Оспрей Эл Лион

городские рассказы

Бомж

Вчера выпили две бутылки вина. Какое-то итальянское. “Merlot”. А может не “Merlot”.

- Это не сухое? - в голосе небольшое разочарование.

Сами же купили и принесли. Тоже пробую на вкус:

- Конечно. Полусладкое. - Беру бутылку, читаю вслух. - Полусладкое, географического наименования.

А может не “наименования”, но слово “географического” было.

Утром просыпаюсь, как младенец. Это же не по русский напиться, чтобы два дня в себя приходить. Вино - не водка.

Ранее утро просто зашибательское, выхожу на балкон и пою вместе с птицами. Выпиваю маленькую чашку крепкого кофе, потому что в голове сидит фраза знакомого итальянца:”Кофе, как шоколадка, хорош, когда его мало”. Фраза эта очень нравится и правильная.

Выхожу на улицу, прямо возле стены соседнего дома, на тротуаре, лежит бомж - не перепутаешь: нечёсаная рыжеватая бородища, косматый, чёрный от грязи, в одежде, которую кощунственно называть одеждой, ноги почему-то измазаны зелёнкой и рядом стоят больничные “ходунки”. Он дышит. Значит спит не как Лазарь. Возле него какой-то мусор и куски еды. Я иду дальше. По делам.

Вечером бомж лежит уже на газоне, в кустах шиповника.

Утром он будит криками: «Помогите! помогите!»

Прохожий - молодой парень, идущий с покупками из супермаркета - ставит пакеты на асфальт и помогает бомжу присесть, вытирает друг о дружку ладони, берёт пакеты и идёт дальше.

Бомж долго ищет по карманам сначала зажигалку, потом находит сигарету в потрёпанной чёрной куртке из кожезаменителя. Закуривает, выпускает струйку дыма. Рядом валяется бутылка из-под водки.

Пошёл редкий скорый летний дождь. Бомж уползает под дерево. Ходить он не может.

Потом около него останавливается старушка и долго о чём-то с ним разговаривает.

Какую-то проходящую мимо женщину бомж называет грязными, отвратительно грязными, словами, долго и громко рыча. Если бомж открывает рот, он рычит.

Бомж лежит на газоне уже несколько дней. Что он ест? Кто ему носит еду? Как он справляет нужду?

Бомжи никогда не бомжуют одни, их всегда по меньшей мере двое. А этот один.

Как ему помочь?

Приюты дают ночлег. Как бомж туда доберётся, если он только ползает. Больницы? - Но, судя по «ходункам», его оттуда и привезли и оставили на улице. Милиция? Или полиция? - А им он зачем?

Что же делать? Получается бомж - человек - будет умирать прямо на глазах. Вот так медленно, может через месяц или завтра умрёт, а я буду на это смотреть.

Я не хочу тащить его к себе в дом.

Одно из двух: либо государство заботится о своих гражданах, либо ближние друг о друге. Но сегодня - ни то, ни другое.

Сука! Если бы там лежало больное животное, его бы давно приютили, показали бы в местных новостях, пристроили бы.

Недавно в американском сериале один из персонажей признавался, что он после трагедии понял, вынес священную мысль, что выход всегда есть. В голове крутится эта мантра: «Выход всегда есть».

Какой выход? Выход, что этот бомж сдохнет у меня на глазах?

Я не потащу его в свой дом.

Я смотрю на него, как Бог смотрит на мир людей. «Что ты просишь о помощи? Возьми его, помой, накорми, преврати снова в человека. И никаких чудес. Разве это не в ваших силах?».

Вечером в окно слышны громкие голоса. Кто-то громко отчитывает бомжа, не пропуская и нецензурную лексику.

Бомж по прежнему лежит на газоне возле кустов шиповника, очень близко к маленькому заборчику, с другой стороны стоит молодая женщина с татуировкой на левом плече - чёрный квадрат - и мужчина лет пятидесяти одетый по петербургский блёкло. Женщина держит сотовый телефон возле уха и периодически обращается к бомжу:

- Я сказала вызову! Поедешь, в спецприёмник как миленький!

Бомж рычит, но что-то бессвязное.

Женщина долго разговаривает по телефону.

Кто она? Неравнодушный прохожий? Или из тех, кто посвятил свою жизнь спасению вот таких пропащих?

Она пьёт пиво из банки, рядом стоит мужчина - может её отец - и курит. Они ждут. Женщина настроена решительно, а мужчина спокоен и тоже пьёт пиво из банки.

- Папа, - обращается снова к бомжу молодая женщина, - как ты здесь оказался?

Бомж рычит.

- В кого ты превратился! Ты посмотри! Ты же таким мужиком был!

Она допивает пиво из банки и относит пустую банку на противоположную сторону улицы и ставит на поребрик.

- Женщина пожилая ко мне пришла, - объясняет она бомжу, - ты ей адрес мой сказал. Папа! Ну, как так! ты же бомжуешь!

Бомж рычит в ответ.

- Поедешь! Давай я сама сюда лягу! Ты здесь будешь жить, а я на соседнем газоне! Ага… Папа, где твои документы?

- Проебал! Спиздили!

- Кто?… Ничего документы мы восстановим, я тебе обещаю! Господи! За что мне такое наказание? Мама в реанимации, отец - бомж! Один сын радует.

Бомж опять что-то рычит.

- Да, да, внук твой, вот такой вымахал, - молодая женщина показывает рукой рост метра два, - на права сдал. Да.

Бомж в ответ одобрительно и бессвязно рычит.

У бомжей есть дети, жёны - бывшие или настоящие, родственники, коллеги по работе, неравнодушные соседи, - про это забываешь. Они это теряют и для окружающих это перестаёт быть фактом. Бомжи бродят, как инородное племя, чуждое для нормальной жизни.

Всегда есть выход. Из любой ситуации.

- В какой больнице ты лежал? Папа, вспомни!

Бомж рычит в ответ.

Женщина достаёт из заднего кармана джинсов телефон и снова звонит кому-то.

- Уже выехали? - говорит она в трубку. - Хорошо.

И достаёт из сумочки ещё одну банку пива, открывает её с характерным звуком, делает глоток и даёт глотнуть пива из банки мужчине. Молодая женщина, очевидно, рада,

настроена решительно и у неё сложился в голове некий оптимистичный план.

- Папа, вот клянусь, я тебя спасу!

Она о чём-то говорит с мужчиной, рассеяно смотрит по сторонам. Курит.

- Как ты здесь оказался? - она обращается к отцу громко, с такой строгостью, с какой обращаются учителя начальных классов к расшалившимся детишкам. - А что с комнатой на Боровой?

Бомж рычит в ответ.

- Кто они? Нерусские? Узбеки?

Мужчина, который пришёл вместе с женщиной, тоже далеко не русской внешности. Время от времени он протягивает бомжу сигарету, немного приседая и вытягивая руку, или просто хлопает ласково по плечу.

- Разберёмся! Вот сосед слышит мои слова. Да, мой сосед. Со мной пришёл.

Темнеет, хотя и белые ночи. Никто не едет. Возвращаются жители ближайших домов.

- Ребята, помочь, - предлагает мужчина молодым парням, толкающих старенький «Volkswagen» на свободное место.

Те отказываются от помощи.

Мужчина сходил в ближайший магазин, принёс пиво и поставил пакет ещё с какими-то продуктами рядом с бомжом. Женщина достала из него хлеб, колбасу, ещё что-то, долго возилась с упаковкой, потом сделала бутерброд и протянула бомжу.

- Какое пиво? - возмутилась она на рычание бомжа. - Никакого пива! У тебя теперь новая жизнь.

Уже совсем поздно, когда загорелись фонари, подъехал ментовский фургон с новой надписью «Полиция». Из него вышел пузатый, короткостриженный седой мужчина в мятой форме и двое совсем молодых полицейских, один из которых прихватил автомат. Женщина говорила очень тихо и не была уже такой решительной, сосед по-прежнему был немногословен. Долетали слова полицейских:

- Куда мы его денем?

И женщины, оправдывающейся:

- Я не могу его взять домой. У меня собака - ирландский волкодав.

Полицейские обречённо вздыхают, переглядываются, незримо разводят руками.

Никто не знает историю этой молодой женщины и её отца, который оказался бомжом, умеющим только ползать и приносить проблемы. Дочь не хочет приютить своего отца. По крайней мере сейчас.

Полицейский с седым ёжиком волос уходит в сторону и начинает куда-то звонить по мобильному телефону. Долго разговаривает. Потом что-то говорит женщине. Двое молодых полицейских возвращаются в фургончик, достают мобильные телефоны с сенсорными экранами и отстраняются от этого мира.

Довольно быстро приезжает «скорая». Следом мимо проезжает фургон с надписью «Милиция».

Из «скорой» выходит молодой белобрысый врач, девушка-брюнетка, а потом очень толстый водитель. Врач скептически смотрит на ситуацию и не понимает, зачем их вызвали. Он разводит руками и слышны его слова:

- А дальше? … А что дальше? … Не могу я! … Куда? …

Клятва Гиппократа и целесообразность, сформулированная главврачом, как тиски, сжимают его совесть, - так куётся настоящий русский профессионализм.

Врач и девушка подходят к бомжу. О чём-то говорят. Затем врач подходит к молодой женщине, на ходу снимая резиновые перчатки.

Полицейский достаёт из нагрудного кармана рубашки блокнот и что-то записывает в него, время от времени поднимая взгляд на задние двери «скорой».

Белобрысый врач достаёт их кабины папку, достаёт оттуда бланк и начинает его заполнять.

Из любой ситуации всегда есть выход. Всегда есть выход.

- Вот здесь распишитесь… - врач протягивает лист и ручку бомжу. - Да не здесь! Вот тут! Ниже!

К бомжу подходит молодая женщина:

- Папа! Всего одну ночь! Соглашайся! Я завтра к тебе приду! Обещаю!

Полицейский возвращается в фургон, достаёт блокнот, кладёт его перед собой на сидение, листает. Полицейские уезжают.

- Я тебя прошу, папа! Поехали!

Подходит сосед и тоже что-то говорит.

«Скорая» стоит, но все внутри автомобиля.

- Ну, что мне делать?! - молодая женщина закрыла лицо руками. - Папа, поехали! Я не могу тебя сейчас взять домой! Я завтра сделаю документы!

Бомж в ответ мычит едва различимое:

- Не поеду!

- Хорошо! Тогда я ухожу! И больше ты меня не увидишь!

Женщина начинает уходить.

- Ангелина! - рычит бомж.

- Что, Ангелина? - молодая женщина возвращается. - Ты поедешь в больницу?

- Нет.

Молодая женщина несколько раз подходит к соседу, стоящему около «скорой», стоит, молчит, закрывает лицо руками, говорит что-то коротко, смотрит в боковое окно в кабину «скорой», а потом снова идёт к отцу уговаривать его поехать в больницу «всего на одну ночь».

Загораются задние фары «скорой», и автомобиль медленно трогается с места и уезжает на очередной вызов.

Дочь подходит к заборчику, на газоне лежит её бомжующий отец, вряд ли отдающий отчёт своим поступкам.

- Оставь меня здесь! - рычит он.

- Я не могу! Мне, что, здесь с тобой оставаться? У меня мама в реанимации лежит! Я не могу! Что мне делать? - она закрывает руками лицо, она борется с желанием разрыдаться. - Что ты делаешь?

Отец рычит:

- Оставь меня здесь?

- Что ты делаешь, папа?

И она решается:

- Всё! Я ухожу! Я хотела тебе помочь!

Бомж что-то говорит Соседу, но тот только отмахивается от него рукой:

- Аа! - что-то вроде, разочаровал! не мужик!

И они уходят, в сторону метро, которое давно закрылось, в сторону больших проспектов и улиц. Уходят так же медленно, как уезжала «скорая» и фургон полиции.

Из любой ситуации всегда есть выход. Всегда есть выход. Выход. Он всегда есть. Узкий, как врата рая. Как ушко иглы. А смерть - это выход?

Снова летнее утро. Ещё не так душно, как днём. Поют птицы. Маленькая чашка крепкого кофе с сахаром. Бомж лежит в кустах шиповника. Рядом полиэтиленовый пакет и чёрная трость на четырёх ножках.

Днём к бомжу подошла пьяненькая женщина и долго с ним говорила, присев на корточки, и всё время слышалось: « …бля… бля … бля …».

Проходящие мимо бомжи оставили ему на бумажной тарелке хлеб.

Хромой бомж попытался утащить бутылку воды, пока бомж спал. Поставил свой огромный баул и прицелился на бутылку, но откуда-то сверху раздался голос:

- Немедленно поставьте бутылку на место! Я ещё раз повторяю, поставьте бутылку на место!

Хромой бомж уходит ни с чем.

Дочь так и не вернулась.

Всегда есть выход. Из любой ситуации. Смерть у всех на глазах - это и есть наша жизнь. Мы называем это жизнью. И по праву. И найдём выход. С этой мантрой на устах: «Выход есть».

Жаренные крылья.

Двух выпотрошенных куриц везли из Петербурга, Андрей держал на коленях большую чёрную сумку с надписью латинскими буквами “SPORT”, и в ней они лежали. Людмила Львовна выбрала побелее, сказала, что белая кожа - признак, что в них мало жира.

- Неизвестно чем кормят, вот и жир, - резюмировала она.

И начисто отвергла идею купить куру-гриль, мотивировав это тем, что их делают их куриц, у которых вышел срок годности.

Вера с сыном Андреем долго рассуждали, сидя в электричке, о прелести крылышек в KFC. Андрей сладостно закатывал глаза и говорил, что для него это как для кота валерьянка.

- Не могу пройти мимо спокойно, - расписывал он свои удовольствия глядя в скучающие глаза Людмилы Львовны.

Людмила Львовна молчала и молча смотрела на Веру - свою младшую сестру и её сына.

- А мы не хуже сделаем,- сказала Андрею Вера,- специями натрём, пожарим, тоже будешь глаза закатывать. Перец на даче точно был.

Собственно, они ехали открывать сезон.

- Самое вкусное в курице - это грудка, - серьёзно сказала Людмила Львовна и добавила, - и полезное. Я раньше ножки жаренные очень любила, только кожу никогда не ела.

- Жаренная кожа - это самая вкуснятина! - заметил Андрей.

- Всё это вредно. Я тоже в молодости не думала об этом.

- Надо, тётя Люся, поесть в молодости так, чтобы когда по здоровью будет нельзя, не сожалеть.

По дороге от железнодорожной станции к дому решили, что Вера с Андреем займутся уборкой мусора, принесут воды, а Людмила Львовна приготовит суп из курицы и пожарит куринные крылья.

- Что в них есть? - удивлялась выбору младшей сестры и её сына она. - Кожа да кости.

- Люся, ты ничего не понимаешь,-весело отмахивалась Вера.

Андрей наносил воды, потом пошёл помогать матери убирать мусор с участка. Сжигали его в бочке, которую специально держали для этого, выкатили из сарайчика ещё две для сбора дождевой воды, поставили прямо под сливы с крыши над крыльцом. Людмила Львовна стояла за столом, резала на разделочной доске, большим ножом сбрасывала это в кастрюлю, которую было не видно с улицы в окно, но движения были понятны, как и помешивания. Андрей отдыхал, усевшись на крыльце, и чувствовал сладкий запах жарящейся курицы и чеснока. Он думал о крылышках и подгонял время к обеду. Он знал, что за работой оно проходит быстрее.

На крыльцо вышла Людмила Львовна с белым полотенцем в руке и сказала, обращаясь к Вере:

- У меня всё готово можем обедать.

Мыли руки под умывальником, громко гремя железным клапаном. Андрей по домашней привычке посмотрел под крышку сковороды и увидел две румяные хорошо прожаренные куринные ножки.

- Мама! - позвал он. - Что это?

Вера тоже увидела под крышкой ножки. А что там могло быть, если Людмила Львовна пожарила именно их, а крылья бросила суп.

- В них хоть мяса много,- безапелляционно сказала она.

- Люся!- едва не взвыла Вера.- Какие ножки?! Мы же договорились.

Когда-то давно Людмила Львовна, уже будучи девушкой, ездила в гости к дяде Саше и тёте Вере и часто брала с собой маленькую Веру, совсем не похожую на ту, что из фильма. Своих детей у дяди Саши и тёти Веры не было, и Веру они очень любили, да и Люсю тоже. И всегда были очень рады их видеть у себя в однокомнатной квартире на шоссе Революции. У дяди Саши был фирменный обман, он говорил наивной Вере, что умеет делать из одной курицы четыре жаренные ножки. И Вера даже будучи взрослой не верила Люсе, что это был розыгрыш и куриц было две.

Во всём виноваты…

Коля не хотел засыпать, а потом не хотел просыпаться, все выходные провёл, как на иголках, всё время вспоминая пятничный вечер. И вот понедельник. Утро. Об этом его известил будильник в «фуфоне» (так ласково Коля называл свой «iphone»).

И дёрнул же его чёрт начинать этот разговор с Глафирой Юрьевной Черновой! Кто же знал, что она так отреагирует. А она сказала:

- Вы страшный человек, Николай!

Чёртов Гальяно!

И что теперь делать? Какой подлянки ждать от Глафиры …Юрьевны? Начальника! Блин!!!

А было всё так:

Решили сходить после работы в кафе, посидеть. Коля не горел желанием идти вместе с двумя пятидесятилетними тётками, лысым мужиком и весьма юной особой по имени Кристина куда-либо вечером и никогда не хотел. Но от коллектива тоже не хотелось откалываться, тем более был повод - одно важное решение висело на волоске, а они долбили-долбили всем отделом и всё-таки добились своего. Рассказывать долго, но очень похоже на выигранный матч с трудным соперником.

И вот они, как победители, сели в кафе вокруг столика, долго решали, что заказать, обсуждали, шутили. Кто-то пару раз пробовал суши-роллы, кто-то был знатоком, кто-то не хотел их и пробовать,- пять человек и столько мнений. Ещё заказали пиво.

Пока ждали заказ ещё раз посмаковали свою победу, делились, кто о чём думал и в какой исход верил, отмечали какие-то мелкие нюансы и в пылу борьбы незамеченные полутона.

Принесли заказ, и тема еды надолго увела разговор к своим воротам. Все названия, кажется, давно выучены, и грудные дети запомнили, что брать надо либо «Филадельфию», либо «Манхеттен - 2», и обсуждать остальное - это топтаться возле главного. Но все всё ровно обсуждали, запивая пивом, «что это у меня такое?», кто-то не умел есть палочками и это тоже всех заботило.

А потом заговорили о Гальяно, который модельер. И надо сказать, что ни один из присутствующих не имел в своём гардеробе ничего из его коллекций и даже поддельными вещицами не обладали.

Кажется Кристина сказала:

- Я поддерживаю Натали Портман, то, что он сказал, ни один нормальный человек позволить сказать себе не может.

Что-то ещё говорили, и в какой-то момент Глафира Юрьевна возмутилась:

- Пожилой паре сказал, что их мало сжигали в газовых камерах!

- Они вроде не пожилые были,- вот в этом момент Коля и встал на скользкую дорожку, но Глафира Юрьевна этого не заметила.

- Да это не так важно, Николай, просто то, что он сказал, в нормальном обществе преступление.

- Глафира Юрьевна, а вот если посмотреть с другой стороны, он был пьян, как свинья…

- Да не может быть никакой стороны. Какая мне разница, пьян он или нет.

Лысый мужик, которого звали Пётр Александрович, очень любил вспоминать жизнь в СССР. Точнее, может и не любил, но очень часто о ней рассказывал:

- В Союзе за преступление в пьяном виде давали меньше срок,- заметил он.

- Пётр Александрович, в Советском Союзе много чего было неправильного.

- А вот я к этому и веду, пытался продолжить Коля,- что пьяный человек может такого наговорить, о чём утром будет сильно жалеть.

- Не я это придумала, что у трезвого на уме, то у пьяного на языке.

- Глафира Юрьевна,- вмешался Пётр Александрович,- поверьте моему опыту, это далеко не так.

Людмила Сергеевна - вторая тётка лет пятидесяти - засмеялась:

- Боже, как много я узнаю.

- Дело даже не в том, что он был пьян,- Коля решил раскрыть свою мысль,- с Гальяно всё понятно, то, что он сказал, отвратительно. Меня удивляет другое, зачем эта женщина пошла к журналистам? Она, когда шла, она знала же, что будет скандал.

- Николай, я вас не понимаю.

- Глафира Юрьевна, но это же бытовой антисемитизм, он бы таким и остался, если бы эта женщина не пошла к журналистам. А если бы это был не Гальяно? Я этого бытового антисемитизма вижу очень много. Не знаю, может в Европе сразу всех в участок ведут, не знаю… И почему в быту кто-то не может что-то плохое сказать про евреев?

- Николай, да это в голову не придёт ни одному нормальному человеку!

- Глафира Юрьевна, я не защищаю Гальяно, но про других говорят, он же не с экрана телевизора это говорил, а, между прочим, Достоевский о евреях тоже негативно высказывался и не только он, и если бы эта женщина не побежала к журналистам, то вышел бы не скандал, а что-то другое. А кому нужен этот скандал?

- Как вы не понимаете, такие люди должны знать, что подобное непозволительно в нормальном обществе!

- Слушайте, давайте переменим тему,- дружелюбно предложил Пётр Александрович,- пьяный Гальяно пусть сам защищает себя.

Но Коля не воспользовался спасительным кругом от коллеги - дурак!

- Глафира Юрьевна, вот это и рождает новых антисемитов, фашистов и прочих!

- Что вы имеете ввиду?

- Я имею ввиду правило, которое не обсуждается. Вот вы говорите, что это непозволительно говорить в нормальном обществе, а для многих этого мало, они не понимают - почему непозволительно.

- Да мне дела нет до каких-то плебеев, которых мамы с детства не научили, что Гитлер - это плохо. Я уже не говорю про Гальяно, который достиг многого и всё прекрасно знает.

- Глафира Юрьевна, понимаете, нельзя делать из трагедии отдельного народа, которая затронула всех, а в нашей стране тем более, культ, неправильно превращать трагедию в «священную корову». Это трагедия. Но во всём должна быть мера, иначе получается какой-то бумеранг.

- Это вы о Холокосте, Николай?

- Поймите, меня правильно, Глафира Юрьевна, я учился в советской школе от и до, там таких «священных коров» закладывали в сознание множество, а теперь они все разбиты, ни одной не осталось, а я ко всему относился с искренним и глубоким уважением.

- Я тоже, извините, училась в советской школе, каких таких «священных коров» вы имеете ввиду.

- Ну, в школе, разве не внушали?

- Не знаю, на математике нас учили математике…

- Я об идеологии, об отношении к революции, к Ленину, к прошлому и будущему.

- Да не задумывался никто об этом. В какой школе вы учились?

- В советской. И увидел, как легко люди забывают то, что обществом почиталось, как священное, не подвергаемое сомнению.

- Да как можно Холокост подвергнуть сомнению? - и Глафира Юрьевна тогда и сказала.- Вы страшный человек, Николай.

Как потом Коля не пытался объяснить, что он «не это имел ввиду», что он с лучшим другом порвал всяческие отношения, потому что тот верит в сионисткий заговор и ненавидит евреев, что сам Коля…- в общем, ничего не помогло, да и вечер был испорчен.

Коля шёл домой, внутренний диалог сам собой продолжался. «Что за глупость? Это же просто слова! Во время погромов надо доказывать свою принципиальность, а не за столом в суши-баре!»

С теми же чувствами, как тогда, когда Коля устроился и пришёл на работу, он сел за свой стол, только теперь ещё присутствовало чувства позора, хотя коллеги и виду не подавали. Даже Глафира Юрьевна с ним обсуждала рабочие моменты, казалось, как ни в чём не бывало. Но Коля не верил ничему.

А перед обедом Глафира …Юрьевна позвала его в свой кабинет:

- Зайдите, поговорить надо,- сказала она в трубку телефона.

Коле стало не по себе, и он, пытаясь взять себя в руки, рассеянно улыбнулся Петру Александровичу, мол, вызывают.

Глафира …Юрьевна сидела за столом, что-то смотрела на экране монитора, потом записала на бумажку и обратила свой взор на стоявшего в дверях Николая. Предложила сесть.

- Значит так, Николай. Скажу прямо, как человек, вы в моих глазах потеряли всякое доверие и уважение, но, как профессионала, я вас продолжаю ценить. Поэтому идите, работайте и это всё, что я могу для вас сделать.

Вечером Коля зашёл к старшей сестре. Шестнадцатилетний племяш, тоже Коля, «сидел» в социальной сети «В контакте».

- Николя,- Коля так звал своего племянника, иногда приговаривая «Анелька»,- ты знаешь, что такое Холокост?

- Холокост? … Не, не знаю… Группа, что ли, ваша древняя?…

Про русскую литературу.

Раньше он не любил телефонные звонки. Телефонные звонки приносили неприятные разговоры, новые проблемы, воспоминания, которых он знать не хотел. Теперь он задумывался реже. Жизнь стала меняться. С тех пор, как вышел из запоя.

А было страшно.

Однажды он очнулся в компании бомжей. Как это произошло, он помнил смутно. Но вот эти губы этой неприятной женщины, которую он обнимал в пьяном безобразии, они его не отрезвили. Напугали. Тогда он встал и пошёл прочь. А утром проснулся с ощущением, словно его выебали в жопу, измазали говном, как какую-то последнюю «крысу» и изменника. Вот таким он почувствовал себя утром. И на «старых дрожжах» пытался бодриться, сопротивляться этим чувствам. Когда прошёл мимо, избегая взгляда жены, прошёл мимо, словно не замечая дочь. А ещё была тёща на кухне. Он заперся в туалете, и, если бы в сливном бачке был спрятан пистолет, он бы пустил себе пулю в лоб. В следующее посещение.

Почему так произошло?

Так происходило всякий раз, когда он завязывал с выпивкой, когда выходил из запоя.

Ему не нужны были врачи, он никогда не «подшивался». Всё начиналось легко, весело и непринуждённо. Это сейчас, запершись в туалете, он проклинал тот день, когда мысль «а не выпить ли?» показалась ему верной, прекрасной, сулящей удовольствие. А потом он уже не мог остановиться. Пока не доходил до определённой черты. И каждый раз эта черта была всё ужаснее.

И теперь он сидел на унитазе и думал, как хорошо, что жена, дочь и даже Вера Григорьевна не знают, как он провёл этот месяц. Они видели его приходящим пьяным или не видели в какой-то день вообще, но они не знали подробностей. И это хорошо. Помыться бы.

А потом всё заросло и наладилось.

Всё утро в голове вертелась фраза, с которой он проснулся: натруженные коленки олигарха. Хотелось спать и ничего, кроме этой фразы, которая отдавала шуткой, предназначенной для тех, кого эти олигархи «обокрали», в голове не было. И в святом месте на все лады мусолили эту фразу, которая, как пришедшая в голову дурацкая песня, никак не отвязывалась. Существовал способ: нужно вспомнить такую же прилипчивый мотив и нейтрализовать. Но с фразой такой метод борьбы не проходил, надо было придумать такую же. А хотелось остаться дома и лучше в горизонтальном положении, а не тащиться в университет к студентам-заочникам, которые не без оснований надеялись держать экзамен, держа в руке зачётку с припрятанным между страниц эквивалентом знаний.

«Эквивалент знаний…» - ему захотелось придумать продолжение. Но зато отпустила фраза, с которой он проснулся. Завтрак был съеден. Кофе выпит.

Основным местом работы был завод, где он трудился начальником цеха, а в университете преподавал по вечерам во время сессий. Предложил приятель, с которым вместе учились в «Дзержинке».

Деньги всегда нужны.

В понедельник вызывал «на ковёр» главный и долго и нудно предупреждал в окружении зама и председателя профкома. Никто не смотрел с осуждением, каждый понимал, что такой разговор необходим. Он и сам себя предупреждал не хуже главного. Публично покаялся. Но это было не в первый раз.

Такой уж он был человек.

Наверняка, на другом предприятии его давно бы уже «выпиздили к ебеням», как говорил главный. Но здесь, на заводе, он работал с самого начала своей взрослой жизни. Помнил главного мастером и мог в определённых обстоятельствах называть его Женей.

Кроме того он знал своё дело в отличии от всех этих амбициозных мальчиков, которые не знают не только … (они катастрофически мало, что знают), но и то, что «никогда не пригодится в жизни». Что они точно умеют, так это составлять отчёты и подгонять показатели. Будь такой мальчик вместо Жени, его бы уже не было на заводе.

Возвращаясь в свой кабинет, он злился, что и на этой стороне нет выхода.

«Вокруг болото! Оборудование дышит на ладан. Оно работает и уже хорошо». «Раньше был бригадир давал задание, иди туда-то, открывал замусоленную тетрадь и там всё было записано про вышедшее из строя оборудование, вся информация, которая - он считал - важна. А сейчас все строят из себя, ничего из себя не представляя, и это срабатывает. А такой тетрадки ни у кого нет - пустые листы».

Как-то случайно услышал одного мальчика, не служившего в армии, поучавшего молодого мастера обращаться с персоналом: «Если будут залупаться, я разрешаю, бери арматуру и ебошь, пока не поймут!» Высокий хлипкого вида в блестящем костюме молодой управленец, уверенный, что руководить - это значит отъебухать.

«Вокруг какой-то, действительно, «совок». Любой эксперимент чреват выходом из строя оборудование. Оно старое, выработавшее ресурс. И потому вокруг так мало инициативы и перспектив».

«Мы окружены всеми этими несовременными отставшими на годы механизмами. В кабинете компьютеры, в компьютерах технологии и другая жизнь, а потом выходишь в цех и видишь лица людей, видишь стены, видишь станки, видишь, как всё работает. В кабинет стучится бригадир, снимает каску, вынимает из каски чертёж, сложенный во сколько-то там раз, чертёж захватан грязными руками, местами порван. Но не это главное. Как все и всё работает,- всё какое-то замшелое. И я точно такой же. Только в отличии от мальчиков видел и другое. А эти видят стадо баранов, которых им кто-то как будто дал указание гнать на северный кардон».

Почему «на северный кардон»? - Так, к слову пришлось.

Наверное, это выходит дурь - ментальная. Наверное, это последствия запоя. За всё надо когда-то платить.

На обеде позвонил Федя.

За дверью, по коридору, проходили мужики, и один громко посетовал:

- Совсем не стоит на эту работу.

Он очень часто слышал эту фразу, ну, или прямо противоположную, но с тем же смыслом: «Ебал я вашу работу!»

Для любви здесь не было места.

Здесь были такие, кто видел смысл в том, что обязательно надо трудиться. Работать надо! Работать!

Как-то он слышал очередного мальчика, поучающего бригадира:

Это психология нищих, сначала платите мне много, а потом я буду работать. Нет, сначала покажите себя, а мы посмотрим.

Может быть когда-то это предприятие можно было сравнить с красоткой или, по крайней мере, с молодой женщиной, притягательной уже одной своей свежестью, и любить, хотя бы за это. А теперь этот мальчик идёт по коридорам и не видит, что вся эта «евроотделка» похожа на «заштукатуренных» старух. Он сидит в кабинете и лишь по необходимости выходит в цех, где от одного вида этих «старух» всё падает, а надо ебашить.

Акционеры который год рассматривают возможность обновления оборудования. Всё никак не изыщут средств. Он опять вспомнил ужасный поцелуй бомжихи.

У них там, наверху, тоже нет любви. Гнилью тянет.

Федя позвонил, узнать:

- Как дела?

- Сомнительно.

- Ну-у, ничего…Главное держаться.

- Терплю. Как говорят мои мужики, сгибаюсь в бычий хуй.

- Смотрел вчера?…- Федя назвал фильм.

- Нет, пока не могу. Телевизор под запретом. Там такая сетка вещания, что неизменно приходит желание наложить на себя руки.

- А я не помню, по какому каналу он шёл?… Нет, не помню.

- Я поначалу смотрел. Ничего делать не мог, лежал на диване - отлёживался, щёлкал каналы. Вот смотрю новости, первое сообщение: автомобильная авария в селе Малые Махаловки, на железнодорожном переезде поезд столкнулся с «Жигулями», погибло два человека. Федя, это новость для федерального канала? Потом льётся кайф на Диму и Вову. Потом опять в каком-нибудь Богом забытом городишке авария на теплотрассе. Переключаешь на другой канал, там кухонные разборки со звёздными ведущими. Много, короче, лютой поебени. У меня сейчас нервы ни к чёрту, я пока остерегаюсь.

- Пустоты много. Я смотрел …- Федя называет фильм.- Уж больно все хвалили в журналах, ещё где-то. Смотрю и понимаю, что пустота, а про себя думаю: но ведь люди хвалили, может упускаю что-то? И смотрю дальше. Это как за грибами поедешь, походишь, «поломаешь» ноги и понимаешь, что грибов нет. Но видишь, что люди вокруг ходят, нагибаются, что-то берут. И продолжаешь ходить. Насобираешь фигню, наполовину заполнишь корзину травой, а поверх положишь грибы. И многие так сделают.

- Толпа - её эффект.

- Это эффект пустоты. Я тут подумал, что Иисус не зря в пустыню уходил. Вот от этого. От этих миражей. Он же понимал, что это миражи и идти к ним,- всё ровно, что умереть. И ждал в пустыне, пока миражи окончательно превратятся в миражи.

- Загнул ты, Федя, философию.

- Будешь тут загибать. Помнишь, ты в школе за лето прочитал «Войну и мир», и тебе Толстой очень понравился?

- Да. На даче делать было нечего.

- Я недавно в Эрмитаже был и вдруг задумался, рассматривая портреты, что тогда взрослели раньше. Мне в школе двадцатилетние из девятнадцатого века казались мужиками. А теперь я смотрю на своего сына, ему четырнадцать, а повзрослеет он не раньше двадцати семи в лучшем случае. И вот зачем им читать Толстого, Достоевского, Гоголя? Есть же писатели, которых зря обходят вниманием в школьной программе. Скажем, Аверченко, Тэффи, можно и какие-то рассказы Чехова, и Гоголя местами,- они понятнее, по возрасту. Я же ненавидел литературу в школе за это. Любил фантастику, приключения, а мой мозг классикой насиловали. Нужно повзрослеть, опыт накопить для некоторых книг.

- Извини, перебью. Тут племяннику атлас подарили какой-то, ну и он там вычитал и рассказывает, что если между мужчиной и женщиной любовь, то сперматозоиды активнее оплодотворяют яйцеклетку, а если нет любви, то и сперматозоиды вялые.

- А сколько племяннику лет?

- В том-то и дело, что пять. Прочитал, запомнил, рассказал - понимания нет. И это хорошо, в данном случае. Я это к тому, что так же и русскую классику читают в школе.

- Похоже.

- Я историю одну расскажу. Пошёл я тут в магазин на Марата, в «Перекрёсток». А теперь во всяком крупном торговом центре ставят прилавок и продают «Yota». И вот стоят два парня и интересуются. Продавец им долго объяснял, потому что я возвращался обратно, и они ещё стояли в сторонке и вслух переваривали информацию. Им было непонятно, что значит 4G, почему стоит так дорого, когда дома интернет стоит в разы дешевле. Но самое главное, как они это говорили. И я вспомнил эпизод, как Чичиков въезжал в город, и два мужика обсуждали колесо кареты. Вот сейчас два мужика обсуждали бы колесо иначе.

- Время другое, конечно, иначе.

- Я к тому, что сейчас без хуё-моё никак не представить этих двух мужиков. А читать это ужасно. Я дал тестю книгу почитать, где встречается ненормативная лексика, а ему противно, не стал дочитывать. Вернул обратно, а мне эта книга понравилась. У Маяковского есть строчка «улица корчится безъязыкая — ей нечем кричать и разговаривать», как про современную литературу сказ…

В дверь постучались.

- Да-да,- отозвался он и в трубку,- Федя, короче, завязываем. Пора работать.

Вошёл зам с какими-то документами.

- Анекдот рассказать?

- Давай.

- Про Ржевского. Поручик Ржевский говорит, корнет, послушайте, какое стихотворение я сочинил: “Употребляйте маракуйю, она приносит пользу организму!” Корнет спрашивает,- зам говорит слегка изменённым голосом,- поручик, а где рифма? - зам переходит на свой обычный тембр голоса.-Корнет, и вы туда же. Сначала провоцируете на рифму, а потом всем рассказываете, какой Ржевский пошляк-с!

Новые очки.

Новые очки вызвали среди коллег реакции. Одни обратили внимание, но мнение оставили при себе. Другие же категорически воспротивились.

- Сними этот ужас! Вова! Ты постарел на 15 лет!

- Реально, Вова, тебе очки такой формы не идут.

Коллектив был мужской. И очень странно, что на это обратили внимание. Автомобили, футбол, дороги, любовницы, пьянка, фильмы, политика,- вот на что обращают внимание в мужском коллективе. Коллективе. На этом фоне живут мужчины. А наедине могут и посплетничать. Наедине.

Вова задумался: всем женщинам понравилась новая форма его очков, а мужикам с работы - нет.

- Это же хорошо! - решил он про себя.- Мне нет дела до мужиков, я люблю женщин. И хочу, чтобы они меня любили.

Дома он рассказал жене о странной реакции коллег. Жена сделала лицом: ну, у вас и мужичьё на работе неотёсанное. Хотя это было не так.

- Слушай, Вова, нахрена ты очки решил поменять? - спросил на следующий день Дима - коллега и приятель.

- Хочется разнообразия.

- Слушай, они же, реально, тебя десять лет набросили.

- А женщины говорят, солиднее стал,- отшутился Вова.

В юности, когда Вова только-только стал первокурсником, ему очень нравилась одна девушка, и он, конечно же, не решался ей в этом признаться. На лекциях Вова любил смотреть на её затылок, вьющиеся волосы, шею, худенькую спину, как она слушает преподавателя, конспектирует, скучает, вдруг оглядывается… И, возможно, чтобы посмотреть на него.

На курсе у них был такой довольно громкий и какой-то сальный по ощущениям молодой мужик, отслуживший в армии, где-то поработавший. Ему было года 23-24, но Вове он казался мужиком. Звали его Семёном. Когда он приглаживал двумя руками свои волосы, всегда казавшиеся грязными и сальными, часто можно было видеть подмышками, на светлой рубашке, жёлтые пятна высохшего пота . Семён очень часто рассказывал о том, с кем и как накануне трахался и всегда от этих рассказов оставалось впечатление, как если бы в порнофильме женщине по локоть засунули руку в вагину, а ты на это смотришь.

И так получилось, что этот Семён, девушка, по которой Вова воздыхал в тайне, и сам Вова собрались вместе и болтали. Кажется, ждали преподавателя. Разговор был о молодом человеке для девушки, Семёна это волновало почему-то.

- Есть же Вова,- удивлялся Семён в ответ на слова девушки, что не может она пока найти себе молодого человека.

И девушка, посмотрев на Вову, ответила вдруг откровенно:

- Вова - симпатичный, приятный парень. Но мне нужен поопытнее.

Как звали эту девушку, Вова вспомнить не мог. Её слова расстроили до сих пор, но …опыт…ведь опыт дело наживное. И почему Вова тогда не носил очки, ведь он уже тогда плохо видел?

Вова стеснялся. Вова боялся.

Около полуночи.

Мужчина сидел на корточках, на выходе с эскалатора, в вестибюле станции метро “Академическая”. В руках он держал букет, который бережно завернули в газету, чтобы не замёрз, а из-под газеты торчал кусок красивого подарочного полиэтилена. На голову криво была нахлобучена вязанная шапочка чёрного цвета, ниже бросалась в глаза рассечённая бровь, алеющая огромной ссадиной. Казалось, мужчина ничего не замечал и был чем-то, произошедшим с ним не так давно, шокирован и огорчён.

Может ему стало бы легче, если бы он кому-то рассказал? Но он никому не названивал, и никто из окружающих, ожидающих кого-то, не подходили к нему, потому что было немного страшновато смотреть на него, на его не замечающий жизнь, провалившийся в пустоту, а может и бездну, взгляд.

Возможно, вечером он договорился встретиться с любовницей… почему не с женой?… даже если он выпил с друзьями днём, а потом с букетом пришёл к жене, - нет! она не выгонит. И любовница не выгонит, даже если он пришёл к ней нетрезвый. Может ревнивый муж разбил ему бровь? Но букет целёхонький. Или он шёл на свидание и упал - в Петербурге зима, скользко - рассёк бровь и теперь приходил в себя в метро? и думал, как я приду к любимой женщине в таком виде, думал с таким потусторонним взглядом? Невозможно. Вполне, возможно, что он очень сильно-сильно пьян, но по виду не скажешь.

Какие-то немыслимые варианты: он пришёл к женщине… нет, позвонил предварительно, а ему сказали через паузу: “Она умерла”.

Он покупал цветы у цветочницы, та заботливо заворачивала букет, а он - в предвкушении встречи, легкомысленный, слегка пьяный - смотрел по сторонам, улыбался. И тут эта женщина. Смотрела на него, покупающего цветы другой женщине. И таким одиночеством веяло от этой женщины, с такой силой завывало, что он не устоял на ногах от очередного порыва и упал, рассёк бровь. А потом как в тумане цветочница, отдающая букет и охающая, носовой платок, меняющий цвет, приложенный к рассечённой брови. Потом вестибюль метро.

*****

Окна выходили на пустырь. Дом был на самой окраине города. Главное, что переехали в отдельную двухкомнатную квартиру. В старой комнате было хорошо, но тесно и новые соседи. Так объясняли родители. На время переезда Витю отправили к бабушке. Тот первый день, когда они с бабушкой долго добирались до нового дома, Витя помнил и сейчас. Как он прошёлся по пустым комнатам, в углах лежали сваленные в кучу вещи, лежали куски плинтуса и паркета на полу. Стола не было, а на табуретках стояли пустые стаканы и грязные тарелки с вилками. Переехали и немного отметили, объяснила бабушке мать. Витя подошёл к окну и увидел пасмурный мартовский день, безжизненный пустырь, низкое серое небо и лес впереди. Вот теперь отец, прошло столько лет, смотрит на этот пустырь подолгу. Было время, на нём поставили ворота, и мальчишки играли в футбол. Потом ворота сломали, а новые не появились.

- Что ты всё смотришь? - спрашивал отца Виктор Васильевич.

Отец пожимал плечами:

- Да так,- и отходил от окна.

И очень часто снова вставал и смотрел на пустырь, потускневшие от времени, а когда-то новенькие, высотки, на небо.

- Знаете, что я решил, Олег Леонидович? Мы построим вон там,- главврач больницы Виктор Васильевич Опорков показал за окно, на пустырь,- баскетбольную площадку.

У доктора медицинских наук Дорофеева Олега Леонидовича округлились глаза и застряли все слова где-то комом.

По прошествии часа, в своём кабинете, он жаловался Андрею - своему сокурснику и коллеге:

- Сын пациентки предложил спонсорскую помощь. Здорово же! Все думают, что врачи от денег отбиваются. В кои-то веки можно было отделение слегка подремонтировать. Деньги появились. На днях в сети смотрел фотографии больницы в Москве, кажется,- все ужасаются. Условия! И правильно делают. А он говорит, сделаем баскетбольную площадку. Больные, говорит, как и старики должны видеть в окнах жизнь. Как же он потом сказал? ещё, конечно, и красоту должны в окнах видеть, но красоты нет. А жизнь будет.

Встреча с одноклассниками.

Жара. Жора лежал на жёванной, словно жопой, простыне и пытался ожить, весь мокрый, как мышь.

- Дурь выходит,- думал он про себя под монотонное гудение вентилятора. Голова гудела и болела. Но ещё не было той ужасной похмельной тоски, которая обязательно наступит и тогда - хоть вешайся. А пока на «старых дрожжах» ещё было ничего. Хотя где-то в глубине бродили смутные опасения, что вчера Жора совершил что-то не то - постыдное, глупое, излишне откровенное, раскрылся не тем людям. Правда, оставалось в забвении, как же именно Жора спьяну спаясничал.

А всё жара. На встрече одноклассников всем было жарко. И, в первую очередь, все были зажаты. Кто-то с кем-то поддерживал и после школы отношения, но в основном всем было сложно друг с другом. В начале, конечно, был кратковременный период хлопотливой радости от встречи. Но потом надо было скорее напиться, чтобы преодолеть одним махом годы проведённые не вместе и не рядом. И вот Жоре бы прислушаться к собственной ни откуда взявшейся раскрепощённости, а он стал рассказывать всем о самом верном средстве спасения от уличной дневной духоты.

- Идёте в «Макдональдс» и покупаете стаканчик колы, в нём будет очень много льда. Просто держите его руками. Помогает стопроцентно.

Тут сразу всплыл новорусский вопрос: хорошо ли, что в России есть «Макдональдс» или нет? И ещё более глубокий вопрос: полезно ли русскому человеку есть американский фастфуд? не уподобляется ли он этим самым малоимущим американцам, которых все представляют в виде толстозадых негритянок и белых американцев с жирными ляжками.

Жора это ещё помнил и очень хорошо запомнил, как ему понравилось осознание того, что он всех разговорил. Потому что одноклассники, действительно, оживились и в кафе стало очень громко и весело.

Всё начал портить Иванов. Собственно, он и был главным инициатором встречи. В сравнении с другими одноклассниками Иванов многого добился. Жора помнил, как сидел на ступеньках у входа в ресторан с Герасимовым и доказывал тому:

- Как человек, он - дерьмо! Чего он нас всех собрал? Чтобы мы слушали его хвастовство?

Герасимов кротко повторял одно и тоже:

- Жора, успокойся.

- Сел во главе стола и сияет, как мерседес на солнце! Ну, чего его волнует, где я теперь и что у меня?

- Жора, успокойся.

- Хочешь рассказать про свои загородные дома, отдых за границей и автомобили?…Саша, ну, хрена лысого это нужно всем?

- Жора, всем интересно, кто сейчас где и как. Это нормально.

- Саша…твой интерес мне понятен, а вот его интерес - это себя показать.

- Жора, давай уважать мнение каждого, даже если оно отличается.

- Не хочу.

Этот разговор Жора помнил отчётливо. Потом ещё припоминались рассуждения о переменах случившихся с одноклассницами. Жора говорил это с рюмкой водки, обращаясь ко всем, и убийственно долго рассказывал о женских хитростях, которые позволяют им дольше выглядеть молодыми и «свежими» (он так и сказал). А пока сидел и готовился к тосту, совсем иначе хотел сказать, его даже окрылили эти слова:

- Слушайте,- хотел он сказать,- вот мы встретились и нам уже немало лет. Почему мы боимся стареть? Мы совершенно не умеем красиво стареть. Благородную старость мы размениваем на желание казаться молоденькими. Мы ходим в одежде, которая называется «унивозраст», боремся с появившимися седыми волосами, лысинами, смотрим на молодых, то есть в своё прошлое, и не желаем посмотреть на своё будущее.

А когда Жора встал, то разум его померк, стройные мысли рассыпались. Он стоял и не мог найти начало предложения. Его никто и не просил говорить тост. Кто-то рядом даже сказал:

- Жора, да ты сядь, как вспомнишь - скажешь.

И, кажется, это был Иванов, и Жора сразу всё вспомнил, но не так.

Потом он предательски заснул за столом. Отодвинул в сторону тарелку и положил голову на руки, а руки на стол. И настолько его развезло, что даже услышав слова Иванова («Зря мы Смирнова позвали»),не нашёл в себе сил ответить, а хотел.

- Знал бы, что вести себя не умеет, первым был бы против.

- Да ладно, всякое бывает. Как он, кстати?

- А чёрт его знает. Скрытный он какой-то. Вроде неженат, детей тоже нет. Где-то работает.

Человек с “болгаркой.

С некоторых пор Андрей стал чувствовать неприязнь к автомобилям «Лада» жёлтого цвета. На таком автомобиле ездил по объектам мастер Ярченко - молодой ушлый лгун, недавно закончивший ВУЗ. Он никогда не приезжал вовремя, всё время кормил «завтраками», ходил с сумкой-папкой под мышкой и, когда разговаривал, время от времени совершал руками движения, как будто хотел подтянуть спадавшие штаны через куртку.

Вот и теперь они сидели с Васей Аммалайненом возле недостроенного двухэтажного дома, курили, и Андрей, всё больше злясь, смотрел на дорогу своими грустными, похожими на глаза бассета хаунда глазами. А на ней уже два раза показывались «Лады» жёлтого цвета, проезжали мимо, но это был не Ярченко, обещавший приехать с авансом ещё два часа назад.

Продолжать вязать арматуру для будущего бассейна совсем не хотелось. Вася сосредоточенно и неторопливо грыз семечки, вынимая по одной из кармана брюк, лузга висела на краешке губ, но он этого не замечал.

- Хули, сидеть? - Вася Аммалайнен подчёркнуто решительно сплюнул лузгу от семечек вперёд и встал. - Сиди-не сиди, а работать надо.

Большой пузатый среднего роста - Вася обладал недюжинной силой. Уж насколько силён был Андрей, познавший спортивную всепобеждающую злость не только в секции по греко-римской борьбе, но и в Афгане, на голову выше, плечистый, с длинными огромными ручищами, в которых, кажется, мог уместиться средний арбуз, но и он не всегда справлялся с Васей. Но более всего удручало, что он не мог ничего поделать с Ярченко. Этот худосочный дрыщ всё время умудрялся выскальзывать, избегая крайне опасных для себя ситуаций, заговаривал зубы, юлил и дальше разговора на повышенных тонах дело не заходило. Лишь однажды, в самом начале, Андрей схватил его за воротник, приподнял так, что Ярченко встал на цыпочки, и, дыша на него только что выпитой водкой и сушёным кальмаром, процедил:

- Саша! Где деньги?

А следующим утром, протрезвевший, вышел на работу и считал, что его уволят. Ярченко, опоздавший, как обычно, отозвал Андрея в сторону и провёл профилактическую беседу. Андрей безропотно его выслушал. Извинился. Пообещал.

- Сука! - горячился он вечером в «разливушке» перед Васей Аммалайненом.- Деньги нужны! А так бы - хуй! я здесь работал! за копейки! Ярченко! - пидор желторотый!

Андрей распиливал «болгаркой» длинные стержни арматуры, размеченные мелом, и время от времени поглядывал на дорогу, на поворот с трассы к коттеджному посёлку.

Потом они снова сидели с Васей на больших, перевёрнутых кверху дном, жестяных банках из-под антисептика. Молчали. Андрей курил и, злясь и на себя тоже, смотрел на поворот с трассы.

В той жизни, которую вёл Андрей, всё время приходилось ждать - с самого детства. Все сейчас вспоминают советскую жизнь - так заебись тогда жилось, говорят, а у матери всё время не было денег. Как-то после школе Андрей зашёл с друзьями в «Детский мир», а там игрушечные автомобили завезли. Они стояли под стеклом витрины, красивые, разных цветов, с открывающимися дверцами. Ну, сколько они стоили? А мать сказала: «Вот на день рождения и купишь себе в подарок». А до дня рождения месяцы жизни. Один раз только было иначе, когда появился кубик Рубика. Андрей и не слышал о таком, а тут одноклассник принёс это чудо в школу - венгерский, фирменный. Это было очень круто, иметь кубик Рубика. Все тогда с ума посходили от него в один день. И вот где-то через несколько недель Андрей пришёл из школы, разделся, зашёл в большую комнату, а там мать сидит в кресле. Мать спрашивает: «Ничего не замечаешь». Андрей посмотрел вокруг, но ничего не увидел. А потом увидел на чёрно-белом телевизоре «Садко» ярко-синею коробочку, на которой был изображён кубик Рубика. Да не какой-нибудь советский, которые стали появляться в школе, а венгерский. Вот это была неожиданность. Никогда такое не забыть.

Андрей улыбнулся, посмотрел на поворачивающую в посёлок иномарку.

Две стороны кубика Рубика он собрал быстро, но в классе некоторые уже собирали четыре. Потом с невероятным трудом Андрей собрал три стороны. И всего один раз у него получилось собрать четыре. А в это время другие, живущие рядом, собирали все шесть. В журнале «Наука и жизнь» даже описывали, как собрать все шесть сторон, но Андрей, как не силился, не мог понять секрета. Он лишь с уважением смотрел на чемпионов, собирающих кубик Рубика за секунды.

- Чё-то не едет Ярченко,- сказал Вася и тяжело вздохнул.

- Заебал он,- бесцветно и спокойно выдохнул с табачным дымом Андрей.

Снова пошли работать. А потом опять на перекуре молчали, смотрели на поворот с трассы, думали - каждый о своём.

Андрей много лет занимался в секции греко-римской борьбы. Тренер в самом начале, посмотрев на него, сказал, что у него есть данные. Но Андрей никогда не блистал на ковре. Были, конечно, и победы. У кого их не было? Всё, чем бы не занимался Андрей в жизни, он не делал на «пятёрку» - не получалось. Были в классе отличники, были и двоечники: отличники получали свои «пятёрки», а двоечники отлично дрались, например, или играли в футбол на эту самую «пятёрку».

Тот же самый кубик Рубика собирал быстрее всех в классе молчаливый троечник по прозвищу Отец. Кто-то разбирался в мотоциклах, кто-то вкусно готовил, кто-то сладко целовался, кто-то красиво врал, кто-то был непотопляемым карьеристом, кто-то плодил детей, как кошки,- Андрей не знал, что он делает в жизни на «пять».

Перед армией Андрей прочитал в газете статью о парне из школы, на несколько лет старше, который воевал в Афгане. Парень говорил, что больше всего мечтал «за речкой» снова поудить с отцом рыбу на озере. А Андрей без двух «косяков» не мог пойти на задание, и не думал ни о чём таком там, хотя ему и хотелось думать о чём-то подобном. Однажды, когда ещё оба учились в школе, они с этим парнем оказались вместе на спортивной площадке, и тот на одних руках залез по длинной лестнице, высотой метров десять, на самый верх. А ещё он крутил «солнце» на турнике. И Андрей, вспоминая его интервью в газете, понимал, что, даже пройдя Афган, он не стал ему равным. Что-то в жизни нужно обязательно делать на «отлично», иначе всё бессмысленно.

- Вась, никогда не спрашивал, ты в 90-е, что делал?

- Работал на заводе. Женился, дочек родил.

- Вот в моём классе все такие. Ни одного олигарха, бандита или героя. Почему так?

- Ты в Афгане воевал, разве ты не герой?

Андрей покачал головой, он себя героем не чувствовал.

- Был у нас в школе парень - Олег Блинов. Бегал, прыгал, играл в футбол лучше всех, всё у него в спорте получалось. А теперь работает, семьи, правда, нет, выпивает.

- Не всем быть великими.

- Думаю всё, что время изменилось тогда, а мы, как наши родители, остались работать на заводах, типа, кому-то надо и это делать, одними акциями сыт не будешь. Вместо того, чтобы послать всё это. Мне иногда настолько никого не жаль, что ….

Андрей не договорил, бросил окурок под ноги. Вася тоже молчал, не забывая залезть в карман за очередной семечкой подсолнечника.

Ярченко так и не приехал.

- Саша! Что за пиздец! Ты же обещал! Где деньги? - орал в трубку Вася, стоя на платформе в ожидании электрички.- У меня «бабок» завтра ехать нет!

Андрей смотрел на Васю с надеждой и, не сводя с него напряжённого взгляда, курил.

- Завтра на вокзал привезёт, утром,- сказал Вася, закончив разговор.

- Вот пидор!

В электричке было битком, едва втиснулись в тамбур. Андрей смотрел в тёмное окно в двери, не видел проносившихся мимо деревьев, но вокруг был лес. Странно, он мог набить морду почти любому, даже убить, но не мог заставить таких дрыщей, как Ярченко его бояться. Почему? Почему он не выступает от имени силы, которую представляют такие лгуны, как Ярченко. Никто ни в какие 90-е не подошёл и не предложил: «Андрюха, бросай свою кувалду, пойдём к нам в бригаду, ты же в Афгане воевал, нам такие нужны».

В 92-м году…Андрей, почему, запомнил этот год, он стал изменять жене, и она об этом узнала. И поэтому новый 1992-ой год встречали, как сказал бы отец, в обстановке «как во Вьетнаме». Собрались за праздничным столом он, жена, маленький сын, родители Андрея. И веселье не получилось. А на следующее утро он поехал к Люде, праздновать Новый Год с ней. Люда - вчерашняя школьница, грудастая, полноватая и веселушка. Они поехали к её подруге, потому что родители категорически не принимали связь дочери с тридцатилетним женатым мужиком, который к тому же не обладал никакими богатствами. Нормальная реакция родителей, желающих своему ребёнку только хорошего.

Подруга Люды жила с двадцатидвухлетним молодым человеком - предпринимателем. Распили бутылку шампанского, доели салаты. Потом стали пить кофе - растворимый - «Несткафе», такой Андрей никогда до этого не пробовал. Советский и индийский пила мать, но Андрей такой просто не пил.

Заговорили о многомесячных задержках зарплат учителям, врачам и другим, что старшее поколение жалуется, ноет.

- А ребятам по двадцать лет! - горячилась подруга Люды.- А они составами продают. Деньги зарабатывают. Ищут себя. Рискуют. И потому мир видят, учатся новому, а не сидят без зарплаты месяцами и сжигают себя ненавистью к успешным.

- Но кто-то должен и на заводах работать,- сказал тогда Андрей.

- Никому это не нужно,- сказал тогда этот парень.

Они были правы. Вот Вася говорит, что в Америке продались «золотому тельцу». Ничего они не продались - это мы все ему проданы и продались. Ведь это так очевидно.

Охранник.

Целыми днями Охранник стоял у витрины и смотрел на улицу. И прохожие часто путали его с манекенами, стоявшими в витрине. Он замечал это по изменившемуся выражению их лиц. Вот они идут мимо, бросают рассеянный взгляд на витрину очередного магазина, видят манекены – для них все в витрине манекены – и вдруг замечают среди манекена человека. И их лица меняются. Он не задумывался о своём отношении к этому, он знал, что не играет. В магазине всегда было пусто, и очень редко в магазин заходили посетители. Ему это нравилось. Он не любил разговаривать, и это злило продавщиц, и в то же время дразнило. Чтобы лишний раз не выслушивать, молча, их, Охранник вставал у витрины и смотрел на Староневский проспект, на ту его часть, напротив которой был расположен магазин элитной одежды, в котором он работал.

Прохожие бросали на него удивлённый взгляд, он смотрел на них. Из проезжающих мимо автомобилей, вероятно, тоже смотрели на витрины магазина – это был дорогой и по виду магазин. А он в ответ смотрел на проезжающие автомобили. Каждый день ничего не менялось. Даже погода менялась нехотя. Люди спешили по своим делам. Старики медленно и с трудом шли куда-то. Дети долго возвращались со школ, задерживаясь у всякой только им известной интересности, бегали друг от друга. Молодые рабочие с бутылками пива, что-то обсуждая, проходили мимо. Женщины останавливались и что-то говорили друг другу по поводу вещей на манекенах со скептическим выражением на лицах. Пенсионерки с сумками-тележками на колёсах медленно проползали мимо. Очень часто мужчины громко разговаривали у витрины по мобильному телефону, и было видно, что они решают текущие проблемы. Неподалёку была остановка, и Охранник смотрел на ожидающих людей. Летним утром на скамейке остановки спали бомжи. Зимой никто не отваживался сидеть на скамейке. А осенью, когда шёл дождь, под крышей остановки прятались от дождя много-много людей.

Охранник помнил те времена, когда в Ленинграде в одну дверь в городском транспорте заходили, а в другую выходили. Теперь всё было не так. Но и не так, чтобы совсем плохо. Но и это не менялось уже давно. Люди стали жить так, как им казалось правильным. И теперь это стало неизменным. Они думают: а почему мы должны делать так, а не этак. Им отвечают: потому что есть правила. А они готовы спорить с правилами. Потому что отныне все мы свободные люди.

Ну, какая работа была у Охранника? Пару раз бомжей не пустил погреться. Наркоманам не дал стащить мелочёвку. Одного очень пьяного клиента вежливо успокоил. Но надо всегда быть начеку. Это такая работа. Будто бы ничего не делаешь, а на самом деле всё время готовишь себя к тому моменту, когда будешь защищать доверенный тебе кусочек мира.

Прохожие – в большинстве своём - этого не понимают, потому что они нормальные люди. Они, конечно же, могут в пьяном непотребстве помочиться у входа, или из озорства что-нибудь написать на стекле, но они не вероломны. Охранник для них мужчина в костюме с бейджиком, на котором крупно напечатано «Константин. Охранник».

Дома Охранника ждала жена и их маленькая дочка – Вероника. Это имя очень нравится жене. Охранник не знал – почему? Стоя у окна витрины, он чаще думал о проходящих мимо людях, потому что с женой ему всё было более - менее ясно: они любят друг друга, любят своего единственного ребёнка, у него не очень хорошие отношения с родителями, жена любит своих родителей, и ему они нравятся. Ничего особенного. Все так живут. Но вот прохожие на улице живут как-то странно.

Когда-то давно, когда дома было совсем невозможно находится, Охранник гулял без дела по осенним, забросанным пожелтевшими листьями, мокрым от дождей улицам в районе Удельной и смотрел на светящиеся со всех сторон жёлтым светом окна в домах. И он завидовал этому уюту, которым светились все окна, безусловно. Он провожал взглядом мужчину с портфелем. Видимо, возвращается из какого-нибудь научно-исследовательского института, а дома его ждёт такая же умная жена, думал Охранник. А вот мужик – трудяга, с лицом полным тягот труда рабочего, возвращается в свою квартиру, где его ждут жена и дети, и горячий ужин на столе. А вот молодая женщина, на шее красивый платок, на ногах туфли на каблуках, длинное песочного цвета пальто, даже если она не замужем, то всё ровно такая не может быть одинокой, её тоже в жизни что-то и кто-то ждут. И эта полная некрасивая женщина с сумками не может быть несчастной, она пробежалась по магазинам после работы и тоже спешит домой, немножко недовольная своими невнимательными к ней домочадцами, но без них уже и не жизнь у неё будет. Кругом жизнь. Уютная тёплая жизнь окон на фоне промозглого осеннего вечера, когда при встрече говорят друг другу, что стало заметно холодать.

Какие люди приходят в магазин? Когда приходят. Можно сказать, что разные. Но всё-таки так говорить неправильно. Они все идут по одной дорожке, но на разных уровнях. Так, наверное. Куда ведёт эта дорожка, кроме смерти? Все идут к смерти. Охранник на другой дорожке, но он так же смертен. И как бы ему не хотелось, он не мог идти по одной дорожке с посетителями магазина. И не потому что был беден. Но и поэтому тоже.

Иногда приходят женщины, молодые женщины. Они не чьи-то подружки, и не молодые жёны состоятельных мужей, и не бизнесвумен, можно сказать, что они делают карьеру, но скорее они хотят соответствовать определённому уровню, и этот уровень обязательно, по их мнению, выведет их на новую орбиту. Как назвать этих женщин? Среди них, наверняка, встречаются те, кто готовы идти по трупам – бессердечные стервы. Среди них, наверняка, есть молодые женщины с мировоззрением расчетливого хладнокровного образованного терпеливого существа. Среди них, наверняка, нет таких, в ком все эти качества проявлялись бы так откровенно. Но они приходили в магазин, и от той демонстративности, что они знают всё, чего они хотят, становилось тоскливо на душе. Не от того, что знают, чего хотят, а от того, что знают это без запинки. Они жили и делали выбор в этой грёбанной жизни не по наитию, а по знанию, данному им не в ощущениях. И даже когда сердце подсказывало им нечто другое, они останавливали себя и говорили: «Всё-таки я возьму вот это…». Они брали, а не выбирали.

Иногда в магазин заходили молоденькие женщины со своими мужчинами в самом расцвете лет. Молоденькие женщины – лет до 25 – в большинстве своём носили длинные распущенные волосы, а их спутники чаще ходили с коротким седеющим ежиком волос на голове, ну, и небритые, конечно же. Что Охраннику нравилось в них, так это обувь – она никогда не разочаровывала, как разочаровывает обыкновенно на улице обувь прохожих, стоит только увидеть человека, вроде бы неплохо одетого, но тогда лучше не опускать взгляд на обувь – 8 из 10 сэкономят на обуви, а правильнее поступать наоборот.

Молоденькие женщины с особой интонацией обращались к своим любовникам, мужьям. «Вова,- произносила она,- смотри какая суперская юбка». Не то, чтобы казалось, будто Вова час назад разрешил к себе так обращаться. Но что-то из этой области приходило на ум. Вова-Гена выбирали для своих спутниц глубокие декольте, потому что всегда было, что показать, короткие платьица. Мишы-Лёши любили максимальную откровенность нарядов подруг. Они не понаслышке знали, как скоротечна свежая плоть.

Но ещё печальнее было смотреть на женщин, наконец состоявшихся в жизни, но втайне и от себя самих сожалевших, что время, когда состоятельность была нужнее всего, упущено. Они выбирали наряды, о которых мечтали в комнате студенческого общежития, видели на экране в тёмном зале кинотеатра, на красивой женщине, проходившей мимо.

Как сказала один слащавый пидор, зашедший в магазин за шарфиком, правильная одежда помогает найти… что хотите.

Мама Охранника в молодости работала товароведом в Гостином Дворе, на головной базе. Она долго работала товароведом. А СССР – это был всеобщий дефицит плюс нужные люди всей страны. Нужно было, и приходили любого уровня люди, но никто из них не вёл себя так, будто он способен купить весь мир. У них была власть, которая дороже денег, и они всё ровно вели себя, как советские люди, пусть и с возможностями стереть тебя в порошок. А бывает, заходит в магазин такой хозяин жизни, ведёт себя так, словно он совладелец страны, ни правил у него нет, ни законов – живёт, как ему хочется, и он считает, что так и надо, что он этого достиг и имеет полное право. В такие минуты Охраннику очень хотелось достать из сейфа в квартире ружьё и засунуть оба ствола этому уроду в рот, чтобы он на языке ощутил металлический привкус неотвратимости, чтобы ноли стволов упирались в его металлокерамические зубы.

Мы все живём с этим скверным металлическим привкусом на языке, но заглушаем его разными способами. Например, не думаем об этом.

Верно, есть разница: вышибить мозги из ружья или же внезапная болезнь унесёт в могилу. Но в результате выходит одно и то же. Так и хочется сказать этому богатею, стоит ли он на коленях, лежит, идёт с метафорическим ружейным стволом, направленным в рот: «И никакие деньги тебе не помогут!»

Финский залив.

Финский залив очень похожий на море (да, вроде и есть море J) штормовал берег великим множеством волн-карликов. По неширокому песчаному берегу бежала большая белая мохнатая собака, а за ней счастливая девочка. Они возвращались к родителям девочки, не отбежав от них и на сто метров. Мама девочки куталась в длинный тёмно-серый плащ, ей было холодно и жёлто-синий платок, повязанный на шее, не согревал её лицо, она уткнулась в лёгкую ткань носом, и, надо заметить, всегда с готовностью прятала свой нос. Папа обнимал маму за плечи, на нём была редкая по тем временам джинсовая куртка и не менее редкие джинсы. Им не нравился сильный ветер с залива, хмурое небо, пустой берег, время, в которое они здесь оказались. Одна девочка и собака были счастливы.

- Пойдём уже. Холодно.

И папа без разговоров пошёл к «Жигулям» третьей модели.

Они возвращались в Ленинград, как всегда возвращались герои семейного кинофильма тех лет: собака высунула голову в боковое окно, девочка держалась за собаку, мама о чём-то взрослом разговаривала с папой, папа больше молчал, и мама изредка обращалась к девочке, и когда девочка говорила, папа тихо улыбался в чёрные усы, а ещё когда собака вдруг начинала лаять. А потом папа строго говорил:

- Хватит, Кадо.

Во дворе «скамейка» всегда обсуждала приезд их семьи и всегда это были рассуждения людей обыкновенных о людях, живущих лучше других. Девочка всё это знала. Когда она выходила из подъезда, то сидевшие на скамейке женщины и мужчины интересовались чем-нибудь бытовым из их жизни. Не всегда. Но мама девочки нет-нет, да и спрашивала:

- Ну, что на этот раз интересовало скамейку?

За годы, прошедшие с тех пор, скамейка обновилась и стала выглядеть опустевшей. Девочка выросла, выучилась, вышла замуж и одновременно пошла работать, и дочь родила. Можно, конечно, добавить, что и время изменилось, и страна изменилась, и жизнь изменилась, но мы слишком мало живём, чтобы слова «нет ничего нового под солнцем» опровергнуть.

- Я хочу на Финский залив,- сказала однажды Диана, так звали девочку.

- А чего? – не понял её муж. – И так внезапно?

- Поехали. Возьмём нашу Машу, нашу Нюшу. Воскресенье. Один раз можно не объяснять?

- А как же «Зенит»?

- Всё ровно выиграют, команда слабая, матч ничего не решает - придумай сам объяснение.

Они ехали на французской машине по нижней трассе, на коленях у дочки сидела Нюша – тойтерьер, с розовым бантиком на голове. Она ей что-то говорила, но было плохо слышно, может от того, что играла музыка, а может это был разговор не для лишних ушей.

- Фу, как пахнет,- поморщилась Маша, когда они спустились к воде.

Лето заканчивалось. Волны выбрасывали тину на берег, но она снова оказывалась в воде.

Маша опустила дрожащую маленькую Нюшу на песок, но та и не думала бежать, подняв полные страха и мольбы большие чёрные глаза, то ли к небу, то ли к людям.

С залива дул ветер, тёплый и лёгкий. Шуршали и булькали волны, неторопливые, как всякая жизнь у моря на хорошую ренту.

- Пойдёмте, прогуляемся по берегу.

- Далеко?

- Мама, Нюша не хочет.

- Возьми её на руки и захочет.

Диана дождалась, пока муж поравняется с ней:

- Вспомнила Алушту,- она улыбнулась,- мы жили в пансионате «Нева» на улице Ленина. И каждый вечер можно было смотреть, как семьи ёжиков спускаются к морю.

- Они, что, мылись в море?

- Я не знаю. Это мы так называли, что они спускаются к морю, на самом деле, они шли в сторону моря, маленькие детишки-ёжики, мама-ёжик и самый крупный – папа-ёжик. Южные ёжики они такие ушастые. – Диана стала показывать, какие у всех были уши.- У детишек поменьше, такие плюшевые, а у взрослых вот такие! Они очень отличаются от наших северных.

- А мои родители каждое лето только в деревню. Других мест отдыха для них не существовало. Простоквашино какое-то.

- Бедный ты, бедный.

- Да нет, я воспринимал это как данность. Но всё-таки жаль.

Мужа звали Виктором. Витя. Вот так назвали. Диана и Виктор. И Маша.

Раздалась дурацкая мелодия на мобильном телефоне мужа, которую Диана особенно не любила, потому что это звонила её свекровь.

Виктор отошёл в сторону и долго разговаривал. Диана показывала ему на часы, делала угрожающее лицо, потому что она не любила, когда муж долго разговаривал со своей мамой. То, что во время разговора он чаще всего произносил фразы «всё нормально», «да всё хорошо, мама», «да», «ого», её не успокаивало. Диана считала, что и минуты разговора достаточно, чтобы её прежнего Витю уже было не узнать, что разговаривать с ним после этого просто невозможно, потому что в каждом слове начинает проявляется его мама и его малая родина.

Нюша бегать по пляжу отказывалась, крошечное создание продолжало дрожать всем телом и испуганно коситься на накатывающиеся на берег волны, которые при любом ветре всё ровно были больше её.

Виктор закончил разговор.

- Ну, что, поговорил с мамочкой?

На этот раз он не отреагировал на тон Дианы.

- В детстве нас учат, что есть хорошие люди и плохие. Мы вырастаем и понимаем, что нет хороших людей без изъяна и нет плохих беспросветно. И начинаем по-чеховски рассуждать о плохом хорошем человеке. И в итоге приходим к выводу, что есть лишь два типа людей: одни способны измениться, а вторые – нет, даже если сам Господь будет призывать их к этому.

- Ты к чему это?

- Да так, разговор с мамой навеял.

- А больше ничего не навеял?

- Я знаю, ты не любишь мою маму, но она моя мама, как бы она себя не вела и какой бы она не была. А самое главное: я такой, какой я есть.

- Я и говорю, повезло нашим мамам, мы их никогда не бросим, как бы они не поступали.

- Папа, а почему нет лисички?

Виктор не понял вопроса дочери, возникший так неожиданно:

- Какой лисички?

- Которая передаёт мне конфетки.

- А! – Витя вспомнил, что возвращаясь с рыбалки всегда «передавал» Маше от лисички гостинец.

Ответа не было, Виктор и сам задавал отцу тот же вопрос в детстве, но ответ, который сейчас бы пригодился, не мог вспомнить. Ведь отец что-то отвечал, но вот, что именно.

- Лисички сейчас нет,- ответила Диана,- она сейчас спит. Она ночью выходит из норки.

- Так, что не бойся, Нюша,- продолжила Маша начатый, но упущенный родителями, разговор, уже обращаясь к дрожащей всем телом «тойке»,- лисички сейчас спят.

- Как я люблю Финский залив! Гулять по нему, потому что никуда не хочется уплыть, когда смотришь за горизонт. Вот на Чёрном море хочется и на Средиземном. А здесь посмотришь вдаль, ну, что там хорошего – вдали? Холодно. Страшно. Вокруг бездушные волны.

И Диана неожиданно, как заправский рэпер, помогая себе руками и другими частями тела, на мотив песни Рикошета «Мой город», веселясь, запела:

- Это мой берег! Йоу! Это мой берег!

И Маша тоже, с неуклюжестью ребёнка. Подхватила мамин танец.

- Это мой берег! Папа! – стала призывать Диана и мужа.- Комон еврибади!

- Это мой берег! Йоу!

Маленькое дрожащее существо с большими испуганными выразительными глазами, под воздействием трёх танцующих существ другого уровня самосознания, поднялось на задние лапы, а передними стало двигать вверх и вниз, выполняя команду «Нюша, танцуй!».

- Это мой берег!

Море.

За все свои 50 без году лет, Саша Петров не был на море. И вот оно качается перед ним, скрывает его ноги по щиколотку, синее-синее Чёрное море.

Саша ощущал абсолютное счастье. Цеховая полутьма, старое оборудование, грубые производственные отношения, комната в коммуналке на Васильевском острове, из окна которой пасмурный день был виден чаще солнечного,- всё это и многое другое осталось там – дома. И пусть всего лишь на две недели.

Саша родился в рабочем посёлке, в Новгородской области, потом уехал в Ленинград учиться, в армии отслужил, доучился в техникуме, да так и остался в Большом Городе ковать свою судьбу дальше.

- А что здесь делать-то? – всякий раз возражал он на слова родителей вернуться в посёлок.

- А в Питере что? Хоть бы женился, детей завёл, а так… - махали руками родители одновременно.- Ничего хорошего.

Это был болезненный упрёк для Саши. Обычно он злился или сразу, или чуть погодя. Как-то не складывалась у Саши Петрова семейная жизнь, а просто жизнь в Большом Городе нравилась, несмотря на долгие годы жизни в общаге.

В общаге было весело. Можно было до утра играть в карты и пить, или не играть в карты, а просто пить. Компания всегда находилась, неважно – семейный ты или нет. Можно было не пить, хоть и пили часто, всё ровно было весело, потому что молодые все были.

Когда Саша учился в техникуме, то обычно большую часть стипендии пропивал с друзьями в ресторане, а потом жил до следующей стипендии на копейки. Но в ресторан ходить после стипендии завелось, как ритуал. Теперь нет уже этого ресторана на Васильевском острове. Все братья-сёстры выросли, а тогда их надо было «ставить на ноги», и деньги Саше родители высылали редко, обыкновенно он сам вёз в общагу из родного посёлка натуральные продукты.

Потом получил комнату в коммуналке, от работы, а семьи всё не было. Появлялись женщины, и любовником Саше довелось побыть, но не получалось. Саша иногда даже пытался оценить себя в прямоугольное, висящее на уровне глаз, зеркало, перед которым он брился и причёсывался. Он раздевался до нага, вставал на табурет и смотрел на себя: небольшого роста, но накачанный, грудь волосатая, ноги чуть кривоватые, ну, так что; и пацан – сейчас висит, а в деле ого-го, вроде, бабы не жалуются. Саша не мог понять, чем он не устраивает женщин? Пить стал меньше, зарабатывает достаточно, с телом всё в порядке, других явных изъянов тоже нет. Потом, столько одиноких женщин, говорят, вокруг, но ни одна ещё не пожелала разделить с ним, Сашей Петровым, своё одиночество.

Вечером, стоя на балконе четырнадцатого этажа пансионата, с бутылкой пива в руке, перед раскинувшимся, наверное, до самого берега турецкого морем, не удовлетворившись делёжкой впечатлений с соседом по комнате и в то же время коллегой по работе, Саша позвонил Зое в Питер:

- Зоя, я на море. Стою на четырнадцатом этаже, пью украинское пиво и передо мной море.

- Саша, знаешь, я за тебя очень рада,- сказала в трубку мобильника коллега Зоя,- вот поверь, искренне рада.

Потому что Зоя знала, что Саша, кроме «своей деревни» (так она говорила), нигде не был. Мужику скоро полтинник, говорила она, а мужики у нас знаете, сколько живут, а он мира не видел.

- Ну, что, Сашка,- сказал Дмитрий Константинович Любимов, когда Петров вернулся в комнату,- закончим правильно первый день, и он показал на высившуюся бутылку вина. Кроме этого на столе лежали помидоры, огурцы, хлеб и сало.

И они начали.

- Хлеб здесь невкусный,- посетовал Дмитрий Константинович, выпив из пластмассового стаканчика вина,- а вот всё остальное охуитительно вкусно. На, понюхай помидор,- и ткнул Саше в нос овощ.

От помидора шёл тёплый настоящий помидорный дух.

- У них солнца много. Ткнул палку в землю, и она вырастет. Это же не у нас, парники всякие, поливка. Как это заёбывает за лето, Саша. А куда без дачи? Зимой лапу сосать?

Надо было продолжить, дабы на корню пресечь зимние настроения. И они продолжили. Вино было. Вина было несколько бутылок, сухого, как любил Дмитрий Константинович.

- Я тебя спросить хотел, ты как к оголению относишься?

Саша не понял.

- Прилюдно раздеться можешь?

- Дмитрий Константинович, я тебя чего-то всё ровно не понимаю.

- На пляж хочу сходить, где все голые ходят. Нудисты эти ёбаные. На баб хочу посмотреть вживую. Пойдёшь со мной?

- А разве здесь есть такой?

- Мужики мне нашли в интернете, адрес есть. Сейчас не буду искать, на бумажке записан, в кошельке лежит. У тебя есть очки солнцезащитные?

- Нет.

- Надо купить.

И они снова выпили.

Утром Константиныча поднял ранний утренний звонок мобильного, звонил начальник цеха и спрашивал о местонахождении какого-то наряда.

- Они совсем там ебанько! И на отдыхе заебут с этой работой!

Саше хотелось спать, но и оставлять в одиночестве Константиныча, наполняющего вином стаканчики не хотелось тоже.

Выпили они хорошо, когда пошли завтракать и покупать Саше солнцезащитные очки.

- Приеду, расскажу про шведский стол, как нас здесь кормили. Всё дачи, дачи – вот где отдых, вот это я понимаю. По профсоюзной путёвке,- зачем-то ещё добавил захмелевший Константиныч.- И никаких жён – на хуй!

Они вышли из здания, и Саша опять почувствовал, что он вполне счастлив. Вдоль широкой дорожки, выложенной из плит, росли пальмы – пальмы! – над ними светило солнце, а за всем этим шумело море, ласково, и так же ласково блестели волны в солнечных лучах.

Как все современные отдыхающие, они облачились в шорты до колена, футболки, Константиныч надел носки и сандалии, а Саша надел белые летние туфли и белые носки. Солнцезащитные очки Константиныч позаимствовал у сына, и они ему не очень шли, он не был похож на Нео.

Что такое южный город для человека, который не вынимает из сумки зонт всю свою мимолётную долгую жизнь – это побег в рай. Всё радует глаз, от всего исходит солнечное счастье, всё благоухает, цветёт и пахнет в его глазах. Саша шёл по тротуару и не узнавал себя. С его лица, всегда серьёзно-сурового, не сходила улыбка, словно проникая вместе с горячими лучами южного солнца в самые глубокие слои кожи. Но южный загар не стоек, а северная серьёзность – часть жизни.

У стойки с солнцезащитными очками, которых было навешано большое количество, прямо на улице, сидела немолодая женщина и читала книжку в мягкой обложке.

Когда прошло достаточно, по её мнению, времени, женщина спросила:

- Очками интересуемся? – она встала и показала на одну из моделей.- Среди мужчин вроде вас – самая ходовая модель.

- А, что, такие старые уже? – пустился из кокетства во флирт Константиныч.

- Ой, я не могу! – засмеялась женщина.

Саша Петров именно эти очки и купил.

- Сами откуда будете? – спросила женщина.

- Из Питера.

- Ездила я в ваш город с экскурсией, ещё при Советском Союзе.

- Приезжайте ещё.

- Где же столько денег взять? У меня зарплата, если на ваши, 4 000 рублей. На себя не хватает, а ещё дочери взрослой помогать нужно.

- Да,- вздохнул Константиныч,- развалили Союз, а что хорошего получили?

Покупку очков Константиныч предложил отметить.

- На нудистский пляж поедем завтра, с утречка.

Чуть дальше был расположен ларёк-вагончик, в котором торговали вином в розлив, возле тротуара стояли 3 столика на высоких ножках. Выпивающих было немного, и все они несли на себе печать маргинальности. Но ни Константиныча, ни Сашу наружность посетителей не смущала.

Они взяли по стаканчику вина и встали за столик.

Когда они взяли по второму, к ним подошёл страждущий и сказал:

- Отдыхаете? Из Москвы?

- Из Питера?

- Из Питера?! Давно хочу съездить в Ленинград. Посмотреть на красоту. Город трёх революций! – после этих слов он перешёл на доверительный тон.- Мужики, не угостите стаканчиком? С утра трубы горят, а денег нет.

Константиныч вытащил из кармана гривен 15, протянул мужику:

- И нам принесёшь,- распорядился он.

Через минуту мужик уже стоял с ними за столиком, жадным глотком осушил стаканчик и, кажется, вернул себя миру.

- Спасли вы меня, умирать уже думал.

И ещё долго рассыпался в благодарностях и получил вторую порцию для себя.

- Работаешь? – спросил Константиныч, пожалуй, даже строго.

- Не, не найти работы. Это у вас в России ещё ничего, а здесь только торговля процветает.

- Вот чего нам не жилось вместе? – вскочил Константиныч на своего конька.- Развели демократию хуесосы американские! Всё же было: и работа, и жильё, и зарплаты, и пенсии нормальные.

- Какой народ такая и демократия. Выходит хуёвые мы народы. Когда мы под коммунистами жили, то они за нас решали, и мы смирялись перед их волей, а теперь мы свободными стали и полезло из нас говна больше, чем шоколада.

- Так ты чего демократов поддерживаешь? – спросил Константиныч так, будто внутри себя уже принял безоговорочное решение, мужику больше не наливать.

Мужик вздохнул:

- Я – честный коммунист, не рвал свой партбилет в 91-ом, не отрекаюсь от своих убеждений, поливать грязью Союз не собираюсь, но я жил тогда и всё хорошо помню,- и уже мутным взором посмотрел на Константиныча,- ясно?

- Я тоже честный коммунист,- немного даже обиженно и чуть-чуть оправдываясь, сказал в ответ Константиныч,- я не спорю, было всякое, но зачем братские народы разваливать? Мы же братьями навек были.

- Я 20 лет работал в школе учителем труда, учил ребят слесарному, токарному делу. А теперь пью. Сломался я. Как станок.

На следующее утро никто не разбудил Константиныча внезапным звонком. Он проснулся сам, не как обычно около шести утра, а позже, но по украинскому времени – это было рано. Долго стоял на балконе, курил, смотрел на море, всё ярче и всё теплее освещаемое солнцем. Потом, видимо, решив внутри себя, что пора, разбудил Сашу.

- А ночи-то здесь холодные,- сказал он взлохмаченному Саше, который сидел на кровати, опустив ноги на пол, на тапочки, и всё никак не мог проснуться.

Пляж находился недалеко от города. Пришлось сесть в небольшой автобус – «маршрутку» - корейского производства и трястись по разбитой дороге около получаса.

С ними на остановке вышли ещё несколько человек и тоже направились на тот же пляж. Несмотря на довольно ранний утренний час, Саша ещё издалека увидел, что голые жопы (так он про себя подумал) есть.

Ещё в городе Константиныч и Саша были в солнцезащитных очках. Группа людей, которые шли вместе с ними от остановки, мужчина и три женщины, были где-то их возраста. Складывалось впечатление, что они уже бывалые в этом деле. Саша ещё долго колебался, снимать ли плавки, которые он специально выбирал к отпуску, а эти уже ходили голышом по пляжу, а одна женщина с большой висящей грудью, целлюлитом и нависающим складками животом, поднимала руки вверх и говорила что-то вроде:

- Я чувствую освобождение! Такое странное чувство! – но говорила она это бородатому мужику и совсем негромко, хоть и восторженно, но восторженно не сильно.

Константиныч, с животом беременной женщины, уже лежал на песке, постелив предварительно большое банное полотенце красного цвета с китайскими иероглифами, и был явно не доволен окружающей публикой. И, действительно, женщины были, хоть и голые, но какие-то будничные, без электричества. Ну, точь-в-точь, как мужики, расхаживающие по пляжу, с болтающимися, как неприкаянные, членами.

- Вон, смотри, девка молодая сидит,- вяло сказал Константиныч,- я маленькие сиськи не люблю.

- Вон с большими,- так же бесцветно парировал Саша, имея ввиду женщину, которая что-то там говорила про освобождение.

- У меня дома такая же осталась.

Константиныч вздохнул.

- Вот сейчас олигархи наши моду ввели, старой жене деньгами рот затыкают и молоденьких себе выбирают, может и правильно всё это? Вот я со своей живу, ни поговорить – не поебаться, один быт. Были б такие деньги, послал бы всё к ебене фене. Дети уже взрослые, а жена пусть сама себе на мозг капает.

- Константиныч, что ты такое говоришь? У тебя нормальная семья.

- Когда-то была. А теперь как эта задница.

Но было непонятно, на какую он показал.

Зато вечером Константиныч смотрел на прожитый день гораздо оптимистичнее.

- Не, ну парочка сладеньких попалась, согласись! - обращался он к Саше, наливая в стаканчики вино.

Саша был не против.

- Пробудили желание, пробудили,- горячился Константиныч,- я в молодости, веришь, Саша, мог пять раз «палку» кидать.

Саше вспомнился анекдот про молодого узбека, которого спросили после первой брачной ночи, сколько раз ему удалось бросить «палку», и он сказал, что 49. Все страшно удивились, и он, дабы развеять их сомнения, сказал, что считал. Как? – спросили его. Тут надо совершать телодвижения, какие совершает мужчина во время секса, и считать: раз, два, три….сорок девяяяяяяять!!!!!

Саша невольно улыбнулся.

- Я бы с кем-нибудь здесь закрутил шуры-муры, Саша. Охота развеяться. Да все какие-то замужние или страшные. Что за манера в таком составе ездить отдыхать?

Но Константиныч не унывал:

- Может, повезёт. Я дрочить, как-то не научился.

А Саша «поддрочивал», как он сам себе говорил, покупал диски с тремя иксами и удовлетворял возникшую страсть руками. Однажды он даже подумал, что, по сути, мужики выбирают не фильмы, а как бы женщин: они внимательно смотрят на обложку, читают аннотацию, придирчиво выбирают телесные параметры актрис. Не сказать, чтобы много этого суррогатного выбора, но такой роскоши, как засыпать каждую ночь с женщиной, хотя бы просто засыпать, Саша не имел. Константиныч имел, но, кажется, она его тяготила.

За завтраком женщина, смеявшаяся всегда беззвучно, только в первую секунду издававшая высокий, тонкий звук, скорее прыскающая со смеху, а не хохочущая, вот точно так же засмеялась над словами Константиныча. Это была самая обычная простая баба, приехавшая по профсоюзной путёвке, не выдающейся внешности, с проблесками лёгкой симпатичности на лице и в разрезе цветастого летнего платья.

- Надежда, Надя,- представилась она в свою очередь и на Сашу едва посмотрела.

Всё было и ежу ясно. И Саша, позавтракав, не стал задерживаться:

- Пойду в море искупнусь,- сказал он.

В кармане брюк лежал бумажник, ключ от номера, на поясе висел сотовый телефон,- где оставишь это богатство? Саша снял белые летние туфли и зашёл почти по колено в воду.

Море было спокойно, огромно, переливалось на солнце и, кажется, пело:

Море-море, мир бездонный,

Пенный шелест волн прибрежных…

Над тобой встают как зори

Над тобой встают как зори

Нашей юности надежды.

\

Или это Саша пел, и никто не слышал.

Выйдя из воды, Саша босиком пошёл по песку, тут и там лежали, сидели, стояли отдыхающие, взрослые, дети, молодые и старые, толстые и тонкие, откровенные и не совсем, праздные и читающие, живущие и скучающие.

- Пойду пива выпью,- решил Саша,- здешнее пиво не хуже нашего.

В летнем кафе с множеством круглых лёгких столиков и таких же лёгких пластмассовых стульев, над каждым столом был раскрыт зонтик, наблюдалась та же пляжная праздность. Саша взял два прозрачных пластмассовых бокала пива и сел за один из столиков, аккуратно смахнул кем-то уроненные чипсы на землю, и сделал очень большой глоток, выпив сразу чуть ли не всё. «Чего-то пересохло во рту». Из динамиков разносилась современная русская попса, а Саша любил рок – зарубежный. «Не сегодняшний, я его не очень понимаю, а старый, я ведь тоже уже немного староват».

Рядом за столиками сидели мужчины и женщины, с детьми и без. Круговерть жизни, молчание и гомон живых людей, скука и новые впечатления на их лицах, - всё это вместе с ярким солнечным светом, влажным морским воздухом наполняло нарождающийся день действием.

У группы «Uriah Heep» есть песня «July Morning» - это очень известная песня. Вот и сейчас было июльское утро, и Саше хотелось схватиться за голову. Как давно это было. Слушает ли Юля эту песню всё так же, как тогда, у Толика дома, в 80-х, они целовались с ней в маленькой комнате, а Толик с Ирой в родительской, и играл «Uriah Heep» и эта песня. Была, была с Юлей любовь и прошла. И с Наташей. И с… Ёб твою мать! Разве такого ты хотел, Саша? Ты ведь тоже хотел вот так вот сидеть за столиком, у самого синего моря, рядом жена, рядом дети, ну, или один ребёнок. Всей семьёй сидеть и наслаждаться жизнью. И ты посмотри, оглянись вокруг, вокруг именно так и живут. А ты сидишь один за столиком, с пивом и ни хуя у тебя нет.

В номер Саша вернулся поздно вечером.

- Свет не включай,- попросил Константиныч,- я не один.

- Может мне ещё погулять.

- Уже не надо,- раздался женский голос.

И Саша услышал, как они двусмысленно хохотнули.

- Я уж волноваться начал,- сказал правду Константиныч.

Он, действительно, начал волноваться, а Надежда, положив голову на его седеющую грудь, рассказывала о себе совсем юной.

- И у нас работала женщина, ей было за сорок. И рассказывает как-то в курилке, что они с мужем диван сломали во время секса. А я девчонкой молоденькой была, для меня это шоком было, такая старая и ещё сексом занимается. Представить себе не могла.

Саша вышел на балкон. Весь день перед ним была пропасть, а теперь море. Море всякого.

Было всё очень просто.

«Было все очень просто, было все очень мило…»

Так написал Игорь Северянин – поэт, которого, повзрослев, я перестал любить, но не перестал вспоминать. Давно написал, в феврале 1910 года.

Королева, паж – никого теперь нет. Железо не смешивается с глиной, а люди смешиваются.

В автобусе, вечером, возвращаясь (неважно, откуда или куда), они смешиваются невольно, сидят рядом, касаются телами, смотрят друг на друга, слушают разговоры по мобильному телефону.

Она сидела рядом и что-то записывала в ежедневник.

- Может и меня запишешь? – спросил он.

Он уже несколько минут наблюдал за ней, боковым зрением, вместо того, чтобы привычно любоваться в окно центром Петербурга и его обитателями.

Она первый раз обратила на него внимание.

- Ты же видишь,- она пролистала чистыми страницами ежедневника так, что в правом нижнем углу он невольно увидел бегущего человечка, нарисованного карандашом на каждой странице,- зарываюсь в делах.

- Тогда сегодня вечером.

- Сегодня вечером – это сейчас.

- Сейчас. Предлагаю немного покататься в автобусе.

Короче, они переспали. Не тут же, конечно. И может показаться их поведение легкомысленным и непристойным, но так уж получилось.

Они много не пили. Есть на углу Марата и Невского кафе «Сладкоежка», так там они выпили по бокалу шампанского и съели по куску торта. Его звали Сергей, а её Таня. Потом она заказала зелёный чай, а он выпил чашку эспрессо.

Таня училась и работала. Сергей работал, и работа ему нравилась так же, как зарплата, ну, то есть не очень. То есть хотелось большего.

Но говорили они в кафе про очки. Оба носили очки.

- Когда я учился в советской школе, то просто не воспринимал девочек в очках. Всё, что продавалось, было ужасно.

- А у меня в школе было хорошее зрение.

- А я комплексовал. Плохо видел, а очки ни в какую носить не хотел. Только солнцезащитные.

- Не знаю… Мне на лекциях стало трудно с доски читать, да и на улице не всё стала видеть.

- Тебе очень идут очки.

- Хо! Спасибо!

- Я говорю, сейчас очки стали этим…ну, как кольца, серьги?

- Аксессуаром.

- Во-во! То, что меняет облик необязательно в худшую сторону. Интересно, а у девушек есть предубеждение против очкариков?

- Не знаю, я как-то не задумывалась.

- А раньше точно было. Не у всех, конечно. Ну, что-то вроде, как в армии не служил.

- У меня отец в очках всю жизнь. Это не главное.

Она закурила. Она курила. А он нет.

- Таня, я редко на улице с девушками знакомлюсь. Это в первый раз.

- Оно видно.

- Ты мне очень понравилась. Не хотелось бы на этом и завершить наше знакомство.

Она посмотрела на него:

- Я была уже разок замужем. Мне не понравилось. Детей не было, и мы год назад развелись без особой делёжки. Я только тапочки домашние с собой взяла.

Таня улыбнулась. У неё была красивая улыбка. Вся её привлекательность усиливалась в улыбке.

- Тапочки?

- Да. Не хотела ему оставлять надежду.

Утром Сергею надо было вставать на работу. Об этом, как обычно, ему напомнил будильник на мобильном телефоне странными скрипучими космическими звуками в стилеDark Ambient. Бутылка красного вина, вчера щедро одарившая праздником и силами, сегодня отзывалась изнутри полусладким похмельным туманом, похожим на эти слова песни:

Серый туман и дождь,

Светает, шесть утра.

Вот и наступило то самое завтра,

О котором я что-то слышал вчера.

Надо было вставать, идти в туалет, умываться, завтракать и собираться на работу. Но как не хочется!

Тем более Таня лежит совсем рядом, почти с головой закрывшись одеялом, и Сергей видит лишь немного её волос, её глаз, её нос. Не хочется её будить. А придётся.

- Можно я буду называть тебя, Серый?

- Знаешь, это много лучше, чем зая. Не знаю твоего отношения к этому, но когда я читаю все эти публичные эсэмэс-послания любви,- Сергей пытается изобразить тонкий женский голос,- котик, я так по тебе скучаю, твоя Натусик! Меня просто выворачивает.

- Я как-то спокойно к этому отношусь, Серый.

Сергей учился в ВУЗе с 1991 по 1996 годы. Несколько раз даже порывался бросить. Кому это надо? Месяца два назад встретился с одним своим преподавателем. Случайно встретился. Хотел поздороваться и разойтись, но тот поинтересовался, есть ли у Сергея время и неожиданно предложил где-нибудь посидеть.

У Евгения Андреевича волосы росли, как у Гречко, во все стороны, только, в отличии от космонавта, он был брюнетом. Худым, с худым лицом, длинные симметричные морщины тянулись по его впалым щекам, когда он смеялся, было видно, что зубов у него осталось не больше пяти. Когда Пирогов снял чёрную осеннюю куртку, то оказался в неизменном наряде преподавателя ВУЗа – костюме.

Очки запотели, и он протирал стёкла носовым платком, а Сергей уже сидел и рассматривал меню.

- Я выпью водочки, Сергей. И какой-нибудь бутербродик.

Кафешка была так себе, но с официанткой. Мало столиков, мало места, белые скатерти, на каждом столике в маленькой вазе милый букетик. Стулья с металлическими спинками и сиденьями из бежевого кожзаменителя.

Сергей рассказал, что посчитал нужным, о себе, Пирогова это интересовало. Но рассказывать особо было не о чем. Жизнь не на дне и жизнь не на вершине, среднестатистическая. Что-то есть, чего-то нет, в пределах нормы обладания, а, говоря библейским языком, всё это тлен.

- Что за хуйня творится у нас в стране, может, ты объяснишь, Сергей?

Сергей совершенно не ожидал от бывшего преподавателя такого оборота речи, и этот оборот сразу стёр все границы.

- Я помню, как вы учились, как я тогда преподавал: денег нет – их и сейчас нет, но тогда 100 долларов было настоящим богатством – приходите на экзамен, а я вам лишний вопрос задать боюсь, чтобы не завалить. А теперь несут конверты и несут, даже делать ничего не надо. Со всего курса я нескольким человекам ставлю оценку за знания. Не забыл, как я строго спрашивал?

Да, уж. Даже несмотря на застольные откровения, Пирогов зверствовал на экзаменах, сдать ему было адским мучением.

- Всем необходимо высшее образование. Всем. Я себя спрашиваю, что они будут потом делать? Они же неучи. Не все. Но их слишком много, какая-то критическая масса. Я раньше не думал, а теперь стал задумываться, когда они приходят покупать подписи в зачётку. Но я же не один эти денежки беру, надо и наверх дань отдать. Я завкафедрой, а не простой преподаватель.

- Таня, зачем тебе высшее образование?

- Не хочу всю жизнь влачить жалкое существование.

В автобус Таня села на следующей остановке. Села рядом. И её длинные сапоги с блестящими металлическими носами просто приковывали взгляд. Сергею поначалу хотелось даже пошутить по поводу средства самообороны, пока она не достала ежедневник.

Теперь эти сапоги стояли в его прихожей, металл отражал полутьму. Плащ висел на вешалке, а шарф, пахнущий сильным цветочным ароматом, лежал рядом с перчатками.

Когда Сергей вернулся, она ему сказала, улыбнувшись и ещё не собираясь окончательно просыпаться:

- Я у тебя ещё посплю? У тебя есть запасные ключи?

И Сергей почувствовал, что … что ему не хочется оставлять чужого человека одного в собственной квартире. Вот странно, весь вечер разговаривали друг с другом, всю ночь целовались, обнимались и трахались, а доверия нет. Скверно стало. Сколько таких случаев. Они на этом и играют. Они и переспят с тобой ради своей цели. Ох, какие они актрисы – эти мошенницы! Отдашь ключи, а вернёшься к голым стенам.

Но ведь переспал и не боялся привести в дом, сам же и познакомился, а теперь струсил. Какой ты, Сергей, гнилой оказался.

Такая жизнь, не даёт расслабиться.

- Ключи есть, они в тумбочке, в прихожей, но я постараюсь отпроситься на работе. Мне и самому никуда не хочется уходить.

Примерно через час они успокоились. Сергей лежал на спине и смотрел в потолок, Таня лежала рядом, положив голову на его плечо, - классическая киносцена после секса.

- Тебе было хорошо?

- Мне было хорошо.

- И мне хорошо.

Content

Оспрей Эл Лион городские рассказы