, потому что так меня зовёт только Мамочка. Но сразу подумала, что она не обидится на меня, потому что мы с Бабушкой ей расскажем, какая Елена Григорьевна хорошая!

Мне шесть лет

Сегодня 20 ноября — мой день рождения. Мне шесть лет! Мамочка сказала, что вечером она раньше придёт с работы и мы будем праздновать мой день рождения!

Мы очень хорошо живём после лета — Папа сделал нам ещё два «жирафа», и вечером в комнате много света, у нас больше еды, и никто уже никуда не падает, но есть хочется. А самое замечательное — это музыкальная школа! Там так красиво, так интересно, мы водим хороводы и поём в большой красивой комнате, где меня принимали в музыкальную школу, мне очень нравится Елена Григорьевна и ещё одна преподавательница, она — по музграмоте. Все преподаватели мне улыбаются, как будто я маленькая. Я им тоже улыбаюсь — они же не знают, что я большая. Мне очень нравится музыкальная школа, но мне совсем не понравилась скрипка! Не похожа она ни на какой прекрасный женский голос, особенно на Бабушкин. Она противная, скрипучая, и у канифоли гадкий запах. А музыкальная школа мне очень нравится!

Эллочка поступила в «общеобразовательную школу» в третий класс — сама готовилась по книжкам из библиотеки. Когда её принимали в школу, то сказали, что по знаниям её можно было бы взять в пятый класс, но там мальчишки-второгодники по четырнадцать лет «её совсем забьют, могут и искалечить», поэтому её возьмут в третий. Кроме того, ей ещё только восемь лет!

Ещё после лета, когда стало холодно, ко мне опять приходило воспаление лёгких. Мамочка и Эллочка ставили мне много банок — и оно ушло. А у Эллочки была очень большая «болячка» на голове, мне было её так жалко — она садилась на пол и грела её о батарею. Я несколько раз спрашивала: «Эллочка, тебе больно?» Она качала головой. Тогда я спросила у Бабушки: «Что у Эллочки с головой?», потому что болячка росла и росла и стала такой большой, как будто к голове сзади приставили ещё полголовы. Бабушка прижала руки к щекам, чуть не заплакала и сказала, что у Эллочки «заражение крови» и завтра или послезавтра ей будут делать операцию. Мне стало странно! Потом я постояла у окна и пошла к Бабушке. «Бабушка, — говорю, — всё будет хорошо, Эллочка поправится?» — «Да, — сказала Бабушка очень уверенно, — Эллочка поправится и всё будет хорошо!»

Эллочке сделали операцию, она поправилась, теперь всё очень хорошо, потому что сейчас уже вечер, пришла Мамочка и… начнётся мой день рождения!

Мы все сидим за столом, светло, потому что все «жирафы» горят. Мамочка встаёт и говорит:

— Нинуша, милая, ненаглядная моя девочка! Я поздравляю тебя с твоим шестилетием — ты уже совсем большая, и я желаю тебе всегда оставаться такой же! — И тут Мама стала говорить про меня очень хорошие слова, а я смутилась, потому что я совсем так про себя не думаю — вообще, я много думаю, но не про это. — И ещё, — сказала Мамочка, — я желаю тебе стать очень сильной и очень здоровой! А вот это, — Мамочка протянула мне свёрток, завязанный ленточкой, — это подарок от всех нас.

— Спасибо, Мамочка, спасибо всем! — закричала я и стала быстро развязывать и разворачивать подарок. Это так замечательно, когда ты разворачиваешь подарок, — ты ведь совсем не знаешь, что там, даже догадаться невозможно.

Я развернула подарок — ой-ой-ой! — там два зайца — один голубой, а другой тёмно-тёмно-синий. А ведь у нас здесь совсем нет игрушек, а теперь будет сразу два зайца! И ещё в подарке маленький кулёчек. Я быстро его раскрыла — а там ПРЯНИК и ШОКОЛАДНАЯ КОНФЕТА в бумажке! Анночка, Элка и я — мы все охнули. Пряник и шоколадная конфета — вот это совсем нельзя было догадаться. А пряник ещё так сладко пахнет! Я думаю: сейчас их заверну обратно, а потом медленно, медленно, маленькими кусочками съем. Потом! Одна! И только я это подумала, Мамочка говорит:

— Вот как раз сейчас будет чай — и ты сможешь угостить Эллочку и Анночку, разделишь всё на три части, и будет праздничный ужин!

— Что-о-о?! — Не может быть, неужели Мамочка так сказала? И у меня в голове все мысли сталкиваются, потому что я хочу, очень хочу всё это съесть сама и не хочу ни с кем делиться! Пряник маленький и конфета не очень-то большая… Если всё это разделить на три части, как мало получится! Нет, это же мой день рождения! Я должна всё это съесть сама! Так хочется! Всё съем сама! Сейчас скажу Мамочке — только надо придумать, как сказать.

Я смотрю на Эллочку и на Анночку — у них такие странные лица! Почему, думаю я? И сразу понимаю: они меня жалеют. Они понимают, как мне хочется всё съесть самой. Но они знают, что мы всегда всё делим на три — и я сейчас это тоже разделю, думают они. И жалеют меня! У меня начинает стучать сердце: как же так, неужели я «жадина»? Мы всегда всё делим на три — всё, больше я не буду про это думать, про пряник и про конфету, и я говорю:

— Мамочка! Помоги мне, пожалуйста, разделить всё на три части, а то я боюсь пряник раскрошить.

Когда мы выпили чай, Мамочка спрашивает меня:

— Нинуша, как ты зайцев назовёшь?

— Не знаю, ещё не думала, — говорю.

— Назови их Ночик и Небик, — говорит Эллочка задумчиво, — голубого Небик, а синего Ночик! — Я так удивилась — она сразу придумала такие красивые имена! — Тебе такие имена нравятся? — спрашивает Эллочка.

— Очень нравятся! — говорю.

— И мне очень нравятся! — говорит Анночка.

— Красивые имена, — говорит Бабушка.

— И очень подходят этим зайчикам, — смеётся Мама, — потому что тёмно-синий цвет — это цвет ночи, а голубой — цвет неба. Ты хорошо это придумала!

Мамочка обнимает нас всех по очереди и целует. А имена Ночик и Небик кажутся мне не просто именами, а ещё чем-то. Я думаю про это, но не могу найти слова, чтобы это понять. И тогда я просто думаю: как всё это замечательно и прекрасно!

Я очень удивилась!

— Почему ты не пошла в музыкальную школу? — спрашивает меня Эллочка. — У тебя ведь сегодня урок по специальности, и в понедельник ты не ходила!

— А я бросила музыкальную школу, — говорю, — больше ходить не буду.

— Что значит «бросила»?! — Эллочка так хмурит брови, что я понимаю: она не понимает, как можно бросить музыкальную школу.

— Не буду больше ходить в музыкалку!

— Но ведь ты туда поступила! Ты сама хотела!

— А теперь не хочу!

— Почему?!

— Потому что скрипка очень противно скрипит, от неё по спине мурашки, но не хорошие, а плохие.

— Это потому, что ты ещё не умеешь играть. А когда научишься, будет красивый звук!

— Надо очень долго ждать, а сейчас очень противно.

— Во-первых, ты очень сильно канифолишь смычок, когда ты начинаешь играть, вокруг тебя облако из канифоли, во-вторых, ты так закручиваешь смычок, что Елена Григорьевна всегда его развинчивает.

— Нет! Скрипка — очень противная. Я решила не ходить!

Эллочка садится за стол, смотрит на меня спокойно и строго, как иногда Мамочка смотрит, и вдруг говорит:

— Дай мне скрипку!

Я смотрю на Анночку — у неё брови под самую чёлку заползли. Я думаю, зачем Элке скрипка, и спрашиваю:

— Зачем? Ты же на скрипке не умеешь играть?

— Дай скрипку. — Она повторяет это так же спокойно и как будто ей всё равно.

Я иду, вынимаю скрипку и даю её Элле.

— Каким нотам соответствуют струны? — спрашивает она меня, а скрипка лежит перед ней на столе.

— Ми, ля, ре, соль, — дёргаю я за струны. А потом обратно: — Соль, ре, ля, ми.

Эллочка аккуратно дёргает за струны, бормочет: «Ми-ля-ре-соль». Потом говорит:

— Вынь и поставь пюпитр!

Я просто «обалдела» — недавно узнала это слово «обалдела», оно очень смешное и мне нравится. В общем, я обалдела, вынула пюпитр и поставила его на пол, на свободное место.

— Что тебе задали? — Она опять говорит спокойно и как будто ей всё равно.

— «Сурок», — говорю, и мне очень интересно, что она собирается делать? Ведь она не умеет играть на скрипке, а я играть не буду!

— Поставь ноты на пюпитр, дай смычок и подушечку. — Она командует очень спокойно, это очень странно и интересно.

Я ставлю ноты на пюпитр, даю ей смычок и подушечку под подбородок. Элла завязывает подушечку на шее, очень ловко. Ну и ну, думаю я! Она берёт скрипку и смычок в руки, подходит к пюпитру и говорит:

— Подними пюпитр на уровень моего лица. Я поднимаю. И вдруг она кладёт скрипку на плечо с подушечкой, ставит смычок на струны — и тут я опять «обалдела», она похожа на настоящую скрипачку, у нас в классе так только самые большие девочки и мальчики держат скрипку, это те, которым лет по двенадцать — тринадцать, а кто помладше — настоящие закорюки. Я, наверное, тоже закорюка!

Она смотрит в ноты, нехорошо улыбается и говорит: — Даже пальцы проставлены! — Потом что-то немножко бормочет, тихо-тихо скрипит смычком по струнам и… начинает играть! Она играет медленно, чисто, и это не похоже на прекрасный женский голос, но это совсем не противно. Я удивляюсь и восхищаюсь, ведь я занимаюсь на скрипке уже несколько месяцев, а слушать, как играю сама, не могу. А Эллочка взяла скрипку в руки первый раз — и её можно слушать, и никаких мурашек по спине не бегает.

Мы с Анкой просто замерли — слушаем, как она играет. Эллочка закончила, положила скрипку на стол и говорит:

— Смычок так не канифоль, не натягивай, на скрипку не набрасывайся — собирайся и иди на урок!

Я собралась, оделась и пошла в школу на урок.

Куколка Ши-Ши-Ши

У меня иногда бывает такое настроение, что мне хочется сделать что-нибудь необыкновенное! Или даже подразниться, или чтобы мы все вместе хохотали и хохотали! Но не всегда получается. Недавно я пришла с улицы, мне было так весело, что просто хотелось подпрыгнуть до потолка! В прихожей никого нет — я начала хохотать, потому что мне казалось, что я придумала и сделаю сейчас очень смешное, и как заору: «А ну-ка, Бабушка, — потом толкнула ногой дверь в нашу комнату и заорала ещё громче: — подай-ка мне горшок!» А в комнате, кроме всех наших, вижу, сидит ещё Лариса Дмитриевна, а рядом с ней мальчик, совсем не маленький, наверное, лет девять! И все начинают хохотать. Все, кроме меня! А я стою как дурочка и думаю: ведь я же никогда таких глупостей не кричала. И горшок я всегда сама беру. Первый раз такое придумала — так здесь откуда-то этот мальчишка взялся!

А совсем недавно я решила похвастаться. Все были в комнате, даже Мамочка. Я взяла Ночика, поднесла его себе к лицу и говорю таким голосом, как будто я очень скромная: «Моя кукла умеет читать!»

Все сразу ко мне повернулись и ждут, как будет читать моя кукла. А я уже не могу говорить скромным голосом и говорю своим, обычным, но с гордостью: «П, О — ПО, П, А — ПА, ПО…» И тут все, кроме Анночки, стали так хохотать — Эллочка даже на топчан свалилась, а у Мамочки и Бабуси слёзы от смеха катятся. Вот ведь какая глупость получилась! Я же хотела сложить слово «папа», а получилось «попа»!

Но сегодня всё будет хорошо, потому что я придумала новую игру. Новая игра — это всегда очень интересно! Я сжала кулак, сунула его в карман платья, подхожу к Анночке — она сидит за столом, книжку смотрит — и говорю ей не очень громко:

— А у меня есть куколка Ши-Ши-Ши!

У Анки сразу брови под чёлку поехали, и она спрашивает с удивлением и радостью:

— А где она?!

— Вот здесь. — И я левой рукой показываю на правый карман своего платья, куда я кулак засунула.

— Она совсем маленькая? — спрашивает Анночка.

Я смотрю на Эллочку — у неё уже стали очень тонкие глаза, и я тогда делаю вид, что вспоминаю, и говорю очень уверенно:

— Она такого роста, как твой мизинец!

У Элки уже совсем тонкие глаза и кривая голова, она хочет что-то сказать, но Анночка начинает быстро-быстро меня спрашивать, а я быстро-быстро ей отвечаю:

— А во что она одета?

— На ней красная юбочка и белая кофточка.

— А туфельки?

— Туфли у неё красные, а носки белые.

— А что она ест?

— Она говорит несколько слов — на каком языке, я не знаю, — и сверху ей в ладошки падают большие синие ягоды.

Анночка хлопает — ей всё это очень нравится. А Эллочка спрашивает ласковым и неприятным голосом:

— А можно на неё посмотреть?

— Конечно можно, — говорю и делаю очень честные глаза, — но только дня через три-четыре!

— Почему это? — спрашивает Элка грозно.

— Потому что она должна к вам привыкнуть, — объясняю я, — я её три дня не видела, а только слышала её голос. — И тут я как начну придумывать — я очень люблю придумывать всякие истории и сказки, и рассказываю-рассказываю, как она прилетела на большой снежинке, как жила у меня за подушкой, у стенки, и на ночь прикрывалась моим носовым платком — он всегда лежит у меня под подушкой, но она сделала так, что видеть я её тогда не могла. Анночка слушает меня, у неё стали совсем огромные глаза. Даже у Эллочки глаза стали обычные, она тоже слушает.

— Потом, — рассказываю я, — она однажды села около самого моего лица, утром, когда я только проснулась, и тут я её увидела, и тогда мы подружились, я спросила ее: «Можно мне тебя познакомить со своими сёстрами?» Она сказала: «Можно, но не сразу!» И потом я рассказывала, какие истории происходили, когда мы в комнате были с ней вдвоём: то она на «жирафа» залезала, то танцевала на блюдце, то чуть в стакане с водой не утонула!

И вдруг я очень устала. Надо отдохнуть, думаю, и замолчала. Села за стол и смотрю в окно, на небо. Дышу. Сижу, сижу и вдруг слышу какой-то шёпот. Но так хорошо сидеть, что даже голову не поворачиваю. Опять сижу, дышу и смотрю в окно. Вдруг слышу скрип какой-то. Тогда я опускаю голову и вижу: Анночка слезла с табуретки и ко мне подходит. Я смотрю: у неё кулачок засунут в карман платья. Она говорит:

— А у меня есть куколка Лю-Лю-Лю… — Но голос очень неуверенный.

Я смотрю на Элку — у неё совсем тонкие глаза и кривая голова.

Тут я так расстроилась, очень сильно расстроилась, махнула рукой и говорю Анночке спокойно, а самой так грустно:

— Нет у тебя никакой куколки Лю-Лю-Лю!

Встала из-за стола и подошла к окну.

Стою, расстраиваюсь и сержусь: такую хорошую игру испортили!

Придумали какую-то дурацкую Лю-Лю-Лю!

Конечно, всё это Элка придумала!

Всё равно — обе глупые. Да ну их!

Меня показывают Столярскому

Мы идём к Столярскому — меня там будут «показывать».

Несколько дней назад Елена Григорьевна сказала:

— Нинуша, педсовет обсудил и решил показать тебя и ещё одного мальчика — он сын очень известного скрипача, — показать вас Столярскому, он сейчас тоже здесь живёт в эвакуации, он очень крупный, известный педагог! Ты не откажешься?

Я немножко подумала и спросила:

— Что такое «показать»?

Елена Григорьевна объясняет:

— Это значит, что мы придём к нему домой, и ты ему поиграешь на скрипке.

— Хорошо, — говорю, — я ему поиграю.

Елена Григорьевна засмеялась и обняла меня. С тех пор как я бросила музыкальную школу, а потом опять стала в неё ходить, прошло три месяца, и сейчас мне скрипка стала даже нравиться. Я придумала и научилась делать непротивный звук, а иногда у меня получается звук, который почти приятный!

Елена Григорьевна позвонила в дверь. Дверь открыла пожилая женщина — сердитая навсегда. Я ей говорю: «Здравствуйте!», она не отвечает и смотрит на Елену Григорьевну. «Пётр Соломонович ждет нас, — говорит Елена Григорьевна, — мы из музыкальной школы на прослушивание». Женщина пропускает нас в квартиру, мы быстро раздеваемся в прихожей и проходим в комнату, женщина идёт за нами и выходит во вторую дверь в этой же комнате.

В комнате спиной к нам стоит небольшое кресло, в нём что-то или кто-то есть — что-то непонятное торчит над спинкой. Я обхожу кресло слева и вижу: в кресле то ли сидит, то ли лежит маленький, худенький, очень пожилой человек, от живота и до пола он закрыт одеялом. Мне не нравится, что одеяло лежит на полу, но маленького человека жалко — он такой сморщенный и всё время моргает. «Здравствуйте!» — говорю я ему. Он моргает, кажется мне, что он кивает головой, но ничего не говорит. Какой странный дом, думаю я, почему-то никто не здоровается! Елена Григорьевна тихо что-то ему говорит, он кивает головой, а я думаю: ну какой же он «крупный педагог»? Вот наш Папа — крупный учёный, ну так он высокий, красивый, и у него на ногах нет никакого одеяла!

Из второй двери приходит сердитая женщина, в руках у неё тарелка, на тарелке маленькие стаканчики. «Надо принять лекарства», — говорит она пожилому человеку и даёт ему стаканчик с тарелки. Пока он пьёт, она смотрит на меня так сердито, что я оборачиваюсь и смотрю, нет ли сзади меня кого-нибудь, на кого она так сердится. Сзади никого нет. Когда я оборачиваюсь обратно, её уже нет в комнате.

— Нинуша, — говорит Елена Григорьевна, — подстрой скрипку. У неё абсолютный слух, — говорит она креслу. — И сыграй нам, пожалуйста, всё, о чем мы с тобой договорились.

Я быстро подстраиваю скрипку и начинаю, как мы и договорились, с этюда. Этот этюд мне нравится, и поэтому мне просто сделать непротивный звук. Сыграла этюд. Елена Григорьевна говорит:

— Теперь «Сурок».

Я киваю головой — я помню, что надо играть!

«Сурок» мне очень понравился с самого начала, когда мне его задали, я тогда школу бросила, а когда пошла обратно, Мамочка спела мне его со словами. Он грустный, печальный. Я начинаю играть, и мне, как всегда, очень жалко их обоих, и я думаю, как они ходят вдвоём, у них нет родного дома, а когда они просят милостыню, наверное, они голодают — и тут мне становится так их жалко, что я стараюсь легко-легко касаться смычком струн. Звук получается совсем непротивный. Последняя нота получилась даже хорошая! «Сурок» кончился, и я сразу начинаю играть последнюю вещь — этюд. Этюд я играю быстро, без ошибок — он противный, мажорный, и мне хочется его скорее отпиликать.

— Мальчик, освободись, — вдруг говорит голос из кресла.

Никакого мальчика здесь нет, я не знаю, про что он говорит, и продолжаю играть дальше — надо играть поскорее, потому что этюд длинный.

— Мальчик, освободись, — опять говорит голос из кресла.

— Нинуша, — говорит мне Елена Григорьевна, — больше играть не надо.

Я немножко удивилась, но перестала играть и стала укладывать скрипку, смычок, подушечку, а Елена Григорьевна стала тихо разговаривать о чём-то с креслом. Она поговорила-поговорила, сказала креслу: «Большое спасибо! До свидания!», я тоже сказала креслу: «До свидания», но, по-моему, кресло ничего не ответило, и мы ушли. Когда мы вышли на улицу,

Елена Григорьевна говорит:

— Ты молодец, хорошо сыграла!

И тут я вспоминаю, как он сказал: «Мальчик, освободись», и спрашиваю:

— А кому он сказал: «Мальчик, освободись»?

Елена Григорьевна немножко думает, потом объясняет: — Понимаешь, Нинуша, ты пострижена как мальчик, наголо, на тебе не платье, а рейтузы и свитерочек… Он ведь слушает очень внимательно, а смотрит невнимательно, вот ему и показалось, что ты мальчик!

Когда она мне это объяснила, я рассердилась, а потом думаю: да ладно! Мы приходим в музыкальную школу, а там нас Бабушка почему-то ждет. Я смотрю в окно, а Елена Григорьевна рассказывает Бабушке, как мы были у Столярского. Я сначала не слушаю, а потом начинаю слушать. «…Она ему понравилась, но он говорит, она такая маленькая, как же я могу сейчас сказать что-нибудь о её музыкальном будущем! Да ещё в наше время… война ведь!»

Бабушка говорит:

— Да! Очень хочется знать её будущее!

Елена Григорьевна хватает Бабушку за руку, прижимает руку к своей груди и говорит так, как будто кого-то просит:

— Надежда Ивановна, вы не представляете, как бы мне хотелось увидеть Нинушу лет через десять — пятнадцать или хотя бы узнать, как развернулся её талант!

— Я вас понимаю, — говорит Бабушка.

А я вот их совсем не понимаю — зачем им всё это надо?! Мне это совсем неинтересно! Но мне интересно, что такое «Мальчик, освободись». Елена Григорьевна сказала, что «мальчик» — это я.

Ну, а что такое «Мальчик, освободись»? Вечером спрошу у Мамы!

Лёвочка

К нам теперь каждый день приползает в гости Лёвочка. Мы не просто его любим — мы его, как сказала Бабушка, «обожаем все втроём»!

У «библейской красавицы» Ревеки ещё давно вырос огромный живот. А потом, я думаю, он лопнул, и из него вылез мальчик Лёвочка — Мамочка тогда сказала, что у Ревеки родился сын. Он сначала лежал в кроватке у себя в комнате, как Анночка лежала, когда была совсем маленькая, до войны, в Москве. А теперь он ползает по всей квартире и очень любит приползать к нам — мы около сундука и корзинки положили чистую тряпочку, и посадили туда Ночика и Небика, и называем это «Лёвочкин уголок». Но нас, всех троих, расстраивает, что он ползает в одной распашонке, а попа у него голая! Я спросила у Бабушки, почему Ревека штанишки ему не надевает? Бабушка объяснила, что Ревека с мужем приехали в эвакуацию «почти из деревни», а там дети вот так и ползают — с голой попочкой. «Ну, а что же делать?» — спросила я. «Ничего, — сказала Бабушка, — ничего тут не поделаешь, ведь это не наш ребёнок!»

Я прихожу в комнату. Анночка сидит за столом и рисует. Она очень любит рисовать, но рисует так же, как я, — плохо. Ну и что! Я тоже плохо рисую, но рисовать люблю, и у меня есть такая мысль, которую я никому не говорю, что я буду вот так рисовать-рисовать-рисовать-рисовать — и вдруг раз! — и у меня получится почти так же, как у Мамочки.

Тут дверь приоткрывается и вползает Лёвочка. Анка даже взвизгнула от радости, а Лёвочка быстро пополз в свой уголок.

Я подбежала, села рядом и взяла его на руки. Он чудный мальчик — всегда улыбается, у него большие чёрные ласковые глазки, круглое личико, и когда он сидит у тебя на руках, очень хочется его обнять, поцеловать, опять обнять и опять поцеловать! Но Бабушка очень строго сказала: «Дети, не обнимайте Лёвочку так часто и так крепко, это ему вредно. А целовать его можно только в спинку».

— Дай мне Лёвочку, пожалуйста, — просит Анночка.

Я сажаю рядом с ней Лёвочку, он что-то говорит очень непонятное, смешное и нежное. Анночка берёт его за ручку и разглядывает его пальчики. Я тоже разглядываю его пальчики, они кажутся мне чем-то необыкновенным — не игрушечными, а наоборот, я всегда вспоминаю Бабушкины рассказы про ангелов и ещё про что-то волшебное.

Лёвочка уже уполз, приходит Эллочка, я рассказываю ей про Лёвочку. Она говорит:

— Жалко, что меня не было!

И я её спрашиваю:

— Что же нам всё-таки делать с его голой попой? Он может её поцарапать, и, потом, к нему может прийти воспаление лёгких!

Эллочка предлагает:

— Ну давай придумаем ему что-нибудь со штанишками!

Я говорю:

— Не получится — Бабушка сказала, что он не наш ребёнок.

— Да, — говорит Эллочка, — он не наш ребёнок! — Она опускает голову, думает, а потом поднимает голову и говорит: — Жалко, что у нас нет брата, маленького братика!

— Как Лёвочка, — говорит Анночка с сундука, она всегда всё видит и всё слышит.

Да, действительно, думаю я, а почему у нас нет братика?

Пончик

Нам теперь в музыкальной школе стали давать пончик! Когда занятия кончаются, одеваешься, идёшь к выходу-входу, а там за большим толстым столом сидит женщина в тёплом платке — она из-под стола вынимает пончик и даёт тебе. Я сразу кладу его в чистый мешочек — Бабушка специально сделала его для пончика, — мешочек кладу в свой мешок, говорю женщине: «Спасибо! До свидания!», иду домой, а там мы этот пончик делим на троих.

У нас давно кончился рис, но мы уже не голодаем, как раньше, потому что американцы прислали нам свою помощь, так Мамочка сказала. Теперь не по карточкам у нас есть яичный порошок, что-то сделанное из «сои», и один раз был несладкий шоколад! Потом есть бульонные кубики и несколько раз были мясные консервы — это так вкусно, что, даже если захочешь рассказать, всё равно не получится так вкусно, как на самом деле!

Но у меня получается что-то странное: чем больше я ем, тем больше мне хочется есть. Раньше я иногда забывала о еде, а теперь я о ней помню всё время! Но я никогда не прошу есть, потому что, если еды нет, Бабушка с Мамочкой очень расстраиваются. Когда мы только приехали в эвакуацию, мы сразу стали голодать. Анночка тогда была очень маленькая, ей было только два с половиной года. И вот был такой день — это был Мамочкин выходной, — у неё очень заболела голова, и она легла на сундук. Анночка сидела на сундуке. Она сразу к Мамочке подсела, гладит её по голове и говорит: «Мамочка, я есть хочу!» Мамочка ей говорит: «Анночка, дома нет никакой еды, завтра будет». Анночка говорит: «Мамочка, мы сегодня с Бабушкой были в магазине, там очень много хлеба лежит, пойдём, возьмём, я есть хочу, очень хочу есть!» И я вдруг вижу, у Мамочки из-под очков слёзы — по лицу и на сундук. Нет, я большая и никогда не прошу есть!

На сегодня у меня кончились занятия в музыкалке, я оделась, пошла к выходу, женщина протягивает мне пончик, я сую руку в свой мешок за мешочком для пончика, а там ничего нет — забыла мешочек дома. Правильно Эллочка говорит, что я легкомысленная: взяла и забыла мешочек, что теперь делать? Я говорю женщине:

— Вы знаете, я мешочек для пончика забыла, что теперь делать?

— Да ну! — смеётся женщина. — Сейчас газеты тебе оторву. — Она отрывает кусок газеты, даёт мне и говорит: — Пончик заверни и спокойно себе домой иди!

Я кладу пончик на газету, говорю женщине: «Спасибо, до свидания» — и выхожу на улицу. Остановилась около дверей, смотрю на пончик — его надо завернуть в эту газету и положить в свой мешок. Но я почему-то не заворачиваю, а смотрю на него — у него такая блестящая поджаристая корочка, он так сильно и вкусно пахнет, что я думаю: сейчас откушу маленький-маленький кусочек корочки, она хрустнет у меня на зубах, тогда я сразу заверну его в газету, положу в свой мешок и пойду домой. Правда, я так никогда не делала, но если я откушу совсем маленький, малюсенький кусочек, то пончик останется такой же, и мы дома разделим его, как всегда, на три части. И я откусываю маленький-маленький кусочек корочки, он почти не успевает хрустнуть, и я его проглатываю. Надо теперь пончик завернуть в газету, думаю я, и положить в мешок. Но не заворачиваю, а смотрю на него, не могу больше ни о чем думать и откусываю ещё маленький кусочек корочки! Я делаю несколько шагов, в левой руке у меня мой мешок, а в правой пончик на газете, в груди и в голове всё перемешивается — и я откусываю ещё один кусочек корочки! У меня начинает сильно стучать сердце, я понимаю, что делаю что-то ужасно неправильное, но не могу этого не делать. И я не знаю, как помочь себе, мне то стыдно, то не стыдно, но я всё равно среди всего этого помню, что я должна пончик принести домой! И вдруг придумала: надо бежать, очень быстро бежать, тогда я не успею его обкусать и съесть. И я бегу, мчусь, но почему-то останавливаюсь и откусываю кусочек корочки, и опять бегу, и у меня в голове и в груди стучит: скорей! скорей!!! И как я быстро ни бегу, я вдруг останавливаюсь и откусываю кусочек корочки. И уже не понимаю, сколько раз я так останавливалась.

И вот наш дом! Я забегаю во двор, несусь к нашему подъезду, вбегаю в подъезд, ногой ударяю по двери в нашу квартиру — я в прихожей, и там Бабушка стоит. Она смотрит на меня и пугается, делает шаг вперёд ко мне и говорит:

— Деточка! Деточка, что с тобой?! Что случилось?

Я не могу говорить — очень быстро бежала, протягиваю Бабушке правую руку, там на газете лежит что-то белое и противное — это пончик, я весь его обкусала. Он белый, ни одной корочки не осталось! Я думаю: хорошо, что я так быстро бегаю, а то я бы и белое покусала.

Бабушка спрашивает, что это такое. Я уже отдышалась и объясняю:

— Это я так пончик обгрызла, очень быстро бежала, но всё равно обгрызла!

Бабушка думает, потом улыбается и говорит:

— Да я сейчас его на сковородке поджарю, у меня есть немного подсолнечного масла, он вкуснее прежнего станет!

Я весь день часто это вспоминаю, очень неприятно, что я так опозорилась, а потом понимаю: когда мы голодали, я сначала нюхала вкусную еду, а потом решила — не надо нюхать вкусную еду, только хуже будет. Сама не нюхала и Анночке запретила.

И теперь я себе говорю: не надо пробовать вкусную еду, если её надо принести домой.

А то хуже будет!

Камертон

У меня уже кончились сегодня занятия в музыкалке, и я стою в углу около кучи одежды, которую мы здесь сваливаем, когда приходим с улицы, и ищу свою. Ко мне подходит какой-то наш преподаватель и спрашивает:

— Ниночка, у тебя занятия на сегодня закончились?

— Закончились, — говорю.

— Тогда пойдём в какой-нибудь свободный класс, — предлагает он, — мне надо с тобой поговорить. Я киваю головой и иду за ним. Мы заходим в свободный класс, и он сразу спрашивает меня:

— Ты знаешь, что через два дня наша музыкальная школа даёт концерт в «Мадриде» для раненых?

— Знаю, — говорю. — Эллочка там будет выступать!

— Да-да-да, — радуется он, — Эллочка там тоже будет! Так вот, — он подходит ко мне совсем близко и говорит весело, но серьёзно: — мы на педсовете решили, что, когда будет выступать наш хор, первой песней будешь дирижировать ты! Я очень удивилась и говорю:

— Но я же не умею дирижировать?!

— Это очень просто, — говорит он и машет рукой, что, мол, всё это пустяки, — у тебя абсолютный слух, очень хорошее чувство ритма. Вот давай попробуем. — Он отходит от меня подальше и говорит: — Ты ведь прекрасно чувствуешь счёт, такты — сейчас я буду петь и сам себе дирижировать, а ты дирижируй вместе со мной и как я! Начали! — Он громко поёт и сам себе дирижирует:

Гремя огнём, сверкая блеском стали,

Пойдут машины в яростный поход.

И тут я его узнала — он дирижёр нашего школьного хора! Я стараюсь всё делать так же, как он.

Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин,

И первый маршал в бой нас поведёт!

— Молодец! — кричит он — А теперь две строчки без меня! — И повторяет:

Когда нас в бой пошлёт товарищ Сталин,

И первый маршал в бой нас поведёт!

Я делаю всё, как он, мне это очень нравится и даже ногами хочется топать! Он спел, начинает смеяться, потом говорит:

— Ну, ты молодец! Всё будет хорошо. Теперь слушай и запоминай, какой у нас будет выход. — Я не знаю, что такое «выход», но не спрашиваю, а слушаю. — Сначала хор выйдет и построится по голосовым группам, — объясняет он, — потом выйдешь ты, дойдёшь до середины сцены, повернёшься к залу и — поклон. Потом повернёшься к хору, руки поднимешь до середины и ждёшь — они все должны на тебя смотреть. Когда уже все смотрят, мне правой рукой делаешь небольшой знак, и я тут же для хора даю камертоном «ля».

— Я сама могу им «ля» дать, без камертона, — говорю я, потому что думаю: раз я дирижирую, то я и должна дать им «ля».

У него стало такое странное лицо, как у Бабушки, когда непонятно, она сейчас будет плакать или смеяться! Он думает, потом объясняет:

— Понимаешь, хор привык к камертону — это раз! А во-вторых, камертон из-за кулис в зале не слышен, а ты пропоёшь им «ля» на сцене — в зале будет слышно, понимаешь?

— Понимаю! — Я киваю головой.

— Ну вот, — радуется он, — пошли дальше. Хор услышал камертон, и сразу все тихонько «замычат» — в унисон камертону. Ты тут же поднимаешь руки вверх, все перестают мычать, на тебя смотрят — и начинаешь дирижировать, по-моему, всё очень просто!

— Да, — говорю я, — это просто!

Мамочка, когда вечером узнала, что я дирижирую, сказала, что выступать надо в платье и туфлях. Я сразу подумала, что это правильно, но сама бы я ни за что не догадалась.

— Но у неё туфли только летние, — расстроилась Бабушка.

— Вот и прекрасно, — обрадовалась Мама, — они больше похожи на нарядные. И вот ещё что, Мамочка, — сказала Мама Бабушке, — подбери ей, пожалуйста, чулки, чтобы штопка была не видна!

Концерт в «Мадриде»

Сегодня день концерта. Эллочка уже ушла, а мы собрались и тоже пошли — Бабушка, Анночка и я. Очень жалко, что Мамочки нет — она, как всегда, работает! Мы пришли в «Мадрид», там сказали, чтобы я сразу шла за кулисы, но мне очень хотелось посмотреть, что в зале. Мы туда вошли, и я просто охнула — такой большой зал, и везде-везде сидят раненые, и у них очень радостные лица. Мест свободных почти нет. Мы пошли по проходу, а раненые, как только увидели Анночку, сразу стали звать: «Идите к нам, идите к нам!» Анночку уже кто-то к себе на руки посадил — Бабушка смеётся, Анночка смущается. Я думаю: как всё здорово, и бегу за кулисы.

Там тоже всё очень интересно, я везде хожу, всё разглядываю! И вдруг слышу — концерт начался, то очень сильно хлопают, потом тихо, кто-то играет, и опять все хлопают. Я разглядываю потолок, стены — очень много интересных вещей, но я не знаю, для чего они. Ко мне подходит наш хоровик и спрашивает: «Ты готова?» — «Да», — киваю я. «Через два номера наш выход, — говорит он, — теперь стой около меня и никуда не отходи!» — «Хорошо!» — говорю и стою около него.

И вот наш «выход»! Хор выходит и очень быстро строится. «Теперь ты», — говорит наш хоровик, улыбается и кивает-кивает мне головой. Я выхожу на сцену, иду к середине и вдруг слышу, как сильно в зале хлопают. Я удивляюсь, ведь они меня совсем не знают и я ещё ничего не сделала, а они хлопают! Подхожу к середине сцены, поворачиваюсь лицом к залу. Ой, какой яркий свет! Я не вижу их лиц, но сразу вспоминаю, какие у них были радостные лица, когда мы вошли в зал с Бабушкой и Анночкой до начала концерта. Я им всем улыбаюсь и кланяюсь низко-низко, как Бабушка меня научила. И тут они так громко начинают хлопать, что у меня даже сердце начинает стучать очень громко! Я ещё раз им улыбаюсь, поворачиваюсь к ним спиной, к хору лицом, и не очень высоко поднимаю руки. И почти сразу в зале перестают хлопать. Я рада — они понимают, что сейчас будет петь хор! Я помню всё, что надо делать, я очень внимательно, как Мамочка, смотрю на хор, а сама стою очень неподвижно. И вижу: весь хор смотрит на меня. Тогда я делаю небольшой взмах правой рукой и слышу — камертон даёт «ля». Хор начинает тихонько мычать «ля», я поднимаю руки выше, хор перестает мычать, тогда я вся вдруг напрягаюсь, напрягаюсь и потом как ударю руками по воздуху — и хор, как один человек, но очень сильный и очень громкий человек, начинает петь. Я дирижирую, и в груди у меня не просто радость, а какая-то огромная радость. Я делаю шаг вперёд, и мне кажется, что от того, что у меня такие сильные руки, хор поёт так хорошо и так громко. Сейчас уже будет концовка, я ещё сильнее напрягаюсь, последний аккорд — и я ударяю по воздуху так сильно, что сильнее мне не ударить!

И вдруг в зале что-то как грохнет, так громко, что я даже замерла и не сразу понимаю: это зал так хлопает! Весь хор, весь вместе низко кланяется! И я сразу тоже низко-низко кланяюсь.

И тут грохот усиливается. Я слышу и понимаю: в зале не только очень громко хлопают, но и очень громко хохочут! Почему они так громко хохочут, я не понимаю! А потом понимаю: хор поклонился залу, а я поклонилась хору — значит, спиной к залу! Какой ужас!!! Я стою спиной к залу и не знаю, что делать, а потом как побегу со сцены, как помчусь, пробежала кулисы, сама не знаю, куда бегу, слышу, как все хлопают и хохочут, я бегу дальше — везде пусто, бегу-бегу, звук из зала всё тише и тише, и совсем стало тихо!

Я остановилась. Здесь очень тихо, света нет, но почему-то всё видно — окна уходят очень высоко, и они даже как будто бы не окна, а сплошное стекло, вроде какие-то колонны, и низкий, такой низкий, что я могу на него присесть, подоконник из красивого камня.

Сижу на низком подоконнике и ругаю себя: какая же я дура, как я могла поклониться спиной к залу, опозорилась! И всех нас опозорила, и музыкальную школу опозорила! Дура-дура, ужасная ДУР-РА! Начинаю всё вокруг разглядывать. Здесь очень красиво, а видно всё без света, потому что свет с улицы всё освещает. Я встаю и начинаю гулять по «Мадриду». Гуляю, всё разглядываю, людей нет, света тоже, но всё видно — и мне всё очень нравится. Я долго гуляю, мне хорошо! Потом думаю: концерт, наверное, уже кончился, надо идти обратно, найти Бабушку, Эллочку.

Я иду, иду, сама не знаю куда, я же здесь никогда не была, но думаю, что куда-нибудь, где есть люди, я обязательно приду. И прихожу вдруг прямо в зал, из которого люди на улицу выходят. Ко мне подходит мужчина и спрашивает:

— Девочка, ты что здесь делаешь?

Я его тогда тоже спрашиваю:

— А где же все, здесь же концерт был?

— Концерт кончился, — говорит он, — все домой ушли, а наши все по палатам разошлись! А где твоя одежда — пальто, шапка, валенки? — удивляется он.

— За кулисами, — говорю.

— Ну, беги скорей, — он меня торопит, — справа дверь ещё не заперта.

Стою около него уже одетая для улицы, он спрашивает:

— А где ты живешь? — Я называю адрес, он говорит:

— Так это близко, через сквер, через рельсы — и твой дом, только вправо не бери, сейчас туман сильный!

— Спасибо, до свидания, — говорю я.

Он кивает мне головой, открывает дверь, я выхожу на улицу и слышу, как дверь закрывается и запирается.

Стою на ступеньках, а вокруг «туман»! Я никогда его не видела на улице, только за окном. Это очень красиво — всё белое, немножко голубое и серое, и совсем ничего не видно. Но наш дом очень близко, я знаю, куда идти, иду через туман — это так интересно, когда ничего нет, кроме тумана, как будто ты в сказке! Я вспоминаю, как я опозорилась, но почему-то не очень расстраиваюсь, потом вспоминаю, как красиво было в «Мадриде», когда я там гуляла одна. Потом думаю: почему я так долго иду, а нашего дома всё нет? Тогда я останавливаюсь и понимаю: я заблудилась! Мне становится скучно, но я очень не люблю, когда мне скучно, и я думаю, что мне делать. И придумала. Надо нащупать ногами тротуар, потому что я его ещё не чувствую под ногами, и встать на тротуар — люди почти всегда ходят по тротуару. Надо стоять на тротуаре и ждать, кто-нибудь обязательно мимо пройдёт, тогда надо ему сказать: «Здравствуйте! Я заблудилась! Проводите меня, пожалуйста, домой!»

Ищу ногами тротуар, стараюсь далеко не отходить, думаю: пока здесь, рядом, поищу. И нахожу, очень радуюсь и становлюсь на него. И только я на него встала, вижу, мимо меня проходит что-то. Я говорю:

— Здравствуйте!

Оно идёт дальше и ничего не отвечает. Тогда я два раза прыгаю и хватаю его за пальто! Оно не останавливается и спрашивает:

— Чего тебе?

Я держу его за пальто, бегу рядом с ним и быстро говорю:

— Я заблудилась!

Оно останавливается, поворачивается ко мне — и я вижу, что это женщина, но выражения её лица я не вижу из-за тумана.

— Адрес свой знаешь? — У неё очень строгий голос. Я называю. — Это близко. — Она берёт меня за руку, идёт опять вперёд, а я бегу за ней, потому что она идёт очень быстро. Она молчит, и я молчу. Потом она спрашивает: — С кем живешь?

— С Мамочкой, Бабушкой, Эллочкой и Анночкой, — говорю.

Она крепко сжимает мою руку, мне больно, но я стесняюсь ей это сказать, потому что я чувствую — она не хотела мне сделать больно, а почему так сжала, не знаю!

Вдруг туман становится меньше, и я вижу проход к нашему дому.

— Вот наш дом, — говорю я и радуюсь, — теперь я сама дойду, большое спасибо!

— Нет! — Она ещё крепче сжимает мою руку. — Матери на руки тебя сдам!

Мы входим в квартиру — дверь у нас запирают только на ночь, — потом к нам в комнату. У всех заплаканные лица. Мамочка бросается к нам.

— Нинушенька, девочка моя! — Обнимает меня и потом сразу берёт женщину за руку. — Спасибо вам, просто спасли нас! — Мамочка не плачет, но я чувствую, что ей это очень трудно. — Раздевайтесь, — просит она женщину, — сейчас будем чай пить!

Женщина вырывает у Мамы руку, стоит неподвижно, потом машет на нас рукой с таким отчаянием и ещё каким-то совсем непонятным мне чувством, быстро поворачивается и уходит. Все стоят и молчат, а я спрашиваю:

— Почему она на нас рукой махнула?

— Наверное, у неё какое-нибудь горе, — объясняет Бабушка.

И все набрасываются на меня.

— Я думала, что ты с Бабушкой и Анночкой ушла. — Эллочка держит меня за руки, у неё заплаканные глаза.

— А я думала, что ты с Эллочкой ушла, — говорит Бабушка, у неё тоже заплаканные глаза.

Я рассказываю, как я гуляла по «Мадриду», после того как опозорилась, и, наверное, забыла про время, как в тумане заблудилась. Мамочка говорит:

— Нинуша, все говорят, что прекрасный концерт получился, а дирижировала ты замечательно — и Бабушка и Эллочка так сказали.

— Замечательно, — ворчу я, — взяла да спиной поклонилась!

— А ты репетировала хоть один раз с хором? — спрашивает Мамочка.

— Нет, — говорю.

— В общем, ты молодец, — хвалит меня Мамочка, — дирижировала очень хорошо и в тумане не растерялась!

Я раздеваюсь, чтобы ложиться спать. Я уже не сержусь на себя, вспоминаю, как красиво в «Мадриде», когда там нет людей и почти нет света, вспоминаю сказочный туман. А потом я вспоминаю женщину, которая привела меня домой, и думаю: почему, если у человека горе, надо махать на нас рукой?!

Страшная месть

Кончился последний урок. Кто-то ещё в раздевалке, а я уже оделась и сейчас пойду домой. Вдруг входная дверь открывается, вбегает большой старший мальчик из нашей школы и кричит как сумасшедший: «Там, в лесу, зелёная трава! Целая поляна — а вокруг снег! Побежали!»

Мы бежим по лесу за старшим мальчиком, кто-то даже одеться не успел и одежду держит под мышкой. Мы бежим долго и быстро. Лес вдруг расходится, и мы выбегаем на поляну, на большую поляну зелёной травы! А вокруг неё снег, везде снег! Мы стоим, дышим, а потом как все закричим: «Трава-а-а! Зелёна-я-я! Ура-а-а!» Кто-то выбегает на поляну, падает на траву, катается по ней и кричит: «Трава-а-а!» И все разбегаются по поляне, падают на траву, катаются по ней, кричат, вопят. Я тоже валяюсь на траве, катаюсь-переворачиваюсь, кричу — а в груди такая радость и такой восторг!

Я вижу, кто-то вскочил и скидывает с себя пальто. Мы все тоже вскакиваем, сбрасываем пальто и шапки — всем жарко, мы долго бежали. Мы делаем навалку из одежды на краю поляны, и кто-то предлагает: давайте в мяч поиграем! Сразу кто-то выдёргивает из навалки небольшой мешочек, мы становимся в круг и кидаем этот мешок друг другу, как мяч. Нас много, я посчитала — нас пятнадцать человек! Мы подпрыгиваем, падаем, хохочем, визжим, ловим «мяч» и опять подпрыгиваем и падаем! Потом мы играем этим мешком ногами. «А теперь в салочки!» — кричит кто-то, и мы носимся по этой зелёной поляне, догоняем друг друга, хохочем, падаем, опять бежим!

Вдруг я падаю на траву, прижимаюсь к ней всем телом и щекой и лежу неподвижно-неподвижно. И я не слышу и не чувствую, чтобы рядом со мной кто-то бегал, вижу: рядом кто-то лежит неподвижно, прижавшись к траве.

Мы сидим на траве в кружок и разговариваем обо всём — то все вместе, то по очереди, мы смеёмся, и мы все так счастливы! Нет больших, нет малявок — просто мы все сидим на зелёной траве среди снега и радуемся. Мальчик, который нас сюда позвал, встаёт и предлагает: «Давайте в лапту!» Все встают, и я тоже предлагаю: «А давайте в «круговую»!» Мальчик говорит: «Нет, лучше в «простую», потому что, по-то-му…» Тут он застывает и стоит с открытым ртом. И рядом с ним мальчик тоже застыл, и они оба смотрят сквозь меня. Я поворачиваюсь и вижу что-то непонятное. Это «непонятное» как будто вываливается из леса, выходит на поляну, и тогда я понимаю, что это идут женщины! Они идут очень быстро, а впереди идёт… моя Мама! Но она совсем не похожа на мою Маму, потому что у неё «костяное лицо».

Она подходит ко мне, хватает — не берёт, а хватает меня за руку и кричит:

— Где твое пальто-о-о?!

— В навалке, — говорю и показываю рукой.

Мама тащит меня туда, я ничего не понимаю, мы только что все были так счастливы, а Мама почему-то так сердится, что у неё даже стало «костяное лицо»!

— Вот мое пальто, — говорю я Маме, чтобы она так не расстраивалась, показываю ей пальто, — вот шапка, вот мешочек!

— Быстро одевайся, — кричит Мама, — тебе нельзя так охлаждаться, и его могли украсть!

— Мама! — Я одеваюсь и начинаю сердиться. — Здесь все свои, кто мог его украсть?!

Она не смотрит на меня, не слышит меня, опять хватает меня за руку, тащит с поляны, в лес, домой и продолжает кричать:

— Мы два часа искали вас по всему Уралмашу, мы чуть с ума не сошли, а вы тут валяетесь в грязи, глупые, бессовестные дети!

Тут я прихожу в бешенство и кричу:

— Мы не валялись в грязи, а валялись на зелёной траве!

— Это не зелёная трава, а прошлогодняя гниль! — кричит Мама очень быстро и больно тащит меня за руку. — Прошлогодняя гниль!

Тут я прихожу в такое бешенство, что кричу на весь лес:

— Это не прошлогодняя гниль, а зелёная трава! Мы были счастливы, а вы прибежали и всё нам испортили! — И я хочу вырвать свою руку из Маминой. Но она ещё крепче сжимает мою руку и тащит, очень быстро тащит вперёд. Ах, вот как со мной обращаются, мелькает у меня в голове среди моего бешенства, ну ладно! Я тоже делаю «костяное лицо», Мама ещё что-то кричит, потом говорит тише, но я уже не слушаю ее, отворачиваюсь, и так мы приходим домой.

Дома со мной происходит что-то странное. Обычно, когда я очень сильно сержусь, я очень быстро перестаю сердиться, но ещё какое-то время в груди жарко и сердце колотится. А сейчас я чувствую какое-то необычное бешенство — в груди у меня не жарко, сердце бьётся, как обычно, я спокойно раздеваюсь в прихожей, чувствую, что я в бешенстве, что у меня «костяное лицо», и с этим «костяным лицом» я вхожу в нашу комнату. Бабушка сразу кладёт руки себе на грудь, говорит и волнуется:

— Деточка, милая, ну как же так? Мы тебя уже три часа ждём! — Я смотрю на Бабушку и ничего ей не отвечаю. У неё вдруг меняется лицо, и она говорит: — Ты в два часа последний раз ела, садись скорей, вот твой ужин, а чай я сейчас подогрею!

— Спасибо, Бабушка, я не хочу есть! — Это мне подсказывает моё бешенство. Потом я делаю совсем удивительную вещь. Я подхожу к корзинке, на которой спала Эллочка, когда мы только что приехали в эвакуацию, не раздеваясь на ночь, ложусь на неё лицом к стене и складываюсь в калачик, потому что я длиннее этой корзинки. Сразу кто-то под голову подкладывает мне подушку, кто-то что-то подкладывает под ноги, и меня прикрывают одеялом! Я закрываю глаза.

Открываю глаза — в комнате светло, очень светло! Я сажусь, вижу, что я спала на корзинке, сразу вспоминаю, почему я на ней спала, оглядываюсь — я в комнате одна. Около корзинки стоит стул, на нём стакан чая и тарелочка с куском хлеба — сразу видно, что хлеба больше, чем обычно. Все разошлись, это понятно. Мама на работе, Элка в школе, Бабушка с Анночкой в магазине в очереди стоят или гуляют. Но вот у меня что-то не так! Совсем не так, как всегда! Я отламываю небольшой кусочек хлеба, жую его и запиваю чаем — чай мне кажется слаще обычного, но что-то мне очень мешает, что-то очень неприятное и нехорошее! Я откидываюсь на подушку и пытаюсь понять, что не так, что мне мешает? И понимаю: у меня болит голова. Очень сильно болит голова! А голова у меня никогда ещё не болела. А сейчас болит так сильно, что даже трудно терпеть! Ага, трудно терпеть, думаю я, долго я этого не вытерплю и… скоро умру! Значит, я сейчас умираю! Ну вот, теперь я вам отомщу за все, что вы вчера со мной сделали! Тут я так обрадовалась, что даже захохотала. Но оказывается, что, когда ты умираешь, хохотать нельзя — голова у меня чуть не треснула! И я стала просто думать и представлять. Вы будете рыдать и рыдать! Вы вспомните, как делали мне «костяные лица»! «Где твое пальто-о-о?.. Бессовестные, глупые дети!.. Это прошлогодняя гниль!!!»

Я подскакиваю на кровати, откусываю кусок хлеба, запиваю чаем, откидываюсь на подушку, у меня болит голова, я умираю, но я так рада, что отомщу! Это будет СТРАШНАЯ МЕСТЬ! Вы будете рыдать и вспоминать, как больно тащили меня за руку… «Мы два часа искали вас по всему Уралмашу… Это прошлогодняя гниль, а не зелёная трава… Мы тебя уже три часа ждём… Где твое пальто-о-о?..»

Я стала потихоньку есть хлеб, запивать его чаем и представлять себе, как всё это будет. Значит, я умерла! Привели серую лошадку с телегой, меня положили на телегу и закрыли до лица одеялом. Бабушка обязательно закроет меня одеялом, которое она сшила из лоскутков, — она знает, что я его очень люблю. Анночку с Эллочкой оставим дома — они не виноваты! Мамочка возьмёт меня за руку с одной стороны, а Бабушка с другой. Лошадка медленно пойдёт по двору, и медленно за ней будет ехать телега. А Мама с Бабушкой — как они будут рыдать! Бабушка одной рукой будет держать мою руку, а другой закроет своё лицо, и слёзы потекут между пальцами на землю. Мамочка одной рукой будет так нежно держать мою руку, а лицо она не закроет рукой, и слёзы будут литься на подбородок, на грудь, и она не будет их вытирать своим носовым платком!

А я буду лежать в телеге и смотреть в небо такими печальными-печальными глазами, потому что я не хочу хорониться с закрытыми глазами, я хочу хорониться с открытыми!

Я допила последний глоток чая и откинулась на подушку.

Лежу, и мне очень хорошо! Ни о чём больше не думаю, а просто лежу, и мне хорошо! И вдруг думаю: а почему мне так хорошо? Думаю-думаю и понимаю: у меня голова больше не болит. Совсем не болит! И мне очень хорошо! Я оглядываю комнату — она вся в солнце! Значит, если у меня не болит голова, я не умираю?! Конечно, я не умираю, если мне так хорошо! А если я не умираю, зачем я валяюсь в кровати? Я быстро вскакиваю, одеваться мне не надо, я вчера не раздевалась, хватаю Элкину старую кофточку — она валяется на её топчане, — открываю окно — Бабушка вчера утром его расклеила — и вылезаю на улицу. А на улице нет ничего кроме солнца, весь тротуар в солнце, поворачиваюсь к дому — он весь в солнце, такой яркий, что смотреть трудно. Поворачиваюсь обратно — весь сквер и «Мадрид» сияют под солнцем!

Из ворот Уралмаша выезжает паровоз, он тоже весь блестит под солнцем и гудит!

Носом кровь

Я стою со скрипкой под мышкой около окна между этажами. До начала «концерта» осталось пятнадцать минут, я уже настроила скрипку, потом её ещё подстрою — начало концерта ровно в двенадцать часов, а я выступаю первая. Вообще-то это никакой не концерт, а просто годовой экзамен струнников. Но они пригласили на этот экзамен своего любимого Столярского и назвали это «концерт»! Пускай — мне всё равно!

Подходит Елена Григорьевна и спрашивает меня:

— Волнуешься?

— Нет, — говорю, а сама удивляюсь: почему я должна волноваться? Елена Григорьевна смеётся, а я спрашиваю: — Сколько сейчас времени?

— Без пяти двенадцать, — отвечает Елена Григорьевна.

— Столярский приехал? — спрашиваю я, потому что Мамочка говорит, что человек должен прийти, если назначено время, ну уж никак не позднее чем за пять минут. Лучше прийти чуть раньше, чем чуть позднее, — это нам с Элкой объясняла Мама, когда я пошла в музыкальную школу. Она сказала: «Если вам назначено время прихода, не важно где и с кем вы встречаетесь, «носом кровь», но вы должны прийти или абсолютно точно, или чуть раньше! Потому что опоздание — это очень большое неуважение к людям!» Она объяснила, что не нужно, чтобы носом шла кровь, потому что у Эллочки она иногда идёт, а это просто такое выражение, оно означает, что человек должен всё-всё-всё сделать из последних сил, но не опоздать. «И вообще, — сказала Мамочка, — это касается любых обещаний. Если ты что-то кому-то обещал, ты обязан это выполнить!»

— Нет, Столярский ещё не приехал, но скоро приедет! — говорит Елена Григорьевна и уходит в зал.

Я стою около окна, смотрю в окно и думаю: зачем они позвали Столярского, он такой пожилой, пьёт лекарства, и, по-моему, ему совсем неинтересно нас слушать. На улице солнце, хорошая погода, ведь сейчас конец мая! Я стою, и мне становится немножко скучно, но я не могу отсюда отойти, так сказала Елена Григорьевна, потому что я «открываю концерт»! Тогда я поднимаюсь в зал и смотрю на часы — двадцать минут первого. Елена Григорьевна машет мне рукой и улыбается. Я иду к своему окну и думаю: вот, значит, как ты нас уважаешь?! Опоздал уже на двадцать минут!

В голове у меня совсем пусто, мне очень скучно. Подходит Елена Григорьевна и спрашивает:

— Нинуша, ты не устала?

— Нет, — говорю, — а сколько сейчас времени?

— Сейчас без четверти час, но я уверена, что он вот-вот приедет и ты выйдешь на сцену, — говорит Елена Григорьевна и прибавляет: — А ты не стой на одном месте, это утомительно. Ты здесь походи!

Я киваю головой, она уходит в зал, а я остаюсь у окна. Со мной происходит что-то странное — я не сержусь, не прихожу в бешенство, а чувствую какое-то удивительное удивление. Я думаю: как может взрослый, пожилой человек не уважать целую музыкальную школу? Ведь его же кто-то воспитывал и, наверное, объяснял ему то, что нам объяснила Мама?

Начинается какой-то шум, слышны голоса, кто-то бегает по лестнице. Ко мне бежит Елена Григорьевна. Она улыбается, радуется и зовёт меня:

— Нинуша, Столярский приехал! Твой выход!

Я вхожу в зал и смотрю на часы — на часах ровно один час! Он опоздал на целый час! Я иду по проходу, в зале довольно много народа, в третьем ряду сидят те, кто принимает у нас экзамен, все довольные, весёлые. И тут я понимаю, что я не позволю так себя не уважать! Нет! Я сейчас выскажу свое отношение к Столярскому, ещё не знаю как, но я накажу его за это опоздание и за его неуважение ко мне!

Я поднимаюсь на сцену, я ещё не знаю, что сделаю, но точно знаю, что что-то сделаю. У меня начинает сильно стучать сердце, наверное, оттого, что я очень сильно думаю. Меня объявили, я подхожу к роялю и вдруг понимаю и знаю, что я сделаю! Я смотрю на женщину, которая сидит за роялем, она улыбается и начинает играть вступление. Я стою боком к залу, скрипку не поднимаю, вступление кончается, но я не поднимаю скрипку. У женщины за роялем испуганное лицо, она перестаёт играть. Тогда я поворачиваюсь лицом к залу, ищу в третьем ряду Столярского, но, наверное, оттого что у меня так сильно стучит сердце, я не могу его найти. И тут я понимаю: это не важно — посмотреть ему в глаза, а важно то, что я сейчас сделаю! Я медленно поворачиваюсь и ухожу со сцены с опущенной скрипкой. В зале так тихо, что слышно, как тихонько стучат мои туфли. Я становлюсь на прежнее место у окна, потому что знаю: сейчас прибежит Елена Григорьевна. И она быстро прибегает, у неё расстроенное и удивленное лицо.

— Нинушенька! — Кажется, что она даже испугалась. — Почему ты не стала играть?! Почему ты ушла?

— Потому что он опоздал на целый час — он нас не уважает, — говорю я спокойно. — И я не буду ему играть!

У Елены Григорьевны огорченное лицо, но она говорит мне ласково:

— Ты, наверное, очень устала! Иди домой, детка! — Я улыбаюсь ей и иду вниз. — Но тебе теперь четвёрку поставят, — говорит она мне вслед.

Я киваю головой — мол, пусть ставят!

Дома Бабушка одна. Мама на работе, у Элки в общеобразовательной кончились занятия, экзамен по роялю у них отдельно, и они с Анкой гуляют. Я всё рассказываю Бабушке. Она прижимает руки к щекам, долго качается и качает головой, потом говорит:

— Деточка! Деточка, ну разве можно так?! Ведь ты даже не знаешь причины его опоздания!

Тут у меня от удивления даже рот раскрылся.

— А какая может быть причина у опоздания? — Я так возмущаюсь, что начинаю говорить очень громко: — Бабушка, если человек что-то обещал, то он, носом кровь, должен это выполнить! Столярский опоздал на час — значит, он нас совершенно не уважает!

— Ну, деточка, ведь он старый, больной человек, мало ли что могло произойти?

— Да при чём тут «старый и больной»? — возмущаюсь я. — Раз ты обещал — не важно, старый ты или больной, — ты должен это выполнить!

— Нет, деточка, — говорит Бабушка, — ты не права, то, что он старый и больной, безусловно его извиняет! Вот ты подумай над этим, подумай — и ты со мной согласишься.

Я иду в нашу комнату, подхожу к окну и начинаю вспоминать всё, как было, и думать. Я люблю думать у окна! Я вспоминаю всё с самого начала, вспоминаю, что нам говорила Мама, вспоминаю, как он опоздал, как я ушла со сцены. Я думаю, думаю и решаю: с Бабушкой я не согласна!

А с собой — согласна!

Скорее домой

— Деточка, ну нельзя так! — Бабушка говорит и качает головой. — Ты у меня сегодня пятый раз спрашиваешь, я же тебе вчера сказала: мы поедем в августе!

— Чего ты к Бабушке пристаёшь, — сердится Элка, — каждый день по двадцать раз спрашиваешь!

— И я тоже спрашиваю, — говорит Анночка.

Элка не обращает на Анночку внимания, делает тонкие глаза и спрашивает меня неприятным голосом:

— А тебе что, здесь плохо? Ты же говорила, что тебе здесь очень хорошо и ты даже Москву не вспоминаешь!

— Мне здесь хорошо, — говорю, — но, когда Мамочка сказала, что мы скоро поедем домой, я сразу стала всё вспоминать, ведь я же всё помню, и мне очень-очень захотелось к себе домой!

Элка отвернулась и молчит, я тоже молчу.

— Ну, мы с Анночкой пошли гулять, — сообщает нам Бабушка. — А ты, деточка, — это она мне, — ты с нами не пойдёшь?

— Я к вам приду потом, — говорю.

Мы с Элкой сидим и молчим. Уже долго молчим — мне трудно так долго молчать. Эллочка поворачивается, у неё такое странное лицо — грустное и волнующееся! Она то смотрит на меня, то опускает голову вниз. И вдруг спрашивает:

— А как ты себе представляешь наш дом, нашу квартиру?

Я очень удивляюсь, но отвечаю:

— Я всё помню: комод, на нём китайская лампа для ночи, не совсем круглое зеркало, большая раковина, люстра на потолке, детский телефон у тебя над кроватью, стенной шкаф, Бабушкина кровать…

— А теперь представь себе, — перебивает меня Элка, — что все вот эти красивые вещи, которые ты так любишь, стали маленькими и невзрачными!

— Невзра… что? — переспрашиваю я, но в груди у меня уже что-то нехорошее.

— Ну, просто, — объясняет Эллочка, — стали маленькими и некрасивыми!

Я смотрю Элке прямо в глаза и говорю ей очень твёрдо:

— Этого не может быть! — Мне очень не нравится то, что сказала Эллочка, и я хочу её убедить, что это «ерунда и глупости», как она очень любит говорить.

— Очень даже может быть, — говорит Эллочка ещё печальнее.

Я вдруг так сержусь, что мне очень хочется сказать Элке, что она дура! Но тут я вспоминаю своё волшебство, наклоняю голову и говорю себе: «Нинуша, сядь!» И начинаю быстро-быстро и сильно думать. И придумала!

— Эллочка, — говорю я очень спокойно, — а как же все эти вещи могут стать «маленькими»? Кто сделает маленькими комод, шкаф, зеркало, китайскую лампу для ночи? Кто это сделает?

— Нинуша! — Я вздрагиваю, потому что она очень редко меня так называет. — Не вещи стали маленькими, а мы выросли!

Какой ужас — мы выросли, думаю я, и теперь все, что я так любила, станет маленьким и некрасивым! Мне хочется плакать, но плакать стыдно, и я говорю себе: не смей плакать!

— Тебе это кто-нибудь рассказал? — спрашиваю я у Эллочки.

— Нет, я это прочитала в одной книжке, — отвечает Эллочка. — Там одна девочка жила в своём доме с родителями, потом они оттуда уехали, а когда она туда вернулась, всё оказалось маленьким и невзрачным, в общем, совсем не таким, каким она всё это помнила и любила.

— А через сколько лет она туда вернулась? — спрашиваю я с надеждой, вдруг лет через шестьдесят или семьдесят, тогда, конечно, может быть всё что угодно! Человек будет просто сидеть в кресле, на ногах у него будет одеяло, ему будут приносить стаканчики с лекарством, и он ни на что не будет смотреть.

— По-моему, лет через десять, — вспоминает Эллочка.

— А мы через сколько лет возвращаемся? — спрашиваю я.

— Через два года, — говорит Эллочка. Я так обрадовалась, что даже захохотала, и кричу от радости:

— Два года — это вообще ерунда! Мамочка сказала, что я за эти два года почти не выросла, и мне не будут шить новое зимнее пальто — только Анночке.

— Да, — качает головой Эллочка, — ты действительно почти не выросла.

— Ну вот! — кричу я в восторге. — Значит, дома всё по-прежнему — замечательно и прекрасно, я в этом уверена!

— А я вот в этом совсем не так уверена! — говорит Эллочка и хмурится.

Мы едем в поезде! В Москву, ДОМОЙ! Мы с Анночкой так рады, что всё время бегаем по вагону и со всеми разговариваем. Мамочка этим недовольна и говорит, что мы «надоедаем людям». А Бабушка говорит, что мы никому не надоедаем, потому что все нас полюбили. А я так счастлива, что ни о чем не думаю, а просто бегаю по вагону, смеюсь, а когда устану, с кем-нибудь поговорю!

Поезд остановился. Москва! Мама быстро выбегает, приходит с «носильщиком», он везёт по перрону наши вещи, а потом сажает в какую-то большую грузовую машину, и мы едем домой!

Машину кто-то разгружает около нашего подъезда — у нас мало вещей. Дом наш совсем не изменился! Вдруг я вспоминаю всё, что Элка говорила в Свердловске про нашу квартиру. Я смотрю на Элку — она смотрит на меня, и мы как сумасшедшие вбегаем в подъезд, бежим на третий этаж, вбегаем в нашу квартиру № 20 и в нашу комнату.

Мы тяжело дышим и разглядываем комнату.

— Всё так же, как и было, — говорит Эллочка. У неё стали огромные глаза и немножко дрожат губы.

— Ещё лучше стало! — кричу я.

Мы стоим и любуемся комнатой.

Я смотрю на Эллочку, у неё такое лицо…

Счастливое лицо!

Далёкий город

Как дома хорошо! Как замечательно! Я сажусь на Бабушкину кровать и разглядываю нашу комнату, у меня в груди так много всего, что туда, по-моему, уже больше ничего не поместится! Элка сидит на своей кровати, Анночка на своей. На комоде всё стоит не на своих местах!

— А почему на комоде всё стоит не так, как надо? — спрашиваю у Элки.

— Потому что без нас здесь жили… дураки какие-то, — ворчит Элка.

— В нашей квартире… кто-то жил? — Я так удивляюсь, что даже больше сказать ничего не могу. Вскакиваю с кровати, подбегаю к комоду, Эллочка тоже встаёт со своей «атаманки» и подходит к комоду.

— Сейчас всё по-человечески поставим, — говорит Элка.

И мы всё переставляем, как было. Элка переставляет, а я отхожу к Бабушкиной кровати и говорю:

— Левее… правее… ближе к стенке. Вот теперь всё, как было.

Мы с Элкой так радуемся, что даже хохочем. Вот она, на своём месте, китайская лампа для ночи — по-моему, она стала ещё красивее! Вот не совсем круглое Бабушкино зеркало, а я раньше не замечала, какие красивые у него по бокам ребрышки! А вот и большая раковина. Я прошу Эллочку:

— Дай мне, пожалуйста, раковину, хочу послушать, вдруг там море шумит?

Эллочка подносит мне её к уху. Я слушаю, слушаю…

— Ну что? — спрашивает Эллочка. — Шумит?

— Нет, — говорю, — не шумит!

Эллочка подносит раковину к своему уху, долго слушает, а потом говорит недовольно: — Не шумит!

Анночка почему-то грустная. Я иду к навалке за шкафом и достаю оттуда Барбоса, утёнка Тима и Тигрёнка. Элка сразу берёт Тигрёнка и смотрит на него с какой-то печальной радостью. Или это радостная печаль — я не знаю. Вот это я совсем не понимаю, потому что я сама либо радуюсь, либо печалюсь. Даю Анке утёнка Тима — она вдруг улыбается и говорит:

— Это мой утёнок Тим — я его вспомнила, а раньше не помнила!

А я со своим Барбосом отхожу к окну, обнимаю его там крепко-крепко и глажу — когда его гладишь, руке так хорошо!

До ужина и после ужина мы с Элкой всю квартиру обсмотрели. Анка с Бабушкой на кухне, Мамочка с Папой у себя на кровати за буфетом — сидят и тихонько разговаривают. Я говорю Элке:

— Полезу под диван! — Залезла. — Чего-то, — говорю, — места тут стало меньше.

Элка смеётся. Вылезаю из-под дивана, и мы идём на кухню. Уже давно всем спать пора, но нас не укладывают, всем всё хочется посмотреть!

А на кухне что-то происходит непонятное: Анночка стоит на подоконнике, ладошки прижала к стеклу, а Бабушка двумя руками держит её за спину. Эллочка сразу подходит к шкафчику, который висит над столом в правом углу, открывает его и что-то там ищет. Я стою тихо, удивляюсь, Анночка с Бабушкой тоже стоят тихо, только слышно, как Элка чем-то шуршит в шкафу. За окном темно. Почему Анночка стоит на подоконнике, на что она смотрит в темноте за окном? Я не могу так долго стоять и ничего не понимать!

— Что вы тут делаете? — спрашиваю.

— Анночка Свердловск ищет. — У Бабушки такой серьёзный голос, что я понимаю: она совсем не шутит.

Я возмущаюсь и говорю:

— Бабушка, какой Свердловск, Свердловск отсюда очень далеко, очень-очень далеко — его нельзя увидеть!

Бабушка не оборачивается, но качает головой. Я так удивляюсь, что не знаю сразу, что сказать.

— Элка! — Я к ней просто бросаюсь. — Ты знаешь, что они делают?

— Нет, — сердито говорит Эллочка, — я мельницу не могу найти!

— Нашла, нашла, я его вижу! — Анночка кричит так радостно, что у меня в груди что-то беспокоится, а вдруг она действительно его нашла среди этих огоньков в темноте и сейчас его видит?

— Как хорошо, деточка, как хорошо, милая, что ты его видишь! — говорит Бабушка, и у неё такой голос, как будто она очень счастлива.

— Что она там нашла? Что она там видит? — спрашивает Эллочка удивленно.

— Свердловск она видит, — говорю.

— Что?! — У Элки делаются огромные глаза, и она вдруг как закричит: — Ба-буш-ка! Какой Свердловск, что за глупости! Нельзя отсюда видеть Свердловск — он очень далеко, за много сотен и тысяч километров. — Эллочка повторяет это несколько раз и добавляет: — И никто не может его отсюда найти, и никто не может его отсюда увидеть!

Бабушка поддерживает Анночку за спину, поворачивает к нам голову. У неё спокойное, но строгое лицо, это так непривычно, и говорит Эллочке:

— Я думаю, что кто-то не может видеть, а кто-то и может! — И отворачивается к окну.

Элка хватает меня за руку и тащит в нашу комнату. Мы садимся на её «атаманку». Молчим.

— Я ничего не понимаю, — говорю, — просто можно обалдеть!

— Да уж, — говорит Элка, — но что-то здесь не так! А что, не знаю, — добавляет она мрачно. Спрошу потом у Бабушки, думаю. И говорю Элке:

— Ты «иждивенок» смотрела?

— Нет, — радуется Элка, — пошли посмотрим!

Мы идём в столовую. Папа сидит за своим письменным столом, что-то делает, Мамочка вынула много посуды из буфета — разглядывает её, а мы проходим в их «спальню», она между буфетом и роялем. У стены, как и раньше, их кровать, по другой стенке, рядом с кроватью, туалет, он очень красивый! Между туалетом и роялем стоит этажерка с нотами, и на её последней, самой высокой полке стоят «иждивенки» и чья-то фотография. «Иждивенки» стали ещё красивее — это две небольшие фарфоровые девушки, сидят рядом, держат один кувшин, а из него как будто льётся вода. Они сидят как будто на камне, а вода из кувшина льётся как будто в небольшой пруд. Очень, очень красиво, а до войны я этого не понимала! Элке, по-моему, тоже очень нравится.

Приходит Анночка и говорит:

— Ой, какие красивые тарелки!

Мамочка даёт ей посмотреть одну тарелку и просит Эллочку помочь ей разобрать посуду. Я бегу на кухню. Бабушка моет кастрюльки. Я сразу спрашиваю у неё:

— Бабушка, скажи, пожалуйста, ну как отсюда, из Москвы, можно Свердловск увидеть?

Бабушка улыбается и говорит:

— Деточка, Анночка уехала из этой квартиры в два с половиной года. Она её не помнит, здесь всё для неё чужое. А помнит она Свердловск — маленькую комнату с сундуком, маленький деревянный стол, скамейку и две табуретки — вот где пока её родной дом! И она скучает по нему, — заканчивает Бабушка.

— Скучает?! — Я так поражена, что ничего не могу сообразить, очень расстраиваюсь и боюсь спросить про главное: что же будет дальше?

— Не расстраивайся, деточка, — смеётся Бабушка, — к хорошему очень быстро привыкают, через три-четыре дня она забудет Свердловск, нет… она потом будет его помнить, но просто эта квартира станет её родным домом — она полюбит её!

— Как хорошо! — говорю я тихо.

Бабушка гладит меня по голове и говорит:

— Теперь всё будет хорошо, потому что мы вернулись домой!

Москва — Ленинград

Сегодня после обеда мы прибирались в своей комнате. Я так рада всем игрушкам, так их хорошо помню или сразу вспоминаю, а Элкин танк даже к груди прижала: ух, думаю, какой он красивый!

Мы долго прибирались, хорошо все прибрали, и я говорю:

— Пошли гулять — надо двор обсмотреть!

Эллочка говорит:

— У нас с Мамой дела.

— Ладно, — говорю, — мы тогда с Анкой пойдём. — Кричу: — Мамочка, мы с Анкой гулять пойдём!

— Гуляйте, — кричит Мамочка из столовой.

Анночка берёт свое любимое ведро для песка, совок, и мы идём гулять.

Двор мне очень понравился — я его сразу вспомнила, он значительно лучше и больше, чем в Свердловске, тут можно в любые игры играть. Выбежали на Мещанскую — какая красивая улица! Это наша улица! Мы долго стоим на тротуаре, смотрим, как едут троллейбусы, машины. Потом Анночка идёт в песочницу, а я сразу познакомилась с двумя девочками, Леной и Инной, обе хорошо бегают и хорошо в мяч играют. Я говорю: «Давайте ещё двоих найдём и в «салочки» поиграем». Нашли, уговорили и стали в «салочки» играть. Хорошо поиграли, правда, водили почти всё время эти новенькие — бегать совсем не умеют, хоть и большие. А я так люблю бегать, но всё равно в песочницу посматриваю, как там Анка? Ей хорошо, очень много куличей налепила и с какой-то девочкой там смеётся. Вдруг я очень хочу есть, говорю девочкам: «Как мы хорошо поиграли! Нам сейчас домой пора, завтра поиграем?» Девочки говорят: «Поиграем!»

Мы в столовой сидим за нашим столом, ужинаем, только Папы нет. Мамочка говорит, что он работает на нескольких работах и поэтому поздно приходит домой. На столе всё так красиво, что у меня даже сердце как-то громче стучит, и я не понимаю — почему?! Ведь на столе всё, как было до войны: у всех по две тарелки, подставка для ножа и вилки, с другой стороны кольцо, а в него засунута белая твёрдая салфетка. Это ведь так здорово! Но почему у меня в груди что-то не так? Почему мне кажется, что это не совсем правильно, хотя и очень красиво?!

— Ну как вам двор понравился? — спрашивает Мамочка.

— Очень. — Мы с Анночкой прямо хором говорим.

— Во что играли? — спрашивает Мамочка.

— Анка куличи лепила, а я с девочками в «салочки» играла, — говорю.

— Значит, вы тут в «салочки» играете! — Мамочка говорит задумчиво, смотрит непонятно куда, а потом так неожиданно, как будто она дразнится: — А вот мы, в Ленинграде, всегда играли в «пятнашки»!

— А как в них играть? — Мне очень интересно. — Какие там правила? — спрашиваю.

— Такие же, как в «салочках»! — И мне опять кажется, что Мамочка немножко дразнится. Я ничего не понимаю, смотрю на Элку, она нахмурилась и спрашивает:

— Это что, одна игра, только названия разные?

— Да, — отвечает Мамочка, — это одна и та же игра, но в Ленинграде она называется «пятнашки», а в Москве — «салочки».

И тут я сразу понимаю, что Мамочке «салочки» очень не нравятся! Почему? Я не знаю, как спросить, и спрашиваю тогда немножко про другое:

— Мамочка, а во что вы в Ленинграде играли? Мамочка смотрит на буфет, на вазы — они очень красивые, на буфете стоят, — а потом говорит:

— Ну, я думаю, почти в те же игры… — Она задумывается, мы молчим, потом она вдруг спрашивает: — Девочки, когда вы рисуете, чем вы стираете то, что вам не нравится или надо поправить?

— Ластиком, — говорим хором.

— А мы, — говорит Мамочка, — в Ленинграде стирали это резинкой! Мы в Ленинграде, — продолжает Мамочка, — говорим «что», а в Москве говорят «што», мы говорим «булочная», а в Москве говорят — «булошная»! И тут я понимаю, как надо спросить то, что я хочу узнать.

— Мамочка, — спрашиваю, — ты любишь Москву?

— Я Ленинград люблю! — отвечает Мамочка.

— А Москву… ты любишь? — спрашиваю опять.

— Я ещё к Москве не привыкла… и не успела её полюбить. — У Мамочки очень серьёзное, даже немножко строгое лицо.

— Как, почему не привыкла? — спрашивает вдруг Элка ещё быстрее меня.

— Я родилась и выросла в Ленинграде, — говорит Мамочка и смотрит не на нас, — я выросла в удивительном месте — Палате мер и весов, я обязательно потом, когда кончится война, всех вас туда свезу, потому что это мой первый родной дом… и парк, и дорожки, и ограда. — Мамочка становится похожа на Бабушку, когда она поёт, но не лицо похоже, а то, что кажется, будто она выше и дальше и до неё нельзя дотронуться. — В Ленинграде гордые, прямые улицы, красивые дома и дворцы, там Нева — она серая, блестящая и раза в два шире Москвы-реки, — продолжает она, а мы очень тихо молчим и слушаем. — Там ночью разводят мосты и целый месяц белые ночи! — Вот это я вообще не знаю, что такое, но боюсь её перебивать. — Там, когда мне было семнадцать лет, я встретила вашего Папу! — Мамочка не смотрит на нас, я не понимаю, куда она смотрит, и у неё совсем другое лицо. — Мы поженились, — говорит она, — когда мне был двадцать один год, там Эллочка родилась! Только в тридцать пятом году мы переехали в Москву.

— Ну зачем тогда, — кричу я, потому что мне и Мамочку жалко, и Москву жалко, — зачем вы уехали из Ленинграда?!

— Мы никогда бы не уехали из Ленинграда! — Мамочка вдруг внимательно на меня смотрит и опять становится нашей Мамой и объясняет: — Папин институт перевели в Москву, и нам пришлось уехать из Ленинграда. Знаете что, девочки, — Мамочка улыбается и говорит почти весело: — я обещаю вам, что постараюсь Москву полюбить… только не сразу! А сейчас давайте потихоньку готовьтесь — скоро спать ложиться.

Иногда случаются такие вещи, про которые ты совсем не думал. А они случаются! Я иду в детскую, к окну, смотрю на небо и маленькие дома.

Мамочка не любит Москву, а я Москву люблю, особенно нашу улицу, Первую Мещанскую! Мне всё это как-то странно.

И немножко грустно!

Тайна

Сидим за ужином и разговариваем. Мне очень надо спросить у Мамочки одну вещь, но никто не уходит, а я хочу, чтобы нам никто не мешал, когда я буду спрашивать. Но никто не уходит, потому что мы спорим.

Сегодня Бабушка дочитала нам сказки Бажова — нам всем очень понравилось. Анночка говорит, что она немножко боится Хозяйку Медной горы: зачем она то ящерица, то не ящерица? Элке Хозяйка Медной горы нравится, она говорит, что она «всемогущая», красивая и может превращаться в ящерицу. А мне не понравилась Хозяйка Медной горы — плохой она человек… Ну, я понимаю, что она не человек — всё равно плохая.

— Почему она Даниле-мастеру не помогла каменный цветок сделать, — спрашиваю у Мамочки, — ведь Данила-мастер очень талантливый и трудолюбивый?

Мамочка смеётся.

— Мы обязательно с тобой об этом поговорим, — обещает она, — а сейчас пора ложиться, нам с Эллочкой завтра надо пораньше встать, пойдём её записывать в общеобразовательную, ну, а в музыкальную — потом.

— А я?! — Я даже вскочила. — Ведь я уже два дня тебя прошу — меня тоже надо в общеобразовательную записать!

— Нинушенька! Тебе ведь шесть лет, а в школу берут с восьми, я же всё это тебе объясняла. — И Мамочка улыбается такой улыбкой, когда уже всё — разговор закончен!

Я сильно думаю, считаю и начинаю очень быстро и громко говорить. Я знаю, когда быстро и громко говоришь, то человек от этого может обалдеть, и если он сильно обалдеет, то он может изменить своё решение. Правда, Мамочку очень трудно обалдеть, но я всё равно говорю.

— Мамочка, — говорю, — я умею читать, писать, считать до тысячи, чистить картошку, мыть пол, мыть посуду, играть на скрипке, петь вторым голосом, прыгать через верёвку как угодно… трёшки, десятки, «салочки», то есть «пятнашки», лапта простая и круговая… Если Элка идёт в четвёртый класс, то я должна идти в первый — у нас разница три года, мне сейчас шесть, а ты отдашь меня в восемь, я уже тогда буду всё знать и уметь, и тогда зачем мне будет нужна эта школа?! Мамочка смотрит на меня как будто даже с удивлением, потом говорит задумчиво:

— Да-а-а! — Но я знаю: Мамочку обалдеть очень-очень трудно, и она сейчас просто думает. Все молчат и смотрят на Мамочку, мне очень трудно так долго терпеть, но я терплю.

— Хорошо! — говорит Мамочка — Завтра веду Эллочку устраивать, поговорю о тебе.

— Ма-моч-ка! — кричу я. — Спасибо!

— Но, Нинуша, я ничего не могу тебе обещать, ты ведь понимаешь, это зависит не от меня! — смеётся Мамочка. — А теперь, девочки, всем можно выйти из-за стола. Умывайтесь, пора спать.

Мы говорим Бабушке: «Спасибо», она, как всегда, отвечает: «На здоровье», Анночка с Элкой идут в нашу комнату, Бабушка — на кухню, а я остаюсь в комнате.

Ну вот, наконец мы с Мамочкой остались вдвоём, я уже несколько дней хочу спросить, но не получается.

— Что, Нинуша? — спрашивает Мамочка.

— Я уже два дня хочу у тебя спросить, — я говорю осторожно и тихо, — но всё время много народа.

— Это тайна? — спрашивает Мамочка.

— Не совсем, — говорю я, потому что сама не знаю, как это назвать. — Раньше, до войны, это была моя тайна, а сейчас это и тайна и не тайна, — объясняю.

— Понятно, — кивает головой Мамочка, — спрашивай!

— Ты когда будешь на рояле играть? — Я беру её за руку и смотрю ей прямо в глаза.

Она вздрагивает, я тоже вздрагиваю, у неё сходятся брови, как будто ей больно, а у меня по спине мурашки бегут — неужели она больше не будет играть на рояле?! У неё брови расходятся на место, она гладит меня по руке и говорит:

— Скоро, а что ты хочешь услышать? Мне это очень сложно объяснить, и я говорю:

— Я всё хочу слушать, но больше всего я люблю одну вещь!

— Как она называется? Вальс… Шопена? — спрашивает Мамочка.

— Нет, — говорю, — не вальс.

— Спой! — просит Мамочка.

— Её нельзя спеть — очень трудная, её никто не сможет спеть! — Я говорю очень уверенно, потому что это так и есть.

— Тогда расскажи, — предлагает Мамочка, — расскажи, что там происходит, ну, как ты представляешь…

— Хорошо, — говорю, — расскажу. Вот… Он страдает…

— А ты считаешь, что это Он, а не Она? — спрашивает Мамочка очень серьёзно.

— Он! — говорю. — Вот Он страдает, бегает, мечется, куда-то взлетает, потом опять бегает, страдает, взлетает… Он долго мучается, а потом ему вдруг стало хорошо, он садится на скамейку, улыбается, ему так хорошо! А потом ему опять плохо, он опять бежит куда-то и взлетает, и опять бежит и…

— Это «Экспромт-фантазия», — говорит Мамочка. — Шопен. Это твоя любимая вещь?

— Да, это моя любимая вещь!

— Я обязательно буду её играть, но… не скоро, — говорит Мамочка задумчиво.

— Почему? — расстраиваюсь я.

— Это очень техничная вещь, очень, — объясняет Мамочка. — Ты ведь понимаешь, что такое техника?

— Понимаю! — говорю я с гордостью.

— Я не садилась за рояль два года, ты даже не представляешь себе, как это много! — И она очень грустно качает головой, потом улыбается и говорит: — Я начну играть каждый день и месяца через три, может, и смогу сыграть — подождешь?

— Подожду! — кричу я от радости. Мамочка обнимает меня и говорит тихо:

— Я не думала, что ты помнишь!

Учительница

Мартышка, ты запоминаешь дорогу? — Папа провожает меня в школу, держит за одну руку, а во второй руке у меня портфель.

— Здесь так близко — совсем нечего запоминать! — говорю я и удивляюсь, ведь Папа очень умный!

— Когда с кем-то идёшь куда-то первый раз и разговариваешь, — объясняет Папа, — можно ничего не запомнить и потом заблудиться! А ты будешь в школу ходить одна.

— Очень хорошо! — радуюсь я. — Мне иногда очень нравится ходить одной, — говорю, — я уже большая!

— Раз ты уже большая, — смеётся Папа, — тогда быстро, но чётко расскажи мне: вот ты должна идти в школу, вышла из подъезда, а теперь рассказывай, куда идёшь, как улицу переходишь, куда сначала смотришь, куда потом, по какой стороне идёшь.

— Папа, — дразню я его, — это не улица, а переулок. — И потом всё быстро рассказываю.

— Неплохо, — говорит Папа, а если Папа говорит «неплохо», это значит «очень хорошо».

Мы уже пришли к школе. Я смотрю на Папу, и мне кажется, что он волнуется. Я раньше, когда была маленькая, почти его не замечала и забывала о нем. А в Свердловске после одного его приезда я стала без него иногда скучать, а потом стала его любить, почти как Мамочку и Бабушку! И сейчас мне хочется его поцеловать, но он очень высоко и не наклоняется. Тогда я глажу его по пиджаку, а он гладит меня по голове и говорит: «Беги, Мартышка!»

Я бегу к школе и у дверей оборачиваюсь, я знаю — он стоит и ждет, чтобы я обернулась. Я машу ему рукой, он тоже машет мне, и я вхожу в школу.

В школе уже очень много народа, все немножко толкаются и собираются около «своих» учительниц. Какая-то скрипучая женщина громко объявляет: первый «А» сюда, первый «Б» сюда — и дальше, и дальше. Я сразу поняла, куда мне идти и как зовут мою учительницу. Пошла, там стоит не очень много девочек, я подошла к учительнице и сказала: «Здравствуйте! Вы Мария Григорьевна?» Она внимательно на меня посмотрела и сказала: «Здравствуй! Я Мария Григорьевна! А как твоя фамилия?» — «Шнирман, — говорю, — но зовут меня Нина». Она немножко улыбнулась, очень немножко, у неё только уголки губ немножко приподнялись. Около неё уже собралось много девочек, она посмотрела на нас всех и сказала негромко, но очень понятно: «Дети, сейчас мы пойдём в свой класс — вы будете заниматься там весь учебный год. Пока сядьте на любое место, а когда я с вами познакомлюсь, я посажу вас так, как надо!»

Мы вместе с ней подошли к классу, она открыла дверь в класс, встала рядом с дверью, и тут случилась очень странная вещь: все девочки стали толкаться, очень, вижу, сильно толкаются, все хотят сразу, первые, пройти в дверь, а дверь-то узкая, там сразу больше двух не пройти. Я отошла — очень не люблю «толкаться». А Мария Григорьевна немножко посмотрела на всю эту глупость и говорит: «Проходите по двое!»

Когда все протолкнулись, я быстро вошла в класс, за мной Мария Григорьевна. Смотрю, где сесть, — только два свободных места на последних партах. Я иду, сажусь рядом с девочкой, говорю ей: «Здравствуй!» Она молчит и голову ко мне не поворачивает. Я думаю: может, я тихо сказала? Ладно, потом познакомимся!

Мария Григорьевна открывает журнал, называет фамилию — девочка встаёт, Мария Григорьевна что-то у себя записывает. Я последняя.

Я стою, она смотрит на меня и говорит мне: «Иди, садись за вторую парту в средний ряд, а ты, — она называет какую-то фамилию, — садись на последнюю. — И объясняет: — Ты большая, высокая девочка и будешь всем заслонять доску!»

И Мария Григорьевна пересаживает ещё несколько девочек и начинает рассказывать, для чего мы пошли в школу и что мы тут будем делать! Я слушаю, слушаю, потом мне немножко скучно, и я начинаю разглядывать Марию Григорьевну. Мне она нравится. Она пожилая, почти как Бабушка, у неё круглое, серьёзное лицо, и ещё кажется, что она немножко устала. И на ней очки, мне очень нравятся очки, потому что их Мамочка носит! Но у Мамочки очки на двух палочках, а у Марии Григорьевны за одно ухо идёт палочка, а за другое — верёвочка. Я думаю, она добрая! Серьёзная, но добрая!

Звенит звонок. Мария Григорьевна говорит: «Это звонок на переменку, выходите в коридор и походите там». Все девочки опять начинают толкаться в дверь, а я сижу за партой и удивляюсь: что значит «походите»? Ведь лучше побегать и поиграть во что-нибудь! Уже в дверях никто не толкается, выхожу в коридор… и просто обалдела! Они все так толкались у дверей, я думала, выйду, они тут бегают, играют — коридор большой, хороший!

Они все стоят у стенки — по всему коридору, где двери. К стенке прилепились и около окон немножко — ужас какой-то! Только две девочки ходят около этих прилепленных, за руки держатся — шаги маленькие-маленькие! Я прошлась по коридору, потом шла и подпрыгивала и, не дойдя до класса, немножко пробежалась.

Зазвенел звонок, мы вошли в класс, сели на свои места, и Мария Григорьевна сказала: «Сейчас мы будем с вами учить буквы». Букв почти никто не знает, я всё время поднимаю руку — мне очень нравится вставать из-за парты, и парта очень нравится, особенно мне нравится доска, которую можно поднять и положить на парту. Я часто её поднимаю и опускаю. И мне очень нравится большая доска — в Свердловске у нас на музграмоте была небольшая. И вдруг я замечаю на парте чернильницу с чернилами. Ой! Какая я дурочка! Звенит звонок. На переменке я около класса немножко прыгаю и бегаю. Когда звенит звонок на урок, я подхожу к Марии Григорьевне и спрашиваю:

— Мария Григорьевна, скажите, пожалуйста, мы будем сегодня чернилами писать?

— Будем, — отвечает она и тут же спрашивает: — А ты умеешь писать?

— Я умею писать, — говорю, — но я пишу карандашом и неправильными буквами — они «печатные»!

— Хорошо, — говорит она ласково и серьёзно, — а теперь ты научишься правильно писать чернилами.

Арифметика была совсем скучная, потому что эти девочки цифр не знают! Но мне хорошо — я разглядываю девочек, класс, доску, парты, небо за окном. Потом вспоминаю книжку, Бабушка нам вчера начала её читать, — даже Элка слушает, так Бабушка удивительно читает! Книжка называется «Маленькая принцесса», она очень интересная с самого начала, но меня там удивила одна вещь. Англичанин привёз почему-то из Индии свою маленькую дочь поступать учиться в Лондон. Девочку зовут Сара — она очень любит своего Папу, он тоже её очень любит, но у неё нет мамы! Нет бабушки! Нет ни одной сестры! И я не понимаю…

— Шнирман, — слышу голос и сразу вскакиваю, потому что «Шнирман» — это я! — Какую цифру я написала на доске? — спрашивает меня Мария Григорьевна.

— Девять! — отвечаю быстро и громко.

— Хорошо, садись! — И опять она чуть-чуть улыбается.

Она мне так нравится, и мне кажется, что я знаю её очень давно.

Последний урок. Мы будем писать чернилами. Все достали чистые тетрадки из портфелей, вынули ручки из пеналов. Мы пишем палочки по косым линейкам, нарисованным в тетрадке. Мария Григорьевна ходит по классу и подсаживается к некоторым девочкам. Мне очень хочется, чтобы она ко мне подсела. И вот она подсаживается ко мне! Я отодвигаюсь сильно влево, она обнимает меня левой рукой за плечо, а правой рукой берёт мою правую руку с ручкой и водит по линейкам. Она тихонько говорит при этом: «Так сильно не нажимай, бери меньше чернил…» Вдруг я вижу: у неё на правой руке нет двух пальцев — мизинца и безымянного! Я сразу вспоминаю «Мадрид», раненых в сквере, как я боялась этих пустых рукавов и как я потом жалела их и совсем не боялась. И мне вдруг так хочется погладить её руку, погладить эти маленькие обрубки! Мне хочется высказать ей свою любовь и то, что можно любить любую руку — не важно, сколько на ней пальцев. Я чувствую, что очень хочу что-то ей сказать или сделать! Но сразу понимаю: ничего нельзя ни говорить, ни делать. Нельзя! Она встаёт, я поднимаю голову, улыбаюсь ей и говорю: «Спасибо!» Она кивает головой, чуть улыбается и идёт дальше. На парте остаются следы мела от её руки — я не буду их стирать.

Дома мы обедаем вчетвером. Папа на работе, а Элка в этой же школе, но во второй смене — они учатся с двух часов. Я всё-всё рассказываю, я люблю дома рассказывать свой день. Анка рот не закрывает, так ей интересно.

— Ну как вы с Папой прошлись? — спрашивает Мамочка.

— Хорошо! — говорю.

— А как тебе понравилась Мария Григорьевна? — опять спрашивает Мамочка.

— Очень!

Но я не рассказываю про маленькие обрубки и про то, как мне хотелось погладить эту неправильную руку без двух пальцев. Даже Мамочке!

Люба

Оказывается, Лена живёт в соседнем подъезде, и это получается, что я могу ей постучать в стенку из детской. Я сильно стучу в стенку и кричу: «Лена! Я иду гулять». Беру мячик, беру Анночку с её ведром, и мы идём гулять.

Вышли во двор. Я Анночку в песочницу свела, смотрю, Инна уже гуляет, и Лена вышла. У меня ведь мячик с собой — стали играть в десятки. Только моя очередь настала, слышу сзади голос: «Ниночка?» Оборачиваюсь — рядом стоит женщина, смотрит на меня совсем непонятными глазами и говорит: «Ниночка, я тебя сразу узнала!» И вдруг обнимает меня крепко-крепко, так крепко, что мне дышать тяжело! Я не знаю, что делать, она меня обнимает, гладит меня по голове и всё время тихо говорит: «Ниночка, Ниночка, как ты выросла, какая ты красавица!» А я её совсем не знаю, но понимаю, что она меня знает и почему-то любит, — очень крепко обнимает, мне, наверное, тоже надо её обнять, но я почему-то не могу. Наконец она выпускает меня из своих рук, отходит, говорит тихо: «Маме привет передай», — и уходит. Я смотрю на девочек, они смотрят на меня, но мне очень не хочется об этом говорить, и я быстро предлагаю: «Пошли, — говорю, — уговорим ещё двоих и в «салочки» поиграем». Нашли двух «стареньких» — мы теперь с ними играем, хоть они и плохо бегают. Одну зовут Дагмара — очень красивое имя! Поиграли в «салочки» и ещё немножко в мяч. Потом я взяла Анку из песочницы, и мы пошли, постояли на Мещанской — так здорово!

Пришли домой. Бабушка говорит: «Дети, сейчас будем полдничать. Моем руки, идём в столовую». А там, оказывается, Мамочка сидит. Я так рада, что она дома!

Сидим, разговариваем, и меня всё время какая-то мысль догоняет, а я её вспомнить не могу, не успеваю. И вдруг сразу вспомнила, что хотела спросить.

— Знаешь, Мамочка, меня сегодня во дворе какая-то женщина обнимала. — И всё рассказываю, как было, и спрашиваю в конце: — Кто она такая? Она тебе привет просила передать!

У Мамочки лицо становится строгое-строгое, она немножко молчит, потом говорит:

— Наверное, это Люба! — А потом спрашивает меня: — Ты можешь её описать?

— Она небольшая, — вспоминаю я, — не толстая, у неё лицо, как у лисы, но не очень хитрой!

Мамочка улыбается — я так рада, что она смеётся, потому что я не люблю, когда у неё строгое лицо, она смеётся и говорит:

— Да, это Люба — она была у нас первой домработницей, с первого месяца твоего рождения и до твоих полутора лет… — И опять у Мамочки стало строгое лицо.

— А что потом? — спрашиваю я.

— А потом… суп с котом! — Мамочка меня щекочет и заканчивает: — И уха из петуха!

Все хохочут. Бабушка лицо руками закрыла — наверное, тоже хохочет.

— Я тебе как-нибудь всё расскажу, — обещает мне Мамочка.

Я смотрю на Бабушку, она отняла руки от лица, и лицо у неё мокрое — значит, она совсем не смеялась. Почему?

— Мамочка, — говорю я очень серьёзно, — расскажи, пожалуйста, сейчас, «как-нибудь» — это совсем непонятно когда, а мне очень надо знать!

— Надо знать! — повторяет Мамочка почему-то грустно, потом вздыхает совсем на себя не похоже и говорит: — Хорошо, расскажу сейчас! Только ты, Нинушенька, постарайся меня не расспрашивать, и так много всего придётся рассказать.

— Не буду, — говорю. И Мамочка рассказывает:

— Люба начала у нас работать, когда тебе был один месяц. По-моему, она тебя полюбила с первого дня, никого к тебе не подпускала, кроме меня, всё, что я ей рассказала о её обязанностях, удивительно точно исполняла, если надо было к тебе подойти тридцать раз, то она тридцать раз мыла руки. Характер у неё был сложный, но мы ей всё прощали за её любовь к тебе. Я только строго, очень строго запретила ей командовать твоей Бабушкой, а то она несколько дней даже не давала ей тебя на руки брать и тебе петь! В общем, она тебя обожала, и в одиннадцать месяцев, когда ты стала ходить, я даже ограничила ваше общение, в год ты уже говорила, Эллочка с тобой с удовольствием разговаривала, а в полтора года мы уже все вместе пели — твоя Бабушка, я, Эллочка и ты!

Мне очень часто хочется у Мамочки спросить, я даже несколько раз икнула, но всё равно не спрашиваю, потому что обещала! Но очень рассердилась, что Люба Бабушке петь не давала несколько дней — это просто безобразие!

— Когда тебе было полтора года, в начале июня тридцать восьмого года, мы с Папой свезли вас — тебя, Бабушку, Эллочку и Любу на дачу. А я вернулась в Москву, потому что у меня в животе уже жила Анночка.

— Как Лёвочка у «библейской красавицы», — не выдерживаю я.

— Да, — улыбается Мамочка, — точно так же! И вот, — продолжает Мамочка, — как только мы с Жоржиком вернулись в Москву, ему пришлось уехать в командировку, и я осталась дома одна. Правда, в соседнем подъезде жили Михлины — ты ведь их помнишь?

— Мамочка, — я даже расстроилась, — ну как я могу их не помнить — тётю Витю и дядю Зяму?!

— Да, — кивает головой Мамочка, — действительно глупый вопрос! Ну, наверное, недели через две, вечером, поздно, кто-то звонит в дверь — я открываю и вздрагиваю: на лестнице стоит Бабушка, и на руках у неё лежишь ты… с закрытыми глазами! Бабушка входит в прихожую, и я спрашиваю: «Мамочка, Нинуша… спит?» — «Нет, — говорит Бабушка, и голос у неё совсем чужой, — она не спит, она без сознания!»

Бабушка вдруг то ли вскрикнула, то ли всхлипнула! Мамочка говорит ей строго: «Мама! Ма-ма!!!» Бабушка сразу головой машет и говорит: «Всё хорошо, дети, всё хорошо!» Я вдруг как-то начинаю волноваться. Мамочка продолжает:

— Оказывается, несколько дней назад Люба пошла с тобой гулять в деревню, недоглядела, ты куда-то убежала, и, когда она тебя нашла, ты сидела около колодца с другими детьми и набивала себе рот песком.

— Какая я была дура! — Я очень на себя рассердилась.

— Нет! — Мамочка говорит очень спокойно, но всё равно мне в груди как-то странно. — Просто ты была очень маленькая. На следующий день после того, как Люба тебя нашла у колодца, ты заболела дизентерией… очень сильно заболела и уже через сутки потеряла сознание. Тогда Бабушка завернула тебя в одеяло и привезла на руках в Москву. Я всю ночь носила тебя — у тебя болел живот, ты стонала, и я грела тебя на груди, а голова твоя была у меня на плече, она была очень горячая!

Мне всё это так странно! Мне кажется, что Мамочка рассказывает это о ком-то другом, ведь я очень здоровая и никогда не болею!

Мамочка задумалась и не говорит. Я глажу её по руке, она вздрагивает и продолжает:

— На следующий день я дозвонилась в Ленинград Мише… дяде Мише, он очень хороший врач. Он сказал: «Завтра пусть кто-нибудь из ваших друзей встретит вечером «Красную стрелу» из Ленинграда, я пришлю прекрасное лекарство от дизентерии, его делают как раз в Ленинграде — это «бактериофаг». И ты, Вавочка, принимай, — сказал он, — потому что ты уже больна!» А я действительно тоже заболела.

— А эта… дизен… — не выдержала я, — что она, хуже ветрянки?

— Хуже! — сказала Мамочка. — Но мы стали принимать лекарство, которое прислал дядя Миша, и… поправились! Нас спас дядя Миша — он всегда был для нас с Жоржиком как отец… и для вас! Всё, Нинуша.

— А куда делась Люба? — удивляюсь я. — Совсем не помню ее.

— После того как ты поправилась, Люба решила уйти от нас, и я её не удерживала.

Бабушка сидит, опять закрыла лицо руками, Мамочка дышит так, как будто мы с ней долго бегали и прыгали.

Мне их очень жалко — зачем они так расстраиваются? Эллочка говорила, что в детстве я была хулиганкой, вот поэтому я, наверное, куда-то убежала и наелась. Ну заболела я и поправилась — зачем так расстраиваться?

Дети ведь, наверное, не умирают? Потому что тогда откуда бы появились взрослые?!

Двойной голос

Мы с Мамочкой сидим в музыкальной школе — ждём прослушивания. Эта школа хуже, чем наша музыкалка в Свердловске, но ничего, Мамочка сказала, что здесь тоже есть Большой зал. Меня вызывают, я вхожу. Зал действительно большой, но он меньше свердловского, не такой красивый — нет зеркал, нет красивого потолка, и на большой, очень странной табуретке стоит голова Сталина. Я говорю громко: «Здравствуйте!», и пока подхожу к большому длинному столу, где сидит много народа, а рядом рояль, я думаю: почему здесь стоит голова Сталина, ведь он не музыкант? И не композитор!

За рояль садится немножко важная женщина, она улыбается в мою сторону, но, по-моему, не мне, и говорит:

— Ниночка, судя по документам, ты не новичок в музыке?

— Да! — говорю.

За столом улыбаются и шепчутся.

— Сейчас я сыграю тебе одну вещь, вернее часть её, — она говорит важно и серьёзно, — я её играю, естественно, двумя руками, но там в правой руке звучит очень четкая мелодия, ты сможешь её спеть?

— Конечно смогу, — говорю я.

За столом смеются. Женщина хмурится, думает и начинает играть. Она играет очень красивую вещь. Очень! И грустную, но мелодия там простая. Она сыграла и спрашивает:

— Ты что-нибудь поняла, запомнила? Я могу ещё раз сыграть.

— Я всё запомнила, — говорю и думаю: чего тут запоминать? Мелодия же очень простая!

— Тогда пой! — Она говорит вдруг так неожиданно сердито.

Я пою, её очень приятно петь! Спела. За столом все улыбаются, а женщина с очень большим носом, похожая на большую птицу, улыбается больше всех и говорит:

— Очень хорошо! Ты очень хорошо спела!

Женщина за роялем не улыбается и совсем сердито говорит:

— Тогда спой вот это! — Она нажимает одновременно две ноты — «до» и «ми» первой октавы. Я думаю: она что, дурочка сумасшедшая? Как же я могу сразу две ноты спеть? У меня же нет двойного голоса! Она почему-то на меня сердится, здесь, наверное, есть какая-то хитрость на сообразительность. Я быстро думаю и решаю: наверное, она хочет, чтобы я спела ровно посередине, это будет «ре» — до «до» один тон и до «ми» один тон! Громко и уверенно пою «ре». За столом почти все смеются, женщина за роялем улыбается так, как будто она мне в набивалочки пятьсот набила.

— Теперь спой это, — говорит и ударяет опять одновременно «соль» и «си» первой октавы. Нет, она точно дурочка! И я сразу пою «ля» — как раз посередине. За столом все хохочут, женщина за роялем улыбается вдруг очень противной улыбкой, я начинаю сердиться, и тут из-за стола выходит и подходит к роялю невысокий мужчина в очках. Он тихо говорит что-то женщине, она пожимает плечами, встаёт со стула, идёт к столу, а на стул за роялем садится мужчина. Он говорит:

— Ниночка, отойди немножко от рояля и встань ко мне спиной! — Я удивляюсь, но всё делаю. Встала спиной, он ударяет «ля» малой октавы и спрашивает: — Это какая нота?

— «Ля», — говорю, — малой октавы. Он ударяет «ми» первой октавы и опять спрашивает:

— Какая это нота?

— «Ми» первой октавы, — говорю.

— Спой «си» первой октавы, — слышу из-за спины, — но протяни ноту подольше!

Я вспоминаю Бабушку и пою «си» долго и совсем неплохо — и слышу, за спиной на рояле ударяют «си», некоторое время мы звучим в унисон — мне нравится!

— Повернись, Ниночка, — говорят мне.

Я поворачиваюсь, мужчина за роялем улыбается мне, у него круглое лицо, очки и очень ласковая улыбка! За столом тоже все улыбаются.

— Ну все, Ниночка, — говорит женщина-большая птица, — теперь подожди в коридоре, к тебе сейчас выйдут.

Я говорю «До свидания!» и выхожу в коридор.

— Что, Нинуша? — спрашивает меня Мамочка, она сидит на стуле в коридоре, и вдруг я вижу: она очень красиво сидит! Она всё красиво делает — танцует, на рояле играет, ходит, штопает, тарелки на столе расставляет! И сидит она, оказывается, очень красиво, но всё это она делает не специально, а просто у неё всё это так получается! — Что-нибудь не так? — И она улыбается.

— Да там одна училка — дура совсем, хочет, чтобы я двойным голосом пела! — Вдруг я так сержусь, ну… я давно так не сердилась.

Мамочка смеётся и говорит:

— Первый раз слышу о «двойном голосе»! — Потом она перестает смеяться и говорит серьёзно: — Давай, пожалуйста, без «училок» и «дур»!

Из зала выходит невысокий мужчина в очках, тот, который выгнал эту дуру из-за рояля, подходит к нам и говорит Мамочке:

— Добрый день! Вы, наверное, Ниночкина мама?

Мамочка встаёт со стула ему навстречу и говорит:

— Добрый день! Я Ниночкина мама. — Протягивает ему руку, он тоже протягивает руку, и они жмут друг другу руки, а Мамочка при этом говорит: — Шахова Варвара Николаевна!

А мужчина немножко кланяется и говорит:

— Очень приятно! Иванников Александр Сергеевич! — Потом он поворачивается ко мне и спрашивает: — Ниночка, я хочу тебя взять в свой класс — ты согласна?

— Конечно согласна! — Я так громко сказала, что они оба засмеялись.

— Тогда пойдём найдём свободный класс. — Он смотрит на футляр со скрипкой в Мамочкиных руках и добавляет: — Ты мне, может, что-нибудь сыграешь?

— Да! Сыграю, — говорю я и радуюсь, он мне очень нравится! Мы находим свободный класс, я быстро достаю скрипку, смычок и подушечку, подстраиваю скрипку, надеваю подушечку, поднимаю скрипку и говорю:

— «Сурок»!

— Подожди, — говорит он, подходит ко мне, подтягивает «ми» и садится за рояль.

Я очень удивляюсь, но начинаю играть, а он мне аккомпанирует. Как красиво с роялем звучит! Совсем другая музыка!

Когда мы сыграли «Сурка», он меня сначала похвалил, а потом оказалось, что я очень низко держу скрипку, отставляю мизинец на смычке — это ему, по-моему, не понравилось больше всего, смычок очень сильно наканифолен и натянут. Мамочка говорит:

— Вот и Папа ей то же самое говорит. Видишь, Нинуша, Папу надо слушать!

— Какое чудное имя — Нинуша! — Александр Сергеевич прямо засиял, а потом спрашивает: — Нинушин Папа музыкант?

— У неё дедушка был скрипач, — объясняет Мамочка, — он был концертмейстером вторых скрипок в Мариинском театре!

— Наверное, отсюда и слух абсолютный! — смеётся Александр Сергеевич. — А голос… — Тут он разводит руками.

Мамочка улыбается. Я думаю: при чём тут голос? Дома за ужином я рассказываю про эту дуру с её «двойным голосом». Папа ещё не пришёл с работы, Мамочка очень смеётся, Анночка удивляется, Бабушка качает головой, а Элка говорит:

— Да что за глупость такая! Какой «двойной голос»? Такого голоса не бывает!

— Конечно, не бывает, — говорю я. — Она ударила вместе «до» и «ми» первой октавы и говорит мне: спой вот это! Как я могу сразу спеть две ноты?

У Элки такое лицо, точно сейчас будет хохотать.

— И что ты спела? — У неё даже голос дрожит.

— «Ре», — говорю. — Я же не могу спеть сразу две ноты, поэтому я решила спеть ровно посередине!

Элка начинает так хохотать, что всё лицо у неё сморщивается и не видно, где глаза, где нос, где рот! Она хохочет — и все начинают хохотать, мы же все хохотушки!

— Так… надо же… было, — она через смех еле-еле говорит, — спеть эти… ноты… по очереди… Сначала «до»… потом «ми»…

Я начинаю страшно хохотать и говорю через хохот:

— Надо… было… этой дуре… так и сказать… Спой по очереди!

Мы все хохочем и не можем остановиться. Бабушка первая останавливается и говорит:

— Дети! Дети, пора успокаиваться — скоро уже спать ложиться!

Мамочка снимает очки, вытирает глаза платочком, надевает очки и говорит:

— Анночка, пойдём, я тебе всё там налажу с умыванием, чтобы ты могла сама. — И они уходят.

Бабушка собирает грязную посуду и уносит её на кухню. Мы сидим с Элкой за столом друг напротив друга, она смотрит на меня, я чувствую, что у неё смех трясётся внутри, и она тихим, трясущимся от смеха голосом спрашивает:

— А если бы она ударила бы тебе «до» и «фа» первой октавы, как бы ты середину нашла? Что бы ты сделала?

Я сразу вижу рояль, женщину за роялем, «приемную комиссию» — и говорю почти серьёзно:

— Наверное, я бы… сошла с ума!!!

Другие люди

Сегодня прихожу в школу, вижу девочку из нашего класса, идём рядом, я говорю ей «Здравствуй!». Она молчит. Я смотрю на неё, улыбаюсь, но у неё совсем неподвижное лицо. Вообще, мне все девочки кажутся не совсем живыми.

Входим в класс, я сажусь на свое место, смотрю на девочку, которая со мной сидит, и говорю: «Меня зовут Нина!» Эта тоже молчит и не поворачивает головы. Тогда я спрашиваю: «А как тебя зовут?» Молчит! Так и в первый день было, я тогда Мамочке рассказала, она говорит: «Ничего, дай им немножко опомниться, попытайся поговорить через несколько дней». Ну, я дала им всем опомниться, прошло несколько дней — и опять все молчат! Я думаю: какие странные девочки, я таких никогда не видела, наверное, это какие-то «другие люди». Потом думаю: ладно, не буду на них смотреть, буду смотреть на Марию Григорьевну!

Звенит звонок, и мы выходим из класса. Несколько девочек остаются. В коридоре опять то же самое — все к стенкам прилепились. Да ну, в конце концов, мне это надоело!

Я смотрю: коридор-то совсем пустой, широкий и длинный. Ух, как здесь здорово можно пробежаться! С первого дня хочется. Я встаю на середину, а потом как помчусь — так хорошо бежать! Вижу конец коридора, там не буду останавливаться, а побегу помедленнее, сделаю кружок и обратно помчусь! И только я это придумала, вижу, открывается последняя дверь и оттуда выходит женщина. Я чуть на неё не наскочила, но успела остановиться. Она мне очень строго говорит: «Ты почему бегаешь?» Я очень удивилась и не сразу ответила: «А разве бегать нельзя?!» — «В школе бегать нельзя! — очень строго говорит женщина. — Бегают во дворе, а в школе ходят по коридору во время переменки — ты меня поняла?!» Я так рассердилась — какая глупость, не дают бегать по такому большому коридору! Вспомнила, что надо про себя сказать, сказала, а потом Мамочкиным голосом, она его называет «сухой», говорю: «Поняла!»

Женщина ушла обратно, я иду по коридору и думаю: всё равно буду бегать!

Сейчас будем писать чернилами по косым линейкам, и я жду, когда Мария Григорьевна ко мне подсядет и будет водить моей рукой.

Уроки кончились, собираемся домой, вижу, две девочки шушукаются. Шёпотом говорят. Ну чего они боятся?

Вышла из школы — как на улице хорошо! Побежала домой. Дома ещё лучше. Ура! Мамочка дома, сейчас поговорим! За обедом я говорю:

— У нас в классе девочки не такие, как все девочки, они — «другие люди»!

Мамочка спрашивает:

— Почему?

И я всё-всё рассказываю: как они не здороваются, не прощаются, не отвечают, когда с ними говоришь, читать не умеют, считать тоже не умеют, даже три плюс четыре не могут сложить, некоторые уже шушукаются, но очень тихо, на переменке никто не играет и не бегает — все стоят, прилепившись к стене.

— «Другие люди»! — говорю. — Я таких никогда не видела.

Бабушка говорит:

— Деточка, «других людей» не бывает, все люди — это просто люди.

— Да какие же они «просто люди»? — возмущаюсь я. — Вот в нашем дворе мы с Анночкой уже полдвора знаем, потому что у нас во дворе — «просто люди», а в школе у нас — «другие люди».

Мамочка начинает мне объяснять, что у нас дом, где живут научные работники, что у нас хорошие условия жизни, а у девочек из нашей школы плохие условия жизни, потому что это школа, где в основном учатся дети железнодорожников. И она ещё много рассказывает про то, как с этими детьми никто не разговаривает, родителям некогда, отцов у многих нет — их убили на фронте.

Я вдруг немножко устала слушать внимательно и слушаю невнимательно и думаю: про кого Мамочка мне рассказывает? Она же их не видела. Мамочка очень хорошо всегда всё объясняет и всегда бывает права.

А сейчас она не права: они — «другие люди»!

Рояль

Я уже несколько дней думаю одну мысль. Сегодня решусь и поговорю с Мамочкой. А получилось так. На следующий день после прослушивания в музыкалке Мамочка меня спрашивает:

— Нинуша, ты не могла бы спеть мелодию, которую ты пела на прослушивании? Там очень плотные двери, но мне… кое-что показалось, спой, милая! — Я, конечно, пою. Мамочка говорит: — Так я и думала, но плохо было слышно, и потом — это сложная вещь для ребёнка!

— А что это? — спрашиваю.

— Это «Песня Сольвейг» из «Пер Гюнта», Григ, — объясняет Мамочка. — По-моему, это для прослушивания чересчур!

— А там слова есть? — спрашиваю, потому что мне очень понравилось то, что я пела.

— Там всё есть, — говорит Мамочка, ищет что-то на этажерке, находит, ставит на рояле на пюпитр, садится на стул и спрашивает: — Как ты думаешь, на чем я сижу?

— На стуле, — удивляюсь я, ведь это же стул!

— Я сижу на Бетховене, вернее, на сонатах Бетховена, — смеётся Мамочка.

— Почему? — спрашиваю я. Конечно, я этого Мамочке не говорю, но мне кажется, что не очень хорошо сидеть на таком хорошем композиторе! Но Мамочка всё знает и понимает без слов. Она объясняет:

— У нас нет специального стула для рояля — там можно менять высоту. Мне на стуле низко, поэтому приходится что-то подкладывать — и Бетховен как раз нужной высоты. Всё! — Она ставит руки на клавиатуру. — Слушай песню Сольвейг!

Мамочка пела, аккомпанировала себе, я слушала и почти не могла дышать — я никогда не слышала такой грустной, простой и прекрасной песни! Когда она закончила, я сказала:

— Мамочка, это самая прекрасная песня после «Спи, младенец мой прекрасный»! Надо только убрать там всю мажорную часть!

Мамочка очень смеялась.

И вот уже несколько дней я думаю одну мысль — я должна научиться играть на рояле! Я хочу петь и сама себе аккомпанировать, как Мамочка. Но я хочу учиться играть на рояле сама, не знаю почему, но хочу сама! Сейчас пойду скажу Мамочке и попрошу у неё какие-нибудь ноты. Простые, но для двух рук.

Всё! Пошла к Мамочке и говорю:

— Мамочка! Я хочу научиться играть на рояле.

Мамочка смотрит на меня очень внимательно и спрашивает:

— Ты сама хочешь учиться или ты хочешь, чтобы я тебя учила?

— Я… сама хочу! — И я смотрю на Мамочку так, как будто я немножко извиняюсь, мне очень не хочется, чтобы она расстраивалась. — Мне нужны какие-нибудь ноты! — прошу.

Мамочка немножко подумала и спрашивает:

— Ты, наверное, хочешь учиться играть сразу двумя руками?

— Да! — говорю.

— Тогда, — радуется Мамочка, — самое лучшее для тебя сейчас — это «Детский альбом» Чайковского, сейчас найду! — Она быстро его находит и предлагает: — Давай выберем тебе вещь по названию.

— Давай, — соглашаюсь я.

Мамочка читает названия вещей по оглавлению, я слушаю. Вдруг слышу: «Болезнь куклы» и потом сразу идёт «Смерть куклы».

— Нет, нет! — говорю я быстро. — Не надо смерть…

Мамочка сразу говорит:

— Мы возьмем «Болезнь куклы»… а потом она у нас поправится!

— Мамочка, давай «Болезнь куклы»! — тороплю я ее.

Она ставит на пюпитр ноты и говорит:

— Но тебе Бетховена будет мало, придётся ещё кого-нибудь потолще подложить. — И подкладывает, я сажусь, Мамочка смотрит и говорит: — Вот так как раз хорошо — руки на правильной высоте относительно клавиатуры. — Она смотрит на меня внимательно и спрашивает: — Нинуша, можно дать тебе два совета?

— Мамочка, ну конечно можно! — Мне очень как-то странно и неудобно, что она у меня спрашивает разрешения.

— Во-первых, никогда не играй из-под рояля, руки должны быть на уровне клавиатуры, а кисти рук, — Мамочка показывает, — всегда сюда чуть прогнуты, и никогда наверх! Во-вторых, играть двумя руками так же просто, как одной. Как только ты себе это сказала, в мозгу сразу появляются два глазочка — один на верхнюю строчку смотрит, другой — на нижнюю. Всё очень просто. Начинай учиться! — Она гладит меня по голове и выходит из комнаты. Я счастлива! Сижу за роялем, смотрю в ноты, там, по-моему, всё просто — нет пассажей, нот не очень много, и я почему-то думаю, что «Болезнь куклы» — вещь не очень быстрая, ведь её всё-таки Чайковский написал, а не эта… с двойным голосом. Басовый ключ мне Элка показала, можно начинать!

Ну и ну! Я думала, вещь простая, сразу буду играть — медленно, конечно, но играть. Ух ты! Вот ведь как я ошиблась! Играю медленно, но всё равно мелодии не получается, а всё рваное — долго нужные ноты ищу, особенно в басовом ключе. Я, правда, никогда на рояле не играла, но я думала, лучше получится. Всё-таки до конца добралась! Думаю: надо опять сначала сыграть, теперь лучше получится. Играю сначала — получается почти то же самое, нет мелодии, всё рваное, но я уже так не волнуюсь и быстрее попадаю на нужную ноту. Дошла до конца. Устала! Нужно опять сыграть, сейчас уже что-то получится. Ко мне подходит Мамочка и спрашивает:

— Нинуша, как ты думаешь, сколько времени ты играешь?

— Не знаю, — говорю, — минут пятнадцать — двадцать, наверное.

— Ты играешь ровно сорок минут!

— Обалдеть можно! — расстраиваюсь я.

— Нинуша, — говорит Мамочка очень серьёзно, — ты молодец, ты сама разобрала вещь двумя руками, а до этого ты ни разу не подходила к роялю!

— В Свердловске, — говорю, — на музграмоте к роялю один раз подвели и показали «до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до».

— И всё! — говорит Мамочка.

— Да! — говорю.

— У тебя всё будет хорошо, — говорит Мамочка, — потому что ты человек целеустремлённый, раз ты что-то себе наметила, ты обязательно это сделаешь. А теперь быстро, — смеётся Мамочка, — ужинать, умываться и спать!

— А где все? — Я удивляюсь. — Почему они ужинать не идут?

— Они уже поужинали и спать ложатся, — говорит Мамочка. — А ты даже не заметила, потому что ты дело делала!

Я вытираю мокрое лицо, смотрю на себя в зеркале в ванной, мне очень хорошо! Я думаю: я научусь играть на рояле, буду петь и сама себе аккомпанировать.

Я знаю, что это будет! Точно знаю!

Я собой недовольна

Мы только что пообедали, и у меня стали руки липкие, а я очень не люблю липкие руки. Пошла и мою руки в ванной. Ко мне заглядывает Бабушка и говорит тихо:

— Деточка, ты знаешь, что-то у нас Анночка грустит!

— Почему она грустит? — удивляюсь я.

— Вы же раньше всё время вместе были, — объясняет Бабушка. — В Свердловске первый год всё время вместе, потом, школа музыкальная — она близко была, и в простую школу ты не ходила, вы почти всегда вместе, даже на одном сундуке спали!

Мне так стыдно стало: как же я об Анке забыла?! Просто я сейчас за неё не волнуюсь, она всегда или с Мамой, или с Бабушкой. Но раньше мы с ней играли, я ей читала, мы пели, ногами болтали, хохотали, а сейчас я в двух школах учусь, Анночка всё время с Бабушкой, Мамочка часто в университет ездит на троллейбусе — она там до войны училась и сейчас хочет учиться.

Я бегу в детскую. Анночка уже сидит на полу на коврике с утёнком Тимом, рядом кубики лежат.

— Анка! — кричу я. — Пошли во двор — погуляем, поиграем во что-нибудь!

— Пошли! — радуется Анночка, идёт в прихожую, берёт свое ведро с совком, я беру мячик и спрашиваю:

— Хочешь, мы с тобой в мячик поиграем?

— Я буду лучше куличи делать, смотреть, как ты в мячик играешь, — мне так будет весело, — объясняет Анночка.

— Бабушка, — кричу я и открываю входную дверь, — мы во двор!

Во дворе уже играют две мои приятельницы — Лена и Инна. Я иду с Анночкой в песочницу, там маленькая девочка сидит. Я спрашиваю у Анночки:

— Тебе хорошо здесь будет?

— Да! — радуется Анночка.

— Если что, — предупреждаю я Анку, — сразу меня зови! Она кивает головой, а я бегу к девочкам. Смотрю, во дворе много народа — мальчишки появились, двух я сразу узнала, хоть они и выросли: один очень глупый, а другой тоже глупый, да ещё и очень рыжий, они и до войны такие были! Мы ещё нашли несколько девочек и стали играть в круговую лапту. Играем, играем — я очень её люблю! Вдруг слышу, Анночка кричит. Я сразу побежала к песочнице, и мне навстречу от песочницы быстро идёт девочка, Таня зовут, она немножко выше меня ростом и так противно улыбается, наверное, сразу несколько гадостей сделала! Я подбегаю к песочнице, там лежит Анночка и уже не кричит, а только стонет. Я смотрю на неё — какой ужас! Наверное, её сначала водой облили, воротник на платье даже мокрый, а потом в песке изваляли — всё лицо в песке, глаз не вижу, рта тоже! Я сажусь рядом с ней в песок и говорю, как Мамочка, негромко, но очень понятно: «Анночка, я здесь, рот не открывай, глаза не открывай, сейчас я тебя посажу и весь песок с тебя стряхну». Она лежит и молчит. Я лезу в карман за носовым платком, а там, конечно, нет платка. Всё-таки я дура и чертовка! Тогда я лезу к Анке в карман — там, конечно, платок есть. Я её за плечи сажаю и аккуратно стряхиваю и стираю песок сначала с глаз, потом со рта, в ноздрях ничего нет, и я приговариваю: «Сейчас, сейчас, уже немного осталось!» Платок уже грязный — и остальное лицо я вытираю ей подолом своего платья. Говорю: «Открывай рот!» Она открывает. Я спрашиваю: «Всё хорошо?» Она кивает головой. Я говорю: «Глаза открой!» Она открывает — они такие большие, такие голубые и перепуганные! И вдруг у меня в груди сразу вырастает очень сильное волнение и бешенство! Я не хочу её пугать и спрашиваю тихо и спокойно:

— Кто это тебя так?

— Таня, — говорит Анночка. — Знаешь, у неё ещё сестрёнка Варя, ей тоже четыре с половиной года, мы с ней, не помню когда, здесь играли.

— Расскажи, как всё было! — Я говорю очень спокойно, но в груди у меня уже совсем нет свободного места.

— Таня подошла к песочнице с ведёрком, а в нём немножко воды, — объясняет Анночка, — а Варя стояла у подъезда, и Таня мне говорит: «Уходи отсюда, сейчас здесь будет играть моя сестра!» Я говорю: «Здесь очень много места — нам всем хватит». Она говорит: «Убирайся отсюда, а то хуже будет!» Ниночка, я очень удивилась и сказала: «Я не буду отсюда «убираться». Я ведь правильно сказала?

— Ты правильно сказала. Ты молодец!

— А Таня тогда вылила мне всю воду из ведёрка на голову, — рассказывает Анночка, — я закричала, она меня толкнула и два раза перекувырнула в песке!

Я беру её за руки и говорю:

— Вставай, сейчас я тебя немножко причешу. — И пальцами, как гребёнкой, расчёсываю ей волосы. Она смеётся, я тоже смеюсь — мне главное, чтобы она не видела и не чувствовала моего бешенства. Поправляю и отряхиваю на ней платье, воротничок, даже носки ей отряхнула.

— Всё чудно, — говорю Анке, — пошли. — Беру её за руку, и мы идём с ней к подъезду, около которого стоит Таня с сестрой, она всё время — я почему-то видела это как-то сбоку — за нами следила.

Подходим. Таня улыбается совсем невозможно противной улыбкой и говорит Анночке:

— Ну что, получила?

Я говорю спокойно:

— Анночка, иди к нашему подъезду и подожди меня там.

Анночка уходит, и я сразу делаю то, что, мне кажется, опережает мои мысли: я срываю с правой ноги туфлю и изо всех сил ударяю туфлей Таню по щеке и голове! Она отлетает в сторону, не падает, но стоит с вытаращенными глазами и открытым ртом. И тут же маленькая Варя начинает плакать, она так горько плачет, плечи съёжились, голову опустила и рыдает. Мне её жалко, мне так стыдно, что я не подумала о ней, что она всё это видела, ведь она маленькая, не понимает, что происходит, и ни в чём не виновата! Я смотрю на рыдающую Варю, на эти вытаращенные Танины глаза, на туфлю в моей правой руке, быстро надеваю её на ногу и бегу к Анночке.

В лифте Анночка меня спрашивает:

— Что было, Ниночка?

Значит, она не видела, шла к подъезду, а к нам была спиной. Я так рада, что она не видела всего этого!

— Стукнула её как следует, — говорю.

Анночка смеётся, а мне совсем не смешно.

Вечером, после ужина, я тихо прошу Мамочку со мной поговорить, но только со мной. Мамочка кивает головой и минут через пять зовёт меня. Мы садимся на их с Папой кровать, и Мамочка спрашивает тихо:

— Что, Нинушенька, что случилось?

Я быстро рассказываю всё, что «случилось». И сразу спрашиваю:

— Что теперь делать? Мне очень Вареньку жалко!

— А сделать теперь уже ничего нельзя! — говорит Мамочка очень серьёзно. — Понимаешь, Нинуша, бывают поступки и действия, которые можно изменить, исправить. Здесь ничего изменить и исправить нельзя, может быть, и не нужно! С одной стороны, я тебя понимаю — ты хотела наказать Таню, но вполне бы хватило простой пощечины. Я хочу, чтобы ты запомнила это, Нинуша, на всю жизнь! — Мамочка говорит очень серьёзно, а я очень серьёзно слушаю. — По голове и по лицу человека можно бить только открытой рукой, если, конечно, речь не идёт о защите жизни — твоей или твоих близких, тогда защищаешься тем, что под руку попадётся. Если ты ударишь человека по лицу туфлей, камнем, палкой, ты можешь его искалечить или убить! Ты поняла меня, Нинуша? — Мамочка со мной говорит серьёзно, но не строго.

— Поняла, — говорю я серьёзно. — Всё поняла, но мне Варю жалко!

— А вот тут я тебя немножко утешу. — Мамочка вдруг улыбается. — Ведь не ты эту гадость затеяла, а Таня. Всё главное ты запомнила. Остальное — забудь! Хочешь что-нибудь сыграть или спеть, а я тебе буду аккомпанировать? А потом сразу спать!

— Хо-чу! — кричу я громко-громко.

Мамочка — необыкновенный человек!!!

Мы смотрим диафильмы

Сегодня воскресенье. Папа говорит: «Сейчас будем смотреть диафильмы». Анночка хлопает в ладоши, я кричу: «Здоро-во!» Эллочка улыбается, мы все очень любим смотреть диафильмы! Папа вешает на стену большую белую простыню — это называется «экран», Мамочка задергивает плотную занавеску на окне, в комнате становится темно, я быстро ставлю три стула — я очень люблю все эти приготовления! А на столе уже стоит аппарат, куда Папа вставляет картинки, рядом две коробочки — в одной, большой, лежат в маленьких коробочках разные диафильмы и список диафильмов, а в коробочку поменьше Папа кладёт диафильм, который мы смотрим сейчас. Стоит стул для Папы, а дальше — стул для Мамочки, она читает нам надписи под картинками. Конечно, мы могли бы сами читать надписи, про себя, но Анночка плохо читает, она ещё маленькая! А Мамочка так замечательно читает, получается, мы видим всё, что делается, и слышим их жизнь — это очень интересно!

— Девочки, — спрашивает Мамочка, — что будем смотреть?

— «Пастушку и трубочиста», — очень быстро говорю я.

— Давайте ещё «Аладдин и чудесная лампа», — предлагает Элка.

— И «Кота в сапогах», — говорю.

— Только не надо «Козлёнка Серое Ушко»! — просит Анночка.

— Обязательно надо, — говорит Папа, — это очень хороший фильм!

— Жоржик! — говорит Мама.

— Дурацкий фильм, — говорю я сердито, — и никому он не нужен!

— А я его очень люблю! — говорит весело Папа.

— Жор-жик! — говорит Мамочка немножко строго.

— Давайте начнем с «Аладдина и чудесной лампы», — предлагает Папа.

Мы хором кричим: «Да!» Начинается фильм. Папа картинки меняет, Мамочка читает — совсем забываешь, что это сказка, и кажется, что это всё по-настоящему. Мне очень нравится этот фильм, и ещё очень хорошо, что он нравится Эллочке и Анночке! Потом Папа ставит «Кота в сапогах» — там такой умный, страшно хитрый кот и у него очень красивые наряды! Потом мы смотрим «Бобкин день», мне немножко скучно, но Анночке нравится — можно посмотреть. И только я хочу предложить ещё один фильм, вдруг — раз! — на экране картинка, название «Козлёнок Серое Ушко»! Анночка вскрикнула и сразу закрыла глаза. Мамочка что-то тихо говорит Папе. А дело в том, что в этом фильме Козлёнок, даже с колокольчиком, всё время убегал. И на третий день Пастушок его привязал — и вдруг картика так меняется, даже я говорю «Ой», потому что там на половину экрана злая волчья морда. Я вообще ничего не боюсь, а уж этого фильма тем более! Но и мне совсем не нравится эта огромная волчья морда. И Папа всегда её очень долго держит, а там и слова совсем неприятные. Я говорю:

— Анночка, открывай глаза, там сейчас совсем не страшно! — А я помню картинку перед волчьей мордой. — Я тебе скажу, и ты ещё раньше этой картинки глаза закроешь, а когда волчья морда пройдёт и Козлёнка спасут, я тебе скажу: «Открывай глаза!»

Так мы и делаем. Ну, всё хорошо прошло.

И вот наконец мой любимый фильм — «Пастушка и трубочист». Я немножко помню эту сказку, нам Бабушка её читала в Свердловске, она там очень много книг для нас брала в библиотеке. Я очень хорошо помню этот фильм, мы его после Свердловска уже один раз смотрели. Но я могу смотреть его сколько угодно раз — так он мне нравится! Больше всего мне нравится последняя картинка — там, где они вылезли на крышу и сидят на трубе. И снег идёт, как в Свердловске! Пастушка и трубочист сидят на трубе, идёт крупный снег, и они счастливы! И они теперь совсем свободны — они ушли из этой комнаты, с этого столика, где они стояли вместе с большим китайским кивателем головы, он притворялся дедушкой пастушки и хотел выдать её замуж за этого ужасного, вырезанного в старом шкафу унтер-лейтенанта-генерала-козлонога. И пастушка уговорила трубочиста, который очень её любил, убежать отсюда совсем. Им было очень трудно спускаться со столика, но трубочист помогал пастушке — я радуюсь за них!

Мамочка говорит:

— Ну всё, девочки, сеанс окончен!

Я говорю:

— Какой замечательный снег идёт, когда они сидят на трубе!

— А в сказке другой конец! — говорит Эллочка и делает кривую голову.

Мамочка говорит:

— Девочки, мы можем посмотреть фильм до конца — он такой же, как в сказке. Но вы сами меня попросили сделать счастливый конец! Эллочка, — спрашивает Мамочка, — тебе не нравится счастливый конец?

Эллочка думает, потом отвечает:

— Нравится!

Мы смеёмся и говорим: «Спасибо!» Эллочка с Анночкой идут в детскую, у Анки голова вниз. А я остаюсь.

Я думаю: пастушка и трубочист сидят на трубе, а вокруг идёт крупный снег, это прекрасно и волшебно! Я очень люблю снег! Я люблю смотреть на него, пробовать снежинки на язык, скрипеть свежим снегом, валяться в нём или стоять, подняв голову, и видеть только снег! И сразу думаю: но ведь есть страны, где нет снега, ну вот, например, в Африке — пальмы растут, и фиги-финики срывают… Но там же нет снега. Снег не идёт! Как же там люди живут?! Бедные они, несчастные! Несчастливые! А мы — счастливые.

Слышу, Мама тихо говорит:

— Жоржик, зачем ты опять показал этот фильм? Ведь… — дальше не слышу.

Заходит Анка, у неё мокрое лицо. Что она, плакала? Почему?

Ничего не понимаю!

Бабушкино чудо

Я слышу Бабушкин голос: «Ешь, деточка, ешь!» Что-то глотаю, открываю глаза — сижу на кухонном столе, между шкафом и стенкой, на мне ночная рубашка, я завёрнута в одеяло из лоскутков, которое очень люблю, Бабушка кормит меня с ложки. Так уже было, я помню и думаю: надо проснуться. Надо!

Проснулась — стою на кухне, на мне платье, чулки, туфли, Бабушка надевает на меня легкое пальто, застёгивает на нём все пуговицы и спрашивает:

— Деточка, ты проснулась?

Я смотрю на неё и говорю:

— Бабуся, доброе утро!

— Доброе утро, — смеётся Бабушка, даёт мне портфель и опять спрашивает: — Ты проснулась? Хорошо проснулась?

Я притопываю ногой и говорю почти громко:

— Про-сну-лась!

— Вот и хорошо, — радуется Бабушка, мы идём в прихожую, она открывает входную дверь, похлопывает меня по спине и говорит: — Иди, детка, время есть — не спеши!

Я бегу вниз до заворота перил, заворачиваю. Бабушка стоит в дверях, машу ей рукой, она кивает мне, улыбается. Я завернула, теперь она меня уже не видит, я залезаю на перила и еду — очень хорошо! Мы живём на третьем этаже, и я съезжаю ещё по двум перилам и выхожу из подъезда на улицу. Входная дверь на улицу хлопнула, Бабушка сейчас нашу дверь закроет — она знает, что я вышла, так мне Мамочка говорила.

Уроки кончились — бегу домой. Обедаем втроём — я, Бабушка и Анночка, Мамочка в университете, Папа на работе, Элка в школе во вторую смену. А я уже несколько дней хочу с Бабушкой на рынок пойти, я там никогда не была, а там, наверное, очень интересно! И Мамочка недавно сказала, что Бабушка носит очень тяжёлые сумки. Я думаю, что надо ей помогать!

— Сейчас пойду на рынок, — говорит Бабушка, — а вы можете погулять или дома чем-нибудь позанимаетесь. У тебя, — это Бабушка мне говорит, — наверное, уроков много!

Я расстроилась — очень хотела с Бабушкой на рынок пойти. Но Анку одну нельзя оставлять, она ещё маленькая, нет пяти лет. И вдруг приходит Мамочка. Я так обрадовалась и кричу:

— Мамочка, здравствуй, можно я с Бабушкой на рынок пойду?

— Можно, — говорит Мамочка, — только тогда у тебя может не остаться времени во дворе погулять.

— Ладно, — говорю, хватаю её за руки, тащу в столовую, в их спальню, она смеётся, а я быстро-тихо прошу: — Авоську дай, пожалуйста, я картошку понесу!

— Один килограмм!

— Три!

— Нинуша, один килограмм!

— Три, Мамочка! Один — это вообще не в счёт!

— Хорошо — два, но честно, договорились?

— Договорились!

Мы на Крестовском рынке, он от нас недалеко, идём по «молочному ряду» — так Бабушка сказала. Длинный-длинный стол из досок, над ним что-то вроде крыши. На столе стоят большие бидоны с молоком, а за столом стоят женщины в платках — они продают молоко. «Хозяюшка, Хозяюшка! — зовёт Бабушку женщина. — Идите ко мне, у меня молоко-то не снятое!» Мы с Бабушкой подходим, Бабушка здоровается, улыбается очень приветливо, но не громко, я тоже здороваюсь и улыбаюсь. Женщина наливает в крышку от бидона немножко молока, даёт Бабушке. Бабушка говорит: «Ну зачем же так много?!» — «Так иначе и не распробовать, — смеётся хозяйка молока, — а потом надо, чтобы младшая хозяюшка попробовала». Это про меня! Я говорю: «Я ещё не хозяюшка, я… просто так». Женщины рядом смеются. Бабушка пробует молоко из крышки, передаёт мне и говорит: «Попробуй, деточка, и скажи, как на твой вкус?» Мне очень неудобно и неправильно, но приходится пить. Выпила и говорю: «Очень вкусно!» А неудобно мне, потому что недавно Бабушка спела песню, которую раньше никогда не пела, а там такие слова: «Был у Христа младенца сад! Как много роз взрастил он в нём! Они сорвали по цветку — и сад был весь опустошён!» Я тогда расстроилась и рассердилась — зачем они ему сад опустошили?! Спросила у Бабушки, Бабушка мне объяснила. Вот и получается, что если мы все будем ходить и пробовать, особенно такие, как я, не хозяюшки, то выпьем у неё всё молоко, и бидон будет весь опустошён! Но, с другой стороны, Бабушка никогда людям не делает ничего плохого, а делает только хорошее.

Идем с рынка — я несу два кило картошки, я могла бы и три нести, но нельзя, обещала два. Я думала, что на рынке очень интересно, но оказалось ещё интереснее! Мы и кислой капусты купили — её называют «квашеная», и мяса для супа, и солёных огурцов купили, и морковки, и картошки! И молока купили, а бидон небольшой у нас был с собой. И Бабушка мне всё рассказывала и показывала, что хорошее, что не такое хорошее, я капусту пробовала и огурцы. Всё очень интересно! Да, ещё очень интересно — весы и гири!

Мы идём домой медленнее, чем шли на рынок, и я думаю про Бабушку. На рынке я видела, что Бабушку все очень уважают, но не потому, что мы что-то у них покупаем, — там много других людей, они тоже что-то покупают, но к ним так не относятся, как к Бабушке. Я давно уже, как мы вернулись из Свердловска, думаю часто о Бабушке. И мои мысли дошли до того, что Бабушка — не простой человек! Вот она меня в школу отправляет — я даже не понимаю, как она это делает?! Я сплю, а потом — раз! — и я уже поела или уже на полу стою. Ночью, когда я кашляю, она поит меня тёплым молоком, я даже не просыпаюсь, но кашлять перестаю, так все рассказывают. Когда она поёт, я даже дышу тихо, чтобы не пропустить красоту. Она особенный человек! Кажется, что Бабушка была когда-то, ну что-то вроде королевы, очень всех любила и всем делала добро. Потом она стала простой женщиной, но в душе осталась королевой и по-прежнему всем делает добро! Конечно, это никому не расскажешь — все будут смеяться, потому что это вроде сказки или ЧУДА, ведь непонятно, как это всё случилось? И когда? Но я не знаю, как по-другому описать и рассказать кому-нибудь, что я думаю о Бабушке, особенно сейчас, когда я уже стала взрослой — мне скоро будет семь лет. Пришли домой, нас встречают Мамочка с Анночкой. Анка хлопает в ладошки и кричит:

— Ой, какие покупки вкусные!

Они с Бабушкой идут на кухню разбирать покупки, а я Мамочку зову в столовую, чтобы спросить.

— Понравилось тебе на рынке? — спрашивает Мамочка.

— Очень, — говорю и тут же спрашиваю, потому что знаю, Мамочка надо мной смеяться не будет, а понять очень хочется: — Скажи, Мамочка, а вот было ли когда-нибудь с Бабушкой… ну… что-то вроде… чуда?!

Мамочка задумывается, у неё такое лицо серьёзное становится, она думает-думает, а потом говорит:

— Нинуша, пойди к Бабушке на кухню, попроси её пройти с тобой и Анночкой в детскую, посади её и спроси: «Бабушка! Нам с Анночкой очень хочется узнать, было ли у тебя в жизни какое-нибудь чудо?»

— Я пойду? — спрашиваю.

— Иди, — говорит Мамочка.

Мы сидим в детской, Бабушка смотрит на меня немножко удивленно, но ласково и спрашивает:

— Что, деточка? Ты что-нибудь хочешь у меня спросить?

— Да, — говорю. — Бабуся! Нам с Анночкой очень хочется узнать, было ли у тебя в жизни какое-нибудь ЧУДО?

Бабушка задумалась, смотрит куда-то очень далеко, у Анночки брови совсем высоко залезли. Я жду.

— Да! — говорит Бабушка очень серьёзно. — Было у меня, то есть в нашей семье, одно чудо, я сейчас вам расскажу.

И Бабушка нам рассказывает:

— Семья наша жила в Петербурге, это я вам рассказывала. И вот в девятьсот втором или девятьсот третьем, уже не помню, мама заболела воспалением лёгких. И всё так быстро покатилось в плохую сторону, что уже через несколько дней она была без сознания. Врач сказал, что «завтра будет кризис, то есть перелом в болезни, но надежды на выздоровление практически нет». А в те годы был один святой человек. Звали его Иоанн Кронштадтский. Он был настоятелем одной церкви. После службы, это рассказывали люди, около церкви было вавилонское столпотворение — так много людей хотело обратиться к нему за помощью! И если человек прорвётся через всех страждущих и обратится к святому с чистым сердцем, всё, что он попросит, исполнится. Врач ушёл, а я сказала папе: «Завтра воскресенье, пойду к Иоанну Кронштадтскому за маму просить!» А папа был очень верующий, он сказал: «Иди, Надёнка, если сможешь до него дойти и обратиться, мать поправится! Только смотри, чтоб тебя не затоптали!»

В воскресенье я очень рано вышла, чтобы быть там до конца службы. Но всё равно время не рассчитала — пришла, а там уже людей черным-черно, кажется, только колокольню видно, море людей. Служба кончается, сейчас он будет выходить! Пытаюсь поближе подойти — ничего не получается. Сердце так сильно стучит — и отчаяние: неужели не смогу обратиться?! Не пробьюсь?!

И вот он выходит, все к нему бросаются, как волна морская! И вдруг у меня сердце успокоилось, я смотрю на него — он далеко, боком ко мне стоит, поворачивается в мою сторону, и сразу я вижу среди этой толпы, как ручеёк свободного прохода! Я проталкиваюсь и оказываюсь среди первых людей, но между мной и ним большое расстояние. Пустое! Как оно образовалось, я не знаю! Я смотрю на него и чувствую и вижу — он прямо в глаза мне смотрит, руку поднимает, перстами на меня указывает и громко, раздельно говорит: «А ты, девица, домой ступай! Матушка твоя поправится!»

И сразу пустое пространство между нами заполнилось людьми, я выбралась из толпы и побежала домой. Уже днём мама пришла в сознание, к вечеру температура упала, и через несколько дней она уже была совсем здорова!

Анка рот раскрыла и, по-моему, совсем не дышит. Бабушка сидит, молчит, о чём-то думает.

Даже если она, может, и королевой не была, думаю я, раз с Бабушкой было такое ЧУДО, значит, человек она необыкновенный!

Я — Папин сын

Мы вчера обедали, и вдруг Мамочка говорит:

— Как жалко, у Папы такие руки золотые, он всё, абсолютно всё умеет делать, а передать некому, сына нет!

Я спрашиваю:

— А что такое «передать»?

Мамочка нам с Анкой объяснила и что такое «передать», и что такое «золотые руки». Когда я всё это узнала и поняла, я стала думать и расстроилась: во-первых, он «большой учёный», но Мамочка сказала, что это передать нельзя! А вот всё, что он делает в доме — часы на стене сам чинит, всё электричество сам чинит, мне подмётки на туфлях починил, — это передать можно! До войны Эллочку надо было «кварцевать», так он сам сделал кварцевую лампу, но это только «стеклодувы» умеют — а он даже сам лампу «выдул», как стеклодув! Мамочка объяснила, как это, я не совсем поняла, но поняла, что очень редко, кто это может сделать, если только он не специальный человек!

Так много нового сразу всего пришло, но я всё время вспоминала главное — что это всё «передать некому»! И я спросила Мамочку:

— А Папа очень расстраивается, что «передать некому»?

Мамочка задумалась и сказала:

— Он никогда об этом не говорит, но я знаю, что это так — он, конечно, расстраивается!

— А как бы он всё это передавал? — спрашиваю.

— Ну, это очень просто — показывал бы ему всё, учил, как делать, вместе бы делали, что-то самому бы давал сделать. — Мамочка оглядывает комнату. — Посмотрите, девочки, здесь всё чинилось Папиными руками, а уж про электричество я и не говорю. — Тут Мамочка засмеялась. — Даже вот этот радиоприёмник он сделал сам!

И вдруг мне кажется, что я уже что-то придумала, и мне надо скорее идти и придумать это до конца!

— Спасибо, — говорю, — можно выйти из-за стола? У меня сегодня очень много дел!

— На здоровье, — говорит Бабушка, — иди, деточка, занимайся своими делами.

Я встала, смотрю на Мамочку — она куда-то, неизвестно куда, смотрит, улыбается немножко, но, по-моему, улыбается грустно. Я побежала в детскую, села на Бабушкину кровать и начала придумывать. Я решила стать Папиным сыном! Но надо сделать это очень незаметно, как будто мне всё это самой очень нравится — ну всё это делать! И я придумала почти сразу замечательную вещь, потому что она не просто так, а очень нужная — сделать электричество, чтобы у нас было светло на наших полках. Потому что у нас есть три свои удивительные полки! Это так: стоит много полок, полка на полке, а посередине — три наших, Элкина, моя и Анночкина, самая нижняя из трёх. И там три комнаты — у каждой своя комната с настоящей, но очень маленькой мебелью. Это нам Мамочка с Папой сделали сразу, как мы вернулись из Свердловска. А совсем недавно был мой день рождения — мне исполнилось семь лет. И мне много всего подарили, но самый необыкновенный подарок — мебельный гарнитур! Когда я открыла глаза и посмотрела на стул, я не просто обалдела — я ещё обомлела, и есть такое ужасно прекрасное слово — остолбенела!!! На стуле стоял маленький, для кукол, стол — блестящий, тёмно-вишнёвый, с небольшими жёлтыми штучками. Это, Мамочка сказала, называется «инкрустация». Четыре таких же стула и… ДИВАН! Мы все втроём, даже Элка, чуть с ума не сошли от радости — так это красиво! И ещё у меня на полке есть кровать, в ней лежит маленькая кукла, и там есть и подушка, и одеяла, и всё, что должно быть на кровати. И ещё у меня на полке есть ШКАФ! И ТУАЛЕТ С ЗЕРКАЛАМИ! И у Эллочки такой же туалет есть. У всех красивые полки, немножко разные, а у Анночки даже есть умывальник-Мойдодыр. Очень красивые комнаты, но там нет света. Сегодня, когда Папа придёт с работы, поужинает и сядет за свой письменный стол, я к нему подойду и скажу так, как будто это не очень всё важно и мне совсем нетрудно, но интересно!

Вот так я всё вчера решила, а когда вечером Папа сел за свой стол и стал что-то паять, я подошла к нему и сказала:

— Папа, я хочу кое-что сделать по электричеству — я думаю, у меня это получится, но я хочу с тобой посоветоваться.

— А что ты хочешь сделать… по электричеству? — Папа сразу голову поднял, и у него даже глаза заблестели, ему, наверное, очень интересно, что я придумала.

— Я хочу, — говорю, — на наши полки, где наши три комнаты, провести электричество — свет сделать. Папа сразу положил на подставку паяльник и говорит:

— Пойдём в детскую, ты мне на месте покажешь, что бы ты хотела сделать, как ты всё это себе представляешь.

Пришли в детскую, подошли к полкам.

— Я хочу лампочку повесить у себя на полке, — говорю, — посередине, если считать длину, но сюда, к нам поближе, чтобы свет немножко попадал на Анночкину и Эллочкину полки.

— Разумно, — говорит Папа, — а как ты провод к ней подведёшь?

Ух Папка, какой он хитрый! Проверяет, вдруг я просто так сказала и жду, чтобы он мне всё подсказал. А я всё сама придумала и знаю, как провод провести, потому что я смотрела, как он к туалету Мамочкиному проводил электричество. Я у него всё спрашивала, а он мне всё рассказывал. И в кухне я смотрела, а он рассказывал.

— Я провод вот так положу, — говорю и веду пальцем по полке, — здесь, — объясняю, — выведу его наружу, и вот тут будет включатель, то есть выключатель. А к нему ты мне провод от этой розетки подведёшь.

— Тоже разумно! — радуется Папа. — А почему ты снаружи не хочешь провести, — вдруг спрашивает, и такая у него улыбка, ужасно хитрая, — ведь тут короче, работы меньше?

— Ну, Папа, — говорю, — во-первых, это некрасиво, а во-вторых, посмотри, как здесь узко — я первый раз это делаю и буду этими штуками, которые провод обнимают и держат, в щель между полками попадать!

— Правильно! — говорит Папа. Я вижу, он радуется и немножко волнуется, я тоже волнуюсь. — Мартышка, ты всё хорошо придумала! — Он говорит вдруг немножко задумчиво: — Есть тут, правда, одно маленькое «но».

Вот ведь, чёрт возьми, думаю, как я ненавижу это маленькое «но»! Иногда что-нибудь очень интересное придумаешь, всем расскажешь, всем нравится, а потом Мама, Папа или Бабушка скажут: есть тут одно маленькое «но» — и сразу ничего не получается!

— Какое «но»? — спрашиваю.

— Молотком по пальцу можешь ударить, — объясняет Папа, — скобкой палец поранить — на левой руке, естественно, несколько дней на скрипке играть не сможешь!

Подумаешь, играть на скрипке не смогу, думаю, но говорю совсем другое, умное:

— Я буду всё делать аккуратно! Буду!

Я вижу, что Папа очень доволен, даже рад, но старается, чтобы я этого не заметила!

— Пойдём, Мартышка, — говорит, — я всё тебе дам, объясню, как проще работать, и схему нарисуем.

Пришли в столовую, Папа сел за свой стол и всё мне дал: две лампочки на всякий случай, провод с запасом, так он сказал, выключатель, отвёртку, ножницы, молоток и скобки такие специальные — это, если у тоненького гвоздя шляпку снять, конец этот заострить и гвоздик сложить пополам, — вот такая скобка, она провод прикрепляет куда надо. Но сначала по ней надо стукнуть молотком! И схему нарисовали. Потом Папа мне объяснил, как куда надо подсоединиться, как скобки забивать и при этом по пальцам не бить.

Сегодня у меня нет музыкалки, но есть уроки — домашние задания, я их делаю, чтобы потом не было никаких маленьких «но». И гулять не пойду, потому что мне уже хочется всё это электричество скорее делать — интересно ведь! Принесла с кухни табуретку, всё на ней положила… и стала делать электричество.

Очень трудно оказалось эти скобки забивать: надо взять её в левую руку, зажать между большим и указательным пальцами, провод обнять и приставить всё это к стенке полки, потом — тюк молотком, либо по пальцу попадаешь, либо скобка улетает. Вот ведь чёрт! Ничего не получается! Стала делать, как Папа учил, но это очень долго. Сначала надо чуть-чуть пристукнуть, но чтобы скобка держалась, а потом руку левую убрать и сильно стукнуть. Иногда она хорошо входит, а иногда всё равно куда-то улетает!

Я уже долго всё это делаю, сделала меньше половины, средний палец почему-то молотком сильно пристукнула. Как он под молоток попал? Держала его под холодной водой. Очень спина и шея устали, потому что тянусь всё время вверх. Села на Бабушкину кровать — немножко надо отдохнуть. Мамочка приходит, смотрит на мою работу, потом смотрит на меня, спрашивает:

— Устала?

Я говорю:

— Я не устала, я просто отдыхаю!

Мамочка улыбается и говорит:

— Ты молодец — хорошо всё делаешь, но ты уже много сделала, может, завтра закончишь?

— Нет-нет, — говорю, а сама даже испугалась, чувствую, надо всё сделать сегодня.

— Ну работай, Нинуша, — говорит Мамочка, — комнаты с освещением у вас станут очень красивыми. — И уходит.

Я рада, что Мамочке нравится, но я очень устала и начинаю торопиться. Только стала торопиться, сразу проколола указательный палец. Пошла йодом помазала, кровь быстро перестала — я большим пальцем указательный зажала, меня Папа так давно научил, ещё в Свердловске. Не думала я, что так трудно быть сыном!

Все пошли ужинать, а я прошу Мамочку: мне обязательно надо сегодня доделать! «Хорошо-хорошо, — говорит Мамочка, — работай, уже не так много осталось».

Когда что-то очень трудное делаешь, бывает такое время, что кажется: всё, больше не могу! И тогда я себе строго говорю: надо делать и сделать! И вдруг становится легче, и силы какие-то другие становятся! Я так себе сказала и стала дальше делать — и пальцы болят, и спина с шеей, и руки, а всё равно стало легче. И я всё сделала!

Пришёл Папа, всё осмотрел очень внимательно и говорит:

— Мартышка, ты хорошо всё сделала! Хорошо и правильно! Руки поранила?

Я вдруг рассердилась и говорю:

— Ну Папа!

Он кивает головой и говорит:

— Для первого раза это совершенно естественно. Иди, Мартышка, ужинай, уже поздно. — И добавляет: — Молодец!

Я ужинаю очень медленно, есть не хочется, но я знаю, что надо есть. Поела, пошла умылась, всё болит, в голове почему-то совсем нет никаких мыслей. Мамочка ждёт меня около ванной. «Пойдём ненадолго в столовую, — говорит мне. — Сейчас скоро будет сюрприз!» Я иду за ней — в столовой все сидят, кроме Папы, я сажусь на стул и ни о чём не думаю. Все о чём-то говорят, а я думаю: скорей бы уж настал сюрприз!

Приходит Папа и зовёт нас всех в детскую, мы идём. Подходим к полкам, Папа говорит: «Мартышка — включай!» Я смотрю — он за это время к выключателю от розетки провод подвёл. Я так обрадовалась, выключатель наверх подняла… и лампочка загорелась! Все стали хлопать в ладоши, а Анка стала кричать и прыгать от радости. Мамочка с Бабушкой подошли к полкам совсем близко, и Мамочка говорит: «Комнаты стали совсем другие!» А Бабушка говорит: «Они стали очень нарядные!» Элка смотрит на меня, головой качает и говорит: «Как хорошо ты всё придумала… и сделала! — Потом добавляет: — Я не думала, что ты сможешь!»

Я думаю: очень всё это здорово, но лучше я всё-таки не буду больше Папиным сыном.

Лучше я буду, как и раньше, Папиной дочерью!

Кто скачет, кто мчится

«Шура, ну давай «Лесного царя», — предлагает Мамочка. Она сидит за роялем, рядом стоит дядя Шура, на пюпитре ноты, и они оба их разглядывают.

Папа в своей семье — самый младший. У него два старших брата — старший брат дядя Миша, он умеет играть на скрипке, на виолончели и на контрабасе, средний старший брат дядя Шура, он умеет играть на скрипке и виолончели и очень хорошо поёт. Они доктора. И старшая сестра — тётя Томуся, она умеет играть только на рояле и умеет хорошо говорить на трёх языках.

Папа рассказывал, что, когда началась война, оба брата пошли на фронт. Дядю Мишу не взяли, потому что ему было больше пятидесяти лет и какие-то болезни, а дядю Шуру взяли, хоть он был психиатром. В сентябре 1941 года он вёз на открытой грузовой машине раненых с «передовой», а их расстрелял фашистский самолёт — когда он подлетал, дядя Шура лёг на раненых и закрыл их, его «всего изрешетило», так рассказывал Папа. Дядю Шуру отвезли в госпиталь в Москву, там ему сделали много операций, и он не умер, но на фронт его больше не взяли, а Папу в это время «вернули» с фронта — он тоже туда ушёл, но ему сказали, что такие учёные должны работать для фронта, а не воевать! И он оказался в Москве, когда дядя Шура лежал в госпитале после операций. Папа за ним ухаживал, потом забрал его к нам домой и там «выхаживал». Он его «выходил» и поехал куда-то далеко, где уже работал его институт, а дядя Шура остался в Москве и стал работать главным врачом госпиталя, который был в здании какой-то школы. Сейчас он, пока война и блокада Ленинграда, живёт в Москве, и к нему из эвакуации, тоже в августе, приехала его семья — тётя Галя и две дочки, они наши двоюродные сёстры, Аллочка и Бебочка. Я люблю дядю Шуру и Бебочку. Сейчас они все у нас в гостях.

Мамочка недавно сказала: «Какая у нас счастливая семья! Шура выжил после таких страшных ранений, и Миша блокаду пережил — она скоро кончится!»

Я смотрю на дядю Шуру, он вдруг бывает очень похож на Папу, они с Мамочкой о чём-то говорят, смотрят ноты, смеются. Мне очень интересно, какой у него голос. Они уже были у нас несколько раз, но он ни разу не пел.

— Знаешь что, Вавочка, — говорит дядя Шура, — странспонируй-ка ты мне это на тон вниз.

— Хорошо, — говорит Мамочка. Она очень прямо и красиво сидит за роялем, и сейчас она ещё выпрямляется, сидит, совсем-совсем не шевелится, очень внимательно и даже строго смотрит в ноты и говорит: — Я готова. — И спрашивает у дяди Шуры: — Можно начинать?

Дядя Шура кивает головой. Мне кажется, что он стал выше и больше, глаза у него блестят, но не весело, а как-то непонятно! Мама начинает играть, у меня по спине бегут мурашки, я смотрю на дядю Шуру, и мне становится немножко странно, потому что мне становится страшно! И вдруг комната, вся комната, заполняется звуком — он такой сильный, густой, я даже не сразу понимаю, что он очень красивый! Он вибрирует, волнует, звук очень громкий, но я понимаю каждое слово:

Кто скачет, кто мчится под хладною мглой?

Ездок запоздалый, с ним сын молодой!

Нас здесь много — тех, кто слушает дядю Шуру: Бабушка, Папа, Эллочка, Анночка, я, тётя Галя, Аллочка с Бебочкой, но мне кажется, что мы стали очень маленькими, и если лесной царь, а может и дядя Шура, махнёт рукой или сверкнёт нам в глаза своими страшными глазами, мы сразу окажемся в этом ужасном, холодном и очень опасном лесу!

Я не могу даже голову повернуть, смотрю на дядю Шуру, я чувствую огромную беду — им не убежать от лесного царя! Почему отец не верит сыну? Лесной царь говорит с сыном. Почему отец придумывает и говорит сыну про какой-то туман?! Зачем он говорит про ветер — он просто не видит лесного царя, а сын — видит!

Лесной царь говорит сыну про каких-то своих дочерей — он обманывает его! Он страшная, злая сила! Почему отец не верит… не верит сыну?! Как страшно в этом лесу — лесной царь мчится за ними, он быстрее, чем всадник, он ветер, страшный ветер, он везде! И вдруг я вижу лошадку, телегу, маленькую девочку и синюю полосу на сером непонятном лице. Он уже хватает сына, я знаю, он убьёт его! В комнате уже совсем нет места для звука — всё! Лесной царь забрал сына себе — он его убил! И в комнате тишина. Тихо. И вдруг Бабушка начинает хлопать — и тогда все мы очень громко хлопаем!

Дядя Шура, по-моему, ещё очень большой, и глаза у него сверкают, но они сверкают уже совсем по-другому — не страшно. Он кланяется и смеётся. Мамочка быстро выходит из-за рояля, подходит к дяде Шуре и говорит: «Шура!» — и они обнимаются. Мы опять громко хлопаем. Мамочка с дядей Шурой смеются. Я смотрю на Папу, у него тоже сверкают глаза. Я понимаю: он гордится дядей Шурой, у него такой необыкновенный голос! Я смотрю на Бабушку, она смотрит на меня и вдруг говорит: «Бедный мальчик — болел, наверное, а в лесу вечером холодно, сыро и даже страшно, вот он и умер!» Я качаю головой и смотрю на Элку, она до сих пор сжимает подлокотник большого кресла. Она кивает мне, мы обе знаем: он умер совсем не от страха, не потому, что он всего боялся, — его убил лесной царь!

Потому что лесной царь — это Смерть.

Доктор

Около меня сидит Доктор — я её знаю, она месяц назад приходила к девочкам, у них была «свинка». За спиной Доктора стоит Мамочка и внимательно на меня смотрит. Доктор улыбается и спрашивает:

— Как тебя зовут?

— Нина, — говорю.

— Как ты себя чувствуешь, Ниночка? — Она улыбается ещё больше.

— Спасибо, — говорю, — хорошо.

— Это прекрасно, что ты хорошо себя чувствуешь! Подними рубашечку, я тебя послушаю. — И она начинает тыкать мне в грудь своей деревянной трубкой. Слушает, хмурится, разглядывает меня, потом говорит: — Повернись ко мне спинкой! — И улыбается шире, чем её настоящая улыбка. Зачем она так улыбается, я не понимаю, но, конечно, сразу поворачиваюсь к ней спиной. Она не приставляет к моей спине свою трубку, а вдруг спрашивает:

— Почему у неё на спине следы от банок? Я не назначала!

— Вчера у неё к вечеру поднялась температура — тридцать девять и восемь, я поставила ей банки и сегодня утром вызвала вас. — Голос у Мамочки спокойный, но немножко сухой.

— А на каком основании вы ей поставили банки? — Голос у Доктора становится очень неприятный.

— Может быть, вы сначала её послушаете? — У Мамочки стал совсем сухой голос. — Я думаю, что Ниночке не полезно долго лежать голой, температура у неё ещё не в норме.

— Да-да, конечно! — И Доктор начинает тыкать мне в спину своей трубкой. Она долго тычет, потом начинается: «дыши — не дыши», «покашляй», потом она переворачивает меня на спину, опять тычет мне в грудь, и опять: «дыши — не дыши». — Прикройся! — говорит она задумчиво. Мамочка подходит, поправляет мне рубашку — она вся собралась около шеи — и закрывает меня одеялом.

— Справа хрипы ещё довольно сильные, а слева — небольшие, внизу! — говорит Доктор и потом спрашивает у Мамочки: — Так на каком основании вы ей банки ставили? — Голос у неё теперь не только неприятный, но и удивленный.

— Доктор, — говорит Мамочка, — может быть, мы с вами перейдём в столовую, и я там подробно всё объясню.

— Нет! — сердится Доктор. — Я ещё не закончила осмотр больной. Рассказывайте здесь!

Тут я рассердилась, думаю: она что, совсем глупая?! Разве может Доктор быть глупым? Быстро сажусь и говорю:

— Меня Папа выстукивает, когда приходит воспаление лёгких!

— Что-о?! — Она смотрит на меня так, как будто я её напугала.

— Он делает так! — Я показываю, как Папа меня выстукивает, на своих двух ногах. Я сижу, ноги вытянула, очень удобно показать. И говорю: — Он кладёт мне левую руку на спину сначала с одной стороны, — и кладу свою руку на левую ногу, — стучит по пальцам другой рукой, а сам слушает звук, потом так же с другой стороны, — и я перекладываю руку на правую ногу, — но на той же высоте спины, и так простукивает всю спину, где звук разный, он ставит точку йодом — Мамочка потом туда ставит банки. Трубка ему не нужна, он может без неё узнать, где воспаление! — Я ложусь на спину и закрываюсь одеялом.

Она смотрит на меня с ужасом, а я смотрю на Мамочку — она еле-еле сдерживается, но не смеётся. Доктор не очень толстая и не очень старая, я возраст не понимаю, но она высокая и широкая. Сейчас она становится уже, у неё испуганное лицо, она оборачивается к Мамочке и спрашивает совсем другим голосом:

— Ваш муж врач?

— Он научный работник, — говорит Мамочка приветливо, — простукивать спину его научил старший брат, очень хороший терапевт, он был в Москве, когда у Ниночки было первое воспаление лёгких в тридцать восьмом году.

— А сколько у неё… было их… всего? — спрашивает Доктор совсем тихо.

— Семь! — говорит Мамочка и улыбается ей.

— А… сколько тебе лет? — Она так тихо и осторожно меня спрашивает, что мне вдруг становится её жалко.

— Мне семь лет! — говорю я и не знаю, что ей такое сказать, чтобы её немножко утешить. Она совсем съёжилась, сидит молчит. Мамочка говорит ей приветливо:

— Доктор, пойдёмте в другую комнату, там я вам всё расскажу про Ниночку.

— Нет! — Она выпрямляется, и голос у неё становится прежним. — Я ещё не закончила осмотр. — Она раздвигает мне глаза, нос, требует показать язык, просит у Мамочки ложку. Я показываю ей горло без ложки — меня Папа научил. — Ты умная девочка! — Она улыбается мне своей неправильной улыбкой. — И у тебя, наверное, хорошая память?

— Хорошая, — говорю.

— Расскажи мне, пожалуйста, чем ты болела, ведь ты, наверное, всё помнишь? — Она опять противно улыбается и откидывает голову назад.

— Я всё помню с двух с половиной лет, — говорю, — но я всё знаю про себя, мне Мамочка рассказывала: я болела в эвакуации ветрянкой, больше я ничем не болела.

— Плюс семь воспалений лёгких! — И она кивает откинутой головой.

— Воспаление лёгких — не болезнь, — говорю, — оно просто приходит, когда холодно, мне ставят банки — и оно уходит.

— Та-ак! — Она вдруг наклоняет голову, и я думаю: она сейчас будет бодаться. — Чем ты ещё болела, кроме ветрянки? — Она говорит быстро и отрывисто.

— Ничем, — говорю.

— А свинкой? Кто болел свинкой месяц назад? — Она ещё ниже наклоняет голову. — Я была у вас и лечила двух твоих сестер — ты заболела, наверное, на два, ну, на три дня позже!

— Она не заболела! — очень спокойно говорит Мамочка.

— Не может быть! — кричит Доктор. — Этого не может быть! Свинка одна из самых заразных детских болезней, они спят в одной комнате, я всё помню — она заболела!

— Она не заболела! — говорит Мама ей очень строго. Вдруг Доктор бросается на меня, больно тычет меня по всему подбородку, потом начинает мять мне шею, чуть меня не задушила, дура несчастная! Но Мамочка сделала мне знак, и я терплю. Доктор опять села, съёжилась, молчит. Мамочка спрашивает у неё:

— Ведь желёзки не увеличены… должным образом?

— Нет, — отвечает Доктор тихо, потом оборачивается к Мамочке и спрашивает у неё таким голосом, каким просят что-нибудь: — А коклюш… краснуха, желтуха, скарлатина? Не болела?

— Нет! — улыбается Мамочка. — Ни одной детской болезнью, кроме ветрянки, она не болела.

— Я бы хотела проверить её нервную систему, — опять просит она.

— Разумеется, Доктор! — разрешает ей Мамочка очень приветливо. Доктор просит меня: подними рубашку до шеи, но лежи. Мне она очень надоела. Очень! Меня немножко трясёт — так температура поднимается, я противно кашляю, но делаю всё, что она сказала. Она переворачивает свою «дудку» и другим концом чертит и чертит у меня на груди — наверное, целую тетрадку по арифметике нарисовала! Я терплю. Она кончила рисовать, откинулась на стуле, молчит, смотрит мне на грудь. Мы с Мамочкой тоже молчим. Долго молчим, и вдруг она с радостью показывает Мамочке рукой на мою грудь:

— Вот, пожалуйста, нервная система… никуда! Мамочка хмурится, а я страшно разозлилась, но говорю ей очень спокойно, как Мамочка:

— У меня прекрасная нервная система, потому что я очень здоровая и сильная!

Она несколько раз глубоко дышит, оборачивается, смотрит на Мамочку, Мамочка кивает головой и говорит:

— Да, она сильная и здоровая девочка!

Тогда Доктор поворачивается ко мне, наклоняется и тихо ласково спрашивает:

— Ты боишься темноты? Мне становится так смешно, но Мамочка опять мне делает знак — я тогда улыбаюсь и говорю:

— Не боюсь! Я вообще ничего не боюсь!

Доктор наклоняется ко мне ещё ниже и начинает говорить, как будто она сказку рассказывает:

— Представь себе, тебя уложили спать, горит ночник, двигаются тени на стене, занавески шевелятся. И тебе кажется, что там, в темноте… кто-то стоит.

Я смотрю на Мамочку и понимаю: она сейчас будет хохотать.

— Мне ничего не кажется, — говорю, — потому что я никогда этого не видела.

— Не видела? — Она опять смотрит на меня и чего-то боится. — Почему не видела?

— Потому что, когда я кладу голову на подушку, я сразу открываю глаза — а уже другой день!

У неё становится несчастное лицо, она оборачивается к Мамочке. Мамочка говорит:

— Да, она мгновенно засыпает, у неё прекрасный, действительно редкий сон — такой же, как у её отца.

— Да-да! — тихо говорит Доктор и просит Мамочку: — Пойдёмте в другую комнату!

Она встаёт, они идут к двери, я говорю: «До свидания». Она кивает головой и выходит с Мамочкой в коридор.

Я лежу и думаю: да почему же она такая глупая? Разве может быть глупый Доктор?! И закрываю глаза.

Открываю глаза — уже темнеет, я лежу высоко, на трех подушках, и Мамочка поит меня тёплым, сладким молоком. Я сразу всё вспоминаю и говорю:

— Почему она такая глупая? Разве Доктор может быть глупым? Мамочка смеётся, потом говорит серьёзно:

— Нинуша, люди бывают умные, не очень умные и глупые, что поделаешь? Доктор — он ведь человек, поэтому можно встретить глупого Доктора.

Я пью сладкое молоко и думаю: это очень плохо, если Доктор глупый! Очень!!!

Снип-снап-снурре

Начались зимние каникулы. Я не думала, что это так удивительно!

Мамочка собрала нас 31-го в столовой — меня, Элку и Анночку — и сказала: «Девочки, начались зимние каникулы, и я хочу, чтобы они у вас были очень интересными, поэтому каждый день у вас будет что-то праздничное!» — «Что?» — кричим мы хором. «Семь раз вы ходите на представления: три раза в Детский драматический театр, два раза в кукольный, два раза в цирк на разные программы. Ходим в гости, к нам приходят гости, детский праздник, а сейчас пошли смотреть новогоднюю ёлку — первого января мы будем праздновать Новый год — тысяча девятьсот сорок четвертый!»

Мы пошли в детскую смотреть новогоднюю ёлку. Анночка так удивлена и стоит с огромными глазами, мы с Элкой разглядываем и вспоминаем все игрушки.

— Элка, посмотри, — кричу я, — вот твой любимый крокодил, он газету читает!

Мамочка вдруг говорит:

— Нинуша, а почему ты Эллочку называешь Элкой, у неё ведь есть два очень красивых имени — Ёлка и Ёлочка!

— Как здорово! — говорю. — Очень красивые имена, но почему я их забыла?!

— Это не важно, — говорит Мамочка, — а важно то, что теперь ты их знаешь. Кстати, расскажу вам сейчас смешную историю. Мы, взрослые, часто Эллочку звали Ёлочкой и Ёлкой, и когда тридцать первого декабря тридцать пятого года мы показали ей её первую новогоднюю ёлку, она долго и внимательно на неё смотрела, а потом сказала: «Красивая девочка!» — ей тогда не было двух лет. Мы все очень смеялись, особенно Анка, а Эллочка, то есть Ёлка, была очень довольна!

Мы в Детском театре, сидим в «партере», близко от сцены, сейчас начнётся представление — «Снежная королева». Нас четверо — мы и Бабушка. Мне так всё нравится — театр, стулья, занавес, свет, люди, которые пришли смотреть, их зовут «зрители»! Вдруг свет начинает гаснуть, всё меньше и меньше света, он погас совсем, только на сцене, слева, остался свет, и там, из-за кулисы, выходит мужчина — он спускается на две ступеньки со сцены, останавливается и говорит волшебным голосом волшебные слова: «Снип-снап-снурре, пурре-базе-люрре». Бабушка говорит: «Это Сказочник, он будет с нами весь спектакль».

Мы читали эту сказку, я очень люблю её, но театр — это такое волшебство, что всё, что происходит на сцене, кажется настоящим и важным, а мы сидим в зале, и мне иногда кажется, что они настоящие, а мы нет! Нам там надо быть, вместе с ними — как это сделать, не знаю, но очень хочется помочь тем, кто там не знает, как поступить, или сейчас, я уже знаю, с ним случится что-то плохое! Я люблю бабушку Кая и Герды — она не похожа на нашу Бабушку, но всё равно очень хорошая! Вдруг приходит Советник Снежной королевы — он очень неприятный и плохой. Бабушка требует, чтобы он ушёл, тогда он машет рукой — и очень красивые бабушкины розы вянут! Таких людей, как этот Советник, зовут «негодяй»! Мне не по себе, когда появляется Снежная королева, — я знаю конец сказки, но почему-то очень волнуюсь за Кая и Герду! Сказочник почти всё время около сцены. Он вдруг помогает что-то понять, рассказывает то, чего мы не видим, но что нам обязательно надо знать. Он и не с нами и не с ними — то он самый главный, то непонятно, кто он, но он есть, я слышу его и вижу — как это может быть?! Я уже большая, мне семь лет, я знаю, что это спектакль. Но я помню это только в антракте, а потом опять начинается волшебство!

Спектакль «дневной», и дома всё время, до ночи, мы обсуждаем его. Все в восторге от спектакля, даже Ёлка! И все в восторге от Сказочника!

Мы в цирке. Здесь столько света, музыки, на всех такие красивые блестящие костюмы, и хочется смеяться и хлопать! Это совсем не похоже на театр, но всё равно это замечательно! Здесь особенный запах, но он мне нравится. Я очень хорошо помню все запахи, которые были в моей жизни, — есть неприятные запахи, есть очень приятные, есть вкусные, я знаю, как пахнет варёная картошка, как пахнут кислые щи, и ещё очень много запахов, но этот запах особенный — это запах цирка, и теперь я всегда буду его помнить! Опять выходит важный человек, который громким волнистым голосом объявляет следующий номер: «Возду-у-ушные гимна-а-сты!» Свет на сцене, её зовут «арена», гаснет, и так тревожно стучит барабан. Как они там летают, хватают друг друга, я волнуюсь, потому что очень просто можно промахнуться, не схватить её за руки!.. Это очень интересно, но, когда они спускаются вниз, — яркий свет, громкая музыка, я очень рада, что всё кончилось хорошо!

Клоун смешной, но мне не всегда нравятся его «шутки», и я не понимаю иногда, почему все смеются, а мы расстраиваемся. Но всё равно, цирк — это замечательно!

Мы пришли в кукольный театр. Я совсем не знаю, что это такое, но думаю: раз это театр, то будет замечательно. Входим в зал и садимся на свои места, и тут я понимаю: что-то здесь не так! Сначала не могу понять, а потом понимаю: сцены-то нету! «Где сцена?» — спрашиваю у Бабушки. «Да вот она, деточка». — И Бабушка показывает мне на что-то непонятное. Какая-то небольшая будка с занавесками. Вот это да-а! Никогда бы не подумала, что это сцена! Смотрю на Анку, она переспрашивает у Бабушки: «Вот это сцена?!» — «Да-да, — смеётся Бабушка — это сцена». Что тут смешного, думаю и смотрю на Ёлку. Она пожимает плечами, как будто хочет сказать, что она тут ни при чём. Я немножко расстраиваюсь: такие замечательные каникулы — спектакли, представления в цирке, мы в гостях, у нас гости! И вдруг какая-то будка, маленькая и не похожая ни на что. Свет медленно гаснет, я видела на билетах и на афише «Снежная королева». Я могу этот спектакль смотреть хоть… сто раз, так он мне нравится, но… где здесь будет спектакль, я не понимаю.

Вдруг будка начинает светиться — у неё наверху свет… И начинается спектакль. Мне кажется, что места там стало очень много, а куклы, я знаю, что это куклы, они кажутся живыми людьми. Совсем не важно, что это куклы. Я знаю сказку, видела спектакль в театре с людьми, но мне так интересно, здесь всё другое, хотя и всё то же, — это удивительно! Смотрю на Анку, она просто замерла. И я уже больше ни на что не могу смотреть — только на сцену!

Я думала раньше, что волшебство только у нас дома. Я думала как-то об этом и решила, что, наверное, ещё где-нибудь оно есть, после Бабушкиного чуда, но я его больше нигде не видела.

Оказывается, есть очень большое ВОЛШЕБСТВО не у нас дома! Это ТЕАТР!!!

Меня зовут…

Вчера Мария Григорьевна задала нам по русскому такое задание: напишите, говорит, ваше полное имя-отчество с фамилией, напишите, как зовут вашу маму, брата или сестру… папу, в общем, не меньше трёх фраз, больше — это хорошо, ну а если вас только двое в семье, напишите бабушку или тётю, которая с вами не живёт.

Я пришла домой, мы пообедали, и у меня, как всегда, очень много интересных дел: картошку почистить, показать Мамочке, как я залезаю на шкаф, покачаться с Анкой на трапеции, почитать «Карика и Валю», поиграть на рояле, сходить в музыкалку, но сначала надо хотя бы десять минут, чтобы разобрать то, что задал Александр Сергеевич — он очень хороший, я не хочу, чтобы он расстраивался. Потом надо сделать арифметику на завтра и написать эти три фразы, которые задала Мария Григорьевна. И пойти с Анкой погулять. Ёлка как-то раз мне сказала, когда я ей показала тройку по русскому: «Тебе поставили тройку за грязь, а грязь у тебя потому, что ты делаешь уроки перед сном и очень торопишься!»

И вчера я решила: надо сначала отделаться от уроков, тогда будет замечательный день. Села — я делаю уроки за столовым столом, когда там не едят, — быстро арифметику накалякала, а потом по русскому тоже очень быстро написала: «Меня зовут Нина Георгиевна Шнирман. Мою Маму зовут Варвара Николаевна Шахова. Моего Папу зовут Георгий Львович Шнирман».

Всё. Три фразы — и я свободна! Сегодня на уроке русского языка смотрю на Марию Григорьевну и жду, когда она начнёт собирать тетрадки с домашним заданием, но она вдруг говорит: «Откройте свои тетрадки с домашним заданием, я буду вызывать, а вы читайте то, что написали, только читайте громко и понятно». Я открыла тетрадку и смотрю в окно — там снег идёт, я очень люблю снег. Слышу: «Васильчикова, — это моя соседка, — читай!» Она читает: «Меня зовут… бу-бу-бу, мою маму… бу-бу-бу, бу-бу-бу…» Мария Григорьевна говорит: «Я просила читать громко и понятно!» Моя соседка продолжает: «Бу-бу-бу…» Потом Мария Григорьевна вызывает ещё несколько человек — у двоих нет папы, они написали — одна бабушку, другая двоюродную сестру. Вдруг слышу: «Меня зовут… моего папу зовут… мою маму зовут… моего брата зовут…» Ух ты, думаю я, у неё семья четыре человека, как она гордится, даже не сразу села! А у нас ведь шесть… ШЕСТЬ ЧЕЛОВЕК! Какая я дура! Надо было про всех написать, потому что так ведь не будешь хвастаться, а тут я бы прочитала, и все бы узнали, какая у нас замечательная семья! Я ужасная дура и… «Шнирман!» — это меня Мария Григорьевна вызывает.

Я встаю и громко и звонко читаю: — Меня зовут Нина Георгиевна Шнирман.

И думаю, что делать, а мысли в голове сталкиваются! — Мою Маму зовут Варвара Николаевна Шахова.

Сердце быстро-быстро стучит в грудь, сейчас что-нибудь придумаю! — Моего Папу зовут Георгий Львович Шнирман.

Всё — придумала! Буду говорить то, что не написала, но ведь это всё правда! И тогда все узнают, какая у нас замечательная семья! И я говорю ещё громче и ещё звонче: — Мою Бабушку зовут Надежда Ивановна Шахова. Мою старшую сестру зовут Элла Георгиевна Шнирман. Мою младшую сестру зовут Анна Георгиевна Шнирман.

Я стою такая счастливая — все девочки на меня смотрят, у всех такие живые лица. Я думаю: а может, они действительно не «другие люди», а просто люди?!

Мария Григорьевна говорит мне: «Хорошо… садись». Я сразу сажусь, но сердце у меня ещё стучит в грудь, и я очень радуюсь! Мария Григорьевна вызывает ещё несколько человек, и потом мы начинаем делать классное задание. Все сидят согнувшись, пишут, я тоже пишу, а Мария Григорьевна ходит по рядам и подсаживается то к одному, то к другому.

Наконец она подсаживается ко мне, она водит моей рукой, и у меня сразу получаются красивые и чистые буквы. Она говорит: «Продолжай сама». И вдруг берёт мою тетрадку для домашних заданий, она лежит справа от пенала, открывает, смотрит и спрашивает: «А где же написано то, что ты читала?» Я поднимаю голову, смотрю на неё, она смотрит на меня спокойно и внимательно. И вдруг мне становится так ужасно, потому что я понимаю: я её обманула… Я не думала тогда об этом, но я её обманула, это так стыдно, я не могу смотреть ей в глаза и опускаю голову вниз, чтобы не видеть её глаз! И чтобы она не видела моих глаз! Мне никогда в жизни не было так стыдно, и поправить я теперь уже ничего не смогу! Я не смогу ей здесь, сейчас объяснить, почему я это сделала, и она не спрашивает про это.

Мария Григорьевна поднимается и идёт дальше по рядам. Я не понимаю, хорошо мне или плохо, что она больше ничего не сказала. Наверное, ей было стыдно за меня, а может быть, она меня пожалела? Но за что жалеть человека, который так обманывает?!

Иду домой после уроков, на улице очень хорошо, но мне не очень хорошо. Бабушка, наверное, про это говорит: «Тяжело на душе». Я думаю, что душа находится в груди, и там сейчас у меня не очень хорошо. Сейчас я уже не думаю про школу и Марию Григорьевну, а думаю, как я буду всё это рассказывать дома.

Нет, я не буду это рассказывать всем, за столом, я расскажу это Мамочке отдельно. Но мне так не хочется сейчас рассказывать это даже Мамочке.

Расскажу Мамочке потом, а то сейчас очень неприятно и стыдно!

Принцесса так наивна

Воскресенье, мы сидим за завтраком. Я обожаю наши воскресные завтраки, и обеды, и ужины. А на ужин сегодня Садовские придут и Соболевы, я их очень люблю — и тётю Зину и тётю Асю помню ещё с самого детства.

А сейчас все рассказывают что-нибудь очень интересное. Папа рассказывает, как он в детстве катался на коньках со своим папой и братьями и как они с Дедушкой сделали крепость из снега и «воевали» с братьями. Папа и мой Дедушка сидели в засаде за снежной кучей, а дядя Миша подъехал с другой стороны. Дедушка увидел его и как закричит из засады: «Вот он, разбойник!» А Папе тогда было пять лет, он испугался «разбойника», выскочил из засады, и они проиграли.

Бабушка рассказывает, как в молодости они большой компанией где-то гуляли, и вдруг ей стало очень трудно идти, она мучилась-мучилась, потом смотрит назад, а у неё на шлейфе платья едет маленькая собачка — она решила на Бабушке покататься.

Мамочка говорит, что сейчас очень много «нищих» и лучше бы Бабушке, когда стучат или звонят в дверь, открывать её сначала на цепочке, посмотреть, кто там, и только потом открывать полностью. Бабушка качает головой — я понимаю, что она этого делать не будет, — и смеётся. Анночка вдруг говорит:

— Вчера приходили четыре раза и просили милостыню — надо им сказать: «Вот вам бог, а вот шесток!»

Все ужасно хохочут, а Папа говорит:

— Принцесса так наивна, что может сказать ужасную вещь!

Он недавно стал Анночку звать Принцессой — мне это нравится, но зачем он прибавляет про эту «ужасную вещь», только всё портит. Просто Анночка иногда спутывает и сплетает поговорки, а мы знаем очень много поговорок, Бабушка часто их говорит.

Бабушка принесла с кухни оладьи с сахаром — это почти как пирожное. А я пирожное помню! К нам в эвакуации приходил дядя Серёжа, он принёс нам одно пирожное, ему его где-то дали, потому что он «академик», но он его не съел, а принес нам и потом качал меня и Анночку на ноге. Я тогда его сразу вспомнила по голосу — у него голос, как у доброго льва.

Бабушка кладёт всем оладьи на тарелки. Вдруг Папа говорит:

— Спасибо, я не буду.

Мамочка говорит Папе:

— Жоржик?!

— Нет-нет, — говорит Папа, — я не буду.

Бабушка говорит:

— Жоржик!

— Благодарю, — говорит Папа, — я уже позавтракал.

Я спрашиваю:

— Папа, ты что, оладьи с сахаром не любишь?!

Папа отвечает:

— Очень люблю, но я уже сыт!

Ёлка пожимает плечами и говорит:

— Папа, что это такое… в конце концов? Ешь!

Папа опять: нет-нет-нет! Я так удивлена, я первый раз в жизни вижу, как Папа «капризничает».

Вдруг Мамочка говорит:

— Анночка, попроси Папу, чтобы он съел оладьи.

Анночка смотрит на Папу задумчивыми и ласковыми глазами, встаёт со стула, обходит Мамочку и подходит к Папе. Она смотрит на него, а он смотрит на неё. Мне очень интересно, как она его будет просить, она всех любит и за всех всегда просит! Она вдруг сильно ударяет своим маленьким кулаком Папу по спине и радостно кричит:

— Ешь, а то душу выбьем!

Как мы все хохочем — это что-то невозможное! Бедный Папка, по-моему, чуть не задохнулся. Мамочка схватила Анку, посадила к себе на колени, обнимает её, и обе трясутся от смеха, Ёлка уже не может смеяться — голову на стол положила, Бабушка руками лицо закрыла, качается, а у меня даже живот от смеха заболел.

Все уже устали смеяться, и Папа говорит: «Принцесса так наивна!..»

И ест оладьи!

Досочки и буквы

Прибегает Анночка с кухни и кричит: «Там могилка! В ней хавэ похоронен!» Мы с Мамочкой бежим на кухню. На столе лежат какие-то тоненькие небольшие досочки. Я спрашиваю: «Анночка, где хавэ похоронен?!» Мама с Бабушкой очень удивляются, Анночка берёт одну досочку и показывает мне. На тоненькой коричневой досочке вырезаны две буквы — «Х. В.» Я показываю досочку Бабушке, она говорит: «Это, деточка, «Христос Воскрес!» Мамочка смотрит в окно и тихо говорит: «Воистину Воскреси!» Бабушка говорит Мамочке: «Я Анночке форму показала, а потом разобрала».

Я знаю про Христа, про ангелов, знаю, что есть слова, как очень важная песня — «Отче наш…», но сейчас я ничего не понимаю.

Мамочка говорит:

— Девочки, посмотрите, это форма для пасхи. — Она быстро, ловко складывает все досочки вместе, и получается что-то, действительно похожее на небольшой игрушечный гробик. — Как я помню себя, — Мамочка смотрит на Бабушку, а Бабушка смотрит непонятно куда, — мамочка, моя мама, ваша Бабушка, в моём детстве каждый год делала в этой форме пасху, а в другой форме пекла кулич, а я красила и расписывала яйца!

— А почему? — спрашивает Анночка.

— Потому что в этот день, деточка, — объясняет Бабушка, — Христос воскрес!

— Всё мое детство и отрочество, — говорит Мамочка задумчиво, — это был самый замечательный праздник — не только для меня, для очень многих людей!

Я что-то помню, Бабушка мне рассказывала, но я не помнила, что Христос воскрес!

— Это было ЧУДО? — спрашиваю.

— Да, — говорит Мамочка, — и праздник, посвящённый этому чуду, называется Пасха!

— А почему для тебя это был самый замечательный праздник? — спрашиваю.

— Это был совершенно особенный день, — говорит Мамочка. — Уже с самого утра в доме красиво, празднично, вкусно пахнет! Все ходят друг к другу в гости, все радостные, счастливые, поздравляют друг друга. Тебе говорят: «Христос воскрес!», а ты отвечаешь: «Воистину воскреси!», и троекратно целуются… то есть три раза! Потом выходишь из дома — там все такие добрые, все желают тебе счастья, и ты всем желаешь счастья и со всеми целуешься. В этот день тебе кажется, что на свете нет ни одного несчастного человека, что все люди добрые и все любят друг друга. Такого праздника больше нет, когда тебе кажется, что на свете нет плохих людей и на свете есть только счастливые люди!

— Какой праздник замечательный! — говорю. — А почему его сейчас нет? Мы никогда его не праздновали.

Мамочка смотрит на Бабушку, а Бабушка на Мамочку, и вдруг Анночка показывает рукой на форму для пасхи и спрашивает:

— А что здесь делают? Это вкусно?

— Очень вкусно! — говорит Мамочка.

— Я сегодня сделаю, ты поешь, — улыбается Бабушка, — и тогда скажешь, вкусно это или нет.

Я вижу, что Мамочка с Бабушкой сейчас не хотят мне ответить. Ладно!

Но я потом обязательно узнаю у Мамочки, почему сейчас нет такого замечательного праздника!

Отметка

Я очень люблю Марию Григорьевну — она хорошая, добрая, но почему-то она мне за эту неделю поставила шесть единиц по русскому! Вечером я говорю:

— Мам, ну вот посмотри. — Показываю ей тетрадку: — Я не понимаю, за что она мне ставит единицы?

Мама смотрит тетрадку, смеётся и говорит:

— Шесть единиц — это просто рекорд какой-то!

Приходит Ёлка, она уже вернулась из своей второй смены, смотрит мою тетрадку и говорит:

— Непонятно, за что она тебе ставит единицы, ошибок практически нет, только исправления, ну, грязно, ну, некрасиво написано, тройку за такую работу надо ставить, но не единицу!

— Нет, девочки, — говорит Мамочка, — кому-нибудь другому она и поставит за такую работу тройку, а от Нинуши она требует большего… И правильно делает.

— Почему «правильно»? — удивляюсь я.

— Да, — хмурится Ёлка, — Мама абсолютно права: ты пришла в первый класс, там никто ничего не знает — учат буквы, учат цифры, два плюс три складывают, а ты читаешь, как взрослый человек, считаешь до тысячи и пишешь печатными буквами. Твоя эта тетрадка, — Ёлка щурится и делает, как она очень любит, кривую голову, — это просто безобразие, прекрасно ты можешь красиво и чисто написать!

Вот это да-а! Как она на меня напала, думаю. Конечно, она же отличница, у неё тетрадки, как книжки, — ни одной помарки. Смотрю, Мамочка очень внимательно за нами наблюдает, сейчас скажу им всё, что про это думаю.

— Ёлка, — говорю, — ты отличница, но нам хватит одной отличницы.

— Кому это «нам»? — смеётся Мама.

— Нашей семье, — говорю.

— Нинуша, — говорит Мама серьёзно, — никто тебя не заставляет быть отличницей, но, согласись, что если даже считать эти единицы тройками, то, по-моему, шесть троек за неделю — это многовато!

— Да уж, — говорит Ёлка презрительно.

— Да почему? — удивляюсь я. — Они же за грязь, а не за ошибки!

— Нет, — качает головой Мама. — Вот посмотри, — и она показывает на одну страницу с довольно жирной единицей, — здесь почти в каждом слове помарка: или буква вставлена, или перечеркнута, или по одной букве другая написана — сразу видно, что ты совершенно не думаешь о том, что делаешь!

— Накалякала, намалякала… и сидит на шкафу, — ворчит Ёлка.

— Да, я не думаю, — говорю, — потому что мне это безразлично.

— А есть по крайней мере два повода, — говорит Мамочка очень серьёзно, — чтобы тебе это было не безразлично. Во-первых, у тебя сейчас на всю жизнь вырабатывается почерк, — объясняет Мама, — а хороший почерк нужен, чтобы люди понимали то, что ты написала. Это важно! Во-вторых, ты говоришь, что любишь Марию Григорьевну, так зачем же ты так её расстраиваешь?

— Ладно, — говорю, — постараюсь!

— Вот и хорошо! — говорит Мама.

Ёлка пожимает плечами, что значит: «не верю я в твои старания!» Сажусь за стол, смотрю в книжку по русскому, пишу, стараюсь — получается чисто и красиво. Проверяю — вот чёрт, какая я рассеянная, одну букву пропустила! Вставила, пошла показать Ёлке. Она говорит:

— Вот… хорошо написала, но получишь четвёрку из-за этой буквы.

— Ладно, — говорю, — мне главное, чтобы она не расстраивалась… И чтобы Мама не расстраивалась.

Через день получаю свою тетрадку с домашними заданиями по русскому. Ещё не открыла и думаю: вдруг Мария Григорьевна мне пятёрку поставила? Открываю — четыре. Ладно, думаю, главное, что не единица. Дома показала Маме — она смеётся.

— Ну вот, — говорит, — четвёрка лучше единицы?

— Да, — говорю и бегу на кухню, я просила Бабушку фарш для котлет без меня не делать. Бегу мимо детской, там Анночка книжку смотрит. Я ей говорю:

— Сейчас фарш будем с Бабушкой делать, а потом мы с тобой покачаемся на трапеции. До вечера было много интересных дел, вечером вспомнила, что надо сделать письменные уроки — арифметику и русский, села и быстро сделала.

Через день в школе звонок прозвенел. Мария Григорьевна раздала нам тетрадки с домашними заданиями, я открыла тетрадь по русскому… и ничего не понимаю! Полстраницы домашнее задание, а полстраницы — огромный, жирный НОЛЬ. Я думаю: что это такое? Такой отметки нету! Но ведь у меня в тетрадке он стоит! Значит, мне поставили ноль! Я собрала портфель, оделась в раздевалке, вышла на улицу. Иду и думаю: никогда не слышала про такую отметку, но ясно, что ноль хуже единицы и после ноля уже больше ничего нет. Надо сейчас что-то придумать, как Маме про это рассказать. Нельзя же так прийти и сказать: «Знаешь, Мамочка, я ноль получила!» Звоню, дверь открывает Мама, я вхожу, стою у дверей, смотрю на неё, она тоже смотрит на меня и спрашивает:

— Нинушенька, что у тебя?

Я тогда говорю серьёзно и медленно:

— Я получила Отметку!

— Тройку? — спрашивает Мама. Я мотаю головой.

— Двойку! — Мама радуется, что угадала. Я мотаю головой.

— Единицу! — смеётся Мамочка. Я опять мотаю головой.

— Так какую же отметку ты получила? — И Мамочка разводит руками.

— Ноль, — говорю и смотрю на Мамочку.

— Что-о? — переспрашивает Мамочка, и у неё очень странное лицо.

— Ноль! — повторяю я очень серьёзно. Тут происходит что-то совсем непонятное. Мамочка вдруг наклоняется, закрывает лицо руками, совсем как Бабушка, пятится, пятится в столовую, садится на стул у стола и всхлипывает. Плачет, думаю, ужас какой!

— Мама, Мамочка! — зову ее. Она поднимает голову, убирает руки от лица вместе с очками, и я вижу — хохочет, но так хохочет, что и дышать, по-моему, не может. Я удивляюсь и немножко обижаюсь — человек очень серьёзную отметку получил, а тут смеются!

Но, с другой стороны, хорошо, что она не плачет!

Через двадцать лет

Как хорошо, что закончилась эта ужасная книжка! Я первый раз в жизни радуюсь, что Бабушка закончила чтение. Мы все говорим ей большое спасибо, Анночка обнимает её, Бабушка улыбается, кивает головой, встаёт и уходит на кухню.

— Тебе понравилось? — спрашиваю Анку. Она думает, потом говорит:

— Я всё время боялась.

— Ты всегда боишься! — пожимает плечами Ёлка и делает узкие глаза.

— А тебе что, понравилось? — возмущаюсь я.

— Ну, знаешь! — Ёлка делает свою кривую голову. — Это всё-таки Диккенс, он прекрасный писатель!

— Мне он совсем не прекрасный, а ужасный, и книжка ужасная, — говорю.

— А чем она «ужасная»? — И она улыбается так, что очень хочется стукнуть её как следует.

— Тем, — говорю, — что всё время то волнуешься, то боишься, думаешь, вот опять его схватят и украдут, девушку эту… убили… так ужасно, и этот негодяй со своей собакой…

— Кончилось ведь всё хорошо?! — И Ёлка пожимает плечами.

— Ну и что, — кричу я, — это было совсем недолго, а все дни, что Бабушка читала, я всё время волновалась… и боялась, что с ним опять что-нибудь случится и что ему больше не будут верить, а он не виноват!

— Это просто трусость, — машет рукой Ёлка.

— Что?! — Я ужасно рассердилась, но не знаю сразу, как ответить.

— У Ниночки нет трусости, — говорит Анночка вдруг очень решительно. С Ёлкой надо спорить осторожно, потому что, если не очень хорошо обо всём подумаешь и скажешь немножко неправильное слово, она сразу его заметит и будет только о нём говорить, пока ты ей не скажешь что-то совсем правильное. И сейчас я не могу ей ответить, хотя сама знаю: это не трусость, а другое, но как объяснить это, я не знаю.

Приходит Мама, смотрит на нас, улыбается и говорит:

— Спорите?!

— Ей, видите ли, Диккенс не нравится! — И Ёлка показывает на меня пальцем.

— Что, Нинуша, — спрашивает Мамочка, — тебе «Оливер Твист» не понравился?

— Совсем не понравился, — говорю.

— А Киплинг тебе понравился? — спрашивает Мамочка.

— Очень, — радуюсь я, — особенно «Рики-Тики-Тави» и «Маугли»! Ещё, — говорю, — мне очень понравился Вашингтон Ирвинг и «Барышня-крестьянка».

Мамочка берёт в руки книжку, смотрит на обложку, улыбается.

— Моя книжка, — говорит, — с детства её помню!

Я вдруг думаю про неприятное и сразу спрашиваю:

— Мамочка, а тебе Диккенс нравится?

— Да, — говорит Мамочка, — это мой любимый писатель!

Так я почему-то и чувствовала, и мне это неприятно и грустно, потому что мне всегда хочется любить то, что любит Мамочка.

— Как жалко, — говорю, — а мне он… не нравится.

— Ничего, — говорит Мама, — а через несколько лет он может тебе понравиться.

— Он мне никогда не понравится, — говорю я.

— Этого ты, Нинушенька, сейчас знать не можешь. — Мамочка говорит очень серьёзно. — Потому что в жизни время ведь идёт вперёд, и многое меняется. Знаешь что, — предлагает она, — давай мы с тобой поговорим о Диккенсе лет через… двадцать, я уверена, что ты его полюбишь!

— Давай, — говорю, — я согласна. Мамочка чуть-чуть взмахивает рукой — это у неё такое маленькое «до свидания» и уходит. Ёлка хмыкает и тоже уходит. Анночка спрашивает:

— А через двадцать лет мы будем старые?

— Не знаю, — говорю, — наверное, мы будем не старые, но и не молодые! И тут мне приходит в голову одна мысль: разве Диккенс через двадцать лет изменится? Не изменится! И что тогда мы с Мамочкой будем делать?

Непонятно!

Пленные немцы

Папа недавно достал в своей Академии наук две путёвки в лагерь — Мама сказала, что это очень хорошие путёвки, они на сорок дней. Я очень удивилась, ведь нас трое, а путёвки почему-то только две? Мамочка объяснила, что и две путёвки Папа еле-еле достал. «А кто поедет?» — спрашиваю. «Ты и Ёлочка», — говорит Мама.

Мы едем в лагерь 20 июля, и сегодня Мама с Бабушкой собирают нас в лагерь, потому что осталось всего несколько дней. Вдруг Мама говорит:

— Сейчас по Москве пленные немцы идут!

Бабушка вздрогнула и спросила:

— Их по Мещанской будут гнать?

— Да, — сказала Мама.

Бабушка говорит:

— Я пойду… на них смотреть!

Я прошу:

— Бабусь, можно я с тобой?

И Анночка просит:

— И я!

Бабушка смотрит на Маму, Мамочка говорит:

— Идите, я не пойду!

Мы стоим на Мещанской — там очень много людей! Очень много! Но Бабушка как-то нас провела, нас пропустили, и мы оказались на самом краю тротуара, почти на проезжей части. Смотрю, троллейбусов нет и машин нет, а по проезжей части от Капельского переулка к нам идёт огромная толпа. На улице почему-то тихо — мало кто разговаривает. Люди подходят, Бабушка говорит шёпотом: «Это, наверное, немецкие генералы». На улице совсем тихо — мимо нас проходят немецкие генералы, они хорошо одеты, смотрят вперёд, один на что-то опирается, их мало.

За ними, почти сразу, идут совсем не похожие на генералов люди. Бабушка шепчет нам, что это пленные офицеры и солдаты. Они очень плохо одеты, грязные, худые, на многих рваная одежда, и на голове ничего нет. Они шаркают ногами, головы опущены, и у меня вдруг такая мысль: наверное, они голодные?! Мне странно и удивительно на них смотреть — их так много, и вся улица молчит. Я смотрю на Бабушку — у неё такое необычное лицо, и она вдруг поворачивает Анночку лицом к себе, чтобы она не видела. Анночка стоит, уткнувшись Бабушке в живот, а пленные немцы все идут, идут. Я смотрю на них, у меня так тяжело в груди, я волнуюсь, сама не знаю почему, я не могу больше смотреть и тихо прошу Бабушку: «Пошли домой!» Бабушка кивает головой, мы пробираемся среди людей назад, нам отсюда до подъезда две минуты.

Дома нас встречает Мама, она ничего у нас не спрашивает и сразу уходит в столовую. Бабушка идёт на кухню и просит нас помыть руки. Анночка идёт мыть руки, а я иду в детскую к окну. Мне так плохо в груди, а там душа, я ничего не понимаю! Ведь они фашисты, проклятые фашисты, они напали на нас, они разрушили столько городов, они убили столько людей, и война ещё не кончилась, хотя Папа говорит, что скоро кончится, — а мне их жалко, мне их ужасно жалко, и мне стыдно, что я их жалею. Ведь они проклятые фашисты — но почему мне их так жалко?

Почему???

Пирог с черникой

Сегодня мы с Ёлкой едем в лагерь. Бабушка сказала, что в лагере должно быть очень хорошо — там лес, грибы, ягоды, речка! Я помню «речку» — когда до войны мы жили на даче, мы купались, Папа катал меня на велосипеде мимо речки, а я считала, что я с ним на велосипеде летаю, — всё-таки маленькие дети очень глупые! Но, вообще, я расстроилась: столько в этом «лагере» может быть всего интересного, но Анночка ничего этого не увидит.

Сначала мы все, очень много человек, стояли на платформе и не садились в поезд, а потом пришла какая-то женщина и сказала: «Как только я взмахну рукой, вы все громко кричите, следите за моей рукой и кричите «До отхода пять минут, до свиданья, Гозенпуд!» Я спрашиваю у Ёлки, кто такой «Гозенпуд».

— Шишка какая-нибудь, — пожимает плечами Ёлка. Я удивляюсь и говорю:

— Я знаю сосновые шишки и еловые, а это… что?..

— Ну это… — Ёлка морщится, — есть такое выражение «Шишка на ровном месте» — это важный человек, а на самом деле он совсем не важный.

— Просто дурак? — спрашиваю.

— Что-то вроде этого, — кивает головой Ёлка. Женщина махнула рукой, мы прокричали и стали садиться в поезд — и тут нас с Ёлкой… растащили в разные места. Ёлка меня предупредила, что мы будем ехать со своими «отрядами» и жить будем не вместе — каждый в своём отряде. Я тогда рассердилась. «Почему, — говорю, — не дают пожить с родной сестрой в одной комнате?» Она мне объяснила эту глупость: потому что каждый живёт со своим возрастом, это такой порядок! Ладно, думаю, мы ведь в одном лагере — будем всё время видеться.

Мы ехали сначала на поезде, потом на автобусе и приехали в лагерь. Там действительно очень красиво, потому что вокруг лагеря чудный лес. Лес — это очень красиво и туда очень хочется войти! Когда кончатся все эти глупости, обязательно пойду в лес. Но «глупости» получаются очень долгие. Это не твоя кровать… Зачем вы сюда пришли? — вы обе в соседней комнате… Шнирман, где твой чемодан?.. Вот мой чемодан… Шнирман, где твой чемодан, в конце концов?.. Вот мой чемодан, на нём написано «ШНИРМАН»… Почему ты мне сразу не сказала?.. Я сказала сразу… Почему я должна тридцать раз тебе кричать?! Это наша «пионервожатая» — глупая и противная оказалась, зовут Соня. После ужина мы встретились с Ёлкой около столовой, я спрашиваю:

— У тебя хорошая «вожатая»?

— Ничего, — говорит Ёлка.

— А у меня противная и глупая, — говорю.

— Плохо, — хмурится Ёлка.

И тут вдруг я понимаю: скоро спать ложиться, а как же «спокойной ночи»? Дома я всегда сначала бегу к Бабушке — она меня обнимает, гладит по спине и по голове и говорит: «Спокойной ночи, деточка!» Потом я бегу к Папе, если он дома, он после ужина всегда сидит за своим столом и чтонибудь делает. Я целую его в щёку и говорю: «Спокойной ночи!» Он гладит меня по голове, улыбается и говорит: «Спокойной ночи, Мартышка». У него такая улыбка, когда он говорит мне «Спокойной ночи», — я вижу, что он меня очень любит, и вижу, что он хочет, чтобы это было не очень заметно. И уже в кровати я не кладу голову на подушку, чтобы не заснуть, я боюсь проспать Мамочкино «Спокойной ночи». А как же здесь — без «спокойной ночи»? Нет, так нельзя!

Я говорю Ёлке: — Можно я приду перед сном к твоей палатке, крикну тебя, и… у нас будет «спокойной ночи»?

— Можно, — разрешает Ёлка.

Девочки у меня в отряде хорошие, и я думаю, что мы завтра будем делать. А когда будет перерыв в делах, пойду в лес и кого-нибудь с собой возьму, ведь, наверное, всем хочется в лес войти!

Труба громко, на весь лагерь, играет простую мелодию — и наша вожатая сразу начинает кричать: «Девочки, побыстрее… спать… все ложатся спать… чтоб не было никаких разговоров… все ложатся!»

Я сразу быстро выхожу из нашего дома, потому что мы самые младшие и нас запихнули в дом, а мне хотелось в палатку — я никогда не жила в палатке. Иду к Ёлке, подошла к её палатке, кричу: «Эллочка!» Она выходит, смотрит на меня, потом говорит:

— Всё у тебя хорошо? — Всё хорошо, — говорю.

Она меня обнимает, и мне хочется, чтобы это было подольше, потому что я сразу вижу нашу детскую, столовую, кухню, мне кажется, что я дома. Она целует меня, я ещё немножко к ней прижимаюсь, быстро её целую, бегу обратно и кричу: «Спокойной ночи!»

«Просыпайся!.. Просыпайся!.. — слышу голос. — Ты когда-нибудь проснёшься или нет!.. Сейчас тебя водой оболью…» Я открываю глаза — близко-близко чьи-то глаза и чьи-то руки меня трясут. Я смотрю в эти глаза и ничего не понимаю — глаза неизвестные и очень сердитые! «Все уже давно проснулись и оделись», — кричит голос, глаза отодвигаются, и я понимаю — это наша пионервожатая Соня.

Я сажусь на кровати, но она от меня не отходит. «Надо сразу просыпаться и вставать, как только горн сыграл побудку. — Она говорит сердито и очень громко. Я встаю и быстро одеваюсь. — Почему ты не встала, когда горн играл?» — продолжает она, и мне кажется, что она трясётся от злости. «Я спала и горна не слышала», — говорю. Когда же она от меня отстанет? — думаю. «Значит, ты у нас спишь как младенец!» Никак она от меня не отстанет, дура, вот ведь дура, думаю. «А может, ты у нас и в кровать писаешь?» — Она смеётся, и кажется, что она говорит «гы-гы-гы!». И тут я думаю: она не только дура, но она ещё и чертовка! И я сразу вспоминаю, как Мама как-то раз сказала: «А ведь люди и во дворе воюют, и в квартире». Я тогда не поняла, как можно воевать во дворе и особенно в квартире. Мама мне объяснила, и сейчас я понимаю: эта Соня со мной «воюет»! Значит, и мне надо «воевать»! Я тогда говорю себе: «Нина, сядь», потом закидываю голову, как Ёлка, смотрю Соне в глаза, как Мамочка, и холодно говорю: «Я не писаю в кровать! И никогда не писала!» — и продолжаю смотреть ей в глаза. Она вдруг отворачивается от меня и кричит: «Всем быстро на линейку, на линейку!»

Линейка мне понравилась, особенно когда флаг поднимают и он всё выше и выше! Главная пионервожатая у нас очень хорошая — у неё лицо весёлое и доброе. Я шла на завтрак, она идёт мне навстречу, я ей улыбаюсь, она смеётся и говорит: «Ух какая!» — и по голове меня потрепала.

После завтрака рассказала Ёлке про эту нашу Соню. Ёлка подумала и спросила: «Ты хорошо на неё посмотрела?» — «Наверное», — говорю. «Она от тебя теперь отстанет, — говорит Ёлка, — а если не отстанет, ты мне скажи, я с ней сама поговорю!»

Я ужасно обрадовалась — мне так приятно, что Ёлка хочет за меня заступаться! Я, правда, привыкла уже давно сама за себя заступаться, но это так здорово, когда у тебя есть старшая сестра!

Мы приехали в воскресенье, а сегодня среда. Я никогда не думала, что люди могут так жить — от скуки здесь можно «сойти с ума». На речку нас не водили, в лес не водили, всё время мы «строем» куда-то ходим, с одного места на другое, но в лагере, потом где-нибудь сидим, и нам рассказывают про пионеров, как важно и «почётно» быть пионером, и ещё про что-то — так это всё ужасно скучно, что даже трудно терпеть. Я не слушаю, а думаю, как мне незаметно где-нибудь сбежать и войти в лес — там я немножко похожу, увижу кусты, деревья, ягоды — я в Свердловске ягоды видела, когда мы с Ёлкой шли через лес смотреть водонапорную вышку.

Вдруг после полдника ко мне подходит Ёлка и тихо говорит: — Через пять минут незаметно подойди вон к тому дереву. — И рукой показывает мне это дерево — оно в начале леса.

— Мы в лес войдём?! — Я чуть от радости не закричала.

— Тихо! — сердится Ёлка. — Всё испортишь!

Подхожу незаметно к этому дереву, а за деревом уже стоит Ёлка. Она хватает меня за руку, и мы с ней входим в лес. Здесь так красиво, так прохладно! Мы идём по тропинке, а Ёлка почему-то держит меня за руку как маленькую. Тропинка выходит на поляну, я остановилась и даже крикнуть не могу от радости — на поляне сидит Бабушка. Я как брошусь к ней! Бабушка смеётся: «Деточка, деточка, ты меня уронишь!»

Мы сидим на тонком одеяле, а посередине этого одеяла на газете стоит чудо-печка, а в ней… ПИРОГ С ЧЕРНИКОЙ! Мы с Ёлкой его едим! И запиваем чаем — его тоже Бабуся привезла в бутылке! И стаканы она привезла. Ёлка вдруг спрашивает:

— Бабушка, а почему ты не ешь?

— Эллочка, милая, я очень плотно поела перед выходом, я не хочу есть, — говорит Бабушка. А Ёлка, совсем как Мамочка, спокойно и понятно говорит:

— Дорога сюда — это три с половиной часа, может и больше, туда-обратно — семь часов, и с нами ты пробудешь не меньше часа, так что, пожалуйста, Бабушка, ешь пирог и выпей чаю из моего стакана.

Бабушка смотрит на неё с такой любовью и говорит:

— Хорошо, хорошо, детишки, я съем кусочек.

Какой вкусный пирог, как хорошо и спокойно нам на этой поляне! Я смотрю на Бабушку, на Эллочку, на поляну, на лес — и мне кажется, что я дома.

— В следующую среду приеду опять, в это же время, покормлю вас… и погляжу на вас! — смеётся Бабушка.

— Ты приедешь? — Я так радуюсь!

— Ну конечно, Бог даст, всё будет хорошо, обязательно приеду! — И Бабушка кивает головой.

Нам пора в лагерь, а так хочется ещё с Бабушкой посидеть, но нельзя! И Бабушке пора домой. Мы собираем все её вещи, кладем в сумку, Бабушка обнимает нас, гладит, целует в голову — сначала меня, потом Ёлку. И уходит по тропинке в лес, оборачивается, мы машем ей — и всё, её не видно.

— Побежали до опушки! — командует Ёлка. И мы бежим, на опушке останавливаемся. Ёлка говорит: — Ты здесь выходи из леса и быстро иди куда-нибудь в район столовой, а я через пять минут выйду правее. Вечером пришла говорить Ёлке «спокойной ночи» и спрашиваю:

— А когда Мама приедет?

— Родительский день тут только один раз за смену, — говорит Ёлка мрачно, — а когда, не знаю.

— Да что они, с ума сошли! — Я в бешенство пришла. — Что им, жалко, что мы Мамочку ещё увидим два-три раза, обалдели совсем, чёрт бы их побрал!

— Не ругайся! — важно говорит Ёлка. — Мама не любит, когда мы ругаемся.

— Мы с тобой здесь одни, — говорю.

— Тем более, — говорит она серьёзно.

Ну наконец-то мы дома! Мне так этот лагерь надоел, а дома так хорошо! Сидим за столом, и мы с Ёлкой рассказываем про лагерь. Я рассказываю, что, когда я приходила вечером к Ёлке сказать «спокойной ночи», кто-нибудь из девочек в палатке говорил: «Элка, иди — «ночной сторож» пришёл!» Говорю Анночке:

— Там так скучно, что можно с ума сойти, глупая и противная вещь этот лагерь!

— Жоржик, ты представляешь, их купаться ни разу не водили, а лето было жаркое! — возмущается Мама.

— Да-а! — качает головой Папа. — Но будем надеяться, что в будущем году они что-то наладят — кружки, развлечения, спорт какой-нибудь.

— А почему они в этом году ничего не наладили? — спрашивает Ёлка.

— Первый год работают, — говорит Папа, — война ведь!

— А у меня коленки распухли, — говорит Анночка. — Папочка мне их «кварцевал», и они спухли.

— Всё в порядке? — спрашиваю я у Мамочки и киваю на Анку.

— Да, сейчас в порядке, — говорит Мамочка. — Девочки, — спрашивает нас Мама, — ну ведь было, наверное, там, в лагере, что-то хорошее?

— Было! — говорит Ёлка очень решительно и смотрит на меня.

— Что? — спрашивает Мама.

— Бабушка! — отвечаем мы с Ёлкой хором.

Семья

Сегодня 31 августа — день свадьбы Мамочки и Папы. Но сегодня, объяснила нам Мамочка, не просто праздник, а юбилей, потому что сегодня пятнадцать лет, как они поженились! Бабушка приготовила очень много вкусных вещей — пирожков с разной начинкой, и ещё она приготовила несколько «блюд», названия которых я не знаю. Мамочка приготовила салат «оливье» с крабами, и я ей помогала — снимала с крабов всё ненужное и почистила яйца. Почему, когда ты чистишь яйца или режешь хлеб на празднике, такое чувство, что всё замечательно, удивительно, и кажется, что даже может произойти какое-нибудь чудо? А когда то же самое делаешь в обычный день, это просто интересно?

Пришли Соболевы и Садовские, они обнимали и целовали Маму с Папой. Дядя Сережа сказал Мамочке: «Вавка, ты уже старуха!» Мамочка очень смеялась, Анночка удивилась и долго стояла с бровями, залезшими под чёлку. А я тоже сначала удивилась, потому что Мамочка очень молодая, а потом поняла, что это «шутка».

Мы все сидим за праздничным столом, я смотрю на всех, и у меня в груди такая радость, что кажется, будто она не только у меня в груди, но и во всей комнате, во всей квартире! У всех праздничные тарелки, у взрослых уже в бокалах вино — Папа налил, а нам и Мамочке он налил из кувшина что-то очень вкусное, Бабушка на кухне дала мне попробовать.

Встает дядя Миша Садовский, у него в руке бокал с вином, он смотрит на всех серьёзно и говорит: «Первый тост — за хозяина!» Все встают, чокаются, пьют стоя и садятся. Но почему-то никто не смеётся, не шутит, все молчат, и я вижу — у Мамочки стало «костяное лицо». Я немножко испугалась, не понимаю, что случилось, почему у Мамочки «костяное лицо», я только один раз видела у неё такое лицо! И у Папы лицо строгое и немножко грустное. Бабушка говорит: «Вавочка, Жоржик, почему у всех пустые тарелки?» И все опять начинают разговаривать, все друг другу что-нибудь передают, на тарелки кладут.

Тетя Ася говорит: «Жоржик, налей всем вина!» Папа наливает, она встаёт с бокалом в руке и говорит: «Дорогие мои и любимые Вавочка и Жоржик!» И она начинает говорить про Маму и Папу — какие они хорошие, как они любят друг друга, как замечательно они живут, что такой «пары» она больше не знает и желает им очень много хороших вещей! Я смотрю на неё, и вдруг у меня в голове картинка: мы с Бабушкой идём по дорожке под деревьями, Бабушка держит меня за руку, тепло, хорошо и солнце светит через деревья. Нам навстречу идут две женщины, подходят — это Мамочка, вторая женщина, тоже красивая и нарядная, это тётя Ася. Тётя Ася обнимает Бабушку, потом садится на корточки, обнимает меня и говорит: «Как ты выросла, Ниночка!» Мамочка говорит Бабушке: «Мы на речку». И они уходят.

Значит, это на даче, до войны. Я никогда это не помнила, а сейчас вспомнила, и теперь я это никогда не забуду, потому что я помню всё, что вспоминаю. Теперь я всегда буду помнить: мы с Бабушкой, солнце через ветки и листья, Мамочка с тётей Асей, такие весёлые и красивые!

Все смеются, хохочут, говорят «тосты». Дядя Миша называет Папу «косопузым», но Папа совсем не обижается, а тётя Зина обижается за Папу и говорит дяде Мише: «Забыл небось, как в тридцать пятом первый раз в жизни решил себе калоши помыть и перепутал — калоши-то Жоржику помыл!» Все смеются, а дядя Миша не смеётся.

Все взрослые рассказывают очень смешные истории друг про друга. Потом мы поём, а Мамочка нам аккомпанирует, все нам очень хлопают. Мама просит Бабушку: «Мамочка, спой!» Но Бабушка отказывается и, сколько мы её ни просим, не поёт. А нам она всегда поёт, и Мамочка нам рассказывала, что, когда она была маленькой и у них дома, в Палате мер и весов, собирались гости, Бабушку всегда просили петь, и она всегда пела.

Дядя Миша спрашивает у меня: «Ну что, Мартышка, — он тоже зовёт меня Мартышкой, — не получала ты больше отметок?» Все смеются, а я думаю: ух ты-ы! И отвечаю: «Летом, дядя Миша, отметки не ставят».

Праздник закончился, Соболевы и Садовские ушли, мы с Ёлкой помогаем убирать со стола, и я говорю:

— Какой юбилей получился замечательный, только жалко, что нет тёти Вити с дядей Зямой!

Мамочка качает головой и говорит:

— Да! Мне их очень не хватает!

Я думаю: как странно, я ведь так их любила, а сейчас я их редко вспоминаю. Почему? И тут я вспомнила, что хотела спросить, и чуть это не забыла.

— Мамочка, — говорю, — а почему дядя Миша первый тост сказал «За хозяина!», ведь это не Папин день рождения, у него день рождения седьмого июля, мы его праздновали и дядя Миша был?

У Мамы становится такое лицо… Очень строгое, и она говорит:

— Он пил не за Папу!

Я ничего не понимаю и спрашиваю:

— А за кого… за кого же он пил?

— Он пил за Сталина, — говорит Мама, и у неё такое лицо, что мне не хочется больше у неё ничего спрашивать, хотя я совсем не понимаю, при чём тут Сталин?

Бабушка вдруг говорит:

— Садовский — хитрый человек… но я его люблю! Мамочка смеётся, но немножко грустно.

— Мы все его любим, — говорит.

Я думаю, Бабушка, конечно, шутит, нельзя ведь любить «хитрого человека»! Я тоже его люблю и тётю Зину люблю, Мамочка говорит, что она очень красивая. И про тётю Асю она говорит, что она очень красивая. Я думаю: у нас семья — шесть человек. Соболевы, Садовские и Михлины — они нам не родные дяди и тёти, но все их очень любят, и они всех нас любят! И они хоть и не родные, но как-то входят в нашу семью.

Как хорошо, что столько людей любят тебя, а ты любишь их!

Училка

Когда 1 сентября я пришла в школу и подошла внизу к девочкам из нашего класса, у меня мурашки забегали по спине — вместо Марии Григорьевны стояла какая-то неизвестная женщина и высоким голосом всё время повторяла: «Никуда не отходить, сейчас мы пойдём в класс… Никуда не отходить…» — хотя никто никуда не отходил. Я спросила у одной девочки, не знает ли она, где Мария Григорьевна? Не знаю, сказала девочка.

В классе мы все сели на свои прежние места, и она стала рассказывать нам, что она наша новая учительница, что мы уже во втором классе, мы уже выросли на целый год и должны всё понимать. Потом по журналу, сверху вниз, она всех вызвала, и, когда она посмотрела на меня, у меня было такое чувство — она смотрит на меня, но и не на меня. Она закрыла журнал и сказала: «Сейчас я вам расскажу, что я люблю и чего я не люблю». Она не любит, когда на уроке разговаривают, едят, смеются, хлопают досками, когда встают, когда грязно пишут и громко говорят. А на переменке она не любит, когда бегают, шумят и кричат — за это она будет строго наказывать! Я хотела поднять руку, чтобы спросить, что такое «строго наказывать», но она сама объяснила, что всех, кто будет плохо себя вести, она будет «ставить в угол». Угол я знаю что такое, но зачем туда ставить человека? Непонятно!

Она продолжала своим высоким и неприятным голосом рассказывать, как мы должны учиться, а я стала её разглядывать. Она моложе Марии Григорьевны, у неё красивые немножко рыжие волосы, но я никак не могу понять, какое у неё лицо, потому что оно всё время меняется, дёргается, она крутит головой и руки сделает то так, то так. Я опять очень внимательно разглядываю её лицо и вдруг понимаю: у неё капризное, очень капризное лицо. И я понимаю: она мне не нравится — и это очень неприятно, потому что хочется любить свою учительницу!

Дома за обедом я рассказала про неё. Мама задумалась, а Бабушка сказала:

— Ты, деточка, не суди, ведь ты знаешь её только один день.

— Ну и что ж, что один день, — говорю, — я чувствую, что она недобрая и нехорошая!

— Поживём — увидим! — сказала Мама.

Прошло недели две, не больше, на уроке я поднимаю руку — учительница кивает головой, я встаю и говорю:

— Разрешите выйти из класса! — Когда ты хочешь пописать и понимаешь, что до конца урока трудно терпеть, ты поднимаешь руку и говоришь: «Разрешите выйти из класса!» Я часто хочу писать, хотя писаю почти на каждой переменке. Когда в первом классе я поднимала руку и просила разрешения выйти из класса, Мария Григорьевна всегда спокойно говорила мне: «Иди!» Сейчас я стою, смотрю на нашу учительницу, она подпирает голову рукой, второй рукой ковыряет себе щёку, смотрит на потолок и спрашивает:

— Почему ты так часто просишься выйти?

У меня от удивления, наверное, глаза стали, как у Анночки, и я думаю: что мне делать? Сказать, что очень писать хочу? Но ведь это, по-моему, и так все знают. Она смотрит на меня, потом опять на потолок, опять на меня и говорит грубо:

— Иди!

И вот сегодня на третьем уроке мне очень захотелось писать, я поднимаю руку, она смотрит на меня, выпрямляется и перестает дергаться, кивнула головой, я встаю.

— Что тебе? — спрашивает она, и мне вдруг кажется, что она улыбается.

— Разрешите выйти из класса? — говорю как всегда.

— Нет! Не разрешаю! — И я понимаю, что она улыбается. — Мне это надоело! — Она говорит это просто весело. — Садись… Шнирман.

Я прихожу в бешенство, у меня сильно стучит сердце — это «война», думаю, очень нехорошая «война»! Вдруг вспоминаю так много всего… двор… лагерь… Свердловск — и успокоилась, потому что поняла и решилась!

Стою и не сажусь.

— Я кому сказала: садись! — Она перестала смеяться, опять задёргалась и закричала: — Никуда не выйдешь! Будешь до конца урока сидеть! Ну, а уж если опозоришься… — И она опять засмеялась.

Тогда я, глядя ей в глаза, выхожу из-за парты, аккуратно опускаю доску и спокойно выхожу из класса. Иду по коридору, у меня не стучит сердце — я понимаю, что, наверное, теперь всё будет как-то по-другому, но хуже не будет. В уборной открыта большая форточка, оттуда дует прохладный ветер, и мне становится совсем спокойно.

Когда я возвращаюсь в класс, там очень тихо. Учительница красная, дёргается, увидев меня, она кричит:

— Убирайся немедленно! Бери свой портфель и убирайся! Завтра пусть мать придёт в школу! — Я собираю портфель, иду к дверям, и тут она не просто закричала, а заорала: — Ты поняла?!

Я отвечаю громко и понятно:

— Поняла!

Некоторые девочки сидят с опущенными головами. Я выхожу из класса.

Когда я иду по пустому, совсем тихому школьному коридору, я вспоминаю «Маленькую принцессу» и думаю, что Сара Крью обязательно бы попрощалась с этой чертовкой и улыбнулась бы ей по-настоящему, потому что Сара, как сказала Мамочка, никогда не «опускалась до невежливости». Я тоже стараюсь не «опускаться», но это очень трудно! Иногда не получается.

Дома рассказываю всё Мамочке. Бабушка с Анночкой пошли в поликлинику, Ёлка в музыкальной, Папа на работе. Я рада, что мы с Мамой одни, потому что всё это неприятно.

Мамочка слушает, и я чувствую, что она в бешенстве, — так это никто не заметит, но я знаю, что, когда она очень сердится, нос у неё становится тоньше, а ноздри толще.

— Ну что ж, Нинуша, — Мамочка говорит весело, а нос совсем тонкий, — завтра выспишься, все свои дела переделаешь, а я схожу к этой… нервной даме, но начну с директора — ему полезно знать, с кем он работает.

— Мамочка! — Я хохочу. — Ну какая же она «дама»? Она гадкая училка!

— Нинуша! — серьёзно говорит мне Мамочка. — Прошу тебя, не привыкай к этому слову.

— Ты не хочешь, чтобы я «опускалась до невежливости»? — спрашиваю.

— Вот именно! — говорит Мамочка.

Мамочка отдыхает

Вчера пришла из музыкальной школы — я теперь хожу туда одна, меня не провожают. Я очень люблю ходить и с Мамой, и с Бабушкой, но и одной ходить очень интересно. Потом дома я рассказываю всё, что было, и всё, что видела. Смотрю, а Мамочки нигде нет, она должна быть дома, потому что обещала сегодня показать мне одну очень красивую вещь для рояля, голоса и скрипки. Ничего не понимаю — она ведь обещала! А потом думаю: я в «спальне» не смотрела, иду тихонько и заглядываю за буфет, в родительскую спальню, а там Мамочка лежит! Она лежит на прибранной кровати в юбке, кофте и чулках, её ничего не прикрывает — она лежит на боку, только ноги немножко согнуты, и читает книжку. Я никогда не видела, как Мама лежит, — это удивительно и очень красиво, мне кажется, что я могла бы так, незаметно, стоять и очень долго на неё смотреть. И тут же думаю: надо потихоньку Анку позвать, ведь она тоже никогда не видела, как Мамочка лежит. Тихо-тихо выхожу из комнаты, забегаю в детскую. Анночка книжки разбирает.

— Пошли, — говорю, — только очень тихо — там Мамочка лежит.

Анночка потихоньку смотрит из-за буфета на Мамочку, но я не выдерживаю и стучу по буфету.

— Входите, входите, — говорит Мамочка.

Мы заходим. Анка сразу забирается на кровать и садится сзади Маминой головы у стенки, а я забираюсь в щель между туалетом и кроватью и говорю:

— Здравствуй, Мамочка!

— Здравствуй, милая! — Мамочка лежит, как лежала, но надевает очки, потому что читает она без очков, и спрашивает: — Ну что, девочки?!

Анночка просит:

— Мамочка, можно я тебя причешу?

— Можно, — разрешает Мамочка.

Я сразу передаю Анночке с туалета Мамину гребёнку, и Анка начинает расчёсывать ей волосы на одной стороне.

А я смотрю на Мамочкину руку — у неё очень красивые маленькие руки, но пальцы длинные. И красивые недлинные ногти. Мамочка иногда делает себе «маникюр», но не красит ногти красным лаком. Мне это нравится, потому что красные ногти очень противные — не люблю их! Я смотрю на её руку и прошу:

— Мамочка, можно я тебе сделаю «маникюр»?

— А как ты хочешь делать? — спрашивает Мама.

— А я буду бархатной тряпочкой тереть, как ты, — говорю.

— Хорошо, — соглашается Мамочка, — только пусть мне Анночка страницы переворачивает.

— Буду-буду, — говорит Анночка.

В ящичке туалета лежит всё для «маникюра», я вынимаю бархатную тряпочку, беру её руку и начинаю тереть ноготь на большом пальце. Дошла до безымянного пальца — и вдруг Бабушка приходит. Она стоит между буфетом и роялем, смотрит на нас очень строго и говорит:

— Дети! Почему вы мешаете отдыхать своей Маме?

Я очень удивляюсь: почему у Бабушки такой строгий голос? Что мы такого делаем?

— Мамочка, — говорит наша Мама, — они мне совсем не мешают!

— Дети, — говорит Бабушка строго, — идите занимайтесь своими делами, ваша Мама будет отдыхать!

Анка быстро слезает с кровати, я вылезаю из щели, и мы выходим из «спальни».

— Нинуша, — слышу Мамин голос, — через часок обязательно покажу тебе то, что обещала.

Сегодня после обеда опять Мамы нигде нет, я сразу заглядываю в родительскую «спальню». Мамочка опять лежит отдыхает. Я бегу за Анкой… и опять, как вчера, Анка Мамочку причёсывает, а я ей маникюр делаю. Делаю, делаю и думаю: а интересно всё-таки ногти покрасить.

— Мамочка, — говорю, — можно я тебе ногти покрашу?

— А чем? У меня лака нет, — смеётся Мама.

— Я думаю, можно губной помадой, — говорю.

— Да-а?! — Мамочка ещё громче смеётся и говорит: — Ну попробуй! Я беру с туалета Мамочкину губную помаду, снимаю длинную крышечку и начинаю красить с указательного пальца. Покрасила — смотрю, чего-то, по-моему, не очень красиво. А Мамочка читает, лежа на боку, Анка ей страницы переворачивает. Ладно, попробую второй, может, будет лучше? Покрасила второй — опять некрасиво, но красить очень нравится. Крашу третий… И вдруг опять Бабушка приходит. Поднимаю голову, смотрю на неё. У неё лицо не просто строгое, а грозное — никогда у неё такого лица не видела.

— Что за безобразие? — говорит она низким, по-моему, даже не своим голосом. — Почему вы опять мешаете отдыхать своей Маме? — И тут она видит Мамочкины «накрашенные» ногти. Она подходит близко и говорит: — Вавочка… Ну Вавочка!

Я совсем не понимаю, почему она так на нас сердится и чем она так расстроена?

— Мамочка, — просит наша Мама, — не расстраивайся, я всё это сотру и смою — это совсем не трудно!

Вечером после ужина Мамочка говорит:

— Девочки, я хочу с вами поговорить! — Мы не уходим и теперь сидим за столом вчетвером — Мамочка и мы. Мамочка смотрит на нас внимательно и нежно. Мы ждём. — Скоро у вас появится брат или сестрёнка! — говорит она очень просто.

Элка прижимает руки к столу, я дышать забываю, Анночка вскрикивает и спрашивает:

— А где… они?

Мамочка показывает на свой живот — и я вижу, что у неё вырос живот. Думаю, как же я раньше не заметила?

— Может быть, это братик? — задумчиво говорит Анночка.

— Это пока неизвестно, — говорит Мамочка, — известно только, что со мной вот здесь, — она кладёт руку на живот, — живёт мой Маленький Ребёночек!

— А как мы его назовём? — спрашивает Ёлка.

— Девочку — Машенькой, а мальчика — Мишенькой, в честь дяди Миши! — говорит Мамочка. — А теперь, девочки, вам пора спать.

Эллочка встаёт первая, подходит к Мамочке, целует её и говорит:

— Спокойной ночи, Мамочка. Потом подхожу я, обнимаю её и говорю тихо:

— Мамочка, милая, спокойной ночи!

Она целует меня. Подходит Анночка, она целует Мамочку и говорит:

— Спокойной ночи, Мамочка… — Потом гладит её по животу и говорит нежно-нежно: — Спокойной ночи, Маленький!

Как она это сказала! Как она это придумала?! Смотрю на Анку, восхищаюсь и думаю: она действительно Принцесса!

Теперь Мамочка не приходит нас укладывать спать, мы сами говорим ей «спокойной ночи», потом осторожно гладим её по животу и говорим: «Спокойной ночи, Маленький!»

Скоро мой день рождения — он 20 ноября, мне будет восемь лет! Сегодня после ужина Мамочка зовёт нас в столовую, мы приходим и садимся за стол — мы втроём и Мамочка. Она смотрит на нас немножко весело и… особенно! Мы ждём. Она говорит:

— Девочки! У вас будет брат!

Мы, не сговариваясь, кричим: «Ура!»

— А почему ты знаешь? — спрашивает Ёлка. — Раньше ты не знала?

— Потому что, когда вы жили у меня здесь, все по очереди, — Мамочка смеётся и показывает на свой живот, — всё было одинаковое: что хотелось есть, чего не хотелось… и живот — он был совсем другой! У вас будет брат — это точно! — Мамочка кладёт руку на живот и улыбается с такой радостью — это огромная радость и ещё что-то, что я не могу себе объяснить. Но что-то замечательное!

Анночка встаёт со стула, подходит к Мамочке, целует её и говорит: «Спокойной ночи, Мамочка! — Потом она нежно гладит её по животу и говорит: — Спокойной ночи, Мишенька!»

Поздравляю вас

Очень рано, мы идём по снегу, мороз щиплет и щекочет лицо, а солнце такое яркое, что щуришься. Маму вчера вечером увезли Мишеньку «рожать» — и мы все впятером идём в «родильный дом».

Бабушка идёт не быстро и спокойно, мы все радуемся, но почти не разговариваем, Папа идёт с нами, немножко в стороне. Мне кажется, что он волнуется, но почему? Я беру его за руку и говорю: «Пап, а Пап…» — хочу что-нибудь ему сказать, просто так, а он вдруг говорит: «Да-да, Мартышка!» А что «да-да» — непонятно.

Пришли в «родильный дом» — это большое, очень высокое помещение, как зал, и солнце через окна такое яркое! Очень красиво и радостно. У Папы стали совсем большие и совсем чёрные глаза. Много людей, все разговаривают и толкаются около длинной стены. «Почему они там толкаются?» — спрашиваю. «Там списки тех, кто рожал вчера вечером и ночью, — объясняет Бабушка, — и там написано, кто родился».

Бабушка подходит к этой толкучке, её сразу пропускают вперёд, и нам теперь её не видно за людьми. Мы ждём. И вдруг мы слышим Бабушкин голос: «Дети!» Голос низкий, красивый, громкий, даже кажется, что она сейчас будет петь, люди расступаются и оборачиваются — мы видим Бабушку около стены. Она торжественная, и вот сейчас она очень похожа на королеву! Она поднимает руку и протягивает её к нам — в зале становится тихо. «Дети! — повторяет Бабушка — Поздравляю вас… с братиком!» Очень тихо, но почти сразу нас с Бабушкой окружает много людей и все нас поздравляют!

Мы ведь знали, что родится Мишенька, но всё равно, очень приятно, когда столько людей радуется. Нас все расспрашивают, сколько нам лет и ещё что-то, я немножко смущаюсь, мне трудно разговаривать, потому что я Папу ищу — его нигде нет! И вижу: Ёлка головой крутит. Около Бабушки много людей, она с ними разговаривает, и вдруг Ёлка говорит мне: «Вот Папа стоит». И показывает на окна.

Далеко от нас, под большими окнами стоит Папа. У него уже не такие чёрные глаза, но лицо не такое, как всегда! Он смотрит выше нас и нас не видит, я думаю, что он никого не видит! Но вдруг он замечает нас и подходит.

— Папа, как здорово! — говорю я.

Папа кивает головой.

— Помнишь в Свердловске? — Ёлка говорит и смотрит на меня пристально.

Я сразу вспоминаю Лёвочку, его голую попу, штанишки и говорю:

— Конечно, помню!

— Теперь у нас есть Брат! — говорит Ёлка гордо.

— Маленький Братик! — говорит Анночка нежно.

Ерунда

Мамочка в «родильном доме», и туда ей можно что-нибудь передать — нужно что-нибудь вкусное и «питательное». Но что? И я придумала. — Ёлка, — говорю, — давай туда ей бублики отправим.

Ёлка говорит:

— Хорошая мысль.

Нам теперь в школе дают бублики — вот мы ей их и передадим.

Ёлка говорит:

— Надо что-нибудь сладкое.

Думали-думали и придумали очень здорово — купим клюкву на рынке и обваляем её в сахарной пудре — у Бабушки она есть.

Принесли всё это в «родильный дом», получили от Мамочки записку, она написала, что Мишенька спокойный, чудный, здоровый и очень крупный, а наша передача вкусная, и она тронута!

Мишенька родился 24 декабря, а сегодня 31 декабря, и мы волнуемся, что Мамочку не выпишут, потому что врач сказал, что Мамочка худенькая и слабая — и «начнёт сейчас пироги печь!».

Но он её выписал, потому что она ему объяснила, что пироги печь будет Бабушка. И вот Мамочка дома! С Мишенькой! Я так рада, что Мамочка опять дома — без неё дом другой.

Мишеньку развернули, положили на Мамину и Папину кровать. Папа, Мама и Бабушка стоят там, за буфетом, наверное, им любуются и говорят. Мы с Анкой всё слышим, но не всё понимаем. Ёлка туда пошла, её пустили. Они опять разговаривают. Мы с Анкой ждём. Все кроме Мамочки оттуда уходят, она зовёт нас. Мы заходим туда. «Полюбуйтесь и посторожите!» Мамочка выходит, и я слышу, как звякают тарелки, они садятся за стол. А мы смотрим на Мишеньку.

Мамочка в записке писала, что он очень «крупный», но он такой маленький, что даже немножко страшно, совсем маленький и очень красный! Анночка вдруг показывает пальцем — глаза у неё стали совсем большие и испуганные: «Что это?!» И я понимаю, на что она показывает — у него между ножками что-то большое, непонятное и красное! Я никогда такого не видела, здесь ведь ничего нет и не должно быть. Я вспоминаю Лёвочку, по-моему, у него там ничего не было, да и у нас здесь ничего такого нет. И я вдруг вспоминаю то, что я только что слышала из-за буфета. Мамочка Бабушке объясняла.

— Что это такое?! — опять спрашивает с испугом Анночка.

— Да ерунда, — говорю, — подсохнет и отвалится!

Убрать бабушку

— Девочки, сегодня из поликлиники Академии наук к Мишеньке придёт доктор, — сообщает нам Мама. — Он очень хороший специалист, — продолжает она, — но у него сложный характер.

— И что? — спрашивает Ёлка и пожимает плечами.

— А то, что он ненавидит всех бабушек… и уже на лестнице и входя в квартиру, кричит: «Убрать всех бабушек». — Мама с трудом сдерживает смех.

— Вот дурак, — говорю, потому что я ужасно рассердилась: как это нашу Бабушку «убрать»?

— Нинуша, не ругайся, — говорит Мама строго, — и прошу всех вас побыть в своей комнате. Если будет надо, я вас позову. — И Мама уходит.

— Интересно посмотреть на этого… — Ёлка ищет слово.

— …Дурака, — подсказываю я. Ёлка хмурится, подходит к двери, делает в ней щелку и говорит мне:

— Посмотрим на него.

— Он сердитый, — говорит Анночка, — я не буду смотреть.

Ёлка машет на неё рукой, а я говорю:

— Я тебе потом всё расскажу.

Мишенька сейчас живёт в коляске около рояля и туалета. Правда, там почти не осталось места, но пройти можно. Мамочка меняет ему пеленки у себя на кровати, а ночью, как она шутит, у Папы на ногах.

Бабушка сейчас на кухне, а мы с Ёлкой ждём у дверей детской.

Вдруг слышим, Мама дверь открывает. Мы с Ёлкой смотрим в щель, видим, Мама стоит около открытой двери на лестницу и ждёт.

— Немедленно убрать всех бабушек! — кричит голос на лестнице. — Чтобы не было рядом ни одной бабушки! — Так громко кричит, на всю лестницу: — Ни старых, ни молодых! — Голос всё громче. — Не желаю видеть бабушку! — В прихожую вбегает высокий, худой, прямой, старый человек. Он крутит головой, глаза у него, по-моему, совсем сумасшедшие, потом замер, смотрит на Мамочку, и мне кажется, что он сейчас начнёт клевать её своим длинным носом.

Мама ещё выпрямляется, она улыбается и говорит спокойно, медленно и приветливо:

— Добрый день, доктор! Рада вас видеть! — Протягивает ему руку, он жмёт ей руку. Мамочка говорит: — Шнирман Варвара Николаевна.

— Доктор Малиновский! — говорит он уже не так громко, как орал на лестнице.

Ух ты-ы, думаю, начинается, Мамочка его сейчас «заколдует»!

— Вы, наверное, хотите помыть руки! — И голос у Мамы не только спокойный и приветливый, но ещё… он так звучит, что хочется её слушать и слушать.

— Да, конечно! — говорит он, и мы отскакиваем от двери, потому что он сейчас пойдёт в ванную, а она напротив нас.

Мы сидим в детской. Этот «сумасшедший» помыл руки, они пошли в столовую, и Мамочка закрыла туда дверь.

— А как Мама узнала, что он идёт, — спрашиваю Ёлку, — ведь она дверь на лестницу открыла и мы почти сразу его услышали?

— Из окна столовой! — Ёлка делает кривую голову и пожимает плечами. — Ну ты что, не видела разве, как она Папу на работу провожает — она ему машет из окна и… он уходит в подворотню на Мещанскую.

Мы сидим на своих кроватях и читаем книги. Слышим Мамин голос: «Мамочка, можно тебя попросить подойти?» Слышим Бабушкины шаги, и мы с Ёлкой сразу подскакиваем к двери. Бабушка заходит в столовую, дверь не закрывает, и нам все слышно. «Добрый день! — Голос у Бабушки такой же спокойный и красивый, как обычно. — Очень приятно познакомиться… Надежда Ивановна…» — И дверь закрывают.

— Он её не «убрал»? — спрашивает Анночка немножко испуганно.

Вдруг Ёлка гордо выпрямляется и говорит: — Попробовал бы он её «убрать»… Посмотрела бы я на него!

Опять сидим на своих кроватях и читаем книги. В комнату заглядывает Мамочка: «Девочки, выйдите, пожалуйста, в прихожую, — говорит она. — Доктор хочет с вами познакомиться». Мы выходим в прихожую, там стоят доктор, Мама и Бабушка. Я смотрю на доктора, он уже не похож на сумасшедшего, он внимательно смотрит на нас и говорит с удовольствием: «Хорошо! — Поворачивается к Маме и говорит ей: — Мальчик хороший, здоровый!»

Мама протягивает ему руку, он пожимает ее. Поворачивается к Бабушке и говорит: «Рад знакомству!» Бабушка протягивает ему руку, он жмет её и кивает головой. Я просто обалдела и думаю: они его «заколдовали»! Обе! Он выскакивает на лестничную площадку, говорит: «Что-то не так — сразу вызывайте!» — и тук-тук-тук-тук-тук, бежит по лестнице. «Лифт!» — кричит ему вдогонку Мама. «Пешком, пешком!» — Голос громкий, но весёлый.

Мамочка «покормила» Мишеньку за буфетом, у себя в «спальне», и теперь мы все сидим в столовой за столом.

— Вот это я понимаю, это здорово! — очень гордо говорит Ёлка. — Тоже мне нашёлся: «убрать бабушку!»

— Мамочка, Бабуся, — спрашиваю я, — как это у вас всё здорово получилось? Он же бабушек ненавидит?

— Нинуша, — говорит Мамочка и улыбается, — бабушки ведь тоже разные бывают!

Бабушка смеётся!

Монетка счастья

Бабушка печёт что-то очень вкусное — она сказала, что это будет сюрприз, даже меня не пустила ей помогать. Мы с Ёлкой пошли в столовую смотреть карту — это большая карта Европы, она висит на спине у буфета. Папа уже давно каждый день отмечает красным карандашом города, которые освободила от фашистов наша армия. А мы с Ёлкой почти каждый день смотрим. Зашли в столовую. Там Мама сидит за столом без очков и штопает.

— Мамочка, — спрашиваю, — мы скоро победим?

— Скоро! — говорит Мама. — Папа считает, что очень скоро!

Мы заходим в их «спальню» между роялем, буфетом и стеной. Мишенька спит в коляске, а мы залезаем на кровать и разглядываем карту.

— Смотри, — показывает мне Ёлка, — вот уже где наша армия.

— Ёлка, скажи, — спрашиваю, — а после войны сразу будет всё другое? Хорошее?

Ёлка думает, а потом говорит:

— Не знаю!

— Дети! — зовёт Бабушка. — Идите к столу.

Мы выходим из-за буфета, садимся за стол, Мамочка откладывает штопку, надевает очки. Прибегает Анночка. На столе стоят три больших блюда, в них лежат булочки, но это не простые булочки — они очень похожи на птиц.

— Сейчас я подойду к каждой из вас, — говорит Бабушка, — и вы выберете себе птичку. Тут много птичек, но только в трёх есть монетки счастья, — продолжает Бабушка, — и тот, кому такая птичка достанется, будет счастливым.

Бабушка подходит с одним блюдом к Анночке. Анка берёт одну птичку, сверху, а Бабушка говорит:

— Только, дети, прошу вас, ешьте очень аккуратно, вдруг вам монетка попадется — можно зуб сломать или, не дай бог, проглотить её.

Теперь Бабушка подходит ко мне с другим блюдом, я начинаю выбирать. Мне очень хочется угадать: где может быть монетка счастья? Я и так смотрю, и так — не знаю, какую взять. И вдруг вижу одну птичку — она не с самого верха, а чуть ниже, но она такая красивая: и клюв у неё очень тонкий, и глаз-изюминка весёлый, и сама она блестящая и пухленькая. Я беру ее. Бабушка с третьим блюдом подходит к Ёлке. Мне немножко жалко её есть — она красивая, но очень вкусно пахнет, а я, как всегда, хочу есть. И я начинаю её есть с хвостика, маленькие кусочки откусываю и почему-то уверена, что выбрала птичку с монеткой счастья. Ещё до середины не дошла и вижу: в птичке щёлочка, а там… монетка!

— Ура-а! — кричу. — У меня монетка счастья! — Вынимаю её и всем показываю.

— Девочки, — просит Мама, — чуть потише, а то Мишеньку напугаете.

— И у меня… монетка счастливая, — показывает Анночка свою монетку.

— А у меня нету, — ворчит Ёлка и хмурится. Я думаю: как, неужели мы с Анкой будем счастливыми, а Ёлка не будет?

Ёлка ест, мы все на неё смотрим, и она вдруг вынимает из птички монетку и говорит гордо:

— И у меня есть монетка счастья!

Мамочка смотрит на нас, улыбается и говорит:

— Девочки! Все вы у меня счастливые! — Потом смотрит на Бабушку и говорит: — Мамочка, спасибо!

Бабушка говорит: — Я тут ни при чём! Они сами выбирали своё счастье.

Я так рада — у нас у всех у троих монетки счастья!

Это удивительно и замечательно!

День Победы

С утра прибежали Садовские, тётя Зина кричала уже в прихожей, все взрослые обнимались, а нас дядя Миша шлёпал и говорил медленнее, чем обычно. Уже несколько дней я слышу: война закончилась, мы победили, — а Папа говорил: нет, они ещё не подписали… — я не поняла что. Сейчас Папа сказал: война закончилась!

Потом они схватили Ёлку и куда-то убежали — все впятером. А мы с Анкой и Бабушкой остались дома.

Я чего-то не понимаю, не могу делать свои дела — я хожу по квартире, я волнуюсь. Бабушка стоит на кухне у окна, но она не смотрит в окно, она смотрит «сквозь» меня, и по её лицу текут слёзы. Я знаю, что она плачет от счастья, но всё равно подхожу и глажу её по руке. Она кивает головой, слёзы текут у неё по лицу, и она смотрит куда-то далеко-далеко.

Прибегают родители с Садовскими и Ёлкой! Мы все сидим за столом, едим, все, кроме нас с Анкой, очень громко говорят, смеются, Бабушка плачет. Я понимаю их слова и не понимаю, я не могу ничего сказать, я не знаю, что говорить — мне кажется, что даже воздух вокруг нас дрожит.

Они опять куда-то все впятером убегают. Я опять хожу по всей квартире. Анка сидит у себя на кровати, но я её почти не замечаю.

Я думаю: вот сегодня война закончилась, а что будет завтра? Завтра будет всё другое? Другая жизнь?!

Я не знаю, сколько времени я хожу, я сейчас не понимаю время, но вдруг Бабушка громко говорит: «Дети, идите сюда — салют!»

Мы с Анночкой стоим на подоконнике и смотрим салют. Небо такое светлое и яркое! Бабушка говорит, что, наверное, снизу его освещают прожекторами. Гром — вспышка, гром — вспышка…

Родители с Ёлкой вернулись домой.

Мама с Бабушкой стоят обнявшись на кухне. «Мамочка! — говорит Мама. — Война закончилась! Теперь все люди на земле будут счастливыми! Все люди!» Они стоят обнявшись, а за ними яркое небо в окне и вспышки.

Вот! Теперь я знаю, что будет завтра! Завтра все люди на земле будут счастливы! Все!!!

Потому что МЫ ПОБЕДИЛИ И ВОЙНА ЗАКОНЧИЛАСЬ!

Content

Нина Шнирман
Счастливая девочка
Повесть-воспоминание

Эллочкины Замки

Маленькая палочка

Чёрт и сосновые шишки

Торт из мороженого

Сонный Бегемот

Прилично — неприлично

Три поросёнка

Что-то не так!

Мы летали

Синие Ноги и ангел

День рождения — 20 ноября 1940 года

Новый год — 1941-й

В коробке

Извинение

Волшебство

«Маленька девочка»

Матрос в отпуску

Папа скоро приедет

Москва — Свердловск

В «эвакуации» темно

Воздушная тревога

Эллочка плакала

Красные ягоды

Володия

Фокусы

Новый год — 1942-й

Её не взяли покататься!

Тогда и сейчас

Я не бездельница

Дед Мороз

Дедушка Никифор

Свет не без добрых людей

Праздник Первого мая

Мамочкин день рождения — 1942 год

Забинтованные военные

Я поступаю в музыкальную школу

Мне шесть лет

Я очень удивилась!

Куколка Ши-Ши-Ши

Меня показывают Столярскому

Лёвочка

Пончик

Камертон

Концерт в «Мадриде»

Страшная месть

Носом кровь

Скорее домой

Далёкий город

Москва — Ленинград

Тайна

Учительница

Люба

Двойной голос

Другие люди

Рояль

Я собой недовольна

Мы смотрим диафильмы

Бабушкино чудо

Я — Папин сын

Кто скачет, кто мчится

Доктор

Снип-снап-снурре

Меня зовут…

Принцесса так наивна

Досочки и буквы

Отметка

Через двадцать лет

Пленные немцы

Пирог с черникой

Семья

Училка

Мамочка отдыхает

Поздравляю вас

Ерунда

Убрать бабушку

Монетка счастья

День Победы