Зэди Смит

О красоте

Благодарность

Спасибо моим первым читателям: Нику Лэрду, Джессике Фрейзьер, Тамаре Барнетт-Херрин, Михалю Шавиту, Дэвиду О'Рорку, Ивонн Бейли-Смит и Ли Клейну. Благодаря их поддержке, критическим замечаниям и добрым советам и была написана эта книга. Спасибо Харви и Ивонн за помощь, а моим младшим братьям Доку Брауну и Люку — за сведения о таких предметах, для которых сама я уже стара. Спасибо моему бывшему студенту Джейкобу Крамеру за заметки об обычаях Восточного побережья и студенческой жизни. За французский благодарю Индию Найт и Элизабет Мерриман. Кассандре Кинг и Алексу Адамсону огромная признательность за все моменты, выходящие за рамки литературы.

Спасибо Беатрисе Монти за приглашение в Санта-Мадцалену — поездка оказалась очень результативной. Спасибо моим английским и американским редакторам, Саймону Проссеру и Энн Годофф, без которых эта книга была бы длиннее и хуже. Спасибо Донне Поппи, самому умному литературному редактору, о котором только может мечтать девушка. Спасибо Джульетте Митчелл из Penguin за ту тяжелую работу, которую она делает от моего имени. Без Джорджии Гарретт, своего агента, я бы вообще ничего не смогла. Спасибо, Джорджи. Ты невероятная.

Спасибо Саймону Шаме за монументальный труд «Глаза Рембрандта» — благодаря ему я впервые по-настоящему увидела живопись. Спасибо Элейн Скарри за изумительное эссе «О красоте и правильности», из коего я почерпнула заголовок, название главы и массу вдохновения. Из первой же строки моего романа становится очевидным, что он продиктован любовью к Э. М. Форстеру — писателю, которому в той или иной степени обязаны все мои произведения. На этот раз мне хотелось вернуть ему долг — с благодарностью и почтением.

А самую большую признательность я выражаю своему мужу, чье стихотворение позаимствовала для украшения своей прозы. Именно Ник знает, что «время — это то, как ты тратишь свою любовь», и потому этот роман, равно как и свою жизнь, я посвящаю ему.

Зэди Смит

Часть 1 Кипсы и Белси

Мы не желаем быть похожими на других.

Г. Дж. Блэкхем[1]

1

Начнем, пожалуй, с джеромовых электронных писем отцу.

Кому: HowardBelsey@fas.Wellington.edu От кого: Jeromeabroad@easymail.com Дата: 5 ноября Тема письма:

Привет, пап! Пишу просто по привычке, раз уж начал, и ответа не жду, но все равно, хоть это и бессмысленно, надеюсь: вдруг черкнешь пару строк.

Мне тут хорошо. Тружусь в офисе у Монти Кипса (ты в курсе, что он, оказывается, сэр Монти??), это на территории Грин-парка. Со мной работает девушка из Корнуолла, Эмили. Она классная. А внизу сидят три стажера - янки (один даже из Бостона!), так что я тут как дома. Я не просто стажер, я личный секретарь: организую обеды, слежу за архивом, веду телефонные переговоры и так далее. У Монти дела не только учебного плана: он состоит в комитете по расовым вопросам, занимается церковной благотворительностью на Барбадосе, Ямайке, Гаити и много где еще — в общем, я занят по самое горло. Контора маленькая, так что приходится работать с ним в тесном контакте… Ну и, к тому же, я теперь живу в его доме и окунулся в абсолютно новую для себя среду. Вот это семья! Ты не ответил, так что пришлось твою реакцию представлять самостоятельно (что совсем не трудно). По правде, в тот момент это был самый удобный вариант. И они его любезно предложили, когда меня выгоняли из съемной комнатенки в Мэрилебоне. Кипсы не обязаны со мной носиться, а они все равно позвали, и я согласился — с благодарностью. Живу у них целую неделю, и никто не заикается о плате, что кое о чем говорит. Знаю, ты бы предпочел, чтобы я написал, что здесь кошмарно, но не могу: мне здесь нравится. Совсем другой мир. Дом просто класс: ранневикторианский, встык с соседями, снаружи скромный, внутри внушительный. И прост той простотой, что меня покоряет: почти все белое, много вещей ручной работы, лоскутные одеяла, а полки, карнизы и лестница на четыре этажа — из темного дерева, и на все это пространство один-единственный телевизор, да и тот в цокольном этаже, для Монти, чтобы он мог смотреть новости и свои выступления. Иногда этот дом кажется мне негативным снимком нашего жилища. Он находится в том уголке Северного Лондона, что зовется Килберном; название буколическое, но, старик, деревней тут и близко не пахнет, разве что на этой улице, в стороне от «трассы»; вдруг кажется, что ты оглох, и хочется просто сидеть с книгой в руках во дворе в тени громадного дерева (двадцать пять метров в высоту и по всему стволу плющ) и воображать себя героем романа… Здесь совсем другая осень: намного мягче, деревья быстрее облетают и в целом как-то грустнее.

Эта семья — отдельная тема, они заслуживают больше места и времени, чем у меня сейчас есть (пишу в обеденный перерыв). Но вкратце: сын Майкл, приятный, спортивный. На мой вкус, скучноват. На твой тем более. Занимается бизнесом, каким именно, пока не выяснил. И он просто великан! Выше тебя минимум на пять сантиметров. Они все такого карибского, атлетического сложения. В нем росту, наверное, метр девяносто пять. Еще есть очень высокая красавица дочь, Виктория, ее я видел только на фото (она колесит на поезде по Европе), но в пятницу она, кажется, на время заскочит сюда. Карлин, жена Монти, — чудо. Но она не с Тринидада, а с островка Сан-Какого-То или что-то в этом роде, толком не знаю. Сразу я не расслышал, а теперь уж неудобно переспрашивать. Ей хочется, чтобы я потолстел: постоянно меня закармливает. Мужчины толкуют о спорте, Боге, политике, а Карлин парит над всем этим, будто ангел, и еще она помогает мне с молитвой. Вот кто знает толк в молитве. Очень здорово молиться, когда никто из родных не врывается в комнату и не а) пускает ветры, б) кричит, в) несет заумь про «раздутую метафизику» молитвы, г) поет во все горло; д) смеется.

Такая вот эта Карлин Кипе. Передай маме, что она сама печет. Просто скажи ей это и иди, хихикай на здоровье…

А теперь важный момент, слушай внимательно: по утрам Кипсы завтракают ВСЕЙ СЕМЬЕЙ и ВСЕ ВМЕСТЕ общаются, а потом ВМЕСТЕ садятся в машину (ты записываешь?). Знаю-знаю, тебя так просто не проймешь. Я ни разу еще не видел, чтобы домашние проводили друг с другом столько времени.

Надеюсь, из того, что я написал, ты осознаешь: твоя вражда, или что там у тебя, — полная ерундистика. Во всяком случае, враждуешь только ты, а Монти — нет. Вы ведь даже толком не встречались — одни публичные прения да глупые письма. Столько сил понапрасну!

Большинство жестокостей в мире как раз от не по адресу приложенной энергии. Ладно, пойду: работа зовет!

Привет маме и Леви, горячий привет Зоре. И помни: я тебя люблю, папа (и молюсь за тебя). Ух ты! Никогда еще столько не писал!

Джером XXОXXXX

Кому: HowardBelsey@fas.Wellington.edu От кого: Jeromeabroad@easymail.com Дата: 14 ноября Тема письма: И снова привет

Папа,

спасибо за сведения о диссертации. Можешь позвонить на кафедру в универ Брауна{1} и попросить для меня отсрочку? Кажется, до меня доходит, почему Зора подалась в Веллингтон: куда проще заваливать сроки, когда папочка препод © Прочел твой ехидный вопросец и, как дурак, полез искать вложенный файл (письмо, например), но догадался, что ты слишком занят/рассержен/и так далее, чтобы писать. Ну, а я нет. Как подвигается книга? Мама говорит, со скрипом. Как, нашел уже способ доказать, что Рембрандт отнюдь не так прекрасен? ©

Я все больше в восторге от Кипсов. Во вторник мы ходили в театр (весь клан теперь в сборе), смотрели танцевальную труппу из Южной Африки, и, возвращаясь на метро, вдруг стали напевать мелодии с того представления — сначала потихоньку, а потом как запоем в полный голос, а громче всех Карлин (ну и голосище у нее!). Даже Монти с нами пел — он ведь совсем не тот чокнутый самоненавистник, каким ты его считаешь. Очень здорово было вот так петь и мчаться в вагоне над землей, а потом под дождиком идти к красивому дому и домашнему цыпленку карри. Печатаю сейчас и вижу твое лицо; ладно, замолкаю.

Другая новость: Монти нацелился на великий недостаток Белси — отсутствие логики. Он пытается научить меня шахматам, и сегодня я впервые за неделю продержался дольше шести ходов, хотя в итоге все равно проиграл. Кипсы считают, что у меня в голове каша да грезы, — не представляю, что они сказали бы, узнай, что среди своих я почти Витгенштейн. Но я их, видимо, забавляю; Карлин нравится, как я управляюсь на кухне, там моя чистоплотность кажется уже положительной чертой, а не маниакальной одержимостью. Хотя, должен признаться, жутковато бывает по утрам просыпаться в здешней мирной тишине (в коридорах говорят ШЕПОТОМ, чтобы никого не разбудить) и частичка моих ягодиц скучает по Левиным шлепкам мокрым полотенцем, а кусочек уха мается без Зориных воплей прямо в ушную раковину. Мама написала, что у Леви теперь целых ЧЕТЫРЕ головных убора (спортивная шапочка, бейсболка, капюшон толстовки и капюшон куртки), а сверху еще наушники — так что виднеются только глаза да немного кожи вокруг них. Поцелуй его туда от меня, пожалуйста. И маму от меня поцелуй, и не забудь, что через восемь дней у нее день рождения. Поцелуй Зору и попроси ее прочесть от Матфея, 24. Знаю, она любит каждый день читать отрывок из Библии.

Побольше вам любви и мира,

Джером XXXXХ

P. S.: отвечу на твой «деликатный вопрос»: да, я по-прежнему один… Спасибо, но, несмотря на твою очевидную насмешку, меня это ни капли не волнует… Двадцать в наши дни еще не возраст, особенно для того, кто дружит с Христом. Странно, что ты об этом спросил, я как раз вчера шел через Гайд-парк и думал о том, что ты расходуешь себя на человека, которого ни разу не видел и не увидишь. Нет уж, меня такой вариант не привлекает…

Кому: HowardBelsey@fas.Wellington.edu От кого: Jeromeabroad@easymail.com Дата: 19 ноября Тема письма:

Дорогой доктор Белси! Даже не представляю, как ты на это отреагируешь! Но мы любим друг друга! Дочь Кипсов и я! Я буду просить ее стать моей женой, папа! И думаю, она скажет да!!! Обрати внимания на эти восклицательные знаки!!!! Ее зовут Виктория, но для всех она Ви. Она потрясающая, шикарная, великолепная. Сегодня вечером я сделаю «официальное» предложение, но хотел тебе первому об этом сказать. У нас прямо как в Песни Песней Соломона, и иначе как взаимным откровением это не назовешь. Она приехала всего на прошлой неделе — невероятно, но факт!!!! Кроме шуток: я счастлив. Пожалуйста, выпей два «Валиума» и передай маме, чтобы она как можно скорее мне написала. У меня кончились деньги на телефоне, а пользоваться чужим аппаратом неловко.

Джхх

2

— Что, Говард? Куда конкретно мне смотреть?

Говард Белси указал своей жене-американке, Кики Симмондз, нужное место в распечатанном е-мейле. Расставив локти, та низко склонилась над листком, как всегда, когда имела дело с мелким шрифтом. Говард отошел на другой конец их кухни-столовой к свистящему чайнику. Не считая этого пронзительного звука, было тихо. Их единственная дочь Зора сидела на табурете ко всем спиной, в наушниках, благоговейно глядя в телевизор. Леви, младший сын, стоял рядом с отцом перед кухонными шкафчиками. И вдруг они разом, в безмолвном согласии, принялись сочинять завтрак: передавали из рук в руки коробку с хлопьями, обменивались приборами, наполняли миски и по очереди наливали молоко из розового китайского кувшина с золотисто-желтым ободком. Окна дома выходили на юг. Лучи из сада пробивались через двойные стеклянные двери, просачивались сквозь разделяющую кухню арку. И мягко освещали застывшую картину: неподвижная Кики за столом читает письмо. Перед ней португальская глиняная миска темно-красного цвета, в миске горкой яблоки. В этот час лучи проникали еще дальше, через холл в меньшую из двух гостиных. Там полка с затрепанными книгами в мягких обложках, замшевое кресло-мешок и пуфик, на котором нежится на солнышке такса Мердок.

— Это правда? — спросила Кики, но ответа не получила.

Леви нарезал и ополаскивал клубнику, затем раскидывал ее по двум мискам с хлопьями. Говарду оставалось выбрасывать за ним корявые ягодные хвостики. Они почти управились, когда Кики перевернула листки буквами вниз, подняла голову и тихо рассмеялась.

— Что-то забавное? — спросил Говард, упершись локтями в кухонную стойку.

В ответ лицо Кики заволокло непроницаемой тьмой. Из-за этого сходства с сфинксом некоторые американские друзья подозревали у нее более экзотическое, чем в действительности, происхождение. А между тем, Кики была из семьи обычных флоридских крестьян.

— Малыш, попридержи свои шуточки, — посоветовала она.

Потом взяла яблоко, обычным их ножиком с полупрозрачной рукояткой порезала его на неравные дольки. И медленно, кусочек за кусочком, съела.

Говард обеими руками откинул волосы со лба.

— Извини… Просто… Ты засмеялась, и я подумал: может, что забавное.

— А как я должна была отреагировать? — со вздохом спросила Кики.

Она отложила ножик и поймала за пояс Леви, проходившего мимо с миской в руках. Мягко притянула к себе пятнадцатилетнего крепыша и, когда тот присел, заправила за воротник его баскетбольного балахона торчащий ярлык. Затем взялась за пояс просторных длинных шорт, но тут сын возмутился.

— Мам, ну хватит уже…

— Леви, прошу, подтяни их. Они так низко висят, даже задницу не прикрывают.

— Значит, это не забавно, — заключил Говард. Его отнюдь не радовало собственное занудство. Вовсе не с этого собирался он начать — и тем не менее продолжал задавать свои вопросы, прекрасно понимая, что ни к чему хорошему они не приведут.

— О Господи, Говард, — повернулась к нему Кики. — Не можешь подождать пятнадцать минут? При детях… — Она привстала: во входной двери раз, другой щелкнул замок. — Зур, дорогуша, сходи туда, пожалуйста, у меня сегодня колени болят. Открой ей, она не может войти.

Поджаренной питой с сыром Зора ткнула в телевизор.

— Зора, пожалуйста, ступай немедленно. Это Моник, наша новенькая, у нее какая-то закавыка с ключами. Помнится, я просила сделать для нее новый ключ, нельзя же целый день сидеть дома и ждать ее прихода. Зур, да оторви ты свою задницу…

— Вторая задница за утро, — ввернул Говард. — Мило. Цивилизованно.

Зора слезла с табурета и направилась к входной двери. Кики пробуравила Говарда еще одним вопрошающим взглядом, тот сделал невинное лицо. Она подняла е-мейл от их отсутствующего сына, взяла со своего выдающегося бюста очки на цепочке и водрузила на кончик носа.

— Ты должен отдать ему должное, — пробормотала она, читая. — Парень не дурак… Когда ему нужно внимание, он отлично знает, как его добиться, — сказала она, внезапно подняв глаза на Говарда и говоря по слогам, как банковский служащий, пересчитывающий купюры. — Дочь Монти Кипса. Трах-бабах. И вот ты уже весь внимание.

Говард нахмурился:

— Без тебя тут не обошлось.

— Говард, на плите яйца, не знаю, кто их поставил, но они выкипели и чудовищно воняют. Выключи их, будь добр.

— Ведь не обошлось?

Говард смотрел, как жена спокойно наливает себе третий стакан сока «Клэматоу». Она было поднесла его к губам, но передумала и заговорила.

— Да будет тебе, Гови. Ему двадцать. Хотелось отцовского внимания — и он нашел верный способ. Начать с того, что он пошел на практику к Кипсу, хотя у него был миллион других вариантов. Теперь, значит, надумал жениться на младшей Кипсе? Тут и к Фрейду ходить не надо. Говорю тебе, худшее, что можно сделать, — принять это всерьез.

— Кипсы? — подала голос возвращавшаяся Зора. — А что, Джером к ним все-таки переехал? Бред полнейший… Подумать только: Джером — и Монти Кипе, — Зора дважды изобразила в воздухе слева и справа от себя две фантомные фигуры. — Джером… Монти Кипе. Живут под одной крышей. — Она притворно содрогнулась.

Кики поперхнулась соком и со стуком отставила пустой стакан.

— Хватит о Монти Кипсе, серьезно. Ей-богу, не желаю за сегодняшнее утро еще хоть раз слышать это имя. — Она посмотрела на часы. — Во сколько у тебя занятия? Почему ты еще здесь, Зур? А? Почему — ты — еще — здесь? О, доброе утро, Моник, — сказала Кики совершенно другим, официальным, без флоридской напевности голосом. Моник прикрыла входную дверь и подошла к ним.

Кики устало улыбнулась.

— Какое-то безумие: все опоздали, все до единого. У вас все хорошо, Моник?

Новая уборщица, приземистая гаитянка Моник, примерно одних с Кики лет, но более темнокожая, пришла к ним сегодня всего во второй раз. У нее куртка - бомбер с поднятым меховым воротником и эмблемой американских ВМС и взгляд, заранее извиняющийся за будущие промахи. Но мучительнее всего было смотреть на ее ткацкое ухищрение: не первой молодости дешевую рыжую накладку из искусственных волос (сегодня, похоже, больше обычного сползшую на затылок), мелко переплетенную с ее собственными жидкими волосами.

— Начать отсюда? — робко спросила Моник.

Ее рука потянулась было к молнии, но застыла.

— Начните лучше с кабинета, Моник, моего кабинета, — быстро, перебив открывшего рот мужа, сказала Кики. — Хорошо? Бумаги, пожалуйста, не трогайте, просто сложите, по возможности, стопкой.

Моник не двигалась с места и не выпускала молнию из пальцев. На мгновение Кики тоже замерла, нервно размышляя о том, что думает черная женщина о другой черной женщине, которая платит ей за уборку.

— Зора вас проводит. Пожалуйста, Зора, проводи Моник, покажи ей, куда идти.

Дочь ринулась по лестнице, перескакивая через две ступеньки, Моник потащилась следом. Говард вернулся на просцениум и к разговору о женитьбе.

— Если это случится, — ровным голосом, между глотками кофе, сказал он, — Монти Кипе станет свояком. И не чьим-нибудь. Нашим.

— Говард, — так же невозмутимо ответила Кики, — прошу, давай без показательных выступлений. Мы не на сцене. Я уже сказала: сейчас об этом говорить не хочу. Ты меня слышал?

Говард слегка кивнул.

— Леви нужны деньги на такси. Если уж тебе приспичило волноваться, поволнуйся об этом. А не о Кипсах.

— Кипсах? — раздался откуда-то голос Леви. — Каких таких Кипсах? Гдей-то они?

Этого псевдобруклинского акцента не было ни у Говарда, ни у Кики, да и у Леви он появился всего три года назад, когда ему стукнуло двенадцать. Джером и Зора родились в Англии, Леви в Америке. Разные американские акценты его детей казались Говарду несколько искусственными — не впитанными в стенах этого дома, не перенятыми от матери. Но Левин был самым труднообъяснимым. Бруклин? Белси жили триста с лишним километров севернее. Сегодня утром Говард решил, наконец, высказаться на эту тему (хотя жена не раз просила его не вмешиваться), но возникший из коридора Леви обезоружил его широкой улыбкой.

— Леви, дорогуша, — сказала Кики, — скажи, ты знаешь, кто я? Ты в принципе обращаешь хоть внимание на то, что происходит вокруг? Помнишь, кто такой Джером? Что он твой брат? Что он в отъезде? Что он пересек большой океан и сейчас живет в месте под названием Англия?

Леви держал в руке кроссовки. Хмуро отмахнувшись ими от материнского сарказма, он сел обуваться.

— Ну и что? Типа, я в курсе, кто эти Кипсы? Да знать я не знаю никаких Кипсов.

— Джером, ступай в школу.

— Я теперь тоже Джером?

— Леви, в школу!

— Ну, вечно ты так… Я просто спросил, и все, а ты вечно… — Тут Леви состроил неопределенную мину, и подразумеваемое слово осталось неясным.

— Монти Кипе. Человек, на которого в Англии работает твой брат, — устало сдалась Кики.

Говард с интересом наблюдал, как Леви добивается этой уступки, простодушностью нейтрализуя едкую Кикину иронию.

— Вот видишь, — сказал Леви так, словно в этом доме он единственный поборник вежливости и здравого смысла. — Ведь нетрудно?

— Стало быть, это письмо от Кипса? — спросила Зора, спустившись по ступеням и став за плечом матери. Их поза — дочь, склонившаяся над матерью, — точь - в-точь повторяла картину Пикассо с крепкотелыми разносчицами воды. — Папа, на этот раз мы ему ответим вместе — мы уничтожим его. За кого он выступает? За британских республиканцев?{2}

— Нет-нет, и близко ничего такого. Это от Джерома. Он женится, — сказал Говард. Он отвернулся и, не обращая внимания на распахнувшийся халат, подошел к стеклянным дверям в сад. — На дочери Кипса. Очевидно, это забавно. Ваша мать находит это уморительным.

— Нет, дорогуша, — сказала Кики. — Кажется, мы как раз выяснили: я не нахожу это уморительным. На мой взгляд, по е-мейлу в семь строк вряд ли можно понять, что к чему. А раз невозможно сказать, что все это значит, я не горю желанием впопыхах решать…

— Вы серьезно? — встряла Зора.

Выхватив у матери листок, она почти вплотную поднесла его к близоруким глазам.

— Что за шутки, твою мать?

Прижавшись лбом к толстому стеклу, Говард чувствовал, как его брови пропитываются влагой. На улице все шел и шел демократичный снег Восточного побережья, выбеливая подряд садовые кресла и столы, деревья, почтовые ящики, заборные столбы. Говард выдохнул на стекло ядерный гриб и стер его рукавом.

— Зора, не пора ли на занятия? И не надо в моем доме таких слов. А? Ну да! Да ну? Нет! — пресекла Кики все Зорины попытки высказаться. — Все? Пусть Леви дойдет с тобой до стоянки такси. Сегодня я не смогу его отвезти; хочешь, спроси у Говарда, может, он его отвезет, в чем, правда, я сомневаюсь. А я позвоню Джерому.

— Меня не надо подвозить, — сказал Леви, и тут только Говард по-настоящему заметил сына и его обновку: тонкий черный женский чулок на голове, завязанный сзади узлом с небрежной, похожей на сосок пипочкой.

— Ты не сможешь ему позвонить, — тихо сказал Говард. И оперативно отступил с глаз долой за их гигантский холодильник. — У него нет денег на телефоне.

— Что ты сказал? — спросила Кики. — А? Не слышу.

Внезапно она возникла за его спиной.

— Где у тебя записан телефон Кипсов? — осведомилась она, хотя обоим был известен ответ.

Говард молчал.

— Ах, да, конечно, — сказала Кики, — он записан в ежедневнике, том самом ежедневнике, забытом в Мичигане на знаменитой конференции, на которой тебе было недосуг думать о таких пустяках, так жена и дети.

— Давай не сейчас, а? — попросил Говард. У виновного одна возможность — умолять об отсрочке приговора.

— И так всегда, Говард. Что бы ни случилось — расхлебывать мне, мне отвечать за твои поступки, и…

Говард шарахнул кулаком по холодильнику.

— Прошу, не надо. Дверца отскочила, она и так уже… Все разморозится, закрой плотнее, плотнее, еще… Ну, хорошо: это печально. Печально, если так все оно и есть, но как раз этого мы пока не знаем. Сейчас имеет смысл без суеты, потихоньку выяснить, что за чепуха там творится. Давай успокоимся и поговорим — например, когда мы… Когда приедет Джером и нам в принципе будет, о чем говорить. Согласен?

— Хватит ссориться, — тихонько буркнул, а затем громко воззвал Леви из дальнего угла кухни.

— Мы не ссоримся, дорогуша, — сказала Кики и наклонилась вперед.

Она нагнула голову и размотала широкий огненно - красный платок. Две ее толстые тугие косы спускались до попы, как бараньи рога, если те раскрутить. На ощупь выровняв концы платка, Кики запрокинула голову и дважды обмотала ткань, завязав ее на прежний манер, только туже. После этого Кики оперлась о стол и повернулась к детям подтянутым, непререкаемым лицом.

— Все, спектакль окончен. Зур, в горшке возле кактуса было несколько долларов. Дай их Леви. Если там ничего нет, одолжи ему из своих, я потом верну. У меня в этом месяце туговато с финансами. Хорошо. Иди и учись. Чему-нибудь. Чему угодно.

Когда через несколько минут за детьми закрылась дверь, Кики повернулась к мужу с выражением, в котором только он мог прочесть каждую строку и каждую сноску. Говард беспричинно улыбнулся. Ответной улыбки не последовало. Говард посерьезнел. Случись сейчас схватка, даже идиот не поставил бы на него. Нынешняя Кики (которую однажды, двадцать восемь лет назад, в первый день в их первом доме, Говард перекинул через плечо, словно легкий скатанный ковер, чтобы потом положить и самому лечь сверху) весила верных сто тринадцать килограммов и выглядела на двадцать лет моложе него. Женщины ее этнической принадлежности почти избавлены от морщин, а у Кики, благодаря набранному весу, кожа вообще была поразительно гладкой и упругой. В пятьдесят два года у жены сохранилось совершенно девичье лицо. Красивое лицо норовистой девчонки.

Она метнулась назад в кухню и так стремительно пронеслась мимо, что он рухнул в стоявшее поблизости кресло-качалку. Подлетев к столу, она стала яростно набивать сумку совершенно не нужными на работе предметами. Заговорила, глядя в сторону:

— Знаешь, что меня поражает? То, что один и тот же человек в чем-то профессор профессором, а в чем-то — дремучий кретин! Посмотри «Азбуку для родителей», Гови. Ты узнаешь, что подобные действия приводят к абсолютно противоположному результату. Абсолютно противоположному.

— Но, черт возьми, — задумчиво сказал Говард из кресла-качалки, — все всегда и происходит совершенно не так, как мне хочется, а наоборот.

Кики застыла на месте.

— Ну да. Ты у нас вечно ущемлен. Твоя жизнь — разгул потерь.

Это был намек на недавнее кошмарное происшествие. Предложение распахнуть в их супружеском особняке дверь в прихожую страданий. Предложение было отклонено. И Кики приступила к решению привычной задачки — как разместить маленький рюкзачок посередине широченной спины.

Говард встал и благопристойно запахнул банный халат.

— У нас есть хотя бы их адрес? — спросил он. — Домашний адрес?

Словно ярмарочный умелец читать мысли, Кики сжала виски и медленно заговорила. И хотя ее поза выражала саркастичность, глаза ее были мокры.

— Мне хочется понять, что, по-твоему, мы тебе сделали. Твои родные. Что мы тебе сделали? Лишили тебя чего-то?

Говард со вздохом отвел глаза.

— Мне все равно во вторник читать доклад в Кембридже… Могу вылететь в Лондон днем раньше, если только…

Кики хлопнула по столу.

— Бог мой! На дворе не 1910-й год, Джером волен жениться, на ком душа пожелает. Или, по-твоему, надо заказать визитные карточки и велеть ему встречаться с дочерьми только тех преподавателей, которых ты…

— А мог этот адрес быть в зеленом молескине?

Она смахнула повисшие на ресницах слезы.

— Понятия не имею, где он мог быть, — передразнила она его. — Ищи сам. Вдруг обнаружится под слоем мусора в твоем свинарнике.

— Ну, спасибо, — сказал Говард и по лестнице пустился в обратный путь в свой кабинет.

3

В жилище Белси, высоком темно-красном здании в типичном для Новой Англии стиле, четыре скрипучих этажа. На плитке над входной дверью выбита дата постройки (1856), и как бы ярко ни било солнце в зеленоватые крапчатые окна, на половицы ложатся лоскуты призрачного света. Эти окна — копии: подлинники слишком дорогостоящи. Застрахованные на крупную сумму, они хранятся в большом сейфе в цокольном этаже. Дом Белси и ценен-то, главным образом, своими окнами, однако в них нельзя смотреть, их нельзя открыть. Единственный подлинник — световой люк на самой крыше, с многоцветным стеклом, бросающим на разные; в зависимости от того, под каким углом в тот момент находится над Америкой солнце, — части верхней лестничной площадки круг разноокрашенного света, от которого белая рубашка у проходящего становится розовой, а, скажем, желтый галстук — синим. В семье бытует предрассудок: едва пятно утром появится на полу, ни в коем случае в него не наступать. Десять лет назад можно было увидеть, как дети пытаются втолкнуть в него друг друга. Даже сейчас, став почти взрослыми, они, как и прежде, обходят его стороной.

Лестница крутой спиралью сбегает вниз. Скоротать спуск с его многочисленными поворотами помогает галерея семейных фотографий на стенах. Первыми идут черно-белые снимки детей: пухленьких, с ямочками, в ореоле кудряшек, на подгибающихся ножках - сардельках — так и кажется, что сейчас упадут на тебя или друг на дружку. Хмурый Джером с любопытством разглядывает новорожденную Зору у себя на руках. Зора баюкает крошечного сморщенного Леви, а взгляд у нее безумный и собственнический, как у женщины, крадущей детей из больничных палат. Далее следуют школьные портреты, фотографии с выпускных, с отдыха, из бассейнов, ресторанов, садов — наглядная демонстрация физического развития, формирования характеров. За детьми наступает черед четырех поколений Симмондзов по женской линии. Они предстают перед зрителем в триумфальном, тщательном порядке: Кикина прапрабабушка, домашняя рабыня; прабабушка, горничная; наконец, бабушка, медицинская сестра. Именно медсестра Лили унаследовала весь этот дом, ранее принадлежавший великодушному белому доктору, на которого она усердно проработала двадцать лет во Флориде. В Америке наследство такого рода полностью меняет жизнь бедной семьи, поднимая ее статус до зажиточного среднего класса. И действительно, дом номер 83 по улице Лангем — прекрасное строение для средней буржуазии, внутри даже более просторный, чем кажется снаружи, с небольшим бассейном на заднем дворе, неотапливаемый и, как щербатая улыбка, недосчитывающийся многих из своих белых изразцов. Признаться, дом, по большей части, пообветшал, но это лишь добавляет ему величия. В нем нет ничего отnouveau riche. Дом облагорожен своими трудами на благо живущей в нем семьи. На деньги от сдачи его внаймы получила образование Кикина мать (она работала в юридической конторе и умерла минувшей весной) и сама Кики. На протяжении многих лет дом был для Симмондзов запасом на черный день и каникулярным местом: каждый сентябрь они приезжали сюда из Флориды, чтобы увидеть Осень. Вырастив детей и потеряв муж-священника, Говардова теща, Клаудия Симмондз решила обосноваться в этом доме и припеваючи здесь зажила, сдавая свободные комнаты поколениям студентов. Все эти годы Говард жаждал заполучить дом. Проницательная Клаудия, прекрасно знавшая о его алчбе, всячески этому препятствовала. Она понимала, что это место подходит Говарду как нельзя лучше: просторно, уютно и рукой подать до неплохого американского университета, куда его могли пригласить преподавать. Миссис Симондз доставляло радость — так, по крайней мере, считал Говард — заставлять его ждать все эти годы. Без серьезных жалоб на здоровье она благополучно перешагнула семидесятилетний рубеж. Тем временем Говард с растущей семьей скитался по второсортным образовательным заведениям: шесть лет на севере Нью-Йорка, одиннадцать в Лондоне, год в предместье Парижа. Лишь десять лет назад Клаудия, наконец, смягчилась и перебралась во Флориду, в местечко для пенсионеров. Приблизительно в это время была сделана представленная в галерее фотография самой Кики — администратора госпиталя и, наконец, владелицы дома номер 83 на улице Лангем. На ней она, белозубая, пышноволосая, получает от штата награду за оказание социальной помощи местному населению. Ее тогда еще чрезвычайно тонкую, туго затянутую в джинсовую ткань талию обнимает чья - то своенравная белая рука, видная лишь до локтя; рука принадлежит Говарду.

После свадьбы часто начинается баталия между родом мужа и родом жены — чья возьмет? По счастью, Говард проиграл эту битву. Недалекие, скупые, жестокие Белси — не тот вариант, который имеет смысл отстаивать. А поскольку Говард уступил с большой готовностью, Кики было легко проявить великодушие. Поэтому на первой лестничной площадке, на максимальной высоте, дозволяемой приличиями, красуется огромное изображение одного из английских Белси: выполненный углем портрет Говардова отца Гарольда в кепке. Глаза Гарольда опущены, словно в отчаянии от экзотического способа, избранного сыном для продолжения их рода. Сам же сын был удивлен, обнаружив этот рисунок — несомненно, единственное произведение искусства за всю историю их семьи — среди груды старинного барахла, оставшегося после смерти матери. За последующие годы этот портрет, как и Говард, вознесся очень высоко. Немало образованных, продвинутых американцев из числа знакомых Белси восхищаются им. Называют «первоклассным», «загадочным», удивительно передающим «английский характер». Кики считает, что дети оценят портрет, когда подрастут, — данный аргумент хитроумно обходит тот факт, что дети уже выросли, а портрет не ценят. Говард же его ненавидит, как ненавидит предметно - изобразительную живопись — и своего отца.

За Гарольдом Белси веселой вереницей мелькают воплощения Говарда образца семидесятых, восьмидесятых, девяностых. С годами меняется одежда, но не индивидуальные черты: прямые и ровные зубы (у единственного в семье); полная нижняя губа, отчасти компенсирующая отсутствие верхней; незаметные (а что еще от них нужно?) уши. Подбородка нет, зато глаза очень большие и очень зеленые. Нос тонкий, красивый, аристократический. От мужчин своего возраста и социального положения Говард выгодно отличается шевелюрой и весом. Они у него практически прежние. Особенно хороши волосы, пышные, сияющие здоровьем. На правом виске — серая заплатка. Нынешней осенью Говард снова, впервые с 1967 года, стал зачесывать волосы на лицо — получилось эффектно. Что прекрасно видно на большом снимке, на котором он возвышается над коллегами по гуманитарному факультету, расположившимися вокруг Нельсона Манделы: Говард самый густоволосый. Говардовы изображения множатся с каждым новым витком лестницы: вот он в шортах-бермудах, из под которых торчат поразительно белые, восковые колени; вот в твидовом преподавательском костюме под деревом, заляпанном брызгами массачусетского солнца; вот в огромном зале — свеженазначенный делегат на Эмпсонские лекции по эстетике[2]; здесь в бейсболке на фоне дома Эмили Дикинсон; здесь почему-то в берете; а тут в ядовитого цвета спортивном костюме в Итонвиле[3], штат Флорида, и рядом с ним Кики, загораживающая ладонью глаза — от Говарда ли, от солнца ли, от фотоаппарата.

Говард остановился на средней площадке у телефона. Ему хотелось поговорить с доктором Эрскайном Джиджиди, специалистом по творчеству Шойинки[4], профессором африканской литературы и заместителем заведующего кафедры африканистики. Поставив чемодан на пол и сунув под мышку билет на самолет, Говард набрал номер и долго слушал длинные гудки, с содроганием представляя, как его хороший друг роется, извиняясь перед другими читателями, в сумке и выбегает из библиотеки на холод.

— Алло?

— Алло, кто это? Я в библиотеке.

— Эрск, это Говард. Прости, что не вовремя.

— Говард? Ты не наверху?

Обычно он действительно там. Читает в своей любимой сто восемьдесят седьмой кабинке на самом верхнем этаже Гринмена, веллингтонской университетской библиотеки. Каждую субботу, на протяжении уже многих лет, если не разыграется вдруг болезнь или снежная буря. Читает утро напролет, а в перерыв встречается с Эрскайном в вестибюле у лифтов. По дороге в кафе Эрскайн любит по-братски держать его за плечо. Вместе они смотрятся забавно. Абсолютно лысый, с отполированным до эбенового блеска черепом, Эрскайн сантиметров на тридцать ниже, а его широкая, как у всех коротышек, грудь по-птичьи выступает вперед. Его невозможно увидеть не в костюме (Говард же десяток лет носит вариации на тему черных джинсов); аккуратная седоватая бородка клинышком, как у белогвардейца, такие же усы и выпуклые родинки на носу и щеках довершают его сходство с китайским мандарином. За ланчем он имеет обыкновение ругмя ругать коллег, но те об этом ни за что не заподозрят: родинки служат Эрскайну огромнейшую дипломатическую службу. Говард часто жалел, что не может демонстрировать миру такое же благонадежное лицо. После ланча друзья с неохотой расставались, и до обеда каждый возвращался в свою кабинку. Для Говарда не было большей радости среди субботней рутины.

— Ах, как неудачно, — сказал Эрскайн, выслушав новость (данное замечание относилось и к ситуации с Джеромом, и к факту, что Белси и Кипсу лучше бы избегать общества друг друга). И прибавил: — Бедный Джером.

Он хороший. Просто ему хочется что-то тебе доказать. — Пауза. — А что именно, не знаю.

— Но Монти Кипе, — в отчаянии повторил Говард. Он не сомневался, что сполна получит от Эрскайна желанного сочувствия. Недаром они друзья.

Эрскайн понимающе присвистнул.

— Уж мне-то можешь не рассказывать. Помню, во время беспорядков в Брикстоне — дело было в восемьдесят первом — пришел я на «Зарубежное вещание Би - би-си»[5] и стал говорить о среде, лишениях, et cetera, — Говарда восхитила мелодичность этого нигерийского «et cetera», — а этот ненормальный Монти сидел напротив меня в галстуке тринидадского крикетного клуба и твердил: «Цветной должен следить за собственным домом, цветной должен нести ответственность». Цветной! И он до сих пор говорит «цветной»! Едва мы делали шаг вперед, Монти всякий раз оттаскивал нас на два шага назад. Печальный случай. Если честно, мне его жаль. Слишком долго он жил в Англии. Эта страна его исковеркала.

На другом конце трубке стояла тишина. Говард проверял, положил ли он паспорт в сумку для ноутбука. Предстоящая поездка и ожидавшая на том берегу битва уже порядком его изнурили.

— С каждым годом он все больше выдыхается. По - моему, его книга о Рембрандте ужасно тривиальна, — великодушно прибавил Эрскайн.

Говарду стало неловко зато, что он толкнул приятеля на эту откровенную ложь. Монти, разумеется, сволочь, но не дурак. Его книгу о Рембрандте Говард находил ретроградной, превратной, раздражающе материалистичной, но отнюдь не тривиальной или глупой. Хорошая книга. Подробная, основательная. Имелось у нее еще одно громадное преимущество: она была помещена в твердую обложку и разослана во все англоязычные страны, меж тем как Говардова книга на аналогичную тему оставалась неоконченной, ее разрозненные страницы устилали пол перед домашним принтером, и иной раз Говарду казалось, что это сам прибор с отвращением их выплюнул.

— Говард?

— Да, я слушаю. Вообще-то, мне пора. Такси заказано.

— Береги себя, мой друг. Джером просто… В общем, когда ты туда доберешься, я уверен, все окажется бурей в стакане воды.

За шесть ступеней до первого этажа Говард наткнулся на Леви. Опять с чулком на голове. Из-под чулка смотрит удивительное львиное лицо с мужественным подбородком, на котором уже два года пробивается, но никак не утвердится в правах щетина. Торс голый, ноги босые. Свежевыбритая тощая грудь благоухает кокосовым маслом. Говард преградил сыну путь.

— Чего? — спросил тот.

— Ничего. Уезжаю.

— Кому звонил?

— Эрскайну.

— Сейчас уезжаешь?

— Да.

— Вот прямо сию секунду?

— А это что? — спросил Говард, вопросительно указав на его головной убор. — Политические дела?

Леви потер глаза. Сцепил руки за спиной и потянулся, выпятив грудь.

— Да не, пап. Что есть, то и есть, — гномически изрек он и куснул себя за палец.

— Значит, — попытался перевести Говард, — это эстетическая штучка. Для красоты.

— Наверное, — пожал плечами Леви. — Просто вещь, которую я ношу. Ну, сам понимаешь. Голове тепло. Практично и отпадно.

— Твоя голова в ней такая… аккуратная. Гладкая. Как боб.

Говард дружески сжал его плечи и притянул к себе.

— Тебе сегодня на работу? А в твоей музыкальной забегаловке разрешают это носить?

— Еще бы. Но сколько раз тебе говорить: это не забегаловка, а огромный гипермаркет. Там, между прочим, семь этажей. Обхохочешься над тобой, старик, — тихо проговорил Леви, его губы щекотно шевелились через Говардову рубашку. Отстранившись, он охлопал отца, как заправский вышибала. — Так ты едешь или нет? Что скажешь Джею? Какой авиакомпанией летишь?

— Не знаю… не решил пока. «Эйр Майлз», на работе забронировали. Знаешь… Я собираюсь просто с ним поговорить — мы побеседуем разумно, как разумные люди.

— Старик, — сказал Леви и прищелкнул языком, — Кики точит на тебя зуб. Думаю, она права. Лучше оставь все как есть, само рассосется. Джером не женится. Да он двумя руками свой член не найдет!

Говард, хоть долг велел возмутиться, был не вполне не согласен с диагнозом. Затянувшая девственность старшенького (которой теперь, надо полагать, наступил конец) являлась, по его мнению, следствием того двойственного отношения Джерома к Земле и ее обитателям, которого сам Говард не умел ни прочувствовать, ни понять. Джером был какой-то бестелесный, что всегда отца огорчало. Зато теперь, благодаря этой досадной лондонской истории, развеялся тот легкий флер морального превосходства, который окутывал Джерома с подростковых лет.

— Допустим, кто-то собирается совершить ошибку в личной жизни. — Говард попытался вывести беседу на универсальный уровень. — Чудовищную ошибку. Ты будешь ждать, когда все «само рассосется»?

Леви на мгновение задумался.

— Ну… Даже если он и правду женится, то с чего такой шухер? Так у него будет шанс хоть с кем-то перепихиваться. — Леви согнулся от громкого хриплого хохота, и его необыкновенный живот пошел складками: так, скорее, морщится рубашка. — Сам знаешь, сейчас у него в этом плане голяк.

— Леви, — начал было Говард, но тут же представил Джерома с его плохой кожей и мягким, застенчивым выражением черного лица, женственными бедрами, с всегда чересчур высоко поддернутыми джинсами и крошечным золотым крестиком на шее — в общем, невинность в чистом виде.

— Что? Скажешь, неправда? Ведь знаешь, что правда, вон, улыбаешься!

— Дело не в женитьбе как таковой, — сварливо заметил Говард. — Тут сложнее. Отец этой девушки э-э-э… не тот человек, которого хочется впускать в нашу семью.

— А-а-а… — протянул Леви и поправил отцовский криво завязанный галстук. — Бона как!

— Просто мы не хотим, чтобы Джером коверкал себе…

— Мы? — Леви изучающе поднял бровь: эту манеру он явно унаследовал от матери.

— Послушай, тебе что-нибудь нужно? Деньги? — спросил Говард.

Он выудил из кармана две двадцатидолларовые банкноты, смятые гармошкой, как китайские бумажные шары. За много лет он так и не научился воспринимать всерьез эти грязные зеленые американские бумажки. Он затолкал их в карман приспущенных Левиных джинсов.

— Спасибо, па, — нарочито растягивая слова в подражание родному для его матери южному акценту, сказал Леви.

— Интересно, сколько тебе платят в час в твоей лавочке, — проворчал Говард.

Леви горестно вздохнул.

— Гроши, старик. Жалкие гроши.

— Ты только скажи, я пойду поговорю с кем надо

и…

— Нет!

Говард подозревал, что сын его стесняется. Видимо, стыд наследовали все мужчины в роду Белси. Как мучительно в таком же возрасте стыдился Говард своего отца! Ему хотелось, чтобы тот не был мясником, чтобы вместо весов да ножа он орудовал мозгами, — в общем, чем-то походил на сегодняшнего Говарда. Но ты меняешься, меняются и твои дети. Может, Леви предпочел бы папашу-мясника?

— Я хотел сказать, — безыскусно закамуфлировал Леви свою первую реакцию, — что сам справлюсь, не боись.

— Хорошо. Мама не просила что-нибудь мне передать?

— Передать? Я ее не видел. Она рано ушла, а куда — без понятия.

— Понятно. А ты? Не хочешь передать что-нибудь брату?

— Скажи ему… — Отвернувшись, Леви с улыбкой расставил руки, уперся в перила, затем поднял ноги «уголком» и вскинул их вверх, как гимнаст. — Скажи ему: «Я простой черный парень, день-деньской кручусь, везде скачу: деньжат на жизнь раздобыть хочу!»[6]

— Понятно. Передам.

В дверь позвонили. Говард чмокнул сына в затылок, поднырнул под его рукой и пошел открывать. За стеклом маячило помертвевшее от холода, знакомое ухмыляющееся лицо. Говард поднял палец в знак приветствия. Это был Пьер, один из многочисленных осевших в Новой Англии переселенцев с непростого острова Гаити, и он предусмотрительно шел навстречу нежеланию Говарда водить машину.

— Кстати, а где Зур? — вспомнил Говард на пороге.

Леви пожал плечами.

— Фигзна, — этот странный комок согласных заменял ему ответ на многие вопросы. — В бассейне?

— В такую погоду? Упаси боже.

— Она стопудово где-то в доме.

— Тогда передай ей от меня привет, хорошо? Вернусь в среду. Нет, в четверг.

— Конечно. Береги себя.

В машине по радио какие-то люди орали друг на друга на французском, который, насколько мог определить Говард, отнюдь не был французским.

— В аэропорт, пожалуйста, — перекрикивая звук, сказал Говард.

— Хорошо. Но поедем медленно. На улицах ужас что творится.

— Хорошо, только не совсем уж медленно.

— Терминал?

Из-за его сильного акцента Говарду в этом слове почудилось название романа Золя[7].

— Что-что?

— Какой у вас терминал?

— Не знаю… Сейчас выясню, билет у меня под рукой… Не беспокойтесь… Поезжайте, а я вам скажу.

— Все время куда-нибудь летите, — чуть завистливо сказал Пьер и засмеялся, глядя на Говарда в зеркало заднего вида.

Говард подивился на его непомерно широкий нос, вольготно рассевшийся в центре приятного, дружелюбного лица.

— Да, вечно в разъездах, — добродушно сказал Говард, который, впрочем, не считал, что так уж много путешествует; правда, когда все-таки приходилось уезжать из дома, это всегда было и дольше, и дальше, чем ему хотелось бы.

Он снова подумал об отце: по сравнению с папашей он просто Филеас Фогг. Тогда, много лет назад, представлялось, что путешествия — ключ к сокровищам. Все мечтали о возможности ездить по миру. За окном проплыли фонарный столб, наполовину засыпанный снегом, и прислоненные к нему два замерзшие велосипеда на цепочках, отличимые лишь по рукояткам руля. Он попытался представить, как утром выходит из дома, откапывает из-под снега свой велосипед и едет на какую - нибудь подобающую работу, вроде тех, которыми поколениями занимались Белси, — и не смог. На мгновение его поразила мысль: оказывается, он разучился ценить богатства собственной жизни.

* * *

Вернувшаяся домой Кики решила по пути к себе заглянуть в кабинет мужа. Там стоял полумрак, шторы были задернуты. Говард забыл выключить компьютер. Она собралась было уходить, как вдруг послышался тот утробный, булькающий электронный звук, эдакий сигнал бедствия, который невостребованная машина издает каждые минут десять, при этом, словно в упрек за то, что ее оставили одну, отравляя воздух какими-то миазмами. Кики подошла и тронула клавишу, экран вспыхнул. В папке для входящих лежало новое письмо. Справедливо полагая, что оно от Джерома (муж переписывался лишь со своим помощником, Смитом Дж. Миллером, с Джеромом, Эрскайном Джиджиди и ограниченным кругом газет и журналов), Кики его открыла.

Кому: HowardBelsey@fas.Wellington.edu От кого: Jeromeabroad@easymail.com Дата: 21 ноября

Тема письма: ПОЖАЛУЙСТА, ПРОЧТИ

Пап, отбой. Зря я тебе сказал. Все кончено, если вообще начиналось. Очень, очень, очень тебя прошу никому не говорить, просто забудь обо всем. Каким дураком я себя выставил! Хочется съежиться и умереть.

Джером

Испустив горестный вопль и выругавшись, Кики вцепилась в свой шарф и дважды крутнулась вокруг своей оси; наконец, тело догнало ум и перестало суетиться, ибо ничего поделать было нельзя. Говард уже устраивал свои ноги в тесном пространстве между креслами, мучаясь вопросом, какую книгу оставить для чтения, перед тем как убрать сумку в багажный отсек… Слишком поздно: не остановить, не дозвониться. Говард панически боялся канцерогенов: проверял на этикетках, нет ли в продуктах диэтилстилбестрола[8], не терпел микроволновок и не пользовался мобильным телефоном.

4

Относительно погоды у жителей Новой Англии абсолютно бредовые представления. Говард сбился со счету, сколько раз за десять лет, проведенных на Восточном побережье, какой-нибудь дурень из Массачусетса, услышав его акцент, бросал на него сочувственный взгляд и говорил что-нибудь вроде: «Холодно у вас там, а?» Что ж, давайте разберемся, вскипал Говард. В июле и августе в Англии не теплее, чем в Новой Англии, что верно то верно. И в июне, наверное, тоже. Зато октябрь, ноябрь, декабрь, январь, февраль, март, апрель и май — то есть все те месяцы, когда важна температура за окном, — в Англии теплее. Там почтовые ящики не забивает снегом. Там редко увидишь дрожащую белку. И нет нужды браться за лопату, чтобы откопать мусорные баки. А все потому, что в Англии не бывает настоящих морозов. Да, моросит дождь и ветер дует; иной раз и град случается, а в январе бывают такие вторники, когда время еле ползет, и впереди ни просвета, и воздух пропитан влагой, и никто никого не любит, но все равно в Англии приличного джемпера и вощеной куртки на шерстяной подкладке вполне хватает при любом метеопрогнозе. Говард это знал и оделся по английской ноябрьской погоде — в свой единственный «приличный костюм» и легкий тренчкот. Он самодовольно посматривал на сидевшую напротив женщину из Бостона, которая жарилась в прорезиненном плаще: у корней ее волос проступали и украдкой скатывались по щеке свободолюбивые горошинки пота. Поезд мчался из «Хитроу» по направлению к городу.

На Паддингтонском вокзале двери открылись, и Говард вышел в теплый смог. Шарф он скатал и запихнул в карман. И, в отличие от туристов, не стал глазеть по сторонам: на исполненный величия интерьер и замысловатый, на манер оранжерейного, потолок с мозаикой из стекла и стали. Он сразу направился на воздух, где можно было свернуть и выкурить самокрутку. Отсутствие снега приятно изумляло. Курить, не надевая перчаток, подставляя лицо ветру! Говарда мало трогал английский пейзаж, но сегодня обыкновенный дуб и какое-то офисное здание, оба без единого белого блика, на фоне голубоватого неба показались ему картиной редкостного великолепия и изящества. Прислонившись к столбу, Говард нежился в узком коридорчике солнечного света. Неподалеку стояли в ряд черные такси. Люди объясняли, куда хотят попасть, а таксисты великодушно помогали им устроить багаж на заднем сидении. Говарда неприятно царапнуло дважды за пять минут прозвучавшее слово «Долстон». Во времена его детства это были грязные трущобы в Вест-Энде, с грязными людьми, которые пытались его, Говарда, уничтожить, и не последнюю роль в этом играли его родные. Теперь в этом районе, похоже, жили вполне нормальные люди. Блондинка в длинном зеленовато-голубом пальто, с ноутбуком и комнатным растением в руках, паренек-азиат в дешевом блескучем костюме, сверкающем на солнце, как железная крошка, — во времена его детства невозможно было и представить, что в Восточном Лондоне появятся такие обитатели. Говард бросил окурок и столкнул его в сточную канаву. Повернув обратно, он прошел через вокзал и влился в поток пригородных жителей, который и увлек его в подземку. В стоячем вагоне, прижатый к какому - то стойкому читателю, Говард пытался уберечь подбородок от твердой обложки и обдумать как таковую свою миссию. Ключевые моменты: что сказать, как сказать и кому — еще не были проработаны. Слишком уж хмурым и предвзятым делали Говарда мучительные воспоминания о следующих трех предложениях:

Даже при такой вопиющей скудости аргументации все это, несомненно, имело бы гораздо большую убедительность, если бы Белси знал, о какой картине идет речь. В письме он обращает свои нападки на «Автопортрет» 1629 года, хранящийся в Мюнхене. К несчастью для него, я в своей статье более чем внятно указал, что обсуждаемая картина есть «Автопортрет с латным нашейником» того же года, которая находится в Гааге{3}.

Предложения принадлежали Монти Кипсу. Вот уже три месяца они звенели в ушах, жалили и даже, казалось порой, обретали реальный вес: мысль о них давила Говарду на плечи, как будто кто-то подкрался сзади и навьючил на спину полный рюкзак камней. Говард вышел из вагона на Бейкер-стрит, перешел платформу, чтобы попасть на линию Джубили в сторону севера, а там его удачно поджидал нужный состав. Ясное дело, так вышло потому, что на обоих автопортретах Рембрандт в белом воротнике, черт его дери; на обоих лица проступают из мрачной, параноидальной тени и взгляд полон юношеской робости. И все равно. Говард упустил из виду немного другой поворот головы, описанный в статье Монти. У него тогда были большие неприятности в личной жизни, вот он и потерял бдительность. А Монти воспользовался подвернувшимся шансом. Говард бы тоже так поступил. Устроить ни с того ни с сего (так мальчишка сдергивает с приятеля шорты перед командой противника) полное разоблачение, совершеннейший конфуз — одно из излюбленных удовольствий академиста. Для этого и повода не требуется — достаточно просто подставиться. Но тут такое! Пятнадцать лет эти двое вращались в одних и тех же кругах, проходили через одни и те же университеты, сотрудничали с одними и теми же журналами, на всевозможных дискуссиях, случалось, делили трибуну, но ни разу — ни одного мнения друг друга. Говард всегда недолюбливал Монти, как любой здравомыслящий либерал недолюбливает человека, посвятившего жизнь извращенной политике «правого» нонконформизма, но, в общем, не испытывал к нему ненависти — до тех пор, пока три года назад не узнал, что Кипе тоже пишет книгу о Рембрандте. Книга эта, как еще до публикации подозревал Говард, будет увесистым популярным (и популистским) «кирпичом», обреченным прочно, на добрых полгода, застрять на вершине списка бестселлеров «Нью-Йорк Тайме». Именно мысль об этой книге и ее предполагаемой судьбе (столь отличной от судьбы его собственного незавершенного исследования, которое, при самом удачном раскладе, займет место на полке у жалкой тысчонки студентов, изучающих историю искусств) толкнула его на написание того чудовищного письма. На глазах всего академического общества Говард сам себя высек.

Наверху у станции Килберн Говард нашел телефонную будку и позвонил в справочную. Продиктовал точный адрес Кипсов и получил номер телефона. Помедлил несколько минут, изучая объявления проституток. Странно, что тут так много «дневных бабочек»: схоронились в викторианских эркерах, нежатся в послевоенных, на две семьи, домах. Он подивился, сколько среди них черных, — гораздо больше, чем в телефонных будках в Сохо, — и сколько, если верить фотографиям (а нужно ли им верить?), исключительных красоток. Он снова снял трубку. Последний год Говард стал робеть перед Джеромом. Его пугали и вдруг прорезавшаяся юношеская религиозность сына, и его нравственная строгость, и всегда словно бы осуждающее молчание. Говард набрался храбрости и позвонил.

— Алло?

— Алло, слушаю.

Этот голос — молодой и очень лондонский — на мгновение смутил Говарда.

— Привет.

— Простите, это кто?

— Я… С кем я говорю?

— Это дом семьи Кипе. А вы кто?

— А, ну да, сын.

— Что-что? Кто вы?

— Э… Видишь ли, мне нужно… Так неловко… Я отец Джерома и…

— А, хорошо, я сейчас его позову.

— Нет-нет-нет, подожди минутку!

— Да все нормально. Он сейчас ужинает, но я могу его позвать.

— Не надо! Видишь ли, я не хочу, чтобы… Вообще - то, я прямо сейчас прилетел из Бостона. Мы только что узнали, ну, ты понимаешь…

— О'кей, — ответ прозвучал так уклончиво, что Говард ничего толком не понял.

— В общем, — Говард сглотнул комок в горле, — мне бы хотелось сначала перекинуться словечком с кем - нибудь из ваших. А уже потом как следует поговорить с Джеромом. Он ведь нам путем не объяснил… И очевидно… Я уверен, что твой отец…

— Отец тоже сейчас ужинает. Хотите, я…

— Нет! Нет, нет, нет, нет, то есть я хотел сказать, он не захочет… Нет. Нет, нет. Я просто… Дурацкая, конечно, история, дело всего-навсего в том, что… — начал Говард и не смог вспомнить, в чем, собственно, дело.

На том конце провода кашлянули.

— Послушайте, я не пойму — вам позвать Джерома?

— Вообще-то я тут недалеко, — выпалил Говард.

— Простите?

— Да. Говорю из автомата. Я не слишком хорошо знаю этот район и… у меня нет карты. Не мог бы ты… прийти за мной? Я несколько… Я только заблужусь, если пойду сам… Топографический кретинизм… Я стою прямо возле станции метро.

— Понятно. Тут легко добраться, я вам объясню, как идти.

— Если бы ты за мной заскочил, это было бы очень кстати. Уже темнеет, а я точно сверну где-нибудь не в том месте и…

Говард заискивающе замолчал.

— Понимаешь, мне всего лишь хочется кое о чем вас спросить — до встречи с Джеромом.

— Ладно, — наконец сказал голос, уже раздраженно. — Пальто только надену, хорошо? Наверху у станции Квинз-парк, да?

— Квинз?.. Нет, я, эээ… О Боже, я вышел на станции Килберн — неправильно? Я думал, вы живете в Килберне.

— Не совсем. Мы живем посредине между двумя станциями, ближе к Квинз-парку. Послушайте, просто… Я приду за вами, не волнуйтесь. Килберн, линия Джубили, да?

— Да, именно так. Очень любезно с твоей стороны, спасибо. Это Майкл?

— Да. Майк. А вас зовут?..

— Белси, Говард Белси. Джеромов…

— Да. Хорошо, тогда стойте там, профессор. Я буду минут через семь.

Возле будки околачивался нахальный белый парень: лицо одутловатое и три разрозненных пятна — на носу, щеке и подбородке. Говард открыл дверь с подходящей случаю примирительной улыбкой, однако, парень пренебрег подходящими случаю старомодными приличиями: со словами «Давно пора, черт драный!» он сунулся навстречу, так что обоим было не выйти, не войти. Говард покраснел. Нагрубил, толкнул плечом не он, а стыдно ему — но почему? Более того, это был не просто стыд, это была физическая капитуляция: в двадцать, тридцать, даже сорок лет Говард нахамил бы в ответ либо предложил наглецу выйти, но сейчас, в пятьдесят шесть, — увольте. Опасаясь обострения конфликта (Чего уставился?), Говард набрал из кармана необходимые три фунта и направился к близлежащей кабинке экспресс-фото. Нагнувшись, раздвинул миниатюрную оранжевую занавеску, словно на входе в крошечный гарем. Сел на стул, кулаки на коленях, голова опущена. Подняв глаза, он увидел свое отражение в грязном плексигласе: лицо на фоне большого красного круга. Первая вспышка сработала неожиданно: Говард нагнулся за оброненными перчатками, при звуке ожившего механизма поспешно стал выпрямляться и, когда камера сделала снимок, как раз поднимал голову, волосы упали налицо и закрыли правый глаз. Вид получился испуганный, побитый. Перед вторым кадром он вскинул подбородок и попытался посмотреть в камеру с вызовом, как это сделал бы тот, давешний, парень, — результат вышел еще невразумительнее. Потом получилась совершенно невозможная улыбка, в обычной жизни Говард так не скалился. За первой невозможной улыбкой последовали другие такие же: печальная, искренняя, сконфуженная, почти исповедальная — такая часто появляется у мужчин под занавес жизни. Говард сдался. Он дождался, когда тот парень вышел из телефонной будки и убрался восвояси. После чего поднял перчатки с пола и покинул свой закуток.

Голые деревья шеренгой стояли вдоль шоссе, простирая вверх обрубленные ветви. Говард подошел и прислонился к одному из них, стараясь не наступить на островок грязи вокруг ствола. Отсюда проглядывались оба конца улицы и выход из метро. Подняв через несколько минут голову, он увидел, как из-за угла соседней улицы вышел, кажется, тот человек, которого он ждал. На взгляд Говарда (а он считал, что на такие вещи глаз у него наметанный), человек был африканского происхождения. В его коже присутствовал характерный охряной оттенок, особенно заметный на скулах и на лбу, где кожа туго натянута. На нем были кожаные перчатки, длинное серое пальто и искусно повязанный темно-синий кашемировый шарф. Плюс очки в тонкой золотой оправе. Примечательна была обувь: очень грязные кроссовки, дешевые, на плоской подошве, Леви такие ни за что бы не надел. Подойдя к станции метро, он замедлил шаг и стал изучать горстку людей, поджидающих своих знакомых. Говард думал, что Майкл Кипе тоже с легкостью его узнает, однако пришлось самому сделать шаг навстречу и протянуть руку.

— Майкл? Говард. Привет. Вот спасибо, что пришел, я не был…

— Нашли без проблем? — чрезвычайно лаконично бросил тот, кивнув в сторону станции.

Говард не понял, к чему относится вопрос, и глупо осклабился. Майкл был существенно выше него, что было непривычно и неприятно. И вдобавок широкоплечий. Правда, в отличие от первокурсников с его семинаров, у которых мускулы начинаются прямо с шеи и тело имеет вид трапеции, Майкл выглядел элегантно. Наследственное. Он из тех людей, подумал Говард, которые воплощают собой какое-нибудь качество, в данном случае — аристократичность. Говард не слишком доверял таким «людям одного качества» — как книгам с броскими обложками.

— Нам сюда, — сказал Майкл и устремился вперед, но Говард удержал его за плечо.

— Мне еще надо забрать вот это, на новый паспорт. — Фотографии выпали в лоток, и включился обдув.

Говард протянул руку за снимками, но теперь Майкл остановил его.

— Постойте, пусть просохнут, а то размажутся.

И они застыли на месте, наблюдая за тем, как колышется от ветра фотобумага. Говарда молчание вполне устраивало, но неожиданно для себя он услышал собственный голос, с потягом произнесший:

— Ита-а-ак…

Что он хотел сказать вслед за этим «итак»? Говард и сам не знал. Майкл с кислым видом вопросительно повернулся к нему.

— Итак, — повторил Говард, — чем ты занимаешься, Майк, Майкл?

— Работаю специалистом но оценке рисков в инвестиционной компании.

Подобно многим людям науки, Говард был совершенно оторван от реальности. Мог назвать три десятка идеологических течений в общественных науках, но не имел ни малейшего представления, кто такой инженер - программист.

— Понятно… Это очень… Работа в городе или?..

— В городе. Недалеко от Святого Павла.

— Но живешь с родителями.

— Приезжаю на выходные. Церковная служба, воскресный обед. Дела семейные.

— Живешь поблизости или?..

— В Камдене, прямо возле…

— О, я знаю Камден, в былые времена любил там слегка покуролесить. А знаешь, там есть…

— Кажется, ваши фотографии готовы, — Майкл вынул снимки из лотка, помахал ими в воздухе, подул. — Первые три не годятся, — не чинясь, заметил он. — Сейчас с этим строго. Самая удачная, наверное, последняя.

Он протянул фотографии Говарду, тот не глядя сунул их в карман. Видать, этот союз ему еще противнее, чем мне, подумал Говард. Даже не удосуживается проявлять вежливость.

Они зашагали по направлению к улице, откуда пришел Майкл. Даже от его поступи веяло каким-то безнадежным отсутствием чувства юмора: каждый шаг был преисполнен достоинства и выверен, словно молодой человек хотел доказать полицейскому свою способность пройти по прямой белой линии. Минуту, потом еще две они шли, не нарушая молчания. Мимо тянулись сплошные дома, без единого вкрапления чего-нибудь полезного: магазина, кинотеатра, прачечной самообслуживания. С обеих сторон — ряды стиснутых соседями однообразных викторианских громадин, незамужних тетушек английской архитектуры, музеев буржуазной викторианы…Это был старый «конек» Говарда. Он тоже рос в одном из таких домов. А вырвавшись из семьи, пустился в радикальные эксперименты с жилищным пространством: коммуны, сквоты. Но появились дети, собственная семья, и подобные варианты отпали за негодностью. Он предпочитал не вспоминать о том, как отчаянно и долго жаждал заполучить тещин дом: мы забываем то, что приятнее забыть. Говард считал себя человеком, который в силу обстоятельств загнан в жизненное пространство, противное ему с личной, политической и эстетической точек зрения, а все в угоду семье. В числе многих прочих угод.

Они свернули на улицу, которая явно пострадала в войну от бомбежек. Построенные в середине века уродливые здания с фасадами «под Тюдоров» и дорожки из разнокалиберных камней. Со стен хвостами больших дачных котов свисает пампасная трава.

— А здесь мило, — сказал Говард, поражаясь своей потребности говорить в точности противоположное тому, что думаешь, хотя за язык никто не тянет.

— Да. Вы живете в Бостоне?

— Поблизости. Рядом с Веллингтоном, гуманитарным заведением, в котором я преподаю. Здесь, наверное, о таком и не слыхали, — притворно поскромничал Говард.

Из всех вузов, в которых он работал, Веллингтон был самым престижным; никогда еще Говард не подбирался так близко к Лиге Плюща{4}.

— Джером учится в нем?

— Нет-нет. В нем учится его сестра, Зора. А Джером — в университете Брауна. Сдается мне, это гораздо более здравое решение, — сказал Говард, хотя в действительности это решение его тогда сильно задело. — Выпорхнуть на свободу, оторваться от маминой юбки и так далее.

— Не обязательно.

— Вот как?

— Я пошел в тот же вуз, где преподавал отец, единственно потому, что считаю: здорово, когда родных людей связывают тесные узы.

Вся напыщенность молодого человека, как показалось Говарду, сосредотачивалась в его челюсти: он двигал и двигал ею на протяжении всего пути, словно пережевывая мысль о людях-неудачниках.

— Совершенно верно, — Говард почувствовал, что переборщил. — Просто мы с Джеромом не… Мы по - разному смотрим на мир и… Вы с твоим отцом, должно быть, более близкие друзья, вы больше способны к… В общем, не знаю.

— Мы очень близкие друзья.

— Что ж, — сдержался Говард, — вам повезло.

— Тут главное — стараться, — увлеченно сказал Майкл; похоже, тема его расшевелила. — Надо, так сказать, прикладывать усилия. И потом, моя мать всегда сидела дома, а это совсем другое дело, как мне кажется. Материнский пример и все такое. Забота, воспитание. Так сказать, карибский идеал, только многие о нем забывают.

— Верно, — сказал Говард и следующие две улицы (они миновали вафельный рожок индуистского храма и шли вдоль проспекта кошмарных бунгало) представлял, что долбит этого юного субъекта головой о дерево.

На улицах уже зажглись фонари. Впереди замаячил Квинз-парк, о котором говорил Майкл. Он был совершенно не похож на сумрачные королевские парки в центре города. Просто островок зелени с яркой освещенной викторианской эстрадой посредине.

— Майкл, можно мне кое-что сказать?

Тот не ответил.

— Послушай, я никоим образом не хотел оскорбить никого из твоих родных, к тому же, я вижу, что в целом мы сходимся в мнениях… Тогда к чему споры? Лучше нам всем собраться и вместе подумать о… В общем, о том, как, какими доводами убедить этих двоих, ну, ты понимаешь, что это абсолютно безумная идея, — по-моему, сейчас это главное, не так ли?

— Послушайте, вы, — отрывисто сказал Майкл, ускоряя шаг, — я не интеллектуал. И никогда не обсуждаю своего отца. Я всепрощающий христианин, и что бы там ни происходило между ним и вами, это не меняет нашего отношения к Джерому. Он славный малый, вот что главное, и не о чем тут толковать.

— Да, конечно, конечно, разумеется, никто и не спорит. Я просто говорю и, надеюсь, твой отец учтет, что Джером, на самом-то деле, слишком юн и эмоционально незрел, он не тянет на свой возраст и совершенно неопытен, причем вы, скорее всего, даже не представляете насколько…

— Простите, я туплю: вы о чем?

Говард глубоко, притворно вздохнул.

— По-моему, они оба слишком, слишком молоды для брака, Майкл. Вот и все, в двух словах. Не сказать, что я старомоден, но, на мой взгляд, по всем меркам…

— Брака? — Майкл замер на ходу и поправил очки на переносице. — Кто женится? О чем речь?

— Джером. На Виктории. Прости… Я думал, что…

Челюсть Майкла приняла непривычное для себя положение.

— Вы имеете в виду мою сестру?

— Да. Прости. Я о Джероме и Виктории, а ты о ком? Подожди — что?

Майкл громко хохотнул, а затем придвинулся поближе, чтобы посмотреть Говарду в лицо и убедиться, что тот его разыгрывает. Поняв, что это не шутка, он снял очки и медленно протер их о шарф.

— Не знаю, откуда у вас такая идея, но вырвите ее, так сказать, с корнем, потому как это даже не… Фу! — тяжело выдохнул он, покачал головой и снова надел очки. — Да, я хорошо отношусь к Джерому, он отличный парень. Но, сдается мне, у моих родных не будет… спокойно на душе при мысли, что Виктория живет с человеком, который настолько далек от… — Говард смотрел, как откровенно он подыскивает эвфемизм. — Ну, от тех вещей, которые для нас важны, вот. Так что это сейчас не на повестке дня, вы уж извините. Вы потянули не за ту ниточку, уважаемый, но как бы там ни было, надеюсь, вы распутаете свой клубок прежде, чем войдете в дом моего отца. Понятно? Джером совсем не наш вариант, абсолютно.

Все еще качая головой, Майкл прибавил хода, Говард, как на буксире, припустил за ним. Его спутник лишь то и дело поблескивал на него очками и пуще прежнего качал головой; наконец, Говард взбесился.

— Слушай, извини, конечно, но я тоже не прыгаю от радости, ясно? Джером нашел когда выкинуть фортель — в разгар учебы. Допустим, ему приспичило, хорошо; однако я думаю, что ему нужна женщина — я скажу то, чего ты от меня так ждешь! — его интеллектуального уровня, а не первая встречная, которую он умудрился затащить в койку. Послушай, я не собираюсь с тобой препираться: мы оба согласны, и это замечательно, что Джером еще дитя…

Говарду удалось подстроиться под шаг своего спутника, он решительно взял парня плечо и остановил. Тот медленно повернул голову и смотрел на Говардову руку, пока он не сдался и не убрал ее.

— Что такое? — сказал Майкл, и в его акценте проскользнула некоторая грубость, характерная, скорее, для улицы, чем для офисных стен. — Не понял. Не трогайте меня своими руками, хорошо? Моя сестра девственница. Понятно вам? Она так воспитана, ясно? Уважаемый, я даже не знаю, что ваш сын соизволил вам сказать…

Этого средневекового оборота беседы Говард уже не вынес.

— Майкл, не надо. Мы играем за одни ворота. Никто не отрицает, что этот брак — нелепость, посмотри на мои губы, видишь, я говорю: нелепость, полнейшая нелепость. И никто не подвергает сомнению честь твоей сестры, правда… Шпаги на рассвете — это лишнее… Дуэль или еще что-нибудь в таком духе… Послушай, я, разумеется, знаю, что у тебя и твоих родных есть «убеждения», — Говард выговорил это с таким трудом, словно убеждения — какая-нибудь зараза, вроде лихорадки на губах. — И я всецело и полностью уважаю их и толерантно к ним отношусь… Я не сразу понял, что для тебя это оказалось сюрпризом…

— Да уж. Просто охренеть каким сюрпризом! — воскликнул Майкл, разворачиваясь к нему и произнося грубое слово шепотом, словно опасаясь быть услышанным посторонними.

— Что ж, хорошо… Для тебя это сюрприз, я прекрасно понимаю, что… Майкл, прошу… Я не ссоры приехал затевать… Давайте спустим все на тормозах…

— Если он ее тронул… — начал Майкл, и Говарда, вдобавок к общему ощущению бредовости их разговора, охватил неподдельный страх.

Бегство от здравомыслия, повсеместно наблюдаемое в новом веке, удивляло Говарда меньше других, но каждый новый случай, с которым доводилось сталкиваться — в телевизоре, на улице или вот сейчас в лице этого молодого человека, — почему-то его подкашивал. У него подрастерялось желание участвовать в дискуссиях, в культурном процессе. Поостыл запал сражаться с обывателями. И сейчас, предчувствуя удар или словесное оскорбление, Говард потупил глаза. Из-за угла, возле которого они стояли, неожиданно налетел ветер и зашелестел листьями деревьев.

— Майкл…

— Не верю.

Его лицо, прежде показавшееся Говарду аристократичным, на глазах ожесточалось, через бесстрастность проступали бурные эмоции — казалось, вместо крови по его венам заструилась жидкая отрава. Молодой человек стремительно отвернулся; Говарда для него уже словно не существовало. Он быстро, едва не рысью, ринулся вперед. В ответ на оклик Говарда он лишь прибавил шаг, затем неожиданно вильнул вправо и пинком распахнул железные ворота. С криком «Джером!» он нырнул под свод из переплетенных голых прутьев, которые торчали во все стороны, как соломинки из птичьего гнезда. Говард тоже миновал ворота и этот свод. Перед внушительной черной дверью с двумя застекленными половинками и серебряным молоточком он остановился. Дверь была приоткрыта. В викторианской прихожей Говард снова замялся: ступать на эти черно-белые ромбы его никто не приглашал. Но через минуту раздались громкие голоса, и он поспешил в следующую комнату — столовую с высоким потолком и впечатляющими застекленными дверьми, перед которыми стоял длинный стол с приборами на пять персон. Говард словно очутился в одной из тех кошмарных клаустрофобных эдвардианских пьес, в которых целый мир втиснут в одну комнату. В настоящий момент в правой части сцены Майкл Кипе прижимал к стене его сына. Из других персонажей Говард успел заметить даму, вероятно, миссис Кипе, которая протягивала правую руку к Джерому, и рядом с ней существо, уронившее голову на стол, так что взору открывалась только замысловато уложенная на затылке коса. И тут живописная картина ожила.

— Майкл, — в голосе миссис Кипе была твердость. В ее произношении это имя рифмовалось с «Вай-Кал», заменителем сахара, который Говард обычно добавлял в кофе. — Отпусти Джерома, пожалуйста. Помолвка уже отменена. Так что это лишнее.

Говард заметил, что Джером удивился, услышав от миссис Кипе слово «помолвка». Попытался вывернуться из захвата и взглянуть на безмолвную фигуру, скорчившуюся за столом, но та не пошевелилась.

— Помолвка! С каких таких пор у них была помолвка? — завопил Майкл и занес кулак, но Говард уже подскочил и, сам себе поражаясь, рефлекторно поймал юношу за запястье.

Миссис Кипе пыталась и, похоже, не могла встать; она снова окликнула сына, и Говард ощутил прилив благодарности, почувствовав, как бессильно повисла Майклова рука. Джером, весь дрожа, отодвинулся в сторону.

— Никакого секрета тут не было, — спокойно сказала миссис Кипе. — Но все уже закончилось. Точка.

Майкл на минуту смутился, затем ему в голову, похоже, пришла новая мысль, он метнулся к застекленным дверям и стал дергать ручку.

— Папа! — кричал он, но двери не поддавались.

Говард подошел помочь с верхним шпингалетом.

Майкл грубо отпихнул его плечом и вычислил, наконец, заевшую щеколду. Двери распахнулись. Продолжая звать отца, Майкл выскочил в сад, а занавески заколыхались на ветру. В дверном проеме убегал к горизонту травяной ковер и где-то на дальней его стороне оранжево мерцал костерок. Еще дальше виднелся увитый плющом комель дерева-великана, чью крону поглощала ночь.

— Здравствуйте, доктор Белси, — произнесла миссис Кипе, словно все произошедшее было обычной преамбулой милого светского визита. Она убрала с колен салфетку и встала. — Мы ведь с вами еще не встречались?

Она была совсем не такая, как он себе ее представлял. Почему-то он ожидал увидеть женщину помоложе, эдакую жену «на выход». Однако она оказалась старше Кики, лет приблизительно шестидесяти, и довольно стройная. Из уложенной и завитой прически выбились отдельные прядки. Одежда была самая домашняя: темно-фиолетовая юбка в пол и свободная индейская блуза из белого хлопка с вышитым подолом. Шея у миссис Кипе была длинная (теперь понятно, откуда у Майкла этот горделивый вид) и изборожденная морщинами, и на ней, паче чаяния, красовался не крест, а массивное украшение в стиле арт-деко с многогранным лунным камнем посредине. Она взяла Говарда за обе руки. И ситуация сразу стала не столь кошмарна, какой казалась еще двадцать секунд назад.

— Давайте без званий, — сказал он. — Я с частным визитом… Зовите меня Говардом. Здравствуйте. Мне ужасно жаль, что так все…

Говард огляделся. Фигура, которую он теперь считал Викторией (хоть с затылка и было трудно определить пол), неподвижно сидела за столом. Джером, будто краска, сполз по стене и сидел на полу, глядя под ноги.

— Молодые люди, Говард, — слова миссис Кипе прозвучали зачином карибской детской сказки, слушать которую Говарду не хотелось, — все делают на свой особенный лад — не всегда так, как привыкли мы, но все же.

Она немного скованно улыбнулась ему пурпурными губами и с едва заметным параличным дрожанием покачала головой.

— Эти двое, хвала Господу, достаточно разумны. Вы знаете, что Виктории лишь недавно исполнилось восемнадцать? Вы помните свои восемнадцать? Я не помню, для меня это как другая Вселенная. А теперь… Говард, вы ведь остановились в отеле, да? Я бы предложила вам остаться у нас, но…

Говард подтвердил существование отеля и свою готовность немедленно туда отправиться.

— Прекрасно. Думаю, вам лучше забрать с собой Джерома…

При этих словах Джером уронил голову в ладони; одновременно, в точной обратной последовательности, молодая леди за столом подняла голову, и Говард боковым зрением углядел эдакую пацанку с заплаканными глазами и паутинкой ресниц, оценил ее мускулистые руки и балетную стать.

— Не переживай, Джером, вещи заберешь утром, когда Монтегю будет на работе. А из дома можешь написать Виктории. Пожалуйста, давайте сегодня обойдемся без новых сцен.

— Можно я хотя бы… — подала голос дочь и осеклась, потому что миссис Кипе закрыла глаза и поднесла к губам непослушные пальцы.

— Виктория, сходи, пожалуйста, посмотри, как там рагу. Ступай.

Виктория встала и с грохотом задвинула стул. Говард обернулся вслед девушке и смотрел на ее юркие лопатки — те ходили ходуном, словно поршни ее гнева.

Миссис Кипе снова улыбнулась.

— Нам было очень приятно жить с ним под одной крышей, Говард. Он славный, честный, справедливый молодой человек. Вы должны им очень гордиться, правда.

Все это время она держала его за руки и теперь, в последний раз сжав его ладони, отпустила их.

— Может, мне остаться и поговорить с вашим мужем? — промямлил Говард, прислушиваясь к приближающимся со стороны сада голосам и в глубине души молясь о том, чтобы в этом не оказалось необходимости.

— По-моему, это плохая идея. Согласны? — миссис Кипе отвернулась, плавно сошла по ступеням в патио (налетевший ветерок чуть всколыхнул ее юбку) и растворилась в сумраке.

5

А теперь перенесемся вперед на девять месяцев и назад через Атлантический океан. Во второй половине августа, в душные выходные, в Веллингтоне, штат Массачусетс, проходил ежегодный семейный фестиваль на открытом воздухе. Кики хотела пойти на него со своими, но к ее возвращению с субботних занятий йогой семья уже разбрелась в поисках прохлады. Во дворе под дрейфующим слоем кленовых листьев замер бассейн, в доме пустынно жужжала проводка. Остался только Мердок — Кики нашла его, разморенного, в спальне: морда на лапах, язык как сухая замша. Она сняла леггинсы, вынырнула из майки и бросила одежду в переполненную плетеную корзину. Затем, стоя голышом перед шкафом, задумалась, как ловчее поладить со своим весом ввиду жары и расстояний, которые ей предстояло пройти на гуляниях одной. В шкафу, похожие на реквизит фокусника, кучей лежали платки на все случаи жизни. Кики вытащила хлопковый — коричневый с бахромой — и обмотала им волосы. Второй — шелковый оранжевый квадрат на шею или голову — был повязан под лопатками, а темно-красная шаль из более плотного шелка преобразилась в парео. Чтобы застегнуть сандалии, Кики села на кровать, рассеянно вывернув Мердоку ухо и превратив его на мгновение из блестяще-бурого в зубчато-розовое. «Ты со мной, красавчик», — сказала она, беря пса на руки и ощущая жар его мягкого живота. Кики совсем уже было ушла, но вдруг услышала шум в гостиной, вернулась из коридора и просунула голову в дверь.

— Джером, детка, привет.

— Привет.

Сын угрюмо сидел в кресле-мешке, держа на коленях потертый дневник в голубом шелковом переплете. Кики отпустила Мердока и смотрела, как тот ковыляет к Джерому и устраивается у него в ногах.

— Пишешь? — спросила она.

— Нет, танцую.

Кики закрыла рот и вновь открыла его, насмешливо дернув губами. Он стал таким после Лондона. Скрытный, язвительный, как подросток. Вечно один со своим дневником. Грозится бросить колледж. Кики чувствовала, что он и она — мать и сын — неуклонно движутся в противоположных направлениях: Кики к прощению, Джером к ожесточению. Пусть это заняло почти год, но память о проступке Говарда понемногу отпустила Кики. Она опять могла болтать с друзьями и говорить сама с собой, она сравнила безликую, безымянную женщину из гостиницы с той Кики, которую знала, она положила на чаши весов одну глупую ночь и годы любви — и сердцем ощутила разницу. Если бы год назад Кики сказали: «Твой муж переспит с другой, и ты простишь, ты его не бросишь» — она бы не поверила. О таких вещах, пока они с тобой не случились, трудно сказать, во что они тебе станут и как ты на них отреагируешь. Кики обнаружила в себе способность прощать, о которой даже не подозревала. Но в сознании задумчивого и одинокого Джерома проведенная девять месяцев назад неделя с Викторией Кипе закономерно раздулась в целую жизнь. Если Кики инстинктивно искала выход, то Джером отписывался от проблем — слова, слова, слова. Уже не в первый раз Кики подумала: слава богу, я не такая. От текста Джерома за версту веяло меланхолией — сплошной курсив и многоточия. Косые паруса, гонимые ветром в дырявом море.

— А помнишь, — рассеянно сказала Кики, касаясь его голой лодыжки ногой, — «писать о музыке все равно что танцевать об архитектуре». Кто же это сказал?{5}

Джером скосил глаза, как Говард, и отвернулся. Кики села на корточки, чтобы встретиться с ним взглядом, взяла его за подбородок и повернула лицом к себе:

— Ты в порядке, детка?

— Не надо, мам.

Кики взяла его лицо в ладони. Вгляделась в него, ища отражение той, что причинила ее сыну столько боли, но Джером и в начале-то лондонской истории с матерью не откровенничал, а теперь и подавно не собирался. Просто на ее язык это нельзя было перевести: мать допытывалась про девушку, а дело было не в девушке, точнее, не в ней одной. Джером влюбился в семью. Он чувствовал, что не в силах признаться в этом родителям — пусть уж лучше считают, что его «обломал Амур» или что у него был «роман с христианством» (более предпочтительный для Белси взгляд на предмет). Разве можно объяснить наслаждение, с которым он влился в семью Кипсов? Это было блаженное самоотречение, лето в стиле анти-Белси — в этих людях, в их мире и образе жизни он совершенно растворился. Ему нравилось слушать непривычную для уха Белси болтовню о делах, деньгах и прикладной политике, рассуждения о том, что равенство — это миф, а культурный плюрализм — пустая мечта; он дрожал при мысли, что искусство — Божий дар, ниспосланный кучке избранных, а литература по большей части лишь прикрытие для необоснованных идей демократов. Он делал слабые попытки спорить — чтобы с радостью подвергнуться осмеянию, услышать в очередной раз, что он законченный либерал, книжный червь и горе-философ. Когда Монти сказал, что меньшинство часто требует равноправия, которого не заслужило, Джером беспрепятственно впустил в себя эту новость и лишь сильнее вжался в податливый диван. Когда Майкл заявил, что если ты чернокожий, самосознание тут ни при чем, все дело в меланине, Джером не ответил традиционным для Белси истеричным выкриком: «Скажи это куклуксклановцам, пришедшим в твой дом с горящим крестом!», а просто дал себе слово меньше носиться со своим самосознанием. Один за другим кумиры его отца падали в пыль.

«Во мне столько либеральной чуши», думал в местной церкви счастливый Джером, склоняя голову и вставая на одну из красных подушечек, которые Кипсы использовали для молитв. Он был влюблен задолго до того, как приехала Виктория. В ней его чувство к Кипсам лишь обрело достойную и конкретную форму — нужный возраст, нужный пол и прекрасна, как замысел Творца. Сама же Виктория, впервые проведшая лето за границей вне семьи и смущенная впечатлением, производимым ею на людей вообще и мужчин в частности, внезапно встретила дома вполне сносного юношу, дремучего девственника, не склонного пожирать ее взглядом. Было бы мелочно не одарить парня только что открытым в себе очарованием (Виктория была то, что на Карибах называется «убойная девица»), ведь самому ему так явно его не хватало. К тому же в августе он уезжает. Неделю они тайком целовались в темных углах дома, один раз занимались любовью (полный провал) в глубине сада под деревом. Виктория ни о чем и не думала. Но Джером, разумеется, думал. Думание — упорное и постоянное — было его отличительной чертой.

— Детка, это нездорово, — сказала мать, разглаживая Джерому волосы и глядя, как они возвращаются в исходное положение. — Этим летом ты только и делаешь, что сидишь и ешь себя самого. Уже осень скоро.

— Тебе-то что? — спросил Джером неожиданно грубо.

— Просто смотреть жалко, — тихо ответила Кики. — Вот что, злюка, я иду на праздник — почему бы и тебе не пойти?

— И правда, почему бы? — ответил Джером без всякого выражения.

— Температура здесь за сорок. Все давно ушли.

Джером изобразил театральный ужас и вернулся к

своим записям. Он писал, и его женственный рот вытягивался, сжимаясь в недовольный узел и обрисовывая характерные для Белси скулы. Выпуклый лоб, причина непривлекательности Джерома, навис над глазами, словно стремясь слиться с длинными, как у лошади, взметнувшимися навстречу ресницами.

— Что, так и будешь сидеть весь день над своим дневником?

— Это не дневник, а журнал.

Кики обреченно вздохнула и встала. Словно бы невзначай зайдя сыну за спину, она внезапно навалилась на него сзади, обняла и прочла через плечо: Легко спутать женщину с философией…

— Иди к черту, мам, я не шучу.

— Прикуси язык. К миру вообще нельзя привязьшаться. Он тебя за это не похвалит. Любовь — жестокое откровение…

Джером выдернул книгу у нее из-под носа.

— Это что — сборник пословиц? Звучит мрачно. Надеюсь, ты не собираешься надеть тренч и пойти расстреливать одноклассников?

— Как смешно.

Кики поцеловала его в голову и поднялась.

— Ты слишком много пишешь — начни жить, — сказала она мягко.

— Некорректное противопоставление.

— Джером, умоляю, вылезай из этой мерзкой штуковины и пошли со мной. Ты прирос уже к этому креслу. Я не хочу идти одна. А Зора уже ушла со своими подружками.

— Я занят. Где Леви?

— На работе. Ну пойдем. Я одна как перст — Говард про меня забыл, он ушел с Эрскайном час назад.

Расчетливый намек на пренебрежение со стороны отца произвел на Джерома нужное впечатление. Он вздохнул, и книга в его широких, мягких руках захлопнулась. Кики скрестила руки и протянула их сыну. Джером ухватился за них и встал.

Приятно было пройтись от дома до городской площади: белые дощатые домики, пухлые горлянки на крылечках, роскошные сады, тщательно подготовленные к осеннему триумфу. Национальных флагов меньше, чем во Флориде, но больше, чем в Сан-Франциско. Повсюду желтые змейки в листве, словно кто-то набросал в нее клочков горящей бумаги, чтобы лучше занялась. Были и американские древности: три церкви начала XVII века, кладбище, густонаселенное первыми колонистами, и голубые таблички, уведомляющие вас об этом и о том. Кики осторожно взяла Джерома за руку — он позволил. На дорогу начали стекаться люди — по нескольку на каждом повороте. У площади Кики с Джеромом и вовсе утратили статус самостоятельной пешеходной единицы, слившись с другими в плотное тело толпы. Зря они взяли Мердока. День и праздник достигли апогея, и раздраженные жарой и давкой гуляющие были явно нерасположены давать проход маленькому псу. Троица с трудом пробилась туда, где народу было поменьше. Кики остановилась у прилавка со стерлинговым серебром — кольца, браслеты, ожерелья. Невероятно костлявый черный продавец был одет в зеленую майку и грязные синие джинсы. Обуви на нем не было. Когда Кики взяла серьги в виде колец, его воспаленные глаза расширились. Кики едва скользнула по нему взглядом, но уже решила, что ей предстоит одна из тех партий, в которых ее огромная неотразимая грудь сыграет незаметную (или заметную — зависело от партнера) немую роль. Женщины вежливо держались в стороне от ее прелестей, мужчины — что больше устраивало Кики — отпускали по поводу них замечания, чтобы, как водится, вспыхнуть и остыть. Грудь была сексуального размера и в то же время сексуальностью не исчерпывалась: секс был всего лишь оттенком ее широкого символического значения. Будь Кики белой, ее достоинство ни с чем бы, кроме секса, не ассоциировалось бы, но Кики белой не была, и сигналы ее грудь рассылала самые разнообразные, причем вполне независимо от воли хозяйки. Благодаря ей Кики казалась бойкой, опасной, уютной, хищницей, матерью, сестрой — в это зазеркалье она вступила на пятом десятке, претерпев волшебную метаморфозу личности. Она перестала быть кроткой и робкой. Ее тело указало ей новое «я»; люди начали ждать от нее чего-то другого, иногда хорошего, иногда нет. И как она могла долгие годы оставаться в тени! Как это вышло? Кики приложила серьги к ушам. Продавец вытащил овальное зеркальце и поднес к ее лицу, но не так быстро, как требовало ее самолюбие.

— Извините, вы не могли бы поднять повыше. Спасибо. Там я украшений, увы, не ношу. Уши — другое дело.

Джерома от этой шутки передернуло. Он ненавидел привычку матери вступать в разговоры с чужими людьми.

— Ну как? — спросила она, поворачиваясь к Джерому. Тот пожал плечами. В ответ она шутливо повернулась к продавцу и тоже пожала плечами, но он лишь громко сказал: «Пятнадцать» и уставился на нее. Он смотрел без улыбки, ему надо было продать. У него был грубый акцент. Кики почувствовала себя глупо и поспешила вернуться к торговле.

— Хорошо, а эти?

— Все серьги по пятнадцать, ожерелья тридцать, браслеты есть по десять, есть по пятнадцать — разные. Серебро, здесь все серебро. Примерьте ожерелье — смотрите, какое, — к черной коже очень пойдет. Вам понравились серьги?

— Схожу куплю буррито.

— Джером, пожалуйста, подожди. Можешь ты побыть со мной пять минут? Как тебе эти?

— Волшебно.

— Маленькие или большие?

Джером сделал отчаянное лицо.

— Ну ладно, ладно. Где ты будешь?

Джером ткнул пальцем в марево дня.

— Да там, банальное такое название — «Веселая курица», что ли.

— О боже, какая еще «Курица»! Первый раз слышу. Давай у банка через четверть часа. И возьми мне что - нибудь с креветками, если будет. И побольше сметаны с острым соусом. Ты же знаешь, я люблю остренькое.

Она смотрела, как он трусит прочь, натягивая футболку с Куртом Кобейном на рыхлые английские бока, широкие и тоскливые, как задний вид одной из тетушек Говарда. Затем она повернулась к прилавку и снова принялась очаровывать продавца, но тот был слишком увлечен наличностью в своем поясном кошельке. Кики вяло перебирала серебро, кивала на цены, которые усердно назывались каждый раз, когда ее рука касалась новой вещи. Кажется, ни ее личность, ни образ не интересовали его — только деньги. Он не называл Кики сестрой, не заигрывал с ней, не позволял лишнего. Смутно разочарованная, как это бывает, когда ждешь чего-то вроде бы неприятного, а оно не случается, Кики вдруг взглянула на него и улыбнулась.

— Вы из Африки? — мягко спросила она, беря браслет с крошечными брелоками в виде национальных символов — Эйфелевой башни, Пизанской башни, Статуи Свободы.

Мужчина скрестил руки на узкой, гофрированной груди с чуть ли не прорывающими кожу ребрами.

— Откуда я, вы сказали? Сами-то вы не африканка?

— Нет, что вы, я местная, хотя… — Кики отерла со лба пот тыльной стороной ладони, ожидая, что он закончит фразу — он должен был ее закончить.

— Все мы из Африки, — сказал он услужливо и провел рукой над своим товаром. — И это все — из Африки. Так откуда я, по-вашему?

Кики, безуспешно пытавшаяся застегнуть очередной браслет, подняла на продавца глаза — тот отступил на полшага от прилавка, чтобы ей было лучше его видно. Кики поймала себя на мысли, что ей очень хочется не промахнуться, и некоторое время колебалась между названиями, известными ей из курса французской истории. Попутно она удивлялась скуке собственной жизни. Ей, должно быть, ужасно скучно, раз она хочет не попасть впросак перед этим человеком.

— Берег… — начала было Кики, но лицо его помрачнело, и она назвала Мартинику.

— Гаити, — сказал он.

— Ну конечно! Моя… — Внезапно Кики почувствовала, что слово «уборщица» будет тут не к месту. — Здесь очень много гаитян. — Она рискнула продолжить: — На Гаити такая тяжелая жизнь…

Продавец с силой уперся ладонями в разделявший их прилавок и посмотрел Кики прямо в глаза:

— Да, тяжелая. Ужасная. Каждый день — просто кошмар.

Серьезность этих слов заставила Кики вновь сосредоточиться на спадающем с руки браслете. Она слабо представляла себе беды, на которые намекала (они выпали из ее поля зрения, вытесненные другими, более насущными горестями, личными и государственными), и ей стало стыдно, что ее осадили, когда она играла в осведомленность.

— Это не сюда, а вот сюда, — сказал он, внезапно выйдя из-за прилавка и показывая Кики на щиколотку.

— Это что же, ножной браслет?

— Примерьте его, примерьте, пожалуйста.

Кики спустила на землю Мердока и позволила продавцу поставить ее ногу на бамбуковый стульчик. Чтобы сохранить равновесие, ей пришлось ухватиться за его плечо. Парео распахнулось и обнажило бедро Кики. Ее пухлые коленные сгибы стали влажными. Мужчина словно бы и не заметил этого, сосредоточенно соединяя скользкие концы цепочки вокруг ее щиколотки. В этой-то эксцентричной позе Кики и атаковали сзади. Мужские руки сжали ее за талию, а затем, словно морда чеширского кота, перед ней возникла красная физиономия и чмокнула ее во влажную щеку.

— Джей, перестань…

— Кикс, ну ты даешь, вот это ножки-шоу! Чем это ты тут, убей меня бог, занимаешься?

— О, господи, Уоррен, — привет. Ты из меня чуть дух не вышиб — подкрался как лис, я думала, это Джером, он тут где-то вертится… Я и не знала, ребята, что вы уже вернулись. Как Италия? А где…

Тут Кики заметила ту, о ком спрашивала, — Клер Малколм только что отошла от палатки с массажным маслом. Клер смутилась, в лице мелькнул чуть ли не ужас, но потом она с улыбкой помахала Кики. В ответ Кики изобразила изумление и поводила рукой вверх и вниз, показывая, что оценила перемену — зеленый сарафанчик вместо черной кожаной куртки, черной водолазки и черных джинсов, в которых Клер проходила зиму. Подумать только — она с зимы не видела Клер! Какой румяный средиземноморский загар — из-за него ее светло-голубые глаза стали еще светлее. Кики поманила Клер к себе. Гаитянин, застегнувший-таки браслет, отпустил ее ногу и с тревогой взглянул на нее.

— Уоррен, подожди минутку, я закончу. Так сколько с меня?

— Пятнадцать. Этот — пятнадцать.

— Вы, кажется, говорили, что браслеты по десять — извини, Уоррен, я сейчас, — разве нет?

— Этот — пятнадцать. Пятнадцать, пожалуйста.

Кики полезла в сумку за кошельком. Уоррен Крейн

стоял рядом — огромная голова, слишком мощная для ладного мускулистого тела рабочего из Нью-Джерси, скрещенные на груди здоровенные моряцкие руки и хитрое выражение на лице, словно у зрителя, ожидающего появления комедианта. Когда ты выключена из мира секса — состарилась, растолстела или просто не внушаешь известных чувств, — ты открываешь новый спектр мужских реакций. Одна из них — ирония. Ты кажешься им забавной. Впрочем, подумала Кики, их ведь так воспитывали, этих белых американских мальчишек: я для них тетушка Джемайма с коробки любимого в детстве печенья, пара толстых лодыжек, вокруг которых носятся Том и Джерри. Еще бы я для них не забавная. И все-таки, отправься я хоть в Бостон — прохода не дадут. На прошлой неделе какой-то парень, который мне в сыновья годится, битый час преследовал меня в Ньюбери и не отстал до тех пор, пока я не посулила ему свидание; пришлось дать ему случайный номер телефона.

— Деньги не нужны, Кикс? — спросил Уоррен. — А то могу подбросить.

Кики засмеялась. Наконец она нашла кошелек, заплатила и распрощалась с торговцем.

— Смотрится шикарно, — подтвердил Уоррен, переводя взгляд с ее лица на щиколотку и обратно. — Правда, ты и так шикарная женщина.

Это их вторая особенность. Они отчаянно флиртуют с тобой, поскольку это ни при каких обстоятельствах не всерьез.

— Что она купила, что-нибудь эдакое? Какая прелесть! — сказала Клер, подходя и глядя Кики на ноги. Ее крошечное тело вжалось Уоррену в живот. Фотографии удлиняли Клер, делая ее выше и крепче, но в жизни эта американская поэтесса была чуть больше полутора метров и выглядела как подросток даже в свои пятьдесят четыре. На нее пошло минимум вещества. Можно было проследить малейшее движение ее пальца, током пробегавшее по венам, которые тянулись вдоль ее тонких рук и забирались на шею, похожую своими аккуратными складками на мехи аккордеона. Игрушечная головка Клер в каштановом бобрике как раз вмещалась в ладонь ее возлюбленного. Кики они казались такими счастливыми, но стоило ли этому верить? Веллингтонские пары гениально играют счастье.

— Вот это день! Там и то так жарко не было — мы вернулись неделю назад. Солнце сегодня как лимон. Как огромная лимонная капля. Просто невероятно, — говорила Клер, в то время как Уоррен легонько ерошил ее макушку. Она слегка запиналась — первые минуты разговора Клер всегда нервничала. Она училась с Говардом в магистратуре, и Кики была знакома с ней тридцать лет, только вряд ли они хорошо друг друга знали. Закадычными подругами они не были. В каком-то смысле Кики каждый раз встречалась с Клер впервые.

— Ты потрясающе выглядишь! — продолжала Клер. — Просто пир для глаз! Какой наряд! Как на закате — красный, желтый, терракотовый. Ты, Кикс, заходящее солнце.

— Ну, — сказала Кики, поводя головой с той грацией, которая, как она знала, очаровывала белых, — мое солнце уже зашло.

Клер издала резкий смешок. Уже не в первый раз Кики отметила отрешенность ее умных глаз, противостоящих инерции смеха.

— Ну пойдем, пройдемся с нами, — сказала Клер умоляюще, толкая Уоррена в центр между собой и Кики, словно ребенка. Странный маневр — получалось, что разговаривать они должны через Уоррена.

— Хорошо — главное, не потерять Джерома, он где - то тут. Ну и как Италия?

— Великолепно! Правда, здорово? — спросила Клер, глядя на Уоррена с нажимом, отвечавшим смутному представлению Кики о художниках: страстных наблюдателях, устремляющих весь жар своей души на любой пустяк.

— Это был отдых? Или тебе там что-то вручали?

— А, премия Данте, — ерунда, это совсем неинтересно. А вот Уоррен пропадал на рапсовом поле — чуть не доконал себя своей теорией о вредных агентах над генномодифицированными полями. Ты не представляешь, Кики, что они там открыли… Теперь он на пальцах может доказать, что эта… как ее?… перекрестная диссеминация — или инсеминация — ну, в общем, то, про что нам в правительстве врут без зазрения совести, а наука на самом деле… — Клер изобразила, как откидывается крышка черепа, являя миру его содержимое. — Уоррен, расскажи Кики сам. Я так путано объясняю, но это что - то фантастическое… Уоррен?

— Не так уж это и интересно, — буднично сказал Уоррен. — Мы пытаемся прищучить правительство в вопросе о ГМО. Проделана гигантская лабораторная работа, но пока все разваливается — нужно центральное, железное доказательство… Ох, Клер, здесь так жарко, и это скучная тема…

— Ну что ты… — слабо возразила Кики.

— Совсем не скучная! — воскликнула Клер. — Меня не волнуют технологические тонкости и как именно все это отразится на биосфере. Я не хочу ждать ни десять лет, ни пятьдесят — мне это сейчас важно. Это гнусно, гнусно, это ад — вот какое слово меня осенило. Вы понимаете? Мы провалились в новый круг, в глубочайший круг ада. Земля погибнет у нас на глазах при таком раскладе…

— Да-да, — твердила Кики во время тирады Клер. Эта женщина и удивляла, и утомляла ее — не было вещи, которую она не могла бы восторженно приукрасить или расчленить. Кики вспомнила знаменитое стихотворение Клер об оргазме, где она разъяла оргазм на элементы и методично описала их, словно механик, разбирающий мотор. Это было одно из немногих произведений Клер, которое Кики понимала без разъяснений мужа или дочери.

— Дорогая… — Уоррен мягко, но решительно взял Клер за руку. — Кстати, а где Говард?

— Пропал без вести, — сказала Кики и дружески улыбнулась Уоррену. — Кажется, он с Эрскайном в баре.

— Боже, я сто лет не видела Говарда! — объявила Клер.

— До сих пор над Рембрандтом работает? — допытывался Уоррен. Он был сыном пожарника, и это особенно нравилось в нем Кики, хотя она отдавала себе отчет, что романтический ореол вокруг этого обстоятельства — плод ее фантазии, не имеющий отношения к реальному житью-бытью трудяги-биохимика. Уоррен задавал вопросы, проявлял интерес, вызывал интерес, редко говорил о себе. Уоррен мог спокойно обсуждать самые страшные события и катастрофы.

— Угу, — сказала Кики, кивнула, улыбнулась и поняла, что исчерпала набор реакций, позволяющих не развивать эту тему дальше.

— Мы видели в Лондоне «Портрет корабельного мастера и его жены». Королева передала его Национальной галерее — правда, мило с ее стороны? Удивительно… то, как проработаны краски, — торопливо проговорила Клер и продолжала уже себе под нос, — то, насколько они телесны, он словно вгрызается в полотно и извлекает из него правду этих лиц, сущность этого брака — так мне кажется. Это почти антипортрет: он не лица нам показывает, он заставляет нас заглянуть в души. Лица — просто портал. Совершенно гениально.

Повисло неловкое молчание, не то чтобы заметное для Клер. Она часто говорила вещи, на которые было нечего ответить. Кики все так же улыбалась, глядя себе на ноги — на шершавую, загрубевшую кожу черных пальцев ног. Если бы не медсестринское обаяние моей бабушки, сонно думала она, не было бы и дома в наследство, а не будь дома, не было бы денег на мою учебу в Нью - Йорке. Разве я встретила бы тогда Говарда, познакомилась бы с такими людьми?

— Только Говард, кажется, исходит из противоположного мнения, дорогая, — помнишь, он это объяснял? — он доказывает, что мы имеем дело с культурным мифом о Рембрандте, о его гениальности… если можно так сказать, — заключил Уоррен с уклончивостью ученого, говорящего на языке искусства.

— Ну да, конечно, — коротко ответила Клер — похоже, ей не хотелось это обсуждать. — Он его не любит.

— Да, — подтвердила Кики, которая тоже с радостью поговорила бы о чем-нибудь другом, — он не любит.

— А что Говард любит? — спросил, усмехнувшись, Уоррен.

— Тайна за семью печатями.

Внезапно Мердок зашелся от лая и начал рвать поводок из рук Уоррена. Все трое принялись унимать и отчитывать его, но Мердок устремился прямиком к малышу, который ковылял с задушенной лягушкой, неся ее над головой как штандарт. Пес догнал ребенка у ног его матери, тот заплакал. Мать присела и взяла мальчика на руки, бросая взгляды на Мердока и его поводырей.

— Это муж виноват — мне очень жаль, — сказала Клер без особого раскаяния. — Мой муж не умеет обращаться с собаками. Это, собственно, не его пес.

— Таксы людей не едят, — сердито сказала Кики, когда женщина ушла. Она села на корточки и потрепала плоскую голову Мердока, и, подняв глаза, застала Уоррена и Клер за немой перепалкой с перекрестными взглядами — каждый пытался заставить заговорить другого. Первой сдалась Клер.

— Кики… — начала она со стыдливым, насколько это возможно в пятьдесят четыре года, видом. — Это больше не фигура речи. С некоторых пор. Я про слово «муж».

— Ты о чем? — спросила Кики и тут же поняла, в чем дело.

— Муж. Уоррен мой муж. Я только что назвала его так, но ты не обратила внимания. Мы поженились. Здорово, правда? — Восторг до предела растянул гуттаперчевые черты Клер.

— То-то я смотрю вы такие возбужденные. Поженились!

— Окончательно и бесповоротно, — подтвердил Уоррен.

— И ни души на свадьбе? Когда это случилось?

— Два месяца назад. Взяли и поженились. Просто, знаешь, начались бы ахи-вздохи в адрес двух старых окольцованных неразлучников, вот мы и не позвали никого, и обошлось без аханья. Если не считать Уоррена, который ахнул, когда я оделась Саломеей. Ну как, поахать на наш счет не хочется?

Чуть не врезавшись в фонарный столб, их троица распалась, и Клер с Уорреном опять прижались друг к другу.

— Клер, дорогуша, я бы ахать не стала — неужели нельзя было сообщить?

— Честное слово, Кикс, все так быстро случилось, — сказал Уоррен. — Разве я женился бы на этой женщине, если бы у меня было время подумать? Она позвонила мне и сказала: сегодня день Иоанна Крестителя, давай это сделаем. И мы сделали.

— Ну рассказывайте же, — настаивала Кики, хотя эта их черта, их известная всей округе эксцентричность ей не слишком импонировала.

— Так вот, я была в платье Саломеи — красном, с блестками, я купила его в Монреале — как только увидела, сразу поняла — мое. Я хотела выйти в нем замуж и получить мужскую голову. И мне это, черт возьми, удалось! И голова попалась чудесная, — сказала Клер, привлекая это чудо к себе.

— Кладезь мыслей, — подтвердила Кики, гадая, сколько раз в ближайшие недели эта свадебная легенда будет предложена благосклонному вниманию слушателей. Они с Говардом точно такие же, особенно когда им есть что рассказать. Каждая семья — готовый водевиль.

— Да, — воскликнула Клер, — кладезь гениальных мыслей. До Уоррена в моей жизни не было никого, кто знал бы что-то стоящее. Конечно, с тем, что «искусство — истина» все согласятся, но едва ли в нашем городе сыщешь людей, которые бы действительно это знали. Или думали бы, что знают.

— Мам.

К ним подошел Джером со своей джеромовой угрюмостью. Отзвучали пронзительные клики, какими сердобольная зрелость приветствует таинственную молодость, вовремя осеклась рука, потянувшаяся было потрепать непокорные вихры, а на вечно повисающий в воздухе вопрос был получен неожиданный и чудовищный ответ («Я ее бросил». — «То есть, решил сделать перерыв».). На мгновение показалось, что все темы, которые можно было бы спокойно обсудить жарким днем в уютном городе, иссякли. Но потом в памяти всплыла победная весть о брачных узах, и ее радостно провозгласили снова, чтобы увязнуть в унылом обсуждении подробностей («Ну, для меня вообще-то четвертый, а для Уоррена второй»). Тем временем Джером медленно разворачивал фольгу на своем буррито. Наконец обнажилась верхушка съедобного вулкана, который тут же изверг лаву, потекшую по руке. Все трое дружно отступили назад. Джером слизнул креветку сбоку.

— Ну, поделились радостью — и будет. Между тем… — сказал Уоррен, доставая телефон из кармана своих шорт цвета хаки, — ух ты, уже час пятнадцать, мы должны бежать.

— Кикс, чудесно поболтали — как-нибудь повторим за чашечкой чая, идет?

Ей явно хотелось уйти. Кики пожалела, что она не столь обаятельна, умна, иронична и артистична, чтобы удержать внимание женщины вроде Клер.

— Клер, — сказала она, но ничего экстраординарного в голову не пришло, — может, что-нибудь передать Говарду? Он почту сейчас не проверяет, старается работать над книгой. По-моему, он даже с Джеком Френчем еще не говорил.

Этот переход к деловой рутине, казалось, озадачил Клер.

— Ах, да… во вторник собрание кафедры — у нас ведь шесть новых преподавателей на гуманитарном факультете, в том числе этот знаменитый говнюк — ты его, наверное, знаешь — Монти Кипе…

— Монти Кипе? — повторила Кики, утопив это имя в прерывистом, сдавленном смехе. Она почувствовала, как Джерома прошибла волна шока.

— Бьюсь об заклад, — продолжала Клер, — кабинет ему дадут на факультете африканистики — бедный Эрскайн! Другого места для него не найдется — вот увидишь. Интересно, сколько еще скрыто фашистских назначений позволит себе наш колледж? Феноменальное учреждение в этом смысле. Ну просто… что тут скажешь? Вся страна летит в тартарары.

— Черт, — заныл Джером, описывая тесный круг и взывая к сочувствию веллингтонцев.

— Джером, мы обсудим это позже.

— Что за дерьмо, — уже тише проговорил Джером, тряся от изумления головой.

— Монти Кипе и Говард… — уклончиво сказала Кики и покрутила пальцами в воздухе.

Клер, догадавшись-таки, что у ситуации есть подтекст и она его не учла, вновь засобиралась уходить.

— Не бери в голову, Кикс. Я слышала, что когда-то у Говарда с ним были трения, но ведь Говард вечно с кем - то на ножах. — Клер дополнила это замечание неловкой улыбкой. — Ну все, целую — мы пошли. Здорово было вас увидеть.

Кики чмокнула Уоррена и чуть не задохнулась в объятиях Клер, помахала рукой, сказала «пока» и повторила ритуал прощания от имени Джерома, который потерянно стоял рядом с ней на голубых ступеньках марокканского ресторана. Оттягивая неизбежный разговор, она бесконечно долго смотрела, как уходят эти двое.

— Дерьмо, — громко повторил Джером и сел там, где стоял.

Небо слегка затянуло, и солнце надело маску благочестия, проткнув тонкими милосердными лучами ренессансного света картинное, словно нарочно для этого созданное облако. Кики попыталась усмотреть во всем благодать, перевести дурные вести в добрые. Вздохнув, она сняла с головы платок. Тяжелые косы рухнули на спину, пот потек с головы на лицо, но стало легче. Кики села рядом с сыном. Она окликнула его, но Джером вскочил и пошел прочь. Путь ему преградила семья, что-то искавшая в рюкзаках, и Кики догнала его.

— Перестань, не заставляй меня бежать за тобой.

— Свободным людям открыт весь мир, разве нет? — спросил Джером, ткнув себя в грудь.

— Знаешь, я бы тебе посочувствовала, но, по-моему, из детства пора бы уже и выйти.

— Ладно.

— Нет, не ладно. Разве я не вижу, как тебе больно.

— Мне не больно, я растерян. Оставим это. — Он защипнул брови пальцами, как делал его отец, желая над чем-нибудь посмеяться. — Прости, я не взял тебе буррито.

— Бог с ним, давай поговорим.

Джером кивнул, но по левой стороне Веллингтонской площади они пошли молча. Кики задержалась у прилавка с подушками для иголок, заставив притормозить и Джерома. Подушки изображали восточных толстячков — вместо глаз две диагональные черточки, а на голове желтенькие шляпы-кули с черной бахромой. Круглые животики были из красного атласа — туда-то и втыкались иголки. Кики взяла одного и повертела в руке.

— Забавно, да? Или безвкусно?

— Как ты думаешь, он едет с семьей?

— Детка, я не знаю. Может, и нет. Но если да, мы все должны вести себя как взрослые люди.

— Не думай, что я тут останусь.

— Отлично, — преувеличенно весело сказала Кики. — Ты можешь вернуться в Браун, и дело в шляпе.

— Нет, я хотел… а что если я куда-нибудь в Европу поеду?

Нелепость этой затеи — с экономической, личной и образовательной точек зрения — подверглась громкому обсуждению тут же, посреди дороги, в то время как продавщица-таитянка бросала опасливые взгляды на мощный локоть Кики, опершийся о прилавок рядом с пирамидой из незаменимых в хозяйстве толстячков.

— Значит, я буду сидеть здесь как последний идиот и делать вид, что ничего не случилось?

— Значит, мы будем вести себя достойно, как семья, которая…

— Ну да, ну да — Кики ведь так решает проблемы, — сказал Джером, не глядя на мать. — Она их просто не замечает, все прощает и забывает, а там, глядишь, снова тишь да гладь.

Они уставились друг на друга — Джером вызывающе, Кики удивленно. По складу характера, по ходу жизни он был мягче других ее детей и, как она чувствовала, теснее связан с нею.

— Не знаю, как ты это терпишь, — с горечью сказал Джером. — Он думает только о себе. Ему плевать даже на чувства близких.

— Мы сейчас говорим не о… не об этом. Мы говорим о тебе.

— В общем, вот что, — нервно заключил Джером, явно испуганный своими же словами. — Ты не можешь упрекать меня в том, что я бегу от проблем, поскольку ты делаешь то же самое.

Кики удивило, что Джером так зол на Говарда, причем из-за нее. Она даже почувствовала зависть — ей бы такую ясность гнева! Но ненавидеть Говарда она больше не могла. Если бы она хотела его бросить, она сделала бы это еще зимой. Но она с ним не рассталась, и теперь уже было лето. Единственное оправдание своему решению Кики видела в том, что в ней еще не умерла любовь к Говарду, то есть не умерла любовь вообще, поскольку Любовь и Говарда она узнала одновременно. Что такое по сравнению с Любовью одна ночь в Мичигане!

— Джером, — сказала она сокрушенно и опустила глаза. Но Джером — подобно всем юным поборникам справедливости — приготовил еще один, финальный удар. Кики вспомнила, как сама была неукротимой двадцатилетней правдолюбкой и мечтала о том, чтобы ее родители не лгали и возвели к свету истины заплаканные, но ясные глаза. Джером сказал:

— Семья умирает тогда, когда быть вместе ужаснее, чем быть одному. Понимаешь?

С некоторых пор ее дети неизменно заканчивали свою речь этим вопросом, но на получение ответа время не тратили. Когда Кики подняла глаза, Джером был уже метрах в тридцати и толпа смыкалась за его спиной.

6

Джером сел на переднее сиденье рядом с водителем, потому что эту поездку он придумал и он организовал; Леви, Зора и Кики заняли второй ряд минивэна, а Говард, к услугам которого оказался целый ряд, разлегся сзади. Личный автомобиль Белси был в починке — ему меняли его двенадцатилетний мотор. А сами Белси направлялись в парк Бостон-Коммон слушать «Реквием» Моцарта. Это была классическая семейная вылазка, предпринятая в тот момент, когда они меньше всего чувствовали себя семьей. В последние две недели в доме сгущалась гроза — Говард узнал о назначении Монти. Он считал это верхом коварства со стороны факультета — как они могли пригласить на кампус его личного, главного врага? Кто стоял за этим? В ярости он обзванивал коллег, пытаясь вычислить предателя, но тщетно. Масла в огонь подливала Зора с ее змеиным знанием веллингтонских интриг. Никто и не вспомнил, что Джерома приезд Монти тоже касается. Кики сдерживалась, дожидаясь, когда эта парочка перестанет думать только о себе, и, не дождавшись, вышла из себя. Последовал скандал, от которого они еще толком не оправились. Они бы и до сих пор продолжали дуться и хлопать дверьми, если бы не всегдашний миротворец Джером, придумавший эту поездку, чтобы дать всем возможность проявить человеколюбие.

На концерт никто особо не хотел, но остановить замыслившего доброе дело Джерома было невозможно. И вот они сидели в машине, наполняя воздух немым протестом: против Моцарта, вылазок вообще, найма такси, часовой поездки из Веллингтона в Бостон, самой идеи качественного времяпрепровождения. Только Кики поддержала Джерома. Кажется, она понимала, что им движет. В колледже ходили слухи, что Монти едет с семьей, а значит, приедет и эта девушка. Джером должен вести себя как ни в чем не бывало. Они все должны себя так вести. Должны быть стойкими и сплоченными. Кики протиснулась вперед и взялась за плечо Джерома, прося включить радио погромче. Оно слишком тихо работало, чтобы развеять всеобщую хандру. Помедлив в этом положении, Кики сжала сыну руку. Наконец они выскользнули из автомобильно-цементных объятий пригорода Бостона. Был вечер пятницы. Однополые группки горожан шумно текли по улицам, надеясь наткнуться на свои половинки. Когда их такси проезжало мимо ночного клуба, Джером скользнул взглядом по выстроившимся у входа полуголым девушкам, похожим на великолепный хвост несуществующей змеи, и отвернулся. Горько смотреть на то, что тебе никогда не достанется.

— Пап, вставай, почти приехали, — сказала Зора.

— Гови, у тебя деньги есть? Кошелек куда-то делся, не могу найти.

На углу парка такси остановилось.

— Слава богу. Я думал, меня стошнит, — сказал Леви, распахивая дверцу.

— Это еще успеется, — весело ответил Говард.

— Может быть, вам понравится, — встрял Джером.

— Конечно, понравится, детка. Иначе бы мы не приехали, — проворковала Кики. Она отыскала-таки кошелек и протянула водителю деньги через окно. — Нам непременно понравится. И что это на твоего отца нашло, не понимаю. С чего это вдруг он ведет себя так, будто терпеть не может Моцарта. Для меня это новость.

— Да ничего на меня не нашло, — сказал Говард, взяв под руку свою дочь у входа в уютную аллею. — По мне так надо делать это каждый вечер. Не думаю, что люди часто слушают Моцарта. Мы тут болтаем, а его наследие гибнет. Вот не будем мы его слушать — что от него останется?

— Гови, перестань.

Но Говард продолжал:

— Думаю, бедняге как никогда нужна помощь. Все - таки один из величайших непонятых композиторов прошлого тысячелетия…

— Джером, дорогуша, не слушай его. И Леви это понравится, и нам всем понравится. Мы же не дикари. Можем мы посидеть полчаса как приличные люди?

— Больше, мам, — где-то час, — сказал Джером.

— Кому понравится? Мне? — тут же спросил Леви. Этот сам себе адвокат с острым интересом отслеживал все упоминания своего имени всуе — не дай бог оно послужит поводом для шуток или насмешек. — Да я даже не знаю, кто такой этот Моцарт. В парике ходил, да? Классик, — подытожил Леви, довольный тем, что он правильно поставил диагноз.

— Верно, — подтвердил Говард. — Классик в парике. Про него еще фильм сняли.

— Ага, видел. Кино реально штырит.

— Это точно.

Кики захихикала. Говард оставил Зору и взялся за жену, обняв ее сзади. До другого ее бедра рука Говарда не доставала, но они с Кики все равно спустились к парковым воротам сладкой парочкой. Это был один из его способов сказать «прости». Так они уравновешивали прожитый день.

— Только посмотрите на эту очередь, — хмуро сказал Джером, мечтавший об идеальном вечере. — Надо было выехать пораньше.

Кики поправила на плечах свой лиловый палантин.

— Ну не такая уж она и длинная. Во всяком случае, не холодно.

— Я махану через забор только так, — сказал Леви, берясь за чугунные пики ограды. — А вы стойте, как лохи, в очереди. Братану ворота ни к чему, он и так перепрыгнет. Это по-уличному.

— Что-что? — переспросил Говард.

— Ну, по-уличному, — протянула Зора. — То есть в согласии с улицей, по уличным законам. В унылом Левином мирке, если ты негр, у тебя тайный священный союз со всякими закоулками.

— Слышь, кончай рот разевать. Что ты знаешь про улицу? Ты ж ее не видала.

— А это что? — спросила Зора, ткнув в землю пальцем. — Зефир?

— Брось. Это не Америка. Разве это Америка, это детская площадка. Я родился в этой стране, я знаю. Ты смотайся в Роксбери или в Бронкс[9] — вот Америка и вот улица.

— Леви, ты не живешь в Роксбери, — медленно проговорила Зора. — Ты живешь в Веллингтоне. И мотаешься в Арундел[10]. И носишь белье со своими инициалами.

— А я, интересно, уличный? — задумался Говард. — Я полон сил, и у меня есть шевелюра, глаза и прочее. И яйца первый сорт. Конечно, IQ мой выше среднего, но пороху во мне много.

— О нет.

— Папа, не говори «яйца». Пожалуйста.

— Так я гожусь для улицы?

— Черт, почему ты из всего делаешь хохму?

— Я так хочу быть уличным!

— Мам, ну скажи ему.

— Я разве не пацан? Ну погляди. — Говард начал выворачиваться наизнанку, усиленно работая телом и руками. Кики вскрикнула и прикрыла глаза ладонью.

— Честное слово, мам, я иду домой — еще раз он дернется, и я ухожу.

Леви отчаянно искал свой капюшон, чтобы закрыться от пантомимы Говарда, который и не думал останавливаться. Через несколько мгновений Говард порадовал публику единственным хранившимся в его памяти отрывком из рэпперской песни — эти строчки он таинственным образом выудил из лирической жвачки, которую ежедневно жевал Леви.

— Моя шняга не коряга, — начал Говард. Его домочадцы взвыли от ужаса. — Мой батон умен, как Платон.

— Все, меня нет.

Леви ловко рванул вперед и нырнул в муравейник, сочившийся в ворота парка. Все рассмеялись, даже Джером, и, глядя, как он смеется, Кики почувствовала облегчение. С Говардом всегда было весело. Ей уже при первой встрече с ним пришла в голову расчетливая мысль: он из тех отцов, которые могут рассмешить своих детей. Кики ласково ущипнула его за локоть.

— Что-нибудь не так? — самодовольно спросил Говард и разомкнул сложенные на груди руки.

— Все так, милый. Телефон-то у него есть? — спросила Кики.

— Есть — мой, — ответил Джером. — Он стащил его утром из моей комнаты.

Они примкнули к медленно текущей толпе, и парк дохнул на Белси своими сладкими, живыми, плотными ароматами уходящего лета. Этим влажным сентябрьским вечером Бостон-Коммон был мало похож на ухоженное историческое место громких речей и публичных казней. Он презрел садовников и возвращался к естественности и дикости. Бостонская чопорность, присущая, по мнению Говарда, всему историческому, просто не устояла перед наплывом жарких тел, стрекотом сверчков, нежной сыростью деревьев и мелодичной какофонией, создаваемой при настройке инструментов. И слава богу. С ветвей свисали желтые, как рапс, фонарики.

— Вот здорово, — сказал Джером. — Оркестр словно парит над водой. Огни отражаются, поэтому так и кажется.

— Ага, — ответил Говард, глядя на островок, висящий над водой в ореоле отражений. — Ну и ну, ух ты, обалдеть.

Оркестр расположился на маленькой сцене по ту сторону пруда. Говард, единственный неблизорукий представитель Белси, заметил, что все музыканты мужского пола были в галстуках с рисунком в виде нот. Женщины носили тот же узор на талии, на широких, как кушаки, поясах. Над головами оркестрантов маячил гигантский транспарант с печальным профилем одутловатого, похожего на хомяка Моцарта.

— А где хор? — спросила, оглядываясь, Кики.

— Под водой. Он вынырнет попозже, как… — Говард изобразил человека, всплывающего из морских глубин во всем своем великолепии. — Есть Моцарт на льду, а это Моцарт в пруду. Так меньше несчастных случаев.

Кики тихонько рассмеялась, но внезапно ее лицо изменилось, и она сжала запястье мужа.

— Ох, Говард, — сказала она, настороженно глядя в глубь парка. — Есть две новости, хорошая и плохая.

— А? — откликнулся Говард, обернулся и увидел, что обе новости идут к нему по лужайке и машут рукой: Эрскайн Джиджиди и Джек Френч, декан гуманитарного факультета. Джек Френч, в типичных для Новой Англии широких штанах, перебирал своими длинными ногами плейбоя. Сколько же ему лет? Говард вечно терялся в догадках. Джеку Френчу с равным успехом могло быть и пятьдесят два, и семьдесят девять. Спросить его прямо было нельзя, а значит, нельзя было узнать наверное. Он походил на звезду экрана, граненая геометрия его лица напоминала картины Уиндхема Льюиса{6}. Лирические, слегка удивленные брови Джека норовили сложиться в пирамиду, а кожа была темная, тысячелетняя, словно его извлекли из торфяного болота по прошествии долгих веков. Седые шелковистые волосы, редкие, но покрывающие череп целиком, отметали подозрения Говарда, что декан стар, как баобаб, и были явно пострижены так же, как в молодости, когда, стоя на носу лодки и прикрывая ладонью глаза, двадцатидвухлетний Джек вглядывался в берег Нантакета{7} и гадал, не Долли ли стоит там на пирсе к нему лицом, держа два стакана виски с содовой. Эрскайн был полной противоположностью: отполированная, без единого волоска макушка и волшебные родинки, наполнявшие Говарда неизъяснимым весельем. На сей раз Эрскайн был в костюме - тройке невозможно желтого цвета, и каждая клетка его свободолюбивого тела противилась всем трем составляющим этого наряда. На миниатюрных ногах красовались остроносые туфли на кубинском каблуке. В целом он производил впечатление быка, делающего первые па перед боем. Когда парочка еще была метрах в десяти, Говард мог быстро и незаметно поменяться местами с Кики, чтобы Эрскайн естественным образом повернул к нему, а Джек пошел своей дорогой. Так он и поступил, но, к сожалению, Джек не понимал, что значит диалог, он всегда обращался к людям. Точнее даже не к людям, а к пустоте между людьми.

— Так, все Белси в сборе, — очень медленно проговорил Джек, и каждый Белси спросил себя, на кого же из них он все-таки смотрит. — Но одного, кажется, не хватает. Все Белси, кроме одного.

— Нет младшего, Леви, он потерялся. Отстал. Если честно, ему ужасно хотелось отстать, — небрежно сказала Кики и засмеялась. Засмеялись и Зора, и Джером, и Говард с Эрскайном, и наконец, в самую последнюю очередь, раздался бесконечно медленный смех Джека Френча.

— Мои дети… — начал Джек.

— Да? — откликнулся Говард.

— …потратили массу времени…

— Угу, — подбадривал Говард.

— … стараясь…

— Ха-ха, — сказал Говард. — Ну что ж.

— …потерять меня из виду в общественных местах, — закончил Джек.

— Да, — сказал измученный Говард. — Они такие.

— Мы анафема для наших детей, — весело подтвердил Эрскайн своим скачущим голосом, то забирающим вверх, то скатывающимся вниз. — Нас любят только чужие дети. Например, твоим детям я нравлюсь гораздо больше, чем ты.

— Это точно. Моя воля, я бы к тебе переехал, — отозвался Джером и спровоцировал фирменный вопрос Эрскайна о хороших новостях, — даже мелких, вроде пробы нового сорта джина с тоником. При этом Эрскайн взял в ладони щеки Джерома и поцеловал его в лоб.

— Переезжай, заметано.

— И остальных прихвати. Нечего тут морковкой перед ослиной мордой размахивать, — сказал Говард, выходя вперед и дружески шлепая Эрскайна по спине. Затем он повернулся к Джеку Френчу и протянул ему руку, но тот разглядывал музыкантов и руки не заметил.

— Красиво, правда? — спросила Кики. — Мы так рады видеть вас обоих. А Мейзи с вами, Джек? А дети?

— Да, красиво, — подтвердил Джек и положил руки на свои худые бедра.

Зора уже не в первый раз толкнула отца локтем в ребра. Говард увидел, что она делает ему круглые глаза, кивая на Френча. Это было в духе Зоры: встретив какую - нибудь шишку, которую она целую неделю ругала на чем свет стоит, едва не хлопнуться перед этой шишкой в обморок.

— Джек, — закинул удочку Говард. — Вы ведь знаете Зору? Она уже на втором курсе.

— Неожиданное явление, — сказал, поворачиваясь к ним, Джек.

— Да, — согласился Говард.

— …в столь прозаическом и… — продолжил Джек.

— Хм, — сказал Говард.

— …официальном месте, — закончил декан и одарил Зору улыбкой.

— Мистер Френч, — сказала Зора и потрясла Джека за руку. — Я в восторге от предстоящей учебы. Расписание фантастическое. Я была в архиве — по четвергам я сижу в библиотеке, на кафедре славистики — и видела веллингтонские отчеты за последние пять лет. С тех пор как вы возглавили факультет, подбор преподавателей, лекторов и научных сотрудников становится все блистательнее — мы с моими друзьями с нетерпением ждем каждой лекции. И папа прекрасно читает историю искусств — у меня просто нет слов. В общем, получилась программа, которая действительно развивает тебя как личность. Я так рада, что колледж выходит на новый качественный уровень. Думаю, после удручающей борьбы за власть, которая чуть не сломила его дух во второй половине 1980-х, он движется в нужном, правильном направлении.

Говарду оставалось только гадать, что из этой дикой речи декан выцепил для обдумывания и ответа; не представлял он, и сколько времени займут эти процессы у Джека. На выручку снова пришла Кики.

— Дорогуша, давай не будем сейчас о делах. Это невежливо. Впереди еще целый семестр — успеется. Да, чуть не забыла — у нас же годовщина свадьбы через десять дней. Ничего особенного не намечается, просто пирушка с танцами: Марвин Гэй{8}, негритянская кухня — это очень вкусно.

Джек уточнил дату. Кики назвала. По лицу Джека прошла невольная, еле заметная дрожь, слишком знакомая Кики в последние годы.

— Ну, если это и впрямь годовщина… — сказал Джек, думая, что его никто не слышит.

— Да, а поскольку в районе 15-го всем страшно некогда в любое время, мы решили отпраздновать ее день в день и дать возможность людям встретиться, познакомиться перед началом семестра и так далее.

— Но вам-то, — сказал Джек, предвкушая конец своей фразы и сияя от удовольствия, — друг с другом знакомиться не придется. Сколько лет вы вместе, двадцать пять?

— Дорогой мой, — ответила Кики, кладя ему на плечо свою полную, в браслетах и кольцах руку, — если честно, целых тридцать.

Что-то мелькнуло в голосе Кики, когда она называла эту цифру.

— Как же говорят про такой брак? — вспоминал Джек. — То ли серебряный, то ли золотой…

— Железный, — сострил Говард, привлек к себе жену и чмокнул в щеку. Кики от души рассмеялась, звеня всей своей амуницией.

— Так вы придете? — спросила она.

— Это будет большая… — начал, сияя, Джек, но тут силой провидения включился громкоговоритель, и всех пригласили занять свои места.

7

«Реквием» Моцарта начинается с того, что ты идешь к огромной яме. Она за обрывом, который нельзя увидеть, пока не подойдешь к самому его краю. В этой яме твоя смерть. Ты не знаешь, как она выглядит, звучит или пахнет. Ты не знаешь, зло она или благо. Ты просто идешь навстречу. Твоя воля — кларнет, а шаги сопровождает скрипка. Чем ближе ты к обрыву, тем крепче уверенность, что впереди нечто ужасное. И в то же время там благословение и дар. Без этой ямы в конце твой долгий путь попросту не имел бы смысла. Но вот ты заглядываешь в пропасть, и тебя захлестывает волна нездешних звуков. За обрывом — мощный хор, похожий на тот, веллингтонский, где ты пела целых два месяца и где, кроме тебя, все были белые. Это и небесное воинство, и дьявольская рать. Это те, кто изменил тебя на земле: армия твоих любовников, твоя семья, твои враги, безымянная и безликая женщина, переспавшая с твоим мужем, мужчина, за которого ты думала выйти замуж, мужчина, за которого ты вышла. Хор тебя судит. Начинают мужчины, и суд их очень суров. Затем вступают женщины, но снисхождения никакого, спор лишь становится громче и яростней. Однако ты понимаешь: это спор. Приговор еще не вынесен. Надо же, какая острая борьба идет за твою жалкую душу. Да еще обезьяны с русалками водят друг вокруг друга хороводы и съезжают вниз по витым перилам во время Купе, в котором, согласно программке, ничего такого нет даже близко.

Kyrie eleison.

Christe eleison.

Kyrie eleison [11].

Вот и все, что есть в Kyrie. Никаких русалок, просто молитва. Но Кики все равно видела русалок с обезьянами. Целый час слушать малознакомую музыку и чужой, мертвый язык — это опыт, полный взлетов и падений. Временами ты обращаешься в слух и как будто во что - то вникаешь. Но потом вдруг обнаруживаешь, что сошла с дистанции, — неизвестно как и когда, то ли от скуки, то ли устав вслушиваться, — и музыка от тебя за тридевять земель. Ты хватаешься за программку. Там написано, что последние пятнадцать минут ожесточенных споров о твоей душе уложились в одну единственную не относящуюся к делу строчку. На Confutatis прилежно поверявшая дух музыки буквой программки Кики потерпела окончательное фиаско. Где она теперь, она не знала. В пучине Lacrimosa или гораздо дальше? Застряла на середине или движется к концу? Она повернулась с вопросом к Говарду, но он спал. Взглянув направо, Кики увидела Зору в обнимку со своим «Дискманом[12], в котором голос профессора Н. Р. Э. Гоулда объяснял ей каждую ноту. Бедная Зора — живет комментариями и сносками. В Париже было то же самое: ей так хотелось почитать путеводитель по Сакре-Кер, что она влетела прямиком в алтарь и раскроила себе лоб.

Кики откинулась на спинку кресла и попыталась унять свое странное волнение. Над головой висела тяжелая луна, пятнистая, как кожа старых белых людей. А может быть, Кики увидела старых белых людей — множество лиц, обращенных к луне, голов, лежащих на спинках кресел, рук, тихо танцующих на коленях и выдающих завидное знание музыки. Впрочем, среди всех этих белых людей не было никого музыкальней Джерома — он, как теперь заметила Кики, сидел и плакал. В искреннем изумлении она открыла рот и снова закрыла его, боясь спугнуть это чудо. Слезы текли обильно и беззвучно. Кики была тронута и тут же испытала еще одно чувство: гордость. Я вот не понимаю, думала она, а он понимает. И этого черного парня с умом и сердцем воспитала я. Если разобраться, много ли черных парней придет на такой вот вечер? — ни одного, небось, нет среди нас, подумала Кики, обернулась проверить и с легкой досадой одного все-таки обнаружила: это был высокий юноша с красивой шеей, сидевший рядом с ее дочерью. Нимало не смутившись, Кики продолжила свое воображаемое выступление на воображаемом съезде черных матерей Америки: Не так уж это и трудно, как кажется, надо только верить в успех и бороться с жалкой ролью, которую с рождения навязывают черным в нашей стране — это главное — ну и еще, наверное, надо участвовать в школьных мероприятиях, и чтобы в доме были книги, и деньги водились, и можно было устроить на открытом воздухе… Кики на минуту очнулась от своих материнских фантазий, потянула за рукав Зору и показала ей на слезы Джерома, как если бы они текли по щекам каменной мадонны. Зора глянула, пожала плечами и вернулась к профессору Гоулду. А Кики снова посмотрела на луну — насколько же она прекрасней солнца, и можно любоваться ею, не боясь, что заболят глаза. Чуть позже она решила предпринять последнюю отчаянную попытку найти в тексте строки, которые в данный момент пел хор, но выступление внезапно закончилось. Это так поразило ее, что она опоздала с аплодисментами, правда, Говард опоздал еще больше, потому что аплодисменты-то его и разбудили.

— Ну что? — спросил Говард, вскакивая с места. — Порцию благодати все получили? Можно идти?

— Надо найти Леви. Не поедем же мы без него. Может, позвонить на мобильный Джерома? Только включен ли он… — Кики с любопытством взглянула на мужа. — Так тебе не понравилось? Совсем?

— Вон он Леви! — крикнул Джером, махнув рукой в сторону дерева в ста метрах от них. — Эй, Леви!

— А по-моему, это было чудесно, — настаивала Кики. — Совершенно гениальная музыка.

При слове «гениальная» Говард тяжело вздохнул.

— Брось, Говард, — такую музыку может написать только гений.

— Такую — это какую? Дай определение гениальности.

Кики пропустила это требование мимо ушей.

— Думаю, дети под впечатлением, — сказала она, легонько сжимая руку Джерома и не говоря больше ни слова. Ей не хотелось выставлять его на посмешище перед отцом. — И я под впечатлением. Остаться равнодушным к такой музыке просто невозможно. Неужели тебе правда было скучно?

— Почему? — прекрасное исполнение. Просто я не люблю, когда музыка провозит контрабандой метафизические идеи.

— Не понимаю, о чем ты. Она же на божественные темы.

— Я свое мнение высказал. — Говард отвернулся и помахал застрявшему в толпе Леви, который помахал им в ответ. Говард показал ему на ворота, где они должны были встретиться; Леви кивнул.

— Говард, — не отставала Кики, обожавшая вытянуть мужа на разговор и послушать, как он высказывает свои взгляды, — объясни, пожалуйста, почему то, что мы сегодня слушали, не гениально. Что бы ты там ни говорил, эта музыка явно отличается от той, которая…

Они пошли, продолжая спор, в который вплелись и голоса их детей. Черный парень с красивой шеей, сидевший рядом с Зорой, напряг слух, ловя обрывки удалявшегося разговора, — спор был ему интересен, хотя часть его он упустил. В последнее время он все чаще вслушивался в разговоры на улицах и ему хотелось вмешаться. Вот и сейчас он бы кое-что добавил, напомнил бы про то кино. Ведь если верить фильму, Моцарт умер, не закончив «Реквием». А раз так, его должен был закончить кто-то другой, что, наверное, стоит учесть, споря о гениальности автора. Однако заговаривать с незнакомыми людьми он не привык. Да и момент, как всегда, был упущен. Парень надвинул на лоб бейсболку и полез в карман за мобильным. Затем он нагнулся, чтобы достать из-под кресла свой «Дискман». Плеера не было. Ругнувшись, он снова пошарил в темноте и нашел-таки «Дискман», но чужой. На своем он всегда нащупывал сзади липкое пятнышко, остатки содранной контурной наклейки в виде голой красавицы с пышной афропрической. За исключением этой детали плеер был совершенно такой же. Парень быстро смекнул, в чем дело. Он схватил висящую на кресле толстовку — она зацепилась и слегка порвалась. Его лучшая толстовка! Отцепив ее, он со всех ног бросился за той коренастой девчонкой в очках. Казалось, с каждым шагом между ними вклинивается все больше людей.

— Эй, эй!!

Но, во-первых, имени в пару к этому «эй!» не было, а во-вторых, крепкий черный парень почти двухметрового роста, кричащий «эй!» в густой толпе, отнюдь не сеет вокруг себя умиротворение, куда бы он ни направлялся.

— Она взяла мой «Дискман», та девчонка… девушка… вон она… простите… извините, можно пройти? Эй, эй, подруга!

— ЗОРА, стой! — грянул рядом чей-то голос, и девчонка, до которой он пытался докричаться, обернулась и показала кому-то средний палец. Белые люди в толпе беспокойно заозирались — их покой собираются нарушить?

— Черт, сама иди нах, — сказал голос, сдаваясь. Парень обернулся и увидел подростка чуть пониже себя и куда более хрупкого.

— Эй, друг, это твоя девчонка?

— Что?

— Ну та, в очках — ты только что звал ее — твоя девчонка?

— Еще чего — это моя сестра.

— Слушай, она взяла мой «Дискман» с моей музыкой — должно быть, по ошибке. А вот ее — смотри. Я кричу ей, но имени не знаю.

— Серьезно?

— Да вот же ее плеер. Это не мой.

— Стой тут.

Представителям благонамеренного семейно-педагогического круга Леви даже не снилась та скорость, с которой он ринулся вперед ради совершенно незнакомого ему парня. Он стрелой прорезал толпу, схватил сестру за руку и начал ей что-то возбужденно объяснять. Парень подошел к ним позже, и до него долетели слова Зоры: «Не смеши меня, твой дружок мой плеер не получит — да отцепись же ты».

— Ты не слушаешь, что ли? Не твой это плеер, а его, — повторил Леви, заметив парня и кивая в его сторону. Тот слабо улыбнулся из-под козырька своей бейсболки. Даже при этой скудной улыбке было видно, какие у него белые и ровные зубы.

— Леви, если ты со своим дружком решил податься в гангстеры, мой совет: отнимай, а не проси.

— Да не твой он, Зур, а этого парня.

— Я свой плеер знаю, это — мой.

— Слышь, друг, а диск у тебя там был?

Парень кивнул.

— Зора, загляни внутрь.

— О боже мой, ну вот, смотрите — диск для записи. Мой. Убедились? Аривидерчи.

— У меня тоже записывающий, с моей музыкальной подборкой, — твердо сказал парень.

— Леви, надо поймать такси.

— Включи плеер, — сказал Леви Зоре.

— Не включу.

— Включи этот чертов плеер, Зур.

— Что там происходит? — крикнул Говард, который был от них метрах в двадцати. — Нельзя ли поторопиться?

— Слушай, Зора, кончай выпендриваться, включи плеер, и все станет ясно.

Зора скорчила мину и нажала на «play». Жар бросился ей в голову.

— Ладно, диск не мой. Это какой-то хип-хоп, — сказала она резко, как будто диск был в чем-то виноват.

Парень шагнул к Зоре с вытянутой рукой, словно говоря: у меня нет дурных намерений, — перевернул «Дискман» в ее руках и показал липкий островок. Затем полез под толстовку с рубашкой и вытащил из-за пояса второй «Дискман», сверкнув выступающей тазовой костью.

— А это твой.

— Но они же совершенно одинаковые.

— Ну, поэтому и перепутать легко. — Парень широко улыбнулся, и стало слишком заметно, что он возмутительно хорош собой. Гордость и предубеждение, однако, заставили Зору не обратить на это внимание.

— Да, только я свои вещи кладу под свое кресло, — колко сказала она и пошла к матери, которая стояла метрах в ста, уперев руки в боки.

— Ну и сестричка! — сказал парень, посмеиваясь. Леви вздохнул.

— Спасибо, браг.

Они хлопнули друг друга по рукам.

— А что ты слушаешь? — спросил Леви.

— Да так, просто хип-хоп.

— Можно посмотреть? Я знаю в этом толк.

— Ну…

— Я Леви.

— Карл.

Интересно, сколько ему лет, подумал Карл. И где это он научился спрашивать у парней, которых впервые в жизни видит, не дадут ли они ему послушать свой «Дискман»? Еще год назад Карлу пришла в голову мысль, что если начать ходить на вечера вроде нынешнего, можно встретить совершенно неожиданных людей, — эта встреча подтверждала ее на все сто.

— Вот эта клевая. И слова что надо. Кто исполняет?

— Вообще-то я, — сказал Карл не гордясь и не смущаясь. — У меня есть шестнадцать треков в черновой домашней записи. Я сам их написал.

— Ты рэппер?

— Ну, это скорее такие ритмы.

— Обалдеть.

Они шли по парку к воротам и говорили. О хип-хопе, о последних концертах в окрестностях Бостона — слишком уж редко их дают и далеко устраивают. Леви забрасывал Карла вопросами, иногда отвечая за него прежде, чем тот успевал открыть рот. Карл все пытался вычислить, что же этому парню нужно, но, похоже, ничего ему нужно не было, просто есть люди, которые любят поговорить. Леви предложил обменяться телефонами, что они у какого-то дуба и сделали.

— В общем, как узнаешь, что в Роксбери что-то намечается, звякни мне, ладно? — чересчур горячо попросил Леви.

— Ты разве в Роксбери живешь? — удивился Карл.

— Нет, но я там часто бываю, особенно по субботам.

— Тебе четырнадцать?

— Нет, мне шестнадцать. А тебе?

— Двадцать.

Этот ответ немедленно осадил Леви.

— То есть ты вроде как в колледже?

— Да нет, я малый неученый… — У него была старомодная, театральная манера говорить, перебирая в воздухе длинными, изящными пальцами. Это пальцеверчение напомнило Леви его дедушку по материнской линии с его любовью к «витийству», как называла это Кики. — Я вроде как напал на свои книги, идя своим путем.

— Обалдеть.

— Я учусь на всех перекрестках — например, когда хожу на такие вот бесплатные вечера. Если где-то что-то устраивают и вход свободный, я иду.

Леви уже махали его домашние. Он надеялся, что Карл пойдет к воротам какой-нибудь другой дорогой, но, разумеется, выход из парка был только один.

— Ну наконец-то, — приветствовал их Говард.

Теперь Карл почувствовал себя не в своей тарелке.

Он надвинул козырек на глаза и сунул руки в карманы.

— Ой, привет, — сказала Зора в крайнем смущении.

Карл ответил ей кивком.

— Ну я тебе позвоню, — сказал Леви, надеясь предотвратить церемонию знакомства, неумолимо, как он с ужасом чувствовал, надвигавшуюся. Но он опоздал.

— Привет, — сказала Кики. — Ты друг Леви?

Карл смешался.

— Э… это Карл. Зора стащила у него «Дискман».

— Ничего я у него не…

— Вы из Веллингтона? Знакомое лицо, — сказал Говард озабоченно, выискивая глазами такси. Карл рассмеялся странным искусственным смехом, в котором было больше гнева, чем веселости.

— Разве я похож на кого-то из Веллингтона?

— Не все ходят в твой чертов колледж, — встрял Леви, краснея. — Других дел, что ли, мало? Он поэт улицы.

— Правда? — с любопытством спросил Джером.

— Не совсем так. Я действительно сочиняю ритмы, но поэтом улицы я бы себя, наверное, не назвал.

— Ритмы? — переспросил Говард.

Зора, считавшая себя главным посредником между уличной культурой Веллингтона и академической культурой своих родителей, пояснила:

— Это вроде устной поэзии в афроамериканском духе — Клер Малколм ее обожает. Говорит, что в ней дышит земная жизнь, и все такое. Она даже ходит со своим выводком в «Остановку», чтобы услышать что-нибудь новенькое.

Пренебрежение Зоры было наигранным: в прошлом семестре она сунулась в поэтическую мастерскую Клер, но ее не приняли.

— Я несколько раз читал свои ритмы в «Остановке», — спокойно сказал Карл. — Классное место. В Веллингтоне таких больше нет. Последний раз я читал там во вторник.

Он поднес большой палец к козырьку и приподнял бейсболку, чтобы получше рассмотреть этих людей. Белый чувак — отец, что ли?

— Клер Малколм слушает стихи по остановкам? — изумился Говард, напряженно шаря глазами вдоль улицы.

— Помолчи, пап, — сказала Зора. — Ты знаешь Клер Малколм?

— Нет, не думаю. — Карл одарил их еще одной подкупающей улыбкой. Возможно, он просто нервничал, но чем чаще он улыбался, тем больше располагал к себе.

— Ну, она поэтический поэт, — объяснила Зора.

— Ах вот как. — Улыбка сползла с лица Карла.

— Уймись, Зур, — сказал Джером.

— Рубенс! — вдруг воскликнул Говард. — Я про ваше лицо. «Эскиз головы негра в четырех ракурсах». Рад нашей встрече.

Семья Говарда уставилась на него. Говард сошел с тротуара и помахал проезжающему такси. Карл натянул поверх бейсболки капюшон и стал оглядываться по сторонам.

— Вам стоит познакомиться с Клер, — с воодушевлением сказала Кики, стараясь загладить неловкость. Вот так лицо у этого парня — чего только не сделаешь, чтобы снова увидеть на нем улыбку. — У нее есть авторитет, говорят, она хорошо пишет.

— Такси! — заорал Говард. — Оно подъедет с другой стороны, идемте.

— Ты говоришь так, будто Клер для тебя терра инкогнита, — сказала Зора. — Ты же читала ее, мам, так вырази свое мнение — не убьют же тебя за это.

Кики пропустила это мимо ушей.

— Уверена, она будет рада встрече с молодым поэтом, она очень отзывчивая — кстати, у нас тут скоро вечеринка…

— Ну идемте же, — канючил Говард с островка безопасности.

— С чего ты взяла, что ему интересна твоя вечеринка? — в ужасе спросил Леви. — Она же юбилейная.

— Детка, дай мне сказать, ладно? Не такая уж она и юбилейная. Между нами говоря, — якобы по секрету сообщила Кики Карлу, — два-три братана на ней совсем не помешают.

Ни от кого не укрылось, что Кики флиртует. Братана, зло подумала Зора, с каких это пор Кики говорит братаны.

— Мне надо идти, — сказал Карл, проводя ладонью по взмокшему лбу. — Я знаю телефон Леви, так что мы можем как-нибудь созвониться.

— Да, конечно…

Они мирно попрощались с Карлом и неуверенно помахали ему вслед, но было видно, что тот дал от них тягу. Зора повернулась к матери и сделала большие глаза:

— Какой еще к черту Рубенс?!

— Милый мальчик, — грустно сказала Кики.

— Идемте в машину, — сказал Леви.

— Симпатичный, правда? — Глаза Кики проводили фигуру Карла за угол. Говард стоял на противоположной стороне дороги, одна рука на дверце минивэна, другая сгребает воздух, зазывая домочадцев в салон.

8

Настала суббота, день вечеринки у Белси. За двенадцать часов до начала веселья дом стоял на ушах, и отлучиться из него можно было только под железным предлогом. К счастью для Леви, предки ему такой предлог обеспечили. Не они ли зудели: найди да найди себе субботнюю работу. Вот он и нашел, и теперь ему надо идти на нее, ничего не попишешь. Леви с радостью оставил Зору с Джеромом начищать дверные ручки и отправился на свою торговую вахту в бостонский музыкальный гипермаркет. В самой работе радости было мало: он терпеть не мог носить эту отстойную бейсболку и продавать эту унылую попсу; не выносил менеджера этажа, законченного лоха, вообразившего, что Леви его раб, и мамочек, не знающих ни имени певца, ни названия сингла и склоняющихся над прилавком, чтобы фальшиво промычать отрывок песни. Зато у него была возможность смыться из этого игрушечного Веллингтона, заработать деньжат и здесь же, в Бостоне, их потратить, раз уж он тут оказался. Каждое субботнее утро он ловил автобус до ближайшей остановки метро и ехал в единственный известный ему город. Не Нью-Йорк, конечно, но хоть что-то — Леви обожал городские лабиринты, так же как предыдущие поколения обожали зеленые луга. Он воспел бы город, если бы мог, но у него не было способностей (он проверял — исписал немало блокнотов неуклюжими, напыщенными строчками). Пришлось оставить это дело ребятам, жонглирующим словами в его наушниках, современным поэтам Америки, рэпперам.

Смена Леви закончилась в четыре. Он уезжал из города неохотно, как всегда. Снова спустился в метро, а затем сел в автобус, с ужасом глядя на вырастающий за чумазыми окнами Веллингтон. Девственно белые шпили колледжа казались ему вышками тюрьмы, которая ждала его вновь. Он поплелся к дому, перевалив через последний пригорок и слушая музыку. Судьба парня из его наушников, коротающего вечер в камере, была не так уж далека от его собственной: Леви предстояла кишащая профессорами юбилейная вечеринка.

Войдя в тоннель из поникших ив на Редвуд Авеню, Леви обнаружил, что ему даже головой кивать неохота (он всегда инстинктивно кивал в такт музыке). На середине аллеи он с раздражением понял, что за ним следят. Дряхлая чернокожая старуха, сидевшая на своем крыльце, сверлила его глазами так, словно в жизни ничего интереснее не видела. Он попытался смутить ее ответным наглым взглядом, но она и не думала отворачиваться. Сидела себе на крыльце дома под сенью желтой листвы и таращилась, будто ее для этого наняли. Господи, до чего же она старая и тощая! И волосы кое-как на затылке собраны. Видно, никто за ней не ухаживает. Волосы вон во все стороны торчат. Для Леви это было невыносимое зрелище — старики без присмотра. И одета она нелепо — красное платье не подпоясано, а просто висит, как у королев в детских книжках, скрепленное у горла огромной брошью в форме золотого пальмового листа. На крыльце вокруг нее стояли ящики с тряпьем, чашками - тарелками — нищенка какая-то, с собственным, правда, домом. Нуглазей, глазей, только… черт! А по телевизору, мадам, ничего не показывают? Может, мне футболку купить с надписью: НЕ БОЙТЕСЬ — НЕ ИЗНАСИЛУЮ. Могла бы пригодиться в пути. Раза три на дню пришлась бы кстати. Вокруг полно старых леди, у которых есть сомнения на этот счет. Ну что она там? Выбирается из кресла — ноги в сандалиях, как палочки. Сказать что-то хочет, о боже…

— Извини, друг, подожди минутку.

Леви свернул наушники на сторону.

— Что?

Вроде бы после стольких усилий, потраченных на вставание и подзывание Леви, ей полагалось сказать что-нибудь эдакое: у меня в доме пожар, не могу снять с дерева кота. Не тут-то было.

— С тобой все в порядке? — спросила она. — Выглядишь ты неважно.

Леви вернул наушники на место и продолжил путь, но женщина по-прежнему делала ему знаки. Он снова остановился, снял наушники и вздохнул.

— У меня был тяжелый день, сестра, так что если вам ничего не нужно… Может, надо помочь? Внести вещи?

Между тем женщине удалось подобраться поближе. Она преодолела две ступеньки и вцепилась обеими руками в перила, чтобы не упасть. Костяшки у нее были серые и пыльные, а на венах можно было драть басы.

— Я знала. Ты ведь рядом живешь, да?

— Что, простите?

— Думаю, я знаю твоего брата. Это наверное он, кажется, он. — Когда она говорила, ее голова слегка тряслась. — Нет, точно он. Нижняя часть лица у вас одинаковая. У тебя такие же скулы.

С точки зрения Леви, у нее был кошмарный, смешной акцент. В его мире черные были горожанами. Островитяне и провинциалы представлялись ему диковиной, полумифическим пережитком прошлого. Чем-то вроде Венеции, в которую их возил Говард: Леви не мог избавиться от чувства, что этот город со всеми его жителями — сплошное надувательство. Не бывает городов без асфальта. И что это за водное такси? То же недоверие он питал к фермерам, к людям, которые что-нибудь плетут или вышивают, и к своему учителю латинского.

— Ага… Ну я пойду, ладно? У меня дела и… Вы бы не вставали, сестра, упадете же — счастливо.

— Стой!

— Ну что такое?

Леви подошел к ней, и женщина сделала нечто фантастическое — схватила его за руки.

— Интересно, какая она, твоя мать?

— Мама? Вы о чем? Вот что, сестра, — сказал Леви, высвобождая руки. — Вы меня с кем-то путаете.

— Я к ней как-нибудь зайду. Она, должно быть, очень милая, если судить по детям. Шикарная женщина, да? Почему-то я представляю ее шикарной и деловитой.

Мысль о шикарной и деловитой Кики заставила Леви улыбнуться.

— Не знаю, о ком это вы. Моя мама вот такая… — Леви растянул руки поперек крыльца. — И чуть не воет от скуки.

— Воет от скуки… — повторила та, словно ей сообщили что-то сногсшибательное.

— Ага, вы с ней похожи — у нее тоже крыша слегка набекрень, — пробормотал Леви, понизив голос, чтобы старуха его не услышала.

— Признаюсь, мне тоже скучно. Они там внутри распаковываются, а я сиди на крыльце. Правда, я сейчас не в лучшей форме, — поделилась она с Леви, — да еще пилюли, которые я пью… после них я так странно себя чувствую. Все это меня угнетает — я люблю быть в гуще событий.

— А… Знаете, мама устаивает сегодня вечеринку — может, заглянете? Потрясете костями и все такое. В общем, приятно было с вами поболтать, но мне пора — вы только не волнуйтесь. И на солнце вам лучше не сидеть.

9

Как это нередко бывало, песня, звучавшая в наушниках Леви, кончилась, едва он толкнул калитку дома 83 по улице Лангем. Нынче вечером фамильное гнездо показалось Леви нереальным — неужели он здесь живет? Дом Белси был великолепен. Он тонул в солнечном свете. Солнце ласкало дерево и ослепляло окна золотом своих отражений, солнце заливало дерзкие багряные цветы, которые выстроились у передней стены, жадно впивая его каждой клеткой. Было двадцать минут шестого. Вечер обещал быть чувственным: теплым и уютным, и в меру прохладным, чтобы ты не взмок. Леви представил, как готовятся к нему девушки по всей Новой Англии: раздеваются, принимают душ и вновь одеваются — в свежую, женственную одежду; чернокожие жительницы Бостона выпрямляют волосы и смазывают ноги маслом; в ночных клубах метут полы, бармены приходят на работу, а диджеи еще дома — отбирают, стоя на коленях, диски и складывают их в свои массивные серебристые контейнеры. Однако эти, обычно столь пленительные, картины тускнели и горчили при мысли, что вся компания Леви на сегодня — толпа белых людей в три раза старше его самого. Леви вздохнул и сделал медленный круг головой. Внутрь идти не хотелось, и он остался стоять на садовой дорожке, на полпути к дому, свесив голову и подставив спину заходящему солнцу. Кто-то украсил петуниями подножие бабушкиной скульптуры — метровой каменной пирамиды в передней части двора, обрамленной двумя американскими кленами. Их стволы и ветви обвивали еще не зажженные гирлянды.

Как же все-таки здорово, что я избежал всех этих приготовлений, думал Леви, когда его карман внезапно зажужжал. Он вытащил мобильный — смс от Карла. С минуту он гадал, кто этот Карл такой. «Вечеринка в силе? Могу заскочить. До встречи, К.». Леви был польщен и встревожен. Карл, должно быть, забыл, что это за вечеринка. Леви уже хотел ему перезвонить, но тут с удивлением понял, что он не один — Зора слезала с приставленной к фасаду лестницы. Видимо, украшала притолоку — над ней висели четыре сухих перевернутых букета белых и розовых чайных роз. Спустившись на три ступеньки, она как будто тоже заметила Леви: ее голова медленно повернулась к брату, но взгляд скользнул над ним, устремляясь к чему-то на улице.

— Нет, ты только посмотри, — сказала она себе под нос, козырьком приставляя руку ко лбу, — у нее сейчас глаза из орбит вылезут. Когнитивный отказ, система в ауте.

— Что?

— Спасибо, спасибо! Можете идти — он тут живет, честное слово. Никто никого грабить не собирается. Тронуты вашей заботой.

Леви обернулся и увидел краснеющую женщину, стремительно переходящую на другую сторону улицы.

— Что за люди! — Зора спустилась на землю и сняла садовые рукавицы.

— Она следила за мной? Та же, что и тогда?

— Нет, другая. А с тобой я вообще не разговариваю — ты уже два часа как должен быть дома.

— Начало же в восемь.

— Начало в шесть, идиот. И ты, как всегда, пришел на все готовенькое.

— Брось, Зур, — сказал Леви со вздохом, проходя мимо сестры, — ты просто не в духе. — Он снял свою армейскую безрукавку и скатал ее на ходу. Голая спина Леви, узкая у основания и широкая в плечах, перегородила Зоре дорогу.

— Может быть, перспектива наполнить три сотни крохотных слоеных корзиночек крабовой пастой меня и не радовала, — подтвердила Зора, входя за братом в распахнутую дверь. — Но я отложила свои душевные переживания и сделала это.

Коридор был полон запахов. Негритянская кухня пахнет так, что можно насытиться одним ароматом — сладким благоуханием пирожных, пьянящим духом ромового пунша. Главный кухонный стол был заставлен накрытыми пленкой блюдами, а на маленьких карточных столиках, принесенных по случаю из цокольного этажа, громоздились тарелки и грудились стаканы. Посреди всего этого стоял Говард, держал бокал с красным вином и курил дряблую самокрутку. К его нижней губе пристали блудные крошки табака. На нем был его фирменный костюм шеф-повара, созданный словно в насмешку на самой идеей приготовления пищи: Говард состряпал его из опальных кухмистерских принадлежностей, которые за последние годы накупила Кики, но в хозяйстве так и не использовала. Сегодня он надел поварской халат, фартук, рукавицы, заткнул за пояс несколько кухонных полотенец, а одно лихо повязал себе на шею. В довершенье образа Говард был покрыт невероятным слоем муки.

— Милости прошу! А мы тут кухарим, — сказал Говард, поднес палец в рукавице к губам и дважды хлопнул им себя по носу.

— И выпиваем, — подхватила Зора, отбирая у него бокал и относя его в раковину.

Говард оценил ритм и иронию этого жеста и продолжил на той же волне:

— А как твои дела, дружище Джон? [13]

— Меня снова приняли за вашего грабителя.

— О нет, — осторожно сказал Говард. Он не любил и боялся говорить с детьми на расовые темы, а именно такой разговор сулили слова Леви.

— Скажете, я псих? — выпалил Леви и швырнул свою влажную безрукавку на стол. — Не хочу тут больше жить. Здесь все только и делают, что пялятся.

— Сливки никто не видел? — спросила Кики, вынырнув из-за двери холодильника. — Не концентрированные, не одинарные, не разбавленные — английские двойные. Они стояли на столе. — Взгляд Кики упал на безрукавку Леви. — Нет, милый мой, здесь ей не место. Неси в свою комнату, где, между прочим, царит форменный кошмар. Если ты мечтаешь отсюда съехать, займись - ка для начала своим логовом. Я не хочу сгорать от стыда при мысли, что его кто-нибудь увидит.

Леви помрачнел и продолжил разговор с отцом:

— А какая-то сумасшедшая старуха с Редвуд Авеню пристала ко мне с расспросами о маме.

— Леви, — сказала, подходя к нему, Кики, — так как насчет того, чтобы помочь?

— О Кики? Да ты что! — заинтересовался Говард, присаживаясь к столу.

— Да, старуха с Редвуд Авеню. Иду себе, никого не трогаю, а она смотрит и смотрит всю дорогу — чуть дырку во мне не прожгла. А потом остановила и давай спрашивать — словно боялась, что я ее пристукну.

Конечно, это была неправда. Но Леви гнул свою линию, поэтому позволил себе слегка согнуть и правду.

— А потом как начнет: твоя мама то да твоя мама се. Старуха при этом черная.

Говард попытался было выразить протест, но он был отклонен.

— А без разницы. Если эта черная старуха такая белая, что живет на Редвуде, то и думает она под стать любой белой.

— Не «без разницы», а «какая разница», — поправила Зора. — Что за идиотский фарс? Зачем подделывать свою речь, воровать язык людей, которым куда меньше повезло в жизни? Это отвратительно. Латинские существительные ты ведь склоняешь без ошибок, так неужели трудно…

— Так что, никто не видел сливки? Стояли ведь вот здесь!

— Думаю, ты слегка перегибаешь, Зур, — сказал Говард, на ощупь исследуя чашу для фруктов. — Так где, ты говоришь, это было?

— На Редвуд Авеню. Сумасшедшая черная старуха. Нет, ну сколько можно!

— Что ж такое? Ничего оставить нельзя. Стоит отвернуться, как… На Редвуде? — переспросила вдруг Кики. — А где на Редвуде?

— На углу, перед детским садом.

— Никаких черных старух там сроду не было. Кто она?

— Не знаю. Вокруг нее еще стояли коробки, как будто она только что приехала. В общем, не суть. Суть в том, что меня задолбали люди, которые следят за каждым моим…

— О Господи, и ты ей нагрубил? — спросила Кики, шлепнув на стол мешок сахара.

— Чего?

— Да ты знаешь, кто это? — воскликнула Кики. — Это же Кипсы въезжают — я слышала, они будут жить у нас под боком. Это жена Монти, я больше чем уверена.

— Не говори ерунды, — сказал Говард.

— Леви, что это за женщина? Как она выглядит?

Смущенный и удрученный тем, что его рассказ воспринимается с таким скрипом, Леви попытался вспомнить подробности:

— Ну, старая… очень высокая, в слишком яркой для старой леди одежде…

Кики со значением взглянула на Говарда.

— А… — выронил тот. Кики повернулась к Леви.

— Что ты ей сказал? Не дай бог ты был с ней груб, Леви, я тебя так отделаю — живого места не останется.

— Что?! Да это была какая-то сумасшедшая… Не знаю я — она такие странные вопросы задавала… Не помню, что я отвечал, но я ей не грубил, не грубил я! Я вообще почти ничего не сказал, а она просто сбрендила! Как насела на меня со своими вопросами, а я ей: мне пора, у моей мамы вечеринка, я должен идти — вот и все.

— Так ты сказал, что у нас вечеринка?

— Да не та это, мам, про кого ты думаешь. Это просто сумасшедшая старуха, которая решила, что раз на мне бандана, значит, я ее сейчас укокошу.

Кики закрыла глаза ладонью.

— Боже, это Кипсы, я должна пригласить их. Надо было через Джека передать приглашение. Я должна их пригласить.

— Ничего ты не должна, — медленно произнес Говард.

— Конечно, должна. Вот закончу с лаймовым пирогом и схожу. Джером ведь за напитками ушел — кстати, мог бы уже и вернуться. А может, Леви сбегает передаст?

— Вы издеваетесь, что ли? Я туда не пойду. Я же вам объясняю, каково мне тут гуляется.

— Не мешай, Леви, я думаю. Ступай в свою комнату и уберись.

— Да иди ты нах!

В доме Белси не слишком рьяно боролись за чистоту языка. Здесь не держали жеманных и бессмысленных копилок для сбора дани за бранные слова, столь популярных в других веллингтонских семьях, и крепкие выражения, судя по всему, были тут в порядке вещей. Однако эта свобода слова ограничивалась рядом странных практических поправок, совсем не очевидных и отнюдь не жестких. Все дело было в чувстве и интонации, а с ними Леви на сей раз не сладил. Рука матери со всего маху опустилась Леви на голову, заставив его проковылять три шага и врезаться в кухонный стол, где он опрокинул на себя соусник с шоколадной подливкой. Во всяком другом случае при малейшем неуважении к его личности и тем более одежде Леви до рвоты требовал бы справедливости, даже если бы — особенно если бы — был неправ. Но сейчас он покинул кухню без звука. Через минуту внизу хлопнула дверь в его комнату.

— Приятный вечерок, — сказала Зора.

— Это еще что, подожди, когда придут гости, — пробормотал Говард.

— Я только хотела, чтобы он понял… — начала было Кики и почувствовала смертельную усталость. Она села к столу и уткнулась лбом в его столешницу из скандинавской сосны.

— Пойду нарежу розог. Для воспитания во флоридском стиле, — сказал Говард, демонстративно снимая колпак и фартук. Он не упускал случая самоутвердиться в кругу семьи, тем более что в последнее время такие случаи были редки. Когда Кики подняла голову, его уже и след простыл. Конечно, подумала она, уходить надо победителем. В этот момент вернулся Джером, потоптался на кухне, сообщая, что вино в прихожей, и вышел через раздвижную дверь в заднюю часть сада.

— И почему в этом доме все ведут себя по-скотски? — с неожиданной яростью сказала Кики. Она встала, намочила в раковине тряпку и вернулась к разлитому шоколаду. Страдание было ей не по силам. То ли дело гнев — стремительный, резкий, простой. Если я заплачу, то не остановлюсь — Кики то и дело слышала эти слова в больнице. Так говорят про запасы скорби, избавиться от которых нет и не будет времени.

— Все, готово, — сказала Зора, равнодушно мешая ложкой вверенный ей фруктовый пунш. — Пойду, что ли, переоденусь…

— Зур, а где у нас могут быть ручка с бумагой?

— Фиг знает. В выдвижном ящике?

Зора вышла. Из сада донесся громкий всплеск, и взгляд Кики поймал темную, курчавую макушку Джерома, через миг вновь ушедшую под воду. Кики выдвинула ящик на конце длинного кухонного стола, отыскала среди батареек и накладных ногтей ручку и отправилась за бумагой — кажется, в коридоре между книгами на полке был втиснут блокнот. Она услышала, как Зора спросила Говарда: «Ну что, в шахматы?», и вернувшись на кухню, увидела их обоих в холле — они расставляли фигуры, как будто ничего не случилось и никаких гостей они не ждут, на коленях у Говарда уютно лежал Мердок. Шахматы? — удивилась Кики. Так это и есть преимущество интеллекта? Гармоничный ум сеет гармонию и вовне? Кики осталась на кухне одна. Она написала Кипсам записку, приветствуя их в Веллингтоне и приглашая присоединиться к скромному торжеству после половины седьмого.

10

Свернув на Редвуд Авеню, Кики принялась собирать улики: на чем приехали, как выглядит дом, что растет в саду. Надвигались сумерки, но фонари еще не зажглись. Она не смогла рассмотреть кашпо, которые висели, как кадила, по сторонам круговой галереи, и это расстроило ее. Кики почти подошла к калитке, как вдруг различила долговязую фигуру женщины, сидящей в кресле с высокой спинкой, и сунула письмо обратно в карман. Женщина спала. Не хотела бы я, чтобы кто-нибудь увидел меня такой, внезапно подумала Кики, глядя на распластавшиеся по щеке незнакомки редкие волосы, ее отвисший рот и подрагивающее, слепое, приоткрытое глазное яблоко. Позвонить в дверь, пройдя мимо нее, словно она кошка или садовая скульптура, было бы невежливо. Но и будить ее было нехорошо. Стоя в сомнениях на крыльце, Кики гадала: может, положить конверт спящей на колени и уйти? Наконец она шагнула к двери, и женщина проснулась.

— Ой, здравствуйте, извините — я не хотела вас беспокоить. Я ваша соседка. Вы не миссис Кипе?

Женщина лениво улыбнулась, посмотрела на Кики и вокруг Кики, явно оценивая ее объемы, измеряя ее вдоль и поперек. Кики завернулась в свою кофту.

— Я Кики Белси.

Тут миссис Кипе издала восторженный клич узнавания — поначалу тонкий, как звук свирели, но постепенно теряющий высоту, — и медленно, словно цимбалы, сложила ладони.

— Да, я мать Джерома, а сегодня вы, должно быть, столкнулись с моим младшим, Леви. Надеюсь, он вам не нагрубил — иногда он может быть ершистым.

— Я знала, что не ошиблась, знала!

Кики неуверенно рассмеялась, продолжая вбирать глазами особенности этого ставшего притчей во языцех, но доселе невиданного явления по имени миссис Кипе.

— Невероятно, правда? Этот случай с Джеромом, а потом вы столкнулись с Леви…

— Ничего случайного, я его тут же узнала. У них такая яркая внешность — у вас красивые сыновья.

Кики была беззащитна перед комплиментами в адрес своих детей, хотя слышала их частенько. Три юных мулата одного роста не могут не привлекать внимания. Кики свыклась с их звездной участью, но не забывала и о скромности.

— Да? Может быть… Для меня они все еще дети, я не думаю о них, как о… — сияя, начала Кики, но миссис Кипе ее не слушала и продолжала:

— А вот наконец и вы. — Она присвистнула и схватила Кики за руку. — Идите же сюда, присядьте.

— Хорошо, — сказала Кики и устроилась у кресла миссис Кипе.

— Но я вас иначе себе представляла. Хрупкой вас не назовешь.

Впоследствии Кики не могла объяснить свою реакцию на это замечание. Ее нутро действовало на свой страх и риск, и Кики привыкла к его оперативным оценкам: к мгновенному ощущению надежности, излучаемой одними людьми, и к тошноте, вызываемой другими. Должно быть, возмутительность слов миссис Кипе вкупе с их сердечностью и совершенным отсутствием в них задней мысли заставили Кики сказать первое, что пришло на ум.

— Точно. Я совсем не хрупкая. Есть что пощупать и спереди, и сзади.

— Так. Но вас это не угнетает?

— Это же мое тело, я к нему привыкла.

— Вам идет полнота, вы умеете ее носить.

— Спасибо.

Странный разговор — словно налетел внезапный ветер, покружил слова и так же внезапно умчал их прочь. Миссис Кипе смотрела перед собой, в свой сад. Было слышно, как она поверхностно дышит.

— Мне… — начала Кики и выждала, но реакции не последовало. — Мне хотелось бы извиниться за эту прошлогоднюю сумятицу — так некрасиво все вышло. Надеюсь, мы это просто… — Она умолкла, почувствовав, как в ее ладонь впился большой палец миссис Кипе.

— Не надо обижать меня, извиняясь за то, в чем вы не виноваты, — сказала она, тряся головой.

— Хорошо, — кивнула Кики. Она собиралась сказать что-то еще, но разговор снова сдуло ветром. Кики решила, что хватит сидеть скорчившись. Она выпрямила ноги и уселась на крыльце.

— Да, да, — садитесь и потолкуем как следует. Что бы там между нашими мужьями ни было, мы тут ни при чем.

Повисла пауза. Кики стало неловко сидеть вот так, на полу, у ног незнакомой женщины. Она обвела глазами сад и неуместно вздохнула, словно окружающая красота пронзила ее только что.

— Как вам мой дом? — неторопливо спросила миссис Кипе.

Стандартный вопрос для светской беседы жительниц Веллингтона, но Кики показалось, что она слышит его впервые.

— По-моему, замечательный.

Ответ как будто удивил хозяйку. Она подалась вперед, оторвав подбородок от груди.

— Да? Не могу сказать, что я от него в восторге. В этом доме все непривычно. Здесь звенят разве что деньги. Вот в Лондоне у меня, миссис Белси…

— Просто Кики.

— А я Карлин. — Она приложила длинную ладонь к своему обнаженному горлу. — Мой лондонский дом такой живой, так и слышишь в нем шуршание юбок. Я уже по нему скучаю. Американские дома… — сказала она, вглядываясь в улицу справа, — словно бы не верят в возможность потерь, их неизбежность. Это, по-моему, очень грустно. Вы меня понимаете?

Кики невольно ощетинилась: всю свою жизнь она слушала, как ее страну поливают грязью, и в последние годы эта тема стала для нее больной. Когда английские друзья Говарда развалились после обеда в креслах и принялись ругать Америку, она вышла из комнаты.

— Что вы хотите сказать? Вам, должно быть, хотелось бы дом, у которого есть история.

— Ну, можно сказать и так.

Это еще больше задело Кики — она подумала, что разочаровала миссис Кипе или того хуже — сказала банальность, на которую и отвечать не стоит.

— Вы знаете, у этого дома она есть, миссис… Карлин. Правда, не очень приятная.

— Хм.

А вот это уже невежливо. Еще и глаза закрыла. Она просто груба. Или нет? Может, все дело в культурных различиях? Кики упрямо продолжала:

— Здесь жил пожилой господин, мистер Вайнгартен. Ему делали гемодиализ в клинике, где я работала, поэтому три-четыре раза в неделю за ним приезжали врачи.

И вот однажды они приехали и нашли в саду его обгорелый труп — это было ужасно. Видимо, у него была зажигалка в халате, он хотел закурить… лучше бы он этого не делал. В общем, на нем загорелась одежда, и он, должно быть, не смог потушить ее. Кошмар. Не знаю, зачем я вам рассказала, простите.

Кики лукавила. Она намеренно рассказала про Вайнгартена. Ей хотелось вывести эту женщину из равновесия.

— Ну что вы, — нетерпеливо сказала миссис Кипе, оставляя без внимания явную попытку выбить почву у себя из-под ног. Кики внезапно заметила, что у ее собеседницы трясется не только голова, но и левая рука. — Я знаю это от мужа. Ему рассказала соседка.

— А… Грустно, правда? Когда ты совсем один.

На это миссис Кипе отреагировала немедленно — ее лицо исказилось и сморщилось, как у ребенка при виде икры или вина. Она осклабилась, кожа на скулах натянулась. Жуткое зрелище — Кики даже заподозрила припадок, но лицо женщины внезапно разгладилось.

— Для меня это была бы пытка, — с чувством сказала миссис Кипе. Она снова схватила Кики за запястье, на сей раз обеими руками. Темные морщинистые ладони напомнили Кики ее мать. Какие же они хрупкие: отдерни руку — и рассыплются. Кики стало ужасно стыдно.

— Я бы тоже не хотела жить одна, — сказала она, не успев взвесить, верно ли это в отношении нее нынешней. — Но в Веллингтоне вам понравится. Веллингтонцы искренне заботятся друг о друге, чувство локтя здесь очень развито. Почти как во Флориде.

— Но когда нас везли по городу, я видела стольких бедняг без крыши над головой!

Кики достаточно прожила в Веллингтоне, чтобы не доверять людям, обличающим язвы общества с таким

простодушием, словно кроме них этих язв никто не заметил.

— Ну, этот вопрос решается, — бесстрастно сказала она. — В последнее время иммигрантов прибавилось — здесь много гаитян, мексиканцев и просто тех, кому некуда идти. Зимой, когда открываются приюты, дело обстоит не так уж плохо. Хотя проблемы все равно есть… Знаете, мы очень благодарны вам за то, что вы приютили у себя Джерома. Вы так добры — у него ведь были сложности с жильем. Жаль, что все пошло наперекосяк из-за…

— Мне понравились слова из одного стихотворения: Надежный наш приют — друг в друге. По-моему, лучше не скажешь. Правда, замечательно?

Кики, которую прервали на середине речи, так и застыла с открытым ртом.

— Это же… кто это сказал? [14]

— Я и сама не знаю. Это Монти у нас эрудит. А я умом не блещу, имена запоминаю плохо. Этот стих я нашла в газете. А вы интеллектуалка?

Возможно, это был самый главный вопрос, который Кики в Веллингтоне всерьез никогда не задавали.

— Нет, не совсем… то есть совсем нет.

— Вот и я нет. Но я люблю стихи. Люблю в них то, что я сама не сказала и не смогу сказать. Нам ведь не все доступно?

Кики засомневалась, не нужно ли ей ответить что - нибудь, но через миг стало ясно, что вопрос риторический.

— А в стихах оно становится доступным. Я долгое время не читала поэзию, меня больше привлекали биографии, но в прошлом году я наткнулась на стихи, и теперь меня от них не оторвешь.

— Завидую вам, у меня со чтением не сложилось. Когда-то я все читала Анджелу{9} — вам не попадались ее автобиографии? Я всегда ее очень…

Кики умолкла. Ее отвлекло то же, что и миссис Кипе: мимо калитки прошли пять полуголых белых девчонок подросткового возраста, со скатанными полотенцами под мышкой и мокрыми, слипшимися в жгуты волосами, напоминавшими змеиную голову Медузы. Все они говорили одновременно.

— Надежный наш приют — друг в друге, — повторила миссис Кипе, когда их щебетание стихло. — Монтегю говорит, что поэзия — первый признак истинно культурных людей. Он всегда говорит потрясающие вещи.

Кики, ничего потрясающего тут не видевшая, промолчала.

— Например, когда я зачитала ему эту фразу, эти слова из стихотворения…

— Строчку.

— Строчку, да. Так вот, когда я ее зачитала, он сказал: прекрасно, но это лишь одна чаша весов. А на другую надо положить L'enfer, e'est les autres{10} и посмотреть, что в мире перевесит. — Она рассмеялась долгим смехом, веселым и не в пример ее голосу молодым. Кики беспомощно улыбнулась — она не знала французского.

— Я так рада, что мы посидели и поговорили, — ласково сказала миссис Кипе.

Это тронуло Кики.

— Вы так добры.

— Очень и очень рада. Мы ведь только познакомились, а болтаем, как близкие подруги.

— Замечательно, что вы к нам приехали, — сказала смущенная Кики. — Кстати, я пришла пригласить вас сегодня к нам. Кажется, мой сын говорил вам, что у нас вечеринка.

— Вечеринка? Вот здорово! Как мило с вашей стороны пригласить старуху, которую вы знать не знаете.

— Ну если вы старуха, то и я старуха. Джером ведь, по-моему, всего на два года старше вашей дочери. Виктория, да?

— То же мне старуха! — пожурила ее миссис Кипе. — Нет, вас это еще не коснулось. У вас это еще впереди.

— Мне пятьдесят три, и я чувствую себя старухой.

— Мне было сорок пять, когда я родила последнего. Хвала Творцу за все его чудеса! Нет, вам всякий скажет, что вы совершенный ребенок.

Чтобы не менять выражения лица в соответствии с хвалой в адрес Бога, Кики опустила голову, а затем подняла ее вновь.

— Что ж, жду вас на своей детской вечеринке.

— Спасибо. Непременно приду и приведу своих.

— Отлично, миссис Кипе.

— Пожалуйста, зовите меня Карлин. Миссис Кипе — это офисная рутина и клацанье дырокола. Давным-давно я работала в офисе Монтегю, тогда я действительно была миссис Кипе. Вы не поверите, — сказала она, лукаво улыбаясь, — из-за статуса мужа эти англичане даже звали меня леди Кипе. И хоть я очень горжусь Монтегю, но быть леди Кипе все равно что уже умереть. Словом, не дай вам бог.

— Если честно, Карлин, — смеясь, ответила Кики, — в обозримом будущем Говарду получение титула не грозит. Впрочем, я учту, спасибо.

— Не смейтесь над своим мужем, — тут же посоветовала Карлин, — это превращает в посмешище и вас.

— Да мы оба превращаем друг друга в посмешище, — сказала Кики, продолжая смеяться, но уже чувствуя наплыв той грусти, которая охватывала ее, когда какой - нибудь симпатичный таксист вдруг сообщал, что евреи из первой башни знали о предстоящем теракте, что мексиканцы могут свистнуть даже коврик у вас из-под ног или что при Сталине дороги строили чаще. Она решила встать.

— Хватайтесь за ручку кресла, дорогая. Мужчины правят мыслью, а женщины телом, хотят они того или нет. Так задумано Создателем, я всегда это остро ощущала. А поскольку вы крупнее, вам, должно быть, трудней.

— Нет, с этим у меня все в порядке, — добродушно сказала Кики, вставая и делая бедрами легкое танцевальное движение. — Вообще-то я очень гибкая. Йога. А что до ума, то мне кажется, женщины прибегают к нему не реже мужчин.

— Я так не думаю. Нет. Все, что я делаю, я делаю телом. Даже моя душа — это плоть, сырое мясо. На лице правда видна как нигде. Нам, женщинам, лица говорят очень много. Мужчины талантливо делают вид, что это не так. И в этом их сила. Монти вообще вряд ли помнит, что у него есть тело. — Она рассмеялась, и ее рука легла Кики на щеку. — Вот у вас чудесное лицо. Я поняла, что полюблю вас, как только вас увидела.

Нелепость этих слов заставила рассмеяться и Кики. В ответ на комплимент она покачала головой.

— Кажется, мы полюбили друг друга. Что теперь скажут соседи?

Карлин Кипе встала с кресла и, несмотря на протесты гостьи, проводила ее до калитки. Теперь Кики ясно увидела, что ее собеседница нездорова — сомнений больше быть не могло. Стоило Карлин пройти два шага, как она попросила у Кики руку. Та почувствовала, что спутница на ней почти повисла и что тело ее легче легкого. Сердце

Кики потянулось к этой женщине: она говорила только то, что думала и ощущала.

— А вот мои бугенвиллеи — я насела сегодня на Викторию, и она их посадила, но не знаю, приживутся ли они. Сейчас вид у них, впрочем, бодрый, — и на том спасибо. Смотрите, как хорохорятся. Я выращиваю их на Ямайке, у нас там домик. А здешний дом я думаю облагородить садом. Как вам такая мысль?

— Не знаю, что и сказать. И дом, и сад у вас прекрасные.

Карлин прервала этот вежливый лепет быстрым кивком и ласково потрепала Кики по руке.

— Ну ступайте, готовьтесь к своей вечеринке.

— Непременно приходите.

С недоверчивым и снисходительным, словно Кики приглашала ее на Марс, выражением лица Карлин снова кивнула и повернулась к своему дому.

11

Когда Кики вернулась на Лангем, 83, первый гость уже пришел. Есть у этих вечеринок одна странная закономерность: первым приходит тот, чье имя в гостевом списке наиболее спорно. Кандидатура Кристиана фон Клеппера была внесена Говардом, отклонена Кики, вновь предложена Говардом, отклонена Кики, наконец, ближе к делу, Говард тайно ее утвердил — и вот вам, пожалуйста, Кристиан. Сидит в уголке гостиной, преданно кивает хозяину. Находясь на кухне, Кики не могла видеть их целиком, но картина была ясна и без панорамного обзора. Снимая кофту и вешая ее на стул, она незаметно наблюдала за обоими. Говард был оживлен. Запустив руки в волосы, он наклонился вперед и слушал, слушал по-настоящему.

Умеет ведь быть внимательным, подумала Кики, когда захочет. Пытаясь с ней помириться, Говард месяцами обволакивал ее вниманием, и Кики знала, как в этом ласковом коконе сладко и тепло. Кристиан в нем тут же преобразился в юношу, позволив себе ненадолго выйти из образа нервного приглашенного лектора двадцати восьми лет, который мечтает стать штатным преподавателем. Ну и замечательно. Кики взяла из выдвижного ящика зажигалку и начала зажигать расставленные повсюду чайные свечи. Почему до сих пор никто этого не сделал? И пироги не подогреты. Где дети? Она услышала понимающий смех Говарда. Он и его собеседник поменялись ролями: говорил теперь Говард, а Кристиан пил его речь, как святую воду. Вот он скромно потупился в пол, должно быть, в ответ на какую-то любезность со стороны мужа. Лесть Говард возвращал сторицей, здесь он был щедрее щедрого. Когда Кристиан снова поднял лицо, оно сияло от удовольствия, но через миг его накрыла тень догадки, что комплименты Говарда — просто плата той же монетой. Кики подошла к холодильнику, вынула бутылку отличного шампанского и взяла тарелку восхитительных куриных канапе. Авось это заменит приветственные остроты, с которыми ей надлежит выйти к гостям. После встречи с миссис Кипе легкие беседы ей странным образом претили. Она даже вспомнить не могла, когда в последний раз была в таком несветском настроении.

Иногда видишь себя на мгновение глазами других людей. Полученная на этот раз картинка покоробила Кики: черная женщина с замотанной в ткань головой несет бутылку и поднос с едой, как служанка в старом фильме. Настоящей прислуги — Моник с ее безымянной подругой, приглашенной, чтобы разносить напитки, — нигде видно не было. В гостиной обнаружился только один новый персонаж: Мередит, полная и миловидная американка японских кровей, постоянная и, кажется, платоническая спутница Кристиана. На ней был невероятный наряд, и она стояла спиной к окружающим, изучая корешки книг Говарда по искусству. Кики вспомнила, что хотя веллингтонский фан-клуб ее мужа был чрезвычайно мал, по степени идолопоклонства он был прямо противоположен своим масштабам. Педантизм теорий Говарда и его неприязнь к коллегам лишали его львиной доли успеха, славы и денег, которыми наслаждались в Веллингтоне ученые его уровня. Зато он был объектом крошечного местного культа, где роль пастора играл Кристиан, а роль паствы — Мередит. Возможно, существовали и другие члены секты, но Кики никогда их не видела. Был еще Смит Дж. Миллер, помощник Говарда по учебной работе, приятный белый парень с дальнего юга, однако его услуги оплачивал колледж. Кики каблуком распахнула дверь в гостиную, гадая, где же все - таки прячется Моник, которая должна была открыть эту дверь и заклинить. Кристиан к ней еще не обернулся, но уже делал вид, что ему нравится возня Мердс а вокруг его ног. С неловкостью прирожденного собаконенавистника и детофоба он наклонился к псу в явной надежде, что ему вот-вот помешают его поймать. Вытянутое, худое тело Кристиана показалось Кики человеческой пародией на Мердока.

— Он вам не мешает?

— Нет, что вы… Здравствуйте, миссис Белси. Он совсем не мешает. Просто я испугался, что он подавится моими шнурками.

— Да? — Кики с сомнением посмотрела на пса.

— Нет-нет, все в порядке. Все хорошо. — Черты Кристиана внезапно исказились в отчаянной попытке сделать светское лицо. — Поздравляю вас с годовщиной. Очень за вас рад.

— Спасибо вам, что пришли.

— Ну что вы, — сказал Кристиан бесцветным, неожиданно европейским (он вырос в Айове) тоном. — Это честь для меня. У вас такое событие. Такая веха.

Кики заподозрила, что ее мужу он ничего подобного не говорил, и точно — Говард слегка приподнял брови, словно эти речи были ему в новинку. Банальности, как всегда, приберегались для Кики.

— Да, к тому же и дата подходящая — начало семестра и все такое… Я заберу собаку?

Кристиан переступал с ноги на ногу, надеясь отвязаться от пса, но в действительности лишь раззадоривая Мердока.

— Я бы не хотел…

— Все нормально, Кристиан, не дергайтесь.

Кики оттеснила Мердока ногой и подтолкнула его к двери. Не дай бог собачья шерсть сядет на эти дивные итальянские ботинки! Впрочем, хватит цепляться к парню. Кристиан пригладил волосы, скрупулезно разделенные пробором в левой части головы — по линейке он провел его, что ли? И опять-таки — хватит к нему цепляться.

— Вот шампанское, а вот закуска! — сказала Кики, искупая свои мысли чрезмерной веселостью. — Кому что?

— Боже мой, — откликнулся Кристиан. Кажется, он догадывался, что здесь хорошо бы вставить шутку, но остроты были ему органически несвойственны. — Опять проблема выбора.

— Давай все сюда, дорогая, — скомандовал Говард и взял у жены только бутылку. — Однако сначала неплохо бы поздороваться, да, Мередит?

Двадцатисемилетняя Мередит увлекалась Фуко{11} и любила наряжаться (чтобы представлять гостей гостям, надо помнить о каждом хотя бы две вещи). На разных сборищах Кики прислушивалась к Мередит, но так и не поняла, что та говорила, при этом Мередит представала то английской панкушкой, то французской кинозвездой, то дамой fin de siecle{12} в свободно ниспадающем эдвардианском платье, то — особо памятный образ — невестой военных лет, с прической, как у Лорен Бэколл{13}, в чулках с подвязками и неотразимыми черными линиями, змеившимися сзади вдоль ее мощных икр. Нынче вечером Мередит утопала в розовом шифоне; она пришла в широкой юбке-колокол — не обойти, не объехать — и накинутой на плечи черной мохеровой кофточке, на которой сияла огромная, со стразами, брошь. На ногах у нее были красные босоножки на каблуке, добавлявшие ей, по меньшей мере, восемь сантиметров роста. Мередит протянула хозяйке руку в белой лайковой перчатке.

— Мередит, вот это да! — воскликнула Кики, театрально моргая. — Дорогуша, у меня просто нет слов! Мне бы надо было учредить премию за лучшее платье на вечеринке — и о чем я только думала? Выглядишь потрясающе!

Кики присвистнула, и все еще державшая ее за руку Мередит воспользовалась случаем, чтобы повертеться, высоко подняв руку Кики и описав под ней маленький круг.

— Вам нравится? Хотелось бы мне сказать, что я просто оделась и пошла, — громко затараторила Мередит с нервной и крикливой калифорнийской нотой в голосе. — Но увы, я убила уйму времени, чтобы привести себя в порядок. Быстрее мост построить или герменевтическую философию создать. В общем, все это… — Мередит подняла глаза, а затем опустила их к нижней губе — … заняло три часа.

В дверь позвонили. Говард тяжело вздохнул, словно и нынешняя компания его совершенно устраивала, однако чуть ли не пулей бросился открывать. Лишенная своего подлинного связующего звена, троица умолкла и расцвела спасительными улыбками. Интересно, насколько, с их точки зрения, я отличаюсь от идеальной супруги лидера, подумала Кики.

— А у нас для вас кое-что есть, — выпалила Мередит. — Крис вам не сказал? Мы вам кое-что сделали. Может быть, это и чепуха, я не знаю.

— Нет, я еще не сказал, — ответил Кристиан, зардевшись.

— Это вроде подарка. Глупо, наверное. Всякие там метафоры про тридцать лет брака. Глупо, да?

— Я сейчас… — сказал Кристиан, угловато наклоняясь к тахте за своим старомодным портфелем.

— Мы провели на скорую руку исследование, и оказалось, что тридцать лет брака — это жемчужная свадьба, однако средний доход выпускника колледжа не позволяет зайти так далеко, поэтому перл творения мы вам, увы, не преподнесем. — Мередит смеялась, как безумная. — Зато Крис вспомнил эти стихи, а я взяла на себя ремесленную часть дела — и вот вам, пожалуйста, образчик поэтического текстиля.

Кики почувствовала в руках теплое тиковое дерево рамки и залюбовалась мятыми лепестками роз и осколками раковин под стеклом. Текст был вышит наподобие гобелена. Даже не верится, что эти двое подарили ей такую вещь — восхитительно.

— Отец твой спит на дне морском. Кораллом стали кости в нем. Два перла там, где взор сиял… — осторожно прочла Кики, подозревая, что стихи должны быть ей известны.

— Вот и жемчуг, — вставила Мередит. — Все это нелепо, наверное.

— Это замечательно, — сказала Кики, торопливым шепотом дочитывая текст. — Сильвия Плат{14}? Не угадала?

— Шекспир, — поправил, поморщившись, Кристиан. — «Буря». Он не исчез и не пропал, но пышно, чудно превращен в сокровища морские он{15}. Плат сделала из этого окрошку.

— Черт, — рассмеялась Кики. — Если сомневаешься, говори «Шекспир», а если речь о спорте, то «Майкл Джордан».

— В точности моя стратегия, — согласилась Мередит.

— Потрясающий подарок. Говарду понравится. Уверена, этот объект предметно-изобразительного искусства он не забракует.

— Нет, он текстуальный, — запальчиво возразил Кристиан. — В этом вся суть. Это текстуальный артефакт.

Кики пытливо уставилась на него. Временами ей казалось, что Кристиан влюблен в ее мужа.

— Где же Говард? — воскликнула она, бестолково вертя головой в пустой комнате. — Ему это точно понравится. Он будет рад услышать, что он не исчез и не пропал.

Мередит снова рассмеялась. Говард вернулся в гостиную, потирая руки, но в дверь позвонили опять.

— О господи! Прошу прощения. Просто Пиккадилли Серкус[15] какой-то. Джером! Зора! — Говард приложил к уху ладонь, как человек, ожидающий ответа на свои фальшивые птичьи трели.

Кики с рамкой в руках попыталась привлечь его внимание:

— Говард! Говард, ты только взгляни!

— Леви! Нет? Видно, придется самим. Мы вас ненадолго оставим.

Кики вышла за Говардом в коридор, и они вместе открыли дверь Уилкоксам, едва ли не единственной среди их знакомых действительно богатой веллингтонской паре. Уилкоксы владели сетью магазинов, торговавших одеждой для добропорядочных людей, делали щедрые пожертвования колледжу и выглядели, как панцири атлантических креветок в вечерних платьях. Следом за ними, с домашним яблочным пирогом, пришел помощник Говарда, Смит Дж. Миллер, одетый как приличный кентуккийский джентльмен, каковым он и являлся. Всех их препроводили на кухню терпеть совершенно неприемлемое общество английского профессора Джо Рейнира, марксиста старой закалки, и молодой женщины, с которой у него на данный момент был роман. На холодильнике висела карикатура из «Нью-Йоркера» — лучше бы Кики ее убрала. Она изображала состоятельную пару на сиденье лимузина. Жена говорила: «Конечно, они умны. Глупость им просто не по карману».

— Проходите, проходите, — покрикивал Говард, как пастух, перегоняющий стадо через дорогу. — Все в гостиной, в саду благодать…

Через несколько минут они снова столкнулись в пустом коридоре.

— Где же Зора? Носилась с этой вечеринкой неделями, а теперь носу не кажет.

— Может быть, за какими-нибудь сигаретами пошла?

— Хоть один из них мог бы показаться? Люди подумают, мы их в подвале в сексуальном рабстве держим.

— Ладно, Гови, я это улажу. А ты позаботься о гостях. И где, в конце концов, Моник? Она что, никого не привела?

— Моник в саду, мутузит мешки со льдом, — ответил Говард нетерпеливо, словно Кики могла бы об этом и сама догадаться. — Генератор льда полчаса назад екнулся.

— Черт…

— Вот именно, дорогая, — черт.

Говард притянул к себе жену и ткнулся носом между ее грудей.

— Может, устроим вечеринку прямо здесь? Только ты, я и девочки, — вопросительно стиснув «девочек», предложил он. Кики отстранилась от мужа. Мир к Белси вернулся, а секс еще нет. В последний месяц Говард усилил любовный натиск — прикосновения, поглаживания, теперь вот взял ее за грудь. Видимо, следующий шаг он считал неизбежным, но Кики до сих пор сомневалась, не станет ли нынешний вечер началом умирания их семьи.

— Неа, — мягко сказала она. — Прости, но, кажется, они не придут.

— Почему?

Он снова прижал к себе Кики и положил голову ей на плечо. Кики не противилась. Все-таки годовщина. Свободную руку она запустила в густые, шелковистые волосы мужа, в другой по-прежнему держа неоцененный подарок Кристиана и Мередит. Так, с закрытыми глазами и утекающими у нее сквозь пальцы волосами Говарда, она могла бы стоять в любой счастливый день прошедшего тридцатилетия. Кики была не глупа и знала, что породило эту нежность: бессмысленная жажда повернуть время вспять. Однако в одну реку нельзя войти дважды.

— Девочек раздражает Кристиан фон Говнюк, — сказала она наконец, поддразнивая Говарда, но не отталкивая его. — Они не ходят туда, куда ходит он. Ты же знаешь, они такие. Ничего не поделаешь.

В дверь позвонили. Говард шумно вздохнул.

— Спасительный звонок, — пробормотала Кики. — В общем, я пойду наверх, выманю оттуда детей. А ты открой дверь и не налегай на спиртное, ладно? Ты же отвечаешь тут за все и вся.

— Угу.

Говард ринулся открывать, но у самой двери обернулся.

— Слушай, Кикс… — Его лицо ни с того ни с сего приняло детское, виноватое выражение. Кики ощутила прилив отчаяния. Это лицо превращало их в типичную пару среднего возраста: фурия жена и забитый муж. И когда мы успели стать как все? — подумала Кики.

— Извини, дорогая, но я должен знать: так ты их пригласила?

— Кого?

— Кипсов, кого же еще?

— Ах да, конечно. Я говорила с ней. Она… — Но выставить миссис Кипе на посмешище было так же немыслимо, как описать ее двумя словами (Говард любил, чтобы людей ему подавали на блюдечке). — Не знаю, придут ли они, но я их пригласила.

И снова раздался звонок. Кики направилась к лестнице, положив подарок в рамке на столик под зеркалом. Говард открыл дверь.

12

— Привет.

Высокий, самодовольный, смазливый, как аферист; голые, в татуировках, руки, ленивые движения; накачанный, под мышкой баскетбольный мяч; черный. Говард не стал широко открывать дверь.

— Вам что-то нужно?

Улыбавшийся до этого Карл перестал улыбаться. Он играл на бесплатной площадке колледжа (просто приходишь и делаешь вид, что ты здесь свой); посреди игры позвонил Леви и сказал, что вечеринка сегодня. Странный день для вечеринки, но у всех свои закидоны. Голос у парня был чудной, словно его взбесило что-то, однако он говорил, что Карл должен прийти железно. Адрес прислал раза, наверное, три. Карл, конечно, заскочил бы домой переодеться, но это было бы кругосветное путешествие, и он решил, что жаркой ночью вроде нынешней и так сойдет.

— Нуда. Я пришел на вечеринку.

Теперь Карл держал мяч между ладонями, и Говард увидел, как в свете сенсорного фонаря круглятся его ладные, сильные руки.

— Да, но это закрытая вечеринка.

— Леви тут живет? Я его друг:

— Вот оно что. Знаешь, он… — Говард обернулся, делая вид, что высматривает сына в прихожей. — Его сейчас нет. Как тебя зовут? Я ему передам, что ты был.

Мяч с силой ударился о ступеньки, Говард отпрянул.

— Послушай, — грубо сказал он. — Я не хочу быть невежливым, но Леви не должен был приглашать на сегодняшний вечер своих… друзей. Это вечеринка для узкого круга знакомых.

— Ясно. Для поэтических поэтов.

— Что?

— Забудьте. Я не знаю, какой черт меня сюда принес.

Гордым, стремительным, пружинистым шагом он промахнул дорожку и исчез за калиткой.

— Эй, постой! — крикнул ему в спину Говард, но тот уже ушел.

Невероятно, подумал Говард, закрыл дверь и отправился на кухню за вином. Там он снова услышал звонок — открыла Моник, люди вошли, за ними другие люди. Говард налил себе вина — звонок. Эрскайн и его жена Каролина. Он заткнул бутылку пробкой — в прихожей шумела, раздеваясь, еще одна толпа. Дом заполнялся людьми, чужими ему по крови. Говард начал входить во вкус и вскоре уже уверенно играл роль души общества: предлагал еду, разливал напитки, расхваливал своих упрямых, невидимых детей, исправлял цитаты, ввязывался в споры, дважды и трижды знакомил между собой гостей. За время каждой из бесчисленных трехминутных бесед он успевал проявить интерес и участие, побыть виновником торжества и поборником идеи, посмеяться над вашей остротой прежде, чем вы успевали ее отпустить, и наполнить ваш бокал, невзирая на пузырьки у его края. Застав вас за разыскиванием или надеванием плаща, он разражался мольбой покинутого влюбленного. Вы жали его руку, он жал вашу, — так вы и качались вдвоем, как матросы. Но вот вы осмеливались подколоть Говарда его Рембрантом — в ответ он выстреливал в ваше марксистское прошлое, группу плодовитых виршеплетов или одиннадцатилетнее копание в трудах Монтеня, но так добродушно, что вы не принимали это на свой счет. Плащ был снова забыт на диване. А когда вы опять заводили речь о неотложных делах со вставанием ни свет ни заря и выходили-таки за порог, вас посещало новое отрадное чувство, что Говард Белси не только не презирает вас, как вы всегда считали, но, напротив, тайно и безгранично вас обожает, и лишь природная английская сдержанность не позволяла ему выказать вам это вплоть до сегодняшнего дня.

В полдесятого Говард решил, что пора бы произнести перед собравшимися небольшую речь в саду. Общество не возражало. В десять упоение ролью бонвивана залило аккуратные уши Говарда — они покраснели от удовольствия. Ему казалось, что вечеринка удалась на славу. В действительности это было типичное веллингтонское торжество: боишься, что в доме будет не продохнуть, но до аншлага дело не доходит. Аспиранты кафедры африканистики пришли чуть ли не в полном составе, главным образом, потому что они не чаяли в Эрскайне души, а также потому что в Веллингтоне они были самым светским народом, гордившимся репутацией существ, наиболее приближенных на кампусе к нормальным. Они умели и просто поболтать, и сболтнуть лишнего, собрали у себя на кафедре фонотеку черной музыки, слыли знатоками современного телевизионного мусора и могли о нем красноречиво рассуждать. Их всегда на все приглашали, и они всегда на все ходили. Кафедра английской литературы была представлена куда скромнее: Клер, марксист Джо, Смит и горстка обожательниц Клер, которые забавляли Говарда тем, что, как лемминги, поочередно кидались на Уоррена. Уоррен явно входил в список вещей, одобряемых Клер, вот они на нем и висли. Стая таинственных юных антропологов — Говард их, похоже, не знал — весь вечер вилась на кухне над едой, предпочитая места обитания стаканов, бутылок и закусок. Говард предоставил их самим себе и вышел в сад. Счастливый, он шел по краю бассейна с пустым стаканом в руке; вверху, за рдеющими облаками, скользила летняя луна; вокруг раздавался приятный, полнокровный шум бесед на свежем воздухе.

«Какой странный день для вечеринки», — услышал он чей-то разговор. «А по-моему, в самый раз, — последовал ответ. — Белси празднуют день в день, понимаете? Если мы не реабилитируем дату, то вроде как они победили. Это реабилитация…»{16}

Таков был главный диалог вечера. После десяти, когда вино ударило в голову, сам Говард участвовал в нем раза четыре. До десяти эта тема не затрагивалась.

Примерно каждые двадцать секунд Говард наблюдал, как поверхность бассейна взрывают пятки, потом всплывает островок спины и стройное, темное тело быстро и бесшумно идет в воде на следующий круг. Видимо, Леви решил, что раз уж он обречен на эту вечеринку, он совместит ее с тренировкой. Сколько он так плавает, Говард точно сказать не мог, но, когда он закончил речь и гул аплодисментов стих, все вдруг заметили одинокого пловца, и почти каждый повернулся к соседу с вопросом, помнит ли он рассказ Джона Чивера{17}. Профессора не очень друг от друга отличаются.

— Жаль, я не взяла купальник, — громко сказала кому-то Клер Малколм.

— Вы разве стали бы купаться? — благоразумно возразили ей.

Хотя крайней необходимости в этом не было, Говард хотел найти Эрскайна и спросить, как тому понравилась его нынешняя речь. Он сел на уютную скамеечку, поставленную Кики под яблоней, и стал рассматривать своих гостей. Вокруг толпились женщины с широкими спинами и мощными ногами, совершенно асексуальные. Медсестры, решил Говард. Интересно, как эта самоуверенная, неуниверситетской закваски, тяжеловесная команда Кики восприняла его речь? И как ее, собственно, восприняли все прочие? Произнести ее было нелегко. По сути это были три речи. Одна для тех, кто знает, одна для тех, кто не знает, и одна для Кики, которой адресовались его слова и которая знала и не знала одновременно. Незнающие улыбались, гикали и хлопали, когда Говард говорил о плодах любви, томно вздыхали, когда он рассуждал о радостях и трудностях семейной жизни с тем, кто стал тебе самым близким другом. Поощренный вниманием своей подлунной аудитории, Говард отошел от первоначального сценария. Он напомнил, как высоко ставил дружбу Аристотель, и дополнил его мысли собственными. Сказал, что дружба порождает терпимость. Описал безответственность Рембрандта и готовность к прощению Саскии, его жены. Это была игра с огнем, однако подавляющая часть слушателей нездорового интереса к его лирическим отступлениям не выказала. Он боялся, что знающих будет больше. Но Кики, несмотря ни на что, о его подвигах всему свету не раструбила, и сейчас Говард был ей за это благодарен как никогда. Он закончил речь, и аплодисменты окутали его, как уютный, мягкий плед. Он сгреб за плечи двух своих американских детей, оказавшихся в зоне досягаемости, и сопротивления не почувствовал. Значит, не все потеряно. Его измена не конец света. Это и умаляло, и возвышало его в собственных глазах. Жизнь текла своим чередом.

Джером первый доказал ему: мир из-за твоих любовных катаклизмов не рухнет. Сначала Говард так не думал. Сначала он был в отчаянии. Ничего подобного с ним раньше не случалось, и он не знал, что делать и как быть. Когда он все рассказал Эрскайну, ветерану супружеской неверности, тот снабдил его простым и старым как мир советом: отрицай все. Это была давнишняя тактика самого Эрскайна, которая, как он уверял, никогда его не подводила. Но Говарда поймали с поличным самым что ни на есть классическим способом: Кики нашла в его кармане презерватив и предъявила его Говарду, держа находку двумя пальцами и излучая убийственное презрение. В тот день он мог поступить по-разному, но правду говорить было нельзя — правда исключалась сразу, если, конечно, он хотел и дальше вести хотя бы подобие излюбленного им образа жизни. Время показало, что он принял правильное решение. Правду он оставил при себе. Вместо правды он сказал то, что, с его точки зрения, было нужно для сохранения круга друзей и коллег, этой семьи и этой женщины. Видит бог, даже придуманная им история об одной-единственной ночи с незнакомкой нанесла неслыханный урон, разомкнув волшебное кольцо любви Кики, которое окружало его столько лет и благодаря которому (к чести Говарда, он отдавал себе в этом отчет) он жил так, как жил. А скажи он правду — беды обрушились бы на него лавиной. В итоге под удар были поставлены отношения с несколькими ближайшими друзьями: тех, с кем успела поговорить Кики, поведение Говарда покоробило, и они прямо сказали ему об этом. Нынешняя вечеринка давала возможность выяснить, что друзья думают о нем год спустя, и, обнаружив, что он выдержал испытание, Говард готов был разрыдаться перед каждым, проявившим к нему снисходительность. Общий вердикт был таков: Говард допустил нелепую ошибку, и не стоит лишать его (профессура средних лет не закидывает грешников камнями) такого подарка судьбы, как счастливый и страстный брак. До чего же они любили друг друга! Все думают, что любовь — удел двадцатилетних, но Говард знал любовь и в сорок лет, настоящую и томительную. Он до сих пор не мог привыкнуть к лицу Кики. Оно служило ему постоянным источником радости. Эрскайн частенько подшучивал над ним — говорил, что таким теоретиком, таким противником живых наслаждений, как Говард, может быть только мужчина, получающий всю полноту удовольствия дома. Сам Эрскайн был женат во второй раз. Почти все, кого знал Говард, уже пережили развод и начали новую жизнь с другими женщинами. «У нас с ней перегорело», говорили они, как будто брак — это вязанка дров. Неужели и с ним случилось то же самое? Неужели и у него с Кики перегорело?

Говард заметил ее у бассейна — она склонилась рядом с Эрскайном, и оба говорили с Леви, который держался за бетонный край сильными, морщинистыми от воды руками. Они смеялись. Говард почувствовал печаль. Кики не выманивала у него подробностей измены, и это удивляло его. Он восхищался умением жены держать свои чувства в узде, но понять ее он не мог. Сам бы Говард не успокоился, пока бы не выведал имя, не уяснил черты лица, не вник в хронику прикосновений. В половом отношении он всегда был страшно ревнив. Когда он встретил Кики, она дружила исключительно с мужчинами, вокруг нее их было море (так, во всяком случае, казалось Говарду), и чуть ли не все — бывшие любовники. Даже сейчас, тридцать лет спустя, от одного упоминания о них Говарда начинало трясти. Он сделал так, чтобы их пути с этими мужчинами не пересекались. Злыми шутками, угрозами и холодностью он распугал их всех, хотя Кики всегда говорила (и Говард всегда ей верил), что любовь она узнала, только познакомившись с ним.

Говард накрыл свой стакан ладонью, отказываясь от вина, которое предлагала ему Моник.

— Как дела, Моник? Вы не видели Зору?

— Зору?

— Да, Зору.

— Нет, давно не видела.

— Все хорошо? Вина и прочего хватает?

— Еще как хватает. Даже слишком.

Через пару минут, у дверей кухни, Говард увидел свою неизящную дочь — она стояла как вкопанная рядом с троицей студентов-философов, и он поспешил к ней, чтобы ввести ее в их круг. По крайней мере, это было ему по силам. Отец и дочь прильнули друг к другу: в Говарде бродил алкоголь, и ему хотелось сказать ей что-нибудь теплое, но Зоре было не до того. Она внимала философской беседе.

— Этот белый подавал большие надежды.

— Да уж, метил он высоко.

— На кафедре его чуть ли не на руках носили. В двадцать два, что ли, года…

— Может, это-то его и погубило.

— Да-да, наверняка.

— Ему предложили место на Родосе, но он отказался.

— Но сейчас-то он преподает?

— Да нет. Ни в одном колледже он не значится. Я слышал, у него ребенок, так что кто его разберет. Кажется, он сейчас в Детройте.

— У себя на родине… Еще один талантливый, но неприспособленный ребенок.

— Никакой системы в голове.

— Абсолютно.

Это была типичная Schadenfreude[16], но Зора слушала, развесив уши. У нее были странные представления о людях из университетской среды — их способность к сплетням или корысти казалась ей чем-то из ряда вон выходящим. В отношении них она проявляла редкостную наивность. Например, совершенно не замечала, что философ номер два поглощен изучением ее бюста, небрежно выставленного нынче вечером напоказ в хлипкой цыганской кофточке. В общем, когда раздался звонок, Говард послал открывать Зору, и именно Зора открыла дверь Кипсам. Кто перед ней, она догадалась не сразу. На пороге возник высокий черный мужчина около шестидесяти лет, властного вида и пучеглазый, как мопс. Справа стоял его сын, еще более высокий и такой же величавый, а слева — его возмутительно красивая дочь. Прежде чем открыть рот, Зора считала глазами все что можно: странная на мужчине одежда — викторианский жилет, платок в нагрудном кармане. Еще один испепеляющий взгляд на дочь, и мгновенное (обоюдное) признание ее внешнего превосходства. Троица клином потянулась за Зорой, бормотавшей, что можно раздеться и выпить и что сейчас подойдут родители, которые оба куда - то пропали. Говард исчез без следа.

— Черт, он только что был здесь. Отошел, наверное. Да где же он, черт побери?

Этот недуг Зора унаследовала от отца: оказавшись в компании религиозных людей, она начинала жестоко чертыхаться. Гости терпеливо стояли вокруг, наблюдая протуберанцы Зориной паники. Мимо проходила Моник, и Зора кинулась к ней, но ее поднос был пуст, а Говарда она не видела с тех пор, как он искал Зору (на выяснение этого обстоятельства ушло несколько долгих, томительных минут).

— Леви в бассейне, Джером наверху, — сообщила Моник, угрюмо пытаясь разрядить обстановку. — Он сказал, что не спустится.

Эту справку она выдала зря.

— Знакомьтесь, Виктория, — сказал мистер Кипе со сдержанным достоинством человека, не теряющего самообладания в нелепых ситуациях. — И Майкл. С твоим братом — старшим братом — они уже знакомы.

Его тринидадский бас-профундо легко заскользил по морю стыда, устремляясь к новым горизонтам.

— Да, уже знакомы, — подтвердила Зора, ни простодушно, ни всерьез, а как-то неопределенно между.

— Вы дружили в Лондоне, подружитесь и тут, — заключил мистер Кипе и нетерпеливо скользнул взглядом поверх ее головы, словно выискивая снимающую его камеру. — Однако я должен поприветствовать твоих родителей. А то получится, что меня вроде как в деревянном коне сюда провезли. Между тем, я просто гость и никаких сомнительных даров при себе не имею. По крайней мере, сегодня.

Он рассмеялся смехом политика, никак не повлиявшим на выражение его глаз.

— Да-да, — сказала Зора, мягко смеясь в ответ и так же, как мистер Кипе, бесплодно вглядываясь в глубь дома. — Я просто не знаю, где… А вы… вы все сюда переехали?

— Кроме меня, — ответил Майкл. — Я тут на отдыхе. Во вторник возвращаюсь в Лондон. Работа, ничего не поделаешь.

— Очень жаль, — вежливо сказала Зора, ни капли не разочарованная. Он был великолепен, но абсолютно несексуален. Внезапно она вспомнила того парня в парке. И почему приличные мальчики вроде Майкла не могут выглядеть, как он?

— А ты учишься в Веллингтоне? — спросил Майкл без особенного любопытства. Зора посмотрела ему в глаза, такие же, как у нее, маленькие и тусклые из-за очков.

— Ну да. Отец ведь там преподает, так что это, наверное, закономерно. Я собираюсь специализироваться на истории искусств.

— О, я с этого начинал, — сказал Монти. — В 1965 году я был куратором первой американской выставки в Нью-Йорке, посвященной карибской примитивной живописи. На сегодняшний день у меня самая обширная коллекция гаитянского искусства за пределами этого злополучного острова.

— Ого, и вся ваша — вот здорово.

Мистер Кипе догадывался, что его персона обладает комическим потенциалом, и всегда держал ухо востро, стремясь задушить насмешку в зародыше. Он рассказал о коллекции без задней мысли и не мог допустить, чтобы из-за нее его задним числом осмеяли. Сделав паузу, он произнес:

— Я рад, что имею возможность поддержать черное искусство.

Его дочь закатила глаза.

— Да уж, действительно, радость жить в доме с Бароном Субботой{18} в каждом углу.

Впервые Виктория что-то сказала. Зору поразил ее голос — он был громким, низким, решительным, как у ее отца, и абсолютно не вязался с ее кокетливой внешностью.

— Виктория читает французских философов, — сухо пояснил мистер Кипе и стал презрительно перечислять властителей дум самой Зоры.

— А… да… понятно, — мямлила, слушая его, Зора. Она выпила лишний бокал вина. Обычно этого было достаточно, чтобы она начала кивать собеседнику прежде, чем он выскажет свою мысль, и говорить тоном уставшего от жизни европейского буржуа, которого уже в девятнадцать лет ничем не удивишь.

— Боюсь, поэтому-то она и ненавидит искусство самым бездарным образом. Но в Кембридже этому горю, надеюсь, помогут.

— Пап!

— А пока она кое-чему поучится здесь — должно быть, какие-то лекции у вас будут общие.

Девушки взглянули друг на друга без особого восторга по этому поводу.

— Я не ненавижу искусство, я ненавижу твое искусство, — заявила Виктория. Отец ласково потрепал ее по плечу, которым она дернула, как строптивый подросток.

— Ну а наш дом мало похож на музей, — сказала Зора, оглядывая пустые стены и гадая, почему она говорит именно о том, чего не хотела касаться. — Наша семья предпочитает концептуальное искусство. Вкусы у нас экстремальные, поэтому большая часть нашей коллекции немыслима в домашней обстановке. Папа — сторонник теории потрошения, он считает, что искусство должно выворачивать тебя наизнанку.

Последствия этого заявления не успели обрушится на Зору. На плечи ей легли две руки.

— Мама! — Зора обрадовалась матери, как никогда прежде.

— Развлекаешь гостей? — Кики сделала приглашающий жест своей пухлой рукой в блестящих браслетах. — Вы Монти? Кажется, ваша жена говорила мне, что теперь вы сэр Монти.

Плавность, с которой Кики включилась в беседу, произвела впечатление на дочь. Все-таки презираемые Зорой традиционные светские добродетели Веллингтона — уклончивость, умение сглаживать острые углы, лживая любезность и расчетливая речь — кое-что значили. В пять минут все пальто висели, все гости держали по бокалу и вели небрежный разговор.

— Карлин не с вами, мистер Кипе? — спросила Кики.

— Мам, я пойду… Извините, приятно было познакомиться, — сказала Зора, неопределенно ткнув пальцем в комнату и тут же устремившись туда.

— Значит, она не пришла? — снова спросила Кики, удивляясь, почему это ее так расстроило.

— Моя жена редко ходит на подобные сборища. Она не любит светские муравейники. По правде говоря, ей уютнее у домашнего очага.

Кики была знакома с этой извращенной метафорой недоверчивых консерваторов, но подобный акцент слышала впервые. Похоже на Эрскайна — те же развинченные модуляции, но гласные невероятно полновесны и глубоки.

— Очень жаль. Мне казалось, она так хотела прийти.

— А потом внезапно расхотела. — Он улыбнулся, и в его улыбке Кики прочла уверенность деспота в том, что ей хватит ума не продолжать эту тему дальше. — Настроение Карлин переменчиво.

Бедная Карлин! Кики с таким мужчиной и ночь провести побоялась бы, не то что целую жизнь. К счастью, Кипса надо было познакомить с массой людей. Он не мешкая потребовал список видных веллингтонцев, и Кики любезно назвала Джека Френча, Эрскайна, нескольких факультетских шишек; объяснила, что приглашали и ректора, и промолчала о том, что вероятность его прихода равнялась нулю. Дети Кипса быстро растворились в саду. Джером, к большой досаде Кики, по - прежнему отсиживался наверху. Кики водила Монти по комнатам. Его беседа с Говардом была короткой и лукавой — своеобразной моделью их жгучего противостояния: на одном конце Говард, поборник художественного радикализма, на другом Монти с его консервативными культурными взглядами, причем Говард не смог показать себя хозяином положения, потому что был пьян и воспринял все слишком всерьез. Кики разлучила их, отправив мужа к куратору маленькой бостонской галереи, весь вечер пытавшемуся его поймать. Говард вполуха слушал этого нервного человечка, наседавшего на него в связи с запланированной серией лекций о Рембрандте, которую Говард обещал устроить и не устроил. Гвоздем программы должна была стать лекция самого Говарда, увенчанная фуршетом с вином и сыром за счет колледжа. Лекцию Говард не написал, проблемой вина и сыра не озаботился. Он смотрел на Монти, за плечом куратора верховодившего остатками его партии. У камина велся громкий и игривый спор с Кристианом и Мередит, на периферии которого обретался Джек Френч, не успевавший вставлять свои остроты, но все равно пытавшийся. Говард нервничал: защищают ли его предполагаемые сторонники? Что если они над ним смеются?

— Я, собственно, хотел узнать, какова направленность лекции.

Говард повернулся к своему собеседнику, которых оказалось не один, а два. К шмыгавшему носом куратору присоединился лысый молодой человек. У него была такая прозрачная белая кожа и выдающаяся лобная кость, что Говард ощутил подавленность его совершенно замогильным видом. Никогда еще живые не выставляли перед ним напоказ свой череп.

— Направленность?

— «Против Рембрандта», — сказал лысый. У него был визгливый голос южанина, комичность которого застала Говарда врасплох. — Такой заголовок прислал нам ваш ассистент. Я так и не понял, что значит «против». Мы частично спонсируем эти лекции, так что…

— Мы?

— «Ценители Рембрандта». Знаете, я не такой интеллектуал, как люди вашего круга…

— Да-да, вы правы, — пробормотал Говард. Он знал, что на некоторых американцев его акцент действует замедленно: они только назавтра понимают, как он был с ними груб.

— То есть, может быть, «заблуждение о человеке» — для вас похвала, я не знаю, но для членов нашей организации…

Круг Монти на другом конце комнаты расширился-в него влился алчный рой африканистов во главе с Эрскайном и Каролиной, его поджарой женой из Атланты. Это была невероятно жилистая — сплошные мускулы, — безупречного вида женщина, черный аналог дорогостоящей утонченности Восточного побережья: волосы прямые и жесткие, а костюм от Chanel немного ярче и скульптурней, чем у ее белых сестер. Каролина относилась к редким представительницам круга Говарда, которых он не мог вообразить в постели, и внешность тут была ни при чем (Говард нередко рассматривал под этим углом даже самых безобразных женщин). Просто Каролина была непроницаема: воображение Говарда не могло пробить ее броню. Чтобы с ней переспать, надо было перенестись в другую вселенную, но и тогда скорее она бы тебя отымела. Она была скандально горда (большинство женщин ее не любили) и, как всякая жена поверхностно внимательного мужа, восхитительно самодостаточна, лишена потребности в обществе. Однако

Эрскайн отчаянно изменял Каролине, и это придавало ее гордости странную силу, слегка пугавшую Говарда. Она эксцентрично выражалась и снисходительно называла пассий Эрскайна «эти мулатки», не давая ключа к своим настоящим чувствам. Ходил слух, что будучи известным адвокатом, Каролина могла не сегодня-завтра занять кресло в Верховном суде; она лично знала Пауэлла и Райе и терпеливо объясняла Говарду, что такие люди «возвышают расу». Монти был как раз в ее вкусе. Изящная наманикюренная ручка Каролины ломтями резала воздух у него перед носом — должно быть, она объясняла ему, как возвысилась раса и сколько еще ей осталось до сияющих вершин.

Между тем беседа Говарда с ценителями Рембрандта продолжалась. Он уже не знал, как отделаться от нее.

— Суть вот в чем, — громко сказал он, надеясь положить всему этому конец с помощью обескураживающего словесного фейерверка. — Рембрандт, говоря коротко, был частью общеевропейского стремления XVII века создать идею человека, — начал он пересказывать главу, оставленную наверху в заскучавшем и уснувшем компьютере, — и следовательно, частью заблуждения, что человек — пуп земли, что его эстетическое чувство помещает его в центр мироздания. Вспомните, как он изображался — ровно между двумя пустыми полушариями на стене…

Фразы вылетали из его уст почти автоматически. Он чувствовал, как его тело пронзает ветер из сада, буравя отверстия, которые организм помоложе держит на замке. Повторение идей, принесших ему скромную славу в его крошечном кругу, нагоняло на Говарда тоску. Любовь в одной части его жизни погасла, и в другой тоже стало холодно.

— Познакомь нас, — внезапно потребовала какая - то женщина, схватив его за дряблую мышцу плеча. Это была Клер Малколм.

— Простите, я украду его у вас на полминуты, — сказала Клер куратору и его другу, не обращая внимания на их озабоченные лица. Она оттащила Говарда в угол комнаты. Прямо напротив них грянул раскатистый смех Монти Кипса, опережая и перекрывая хохот окружающих.

— Познакомь меня с Кипсом.

Они стояли рядом, Клер и Говард, и смотрели в другой конец гостиной, как родители, которые наблюдают за своим гоняющим по футбольному полю сорванцом. Стояли не нос к носу, но близко. Глубокий загар подвыпившей Клер покрылся нежным румянцем, затопившим бесчисленные родинки и веснушки ее шеи и лица и омолодившим ее так, как не снилось ни одной косметической процедуре. Говард не видел ее почти год. Они вели себя аккуратно, не привлекая к своей связи внимания и не договариваясь о конспирации. Просто избегали друг друга на кампусе, обходили стороной столовую колледжа и делали все, чтобы не пересекаться в обществе. В качестве дополнительной меры Говард перестал бывать в марокканском кафе, куда по вечерам стекалась чуть ли не вся английская кафедра покорпеть над стопками эссе. Потом Клер уехала на лето в Италию, за что он был ей благодарен. Видеть ее теперь было невыносимо. Она пришла в простом прямом платье из очень тонкого хлопка. Ее маленькое постное тело то проступало сквозь него, то скрадывалось им — зависело от того, как она стояла. Глядя на эту Клер — небрежный макияж, простая одежда, — никто не догадался бы о маниакальной педантичности, с которой она ухаживала за другими, более интимными частями тела. Говард был изумлен, когда это открыл. В какой же они лежали позе, когда она вдруг решила объяснить, что ее мама парижанка?

— Ради бога, зачем тебе это?

— Он привлек внимание Уоррена. Да и мое. Знаешь, публичные умные люди — загадка, они невероятно притягательны. В них есть какая-то червоточина, а Кипсу еще и сквозь расовые предрассудки продираться приходится… Мне так нравится его элегантность. Он страшно элегантный.

— Страшно элегантный фашист.

Клер помрачнела.

— Но он такой неотразимый. Как Клинтон — харизма зашкаливает. Возможно, это все феромоны, назальные — Уоррен тебе объяснит.

— Назальные, анальные — какая разница, из каких дырок все это прет. — Говард поднес стакан к губам, что смикшировать следующую фразу. — Твои теперь, кстати, в надежных руках — поздравляю.

— Мы очень счастливы, — бесстрастно ответила она. — Боже, я от него в восторге!

Говард было подумал, что она имеет в виду Уоррена.

— Смотри, как он подчинил себе комнату. Он же повсюду!

— Да, как чума.

Клер повернулась к Говарду с ехидным выражением лица. Должно быть, она подумала, что теперь, когда их беседа прочно приняла ироничное направление, она вполне может на него взглянуть. В конце концов, их связь дело прошлое, и за целый год она так и не всплыла на поверхность. Клер даже замуж успела выйти. Теперь воображаемая ночь во время мичиганской конференции — общепринятый факт, а трехнедельного романа Говарда и Клер как бы и не было. Так почему не поговорить друг с другом, не посмотреть друг другу в глаза? И все - таки взгляды были смертельно опасны, — едва Клер повернулась к нему, они оба это поняли. Клер поспешила продолжить разговор, но страх гротескно исказил его.

— А я думаю, — сказала она нелепо язвительным тоном, — ты хочешь быть как он.

— Ты что, выпила лишнего?

Внезапно ему в голову пришла злая мысль: хорошо бы Клер на свете не было. Без его вмешательства — просто не было и все.

— Эти ваши дурацкие идейные войны… — Она скорчила гримасу, задрав губы и обнажив свои розовые десны с дорогущими американскими зубами. — Вы оба знаете, что они не стоят ломаного гроша. В стране есть проблемы и поважнее. Зреют идеи более значимые. Разве не так? Иногда мне даже страшно тут оставаться.

— Так мы что обсуждаем — состояние нации или страхи Клер Малколм?

— Не умничай, — раздраженно сказала Клер. — Я всех имею в виду, а не только себя. Речь же не об этом.

— Ты говоришь, как школьница. Как мои дети.

— Зреют глобальные идеи, они затрагивают самые основы — не только здесь, во всем мире. Основы, понимаешь? При чем тут твои дети или чужие дети? Глядя на то, что творится в этой стране, я благодарю Бога, что у меня вообще нет детей.

Говард, сомневавшийся в том, что эта благодарность искренна, скрыл свою недоверчивость за изучением пожелтевших дубовых половиц.

— Господи, когда я думаю о предстоящем семестре, меня тошнит. Плевать всем на Рембрандта, Говард… — Клер умолкла и горько усмехнулась. — Или Уоллеса Стивенса[17]. Есть вещи поважнее, — повторила она, допила вино и кивнула.

— Все взаимосвязано, — скучно сказал Говард, обводя носком проеденную древоточцем брешь в полу. — Мы ищем новые способы мышления, другие люди их осваивают.

— Да не веришь ты в это!

— А что значит «верить»? — спросил Говард и тут же почувствовал себя уничтоженным. Он даже фразу закончить не смог — воздух в горле встал колом. Когда же она от него отвяжется?

— Ах, боже ты мой! — фыркнула Клер, топнула ножкой и уперлась ладонью в грудь Говарда, вызывая его на одну из их старых дуэлей. Природа против теории. Убеждение против силы. Искусство против художественных систем. Клер против Говарда. Он почувствовал, как ее палец бездумно, в пьяном беспамятстве скользнул между пуговицами его рубашки. В этот миг их прервали.

— О чем вы тут сплетничаете?

Клер поспешно отдернула руку, но Кики не смотрела на Клер, она смотрела на Говарда. Прожив с человеком тридцать лет, ты знаешь его лицо как облупленное. Мгновенный, не оставляющий сомнений промельк — и обман раскрыт. Говард понял это сразу, но разве Клер могла заметить крошечную складку в левом уголке рта его жены и догадаться, что она значит? В блаженном неведении, думая что спасла ситуацию, Клер схватила Кики за руки.

— Я хочу, чтобы меня представили сэру Монтегю Кипсу. А Говард увиливает.

— Говард всегда увиливает, — сказала Кики, бросая на него холодный взгляд-приговор, расставляющий все точки над «i». — Думает, он так кажется умнее.

— Кикс, ты потрясающе выглядишь! Как статуя в римском фонтане!

Говард знал, что от комплимента его жене Клер не удержится. Все, чего он хотел, это чтобы она замолчала. Им овладели дикие, буйные фантазии.

— Ты тоже, дорогая, — спокойно откликнулась Кики, гася лживый энтузиазм Клер. Итак, сцены не будет. В этом отношении Кики всегда была на высоте, что очень нравилось в ней Говарду, однако сейчас он предпочел бы услышать ее вопль. Она стояла, как зомби, с приклеенной улыбкой и каменными глазами, невосприимчивыми к любым сигналам с его стороны. Между тем их абсурдная беседа с Клер продолжалась.

— Нужен какой-то предлог, — продолжала Клер. — А то он будет тешить себя мыслью, что я просто хотела с ним поговорить. Чем бы его поддеть?

— Да он везде сует свой нос, — ответил Говард, переводя отчаяние в ярость. — Бери что хочешь. Положение дел в Британии, в Штатах, на Карибах, статус черных, статус женщин, состояние искусства — кинь любую кость, он все поймает. И учти: он считает, что преимущественные права[18] — это от лукавого. Он обольститель, он…

Говард умолк. Все выпитое ополчилось против него, его собственные фразы бросались от него врассыпную, как кролики в норы, — ни белую холку мысли, ни черную дыру, в которой она исчезала, он рассмотреть не успевал.

— Гови, не делай из себя посмешище, — внятно сказала Кики и закусила губу. Она явно боролась с собой.

Но вид у нее был самый решительный. Никаких криков и слез.

— Он выступает против преимущественных прав? Странно, — сказала Клер, глядя, как Монти кивает головой.

— Не совсем так, — ответила Кики. — Он просто черный консерватор, который считает, что создание специальных условий унижает афроамериканских детей. Веллингтон пригласил его очень не вовремя: в Сенат внесен проект по ограничению преимущественных прав, так что у нас могут быть проблемы. Мы должны стоять стеной. Впрочем, ты ведь все знаешь. Вы же с Говардом над этим работали. — Глаза Кики округлились, в них мелькнула догадка.

— А… — сказала Клер, вертя пальцами ножку бокала. Мелкомасштабная политика ее не увлекала. Полтора года назад она служила заместителем Говарда в Веллингтонском антидискриминационном комитете — там-то и началась их связь, — но интереса к службе не проявляла и в комитет ходила нерегулярно. Поступить туда ее уговорил Говард, боявшийся назначения другого коллеги, по его мнению, ничтожества. Клер воодушевляли только апокалипсические явления на мировой арене: оружие массового поражения, тоталитарные режимы, гибель тысяч людей. Она ненавидела комитеты и заседания, но любила подписывать петиции и участвовать в маршах протеста.

— Ты можешь поговорить с ним об искусстве — о карибском искусстве. Он же коллекционер, — мужественно продолжала Кики.

— Мне так нравятся его дети. Просто глаз не оторвешь.

Говард презрительно фыркнул. Он был безнадежно пьян.

— Джером влюбился было в его дочь, — коротко объяснила Кики. — В прошлом году. Семья встала на дыбы, Говард подлил масла в огонь. Вышло все очень глупо.

— Какая драматичная у вас жизнь, — сияя, сказала Клер. — Его можно понять — я имею в виду Джерома. Она бесподобна — прекрасна, как Нефертити. Не правда ли, Говард? Как одна из тех статуй в музее Фицуильяма в Кембридже. Ты ведь видел их, да? Не лицо, а древнее чудо.

Говард закрыл глаза и как следует отхлебнул из своего стакана.

— Позаботься о музыке, Говард, — сказала Кики, поворачиваясь наконец к мужу. Странно было смотреть на нее: губы говорили одно, а глаза другое, как у плохой актрисы. — Я сыта по горло этим хип-хопом. Кто его вообще включил? У людей от него уши вянут — Альберт Кениг, по-моему, ушел из-за него. Поставь что-нибудь вроде Эла Грина[19] — чтобы нравилось всем.

Клер уже направилась к Монти. Кики пошла было с ней, потом остановилась, вернулась и что-то шепнула Говарду на ухо. Голос ее дрожал, но рука твердо держала запястье мужа. Она произнесла имя и поставила после него вопросительный знак. Внутри у Говарда все сжалось.

— Можешь остаться в доме, — сказала Кики срывающимся голосом. — Но держись от меня подальше. Не смей ко мне приближаться — убью.

Она плавно отделилась от него и опять нагнала Клер Малколм. Говард смотрел, как они идут: его жена и его катастрофа.

Сначала он был совершенно уверен, что его сейчас стошнит, и двинулся по коридору в ванную. Затем он вспомнил о поручении Кики и упрямо решил его исполнить. Теперь он стоял на пороге в пустую вторую гостиную. Здесь был только один гость, окруженный CD- дисками и склонившийся над стереосистемой. Изящный топ с завязками на шее, открытая ночному ветру узкая, выразительная спина — казалось, она вот-вот встрепенется в танце умирающего лебедя.

— Как-то так, — сказала она, обернувшись. У Говарда появилось странное чувство, что это ответ на его последнюю мысль. — Вам нравится?

— Не очень.

— Стало быть, облом.

— Ты Виктория?

— Ви.

— Хорошо.

Ви сидела на пятках вполоборота к Говарду. Они улыбнулись друг другу, и Говард тут же проникся сочувствием к своему старшему сыну. Все загадки прошлого года перестали существовать.

— Так ты, стало быть, диджей? — спросил Говард. — Может, это теперь не так называется?

— Вроде того. Вы не против?

— Конечно, нет. Но некоторые из гостей постарше считают подборку слегка… сумбурной.

— И вас послали призвать меня к порядку?

Какая странно английская фраза и как по-английски сказана…

— Скажем так, я пришел на переговоры. Вот это что играет, например?

— Подборка Леви, — прочла она наклейку на обложке диска. — Похоже, враг ближе, чем вы думали. — Она печально покачала головой.

Ну разумеется, она умна. Джером не потерпел бы глупой девушки, будь она хоть трижды красотка. У Говарда в юности таких проблем не было. Прошло немало лет, прежде чем мозги стали что-то для него значить.

— А та, что прежде играла, чем плоха?

Она уставилась на него.

— Как можно это слушать?

— Это же Крафтверк. Что плохого в Крафтверке[20]?

— Два часа Крафтверка?

— Но там и другая музыка есть.

— Да вы видели эту коллекцию?

— Еще бы, я же ее и собрал.

Она засмеялась и встряхнула волосами. У нее была новомодная прическа: спадающий на спину каскад искусственных локонов, забранных на затылке в хвост. Развернувшись к Говарду лицом, она снова села на пятки. Блестящая лиловая ткань обтягивала ей грудь. Должно быть, соски у нее большие, как старые десятипенсовики. Говард, якобы в смущении, уткнулся взглядом в пол.

— Вот, скажем, это как тут оказалось? — Она подняла с пола диск с трескучей электроникой.

— Я купил.

— Вас, наверное, принудили. Вели к прилавку под дулом автомата, — сказала она, приставив к голове палец. У нее был глухой, кудахтающий смех, — такой же низкий, как и голос. Говард пожал плечами. Ее запанибратство его коробило.

— Значит, сумбур продолжается?

— Боюсь, что да, профессор.

Она моргнула, медленно опустив веки. Какие шикарные ресницы! Говард заподозрил, что она пьяна.

— Пойду объявлю гостям, — сказал Говард, поворачиваясь, чтобы идти. Он чуть не споткнулся о ковровую морщинку, но следующий шаг спас положение.

— Э-э, не падать!

— Не падать, — повторил он.

— Скажите, пусть не волнуются. Это всего лишь хип - хоп. От него никто не умирал.

— Ладно, — сказал Говард и вышел из комнаты.

— …пока еще, — донеслось ему вслед.

Часть 2 Урок анатомии

Одна из возможных ошибок — ложная оценка или недооценка отношения университетов к красоте. Университет сам принадлежит к числу драгоценных и хрупких вещей.

Элейн Скарри[21]

1

Лето покинуло Веллингтон резко, хлопнув дверью. С деревьев в одночасье сдуло все листья, и к Зоре Белси вернулось странное, позднесентябрьское чувство, что где-то в тесном классе с детскими партами ее поджидает школьный учитель. Только из дома она почему-то вышла без набора душистых ластиков, не в блестящем галстучке и не в плиссированной юбке. Время измеряется не годами, а чувствами. Зора чувствовала себя по-старому. По-прежнему с родителями, по-прежнему девственница. Хотя и второкурсница с сегодняшнего дня. В прошлом году второкурсники казались ей людьми с другой планеты: четкие убеждения и мысли, сложившиеся вкусы и пристрастия. Утром она проснулась в надежде, что за ночь она тоже стала такой, но превращения не случилось, и Зора поступила, как всякая девчонка, стремящаяся войти в роль: нарядилась. Удачно или нет, она не знала. Теперь, на углу Хаутона и Мейн, она изучала свое отражение в витрине построенного в пятидесятые парикмахерского салона «Лорели». Как же ей совладать с этими туфлями? И что она из себя представляет? Это был очень трудный вопрос. Зора пыталась создать образ богемной интеллектуалки: смелой, отчаянной и грациозной. На ней была темно-зеленая длинная юбка, белая блузка из хлопка с причудливыми рюшами у ворота, широкий коричневый пояс из замши, оставшийся у Кики с тех времен, когда она еще носила пояса, пара громоздких туфель и шляпа — мужская, из зеленого фетра, вроде и федора, но не федора. Выходя из дома, Зора хотела не этого. Это совсем не то.

Четверть часа спустя свою богемность Зора оставила в женской раздевалке бассейна в веллингтонском кампусе. Плавание было частью ее новой осенней программы саморазвития: ранний подъем, бассейн, учеба, легкий обед, учеба, библиотека, дом. Зора запихнула шляпу в шкафчик и поплотней натянула на уши купальную шапочку. Голая китаянка, которой со спины было восемнадцать, повернулась и поразила Зору морщинистым лицом, в складках которого тонули два обсидиановых глаза. Лобковые волосы у нее были длинные, прямые и серые, как увядшая трава. Представь себя на ее месте, смутно подумала Зора, и мысль эта, помедлив в ней на холостом ходу, исчезла навсегда. Она пристегнула ключ от шкафчика к своему черному, без излишеств, купальнику и пошла вдоль длинного края бассейна, влажно шлепая ступнями по плитке. Сквозь потолочное окно над уходящими вверх рядами сидений вливалось осеннее солнце и прошивало гигантский бассейн, как тюремный прожектор. Сверху, с привилегированной точки, на Зору и прочих неатлетичных посетителей смотрела армия спортсменов на беговых дорожках. Там, за стеклом, тренировались совершенные люди, здесь плескались и надеялись на лучшее несовершенные. Дважды в неделю ситуация менялась: бассейн удостаивала вниманием сиятельная команда пловцов, из-за которых

Зора и ей подобные ссылались в лягушатник делить дорожки со стариками и детьми. Пловцы отталкивались от края, вытягивая тела, как дротики, и ныряли в воду так, словно она только того и ждет и примет этот дар с благодарностью. Люди вроде Зоры осторожно садились на шершавую плитку, опускали в бассейн одну ногу и начинали уламывать тело сделать следующий шаг. Зора частенько раздевалась, шла вдоль бассейна, смотрела на спортсменов, садилась, пробовала воду ногой, вставала, шла вдоль бассейна, смотрела на спортсменов, одевалась и уходила. Но не сегодня. Сегодня она начинала новую жизнь. Слегка подавшись вперед, Зора прыгнула; вода окутала ее по шею, как покрывало. С минуту она топталась по дну, затем нырнула и, отфыркиваясь, поплыла — медленно, неуклюже, не в силах совладать с руками и ногами, но все же чувствуя легкость, в которой суша всегда отказывала ей. Скрывая это всеми правдами и неправдами, она соревновалась с соседками по бассейну (выбирала тех, кто был примерно одного с ней возраста и комплекции, — Зора отличалась острым чувством справедливости), и ее решимость не бросать водные тренировки крепла или слабела в зависимости от того, могла ли она тягаться со своими ничего не подозревающими соперницами.

Зора почувствовала, что ее маска пропускает воду. Она сдернула ее, положила на край бассейна и сделала четыре заплыва без нее, но держать голову на поверхности было трудней, чем плыть под водой, — нужно было лучше владеть своим телом. Зора вернулась к бордюру и попыталась нащупать маску вслепую, но ей это не удалось, и она подпрыгнула над ним. Маска исчезла. Разозлившись, она заставила новичка-спасателя ползать в поисках пропажи и отчитала беднягу, как будто бы вором был он. В конце концов, расспрашивать ей надоело, и она поплыла тихим ходом, озираясь по сторонам. Справа пронесся какой-то парень и брызнул ей в глаза. Она еле добралась до стенки, наглотавшись по дороге воды, и глянула парню вслед — на его затылке краснела лямка ее маски. Зора ухватилась за ближайшую лестницу и теперь ждала похитителя. На другом конце он сделал плавное сальто в воде, о котором Зора только мечтала. Это был черный парень в ярких плавках шмелиной расцветки, облегавших тело упруго и четко, словно вторая кожа. Его согнутая спина крутанулась в воде, как новехонький пляжный мяч, потом он выпрямился и проплыл дорожку, не поднимая головы для вдоха. Он был быстрее быстрого, как эти чертовы пловцы-олимпийцы. Между впадиной в основании спины, словно прокопанной ковшиком для мороженого, и его круглыми, выпуклыми ягодицами красовалась татуировка. Может быть, знак какого-то братства. Но от воды и солнца рисунок плясал и рябил, и прежде чем Зора успела его рассмотреть, парень вынырнул перед ней, хватаясь за разграничительную веревку и глотая ртом воздух.

— Эй, постой!

— Что?

— Постой, говорю, — ты взял мою маску.

— Ничего не слышу — погоди.

Он подпрыгнул и уперся локтями в край бассейна. Его пах оказался прямо перед глазами Зоры. Целых десять секунд, словно там вообще не было ткани, она смотрела на широкий бугор, отклонявшийся влево и вздымавший на поверхности плавок полосатые, черно-желтые волны. Завораживающее зрелище дополняли круглившиеся под тканью мячики, набрякшие и тяжелые, уходившие в теплую воду. Татуировка была в виде солнца с лицом человека — кажется, она такую уже видела: толстые лучи вокруг лица напоминали львиную гриву. Парень вынул из ушей затычки, снял маску, положил на край и спрыгнул обратно к Зоре.

— Уши были заткнуты — не расслышал.

— Кажется, у тебя моя маска. Я сняла ее, отвернулась, а ее уже нет. Случайно не ты ее взял?

Парень нахмурился и стряхнул с лица капли воды.

— Мы знакомы?

— Что? Нет. Можно я взгляну на маску?

Все с тем же нахмуренным видом парень перебросил свою длинную руку через край бассейна и достал маску.

— Ну да, моя. Видишь, лямка красная? Прежняя лопнула, и я приделала эту.

Парень ухмыльнулся.

— Ну что ж, раз она твоя — бери.

Его ладонь-длинная, густо-коричневая, как у Кики, а линии и того темней — очутилась у нее перед носом. Маска висела на указательном пальце. Зора хотела схватить ее и смахнула в бассейн. Ее руки метнулись в воду — поздно: маска ушла на дно, кружась в неживом танце и уводя красную лямку за собой. Зора сделала неглубокий вдох астматика и попыталась нырнуть, но подъемная сила с полпути вытолкнула ее обратно задом вперед.

— Давай я? — предложил парень и не стал ждать ответа — сгруппировался, почти без всплеска прянул вниз и через миг вернулся с висящей на запястье маской. Зора получила ее прямо в руки (еще одно неловкое движение, так как идти в воде с поднятыми руками ей было нелегко). Она молча шагнула к лестнице, постаралась вскарабкаться вверх с достоинством и ушла. Правда, ушла не сразу. Какое-то время — столько, сколько нужно на заплыв в один конец — она стояла у кресла спасателя и смотрела, как мелькает в воде солнце с львиной гривой, ныряет тело с простодушным тюленьим плеском, вращаются, словно турбины, руки, ходят мускулы и ладные ноги делают то, что неленивым ногам и положено. Целых двадцать три секунды Зора не думала о себе.

— Я же говорю, мы знакомы — Моцарт!

Теперь он был одет: из-под толстовки с логотипом Ред Соке[22] проглядывало несколько футболок, черные джинсы наплывали на белые носы-раковины кед. Поди различи под всем этим тело, которое Зора видела чуть ли не в первозданном виде. Единственной подсказкой была красивая шея парня, придававшая ему сходство с молодым зверем в молодом, неизведанном мире. Он сидел на ступеньках на выходе — в наушниках, расставив ноги и кивая в такт музыке, — Зора чуть об него не споткнулась.

— Извини, дай я… — обходя его, пробормотала она.

Парень сбросил наушники на шею, вскочил и стал

спускаться рядом с ней.

— Эй ты, в шляпе, — я тебе говорю, постой.

Сойдя с лестницы, Зора остановилась, приподняла край свой дурацкой шляпы, глянула парню в лицо и наконец-то его узнала.

— Моцарт! — снова воскликнул он, тыкая в нее пальцем. — Точно! Ты взяла мой плеер, ты сестра Леви.

— Да, Зора.

— А я Карл. Карл Томас. Я же говорю, ты. Сестра Леви. — Он кивал и радовался так, словно они только что нашли лекарство от рака.

— Ты, значит, общаешься с Леви? — неловко спросила Зора. Статность Карла обостряла ее чувство собственной дисгармоничности. Она скрестила на груди руки, потом поменяла левую с правой и вдруг почувствовала, что стоять в такой малоестественной позе не в силах. Карл глянул через плечо на коридор из тиковых деревьев, дрожащий в мареве и уводивший к реке.

— Да я его с тех пор и не видел. Я думал, мы с ним тут по одному поводу встретимся, но… — Карл снова переключился на Зору. — Так ты куда идешь — туда?

— Вообще-то в другую сторону, к площади.

— Отлично. Можно и к площади.

— Э… ладно.

Через несколько шагов пешеходная дорожка кончилась. Теперь они молча ждали сигнала светофора. Карл вставил в ухо наушник и опять закивал головой. Зора посматривала на часы и напряженно оглядывалась, давая понять прохожим, что она и сама не знает, зачем этот парень с ней идет.

— Ты в команде плаваешь? — спросила Зора, так как зеленый свет не загорался.

— А?

В ответ Зора сжала губы и покачала головой.

— Нет, нет, повтори. — Он вынул наушник снова. — Что ты сказала?

— Да так, просто спросила, не плаваешь ли ты в команде.

— Разве я похож на того, кто плавает в команде?

Воспоминание Зоры о Карле внезапно прояснело,

ожило.

— Мм… Я не хочу тебя задеть, я хочу сказать, что ты ловкий.

Карл дернул плечами, потер ими об уши, но его лицо не смягчилось.

— Чтобы быть в команде тех, кто плавает, надо быть в команде тех, кто учится. Надо быть в колледже, чтобы плавать в команде, ведь так?

Две машины, едущие в противоположные стороны, поравнялись друг с другом и встали: водители высунулись из окон и принялись радостно перекрикиваться под нарастающее бибиканье соседей.

— Ну и мастера же они орать, эти гаитяне. Вопят без передыху. Даже когда у них все о'кей, они и то на взводе, — удивлялся Карл. Зора нажала на пешеходную кнопку.

— Значит, ты ходишь учить всякие гуманитарные… — спросил он как раз, когда Зора сказала:

— Значит, ты ходишь в бассейн таскать чужие…

— А, черт, — громко рассмеялся Карл. Неискренно, подумала Зора, сунула кошелек подальше в свой баул и незаметно застегнула молнию.

— Извини за маску. Я думал, она никому не нужна. Неужели ты до сих пор злишься? Мой друг Энтони в раздевалке работает, он меня и пропускает, понимаешь?

Зора не понимала. Светофор защелкал по-птичьи, возвещая слепым, что можно переходить.

— Слушай, а ты часто в таких местах бываешь? — спросил Карл на другой стороне улицы. — Где Моцарта играют, например.

— Вообще-то нет. Надо бы чаще, наверное. Но учеба отнимает кучу времени.

— Ты на первом курсе?

— На втором. С сегодняшнего дня.

— Веллингтон?

Зора кивнула. Впереди показалось главное здание колледжа. Карл как будто хотел задержать ее, отложить момент, когда она войдет в ворота чужого ему мира.

— Обалдеть — ученая сестра. Круто… нет, правда, это так здорово. Будешь судить-рядить обо всем — это награда, образование. Это награда, то, что нам надо, Веллингтон рядом — здесь, за оградой.

Зора слабо улыбнулась.

— Нет, ты это заслужила, ты столько для этого сделала, — сказал Карл и рассеянно огляделся. Зора вспомнила своих бостонских воспитанников: когда было время, она подрабатывала — водила мальчишек в парк, в кино, затем доставляла домой. Карл был похож на них: внимание как флюгер. Да еще эти вечные кивки и притоптывания, словно покой опасен для здоровья.

— Так вот, значит, Моцарт, — выпалил Карл. — Там есть одна штука — в «Реквиеме», я другого у него не знаю, а вот в «Реквиеме», который мы тогда слушали… В общем, ты «Лакримозу» помнишь?

Его пальцы музыкально плавали в воздухе, словно он дирижировал своей собеседницей в надежде извлечь из нее нужный ответ.

— Ну «Лакримоза» — не помнишь, что ли?

— Э… нет, — сказала Зора, нисколько не беспокоясь о том, что перекличка уже началась и она опоздала.

— Это как восемь бит[23], - нетерпеливо объяснил Карл. — Я семплировал эту мелодию после того вечера — просто фантастика. Там ангелы забирают все выше и выше, и скрипки ноют — та-а, та-а, та-а, та-а, — аж сердце замирает. А если слова убрать и подложить ритм, то выйдет классный трек. Да знаешь ты ее… — И Карл начал напевать «Лакримозу».

— Я правда не знаю. Я плохо разбираюсь в классической музыке.

— Нет, знаешь — я слышал ваш разговор. Твоя мама и остальные, они спорили, гений он или нет…

— Но это же было месяц назад, — смущенно возразила Зора.

— Да, память у меня отличная, я помню все. Скажи мне что-нибудь — я запомню. И лица я не забываю, как ты уже поняла. А про Моцарта мне интересно, потому что я ведь тоже музыкант.

При этом неподобающем сравнении Зора позволила себе слегка улыбнуться.

— Ну и я раскопал кое-что — я же читаю про классику. Надо же знать про всякие там влияния и прочее — если бы я зациклился только на своем творчестве, я бы не смог делать то, что делаю.

Зора вежливо кивнула.

— Короче, ты понимаешь, — решительно заключил Карл, как будто своим кивком Зора подтвердила справедливость его неписанных музыкальных принципов. — Ну и вот, оказалось, что эта часть даже и не Моцарта — то есть, не совсем его. Он создал основу, а дописывать пришлось другим. И «Лакримоза», по сути, дело рук того парня, Зюсмайера[24]. Здесь-то и загвоздка, потому что это лучшая вещь в «Реквиеме», я еще подумал: черт, когда ты так близок к гению, ты поднимаешься над собой. Вот и Зюсмайер — он как новичок, который набрел на биту и запульнул мяч на Луну. И теперь все пытаются доказать, что это был Моцарт, потому что ясно же, кто может писать такую музыку, а кто нет. Но суть-то в том, что эту классную вещь создал Зюсмайер, обычный парень из шоу Джо Шмо[25]. Я чуть не упал, когда узнал.

Пока он говорил, а она изумленно пыталась слушать, его лицо безмолвно околдовывало ее, и каждый, кто шел мимо них под аркой, испытывал действие тех же чар. Зора ясно видела, как прохожие взглядывали на него украдкой и замедляли шаг, стремясь задержать образ Карла на сетчатке глаза, где иначе отпечатается какая - нибудь скука вроде дерева, библиотеки или двух играющих в карты мальчишек. На него хотелось смотреть.

— Ну вот, в общем, и все, что я собирался тебе сказать, — подытожил Карл, чей энтузиазм начал сменяться разочарованием, так как Зора молчала.

— Ты собирался сказать мне это? — рассердилась она.

— Нет, нет, ты не поняла. — Он звонко рассмеялся. — Слушай, я не из тех, кто липнет к прохожим на улицах. — Карл легонько потрепал ее по левой руке, и Зору прошиб электрический разряд, ударивший ей в пах и замерший где-то в области ушей. — Просто это во мне сидело. Я ведь часто бываю на всяких городских вечерах, и кроме меня там негров нету. Не ходят они туда, вот я и решил: если еще раз эту злющую черную девчонку увижу, обязательно выложу ей все, что думаю про Моцарта, — что-то она тогда скажет. Ведь это как в колледже. Вы же там платите за то, чтобы обсуждать с другими всякие штуки. Вы как раз за это платите. — Он убежденно кивнул.

— Может быть.

— Да так и есть, — настаивал Карл.

Торжественно заныл веллингтонский колокол, затем,

с другой стороны дороги, донесся более жизнерадостный четырехнотный призыв епископальной церкви.

— Знаешь, тебе бы с другим моим братом пообщаться, с Джеромом, — рискнула Зора. — Он сечет и в поэзии, и в музыке. Иногда он, правда, задирает нос, но ты мог бы как-нибудь заскочить — раз ты хочешь поболтать и все такое. Сейчас он в Брауне, но каждые несколько недель приезжает домой. Домашние у меня что надо, с ними есть о чем поговорить, хотя они меня и достают временами. Отец у меня профессор, так что…

Карл изумленно отпрянул.

— Нет, я к тому, что с ним страшно интересно общаться… В самом деле, ты не стесняйся, заходи и…

Карл холодно взглянул на Зору. Какой-то первокурсник задел его мимоходом, Карл вздернул плечи и пихнул его в ответ. Тот, видя, что его пихает высокий черный парень, смолчал и пошел своей дорогой.

— Вообще-то, — сказал Карл, сверля спину первокурсника взглядом, — я заходил, но оказалось, что меня не ждали.

— Ты заходил? — недоуменно спросила Зора.

В ее лице читалось искреннее неведение. Карл замял тему.

— Тут дело вот в чем. Оратор из меня никакой. В разговоре я толком ничего не могу выразить. Пишу я лучше, чем говорю. Когда я сочиняю ритмы, я — хрясь! — бью в дерево и протыкаю его насквозь. А когда говорю, набиваю шишки. Всегда.

Зора рассмеялась.

— Послушал бы ты папиных первокурсников. А я ей и говорю, а она мне такая, а я ей, значит, а она ни черта, — изобразила Зора, повышая голос и доставая им до противоположного берега страны. — И так до бесконечности.

Карл был озадачен.

— Твой папа, профессор… — медленно проговорил он, — белый, да?

— Он англичанин. Говард.

— Англичанин! — воскликнул Карл, сверкая своими белоснежными белками и, переварив эту новость, добавил:

— А я вот в Англии не был. И вообще из Штатов не выезжал. — Его пальцы странно, ритмично пощелкивали в ладонь. — Он что, математику преподает?

— Папа? Нет, историю искусств.

— И ты с ним ладишь?

Взгляд Карла опять стал блуждающим, и Зорой снова овладели бредовые страхи. Ей вдруг показалось, что все его вопросы просто заговаривание зубов, которое приведет — какими путями, она не дала себе времени подумать, — к ее родному порогу, маминой шкатулке и их сейфу в цокольном этаже. Она затараторила, как автомат, — она всегда так делала, когда хотела скрыть, что мысли ее далеко.

— Говард? Он классный. Конечно, он мой отец, так что иногда… ну ты понимаешь. Но он что надо. У него тут был роман на стороне, с его коллегой, и это вышло наружу, поэтому дома теперь все вверх дном, мать с ума сходит. А я ей говорю: брось, все развитые пятидесятилетние мужики изменяют своим женам. Это почти норма. Разумеется, умных мужчин тянет к умным женщинам — то же мне неожиданность. Кроме того, мама за собой не следит, весит чуть ли не сто сорок килограммов.

Карл смотрел под ноги, ему было явно неловко за Зору. Зора покраснела и вдавила свои короткие ногти себе в ладонь.

— Полные женщины тоже хотят любви, — философски заметил Карл и вынул из капюшона сигарету — она была заложена за ухо. — Тебе пора, — сказал он и закурил. Должно быть, Зора ему надоела. Ее охватило горькое чувство потери: из-за ее трескотни все померкло — и Моцарт, и этот Гусьмайер вместе с ним.

— Ждут люди, ждут дела и всякое такое…

— Да нет, не то чтобы… То есть у меня встреча, но…

— Наверное, важная, — задумчиво сказал Карл, пытаясь ее себе представить.

— Не очень. Так, надо обсудить будущее.

Зора шла в кабинет декана, чтобы озадачить его своим туманным будущим. Особенно ее беспокоило то, что в прошлом семестре ее не взяли в семинар Клер Малколм. Новые списки Зора еще не видела, но если опять случится нечто подобное, ее будущее серьезно пострадает, и это надо обсудить, равно как и многие другие моменты, угрожающие будущему во всей его несомненной будущности. Это была первая из семи встреч, запланированных Зорой на начало семестра. Она обожала планировать обсуждение своего будущего с важными людьми, которых ее судьба заботила явно не в первую очередь. Чем больше народу узнавало о ее планах, тем реальнее они становились для нее самой.

— Будущее как чужая земля, — печально сказал Карл, но тут его осенило, и он расплылся в улыбке. — Но пока без паспорта я.

— Это из твоих ритмов?

— Не знаю, может быть. — Он пожал плечами и потер руки, хотя было не холодно — холода еще не наступили.

— Рад был поболтать с тобой, Зора, — сказал он с глубокой неискренностью. — Познавательный был разговор.

Он как будто опять рассердился. Зора отвела взгляд, поигрывая застежкой своей сумки. Она чувствовала странную потребность помочь Карлу.

— Едва ли. Я почти ничего не сказала.

— Ты внимательно слушала, это не хуже слов.

Зора удивленно посмотрела на Карла. Раньше ей никто не говорил, что она умеет слушать.

— Ты, наверное, очень талантлив, — пробормотала Зора, не успев осознать, что за чушь она несет. Ей повезло — эти слова заглушил грузовик.

— Ну, Зора… — Он хлопнул в ладоши — неужели она кажется ему смешной? — Успехов в учебе.

— Приятно было увидеться, Карл.

— Скажи брату, пусть мне позвонит. Я опять буду читать в «Остановке». Ты же знаешь, где это? На Кеннеди, в четверг.

— Ты разве не в Бостоне живешь?

— В Бостоне, и что? Это же рядом. Нас ведь пускают сюда, не спрашивая, кто мы и откуда. В Веллингтоне здорово — там, на площади Кеннеди. Там и студенты собираются, и наши… В общем, скажи брату, что, если он хочет послушать ритмы, пусть приходит. Может быть, это и не поэтическая поэзия, — сказал Карл, уходя и не давая Зоре возможности ответить, — но я пишу так.

2

На седьмом этаже дома имени Стегнера[26], в плохо отапливаемой комнате, Говард распаковывал проектор. Он всунул руки между его боками и коробкой, и, зажав подбородком арматуру, извлек это нелепое устройство на свет. Он всегда просил проектор для первой лекции в году, когда идет отлов студентов; установка его была таким же ритуалом, как развешивание рождественских гирлянд. Та же рутина, те же разочарования. По какой причине он откажется работать в этот раз? Говард осторожно открыл крышку проекционного отсека и поместил туда знакомый титульный лист: СОЗДАНИЕ ОБРАЗА ЧЕЛОВЕКА, 1600–1700 — лицевой стороной к стеклу. Затем он убрал лист, вытер скопившуюся пыль и положил его снова. Проектор был серо-оранжевый — в таких красках виделось будущее тридцать лет назад — и, как всякая допотопная техника, вызывал у Говарда невольное сочувствие. Говард и сам уже был не новейшей модели.

— Power Point[27], - сказал Смит Дж. Миллер, стоя в дверном проеме, грея руки о кружку кофе и энергично выглядывая студентов. Говард знал, что нынче утром аудитория будет забита до отказа, но, в отличие от Смита, не придавал этому значения. Студенты займут длинный стол для заседаний; устроятся на грязном полу и подоконниках, подложив свои студенческие ноги под свои студенческие зады; выстроятся у стен, как смертники в ожидании расстрела. Они будут строчить, как ополоумевшие стенографы, и следить за губами Говарда с таким рвением, что тот начнет сомневаться, не попал ли он в школу глухих. И все — в едином искреннем порыве — напишут свои фамилии и е-мейлы, сколько бы раз профессор Белси ни сказал: «Пожалуйста, оставьте свои имена только в том случае, если вы действительно хотите ходить на мои лекции». А в следующий вторник их будет двадцать. А через вторник — девять.

— С Power Point будет гораздо проще. Хотите, покажу?

Говард оторвался от своего жалкого прибора. Его смутно радовала аккуратная клетчатая бабочка Смита, его детское, усыпанное светлыми веснушками лицо и скудная волна пепельных волос. Лучшего помощника, чем Смит Дж. Миллер, и представить было нельзя. Но он был неисправимым оптимистом, не понимавшим, как устроен колледж. Он не знал — так, как знал это Говард, — что к следующему вторнику студенты перещупают весь ассортимент интеллектуальных товаров, предлагаемых гуманитарным факультетом, произведут свой сравнительный анализ с учетом многоразличных величин, как то: известность профессора в университетских кругах, наличие у него публикаций и наград, практическая сторона его лекций (их перспективность, польза для личного дела и аспирантуры), вероятность того, что вышеупомянутый профессор имеет вес в реальном мире, то есть года через три способен дать рекомендации, которые помогут устроиться на стажировку в «Нью-Йоркер», Пентагон, офис Клинтона в Харлеме, французский Vogue, — словом, они прозондируют почву, взвесят все личные «за» и «против» и придут к выводу, что изучать «создание образа человека», не входящее в список обязательных дисциплин этого семестра и преподаваемое человеком крайних политических взглядов, с горсткой публикаций за плечами, не первой молодости, в скверном пиджаке, с прической в стиле 1980-х и неудобным расположением вверху здания без нормального отопления и лифта, не входит в их интересы. Поэтому-то первая неделя года и называлась порой отлова.

— С другого конца попробуйте, — настаивал Смит. — Тогда все увидят, в чем дело. Будет отличная, резкая картинка.

Говард благодарно улыбнулся и покачал головой — прошло то время, когда он осваивал новые трюки. Встав на колени, он воткнул проектор в сеть; розетка выплюнула синее пламя. Он нажал на кнопку позади аппарата. Потеребил шнур. Надавил на проекционный отсек, надеясь восстановить контакт.

— Давайте я, — сказал Смит и забрал аппарат у Говарда, передвинув его по столу. Говард с минуту не менял позы, как будто проектор все еще стоял перед ним.

— Может, опустим жалюзи? — мягко предложил Смит. Как большинство людей в тесном веллингтонском кругу, он прекрасно знал о положении дел Говарда и сочувствовал ему. Он так и сказал Говарду два дня назад, когда они встретились, чтобы решить, какие материалы копировать: Сочувствую вам. Словно тот потерял близкого человека.

— Кофе не хотите, Говард? С пончиком?

Машинально взявшись за шнур жалюзи, Говард выглянул во двор колледжа. На противоположных сторонах площади стояли, грозя друг другу, белая церковь и серая библиотека. Землю устилал пестрый слой желтых, рыжих, красных и бордовых листьев. Было еще тепло, но солнце грело чуть ли не последний день и разве что только молодежь праздно сидела на ступеньках Гринмена, развалившись на рюкзаках. Говард обыскал глазами двор — нет ли Клер или Уоррена? Говорят, они все еще вместе. Он узнал это от Эрскайна, а тот — от своей жены, входившей в опекунский совет Веллингтонского института молекулярных исследований, где обретался Уоррен. Уоррену сказала Кики — последовал взрыв, но никого не убило. Просто теперь надо брести с этой раной до скончания дней. Никто не кинулся собирать веши, не ушел, хлопнув дверью, не перевелся в другой колледж за тридевять земель. Нет, они будут жить рядом и страдать, и ждать, пока их не вылечит время. От этой мысли подкашивались ноги. Про них знали все. Должно быть, блуждающая по колледжу куцая — для беседы у стойки с водой — версия событий, приправленная жалостью и легким презрением, звучала так: Уоррен ее простил. Как будто чувства объяснишь тремя словами. Люди говорили она его простила и о Кики, но круги этого чистилища под названием «прощение» Говард исчислил только сейчас. Люди не знают, о чем говорят. У стойки с водой Говард был просто очередной немолодой профессор, переживающий кризис среднего возраста. Но дома все было иначе, и надо было с этим жить. Вчера, поздно ночью, он встал со слишком короткого, пыточного дивана в кабинете и пошел в спальню. В одежде, поверх одеяла, он лег рядом с Кики, женщиной, которую любил и с которой прожил всю свою взрослую жизнь. В глаза ему бросились антидепрессанты на тумбочке, втиснутые вместе с монетами, наушниками и чайной ложкой в деревянную индийскую шкатулочку с вырезанными по бокам слонами. Он подождал минут двадцать, гадая, спит она или нет, и осторожно положил руку на ей на бедро. Кики заплакала.

— У меня предчувствие, что в этом семестре нам повезет, — сказал Смит, присвистнув и жизнерадостно, по-южному, хохотнув. — Вот увидите, в комнате яблоку будет негде упасть.

Смит прикнопливал к доске репродукцию Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа». 1632 год, трубный глас эпохи Просвещения еще не прозвучал. Апостолы науки сгрудились над трупом, их лица зловеще озарены святым огнем знания. Левая рука доктора явно имитирует милость Христа (Говард еще обсудит это со студентами); джентльмен на заднем плане смотрит на нас, словно приглашая восхититься бесстрашной человечностью собравшихся, их строго научным следованием максиме Nosce te ipsium, Познай себя самого. Лекция Говарда об этой картине содержала богатый набор спецэффектов, которые неизменно пленяли в дни отлова целую армию студентов, сверливших старую репродукцию своими новыми глазами. Говард видел ее столько раз, что больше видеть был не в силах. Во время лекции он стоял к ней спиной, указывая на фрагменты картины карандашом в левой руке. Но сегодня он словно сам стал ее героем. Это его положили на стол, бледного, покончившего счеты с миром, это его рука разрезана напоказ студентам. Говард снова повернулся к окну и внезапно заметил маленькую, но узнаваемую фигуру дочери, быстро пересекавшую двор в сторону кафедры английской литературы.

— Моя дочь, — невольно сказал Говард.

— Зора? Она сегодня учится?

— Да-да, наверное.

— Толковая студентка. Очень толковая.

— Работает как вол, — согласился Говард, глядя в окно. Зора остановилась на углу Гринмана поболтать с какой-то девчонкой. Даже с восьмого этажа было видно, что она стоит к собеседнице слишком близко, вторгаясь в личное пространство крамольным для американца образом. Зачем она надела эту старую шляпу?

— Точно. В прошлом семестре я наблюдал ее во время занятий — она брала классы по Джойсу и Элиоту. По сравнению с другими первокурсниками, она щелкала тексты как орехи — отбрасывала сантименты и принималась за работу. Я ведь насмотрелся на студентов, которые до сих пор говорят: больше всего мне понравилось место, где… или тут здорово показано, как… Вот и весь их уровень разбора текста в высшем учебном заведении. А Зора… — Смит опять присвистнул. — Она времени даром не тратит. Только дай ей что-нибудь в руки — мигом распатронит, чтобы узнать, как это работает. Она далеко пойдет.

Говард постучал по оконной раме — сначала слегка, потом настойчивее. Внезапно в нем проснулось отцовское чувство, всколыхнулась кровь на защиту своей кровинки и теперь пробивалась сквозь плотный слой его разума в поисках слов, которые как можно точнее выразили бы следующее: не перебегай через дорогу, береги себя и будь человеком; не обижай и не обижайся; живи так, чтобы не чувствовать себя мертвой; не предавай ни себя, ни других; не растрачивайся по пустякам; удержись от, не забудь про, убедись, что …

— Говард, эти окна открываются только на самом верху. Чтобы студенты не достали, видимо. Профилактика самоубийств.

— Одним словом, я считаю, что меня несправедливо лишили возможности посещать этот класс в связи с обстоятельствами, к которым я не причастна, — твердо сказала Зора, на что декан смог ответить разве что невнятным мычанием. — А именно, в связи с отношениями между моим отцом и профессором Малколм.

Джек Френч взялся за подлокотники и откинулся в кресле. Что же это творится в его кабинете? За его спиной полукругом висели портреты великих людей, которые знали цену словам, взвешивали их и думали о последствиях сказанного. Джек восхищался ими и учился у них: Джозеф Аддисон, Бертран Рассел, Оливер Уэнделл Холмс, Томас Карлейль и Генри Уотсон Фаулер, автор «Словаря современного английского языка» — Джек некогда написал гигантскую, болезненно подробную его биографию. Однако весь его арсенал барочных фраз был бессилен перед девчонкой, строчившей языком, как пулеметом.

— Зора, если я вас правильно понял… — сказал Джек, наклоняясь над столом перед началом монолога — чопорно и слишком медленно.

— Мистер Френч, я не понимаю, почему нужно застить мне свет (Джек поднял брови на слове «застить»), препятствуя моему творческому развитию и мстя за то, что выходит за пределы чисто университетского круга проблем. — Зора остановилась. Ее спина была прямая как доска. — Это некорректно, — сказала она.

Они кружили вокруг этой формулировки минут десять. И вот она наконец прозвучала.

— Некорректно, — повторил Френч. На данном этапе он мог лишь пытаться свести потери к минимуму. Роковое слово вылетело.

— Вы имеете в виду, — беспомощно сказал он, — что отношения, которые вы имеете в виду, некорректны. Однако я не вижу связи между отношениями, которые вы имеете в виду, и…

— Нет, вы меня не поняли. То, что произошло между моим отцом и профессором Малколм, меня не интересует, — встряла Зора. — Меня интересует моя судьба в этом заведении.

— Ну разумеется, это превыше всего…

— А что касается отношений между моим отцом и профессором Малколм…

Джек дорого дал бы за то, чтобы она перестала повторять эту дикую фразу. Она сверлила ему мозг: мой отец и профессор Малколм, профессор Малколм и мой отец. Именно то, о чем нынешней осенью нельзя было упоминать в интересах участников конфликта и их семей, носилось по его кабинету, как недорезанный поросенок.

— …то они давно исчерпаны, и я не понимаю, почему профессор Малколм продолжает ущемлять меня, руководствуясь столь личными мотивами.

Джек скорбно посмотрел на часы, висевшие за спиной Зоры. В столовой его ждал именной кекс с пеканом, но когда он со всем этим разделается, идти в столовую будет поздно.

— Стало быть, вы уверены, что это дискриминация, как вы говорите, по личным мотивам?

— А как еще это назвать, мистер Френч? Я просто не знаю. Мой учебный рейтинг — 97 процентов, моя студенческая репутация безупречна — думаю, вы не станете с этим спорить.

— Да, но следует также учесть, — возразил декан, поймав, наконец, солнечного зайчика в этой беспросветной беседе, — что класс профессора Малколм не просто класс, а творческая лаборатория. То есть в данном случае мы выходим за рамки чисто учебного процесса. Когда мы говорим о творчестве, мы должны в известном смысле изменить наши…

— Я принесла свои публикации, — сказала Зора, роясь в сумке. — Вот: salon.us, strelbaglazami.com, vernitem- nemoymyachik.com, kudaidtinestoit.com. А что касается печатных изданий, я жду ответа из Open City[28].

Она бросила на стол мятую пачку листов, напоминавших распечатки из интернета, — чтобы сказать о них что-то более определенное, декану надо было надеть очки.

— Вот как. И вы намерены отдать эти… труды на рассмотрение профессору Малколм? Нуда, конечно…

— На данном этапе, — сказала Зора, — я думаю о том, как справиться со стрессом и негативом, которые ждут меня при обсуждении этого вопроса на ученом совете. Не знаю, смогу ли я им противостоять. Однако я считаю, что ущемлять права студента подобным образом некорректно, и никому не желаю через это пройти.

Итак, Зора выложила перед ним все карты. С минуту Джек оценивал расклад. Двадцать лет стажа в этой игре не оставили у него ни малейших сомнений: Зора Белси сорвет банк. И все-таки он решил разыграть своего короля.

— А ваш отец знает о ваших намерениях?

— Еще нет. Но я уверена, что он поддержит меня во всем.

Теперь надо было встать, обойти вокруг стола и сесть перед ним, скрестив свои длинные ноги. Зора так и сделала.

— Благодарю вас, Зора, за то, что вы сегодня пришли и рассказали о вашей проблеме столь красноречиво и искренне.

— Спасибо! — ответила Зора, самолюбиво краснея.

— Будьте уверены, мы отнесемся к ней со всей серьезностью — вы гордость колледжа, что для вас, должно быть, не секрет.

— Это честь… я постараюсь оправдать…

— Положитесь на меня, Зора. Не думаю, что на данном этапе нам нужен ученый совет. Скорее всего, мы сможем решить этот вопрос в более узком кругу, щадя и уважая чувства каждого.

— Вы хотите…

— Я поговорю с профессором Малколм о том, что вас тревожит, — продолжал Джек, перехватывая, наконец, эстафету в этой словесной борьбе. — Как только понимание будет достигнуто, я дам вам знать, и мы все уладим. Надеюсь, это отвечает вашим желаниям?

Зора встала и прижала свою сумку к груди.

— Большое вам спасибо.

— Насколько я знаю, вы выбрали класс профессора Пилмана? Очень хорошо. А что еще вы планируете…

— Я взяла класс по Платону, записалась к Джейми Пенфрюку на первую часть цикла по Адорно[29] и обязательно буду ходить на лекции Монти Кипса. В воскресенье читала его статью в «Веллингтонском вестнике», где он требует найти корректную замену термину artes liberales[30]. Консерваторов, видите ли, притесняют, и им нужна защита в университетской среде. — Здесь Зора не преминула закатить глаза, покачать головой и вздохнуть. — Бред. Ясно ведь, что у нас все на особом положении — и черные, и геи, и либералы, и женщины. Все, кроме бедных белых мужчин. Тем не менее, я хочу послушать, что он скажет. Мой девиз: врага нужно знать в лицо.

В ответ Джек Френч вяло улыбнулся, открыл дверь и закрыл ее, когда Зора ушла. Затем поспешно сел назад в кресло и достал с полки том «Краткого оксфордского словаря». У него возникло подозрение, что слово «застить» имеет более сложную этимологию, чем кажется на первый взгляд. Может быть, оно одного корня с теми жуткими птицами, которых истребил Геракл, стимфалидами? Нет, ничего подобного. Джек закрыл фолиант и почтительно вернул его на полку к его собрату. Эти два кирпича не всегда оправдывали его ожидания, но в более глубоком смысле никогда не подводили. Джек снял трубку и позвонил секретарю факультета, Лидии.

— Лидди?

— Да, Джек.

— Как вы, дорогая?

— Я в порядке. Дел по горло, вы же знаете. В первый день семестра колледж стоит на ушах.

— Вы удивительным образом умеете это исправить. Думаю, все до единого уже знают, что им надо делать.

— Ну не все. Вокруг еще слоняются дети, которые даже собственной задницы в штанах не сыщут. Простите мне мой французский, Джек.

Джек простил Лидии и это, и ее невольный каламбур[31]. Есть время обиняков и время правды в лицо, а поскольку на последнее Джек способен не был, он ценил острый бостонский язычок Лидии и его способность призвать к порядку целый факультет. Отбившиеся от рук студенты, упрямые электрики, бестолковые сисадмины, уборщицы-гаитянки, пойманные за раскуриванием травки в душевых, — Лидия строила их всех. Джек мог позволить себе быть выше всяких дрязг, только потому что Лидия неизменно принимала огонь на себя и разводила тучи руками.

— Лидди, вы не знаете, где я могу найти Клер Малколм?

— Как поймаешь лунный луч рукой?[32] — задумчиво проговорила Лидия, обожавшая цитировать мюзиклы, которые Джек никогда не видел. — Я только знаю, что через пять минут у нее занятие. Но это совершенно не значит, что она на него придет. Это же Клер.

Лидия ехидно рассмеялась. Джек не поощрял ехидства в адрес профессоров со стороны представителей администрации, но одернуть Лидию не мог. Она была сама себе командир. Без нее в вотчине Джека царили бы хаос и запустение.

— Я не помню, чтобы я видела Клер Малколм в этих стенах до полудня. Впрочем, может быть, мне просто не повезло. Я слишком занята по утрам, чтобы сидеть у окошка, попивая кофе со сливками.

Для женщин вроде Лидии женщины вроде Клер были чистым недоразумением. Все успехи в жизни Лидии объяснялись ее фантастическими организаторскими способностями и профессионализмом. Не было такого учреждения в Штатах, которое она не могла бы преобразовать и реформировать, и в глубине души Лидия знала, что через несколько лет, покончив с Веллингтоном, она переберется в Гарвард, а оттуда куда угодно, может быть, даже в Пентагон. Она была мастером своего дела, а в ее американском мире уровень профессионализма равнялся занимаемой должности. Ты начинаешь с создания картотеки для какой-нибудь химчистки в Бэк Бее[33] и заканчиваешь управлением сложнейшей базой данных самого президента. Лидия знала, как она достигла того, чего достигла, и куда ей дальше двигаться. Но она совершенно не понимала, как достигла своего положения Клер Малколм. Как может женщина, теряющая ключи от кабинета по три раза в неделю и не знающая, где взять канцелярские принадлежности, после пяти лет работы в колледже, носить громкий титул старшего профессора сравнительного литературоведения и получать зарплату в размере, прекрасно известном Лидии, поскольку Лидия имела дело с зарплатными ведомостями? В довершенье зла она еще и роман завела на рабочем месте. Лидия знала, что Клер Малколм творческая личность, но для нее это ничего не значило. Ученые степени она уважала — когда Джек опрокидывал кофе на документы, Лидия вспоминала про две его диссертации и смягчалась. Но поэзия?

— Вы не знаете, в какой аудитории у нее должно быть занятие?

— Одну минуту, Джек. Где-то у меня это было… Помните, она как-то устроила занятие на скамейке у реки? Ее иногда заносит. Это срочно?

— Нет, — пробормотал Джек. — Не то чтобы очень…

— Корпус Чепмена, 34С. Хотите, я пошлю ей записку? С кем-нибудь из студентов.

— Нет, я сам пойду и… — сказал Джек, рассеянно тыкая ручкой в мягкую, податливую черноту в центре письменного стола.

— Джек, у меня тут первокурсник, и он выглядит так, как будто кто-то повесил его пса. Ты в порядке, милый? Позвоните мне позже, Джек, если вам что-нибудь понадобится.

— Хорошо, Лидди.

Джек снял свой пиджак со спинки кресла и надел его. Он уже взялся за ручку двери, когда зазвонил телефон.

— Джек? Это Лидди. Клер Малколм пронеслась мимо меня быстрее, чем Карл Льюис[34]. Она будет у вас через три секунды. Я послала в ее класс сказать, что она опоздает.

Джек открыл дверь и в который раз подивился точности Лидии.

— Клер?

— Привет, Джек. Я спешу на занятие.

— Как дела?

— Ну… — Клер подняла солнечные очки на лоб. О том, как у нее дела, она могла рассказывать при любом цейтноте. — Война продолжается, президент — осел, поэтов никто не слушает, мир катится в тартарары, а я собираюсь в Новую Зеландию. И у меня сейчас занятие. В общем, все как обычно.

— Да, времена темные, — торжественно произнес Джек, по-пасторски сплетая пальцы в замок. — Но мы должны делать свое дело, Клер, — что нам еще остается? Тебе не кажется, что в наши дни университеты сдвигают щиты с четвертым сословием, пробуя свои силы в пропаганде, помогая озвучивать политические проблемы? Мы тоже сидим «там, в галерее репортеров»{19}.

Даже по меркам Джека это был изрядный крюк на пути к тому, что он хотел сказать. Он сам удивился своему маневру и теперь стоял напротив Клер с лицом, в котором читалось продолжение его мысли, так, впрочем, и не высказанное.

— Хотела бы я так думать, Джек. Во вторник прошла антивоенная акция во Фрост Холле[35]. Явилась сотня студентов. А в 1967 году, по словам Элли Рейнхолд, в веллингтонской акции против войны во Вьетнаме участвовало три тысячи человек, и Аллен Гинзберг[36] в том числе. Последнее время я просто в отчаянии. По-моему, люди вокруг больше напоминают первое сословие, нежели четвертое. Ох, Джек, я опаздываю, мне надо бежать. Может, встретимся в обед?

Она повернулась, чтобы идти, но Джек ее не пустил.

— Что, выражаясь образно, в меню вашей творческой кухни? — спросил он, кивая на книгу, которую Клер прижимала к груди.

— То есть что мы читаем? Как водится, меня.

Она перевернула тонкий сборник и показала ему обложку: большое фото Клер примерно 1972 года. Джек, неравнодушный к женской красоте, засмотрелся на Клер Малколм своей молодости — такой он встретил ее когда-то, много лет назад. Просто прелесть — с этой дерзкой девчоночьей челкой, переходящей в легкие волны каштановых волос, которые извивались у ее левого глаза а-ля Вероника Лейк[37] и устремлялись дальше к ее миниатюрным бедрам. Всю свою жизнь Джек гадал, что заставляет женщин отрез ать такую роскошь в определенном возрасте.

— Боже, какая я была смешная! Но я хотела взять отсюда стих, просто для примера. Мы изучаем пантум.

Джек подпер рукой подбородок.

— Боюсь, мое представление о пантуме нужно освежить. Я подзабыл старые французские поэтические формы.

— Изначально она малайская.

— Малайская?

— Да, она заимствованная. Ее использовал Виктор Гюго, но она малайская. Это четверостишия с повторяющимися строчками и перекрестной рифмовкой, вторая и четвертая строка каждого четверостишия становится первой и третьей… я не путаю? Нет, все правильно — первой и третьей последующего. Мой пантум до конца не выдержан. В общем, это трудно объяснить, проще показать. — Клер открыла сборник на нужной странице и протянула его Джеку.

О Красоте

Нет, я не могу перечислить

то, что нельзя простить.

У всех красивых есть какая-то рана.

Снег выпадает навсегда.

«То, что нельзя простить», —

Слова, великолепная бесполезность.

Снег выпадает навсегда.

Красивые это знают.

Слова — великолепная бесполезность.

Они прокляты.

Красивые это знают.

Они стоят вокруг неестественно, как скульптуры. Они прокляты,

Потому-то их печаль и прекрасна, Хрупкая, как яйцо в ладони. Жестокая, она облагорожена их лицами —

Потому-то их печаль и прекрасна. У всех красивых есть какая-то рана. Жестокая, она облагорожена их лицами. Нет, я не могу перечислить.

Кейп-Код, май 1974[38]

Теперь перед Джеком стояла пугающая задача: сказать что-то после прочтения стихов. Сказать что-то их автору. В странном противоречии со своей должностью, декан гуманитарного факультета не особенно любил поэзию и художественную прозу; его страстью были эссе — если уж быть до конца честным, даже не эссе, а орудие эссеиста, словари. Именно их тенистые рощи манили Джека, с трепетом склонявшего голову и взволнованно внимавшего словарным басням вроде дикой этимологии непереходного глагола «бродить»{20}.

— Замечательно, — сказал, наконец, Джек.

— Да ну, это просто жалкое старье, но для примера сгодится. И все-таки, Джек, я правда тороплюсь.

— Я предупредил твоих, что ты опоздаешь.

— Да? Что-то случилось?

— Можно тебя на два слова? — В устах Джека это был парадокс. — В моем кабинете, хорошо?

3

Ну вот и они, его воображаемый класс. Говард позволил своим глазам собрать моментальную коллекцию их достопримечательностей, зная, что скорее всего видит их в последний раз. Вот панк с черными ногтями, вот индианочка с очами персонажей Диснея, вот девушка лет четырнадцати на вид с железной дорогой на зубах. Взгляд Говарда двинулся в глубь комнаты: огромный нос, маленькие уши, слишком толстая, на костылях, ржаво-красные волосы, на каталке, рост почти два метра, мини-юбка, вздернутые соски, до сих пор в наушниках, галстук-бабочка, галстук бабочка номер два, анорексичка с пушком на щеках, герой футбола, белый парень с дредами, длинные ногти домохозяйки из Нью-Джерси, полосатые колготки, начал терять волосы — их было так много, что Смит не мог закрыть дверь, кого-нибудь не прищемив. Итак, они пришли, они слушали. Говард раскинул свой шатер и начал спектакль. Он представил им Рембрандта не самобытным борцом с устоями, а конформистом; предложил им спросить себя, что такое «гений», и в недоуменной тишине подменил привычную фигуру прославленного в веках мятежного мастера на им, Говардом, созданный образ умелого подмастерья, изображавшего то, что было угодно его состоятельным патронам. Говард призвал студентов подумать об изяществе как маске на лице власти и взглянуть на эстетику как на утонченный язык исключений. Он посулил им курс, который подорвет их веру в спасительную человечность того, что обычно зовется искусством. «Искусство — это западный миф, — провозгласил Говард, в шестой раз за шесть лет, — и утешающий нас, и созидающий». Все записали эту фразу.

— Вопросы есть?

Ответ был неизменным — тишина. Но тишина особого сорта, характерная для престижных, дающих классическое образование колледжей. Слушатели Говарда молчали не потому, что им было нечего сказать — как раз наоборот. В комнате чувствовалось брожение миллионов мыслей, иногда настолько сильное, что казалось, они отскакивают от студентов и рикошетят от мебели. Кто-то скользил взглядом поверх стола, кто-то смотрел в окно, кто-то — с глубокой тоской на Говарда, самые слабые души краснели и утыкались в тетради. Но никто не издавал ни звука. Все страшно боялись своих соседей, а прежде всего — самого Говарда. В начале преподавания он по глупости пытался заглушить этот страх, теперь же явно его лелеял. Страх означал уважение, уважение предполагало страх. Если тебя не боятся, ты ничего не получишь.

— Что, совсем ничего? Неужели лекция была исчерпывающей? Ни одного вопроса?

Его английский акцент, сбереженный в целости и сохранности, тоже подливал масла в огонь страха. Говард дал тишине повисеть. Он повернулся к доске и медленно снял репродукцию, позволяя немым вопросам бомбить его спину. Пока он скручивал Рембрандта в плотное, белое полено, его ум заполонили личные вопросы. Сколько можно спать на диване? Разве секс так много значит? Конечно, он значит кое-что, но почему так много? Неужели надо бросить псу под хвост тридцать лет жизни только потому, что я до кого-то дотронулся? Или я стал другим человеком? Или постель — средоточие всего? Разве секс так много значит?

— У меня есть вопрос.

Голос, английский, как и его собственный, донесся откуда-то слева. Говард обернулся — из-за сидящего перед ней высокого парня он не заметил ее раньше. Первое, что бросилось ему в глаза, — два блика у нее на лице (возможно, действие кокосового масла, которым пользовалась зимой Кики). Одна лужица света лежала на гладком лбу, другая — на кончике носа; Говард подумал, что невозможно изобразить эти пятна, не уничтожив и не извратив глубокий темный цвет ее лица. Прическа ее изменилась: теперь это были рыхлые, торчащие во все стороны дреды не более пяти сантиметров в длину и с такими ослепительно-рыжими кончиками, словно она обмакнула голову в кадку с солнцем. Говард, который в данный момент пьян не был, убедился, что ее грудь — действительно чудо природы, а не прихоть его воображения: опять эти дерзкие соски, пробивающиеся сквозь толстый, вязанный резинкой свитер из зеленой шерсти. Его жесткий воротник-стойка заметно отставал от шеи девушки, что придавало ее голове сходство с торчащим из горшка цветком.

— Да, Виктория. Это ведь Ви, не так ли? Я вас слушаю.

— Да, это Ви.

Говард ощутил, как класс затрепетал от этой новости: первокурсница, которая знает профессора! Конечно, более целеустремленные охотники за информацией уже знали о вражде между Говардом и вновь прибывшей знаменитостью Монти Кипсом и, может быть, даже о том, что осмелившаяся на вопрос девушка была дочерью Кипса, а сидящая поодаль — дочерью Говарда. Возможно, их осведомленность простиралась еще дальше, и они имели представление о назревавшей на кампусе войне. Два дня назад в «Веллингтонском вестнике» Кипе резко выступил против антидискриминационного комитета Говарда, не только подвергнув критике его цели, но и усомнившись в его праве на существование. Кипе обвинил Говарда и его сторонников в насаждении либеральных взглядов на кампусе и подавлении протестов со стороны правого крыла. Как водится в университетских городах, статья стала сенсацией. Этим утром возмущенные коллеги и студенты завалили электронный ящик Говарда письмами в поддержку комитета. За спиной генерала, не способного держаться в седле, его армия рвалась в бой.

— Вопрос очень простой, — сказала Виктория, съеживаясь под столькими устремленными на нее взглядами. — Я только хотела…

— Пожалуйста, продолжайте, — подбадривал Говард.

— В котором часу занятия?

Говард почувствовал, как у студентов отлегло от сердца. Слава богу, ничего умного она не спросила. Видимо, мысль о сочетании ума с красотой была невыносима для всех присутствующих. Однако Ви не пыталась быть умной. И теперь они оценили ее практичность. Ручки замерли в воздухе. В конце концов, только это они и хотели знать: факты, место и время. Ви тоже приготовила ручку и низко опустила голову, но потом вдруг метнула в Говарда полувопросительный, полукокетливый взгляд в упор. К счастью для Джерома, подумал Говард, он согласился - таки вернуться в Браун. Эта девушка та еще штучка. Говард поймал себя на том, что он самозабвенно смотрит на нее и забыл ей ответить.

— Занятия в три часа, по вторникам, в этой аудитории, — ответил Смит у него за спиной. — Список литературы есть на сайте и при входе в кабинет профессора Белси. Кому нужна подпись в студенческой карточке, несите — я подпишу. Спасибо за внимание.

— Пожалуйста, — сказал Говард, перекрикивая шум сдвигаемых стульев и закрываемых рюкзаков, — оставьте мне свои имена только в том случае, если вы действительно решили взять этот класс.

— Но, Джек, — качая головой, сказала Клер, — эти сайты берут что ни попадя. Пошли им список покупок — они и его опубликуют.

Джек забрал у Клер распечатки и бросил их обратно в ящик. Красноречие, доводы и уговоры не помогли — придется, видимо, выложить все как есть. Джек снова обошел стол, прислонился к нему спереди и скрестил ноги.

— Клер…

— Ну и создание эта Зора!

— Клер, я не могу позволить тебе так отзываться о…

— Вот так экземпляр!

— Может быть, но…

— И ты просишь меня взять ее к себе?

— Клер, Зора Белси прекрасная студентка. Незаурядная, я бы сказал. Возможно, она не Эмили Дикинсон…

Клер рассмеялась.

— Зора Белси не выдавила бы из себя пары строк, даже если бы Эмили Дикинсон лично вылезла из могилы, приставила пушку к ее виску и приказала сочинять стихи. У нее просто нет способностей в этой сфере. Она не хочет читать поэзию, и все, что мне удалось от нее получить, — листки, исписанные в столбик. Между тем, у меня сто двадцать талантливых детей на восемнадцать мест.

— У нее 97 процентов рейтинга.

— Наплевать. Мой класс — это приз за одаренность. Я не молекулярную биологию преподаю, Джек. Я пестую и оттачиваю тонкость чувств, которой, повторяю, Зора лишена. Она умеет рассуждать — это не то же самое.

— Она считает, — проговорил Джек самым глубоким и державным тоном, приберегаемым им для дня вручения дипломов, — что ей не дали возможность посещать этот класс по причинам личного характера, лежащим за пределами круга образовательных и творческих вопросов.

— Что? О чем ты, Джек? Что это за канцелярская тарабарщина?

— Боюсь, она намекает на то, что, с ее точки зрения, это вендетта. Некорректный вид мести.

Клер помолчала. Она тоже долго варилась в университетской среде. Она знала цену слову «некорректный».

— Она так сказала? В самом деле? Какие глупости, Джек! А сотне ребят, которые не попали ко мне в этом семестре, я что, тоже отомстила? Неужели это всерьез?

— Похоже, она намерена довести дело до ученого совета. Обвинить тебя в предвзятости, насколько я понял. И конечно, она сошлется на ваши отношения… — сказал Джек, давая многоточию выразить его мысль до конца.

— Вот так экземпляр!

— Думаю, это серьезно, Клер. В противном случае я бы тебя не беспокоил.

— Но Джек, класс уже набран. Если мы добавим имя Зоры Белси в последний момент, как это будет выглядеть?

— Лучше маленькая неловкость сейчас, чем большая и, возможно, небесплатная неловкость в будущем — на ученом совете, а то и в суде.

Время от времени Джек Френч бывал восхитительно краток. Клер встала. Даже в полный рост она была не выше сидящего Джека. Однако крошечные размеры Клер Малколм не влияли на силу ее личности, и Джек это прекрасно знал. Он слегка отстранился, готовясь к ее нападению.

— Значит, мы больше не поддерживаем факультет, Джек? Мы больше не отдаем предпочтение уважаемым профессорам, а потакаем студентам, чьи претензии шиты белыми нитками? Такова наша политика на сегодняшний день? Бить в набат, едва они заорут «пожар!»?

— Клер, я прошу тебя принять во внимание тот факт, что я сам нахожусь в крайне унизительном положении…

— Тебя, стало быть, подставили, и теперь ты подставляешь меня?

— Клер, Клер, присядь, пожалуйста. Я вижу, что недостаточно ясно выразился. Присядь.

Клер медленно опустилась в кресло, проворно, как подросток, подвернув под себя ногу, и уставилась на Джека, опасливо моргая.

— Я просмотрел сегодня списки. Трех человек из твоего класса я не знаю.

Клер снова удивленно взглянула на Джека, затем подняла руки и с силой хлопнула ими о ручки кресла.

— Ну и? Что ты хочешь сказать?

— Например, кто такая… — Джек сверился с листом бумаги у себя на столе. — …Шантель Уильяме?

— Она секретарь у какого-то оптика. Не помню, какого. А что?

— Секретарь…

— Эта девушка — настоящая находка, она исключительно талантлива, — заявила Клер.

— Как бы там ни было, она не входит в число студентов этого заведения, — спокойно возразил Джек, методично гася восторги правдой жизни. — А значит, строго говоря, не имеет права на…

— Джек, я ушам своим не верю. Мы же три года назад договорились, что, если я хочу взять дополнительных студентов, сверх и помимо обязательных, это на мое усмотрение. Вокруг полно талантливых ребят, лишенных возможностей Зоры Белси. Они не могут позволить себе ни колледж, ни наши летние курсы, и самая радужная их перспектива — армия. Армия, Джек, которая в данный момент воюет. Они не могут…

— Мне прекрасно известны, — перебил Джек, слегка уставший этим утром от читающих ему лекции раздраженных женщин, — проблемы в сфере образования, с которыми сталкиваются в Новой Англии недостаточно обеспеченные молодые люди. Ты знаешь, что я всегда поддерживал твое бескорыстное стремление…

— Джек…

— …разделить свой яркий дар…

— Что ты говоришь, Джек?

— …с теми, кто иначе такой возможности не получит. Но суть в том, что мне задают вопросы о правомерности приема в твой класс лиц, не являющихся студентами колледжа.

— Кто задает? Люди с кафедры?

Джек вздохнул.

— Этих людей немного, Клер. И я отклоняю их вопросы. До сих пор отклонял. Но если Зоре Белси удастся привлечь ненужное внимание к твоей, скажем так, выборочной стратегии, я не уверен, что смогу отклонять их и дальше.

— Это Монти Кипе? Я слышала, он «выразил протест», — едко сказала Клер, изобразив пальцами кавычки (по мнению Джека, лишние), — против работы на кампусе антидискриминационного комитета Белси. Господи, да он тут всего месяц! Значит, он наша новая власть?

Джек вспыхнул. Он мог дергать за ниточки лучших из них, но глубоко личный конфликт был для него неприемлем. Кроме того, он очень уважал способность к лидерству, а Монти Кипе буквально излучал это неотразимое качество. Если бы сам Джек в юности был бойчее на язык и хоть чуть-чуть дружелюбнее (если кто - нибудь хотя бы теоретически мог выпить с ним по пиву), он тоже стал бы общественным деятелем вроде Монти Кипса, или, как покойный отец Джека, сенатором Массачусетса, или, как брат Джека, судьей. Но он был прирожденным пленником одного, университетского, мира. И всегда считался с людьми, которые, подобно Монти Кипсу, сидели сразу на двух стульях.

— Клер, я не могу позволить тебе говорить о наших коллегах таким тоном, это недопустимо. И я не имею права называть имена. Я просто пытаюсь спасти тебя от бессмысленных мытарств в этом колледже.

— Понимаю.

Клер взглянула на свои маленькие загорелые руки. Они дрожали. Ее рябая серо-белая макушка наклонилась к Джеку, — воздушная, подумал он, как перья в птичьем гнезде.

— В университетах… — начал Джек, готовясь произнести превосходную проповедь, но Клер встала.

— Я знаю, Джек, что бывает в университетах, — мрачно сказала она. — Можешь поздравить Зору. Она принята.

4

— Мне нужен домашний, сытный, теплый, фруктовый, зимний пирог, — объясняла, склоняясь над прилавком, Кики. — Аппетитный на вид.

Ламинированный бейджик на ее груди тыкался в пластиковую витрину, защищавшую товар от чихающих покупателей. У Кики был обеденный перерыв.

— Это для моей подруги, — робко приврала она. После того странного вечера трехнедельной давности с Карлин Кипе она больше не виделась. — Ей нездоровится. Мне нужен простой, домашний пирог, понимаете? Не французский, без вычур.

Кики рассмеялась роскошным смехом в скромном магазинчике. Люди подняли головы от выбираемых ими деликатесов и улыбнулись пустоте, радуясь самой идее радости и едва ли догадываясь о ее причине.

— Вот, видите? — Кики решительно ткнула пальцем в пластик, прямо над открытым взгляду пирогом с золотой каемкой теста и желто-красным липким островком печеных фруктов. — Именно это я и имела в виду.

Через несколько минут Кики уже взбиралась на пригорок, неся пирог в картонной коробке из вторсырья с зеленой бархатной тесьмой. Она решила взять дело в свои руки. Между Кики и Карлин Кипе произошло недоразумение. На третий день после вечеринки кто-то своим ходом доставил на Лангем, 83 донельзя старомодную, высокопарную и явно неамериканскую визитку: Дорогая Кики, с вашей стороны было очень любезно меня навестить. Я хотела бы вернуть визит. Пожалуйста, уведомите меня об удобном для вас времени. Искренне ваша, миссис Кипе.

При нормальных обстоятельствах эта карточка стала бы идеальной мишенью для шуток за утренним столом семьи Белси. Но, когда она пришла, от семьи Белси остались только черепки. Веселье в утреннее меню уже не входило. Да и общие завтраки были в прошлом. Кики ела по дороге на работу, в автобусе, купив бублик и кофе в ирландском магазинчике на углу и мирясь с осуждающими взглядами, которые преследуют крупных женщин, если они едят у всех на виду. Через две недели, обнаружив карточку среди журналов на кухне, Кики почувствовала угрызения совести; какой бы нелепой ни казалась визитка, она предполагала ответ. Кики обсудила бы это с Джеромом, но время было неподходящее. Нужно было подбадривать сына и ни в коем случае не пустить волну, которая помешала бы ему взойти на судно, с такими трудами и тщанием сколоченное его матерью и отплывающее в колледж. За два дня до регистрации в Брауне, проходя мимо комнаты Джерома, Кики увидела, что он кидает вещи в ритуальную кучу на полу, — его обычная прелюдия к сборам. Наконец все ее дети вернулись к учебе. Всех их ждали новые открытия и нехоженые земли, предлагаемые юным душам каждый учебный год. Они начинали заново. Кики завидовала им.

Четыре дня назад она снова нашла визитку на дне своей универсальной, как книга Элис Уолкер из Барнз amp;Нобл[39], сумки. Сидя в автобусе с карточкой на коленях, она подвергла ее морфологическому разбору: изучила почерк, британский строй фразы, представила себе горничную, домработницу или кто там должен был ее отнести? — подивилась на толщину английской писчей бумаги с логотипом Бонд-стрит[40] в уголке и царственному наклону синих чернил. В самом деле, нелепее некуда. И все-таки, когда она смотрела в заднее окно автобуса, отыскивая в памяти счастливые мгновения этого долгого, тревожного лета, — мгновения до беды, вставшей в ее горле комом, мешающей ходить по улицам и завтракать с собственной семьей, — ей почему-то упрямо вспоминался тот вечер на крыльце с Карлин Кипе.

Она звонила, три раза. Посылала с запиской Леви.

На записку ей не ответили, а в трубке всегда был он, ее муж, со своими извинениями. Карлин неважно себя чувствует, Карли спит, и, наконец, вчера:

— В настоящее время моя жена не в состоянии принимать гостей.

— Я могу с ней поговорить?

— Будет лучше, если вы оставите сообщение.

Кики дала волю воображению. Для успокоения совести было проще считать, что Карлин Кипе прячут от мира некие темные брачные силы, нежели представить, что она оскорблена грубостью Кики. И вот сегодня Кики освободила два часа в обед, чтобы пойти на Редвуд и найти способ вырвать Карлин из лап Монтегю. И принести пирог — пироги ведь все любят. Она вынула мобильный, проворно пролистала список контактов до Джей_кол- ледж и нажала «вызов».

— Да? Привет, мам. Погоди, возьму очки.

Кики услышала, как что-то грохнуло и пролилась вода.

— О нет! Мам, сейчас.

Кики поджала губы — в его голосе чувствовался табак. Но в лоб нападать было нельзя, поскольку в том, что Джером снова закурил, вроде как она сама и виновата. Пришлось напасть косвенно.

— Каждый раз, когда я звоню, Джером, ты только что со сна. Странно, честное слово. Когда бы я ни позвонила, ты еще в постели.

— Прошу тебя, мам, поменьше нотаций. Мне тут несладко.

— Нам всем несладко, детка. Слушай, Джей, — деловито сказала Кики, отложив свой громоздкий южный педагогизм ради ближайшей деликатной задачи, — расскажи в двух словах — там, в Лондоне, отношения миссис Кипе с ее мужем, Монти… они были прохладные, да?

— О чем это ты? — спросил Джером, и Кики ощутила в трубке приглушенный пульс прошлогодней тревоги. — Что там у вас происходит?

— Нет, нет… ничего такого. Просто когда я звоню ей… звоню миссис Кипе… только чтобы узнать, как она… мы ведь соседи…

— Поболтай со мной — я твой сосед.

— Что?

— Да так. Это из песни[41]. — Джером засмеялся себе под нос. — Извини, мам, я тебя слушаю. Что там про соседей?

— Ну так вот. Я просто хочу ее поприветствовать, но каждый раз, когда я звоню, он словно против, чтобы мы общались. Взаперти он ее держит, что ли… Не знаю, но это странно. Сначала я думала, что она обиделась — знаешь, как легко обидеть таких людей, в этом смысле они хуже белых, — но теперь… даже и не знаю. Что-то тут не так. Я думала, может, ты в курсе?

В трубке послышался вздох.

— Мам, я не думаю, что надо вмешиваться. Если она не подходит к телефону, это еще не значит, что злобный республиканец ее бьет. Слушай, я не хочу возвращаться домой на Рождество и столкнуться на кухне с Викторией, попивающей яичный коктейль. Нельзя ли как - нибудь заглушить в себе добрососедские порывы? Это очень замкнутые люди.

— Да кто их трогает! — воскликнула Кики.

— Ну, конечно, никто! — передразнил ее Джером.

— Не пристаю я к ним, — раздраженно проворчала Кики и посторонилась, давая дорогу женщине с коляской для близнецов. — Просто она мне нравится. Женщина живет рядом и явно нездорова, могу я зайти и узнать, как она? Или это запрещено?

Кики впервые озвучила мотивы своих действий, скрытые даже от нее самой. Вняв им из собственных уст, она вдруг почувствовала, как неточно и убого только что сказанное и как сильно в ней безотчетное желание снова оказаться в обществе Карлин.

— Нет, но… я не понимаю, зачем нам надо с ними дружить?

— У тебя ведь есть друзья, Джером? И у Зоры есть друзья, и Леви практически живет у друзей, и… — Кики дала последней мысли достигнуть пика и сорваться в пустоту. — …мы, черт возьми, знаем, насколько близок со своими друзьями твой отец. А я? Мне что, друзья не положены? У вас есть личная жизнь, а у меня нет?

— Брось, мам, не перегибай палку… Я просто… не думал, что она твоего поля ягода. Это слегка усложняет мне жизнь, вот и все. Но, конечно… ты вправе поступать так, как знаешь.

Взаимное раздражение накрыло их разговор мрачной тенью.

— Мам, — в раскаянии пробормотал Джером, — слушай, здорово, что ты позвонила. Как ты? В порядке?

— Я? Я в порядке.

— Рад это слышать.

— Правда — все хорошо.

— Голос у тебя невеселый.

— Я в полном порядке.

— Так… что же будет? С тобой и… с папой?

В его голосе стояли слезы, он боялся, что ему не скажут правды. Сердиться на него было нельзя, но Кики все-таки почувствовала досаду. Эти дети так упорно добиваются статуса взрослых, даже когда его признание совершенно немыслимо, а случись какая-нибудь петрушка, при которой их взрослость очень пригодилась бы, как они вдруг снова дети.

— О господи, Джей, я не знаю. Честное слово. Я живу, как живется, и все.

— Я люблю тебя, мам, — с чувством сказал Джером. — Ты сдюжишь. Ты сильная черная женщина.

Кики твердили это всю жизнь. Должно быть, ей повезло — многим еще не то говорят. Но факт оставался фактом: эта фраза ей порядком поднадоела.

— О да, конечно. Ты же знаешь, детка, меня голыми руками не возьмешь. Я гнусь, но не ломаюсь.

— Точно, — грустно подтвердил Джером.

— Я тоже люблю тебя, милый. Со мной все хорошо.

— Ты вправе хандрить, — сказал Джером и откашлялся. — Это не криминал.

Мимо с ревом промчалась пожарная машина. Старая, блестящая, латунно-красная, как в детстве Джерома. Мысленно он увидел ее и ее двойников: в конце их улицы, во дворике, стояло шесть таких готовых к старту машин. Ребенком он любил представлять, как в окна дома влезают белые люди и спасают из пламени его семью.

— Хотел бы я быть рядом.

— Детка, но ты же занят. Со мной Леви. Правда, — весело сказала Кики, вытирая навернувшиеся слезы, — он где-то пропадает. Мы ему только стираем, готовим и даем ночлег.

— А я тут утопаю в грязном белье.

Кики помолчала, пытаясь вообразить себе Джерома в эту минуту: на чем он сидит, просторная ли у него комната, где расположено окно и куда оно выходит. Кики скучала по нему. При всей неопытности он был ее союзником. Нельзя иметь любимцев среди своих детей, но можно иметь союзников.

— И Зора со мной. Я в порядке.

— Я тебя умоляю — Зора! Да ты тонуть будешь, она не почешется.

— Нет, Джером, это неправда. Она просто злится на меня, это нормально.

— Ты явно не тот человек, на которого ей надо злиться.

— Джером, учись себе спокойно и не волнуйся обо мне. Я гнусь, но не ломаюсь.

— Аминь! — заключил Джером, по шутливой семейной традиции подражая южному выговору своих предков, и Кики, смеясь, откликнулась: Аминь!

И тут же он все испортил, сказав с невероятной серьезностью:

— Мам, храни тебя Бог.

— Детка, ну что ты, в самом деле…

— Просто прими благословение, ладно? Это не заразно. Ну я побежал, опаздываю на лекцию.

Кики захлопнула телефон и втиснула его в карман джинсов, в миллиметровый зазор между тканью и телом. Она уже шла по Редвуд Авеню. Во время разговора пакет с пирогом висел у нее на запястье, и Кики теперь обнаружила, что пирог опасно кренится в коробке. Она выбросила пакет и взяла пирог в обе руки, не давая ему елозить. В дверь Кики позвонила тыльной стороной запястья. Ей открыла черная девушка с тряпкой в руке, едва говорившая по-английски и сообщившая, что миссис Кипе «в библетеке». Ни спросить, кстати ли ее приход, ни предъявить пирог Кики не успела — девушка мигом провела ее по коридору к распахнутой двери и пригласила в белую комнату с книжными стеллажами от пола до потолка. У единственной свободной от полок стены стояло блестящее черное пианино. На полу, на вылинявшем ковре из воловьей шкуры, как фишки домино, змеились сотни книг, положенные страницами вниз и корешками вверх. Среди них, на краешке белого коленкорового викторианского кресла, сидела миссис Кипе. Она наклонилась вперед, держа голову в ладонях.

— Привет, Карлин.

Карлин взглянула на Кики и слабо улыбнулась.

— Извините, если я в неурочное время.

— Ну что вы, дорогая. Время скорее скучное, чем неурочное. Похоже, я взвалила на себя непосильную ношу. Пожалуйста, миссис Белси, садитесь.

Второго кресла в комнате не было, и Кики села на скамейку у пианино, гадая, что случилось с договоренностью называть друг друга по именам.

— Вот, расставляю по алфавиту, — пробурчала миссис Кипе. — Думала, за несколько часов управлюсь. Это сюрприз для Монти — он любит, когда книги стоят по порядку. Однако я тут с восьми утра и до сих пор не разделалась с «В».

— Надо же. — Кики подняла книгу и непонятно зачем перевернула ее в руках. — Признаюсь, мы никогда так не делаем. Это Золушкин труд.

— Да, вы правы.

— Карлин, я принесла вам это в знак того, что…

— Вы не видите книг на «Б» или «В»?

Кики поставила пирог рядом с собой и склонилась над полом.

— О-ей, Андерсон — вон он Андерсон.

— О, нет. Пожалуй, мы заслужили перерыв и чашку чая, — сказала Карлин, как будто Кики помогала ей с утра.

— Прекрасная идея, потому что я как раз принесла пирог. Скромный, но вкусный.

Однако Карлин Кипе не улыбнулась. Стало ясно, что она и впрямь задета и больше не намерена это скрывать.

— Уверяю вас, это лишнее. Я совершенно не предполагала…

— Нет, в том-то и дело, что вы предполагали, — возразила Кики, привставая с места. — И с моей стороны было страшно невежливо не ответить на ваше трогательное письмо. Все так перепуталось, и…

— Я понимаю, ваш сын, возможно, чувствует…

— Нет, просто нелепое стечение обстоятельств- как бы там ни было, он уже в колледже. Джером — он решил вернуться. И теперь я не вижу, почему бы нам не стать друзьями. Мне бы хотелось этого. Если вы по-прежнему не против, — сказала Кики, чувствуя себя глупой школьницей. Для нее это было в новинку. Дружба с женщинами долгие годы ничего не значила для Кики. Будучи своему лучшему другу женой, она и думать о ней не думала.

Хозяйка дома бесстрастно улыбнулась.

— Конечно, я только за.

— Прекрасно. Жизнь слишком коротка, чтобы… — начала было Кики, но Карлин уже кивала.

— Абсолютно с вами согласна. Ужасно коротка. Клотильда!

— Прошу прощения?

— Это я не вам, дорогая. Клотильда!

Вошла девушка, открывшая Кики дверь.

— Клотильда, принеси нам сюда чаю, пожалуйста. У миссис Белси с собой пирог, его нужно порезать. Я пирог не буду. — Кики попыталась возразить, но Карлин покачала головой. — В последнее время я не могу заставить себя съесть что-нибудь до трех часов дня. Я попробую его, но позже, а вы угощайтесь сейчас. Рада снова вас видеть. Как вы?

— Я? В порядке. А вы?

— Я, как со мной иногда бывает, несколько дней не вставала. Смотрела телевизор. Длинное документальное кино — серию передач — о Линкольне. С разными теориями его смерти, заговора против него и так далее.

— Мне жаль, что вам нездоровится, — сказала Кики, смущенно отводя взгляд при мысли о собственных теориях заговора.

— Пустяки. Так вот, кино очень хорошее. Как оказалось, не стоит верить россказням об американском телевидении — во всяком случае, не все из них верны.

— Каким россказням? — спросила, принужденно улыбаясь, Кики. Ответ был ей известен и угнетал ее, но то, что он ее угнетает, угнетало ее еще больше.

Карлин пожала плечами, слабо, не вполне владея своим телом.

— Боюсь, в Англии мы склонны считать, что это чудовищный бред.

— Так и есть. Бреда там достаточно. Наше телевидение выдающимся не назовешь.

— Впечатление такое, что оно жует ту же жвачку изо дня в день. Я не очень-то в него вникаю — оно слишком быстрое: дыр-дыр-дыр, какая-то вечная истерия. Но Монти говорит, что даже Четвертому Каналу далеко до либерализма PBS{21}. Он терпеть PBS не может. Смотрит с зубовным скрежетом, как там пропагандируют стандартные либеральные идеи и делают вид, что это благо для меньшинств. Он это все ненавидит. Вы знали, например, что большинство доноров живут в Бостоне? По мнению Монти, такие факты говорят сами за себя. И все-таки кино про Линкольна было замечательное.

— Так оно было по PBS? — спросила Кики подавленно. Приклеенная улыбка сползла с ее лица.

Карлин подняла руку к брови.

— Да. Я разве не сказала? По PBS. Отличное кино.

Их разговор топтался на месте, теплый ток, бежавший между ними три недели назад, исчез. Кики гадала, насколько она опоздала со своими извинениями. Словно в ответ на ее немой вопрос, Карлин откинулась в кресле и опустила ладонь на глаза. Страдальческий ропот ниже ее обычного голоса вырвался из ее уст.

— Карлин, дорогуша, что с вами?

Кики собралась было встать, но Карлин замахала на нее другой рукой.

— Пустяки, сейчас пройдет.

В напряженном ожидании Кики замерла на краешке стула, переводя взгляд на дверь и обратно на Карлин.

— Вы уверены, что вам не нужно ничего из…

— А скажите, — медленно произнесла Карлин, убирая ладонь от лица, — вы тоже волновались, что они опять могут встретиться? Джером и моя Ви?

— Волновалась? Нет. — Кики небрежно рассмеялась. — Не особенно.

— Волновались, я знаю. Как и я. Я была так рада, когда узнала, что на вечеринке Джером ее избегал. Глупо, но я совсем не хотела, чтобы они снова встретились. С чего бы это?

— Ну… — Кики уткнулась в пол, подбирая уклончивый ответ, но, взглянув в серьезные глаза Карлин, обнаружила, что опять говорит правду. — Я со своей стороны опасалась, что Джером все примет слишком близко к сердцу. Он ужасно неопытен. А Ви такая красавица, я никогда ему не говорила, но она птица не его полета. Абсолютно не его. Девчонка — отпад, как сказал бы мой младший. — Кики посмеялась и перестала, видя, что Карлин следит за ее словами так, словно это вопрос жизни и смерти. — Джером всегда высоко метил. Но суть в том, что все связанное с Ви кажется мне землей разбитых надежд. Разбитых вдребезги, так что не скоро склеишь. Между тем, этот учебный год очень важен для Джея. На нее только взглянешь, и сразу ясно, что она огненный знак, — сказала Кики, ища прибежища в системе символов, которая никогда ее не подводила. — А Джером — водный. Он Скорпион, как и я. Типичный Скорпион.

Кики спросила, кто Ви по гороскопу, и с удовольствием убедилась, что угадала. Астрологический поворот беседы, по-видимому, обескуражил Карлин Кипе.

— Таким образом, Ви может его сжечь, — рассуждала она, пытаясь расшифровать слова Кики. — А он может ее погасить. Затормозить ее… да, да, это точно.

Кики почувствовала себя задетой.

— Я не знаю… конечно, любая мать это скажет, но у меня очень умный сын, в интеллектуальном плане я все время за ним тянусь. В нем есть искра, Говард наверняка считает его самым талантливым в семье. Видит Бог, Зора упорно трудится, но Джером…

— Вы меня не так поняли. Я ведь имела возможность за ним наблюдать. Он кроме Ви ничего вокруг не видел, вздохнуть ей не давал. Это было похоже на манию. Если уж ваш сын возьмет что-то в голову, он не отступится. Мой муж такой же, поэтому мне известна эта черта. Джером отъявленный максималист.

Кики улыбнулась. Это-то ей и нравилось в Карлин: она прекрасно выражала мысли — прямо и в точку.

— Да, я понимаю. Все или ничего. Честно говоря, все мои дети из такого теста. Втемяшат себе что-нибудь — и хоть ты тресни. Влияние отца. Упрямые до безобразия.

— Особенно ярыми максималистами мужчины бывают в отношении красивых женщин, — продолжала Карлин, неторопливо следуя собственной, скрытой от Кики мысли. — И если они не могут заполучить их, они чувствуют гнев и ожесточение. Это заполняет все их существо. Я такой женщиной не была. И хорошо. Раньше я об этом жалела, а теперь вижу, что тем самым освободила Монти для других задач.

Ну что на такое ответишь? Кики порылась в сумке в поисках бальзама для губ.

— Странный угол зрения, — сказала она.

— Да? Я догадывалась, что это кривая мысль. Я никогда не была феминисткой. Вы выразились бы лучше.

— Нет, просто… тут важно, что хочет каждый, — сказала Кики, накладывая на губы слой вязкого, бесцветного вещества. — И насколько каждый может дать другому реализоваться.

— Реализоваться?

— Ну вот, например, ваш муж, Монти, — отважно продолжала Кики. — Он много пишет — я читала его статьи — о том, какая вы прекрасная мать, и часто представляет вас — как бы это сказать? — идеальной подругой христианина, благочестивой домоседкой, и это все замечательно, но… должно быть что-то еще… что-то, что вы хотите… может быть, вам хотелось бы…

Карлин улыбнулась. Единственное, что портило ее царственный облик, это зубы — неровные, с зазубринами и большими промежутками, как у детей.

— Я хотела любить и быть любимой.

— Ясно, — сказала Кики, не зная, что еще сказать. Она прислушалась, надеясь уловить шаги Клотильды, знак неминуемого вмешательства, но тщетно.

— А вы в молодости, Кики, небось горы ворочали?

— Не то чтобы ворочала, но хотела свернуть. Долгое время я мечтала стать секретарем Малкольма Икса[42]. Ничего не вышло. Собиралась стать писательницей.

В какой-то момент порывалась петь. Мама хотела, чтобы я была врачом. Черная женщина — врач. Это три ее любимых слова.

— Вы были хорошенькой?

— Однако! С чего вдруг такой вопрос?

Карлин пожала своими худыми плечами.

— Мне всегда интересно, как выглядели люди до того, как я с ними познакомилась.

— Была ли я хорошенькой? Честно говоря, да. — Странно это звучало из ее собственных уст. — Между нами, Карлин, мужчины от меня с ума сходили. Недолго, лет шесть, но сходили.

— Это видно. По-моему, вы и до сих пор очень хороши собой.

Кики пронзительно рассмеялась.

— Вы мне безбожно льстите. Знаете, Зора постоянно беспокоится о своей внешности, и мне хочется ей сказать: брось, детка, глупа та женщина, которая надеется на свое лицо. Конечно, Зора не станет меня слушать, но это правда. Рано или поздно мы все кончаем одинаково. Таков закон.

Она вновь рассмеялась, на сей раз печальнее. Теперь Карлин пришлось вежливо улыбаться.

— Я вам не говорила? — спросила она, обрывая недолгую паузу. — Мой сын Майкл помолвлен. Мы только на прошлой неделе узнали.

— Вот так новость! — воскликнула Кики, уже не так легко вылетавшая в кювет на неожиданных виражах беседы с Карлин. — И кто его невеста? Американка?

— Англичанка. Амелия. Ее родители с Ямайки. Очень простая, приятная, тихая девушка из нашего прихода. Не из тех, кто может выбить из равновесия, скорее друг и помощник. И слава Богу, по-моему. Другая Майклу была бы не по зубам. — Она умолкла и глянула в окно, выходившее во двор за домом. — Свадьба у них будет здесь, в Веллингтоне. Они приедут на Рождество присмотреть подходящее место… Я на минутку отлучусь. Пойду узнаю, что там с вашим пирогом.

Кики смотрела, как уходит Карлин — покачиваясь, опираясь на мебель по дороге. Оставшись одна, она зажала кисти рук коленями. При мысли, что какой-то девушке предстоит путь, на который сама она встала тридцать лет назад, голова у Кики пошла кругом. И она попыталась восстановить самое раннее воспоминание о Говарде — их первую встречу и первую ночь. Это был нелегкий трюк: в последние десять лет ее память превратилась в забытую под дождем негнущуюся железку, в ржавый музейный экспонат, переставший быть ее собственностью. Даже дети знали ее воспоминания наизусть. Итак, на индийском ковре в ее бруклинском доме без лифта, все окна распахнуты, большая серая нога Говарда наполовину за дверью, упирается в раму запасного выхода. В Нью-Йорке смог и температура под сорок. Ее дешевенький магнитофон играет «Аллилуйю» Леонарда Коэна, песню, которую Говард называл «псалом, разрушающий псалом». Кики давно смирилась с этой музыкальной частью воспоминания, хотя в тот раз «Аллилуйи» не было — «Аллилуйя» была позже, несколько лет спустя. Однако разве устоишь перед очарованием такой возможности, и Кики включила «Аллилуйю» в семейный миф. Теперь она понимала, что совершила ошибку. Крошечную, конечно, но свидетельствующую о глубоких изъянах. И почему она всегда соглашалась на исправленные Говардом версии прошлого? Например, ей следовало возразить Говарду, когда на званых ужинах он заявлял, что презирает прозу. Остановить его, когда он называл американское кино идеализированной чепухой. «Погоди! — следовало ей воскликнуть. — Не ты ли подарил мне первое издание "Великого Гэтсби" на Рождество в 1976 году? Не мы ли смотрели "Таксиста" в какой-то грязной дыре на Таймс-сквер, и он тебе очень нравился?» Ничего этого она не сказала. Она позволила Говарду ретушировать и подправлять. Когда на двадцатипятилетие их свадьбы Джером поставил родителям «Аллилуйю» неземной красоты, в исполнении парня по имени Бакли, Кики подумала: все верно, наши воспоминания с каждым днем становятся все прекрасней и нереальней. А потом этот парень утонул в Миссисипи, вспоминала она, поднимая глаза от колен на цветастую картину, которая висела за пустовавшим сейчас креслом Карлин. Джером тогда плакал, как плачут о тех, кого лично не знали, но кто создал что-то прекрасное и любимое. Семнадцатью годами ранее, после гибели Леннона, Кики потащила Говарда в Центральный парк и плакала, когда толпа кричала All you need is love, а Говард разразился злой тирадой о Милгрэме{22} и массовом психозе.

— Она вам нравится?

Карлин протянула Кики дрожащую чашку, Клотильда тем временем поставила причудливое китайское блюдце с куском пирога на скамеечку у пианино и, не дожидаясь, когда ей скажут спасибо, вышла из комнаты и затворила дверь.

— Кто?

— Госпожа Эрзули, — сказала Карлин, указывая на картину. — Я думала, вы ею любуетесь.

— Она великолепна, — ответила Кики, приглядываясь к ней только теперь. Полотно изображало высокую, обнаженную черную женщину с красной банданой на голове, стоящую посреди идеального белого пространства, которое окаймляли тропические растения с пестрой россыпью цветов и фруктов. Четыре розовых птицы, один зеленый попугай, три колибри. Бурые бабочки. И все это в примитивной, детской манере, с плоско лежащими на холсте предметами. Ни перспективы, ни глубины.

— Это Ипполит.{23} Стоит кучу денег, наверное, но не за это я ее люблю. Я купила ее в свой первый приезд на Гаити, еще до знакомства с мужем.

— Замечательно. Я люблю портреты. В нашем доме нет картин. По крайней мере, изображающих людей.

— Это ужасно, — потрясенно сказала Карлин. — Приходите сюда, когда хотите, и смотрите мои. У меня их много. Они мое общество, им я обязана изрядной долей радости. Я совсем недавно это поняла. А Эрзу- ли — моя любимица. Она богиня вуду, одна из главных. Ее называют Черной Девой, Жестокой Венерой. Бедная Клотильда на нее не глядит, даже в комнате с ней оставаться не может, вы заметили? Предрассудок.

— Вот как. Значит, госпожа Эрзули — символ?

— Именно. Символ идеальной женщины, чистоты, Луны… Эрзули — источник ревности, мести и раздора с одной стороны и любви, доброжелательности, готовности помочь, здоровья, красоты и удачи с другой.

— Ого, сколько всего!

— Вы правы. Она как все католические святые, вместе взятые.

— Это интересно… — робко начала Кики, припоминая наблюдение Говарда, которое она собиралась высказать Карлин как свое. — Ведь мы очень двойственны в своем мышлении. В христианском мире мы мыслим противоположностями. Так уж мы устроены. Говард говорит, что в этом вся беда.

— Тонкое замечание. Мне нравятся ее попугаи.

Кики улыбнулась, обрадовавшись, что ей не нужно углубляться в этот темный лес.

— Попугаи прекрасные. Значит, она мстит за себя мужчинам?

— Да, конечно.

— Ах, если бы и я могла! — вполголоса пробормотала Кики, не думая, что Карлин ее услышит.

— Мне кажется, — прошептала Карлин и ласково улыбнулась гостье, — это было бы недостойно вас.

Кики закрыла глаза.

— Иногда я этот город ненавижу. Все про всех все знают. Слишком он маленький для большого пути.

— Но вы не сломлены, и я этому очень рада.

— О! — сказала Кики, которую тронуло непрошеное сочувствие собеседницы. — Ничего, прорвемся. Я ведь не первый год замужем. Не так-то просто причинить мне боль.

Карлин откинулась в кресле. Края век у нее были розовые и влажные.

— Но почему бы вам ее не чувствовать? Это очень больно.

— Да, конечно, просто… я имею в виду, что моя жизнь этим не ограничивается. Как раз сейчас я пытаюсь понять, для чего я живу, для чего стоит жить дальше. Для меня это гораздо важнее. А Говард пусть решает, что важно для него. Словом… расстанемся мы — не расстанемся, не имеет значения.

— А я вот не спрашиваю себя, для чего я живу, — твердо сказала Карлин. — Это мужской вопрос. Я спрашиваю себя, для кого я живу.

— Не думаю, что вы так думаете, — отмахнулась Кики, но, глядя в строгие глаза Карлин, поняла, что сидящая напротив нее женщина думает именно так, и это бессмысленное пренебрежение собственной жизнью вывело ее из себя. — Вынуждена признать, Карлин, я так вопрос не ставлю. Я точно знаю, что живу не для кого- то, и вообще, по-моему, это отбрасывает всех женщин, по крайней мере, всех черных женщин, на триста лет назад, когда…

— Ну вот, дорогая, мы спорим, — огорчилась Карлин. — Вы опять меня не поняли. Я не собиралась с вами пререкаться. Я просто поделилась своим теперешним ощущением. Недавно я осознала, что жила не ради идеи и даже не ради Бога — я жила, потому что любила конкретного человека. В самом деле, я очень эгоистична. Я жила ради любви. Меня мало интересовал широкий мир: моя семья — да, но не мир. Мне нечем оправдать свою жизнь, но все именно так.

Кики пожалела, что повысила голос. Леди стара, леди больна. Какая разница, что леди думает?

— Должно быть, у вас прекрасный брак, — сказала она примирительно. — Это чудо. А в нашем случае, знаете… в какой-то момент понимаешь, что…

Карлин прервала Кики знаком и наклонилась к ней в кресле.

— Да, да. Вы рискнули — вверили другому свою жизнь. И теперь разочарованы.

— Я не то чтобы разочарована. Врасплох меня это не застало. Всякое случается. Я ведь выбрала мужчину.

Карлин взглянула на нее с любопытством.

— А что, были варианты?

Кики встретилась с Карлин глазами и решила быть бесстыжей.

— У меня да, одно время были.

Собеседница смотрела на нее непонимающе. Кики удивлялась себе. В последние дни она то и дело била мимо цели, и вот теперь дала промашку в библиотеке миссис Кипе. Но ее это не остановило; Кики овладело старое, некогда постоянно донимавшее ее желание шокировать и говорить правду. То же чувство, редко находившее выход, она испытывала в церквях, дорогих магазинах и залах суда. Местах, где, как она подозревала, правду говорят редко.

— Ну, тогда ведь была революция, люди примеряли на себя всевозможные образы жизни, прикидывали, например, могут ли женщины жить с женщинами.

— С женщинами, — повторила Карлин.

— Вместо мужчин, — подтвердила Кики. — И я чуть было не выбрала этот путь. То есть я пробовала по нему пойти.

— Вот как, — сказала Карлин, унимая левой рукой дрожащую правую, и, еле заметно покраснев, задумчиво продолжала: — Да, я понимаю. Может быть, так проще — вы об этом думали? Я часто спрашивала себя… не проще ли так узнать другого? Наверное, да. Ведь этот другой как ты. Моя тетя была такой. На Карибах это не редкость. Монти, конечно, громил подобные отношения до истории с Джеймсом.

— Джеймсом? — резко переспросила Кики. Ей было досадно, что ее откровение Карлин проехала без остановки.

— Преподобным Джеймсом Делафилдом. Это старый друг Монти, преподает в Принстоне. Кажется, он благословлял Рейгана во время его инаугурации.

— Это не тот, который потом оказался… — начала Кики, смутно припоминая материал в «Нью-Йоркере».

Карлин хлопнула в ладоши и — подумать только! — расхохоталась.

— Да! И это заставило Монти пересмотреть свои взгляды. А Монти ненавидит их пересматривать. Однако перед ним встал выбор: друг или… не знаю… Евангелие. Я знала, что Монти нравится общество Джеймса, не говоря уж о его сигарах, может, даже больше, чем нравится. И я сказала: дорогой, жизнь должна быть превыше Библии. Разве не ради жизни она написана? Возмущению Монти не было предела. Это мы обязаны сообразовываться с Библией, ты заблуждаешься, уверял меня он. Ну конечно, я заблуждалась. Но они до сих пор проводят вдвоем вечера за сигарами. И говоря между нами, — прошептала Карлин, — они очень хорошие друзья.

А как же насчет не высмеивать собственного мужа, подумала Кики и подняла левую бровь лаконичным, убийственным движением.

— Лучший друг Монти Кипса — гей?

Карлин хихикнула.

— Боже правый, он никогда бы так не выразился. Никогда! Он об этом в таком ключе даже не думает.

— Но в каком еще ключе об этом можно думать?

Карлин вытирала слезы смеха.

Кики присвистнула.

— Он, небось, даже не думает, что Билл О'Рейли{24} думает в этом ключе.

— Ох, дорогая, вы несносны, несносны!

Карлин не на шутку развеселилась, и Кики с удивлением заметила, как посветлели ее глаза и разгладилась кожа. Теперь она выглядела моложе и здоровей. Они дружно посмеялись еще, каждая над своим, как показалось Кики. Потом прилив веселья спал, и разговор вошел в обычное русло. Маленькие взаимные откровения напомнили им о том, что у них было общего, вывели их туда, где они чувствовали себя вольготно и лавировали легко. Обе были матерями, имели представление об Англии, любили собак, возились с цветами, обеих слегка пугала одаренность собственных детей. Карлин много говорила о Майкле, по-видимому, очень гордясь его практичностью и чутьем на деньги. Кики в ответ потчевала ее отретушированными семейными историями, умышленно сглаживая острые углы Леви и рисуя изысканно лживый портрет влюбленной в домашнюю жизнь Зоры. Она не раз упоминала про госпиталь, надеясь перебросить мостик к вопросу о природе недомогания Карлин, но все колебалась и не спрашивала. Время было упущено. Чаепитие закончилось, Кики обнаружила, что съела три куска пирога. У дверей Карлин расцеловала гостью в обе щеки, и на Кики вдруг ясно, отчетливо дохнуло местом ее работы. Она отпустила хрупкие локти Карлин и вышла по красивой садовой дорожке на улицу.

5

Гипермаркетам нужны гиперздания. Добравшись семь лет назад до Бостона, субботние работодатели Леви взяли на заметку несколько монументальных кандидатов XIX века. Победила построенная в 1880-х годах старая муниципальная библиотека из ломкого красного кирпича, с черными блестящими окнами и высокой наддверной аркой во вкусе Рескина{25}. Здание занимало большую часть квартала. Оскар Уайльд в свое время прочел в нем лекцию о превосходстве лилии над другими цветами. Раньше, чтобы войти в него, нужно было обеими руками крутить чугунное кольцо, дожидаясь негромкого тяжкого стука металла, высвобождающего металл. Теперь вместо четырехметровых дубовых дверей были трехчастные стеклянные панели, бесшумно раздвигавшиеся при появлении посетителей. Леви вошел в них и сдвинул кулаки с охранниками — Марлоном и Большим Джеймсом. Спустился на лифте в цокольный этаж и переоделся на складе в фирменные футболку, бейсболку и дешевые, в облипку, рейтузы — пылесборники из черного полиэстера, которые их заставляли тут носить. Затем поднялся на четвертый этаж и пошел в свой отдел, глядя в пол на путеводную цепь логотипов фирмы, красовавшихся на синтетическом паласе. Леви был не в духе. Он чувствовал, что его надули. Проходя по коридору, Леви исследовал генеалогию этого чувства. Он устроился сюда с чистым сердцем, уважая стоящий за его местом работы мировой бренд, восхищаясь размахом и широтой его замыслов. Особенно его подкупил отрывок из рабочей анкеты:

Наша группа компаний — это семья, а не финансовая структура. Несмотря на то, что компании ведут дела вполне независимо, они помогают друг другу, используя для решения проблем самые разнообразные ресурсы. Можно сказать, что мы община с единой системой ценностей, общими принципами, интересами и целями. Наш успех реален и ощутим. Будь его частью!

Он хотел быть его частью. Леви нравилось, что таинственный британский перец, владелец бренда, действовал, маркируя мир, как художник граффити. Поезда, самолеты, машины, мобильники, ценные бумаги, туристические путевки, безалкогольные напитки, вина, музыкальные диски, печатные издания, свадебные костюмы — на всем, что имело поверхность, стоял его дерзкий логотип. Леви мечтал когда-нибудь тоже замутить нечто подобное. И решил, что будет неплохо поработать скромным продавцом-консультантом в этой огромной фирме, изучая механизмы ее функционирования изнутри. Смотри, учись и вытесняй — в духе Макиавелли. Даже когда работа оказалась нелегкой и малооплачиваемой, он ее не бросил. Потому что верил, что он часть семьи, чей успех реален и ощутим, несмотря на 6,89 долларов в час, которые ему платили.

И вдруг сегодня утром, как гром среди ясного неба, пришло смс от Тома, хорошего парня, работавшего в отделе фольклора. Том сообщал, что по слухам менеджер этажа, Бейли, намерен заставить весь этаж и кассиров выйти на работу в канун Рождества и на Рождество. И тут Леви осенило, что он так толком и не выяснил, что же его наниматель, могучий мировой бренд, подразумевал под единой системой ценностей, общими принципами, интересами и целями, которые якобы разделяли Том, Кенди, Джина, ЛаШонда, Глория, Джамал и остальные. Музыку — в массы? Главное — возможность выбора? Любая музыка в любое время?

— Выжми деньги, — предположил за завтраком Говард. — Не важно как. Вот их девиз.

— Я не буду работать в Рождество.

— Ты и не должен, — согласился Говард.

— Этого просто не будет. Это бред.

— Если ты в самом деле так думаешь, тебе нужно объединиться с коллегами и предпринять что-то вроде прямого действия.

— Я даже не знаю, что это такое.

За кофе с тостами отец объяснил Леви принципы прямого действия образца 1970-х, когда он сам прибегал к нему вместе со своими друзьями. Потом рассказал о парне по имени Грамши[43] и каких-то ситуационистах[44].

Леви кивал быстро и ритмично — он всегда так делал во время отцовских тирад, — чувствуя, что ложка в его руке тяжелеет, а веки тянет вниз.

— Наверное, теперь так не принято, — мягко сказал наконец Леви, не желая огорчать отца, но боясь не успеть на автобус. Занятная история, однако он уже опаздывает.

…Леви дошел до своей вахты в западном крыле четвертого этажа. Недавно его повысили, правда, повышение носило скорее идеологический, нежели финансовый характер. Вместо того, чтобы быть мальчиком на побегушках, он отвечал теперь только за хип-хоп, ритм- энд-блюз и урбан[45]; это должно было вдохновить его и уверить в том, что его знание вышеупомянутых жанров пригодится любознательным покупателям, которым он будет помогать так же, как помогали приходившим сюда читателям его предшественники библиотекари. На деле все выглядело несколько иначе. Где туалет? Где тут джаз? Где музыка мира? Где кафе? Где певцы? То, что он делал по субботам, мало отличалось от стояния на перекрестке с указателем, направляющим граждан на распродажу излишков военного имущества. И хотя сквозь высокие окна мягко сеялся пыльный свет, и дух ученой созерцательности покоился на псевдотюдоровских стенах, резных розах и тюльпанах, украшавших бесчисленные балкончики, — просвещения здесь никто не жаждал. А жаль, потому что Леви любил рэп; красота, гениальность и душевность этой музыки были ему очевидны и понятны, и он готов был спорить, что рэп нисколько не уступит любому другому художественному явлению в истории человечества. Полчаса клиентского времени, потраченные на восторженные излияния Леви, могли бы сравниться с поэтической лекцией Харолда Блума о Фальстафе[46], но так и не воплотились в жизнь. Вместо этого Леви проводил субботы, направляя людей к стойкам с рэпперскими треками из популярных фильмов. При столь скудной оплате и скучной работе он, ясное дело, не допускал даже мысли о трудовом Рождестве. Он просто не мог пойти на это.

— Кенди, эй, Кенди!

Стоявшая в ста метрах от него и не сразу разобравшая, кто ей кричит, Кенди отвернулась от клиента, которого она обслуживала, и отмахнулась от Леви. Тот подождал, пока клиент уйдет, потом подскочил к Кенди в отдел «Альт. Рок/Хеви-метал» и тронул ее за плечо. Как всегда со вздохом, она обернулась. У нее был новый пирсинг — болтик, прошивавший кожу подбородка прямо под нижней губой. Такая уж была у этой работы особенность: ты встречал здесь людей, которых при другом раскладе никогда бы не встретил.

— Кенди, мне надо с тобой поговорить.

— Слушай, я здесь с семи товар переписываю и сейчас иду на обед. Так что даже не проси.

— Да нет, я только что пришел, у меня перерыв в полдень. Ты слышала про Рождество?

Кенди охнула и усиленно потерла глаза. Леви увидел, какие у нее неопрятные руки: кутикулы рваные, прозрачная бородавка на большом пальце. Когда она оставила глаза в покое, ее лицо было в красных пятнах, мало гармонировавших с черно-розовыми прядями ее волос.

— Да, слышала.

— Они ошибаются, если думают, что я появлюсь тут в эти выходные. Я не стану работать на Рождество, этого не будет.

— Так ты что, уволишься, что ли?

— Нет, с какой стати? Это глупо.

— Ты, конечно, можешь пожаловаться… — Кенди выгнула пальцы да хруста. — Но Бейли на все наплевать.

— Я не собираюсь жаловаться Бейли, я сделаю другое — устрою что-то вроде прямого действия.

Кенди смотрела на Леви, медленно моргая.

— Ну что ж, желаю удачи.

— Слушай, я буду ждать тебя у заднего выхода — приходи через пару минут, ладно? Собери наших — Тома, Джину, Глорию — всех с нашего этажа. А я разыщу Ла- Шонду — она на кассе.

— О'кей, — сказала Кенди, и в ее устах это прозвучало, как затертая цитата. — Не дадим сталинизму распоясаться.

— Значит, через две минуты.

— О'кей.

Леви нашел ЛаШонду в самом конце длинного ряда касс — она была выше и крупнее любого из шести мужчин-кассиров, работавших вместе с ней. Амазонка розничной торговли.

— Эй, подруга, привет!

ЛаШонда быстро и экономно взмахнула своими длинными ногтями, стукая ими друг о друга и раскрывая кисть, как веер. Она широко улыбнулась Леви.

— Привет, детка. Как ты?

— В порядке. Кручусь помаленьку, делаю, что могу.

— О, детка, ты многое, многое можешь.

Леви напряг волю, чтобы выдержать взгляд этой невероятной женщины, и, как всегда, спасовал. До ЛаШон- ды до сих пор не дошло, что он — шестнадцатилетний пацан, живущий с родителями в среднеобеспеченном районе Веллингтона и, следовательно, мало подходящий на роль заместителя отца ее троих малышей.

— ЛаШонда, можно тебя на минутку?

— Для тебя, детка, у меня всегда есть время, ты же знаешь.

ЛаШонда вышла из-за кассы и повела Леви в тихий уголок, где висел список «Классическая музыка: лучшие продажи». Для матери троих детей тело у нее было потрясающее. Длинные рукава черной блузки облепляли ее мощные предплечья, а передние пуговицы впивались в край петель, сдерживая бюст. По мнению Леви, большая старая задница ЛаШонды, дававшая себя знать сквозь утягивающие нейлоновые шорты, была великим негласным бонусом этой работы.

— Придешь к заднему выходу через пять минут? У нас собрание, — сказал Леви, чей акцент спустился на несколько ступенек навстречу Л аШонде. — Позови Тома и всех, кто может отлучиться. Это по поводу Рождества.

— А что такое, детка? Что по поводу Рождества?

— Ты не знаешь? Нас хотят заставить работать в праздник.

— Правда? За сверхурочные?

— Ну, я не знаю…

— Если доплатят, я готова. Ты ведь знаешь, что я имею в виду.

Леви кивнул. У ЛаШонды все было с точностью до наоборот. С самого начала она исходила из того, что их экономические условия равны. Но нуждаться в деньгах можно по-разному, и Леви в них нуждался не так, как ЛаШонда.

— Я точно буду работать, по крайней мере, с утра. Я не могу прийти на собрание, но внеси меня в списки, ладно?

— Да, да… конечно, внесу.

— Если чуть-чуть доплатят, я готова, без вопросов — хоть Рождество наконец справлю по-человечески. А то каждый раз говорю себе, что надо бы заранее подсуетиться, и хоть бы хны — все в последний момент. И так, скажу я тебе, оно бьет по карману.

— Да, — задумчиво сказал Леви. — В это время года всем туго.

— Не говори. — Ла Шонда присвистнула. — За меня ведь делать некому — все сама, ну ты понимаешь. У тебя перерыв или как? Не хочешь со мной перепихнуться? Я уже собираюсь к метро.

Иногда Леви мысленно перемещался в другую вселенную, где он принимал приглашение Ла Шонды, отправлялся на склад и занимался там с ней любовью стоя. Вскоре после этого он переезжал с ней в Роксбери и заботился о ее детях, как о своих. И они жили долго и счастливо — две розы, выросшие на асфальте, как говорил Тупак{26}. Но в действительности он не знал, что делать с женщинами вроде Ла Шонды. Он хотел бы знать, но увы. Типичная девушка Леви походила на смешливых латиноамериканочек из католической школы рядом с местом его учебы, и у этой девушки был невзыскательный вкус: сводил ее в кино да пообжимался с ней в веллингтонском парке — она и довольна. В минуты смелости и уверенности в себе Леви мог подцепить в бостонском ночном клубе одну из пятнадцатилетних лашондоподобных прелестниц с фальшивым паспортом, которые полусерьезно крутили с ним недельку-другую и исчезали, смущенные его странной решимостью ничего не рассказывать о своей жизни и не показывать, где он живет.

— Нет, спасибо, Ла Шонда. У меня перерыв попозже.

— Что ж, детка. Буду по тебе скучать. Ты сегодня клево выглядишь — кожа и все такое.

Леви вежливо надул бицепс под наманикюренной рукой Ла Шонды.

— Черт! А другие мышцы? Да не стесняйся ты.

Он слегка приподнял рубашку.

— Детка, тут не шесть кубиков, а все тридцать шесть! Девушки небось глазами сверлят моего мальчика Леви. Черт! Да он совсем уже не мальчик.

— Ты же знаешь, Ла Шонда, я слежу за собой.

— Да, и кто-то следит за тобой. — Ла Шонда рассмеялась долгим смехом и потрепала его по щеке. — Ну ладно, детка, я пошла. До следующей недели, если больше не увидимся. Береги себя.

— Пока, Ла Шонда.

Леви прислонился к стойке с записями «Мадам Баттерфляй» и смотрел, как она уходит. Кто-то тронул его за плечо.

— М-м… извини, Леви… — Это был Том из отдела фольклора. — Мне сказали, что ты… что у нас что-то вроде собрания. Что ты, в общем, хочешь устроить…

Том был крут. Когда речь шла о музыке, они спорили так, как только могут спорить двое парней, но Леви отдавал себе отчет, что Том крут во многих других отношениях. В отношении этой безумной войны, в отношении покупателей, которым он не позволял мотать ему нервы; кроме того, Том был легок на подъем.

— О, дружище Том, как твое ничего? — воскликнул Леви и попытался сдвинуть с ним кулаки — его обычная ошибка. — Да, точно, у нас собрание. Я уже иду. Эта рождественская история — бред собачий.

— Абсолютная бредятина, — согласился Том, убирая с лица густую светлую челку. — Здорово, что ты… хочешь бороться и все такое.

Впрочем, иногда — вот как сейчас — Леви замечал в Томе какую-то нервозную почтительность, словно тот боялся, что Леви достанется приз, за которым Леви и не думал гнаться.

Тут же выяснилось, что пришли только белые ребята. Ни Глории и Джины, двух латиноамериканок, ни братана Джамала из «Музыки мира», ни иорданца Халеда из «Музыки на DVD» — были только Том, Кенди и приземистый, веснушчатый парень по имени Майк Клаусси, который работал на третьем этаже в отделе попсы и которого Леви почти не знал.

— А где все? — спросил Леви.

— Джина обещала прийти, но… начальник отдела повис у нее на хвосте, глаз не спускал с нее, так что… — объяснила Кенди.

— Но она обещала прийти?

Кенди пожала плечами, а затем взглянула на него с надеждой, как и прочие. Леви посетила уверенность, что пока он не заговорит, никто не заговорит, — то же странное чувство преследовало его и в школе. Он пользовался авторитетом, и это имело какое-то сложное и невысказанное отношение к цвету его кожи — слишком глубокое, чтобы он мог его измерить.

— В общем, есть черта, которую переходить нельзя, ниже которой нельзя опускаться. И эта черта — работа на Рождество. Вот так и никак иначе. — Леви размахивал руками сильнее, чем требовал его темперамент, потому что этого, кажется, ждали его слушатели. — Я считаю, что мы должны выразить протест. Действием. Получается, что, если ты не на полной ставке и отказываешься выйти на Рождество, ты можешь распроститься со своей работой. По-моему, это бред.

— А как это — выразить протест действием? — спросил Майк. Он был дерганый — много двигался, когда говорил. Интересно, подумал Леви, каково быть таким маленьким, розовым, нервным и смешным. Размышляя над этим, он, наверное, смотрел на Майка хмуро, поскольку паренек совсем разволновался, сунул руки в карманы и тут же снова их вытащил.

— Ну, например, устроить сидячую забастовку, — предложил Том. Он держал пачку табака German Drum с сигаретной бумагой и хотел свернуть самокрутку. Повернувшись к двери и согнув свой медвежий торс, он пытался уберечь этот замысел от ветра. Леви, на дух не переносивший табак, помогал Тому, стоя прямо перед ним и играя роль живого щита.

— Сидячую забастовку?

Том начал было объяснять, что это такое, но Леви, поняв, к чему он клонит, прервал его.

— Эй, я не стану сидеть на полу. Никакого пола не будет.

— Ты и не должен… это необязательно. Мы можем и выйти. Походить у магазина.

— Ага, только выйди — и ты дойдешь до биржи труда, — сказала Кенди, достав из кармана окурок Мальборо и прикурив от зажигалки Тома. — Бейли об этом позаботится.

— Ни одна зараза отсюда не двинется, — сказал Леви, беспощадно пародируя Бейли: резкие петушиные рывки его неуклюжей головы и скрюченную фигуру, превращавшую его в четвероногое животное, которое только что освоило прямохождение. — Ни одна зараза не выйдет из этого магазина, или ее вышвырнут из этого магазина, потому что из этого магазина ни одной заразе ходу нет и быть не может.

Компания невесело рассмеялась — пародия била не в бровь, а в глаз. С точки зрения работавших под его началом подростков почти пятидесятилетний Бейли был бесспорно жалок. Для человека старше двадцати шести они считали его должность унизительной, свидетельствующей об ограниченности личности. Кроме того, Бейли, по их сведениям, десять лет проработал в Tower Records[47], что совсем уже никуда не годилось. В довершенье зла он весь состоял из болезненных черт, и одного этого вполне хватало, чтобы превратить его в мишень для насмешек. Из-за гиперактивности щитовидки его глаза вылезали из орбит. Подбородок висел индюшачьей бородкой. В косматых кудрях встречались чужеродные объекты: какой-то пух непонятной природы и даже спички. Выпирающий, курдючный зад был неотличим от женского. Бейли отчаянно путал слова, что замечала даже команда невежественных юнцов, и его ободранные руки кровоточили вследствие жесточайшего псориаза, более скромные островки которого проявлялись также на его шее и лбу. Леви холодел при мысли, что Бог мог так сурово обойтись со своим творением. Несмотря на физические недостатки (а может быть, как раз из-за них) Бейли был ловеласом. Он хвостом ходил за Ла Шондой и прикасался к ней чаще, чем следовало. Однажды он даже осмелился обнять ее за талию и подвергся прилюдному унижению: Ла Шонда отчитала его на весь магазин («Говорить потише? Не дождешься! Я так заору — штукатурка посыплется, пол будет ходить ходуном!»). Но Бейли был неукротим — через два дня он снова за ней волочился. Передразнивание Бейли стало доброй традицией всего этажа. Его изображали и Ла Шонда, и Леви, и Джамал. Белые коллеги вели себя скромнее, боясь перейти черту, за которой пародия на шефа превратится в расистский выпад. Зато Леви и Ла Шонда чувствовали себя свободно и высмеивали каждую нелепость Бейли, как будто его уродство оскорбляло их красоту.

— К черту Бейли, — настаивал Леви. — Давайте выйдем из здания. Что скажешь, Майки, по рукам?

Майк скривил губы на сторону, как ныне действующий президент.

— Я не совсем уверен, что это сработает. Мне кажется, Кенди права и нас просто уволят.

— Что, всех сразу?

— Возможно, — сказал Майк.

— Знаешь… — Том как следует затянулся самокруткой. — Я тоже не хочу работать на Рождество, но, может, мы подумаем еще? Взять и покинуть здание, мне кажется, проигрышный вариант. Что если мы напишем письмо начальству? Поставим свои подписи и…

— Дорогие говнюки, — сказал Леви, держа невидимую ручку и изображая дурацкую сосредоточенность на лице шефа. — Благодарю вас за ваше письмо от 12-го числа. Клал я на вас с прибором. Дуйте на работу, мерзавцы. Искренне ваш, мистер Бейли.

Все рассмеялись, но смех был сдавленный, сникший, словно Леви насильно вытащил его из глоток своих коллег. Иногда он спрашивал себя, не боятся ли они его?

— Они тут деньги гребут лопатой, — сказал Том, сплачивая команду и вызывая гул одобрения, — неужели нельзя закрыться на один несчастный день? Да и кто в рождественское утро покупает диски? Идиотизм какой-то.

— Вот-вот, — поддержал Леви, и все замолчали, оглядывая пустынные задворки, мертвую зону, где не было ничего, кроме забитых упаковочным материалом баков и баскетбольного кольца, к которому не подпускали игроков. Мрачная перспектива возвращения к работе в ближайшие тридцать секунд усугублялась зимним, в розовых прожилках, небом, отмеченным ясностью негреющего солнца. Паузу прервал звук сдвигаемой щеколды запасного выхода. Том помог открыть дверь, думая, что это крохотная Джина, но на крыльцо вдруг вывалился Бейли, и Том отскочил на три ступеньки вниз.

— Извините, я не думал… — сказал Том, убирая руку с того места, где в дверь впились разукрашенные псориазом пальцы Бейли. Тот вышел, щурясь на солнце, как пещерный зверь. Фирменная бейсболка сидела на нем козырьком назад. Отверженность превратила Бейли в невероятного упрямца, держащегося за свои маленькие причуды. Это был его способ понять причину направленного на него презрения и в каком-то смысле им управлять.

— Так вот где моя команда, — сказал он в слегка аутичной манере, обращаясь к кому-то над головами собеседников. — А я-то думаю, что такое? Все пошли курить одновременно?

— Ну… да. — Том бросил окурок под ноги и наступил на него.

— Ваша привычка вас погубит, — мрачно изрек Бейли, не предупреждая, а предсказывая. — И вас погубит, милочка.

— Это осознанный риск, — тихо сказала Кенди.

— Что?

Кенди покачала головой и затушила свой Мальборо о бетонную стену.

— Итак, — начал Бейли, натянуто улыбаясь, — вы тут готовите против меня затвор. Слух такой прошел. Птичка на хвосте принесла. Затвор, значит. И вот я вас тут вижу.

Том с Майком недоуменно переглянулись.

— Простите, мистер Бейли, что вы сказали? — спросил Том.

— Затвор, говорю, вы тут замышляете. Плетете тут против меня. Ну я и пришел поглядеть, как это у вас получается.

— Заговор, — сказал Том, еле слышно поправляя Бейли, чтобы самому понять, о чем идет речь. — То есть мятеж.

Леви, не разобравший вначале, в чем дело, услышав Тома, громко рассмеялся.

— Затвор, Бейли? Мы замышляем затвор? Это как?

Кенди и Майк прыснули. Том отвернулся и проглотил свой смех, как аспирин. Сияющее лицо Бейли, секунду назад предвкушавшего триумф, померкло от смущения и гнева.

— Вы знаете, о чем я. И политика магазина не изменится. Не довольны — милости просим освободить занимаемую должность. И никаких интриг. А теперь марш работать!

Но Леви продолжал смеяться.

— Это просто незаконно — мы не выводок куриц, чтобы держать нас под замком. Кое-кто из нас пригласил к себе подружек. Вот с подружкой на Рождество я бы затворился с радостью — вы бы тоже, Бейли, разве нет? Ну мы и хотели найти какой-то выход, чтобы никому обидно не было. Бросьте, Бейли, вы не можете удерживать нас в своем затворе на Рождество. Не можете.

Бейли пристально взглянул на Леви. Прочие ребята отступили, встав под дверной козырек и выражая готовность уйти. Леви твердо стоял на месте.

— Это не обсуждается, — сказал Бейли тихим решительным тоном. — Это распоряжение, ясно?

— Можно сказать? — Том сделал шаг вперед. — Мистер Бейли, мы не хотели вас сердить, мы просто думали, нельзя ли…

Но Бейли от него отмахнулся. В этом дворе никого больше не было. Только Леви.

— Ясно? Так решило высшее начальство — и точка. Это решение не изменится. Ты понял, Леви?

Леви пожал плечами и качнулся в сторону, показывая, что плевать он хотел на этот патовый расклад.

— Понял. И считаю, что это полная фигня.

Кенди присвистнула. Майк отрыл дверь запасного выхода и удерживал ее, поджидая других.

— Том и другие, за работу — быстро! — велел Бейли и почесал руку, оставляя на ней розовые, сочащиеся следы. — Леви, а ты погоди.

— Не только Леви, нам всем кажется… — храбро встрял Том, но Бейли снова поднял палец, чтобы он замолчал.

— Быстрее, пожалуйста. Настоятельская просьба — все по местам.

Том скорбно взглянул на Леви и последовал за Кенди и Майком. Дверь медленно закрылась, дохнув на голый бетон теплом магазина. Послышался лязг замка, эхом разнесшийся по двору. Бейли приблизился к Леви. Тот стоял с высоко сложенными на груди руками, но нависшее над ним лицо так поразило его, что он не смог удержаться от безостановочного моргания.

— Кончай — вести — себя — со мной — как нигер, — зашипел Бейли, ставя каждое слово на постамент, бросая их размеренно, как дротики. — Я вижу, как ты ломаешься, делаешь из меня идиота — вообразил, что ты самый черный, что чернее тебя эти парни сроду не видывали. Так вот что я тебе скажу. Я знаю, откуда ты, братец.

— Что? — сказал Леви, чувствуя, как от странного слова в его животе перекатывается свинец. Будто что-то врезалось во фразу на огромной скорости — никто и никогда даже в гневе так его не называл. Бейли повернулся к нему спиной и дошел до запасного выхода, печально свесив верхнюю часть туловища.

— Ты знаешь, что.

— О чем вы, Бейли? Почему вы так со мной говорите?

— Я мистер Бейли, — сказал тот, обернувшись. — Я старше тебя, если ты не заметил. Как так я с тобой говорю? А как ты говорил со мной перед теми ребятами?

— Я просто сказал, что…

— Я знаю, откуда ты. Те парни ни черта не знают, а я знаю. Они скромные дети из пригорода. К ним в мешковатых джинсах приди — и ты уже крутой. Но я-то знаю, кем ты притворяешься, откуда ты хочешь быть. — Ярость Бейли снова сочилась ядом. Он уже взялся за дверь, но наклонился к Леви. — Потому что это я оттуда. Но я себя как нигер не веду. Следи за собой, парень.

— Что вы сказали? — Ярость Леви захлестывал гиблый страх. Он был мальчишка, а Бейли — мужчина, и этот мужчина говорил с ним так, как ни за что не стал бы говорить с другими ребятами. Кончился мир гипермаркета, где все они были семья и «уважение» входило в набор из пяти слов, определявших принципы поведения сотрудников и ежедневно писавшихся в комнате отдыха на доске. Бейли и Леви выпали из рамок законности, безопасности и приличий.

— Я сказал то, что должен был, и повторяться не намерен. Тащи свой черный зад в магазин и работай. И чтобы больше перед теми ребятами так со мной не разговаривал. Понял?

Леви демонстративно прошел мимо Бейли, гневно тряся головой и рыча себе под нос, миновал четвертый этаж, Кенди и Тома, не отвечая на их вопросы и преувеличенно хромая, словно его левый бок оттягивало ружье. Внезапно его движение обрело скорость и цель: он сдернул бейсболку и пнул ее ногой так, что она вылетела в балконную дверь и описала внушительную дугу, прежде чем прянуть вниз. Когда Бейли заорал ему вслед, спрашивая, куда это он направляется, Леви вдруг понял, куда он направляется, и показал Бейли средний палец. Через две минуты он был в цокольном этаже, через пять — на улице в собственной одежде. Спонтанное решение вытолкнуло Леви из магазина, теперь же, ссутулив его спину и замедлив его шаг, на него навалилась тяжесть последствий. Посреди Ньюбери Стрит он остановился и приник к ограде какой-то церквушки. На глаза навернулись жирные слезы, Леви вытер их серединой ладони. Черт, черт, черт! Он хлебнул холодного воздуха и прижал подбородок к груди. В практическом отношении это была катастрофа. И в лучшие-то времена, чтобы выпросить у родителей доллар, приходилось ужом извиваться, а теперь совсем хана. Зора говорит, он спятил, раз думает, что они разводятся, но что еще он должен думать, когда они даже не садятся друг с другом за стол? При этом поди попроси у одного пятерку — мигом отфутболит тебя ко второму. Иногда Леви взрывался: Так мы богаты или как? Мы живем в хоромах — почему я должен вымаливать десять баксов?

На уровне глаз Леви висел длинный, зеленый, еще не ссохшийся лист. Он сорвал его и начал методично превращать в скелет, отделяя от черешка полоски зеленой плоти. Ужас в том, что, если он не получит свои жалкие 35 долларов в неделю, у него не будет денег, чтобы сбежать в субботу вечером из Веллингтона, не будет возможности потанцевать с ребятами и девчонками, которым плевать на то, кто такой Граманаши, и на то, что Рембрат лох. Порой ему казалось, что только благодаря этим 35 долларам он еще чувствует себя полунормальным, полувменяемым, получерным. Леви поднял лист к солнцу, чтобы полюбоваться своим творением. Затем он смял его в зеленый влажный комок и бросил под ноги.

— Пардон, пардон, пардон.

Резкий французский акцент принадлежал высокому тощему парню. Он толкал перед собой вагонетку и пытался объехать замечтавшегося Леви. Тут же появилось еще с полдюжины ребят, галдящих, сгружающих огромные бельевые баулы, набитые добром и завязанные фонтанчиком а-ля рождественский пудинг. Теперь они развязывали их, являя миру CD, DVD, постеры и почему-то дамские сумки. Леви сошел с тротуара и наблюдал за ними, сначала рассеянно, потом с интересом. Кто-то из них нажал на кнопку стереомагнитолы, и летний — неуместный, но такой желанный в этот холодный осенний день хип-хоп хлынул на идущих мимо покупателей. Многие зафыркали, Леви улыбнулся. Эту композицию он знал и любил. Без труда вписываясь в музыкальный зазор между тарелками и барабаном — или что там за машина производит эти звуки в наши дни? — Леви начал кивать головой и наблюдать за суетой парней, движения которых отыгрывали исступленную партию басов. Обложки DVD выстроились в ряд, сложившись в лоскутное одеяло всевозможных цифровых оттенков: одна новинка скандально новее другой, каждый следующий диск нелицензионнее прежнего. Кто-то из парней развесил на вагонетке дамские сумочки, и этот парад цветов накрыл Леви волной радости, такой внезапной, такой сказочно своевременной, и поэтому мощной. Парни начали петь и перебрасываться шутками, как будто вопрос клиентов их не беспокоил. Разложенный ими товар был настолько грандиозен, что в дальнейшей рекламе не нуждался. Леви показалось, что он увидел прекрасных существ, пришельцев с другой планеты, совсем не похожей на ту, где сам он мыкался пять минут назад, — спортивных, пружинистых, черных, как уголь, беспечно шумных, невосприимчивых к косым взглядам бостонских дамочек, идущих мимо со своими глупыми собачонками. Братанов. В уме Леви всплыла фраза из утренней лекции Говарда, одинокая, дрейфующая в отрыве от унылого изначального контекста, — ситуационисты изменили городской пейзаж.

— Эй, тебе хип-хоп? Хип-хоп, да? У нас есть все, что хочешь, — сказал один из них, словно актер, ломающий затаенное недоверие зрителя. Он протянул к Леви длинные пальцы, и Леви тут же шагнул к нему навстречу.

6

— Мам, что ты делаешь?

Неужели это так странно — сидеть на высокой ступеньке, наполовину в кухне, наполовину в саду, с закоченевшими на холодной плитке ногами, и ждать зимы? Почти целый час Кики было хорошо: она слушала свист ветра, смотрела, как он пригибает последние листья к земле, — но вот явилась ее подозрительная дочь. Чем старше мы становимся, тем все больше наши дети хотят, чтобы мы ходили по прямым дорожкам с нейтральным, как у манекена, выражением лица, вытянув руки по швам, не глядя по сторонам и ни в коем случае не ожидая зимы. Тогда они будут спокойны.

— Мама, ты меня слышишь? Ветер просто штормовой.

— Доброе утро, детка. Мне не холодно.

— Мне холодно. Закрой, пожалуйста, дверь. Что ты делаешь?

— Не знаю. Смотрю.

— На что?

— Смотрю и все.

Зора грубо уставилась на мать, затем также внезапно потеряла к ней интерес и принялась открывать кухонные шкафчики.

— Ладно. Ты завтракала?

— Я поела, детка. — Кики упрямо обхватила колени руками — пусть Зора не думает, что мать у нее с приветом. Она сидела так неспроста и встанет тоже неспроста. — Неплохо бы приложить к саду руки. Вся трава в жухлых листьях. И яблоки никто не собирает, так они и гниют на земле.

Но Зора была к этому равнодушна.

— Что ж, — сказала она со вздохом, — сделаю себе тост и болтунью. Хоть в воскресенье-то я могу поесть болтунью? По-моему, я ее заслужила — на этой неделе я чуть не надорвалась в бассейне. Яйца есть?

— Правый дальний шкафчик.

Кики подобрала под себя ноги. И все-таки она замерзла. Ухватившись за тонкий резиновый край раздвижной двери, она подтянулась и встала. Бельчонок, которого она выслеживала, в конце концов распатронил сетчатый мешочек с жиром и орехами, приготовленный Кики для птиц, и теперь сидел там, где, по ее подсчетам, должен был оказаться полчаса назад — прямо перед ней, на плитке, подняв свой вопрошающий, дрожащий в северо-восточном ветре хвост.

— Зур, погляди на этого красавца.

— Не могу понять, почему нельзя класть яйца в холодильник? Кроме тебя, все спокойно это делают. Яйца должны быть в холодильнике, это как дважды два.

Кики закрыла раздвижную дверь и подошла к доске из пробкового дерева с прикнопленными счетами, открытками, газетными вырезками и фотографиями. Она стала рыться в бумажных слоях, заглядывая под квитанции, листая календарь. Все здесь как висело, так и висит. Вот картинка Буша-старшего с наложенной на лицо мишенью. А вот, в верхнем левом углу, гигантский значок, купленный на Юнион Сквер в Нью-Йорке в середине 1980-х: Я так и не смогла понять, что же такое феминизм. Я только знаю, что меня называют феминисткой всякий раз, когда я выражаю мнение, отличающее меня от половика[48]. На него когда-то что-то пролили, и цитата пожелтела, закудрявилась, скукожилась в своем каркасе из металла и пластика.

— Зур, а где у нас телефон того парня, спеца по бассейнам? Надо бы ему позвонить. Все у нас разваливается.

Зора тут же мотнула головой с озадаченной скукой.

— Фиг знает. Спроси у папы.

— Включи вытяжку, детка. Пожарная сигнализация сработает.

Зора снимала с крючка сковородку из висящего над плитой кухонного набора, и Кики схватилась за лицо, боясь пресловутой неловкости дочери. Ничего не упало. Заработала удобно громкая и нечуткая к тонкостям вытяжка, заполняя механическим фоновым шумом пустоты в комнате и беседе.

— А где все? Уже поздно.

— Леви, кажется, дома не ночевал. А папа, я думаю, спит.

— Ты думаешь? Ты не знаешь?

Они взглянули друг на друга. Зрелость всмотрелась в лицо юности, пытаясь пробиться сквозь лед бесцветной иронии, которую так старательно взращивали в себе Зора и ее друзья.

— Что? — воскликнула Зора с лукавой невинностью, уворачиваясь от этого цепкого вглядывания. — Я же не знаю, что там у вас творится, как вы там супружеские обязанности распределяете. — Она отвернулась и открыла створки холодильника, шагнув к его пещерному нутру. — Я в вашей мыльной опере не участвую. Хотите страдать — на здоровье.

— А никто и не страдает.

— Как скажешь, мам.

Зора достала тяжелый пакет с соком и держала его обеими руками — высоко и на отлете, как кубок победителя.

— Окажи любезность, Зур, не мути с утра воду. Я хочу прожить этот день без ругани.

— Как скажешь, говорю.

Кики села за стол и принялась буравить пальцем его край. Шкворчала и плевалась яичница, подгоняемая нетерпением Зоры, воняла раскаленная сковорода — вечное приложение к готовке, стоит только зажечь газ.

— А куда делся Леви? — весело спросила Зора.

— Понятия не имею. Я не видела его со вчерашнего утра. Он не пришел домой с работы.

— Надеюсь, он предохраняется.

— О боже, Зора!

— Что такое? Напиши мне список тем, которые мы больше не затрагиваем, — я буду знать!

— Думаю, он пошел в клуб. А может быть, и нет. Не могу же я запереть его дома.

— Да, мам, — ровно пропела Зора, утишая паранойю, успокаивая жертву унылого климакса. — Конечно, не можешь.

— Хотя бы в будни он здесь. Я сделала все, что в моих силах. Но я мать, а не тюремщик.

— Ладно, проехали. Где соль?

— Вон там, сбоку.

— Какие планы на сегодня? Йога?

Кики качнулась в кресле и обхватила руками колени. Из-за веса она прогибалась ниже, чем большинство людей, могла поставить на пол обе ладони.

— Нет, в прошлый раз я что-то там растянула.

— Знаешь, я не буду обедать. Сейчас я могу есть только один раз в день. Я собираюсь по магазинам, хочешь со мной? — вяло предложила Зора. — Мы сто лет этого не делали. Надо бы обновить гардероб. Я видеть не могу свою одежду.

— Ты прекрасно выглядишь.

— Конечно, прекрасно. Лучше не бывает, — сказала Зора, печально оттягивая свою мужскую ночнушку. Поэтому-то Кики и боялась иметь дочь: она знала, что не сможет спасти ее от отвращения к себе. Она пыталась запрещать девчонке телевизор, и, насколько ей известно, помады и дамские журналы не пересекали порога их дома, но эти и другие меры предосторожности не дали ровным счетом ничего. Женская ненависть к собственному телу словно витала в воздухе, сквозила из всех щелей, проникала с грязью на ботинках, била в нос запахом газет. Оградиться от нее было невозможно.

— Магазины сегодня не для меня. Кроме того, мне надо навестить Карлин Кипе.

Зора оторвалась от своей яичницы.

— Карлин Кипе?

— Я была у нее во вторник, ей, кажется, нездоровится. Отнесу ей замороженную лазанью.

— Ты понесешь лазанью миссис Кипе? — переспросила Зора, направляя на мать деревянную ложку.

— Надо бы.

— Вы что, подруги?

— Вроде того.

— Ладно, — с сомнением сказала Зора и повернулась назад к плите.

— Что-то не так?

— Да нет.

Кики на долгий миг прикрыла глаза и ждала продолжения.

— То есть ты, наверное, в курсе, что Монти устроил на папу облаву. Написал в «Веллингтонском вестнике» еще одну гнусную статью. Он хочет читать свои подлые лекции и, представь себе, упрекает Говарда в том, что тот ограничивает его свободу слова. Удивляюсь, как этот господин еще не лопнул от ненависти к себе. Он не успокоится, пока антидискриминационная политика не заглохнет в колледже совсем. И возможно, пока папу не выгонят с работы.

— Мне кажется, ты преувеличиваешь.

— Должно быть, ты читала не ту статью. — В голосе Зоры послышался металл. Год за годом они с дочерью вместе познавали силу ее крепнущего характера, его молодую мощь. Кики чувствовала себя оселком, о который Зора затачивала свою волю.

— Я вообще ничего не читала, — сказала Кики, отступая. — В последнее время я предпочитаю думать, что на Веллингтоне мир клином не сошелся.

— Я просто не понимаю, как можно носить лазанью людям, уверенным, что тебя пожрет геенна огненная.

— Конечно, не понимаешь.

— Так объясни.

Кики со вздохом опустила голову.

— Оставим это, ладно?

— Уже оставили. Зарыли, похоронили, насыпали курган. Как и над прочими темами.

— Как там твоя яичница?

— Цветет и пахнет, — откликнулась Зора тоном Берти Вустера и подчеркнуто села спиной к матери, придвинув стул к стойке для завтрака.

Несколько минут они молчали под плодотворное гудение вытяжки. Затем дистанционно ожил телевизор. Кики увидела (но не услышала), как по тропической улочке несется дикий табун парней затрапезного вида в переходящей от брата к брату спортивной одежде из более благополучных, чем их родина, стран. То ли танец племени, то ли переворот. Они тыкали кулаками в воздух и, кажется, пели. Затем экран мигнул, и возник новый парень, бросающий самодельную гранату. Камера проследила ее траекторию, показала взрыв, сотрясший пустой армейский джип, который и без того уже врезался в пальму. Мелькнул один канал, второй, наконец, Зора остановилась на погоде — пятидневном прогнозе с размеренно и неуклонно ползущими вниз цифрами. Из него Кики точно узнала, сколько еще ей осталось ждать: зима придет в следующее воскресенье.

— Как учеба? — закинула удочку Кики.

— Отлично. Похоже, мне понадобится машина во вторник вечером. У нас что-то вроде экскурсии — в «Остановку».

— В клуб? Будет интересно?

— Надеюсь. Мы идем туда с Клер.

Кики уже поняла это и молчала.

— Правда, здорово?

— Ты о чем? О прогулке на машине?

— Я о том, что ты ничего не сказала о моем поступлении к Клер, — пояснила Зора, обращаясь к телевизору. — Я бы не взяла ее класс, но знаешь, это важно для аспирантуры. У нее ведь есть имя. Конечно, фигня это все, но может сыграть свою роль.

— Да я и в голову не беру, Зур. Ты одна комплексуешь по этому поводу. Поступила — и отлично. Рада за тебя.

Их взаимная любезность фонила, как речь администраторов, заполняющих бланк.

— Я не хочу из-за этого мучиться.

— Никто тебе мучиться не предлагает. У вас уже было занятие?

Зора проткнула вилкой кусочек тоста и сказала, поднеся его ко рту:

— Только ознакомительное. Просто чтобы сориентироваться. Кто-то что-то читал. Состав довольно пестрый. Многие косят под Сильвию Плат. В общем, я особенно не волнуюсь.

— Хорошо.

Кики посмотрела через плечо в сад, и среди мыслей о воде и листьях и их взаимопереплетении в ее уме вдруг всплыли воспоминания лета.

— А помнишь, когда мы Моцарта слушали, там парень был, красивый такой. Он ведь читает в «Остановке»?

Старательно жевавшая тост Зора ответила углом рта:

— Может быть, не знаю.

— У него удивительное лицо.

Зора взяла пульт и переключилась на местный общественный канал. В студии сидел Ноам Хомский[49]. Он смотрел прямо в камеру и говорил, очерчивая в воздухе круги своими большими выразительными руками.

— Конечно, тебе не до таких вещей.

— Мам!

— Но любопытно ведь, что ты на это не смотришь. Ты думаешь о высоком. Удивительное свойство.

Зора прибавила Ноаму звук и наклонилась к экрану, навострив уши.

— Просто мне хочется чего-то… более умственного.

— В твоем возрасте я шпионила за парнями на улице, потому что они обалденно выглядели сзади. Мне нравилось смотреть, как у них все трясется и болтается.

Зора в изумлении взглянула на мать.

— Я ем, ничего?

Послышался звук открываемой двери. Кики встала. Ее сердце, необъяснимым образом переместившееся в правое бедро, билось свирепыми толчками и грозило свалить ее с ног. Она шагнула к коридору.

— Это из комнаты Леви?

— А того парня я видела. Совершенно случайно, на прошлой неделе на улице. Вроде бы его зовут Карл.

— Правда? И как он?.. Леви, это ты?

— Как он, я не знаю — он мне историю своей жизни не рассказывал. На вид отлично. Меня его манеры покоробили. Самовлюблен малость. Наверное, уличный поэт — это… — начала Зора и умолкла, видя, что мать бросилась навстречу ее брату.

— Леви! День добрый, детка. Я не знала, что ты здесь.

Леви надавил костяшками больших пальцев на опухшие от сна глаза и двинулся навстречу матери и ее облегченному вздоху, без сопротивления утонув в ее домашней груди.

— Детка, ты плохо выглядишь. Когда ты пришел?

Леви вяло поднял взгляд и снова зарылся в грудь матери.

— Зора, сделай-ка ему чаю. Бедняжка говорить не может.

— Пусть сам делает себе чай. Бедняжке следовало бы меньше пить.

Тут Леви оживился. Он вынырнул из объятий матери и направился к чайнику.

— Заткнись, а!

— Сам заткнись.

— Ничего я не пил. Я просто устал. Вернулся поздно.

— Никто не слышал, как ты пришел. Я, между прочим, волновалась. Где ты был? — спросила Кики.

— Да нигде особенно — так, встретил ребят, потусили. Пошли в клуб. Было здорово. А завтрак есть, мам?

— Как работа?

— Как обычно. Хорошо. А завтрак есть?

— Яичница — моя, — сказала Зора, нависая над тарелкой и придвигая ее к себе. — Где мюсли, ты знаешь.

— Заткнись.

— Детка, я рада, что тебе было весело, но на этом все. Следующую неделю по вечерам ты дома, договорились?

Защищаясь, Леви тут же скакнул по шкале громкости:

— А я никуда и не собирался!

— И отлично, потому что у тебя финальный тест на носу — тебе бы подналечь на учебу.

— Ой, слышь, мне надо будет уйти во вторник.

— Леви, что я только что сказала?

— Но я к одиннадцати вернусь. Это важно.

— Ничего не знаю.

— Нет, правда. Парни, которых я встретил, они… у них выступление. Я в одиннадцать уже буду. Это всего лишь «Остановка», я поймаю такси.

Зора вскинула голову, оторвавшись от завтрака.

— Э, это я иду во вторник в «Остановку»!

— Ну и что?

— А то, что я не хочу тебя там видеть. Я иду туда с классом.

— Ну и что?

— Ты в другой день пойти не можешь?

— Отвяжись, а! Мам, я в одиннадцать буду. И у меня в среду нет двух уроков. Чесслово. Все путем. Я вернусь вместе с Зорой.

— Нет!

— Да, — сказала Кики тоном, не допускающим возражений. — Тема закрыта. Чтобы оба были в одиннадцать.

— Что?!

По дороге к холодильнику Леви отпраздновал победу, всадив в воздух невидимые кинжалы, и по-джексоновски вильнул задом, поравнявшись со стулом сестры.

— Но это несправедливо! — воскликнула Зора. — Лучше бы я училась в другом городе!

— Ты все еще живешь в этом доме, и будь добра считаться с нуждами семьи, — сказала Кики, взывая к основе основ в надежде защитить решение, несправедливость которого она и сама про себя отметила. — Будет так, как сказала я. Ты пока не платишь здесь ренту.

Зора сложила руки в покаянной молитве.

— О, как ты добра, благодарю! Благодарю за то, что ты позволяешь мне жить в родительском доме!

— Зора, не заводи меня, я серьезно, даже не…

В кухню незаметно вошел Говард. Он был полностью одет и обут, мокрые волосы были зачесаны назад. Чуть ли не впервые за неделю Говард и Кики стояли в одной комнате, всего в трех метрах, и смотрели друг на друга, как два официальных, развернутых лицом, но никак не перекликающихся полнофигурных портрета. Пока Говард выдворял детей из кухни, Кики не торопясь разглядывала его. Теперь она смотрела иначе (побочный эффект разлада семьи). Был ли ее новый взгляд правдив, она не знала. Это был голый, разоблачающий тип зрения. Она видела все трещины и пробоины в броне его угасающей красоты. Она обнаружила, что даже самые нейтральные телесные черты мужа могут вызывать у нее неприязнь. Его тонкие, как бумага, кавказские ноздри. Его непропеченные уши с пучками волос, которые он старательно выпалывал, но которые все равно призрачно напоминали о себе. Единственное, что грозило поколебать ее решимость, это чистые временные слои Говарда, маячившие в ее уме: Говард двадцати пяти, тридцати, сорока пяти лет, пятидесяти одного года — ей было трудно отгородиться от этих образов, неуклонно держаться прямой колеи, сосредоточиться на последнем Говарде, пятидесятисемилетнем. Лжеце, отравителе жизни, чеканщике фальшивых чувств. Кики не дрогнула.

— В чем дело, Говард?

Он едва успел выпроводить упиравшихся детей из комнаты. Теперь они были одни. Говард быстро обернулся, Кики увидела его потерянное лицо. Он не знал, куда деть руки и ноги, где встать, на что опереться.

— Дело? — тихо переспросил он, одергивая свой джемпер. — Не знаю, о чем ты спрашиваешь. Я бы это так не назвал. Это не дело, это вся жизнь.

Ощущая силу своей позиции, Кики переплела сложенные на груди руки.

— Замечательно. Очень поэтично. Но боюсь, я не в лирическом настроении. Ты хотел мне что-то сказать?

Говард уставился в пол и разочарованно покачал головой, как ученый, не получивший долгожданного результата в ходе тщательно спланированного опыта.

— Ясно, — сказал он после паузы и пошел было к себе в кабинет, но у двери опять обернулся. — Может, наконец поговорим? По-человечески. Как старые знакомые.

Кики со своей стороны ждала, за что бы зацепиться. Момент настал.

— Не указывай мне, как себя вести. Я-то умею быть человеком.

Говард жадно взглянул на нее.

— Ну разумеется.

— Да иди ты нах!

В подкрепление своих слов Кики сделала то, что не делала долгие годы. Показала мужу средний палец. Говард был ошарашен. Он сказал рассеянно:

— Нет, так не пойдет.

— Ах, боже ты мой! Разве мы не прекрасно беседуем? Не общаемся, как ты и хотел? Ладно, Говард, иди в библиотеку!

— Как я могу говорить с тобой, когда ты такая? Это совершенно невозможно.

Он явно страдал, и Кики даже подумала, не поставить ли знак равенства между их отчаяниями, но вместо этого лишь сильнее ожесточилась.

— Что ж, мне очень жаль.

Внезапно она ощутила свой выпирающий из леггинсов живот и перераспределила на теле их эластичную ткань — маневр, который сделал ее защищеннее и собраннее. Говард положил обе руки на буфетный стол, как адвокат, произносящий заключительную речь перед невидимым судьей.

— Но обсудить, что будет дальше, необходимо. По крайней мере, нужно поставить в известность детей.

Кики хохотнула.

— Солнце мое, ты же у нас тут шеф-повар. Ты заварил эту кашу, а мы уж едим, что дают. Кто знает, чем ты нас еще удивишь? Никто этого не знает.

— Кики…

— Что? Что ты от меня ждешь?

— Ничего! — гаркнул Говард, но гут же взял себя в руки, понизил голос и сплел пальцы. — Ответственность на мне, я знаю. Но в то же время я имею право объяснить свою позицию… так чтобы было понятно… изложить, так сказать, свои мотивы…

— Не волнуйся, Говард, твоя позиция мне предельно ясна. Ты был сверху или снизу. Мы не в твоем колледже. Ты можешь не прятаться за слова?

Говард тяжело вздохнул. Он ненавидел, когда его тыкали носом в разницу между его академическим языком и так называемым личным языком его жены, но Кики постоянно сыпала соль на эту старую семейную рану. Она всегда могла сказать: мы не в твоем колледже — и это всегда была правда, хотя Говард ни за что бы не признал, что язык Кики эмоциональнее и ярче. Даже теперь — теперь! — их застарелый спор ощетинился в уме Говарда тысячью копий, готовясь выступить в новый поход. Говарду понадобилось чудовищное напряжение воли, чтобы повернуть эту армию вспять.

— Слушай, давай не… я хочу сказать, что… по-моему, мы сделали гигантский шаг назад. Весной казалось, мы это… не знаю… переживем.

Ответ вырвался из груди Кики, как выходная ария:

— Весной я не знала, что ты трахал друга семьи. Весной это была одна ночь с безымянной незнакомкой. Теперь это Клер Малколм, и это тянулось недели!

— Три недели, — еле слышно поправил Говард.

— Я просила тебя сказать мне правду, и ты солгал мне, глядя в глаза. Как любой стареющий веллингтонский козел своей придурочной жене. Не могу поверить, что ты так меня не уважаешь. Клер Малколм — наш друг. Уоррен — наш друг.

— Хорошо, давай это обсудим.

— Правда? Ты не шутишь?

— Нет. Давай, если хочешь.

— И я могу задавать вопросы?

— Если тебе угодно.

— Почему ты трахал Клер Малколм?

— Черт возьми, Кики, пожалуйста…

— Извини, разве это так уж очевидно? Или это оскорбляет тебя в лучших чувствах?

— Кики, не глупи, — конечно, нет. Просто… нелегко объяснять банальнейшие вещи.

— Мне жаль, что твой член смущает твой трепетный ум. Должно быть, это ужасно. Ум у тебя такой извилистый, блестящий и глубокий, а глупый, примитивный член все портит. Вот незадача!

Говард взял рюкзак, который, как только сейчас заметила Кики, лежал на полу у его ног.

— Я ухожу, — сказал он и обогнул стол справа, чтобы избегнуть физического конфликта. При плохом раскладе Кики без колебаний распускала руки, и тогда Говард без колебаний держал их за запястья до тех пор, пока она не сдавалась.

— Маленькая белая женщина! — заорала ему вдогонку Кики, не в силах больше сдерживать себя. — Крошечная белая женщина, которая поместится в мой карман!

— Я ухожу. Ты просто смешна.

— Конечно, мое изумление для тебя новость. Ты этого даже не замечаешь, ты никогда не замечал. Ты думаешь, это норма. Куда бы мы ни пошли, я одна в море белых. Черных я вижу мельком, Гови. Я веду белую жизнь. А черные разве что возят тряпкой у меня под ногами в чертовом кафе твоего чертового колледжа. Или каталку в госпитале тянут мимо меня. Я отдала тебе всю свою жизнь. И теперь я не знаю, зачем я это сделала.

Говард остановился под висящей на стене абстрактной картиной. Она представляла собой толстый слой гипса, имитировавший тряпку, которую скомкали перед тем, как выбросить. Этот-то комок и поймал на лету художник, заморозив его в воздухе, заключив в белый деревянный ящик и водворив на стену.

— Я тебя не понимаю, — сказал Говард, взглянув наконец на жену. — Твои слова не имеют смысла. Ты просто истеришь.

— Я отдала тебе жизнь. Я больше не знаю, кто я. — Кики упала на стул и разрыдалась.

— О боже, пожалуйста, Кикс, не плачь… ну пожалуйста.

— Надо ж было постараться найти мне антипод, — сказала она, колотя кулаком по столу. — Моя нога весит больше, чем эта женщина. И как я теперь по твоей милости выгляжу в глазах всей округи? Женился, значит, на огромной черной стерве и слинял с карлицей?

Говард выудил ключи из глиняного сапожка на буфетном столе и прямиком направился к двери.

— Не совсем так.

Кики вскочила и ринулась за ним.

— Что? Я не расслышала — что?

— Ничего. Я не должен это говорить.

— Скажи. Давай.

— Я просто имел в виду, что… — Говард досадливо передернул плечами. — На самом деле, я женился на стройной черной женщине. Впрочем, неважно.

Глаза Кики расширились, и остатки слез растеклись по ее белкам.

— Ах ты, черт! Так ты что, мне иск вчиняешь? Контракт, мол, нарушен, товар раздулся без предупреждения?

— Кики, не дури. Все не так тривиально. Я не хочу в это вдаваться. Люди заводят романы не поэтому. Причин в действительности море. И я не намерен продолжать разговор на таком инфантильном уровне. Это недостойно нас обоих.

— Опять двадцать пять. Ты со своим прибором договорись, какую оперу вы поете. Твой член тебя недостоин. Это точно. — Кики посмеялась и опять принялась рыдать, испуская детские, бесформенные, нутряные всхлипы, выплескивая то, что в ней еще осталось.

— Вот что, — решительно сказал Говард. Его сочувствие к жене угасало, и, понимая это, она ревела все сильней. — Я стараюсь быть честным. Если уж ты спрашиваешь, отвечу: да, внешность играет свою роль. Ты… Кикс, ты очень изменилась. Мне все равно, но…

— Я отдала тебе жизнь! Жизнь!

— И я люблю тебя. Я всегда тебя любил. Но этот разговор неприемлем.

— Почему ты не скажешь мне правду?

Говард перекинул рюкзак из правой руки в левую и открыл входную дверь. Он снова превратился в адвоката, подбирающего слова для объяснения сложного дела недалекому, отчаявшемуся клиенту, который отвергает его рекомендации.

— Правда в том, что мужчины… откликаются на красоту. И это пожизненное свойство. Конечно, пристрастие к красоте в ее физическом аспекте закабаляет и делает из нас мальчишек, но… оно истинно. И… я не знаю, как еще объяснить то, что…

— Убирайся!

— Хорошо.

— Меня не интересуют твои эстетические теории. Оставь их для Клер. Она их обожает.

Говард вздохнул.

— Это не теория.

— Не надо превращать свою незастегивающуюся ширинку в великую проблему философии. Ты не Рембрандт, Говард. И не строй иллюзий, милый: я все время смотрю на мужчин — все время. Я встречаю красивых парней семь дней в неделю, я думаю об их членах, о том, как они выглядят нагишом…

— Ты ведешь себя вульгарно.

— Но я взрослая, Говард. И я свой выбор сделала. Я думала, ты тоже. А ты до сих пор гоняешься за смазливыми мордашками.

— Но она же… — возразил Говард, переходя на раздраженный шепот. — Она нашего возраста, даже, может быть, старше. А ты говоришь так, как будто она студентка Эрскайна. На самом деле, я не…

— Тебе медаль вручить за это?

Говард готов был хлопнуть за собой дверью, и Кики тоже подмывало ею грохнуть. Сила этого обоюдного желания сбросила гипсовую картину на пол.

7

Во вторник на углу Кеннеди и Роузбрук прорвало водопровод. Темный поток залил улицу, не покрыв лишь возвышенность в самом центре. Площадь Кеннеди облепили грязные лужи, рыжие от света фонарей. Зора припарковала семейную машину в соседнем квартале, думая подождать коллег по цеху на центральном островке безопасности, но вокруг него тоже плескалось глинистое озеро, и впрямь превращавшее его в островок. Проезжавшие машины поднимали полукружия черных брызг. Зора предпочла встать на тротуаре, прислонившись к бетонному столбу напротив аптеки. С этого места она точно заметит их раньше, чем они заметят ее, хотя бы на секунду-другую (островок безопасности нравился ей по той же причине). Зора достала сигарету и попыталась порадовать ею свои сухие, зимние губы, глядя через дорогу и изучая стереотипы поведения. Люди останавливались у выхода из «Макдоналдса», ждали, пока очередная машина не вытеснит из лужи очередные несколько литров мутной воды, и продолжали путь, быстро и с достоинством примиряясь с тем, что навязал им город.

— Водопроводчикам звонили? Или это второй потоп? — раздался у локтя Зоры хриплый бостонский голос.

Он принадлежал бомжу с серой, свалявшейся в плотные сосульки бородой, лиловой физиономией и светлыми пятнами вокруг глаз, делавшими его похожим на панду и завсегдатая Аспена{27}. Бомж постоянно слонялся здесь с пластиковым стаканчиком, выпрашивая мелочь возле банка, и теперь с грубым смехом тряхнул добычей перед Зорой. Она не ответила, и он повторил свою шутку. Чтобы отвязаться, Зора подошла к краю дороги и вгляделась в канаву, выражая озабоченность и намерение изучить проблему получше. Заполненные водой выбоины и естественные, созданные неровностью асфальта водостоки покрылись патиной льда. Местами он превратился в месиво, но кое - где еще лежал первозданным, вафельно тонким слоем. Зора бросила сигарету в такой мини-каток и тут же зажгла другую. Стоять и ждать прихода группы в одиночестве оказалось нелегко. Она попыталась, по слову ее любимого поэта, для встречи новых лиц создать себе лицо{28}, но это дело требовало времени и предварительных репетиций. В действительности она сомневалась, что, когда она наедине с собой, у нее вообще есть лицо. Хотя в колледже Зора слыла «личностью», «студенткой со взглядами», горячилась она не всерьез и домой свои взгляды не уносила, а то и забывала их прямо на пороге аудитории. Похоже, у нее не было убеждений в том смысле, в каком они, по-видимому, были у остальных. Стоило уроку закончится, как она понимала, что с тем же успехом и воинственностью могла бы отстаивать другую точку зрения: защищать Флобера, а не Фуко; спасать от нападок Остин, а не Адорно. Неужели окружающие и правда чему-то привержены, гадала Зора. Только ли она чувствует собственную обезличенность, или подобно ей все разыгрывают спектакль? Зора полагала, что рано или поздно колледж откроет ей эту тайну. А пока, стоя на посту и поджидая живых людей, она ощущала себя бесплотной, сущностно пустой и нервно перебирала в уме возможные темы для беседы, рылась в мешке с ценными мыслями, который всюду таскала с собой, чтобы казаться настоящей. Даже в этот короткий вояж в богемное место Веллингтона, в эту отнюдь не предполагавшую чтения поездку на машине она захватила рюкзак с тремя романами и небольшим трактатом Де Бовуар[50] о двусмысленности — внушительный балласт, благодаря которому ее не унесет потоком, не будет швырять вниз и вверх, в ночное небо.

— А вот и наш зормейстер, гремящая соль земли! Справа ее приветствовали друзья, слева, у самого плеча Зоры, маячил бомж, от которого она наконец уходила, и глупо смеялся при мысли, что между ним и Зорой протянулась какая-то нить. Последовали объятия и похлопывания по спине. Вот она и среди людей, среди своих. Вот Рон, изящно сложенный парень с опрятными и ироничными движениями, чистюля, любитель всего японского. Вот Дейзи, высокая и крепкая, как пловчиха, с лицом типичной американской инженю, песочными волосами и более развязными, чем предполагала ее внешность, манерами. Дейзи любила романтические комедии 1980-х, Кевина Бейкона[51] и дешевые сумки. А Ханна была рыжей и веснушчатой, рассудительной, трудолюбивой, взрослой; увлекалась Эзрой Паундом и сама шила себе одежду. Они были люди. С набором вкусов, покупательских привычек и физических черт.

— Где Клер? — спросила, озираясь, Зора.

— На той стороне, — сказал Рон, держа руку на бедре. — С Эдди, Леной, Шантель и прочими — пришли почти все. Клер ведь любит разные фокусы.

— И она послала за мной вас?

— Ну да. О-ля-ля, доктор Белси! Чуешь, какая трагедия?

Зора с радостью приняла подачу. Будучи Зорой Белси, она знала то, что другие студенты вряд ли сподобились бы узнать. Она была их проводником в личную жизнь преподавателей. И без колебаний делилась всем, что ей было известно.

— Ты серьезно? Она и правда не может смотреть мне в глаза. Даже на занятиях, когда я читаю, она кивает в окно.

— Может, у нее СДВ[52], - сказала Дейзи, растягивая слова.

— Секс Дороже Всего, — расшифровала смекалистая Зора. — Если у тебя нет члена, ты ей попросту неинтересен.

Компания загоготала, изображая несуществующую опытность. Рон по-дружески обнял Зору за плечи.

— Расплата за грехи и все такое, — сказал он, едва они тронулись в путь. — Как низко пали нравы!

— Как низко пала поэзия! — подхватила Ханна.

— Как низко пал мой зад! — воскликнула Дейзи и жестом попросила у Зоры сигарету.

Их ум был гибок и ловок, речь слаженна, а сами они веселы и юны. Конечно, на них стоило посмотреть, поэтому они громко разговаривали и размахивали руками, поощряя интерес возможных зрителей.

— С этого места поподробнее, — сказала Зора, подставляя Дейзи пачку.

И оно снова свершилось, это ежедневное чудо: вскрылись недра, и цветком-миллионолистником распустилась радость пребывания здесь, в мире, с другими людьми. Все оказалось не так тяжело, как думала Зора, и не так легко, как оно выглядело со стороны.

«Остановка» была достопримечательностью Веллингтона. Раньше, в течение двадцати лет, здесь располагался марокканский ресторан, дешевый и популярный, привлекавший студентов, пожилых хиппи с Кеннеди Сквер, профессоров, местных жителей и туристов. Держала его марокканская семья, американцы в первом поколении, кормили здесь замечательно — еда была простой и ароматной. Несмотря на то, что в Веллингтоне не было марокканской диаспоры, способной оценить подлинность тажина с барашком или кускуса с шафраном, семья Эссакалли американизироваться не спешила. Хозяева предлагали посетителям то, что с удовольствием ели сами, и ждали, когда приспособятся веллингтонцы, что те в конце концов и сделали. Впрочем, убранство заведения шло горожанам навстречу, утоляя их тоску по простодушному этническому великолепию: отделанные перламутром дубовые столы, приземистые банкетки, заваленные пестрыми подушками из грубой козлиной шерсти, длинношеие кальяны на высоких полках, похожие на сидящих на насесте экзотических птиц.

Шесть лет назад Эссакалли собрались на покой, и эстафету подхватили их сын Йусуф и его германо-американская жена Катрин. В отличие от родителей, которые просто терпели студентов с их пивными кружками, фальшивыми паспортами и вопросом «А кетчупа не найдется?», более молодой и американистый Йусуф любил студенческие сборища и понимал студенческие нужды.

Это была его идея преобразовать сорокапятиметровый цокольный этаж ресторана в клубное пространство для различных мастер-классов, событий и вечеринок. Здесь музыка из «Доктора Живаго» накладывалась на видеоряд из «Звездных войн». Здесь тучная и рябая рыжеволосая дама посвящала гибких первокурсниц в тонкости танца живота, объясняя, как добиться от брюшной полости дробных и мелких движений по часовой стрелке. Здесь проходили стихийные выступления местных рэпперов. Здесь бросали якорь британские гитаристы, желавшие набраться куража перед своими американскими турне. Воссозданное в «Остановке» Марокко было универсально. Черные бостонские ребята влюблялись в его арабское лицо и африканскую душу — в грубые массивные трубки, остроту блюд и заразительные напевы. Белые ребята из колледжа тоже любили Марокко: его убогое обаяние, его киногеничный и аполитичный восточный колорит, его шикарные остроносые туфли. Хиппи и активисты с Кеннеди Сквер, едва ли отдавая себе в этом отчет, захаживали в «Остановку» чаще, чем до войны, — так они выражали солидарность с страдающими за рубежом собратьями. Гвоздем здешней культурной программы были проводившиеся два раза в месяц Вечера Ритмов. Эта форма искусства отличалась не меньшей универсальностью, чем приютившее ее заведение: каждый чувствовал себя в ней как дома. Не рэп и не поэзия, не заумно и не слишком дико, не для черных и не для белых. Что хочешь говори и кто хочешь набирайся смелости, влезай на маленькую квадратную сцену и декламируй. Для Клер Малколм это была возможность продемонстрировать каждой новой партии студентов, что земля поэзии пространна и она не боится ее исследовать.

Из-за этих учебных визитов, сделавших Клер завсегдатаем ресторана, Эссакалли прекрасно знали и любили ее. Заметив Клер, Йусуф пробрался сквозь толпу людей, ожидавших, когда им дадут столик, и помог ей придержать распашную дверь для ее входящих с холода студентов. Взявшись за раму у притолоки, он улыбнулся каждому, и каждый смог полюбоваться его нереальными изумрудными глазами, сидящими на темном, чисто арабском лице в обрамлении крупных шелковых кудрей, спутанных, как у ребенка. Когда все вошли, Йусуф осторожно наклонился к Клер и дал поцеловать себя в обе щеки. Во время этой куртуазной сцены он придерживал на макушке свою маленькую вышитую шапочку. Студенты были в восторге. Многие только что поступили в колледж, и для них поход в «Остановку», как и на Кеннеди Сквер вообще, был такой же экзотикой, как поездка в настоящее Марокко.

— Yousef, 9а fait bien trop longtemps! — воскликнула Клер, отступая, но не выпуская рук Йусуфа. Она по - девчоночьи склонила набок голову. — Moi, je deviens toute vieille, et toi, tu rajeunis.

Йусуф засмеялся, покачал головой и оценивающе взглянул на стоявшую перед ним крошечную фигуру, тонувшую в складках черной шали.

— Non, c'est pas vrai, c'est pas vrai… Vous etes mag- nifique, comme toujours.

— Tu me flattes comme un diable. Et comment la fa- mille? — спросила Клер, переводя взгляд в конец барной стойки на Катрин, ожидавшую, когда ее заметят, и махнувшую Клер своей худенькой ручкой. Этим вечером угловатая от природы жена Йусуфа была одета в чувственное коричневое платье с запахом, подчеркивающее ее большой живот, сосредоточенная, устремленная вверх округлость которого говорила о том, что будет мальчик. Катрин отрывала билетики и отдавала их подросткам, платившим по очереди три доллара и спускавшимся вниз.

— Bien[53], - просто ответил Йусуф и, поощряемый воодушевлением Клер по поводу этого ясного и честного отчета, пустился в более пространное и менее удовлетворявшее ее описание, весело болтая о долгожданной беременности жены, о собравшихся в дебри Вермонта, на покой в квадрате, родителях, об успехе и процветании ресторана. Не понимавшие по-французски студенты, робко улыбаясь, сбились в кучу за спиной Клер. Их предводительница, неизменно устававшая от прозаических рассказов ближних, несколько раз потрепала Йусуфа по руке.

— Друг мой, нам нужно сесть, — сказала она по - английски, глядя поверх его головы на два ряда кабинок, разделенных широким проходом, как в церкви. Йусуф тут же перешел к делу.

— Да, конечно. Сколько вас?

— Я же тебе их не представила, — спохватилась Клер и начала перебирать своих смущенных учеников, в каждом находя что-то исключительное, хотя и слабо связанное с реальностью. Слегка бренчавший на пианино был отрекомендован как маэстро. Однажды выступившая в кабаре колледжа превратилась в будущую Минелли. Вся компания зарделась дружным, щедрым румянцем. Даже Зора, представленная как «мозговой центр группы», почувствовала подлинное и безусловное обаяние Клер: рядом с ней казалось, что пребывание в этом месте и вовлеченность в это событие — самый ценный и волшебный подарок, который может преподнести тебе жизнь. В своих стихах Клер часто говорила о чуде совпадения, идеальном соответствии выбранного занятия способностям того, кто хочет в нем преуспеть, — причем и то и другое может быть сколь угодно мелко и незначительно. Именно в точке схождения этих вещей, уверяла Клер, рождается наша красота, человечность и личность. Если твое тело создано для плавания, плыви. Если ты чувствуешь покорность, кланяйся. Если ты испытываешь жажду, пей. Или — рецепт для взыскующих высоты — напиши стихи, ведь это ничто иное как смычка чувств и мыслей, которые ты стремишься передать. В обществе Клер ты не был грубо сколоченным, обиженным природой существом. Ты был гнездом разъема, проводником своих талантов, желаний и идей. Вот почему к ней в класс рвались сотни студентов Веллингтона. Лицо бедного Йусуфа устало выражать изумление племени гигантов, пришедших отужинать в его заведении.

— И сколько же вас всего? — снова спросил он, когда Клер закончила.

— Десять или одиннадцать. Думаю, нам понадобятся три кабинки.

Рассаживание было делом политической важности. Разумеется, нужно было попасть в кабинку с Клер, а если не удастся, то с Зорой; когда же обе они случайно сели рядом, за оставшиеся сидения развернулась некрасивая борьба. Двое оказавшихся на заветных местах счастливчиков — Рон и Дейзи — радости почти не скрывали. В отличие от них соседняя кабинка подавленно притихла, а трое отщепенцев в дальнем углу комнаты явно скисли. Клер тоже была разочарована. Ее тянуло к другим студентам, не к тем, что сидели с ней сейчас за столом. Незрелые, ершистые шутки Рона и Дейзи ее не смешили. Она вообще была равнодушна к американскому юмору. При взгляде на местные, ставившие ее в тупик комедийные передачи: люди вошли, люди вышли, хохма, смех за кадром, ироничный идиотизм, — Клер как никогда чувствовала себя в Штатах иностранкой. Нынче вечером она предпочла бы сидеть за столом отщепенцев с Шантель, слушая рассказы этой угрюмой девушки о житье-бытье в трущобном пригороде Бостона. Клер завораживала хроника жизни, запредельно не похожей на ее собственную. Сама она была из международной, привилегированной и сдержанной в проявлении чувств семьи; она выросла среди американских интеллектуалов и европейских аристократов, утонченных, но холодных. Пять языков, сетовало одно ее стихотворений, ранних нескладушек начала 1970-х годов, и не сказать: люблю. Или, что еще важнее, ненавижу. А вот в семье Шантель обе фразы вспыхивали в доме с оперной закономерностью. Но сегодня Клер ничего об этом не узнает. Сегодня ей придется побыть кульком, который Рон, Дейзи и Зора набьют своими остротами. Клер откинулась на подушки и постаралась настроиться на лучшее.

Итак, обсуждалось телешоу, известное настолько, что даже Клер о нем слышала (хотя и не смотрела). Все трое высмеяли его, распотрошили, вытащив на свет грязное белье подтекста, приписали ему темные политические мотивы, применили сложные теории, демонтируя его простой, безыскусственный фасад. То и дело дискуссия петляла и прерывалась, пока наконец не влилась в русло текущей политики — президента, администрации; дверь распахнулась, приглашая Клер принять участие в бегах. Она была рада официанту, подошедшему к ним с блокнотом. При заказе напитков возникло легкое замешательство — все студенты Клер, кроме одного аспиранта, еще не достигли алкогольного совершеннолетия. Клер дала понять, что они вольны вести себя так, как им хочется. Были заказаны нелепые, псевдоизысканные напитки, совершенно несовместимые с марокканской едой: виски с имбирем, «Том Коллинз», «Космополитен». Себе Клер заказала бутылку белого вина. Коктейли и вино принесли быстро. Клер заметила, что после первого же глотка студенты отбросили классные церемонии. Дело было не в самих напитках, а в чувстве свободы, которое они давали. «Как мне этого не хватало!», — донеслось из соседней кабинки, где маленькое мышастое создание по имени Лена оторвало от губ обычную бутылку с пивом. Клер улыбнулась себе под нос и уткнулась взглядом в столешницу. Каждый год новые ученики, такие же, как прежние, и в то же время другие. Она с интересом слушала, как ее мальчишки заказывают еду. Потом вступили девчонки. Дейзи попросила закуску, сославшись на то, что недавно ела (старый трюк времен юности Клер), Зора после долгих колебаний выбрала рыбный тажин без риса, и Клер услышала, как тот же заказ был повторен троекратным женским эхо. Затем настала очередь Клер, и она произнесла фразу, которую произносила уже тридцать лет.

— Только салат, пожалуйста. Спасибо.

Клер отдала меню официанту и хлопнула по столу положенными одна на другую руками.

— Ну вот, — сказала она.

— Ну вот, — повторил Рон и отважно спародировал жест педагога.

— Как вам работа класса? — спросила Клер.

— Хорошо, — твердо сказала Дейзи, но потом переглянулась с Роном и Зорой, ища у них поддержки. — Мне кажется, хорошо. Постепенно обсуждения примут нужный вид, я уверена. Сейчас они слегка…

— Рваные, — закончил за нее Рон. — Просто все немного скованы. — Рон доверительно наклонился через стол. — Особенно, наверное, новички. Те, у кого уже есть какой-то опыт, более…

— Но и их может сковывать атмосфера ваших занятий, — заявила Зора.

Впервые за вечер Клер взглянула на Зору Белси прямо.

— Сковывать? Почему?

— Ну… — сказала Зора и запнулась. Ее презрение к Клер походило на темный тыл зеркала — другая сторона отражала гигантскую зависть и восхищение. — Ведь стихи, которые мы вам приносим, — вещь очень личная, они ставят нас под удар. И конечно, мы ждем конструктивной критики, но вы…

— Вы, как бы это сказать, не скрываете, — встряла чуть-чуть запьяневшая Дейзи, — кому из нас вы отдаете предпочтение. И это слегка расхолаживает. Наверное.

— Но я никого не выделяю, — возразила Клер. — Я оцениваю стихи, а не их авторов. Ваша задача — отполировать стихотворение до блеска, и мы все это делаем, вместе, сообща.

— Да, да, конечно, — сказала Дейзи.

— В моей группе нет студентов, которые были бы недостойны у меня учиться.

— Безусловно, — пылко сказал Рон. В повисшей паузе он нащупал новую, более приятную тему для беседы.

— Знаете, что? — начал он. — Мы ведь равняемся на вас, а вы так рано начали писать и так быстро пошли в гору, это впечатляет. — Тут Рон дотронулся до ее руки, что в сочетании с его старомодными манерами предосудительным не казалось, и Клер снова накинула на плечи шаль, входя в роль дивы. — В общем, это здорово, и взлет был бы просто космическим, если бы не ваши обстоятельства, но здесь я умолкаю, это слон в посудной лавке.

— Слон в комнате[54], - мягко поправила Клер.

— Ну конечно, я просто идиот! Разумеется, в комнате.

— Но каково это было? — спросила Дейзи, когда Рои зарделся как маков цвет. — Вы были так молоды. По сравнению с вами я в свои девятнадцать уже везде опоздала. Да, именно такое ощущение. Мы говорим о Клер, о том, что ее успех впечатляет, и обсуждаем, каково быть молодым да ранним, — объяснила Дейзи Лене, которая неловко наклонилась над их низким столиком, притворяясь, что пришла за специями. Ожидая продолжения темы, Дейзи перевела взгляд на Клер. Вся компания перевела взгляд на Клер.

— Вы хотите знать, как я начинала?

— Да, ведь это было потрясающе!

Клер вздохнула. Она могла рассказывать свои истории весь вечер, что она и делала, когда ее просили. Но ее истории больше не имели к ней отношения.

— Ну, шел 1973 год, для женщины-поэта время странное. Я варилась в кругу потрясающих людей, кругу Гинзберга, Ферлингетти{29}, и попадала в дикие ситуации… При встрече с Миком Джаггером или кем-то еще я чувствовала, что я под прицелом, что меня жестко оценивают — не только мои способности, но всю меня, даже внешность. И это как-то… распыляло меня, что ли, уводило меня от меня. Но уже на следующее лето я уехала, отправилась на три года в Монтану, и… все устаканилось быстрее, чем я предполагала. К тому же это был дивный край, с фантастическим ландшафтом, — такая земля наполняет тебя до краев, воспитывает как художника. Я могла целыми днями заниматься васильками, всматриваться в их подлинную, изначальную синеву.

В своей барочной манере Клер заговорила о поэзии земли, и, хотя ее ученики задумчиво кивали, ими овладела плохо скрываемая апатия. Они бы лучше послушали о Мике Джаггере или Сэме Шепарде{30}, из-за которого, как они знали из Интернета, Клер и уехала в Монтану. Пейзажи их не привлекали. То ли дело поэзия темперамента, романтические личности, разбитые сердца и страсти в клочки. Пресытившаяся всем этим Клер населяла свои нынешние стихи дикой флорой и фауной Новой Англии, ручьями, долинами, горными кряжами. Но воспевание природы было не так популярно, как чувственные стихи ее юности.

Принесли еду. Клер продолжала говорить о пейзажах. Явно о чем-то размышлявшая Зора прервала ее монолог:

— Но как вам удается не впасть в пасторальный лепет? Ведь описание всяких пейзажных красот аполитично. Вергилий, Поуп, романтики. К чему это идеализирование?

— Идеализирование? — в замешательстве переспросила Клер. — Не думаю, что я и правда… Знаете, мне всегда казалось, что, например, в «Георгиках»…

— Где?

— У Вергилия. В «Георгиках» природа и радости сельской жизни — основа всякого… — начала Клер, но Зора ее не слушала. Клер утомляла ее своим преподаванием. Она ничего не знала о философах, теориях и последних направлениях мысли. Иногда Зоре казалось, что Клер не хватает образованности. Она то и дело говорила «у Платона», «у Бодлера», «у Рембо», как будто у них у всех вагон времени и они могут читать, что заблагорассудится. Зора нетерпеливо моргала, следя за течением фразы Клер и дожидаясь точки или хотя бы точки с запятой, чтобы вбить туда свой клин.

— Но какой в этом смысл после Фуко? — спросила она, когда долгожданный миг настал.

Начался ученый спор. Компания оживилась. Лена вскочила на ноги, чтобы разогнать кровь. Клер почувствовала усталость. Она была поэт. И как ее занесло в университетский круг, где все надо обосновывать, даже желание воспеть каштан?

— Бу.

Клер и все за ее столиком подняли глаза. Перед ними стоял высокий и красивый смуглый парень, за спиной у которого маячило еще пятеро или шестеро красавцев. Леви, нимало не смущенный пристальным вниманием к себе, ответил на него кивком.

— В одиннадцать тридцать у входа, идет?

Зора тут же согласилась, чтобы поскорей от него отвязаться.

— Леви? Это ты?

— О, миз Малколм, здравствуйте.

— Ого! Только посмотрите! Вот что делает с человеком спорт. Ты просто богатырь!

— Стараемся, — сказал Леви, играя бицепсами. Он не улыбался. Он знал про Клер Малколм, Джером рассказал ему, и судил об этом деле очень трезво, в согласии со своей рассудочной жилкой, позволявшей ему смотреть на вещи с разных точек зрения. Он искренне жалел мать, но мог понять и отца. Леви в прошлом тоже нежно любил девушек, а потом крутил с другими по куда менее возвышенным причинам, и не видел ничего порочного в разграничении секса и любви. Однако, встретив Клер Малколм, он был озадачен. Ну и странные же у папы вкусы! То же мне трофей! Буфера-то где? Он чувствовал неправильность и бессмысленность такой подмены. И решил свернуть разговор в знак солидарности с более щедрой конституцией матери.

— Отлично выглядишь, — промурлыкала Клер. — Хочешь выступить?

— Не знаю. Как получится. А мои друзья, видимо, да, — сказал Леви, мотнув головой в сторону своих спутников. — Ну я, наверное, пойду займу место. В одиннадцать тридцать, — повторил он Зоре и ушел.

Клер, от которой не укрылось немое судилище Леви, налила себе в большой бокал еще вина и перечеркнула недоеденный салат ножом и вилкой.

— Думаю, нам тоже пора, — тихо сказала она.

8

По сравнению с прежними разами этнографический состав клуба изменился. Белых, насколько могла судить со своего места Клер, пришло мало, людей ее возраста не было совсем. Не то чтобы это имело какое-то решающее значение, но она ожидала другого, и такой расклад ненадолго выбил ее из колеи. Спасибо йоге, она могла сесть по-турецки на пол, как женщина куда более молодая, и затеряться среди студентов. На сцене, под блюзоподобный свинг, производимый на втором плане маленьким живым оркестром, нагло декламировала черная девушка с обмотанным тканью снопиком на голове:

Моя вагина — могила

ваших милых небылиц.

Сердце в покое? Ой ли!

Вы говорите: герой твой белый.

А Клеопатра? Какое вам дело?

Белый — и пусть.

Под белой кожей — нубийский пульс.

Никто не знает, чем я спасусь…

И так далее. Слабовато. Клер прислушалась к студентам, пылко обсуждавшим, почему это слабо. Из педагогических соображений она призвала их не просто ругать, а быть точнее в своих оценках. Студенты вняли ей лишь отчасти.

— По крайней мере, она не рубит сплеча, — вкрадчиво сказала Шантель, опасаясь перевеса голосов в другую сторону. — То есть, во всяком случае, это не «а мне все пох, пошли вы нах!».

— Мне от этих виршей хочется сквозь землю провалиться! — воскликнула Зора, накрывая голову руками. — Такая банальщина!

— Моей вагине в Каролине твоя вагина не чета, — сказал Рон, передразнивая сварливые кивки и распевную интонацию чтицы и стоя на грани, по мнению Клер, расистского выпада. Но класс взорвался от хохота; Зора смеялась громче всех и тем самым энергично его одобряла. Конечно, подумала Клер, они не так чутки к этим вещам, как мы в их годы. В 1972 году после подобной реплики тут было бы тихо, как в церкви.

Несмотря на смех и разговоры, заказ напитков, открывание и закрывание дверей в туалет девушка продолжала читать. Через десять минут корявость ее стихов перестала забавлять окружающих — устарела, как выразился кто-то из студентов Клер. Даже самые благосклонные слушатели больше не кивали ей в такт. Гул голосов усилился. Ведущий, сидевший на табурете у края сцены, решил вмешаться, включил микрофон и попросил тишины, внимания и уважения (частое слово в «Остановке»), Но девушка выступала неважно, и вскоре снова поднялся галдеж. Наконец, после зловещего обещания: И я восстану — она умолкла. Раздались жидкие хлопки.

— Спасибо, Богиня JIapa, — сказал ведущий, держа микрофон у самых губ, как рожок мороженого. — Итак, я Док Браун, ваш сегодняшний ведущий, прошу вас поддержать Богиню Лару. Сестра набралась смелости и вышла на сцену, не так-то это просто — встать здесь перед всеми и поведать о своей вагине и прочем… — Док Браун позволил себе хохотнуть, но тут же снова изобразил беспристрастность. — Я серьезно, это требует мужества. Вы ведь согласны? Да? Ну давайте же, похлопайте, не сидите как истуканы. Пусть Богиня Лара, автор этих тонких строк, услышит вас — вот, уже лучше.

Класс Клер присоединился к ленивым аплодисментам.

— Гони поэзию! — крикнул Рон в шутку, предназначая ее для своих, но не рассчитав громкость голоса.

— Гони поэзию? — повторил Док Браун, расширяя глаза и выглядывая в темноте источник таинственного голоса. — Черт, и часто ли вы такое слышите? За это-то я и люблю «Остановку». Гони поэзию! Бьюсь об заклад, это веллингтонский птенец. — Комнату сотряс смех, и громче всех смеялись студенты Клер. — Гони поэзию! Сегодня к нам пожаловали ученые ребята. Гони поэзию! Гони тригонометрию! Гони алгебру! Гони, гони, гони! — сказал он, гнусавя, как черный комик, пародирующий белых. — Что ж, юноша, тебе повезло, потому что мы завалим тебя поэзией, ритмами, рифмами, рэпом — мы выдадим все это на-гора! Гони поэзию! Какая прелесть!.. Итак, ваша задача — определить победителя. У нас есть жеробоам{31} шампанского — уважаемый мистер Веллингтон, это ваше слово дня: жеробоам шампанского, что значит «уйма алкоголя», — и вы должны решить, кому он достанется. Поддерживайте своих любимцев, только и всего. Сегодня будет, на что посмотреть. У нас есть карибские ребята, африканские ребята, есть народ, который рифмует по-французски и по-португальски — в общем, по достоверным сведениям, у нас тут целая Организация Объединенных Лирических Наций. Чувствуете, какая вам оказана честь? Вот-вот, — сказал Док Браун в ответ на поднявшиеся вопли и свист. — Мы выходим на международный уровень, черт подери! Знай наших!

И понеслось. Поддержали первого выступающего — рифмовал он топорно, но красноречиво говорил о последней войне США. Затем вышла долговязая и неуклюжая девица с ушами, прорезающими идеально ровную завесу ее длинных волос. Клер подавила свою неприязнь к сложным метафорам и смогла насладиться жесткими остроумными стихами девушки об окружающих ее ничтожествах. Потом трое парней один за другим познакомили присутствующих с хроникой брутальной жизни улицы, третий говорил на португальском. Тут внимание Клер иссякло. Прямо перед ней под выразительным углом сидела Зора, демонстрируя ей свой профиль. Клер обнаружила, что невольно рассматривает его. Как много в ней от отца! Тот же слегка неправильный прикус, удлиненное лицо, внушительный нос. Увы, она толстеет, ее явно ждет судьба ее матери. Клер казнила эту мысль. Какой смысл ненавидеть Зору, или Говарда, или себя? Ненавистью делу не поможешь. Тут нужно личное прозрение. Дважды в неделю в шесть тридцать вечера Клер приезжала в Бостон, к доктору Байфорду на Чапел Хилл и платила ему 80 долларов в час за помощь в обретении этого прозрения. Вместе они пытались разобраться в том мучительном хаосе, который породила Клер. Если что и было хорошее в ее жизни за прошедшие двенадцать месяцев, так это сеансы у доктора Байфорда: из бившихся с ней годами психоаналитиков он был близок к разгадке как никто. На сегодняшний день выяснилось следующее: Клер Малколм склонна к самосаботажу. В соответствии с поведенческим алгоритмом, сложившемся, по мнению доктора Байфорда, еще в младенчестве — слишком уж глубоко он въелся в жизнь Клер, — она методично саботировала любую возможность счастья. По-видимому, ей казалось, что она недостойна его. Случай с Говардом был всего лишь последним и самым впечатляющим эпизодом в долгой истории эмоционального тиранства, на которое она считала нужным себя обрекать. Один выбор момента чего стоит. Наконец — наконец! — ей было послано это чудо, этот ангел, это сокровище — Уоррен Крейн, мужчина, который (поощряемая Байфордом, она выдала целый список его черт):

а) не считал ее опасной;

б) не боялся ее сексуальности и не испытывал ужас перед ее полом;

в) не подавлял ее умственно;

г) не желал подсознательно ее смерти;

д) не завидовал ее богатству, репутации, таланту или силе;

е) не пытался вклиниться между ней и ее глубокой привязанностью к земле, более того, любил землю сам и поощрял ее любовь к ней.

Она вышла в открытое море радости. Наконец-то, в свои пятьдесят три. Разумеется, лучшего времени для порчи собственной жизни не придумаешь. И она вступила в связь с Говардом Белси, одним из ее старых друзей. Мужчиной, никогда ее не возбуждавшим. Идеальная диверсия, думала она, оглядываясь назад. Надо же было выбрать именно Говарда Белси! Прильнув в тот день к Говарду в конференц-зале на кафедре африканистики, открыто предложив ему себя, Клер не знала, зачем она это делает. Зато она ощутила, как из задворок его существа к ней навстречу хлынули все классические мужские фантазии и мотивы — жажда новой плоти, другой жизни, стремление вернуть молодость, последняя возможность завоевать кого-то еще. Говард обнаруживал тайную, призрачную, бесславную сторону своей натуры. С таким собой он знаком не был, такого себя он считал ниже себя; Клер поняла это по настойчивости, с которой он сжал ее хрупкую талию, по неловкой поспешности, с которой он ее раздел. Желание застало его врасплох. Клер же ничего особенного не почувствовала. Одну тоску.

Их трехнедельный роман даже не пересек порога спальни. Спальня означала принятие осмысленного решения. Вместо этого, плывя по течению своего рабочего графика в колледже и встречаясь трижды в неделю после занятий, они запирались в кабинете Говарда и падали в его огромный, топкий диван, обитый нарочито английской, в духе Уильяма Морриса[55], тканью с папоротниками. Среди этой листвы они и занимались сексом, молча и свирепо, почти всегда сидя; Клер оседлывала Говарда, охватывая его торс маленькими веснушчатыми ногами. После соития Говард обычно пригибал ее тело к дивану, принуждая лечь, и, к удивлению Клер, обшаривал ее своими большими ладонями: клал их ей на плечи, на плоскую грудь, на живот, на лодыжки, на тонкую благодаря эпиляции линию лобковых волос. Словно для него это было невероятно, и он проверял, реальна ли она, реально ли все происходящее. Затем они вставали и одевались. Как это снова могло случиться? — спрашивали они, именно так или другими словами. Глупый, трусливый, бессмысленный вопрос. Между тем секс с Уорреном вновь и вновь приводил ее в экстаз и неизменно высекал слезы вины, которые Уоррен в своем неведении принимал за радость. Кошмарная ситуация, тем более что она не могла объяснить ее даже себе самой; Клер закабаляло и вгоняло в ступор долгое эхо ее убогого, безлюбого детства. Оно продолжало душить ее спустя столько лет!

Через три вторника после начала связи Говард пришел к ней в кабинет и объявил, что все кончено. Впервые оба признали, что между ними что-то было. Как оказалось, Говарда поймали с презервативом. С тем самым, неоткрытым, над которым потешалась Клер в день их второго свидания, когда Говард извлек его на свет, как заботливый, благонамеренный подросток («Говард, милый, ты очень любезен, но я вышла из репродуктивного возраста»). Слушая его рассказ, Клер чуть не рассмеялась снова — типичный Говард, жертва ненужных катастроф! Но потом стало не смешно. Он сказал, что признался в измене, сообщив жене необходимый минимум фактов. Имя Клер он от Кики скрыл. Это было мило с его стороны, и Клер его поблагодарила. Говард странно взглянул на нее. Он солгал не ради репутации Клер, а чтобы пощадить чувства Кики. На этом его короткая, деловитая речь закончилась. Он немного помедлил, переминаясь с ноги на ногу. Он был не похож на Говарда, которого Клер знала уже тридцать лет. Где тот непреклонный интеллектуал, всегда, как ей казалось, считавший ее слегка нелепой, сомневавшийся, что в поэзии есть какой-то смысл? В тот день в ее кабинете Говард выглядел так, как будто порция доброй, умиротворяющей лирики ему бы не повредила. Все годы их дружбы Клер посмеивалась над его педантичной ученостью, а он дразнил Клер ее эстетическими принципами. Согласно одной из ее старых шуток, Говард был человеком только теоретически. В колледже это мнение разделяли многие: студенты Говарда с трудом представляли, что у него может быть жена, семья, что он моется в душе и способен любить. Клер была не столь наивна: она знала, что любить он способен, и еще как, но она знала и то, что чувство в нем выражено ненормально. Что его ученый образ жизни извратил его любовь, изменил ее сущность. Конечно, без Кики он ничего бы не смог — всем его друзьям это было хорошо известно. Но брак их оставался загадкой: он книжный червь, она нет, он теоретик, она политик. Она зовет розу розой. Он зовет ее набором культурных и биологических элементов, существующих в поле взаимного притяжения полюсов природы/искусства. Клер всегда было интересно, на чем держится их союз. Доктор Байфорд осмелился предположить, что именно поэтому она в конце концов и соблазнила Говарда. Будучи сама на эмоциональном пике, она вторглась в самый успешный из известных ей браков. Что правда, то правда: сидя в тот день за столом у себя в кабинете, она увидела в сиротливом, неприкаянном Говарде порочное подтверждение своей правоты. Его вид доказывал, что в отношении интеллектуалов она все-таки не ошиблась. (Кто бы сомневался! Она трижды выходила за них замуж!) Они не ведают, что творят. Говард совершенно не мог совладать с открывшейся ему новой реальностью. Он был не в силах примирить представление о себе с тем, что он сделал. Это выходило за пределы рассудка, и значит, было непостижимо. Если Клер их связь лишь подтвердила то, что она уже знала о темных сторонах своей натуры, то для Говарда она стала откровением.

Жутко было думать о нем, глядя на его отражение в чертах Зоры. Теперь, когда причастность Клер к проступку Говарда вышла наружу, расплата из внутренней тяжбы с совестью превратилась в общественное порицание. Не то чтобы Клер боялась позора; она умела сохранять лицо в таких ситуациях, и они не особенно ее угнетали. Но на сей раз ее карали за то, что она совершила без всякого желания и намерения, и это раздражало и унижало Клер. Ее все еще дергали за нитку ее детские травмы. Судили бы тогда ее трехлетнее «я»! По словам доктора Байфорда, она была жертвой серьезного, типично женского психологического расстройства: она чувствовала одно, а делала другое. Она была себе чужой.

Интересно, думала Клер, они тоже такие, современные девушки, цвет нового поколения? Они тоже чувствуют одно, а делают другое? Неужели они всего лишь хотят, чтобы их хотели? Неужели они до сих пор объекты желания, а не, как сказал бы Говард, желающие субъекты? Вглядываясь в сидящих рядом студенток, в маячивший перед ней профиль Зоры, вслушиваясь в стихи, которые выкрикивали со сцены сердитые чтицы, Клер коренных перемен не увидела. Они так же морят себя голодом, читают женские журналы, которые открыто ненавидят женщин, режут себя ножиками в незаметных якобы местах, имитируют оргазм ради нелюбимых мужчин, лгут направо и налево. Странно, но в этом смысле Кики Белси всегда поражала Клер, казалась чудесным исключением из общего правила. Клер вспомнила время знакомства Говарда с женой, Кики тогда училась на медсестру в Нью-Йорке. Она была фантастически, неописуемо красива, но еще сильней, чем красоту, излучала первозданную женственность, которую Клер воспевала в своих стихах: естественная, прямодушная, могучая, непосредственная, полная настоящих желаний. Богиня современности. Она не принадлежала к ученому кругу Говарда, но была политически активна и отличалась четкостью, искренностью взглядов. Тогда это называли не феминизмом, а вуманизмом[56]. Для Клер Кики не только служила подтверждением человечности Говарда, она была доказательством того, что в мире появился новый тип женщины — долгожданный, обещанный. Не будучи близкими подругами, Клер и Кики всегда испытывали друг к другу теплые чувства, — это Клер могла сказать открыто. Она никогда не думала о Кики плохо и не желала ей зла. Тут Клер очнулась от своих размышлений, наведя на резкость черты Зоры, которые снова стали лицом человека, а не размытым цветным клубком личных мыслей. Последний внутренний трюк Клер не давался — она не могла представить, что думает о ней Кики сейчас. Чтобы представить это, надо было стать сверхчеловеком, Калибаном{32}, извергнуться за пределы жалости. Но никто не может выпрыгнуть из себя.

У сцены царила суматоха. Следующие исполнители ждали, когда Док Браун кончит их представлять. Их была целая толпа, девять-десять парней из той породы мальчишек, что шумят втрое больше, чем ожидаешь от такого числа людей. Стоя на ступеньках, они толкали друг друга в плечо и пытались добраться до стоек с микрофонами, которых было штук пять, на всех не хватало. Среди ребят был и Леви Белси.

— Похоже, твой брат выступает, — сказала Клер, легонько похлопав Зору по спине.

— О боже! — сказала Зора, закрыв лицо рукой и глядя на сцену сквозь щели между пальцами. — Может, нам повезет, может, он только хайпмен.

— Хайпмен?

— Заводила. Какчерлидер{33}, только в рэпе, — услужливо объяснила Дейзи.

Наконец парни вышли на сцену. Клубным музыкантам они дали отставку. У них была своя запись: тяжелый карибский ритм и засилье истеричных клавишных. Вся компания громко заговорила по-креольски. Дело не пошло. Они еще немного потолкались и решили, что начнет кто-то один. Вперед выступил худой парень в толстовке и заговорил на разрыв аорты. Языковой барьер придал действу любопытный оттенок. Парни явно хотели, чтобы слушатели поняли, о чем речь; они прыгали, гикали, наклонялись к публике, и публика откликалась, хотя большинство улавливало только ритм выступления. Леви действительно оказался хайпменом: каждые несколько тактов он подносил ко рту микрофон и выкрикивал «Эй!» Черные слушатели помоложе высыпали на сцену, вдохновленные чистой энергией происходящего, и тут Леви взял свое, подбадривая их по-английски.

— Леви даже не знает французского, — сказала Зора, глядя на сцену и хмурясь. — Не думаю, что он представляет, чему он кричит свое «эй!»

Но тут грянул хор — все десятеро, включая Леви, запели по-английски: «ЖАН-БЕРТРАН[57], КОРЫСТНЫЙ ТИРАН, МЫ ГОД ЗА ГОДОМ НЕ ВИДИМ СВОБОДЫ!»

— Неплохо сказано, — смеясь, сказала Шантель. — Коротко и ясно.

— Это что-то политическое? — с отвращением спросила Дейзи.

К счастью, пропев лозунг дважды, хор опять переключился на горячечный креольский. Клер попыталась синхронно переводить, но быстро; слишком много незнакомых слов. Тогда она сформулировала суть:

— Они возмущены вмешательством США в дела Гаити. Стихи, скажем так, очень сырые.

— Мы имеем отношение к Гаити? — спросила Ханна.

— Мы имеем отношение ко всему, — сказала Клер.

— Но откуда твой брат знает этих парней? — спросила Дейзи.

Зора округлила глаза.

— Понятия не имею.

— У меня уже мозги кипят, — сказал Рон и направился к бару.

На сцене солировал самый полный парень группы. Он же был самым сердитым, и вся команда отступила, чтобы дать ему пространство для выражения гнева.

— Очень достойная попытка, — заключила Клер, перекрикивая еще одно громогласное вступление хора. — В них есть мощь трубадуров. Но… им надо учиться подчинять мысль форме: ее створки не выдерживают такого наплыва хаотичной политической ярости. Пойду стрельну сигарету.

Она ловко поднялась, не прикоснувшись руками к полу.

— Я тоже пойду, — сказала Зора и с меньшим изяществом повторила движение Клер.

Они молча пробрались сквозь клубную публику и посетителей ресторана. Клер гадала, в чем дело. Снаружи похолодало еще на несколько градусов.

— Давайте одну на двоих. Только в темпе.

— Спасибо. — Клер взяла протянутую сигарету. Ее пальцы слегка дрожали.

— Эти парни слишком дикие, — сказала Зора. — Очень бы хотелось, чтобы они прочли что-то стоящее, но увы.

— Увы.

— Проблема в том, что они чересчур усердствуют. Как это похоже на Леви!

Повисла пауза.

— Зора, между нами все в порядке? — спросила Клер, поддаваясь действию вина.

— В полном, — ответила Зора так уверенно и быстро, словно ждала этого вопроса весь вечер.

Клер посмотрела на нее с сомнением и вернула сигарету.

— Правда?

— Абсолютная. Все мы взрослые люди. С какой стати я буду вести себя как ребенок?

Клер холодно улыбнулась.

— Я рада.

— Не будем об этом. Учеба учебой, а жизнь жизнью.

— Очень зрелый взгляд на вещи.

Зора самодовольно улыбнулась. Уже не в первый раз, говоря с дочерью Говарда, Клер почувствовала себя обезличенной, частью шестибиллионной массовки, задействованной в грандиозном всемирном шоу под названием «Жизнь Зоры Белси».

— Важно другое. — Голос Зоры стал излишне робким. — Я хочу понять, могу ли я писать.

— Понимание придет, — уклончиво заверила ее Клер. Она чувствовала жадный взгляд Зоры: та явно готовилась сказать что-то важное. Но тут дверь ресторана распахнулась. Это был Рон. Ему в спину несся ропот страдавших от сквозняка посетителей.

— Боже, вы должны его видеть! Потрясающий парень! Там, внизу, все с ума посходили!

— Надеюсь, он правда хорош, потому что мы курим.

— Честное слово, Зур. Сущий Ките с рюкзаком.

Все трое вернулись вниз. В клубе дальше, чем на шаг

от дверей, было не пройти. Видеть сцену они не могли,

оставалось слушать. Люди дружно раскачивались, музыка колыхала их, как ветер ниву. Завороживший их голос звучал четко (впервые за вечер никто не пропустил ни слова) и выдавал многосложные, хитроумные строчки с удивительной легкостью. Хор ровно и мягко повторял одну простую фразу: Я говорю на это «нет». Стихи, напротив, иронично и выразительно описывали различные препятствия на пути к духовному и материальному благополучию молодого черного парня. В первом стихотворении парень доказывал, что он чистокровный американец и достоин учебы в лучших колледжах страны. Его аргументы встретили бурным смехом — тема для университетского городка была щекотливая. Дальше речь шла о девушке, которая сделала аборт втайне от своего бойфренда; стихи были прочитаны на одном дыхании и с невероятной скоростью:

По-твоему, я криво жил, хоть тресни. Писал все эти долбаные песни… Когда ты набрала мне смс: «Карл, у меня задержка две недели», я уронил мобилу в чашку с чаем, почувствовав, что не смогу быть прежним — теперь я буду бережным и нежным, аж приторным, стерильным и надежным и никогда тебя не обману. И вот я шел к тебе через неделю, почти готовый углубляться в Спока, я даже пропустил свой «Звездный путь», но ты с девчонками уже всё обсудила, зачла меня в придурки — и привет. Скажи, подружка, и с каких же пор все эти суки, разносящие бигмаки, такие охренительные доки в том, буду ли я правильным отцом? Ты думала, я буду рад аборту? Я говорю тебе на это «нет»[58].

Все как один невольно вздохнули, затем опять рассмеялись, засвистели, захлопали.

— Отличные стихи, — сказала Клер Рону. В ответ тот схватился за голову и сделал вид, что теряет сознание.

Зора разыскала марокканскую скамеечку для ног и встала на нее. Заняв эту более выигрышную позицию, она вдруг ахнула и схватила Рона за запястье.

— Бог мой, я же его знаю!

Ибо это был Карл в старой футболке а-ля пятидесятые и с аккуратным пестрым рюкзачком за спиной. Он расхаживал по сцене с той же простотой и вальяжностью, с какой провожал когда-то Зору до ворот колледжа, и слепил публику улыбкой, выдыхая сложные цепочки слов с непринужденностью солиста хора. Напряжение выдавал только пот, градом катившийся по его лицу. Док Браун в порыве вдохновения примкнул к нему на сцене, превратившись в скромного хайпмена вроде Леви и вбивая резкие «эй!» в крошечные зазоры между фразами Карла.

— Что? — переспросил Рон, не в силах расслышать ни Карла, ни кого-либо еще сквозь рев и свист публики.

— Я ЗНАЮ ЭТОГО ПАРНЯ!

— ЕГО?

— НУ ДА.

— О ГОСПОДИ, ОН НЕ ГОЛУБОЙ?

Зора рассмеялась. В крови у них у всех уже бродил алкоголь. Она улыбнулась, давая понять, что знает больше, чем это было в действительности, и принялась, насколько ей позволяла ее скамеечка, раскачиваться в такт музыке.

— Давайте подойдем ближе к сцене, — предложила Клер, и они в ту же минуту добрались до своих первоначальных мест, следуя за беззастенчиво работавшим локтями Роном.

— ВОТ ЭТО ДА! — воскликнул Док Браун, когда выступление Карла закончилось, и поднял правую руку парня, как будто тот победил в боксерском поединке. — Думаю, лидер определился. Прошу прощения: не лидер, а чемпион…

Но Карл выскользнул у Дока из-под рук и легко спрыгнул со сцены. Кое-где сквозь одобрительные возгласы прорывался недовольный ропот соперников, но одобрение пересилило. Креольские ребята и Леви исчезли. Со всех сторон люди хлопали Карла по спине и ласково ерошили ему волосы.

— Эй, а жеробоам? Брат робеет, не хочет брать свой приз!

— Нет, нет, покараульте мое шампанское! — крикнул Карл. — Брату надо умыться. Когда пот через край — это уже через край.

Док Браун важно кивнул.

— Точно сказано. Хорошо, когда ты чист и свеж, никто не спорит. Диджей, поставь нам пока что-нибудь.

Зазвучала музыка. Слушатели перестали быть слушателями и превратились в толпу.

— Тащи его сюда, — настаивал Рон и затем объявил студентам:

— Зора знает парня! Мы хотим с ним познакомиться!

— Это правда, Зора? Он очень талантлив, — сказала Клер.

— Я знаю его вот настолько. — Зора сложила кончики большого и указательного пальцев. Не успела она сделать это, как обернувшись, увидела перед собой Карла. В его лице еще сиял восторг артиста, только что спустившегося в дольний, плебейский мир своей публики. Карл узнал Зору, сгреб ее и запечатал ей рот щедрым, мокрым поцелуем. Его губы были мягчайшей, роскошнейшей плотью, когда либо прикасавшейся к коже Зоры.

— Ну что? — сказал он. — Вот тебе и поэзия. Мне нужно в душ.

Он уже собрался подставить спину следующему хлопку и дать в очередной раз взъерошить себе волосы, но Клер преградила ему дорогу. Позади нее сгрудились студенты, опасавшиеся возможных неприятностей.

— Привет! — сказала она.

Карл опустил взгляд и заметил препятствие.

— Да, спасибо, спасибо, — сказал он, думая, что она, как и все, хочет выразить ему одобрение. Он попытался обойти Клер, но она схватила его за локоть.

— Хотите отточить свой талант?

Карл остановился и всмотрелся в ее лицо.

— Что, простите?

Клер повторила вопрос. Карл нахмурился.

— Что значит «отточить»?

— Подойдите к нам после душа, ко мне и ребятам. Мы из колледжа, поэтический класс. Мы хотим с вами поговорить. Предложить вам кое-что.

Класс удивлялся ее неколебимой уверенности — должно быть, это приходит с возрастом и положением в обществе. Карл пожал плечами и расплылся в улыбке. Он победил в «Остановке». Он порвал ее в клочья. Мир улыбался ему. У него было время для каждого.

— Ладно, — сказал он.

9

Накануне Дня Благодарения случилось нечто удивительное.

Зора была в Бостоне, в новом для нее букинистическом магазине. Был четверг, свободный от учебы день, и, несмотря на штормовое предупреждение, Зоре взбрело в голову отправиться в город. Она купила томик ирландской лирики и, придерживая шляпу, выходила на улицу, когда перед ней вдруг остановился междугородний автобус. Из автобуса вышел Джером. Он вернулся домой на день раньше, никому не сказав, когда и как он приедет. Брат и сестра приникли друг к другу, поддаваясь порыву радости и противясь порыву шквального ветра, который норовил сбить их с ног, взметая в воздух сухие листья и опрокидывая мусорные баки. Не успели они открыть рот, как у них за спиной кто-то громко крикнул «Эй!». Это был принесенный к ним ветром Леви.

— Ну и ну! — воскликнул Джером, и какое-то время все трое повторяли этот возглас, обнимаясь посреди тротуара и загораживая проход. Подмораживало, ветер мог сдуть дошкольника. Надо было идти куда-нибудь под крышу пить кофе, но сдвинуться с места значило разрушить чары произошедшего, а к этому они были не готовы. Их подмывало остановить кого-нибудь и рассказать, что случилось. Только никто не поверит, наверное.

— С ума сойти! Я ведь случайно тут оказался, я обычно езжу поездом!

— Офигеть! Это неспроста, — сказал Леви, питавший склонность к заговорам и тайнам.

Они качали головами, смеялись и, чтобы смягчить аномальность встречи, рассказывали, как они сюда попали, не забывая взывать к здравому смыслу («В конце недели мы часто бываем в Бостоне», «Тут ведь рядом наша станция метро»), но здравый смысл никого не убедил, и чудо длилось. Желание поделиться с кем-нибудь достигло апогея. Джером позвонил Кики. Та сидела на своем посту (оклеенном фотографиями этой троицы) и вбивала назначения врача в истории болезней пациентов урологического отделения.

— Джей, детка, когда ты приехал? Ты нас не предупредил.

— Только что. Невероятно, да?

Кики перестала печатать и задумалась о том, что сказал ей Джером. Снаружи бушевала стихия. Ветер то и дело пригвождал к окну скользкие листья, распластывая их по стеклу. Каждое слово Джерома долетало к ней с ревом, словно он звонил с попавшего в шторм корабля.

— Ты столкнулся с Зорой?

— И Леви. Мы до сих пор в себя прийти не можем, так тут и стоим.

На заднем плане Кики слышала голоса рвавшихся к телефону Зоры и Леви.

— Кто бы мог подумать? Фантастика! Есть многое на свете, друг Горацио… — Это была единственная известная Кики цитата. Она прибегала к ней в разных загадочных и псевдозагадочных случаях. — Такое про близнецов рассказывают. Флюиды. Вы как-то чувствуете друг друга.

— С ума сойти, правда?

Кики улыбнулась в трубку, но без особого энтузиазма. К ее чувствам примешивалась грусть от мысли, что по миру без ее участия свободно разгуливают трое новоиспеченных взрослых, исследуя его тайны и красоту, сталкиваясь с неожиданными явлениями и, разумеется, не тратя времени на вбивание назначений врача в истории болезней пациентов урологического отделения.

— Разве Леви не должен быть в школе? Сейчас полтретьего.

Джером передал вопрос Кики брату и протянул ему телефон, но теперь Леви шарахнулся от него, как от взрывного устройства. Широко расставив ноги и с трудом удерживая равновесие на лютом боковом ветру, он энергично сложил губы в одно немое слово.

— Что? — спросил Джером.

— Леви, — повторила Кики. — Почему он не в школе?

— Окно, — объяснил Джером, успешно расшифровав пантомиму Леви. — У него окно.

— Неужели. Дай-ка ему, пожалуйста, трубку.

— Мам, мам, алло! Ты пропадаешь, я тебя не слышу. Тут просто торнадо. Как выберусь из города, перезвоню, — сказал Джером, и, конечно, это была наивная отговорка, но в тот момент сестра и два брата слились в нерушимое целое, и Джером не хотел рвать тончайшую нить, которую протянул между ними случай. Троица двинулась в ближайшее кафе. Они сидели на табуретах вдоль окна, выходившего на обескровленный пустырь парка Бостон - Коммон, и небрежно обменивались новостями, делая долгие, уютные паузы, чтобы отдать должное кексам и кофе. После двухмесячной необходимости быть умницей и гением в чужом городе среди чужих людей Джером наслаждался этим подарком. Говорят, между влюбленными царит светлая тишина, но и просто сидеть рядом с домашними, есть и молчать было прекрасно. Прежде возникновения и заселения мира, прежде войн, учебы и работы, походов в кино, выбора одежды, споров и поездок за рубеж — прежде всех и вся существовал лишь один человек, Зора, и лишь одно место: шатер в гостиной, сделанный из стульев и простыней. Спустя несколько лет появился Леви, и они потеснились ради него, и стало казаться, что он был с ними всегда. Глядя теперь на обоих, Джером видел замок из мизинцев, раковины с морем внутри, угловатые конечности и нечесаные кудри. Он слышал, как они шепелявят, как дрожит, упираясь в едва заметные, кривоватые зубики, их пухлый язык. Он не спрашивал себя, любит ли он Леви и Зору, как он их любит и за что. Они просто равнялись любви: они были первым ее доказательством в жизни Джерома, и они же станут последним ее подтверждением, когда все другое угаснет.

— Помнишь тот вечер? — спросил Джером Зору, кивая на парк через дорогу. — Мой великий демарш примирения. Глупая затея. Как там, кстати, наши родители?

При взгляде на место семейной вылазки почти не верилось, что когда-нибудь оно расцветет опять, — таким оно было голым и бесцветным.

— Нормально. Они ведь семья. И ведут они себя соответственно, — сказала Зора и слезла с табурета, чтобы взять еще молока со сливками и чизкейк. Если заказать чизкейк задним числом, это как бы уменьшает его калорийность.

— Ну и досталось же тебе, — сказал Джером, обращаясь к Леви, но не глядя на него. — Ты-то никуда не уезжал. Это все равно что жить на вулкане.

Леви отвел обвинение в стоицизме:

— Да ладно, чего уж там. Ты же знаешь, я дома не сижу.

— Нелепее всего то, — продолжал Джером, теребя кольцо на мизинце, — что Кики до сих пор его любит. Это очевидно. Я не могу понять, как можно любить человека, который так последовательно отрицает мир? Только пожив отдельно и пообщавшись с несемейными людьми, я понял, какой он псих. Кроме японской электронной музыки в доме ничего нет. Еще немного, и мы начнем музицировать на деревянных колодах. Ухаживая за Кики, он как-то спел ей половину «Волшебной флейты», причем на улице. Теперь же он не дает ей повесить в доме то, что ей нравится. Из-за его диких теорий страдают все. Как можно жить там, где на радость наложено вето?

Леви дул в соломинку, пуская пузыри в свой американо. Крутанувшись на табурете, он в третий раз за пятнадцать минут посмотрел на часы у себя за спиной.

— Я же сказал, я дома не сижу. И как там хреново, не знаю.

— Насколько я понимаю, у Говарда проблемы с благодарностью, — не унимался Джером, говоривший больше с собой, чем с братом. — То есть он знает, что благословен, но не знает, кого или что благодарить за это, и чувствует себя неуютно, поскольку здесь он вступает в область трансцендентного, а нам прекрасно известно, как он любит в нее вступать. Вот он и отрицает все дары мира, все сущностно ценное, чтобы обойти вопрос благодарности. Ведь если нет даров, то и о Боге, их источнике, думать не надо. Но именно здесь ключ к радости. Я каждый день молюсь на коленях. Непередаваемое ощущение, Ли, — поделился Джером, развернувшись к Леви и глядя на его безучастный профиль. — Просто фантастика.

— Круто, — безмятежно сказал Леви, чьи двери были открыты и для Бога, и для тьмы других вещей. — Каждый живет, как может, — философски добавил он и принялся выковыривать чернику из второго по счету черничного кекса.

— Зачем ты это делаешь? — спросила Зора, вернувшись на свое место между братьями.

— Мне нравится запах черники, — объяснил Леви, выказывая легкое нетерпение, — а не она сама.

Зора повернулась спиной к Леви для более доверительной беседы с Джеромом.

— Забавно, что ты вспомнил тот концерт. А парня помнишь? — спросила она, рассеянно постукивая пальцами по стакану и делая вид, что этот вопрос пришел ей в голову только что. — Парня, который решил, что я стащила его плеер?

— Конечно, помню.

— Теперь он учится вместе со мной. У Клер.

— У Клер? Парень из парка?

— Оказалось, что он замечательный лирик. Мы слушали его в «Остановке» всем классом, мы все сбежались на него посмотреть, а потом Клер пригласила его к нам. Он был уже на двух занятиях.

Джером заглянул в свою чашку.

— Странноприимица Клер… Ей бы о себе позаботиться.

— В общем, оказалось, что он потрясающий парень, — перебила Джерома Зора. — И я подумала, что, может быть, тебе будет интересно его послушать… познакомиться с его нарративной поэзией. Я сказала ему, что ты, наверное, захочешь пригласить его в гости, поскольку он очень талантлив и…

— Парень как парень, — встрял Леви.

Зора обернулась.

— Не можешь справиться с завистью?

Она вновь переключилась на Джерома и пояснила:

— Леви и - что это была за компания? — в общем, Леви и группа парней, на которых он наткнулся в порту, едва они сошли с корабля, выступали в «Остановке», и Карл их обскакал. Уничтожил. Бедняга Леви, он страдает.

— Ничего подобного, — очень спокойно, не повышая голоса, сказал Леви. — Карл молодец, никто не спорит.

— Вот именно. И кончим на этом.

— Просто он из тех рэпперов, которые нравятся белым.

— Перестань! Это мелко.

Леви пожал плечами.

— Это правда. Он не дикует, не пасет тараканов, за хмары не ломится, — сказал Леви, смакуя речь, темную не только его близким, но и 99 процентам населения Земли. — Он не чует, как парни с восточного побережья, что там затевается на западном. За моими ребятами — беды людей, а за этим пижоном — голый словарный запас.

— Извини, но… — Джером тряхнул головой, чтобы вернуть себе ясность мысли. — Почему я должен куда-то его приглашать?

Зора оторопела.

— Ты ничего не должен. Просто… ты только вернулся, я думала, несколько новых друзей тебе не повредят, и, возможно…

— Я сам найду себе друзей, хорошо?

— Как знаешь.

— Спасибо.

— Пожалуйста.

Дулась Зора всегда угнетающе — ее грозное молчание стоило любого надсадного крика. Покончить с ее угрюмостью можно было, либо извинившись, либо проглотив подсунутую Зорой ядовитую пилюлю в красивой обертке.

— В общем, есть и хорошие вести — мама стала чаще выбираться из дома, — сказала Зора, снимая ложечкой пенку со своего мокко. — Думаю, для нее это как глоток свежего воздуха. Она видит людей и все такое.

— Здорово. Я так хотел, чтобы она с кем-нибудь общалась.

— Она и общается. — Зора всосала пенку с ложки. — С Карлин Кипе. Можешь себе представить?

Вот вам, пожалуйста, змеиный сюрприз Зоры. Джером поднес кофе к губам и неторопливо отхлебнул, прежде чем ответить.

— Я знаю. Мама говорила.

— Да? Ну вот… Похоже, они решили тут осесть всей семьей. Я про Кипсов. Один только сын не с ними, но, кажется, он приедет сюда венчаться. А лекции Монти начнутся после Рождества.

— Майкл? — воскликнул Джером с глубокой теплотой в голосе. — Да ты что! И на ком он женится?

Зора нетерпеливо мотнула головой. Не к тому она вела разговор.

— Не знаю. На какой-то христианке.

Джером резко и твердо поставил чашку на стол. Зора проверила и убедилась, что опасный аксессуар, который то носил, то не носил Джером, в настоящий момент был при нем: на шее брата висел золотой крестик.

— Папа хочет помешать Монти, — затараторила она. — Обвинить его в нетерпимости и не дать прочесть курс. Он требует, чтобы ему предоставили текст лекций Монти, прежде чем они начнутся, — надеется уличить сэра Кипса в гомофобии. Не думаю, что у папы это получится. Я желаю ему удачи, но Монти — крепкий орешек. Пока мы знаем только название курса. Это что-то с чем - то. Просто прелесть.

Джером молчал. Он смотрел, как ветер взрывает поверхность маленького паркового озера: оно вспухало и колыхалось, словно ванна, в которую снова и снова, с обоих концов, ныряют два толстяка.

— «Университетская этика — двоеточие — долой либерализм из artes liberales». Прелесть, правда?

Джером одернул рукава своего длинного черного плаща. Сначала один рукав, потом другой. Прижал края манжет указательными пальцами, поднес кулаки - клипсы к лицу и подпер ими щеки.

— А Виктория? — спросил он.

— Ммм… а что Виктория? — невинно осведомилась Зора, хотя играть в невинность было поздно.

В мягком голосе Джерома послышались дальние раскаты грома:

— Ты с такой радостью поведала мне о Кипсах — скажи что-нибудь и о ней.

Зора от «радости» отреклась, Джером на «радости» настаивал. Начался типичный семейный спор об оттенках слов и интонаций, в котором ничего нельзя ни опровергнуть, ни доказать.

— Поверь, — резко сказала Зора, чтобы положить конец препирательству, — меня вовсе не радует мысль о Виктории Кипе. Что тут радостного? Мы с ней вместе слушаем лекции. Папины лекции. Она могла выбрать любой из классов первого курса, но нет — она предпочла семинар второкурсников. Это нормально?

Джером улыбнулся.

— Ничего смешного. И зачем она к нам ходит? Ее роль чисто декоративная.

Джером взглянул на сестру, давая понять, что ждет от нее большего. Этот взгляд был знаком ей с детства, и она защитилась от него так же, как всегда, — нападением.

— Извини, но она мне не нравится. Зачем я буду делать вид, что это не так, когда это так. Она меня раздражает. Типичная смазливая пустышка, чей девиз: «красота — страшная сила». Прочла одну книгу Барта и думает спрятаться за ней. Она только и делает, что цитирует Барта. Вот тоска! А чуть жареным запахнет, тут же пускает в ход свои чары. Это отвратительно. К тому же за ней вечно ходит хвост ухажеров. Не то чтобы я против: выглядит это, конечно, смешно, но чем бы дитя не тешилось… Однако какого черта она стопорит работу класса своими бессмысленными вопросами? И еще нос задирает. Как она задирает нос! Тебе повезло, что ты в отъезде.

В лице Джерома отразилось страдание. Он терпеть не мог, когда при нем кого-нибудь поливали грязью.

Исключение составлял разве что Говард, но и тут Джером предпочитал брать дело в свои руки. Он сложил обертку из-под кекса вдвое и от нечего делать протащил ее между пальцами, как игральную карту.

— Но ты ведь ее совсем не знаешь. Не такая уж она пустышка. Просто она еще не привыкла к своей внешности. Она же почти ребенок. И пока не решила, что ей с собой делать. Это великий дар — выглядеть, как она.

Зора расхохоталась.

— Все она решила. И стала орудием зла.

Джером закатил глаза, но рассмеялся вместе с Зорой.

— Ты думаешь, я шучу? Она сущая змея. Ее надо остановить. Пока она еще кому-нибудь жизнь не отравила.

Это было слишком. Зора поняла, что переборщила, и осела на своем табурете.

— Не смей говорить такие вещи. По крайней мере, мне, — сердито сказал Джером, и Зора, чьи обвинения основывались на голых эмоциях, почувствовала себя неловко. — Ведь я… я ее больше не люблю. — Казалось, на эту простейшую фразу ушел весь запас воздуха в легких Джерома. — Вот что я понял в последние месяцы. Это было трудно, это стоило громадных усилий. Я ведь думал, что не смогу стереть в памяти ее лицо. — Джером уперся взглядом в столешницу, но тут же поднял его и посмотрел в глаза Зоре. — Однако я смог. Я не люблю ее больше.

Он сказал это так торжественно и серьезно, что к горлу Зоры подкатил смех, — раньше в подобном случае они бы точно рассмеялись. Но не теперь.

— Я пошел, — объявил Леви и спрыгнул с табурета.

Зора с Джеромом изумленно уставились на него.

— Мне пора, — повторил Леви.

— В школу? — спросил, глядя на свои часы, Джером.

— Угу, — сказал Леви, поскольку чего зря людей беспокоить? Он попрощался, надел куртку, превращавшую его в мишленовского Бибендума[59], бодро хлопнул сначала сестру, а затем брата между лопаток, и включил iPod (наушники никогда не покидали его ушей). Ему повезло: зазвучала отличная песня, которую написал самый толстый рэппер в мире, уроженец Бронкса, латиноамериканский гений весом почти два центнера. В двадцать пять лет он уже скончался от инфаркта, но был живее всех живых для Леви и миллионов ему подобных[60]. Под искусную похвальбу толстяка, напоминавшую своей условностью (как некогда объяснял Эрскайн) эпическое хвастовство героев Мильтона или Гомера, Леви и спружинил из кафе на улицу. Разумеется, сравнения с «Илиадой» ни о чем ему не говорили. Его тело просто любило эту песню. Он даже не пытался скрыть, что танцует на улице: ветер гнал его в спину, и понукаемый им Леви работал ногами с быстротой Джина Келли[61]. Вскоре он увидел шпиль церкви, а еще через квартал — белые до рези в глазах баулы, прикрученные к черной вагонетке. Он почти вовремя. Ребята только распаковываются. Феликс, лидер группы — по крайней мере, ее финансовый директор, — махнул Леви рукой. Тот подскочил поздороваться. Феликс и Леви сдвинули кулаки, ударили по рукам. У некоторых руки мокрые, у многих влажные, но только у избранных вроде Феликса они сухие и прохладные, как камень. Леви гадал, не связано ли это с цветом его кожи. Он в жизни не видел людей чернее Феликса. Феликс сиял чернотой, как графит. Леви казалось, — хотя он никогда не высказал бы вслух такой вздор, — что Феликс — олицетворение чернокожести. Смотришь на него и думаешь: так вот что это значит, быть совсем другим; вот чем восхищаются, чего боятся, к чему тянутся и от чего открещиваются белые. Он был настолько же черен, насколько белы были его антиподы — нереальные шведские мальчики с прозрачными ресницами. Одним своим видом Феликс растолковывал, что значит черное, не хуже любого словаря. Фантастика! Словно подчеркивая собственную неповторимость, он даром времени не тратил, не шутил, как остальные. Он был сама деловитость. Смех Феликса Леви слышал лишь однажды — когда спросил у него в ту первую субботу, есть ли толк от их уличного бизнеса. Это был африканский смех, глубокий и звучный, как гонг. Феликс родился в Анголе. Другие ребята были из Гаити и Доминиканы. Один был кубинец. И вот теперь к ним примкнул американец-полукровка, неожиданно как для Феликса, так и для самого Леви. Через неделю настойчивых просьб Феликс наконец поверил, что он и впрямь хочет с ними работать. И теперь, по тому, как Феликс держал его руку и мял его спину, Леви понял, что он Феликсу нравится. Люди обычно любили Леви, и он принимал их симпатии с благодарностью, не зная, правда, кому адресовать ее. Последний лед между ним и компанией Феликса растопил тот вечер в «Остановке». Они не думали, что он придет. А тем более будет выступать. Они считали его проходимцем. Но он пришел, и они его за это уважали. Мало того, он доказал, что может быть очень полезен. Именно его относительно четкий английский позволил им поставить собственную запись, добиться разрешения ведущего выйти на сцену вдесятером и не забыть получить ящик пива, обещанный участникам каждого выступления. Он был с ними в связке. И это было мощное чувство. Последние несколько дней, спеша к ним после школы, болтаясь с ними по городу, Леви переживал откровение. Хочешь увидеть панику в глазах прохожих — пройдись по улице в обществе пятнадцати гаитян. Он чувствовал себя, как Иисус в компании прокаженных.

— Ты снова здесь, — сказал, кивая, Феликс. — Хорошо.

— Да, — сказал Леви.

— Значит, ты можешь по субботам и воскресеньям. Всегда. А по четвергам?

— Нет, по четвергам нет. Только по субботам и воскресеньям. Этот четверг — исключение. Вышло так, что я сегодня свободен. Повезло.

Феликс снова кивнул, достал из кармана блокнот с ручкой и что-то в нем отметил.

— Рад, что ты хочешь работать. Это здорово, — заключил он, ставя ударения в разных неожиданных местах.

— Я очень хочу работать, Фе.

— Очень хочешь работать, — с одобрением повторил Феликс. — Отлично. Пойдешь на ту сторону. — Он показал на угол улицы через дорогу. — У нас новенький. Будешь работать с ним. Пятнадцать процентов с выручки. Будь начеку — чертовы копы повсюду. Не зевай. Вот твой товар.

Леви послушно взял два баула и двинулся было через дорогу, но Феликс окликнул его.

— Твой напарник. Чучу.

Он вытолкнул вперед тощего парня — плечи не шире, чем у девчонки, между позвонками поместится яйцо. Пышное от природы афро, маленькие пушистые усы и кадык больше его собственного носа. Лет двадцать пять, подумал Леви, может быть, двадцать восемь.

На нем был дешевый оранжевый свитер из акрила, закатанный, несмотря на холод, до локтей, и на правой руке красовался продольный шрам, розовый на черном, начинавшийся в одной точке и расплывавшийся по коже подобно кильватерной струе.

— Тебя так зовут? — спросил Леви, когда они перешли через дорогу. — Как поезд?

— Какой еще поезд?

— Ну, поезд, который мчится на всех парах — чу-чу!

— Это гаитянское имя — Чуч…

— Да, да, конечно. — Леви прикинул, как быть. — Знаешь, я не могу звать тебя так. Давай, ты будешь просто Чу. Это лучше, это звучит — Леви и Чу.

— Но я не Чу.

— Я понимаю, просто моим ушам так больше нравится. Чу, Леви и Чу. Ты вслушайся!

Молчание.

— Это по-уличному — Чу, тот самый Чу. Круто же! Ты вот тут возьмись — не так, а вот так. Теперь хорошо.

— Давай-ка лучше делом займемся, — сказал Чу, убирая свою руку из-под руки Леви и оглядываясь по сторонам. — При таком ветре товар нужно чем-то придавливать. Я взял у церкви несколько камней.

Леви не ждал от напарника столь связной и грамматически правильной речи. В немом удивлении он помог Чу развязать его баул, из которого хлынули пестрые сумки, и встал на простыню, чтобы она не рвалась из-под Чу, пока он кладет на ручки сумок камни. Затем Леви укротил камнями свою простыню и начал прикреплять к ней бельевыми прищепками коробки с dvd. Он пытался вести разговор.

— Все, о чем стоит беспокоиться, Чу, это копы. Будь начеку и дай мне знать, как только их заметишь. Свисти и улюлюкай. Старайся предвидеть их появление, — настоящий уличный парень чует копов за восемь кварталов. Это приходит со временем, это искусство. Но ему надо учиться. Таков закон улицы.

— Ясно.

— Я вырос на улице, у меня все это в крови.

— В крови, говоришь?

— Не волнуйся — со временем ты наловчишься.

— Не сомневаюсь. Сколько тебе лет, Леви?

— Девятнадцать. — Леви считал, что чем больше, тем лучше. Кажется, он ошибался. Чу закрыл глаза и покачал головой — тихо, но заметно. Леви нервно рассмеялся.

— Ладно, Чу, ты все сразу-то в голову не бери.

Чу, надеясь на сочувствие, взглянул Леви прямо в глаза.

— Если бы ты знал, как я ненавижу продавать! — воскликнул он, как показалось Леви, с горечью.

— Но ты не продаешь, Чу! — горячо возразил Леви. Так вот в чем дело — в отношении! Он это мигом исправит! — Ты же не за прилавком стоишь. Ты впариваешь. Это другое. Это по-уличному. Когда впариваешь, живешь. А не впариваешь, ты труп. И никакой не братан. Это то, что нас связывает, играем ли мы на Уолл-стрит[62], поем на МТБ или толкаем дешевые сумки на углу улицы. Мы впариваем! Это поэзия, брат!

Наиболее полное на тот момент изложение личной философии Леви повисло в воздухе, ожидая заслуженного «Аминь!»

— Не понимаю, о чем ты, — сказал со вздохом Чу. — Ладно, за работу!

Леви сник. Другим ребятам его энтузиазм по поводу их деятельности тоже был не совсем понятен, но они всегда улыбались и подыгрывали ему. Они освоили тот искусственный словарь, к которому прибегал Леви, описывая их неказистую реальность: зашибала, стремщик, гангстер, ловкач. Рисовавшийся ему образ их группы был лестной заменой действительности. Одно дело лоточник, а другое гангстер. Одно дело торговля, а другое гешефт. Каждому хотелось выбраться из своей одинокой сырой каморки и стать героем яркой хроники, влиться в уличное братство, к которому так убежденно причислял их Леви. Даешь Улицу, гигантскую Улицу братанов, шустрящих на всех углах от Роксбери до Касабланки, от Лос-Анджелеса до Кейптауна!

Леви попробовал еще раз.

— Я говорю, что впаривать — это…

— Louis Vuitton, Gucci, Gucci, Fendi, Fendi, Prada, Prada! — крикнул, как его учили, Чу. Две белые женщины среднего возраста остановились у его простыни и принялись отчаянно торговаться. Леви отметил, что английский его напарника тут же стал куцым и односложным. Не укрылось от него и то, что с Чу покупательницы чувствовали себя гораздо вольготнее, чем с ним. Когда Леви попытался встрять, чтобы расхвалить товар, они взглянули на него изумленно, почти пристыженно. Ах да, Феликс же объяснял, что они не хотят вступать в беседы. Им неловко у тебя покупать. После гипермаркета, где люди так гордятся своей покупательской способностью, Леви все забывал об этом. Он прикусил язык и наблюдал за Чу, который мигом сбыл три сумки за 85 долларов. Еще одно преимущество уличной торговли в том, что клиенты не рассусоливают — быстро платят и быстро уходят. Леви поздравил коллегу с почином.

Чу вынул сигарету и закурил.

— Это не мои деньги, а Феликса, — оборвал он Леви. — Я был таксистом — та же фигня.

— Но мы ведь в доле. Принцип экономики.

Чу саркастически рассмеялся.

— Оригинал — восемьсот баксов, — сказал он, кивая на магазин через дорогу. — Подделка — тридцать. А себестоимость — пять долларов, если не три. Вот и вся экономика. Американская экономика.

Леви в восторге покачал головой.

— И эти тупые коровы отдали тридцать баксов вместо трех? Отпад! Вот что значит впарить.

Тут Чу взглянул на кроссовки Леви.

— Сколько ты за них заплатил?

— Сто двадцать долларов, — гордо сказал Леви и попрыгал на пятках, хвастаясь подошвой со специальными амортизационными вставками.

— Производство — пятнадцать долларов, — сообщил Чу, выдувая клубы дыма из обеих ноздрей. — Не больше. Пятнадцать долларов. Тебе тоже впаривают, друг мой.

— Откуда ты знаешь? Это не так, совсем не так.

— Я с фабрики, где делают твои кроссовки. Точнее, делали. Теперь там ничего не производят, — сказал Чу и крикнул — PRADA! — заманивая новых женщин, число которых росло, словно Чу ловил их тралом. Как это он с фабрики? Что это значит? Но на расспросы времени не было — рядом с Леви стояла группа готочек. Черноволосых, бледных, тощих, с протянутой между ними странной железной цепью — такие девчонки в пятницу вечером шатаются у метро «Гарвард» с бутылкой водки в кармане широченных брюк. Они спросили фильмы ужасов, у Леви они были. Завязалась бойкая торговля, и в течение следующего часа или двух напарники между собой не общались, разве что меняли друг у друга купюры. Леви, не терпевший натянутых отношений, по-прежнему хотел, чтобы Чу полюбил его подобно большинству парней. Он дождался паузы в работе и воспользовался ей.

— Слушай, а что ты по жизни делаешь? Ты только не подумай чего — просто ты не похож на парня, который торгует на углу.

— Давай-ка договоримся, — тихо сказал Чу, в очередной раз встревожив Леви своим знанием американских идиом, которые, впрочем, тонули в экзотическом акценте. — Ты меня не трогаешь, и я тебя не трогаю. Ты продаешь фильмы, а я сумки. По рукам?

— Заметано, — так же тихо сказал Леви.

— Лучшие фильмы, кинохиты, три штуки — десять долларов! — крикнул он прохожим, полез в карман и достал две конфеты Джуниор Минтс. Одну он предложил Чу, но тот ее презрительно отверг. Другую развернул и кинул себе в рот. Он любил Джуниор Минтс. Шоколад и мята — что еще нужно от конфеты? Остатки мятного лакомства скользнули в горло. Леви изо всех сил старался молчать. Затем спросил:

— А у тебя здесь много друзей?

Чу вздохнул.

— Нет.

— Но хоть кто-то есть?

— Нет.

— Что, совсем никого?

— Я знаю двух-трех людей. Они работают за рекой. В колледже.

— Да? А на какой кафедре?

Чу перестал сортировать купюры в своей поясной сумке и с любопытством взглянул на Леви.

— Они уборщики. Я не знаю, какую кафедру они убирают.

Ладно, ладно, один-ноль в твою пользу, подумал Леви, склоняясь над dvd-дисками и бесцельно перетасовывая их. Черт с ним, с этим парнем. Но теперь вдруг Чу живо заинтересовался напарником.

— Аты? — спросил он, подхватывая эстафету Леви. — Феликс говорил, ты живешь в Роксбери?

Леви поднял глаза. Наконец-то Чу улыбался.

— Да, верно.

Чу взглянул на него так, словно был самым высоким человеком всех времен и народов.

— В Роксбери, значит. Мне сказали, что в Роксбери. И ты тоже сочиняешь с ними рэп?

— Нет, я просто в группе поддержки. Мне нравится их творчество, в нем есть политическая острота. Настоящая злость. Я изучаю… политическую ситуацию, как раз этим занят последнее время, — объяснил Леви, имея в виду книгу о Гаити, которую он взял в библиотеке Арундела (правда, пока не прочитал). В первый раз он вошел в это темное, камерное помещение не по школьной обязаловке и не под угрозой неминуемой контрольной.

— Но они говорят, что никогда тебя там не видели. В Роксбери. Никогда.

— Ну… У меня нет привычки светиться.

— Ясно. Может быть, встретимся там, Леви? — сказал Чу и улыбнулся еще шире. — В наших милых трущобах?

10

Кэтрин (Кэти) Армстронг шестнадцать. Она одна из самых юных студенток Веллингтона. Она выросла в городе Саус-Бенд, Индиана, и была способнейшей ученицей в своей школе. В то время как подавляющее большинство школьных товарищей Кэти либо поставило на образовании крест, либо рассредоточилось по славным учебным заведениям штата, сама она, что никого особенно не удивило, поступила в престижный колледж восточного побережья, получив полную академическую стипендию. Кэти преуспела и в науках, и в искусстве, но сердце ее, если можно так выразиться, тяготеет к правому полушарию мозга. Кэти любит искусство. Родители, учитывая их относительную бедность и скромный уровень образования, возможно, больше бы обрадовались, займись она медициной или изучением права в Гарварде. Но они великодушные, чуткие люди и поддерживают дочь во всех ее начинаниях.

Летом перед отъездом в Веллингтон Кэти чуть не довела себя до нервного срыва, решая, на чем же она будет специализироваться. Язык и литература или история искусств? Она до сих пор колеблется. Иногда ей хочется стать кем-то вроде редактора. Иногда она представляет себя куратором галереи или даже автором книги о Пикассо, самом удивительном человеке в жизни Кэти. Пока она еще первокурсница, и у нее есть время подумать. Кэти выбрала семинар профессора Корка по живописи XX века (вообще-то он для второкурсников, но она напросилась) и взяла два литературных класса: по английской романтической поэзии и по американскому постмодернизму. Она учит русский, сидит на телефоне доверия, помогая людям с расстройством пищевого поведения, готовит декорации к постановке мюзикла «Кабаре». От природы робкая Кэти каждый раз собирает волю в кулак, прежде чем войти в одну из комнат, где течет ее многогранная жизнь. Но класс доктора Белси по искусству XVII века — это просто розовый кошмар. Почти весь семестр посвящен Рембрандту, второму удивительному человеку в жизни Кэти. Раньше она мечтала о дне, когда начнется этот класс и она сможет поговорить о Рембрандте с умными людьми, которые любят голландского гения и не стыдятся воздать ему должное.

Прошло три занятия. Кэти почти ничего не поняла. У нее возникло ощущение, что все шестнадцать лет она изучала другой язык, не похожий на язык профессора Белси. После третьего занятия она вернулась к себе в комнату и разрыдалась. Она прокляла свою глупость и молодость. И зачем она читала в школе всякий вздор, почему их не учили чему-то стоящему? Позже Кэти успокоилась. Она поискала некоторые таинственные словечки профессора в словаре Уэбстера[63] — их там не было. Слово «лиминальность»[64] она, впрочем, нашла, но что под ним понимал доктор Белси, так и осталось для нее загадкой. Однако Кэти не из тех, кто быстро сдается. Сегодня четвертое занятие, и она к нему подготовилась. На прошлой неделе им раздали рабочий план с фотокопиями двух картин, которые будут обсуждаться в этот раз Все семь дней Кэти всматривалась в них, напряженно осмысляла увиденное и делала пометки в блокноте.

Первая картина — «Иаков, борющийся с ангелом», 1658 год. Кэти вглядывается в энергичное импасто, парадоксальным образом погружающее полотно в сонную, вязкую атмосферу. Она отмечает сходство ангела с красавцем-сыном художника, Титусом; линии перспективы, создающие иллюзию застывшего движения; личностность борьбы ангела и Иакова. Глядя на них, она видит и упорную схватку, и любовное объятие. Гомоэротизм этой сцены напоминает ей кисть Караваджо (с тех пор как она поступила в Веллингтон, ей всюду мерещится гомоэротизм). Кэти нравятся землистые цвета картины: чистый алый Иакова, грязно-белый ангела, одетого, как фермерский сын. Караваджо неизменно снабжал своих ангелов сумрачно царственными крыльями орла; в противоположность им ангелы Рембрандта совсем не орлы и не голубки. Ни у одной известной Кэти птицы нет таких обобщенных, потрепанных, серо-бурых крыльев. Они кажутся уловкой, напоминающей о том, что речь идет о библейских, потусторонних вещах. Впрочем, по мнению Кэти, протестантским наитием художник представил битву Иакова с ангелом как борьбу за земное «я», за право выбора веры в этом мире. Кэти, медленно и болезненно расставшаяся с верой два года назад, нашла соответствующий отрывок в Библии и переписала его в свой блокнот:

И остался Иаков один. И боролся Некто с ним до появления зари… И сказал ему: отпусти Меня, ибо взошла заря. Иаков сказал: не отпущу Тебя, пока не благословишь меня[65].

Конечно, это прекрасная, грандиозная, потрясающая картина, но Кэти она не очень трогает. Ей трудно подобрать слова, чтобы объяснить, почему. Она только знает, что созданный Рембрандтом образ не похож на борьбу с Богом. По крайней мере, на ту борьбу, которую пережила сама Кэти. У Иакова вид умоляющий, а у ангела — сострадающий. Где же тут борьба? Это лишь ее видимость. Или она чего-то не поняла?

А вот при взгляде на вторую фотокопию Кэти чуть не плачет. Это «Сидящая обнаженная натурщица», гравюра 1631 года. Нагая бесформенная женщина с маленькими пухлыми грудями и огромным рыхлым животом сидит на камне и смотрит Кэти в глаза. Кэти читала авторитетные комментарии об этой гравюре. Все считают ее технически совершенной, но отталкивающей. Многие известные люди не приняли ее. Обычная голая женщина, видимо, более тошнотворна, чем ослепляемый Самсон или обмочившийся Ганимед. Неужели она и впрямь столь гротескна? Поначалу гравюра неприятно поражает Кэти, как собственное беспощадное, сделанное в резком свете фото. Но потом она начинает замечать внешние, человечные детали, то, на что художник не указывает, а намекает. Ее трогает складчатый рисунок икр, будто перетянутых незримыми чулками; сильные, привычные к работе руки; расплывшийся живот, выносивший не одного ребенка; все еше свежее лицо, соблазнявшее мужчин в прошлом и до сих пор соблазняющее их. Высокая и долговязая Кэти даже видит в теле натурщицы свое собственное, словно Рембрандт говорит ей и всем женщинам: «Вы персть земли, как и моя обнаженная, а значит, однажды и вы подойдете к этому рубежу — тогда даруй вам Бог, как ей, не стыд, но радость». Вот она, женщина, без прикрас, после родов, трудов, череды лет и событий, с отметинами бытия. Так думает Кэти. И это перекрестной штриховкой (Кэти рисовала комиксы и имеет представление о перекрестной штриховке), весь этот рассказ о смертности — простыми чернилами!

Кэти взволнованно входит в класс, взволнованно садится. Перед ней лежат ее записи, сегодня она обязательно, во что бы то ни стало, будет одной из трех-четырех студентов, рискнувших открыть рот на занятии доктора Белси. Их класс, четырнадцать человек, сидит лицом к лицу, парты стоят так, чтобы все друг друга видели. Имена студентов написаны на листках бумаги, сложенных домиком и расставленных по краям парт. Не класс, а совет директоров. Говорит доктор Белси:.

— Итак, мы с вами пытаемся исследовать мифему художника как автономной личности, наделенной даром проникновения в суть природы человека. Что в этих образах, в этом визуальном нарративе косвенно отсылает к квазимистическому представлению о гении?

Невыносимо долгая пауза. Кэти покусывает палец у ногтя.

— Другими словами, правда ли, что перед нами художественный протест, отклонение от общепринятого? Нам говорят, что это отказ от классического образа обнаженной. Хорошо. Но. Разве это не утверждение идеалов простонародья? Тех идеалов, что и прежде были вписаны в картину мира низших классов с их специфическими тендерными стереотипами?

Снова пауза. Доктор Белси встает и размашисто пишет слово СВЕТ на доске у себя за спиной.

— Оба изображения говорят об озарении. Почему? То есть может ли свет быть для нас нейтральным понятием? Каков логос этого света, духовного света, в чем смысл предполагаемого здесь озарения? Под чем мы подписываемся, когда превозносим «красоту» этого «света»? — спрашивает доктор Белси, закавычивая слова пальцами. — О чем в действительности эти картины?

Кэти понимает, что долгожданный миг настал, и начинает медленно обдумывать возможность открывания рта и формирования звука. Ее язык уже касается зубов, но вместо нее говорит эта фантастическая черная красавица, Виктория, которая, как всегда, монополизирует внимание доктора Белси, хотя Кэти почти уверена, что ничего экстраординарного она не скажет.

— Это картина с собственным внутренним пространством, — очень медленно произносит Виктория, то опуская, то вскидывая взгляд в своей дурацкой кокетливой манере. — Ее тема — сама живопись. Это картина о картине. То есть таков ее посыл.

Доктор Белси заинтересованно барабанит по столу, словно говоря «вот мы и приблизились к истине».

— Хорошо, — кивает он. — Развейте вашу мысль.

Виктория не успевает продолжить, в ее речь вклинивается реплика.

— Ммм… Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду под словом «живопись». Не думаю, что слово «живопись» естественным образом вмещает в себя историю живописи или ее логос.

Профессора, кажется, тоже занимает этот вопрос. Реплика принадлежит парню в футболке, на одной стороне которой написано ЖИЗНЬ, а на другой ВРЕМЯ. Кэти боится его больше всех в колледже, ни одна женщина, даже чернокожая красавица, не смогла бы пробудить в ней такой страх, потому что этот парень без всякого сомнения третий удивительный человек в жизни Кэти. Его зовут Майк.

— Но вы ведь уже приняли это понятие, — встревает дочь профессора, которую Кэти, не слишком склонная к ненависти, ненавидит. — Вы уже определили рисунок как «низшую живопись». Следовательно, вы сами себе противоречите.

И класс ускользает от Кэти, просачивается сквозь пальцы, как вода и песок, а она стоит на берегу океана, бестолково, дремотно позволяя отливу убегать и уносить от нее целый мир с головокружительной стремительностью…

В три пятнадцать Труди Штайнер робко подняла руку и сказала, что их задержали на четверть часа. Сложив бумаги аккуратной стопкой, Говард извинился за задержку, но и только. Он чувствовал, что провел свой самый блестящий на сегодняшний день урок. Класс наконец - то начал сплачиваться, матереть. Особенно его радовал Майк. Такие люди должны быть в классе. Кроме того, он слегка напоминал Говарду Говарда того же возраста. Тех золотых промелькнувших лет, когда он верил, что Хайдеггер спасет его душу.

Все начали собираться. Зора показала отцу большой палец и убежала: она и так всегда опаздывала к Клер из - за накладки в расписании. Ассистенты Кристиан и Вероника, совершенно ненужные в столь маленьком классе, раздавали рабочий план на следующую неделю. Подойдя к Говарду, Кристиан с проворной подобострастностью нагнулся к нему и пригладил свой косой пробор.

— Отличное занятие.

— Да, прошло неплохо, — сказал Говард, беря у Кристиана листок с планом.

— Кажется, план дал толчок к диалогу, — осторожно начал Кристиан, ожидая подтверждения. — Но детонатором, конечно, стали вы, — то, как вы развернули, осмыслили тему.

В ответ Говард и улыбнулся, и нахмурился. Все-таки Кристиан странно говорил по-английски, даром что был чистокровным американцем. Он словно переводил собственную речь.

— План действительно подстегнул класс, — согласился Говард, и его накрыла волна благодарного протеста со стороны Кристиана. Именно он составлял эти планы. Говарду полагалось их изучать, но на деле он лишь пробегал их глазами перед началом занятий. Кристиан прекрасно это знал.

— Вас уведомили о том, что собрание факультета переносится? — спросил он.

Говард кивнул.

— На десятое января — это будет первое собрание после Рождества. Я вам там нужен?

Говард ответил, что присутствие Кристиана необязательно.

— Просто я собрал материал касательно ограничений на политические выступления в колледже. Не то чтобы он очень ценен, уверен, вы и сами справитесь, но… возможно, он будет полезен, хотя, чтобы судить об этом наверняка, нужно знать содержание предполагаемых лекций профессора Кипса, — сказал Кристиан, вытаскивая пачку листов из портфеля. Он говорил, а Говард следил за Викторией. Но речь Кристиана затянулась, и к разочарованию Говарда, Ви скакнула в дверь на своих длинных ногах, со всех сторон окруженная друзьями мужского пола. Каждую ее ногу любовно очерчивал, облегал и выделял деним. Ладно смыкались лодыжки в коричневых ботильонах. На прощание он увидел, как за углом скрывается ее бесподобная, круглая и упругая задница. За двадцать лет преподавания Говард такой девушки не встречал. Не исключено, впрочем, что таких девушек было много, просто до сих пор он не обращал на них внимания. Как бы там ни было, он смирился. Два занятия назад он оставил попытки не смотреть на Викторию Кипе. Зачем противиться тому, чему противиться невозможно?

К нему подошел юный Майк и уверенно, как коллега, спросил о мимоходом упомянутой Говардом статье. Не прикованный больше взглядом к Виктории Говард с радостью назвал ему журнал и год издания. Комната почти опустела. Избегая разговоров с другими студентами, он наклонился к полу и принялся запихивать бумаги в портфель. У него появилось скверное чувство, что кто-то мешкает и не уходит. Мешканье было сигналом бедствия и взывало к пасторской заботе. Не могли бы мы как-нибудь встретиться, выпить вместе кофе? Мне хотелось бы обсудить с вами некоторые детали… Говард сосредоточенно возился с замком портфеля. Нет, кто-то определенно замешкался. Он поднял взгляд. Безмолвная, как тень, до сих пор ни слова не проронившая девица демонстративно убирала свой блокнот и ручку. Наконец она направилась к выходу и залипла у двери, так что Говарду пришлось протиснуться мимо нее.

— Все в порядке, Кэти? — очень громко спросил он.

— Да, конечно, просто я… Доктор Белси, в следующий раз занятие здесь же?

— В этой же самой аудитории, — подтвердил Говард, шагнул в дверь и пошел по пандусу прочь.

— Доктор Белси?

На улице, в маленьком восьмиугольном дворике, шел снег. Дрожащая белая пелена разрезала пространство без малейшей таинственности, которой овеян британский снегопад. Там ты гадал, полежит он или растает, перейдет в дождь или превратится в град. Здесь это был просто снег. Завтра навалит по колено.

— Доктор Белси, можно вас на секунду?

— Да, Виктория, — сказал он и сморгнул с ресниц снежные хлопья. На фоне этого белого каскада она была неотразима. Он смотрел на нее, и перед ним открывались новые горизонты и сферы идей, он мог допустить и принять то, что еще две минуты назад отвергал. В такой момент Леви стоило бы попросить у него двадцать долларов, а Джеку Френчу — предложить ему возглавить комитет, определяющий судьбу Веллингтона. Но тут, благодарение Богу, она отвернулась.

— Я догоню вас, — крикнула Виктория двум парням, которые возвращались в здание, ухмыляясь и лепя снежки голыми раскрасневшимися руками. Она пошла в ногу с Говардом. Он заметил, что на ее волосы снег ложится не так, как на его. Белые хлопья, словно глазурь, опушали ее голову ровным слоем.

— Я такого никогда не видела! — весело сказала Виктория, когда они вышли за ворота и пересекали дорожку, ведущую к главной площади колледжа. Она сунула руки в задние карманы джинсов: смешная поза, локти торчат, как обрубки крыльев. — Сколько нападало, пока мы были в классе! Вот это да! Как в кино.

— В кино его уборка не стоит миллион долларов в неделю.

— Неужели так дорого его убрать?

— Очень дорого.

— Это же уйма денег! — Да.

Их второй разговор с глазу на глаз не отличался от первого: туповатый и странно ироничный; Ви улыбалась во весь рот, а Говард не мог понять, флирт это или насмешка. Может быть, и с его сыном она спала в шутку? Если так, то вышло не смешно. Однако Говард подыграл ей: молча сделал вид, что они познакомились только в колледже и отношения у них строго уставные. Ви сбивала его с толку. Она совершенно не боялась его. Любой другой его студент сейчас прочесывал бы извилины в поисках умной фразы, а то и вообще не рискнул бы к нему подойти без блестящей заготовки, скучного риторического сувенира. Сколько часов жизни ушло на скупые улыбки в ответ на хитроумные комментарии, которые целыми днями, а то и неделями холили и лелеяли эти честолюбивые дети в своих воспаленных оранжерейных мозгах? Но Виктория была на них не похожа. За пределами класса она чуть ли не гордилась собственной недалекостью.

— Вы ведь знаете, что студенческие общества дают этот идиотский обед? — спросила она, задрав голову в ослепшее от снега небо. — Каждый стол должен пригласить трех профессоров, наш будет в корпусе Эмерсона[66], и у нас все по-простому, по-дружески, в отличие от некоторых. За столом будут и мужчины, и женщины, вперемешку, без церемоний. В программе собственно обед и речь — долгая и нудная. В общем, если подобные мероприятия не для вас, то так и скажите. То есть я точно не знаю, как это будет, — я в таких обедах еще не участвовала. Но я решила позвать вас. Почему бы, думаю, не позвать? — Она высунула язык и стала ловить им снежинки.

— Ну… я, конечно, приду, раз вы просите, — начал Говард, поворачиваясь и испытующе глядя на Ви, по - прежнему увлеченную снегом. — Но… вы уверены, что не должны, скажем, позвать своего отца? Я не хотел бы давить ни на чьи мозоли, — быстро добавил он, даже не вспомнив под властью чар Виктории, что он тоже кое-что должен.

— О господи, нет. Его уже кто только не пригласил. Кроме того, меня слегка напрягает, что за столом он может начать молиться. То есть он точно начнет, и это будет… занятно.

Досадно, что у нее уже появился разболтанный трансатлантический акцент его детей. Говарду нравился ее северолондонский выговор с карибским оттенком, отполированный, если он не ошибался, дорогой частной школой. Их прогулка закончилась, здесь их пути расходились — Говарду надо было наверх, в библиотеку. Они стояли лицом к лицу, почти вровень друг с другом из-за ее высоченных каблуков. Ви взяла себя за плечи и жалобно натянула нижнюю губу на свои крупные зубы, как иногда делают красавицы, корча глупые рожи и не боясь, что впечатление от их гримас засядет в памяти собеседника. В ответ Говард напустил на себя серьезность.

— Я согласен прийти при одном условии.

— Каком? — Она хлопнула руками в запорошенных варежках.

— Если там не будет песенного клуба.

— Что? О чем вы говорите?

— В американских колледжах сохранилась такая традиция. Молодые люди собираются и поют, — морщась, объяснил Говард. — Что-то вроде хорового пения.

— Не думаю, что там будут петь. Никто не говорил об этом.

— Если будет песенный клуб, я не пойду. Это дело принципа. У меня в жизни был неприятный эпизод.

Теперь Ви в свою очередь заподозрила, что над ней смеются. Однако Говард не шутил. Она бросила на него косой взгляд и щелкнула зубами.

— Так вы придете?

— Если вы хотите.

— Хочу. Это будет после Рождества, в следующей жизни, точнее — десятого января.

— И к черту пение, — сказал Говард ей вслед.

— К черту пение!

Занятия с Клер всегда проходили одинаково и всегда приносили радость. Каждый новый стих молодых поэтов был немногим новее варианта недельной давности, но Клер неизменно изливала на них плодотворные потоки своей проницательной любви. Рон всегда писал о современном охлаждении чувств, Дейзи — о Нью-Йорке, Шантель — о тяготах бытия чернокожих, а Зора, как машина, генерировала тексты из случайного набора слов. Великий дар Клер как учителя состоял в умении обнаруживать в этих пробах пера гран таланта и говорить с их авторами так, словно их имена уже на слуху у любителей поэзии по всей Америке. Каково услышать в девятнадцать лет, что твой новоиспеченный стих — чистейший образец твоего творчества, слепок твоего «я» на пике его возможностей, узнаваемое и долгожданное отражение твоей глубины? Клер была прекрасным учителем. Она напоминала тебе, какое высокое ремесло — поэзия, какое чудо — взывать к своей сокровенности в столь отточенной форме, опираясь на размер и рифмы, идеи и образы. После чтения студентами своих стихов и серьезного, надлежащего их разбора Клер обычно читала им стихотворение какого-нибудь великого, как правило, уже умершего поэта и предлагала обсудить его так же, как они только что обсуждали самих себя. Это позволяло им чувствовать связь между собственным творчеством и поэзией мира. Сногсшибательное чувство! Ты выходил из класса если не ровней Китсу, Дикинсон и Элиоту, то во всяком случае их соседом по эхокамере{34}, участником переклички поэтов всех времен. Особенно разительной была эволюция Карла. Три недели назад он впервые вошел в этот класс с неуклюжестью чудака и скептика. Он сварливо мямлил свои «ритмы», и вызываемый ими интерес, казалось, действовал ему на нервы.

— Это же не стихи, — отмахивался он. — Это рэп.

— А в чем разница? — спросила Клер.

— Они просто разные, и все, — упорствовал Карл. — Это разные формы искусства. Хотя рэп — не форма искусства. Рэп — это рэп.

— То есть его нельзя обсуждать?

— Обсуждайте, я вам не мешаю.

Первое, что сделала Клер с рэпом Карла, — объяснила, из чего он состоит. Ямб, спондей, трохей, анапест. От всей этой зауми Карл страстно отрекся. Он привык к чествованиям в «Остановке», а не в классной комнате. Обширные сферы его личности сложились и окрепли на базовом убеждении, что школы — не для него.

— Как бы там ни было, поэтическая грамматика у вас в крови, — сказала ему Клер. — Вы практически мыслите сонетами. Положим, форма вам неинтересна, но это не значит, что вы ей не владеете.

После такого заявления трудно не вырасти в собственных глазах, обслуживая на следующий день клиента в фирменном магазине Nike и предлагая ему примерить те же кроссовки, но другого размера.

— Напишите мне сонет, хорошо? — мягко предложила Клер Карлу. На втором занятии она спросила:

— Как дела с сонетом?

— Еще не готово, — ответил он. — Когда состряпаю, скажу.

Конечно, он с ней заигрывал. Он всегда флиртовал с учителями, все последние классы школы. И миссис Малколм флиртовала в ответ. В школе Карл как-то переспал с учительницей географии — это было ужасно. Оглядываясь назад, он понимал, что именно после этого эпизода между ним и школами все пошло наперекосяк. Но его флирт с Клер не переходил опасной черты, не был, что называется, некорректным. В Клер было то, что Карл встречал в учителях лишь ребенком, в дни, когда они еще не боялись, что он их обчистит или изнасилует: она ждала от него хороших результатов. Даже если в академическом плане это ни к чему не приведет. Он ведь не был настоящим студентом, а она не была его учителем — как и прежде, школы и Карл друг с другом не рифмовались. И все-таки она ждала от него хороших результатов. И он стремился не разочаровать ее.

На четвертое занятие он принес ей сонет. То, что она просила, — четырнадцать строк по десять слогов (или битов, как про себя называл их Карл) в каждой. Не бог весть какой шедевр. Но класс оживился так, словно он расщепил атом. Зора сказала:

— В жизни не читала более забавного сонета.

Карл насторожился. Он еще не отделался от ощущения, что вся эта веллингтонская затея — просто злая насмешка над ним.

— Ты хочешь сказать, что он нелепый?

Тут все хором заныли «Не-е-ет!» А Зора пояснила:

— Нет, нет, он живой. Я имела в виду, что тебя не сковывает форма, которая вечно сковывает меня. Хотела бы я знать, как ты это делаешь.

Класс горячо поддержал мнение Зоры, и завязался оживленный разговор: почти целый час они обсуждали его сонет, как будто это было что-то реальное, памятник или страна. Все обсуждение Карл смотрел на свое детище и чувствовал то, что никогда еще не чувствовал в школах: гордость. Он написал его небрежно, — так, как он привык писать рэп, — на мятом и грязном клочке бумаги. Теперь Карл думал, что для нового способа передачи мыслей такой носитель не годится. Он решил перепечатать эту хрень на компьютере, как только он ему подвернется.

В конце занятия миссис Малколм спросила:

— Карл, что для вас значит этот класс?

Карл недоверчиво огляделся. Странный вопрос, да еще и при всех.

— То есть будете ли вы ходить сюда, несмотря на трудности?

Вот оно что: они считают его тупым. С начальным уровнем он справился, но вторую ступень не осилит. Зачем тогда звали, спрашивается?

— Какие трудности? — резко спросил он.

— Если кто-то будет против, чтобы вы сюда ходили, будете ли вы бороться за место в этом классе? Позволите ли мне и вашим товарищам бороться за вас?

Карл посмурнел.

— Я не хожу туда, где мне не рады.

Клер покачала головой и замахала руками, прогоняя эту мысль.

— Видимо, я не то говорю. Вы ведь хотите здесь остаться, да?

Карла подмывало сказать: «Да плевал я на ваши занятия», но по напряженному лицу Клер он вдруг понял, что она ведет совсем к другому.

— Да. Это интересно. Я… вроде как… учусь.

— Я очень рада. — Клер расцвела улыбкой. Затем она перестала улыбаться и настроилась на деловой лад.

— Итак, решено, — вы остаетесь. Все, кому это нужно, останутся в этом классе, — пылко подытожила она и перевела взгляд с Шантель на молодую женщину по имени Бронвин из веллингтонского Сбербанка, а затем на математика, которого все звали «Вонг из БУ»[67]. — Отлично. Вы свободны. Зора, задержитесь, пожалуйста.

Студенты гуськом потянулись к выходу, с любопытством и завистью глядя на отмеченную особой милостью Зору. Карл, проходя, легонько ткнул ее кулаком в плечо. Зора просияла. Клер отметила это сияние с сочувствием, поскольку, кажется, шансы Зоры были невелики, и улыбнулась про себя, вспомнив собственную юность.

— Зора, вы знаете о собрании факультета? — Клер села на парту и посмотрела Зоре в глаза. До чего неумело она нанесла тушь — все ресницы слиплись.

— Конечно. Это важное собрание, его перенесли.

Говард намерен открыть шквальный огонь по лекциям Монти Кипса. Раз уж никто больше не решается.

— Хм… ну да, — сказала Клер, чувствуя неловкость при упоминании Говарда. Она отвернулась от Зоры и стала смотреть в окно.

Ради такого случая соберутся все. Грядет чуть ли не битва за душу колледжа. По словам Говарда, это будет самое значимое веллингтонское событие за долгие годы.

Ну разумеется. А еще это будет первое междисциплинарное собрание с тех пор, как всплыл наружу их злополучный роман. До собрания был целый месяц, но, получив сегодня уведомление о нем, Клер ясно увидела, что ее ждет: холодная библиотека, перешептывания, взгляды — беглые и пристальные, — сидящий в кресле и не замечающий ее Говард, замечающие это и торжествующие коллеги. И, конечно, обычная рутина: прения, голосования, претензии, доводы, контрдоводы, пулеметная очередь речей. И медленное, страшно медленное председательство Джека Френча. С такой отчаянной узостью мысли и скудостью духа Клер сейчас бороться не могла — она была на распутье, ее раны только-только стали затягиваться.

— Зора, вы, наверное, догадываетесь, что наш класс в колледже одобряют не все. Не все хотят, чтобы люди вроде Шантель или Карла были частью веллингтонского сообщества. И через месяц этот вопрос будет на повестке дня. Последнее время в колледже дуют сильные консервативные ветры, и я по-настоящему напугана. Меня никто не будет слушать. Для них я сумасбродная красная пацифистка или что-то в этом духе. Мне нужен мощный и неожиданный защитник. Чтобы избежать переливания из пустого в порожнее. И мне кажется, студент как нельзя лучше подходит на эту роль. Студент, который выиграл от учебы бок о бок с Шантель и Карлом. Нужно, чтобы он… выступил вместо меня. Произнес искрометную речь. Воззвал к их символу веры.

Обратиться к веллингтонской профессуре с искрометной речью было голубой мечтой Зоры.

— Вы хотите, чтобы это была я?

— Только если вам это не претит.

— И я должна выступить с речью, которую сама придумаю и напишу?

— Ну, я не имела в виду речь как речь — просто определитесь, что вы скажете.

— Неужели мы не можем напоить жаждущих из бездонного колодца нашего колледжа? — громко спросила Зора. — Это возмутительно!

Клер улыбнулась.

— Вы идеальный адвокат.

— Я там буду одна? Вы не пойдете?

— Думаю, ваше независимое мнение подействует сильнее. Конечно, надо было бы послать туда самого Карла, но… — Клер вздохнула. — Как ни прискорбно, совесть этих людей понимает только один язык — веллингтонский. И вы знаете его, Зора, знаете как никто. Не хочу драматизировать, но, думая о Карле, я вижу человека без права голоса, которому нужны вы, сила вашего голоса, сила вашего слова в его защиту. Разве это не важно, не прекрасно — защитить обездоленных в этих краях? Что вы на это скажете?

11

Две недели спустя колледж закрылся на рождественские каникулы. Беспрерывно падал снег. Каждую ночь незримые веллингтонские дворники сгребали его к обочинам, и вскоре все дороги обросли полутораметровыми седыми сугробами. Приехал Джером. Потянулась череда нудных светских мероприятий: фуршет на кафедре истории искусств, прием у ректора и у проректора, вечеринка в госпитале Кики и в школе Леви. Не раз, с шампанским в руке, Кики обходила душные, людные комнаты в надежде отыскать Карлин Кипе среди мишуры и черных горничных, разносящих закуски из креветок. Часто она видела Монти, подпирающего панельную стену в своем нелепом костюме-тройке XIX века, с часами на цепочке, напыщенно самоуверенного и почти непрестанно жующего. Но Карлин рядом с ним не было. Неужели она из тех женщин, что обещают дружбу, дразнят ей, но всерьез никогда не дружат? Или Кики хочет слишком многого? В конце концов, стояла пора, когда все живут углубленной семейной жизнью, закрытой и запечатанной; со Дня Благодарения и до Нового года мир каждого постепенно сжимается до размеров обособленного праздничного микрокосма со своими обрядами и причудами, законами и мечтами. Ты боишься позвонить соседу. Он боится потревожить тебя. И нет надежды вырваться из-под сезонного домашнего ареста.

Но вдруг в дом Белси принесли записку от Карлин. Надвигалось Рождество, и она обнаружила, что для закупки подарков прошли все сроки. Последние дни она вновь провела в постели. Прочие Кипсы отлучились в Нью-Йорк: дети — ради шопинга, Монти — по делам благотворительности. Не согласится ли Кики пройтись с ней по бостонским магазинам? Хмурым субботним утром Кики приехала за подругой на веллингтонском такси. Она посадила Карлин спереди, а сама устроилась сзади, спасая ноги от плескавшейся под сиденьем ледяной лужицы.

— Куда ехать? — спросил таксист, и Кики назвала ему торговый центр, о котором он не слышал, хотя это было известнейшее место в Бостоне. Он хотел название улицы.

— Но это же крупнейший городской магазин. Или вы совсем не знаете город?

— Знать город — не мой дело. Вы должны знать, куда вы ехать.

— Нет, дорогуша, это ваше дело.

— Я бы не брала в таксисты людей с таким скверным английским, — строго сказала Карлин, не понижая голоса.

— Нет, это я виновата, — пробормотала Кики в раскаянии, что начала препираться. Она откинулась на сиденье. Машина ехала по мосту. Кики увидела, как из-под арки моста срывается волна птиц и садится на застывшую реку.

— Как вы считаете, — с тревогой спросила Карлин, — лучше закупаться в разных магазинах или найти один, в котором есть все?

— Я считаю, что лучше вообще не закупаться.

— Вы не любите Рождество?

Кики задумалась.

— Нет, я бы так не сказала. Но я утратила чувство Рождества. Я любила Рождество во Флориде — оно там теплое, но дело не в этом. Просто мой отец был священником, и благодаря ему этот праздник был полон смысла. Не то чтобы даже религиозного: для отца Рождество означало надежду на лучшее. Так он его понимал. В те времена Рождество служило напоминанием о наших возможностях. Теперь это только раздача подарков.

— А вы подарки не любите?

— Нет, я устала от вещей.

— И все-таки вы в моем списке, — игриво сказала Карлин и, обернувшись, помахала Кики белым блокнотиком. Затем, уже серьезнее, она добавила:

— Мне бы хотелось подарить вам что-нибудь, в знак благодарности. Я вела довольно одинокую жизнь. Но появились вы, составили мне компанию. Несмотря на то, что сейчас со мной не так уж и весело.

— Не говорите чепухи. С вами приятно общаться, я хотела бы видеть вас чаще. Немедленно вычеркните меня!

Но имя Кики в списке осталось, хотя никакой подарок напротив него не значился. Они побродили по огромному, холодному торговому центру и нашли кое - какую одежду для Виктории и Майкла. Карлин бьгла нервным, бестолковым покупателем, который по двадцать минут ощупывает прекрасную вещь и уходит без нее, а затем в спешке покупает три невзрачных. Она постоянно твердила о выгодных покупках и бережливости, что слегка угнетало Кики, тем более с деньгами у Кипсов было все в порядке. Монти, однако, она хотела купить «что-то особенное», и они решились на пеший марш - бросок длиной в три заснеженных квартала, чтобы добраться до более изысканного и камерного бутика, где, по мнению Карлин, должна была продаваться подходящая трость с резной ручкой.

— Какие у вас планы на Рождество? — спросила Кики, когда они лавировали между людьми на Ньюбери Стрит. — Куда поедете? В Англию?

— Обычно мы проводим Рождество в деревне. У нас чудесный дом в местечке Айден. Это неподалеку от Уинчелси Бич[68]. Знаете?

Кики не знала.

— Это прекраснейшее место на земле. Но в нынешнем году мы останемся в Америке. Майкл уже здесь, он пробудет до третьего января. Скорей бы его увидеть! Друзья предоставили нам дом в Амхерсте — как раз рядом с местом, где жила Эмили Дикинсон. Вам бы он понравился — замечательный дом, я там была. Он такой просторный, хотя наш айденский все равно уютнее. Но главное, там потрясающая коллекция живописи. Три Эдварда Хоппера, два Сингера Сарджента и Миро![69] Кики ахнула и хлопнула в ладоши.

— Боже, я обожаю Хоппера! Невероятно! Я просто немею перед его картинами. Представляю, каково иметь его у себя дома. Я вам так завидую. Хотела бы я их увидеть. Это фантастика!

— Как раз сегодня мы получили ключи. Жду не дождусь, когда мы туда поедем. Но сначала Монти и дети должны вернуться домой. — Последнее, произнесенное в задумчивости слово, по видимому, натолкнуло Карлин на другую мысль. — Как дела дома, Кики? Я много думала о вас. Переживала, как вы.

Кики приобняла подругу одной рукой.

— Не стоит беспокоиться, Карлин, честное слово. Все в порядке. Жизнь идет своим чередом. Хотя, конечно, Рождество не самая легкая пора в нашем доме, — прощебетала она, ловко меняя тему. — Говард не выносит этот праздник.

— Говард… ну и ну. Он столько всего не выносит. Живопись, моего мужа…

Кики открыла рот, чтобы как-то парировать этот выпад. Карлин потрепала ее по руке.

— Я просто дразню вас, и только. Стало быть, кроме прочего он ненавидит Рождество. Поскольку он не христианин.

— Ну, мы все не христиане, — твердо сказала Кики, не желая вводить Карлин в заблуждение. — Но у Говарда это пункт. Он не хочет праздновать Рождество у себя дома. Раньше дети расстраивались, теперь привыкли, тем более что мы восполняем им эту утрату другими способами. Но никаких яичных коктейлей и порхающих ангелочков в доме быть не должно.

— Послушать вас, так он просто Скрудж!

— Нет, Говард совсем не скряга. Напротив, он невероятно щедр. В этот день мы наедаемся до одури, а под Новый год он безбожно задаривает детей. Но само Рождество Говард не празднует. Думаю, если дети согласятся, мы поедем в Лондон к друзьям. К одной семейной паре, мы знаем их сто лет. Мы приезжали к ним два года назад — было здорово. Они евреи, так что вопросов никаких. Говарда это больше чем устраивает: ни ритуалов, ни предрассудков, ни традиций, ни фигурок Санта Клауса. Наверное, такой нигилизм кажется странным, но мы привыкли.

— Я вам не верю, вы шутите.

— Нет, не шучу. Если вдуматься, это ведь чисто христианская политика. Не поклоняйся и не служи никаким изображениям, да не будет у тебя других Богов пред лицом Моим.

— Ясно, — сказала Карлин, удрученная легкостью, с которой Кики трактовала божественные заповеди. — Но кто его Бог?

Кики собиралась с духом, чтобы ответить на этот нелегкий вопрос, но ее отвлекла шумная и пестрая группа африканцев в конце квартала. Они заполонили полдороги своими подделками, и среди них явно, определенно был…

Но стоило Кики выкрикнуть его имя, как встречный людской поток загородил ей обзор, и, когда толпа схлынула, мираж развеялся.

— Странно, мне вечно мерещится Леви и никогда другие двое. Это все молодежная униформа — джинсы, толстовка, бейсболка. Любой мальчишка на улице одет, как Леви. Эдакая армия подростков. Куда не пойдешь, всюду парни, похожие на моего сына.

— Что бы ни говорили врачи, — сказала Карлин, преодолевая с помощью Кики маленькую лестницу особняка XVIII века, в котором снесли внутренние стены, чтобы было вольготно товарам, покупателям и продавцам, — а глаза и сердце тесно связаны между собой.

Внутри они нашли трость, более-менее отвечавшую запросам Карлин, носовые платки с вензелями и кошмарнейший галстук. Карлин была довольна. Кики предложила завернуть все это здесь же, в отделе упаковки. Не подозревавшая о существовании такого потворства клиентам Карлин следила за каждым движением упаковщицы, то и дело порываясь придержать пальцем ленточку или помочь приклеить бантик.

— А вот и Хоппер! — воскликнула Кики, обрадовавшись счастливому совпадению. На стене висела репродукция «Дороги в штате Мэн», одна из тех кое-как отпечатанных копий знаменитых американских картин, которые призваны подчеркнуть благородство магазина в противоположность торговому центру, где только что были Кики и Карлин.

— Кто-то прошел здесь недавно, — прошептала Кики, без стеснения водя пальцем по плоской, блеклой поверхности. — Я представляю, что это была я. Я брела здесь, считая столбы, без всякой цели. Ни семьи, ни обязательств. Вот счастье!

— Поедем в Амхерст, — быстро сказала Карлин и схватила Кики за руку.

— О, я бы с радостью как-нибудь туда съездила. Увидеть такие картины не в музее — ни с чем не сравнимое

удовольствие. Это роскошное предложение, спасибо. Я буду ждать этой поездки.

Карлин взглянула на нее с тревогой.

— Нет, дорогая, сейчас — поедем сейчас. Ключи у меня с собой, мы сядем на поезд и к обеду будем на месте. Я хочу, чтобы вы их увидели, — вы оцените их по достоинству. Сейчас нам все упакуют — и в путь. Завтра вечером мы вернемся.

Кики выглянула за дверь, где опять косо сеялся снег, посмотрела в высохшее, бледное лицо подруги, ощутила дрожь ее руки…

— Честное слово, Карлин, в другое время с радостью, но сейчас не та погода, да и поздновато выезжать в Амхерст. Давайте запланируем поездку на следующую неделю, как следует подготовимся и…

Карлин Кипе отпустила руку Кики и вновь повернулась к упаковщице. На ее лице отразилась досада. Вскоре они покинули магазин. Карлин осталась под козырьком, а Кики вышла в морось ловить машину.

— Вы были очень добры и предупредительны, — официальным тоном сказала Карлин, когда Кики открыла перед ней дверцу. Как будто они уже расстаются. Обратно ехали в напряженном молчании.

— Когда возвращается ваша семья? — спросила Кики и повторила свой вопрос, так как Карлин — нарочно ли, нет ли — его не услышала.

— Все зависит от того, как быстро Монти уладит дела, — важно ответила Карлин. — Он давно сотрудничает с этой церковью и не уедет, пока они его не отпустят. У него очень развито чувство долга.

Теперь Кики почувствовала досаду.

Они попрощались у дома Карлин, дальше Кики пошла пешком. Пробираясь через слякоть, она с растущей горечью чувствовала, что совершила ошибку. Как она могла ответить на страстный порыв Карлин глупыми, пошлыми сетованиями на погоду и неурочность? Это было что-то вроде испытания, и она его не прошла. Такое предложение Говард и дети сочли бы нелепым, сентиментальным и непрактичным — она должна была его принять! Весь день Кики сварливо дулась, цеплялась к домашним и равнодушно отнеслась к столу мира (далеко не первому в последние недели), накрытому для нее Говардом. После обеда она надела шляпу и перчатки и вернулась на Редвуд Авеню. Дверь открыла Клотильда и сказала, что миссис Кипе только что уехала в Амхерст и будет самое раннее завтра.

Чуть ли не в панике Кики бросилась на автобусную остановку, затем плюнула на автобус, вышла на перекресток и поймала такси. На станции она увидела Карлин — та готовилась сесть в поезд и покупала горячий шоколад.

— Кики!

— Я поеду… с радостью… если вы меня еще приглашаете.

Карлин провела рукой в перчатке по горячей щеке подруги — так, что к горлу Кики внезапно подступили слезы.

— Мы там заночуем. Поедим в городе и весь день проведем в доме. А вы забавная. Вот так приключение!

Они шли по платформе под руку, и вдруг кто-то несколько раз окликнул Карлин:

— Мам, эй, мам!

— Ви! Майкл! Как это вы… Привет, родные! Монти!

— Ради всего святого, Карлин, что ты тут делаешь? Ну иди же сюда, глупый мой одуванчик, я тебя поцелую. Стало быть, тебе лучше? — В ответ Карлин кивнула, как счастливое дитя. — Здравствуйте, — сказал Монти, обращаясь к Кики и хмурясь. Он торопливо пожал ей руку и вновь повернулся к жене. — Ну и натерпелись же мы в Нью-Йорке — в этой церкви заправляет невежда. Или невежда, или преступник. В общем, мы не стали рассиживаться и с радостью вернулись домой. О венчании там Майкла даже речи быть не может. Это совершенно исключено. Но что же ты тут…

— Я собиралась поехать в дом Элеоноры, — сияя, сказала Карлин, которую со всех сторон обнимали дети. Дочь, Виктория, смерила Кики ревнивым взглядом. Другая девушка, просто одетая, с жемчужным ожерельем на голубой водолазке, держала щуплую руку Майкла. Его невеста, решила Кики.

— Кики, нашу поездку, видимо, придется отложить.

— Этот человек заявил, что ничего — ничего! — не знает о четырех наших письмах, касающихся школы в Тринидаде. Он просто умыл руки! И даже не поставил нас в известность!

— И счета у него подозрительные. Я их просмотрел. Дело там явно нечисто, — добавил Майкл.

Кики улыбнулась.

— Ну конечно. Матч переносится из-за дождя.

— Вас подвезти? — угрюмо спросил у Кики Монти, когда Кипсы повернулись уходить.

— Нет, спасибо. Вас и так четверо, как раз на одну машину.

Смеясь и переговариваясь, счастливое семейство поспешило прочь, поезд на Амхерст отошел от платформы, и Кики осталась стоять с горячим шоколадом в руке.

Часть 3 О красоте и ошибках

И когда я говорю: ненавижу время, Пол отвечает: а как еще доискаться до глубин личности и воспитать душу?

Марк Доути

1

Широко раскинулся парк в Северном Лондоне: дубы, ивы, каштаны, тисы, платаны, буки, березы; он покрывает склоны высочайшего городского холма и простирается вдаль; он посажен столь удачно, что кажется созданным природой; с лесом его не спутаешь, но и на сад он похож не больше Йеллоустоуна[70]; для каждой вспышки света у него готов неповторимый оттенок зелени; осенью он окрашен в багрянец и янтарь, а в весеннюю капель наряжается желтой канарейкой; щекочущий вейник укрывает несовершеннолетних любовников и любителей косячков, за мощными дубами целуются отважные мужчины, на скошенных лугах играют в мяч, над холмами парят воздушные змеи, пруды оккупированы хиппи, студеные открытые бассейны — крепкотелыми старичками, чахлые ламы — чахлыми детьми, а для туристов имеется загородная резиденция[71] с таким белоснежным фасадом, что хоть сейчас крупным планом в голливудский фильм; в ней есть кафе, однако, здешнюю стряпню лучше поглощать, сидя босиком, на травке, под магнолией, осыпающей вас чашевидными белыми цветками с розоватыми кончиками. Хэмпстед-Хит![72] Гордость Лондона! Здесь бродил Ките и трахался Джарман[73], здесь Оруэлл укреплял ослабленные легкие, а Констебл[74] неизменно находил что-нибудь священное.

Сейчас конец декабря; местность по-зимнему аскетична. Бесцветное небо. Черные, абсолютно голые деревья. Седая трава хрустит под ногами, и лишь изредка радует глаз алая вспышка — ягоды остролиста. Подле всего этого великолепия стоит высокий узкий дом, в котором Белси проводят рождественские каникулы у старинных университетских друзей Говарда — Рейчел и Адама Миллеров, женатых даже дольше, чем сами Белси. Детей у Миллеров нет, и Рождество они не отмечают. Белси обожают к ним приезжать. Не столько из-за дома, в котором хаотично сосуществуют кошки, собаки, неоконченные холсты, банки с непонятной едой, пыльные африканские маски, двенадцать тысяч книг, груды безделушек и угрожающая концентрация побрякушек, — а из-за пустоши! Вид из любого окна манит выйти на воздух и наслаждаться. И, несмотря на холод, гости повинуются. Половину времени они проводят в ежевичном садике Миллеров, который, впрочем, реабилитирует свои скромные размеры соседством с Хэмпстедскими прудами. Говард с детьми и Рэйчел с Адамом были в саду — ребятня «пекла блинчики», взрослые наблюдали, как на высоком дереве вьют гнездо две сороки; вдруг окно с тремя раздвижными переплетами разъехалось и, прижимая руку ко рту, из дома выбежала Кики.

— Умерла!

Говард поглядел на жену, но не слишком встревожился. Все по-настоящему дорогие ему люди были сейчас здесь, в этом саду. Кики подошла вплотную и хрипло повторила свою весть.

— Да кто умер-то?

— Карлин! Карлин Кипе. Мне позвонил ее сын, Майкл.

— Но как они узнали этот номер телефона? — растерялся Говард.

— Не знаю… Наверное, позвонили мне на работу. В голове не укладывается. Мы виделись с ней всего две недели назад! Ее похоронят здесь, в Лондоне. На кладбище Кенсал-грин. Похороны в пятницу.

Говард нахмурился.

— Похороны? Но… Мы, разумеется, не пойдем.

— НЕТ, мы пойдем! — выкрикнула Кики и зарыдала, переполошив подбегающих детей. Говард обнял ее.

— Хорошо-хорошо, мы пойдем. Прости, дорогая. Не знал, что ты… — Говард не договорил и поцеловал

жену в висок. Давно он не ощущал ее так близко.

* * *

Всего в миле от них, в усыпанном опавшей листвой Куинз-парке, совершались скорбные процедуры, всегда сопровождающие смерть. За час до того, как Майкл позвонил Кики, членов семьи Кипсов — Викторию, Майкла и его невесту Амелию — попросили пройти в кабинет Монти. Тон приглашения сулил новые дурные вести. Неделю назад в Амхерсте была установлена причина смерти Карлин Кипе: скоротечный рак, о котором она ни словом не обмолвилась родным. В ее чемоданах обнаружились болеутоляющие, доступные только по рецепту. Кто их выписывал, Кипсы пока не установили; Майкл почти беспрерывно названивал докторам и кричал на них в трубку. Это было проще, чем ломать голову над тем, почему мать, зная наверное, что умирает, сочла нужным утаить это от искренне любящих ее людей. В волнении молодые люди вошли в кабинет Монти с растрескавшейся эдвардианской мебелью и сели. Шторы были задернуты. Комната освещалась лишь поленцем, которое горело в камине, облицованном изразцами с растительным орнаментом. Монти выглядел усталым. Мопсьи глазки его покраснели, грязный жилет болтался незастегнутым.

— Прочти, — Монти протянул сыну маленький конверт. Майкл взял его в руки.

— Единственное, что мы можем предположить, — сказал Монти, когда Майкл достал сложенный блокнотный листок, — что болезнь вашей матери некоторым образом отразилась на ее рассудке. Это послание лежало на ее прикроватном столике. Что скажешь?

Вытянув шею, Амелия прочла записку через плечо жениха и охнула.

— Во-первых, это вряд ли имеет юридическую силу, — сразу же сказал Майкл.

— Написано карандашом! — выпалила Амелия.

— Насчет юридической силы понятно, — сказал Монти, пощипывая себя за кончик носа. — Дело отнюдь не в этом. Что означает данная записка?

— Она не могла такого написать, — твердо произнес Майкл. — Разве это ее почерк? По-моему, нет.

— Да что в ней? — спросила Виктория и снова заплакала, как почти ежечасно делала последние четыре дня.

— Тому, кто найдет эту записку, — стала читать

Амелия, по-детски вытаращив глаза и снизив голос до «страшного» шепота. — После моей смерти завещаю картину Гектора Ип… Ип… — что за имя, язык сломаешь! — портрет госпожи Эр… Эрзу…

— Да знаем мы эту чертову картину! — оборвал ее Майкл. И прибавил: — Прости, пап.

— …миссис Кики Белси! — объявила Амелия с такой торжественностью, словно это были самые значимые в ее жизни слова. — И подпись: миссис Кипе!

— Это не мама писала, — повторил Майкл. — Однозначно. Она бы никогда так не поступила. Увольте. Однозначно. Вероятно, эта женщина имела на маму некоторое влияние, о чем мы не знали… И, видимо, давно положила глаз на картину, когда бывала у нас. Нет уж, простите, но это никуда не годится, — подытожил он, хотя его аргументация так и протопталась на месте.

— Эта женщина дьявол, она околдовала миссис Кипе! — взвизгнула Амелия, чье наивное воображение было засорено самыми цветистыми библейскими эпизодами.

— Помолчи, Амми, — процедил Майкл. Он изучал пустой оборот листка, словно там мог оказаться ключ к разгадке.

— Это семейные дела, Амелия, — строго сказал Монти. — А ты еще не стала членом нашей семьи. Будь добра держать свои соображения при себе.

Амелия потупилась и принялась теребить крестик на шее. Вскочив с кресла, Виктория выхватила листок у брата.

— Это мамин почерк. Стопроцентно.

— Да, — здраво согласился Монти. — На мой взгляд, сомневаться не приходится.

— Слушайте, а ведь картина прилично стоит, да? Штук триста баксов? Или даже фунтов стерлингов? — спросил Майкл, ибо Кипсы, в отличие от Белси, не страшились открыто говорить о деньгах. — Да она ни при какой погоде не отдала бы ее чужому человеку! Тем более, буквально на днях она вроде как намекнула…

— Что подарит ее нам! — пропищала Амелия. — На свадьбу!

— В общем, да, — кивнул Майкл. — И теперь выходит, что она оставила самую ценную картину в доме практически не знакомому человеку? Кики Белси? Вряд ли.

— А больше ничего не было — например, другого письма? — в замешательстве спросила Виктория.

— Нет, — Монти провел ладонью по блестящей макушке. — Ничего не понимаю.

Майкл стукнул кулаком по подлокотнику дивана.

— Какая низость — воспользоваться слабостью тяжелобольного человека!

— Майкл, вопрос в другом: как мы поступим?

И тут Кипсы дали волю своей практичности. Присутствующим женщинам права голоса не полагалось, и они инстинктивно устроились поглубже в креслах, а Майкл с отцом подались вперед и оперлись локтями о колени.

— Думаешь, Кики Белси знает об этой… записке? — последнее слово Майкл произнес одними губами, словно вовсе отказывая ей в существовании.

— Неизвестно. Прав она не предъявляла. Пока.

— Знает или нет, — вспылила Виктория, — она не сможет доказать, верно? У нее ведь нет письменного свидетельства для суда, вообще ничего! Мы ж не хрен собачий, а прямые наследники.

Она снова отдалась рыданиям. Это были слезы обиды и раздражения. Впервые смерть в каком бы ни было проявлении вторглась в уютные пределы ее жизни. Виктория не могла поверить, что и ее постигли настоящее горе и утрата. Прежде во всех неприятностях у каждого из Кипсов находилась отдушина: Монти трижды подавал иски за клевету, Майкл и Виктория с детства были приучены храбро отстаивать свои религиозные и политические взгляды. Но тут — кому и что доказывать? Здравствующие либералы — дело одно, смерть — совсем другое.

— Не смей так выражаться, Виктория, — веско произнес Монти. — Уважай этот дом и своих близких.

— Похоже, я уважаю своих близких больше, чем мама, ведь она нас даже не упомянула. — Она помахала запиской и случайно ее выронила. Та лениво спланировала на ковер.

— Ваша мать, — сказал Монти и замолк; на его щеке дети увидели первую слезинку, упавшую за эти дни. Майкл выступил сильнее: откинувшись на диванные подушки, издал истошный вопль и захлебнулся сердитыми слезами.

— Ваша мать, — снова начал Монти, — была мне доброй женой, а вам прекрасной матерью. Но в конце жизни она тяжело болела — одному Богу известно, как она это вынесла. И перед нами, — он поднял записку с пола, — симптом ее болезни.

— Аминь! — сказала Амелия и прижалась к своему жениху.

— Амми, прошу тебя, — проворчал Майкл, отпихивая ее. Амелия уткнулась носом в его плечо.

— Зря я даже вам сказал, — Монти согнул листок пополам. — Эта записка не имеет никакого значения.

— Само собой, — раздраженно бросил Майкл, утираясь предусмотрительно поданным Амелией носовым платком. — Сожги и забудь.

Итак, слово было произнесено. В камине громко треснуло полено, казалось, огонь их подслушивал и теперь жаждал новой пищи. Виктория открыла рот, но промолчала.

— Верно, — сказал Монти и, скомкав записку в руке, кинул ее в пламя. — И все-таки надо пригласить ее на похороны. Миссис Белси.

— Зачем? — воскликнула Амелия. — Она противная. Тогда на вокзале эта гордячка посмотрела на меня, как на пустое место! Да она вообще растафарианка!

Монти нахмурился. Становилось очевидным, что Амелию нельзя назвать тишайшей из христианских дев.

— Амми права. Зачем? — сказал Майкл.

— Очевидно, ваша мать была до некоторой степени привязана к миссис Белси. Последние месяцы мы часто оставляли ее одну. — При этих более чем справедливых словах каждый уставился на первое попавшееся пятнышко на полу. — И она нашла себе подругу. Как бы мы ни относились к этой дружбе, мы должны ее уважать. Пригласим миссис Белси. Просто ради приличия. Договорились? К тому же, она, скорее всего, не придет.

Спустя несколько минут дети гуськом покидали кабинет, еще больше озадаченные вопросом, кем на самом деле была та, чей некролог появится наутро в «Тайме»: леди Кипе, обожаемая супруга сэра Монтегю Кипса, заботливая мать Виктории и Майкла, пассажирка «Виндраш»[75], неустанная труженица на благо церкви, покровительница искусств?

2

Через замызганные стекла такси Белси наблюдали за тем, как Хэмпстед трансформируется в Вест-Хэмстед, Вест-Хэмстед — в Уиллсден. Чем дальше, тем больше граффити на железнодорожных мостах и меньше деревьев на улицах, зато больше полиэтиленовых пакетов в их ветвях. Все чаще мелькают заведения, торгующие жареными курами, — в Уиллсден-грине уже кажется, что каждая вторая вывеска имеет отношение к домашней птице. Над рельсами — записка гигантскими, попирающими смерть буквами: ЗВОНИЛА ТВОЯ МАМА. При других обстоятельствах это могло бы быть забавным.

— Мы в какую-то глушь забираемся, — отважилась высказаться Зора. В честь этой смерти она усвоила себе новый, тихий голос. — Мне казалось, они богатые. Разве нет?

— Здесь их дом, — просто сказал Джером. — Им здесь нравится. Они всегда здесь жили. Это люди без претензий. Что я давно стараюсь вам втолковать.

Говард постучал обручальным кольцом по толстому боковому стеклу.

— Не заблуждайся. Здесь попадаются очень даже солидные особнячки. Вдобавок, такие люди, как Монти, любят быть первым парнем на деревне.

— Говард, — Кики произнесла это таким тоном, что все молчали до самого конца пути — до Винчестер - лэйн.

Машина остановилась возле англиканской сельской церквушки, вырванной из привычной местности и очутившейся на городской окраине, — по крайней мере, так показалось младшим Белси. Здесь и вправду раньше была деревня. Всего сотню лет назад в этом приходе (сплошь овечьи пастбища да фруктовые сады) насчитывалось не более пяти сотен душ; эту землю крестьяне арендовали у Оксфордского университета, каковой до сих пор причисляет Уиллсден-грин к своим владениям. Так что это действительно была сельская церковь. Стоя на посыпанной гравием паперти, под голыми ветвями вишневого дерева, Говард почти видел вместо оживленной трассы загоны, ряды живой изгороди и обсаженные розами мощеные дорожки.

Подходили все новые и новые люди. Скапливались вокруг памятника жертвам Первой мировой войны — простого обелиска с неразборчивой надписью: слова, каждое выбитое на отдельном камне, полустерлись. Большинство приглашенных пришли в черном, но попадались, как Белси, не в трауре. Невысокий жилистый человек в оранжевом дворницком балахоне гонял двух одинаковых белых бультерьеров по остаткам сада, сохранившегося между домом священника и зданием церкви. Собаководу явно не было дела до похорон. Гости смотрели на него с неодобрением; слышались упреки. Человек раз за разом кидал палку. Псы упорно приносили ее обратно, вцепившись зубами в оба конца и образуя диковинное восьмилапое существо с превосходной координацией.

— Кого тут только нет, — прошептал Джером (здесь все говорили шепотом). — Смотрите, она с кем только не общалась! Вы можете вообразить, чтобы у нас, в Америке, на похоронах, да и где бы то ни было, собралось такое разношерстное общество?

Оглядевшись, остальные Белси с ним согласились. Тут были люди всех возрастов и цветов кожи, нескольких вероисповеданий; некоторые — в дорогих шляпах, жемчугах, кольцах, со строгими сумочками, некоторые — явно из другого мира: в джинсах и бейсболках, в сари и коротких пальто с застежками-палочками. И среди них — какое счастье! — Эрскайн Джиджиди. Окликать и махать рукой было бы неприлично; за другом семьи отправили Леви. Топая, как слон, Эрскайн, в щегольском зеленом твидовом костюме, направился в их сторону, помахивая зонтом, словно тросточкой. Не доставало лишь монокля. Кики смотрела на него и недоумевала, как она раньше не заметила: Эрскайн — портновская копия Монти, только чуть более вычурная.

— Эрск, слава Богу, и ты здесь, — Говард крепко обнял друга. — Но каким ветром? Я думал, ты на Рождество будешь в Париже.

— Я и был там, мы остановились в «Крийоне» (что за прелесть этот отель!), и мне позвонил Брокс, лорд Брокс, — вскользь упомянул Эрскайн. — Но, Говард, сам знаешь, с нашим приятелем Монти я знаком целую вечность. У нас давний спор: кто — он или я — был первым негром в Оксфорде. Пусть мы порой расходимся во взглядах, но мы люди цивилизованные. Поэтому я здесь.

— Разумеется, — с воодушевлением сказала Кики и пожала ему руку.

— Ну, и Каролина настаивала, — с ехидцей добавил Эрскайн, кивнув на свою сухощавую жену, стоявшую поодаль, под церковной аркой. Каролина была поглощена беседой с популярным в Англии темнокожим ведущим теленовостей. Эрскайн посмотрел на нее с насмешливым обожанием.

— Невероятная женщина моя жена. Кто, кроме нее, способен вербовать политических сторонников на похоронах? — Эрскайн, приглушив голос, рассмеялся сочным басом. — «Там будут все, кто хоть что-то из себя представляет», — скверно передразнил он атлантский выговор жены. — Однако, боюсь, их здесь существенно меньше, чем она ожидала. Половину присутствующих вижу впервые. Но пришли так пришли. В Нигерии на похоронах рыдают, а в Атланте, судя по всему, налаживают связи. Удивительно! А вот встретить здесь вас я никак не ожидал. Я думал, вы с Монти скрестите клинки только в январе. — Эрскайн сделал выпад зонтом. — Такие слухи ходят среди наших коллег. Да, Говард. И не говори мне, что ты пришел сюда без всякой задней мысли! Я что-то не то сказал? — всполошился Эрскайн, потому что Кики выдернула ладонь из его руки.

— Ммм… Видите ли, мама близко знала Карлин, — пробормотал Джером.

Эрскайн выразительно прижал руку к груди.

— Что же вы мне сразу не сказали! Кики, я понятия не имел, что вы были знакомы с этой дамой. Я крайне смущен.

— Не стоит, — сказала Кики, но глядела холодно.

Любые социальные трения выбивали Эрскайна из

колеи. Казалось, он испытывает прямо-таки физические мучения.

На помощь ему пришла Зора.

— Смотри, пап, гам не Зия Мальмуд? Тот, с которым вы вместе учились?

Зия Мальмуд, комментатор культурных событий, бывший социалист, участник антивоенных митингов, эссеист, поэт «на случай», бельмо на глазу для действующего правительства и завсегдатай телевизионного эфира, или, как лаконично формулировал Говард, «типичный попка-дурак», стоял у обелиска и курил свою фирменную трубку. Говард и Эрскайн поспешно ввинтились в толпу, чтобы поприветствовать своего оксфордского однокашника. Кики смотрела им вслед. Она видела, как на лице мужа крупными мазками проступало пошлое облегчение. Впервые с того момента, как они сюда приехали, он наконец перестал дергаться, рыться в карманах, ерошить волосы. Ибо здесь оказался Зия Мальмуд, близко не имеющий ничего общего со смертью и потому возможный источник лакомых новостей из мира вне этих похорон: Говардова мира разговоров, споров, врагов, газет, университетов. Будем говорить о чем угодно, только не о смерти. Но ведь на похоронах долг каждого — отдать дань памяти усопшему! Кики отвернулась.

— Знаете, — сказала она горько, не обращаясь ни к кому детей в особенности, — мне надоело слушать, как Эрскайн поливает грязью Каролину. Вечно мужчины говорят о женах с презрением. Да, с презрением. Противно!

— Ой, мам, да не имел он в виду ничего плохого, — утомленно произнесла Зора, вынужденная в очередной раз объяснять матери подлинный смысл слов. — Эрскайн любит Каролину. У них крепкая семья.

Кики сдержалась. Открыла сумочку, пошарила в ней в поисках блеска для губ. Леви, от скуки пинавший гравий, спросил у нее, кто тот увешанный толстыми золотыми цепями тип с собакой-поводырем. Наверное, мэр, предположила Кики. Мэр Лондона? Угукнув в ответ, Кики снова отвернулась и встала на цыпочки, глядя поверх голов. Она искала Монти. Любопытно на него посмотреть. Как выглядит человек, потерявший бесконечно обожаемую супругу? Леви продолжал допытываться: «Всего города? Как мэр Нью-Йорка?» Может, и не всего, раздраженно отмахнулась Кики, может, только вот этого места.

— Не, серьезно… Ни фига себе, — сказал Леви и оттянул жесткий воротник рубашки.

Это были первые в его жизни похороны, но важнее было другое. Нереальное сборище! Дикая классовая мешанина (поразительная даже для такого американизированного подростка, как Леви) и, несмотря на тянущуюся по всему периметру полуметровую кирпичную стену, никакой уединенности. Безостановочно проносились машины и автобусы; горластые школьники курили, показывали на собравшихся пальцем и шушукались; как видения, проплывали мусульманки в полном хиджабе.

— Ну и дыра, — нарушила молчание Зора.

— Ты пойми, она предпочитала именно эту церковь; я ходил сюда с ней. Она, наверное, сама захотела, чтобы отпевание состоялось здесь, — возразил Джером.

— Я тоже так думаю, — сказала Кики.

У нее защипало глаза. Она сжала руку Джерома, и тот, тронутый ее переживаниями, ответил пожатием. Безо всякого объявления (по крайней мере, Белси его не слышали) люди стали входить в церковь. Скромный интерьер соответствовал внешнему облику здания. Каменные стены соединялись деревянными балками, а крестную перегородку[76] из темного дуба покрывала незамысловатая резьба. Витраж симпатичный, красочный, но простенький, и роспись только одна — высоко на задней стене, неосвещенная, пыльная и слишком сумрачная, ничего не разобрать. В общем, если смотреть вверх и по сторонам, как люди обычно делают в церкви, все было привычным глазу. Но потом взгляд обычно обращается под ноги, и тут неподготовленные новички, как правило, вздрагивали. Даже Говард, считавший себя безжалостным и несентиментальным, когда речь заходила об архитектурных новшествах, не нашел чем восхититься. Каменный пол целиком покрывал тонкий оранжевый с серым ковер: много больших кусков встык — ворсистых, заводской работы. На каждом рисунок: оранжевые квадраты поменьше, с унылой серой окантовкой. От долгого использования оранжевый покоричневел. Да, еще скамьи, точнее, их отсутствие. Все до единой скамьи были вырваны и заменены рядами официозных кресел того же типично аэропортного оранжевого цвета, поставленных застенчивым полукружьем, долженствующим создать (как представилось Говарду) дружескую, неформальную атмосферу для утренних чаепитий и собраний общины. Все вместе выглядело в высшей степени тошнотворно. Восстановить приведшую к такому результату логическую цепочку было несложно: финансовые затруднения, за скамьи девятнадцатого столетия можно выручить денег, горизонтальные проходы давят строгостью, а полукруг создает доверительную обстановку. И все-таки это казалось варварством. Уж больно уродливо. Вслед за мужем и детьми Кики села на неудобное пластмассовое сиденье. Как это часто бывает с могущественными людьми, Монти, видимо, хотел подчеркнуть свою близость к простому народу — и подчеркнул, за счет своей жены. Неужели Карлин не заслужила ничего лучше, чем эта ветхая церквушка на шумной трассе? Кики затрясло от негодования. Но потом, когда все расселись и приглушенно зазвучал орган, Кикины мысли развернулись в прямо противоположную сторону. Джером прав: сюда Карлин ходила молиться. Какой Монти молодец! Ведь он мог устроить отпевание где-нибудь в Вестминстере или в Хэмпстеде, а может — кто его знает? — даже в соборе Святого Павла (совсем оторвалась от реальности Кики), но нет. Здесь, в Уиллсден-грин, в скромной маленькой церкви, которую она любила, в присутствии прихожан, которым она была дорога, Монти решил проводить в последний путь дорогую своему сердцу женщину. Кики тотчас упрекнула себя за свое первое, типично белсианское, суждение. Неужто она разучилась распознавать даже самые очевидные искренние чувства? Эти люди просто-напросто любят своего Бога, в этой церквушке все устроено так для удобства прихожан, а это честный человек, который любил свою жену, — такие нехитрые вещи в расчет не берутся?

— Мам, — прошипела Зора, потянув ее за рукав. — Мам. Там случайно не Шантель?

Отвлекшись от своих нелегких дум, Кики послушно посмотрела туда, куда указывала Зора, хотя имя ей ни о чем не говорило.

— Нет, не может быть. Она с моего курса, — Зора украдкой скосила глаза. — То есть не совсем, но…

Двойные двери распахнулись. Сумрачную внутренность храма прошили ленты солнечного света, они обвязали золотом стопку псалтырей, украсили ярким бликом белокурые локоны милого младенца, латунную кромку восьмиугольной купели. Все головы дружно, как на свадебной церемонии (жуть!), повернулись навстречу Карлин Кипе, которая плыла по проходу в деревянном ящике. И только Говард смотрел вверх, на незатейливый свод; ему хотелось сбежать, или освободиться, или отвлечься. Что угодно, куда угодно. И вдруг его волной накрыла музыка. Она обрушилась на него сверху, с балкона. Восемь молодых мужчин, с аккуратными прическами и по-детски розовыми лицами выкладывались во всю силу легких ради совершенства, на которое только способен человеческий голос, ради звучания более широкого диапазона, чем каждый из них обладал.

Говард, который давным-давно отчаялся услышать совершенный вокал, с удивлением и ужасом обнаружил, что тронут до глубины души. Он забыл о программке в руке (и так никогда и не узнал, что это были моцартовская Ave Verum и хор «Кембриджские певцы»), забыл вспомнить о своей ненависти к Моцарту и фыркнуть по поводу дорогостоящей причуды привезти питомцев Королевского колледжа{35} попеть на похоронах в Уиллесдене. Это уже не имело значения. Мелодия захватила его. «Аааа, вау-ау, аа, аа, вау», — пели юноши; робкий, полный надежд скачок первых трех нот — и горестное понижение трех последующих; гроб проплыл так близко от Говардова локтя, что он почувствовал в руках его тяжесть; женщина в гробу была старше его на каких-то десять лет; здесь она навеки упокоится; однажды навеки упокоится и Говард; за гробом рыдают дети Кипсов; сидящий впереди мужчина смотрит на часы, как будто конец света (а для Карлин Кипе это, несомненно, так) — лишь досадная заминка в его насыщенном трудовом дне, и хотя этому парню, как и Говарду, как и десяткам тысяч людей ежедневно, жить тоже аккурат до собственной кончины, мало кто способен при жизни по-настоящему поверить в ожидающее его забвение. Вцепившись в подлокотники, Говард пытался восстановить дыхание, как при приступе астмы или обезвоживании, — с ним уже случалось и то и другое. Но тут было иное: во рту скопилась соль, много соленой жидкости, она щекотала в носу, ручьями струилась по горлу и скапливалась в миниатюрной треугольной ямке у основания шеи. Текло из глаз. А глубоко внутри, казалось, разверзся второй рот и оттуда рвется крик. Мускулы живота непроизвольно сокращались. Все вокруг сидели, склонив головы и сложив руки в молитве, и Говард, неоднократно уже бывавший на подобных мероприятиях, прекрасно знал, что так оно и полагается. Сам он в эти моменты обыкновенно, чиркая карандашом по краешку программки похорон, припоминал подлинные, не самые идеальные, взаимоотношения между мертвецом в ящике и субъектом, произносящим ему сейчас пылкий панегирик, или с любопытством гадал, опознает ли вдова покойного его любовницу, сидящую в третьем ряду. Но на похоронах Карлин Кипе он не мог отвести глаз от ее гроба. Смотрел и смотрел. За производимый шум было совестно, но Говард не мог себя сдержать. Мысли хлынули через край и устремились в темные норы. Надгробие на могиле Зоры. Леви. Джерома. Всех детей. Его собственной. На могиле Кики. Кики. Кики. Кики.

— Пап, ты чего? — прошептал Леви, массируя ему спину между лопатками.

Но Говард увернулся от прикосновения, встал и вышел из церкви через те двери, через которые прибыла Карлин.

* * *

Когда начиналось отпевание, было солнечно, теперь небо затянули облака. Выйдя из церкви, люди стали словоохотливее, обменивались рассказами и воспоминаниями, но все равно не знали, как благопристойно завершить общение и перейти от бесплотных материй — любви и смерти и так далее — к земным вопросам: как поймать такси? Ехать ли только на кладбище, или только на поминки, или в оба места? Кики вместе с Джеромом и Леви стояла под вишневым деревом и совсем не ждала приглашения, но Монти Кипе подошел и персонально ее позвал. Она растерялась.

— Правда? Нам ни в коем случае не хотелось бы к вам вторгаться.

Монти сердечно откликнулся:

— Ни о каком вторжении и речи идти не может. Нам будет приятно видеть друзей жены.

— Да, мы с ней дружили, — видимо, слишком горячо откликнулась Кики, потому что улыбка Монти поблекла, стала натянутой. — Я не успела узнать ее поближе, но мне и этого хватило, чтобы ее полюбить. Я скорблю о вашей потере. Она была поразительным человеком. Так много отдавала людям.

— Да, — сказал Монти, скользнув по ее лицу странным взглядом. — Правда, иногда я боялся, что кто - нибудь воспользуется этим ради своей корысти.

— Да! — воскликнула Кики и порывисто дотронулась до его руки. — Мне тоже было за нее страшно. Но потом я поняла: она не виновата, а стыдно будет тому, кто нечестно воспользуется ее великодушием.

Монти торопливо кивнул. Да, разумеется, ведь ему еще со столькими гостями надо переговорить. Кики убрала руку. Мелодичным низким голосом Монти объяснил, как добраться до кладбища и до дома Кипсов, в котором пройдут поминки, кивнув на Джерома как на уже там бывавшего. Леви слушал, и у него все больше расширялись глаза. Он и понятия не имел, что в похоронных делах имеются второй и третий акты.

— Огромное спасибо. И… и прошу вас извинить Говарда… Ему пришлось уйти во время церемонии… Что - то с желудком, — Кики неопределенно повертела рукой перед животом. — Сожалею, что так получилось.

— Ну что вы, — покачал головой Монти. Он еще раз бегло им улыбнулся и направился к другим гостям. Кики с мальчиками смотрели ему вслед. Через каждые несколько шагов его останавливали соболезнующие, и он со всеми разговаривал столь же вежливо и терпеливо, как только что с Белси.

— Какой человек! — восхищенно сказала Кики сыновьям. — Широкой души, не то что… — прибавила она и сразу оборвала себя, вспомнив о недавнем решении не критиковать мужа в присутствии детей.

— Нам что, еще и туда тащиться? — спросил Леви, но не удостоился ответа.

— И о чем только он, черт возьми, думал? — вдруг взвилась Кики. — Как можно уйти с похорон? Что у него с головой? Как можно было так… — Она снова пересилила себя и замолчала. Сделала глубокий вдох. — Кстати, где носит Зору?

Взявшись за руки, они пошли вдоль стены. Зора у входа в церковь разговаривала с ладно скроенной чернокожей девушкой в дешевом темно-синем костюме. На голове у собеседницы был модный шлем выпрямленных гладких волос, к щеке лепился завиток. При виде такого великолепия Джером и Леви сделали стойку.

— Шантель — новая задумка Монти, — поясняла тем временем Зора. — Я так и поняла, что это ты. Мы вместе ходим на семинар поэзии. Мам, это Шантель, помнишь, я часто тебе о ней рассказывала?

И Шантель, и Кики сильно удивились.

— Новая задумка? — переспросила Кики.

— Мы с профессором Кипсом — прихожане одной церкви, — чуть слышно сказала Шантель. — Он попросил приехать и помочь ему здесь на каникулах. На Рождество у него много хлопот, надо успеть до праздника собрать пожертвования для всех нуждающихся островов… Сейчас и правда хорошее время… — прибавила Шантель, но вид у нее был несчастный.

— Значит, ты в Грин-парке? — выступил вперед Джером (а Леви сдал назад, потому что даже после столь недолгого общения стало очевидно, что эта девушка не для него. Несмотря на свои имя и внешность, она принадлежала Джеромову миру).

— Что? — спросила Шантель.

— В Грин-парке офис Монти. Там Эмили и все остальные.

— Ах, да, конечно, — сказала девушка, но ее губы так отчаянно задрожали, что Джером мгновенно пожалел о своем вопросе. — Я просто немного помогаю… То есть должна была помогать. Но теперь, наверное, придется завтра уехать домой.

Кики тронула ее за локоть.

— Зато на Рождество ты будешь с родными.

Шантель выдавила улыбку. Чувствовалось, что в ее

семье Рождество не самый веселый праздник.

— Бедняжка, ты приехала, а тут такие ужасные события…

Кики была бы не Кики, не прояви она столь привычного для ее детей сочувствия. Шантель, однако, не ожидала такого участия. Она разрыдалась. Кики обняла ее, прижала к груди.

— Милочка… Ну что ты… Все хорошо. Все хорошо, моя дорогая. Не надо так… Все хорошо.

Девушка тихонько отстранилась. Леви ласково по-, трепал ее по плечу. О такой девушке хотелось позаботиться, хоть как-нибудь.

— Ты едешь на кладбище? Хочешь, давай с нами.

Шантель шмыгнула носом и вытерла глаза.

— Спасибо, мадам, но мне нужно домой. То есть, в отель. До этого я жила в доме сэра Монти, — она тщательно выговорила этот титул, диковинный для американского уха и языка. — Но теперь… Ничего, как я уже сказала, я все равно завтра уезжаю.

— В отель? Лондонский отель? Родная, но это безумие! — воскликнула Кики. — Переночуй у нас, мы живем у друзей. Тебе всего-то одну ночь. Зачем платить бешеные деньги?

— Нет, это не я… — Шантель осеклась. — Мне нужно идти, — сказала она. — Приятно было познакомиться. Мне очень жаль… Зора, увидимся в январе. Приятно было пообщаться, мадам.

И, кивнув на прощание, она торопливо пошла к воротам. Белси медленным шагом направились следом, то и дело оглядываясь в поисках Говарда.

— Не может быть. Он ушел! Леви, дай мне свой мобильник.

— Он здесь не ловит, наверное, я роуминг не подключил или что там нужно.

— Мой тоже, — сказал Джером.

Кики затопала каблуками своих «лодочек».

— Это уже ни в какие ворота. Сегодня не его день. Похороны, между прочим. Папочка у вас без тормозов.

— Мам, успокойся. Смотри, у меня телефон работает, только куда звонить-то? — рассудительно сказала Зора.

Кики позвонила Адаму с Рэйчел, но в Хэмпстеде Говарда не было. Белси уселись в такси, предусмотрительно заказанное практичными Кипсами, и встали в длинную очередь иностранцев в иномарках с открытыми окнами.

3

За двадцать минут до этого Говард вышел из церковного двора и свернул налево. Планов у него не было — по крайней мере, сознательных. Однако у подсознания имелись собственные идеи. Говард держал путь в Криклвуд.

Он пешком преодолел последнюю четверть мили пути, начатого утром на машине, и спустился к подножию того переменчивого холма в Северном Лондоне, который бесславно переходит в Криклвуд-бродвей. В разные времена районы на склонах этого холма то подвергаются джентрификации{36}, то снова деградируют, но две точки экстремума — Хэмпстед и Криклвуд — остаются неизменными. Криклвуд безнадежен, говорят агенты по продаже недвижимости, проносящиеся на своих раскрашенных «мини-куперах» мимо заброшенных бинго-холлов и промышленных зон. Они ошибаются. Чтобы по достоинству оценить Криклвуд, возьмите пример с Говарда и просто прогуляйтесь по этим улочкам. Вы убедитесь сами: здесь на одном только километре больше пленительных лиц, чем во всех помпезных георгианских зданиях на Примроуз-хилл. Африканки в ярких кенте{37}, бойкие блондинки в спортивных костюмах и с тремя мобильными телефонами за поясом, безошибочно узнаваемые поляки и русские, привносящие на этот остров безбровых лиц-картофелин с безвольным подбородком решительные черты советского реализма, ирландцы, подпирающие ворота жилищных поселков, совсем как фермеры на свином рынке в Керри… На таком расстоянии, когда можно подмечать интересных персонажей, но нет необходимости вступать в разговоры, праздно шатающийся Говард был способен любить этих людей и даже чувствовать себя — с неким привкусом романтики — одним из них. О мы, отбросов горсть, счастливое отребье!{38} Он тоже из их круга. И навсегда останется одним из них. На марксистских съездах и в печати Говард с гордостью ссылался на свое происхождение, на улицах Нью-Йорка и рабочих окраинах Парижа его порой охватывало чувство общности с местными обитателями. Но в целом он предпочитал держать свои «рабочие корни» там, где они лучше всего ветвились, — в своем воображении. На эти холодные улицы с похорон Карлин Кипе его прогнал то ли страх, то ли принуждение; это же чувство вело его сейчас по полузабытому маршруту: по главной улице мимо «Макдоналдса» и халяльных мясных лавок, во второй проулок налево — к дому номер сорок шесть и двери с окошком из толстого стекла. В последний раз он стоял на этом пороге почти четыре года назад. Четыре года! В то лето Белси решили вернуться в Лондон, чтобы Леви мог получить хорошее среднее образование. После огорчительного ознакомления со школами Северного Лондона Кики настояла на том, чтобы всем вместе по старой памяти посетить дом номер сорок шесть. Визит не удался. С тех пор обитатели этого дома и дома на Лангем, 83 обменивались редкими телефонными звонками да традиционными открытками к дням рождения и юбилеям. И хотя в последнее время Говард часто наезжал в Лондон, он ни разу не появлялся у этой двери. Четыре года — срок немалый. Чтобы четыре года не общаться с человеком, нужны веские причины. Нажав на кнопку звонка, Говард немедленно осознал, что совершил ошибку. Подождал — никто не подходит. Просияв, он повернулся уходить. Отлично вышло: хотел навестить, но дома никого не оказалось. И тут дверь открылась. На пороге стояла незнакомая пожилая женщина с кошмарным букетом: гвоздики, несколько маргариток, понурый лист папоротника и подвядшая темно-красная лилия с белой окантовкой. Женщина кокетливо улыбнулась — так пристало улыбаться девушке на три четверти ее моложе поклоннику вдвое младше Говарда.

— Здравствуйте, — сказал Говард.

— Здравствуйте, любезный, — невозмутимо ответила она и снова заулыбалась.

У нее, как у всех пожилых английских леди, были воздушные, словно прозрачные волосы, сквозь каждый их золотистый завиток (с этих облаков в последние годы сошла оттеночная голубизна), как сквозь газ, Говард видел коридор за ее спиной.

— Извините, Гарольд дома? Гарольд Белси.

— Гарри? Конечно. Это для него, — она энергично тряхнула цветами. — Входите, любезный.

— Кэрол, — из маленькой гостиной, к которой они уже приближались, донесся голос его отца. — Кто там? Пусть уходят.

Как всегда, он сидел в кресле. Как всегда, перед телевизором. В комнате, как обычно, было очень опрятно и по-своему очень красиво. Ничто здесь не менялось. Все так же было зябко и сумрачно (на улицу смотрело единственное окно с двойными стеклами), зато повсюду царил цвет. Яркие, бесстыже желтые маргаритки на думочках, зеленый диван и три обеденных стула, красные, как почтовые ящики. На сложноузорчатых «итальянских» обоях — завитки розового и коричневого, как в неаполитанском мороженом. На ковре — оранжевые и коричневые шестиугольники с черными кругами и ромбами внутри. Металлический задник портативного, высокого, похожего на маленького робота камина, — синий-пресиний, как плащ Девы Марии. Наверное, со стороны пожилой жилец в сером костюме и пышная обстановка по моде семидесятых (оставшаяся от прежнего квартиросъемщика) смотрелись до ужаса комично, но Говарду было не до смеха. С щемящим сердцем подмечал он знакомые детали.

Насколько ограниченной четырьмя стенами должна быть жизнь, чтобы приторная открытка с видом гавани корнуолльской деревушки Меваджисси пролежала на каминной полке целых четыре года! Фотографии Джоан, матери Говарда, тоже находились на своих старых местах. Несколько ее портретов, сделанных в Лондонском зоопарке, по-прежнему, перекрывая друг друга, теснились в одной рамке. А снимок с декоративными подсолнухами все так же стоял на телевизоре. Другой, где ее, в развевающейся фате, окружают подружки невесты, привычно висел справа от выключателя. Мать умерла сорок шесть лет назад, но каждый раз, зажигая свет, он снова ее видит.

А теперь он видит и Гарольда. Старик уже пустил слезу. Руки дрожат от волнения. Он силится встать с кресла и, когда ему это удается, деликатно обнимает Говарда где-то в области талии: сын всегда был выше него, а теперь совсем великан. Поверх отцовского плеча Говард глянул на каминную полку и увидел записочки, накарябанные на клочках бумаги неверной рукой.

Я в парикмахерской у Эда. Скоро буду.

Пошел в кооператив вернуть чайник. Буду через

15 минут.

Ушел в магазин за гвоздями. Буду через 20 минут.

— Я пока заварю чай. И поставлю букет в вазу, — застенчиво произнесла позади них Кэрол, уходя в кухню.

Говард накрыл ладонями отцовские руки и почувствовал кожей шершавые пятнышки псориаза и вросшее в палец старинное обручальное кольцо.

— Пап, да ты садись.

— Сесть? Как тут усидишь?

— Давай, давай, — Говард мягко подтолкнул его к креслу, оставив себе диван.

— Жена и дети с тобой?

Говард покачал головой. Старик снова обмяк: руки упали на колени, голова поникла, веки смежились.

— Кто эта женщина? — спросил Говард. — Явно не сиделка. Для кого эти записки?

Гарольд испустил глубокий вздох.

— Один пришел, без своих. Что ж… Видать, не захотели…

— Гарри, эта женщина — кто она?

— Кэрол? — откликнулся Гарольд, с обычным недоуменным и затравленным выражением лица. — Но это же Кэрол.

— Понятно. А кто она такая?

— Заходит ко мне иногда. А что?

Говард вздохнул и опустился на зеленый диван. Стоило голове его коснуться бархатной обивки, как ему стало казаться, будто они с Гарри так и просидели вместе все сорок с лишним лет после смерти Джоан, скованные ужасным, непередаваемым горем. Между ними сразу восстановились прежние взаимоотношения, словно Говард не окончил (вопреки отцовскому желанию) университета, не уехал из этой жалкой, никчемной страны, не женился на женщине другой национальности и цвета. Никогда никуда не уезжал и ничего в жизни не сделал. Он по-прежнему был сыном мясника, и они так и жили, грызясь по пустякам, вдвоем в Дол стоне, в домике возле железнодорожных путей, — два англичанина, у которых не было и нет ничего общего, кроме любви к одной и той же обожаемой покойнице.

— Да при чем тут сейчас Кэрол! — заволновался Гарри. — Ты пришел! Это главное! Пришел.

— Я всего лишь спрашиваю, кто она такая!

Гарри вспылил. Он был глуховат, и, разозлившись, отдельные слова, сам того не замечая, произносил оглушительно громко.

— Она набожная, ХОДИТ В ЦЕРКОВЬ. Ко мне заглядывает пару раз на неделе, чайку попить. Просто забегает УЗНАТЬ, КАК Я ПОЖИВАЮ. Хорошая женщина. Ты-то как? — расплылся он в донельзя жизнерадостной улыбке. — Вот что всем нам не терпится узнать. Как Нью-Йорк?

Говард стиснул зубы.

— Мы оплачиваем тебе сиделку, Гарри.

— Как ты сказал, сын?

— Мы оплачиваем сиделку. Зачем ты пускаешь в дом этих проходимцев? Достал уже этот чертов прозелитизм!

Гарольд потер лоб. Чуть что, он впадал в такую физическую и душевную панику, какую нормальные люди испытывают, лишь когда теряется их ребенок или в дверь звонит полицейский.

— Прозе-что? Как ты СКАЗАЛ?

— Христианские сволочи, пичкают тебя своим религиозным фуфлом.

— Что ты, она не из таких! Просто хорошая женщина. А сиделка ваша была мне не по нутру. Противная костлявая гарпия. Эдакая, знаешь, феминисточка. Не слишком со мной церемонилась. Психичка неуравновешенная… — Кап-кап слезинки. Размазывает их рукавом кардигана. — Но я отказался от ее услуг, в прошлом году. Мне твоя Кики помогла. У меня все записано. Ты за это не платишь. Это не входит в мое эээ… мать честная, ДА КАК ЕГО ТАМ? Прямое… Сейчас вспомню… Прямое…

— Прямое дебетование, — взвинченно подсказал Говард, начиная себя ненавидеть. — Дело не в этих чертовых деньгах, отец! Обо всех стариках заботятся сиделки, так принято.

— Я сам о себе забочусь! — Тут он перешел на шепот. — Приходится, черт побери…

Сколько времени прошло? Восемь минут? Гарри сидел на краешке кресла и, оправдываясь, снова, как обычно, подбирал не те слова. Говард разглядывал розу на потолке и клокотал от ярости. Окажись сейчас в комнате посторонний, он бы решил, что оба они абсолютно безумны. Ни один из них не сумел бы объяснить разыгравшуюся только что сцену, по крайней мере, объяснить вкратце — лучше было сесть и вместе с тем посторонним выслушать из уст отца и сына рассказ (со слайдами) о последних пятидесяти семи годах их жизни, день за днем. Они совсем не хотели, чтобы так все обернулось. И вот пожалуйста. А ведь намерения у каждого были совсем иные. Восемь минут назад Говард звонил в дверь, воодушевленный надеждой, с сердцем, размягченным музыкой, с распахнутым настежь сознанием, потрясенным пугающей близостью смерти. Там, на пороге, он был большим податливым шаром, готовым принять любую форму. Восемь минут назад. Но стоило ему войти, как все пошло привычным чередом. Он не собирался давить, повышать голос, затевать ссоры. Он хотел быть добрым и терпимым. Равно как четыре года назад Гарри, конечно же, не хотел заявить единственному сыну, что чернокожим людям далеко до белых в плане умственного развития. На самом-то деле он хотел сказать: я люблю тебя, люблю внуков, пожалуйста, погостите у меня еще денек.

— Прошу, — пропела Кэрол, ставя перед ними две чашки неаппетитного чая с молоком. — А я вас покину. Мне пора.

Гарольд снова смахнул слезу.

— Не уходи, Кэрол! Это Говард, мой сын. Я тебе о нем рассказывал.

— Польщена, — сказала Кэрол, но вид у нее был не то чтобы обрадованный. Говард пожалел, что говорил так громко.

— Доктор Говард Белси.

— Доктор! — сухо воскликнула Кэрол. И, скрестив руки на груди, приготовилась восторгаться дальше.

— Нет-нет, он не врач, — пояснил Гарольд с сокрушенным видом. — Для врача у него терпения не хватило.

— Ничего, — сказала Кэрол, — не всем же спасать людей. И все равно хорошо. Приятно было познакомиться, Говард. Гарри, до будущей недели. Храни тебя Господь. Иными словами, будь умницей. Обещаешь?

— И рад нашалить, да случая не выходит!

Они рассмеялись (Гарри все утирал слезы) и бок о бок направились к входной двери, продолжая типично английский словесный пинг-понг, от которого Говарду всегда хотелось лезть на стену. Все его детство прошло под эту бессмысленную трескотню, суррогат настоящей беседы. «Холод такой, что яйца стынут! Вообще-то я не пью, но если вы настаиваете… Симпатичную я беру на себя, а тебе не позавидуешь». И так далее, тому подобное. От этой белиберды он и убежал в Оксфорд, а потом убегал каждый год после Оксфорда. Вполсилы прожитая жизнь. «Жизнь без исследования не есть жизнь для человека»{39} — такова была максима неоперившегося

Говарда. В семнадцать никто тебе не скажет, что учеба — это лишь полбеды.

— Итак, сколько вы хотите отложить про запас? — спросил человек в телевизоре. — Сорок фунтов стерлингов?

Говард прошлепал в крошечную золотисто-желтую кухню, выплеснул свой чай в раковину и налил растворимый кофе. Пошарил на полках в поисках печенья (где и когда он вообще ел печенье? Только здесь! Только с этим человеком!) и нашел парочку овсяных. Наполняя чашку, он услышал, что Гарольд вернулся и снова устраивается в кресле. Разворачиваясь на крохотном пятачке кухни, Говард локтем сбил с буфета какой-то предмет. Книгу. Он взял ее с собой в комнату.

— Это твое?

Его произношение вдруг скакнуло на несколько ступеней вниз по социальной лестнице.

— Не, ты только глянь на него! Вылитый сутенер, — прокомментировал Гарольд телевизионную картинку. Затем перевел взгляд на Говарда: — Не знаю. А что это?

— Книга. Невероятно.

— Книга? Из моих? — небрежно проронил Гарольд, словно в комнате имелась половина Бодлея[77], а не три разноформатных издания «от А до Я» да Коран, бесплатно присланный по почте. Под пыльной суперобложкой обнаружилась библиотечная книга в твердом ярко-синем переплете. Говард глянул на корешок.

— «Комната с видом». Форстер, — он грустно улыбнулся. — Не выношу Форстера. А тебе нравится?

Гарольд скривился.

— Не, это не мое. Наверное, Кэрол забыла. Она везде ходит с книжкой.

— Неплохая привычка.

— Как ты сказал, сынок?

— Говорю, неплохая привычка. Время от времени что-нибудь читать.

— Согласен, согласен… Хотя чтение было скорее по части твоей матушки, помнишь? Всегда с книжкой в руке. Раз даже вышла на улицу и читала под фонарем.

Эту историю Говард слышал бессчетное количество раз, равно как и следующий пассаж, который Гарольд не замедлил произнести:

— Надо думать, это у тебя от нее… Ох, черти драные, ты только глянь на этого курвеныша! Смотри, смотри! Вон он, в фиолетовом с розовым. Но это он придуривается, да?

— Кто «он»?

— Этот, как его там… Такой придурок! Не распознает антикварную вещицу"1, даже если ему в зад ее засунут. А вчера такое учудил! Был тот раунд, в котором надо угадать, за сколько уйдет вещь, пока ее не продали, — чаще всего это полная туфта, и, по совести, я б за такой товар и десяти шиллингов не дал, и вообще, в доме моей матушки попадались штуки в сто раз интереснее, стоило только полазить, поискать. Ни думаешь, ни гадаешь, и вдруг — раз, нате вам, пожалуйста! О чем я говорил? Ах да, и он обычно приглашает либо мужа с женой, либо мать с дочкой, а вчера у него были две женщины из таких… Огромные, что твои автобусы, волосы стриженые, одеты навроде парней (так у этих принято), рожи страшные, как смертный грех, и покупают все военное: медали, еще что - то — потому как сами из армейских, и за руки держатся… Я так смеялся! — И Гарольд весело хихикнул. — И этот, конечно, растерялся, не знал, что сказать. Сам-то ведь он тоже не шибко кошерный, верно? — Гарольд еще посмеялся, но быстро посерьезнел, видимо, заметив, что в комнате царит мрачный настрой. — Но в армии этого всегда было выше крыши… Чаще всего такие женщины туда и идут. Наверное, армия им подходит умственно, так сказать, — эта присказка была единственной вербальной виньеткой Гарольда. Значит, Говард, так сказать… — Он перенял эту фразу у сына, когда тот приехал на летние каникулы после первого курса Оксфорда.

— Кому им? — спросил Говард, опуская руку с овсяным печеньем.

— Что ты, сынок? Гляди, печеньку сломал. Надо было блюдце под крошки захватить.

— Я просто хочу знать, кому «им». Кто такие «они»?

— Ой, Говард, только не злись. Вечно ты злишься!

— Нет, — педантично настаивал Говард, — я просто пытаюсь понять, в чем смысл твоего рассказа. Ты хотел мне объяснить, что те женщины — лесбиянки?

Лицо Гарольда скривилось в гримасу оскорбленного эстетизма, как будто Говард продырявил ботинком «Мону Лизу». Отец любит картины вроде «Моны Лизы». Когда Говард только начал публиковать свои критические заметки (отец таких газет не покупал), один из постоянных клиентов показал Гарольду вырезку: его сын восторженно отзывался о Merda d'Artista Пьеро Манцони[78]. Гарольд набрал пригоршню двухпенсовиков, закрыл лавку и направился к телефону-автомату.

— Банка с дерьмом? Ты что, не мог написать о чем - нибудь красивом, типа «Моны Лизы»? Твоя мать тогда бы тобой гордилась. А ты о банке с дерьмом!

— Зачем ты так, Говард, — примирительно сказал Гарольд. — Просто у меня такая манера разговора. Мы так давно не видались, я рад, что ты пришел, очень рад, и пытаюсь найти общую тему, вот и все…

Говард сделал над собой прямо-таки сверхчеловеческое усилие и смолчал.

Вместе посмотрели «Обратный отсчет»[79]. Для подмоги Гарольд выдал сыну белый блокнотик. В словесных раундах Говард успешно набирал очки, опережая обоих участников программы. Между тем Гарольд не сдавался. Максимум, что у него выходило, — слова из пяти букв. Но едва настал числовой тур, роли поменялись. Нашим родителям известно о нас такое, о чем другие и ведать не ведают. Только Гарольд Белси знал: когда дело касается чисел, Говард Белси, магистр гуманитарных наук, доктор философии, — сущее дитя. Даже простые числа он перемножал на калькуляторе. Этот факт Говард успешно скрывал в семи университетах, на протяжении двадцати с гаком лет. Но в гостиной Гарольда правда вышла наружу.

— Сто пятьдесят шесть, — объявил Гарольд; именно это число и требовалось получить. — А у тебя, сынок?

— Сто и… Нет, я проиграл. Сдаюсь.

— Эх ты, профессор!

— Ты выиграл.

— Пожалуй, — согласился Гарольд, кивая в ответ на слова участницы программы, разъясняющей свои замысловатые подсчеты. — Конечно, можно было и как у тебя, голубчик, но у меня вышло не в пример красивше.

Говард положил карандаш и подпер ладонями виски.

— Говард, что с тобой? С тех самых пор, как ты пришел, у тебя не лицо, а выпоротая задница. Дома все в порядке?

Говард поднял глаза на отца и решился. Впервые в жизни он скажет ему правду. От этого своего шага он ничего не ждал. С тем же успехом можно было обратиться к обоям.

— Нет, не все.

— Да? А что случилось? О Господи, скажи, все живы - здоровы? Я не вынесу, если кто-то умер!

— Никто не умер, — сказал Говард.

— Фу ты, черт! Чуть до инфаркта не довел.

— Кики и я… — грамматика фразы была древнее их супружеского стажа, — мы поссорились. Похоже, Гарри, у нас все кончено.

Он закрыл глаза руками.

— Не может такого быть, — осторожно сказал Гарольд. — Вы женаты — сколько уже? Лет двадцать восемь или вроде того?

— Тридцать.

— Вот видишь. Не может все так просто взять и развалиться.

— Может, если ты… — Говард отнял руки от лица и невольно вздохнул. — Трудно стало. Так трудно, что дальше некуда. Даже не поговорить толком… Что-то прежнее ушло. Такие вот дела. Самому не верится.

Теперь настал черед Гарольда закрывать глаза. На его лице отразилась напряженная работа мысли — вылитый игрок телевикторины. Утрата любимой женщины — по этой части он был специалистом. Некоторое время он хранил молчание.

— Кто хочет разбежаться, она или ты? — наконец спросил он.

— Она, — сказал Говард, чувствуя, что простые вопросы отца действуют на него успокаивающе. — А у меня не хватает доводов ее отговорить.

И тут Говарда настигло отцовское наследство — внезапные, бурные слезы.

— Давай, сынок. Поплачь, легче станет, — тихо сказал Гарольд.

Услышав эту присказку — такую старую, такую знакомую, такую совершенно бесполезную, — Говард приглушенно рассмеялся. Гарольд подался вперед и потрепал его по колену. Затем снова откинулся на спинку кресла и взял дистанционное управление.

— Думаю, она подцепила себе черного. Но рано или поздно это все равно случилось бы. У них это в крови.

Он переключился на новостной канал. Говард встал.

— Черт, — отчетливо, с мрачным смешком сказал он, вытирая слезы рукавом. — Когда же я наконец себе уясню.

Он надел пальто.

— Пока, Гарри. В следующий раз попробуем продержаться подольше, а?

— О, нет! — захныкал Гарольд с перекошенным от отчаяния лицом. — Что такое ты говоришь? Нам ведь хорошо вместе, правда?

Говард смотрел на него, не веря глазам.

— Сынок, пожалуйста, останься. Посиди еще чуток. Я что-то не то сказал? Ну, ляпнул лишнего. Забудем! Вечно ты куда-то бежишь, то туда, то сюда. Люди нынче думают, что можно обогнать смерть. Просто время теперь такое.

Просто Гарри хотел, чтобы Говард сел, и они начали все по-новой. До сна телеанонс сулил еще целых четыре часа превосходного зрелища: программы про антиквариат, недвижимость, путешествия, игровые шоу; они могли бы посмотреть их вместе с сыном, сидя перед экраном в молчаливом согласии и периодически обмениваясь репликами по поводу неправильного прикуса одного ведущего, маленьких рук другого и сексуальных предпочтений третьего. Это было бы равносильно словам: «Я рад тебя видеть. Давненько ты не заходил. Мы одна семья». Но Говард не был на это способен ни в шестнадцать лет, ни теперь. В отличие от своего отца он не считал, что время — это то, как ты тратишь свою любовь. Поэтому, дабы избежать разговора об актрисах из австралийского «мыльного» сериала, Говард пошел в кухню и вымыл свою кружку и всю стоявшую в раковине посуду. Через десять минут он ушел.

4

Викторианцы были непревзойденными мастерами кладбищенского дизайна. В прежние времена в Лондоне насчитывалось семь кладбищ, «большая семерка»: Кенсал - Грин (1833), Норвудское (1838), Хайгейтское (1839), Эбни-парк (1840), Бромптонское (1840), Нанхедское (1840) и Тауэр Хамлетс (1841). Увитые плющом и поросшие нарциссами, вскормленными жирным перегноем, днем они выступали в роли больших парков, к ночи превращались в некрополи. Ныне некоторые из них застроены, другие находятся в страшном запустении. До наших дней сохранился только Кенсал-Грин. Свыше тридцати гектаров, двести пятьдесят тысяч душ. Диссентеры[80], мусульмане, православные русские, знаменитый зороастриец[81] и по соседству, у часовни Святой Марии, католики. Безглавые ангелы, кельтские кресты без оконечностей, несколько сброшенных в грязь сфинксов. Так выглядело бы La Cimetiere du Реге Lachaise[82], не будь оно столь знаменитым и посещаемым. В тридцатых годах девятнадцатого века Кенсал-Грин был тихим местом к северо-западу от Лондона, где величие и добродетель находили последний приют. Теперь это «сельское» кладбище со всех сторон окружал город: с одного бока подступали жилые кварталы, с другого — офисы, цветы в дешевых пластмассовых горшках тряслись от грохота железнодорожных составов, часовня съеживалась под остовом газгольдера — огромного барабана, с которого содрали кожу.

Карлин Кипе похоронили в северной части кладбища, за рядом тисов. После погребения, когда все потянулись к выходу, Белси держались поодаль. Они ощущали себя в чем-то вроде социального чистилища. Они никого здесь не знали, кроме родных усопшей, да и с теми не были близки. У них не имелось ни машины (таксист не захотел ждать), ни четкого представления о том, как добраться на поминки. Уставившись под ноги, Белси старались соблюдать приличествующий похоронам темп. Солнце стояло низко, и каменные кресты могил одной линии отбрасывали призрачные тени на соседние участки. Зора несла в руке взятый на входе проспект с невразумительной картой кладбища и списком знаменитых мертвецов. Ей хотелось найти могилу Айрис Мердок, или Уилки Коллинза, или Теккерея, или Троллопа, или еще какого-нибудь мастера слова, который, как сказал поэт, «через Кенсал-Грин пошел тихонько в рай»[83]. Но когда она предложила немного отклониться от пути во имя литературы, Кики сквозь слезы (лившиеся с тех пор, как первый ком земли ударился о крышку гроба) метнула в нее свирепый взгляд. Временами Зора немного отставала и бегала читать надписи на многообещающих могилах. Чутье ее подводило. Четырехметровые мавзолеи, увенчанные крылатыми ангелами и обложенные венками, принадлежали торговцам сахаром и недвижимостью либо военным — словом, не писателям. Зора могла бы битый день искать и не найти могилу, скажем, Коллинза — скромный крест на простом каменном постаменте.

— Зора! — прошипела Кики тихо, но внушительно. — Сколько можно повторять. Идем.

— Хорошо.

— Я хочу засветло отсюда выбраться.

— Хорошо!

Леви обнял мать. Она явно была не в себе. Длинная коса ее, как лошадиный хвост, хлестала его по руке. Он шутливо за нее дернул и сказал:

— Жалко твою подругу.

Кики взяла его руку и поцеловала костяшки пальцев.

— Спасибо, малыш. С ума сойти… Даже не знаю, почему я так расстроена. Я ведь и не знала ее толком, понимаешь? То есть вообще не знала.

Она притянула к себе его голову.

— Да, — задумчиво сказал Леви. — Бывает, встретишь человека и сразу чувствуешь с ним родство, как будто он тебе брат. Или сестра, — прибавил он, ибо в последнее время был снедаем мыслями об одной особе. — Пусть тот человек сразу ничего такого не ощутил — это, по большому счету, неважно. Главное, ты прояви свое чувство. Начни первым. А потом подожди и посмотри, что будет. И все дела.

Повисла небольшая пауза, которую Зора поспешила нарушить.

— Аминь! — сказала она со смехом. — Загнул ты проповедь, братец!

Леви пихнул сестру в плечо, та дала сдачи, и они припустили, петляя между могил, — Зора впереди, Леви за ней. Джером крикнул им вслед о приличиях. А Кики, вместо того, чтобы взывать к порядку, не могла избавиться от чувства облегчения, которое вызвали в ней возгласы, ругань и смех, наполнившие меркнущий день. Это помогало не думать обо всех тех людях, что лежали здесь в земле. На каменных белых ступенях церкви Кики с Джеромом остановились подождать Зору и Леви. Кики услышала позади топот своих детей, гулко отдававшийся под сводами. Они неслись, словно тени восставших из могил, и затормозили прямо перед ней, отдуваясь и хохоча. В сумерках лица их были уже не различимы, но она сердцем угадывала черты и мимику драгоценных мордашек.

— Хватит бегать. Пойдемте отсюда, наконец. Где тут выход?

Джером достал очки, протер их краем рубашки. Кажется, на погребение они шли влево от часовни? В ту сторону они и направились тесным кружком, на ходу поддразнивая друг друга.

Выйдя от отца, Говард направился через дорогу в паб «Ветряная мельница». Заказал восхитительно недорогую бутылку красного вина и приступил к ее распитию. Уголок он выбрал, казалось, укромный. Но буквально через пару минут рядом с его головой неожиданно опустился и вспыхнул огромный плоский экран. Начинался футбольный матч между белыми и синими игроками. Вокруг собралась толпа зрителей. Судя по всему, Говард им нравился, и они ошибочно принимали его за своего — ярого болельщика, пришедшего пораньше, чтобы занять лучшее местечко. Говард их не разубеждал, он увлекся игрой. Вскоре он уже болел и негодовал вместе со всеми. Когда кто-то в порыве энтузиазма пролил пиво Говарду на рубашку, он лишь с улыбкой пожал плечами и промолчал. Спустя некоторое время этот человек принес кружку пива и молча, явно ничего не ожидая взамен, поставил ее перед Говардом. В конце первого тайма, когда Белси наугад решил болеть за команду синих, кто-то в знак одобрения весело и пьяно с ним чокнулся, хотя счет пока был «ноль-ноль». Таким он и остался. После матча никто не дрался и не ссорился — не та была игра. «Ну, мы получили, что хотели», — философски заметил один мужчина. Трое других улыбнулись и согласно закивали. Все собравшиеся выглядели довольными. Говард тоже кивнул и прикончил свою бутылку. Дабы точно знать, что целая бутылка «каберне» и пинта пива наносят вашей трезвости лишь самый незначительный урон, требуется обширная практика, но, по ощущению Говарда, он вполне освоил этот уровень мастерства. Недавние события подернулись приятной дымкой, уютно окутавшей его, словно толстое пуховое одеяло. Он получил, что хотел. Говард пошел к уборной, отыскал на стене напротив телефон.

— Адам, это ты?

— Говард. — Сказано это было таким тоном, словно теперь, наконец, можно дать отбой поисковой бригаде.

— Привет. Слушай, я тут потерял своих… Они не звонили?

На том конце провода повисла тишина, которую Говард правильно расценил как обеспокоенную.

— Говард, ты пьян?

— Сделаю вид, что не расслышал. Я пытаюсь найти Кики. Она у вас?

Адам вздохнул.

— Она ищет тебя. Оставила адрес. Просила передать, что они поехали на поминки.

Говард прижался лбом к стене, рядом с телефонами такси.

— Говард, я работаю над полотном. Обо всем узнаю по телефону. Продиктовать адрес?

— Не надо, у меня есть. Она была очень?..

— Да, очень. Говард, мне нужно идти. До вечера.

Говард заказал такси и вышел ждать его на улицу.

Подъехавший водитель-турок открыл дверцу, в буквальном смысле высунулся из нее и задал довольно метафизический вопрос:

— Это вы?

Говард оторвался от стены и шагнул вперед.

— Это я.

— Куда вы ехать?

— В Квинз-парк, пожалуйста, — Говард нетвердой поступью направился в обход машины к переднему сиденью. И, едва усевшись, осознал свою ошибку. Водителю, должно быть, некомфортно, когда пассажир сидит так близко. Или нет? Они ехали молча, и в этом молчании Говарду чудились бесчисленные тайные подтексты: гомоэротика, политика, насилие. Требовалось разрядить обстановку.

— Я безобиден, не то что эти английские головорезы. Просто немного перебрал.

Молодой таксист взглянул на него неуверенно, настороженно.

— Хотите сказать шутку? — Он говорил с сильным акцентом, но довольно бегло, отчего это «Хотите сказать шутку?» прозвучало, как отповедь.

— Простите, — покраснел Говард. — Не обращайте на меня внимания.

И сжал руки коленями. Машина свернула к станции метро, у которой Говард впервые увидел Майкла Кипса.

— Здесь, наверное, прямо, — сказал Говард очень тихо. — На центральной улице вроде бы налево. Так. Потом на мост, а за ним, кажется, направо.

— Вы говорите тихо. Я не слышу.

Говард повторил. Водитель повернул голову и одарил его скептическим взглядом.

— Не знаете, как зовут улицу?

Говард был вынужден признаться, что не знает. Молодой турок злобно прорычал что-то на своем языке, и Говард понял, что сейчас случится одна из английских извозчицких трагедий: клиент с таксистом наматывают круги, накручивая счетчик, а заканчивается все некрасиво — обруганного пассажира высаживают посреди улицы дальше прежнего от того места, куда хотел попасть.

— Там! Вон оно! Мы только что проскочили! — завопил Говард и, не дожидаясь, пока такси остановится, распахнул дверцу. Через минуту молодой турок и Говард расстались с прохладцей, которую отнюдь не растопили двадцать пенсов чаевых — именно столько нашлось в кармане у Говарда. В таких поездках, когда тебя отчаянно не понимают, остро ощущается тоска по дому, где тебя понимают всегда, в горе и в радости. Дом — это Кики. Он должен ее найти.

И опять парадная дверь Кипсов была приоткрыта, правда, по совершенно иной, чем в прошлый раз, причине. Прихожую с шахматным полом заполняли мрачные лица и черные костюмы. Говарда никто не заметил, кроме девушки с подносом: она подошла и предложила ему сандвичей. Он взял с яйцом и кресс-салатом и прошел в гостиную. Поминки были под стать похоронам: напряжение не спало, не развеялось. Никто не посмеивался, предаваясь теплым воспоминаниям или пересказывая сальный анекдот. Атмосфера была торжественная, как в церкви; некогда удивительная, полная жизни женщина, которую год назад, в этой самой комнате, видел Говард, теперь застывала в благочестивом желе приглушенных голосов и льстивых воспоминаний, пропитывалась маринадом совершенства. Говард слышал, как одна гостья сказала другой: «Она всегда думала о других и никогда о себе». Он взял с обеденного стола чей-то большой бокал вина и отошел к застекленным створчатым дверям. Оттуда открывался хороший обзор: гостиная, сад, кухня и прихожая. Кики нет. Детей тоже. И Эрскайна. Виднелась только половина туловища Майкла Кипса, который доставал из духовки большой поднос булочек с сосисками. Вдруг в комнату вошел Монти. Говард отвернулся и стал разглядывать огромное дерево в саду, под которым, хоть Говард о том не подозревал, лишился девственности его старший сын. Не зная, чем себя занять, Говард вышел на улицу, потихоньку прикрыв за собой дверь. Решив не углубляться в сад (там одинокая фигура вызвала бы еще больше подозрений), он свернул за угол в жидковатую аллею между домом Кипсов и соседними владениями. Там он остановился и, свернув тонкую самокрутку, закурил. От сочетания молодого, сладкого белого вина, горького воздуха и табака закружилась голова. Он прошел по аллее к боковому входу и сел на холодную ступеньку.

С этой точки взору открывалась загородная роскошь пяти соседских садов: узловатые ветви столетних деревьев, рифленые крыши сараев, зажиточный янтарный свет галогеновых лампочек. Тишина. Словно плачущий ребенок, скулит лисица; ни машин, ни людских голосов. Может, здесь он и его семья были бы счастливее? Из Англии, коснеющей в буржуазности, он убежал в Америку, которая, как он теперь явственно видел, давно уже насквозь обуржуазилась. В отместку за провалившуюся попытку побега он превратил жизнь близких в ад. Говард затушил окурок о гравий. Глубоко вдохнул, но сдержался. Он не как его отец, плакать не будет. Послышался звонок в дверь. Говард привстал, с надеждой прислушиваясь, не раздастся ли голос жены. Нет, не она. Должно быть, Кики с детьми приходили и уже ушли. Ему представилось, что его родные, отвергнутые и оскорбленные, подобно греческому хору, покинули сцену в тот самый момент, когда он на нее ступил. Отныне всю оставшуюся жизнь ему уготовано скитаться от дома к дому.

Он выпрямился и отворил дверь у себя за спиной. Перед ним оказалось что-то вроде кладовки, набитой приспособлениями для мытья, сушки, глажки и уборки. За ней открылся коридор; Говард взялся за перила и, глядя под ноги, стал подниматься по лестнице, шагая через ступеньку. На верхней площадке его встретили шесть одинаковых дверей, и ни одна не подавала признаков, что за ней скрывается ванная комната. Он наугад толкнул одну из них — очаровательная, чистая, словно в выставочном зале, спаленка нежилого вида. Два прикроватных столика. На каждом — книга. Грустное зрелище. Он закрыл эту дверь и взялся за соседнюю. Его взору предстала стена, расписанная под итальянскую фреску, с птицами, бабочками и вьющимися виноградными лозами. Столь прихотливое убранство годилось разве что для ванной, поэтому он уверенно распахнул дверь. На кровати в дальнем конце комнаты сверкнули босые женские пятки.

— Прошу прощения! — сказал Говард и захлопнул дверь с такой силой, что та, грохнув, отскочила обратно и ударилась о стену.

Выше пояса на Виктории была черная траурная одежда, но юбку до колен сменили крошечные спортивные шортики из зеленого вельвета с серебристой отделкой. Девушка плакала. При виде Говарда она удивленно подобрала ноги.

— Ни черта себе!

— Простите меня, ради бога, простите, — сказал Говард.

Чтобы достать до дверной ручки, пришлось зайти в комнату. При этом Говард старательно отводил глаза.

— Говард Белси? — Виктория перевернулась и стала на колени.

— Да. Простите. Я сейчас закрою дверь и уйду.

— Подождите!

— Что?

— Ничего. Подождите.

— Я сейчас закрою… — Говард потянул было дверь на себя, но Виктория подскочила и схватилась за ручку с другой стороны.

— Вы уже здесь, так что входите, — сердито сказала она и захлопнула дверь ладонью.

Секунду они стояли совсем близко, потом она снова устроилась на кровати и посмотрела на него. Говард обеими руками сжимал свой бокал, не отрывая от него глаз.

— Я… сочувствую вашему горю, я… — глупо промямлил он.

— А?

Подняв голову, он увидел, как Виктория делает большой глоток красного вина из высокого бокала. Только теперь он обратил внимание на пустую бутылку рядом с ней.

— Мне нужно идти. Я искал…

— Послушайте, вы уже вошли. Садитесь. Мы ж не на лекции.

Она придвинулась к спинке кровати и, скрестив ноги, взялась за большие пальцы. Она была взвинчена или, как минимум, возбуждена, ерзала на месте. А Говард прирос к земле. Не мог пошевелиться.

— Я подумал, это ванная, — тихо-тихо сказал он.

— Что? Не слышу.

— Эти стены… Я решил, что это ванная.

— Понятно. А это будуар, — объяснила Виктория и небрежно, с насмешкой, обвела помещение грациозной рукой.

— Вижу, — сказал Говард, окидывая взглядом туалетный столик, овечью шкуру, шезлонг, покрытый тканью с принтами, которые, видимо, и послужили источником вдохновения для разрисовывавшего стены. Странная спальня для юной христианки.

— И поэтому, — твердо заключил он, — мне лучше уйти.

Виктория схватила большую меховую подушку и сердито запустила ею в Говарда. От толчка в плечо вино плеснуло ему на руку.

— Эй! Я, между прочим, в трауре, — сказала она с противной заокеанской гнусавостью, подмеченной Говардом еще раньше. — Уж присядьте, доктор, окружите меня пастырской заботой. А если вас это осчастливит, — тут она спрыгнула с кровати и на цыпочках пробежалась к двери, — я поверну замок, и никто нас не побеспокоит.

И на цыпочках прошмыгнула обратно.

— Так лучше?

Ну нет. Он повернулся, чтобы уйти.

— Пожалуйста. Мне нужно с кем-нибудь поговорить, — произнес позади него дрогнувший голос. — Здесь никого, кроме вас. Все молятся внизу. А вы здесь.

Говард собрался открыть замок. Виктория стукнула кулаком по покрывалу.

— Господи! Да не съем я вас! Я прошу вас помочь. Это ведь тоже часть вашей работы? Ладно, проехали. Ничего не было. Проваливайте.

Она зарыдала. Говард обернулся.

— Черт, черт, черт! До чего надоело плакать, — сказала Виктория сквозь слезы и сама над собой тихонько засмеялась. Говард подошел, медленно опустился в шезлонг напротив кровати. И испытал почти облегчение. В голове по-прежнему шумело от курева. Виктория вытерла слезы рукавами своей черной блузки.

— Вот облом. А поближе?

Говард покачал головой.

— Не слишком-то приветливо с вашей стороны.

— Я вообще неприветлив.

Виктория отхлебнула из бокала. Потрогала серебристые края зеленых шортиков.

— Я сейчас, наверное, вылитое чучело. Но дома я всегда хожу в удобной одежде. Не могу больше в этой юбке. Люблю, когда комфортно.

Она побарабанила пятками по матрасу и спросила.

— Ваша жена и дети тоже пришли?

— Я как раз их искал.

— А я думала, вы искали туалет, — Виктория, прищурив глаз, обличительно ткнула в него нетвердым пальцем.

— Его тоже.

— Хм.

Она снова повернулась, как на шарнирах, и плюхнулась на живот: ноги уперлись в спинку кровати, а голова очутилась недалеко от его колен. Рискованно поставив бокал на покрывало, девушка положила подбородок на руки. Изучающее всмотрелась Говарду в лицо и вдруг мягко улыбнулась, словно увидела нечто забавное. Говард следил за ее взглядом разбегающимися глазами, пытаясь их сфокусировать.

— Моя мать тоже умерла, — начал он, сбившись с намеченной интонации. — Поэтому я вас хорошо понимаю. Я тогда был моложе вас. Намного моложе.

— В этом, видимо, все и дело, — ответила она. Ее улыбка слиняла, уступив место задумчивой хмурости. — Почему бы не сказать просто: «Классный помидорчик!»?

Говард сдвинул брови. Что еще за игра? Он достал кисет с табаком.

— Классный — помидорчик, — раздельно произнес он и вынул из мешочка «Ризлу»[84]. — Вы позволите?

— Курите. Вам неинтересно узнать, что это означает?

— Не очень. У меня голова другим занята.

— Это такая фишка у студентов Веллингтона, — зачастила Виктория, приподнимаясь на локтях. — Наш шифр. Например, про семинар профессора Симеона мы говорим «Помидорчики: природа против селекции», про семинар Джейн Коулман (до чего тупая сука!) — «Чтобы как следует узнать помидорчики, необходимо изучить незаслуженно принижаемую роль женщины в истории», про семинар профессора Гилмана — «Строение помидорчика идентично строению баклажана», семинар профессора Келласа называется «Невозможно доказать существование помидорчика безотносительно самого помидорчика», а семинар Эрскайна Джиджиди — «Съеденный Найполом помидорчик в постколониальном мире». И так далее. Спрашиваешь: «На какой семинар записался?» — а тебе в ответ: «Помидорчики 1670–1900». Или еще что-нибудь в таком духе.

Говард вздохнул и провел языком по краю папиросной бумаги.

— Весело.

— Но ваш семинар… Ваш семинар — настоящая классика. Я от него без ума. Ваш семинар как раз о том, что никогда не стоит говорить «Классный помидорчик!». Потому к вам так мало ходит народу — я это не в обиду, это комплимент. Многим же неинтересно, когда нельзя ляпнуть «Классный помидорчик!». А для вас ведь ничего хуже не придумаешь, верно? Потому что ваши занятия не место для любителей помидорчиков. За это я их и уважаю. Они образцово интеллектуальны. На ваших занятиях становится понятно, что помидорчик — надуманное понятие, которое ни в коем случае не ведет к высшей правде, и никто не притворяется, будто помидорчики спасут вам жизнь или принесут счастье. Или что они учат жить, облагораживают сердце и являются «примером величия человеческого духа». Ваши помидорчики близко не лежат рядом с любовью и истиной. Это не дутые величины. Это такие прелестные, ни для чего не нужные помидорчики, которые люди, исключительно по собственным эгоистичным соображениям, наделили культурной — точнее, питательной — ценностью. — Она грустно хихикнула. — Именно так вы всегда и говорите: давайте вникнем в термины. Что красивого в этом помидорчике? Кто решил, что это и есть красота? По-моему, вы очень смелый, я давно хотела вам сказать, и хорошо, что сейчас сказала. Все вас ужасно боятся и ничего не говорят, а я всегда думаю: да ведь он обычный человек, преподаватели тоже люди; а может, ему будет приятно услышать, что мы любим его семинар. Ладно. В общем, ваш семинар — самый строгий, в плане интеллекта… Все так думают, а в нашем тупом Веллингтоне это, в общем-то, серьезный комплимент.

В этом месте Говард закрыл глаза и, как гребнем, провел рукой по волосам.

— Просто ради любопытства: как называют семинар вашего отца?

На мгновение Виктория задумалась. Потом махом допила вино.

— Храни вас помидорчики.

— Ну разумеется.

Виктория подперла ладонью щеку и вздохнула.

— И как меня угораздило проболтаться про помидорчики? Когда вернемся, меня, наверное, исключат.

Говард открыл глаза и закурил.

— Я никому не расскажу.

Они обменялись мимолетными улыбками. Виктория, кажется, вспомнила, где она и почему: опустила лицо, сжала дрожащие от сдерживаемых рыданий губы. Говард откинулся на спинку шезлонга. На несколько минут повисло молчание. Говард методично попыхивал самокруткой.

— Кики, — вдруг сказала она. До чего паршиво услышать имя возлюбленной из уст той, с кем собираешься ее предать!

— Кики, — повторила она, — ваша жена. Она восхитительная. Видная такая. На королеву похожа. Величественная.

-  На королеву?

— Она очень красивая, — нетерпеливо пояснила Виктория, словно Говард отказывался признать очевидную истину. — Прямо африканская королева.

Говард глубоко затянулся.

— Боюсь, она бы вас за такие слова по головке не погладила.

— За «красивую»?

Говард выпустил дым.

— За «африканскую королеву».

— Почему?

— Думаю, она сочла бы это определение высокомерным и покровительственным, не говоря уж о том, что оно некорректно с фактической точки зрения. Послушайте, Виктория…

— Ви. Сколько можно повторять!

— Ви. Мне пора идти. — И не тронулся с места. — Вряд ли я сумею сегодня вам помочь. По-моему, вы выпили больше, чем следовало, и у вас огромное эмоциональное…

— Дайте-ка глотнуть, — кивнула она на его бокал и подалась вперед.

Что-то такое она сделала со своими локтями, отчего груди стиснулись, а их выпуклости, лоснящиеся от какого-то крема, стали общаться с Говардом автономно от хозяйки.

— Дайте глотнуть, — повторила она.

В этом случае Говарду пришлось бы поднести свой бокал к ее губам.

— Один глоточек, — сказала она, глядя поверх стеклянного края бокала ему в глаза.

И аккуратно пригубила вино, которое он все-таки ей подал. Когда она отстранилась, ее подвижный, чрезмерно большой рот влажно поблескивал. Морщинки на полных смуглых губах были в точности такие, как у его жены: снаружи почти черные, а внутри, в складочках, сливовые. В уголках губ уцелели ошметки помады — словно той не достало сил полностью освободить такое пространство.

— Должно быть, она необыкновенная.

— Кто?

— Да соберитесь же! Ваша жена. Она, должно быть, необыкновенная.

— Вот как?

— Да. Потому что мама с кем попало дружбу не заводит, то есть не заводила. — При переходе на прошедшее время голос ее сорвался. — Разборчивая была. Редко открывала душу. Я теперь думаю, что, может, тоже плохо ее знала.

— Уверен, что это не…

— Ш-ш, тихо! — пьяным голосом сказала Виктория и уронила несколько нечаянных слезинок. — Не о том сейчас речь. Главное, она не терпела дураков, понятно вам? Понравиться ей могли только особенные люди. Настоящие. Не то что мы с вами. Настоящие, особенные. Выходит, Кики особенная. А вы тоже так считаете? — спросила Виктория.

Говард опустил окурок в ее пустой бокал. Груди грудями, но пора было ретироваться.

— Скажем так… Именно благодаря ей моя жизнь стала такой, какая она есть. И для нас оно да, особенное.

Виктория сочувственно покивала и положила руку на его колено.

— Какой вы, однако. Нет чтобы просто сказать «Классный помидорчик!».

— Я думал, мы говорим о моей жене, а не об овоще. Она наставительно похлопала его по брючине:

— Не об овоще, а о плоде[85]. Говард кивнул.

— Плоде.

— А теперь, доктор, дайте мне еще глоток.

Говард отвел бокал в сторону.

— Тебе уже хватит.

— Дайте еще!

Она решилась. Спрыгнула с кровати и очутилась у него на коленях. Его эрекция была очевидной, но она сначала хладнокровно допила вино, сидя на нем, как Лолита на Гумберте, — словно на случайно подвернувшейся мебели. Вне всякого сомнения, она читала «Лолиту». Затем рука ее обвила его шею, и Лолита обернулась соблазнительницей, сладострастно посасывающей его ухо (видимо, она заодно поучилась у миссис Робинсон[86]); от соблазнительницы девушка перешла к роли ласковой старшеклассницы, очаровательно чмокнув его в уголок рта. Но какую героиню изображала она теперь? Едва он собрался ответить на поцелуй, как она испустила стон — восторженный и совершенно сбивающий с толку — и принялась елозить языком у него во рту, напрочь обезоружив Говарда. Он пытался регулировать происходящее, дабы их поцелуй отвечал традициям поцелуйного дела, но она упорно сновала языком по его верхнему нёбу, одновременно сжимая мошонку, жадно и больно. Потом принялась медленно, словно под музыку, расстегивать его рубашку и, кажется, была разочарована, не обнаружив под ней порнографической мохнатости. Особым образом, как если бы волосы там имелись, потерла ему грудь, легонько дергая за то немногое, что было в наличии, а сама — бывает ли такое? — заурчала. И потянула его за собой на кровать. Он только подумал снять рубашку, а все уже было сделано за него. Урчание и стоны возобновились, хотя он даже еще не дотронулся до ее груди, а сидел на противоположном краю кровати и сосредоточенно сковыривал одну туфлю с помощью другой. Потом приподнялся и протянул руку назад, чтобы разделаться-таки с непокорной туфлей. Она, похоже, продолжала без него, игриво извиваясь и вороша коротенькие дреды так, как того заслуживали волосы подлиннее и поблондинистее.

— Говард! — позвала она.

— Да-да, одну минуту, — ответил он.

Так оно лучше. Говард повернулся к Ви, надеясь притянуть к себе и более обстоятельно поцеловать этот восхитительный рот, огладить груди, плечи, руки, сжать роскошный задок, всем телом прильнуть к чудесному созданию. Но девушка уже перевернулась на живот, головой уперлась в кровать, как будто ее (с намерением задушить) держала чья-то невидимая рука, стащила шортики, расставила ноги и развела руками ягодицы. Маленький розовый узелок в центре поставил Говарда перед дилеммой. Разумеется, она не это имела в виду — или все-таки это? Может, сейчас так принято? Говард снял брюки, его возбуждение несколько ослабло.

— Возьми меня, — сказала Виктория.

— Возьми меня, — повторила она несколько раз.

Говард слышал, как внизу, на первом этаже, звякает посуда и переговариваются гости, пришедшие на поминки покойной матери вот этой самой девочки. Схватившись за голову, он пристроился сзади. От легчайшего прикосновения она вскрикнула и задрожала, словно в преддверии оргазма, при этом, как со второй попытки обнаружил Говард, смазки у нее не было. Но тут она облизала руку и исправила положение. Решительно помассировала себя и Говарда. Эрекция покорно вернулась.

— Давай, трахни меня, — сказала Виктория. — Засади по самую рукоятку.

Своеобразно. Говард осторожно протянул руку и дотронулся до ее груди. Она лизнула его руку и несколько раз переспросила, нравится ли ему ее касаться, на что он мог отвечать только утвердительно. Она принялась расписывать, насколько ему сейчас приятно. Подуставший от ее непрерывных комментариев Говард передвинул руку ниже, на живот. Ви моментально выгнулась, словно кошка, и втянула живот — похоже, она затаила дыхание и снова стала дышать лишь тогда, когда он руку убрал. Вообще казалось, что стоит только ему дотронуться до какой-нибудь части ее тела, как та ускользает из-под ладони и мгновение спустя возвращается на место усовершенствованной.

— Ну, войди же в меня, — сказала Виктория и еще выше приподняла свой задик.

Говард попытался погладить ее по лицу, но она со стоном схватила ртом его пальцы, словно то был член, и стала их сосать.

— Скажи, что ты меня хочешь. Ужасно хочешь меня трахнуть, — потребовала Виктория.

— Да… Я… Ты такая… Такая красивая, — прошептал Говард, сев на пятки и целуя в единственно доступную ему местинку на ее спине. Сильным рывком девушка вернула его в исходную позицию.

— Возьми меня.

Ну что ж. Говард взялся за свой инструмент и приступил к делу. Он думал, что громче недавнего стона звук издать невозможно, но, едва начав, убедился в обратном. Не будучи приучен к подобным восторгам в самом начале действа, Говард испугался, что сделал девушке больно, и не решался двигаться глубже.

— Глубже! — потребовала Виктория.

И Говард трижды подался вперед, внедрившись ориентировочно на половину своих роскошных двадцати двух сантиметров — подарка природы, который, как однажды предположила Кики, и стал истинной, главной причиной того, что Говард не прозябает до сих пор в мясницкой лавке на главной улице Долстона. Но на четвертый раз нервы, напряжение и вино дали о себе знать, и он извергся конвульсивным фонтанчиком, не принесшим большого удовольствия. Говард повалился на Викторию, угрюмо ожидая обычных возгласов женского разочарования.

— О боже, боже! — воскликнула Виктория и театрально задергалась. — Как мне хорошо, когда ты во мне!

Говард выскользнул из нее и лег рядом. Виктория, мгновенно успокоившись, перекатилась на живот и по - матерински поцеловала его в лоб.

— Это было великолепно.

— Ммм, — отозвался Говард.

— Кстати, я на таблетках.

Говард страдальчески поморщился. Он ведь даже не удосужился об этом спросить!

— Хочешь минет? Я с радостью.

Говард сел и потянулся за брюками.

— Нет, спасибо, я… Черт! — Он посмотрел на часы, словно главный ужас заключался в их с Викторией отсутствии внизу. — Нам надо пойти туда… Не понимаю, как это случилось. Это безумие. Ты моя студентка. И ты спала с Джеромом.

Виктория села в кровати и погладила его по лицу.

— Ненавижу говорить гадости, но что есть, то есть: Джером замечательный, но он мальчик. А мне нужен мужчина.

— Ви, прошу тебя, — сказал Говард, ловя ее за запястье и протягивая блузку, которая была на ней раньше. — Нужно спуститься туда.

— Хорошо, хорошо, не дрейфь.

Они оделись — Говард впопыхах, Виктория медленно, благодаря чему тот с изумлением успел подумать, что его многонедельная мечта увидеть эту девушку обнаженной сейчас поразительным образом воплощалась задом наперед. Сию секунду он отдал бы все за то, чтобы увидеть ее полностью одетой. Когда оба, наконец, были готовы к выходу, Говард углядел в наволочке свои боксерские трусы. Их пришлось затолкать в карман. Перед дверью Виктория задержала его, положив руку ему на грудь. Глубоко вдохнула и жестом предложила сделать то же самое. Открыла дверь. Пригладила ему челку, поправила галстук и сказала:

— Просто старайся не подавать виду, что обожаешь помидорчики.

5

На заре прошлого столетия Хелен Келлер[87] предприняла лекционный тур по Новой Англии, покоряя слушателей рассказом о своей жизни (а подчас и удивляя социалистическими взглядами). По пути она сделала остановку в Веллингтонском колледже, где дала свое имя библиотеке, посадила дерево и стала обладательницей почетной ученой степени. Так возникла Келлерская библиотека — длинный, продуваемый сквозняками зал на первом этаже кафедры английского языка и литературы: зеленый ковер, красные стены и множество окон, из-за которых это помещение невозможно протопить. На одной из стен висит портрет в натуральную величину: Хелен, в конфедератке и мантии, сидит в кресле, скромно потупив слепые глаза. Позади, нежно покоя руку на плече подруги, стоит ее наставница Анни Салливан. В этом промозглом помещении проводились все собрания гуманитарного факультета. Сегодня десятое января. Через пять минут начнется первое в этом году собрание факультета. Как в Палате лордов в день важного голосования, так и здесь сегодня присутствуют даже самые пассивные сотрудники, включая восьмидесятилетних анахоретов. Несмотря на аншлаг, никто не спешит; люди, в намокших и задубевших от снега шарфах и кожаных ботинках с соляными разводами, заходят вразвалочку, деланно отдуваясь, кашляя и сморкаясь в носовые платки. Словно мертвые птицы по окончании охоты, свалены в дальнем углу зонты. Профессора, аспиранты и приглашенные преподаватели стекаются к длинным столам в задней части зала. Столы уставлены завернутой в целлофан выпечкой, дымящимися кувшинами с заварным кофе и большими металлическими кружками с кофе без кофеина. Факультетское собрание, особенно если его, как сегодня, возглавляет Джек Френч, может затянуться на три часа. Так что во вторую очередь пришедшие стремятся занять место поближе к выходу, чтобы в середине мероприятия осторожно улизнуть. Сбежать пораньше и незамеченным — всеобщая мечта (увы, чрезвычайно редко осуществимая).

К тому времени, когда Говард показался в дверях Келлерской библиотеки, все отходные позиции были заняты. Пришлось расположиться на переднем плане, аккурат под портретом Хелен, в двух метрах от Джека Френча и его ассистентки Лидди Канталино, которые суетились над пугающих размеров бумажной кипой, занимавшей целых два кресла. Уже не в первый раз на факультетском собрании Говарду захотелось стать таким же лишенным способности восприятия, как эта Келлер. Многое бы он дал за то, чтобы не видеть заостренного личика этой ведьмы Джейн Колман и гривы ее пережженных белокурых кудряшек, выбивающихся из-под одного из тех беретов, что рекламируются в «Нью-Йоркере» под слоганом «Европейский стиль!». То же самое относилось к любимцу студентов — уже зачисленному в штат тридцатишестилетнему специалисту по истории коренного населения Америки Джейми Андерсону, положившему на ручку кресла дорогущий миниатюрный ноутбук. Но всего больше Говарду хотелось не слышать ядовитого шушуканья профессорш Берчфилд и Фонтейн, двух тучных grandes dames с кафедры истории, в коконах из портьерной ткани, которые теснились на единственном диване и злобно косились на Говарда. Они были одинаковые, как матрешки, и казалось, что чуть более миниатюрная Фонтейн вышла готовой из тела Берчфилд. Обе носили практичные стрижки «под горшок», массивные пластмассовые очки от солнца, родом из ранних семидесятых, и все равно излучали чуть ли не сексуальный магнетизм, порожденный авторством нескольких книг (хоть и почти пятнадцатилетней давности), вошедших в программу всех высших учебных заведений страны. Эти кумушки не признавали пунктуационных вывертов: двоеточий, тире, подзаголовков. До сих пор на слуху были берчфилдский «Сталин» и фонтейнский «Робеспьер». Так что в глазах Берчилд и Фонтейн говарды белси были просто трутнями — легковесными пустышками, перелетающими со своей новомодной чепухой от одного института к другому. Даже спустя десять лет его преподавания здесь, они, когда прошлой осенью Говардова кандидатура выдвигалась на зачисление в штат, проголосовали против. В этом году они снова будут вставлять ему палки в колеса. Это их право. Как и право беречь душу и дух Веллингтона, блюстителями каковых считали себя эти «пожизненные члены», от осквернения и искажения людьми вроде Говарда, чье присутствие в колледже могло быть, согласно высшему порядку вещей, исключительно временным. Оторвались от письменного стола и пришли на это собрание они лишь для того, чтобы проконтролировать Говарда. Нельзя было допустить, чтобы тот занимался самоуправством в стенах обожаемого ими заведения. Когда часы пробили десять и собравшиеся заслушали вступительные покашливания поднявшегося с места Джека, Берчфилд и Фонтейн нахохлились и заерзали, словно две большие курицы, устраивающиеся на яйцах. Смерили Говарда последним презрительным взглядом. Готовясь к привычным словесным «американским горкам», которыми Джек открывал собрания, Говард закрыл глаза.

— Имеются две причины, — сказал, сомкнув ладони, Джек, — в силу которых мы отложили, перенесли или, возможно, точнее будет сказать передвинули, нашу встречу, которая должна была состояться месяц назад, на сегодняшнее число, то есть на десятое января, и, прежде чем мы начнем собрание, на котором, кстати сказать, я рад вас приветствовать после, как я искренне надеюсь, приятных, а главное, тихих рождественских каникул, — да, как я уже сказал, прежде чем мы начнем наше собрание (а оно, судя по заявленной повестке дня, обещает быть весьма насыщенным), — прежде всего я хотел бы коротко напомнить о причинах этого переноса, ибо решение о нем, как многие из вас знают, принималось не без прений. Да. Так вот. Во-первых, некоторые члены нашего общества сочли вопросы, предложенные к обсуждению на предстоящем — теперь уже открытом — собрании, очень значимыми и сложными, а потому нуждающимися — нет, требующими, — предоставления на суд общественности достойных, продуманных доводов от каждого из двух наших оппонентов, что отнюдь не означает, будто наши прения будут банально бинарными, — лично я не сомневаюсь, что это совершенно противоположный случай и что нынешним утром в… в… в, если можно так выразиться, водовороте ожидающей нас дискуссии мы познакомимся с целым рядом самых разных мнений. Дабы дать сторонам время подготовиться к выступлению, мы прислушались к совету и, не вынося на факультетское голосование, перенесли собрание, но, разумеется, если кто-то считает, что решение о переносе было принято без надлежащего обсуждения, он может разместить свое возражение в сетевой файловой системе, которую наша Лидди Канталино создала специально для наших собраний… Тайник с кодом SS76 находится, кажется, на веб-странице гуманитарного факультета, ее адрес, надеюсь, вам всем уже известен. Так? — Джек посмотрел на соседнее кресло, где сидела Лидди. Та, кивнув, встала, повторила секретный код и снова села. — Спасибо, Лидди. Так вот. Для претензий там есть форум. Да. Вторая причина — слава богу, далеко не такая серьезная, заключалась попросту в нехватке времени у многих из вас, у меня, у Лидди; по ее мнению, а также по мнению многих наших коллег, которые довели его до ее сведения, сумасшедшая, скромно говоря, гонка (простите за избитую аналогию) декабря — множество и учебных, и общественных мероприятий — практически не оставила времени для обычных необходимых приготовлений, в каковых нуждаются — если не сказать, каковых требуют — наши факультетские собрания, дабы от них была реальная польза. Лидци сейчас скажет несколько слов о том, как будет сегодня проходить наша ответственная встреча. Лидди, прошу вас.

Лидди снова встала и энергично передернула плечами. Северные олени на ее свитере неровными скачками переместились слева направо.

— Всем привет. Вкратце повторю то, что сказал Джек. Нас, дам из административной части, в декабре разрывали на куски, и, если мы по-прежнему хотим закатывать рождественские вечеринки для каждой кафедры, как мы, типа, решили в прошлом году, — я уж молчу о том, что всю неделю до Рождества дети осаждали нас насчет рекомендательных писем, хотя им за осень бог знает сколько раз было сказано, чтобы не затягивали с этим до последнего, — в общем, простой здравый смысл подсказывает, что на последней неделе перед каникулами стоит давать нам небольшую передышку, чтобы я, например, понимала, с какой стороны ждать на свою задницу Нового года. — Вежливый смех. — Простите мой французский.

Все простили. Собрание началось. Говард присполз в кресле. Пока еще не его черед бить по мячу. В повестке дня он под третьим пунктом — абсурд, ведь все, разумеется, пришли ради гастрольного шоу Монти и Говарда. Но прежде предстояло выслушать Кристофера Фея, уроженца Уэльса, филолога-античника, и. о. ответственного за размещение, в попугайном жилете и красных брюках, который невыносимо долго нудил об оборудовании помещения для встреч выпускников. Говард достал карандаш и принялся разукрашивать свои заготовленные к выступлению фразы, усиленно сохраняя на лице задумчивое выражение, подразумевающее занятие посолиднее, чем рисование каракулей на полях. «Несмотря на то, что в нашем колледже уважается право на свободу высказывания, оно все же обязано считаться с другими правами — правами, защищающими наших студентов от неприятных суждений и личных нападок, заведомой клеветы, навязывания стереотипов и любых других проявлений ксенофобии». Вокруг этого вступительного выпада Говард накрутил переплетающихся завитушек, эдаких изящных веточек в духе Уильяма Морриса. Обозначив контуры, он взялся за тени. Покончив с тенями, размножил завитушки. Разрастаясь, роспись дошла до левого края. Говард поднял страницу и залюбовался. И снова занялся штриховкой, по-детски радуясь, что удается не выезжать за контуры и следовать выдуманному образцу. Потом поднял голову и сделал вид, что потягивается; данный маневр позволял оглядеться и оценить аудиторию на предмет сторонников и недоброжелателей. Прямо напротив, на другой стороне зала, сидит Эрскайн с Говардовой кавалерией — сотрудниками кафедры африканистики. Клер либо нет, либо он ее не видит. Зора, он знал, сидит сейчас в коридоре и в ожидании вызова повторяет свою речь. По всему залу рассредоточены учтивые коллеги: кафедра истории искусств явилась в полном составе. От Монти до него (как он с содроганием заметил) всего один ход конем. Монти улыбнулся и чуть кивнул, но Говард, не заслуживающий подобной любезности, смог только судорожно отвернуться и, сгорая от стыда, вонзить карандаш в колено. Про тех, кто взял чужую жену, говорят «наставил рога». А что сказать про того, кто взял чужую дочь? Существуй такое слово, его бы точно знал Кристофер Фей, чей сексуально наэлектризованный взгляд на нравы древнего мира так нравился издателям. Говард посмотрел на маячившего перед глазами Кристофера: вертлявый, как шут, тот бойко тараторил, крысиный хвостик на затылке мотался из стороны в сторону. Кристофер был вторым, после него, англичанином на факультете. Интересно, какое впечатление о британской нации складывается у американских коллег из общения с нами двумя, часто думал Говард.

— Спасибо, Кристофер, — сказал Джек, после чего долго распространялся о том, что должность ответственного за размещение вместо Кристофера (тот вскоре отбывал на год в Кентербери для научной работы) временно займет некая молодая особа, после чего та встала и стала излагать соображения, только что обстоятельно обговоренные Кристофером. По залу прошла широкая, но еле заметная рябь, вроде стадионной «живой волны»: почти все поменяли наклон спинок у кресел. Одной счастливице удалось выскользнуть за скрипучую двойную дверь — бессмысленную создательницу повести о приходящих и уходящих, — однако скрыться незамеченной ей не удалось. Лидди орлиным взором заметила беглянку и сделала пометку в своих бумагах. Говард с удивлением обнаружил, что начинает нервничать. Волнение мешало ему сосредоточиться, поэтому он лишь бегло просмотрел набросанные заметки. Теперь уже скоро. И вот миг настал.

— А теперь разрешите переключить ваше внимание на третий пункт нашей повестки дня, он касается запланированного на будущий семестр цикла лекций… С вашего позволения, я попрошу доктора Говарда Белси, который ставит на обсуждение целесообразность этих предполагаемых лекций… Отсылаю вас к материалам, которые Говард приложил к повестке дня и с которыми вы, надеюсь, успели внимательно ознакомиться, так что… да. Итак, Говард, не могли бы вы?..

Говард встал.

— Возможно, будет лучше, если?.. — подсказал Джек.

Говард пробрался между кресел и встал с ним рядом, лицом к собранию.

— Вам слово, — сказал Джек и, сев, принялся раздраженно грызть ноготь большого пальца.

— Несмотря на то, что в нашем колледже, — начал Говард, и его правое колено самовольно задрожало, — уважается право на свободу высказывания, оно все же обязано считаться с другими правами…

И тут он совершил ошибку: поднял, как советуют докладчикам, голову и обвел взглядом публику. В поле его зрения оказался Монти: он улыбнулся и кивнул Говарду, словно король дураку, пришедшему его потешать. Говард запнулся раз, другой и окончательно нырнул в спасительный листок. Вместо того чтобы, как он намеревался, легко отталкиваясь от домашних заготовок, плести словесные узоры, импровизировать, делать остроумные отступления и постреливать софизмами, он шпарил строго по бумажке. Заключение подоспело неожиданно скоро, и Говард беспомощно уставился на собственную карандашную приписку в конце, гласившую: «Очертив общий круг проблем, переходим к главному». Кто-то кашлянул. Вскинув глаза, Говард опять наткнулся на Монти и, узрев его демоническую улыбку, поспешно уткнулся в свои записи. Откинул прилипшие к мокрому лбу волосы.

— Позвольте… Разрешите, я… Хочу четко сформулировать волнующий меня вопрос. Гуманитарный факультет пригласил профессора Кипса в Веллингтон, чтобы тот принял участие в общественной жизни колледжа и прочел цикл полезных и поучительных лекций в какой - либо из весьма, весьма и весьма многочисленных сфер своих научных интересов… — Смешок в зале, на который Говард и рассчитывал, реабилитировал его уверенность в себе. — Но его отнюдь не нанимали произносить политические речи, могущие поссорить и оскорбить представителей различных сообществ нашего учебного заведения.

Тут Монти встал и с явным изумлением покачал головой. Поднял руку:

— Прошу слова.

Джек страдальчески поморщился. Он терпеть не мог конфликтов на своем факультете!

— Но, профессор Кипе, может быть, мы просто, просто, просто… Может, дадим Говарду, так сказать, закончить мысль?

— Разумеется. Я буду спокойно и вежливо слушать, как мой коллега поливает меня грязью, — все с той же усмешкой ответил Монти и сел.

Говард энергично продолжил:

— Я напомню комиссии, что в прошлом году преподаватели нашего колледжа сумели настоять на отказе от услуг одного приглашенного философа, который, по их мнению, не заслуживал места в Веллингтоне, поскольку высказал в печати взгляды и доводы, расцененные как «антиизраильские» и обидные для некоторых членов нашего общества. Их протест (хотя лично я его не поддерживал) был демократическим путем удовлетворен, и джентльмен был уволен на том основании, что отдельным представителям нашего общества его взгляды могут показаться оскорбительными. Сейчас я стою перед вами точно по такой же причине, с одной только разницей. Не в моих привычках и характере изгонять лекторов из враждебного мне политического лагеря, поэтому я не настаиваю на незамедлительном увольнении, а лишь прошу предъявить эти лекции преподавателям нашего факультета. Для того чтобы не допустить распространения в стенах Веллингтона каких бы то ни было высказываний, разжигающих ксенофобские настроения, в колледже работает Комиссия по равноправию, председателем которой я являюсь. Я в письменном виде запросил у профессора Кипса экземпляр его лекций — и получил отказ. И сегодня я снова прошу его предоставить нам хотя бы план лекций, которые он намеревается читать. Мое беспокойство продиктовано двумя причинами: во-первых, на протяжении своей карьеры профессор Кипе неоднократно делал уничижительные и оскорбительные публичные заявления, касающиеся гомосексуализма, расовых различий, вопросов пола. Во-вторых, название его цикла лекций — «Долой либерализм из artes liberales» — перекликается с его же недавно опубликованной в «Веллингтонском вестнике» статьей, содержащей столько гомофобных нападок, что группа студентов «ЛесБиГей» решила пикетировать и саботировать любые лекции профессора, которые он будет читать в этих стенах. Если кто-то пропустил эту статью, я сделал копии, их можно будет взять у Лидди в конце собрания. Итак, резюмирую, — Говард сложил свой лист пополам. — Я предлагаю профессору Кипсу следующее: предоставить нам лекции; в случае отказа предоставить нам предполагаемый план этих лекций; в случае повторного отказа разъяснить нам цель данных лекций.

— Это все? — спросил Джек. — Значит, в этом суть вашего… Итак, думаю, мы должны обратиться к профессору и… Профессор Кипе, будьте добры…

Монти встал и, как на кафедру, оперся на спинку впередистоящего кресла.

— С удовольствием, Дин Френч. До чего увлекательное выступление! Обожаю либеральные сказки. Сплошное умиротворение — мозг совсем не утруждается.

По залу пробежал нервный смешок.

— Но я, если не возражаете, на некоторое время обращусь к фактам и отвечу на выпады доктора Белси со всей доступной мне прямотой. Боюсь, я должен отклонить все три его требования, поскольку нахожусь в свободной стране и обладаю, подчеркиваю, неотъемлемым правом на свободу слова. Напомню доктору Белси, что мы с ним уже не в Англии.

Это замечание вызвало неподдельный смех, куда более громкий, чем тот, которым удостаивались реплики Говарда.

— Если ему от этого станет легче (а либеральные умы, я знаю, очень любят состояние легкости), я несу полную ответственность за содержание читаемых мной лекций. Но, боюсь, мне нечего сказать в ответ на его откровенно сумасбродное требование объяснить якобы преследуемую ими «цель». Вообще, надо признаться, меня удивляет и восхищает тот жар, с каким самопровозглашенный «текстовый анархист»{40} доктор Белси рвется постичь цель какой-то писанины…

Всплеск безотрадного интеллигентского смеха — похоже реагируют слушатели в книжных магазинах на зачитываемые автором отрывки.

— Я и понятия не имел, — весело продолжал Монти, — что он такой ярый сторонник абсолютизма письменного слова.

— Говард, вы хотите?.. — спросил Джек Френч, но Говард, не слушая его, уже говорил.

— А знаете, что меня интересует? — повернулся он к ближайшему собеседнику — Лидди, но та его не слушала. Берегла силы для седьмого пункта повестки дня — заявки кафедры истории на приобретение двух новых копировальных аппаратов. Говард обратился к залу:

— Как можно брать ответственность за текст и при этом не уметь сказать, с какой целью он написан?

Монти уперся руками в бока.

— На такой глупый вопрос не стоит и отвечать, доктор Белси. Разумеется, автор может написать прозаический текст, не «нацеливаясь» ни на какую конкретную реакцию, либо, по меньшей мере, он может писать и пишет, не гадая каждую минуту о том, к каким результатам или же последствиям приведет его произведение.

— Коллега, и это говорите вы, ярый приверженец Конституции в ее первоначальном замысле!{41}

В зале засмеялись дружнее, сердечнее. Впервые за все время Монти немного занервничал.

— Я зафиксирую на бумаге, — заявил он, — свои мысли о состоянии университетской системы образования в этой стране. Я буду писать, исходя из своих знаний и, в равной мере, своего нравственного чувства…

— С явной целью поссорить и столкнуть различные меньшинства нашего колледжа. Он возьмет на себя ответственность за это?

— Доктор Белси, если позволите, я отошлю вас к путеводной звезде либералов — Жану-Полю Сартру: «Мы не ведаем, чего хотим, и все-таки ответственны за то, какие мы есть, — такова действительность». Скажите, не вы ли, доктор, любите говорить о вариативности текстуального смысла? Не вы ли, доктор, настаиваете на неопределенности всех знаковых систем? Тогда как могу я предсказать, не прочтя еще своих лекций, какую многовалентность, — это слово Монти выговорил с явным отвращением, — мой собственный текст приобретет в «гетерогенном сознании» слушателей? — Он тяжело вздохнул. — Мой довод наглядно подтверждает сама тактика вашего нападения. Вы снимаете копии с моей статьи, но не удосуживаетесь внимательно ее прочесть. А я в этой статье спрашиваю: «Почему для преподавателя - либерала действует одно правило, а для его коллеги - консерватора совершенно иное?» И теперь я задам вам вопрос: зачем мне предоставлять текст моих лекций комиссии следователей-либералов и, таким образом, умалять и ставить под угрозу свое право свободно выражать мысли — право, столь превозносимое в данном учебном заведении?

— Бред собачий! — вспылил Говард.

Джек вскочил.

— Говард, я вынужден просить вас следить за своей речью.

— Не стоит, Дин Френч, я не настолько чувствителен. Я не питал иллюзий насчет джентльменских манер моего коллеги…

— Послушайте, — Говард залился краской, — я хочу знать вот что…

— Говард, прошу вас, — возмутился Монти. — Я оказал вам любезность и выслушал до конца. Спасибо. Так вот, два года назад в Веллингтоне, учебном заведении, которое столь славится любовью к правам и свободам, несколько студентов-мусульман попросили выделить им помещение для ежедневных молитв. Доктор Белси способствовал вынесению отрицательного решения по этому вопросу, в результате чего студенты-мусульмане в настоящее время судятся с Веллингтонским колледжем ЗА ПРАВО, — подчеркнул Монти, перекрикивая возражения Говарда, — за право соблюдать обряды своей веры…

— Как же, вы у нас известный защитник мусульманской веры, — съязвил Говард.

Монти напустил на себя торжественный вид.

— При сохраняющейся угрозе фашизма я выступаю за свободу вероисповедания.

— Монти, вы, как и я, прекрасно понимаете, что тот случай не имеет отношения к сегодняшней теме. Наш колледж всегда придерживался политики религиозной пассивности. Никакой дискриминации нет…

— Ха!

— Никакой дискриминации нет, и все же мы просим всех студентов оставлять свои религиозные убеждения за пределами колледжа. Но сегодня это к делу не относится, сегодня мы обсуждаем циничную попытку навязать студентам то, что в нашей повестке дня иносказательно и с явственно правым уклоном обозначено как цикл лекций о…

— Если говорить о действительно насущном, следует сказать о практикующемся в Веллингтоне незаконном допуске к занятиям. Подобная политика является вопиющим искажением Билля о компенсационной дискриминации{42} (который, к слову, тоже много что искажает). И в результате люди, не зачисленные к нам в качестве студентов, тем не менее, проходят обучение у преподавателей, которые по своему «усмотрению» (как они хитроумно это называют) пускают этих «студентов» на свои занятия, отсеивая настоящих, гораздо лучше подготовленных студентов, — и НЕ потому, что знания этих молодых людей соответствуют требованиям Веллингтона, отнюдь, а потому, что они нуждающиеся, — как будто это поможет национальным меньшинствам пробиться в элитную среду, до уровня которой они пока еще не дотягивают. А правда заключается в том, что либерал — как всегда! — считает, будто подобные дела приносят пользу, хотя бы потому, что ей, либералу, — Монти с вызовом подчеркнул местоимение, — это доставляет удовольствие!

Бросив гневный взгляд на Джека Френча, Говард хлопнул в ладоши.

— Простите, у нас по плану какой вопрос? Есть ли хоть что-нибудь в этом учебном заведении, по поводу чего не ломает копья профессор Кипе?

Джек Френч смущенно заглянул в повестку дня, которую протянула ему Лидци.

— Хм, Говард нрав, Монтегю. Я понимаю, вас волнует вопрос о допуске к занятиям, но он, как видите, лежит за пределами сегодняшнего обсуждения. Давайте постараемся придерживаться… По-моему, вопрос в том виде, в каком его сформулировал Говард, звучит так: предоставите ли вы общественности свои лекции?

Монти сделал глубокий вдох-выдох, сжал в руке карманные часы.

— Нет.

— Что ж. А согласны ли вы на голосование по данному вопросу?

— При всем уважении к вашему авторитету, нет, Дин Френч. Согласиться на голосование — все равно что позволить отрезать себе язык. В данном контексте голосование совершенно неуместно.

Джек безнадежно посмотрел на Говарда.

— Есть мнения в зале? — в сердцах спросил тот.

— Да… — сказал Джек с огромным облегчением. — Есть мнения в зале? Элейн, вы хотели что-то сказать?

Профессор Элейн Берчфилд поправила на носу очки.

— Неужели Говард Белси в самом деле считает, — сказала она с патрицианским неудовольствием, — будто Веллингтон — настолько хрупкое учебное заведение, что не выдержит в своих стенах обычной пикировки на политические темы? Неужто либеральное сознание (столь потешающее профессора Кипса) в самом деле настолько слабо, что не переживет цикла из шести лекций, поданных с непривычного для него ракурса? По-моему, это тревожный симптом.

Свой ответ Говард, который уже полыхал от ярости, адресовал пятну высоко на противоположной стене.

— Видимо, я не достаточно ясно высказался. Профессор Кипе, вслед за своим «духовным пастырем» судьей Скалией{43}, публично назвал гомосексуализм злом…

Монти опять взвился с места.

— Я возражаю против данной трактовки моего аргумента. Я защищал в печати взгляды судьи Скалии, поскольку истинно верующие христиане вправе относиться к гомосексуализму подобным образом. Более того, когда личный протест христиан против геев, являющийся их моральным принципом, переводится в правовую категорию «дискриминации», это нарушает права верующих. Что и произошло в моем случае.

Говард с удовлетворением увидел, как передернулись при этих словах Берчфилд и Фонтейн. Тем сильнее он был потрясен, когда раздался общественно бесправный лесбийский баритон Фонтейн:

— Эти взгляды можно считать спорными, даже одиозными, но наш колледж открыт для интеллектуальных дискуссий и дебатов.

— Господи Боже, Глория, да все вообще с точностью наоборот! — воскликнул руководитель кафедры социальной антропологии.

Пошел словесный пинг-понг с массой участников: спор охватил зал и уже не нуждался в посредничестве Говарда.

Говард сел и стал слушать. Его главный, наболевший вопрос терялся в чужих темах — то схожих, то утомительно посторонних. Эрскайн, из лучших побуждений, долго и обстоятельно излагал историю борьбы за гражданские права, суть которой, кажется, заключалась в том, что при всей своей приверженности к Конституции, на процессе Брауна против Совета по вопросам образования[88] Кипе голосовал бы отнюдь не стороне большинства. Мысль была хорошая, но Эрскайн загубил ее чересчур эмоциональной подачей. Так продолжалось полчаса. Наконец, Джеку удалось перехватить инициативу. И он мягко, но настойчиво спросил Монти, что тот ответит на требование Говарда. И снова Монти отказался предоставить свои лекции.

— Что ж, — отступился Джек, — окончательное решение профессора Кипса нам известно. Однако за нами остается право проголосовать, нужно ли вообще проводить данные лекции. Знаю, Говард, вы изначально хотели не этого, но учитывая обстоятельства… У нас есть такие полномочия.

— Не имею ничего против демократического голосования, на которое у вас имеются права и полномочия, — высокомерно произнес Монти. — Судя по всему, прерогатива решать, кому можно, а кому нельзя свободно высказываться в здешних стенах, всецело принадлежит преподавательскому составу этого факультета.

Говарду оставалось только хмуро кивнуть.

— Кто за? В смысле, за то, чтобы эти лекции проводились без предварительного согласования?

Чтобы подсчитать голоса, Джек надел очки. Это оказалось ни к чему. За исключением горстки сторонников Говарда, все подняли руки.

Ошеломленный, Говард побрел обратно на свое место. По пути он наткнулся на только что вошедшую Зору. Дочь взяла его за руку и заулыбалась, полагая, что он отстрелялся так же успешно, как это намеревалась сделать она. Потом села рядом с Лидди Канталино и положила на колени стопку чистых листов. Озаренная изнутри воинственным светом юности, она выглядела грозно и внушительно.

— К нам, как видите, присоединилась наша студентка, — сказал Джек. — Она хочет обсудить с нами очень, как я понимаю, волнующий ее вопрос, которого, кстати, ранее уже коснулся профессор Кипе, — относительно студентов-вольнослушателей, назовем их так… Но прежде, чем мы приступим, необходимо уделить внимание нашим обычным университетским делам. — Джек взял бумагу, которую выхватила из стопки и положила перед ним Лидди. — Спасибо, Лидди. Публикации! Как всегда, приятные новости. В наступившем году выйдут из печати: в мае — «Ветряные мельницы моего разума: в погоне за мечтой о природной энергии» доктора Дж. М. Уилсона (Брэнвейн-пресс); в октябре — «Окрась это в черный цвет{44}: приключения в минималистичной Америке» доктора Стефана Гийема (издательство Йельского университета); в августе издательство нашего Веллингтонского колледжа выпустит труд профессора Эрскайна Джиджи - ди «Границы и точки пересечения, или Танцы с Ананси{45}: исследование карибских мифологем»…

Вслушиваясь в этот список грядущих триумфальных публикаций, Говард машинально исчеркал ручкой лист бумаги с двух сторон в ожидании ставшего уже традиционным упоминания его имени.

— Также мы ожидаем… ожидаем, — с тоскливой надеждой произнес Джек, — работу доктора Говарда Белси «Рембрандт лицом к лицу: вопросы к мастеру», дата публикации которой…

— Еще не определена, — подтвердил Говард.

6

В час тридцать двери, наконец, открылись. В дверном проеме образовался предсказанный Джеком Френчем «водоворот»: многие участники собрания спешили протиснуться в узкий проход. Пробираясь в толчее, Говард слушал разговоры: большинство из них вертелось вокруг Зоры и ее удачного выступления. Дочке удалось оттянуть расправу над вольнослушателями на месяц — до следующего собрания. По веллингтонским меркам подобная отсрочка соответствовала внесению поправки в Конституцию. Говард гордился дочерью и ее красноречием, но сейчас нужно было скорее отсюда выбраться. Поздравления подождут. Оставив Зору принимать похвалы, он прорвался к выходу. За дверью взял левее и, обогнув толпу шагающих в столовую, свернул в коридор, уводящий прочь от главного вестибюля. По стенам тянулись стеклянные ящики с трофеями: поржавевшими наградами, заскорузлыми грамотами и портретами студентов в старомодной спортивной одежде. Добравшись до конца коридора, Говард привалился к пожарной двери. В здании курить воспрещалось. Он и не собирался, просто хотелось заранее свернуть самокрутку. Похлопав по пиджаку, он с облегчением нащупал в нагрудном кармане золотисто-зеленый сверток. Этот сорт табака продается только в Англии, и на Рождество Говард основательно запасся: купил в аэропорту двадцать пачек. «Ты что, в Новый год решил покончить с собой?» — спросила Кики.

— Вот ты где!

Табачный червячок, приютившийся у Говарда на ладони, скакнул на ботинок.

— Ой. — Виктория бросилась его подбирать.

Потом грациозно встала, распрямляя спину позвонок за позвонком, и прямая, как мачта, оказалась совсем рядом.

— Привет, незнакомец.

Она всыпала табак ему в руку. От ее близости ощущался какой-то утробный шок. Они не виделись с того самого дня. С поразительной, типично мужской способностью абстрагироваться от некоторых вещей и событий он почти не думал о Виктории. Смотрел с дочерью старые фильмы, мирно прогуливался с женой, немного поработал над лекциями о Рембрандте. И, с сентиментальной нежностью вспоминая о своей измене, радовался тому, что ему так повезло с семьей. «Виктория Кипе» как отвлеченная идея, как допущение весьма благотворно повлияла на его брак и общее душевное состояние, позволила заново оценить свое счастье. Однако Виктория Кипе не была идеей. Она была живым, реальным человеком. И сейчас она похлопала его по руке и сказала:

— Я искала тебя.

— Ви.

— По какому случаю? — Она потрогала его за лацкан. — А, ну да, собрание факультета. Весьма симпатично. Хотя моего папочку тебе не перещеголять. Дохлый номер.

— Ви.

Она взглянула на него с тем же изумленным выражением, какое он только что видел у ее отца.

— Да?

— Ви, что ты тут делаешь?

Он скомкал бумагу и табак, выбросил в ближайшую урну.

— Вообще-то, доктор Белси, я тут учусь, — сказала она и приглушенно добавила: — Я пыталась тебе звонить.

Она запустила руки глубоко в карманы его брюк. Говард вытащил их и, схватив девушку за локоть, подтолкнул ее за дверь; там начинались потайные помещения: пожарные лестницы, кладовки, чуланы с щетками и швабрами. Снизу доносилось пыхтение и дребезжание копировального аппарата. Сбежав по ступенькам, Говард заглянул в пролет завивающейся спиралью лестницы. Никого. Аппарат на автопилоте сам выплевывает и скрепляет страницы. Говард медленно вернулся к Виктории.

— Зачем ты пришла? Занятия еще не начались.

— А что? Какой смысл сидеть дома? Я пыталась тебе дозвониться.

— Зря, — сказал Говард. — Лучше не надо.

Сюда, в этот убогий лестничный колодец, свет пробивался через два зарешеченных окна, наводя на мысли одновременно о тюрьме и о воздушном просторе, и Говард не к месту подумал о Венеции. Солнечные лучи выразительно освещали лицо девушки — скульптурную композицию из линий и плоскостей. И Говард вдруг ощутил эмоциональный порыв, какого не испытывал, — до этого момента точно.

— Просто забудь обо мне, обо всем, что было. Очень тебя прошу.

— Говард, я…

— Нет, Ви, это было безумством, — сказал он, беря ее локти. — Все кончено. Это было безумством.

Несмотря на свой панический страх, Говард не смог удержаться от смакования этой драматической сцены; его будоражил сам факт участия в подобной драме, эти прятки, приглушенные голоса, вороватые прикосновения, совсем как в заповедной юности. Но Виктория отодвинулась и скрестила руки на упругом, как барабан, девичьем животе.

— Хм, вообще-то я насчет сегодняшнего вечера, — ядовито сказала она. — За тем тебе и звонила. Сегодня ужин в Эмерсоне, забыл? Мы должны были идти вместе. Я тебя не под венец тащу, почему твои родные вечно думают, что кто-то хочет за тебя выскочить? Просто хотела спросить, не передумал ли ты. Неохота сейчас бегать искать кого-то другого. Боже… Мне неловко. Забудь.

— Ужин в Эмерсоне? — переспросил Говард.

Дверь на лестницу открылась. Говард вжался в стену,

Ви прильнула к балясине. Мимо них прошел паренек с рюкзаком и, миновав копировальный аппарат, скрылся за дверью, ведущей неведомо куда.

— Ты много о себе воображаешь, — скучающим тоном сказала она, и Говарду сразу вспомнился тот день в ее будуаре. — Вопрос-то простой. И знаешь что, не заносись. Я и не собиралась бежать с тобой на край света. Не настолько ты хорош.

От этих слов в их душах на мгновение взметнулся осадок, но взметнулся как-то вяло — так, легкая муть. Они совсем друг друга не знали. С Клер было иначе. Тогда двое старинных друзей на последнем круге жизни вдруг разом потеряли самообладание. И даже в разгар их романа Говард знал, что на другую дорожку они — испугавшись, что так до самого финиша и не доведется свернуть с привычной колеи, — переместились просто затем, чтобы проверить, не будет ли на этой новой дорожке иначе, лучше, проще. Но стоявшая перед ним девушка еще и не вступала в гонку. Что отнюдь ее не принижало — видит бог, Говард сам услышал стартовый выстрел ближе к тридцати. Но он недооценил, насколько странно окажется говорить о будущем с существом, для которого это будущее пока представляется необозримым: дворец наслаждений с множеством возможностей и бессчетным количеством дверей — только круглый дурак ограничил бы себя пределами одной комнаты.

— Да, — согласился Говард, потому что подобная уступка ничего не стоила, — я не настолько хорош.

— Да, но… В общем, ты не ужас-ужас. — Она двинулась к нему, но в последний момент вдруг качнулась в сторону и прислонилась к стене рядом с ним. — Ты вполне ничего. По сравнению с некоторыми здешними дебилами.

Она легонько ткнула его локтем в живот.

— И раз уж ты намылился навсегда меня покинуть, спасибо за сувенирчик. Очень куртуазно с твоей стороны.

Она протянула ленту фотографий. Говард с недоумением ее взял.

— Я нашла их у себя комнате, — прошептала она. — Наверное, выпали из брюк. От костюма, который сейчас на тебе. У тебя всего один костюм, что ли?

Говард поднес снимки к глазам.

— Ну ты и кривляка!

Говард всмотрелся повнимательнее. Изображения были блеклые, выцветшие.

— Понятия не имею, когда это было снято.

— Ага, — сказала Виктория. — Ври больше.

— Я их впервые вижу.

— Знаешь, что я сначала подумала? Что это портреты Рембрандта. Похоже, да? Нет, здесь не то, а погляди на фотку, где волосы падают на глаза. Это потому, что тут ты выглядишь старше, чем тут…

Она прижималась плечом к его плечу. Говард осторожно дотронулся пальцем до одного из портретов. На снимках был Говард Белси — таким, каким его видели со стороны другие люди.

— В любом случае, теперь это мое, — сказала она, отбирая у него фотографии. И, сложив пополам, спрятала их в карман.

— Итак, до вечера. Ты за мной заедешь? Я надену корсаж, а потом брошу его к твоим ногам, как в кино.

Она поднялась на ступеньку и, упершись в стену и перила, стала раскачиваться на руках — до ужаса похоже делали его собственные дети в доме 83 по улице Лангем.

— Вряд ли… — начал было Говард, но осекся. — Как называется то место, куда мы должны идти?

— Корпус Эмерсона. По три преподавателя за столиком. Со мной будешь ты. Еда, напитки, речи — и по домам. Ничего сложного.

— А твой… Монти знает, что ты идешь со мной?

Виктория вытаращила глаза.

— Нет. Но ему бы понравилось. Он считает, что нам с Майком стоит почаще влезать в шкуру либералов. Говорит, так мы научимся не совершать их глупостей.

— Виктория. — Говард заставил себя посмотреть ей в глаза. — Лучше подыщи себе другого спутника. Наше совместное появление будет неуместно. И, если честно, я сейчас не в том состоянии, чтобы куда-то идти.

— И кому ты это говоришь? Девушке, у которой только что умерла мать. Эгоист чертов!

Виктория взбежала по лестнице и взялась за ручку пожарной двери. В ее глазах дрожали слезы. Говарду, конечно, было ее жаль, однако, куда сильнее оказалось опасение, что она возьмет и расплачется прямо здесь, где кто-нибудь может пойти по лестнице или открыть дверь.

— Разумеется, я все понимаю… Разумеется. Но я хочу сказать… Видишь ли, мы с тобой наломали дров, и лучше остановиться прямо сейчас — поставить точку, пока мы не сделали больно другим людям.

Виктория расхохоталась пугающим смехом.

— Разве я не прав? — умоляюще прошептал Говард. — Разве так не будет лучше?

— Лучше для кого? Послушай, — спустилась она на три ступени, — если ты откажешься, это будет еще подозрительнее. Столик зарезервирован, я за него ответственная, так что мне все равно идти. И потом, после трех недель открыток с соболезнованиями и прочей хрени хочется чего-нибудь нормального.

— Понимаю, — сказал Говард и отвел глаза.

За такое эксцентричное употребление слова «нормальный» девушка заслуживала порицания, но Виктория, как ни пыталась демонстрировать шарм и нахальство, выглядела очень хрупкой. В дрожащей нижней губе таилась угроза, таилось предупреждение. Куда полетят осколки, если он ее разобьет?

— В общем, жди меня в восемь у входа в корпус Эмерсона. О'кей? Ты пойдешь в этом костюме? Вообще - то костюм полагается строгий вечерний, но…

Пожарная дверь открылась.

— Жду ваше эссе к понедельнику, — громко, с каменным лицом произнес Говард.

Виктория состроила кислую мину и вышла. Говард с улыбкой помахал Лидди Канталино, идущей забрать свои ксерокопии.

* * *

Когда он в тот вечер вернулся домой, ужина не предвиделось: и Кики, и дети собирались на выход. Каждый что - нибудь искал: ключи, шпильки, пальто, банные полотенца, шоколадное масло, духи, бумажники, те пять долларов, которые раньше лежали на буфете, поздравительную открытку, конверт. Говард, решивший идти на вечер в том костюме, в котором был, сидел на кухонном табурете, а вокруг него, как вокруг гаснущего Солнца, вращались домочадцы. Джером уже два дня как уехал в Браун, но гвалта не стало меньше, равно как и сутолоки в коридорах и на лестницах. Всюду сновали члены семьи, и их был легион.

— Пять долларов, — внезапно обратился к отцу Леви. — Они были на буфете.

— Увы, не видел.

— И что мне делать? — возмутился Леви.

В кухню величаво вошла Кики. В шелковом зеленом костюме с воротником-стойкой она была восхитительна. Наполовину заплетенная коса заканчивалась красиво змеящимися прядями. В ушах поблескивали единственные драгоценности, которые Говард удосужился ей подарить: простенькие изумрудные «капельки», доставшиеся ему от матери.

— Потрясающе выглядишь, — от души сказал Говард.

— А?

— Потрясающе выглядишь.

Кики нахмурилась и мотнула головой, отмахиваясь от неожиданной помехи, прервавшей ход ее мыслей.

— Будь добр, подпиши открытку. Это для Терезы из госпиталя. У нее день рождения, уж не знаю, какой по счету, но от нее уходит Карлос, и она переживает. Мы с девочками поведем ее куда-нибудь выпить. Да, Говард, Терезу ты знаешь; она тоже живет на этой планете, которую ты, правда, считаешь исключительно своей. Спасибо. А теперь ты, Леви. Просто поставь подпись, писать ничего не надо. И чтобы дома был в пол-одиннадцатого, как штык. У них школьная вечеринка. Где Зора? Ей тоже неплохо бы подписаться. Леви, ты положил деньги на телефон?

— Как я могу положить деньги на телефон, когда у меня вечно воруют «зелень» с прилавка? Скажи!

— Ладно, тогда оставь мне номер, по которому я смогу тебя найти.

— Я иду с другом. У него нет мобилы.

— Леви, кто он, что у него нет мобильного телефона? Кто вообще эти люди?

— Мам, только честно, — с поднятыми над головой руками в комнату, пятясь, вошла Зора в атласном платье цвета электрик. — Это платье — полный кошмар или сойдет?

Еще через четверть часа приступили к обсуждению, кто на чем поедет: машине, автобусе или такси. Говард тихо соскользнул с табурета и надел пальто. Домашние пришли в изумление.

— А ты-то куда собрался? — поинтересовался Леви.

— В колледж, — сказал Говард. — На торжественный ужин.

— Значит, ты идешь? — с недоумением протянула Зора, отвлекшись от натягивания обязательных для светского выхода длинных, до локтя, перчаток. — Не знала. Кажется, ты в этом году не собирался. У тебя где будет?

— В Эмерсоне, — сказал Говард после небольшой заминки. — Мы не встретимся, да? Ты ведь будешь в корпусе Флеминга.

— А почему ты собрался в Эмерсона? Ты никогда туда не ходил.

Говарду показалось, что домашних чересчур заинтересовал этот вопрос. Они обступили его и, надевая пальто, ждали ответа.

— Кое-кто из бывших студентов… — начал было Говард, но Зора его перебила:

— Так, я ответственная за свой столик, я пригласила Джейми Андерсона. Уже опаздываю, побежала.

Она хотела чмокнуть отца в щеку, но тот отпрянул.

— Ты пригласила Андерсона? Не меня?

— Пап, с тобой мы в прошлом году ходили.

— Но Андерсон! Зора, он же просто жулик. У него ветер в голове свищет. Да он вообще кретин, вот он кто!

Польщенная его ревностью, Зора улыбнулась.

— Ты к нему несправедлив.

— Он смешон! Ты сама говорила, что его курс лекций — смех, да и только. Обличительные памфлеты некоренного населения Америки или что-то в этом роде. Я просто не понимаю, почему ты…

— Пап, он хороший. Он… свежо мыслит. Я еще и Карла пригласила — Джейми интересуется устной этнической культурой.

— Ну-ну.

— Пап, мне пора.

Она ласково поцеловала его в щеку. Не обняла, как обычно, не взлохматила волосы.

— Стой! Захвати меня! — воскликнул Леви и кинулся следом.

Теперь вот и Кики собралась уйти, не попрощавшись. Но в дверях она неожиданно обернулась, подошла к нему и, погладив по вялому бицепсу, шепнула на ухо:

— Говард, Зора обожает тебя. Не глупи. Она хотела пойти с тобой, но ее однокурсники считают, что у нее… как бы это сказать… льготные условия.

Говард открыл рот, чтобы возразить, но Кики сказала, похлопав его по плечу:

— Знаю. Но им плевать на все доводы. Судя по всему, ее порой сильно допекают. А она расстраивается. Она в Лондоне об этом говорила.

— Но почему она ничего не сказала мне?

— По правде, дорогой, в Лондоне тебе было как будто совсем не до нас. К тому же, ты писал, а она любит, когда ты работаешь, и не хотела тебе докучать. Что бы ты ни думал, — Кики легонько сжала его руку, — а мы все хотим, чтобы тебе хорошо работалось. Ну, пока. Мне надо идти.

Она поцеловала его в щеку, как Зора. В этом поцелуе улавливалась ностальгия, отголосок прежних чувств.

7

Январский, первый в этом году, парадный вечер продемонстрировал выдающуюся силу воли веллингтонских студенток. К несчастью для юных особ, таковое проявление чистой воли приписывается обычно самой пассивной из добродетелей — женственности, а потому не влияет на оценки. Несправедливо. Отчего девушке, которая все рождественские праздники морила себя голодом, отказываясь от сластей, жаркого, ликеров, лишь бы только, невзирая на минусовую температуру и толстый слой снега за окном, появиться на январском вечере в декольтированном платье и босоножках, не положено никакой награды? Говард, в пальто до пят, перчатках, кожаных ботинках и толстом университетском шарфе, стоял у ворот Эмерсона и с благоговением смотрел на белые хлопья, ложащиеся на обнаженные плечи и руки, на укутанных мужчин под руку с нарядными полураздетыми партнершами; как бальные танцоры по полосе препятствий, передвигались они по слякоти и сугробам. Девушки сплошь казались принцессами, но какая сталь, должно быть, таилась внутри!

— Приветствую, Белси, — поздоровался знакомый старик-историк.

Говард кивнул в ответ и посторонился. Историка сопровождал юноша. Эти двое, подумалось Говарду, выглядят счастливее, чем периодически входящие в ворота пары «преподавательница-студент» или «преподаватель - студентка». Клубный ужин был давней, но несколько дискомфортной традицией. Трудно относиться по-прежнему к студентке, которую ты видел в вечернем туалете, — хотя, конечно, в Говардовом случае этот рубеж был уже не только преодолен, но и оставлен далеко позади. Послышался первый звонок, приглашающий занять места за столиками. Говард поглубже засунул руки в карманы и остался ждать. На таком морозе даже не покуришь. Подняв голову, он поглядел через Веллингтонскую площадь на сверкающие белые шпили колледжа и вечнозеленые деревья, все еще увитые электрическими гирляндами. От холода слезились глаза. Лампочки расплывались и мерцали, уличные фонари пускали фонтаны искр, светофоры превратились в явление природы: полыхали и переливались, словно северное сияние. Опаздывает на десять минут. Ветер взвихрил снег и взметнул его столбом. Квадрат двора за спиной смахивал на арктическую тундру. Прошло еще пять минут. Говард зашел в здание и встал недалеко от дверей — тут он точно ее не пропустит. Все уже расселись по местам, и в холле были только официанты, из-за белых рубашек казавшиеся еще чернее; они высоко держали подносы с веллингтонскими креветками, которые на вид всегда лучше, чем на вкус. Здесь эти ребята чувствовали себя вольготно: смеялись, насвистывали, болтали на бурном креольском[89], жестикулировали. Ничто в них не напоминало тех молчаливых, расторопных служителей, каковыми они были в зале. С подносами наизготове стояли они рядком недалеко от Говарда, переминаясь с ноги на ногу, словно футболисты, рвущиеся из тоннеля на поле. Вдруг хлопнула боковая дверь, и все обернулись. В коридор вышли пятнадцать белых юношей в одинаковых черных костюмах и золотых жилетках. Быстро рассредоточились по ступеням главной лестницы. Самый толстый взял чистую, уверенную ноту, за ним по очереди вступали остальные, и, наконец, голоса слились в почти нестерпимо прекрасный хор. От него исходила столь сильная вибрация, что Говарду показалось, будто рядом на полную громкость врубили мощную акустическую систему. Открылась входная дверь.

— Черт! Прощу прощения за опоздание. Не знала, что надеть.

Виктория отряхнула снег со своего длинного, в пол, пальто. Юноши, явно довольные распевкой, смолкли и ретировались в свою комнату. Официанты проводили их хлопками, кажется, немного насмешливыми.

— Вы очень сильно опоздали, — сказал Говард, хмуро глядя вслед удаляющимся певцам, но Виктория не ответила. Она снимала пальто. Говард повернулся к ней.

— Ну как? — спросила она, впрочем, вряд ли сомневаясь в ответе.

На ней был белый переливчатый брючный костюм с глубоким вырезом. А под ним, похоже, ничего. Талия тонка до невозможности, ягодицы беззастенчиво выпирают. Прическа опять новая: волосы расчесаны на пробор и приглажены помадой, как на старинных карточках Жозефины Бейкер[90]. Ресницы длиннее обычного. Официанты — и мужчины, и женщины — не сводили с нее глаз.

— Пре… — начал было Говард.

— Я подумала, что хотя бы один из нас должен прилично выглядеть.

В зал они вошли одновременно с официантами, благодаря чему счастливо остались незамеченными. Говард опасался, что при виде его ослепительно красивой спутницы присутствующие застынут с раскрытыми ртами. Они сели за длинный стол у восточной стены. Там уже расположились четыре профессора со своими студентами из Эмерсона, остальные места занимали купившие билет первокурсники из других корпусов. Аналогичный расклад наблюдался во всем зале. За столом возле сцены Говард увидел Монти, а рядом с ним — чернокожую девушку с такой же, как у Виктории, прической. Все сидевшие за тем столом внимательно слушали Монти, который, как всегда, о чем-то разглагольствовал.

— Твой отец тоже здесь?

— Да, — невинным голосом сказала Виктория, расправляя на коленях белую салфетку. — Ты не знал?

И тут Говарда впервые осенило: неужели эффектная свободная девятнадцатилетняя девица станет одаривать своим вниманием пятидесятисемилетнего семейного мужчину (пусть и с роскошной шевелюрой) из одной только животной страсти? Не накалывают ли его, как сказал бы Леви? Додумать эту мысль помешал какой-то старик в конфедератке и мантии, который поприветствовал собравшихся и произнес длинную речь на латыни. Снова прозвенел звонок. Вошли официанты. Верхний свет приглушили, на столах замерцали свечи. Официанты заходили слева и, деликатно наклоняясь, наливали вино, напоследок изящным движением руки ловко повертывая бутылку. Подали закуски. Рядом с тарелкой супа-пюре из моллюсков лежал непременный пакетик гренок и парочка из виденных Говардом в коридоре креветок. Десяток лет борьбы с веллингтонскими пакетиками гренок научили Говарда к ним не прикасаться. Виктория свою пачку разорвала — и три гренка шлепнулись Говарду в грудь. Это ее рассмешило. Она прыснула и от смеха стала естественной и милой. Но потом снова пошел спектакль: Виктория потрошила булочку и вела беседу в лукавой, насмешливой манере — наверное, кокетничала. По другую руку застенчивая мышка из Массачусетского технологического института рассказывала о выбранном направлении экспериментальной физики. Говард ел и пытался слушать. Виктория откровенно скучала, и, чтобы сгладить ее невежливость, он счел своим долгом с заинтересованным видом задавать вопросы, однако через десять минут иссяк. Физика и история искусств — два несоприкасающихся мира, каждый со своей непереводимой терминологией. Говард допил второй бокал и, извинившись, направился в туалет.

— Говард! Ха-ха-ха-ха-ха! Надо же, где встретились. Ох уж эти вечера, пропади они пропадом! Хоть и раз в год, а все равно утомляют.

Пьяный, шатающийся Эрскайн пристроился рядом и расстегивал ширинку. Говард физически не мог мочиться бок о бок со знакомыми. Пришлось сделать вид, что он уже отстрелялся, и пойти к раковине.

— Ты, видать, уже хорош. Эрск, как это ты так быстро набрался?

— Я уже час в себя заливаю, готовлюсь. Знаешь такого — Джона Фландерза?

— Думаю, нет.

— Повезло. Наизануднейший, наипротивнейший, наиглупейший из всех моих студентов. Ну почему, почему больше всего с тобой жаждут общаться студенты, которых ты особенно не выносишь?

— Тайная месть, — пошутил Говард, намыливая руки. — Они знают, что ты их не любишь. И пытаются застать врасплох: усыпить бдительность и скрутить, чтобы ты в этом признался.

Эрскайн дождался, когда мощная струя иссякнет, со вздохом застегнул штаны и подошел к раковине.

— А ты с кем?

Говард посмотрел на свое отражение в зеркале.

— С Викторией Кипе.

Эрскайн многозначительно присвистнул. Говард не сомневался, что будет дальше. Едва речь заходила о привлекательных женщинах, друг терял человеческий облик. Эту особенность Говард знал за ним давно, но предпочитал не замечать. От выпивки она усугублялась.

— Ах, эта девочка, — зашептал Эрскайн, качая головой. — Глазам больно. Попадется навстречу в коридоре — так хоть член к ноге пристегивай. Ну-ну, нечего делать такие глаза. Сам не ангел, знаем-знаем. Эта девочка — нечто! Только слепой не оценит. Даже не верится, что она дочка этого моржа Монти.

— Красивая девушка, — согласился Говард и подставил руки под сушилку в надежде, что шум заставит приятеля замолчать.

— Везет теперь мальчишкам! Ихдевочки умеют обращаться с собственным телом. Знают свою силу. Когда я женился на Каролине, она, конечно, была красавица. Но в постели — что школьница с Юга. Сущее дитя. А теперь мы состарились. Помечтать можно, потрогать нельзя. Эх, завалиться бы с мисс Кипе! Но те деньки миновали.

В притворной грусти Эрскайн уронил голову на грудь и пошел за другом к выходу. Говарда так и подмывало похвастаться, что он-то потрогал, что его деньки не ушли. Он прибавил шагу, чтобы поскорее вернуться за стол. Услышав, как другой восхищается Викторией, он вновь ее захотел.

— Что ж, снова ринемся?{46} — потирая руки, спросил на пороге зала Эрскайн и свернул к своему столу. В дверях они разминулись с вереницей выходящих официантов. При виде их Говард остро ощутил свою белокожесть, как ощущает ее турист на запруженной карибской улочке. Наконец, он добрался до своего места. В голове мелькнула порнографическая картинка: сейчас он как запустит под столом руку под Викторину юбку, как доведет красотку до оргазма! Действительность все испортила. На Виктории были брюки. Вдобавок, она что-то громко говорила, обращаясь к мышастой девице, сидящему рядом парню и его соседу. Судя по их лицам, Ви не замолкала тех самых пор, как он вышел из-за стола.

— Так вот, я именно такой человек, — говорила она. — Такие люди, как я, прекрасно знают, где границы приличий, и я знаю. Я никогда не извиняюсь. По-моему, я достойна уважения. Я всегда очень четко определяю для себя границы дозволенного…

Говард решил узнать, что подадут дальше, и взял лежащую перед ним программку.

Выступление хорового клуба

Откормленный кукурузным зерном цыпленок в пармской ветчине на ризотто с зеленым горошком

Обращение доктора Эмили Хартман

Лаймовый пирог

Он знал, что это случится, но не ожидал, что так скоро. Нет, собраться, настроиться он уже не успеет. Выйти тоже: дали звонок. А вот и они, юноши в золотых жилетках, со стрижками, перепавшими в наследство от Френсиса Скотта Фитцджеральда, и румянцем на щеках. Под гром аплодисментов они прошли, точнее, протрусили, к сцене. Опять ступенчато выстроились: позади самые высокие, в центре блондины, а впереди всех тот толстяк. Толстяк открыл рот и взял пронзительную, как колокольчик, ноту, подкрепленную звонкой монетой потомственных бостонских богачей. Его товарищи подхватывали ее один за другим. Ну вот и слезы навернулись, подумал Говард, сейчас дело примет совсем скверный оборот. Он закусил губу и сжал колени, отчего стало - только хуже, учитывая переполненный мочевой пузырь. Соседи по столу сосредоточенно, с радостным предвкушением, смотрели на сцену. В зале стояла тишина, слышались только вибрирующие звуки хора. Виктория взяла его за колено. Он убрал ее руку. Чтобы справиться с подступающим приступом смеха, требовалось максимально сконцентрироваться, собрать волю в кулак. Но хватит ли ему воли?

Хоровые клубы бывают двух типов. Одни исполняют любимые хиты парикмахерш и гершвинские композиции, исполняют тихо, чуть раскачиваясь, изредка прищелкивая пальцами или подмигивая. В основном, Говарду приходилось сталкиваться с именно такими певунами, и ему удавалось спокойно пережить их выступления. Но эти мальчики принадлежали к исполнителям другого толка. Качания, подмигивания, щелчки пальцами — это было еще так, для разогрева. Сегодняшний концерт открылся песней U2 Pride (In the Name of Love)[91], из которой «хористы» усердно старались сделать самбу. Они раскачивались, прищелкивали, подмигивали. Синхронно разворачивались на месте. Менялись местами. Не нарушая строя, двигались то вперед, то назад. Улыбались так, как, наверное, улыбается человек, уговаривая психопата отвести ружье от головы своей матери. Один из парней загудел во всю силу легких, воспроизводя басовую партию. Тут уж Говард не выдержал. Задрожал, затрясся и, выбирая между слезами и смехом, предпочел слезы. Через пару секунд все его лицо стало мокрым. Плечи ходили ходуном. От усилий сдержать смех Говард побагровел. От хора отделился паренек — он изображал «лунную походку». Говард уткнулся лицом в плотную хлопчатобумажную салфетку.

— Прекрати! — прошептала Виктория и ущипнула его за ногу. — Все смотрят.

Удивительно, что девушка, привыкшая к вниманию окружающих, так переживает из-за осуждающих взглядов. Говард сконфуженно убрал платок, и в результате смех вырвался наружу. Заливистый хохот Говарда огласил зал. Люди за его и несколькими соседними столами оглянулись. Смех добрался даже до стола Монти, его собеседники завертели головами, пытаясь — безрезультатно — обнаружить наглеца.

— Что с тобой? Ты не прикалываешься? Перестань!

Говард знаками показал, что не может, и перешел на

трубный гогот.

— Прошу меня извинить, — сказала за его спиной строгая незнакомая профессорша, — но вы ведете себя крайне невоспитанно.

Говард не знал, куда отвернуться. Можно было смотреть либо на поющих, либо на соседей по столу, которые, откинувшись на спинки стульев и с прилежанием глядя на сцену, демонстративно его не замечали.

— Хватит, — буркнула Виктория. — Не смешно. Ты меня ставишь меня в неловкое положение.

Говард стал глядеть на хор. Он попытался подумать о чем-нибудь грустном: о смерти, разводе, налогах, своем отце. Но толстый парень так уморительно хлопал в ладоши, что Говард был не в силах с собой совладать. Он встал, опрокинул стул, поднял его и по центральному проходу ретировался из зала.

Говард вернулся домой в средней степени опьянения: уже не поработать, еще не уснуть. Дома ни души. Он прошел в гостиную. Там, свернувшись калачиком, спал Мердок. Говард нагнулся и погладил его по вытянутой, как у гончей, мордочке; кожа вокруг пасти натягивалась, и становились видны коричневато-розовые десны и неопасные, притупившиеся зубы. Мердок сердито завозился. Когда Джером был маленький, Говард любил зайти в детскую и дотронуться до его гофрированной головенки — он знал, что может разбудить сына, и даже хотел, чтобы тот проснулся. Приятно было держать на коленях теплое, пахнущее присыпкой существо, смотреть на крохотные пальчики, тянущиеся к клавиатуре. Тогда уже был компьютер? Нет, пишущая машинка. Говард достал Мердока из его пованивающей корзинки и, взяв под мышку, перенес на полку в книжный шкаф. Пробежал глазами названия и корешки всех цветов радуги. Ни одна книга не находила отклика в душе: не хотелось Говарду романов и ничьих жизнеописаний, не хотелось поэзии и ни единого из известных ему научных трудов. Сонный Мердок тявкнул и легонько куснул его за пальцы. Говард снял с полки изданную на стыке веков «Алису в стране чудес» и понес книгу и Мердока на кушетку. Почуяв свободу, песик ринулся обратно в корзину. Бросил оттуда на Говарда обиженный взгляд и немедленно улегся в прежней позе, закрыв морду лапами. Говард устроил в изголовье подушку, растянулся на кушетке и открыл книгу. Взгляд приковала россыпь заглавных букв:

ОЧЕНЬ

ВЫНУЛ ЧАСЫ ИЗ ЖИЛЕТНОГО КАРМАНА

АПЕЛЬСИНОВОЕ ВАРЕНЬЕ

ВЫПЕЙ МЕНЯ

Он прочел несколько строк. Не пошло. Стал смотреть картинки. Невмоготу. Закрыл глаза. Следующее, что он почувствовал, — мягкая тяжесть, опускающаяся на кушетку рядом с ним, и прикосновение ладони. Лампочка на веранде заливала комнату янтарным светом. Кики взяла книгу у него из рук.

— Фу, чушь заумная. Останешься спать здесь?

Говард приподнялся. Выковырял из уголка глаза желтый спекшийся комочек.

— Который час?

— Дело к ночи. Дети уже вернулись. Не слышал?

— Нет.

— Рано вернулся? Жаль, что не предупредил, а то бы я попросила выгулять Дока.

Говард подобрался еще выше на кушетке и взял ее за запястье.

— Бокальчик на ночь? — хотел сказать он, но вышел только хрип. Пришлось повторить.

Кики отрицательно покачала головой.

— Кикс, ну давай, а? Один-единственный.

Кики прижала ладони к глазам.

— Говард, я правда устала. Утомительный выдался вечер. Да и поздновато уже.

— Прошу, дорогая. Всего один.

Он открыл стоящий возле стереосистемы шкафчик с напитками и бросил на жену умоляющий взгляд. Кики, собравшаяся было уйти, вздохнула и села обратно. Говард принес два бокала для бренди и бутылку амаретто — любимого ликера жены, и та нехотя кивнула, одобряя его выбор. Говард уселся рядом.

— Как Тина?

— Тереза.

— Тереза.

Ответа не последовало. Говард почувствовал, как жену трясет от безмолвного гнева. Кики побарабанила пальцами по кожаной обшивке кушетки.

— Ну, разумеется, она рвет и мечет. Карлос — тот еще гаденыш. Уже нанял адвокатов. А Тереза даже не знает, к кому он ушел. Ну, и так далее. Малыши — Луис и Анжела — ходят как в воду опущенные. Похоже, дело идет к суду. А смысл? Все равно у них нет денег, нечего делить.

— А! — только и нашелся сказать Говард.

Он налил амаретто и, подав ликер Кики, потянулся чокаться. Кики с прищуром посмотрела на Говарда и повисший в воздухе бокал, но все-таки чокнулась.

— Вот так. Еще одна пара, — сказала она, глядя на виднеющийся за стеклянными дверями силуэт ивы. — В этом году все расходятся. У всех так, не только у нас. С лета уже четвертый случай. Как костяшки домино — хлоп, хлоп, хлоп. Видимо, каждому браку отпущен определенный срок. Грустно.

Говард порывисто наклонился к ней, но промолчал.

— И, что еще хуже, предсказуемо. — Кики вздохнула. Скинула туфлю и, вытянув ногу, провела пальцами по спинке Мердока.

— Нам нужно поговорить, Говард, — сказала она. — Я так больше не могу. Давай поговорим.

Говард закусил губы и посмотрел на Мердока.

— Давай, но не сейчас.

— Но нам надо поговорить.

— Я не против. Но не сейчас. Пожалуйста.

Кики пожала плечами и снова стала гладить Мердока. Подобралась большим пальцем к собачьему уху, поставила его торчком. Свет на веранде погас, и они погрузились в обычную для пригорода темноту, лишь в кухне одиноко светилась маленькая лампочка под вытяжкой.

— Как прошел твой ужин?

— Неловко.

— Почему? Там была Клер?

— Нет. Это вообще не…

Они опять замолчали. Кики шумно выдохнула.

— Прости. Так почему неловко?

— Выступал хоровой клуб.

В полумраке он различил ее улыбку. Кики отводила глаза, но улыбалась.

— О Боже. Не может быть.

— В полном составе. В золотых жилетах. Окончательно разулыбавшаяся Кики понимающе

закивала.

— Они пели Like a Virgin?{47}

— Нет, песню U2.

Кики задумчиво намотала на руку уголок шали.

— Какую?

Говард назвал. Кики, хмурясь, допила ликер и налила еще.

— Не припоминаю. Напой.

— Напеть, как она на самом деле звучит или как они ее пели?

— Уж вряд ли это было ужаснее, чем в тот раз, помнишь? Я тогда чуть не лопнула от смеха.

— Да, в Йеле, — сказал Говард. В их семье он отвечал за даты, имена, названия, хотя считал это типично женской чертой. — На ужине в честь Ллойда.

— Ага. Соул в исполнении белого — это жестоко. Пришлось выйти: я хохотала до слез. Из-за того случая он до сих пор разговаривает со мной сквозь зубы.

— Ллойд — напыщенный осел.

— Что есть, то есть… — задумчиво сказала Кики, вертя в пальцах ножку бокала. — Но все-таки мы с тобой в тот вечер вели себя, как поросята.

Где-то завыла собака. Говард чувствовал, как Кикино обтянутое плотным зеленым шелком колено касается его колена. Интересно, а она заметила?

— Так вот, сегодня было хуже, — сказал он. Кики присвистнула.

— Хуже, чем в Йеле? Да ладно заливать!

— Хуже.

— Ты уж прости, но я не верю.

Своим приятным мелодичным голосом Говард затянул песню, очень точно копируя манеру исполнения «хористов».

Кики стиснула зубы. Ее грудь заколыхалась. Кики сдавленно захихикала, потом, не выдержав, запрокинула голову и разразилась хохотом.

— Ты нарочно так воешь!

Не прекращая петь, Говард отрицательно помотал головой.

Кики погрозила ему пальцем.

— А движения? Без них не то впечатление.

Не прекращая петь, Говард встал и повернулся к ней. Сначала он стоял неподвижно: надо было продумать движения и сообщить их плохо повинующемуся телу. На мгновение он даже запаниковал: замысел и воплощение никак не хотели стыковаться. Внезапно все срослось. Тело поняло, что от него требуется. Говард крутнулся вокруг своей оси и прищелкнул пальцами.

— Ой, перестань, замолчи! Не может быть! Ой!

Сотрясаясь всем телом, Кики упала на подушки. Говард увеличил темп и звук, продолжая выписывать ногами все более уверенные и замысловатые кренделя.

— Бог мой! И что ты сделал?

— Сбежал, — скороговоркой ответил Говард и снова запел.

В цокольном этаже открылась дверь в комнате Леви.

— Эй, вы! Потише! Тут люди пытаются поспать.

— Извини! — прошептал Говард.

Все еще посмеиваясь, он сел и поднес бокал к губам. Он надеялся, что Кики побудет с ним еще, но она встрепенулась, словно вспомнив о незаконченных делах. Она тоже продолжала смеяться, но счастливые нотки в ее смехе стихли, и он стал похожим на стон. Легкий вздох. Тишина.

— Ну что ж, — сказала Кики и вытерла глаза.

Говард поставил бокал на стол и открыл рот, но она уже шла к двери. В шкафу наверху, сказала она, есть чистые простыни, постели себе на диване.

8

Поспать Леви было необходимо. Он собирался с утра пораньше смотаться в Бостон и к полудню попасть в школу. В восемь тридцать он уже стоял в кухне, с ключами в кармане. А потом вдруг застрял возле шкафа с продуктами, высматривая сам не зная что. В детстве он бывал с матерью в разных районах Бостона, когда она навещала заболевших или одиноких знакомцев по госпиталю. Мать всегда везла с собой еду. Но сам Леви никогда еще с визитами не ездил. Он растерянно разглядывал полки. Наверху хлопнула дверь. Ухватив три пакетика азиатской лапши и пачку плова, он затолкал их в рюкзак и вышел из дома.

Уличная мода как нельзя лучше подходит для январских холодов. Другие мерзли, а Леви в своих толстовках с капюшонами уютно погрузился в музыку. Стоя на автобусной остановке, он, незаметно для самого себя, повторял слова песни, а в ней пелось-мечталось о девушке, да такой, чтобы все движения с ним в такт, животом к животу, взад-вперед, прыг-скок. Но единственной женщиной в поле зрения была каменная Дева Мария перед церковью Святого Петра за Левиной спиной. Он поглядел на ее миловидное горестное лицо, которое успел хорошо изучить, подолгу торча в ожидании автобуса на этой остановке. На руках у статуи недоставало больших пальцев. В ладонях лежал снег. Леви всегда смотрел, что там лежит. Ближе к концу весны это были цветочные лепестки, нападавшие с деревьев. Когда погода устанавливалась, в искалеченные руки люди клали всякую всячину: шоколадки, фотоснимки, распятия, однажды даже плюшевого медвежонка, — а иногда повязывали на запястье шелковую ленту. Леви никогда ничего не клал. Нехорошо ему, раз он не католик. Раз он вообще ничто.

Прибыл автобус. Леви его не заметил. И еле успел вскинуть руку. Автобус проскочил на пару метров вперед и с визгом затормозил. Леви неспешно, вразвалочку подошел.

— Слышь, ты, а нельзя было чуток за время посигналить? — сказал водитель с одним из этих дурацких протяжных бостонских акцентов. «Га-арвуд» вместо «Гарвард». «Ту-очка» вместо «точка». Типичный бостонский жирдяй из городской службы, такие вечно ходят с пятнами на рубашке и любят всем тыкать.

Леви опустил в автомат четыре четвертака.

— Я сказал, нельзя было заранее махнуть, молодой человек, чтоб я мог нормально остановиться?

Леви неторопливо вынул один наушник.

— Это вы мне?

— Да, с тобой говорю.

— Эй, приятель, мы вообще ехать будем или как? — донеслось из салона.

— Нахальный сопляк… — завелся водитель, но Леви не стал дослушивать. Сел, прислонился виском к холодному стеклу. И молча стал болеть за девушку в развевающемся шарфе, которая сломя голову неслась по заснеженному холму, чтобы перехватить автобус на следующей остановке.

Возле Веллингтон-сквер автобус подключился к воздушной контактной сети и, нырнув под землю, подкатил к станции метро, откуда шли поезда до Бостона. Леви купил пончик и порцию горячего шоколада. Сел на нужный поезд и выключил iPod. Раскрыл на коленях книгу, прижав ее локтями, чтобы греть ладони о стаканчик. Все полчаса езды до города обычно отдавались чтению. В подземке Леви прочел больше, чем в школе. Эту книгу он начал еще до Рождества. Читал Леви непрытко. За год выходило от силы три тома, да и то в исключительных случаях. Книга была о Гаити. Оставалось осилить пятьдесят одну страницу. Спроси Леви об этой книге, он бы поделился главным своим открытием: оказывается, есть под боком у Америки — так близко, что о ней ничего никогда не говорят, — маленькая страна, в которой тысячи черных людей живут в рабстве, сражаются и умирают на улицах за свободу. Им выбивают глаза и поджигают яйца, их рубят мачете и линчуют, насилуют и пытают, угнетают, тиранят, всячески притесняют и так далее, чтобы какой-то хмырь мог жить в единственном во всей стране приличном доме, большом белом доме на холме. Не факт, что книга была именно об этом, но Леви прочел ее так. Тамошние чуваки прямо помешались на этом белом доме. Папа Док, Бэби Док[92]. Похоже, они за много лет насмотрелись на белых людей в том белом доме и теперь решили, что пусть хоть все вокруг полягут, лишь бы им самим довелось там пожить. Леви, наверное, в жизни не читал ничего настолько депрессивного. Это было даже хуже убийства Тупака (о нем была последняя дочитанная до конца книжка). Две эти истории сильно растревожили Леви. В нем с детства воспитывали мягкость, открытость, либеральную восприимчивость к чужой боли. Последнее качество было так или иначе присуще всем Белси, но в Леви, по причине слабых познаний и в истории с экономикой, и в философии с антропологией, а также из-за отсутствия защитной идеологической скорлупы, оно проявлялось особенно заметно. Его потрясло, сколько зла делают друг другу люди. Белые — черным. Звери! Беря в руки книгу о Гаити, Леви тут же загорался гневом и сочувствием, ему хотелось подойти к гаитянам, что попадались на веллингтонских улицах, и хоть чем-то им помочь. Или, наоборот, остановить дорожное движение в стране Америке, встать перед американскими машинами и потребовать, чтобы кто-нибудь хоть что-нибудь сделал для этого несчастного, залитого кровью островка всего в часе морского пути от Флориды. Но для серьезных книг Леви был легкомысленным товарищем. Стоило ему забыть рюкзак с книгой про Гаити на недельку в шкафу, как остров с его историей снова скрывался в тумане. И снова Леви словно ничего о нем не знал. Больные СПИДом гаитяне в Гуантанамо, наркобароны, пытки заключенных, санкционированные государством убийства, рабство, беспредел ЦРУ, американская оккупация и коррупция — все исторические подробности выветривались у него из головы. Оставалось лишь обжигающее, непрошенное знание, что где - то, совсем рядом, жестоко страдают люди.

Через двадцать минут и пять страниц кромешной статистики Леви вышел на своей остановке и врубил музыку. Наверху он огляделся. Район был шумный. До чего чудно было видеть улицы, на которых все — черные! Словно вернулся домой, правда, люди вокруг сплошь незнакомые. А все-таки прохожие бегут мимо, словно он здешний, второй раз никто не глянет. Спросил дорогу у какого-то старика в старомодной шляпе, с «бабочкой» на шее. Едва тот открыл рот, стало ясно: проку от него не будет. Очень медленно старик сообщил, что отсюда нужно взять направо, пройти три квартала, миновать почтенного мистера Джонсона («Осторожно, там змеи!») и свернуть налево на площадь, потому как искомая улица находится, если он ничего не путает, где-то в тех краях. Леви мало что понял, но сказал спасибо и пошел направо. Стало накрапывать. Чего-чего, а непромокаемого плаща у Леви с собой не было. Если вся его амуниция намокнет, тащить ему на плечах вес своего тела, не меньше. Через три квартала, у какого-то ломбарда, он тормознул молодого пацана и получил внятные, доходчивые инструкции на знакомом языке. Перебежал наискосок площадь и быстро нашел улицу и дом. Это была большая квадратная коробка на двенадцать окон. Выглядела она так, словно от нее отсекли половину. Разрез краснел свежим кирпичом. Возле стены росли кусты и была помойка, валялся негодный, опрокинутый днищем вверх автомобиль. Леви двинулся вдоль фасада. Перед ним предстали три заколоченных лавочки: здесь благополучно прогорели слесарь, мясник и юрист. Входные двери были щедро утыканы кнопоками звонков. Леви сверился с бумажкой. Квартира 1295, комната 6Б.

— Эй, Чу!

Тишина. Но внутри точно кто-то был, потому что нажали кнопку обратной связи.

— Чу? Ты дома? Это Леви.

— Леви? — спросил полусонный Чу со своим с приятным французским выговором, как у Пепе ле Пью[93]. — Что ты тут делаешь, чувак?

Леви кашлянул. Лило теперь как из ведра. Капли шлепались о тротуар с неприятным звонким чпоканьем. Леви приблизил губы к динамику.

— Брат, я бежал мимо, я тут живу недалеко, а сверху эта хрень как польется, и вот… Ты в тот раз дал мне адрес, и я, по ходу дела…

— Хочешь зайти?

— Да… Просто… Слышь, Чу, на улице жуткий колотун. Пустишь, нет?

Снова тишина.

— Стой там, я сейчас.

Леви отпустил кнопку переговорного устройства и взгромоздился на узкий выступ порога, обеспечив себе сантиметров десять крыши. И чуть не свалился на открывшего дверь Чу. Они вошли в вонючий лестничный колодец. Сдвинули кулаки. Леви заметил, что у приятеля красные глаза. Тот мотнул головой: наверх. Они стали взбираться по ступенькам.

— Зачем ты пришел? — не оглянувшись, тускло и спокойно спросил Чу.

— Ну… Просто решил тебя проведать, — смущенно признался Леви.

— Я не болен.

— Ну, в гости заскочить. — Они добрались до площадки с раздолбанной дверью, кое-как залатанной куском некрашеной деревяшки. — Так в Америке говорят, когда кто-то к кому-то приходит узнать, как дела.

Чу открыл входную дверь.

— Хотел посмотреть, как я живу?

Это тоже было правдой, но, как неожиданно осознал Леви, данное объяснение тянуло максимум на троечку. Но в чем тогда дело? Он и сам точно не знал. Просто Чу не шел у него из головы. Потому что… Потому что Чу был не похож на других парней из тусовки. Не мотался бесцельно по стране с рюкзаком за спиной, не ошивался без дела, не танцевал на улицах — напротив, он всегда казался обособленным одиночкой. В общем, Леви просек, что Чу откровенно умнее своего окружения, и решил, что раз сам он много лет живет под одной крышей и нянчится с такими же жуткими умниками, то может пригодиться и новому другу. А потом, когда ему попалась та книжка про Гаити, в памяти всплыли кое-какие обрывочные наблюдения. Ходит в тряпье, никогда, в отличие от других, не купит себе сандвич или банку колы. Космы. Угрюмый вид. Шрам на руке.

— Да… В общем… Мы с тобой приятели, верно? То есть, ты, конечно, почти всегда молчишь, когда мы работаем, но… Я считаю тебя своим другом. Да. А о друзьях принято заботиться. В Америке.

Целую вечность Леви казалось, что Чу сейчас разорется и даст ему под зад. Но тот с тихим смехом опустил тяжелую руку на Левино плечо.

— Видать, тебе делать нечего. Занялся бы чем - нибудь.

Комната, в которую они вошли, оказалась средних размеров, но Леви поразило то, что вся мебель: кухонные причиндалы, кровать, стол — теснилась в одном помещении. Внутри было холодно и пахло марихуаной.

Леви снял рюкзак.

— Я тут принес всякой всячины.

— Всячины? — Чу достал из пепельницы и снова раскурил толстый косяк. Указал Леви на единственный стул, сам устроился на постели.

— Ну, еды.

— Это еще зачем? — вскинулся Чу, рубанув воздух рукой. — Я не голодаю. Мне гуманитарная помощь без надобности. Я всю неделю работал и в подачках не нуждаюсь.

— Нет, что ты! Так принято. Идешь в гости и что - нибудь с собой несешь. В Америке так все делают. Например, кекс. Моя мама всегда приносит кексы или пирог.

Чу медленно поднялся и взял протянутые пачки. Похоже, он толком не знал, что в них за еда, но сказал спасибо и, с любопытством на них поглядывая, отнес на кухонный стол.

— Кексов под рукой не оказалось, и я решил… Это китайский суп. В холод самое оно, — Леви изобразил озноб. — Ну, как дела? Во вторник вечером тебя не было.

Чу пожал плечами.

— Работал малость. Во вторник перепало несколько подработок.

На улице, щедро матюгаясь, заорал какой-то псих. Леви вздрогнул, а Чу, похоже, и не заметил.

— Да, дела, — сказал Леви. — У тебя тоже, как у меня, много разных наметок, это круто. Все время на ногах. Крутимся, как можем.

Леви сунул руки под себя, чтобы согреть. Он уже начинал жалеть, что пришел сюда. В этой комнате ничто не разбавляло тишины. Обычно в квартирах друзей фоном вещал телевизор. Отсутствие телевизора в этом вообще скудно обставленном жилище особенно остро, до нестерпимости, резануло Леви.

— Хочешь воды? — спросил Чу. — А может, рома? У меня настоящий.

Леви с сомнением улыбнулся. На часах было десять утра.

— Лучше воды.

Отвернув кран, Чу принялся хлопать дверцами кухонных шкафчиков в поисках чистого стакана. Леви огляделся. На низком столе возле его стула лежал большой лист желтой бумаги — один из тех гаитянских «бюллетеней», что задаром раздают на каждом углу. В глаза бросалась фотография: низенький чернокожий мужчина на золотом троне, рядом, на таком же троне, женщина смешанных кровей. «Да, я Жан-Бертран Аристид[94], - гласила подпись, — и я только и делаю, что забочусь о бедных, неграмотных гаитянах! Поэтому я и женился на моей прекрасной жене (я уже говорил, что она светлокожая???), она bourgeois de souche[95], не то что я, выходец из трущоб (как видите, я ничуть об этом не забываю!). Я не купил эти недорогие кресла на прибыль от наркотиков, что вы! Я мог бы быть ужасным тоталитарным диктатором, а я по-прежнему содержу свое многомиллионное поместье и продолжаю стирать гаитянскую бедноту в порошок!»

Чу поставил стакан с водой прямо на эту фотографию и сел обратно. На бумаге расползлось мокрое пятно. Хозяин курил косяк и молчал. Похоже, он не привык принимать гостей.

— У тебя есть музыка? Музыки у Чу не было.

— Ничего, если я?.. — Вынув из рюкзака небольшие белые колонки, Леви воткнул их в розетку и подсоединил к iPod. В комнате зазвучала песня, которую он слушал по дороге сюда. Чу восхищенно подался вперед.

— Бог мой! Такой громкий и такой маленький! Леви перебрался к нему и показал, как выбрать песню или альбом. Чу предложил ему свой косяк.

— Не, брат, я не курю. Астма и прочая ерундистика. Сидя рядом на полу, они целиком прослушали Fear

of Black Planet[96]. Сильно обкуренный, Чу, однако, помнил все слова и подпевал, параллельно пытаясь описать свои чувства от первого прослушивания пиратского диска с этим альбомом. «И тогда мы узнали, — с восторгом говорил он, выгибая вверх прижатую к полу худую ладонь. — А когда мы узнали — мы поняли! Наше гетто не одно на белом свете. Мне было всего тринадцать, но до меня вдруг озарило: в Америке есть гетто! Гетто Америки — Гаити!»

— Да… Круто подмечено, брат, — горячо кивал Леви. Его дурманило от одного только запаха, стоявшего в этой комнате.

— О да, ДА! — завопил Чу, когда началась следующая песня.

Таким криком он встречал каждую новую композицию. Чу не кивал в такт музыке, как это делал Леви, а странно трясся, словно на нем были ленты от вибромассажера для похудения. Леви каждый раз чуть не лопался от смеха.

— Жаль, не могу поставить тебе нашей, гаитянской, музыки, — посетовал Чу, когда альбом закончился и Леви стал щелкать кнопками и листать записи. — Тебе бы понравилось. Точно бы зацепило. Это политическая музыка, вроде регги, усек? Я бы тебе много чего порассказал про свою страну. Ты бы плакал. Эта музыка заставляет плакать.

— Да, дела, — отозвался Леви.

Он хотел рассказать о читаемой сейчас книге, но стеснялся. И потому уткнулся в свой музыкальный приборчик: нужный трек, записанный с ошибкой в названии, не отыскивался по алфавиту.

— Кстати, я знаю, что ты живешь не здесь, — прибавил Чу. — Слышишь? Я не идиот.

Он перекатился на спину и улегся прямо на пол. Задравшая футболка обнажила торчащие ребра. В его теле не было ни капли жира. Чу выпустил большое кольцо дыма, за ним второе, которое четко в него вписалось. Леви продолжал листать свою тысячу песен.

— Ты думаешь, мы тут все дремучие, от сохи, — сказал Чу, но без тени злости, а словно объективно констатируя факт. — Но не все из нас живут в такой дыре. Феликс обитает в Веллингтоне — #9632; конечно, ты этого не знал. В большом доме. Его брат заправляет там всеми такси. Он тебя видел.

Леви встал с коленей, держась к нему спиной. Врать в лицо он никогда не умел.

— Эээ… понимаешь, мой дядя, это он там живет… А я у него вроде как подрабатываю, прибираю во дворе и…

— Я был там во вторник. — Чу его не слушал. — В колледже. — Он выговорил это слово так, словно ему капнули на язык чернилами. — Прислуживал, как мартышка. Учитель сделался слугой. Это мука! Точно говорю, на себе испытал. — Он ударил кулаком в грудь. — Тут больно! Адская мука! — Он резко сел. — Я преподаю; там, на Гаити, я, видишь ли, учитель. Во как! Преподаю в школе. Французский язык и литературу.

Леви присвистнул:

— Ненавижу французский. А нам вдалбливают эту гадость. Бррр!

— И вот, — продолжал Чу, — кузен мне говорит: сходи, всего один вечер, тридцатка на нос. Умерь гордость! Надень мартышкин наряд, стань мартышкой и разноси важным белым профессорам креветки и вино. Там и тридцатки не вышло: пришлось отстегнуть за химчистку рабочей одежды. Чистыми перепало всего двадцать два доллара!

Чу протянул Леви косяк. Леви опять отказался.

— Как думаешь, сколько получают профессора? Сколько?

Не знаю, сказал Леви; он правда не знал. Из отца и двадцатку-то фиг выжмешь.

— А нам за то, что мы их обслуживаем, платят гроши. Чем не рабство? Что изменилось? А, к хренам собачьим! — сказал Чу, но с его акцентом это прозвучало беззубо и комично. — Хватит американской музыки. Поставь Марли! Я хочу что-нибудь из Марли!

Из Марли у Леви был только сборник «Лучшее», позаимствованный с материнского компакта.

— И я его видел, — Чу, с налитыми кровью глазами, встал на колени, вперил взгляд в неведомого демона где - то за пределами этой комнаты. — Сидит за столом, вылитый лорд. Сэр Монтэгю Кипе… — Чу сплюнул прямо на пол. Леви, который некогда долгое время считал, что чистота — лучшая красота, это покоробило. Как бы пересесть так, чтобы не видеть плевка?

— Знаю я этого кренделя, — сказал Леви, незаметно отодвигаясь. Чу рассмеялся. — Правда. То есть не то чтобы лично знаком, просто он… Папаша его на дух не переносит, стоит сказать его имя, как папаша словно…

Длинным указательным пальцем Чу ткнул прямо ему в лицо.

— Если ты его знаешь, знай следующее: этот человек — лжец и вор. Нам, нашей общине, все про него известно, мы следим, как он идет в гору: врет с три короба, наживает славу. Ты воруешь у бедных их искусство и на этом богатеешь! Ты богач! Те художники умирали от нищеты и голода. Они продали свои работы за бесценок от отчаянья — они не знали! Нищие, голодные! Я наливал ему вино… — Чу с утрированным подобострастием изобразил, будто наполняет бокал. — Никогда не продавай душу, брат. Она дороже двадцати двух долларов. Меня разрывало от горя. Не продавай ее за горсть монет. Все пытаются купить черного человека. Все, — стукнул он кулаком по ковру, — пытаются купить черного человека. Но он не продается. Его время грядет.

— Согласен, — поддакнул Леви и, не желая быть невежливым, взял в который раз протянутый ему косяк.

В то же утро, но в Веллингтоне, неожиданный визит нанесла Кики.

— Вы Клотильда?

Девушка, дрожа, смотрела на нее в щелку и явно не узнавала. Она была такая худенькая, что кости проступали сквозь джинсы.

— Меня зовут Кики, Кики Белси. Мы с вами встречались.

Клотильда открыла дверь шире. И, узнав Кики, пришла в замешательство. Вцепилась в ручку, заюлила, заерзала. Ей не хватало слов, чтобы выразить желаемое по - английски.

— О… madame, о, mon Dieu, мизис Кипе… Vous пе 1е savez pas? Мте Кипе n'est plus ici… Vous comprenez?

— Простите, я…

— Мизис Кипе, elle a ete tres malade, et tout d'un coup elle est morte! Мертвый!

— Да-да, я знаю, — замахала Кики, охлаждая ее пыл. — Господи, наверное, стоило сначала позвонить… Да, Клотильда, да, я понимаю. Я была на похоронах. Не волнуйся. Милочка, я пришла к мистеру Кипсу, профессору Кипсу. Он дома?

— Клотильда! — раздался из глубины дома голос Монти. — Закрой дверь, ferme, или хочешь нас заморозить? C'est froid, e'est tres froid. О Боже…

На дверь легла рука; дверь распахнулась; перед Кики предстал изумленный Кипе. Несмотря на костюм - тройку, вид у него был далеко не такой щеголеватый, как обычно. Вглядевшись, Кики поняла, что впечатление портят разросшиеся, кустистые брови.

— Миссис Белси?

— Да! Я… я…

При виде его крупной головы с блестящей макушкой и жестоких, навыкате, глаз Кики смешалась, растеряла все слова. Поэтому она молча протянула руку с пакетом из лучшей веллингтонской пекарни.

— Это мне? — спросил Монти.

— Вы были так… любезны в Лондоне, и я… Захотелось вас проведать и угостить…

— Тортом?

— Пирогом. Когда у человека горе, то, мне кажется…

Монти изумился еще больше, но быстро пришел

в себя.

— Постойте… Да вы входите… На улице жуткий холод. Ни к чему беседовать на пороге, входите. Клотильда, возьми у гостьи пальто.

Кики вошла в переднюю.

— Благодарю вас. Так вот, мне кажется, когда у человека горе, то все вдруг начинают его избегать. Я на себе ощутила: когда умерла моя мать, меня все сторонились, а мне было так обидно и ужасно одиноко, поэтому я решила навестить вас и детей, принести пирог и… Конечно, между нашими семьями бывали разногласия, но, по - моему, когда случается такое…

Она одернула себя за болтовню. На крошечную долю секунды Монти бросил взгляд на карманные часы.

— Ой, я не вовремя…

— Нет, что вы! Я собираюсь в колледж, но… — Он оглянулся вглубь прихожей и, коснувшись спины Кики, подтолкнул ее вперед. — Но я кое-что не завершил. Не могли бы вы… Разрешите оставить вас здесь на пару минут, пока я… Клотильда принесет чаю и… Располагайтесь, — проговорил он, когда они вошли в библиотеку, покрытую ковром из воловьей шкуры. — Клотильда!

Как и в прошлый раз, Кики присела у пианино и с грустной улыбкой оглядела ближайшие полки. Книги на букву «Н» стояли в безупречном порядке.

— Вернусь через минуту, — пробормотал Монти и хотел уйти, но тут в доме что-то грохнуло, и в передней послышался топот. Дверь в библиотеку распахнулась. На пороге стояла чернокожая девушка с заплаканным лицом. Она кипела от ярости и готова была ее выплеснуть, но вдруг увидела Кики. Злость сменилась удивлением.

— Шантель, это… — сказал Монти.

— Можно мне идти? Мне надо идти, — сказала девушка, делая несколько шагов вперед.

— Пожалуйста, как хотите, — спокойно ответил Монти, идя ей навстречу. — Продолжим наш разговор в обеденный перерыв. Жду вас в час в моем кабинете.

Кики услышала, как хлопнула входная дверь. Немного помедлив, Монти повернулся в гостье.

— Прошу прощения за этот инцидент.

— И вы меня извините, — сказала Кики, глядя на ковер под ногами. — Я не знала, что у вас гости.

— Это студентка… Собственно, в ней и было дело, — сказал Монти, подходя к белому креслу у окна и усаживаясь в него. Кики пришло в голову, что еще ни разу ей не доводилось видеть его в обычной домашней обстановке.

— По-моему, я раньше ее видела, она знакомая моей дочери.

Монти вздохнул.

— Несбыточные надежды. — Он посмотрел в потолок и перевел взгляд на Кики. — К чему давать этим молодым людям несбыточные надежды? Что хорошего из этого выйдет?

— Простите, не понимаю, — сказала Кики.

— Юная леди афроамериканского происхождения, которую вы здесь видели, — Монти решительно опустил руку с печаткой на подлокотник викторианского кресла, — не имеет высшего образования, не окончила среднюю школу, но тем не менее считает, что веллингтонское академическое общество обязано принять ее в свои священные ряды, а знаете почему? В качестве компенсации за несчастья — ее и ее родных. На самом деле, проблема существенно масштабнее. Эти дети требуют репарации за историю, и их в этом поощряют. Они пешки в политической игре, их кормят сказками. Меня это чрезвычайно удручает.

Слишком пышная речь для единственного слушателя. Кики не знала, что и сказать.

— Кажется, я не… Ачто конкретно она от вас хотела?

— Говоря упрощенным языком, она не платит за обучение и плохо успевает, однако желает продолжать обучение в Веллингтоне. И всего лишь потому, что у нее черная кожа и она бедна. Развращающая философия! Чему мы научим своих детей, если будем им внушать, что законы меритократии{48}, безусловные для их белых сверстников, для них не писаны?

После этого риторического вопроса повисла тишина. Монти снова вздохнул.

— И вот эта девушка заявляется ко мне — в мой дом, утром, без предупреждения, — и просит, чтобы я замолвил словечко на ученом совете и ей позволили и дальше посещать курс без законного на то основания. Она думает, что если ходит в одну со мной церковь, помогает в благотворительной миссии, то я ради нее обойду правила. Потому что я, как здесь любят говорить, ее «брат»? Я ответил, что делать этого не собираюсь. Результат вы видели. Истерика!

— А-а, — Кики скрестила руки на груди. — Да, я об этом слышала. Если не ошибаюсь, моя дочь добивается обратного.

Монти улыбнулся.

— Да. Она выступила с невероятно впечатляющей речью. Ох, боюсь, задаст она мне жару!

— Да, голубчик, — Кики укоризненно, как в церкви, покивала головой, — обязательно.

Монти снисходительно кивнул.

— А что же ваш пирог? — принял он вид безутешного вдовца. — Полагаю, он означает, что семьи Кипсов и Белси вновь враждуют.

— Нет… Зачем нам враждовать? В любви, как и… в науке, все средства хороши.

Монти опять улыбнулся. Глянул на часы и погладил живот.

— Съесть ваш пирог мне мешают не идеологические разногласия, а, к сожалению, время. Пора в колледж. Хотелось бы посидеть с вами, почаевничать. Очень мило с вашей стороны было зайти.

— Что ж, в другой раз. А вы пойдете в город пешком?

— Я всегда хожу пешком. Вам по пути? — Кики кивнула. — В таком случае, прогуляемся вместе, — произнес он с мощным раскатистым «р».

Опершись руками о колени, он встал, и тут Кики заметила позади него пустую стену.

— Ой!

Монти вопросительно взглянул на нее.

— Картина… Здесь раньше висела картина, да? С нарисованной женщиной?

Монти обернулся и посмотрел на пустое место.

— Действительно, висела. Но откуда вам это известно?

— Однажды мы сидели здесь с Карлин, и она рассказывала о той картине. Она очень ее любила. Та женщина была какая-то богиня, да? Символ чего-то. Необыкновенно красивая.

Монти снова посмотрел Кики:

— Могу вас заверить, что она не утратила своей красоты, а всего лишь переехала. Я решил повесить ее в своем кабинете на кафедре африканистики. Люблю на нее смотреть, — грустно сказал он и на мгновение уронил голову в ладонь. Потом подошел к двери и открыл ее перед Кики.

— Вы, должно быть, ужасно тоскуете по жене, — с жаром сказала Кики.

Уличи ее кто-нибудь в эмоциональном вампиризме, она бы вознегодовала: это просто сочувствие убитому горем человеку! — но, так или иначе, Монти не отозвался. Он молча подал ей пальто.

Выйдя на улицу, они зашагали рядышком по узкому тротуару, расчищенному совместными усилиями местных жителей.

— Знаете… Я все думаю о ваших недавних словах, насчет «развращающей философии», — сказала Кики, глядя под ноги, чтобы не поскользнуться на прозрачной ледяной корке. — Я ведь тоже от жизни поблажек не видела. И мать моя, и бабушка, и дети. Я своих всегда настраивала на противоположное. Мама говорила: «Тебе придется стараться в пять раз больше, чем твоей белой соседке по парте». В точку! Но ваши слова меня задели. Видите ли, я, хоть самой это не всегда было по нутру, всегда выступала за преимущественные права, ведь за них яростно ратовал и ратует мой супруг. Но ваш ход мысли меня заинтересовал. Есть над чем подумать.

— Возможность, — провозгласил Монти, — есть право, а не подарок. А права надо заслужить. Возможности должны предоставляться согласно установленному порядку. В противном случае рухнет вся система.

С впереди стоящего дерева на тротуар нападал высокий сугроб. Монти остановил Кики, указав на ручеек, бегущий меж двумя льдистыми берегами. Они сошли с тротуара на проезжую часть и шли по ней до пожарного депо.

— Насчет Америки есть вот какой момент, — возразила Кики. — Я допускаю, что для Европы все так, но в этой стране, столь долго обкрадывавшей в правах черных, наши возможности упорно тормозились, сводились на нет, как угодно назовите, и, чтобы наверстать упущенное, не допустимы ли некоторые послабления, скидки, встречные шаги? Нужно же восстановить равновесие, которое, мы все прекрасно знаем, чудовищно долго нарушалось. Там, где жила моя мать, сегрегированные автобусы попадались до 1973 года. Правда-правда. Все это было совсем еще недавно.

— Культивируя жертвенность, — ритмически гладкой самоцитатой ответил Монти, — мы так и будем растить жертв. И бездарные, неспособные люди так и будут занимать чужие места.

— Ну, не знаю, — Кики схватилась за штакетину и грузно перепрыгнула через большую лужу. — По-моему, когда черные протестуют против благ для черных, это попахивает, хм, ненавистью к себе. Вот уж из-за чего совсем не стоит ссориться между собой. Идет война! Черные мальчики гибнут на передовой на другом конце земного шара, они оказались в армии, потому что считают, что университеты не про них. Вот так.

Монти покачал головой и улыбнулся.

— Миссис Белси, вы хотите сказать, что я должен принимать на свои семинары неподготовленных студентов, лишь бы только им не пришлось служить в армии Соединенных Штатов?

— Зовите меня Кики. Возможно, я промахнулась с аргументом, но это и впрямь ненависть к себе! Когда я смотрю на Кондолизу-подлизу и Колиня, меня тошнит. Эти бешеные шавки так и рвутся от нас отделиться, дескать, мы свой шанс использовали, а теперь квота исчерпана, всем спасибо, до свиданья. А эти черные самоненавистники из правого крыла (простите, если я вас обижаю), разве они не того же поля ягоды? Я сейчас даже не беру в расчет политику, речь о… о… о психологии, что ли.

За разговором они дошли до вершины Веллингтонского холма и теперь услышали, как в церквях звонят полдень. Внизу под ними, в уютной снежной постели, лежал один из самых мирных, преуспевающих, высокообразованных и красивых городов Америки.

— Кики, я одного не пойму: как вам, либералам, не надоест верить сказкам. Вы недовольны мифом о сотворении мира, а у самих десяток собственных мифов. Либералы всегда отказывались верить в то, что консерваторы руководствуются столь же твердыми моральными принципами, как и те, которыми якобы руководствуются они, либералы. Вам приятнее верить, что консерваторы движимы глубокой ненавистью к себе, некоей… психологической ущербностью. А это, уважаемая, самая утешительная из всех сказок!

9

Подлинный талант Зоры Белси заключался не в сочинительстве стихов, а в умении добиваться своего. За полдня она могла настрочить адресату целых три письма. Виртуозно дозванивалась куда угодно. Составляла петиции и предъявляла ультиматумы. Когда город Веллингтон выписал ей незаслуженный (по ее мнению) штраф за неправильную парковку, дать задний ход пришлось не Зоре, а городу — на это ушло пять месяцев и тридцать телефонных звонков.

Особенно сильно настойчивость девушки проявлялась в виртуальном пространстве. За те две недели, что прошли с собрания факультета, Клер Малколм получила от Зоры Белси тридцать три — нет, тридцать четыре — электронных письма. Лидди Канталино только что их распечатала, а Клер посчитала. Затем сложила аккуратной стопкой на столе и стала ждать. Ровно в два часа в дверь постучали.

— Войдите!

Из-за двери высунулся зонт Эрскайна, дважды стукнул об пол. Следом появился его владелец, в голубой рубашке и зеленом жилете — от этого сочетания с глазами Клер стало твориться что-то странное.

— Привет, Эрск, спасибо, что пришел. Я понимаю, это совершенно не твоя проблема, и потому очень тебе признательна.

— К твоим услугам, — поклонился Эрскайн.

Клер переплела пальцы рук.

— Если начистоту, мне требуется помощь. Зора Белси наседает, чтобы я вступилась за того паренька, да я и сама рада бы, но, в конечном счете, я здесь бессильна, а она не верит.

— Что это? — Эрскайн указал на распечатки и сел. — Собрание писем Зоры Белси?

— Она сводит меня с ума. Одержимая. И это я, заметь, на ее стороне. Представь, каково ее противникам?

— Представляю, — сказал Эрскайн и вынул из нагрудного кармана очки.

— Она написала длиннющую петицию, собирает подписи; хочет, чтобы я одним махом перекроила университетские правила. Но не могу же я сочинить для этого паренька место в Веллингтоне! Я бы с радостью и дальше его учила, но если Кипе вынуждает ученый совет запретить вольнослушателей, что я могу? У меня связаны руки. Я сейчас и так, по-моему, вкалываю круглосуточно: ворох непроверенных работ, три задолженных издателям книги, супружеская жизнь по интернету, и вообще…

— Тише, тише, — Эрскайн накрыл ее руку своей ладонью, теплой, сухой, пухлой. — Предоставь это мне, хорошо, Клер?[97] Я знаю Зору Белси с раннего детства. Она любит поднимать шумиху, но чаще всего это не всерьез, напоказ. Я все улажу.

— Правда? Ты прелесть! А то я совершенно измоталась.

— Интересно у нее, надо сказать, озаглавлены письма, — неожиданно сказал Эрскайн. — Впечатляет. Re: Сорок акров и мул. Re: Даешь право на участие. Re: Могут ли наши колледжи покупать таланты? А что, этот молодой человек действительно очень талантлив?

Клер сморщила веснушчатый носик. — Ты знаешь, да. Он, конечно, абсолютно дремучий, но талантливый. Чрезвычайно харизматичен и очень красив. Очень. Этот Карл рэппер, и рэппер замечательный, плюс одаренный и увлеченный своим делом. Учить его — одно удовольствие. Эрскайн, скажи, ты можешь что-нибудь сделать? Подыскать ему здесь какую-нибудь работу?

— Запросто. Зачислим его в штат преподавателем! Оба расхохотались, однако, смех Клер прозвучал жалобно. Она оперлась подбородком на руку, сказала:

— Не хочется теперь вышвырнуть его обратно на улицу. Мы-то с тобой понимаем, что, скорее всего, в следующем месяце ученый совет проголосует за запрет вольнослушателей, и парню дадут пинка под зад. А вот если бы он тут работал… Не стоило брать его в свой семинар, зря я взялась за эту затею. Чувствую теперь, что откусила слишком бо…

Зазвонил телефон. Подняв вверх указательный палец, Клер сняла трубку.

— Я возьму? — одними губами произнес Эрскайн, показывая на распечатки, и встал.

Клер кивнула. Эрскайн помахал ей на прощанье зонтом.

Величайший талант Эрскайна (не считая энциклопедических познаний в африканской литературе) заключался в умении сделать так, чтобы люди мнили себя персонами куда более важными, чем являлись в действительности. Способы у Эрскайна имелись самые разные. Он мог передать одну и ту же информацию и через секретаршу на автоответчик, и письмом по электронной почте, и с помощью написанной от руки записки. Или на вечеринке отвести вас в сторонку и поделиться приватным воспоминанием детства. Вам, недавно приехавшей в эти края выпускнице Калифорнийского университета, и в голову не приходило, что этим воспоминанием он приватно делился с каждой второй своей студенткой. Эрскайн был настоящим мастером притворной лести, дутого почета, мнимого уважительного внимания. Когда он вас хвалил или оказывал должностную любезность, могло показаться, будто он делает это ради вашего блага. И вам действительно могла быть от этого польза. Однако почти всегда для себя лично он извлекал еще большую выгоду. Оказывая вам огромную честь выступить на конференции в Балтиморе, Эрскайн просто освобождал себя от необходимости туда ехать. А если ваше имя упоминалось в редакторском составе какой-нибудь антологии, это означало, что Эрскайн чужим трудом сдержал собственное обещание, которое дал издателю, но в силу сторонних обязательств не смог выполнить сам. Что ж тут плохого? И вам радость, и Эрскайну хорошо. Так Эрскайн и жил-поживал себе в Веллингтоне. Иногда, правда, попадались заковыристые личности, которых он не в силах был осчастливить. Похвалы их не умиротворяли, не притупляли неприязни и недоверия к нему. Тогда Эрскайн доставал припасенный козырь. Когда возникала угроза его миру и благоденствию, когда его не желали ни любить, ни оставить в покое (этого он жаждал больше всего), когда, как в случае с Карлом Томасом, кому-то причиняли головную боль, из-за чего болела голова у самого Эрскайна, — тогда Эрскайн, пользуясь полномочиями заместителя заведующего кафедры африканистики, просто давал должности. Вернее, создавал должности на пустом месте. Одним из его изобретений был пост заведующего библиотекой афроамериканской музыки. Из него естественным образом отпочковывалась вакансия сотрудника архива хип-хопа.

* * *

Ни разу еще у Карла не было такой работы. Платили ему, как среднему мелкому служащему (за те же деньги он подшивал бумаги в юридической конторе и отвечал на звонки на радиостанции для черных). Не в этом суть. Главное, его пригласили потому, что он в теме, он разбирается в хип - хопе и знает о нем больше многих, а в этом колледже, наверное, больше всех. И вот его знания пришлись кстати. Он теперь сотрудник архива. На адрес материнской квартирки в Роксбери приходят чеки в веллингтонских конвертах с веллингтонским гербом. Мать как бы случайно оставляет их на видном месте в кухне, чтобы гости увидели. Ко всему прочему, здесь не требовалось наряжаться в костюм. Напротив, казалось, чем непринужденнее он одевался, тем больше это было по душе окружающим. Его рабочее место находилось на задворках кафедры африканистики, в тупике, из которого двери вели в три комнатушки. В одной из них за круглым столом трудились Карл и мисс Илайша Парк, заведующая музыкальной библиотекой. Эту низенькую чернокожую толстушку, выпускницу какого-то третьеразрядного университета на Юге, Эрскайн встретил в одном из промо-туров в поддержку своих книг. Величественный Веллингтон вызывал у нее такое же, как у Карла, смешанное чувство восторга и обиды. Они сплотились и на пару презирали студентов и преподавателей, но при этом, если «эти» обходились с «нами» по-доброму, таяли от благодарности. Им хорошо работалось бок о бок: каждый молча трудился за своим компьютером. Илайша корпела над «сопроводительными карточками» — заумными отрывками из истории черной музыки, которые предполагалось размещать рядом с компакт-дисками и пластинками, а Карлу компьютер был нужен лишь для поиска в Гугле. Не для баловства — для дела: в его обязанности входило отслеживать новинки и на свое усмотрение пополнять архив. На месяц давалась фиксированная сумма. Покупать диски Карл обожал, а теперь это стало его работой! За первую неделю трудовой вахты он истратил львиную долю месячного бюджета. Но Илайша не стала поднимать вой. Его начальница отличалась спокойным нравом и терпением и, подобно многим женщинам в жизни Карла, всегда старалась помочь, прикрыть его промахи. Она любезно подправила цифры и попросила в будущем быть внимательнее. С ума сойти! Еще Карл должен был ксерокопировать и раскладывать по алфавиту обложки самой старой части архива, конца сороковых. Попадались классические вещи. Пятеро чуваков с афро-прическами, в коротких розовых шортах, позируют в обнимку на фоне «Кадиллака», за рулем которого сидит обезьяна в солнцезащитных очках. Классика. Соседские пацаны, когда прослышали о его новой работе, глаза вытаращили. Слушаешь музыку, покупаешь диски, а тебе за это еще и платят! «Братан, ты тыришь бабло прямо у них из-под носа! Козырно!» Как ни странно, эти похвалы немного бесили Карла. Вот заладили: классная работенка, ничего не делаешь, только денежки гребешь. Как это ничего? Профессор Эрскайн Джиджиди лично приветствовал его письмом: сказал, Карл вносит свой вклад в «работу на благо будущих поколений — создание публичной библиотеки, посвященной общей для нас с Вами акустической культуре». Ничего себе «ничего»!

Работа была три дня в неделю. То есть предполагалось, что три, но он приходил каждый день. Илайша порой бросала на него обеспокоенные взгляды: для пяти дней в неделю работы было маловато. Он мог бы еще полгода снимать копии с груды неразобранных альбомных обложек, но это было явно бессмысленное, нарочно придуманное занятие, — просто они не знали, на что он способен. Между тем, он бурлил идеями, как оптимизировать архив и сделать его удобным для студентов. Он хотел обустроить здесь все, как в больших музыкальных магазинах: идешь между рядов, берешь наушники — и тебе, пожалуйста, сотни композиций. Плюс в их архиве наушники можно будет подсоединить к компьютерному дисплею, на котором будут автоматически высвечиваться подборки Илайшиных обзорных статей.

— Дорогая затея, — сказала Илайша, выслушав его.

— Конечно. Но объясни мне смысл делать библиотеку, если в ней ничего нельзя послушать? Кому нужны старые пластинки? Молодежь сейчас вообще не в курсе, что такое граммофон.

— И все-таки это дорого.

Карл хотел обсудить свою идею с Эрскайном, но чувак был вечно занят, а когда они случайно столкнулись в коридоре, даже его не вспомнил и предложил все вопросы адресовать заведующей библиотекой — как ее зовут? Ах, да, Илайше Парк. Когда Карл рассказал об этой встрече Илайше, она сняла очки и выдала мысль, которая глубоко запала ему в душу и поселилась там, как песня.

— В нашей работе, — сказала Илайша; — нужно уметь самому находить для себя интерес. Конечно, здорово проходить в эти ворота, сидеть в столовке, делая вид, что ты студент, и все такое прочее…

При этих словах Карл, если б мог, покраснел бы. Четко она его вычислила! Ему и вправду нравилось проходить по заснеженному двору с рюкзаком за плечами, сидеть в шумной столовой, словно он, как мечталось матери, настоящий студент.

— Но люди вроде нас с тобой, — продолжала Илайша, — не являются полноправными членами здешнего общества, верно? По крайней мере, никто нас таковыми не считает. Хочешь, чтобы твоя работа была не скучной, сам сделай ее такой. Никто за тебя не впряжется, поверь.

Таким образом, на третьей рабочей неделе Карл взялся за написание карточек. С точки зрения денег и времени выгоды в этом не было ни капли: сверхурочных ему не платили. Но впервые в жизни он увлекся работой, впервые ему было интересно. Кстати, почему Илайша, специалист по блюзу, вечно спрашивает у него то одно, то другое про рэпперов и историю рэпа, если у нее самой есть пара извилин в голове и клавиатура под рукой? Его дебютом стала сопроводительная карточка к Тупаку Шакуру. Он думал просто написать биографию на тысячу знаков, как просила Илайша, а она потом пусть добавит мини-дискографию и библиографию в помощь студентам, которые захотят еще что-нибудь послушать или почитать по этой теме. Он сел за компьютер в десять утра. К обеду вышло пять тысяч знаков. При этом тинейджер Тупак пока даже не переехал с Восточного побережья на Западное. Илайша предложила вместо отдельных персонажей брать какой-нибудь аспект рэп-музыки и описывать его во всех проявлениях, чтобы у посетителей библиотеки складывалась целостная картина. Не помогло. Пять дней назад Карл взялся за тему перекрестка. Любые упоминания о перекрестках, обложки альбомов с изображением перекрестка, композиции, посвященные распутью на жизненном пути. Пятнадцать тысяч слов и цифр. На него словно печатная лихорадка напала. Где была та лихорадка, когда он в школу ходил?

— Тук-тук, — сказала Зора, что было излишне: девушка уже заглянула внутрь и барабанила в открытую дверь. — Ты занят? Пробегала мимо, решила заглянуть.

Карл сдвинул бейсболку на затылок и с раздражением оторвался от клавиатуры. Он, конечно, старался соблюдать ответную любезность, но эта девушка все портила. Есть люди, которые не дают по ним соскучиться. Зора «пробегала мимо» не меньше двух раз в день, чаще всего, с новостями о ходе кампании в его защиту. И у него язык не поворачивался признаться, что ему уже глубоко плевать, вытурят его с семинара Клер Малколм или нет.

— Как всегда, весь в работе, — сказала Зора, входя в комнату.

Потрясенному взору Карла открылась грандиозная ложбина между грудями, которые были приподняты, стиснуты и помещены в узкий белый топ, не вполне справлявшийся с оказанным доверием. Вместо пиджака на Зориных плечах болталась нелепая тряпка вроде шали, которая то и дело сползала с левого плеча, и приходилось ее поправлять.

— Привет, профессор Томас. Зашла тебя проведать.

— Привет, — сказал Карл и инстинктивно попятился вместе со стулом. Вынул наушники из ушей. — Ты сегодня какая-то не такая. Куда-то собралась? Ты очень… Тебе не холодно?

— Да нет. А где Илайша? Обедает? — Карл кивнул и посмотрел на экран. Он не успел дописать предложение. Зора уселась на стул Илайши и верхом на нем обкатила вокруг стола — поближе к Карлу.

— А ты пообедать не хочешь? — спросила она. — Можем вместе сходить. У меня «окно» до трех.

— Эээ… Я бы не против, но работы навалом. Лучше посижу, доделаю.

— А, — сказала Зора. — Ну ладно.

— В другой раз — без проблем, но сегодня никак не могу сосредоточиться — очень шумно. Эти там уже час орут. Ты случайно не в курсе, что там такое?

Зора подошла к окну и подняла жалюзи.

— Гаитяне митингуют, — сказала она, открывая окно. — Тебе с твоего места не видно. Ого, да на площади целая толпа! Раздают листовки. Потом, наверное, начнется марш протеста.

— Пусть мне не видно, зато как слышно! Ну и чем они недовольны?

— Мизерной зарплатой, наездами от каждого встречного-поперечного и, думаю, много чем еще. — Зора закрыла окно и снова села. Привалившись к его плечу, заглянула в компьютер. Карл загородил монитор.

— Погоди! Я еще ошибки не проверил.

Зора отвела его ладони в сторону.

— Перекресток… Альбом Трейси Чепмен[98]?

— Нет, — сказал Карл. — Лейтмотив в рэпе.

— Понятно, — шутливо сказала его Зора. — Прошу меня извинить. Лейтмотив.

— Думаешь, раз это слово знаешь ты, так я его знать не могу, да? — взвился Карл и сразу об этом пожалел. С этими неженками из благополучных семей так строго нельзя, вмиг расклеиваются.

— Нет, что ты, Карл… Я совсем не то имела в виду.

— Ладно, ладно. Знаю. Успокойся. — Он мягко потрепал ее по руке. Он и не подозревал, какой электрический разряд прошел по ее телу от этого прикосновения. Она чудно вытаращила глаза.

— Что ты на меня так странно смотришь?

— Ничего, просто я… Я очень горжусь тобой.

Карл рассмеялся.

— Серьезно. Ты удивительный человек. Посмотри, чего ты уже достиг и достигаешь с каждым днем. Потому я за тебя и борюсь. Ты заслуживаешь здесь учиться. Ты в пятнадцать раз одареннее и трудолюбивее, чем многие из этих суперпривилегированных дебилов.

— Хватит заливать.

— Нет, правда.

— Настоящая правда в том, что, если бы не ты, ничего бы вообще не было. С этого и надо начинать, раз уж ты решила развести тут шоу Опры Уинфри.

— Хватит заливать, — просияв, сказала Зора.

— Оба заткнемся в тряпочку, — предложил Карл и нажал на клавишу. Компьютер, несколько секунд назад перешедший в спящий режим, вновь ожил. Карл попытался восстановить ход мысли последнего, недописанного предложения.

— Я собрала еще пятьдесят подписей под петицией; она в сумке. Показать?

Карл не сразу понял, о чем речь.

— А, да… Круто. Не, не парься, не доставай. Хотя здорово, конечно. Спасибо, Зора. Я правда ценю то, что ты для меня делаешь.

Зора ничего не сказала, но отважно перешла к следующему пункту своего (составленного еще до Рождества) плана: ответному похлопыванию по руке. Дважды быстро коснулась его руки. Он не вскрикнул. Не кинулся бежать.

— Мне в самом деле интересно, — сказала она, кивнув на экран. И еще придвинула свой стул. Карл откинулся на спинку и начал вкратце рассказывать ей об образе перекрестка и его значении в творчестве рэпперов. Перекресток — это символ личного решения и выбора, символ «честной жизни», символ истории хип-хопа, раскола на «социальную» лирику и «гангсту». Рассказывая, он все больше оживлялся, увлекался темой.

— Прикинь, я сам его часто использовал, и даже не задумывался почему. А потом Илайша, такая, мне говорит: «Помнишь роспись на стене в Роксбери, где в арке стул висит?». И тут до меня, конечно, сразу дошло, я ведь там живу недалеко. Понимаешь, о чем я?

— Приблизительно, — сказала Зора. На самом деле, она была в Роксбери лишь однажды, когда во время месяца истории афроамериканского населения их класс туда водили на экскурсию.

— Значит, ты видела, там перекресток нарисован? И змеи, и тот чувак — теперь я в курсе, что это Роберт Джонсон[99]. Прикинь, я всю жизнь жил рядом с этой росписью и не знал, кто на ней… Ладно, неважно. На рисунке том перекресток, на нем сидит Джонсон, ждет дьявола, чтобы душу ему продать. Потому-то (во они там глотку дерут!) в арке и висит настоящий стул. Я всю жизнь ломал голову, кто и зачем его там повесил. А это стул Джонсона, понимаешь? Сидеть на перекрестке. Это потом прошло через весь хип-хоп — и, по-моему, отражает самую суть рэпа. ВКАЛЫВАЙ КАК ПРОКЛЯТЫЙ{49}. А ведь наверху на стене так и написано, верно? Над стулом. Это главный принцип рэп-музыки. Вкалывай как проклятый. В общем, я прослеживаю эту идею в… Не, ну нормально так надрываться? Мысли разбегаются!

— Форточка открыта.

— Да знаю я, только не знаю, как ее закрыть. Эти окна как-то криво закрываются.

— К ним просто нужно приноровиться.

— Что бы я делал без моей подружки? — Он игриво шлепнул поднявшуюся Зору по широкому заду. — Всегда ты меня выручаешь. Знаешь все на свете.

Зора подкатила стул к окну и показала, как захлопнуть форточку.

— Так-то лучше, — сказал Карл. — Тишина рабочему парню не помешает.

* * *

В родном городе в гостиницах не живешь, а потому плохо в них ориентируешься. Приезжим коллегам Говард десять лет нахваливал отель на набережной под названием «Барринггон», хотя в действительности, не считая поверхностного знакомства с вестибюлем, ничего об этом заведении не знал. Сегодня ему предстояло познакомиться с ним поближе. Он сидел на диване в псевдогеоргианском стиле и ждал ее. В окно была видна скованная льдом река, во льду отражалось белое небо. Внутри Говарда царила пустота. Ни вины, ни даже вожделения. Прийти сюда его вынудили электронные письма, которыми она забросала его на прошлой неделе; они были щедро иллюстрированы любительскими порнографическими снимками — похоже, в наши дни в таких забавах искушены все юные девы. Он не мог понять, зачем ей это нужно. Назавтра после того ужина она прислала ему гневное письмо, он вяло извинился и больше не ждал от нее вестей. Но, в отличие от жены, любовница Виктория тут же его простила. Похоже, его фокус с исчезновением лишь сильнее распалил ее желание повторить лондонское приключение. У Говарда не осталось сил, чтобы сопротивляться натиску кого бы то ни было. Он открывал все вложенные файлы и провел плодотворную неделю, неутомимо терзая под столом свой член; распаляясь, представлял, как она будет проделывать с ним все, что обещала в письмах. Залезаю под стол. Открываю рот. Сосу. Сосу. Сосу. До чего сексуально звучит! Говард практически не имел дела с порнографией (а однажды содействовал изданию обличительной книги на эту тему, под редакцией Стайнем[100]). Современный секс — грубый, техничный, нахрапистый, неистовый — завораживал его. Он подходил к его настроению. Двадцать лет назад Говард, может, и устоял бы. Но не теперь. Виктория слала ему фотографии отверстий и входов, которые только его и ждут, — и все это без разговоров, споров, конфликтующих сторон и грядущих осложнений. Говарду пятьдесят семь. Он тридцать лет женат на женщине с трудным характером. Засадить в чье-нибудь гостеприимное отверстие — лучший выпад, который он мог сделать сейчас на арене семейного сражения. Бороться уже не за что, нечего спасать. Скоро его, видимо, турнут из дома, и станет он жить, как живут многие его знакомые: одинокий, нагловатый, вечно под хмельком. Так что какая теперь разница? Чему быть, того не миновать. А вот и оно, неминуемое, — точнее, она. Вращающиеся двери выплюнули ее, предсказуемо обворожительную, в желтом пальто со стоячим воротником и большими квадратными пуговицами. Они обменялись скупым приветствием. Говард пошел к стойке за ключом.

— Номер с окном на улицу, сэр, — сказал администратор (Говард делал вид, что собирается здесь ночевать). — Сегодня в городе марш протеста, возможно, будет шумно. В случае дискомфорта просто позвоните нам, мы попробуем подыскать другой вариант. Всего хорошего.

В лифте они поднимались одни, и Виктория ухватила его за ширинку. Номер 614. У двери она прижала его стене и набросилась с поцелуями.

— На этот раз ты не бежишь? — прошептала она.

— Нет… Подожди. Давай войдем, — сказал он, опуская карточку в щель. Загорелась зеленая лампочка, щелкнул замок. Они очутились в затхлой сумеречной комнате с задернутыми занавесками. По ней гулял холодный ветерок, с улицы доносился невнятный рокот толпы. Он пошел закрыть окно.

— Занавески не трогай. Обойдемся без зрителей.

Она скинула на пол свое желтое пальто и в пыльном

луче света предстала пред Говардом во всем великолепии юности. Корсет, чулки, трусики-танга, подвязки — все скучные детали на месте.

— Ой! Пардон! Извините, пожалуйста!

На пороге ванной комнаты с ведром в руке стояла черная женщина за пятьдесят, в футболке и тренировочных штанах. Взвизгнув, Виктория нырнула на пол за своим пальто.

— Пожалуйста, простите, — сказала женщина. — Я убираюсь… Я приду после…

— Ты что, не слышала, как мы вошли? — запальчиво поинтересовалась Виктория, стремительно выпрямляясь.

Женщина жалобно посмотрела на Говарда. Накинув пальто на плечи, как плащ, Виктория шагнула к своей жертве.

— Отвечай.

— Мой английский… Повторите, что вы сказали, пожалуйста…

На улице нарастал шум беспорядков.

— Черт побери, ты прекрасно слышала, как мы вошли. Почему ты не предупредила нас о своем присутствии?

— Простите, простите, пардон, — проговорила женщина и попятилась к выходу.

— Нет, — сказала Виктория. — Не уходи. Отвечай мне. Ау! По-английски говоришь?

— Виктория, не надо, — сказал Говард.

— Извините, простите, — лопотала горничная. Кланяясь и кивая, она открыла дверь и благополучно сбежала. Дверь медленно закрылась и защелкнулась. Они остались наедине.

— Такие моменты меня ужасно бесят, — сказала Виктория. — Ладно. Ерунда. Прости.

Она тихо рассмеялась и шагнула к Говарду. Говард сделал шаг назад.

— Мне кажется, это несколько испортило… — сказал он, глядя на Викторию.

— Тсс, — говорила та, приближаясь и скидывая пальто с одного плеча. Прильнула к нему, мягко надавила бедром на пах. Говард подготавливал избитую фразу, она отлично подошла к пальто, корсету, подтяжкам и тапочкам с пушистыми носами, которые Виктория принесла с собой в школьной сумке.

— Прости, я не могу!

10

— Это очень просто. Я сохранил все картины на жестком диске. Тебе осталось только выстроить их в том порядке, в каком они понадобятся на лекции, и вставить, тоже по порядку, цитаты или диаграммы, как в обычном текстовом файле. А затем мы переведем это в нужный формат. Смотри. — Смит Дж. Миллер перегнулся через Говардово плечо и дотронулся до клавиатуры. Дыхание у него было младенческое: теплое, чистое, свежее, словно парное. — Щелкаем и перетаскиваем. Щелкаем и перетаскиваем. А можно брать исходники из Интернета. Видел, я сохранил ссылку на сайт про Рембрандта? Там есть все нужные картины в хорошем разрешении. Годится?

Говард молча кивнул.

— Схожу пообедаю, а потом вернусь, заберу у тебя файл и перегоню в Power Point. Годится? За этими технологиями будущее.

Говард уныло смотрел в монитор.

— Говард, — Смит положил руку ему на плечо, — лекция будет отличная. Приятная атмосфера, маленькая приятная галерейка, все свои. Попьем вина, поедим сыра, послушаем лекцию — и по домам. Все пройдет как по маслу, на профессиональном уровне. Не волнуйся. Ты читал лекции миллион раз. А в этот раз тебе чуток поможет мистер Билл Гейте. Ладно, к трем вернусь за материалами.

Смит сжал на прощание плечо Говарда и подхватил свой тощий портфель.

— Постой… — сказал Говард. — Мы приглашения разослали?

— Еще в ноябре.

— Берчфилд, Фонтейн, Френчу…

— Говард, мы пригласили всех, кто для тебя важен. Все готово. Ни о чем не волнуйся. Нам только с программой закончить, и хоть сейчас в путь.

— А жену мою ты позвал?

Смит переложил портфель в другую руку и в замешательстве посмотрел на начальника.

— Кики? Говард, прости… Я, как обычно, отправил приглашения коллегам, но если ты дашь мне список своих друзей и близких…

Говард отмахнулся.

— Что ж, тогда пока, — отсалютовал Смит. — Я свою часть работы сделал. Буду в три.

Он ушел. Говард побродил по открытому Смитом сайту. Нашел список полотен и щелкнул мышкой на «Портрет старейшин суконного цеха», более известный как «Синдики». На картине изображен стол, за которым расположились шестеро голландцев в черных одеждах, все примерно Говардова возраста. В семнадцатом веке в обязанности амстердамских суконщиков входила оценка образцов ткани. Старейшин назначали ежегодно, от них требовалось умение определить однородность окраса и качество материи. Стол, за которым сидят синдики, покрыт турецким ковром. На освещенных участках Рембрандт тщательно прописывает его насыщенный винный цвет, замысловатый узор золотого шитья. Люди на картинах представлены в разных позах, их лица обращены к зрителю. За четыреста лет вокруг этого полотна навертелась целая история, с деталями и подробностями. Считается, что художник изобразил собрание пайщиков; старейшины, как на современных групповых обсуждениях, сидят на возвышении, внизу находятся невидимые нам участники собрания, один из которых только что задал суконщикам сложный вопрос. Рембрандт сидит чуть поодаль от спросившего и зарисовывает сценку. Под его кистью лица торговцев обретают индивидуальность, каждое из них отражает несколько иное отношение к затронутой проблеме. Судя по всему, вопрос заставил синдиков задуматься. Они являют собой воплощенную рассудительность — взвешенную, разумную, благодушную. Такова традиционная версия искусствоведов.

Ниспровергатель авторитетов Говард отметает эти глупые домыслы. Откуда нам знать, что за рамой картины? Какие участники собрания? Какой вопрос? Какая рассудительность? Чепуха это, общепринятая сентиментальщина! Думать, заявляет Говард, будто на полотне запечатлен реальный момент, — анахроничное, растиражированное заблуждение. Все это псевдоисторические бредни, вдобавок с неприятным религиозным налетом. Нам хочется думать, будто синдики — волхвы, мудрые судии тех воображаемых зрителей, исподволь оценивающие и нас с вами. Но в действительности ничего этого на картине нет. А есть шесть богачей, которые позируют для портрета и хотят — требуют, — чтобы их запечатлели в виде обеспеченных, успешных, высоконравственных людей. Рембрандт (получивший за свои труды приличное вознаграждение) просто им угождает. Синдики ни на кого не смотрят, им не на кого смотреть. В данной картине мастер всего лишь упражнялся в передаче художественными средствами атмосферы власти и богатства — причем в результате, по мнению Говарда, вышла отталкивающая карикатура. Так ораторствует Говард. За много лет он столько раз это повторил и написал, что уже забыл, откуда изначально почерпнул свое мнение. Надо будет для лекции кое-что перелистать. От этой мысли на него наваливается усталость. Он обмякает в кресле.

Портативный обогреватель в кабинете жарит вовсю, горячий, плотный воздух словно придавливает Говарда. Щелкая мышкой, Говард увеличивает изображение до размеров экрана. Смотрит на мужчин. За окном тают и истекают каплями сосульки, два месяца украшавшие карнизы. Снег во дворе съеживается, открывая оазисы травы, но радоваться пока преждевременно: еще будут снегопады. Говард разглядывает мужчин. В коридоре, отмечая час, звенит звонок. Слышен лязг трамвая, ловящего над собой провода, пустопорожняя болтовня студентов. Говард смотрит на мужчин. История сохранила имена некоторых из них. Говард смотрит на Волкерта Янса, меннонита и собирателя диковин. Смотрит на Якоба ван Лоона, суконщика-католика из лавки на углу улиц Дам и Калверстраат. Йохем ван Неве похож на спаниеля, у него располагающее лицо и добрые глаза, Говарду он даже нравится. Сколько раз глядел Говард на этих мужчин? Впервые он увидел репродукцию картины в четырнадцать лет — в школе, на уроке МХК. Он страшно удивился и перепугался, обнаружив, что синдики смотрят прямо на него, их глаза, как выразился учитель, «следуют за вами по всему классу»; при этом, когда Говард пытался сам смотреть на синдиков, он не мог поймать их взгляд. Говард смотрел на мужчин. Мужчины смотрели на Говарда. В тот день, сорок три года назад, он был неотесанным умником с перепачканными коленками и крутым нравом, красивым, одухотворенным волчонком без роду без племени, но с большими амбициями, — таким Говарда Белси видели и судили синдики в тот день. Каков их приговор сейчас? Говард смотрел на мужчин. Мужчины смотрели на Говарда. Говард смотрел на мужчин. Мужчины смотрели на Говарда.

Говард нажал на кнопку увеличения. Ближе, ближе, еще ближе, пока весь экран не заполнили бордовые пикселы турецкого ковра.

— Эй, па, ты чего? Дрыхнешь?

— Господи! Ты стучал?

Леви вошел и закрыл дверь.

— Я ж свой, не кто-нибудь. Ладно, скажу честно: не стучал. — Сын уселся на край стола и протянул руку к его лицу. — Что с тобой? Весь вспотел. Лоб мокрый. Ты хорошо себя чувствуешь?

Говард отмахнулся от него и спросил:

— Зачем пожаловал?

Леви неодобрительно покачал головой, но рассмеялся.

— Суров, старик! Я просто так забежал, а ты сразу: «что надо?», «что надо?»

— Значит, это дружеский визит?

— В общем, да. Захотелось посмотреть, как ты работаешь, узнать, все ли у тебя в порядке, пообщаться с умными людьми. Ты ж для меня образец для подражания и все такое.

— Хорошо. Сколько тебе?

Леви хохотнул.

— Во дает! Сурово!

Говард взглянул на маленькие часы в углу экрана.

— Ты ведь сейчас должен быть в школе?

— Ну… — Леви потер подбородок. — Формально, да. Но, понимаешь, в нашем городе есть такое правило, что температура в классе не может быть ниже эээ… определенной температуры. Какой, я не знаю, а Эрик Клир знает и носит с собой градусник. И если в классе холоднее, чем надо, можно валить по домам. И никто нам ничего не сделает.

— Находчиво, — Говард засмеялся и посмотрел на сына с нежностью и удивлением. Ну и времечко настало! Детям удается его рассмешить. Они уже сложившиеся люди, умеют шутить, спорить и вообще существуют совершенно от него не зависимо, хотя именно он пустил их в плаванье. У них собственные мысли и убеждения. И даже кожа другого, чем у него, цвета. Чудо.

— Вообще-то сыновья так не поступают, — весело сказал Говард, протягивая руку к заднему карману джинсов. — Это ограбление на рабочем месте.

Спрыгнув со стола, Леви подошел к окну.

— Снег тает. Потом опять наметет. Знаешь что, — сказал он, обернувшись. — Когда у меня будет свое бабло и своя жизнь, я уеду куда-нибудь в жаркие страны. Хоть в Африку. Плевать, что там бедно живут. Мне по кайфу, когда тепло.

— Двадцать… шесть, семь, восемь. Это все, что у меня есть, — Говард выгреб содержимое своего бумажника.

— Вот спасибо! Я сейчас совсем на мели.

— Бог мой, а твоя работа?

Помявшись, Леви выложил все как есть. Говард опустил голову на стол и слушал.

— Леви, это была хорошая работа.

— У меня новая есть! Только она не такая… регулярная. Прямо сейчас я не работаю, других дел навалом, но вскоре опять начну, потому что это знаешь что такое…

— Не говори, не надо, — прервал его Говард, закрывая глаза. — Не хочу знать.

Леви сунул деньги в задний карман джинсов.

— В общем, пока у меня с наличностью туговато. Но я верну.

— Вместе с остальными деньгами, которые я тебе еще дам.

— Говорят тебе, я работаю! А ты прикрути обогреватель, ладно? Дождешься сердечного приступа.

Он со вздохом поцеловал отца в мокрый лоб и мягко притворил за собой дверь.

* * *

Леви вразвалочку проследовал через кафедру и вышел в главный вестибюль гуманитарного корпуса. Здесь он остановился: чтобы пуститься в путь навстречу ветру, требовалась подходящая мелодия. Его окликнули. Он не сразу разглядел, кто это.

— О, Леви! Вот так встреча! Здорово! Давненько не пересекались.

— Карл?

— Он самый. Не узнаешь, что ли?

Они сдвинули кулаки. Леви нахмурился.

— Что ты тут делаешь?

— Да ты, видать, не в курсе? — Карл расплылся в улыбке и щелкнул себя по воротнику. — Я теперь тут, в колледже!

Леви рассмеялся.

— А если серьезно, без шуток?

С лица Карла слиняла улыбка. Он постучал по рюкзаку за спиной.

— Сестра тебе не говорила? Я здесь работаю.

— Где? Здесь?

— Да, на кафедре африканистики. Недавно. Сотрудником архива.

— Кем-кем? — Леви переступил с ноги на ногу. — Прикалываешься?

— Нет.

— Ты — тут — работаешь! Уборщиком, что ли?

Леви не хотел обидеть Карла. Просто вчера на марше протеста было много веллингтонских уборщиков, вот и выскочила ассоциация. Карл оскорбился.

— Нет, друг, я архив веду, а не дерьмо выгребаю. У нас фонотека, я отвечаю за хип-хоп, RB и современный урбан-рэп. Заходи, посмотришь, как у нас классно.

Леви недоверчиво помотал головой.

— Меня глючит… Давай-ка еще раз. Ты здесь работаешь?

Карл посмотрел на стенные часы над Левиной головой. Не опоздать бы на кафедру современных языков, там ему обещали перевести с французского несколько рэп-композиций.

— Что тут сложного? Да, я здесь работаю.

— Но… И тебе нравится?

— Конечно. Кое-что иногда напрягает, но на кафедре африканистики все супер. Там такое можно замутить! Кстати, я часто вижу твоего папашу. Он сидит прямо рядом с нами.

Леви, занятый перевариванием многочисленных новостей, пропустил последнее замечание мимо ушей.

— Постой, так ты больше не пишешь музыку?

Карл поправил рюкзак на спине.

— Музыку? Иногда пишу, но… Не знаю… Все эти рэпперские игры: гангста, крутые чуваки, разборки — не мое это. По-моему, рэп должен быть гармоничным. На днях зашел в «Остановку», а там все эти злобные кексы… правду рубят. Не близко мне это. Вот я и… Сам знаешь, как оно бывает…

Леви развернул жвачку и сунул в рот, не угостив Карла.

— Может, им есть из-за чего злиться, — холодно сказал он.

— Может. Слушай, брат, мне пора, у меня… кое - какие дела. Ты это, заходи к нам в библиотеку, у нас скоро будет открытый доступ, можно прийти и послушать любую пластинку. Редкие штуковины попадаются, так что заглядывай. Давай завтра после обеда. А?

— Завтра второй марш. Всю неделю будем ходить.

— Марш?

Тут открылась дверь главного входа, и перед ними на мгновение оказалась одна из самых сногсшибательных женщин, которые им когда-либо встречались. Она быстро прошла мимо них и направилась в сторону гуманитарных кафедр. На ней были узкие джинсы, розовый свитер с высоким воротником и бронзового цвета сапоги. По спине струились длинные шелковистые пряди. Леви и в голову не пришло, что это та самая девушка, которую месяц назад он видел коротко стриженную, в трауре и слезах, скромно бредущую за гробом.

— Сестренка — закачаешься! — прошептал Карл громко, чтобы девушка услышала, но привычная к подобным репликам Виктория и ухом не повела. Леви обозревал ее соблазнительный задний фасад.

— О, мой Боже… — сказал Карл, прижимая руку к груди. — Ты видел эту задницу? Друг, я в печали.

Задницу Леви видел, но ему внезапно расхотелось обсуждать ее с Карлом. Они редко общались, но в своем подростковом обожании он часто о нем думал. Вот что происходит, когда взрослеешь. С прошлого лета Леви здорово повзрослел — он и раньше это подозревал, а сейчас окончательно убедился. Пустозвоны вроде Карла его больше не впечатляли. Леви Белси перешел на новый уровень. Странно было вспоминать себя прежнего. И ужасно странно было стоять рядом с этим экс-Карлом, сдувшимся дураком, одной только видимостью настоящего братана, из которого теперь полностью испарилось все, что было в нем прекрасного, волнующего, настоящего.

Говард собрался сбегать в буфет за бубликом. Встал из-за стола и увидел: к нему посетительница. Она с грохотом распахнула, потом захлопнула за собой дверь и привалилась к ней.

— Будь добр, сядь. — Она смотрела не на него, а в потолок, словно возносила молитву. — Сядь и слушай, но ничего не говори. Я тебе кое-что скажу и уйду насовсем.

Говард свернул пальто и сел, положив его на колени.

— Нельзя так с людьми поступать, ясно? — Она по - прежнему обращалась к потолку. — Ты дважды меня обманул. Сначала выставил идиоткой на ужине. А нормально было бросить человека одного в гостинице? Ведешь себя, как ребенок, черт возьми, а у человека из-за тебя погано на душе. Нельзя так с людьми поступать.

Наконец она взглянула на него. Ее голова отчаянно дергалась. Говард потупился.

— Ты, конечно, решил, — в ее голосе слышались слезы, слова звучали невнятно, — что хорошо меня знаешь. Эх, ты! Ты узнал лишь это, — она показала на лицо, грудь, бедра. — А меня не узнал. Тебе, как и всем, нужно было вот это, — она снова трижды коснулась своего тела. — А то, что я…

Она вытерла глаза воротником свитера. Говард посмотрел на нее.

— В общем, — сказала она, — я прошу уничтожить все мои электронные письма. И я больше не буду ходить на твои занятия, так что насчет этого не беспокойся.

— Тебе не нужно…

— Ты понятия не имеешь о том, что мне нужно. Ты и про себя-то самого ничего толком не знаешь. Ладно, неважно. Нет смысла.

Она взялась за ручку двери. Эгоизм, конечно, но Говарду очень хотелось, чтобы прежде, чем уйти, она пообещала ему, что эта несчастная история останется между ними. Он встал, оперся пальцами о стол, но промолчал.

— И вот еще что. Я понимаю, — она болезненно зажмурилась, — тебе наплевать на все, что я скажу, ведь я тупая кретинка и так далее, но любой мало-мальски объективный… Короче, придется тебе смириться с фактом, что на тебе свет клином не сошелся. Для меня. Мне тоже придется разбираться со своими тараканами. Но ты заруби себе это на носу.

Она открыла глаза, отвернулась и вышла, снова жахнув дверью. Говард остался стоять, держа пальто за воротник. Ни разу за нахлынувшее в последние месяцы половодье эмоций он не испытал к Виктории никаких по-настоящему романтических чувств, но напоследок эта девушка его восхитила. Было в ней мужество, что ли, стержень, гордость. Сегодня, похоже, она впервые говорила с ним искренне — по крайней мере, так ему показалось. Слегка дрожа, Говард надел пальто. У двери он с минуту помедлил: не хотелось снова наткнуться на Викторию. В душе причудливо смешались паника, стыд, чувство облегчения. Облегчения! Как будто освободился, сбежал — чудовищно, да? Неужели она не испытывает того же? Разве к физическому и моральному потрясению от подобной сцены (странно ведь слышать такие вещи от человека, совсем, если смотреть правде в глаза, малознакомого) не примешивается — когда взрыв уже отгремел — восторг от того, что ты выжил? Как в уличной стычке: тебя задирают, ты собираешься с духом, чтобы дать отпор, — и вдруг обидчик ретируется. Ты продолжаешь путь, трясясь от страха и радости, и с облегчением думаешь: легко отделался. С этим двойственным ликованием в душе Говард вышел с кафедры. Миновал секретарский стол Лидди, прошел по вестибюлю мимо автоматов с напитками и интернет - терминалов, мимо двойных дверей Келлерской биб…

Говард шагнул назад и прижался щекой к дверному стеклу. Два — нет, три — важных момента. Первый: на сцене выступает Монти Кипе. Второй: Келлерская библиотека набита битком, на своих лекциях Говард ни разу не видал столько веллингтонцев. Третий — именно из-за него он и споткнулся: в метре от двери, на краешке кресла, с блокнотом на коленях, внимательная и заинтересованная, сидит некая Кики Белси.

Говард позабыл о встрече со Смитом. Он направился прямиком домой поджидать жену. В бешенстве бросился на кушетку, посадил на колени Мердока и стал придумывать слова, которыми начнет предстоящий разговор. Он с удовольствием перебирал варианты хладнокровных, невозмутимых зачинов, но стоило хлопнуть входной двери, его сарказм испарился. Говарда хватило лишь на то, чтобы не вскочить и самым вульгарным образом не кинуться на жену с обвинениями. Он слушал ее шаги. Она прошла мимо гостиной («Привет, как дела?»), не останавливаясь. Говард внутренне заклокотал.

— С работы?

Кики вернулась, стала в дверях. Как все супруги с большим стажем, она мгновенно, по интонации, почувствовала надвигающуюся грозу.

— Нет… У меня полдня было свободно.

— Хорошо провела время?

Кики вошла в комнату.

— Говард, что случилось?

Говард отпустил Мердока, уже изнемогшего в его тисках.

— Лишь в самой незначительной — минимальной! — степени еще сильнее меня могло бы поразить твое появление на собрании…

Оба заговорили разом.

— Говард, ты из-за этого? Боже…

— … Ку-клуке-матьтвою-клана. Хотя нет, даже это бы…

— Лекция Кипса. Господи Боже, это не колледж, а сарафанное радио. Послушай, я не собираюсь…

— Интересно, какие еще мероприятия неоконсерваторского толка[101] ты планируешь посетить? Сарафанное радио здесь не при чем, дорогая; я видел тебя, с блокнотом и ручкой. Вот уж не знал, что ты так прониклась идеями этого великого человека, а то бы давно попросил у тебя сборник его речей или…

— Отвали! Оставь меня в покое.

Кики повернулась, чтобы уйти. Говард подскочил, метнулся на другой край кушетки и схватил ее за руку.

— Куда ты?

— Ухожу.

— Мы разговариваем, помнишь, ты сама хотела. Вот и давай поговорим.

— Хорош разговор — сплошные нотации. Пусти меня. О Господи!

Говард заломил жене руку, обвел вокруг кушетки и насильно усадил рядом с собой.

— Я не собираюсь перед тобой оправдываться, — сказала Кики и тут же зачастила: — Знаешь, зачем я туда пошла? В нашем доме, как мне порой кажется, бытует одна и та же точка зрения. А мне хочется послушать и другие. Это что, преступление — попытаться расширить свой…

— Для формирования целостной картины, — прокомментировал Говард гнусавым голосом американского телеобозревателя.

— Ты способен только критиковать других, Говард. У тебя нет убеждений, поэтому люди, у которых они есть, которые преданы какому-то делу или идее, тебя пугают.

— Ты права. Меня пугают фашиствующие безумцы. Нет, у меня в голове не укладывается… Кики, этот человек хочет опротестовать дело «Роу против Уэйда»[102]! И это еще цветочки. Этот человек…

Кики вскочила и закричала:

— Речь не о нем! Начхать мне на Монти Кипса! Речь о тебе. Ты боишься любого, кто во что-нибудь верит. Как ты обращаешься с Джеромом? Ты даже не смотришь на него — как же, ведь он ударился в христианство! Мы оба это знаем, но замалчиваем. Почему? Ты отпускаешь свои шуточки, а ведь для него это не хиханьки-хаханьки. Раньше ты как будто бы знал, во что веришь и что любишь, а теперь ты просто…

— Не ори.

— Я не ору.

— Орешь. Тише. — Пауза. — Откуда мне знать, с какой стати Джером якшается с этими…

Кики сжала кулаки и горестно шлепнула себя по бедрам.

— Да все потому же. Я думала обо всем этом; одно из другого и вытекает. Мы живем в нашем доме, как приговоренные: ни словечка всерьез, все подколки да насмешки. Боимся лишний раз рот открыть, а то вдруг ты, наша полиция мыслей, решишь, что это клише или что это плоско. Тебе на все плевать, и на нас плевать. Знаешь, вот я сидела, слушала Кипса — да, по большому счету он сдвинутый, но он стоял перед всеми и говорил о том, во что верит.

— Заладила. Выходит, главное — верить, а во что — дело десятое? Сама-то слышишь, о чем говоришь? Он верит в ненависть. Он низкий, лживый…

Кики ткнула пальцем ему в лицо.

— Ой, кто тут рассуждает о лжи? Кто это смотрит мне в глаза и осмеливается осуждать чью-то ложь? Если это единственный Кипсов грех, то этот человек в тыщу раз достойнее тебя!

— Ты рехнулась, — пробормотал Говард.

— Не смей! — взвизгнула Кики. — Не смей так обо мне! Боже, это все равно что… Ты даже не можешь… Мне кажется, я перестала тебя понимать. Помнишь, после 11 сентября ты разослал всем шутовское письмо насчет Бодри, Бодра…

— Бодрийяра. Философ такой. Бодрийяр.

— Насчет симулятивных войн[103] или как их там, черт возьми. И я тогда подумала: «С этим человеком что-то неладно». Мне было стыдно за тебя, хоть я и смолчала. Говард, — она протянула руку, но не дотронулась, — это реальность. Это жизнь. Все происходит на самом деле, не понарошку. Люди страдают не понарошку. Когда ты их ранишь, это не понарошку. Когда ты спишь с нашей хорошей подругой, это тоже не понарошку, и это причиняет мне боль.

Кики повалилась на кушетку и зарыдала.

— Сравнила массовое убийство с супружеской неверностью… — тихо сказал Говард, но буря миновала, и слова потеряли смысл. Кики плакала в подушку.

— За что ты меня любишь? — спросил он.

Кики плакала и не отвечала. Через несколько минут он спросил снова.

— Это что, вопрос с подвохом?

— Это искренний вопрос. Не понарошку.

Кики молчала.

— Я помогу тебе, — сказал Говард. — Поставлю его в прошедшее время. За что ты меня любила?

Кики громко засопела.

— Не буду играть в твою глупую, грубую игру. Я устала.

— Кикс, ты так давно меня избегаешь, что я уже не знаю, испытываешь ли ты еще ко мне хотя бы капельку симпатии, не говоря про любовь.

— Я всегда тебя любила, — сказала Кики, но так ожесточенно, что это перечеркнуло ее слова. — Всегда. Это не я изменилась. Это кое-кто изменил.

— Честное слово, я вовсе не нарываюсь на конфликт, — утомленно сказал Говард, надавив пальцами на глаза. — Мне просто хочется знать, за что ты меня любила.

Они замолчали. И в тишине лед между ними треснул. Дыхание стало ровнее.

— Не знаю, что ответить. Можно наговорить друг другу приятной дребедени, но какой в этом смысл? — сказала Кики.

— Ты твердишь, что надо все обсудить, — сказал Говард. — А сама уходишь от разговора. Пресекаешь все мои попытки.

— Я знаю одно: всю свою жизнь я тебя любила. И я в ужасе от произошедшего. С кем угодно могло случиться, только не с нами. Ведь у нас все по-другому. Ты мой лучший друг…

— Да, — несчастным голосом сказал Говард. — И всегда им был.

— И мы с тобой совместно воспитываем наших детей.

— Совместно воспитываем, — ядовито повторил Говард ненавистную казенную формулировку.

— Не надо сарказма, Говард. Это факт нашей жизни.

— Да я и не… — вздохнул Говард. — А еще мы любили друг друга.

Кики снова уронила голову на кушетку.

— Заметь, Гови, это ты сказал в прошедшем времени, не я.

Они опять замолчали.

— А еще нам, конечно, — сказал Говард, — всегда хорошо давался гавайский.

Настал черед Кики вздыхать. В силу давних и частных причин «гавайским» в обиходе Белси завуалированно назывался секс.

— Скажу больше: мы владели гавайским в совершенстве, — продолжал Говард, понимая, что ходит по краю пропасти. Дотронувшись до жениной головы с уложенной вокруг косой, он сказал: — Ты не можешь это отрицать.

— Я-то не собираюсь. А вот ты это сделал. Когда сделал то, что сделал.

Смешное нагромождение повторов — три «сделал» подряд. Говард с трудом сдерживал улыбку. Кики улыбнулась первая.

— Да ну тебя к ядрене фене, — сказала она.

Говард протянул руки и запустил их под ее феноменальные груди.

— Отвали, — повторила она.

Он накрыл ладонями соски и стал массировать. Потянувшись губами, поцеловал шею, потом уши, мокрые от слез. Она повернулась к нему. Они обменялись поцелуем — полновесным, душевным, глубоким. Как прежде. Говард сжал в ладонях милое женино лицо. Маршрут, обкатанный столькими ночами, на протяжении стольких лет: дорожка поцелуев через пухлые складочки на шее — вниз, к груди. Пока он расстегивал на ней блузку, она справилась с тугой застежкой лифчика. Соски размером с серебряный доллар и фрагментарно торчащими волосками привычно коричневели, едва заметно отливая розовым. Ни у одной другой женщины не видел он таких выдающихся сосков. Они помещались у него во рту, как ключ в замке.

Супруги переместились на пол. Оба подумали о детях (вдруг вернутся?), но один не решился отойти запереть дверь. Шаг в сторону с этого пятачка означал конец всему. Говард лег сверху и посмотрел на жену. Она посмотрела на него. Он понял: можно. Мердок в негодовании выбежал прочь. Кики приподнялась и поцеловала мужа. Говард стащил с жены длинную юбку и простое, без затей, белье. Просунул руки под роскошный большой зад, сжал ягодицы. Она ласково замурчала от удовольствия и, сев, стала разматывать свою длинную косу. Он поспешил на помощь. Оказавшиеся на свободе колечки длинных африканских волос распушились и, как в прежние времена, встали венцом вокруг ее головы. Она расстегнула «молнию» на мужниных брюках и принялась за дело. Действия ее были неспешны, размеренны, чувственны, умелы. Она зашептала ему на ухо. Слова становились все непристойнее, все сильнее проступал южный акцент. В силу давних и частных причин она превратилась гаитянку, жену рыбака по имени Вакики. У Вакики убийственное чувство юмора: взвинтит до самого предела — и вдруг отмочит такую уморительную шутку, что все опускается. Кто другой, может, и не засмеялся бы. А Говарду смешно. И Кики тоже. Хохоча во все горло, Говард перекатился на спину и усадил жену сверху. Она умела не наваливаться всей тяжестью, а как бы зависать в воздухе. У нее всегда были ужасно сильные ноги. Она опять его поцеловала и откинулась назад. Он, как дитя, потянулся к ее грудям, и она вложила их в его ладони. Приподняла рукой живот и провела мужа в свое лоно. Дома! Жаль, она поторопилась: оба хорошо знали, что после столь длительного перерыва он обречен. Он бы сдюжил сверху, сзади (хоть на коленях, хоть на боку), в любой другой из их многочисленных супружеских композиций. В этих позах он был стайер. Чемпион. Они часами лежали на боку, плавно двигаясь взад-вперед, беседуя о событиях дня, забавных происшествиях, Мердоковых причудах, даже о детях. Но если она усаживалась сверху — громадные груди подпрыгивают и покрываются капельками пота, красивое сосредоточенное лицо светится вдохновением, внутренние мышцы каким-то непостижимым, восхитительным образом массируют его член, — тут он мог продержаться максимум три с половиной минуты. Добрый десяток лет это служило для них причиной большого сексуального разочарования. Она эту позу обожала, а у него не получалось совладать с удовольствием. Но брак, как и жизнь, штука длинная. Однажды дело наладилось: Кики научилась как-то хитро управлять его возбуждением, задействовать новые мышцы и теперь приходила к финишу одновременно с мужем. Она пыталась растолковать ему свой метод, но у наших полов слишком разная анатомия. Метафоры бессильны. Да и к чему технические подробности, когда тебя уносит взрывной волной удовольствия, любви и красоты? Белси так поднаторели в сексе, что почти пресытились; на смену восторгу пришла гордость. Захотелось даже похвастаться своим мастерством перед соседями. Но в данный момент

Говард был далек от пресыщенности. Он приподнялся и, обхватив жену, покрепче прижал к себе. «Прости, что так быстро», — сказал он, но она последовала за ним через пару секунд, одновременно с его последними содроганиями. Говард опустил голову на ковер и лежал, бурно дыша. Кики медленно сползла с него и села рядом, скрестив ноги, словно большой Будда. Он по обычаю протянул к ней ладонь, ожидая ответного прикосновения. Она не шевельнулась. Потом со словами «о Боже» схватила с кушетки подушечку и уткнулась в нее лицом.

Говард не растерялся.

— Ну, что ты, Кикс, это ведь хорошо. Тебе тяжело, я знаю. — Кики еще глубже зарылась в подушку. — Но я не хочу жить без… нас. Ты человек, которого я… Ты моя жизнь, Кикс. Была, будешь и есть. Не знаю, как еще тебе об этом сказать. Ты моя, ты есть я. Мы оба это знаем, и этого не изменить. Я люблю тебя. Ты моя, — повторил он.

Кики глухо сказала в подушку:

— А я теперь сомневаюсь, что ты по-прежнему мой.

— Что? Не слышу.

Кики подняла голову.

— Говард, я люблю тебя. Но мне не нужна вторая молодость. Моя молодость прошла. Мне за тобой, как прежде, не угнаться.

— Но…

— У меня уже три месяца не было месячных, ясно? Я постоянно срываюсь, психую. Мое тело говорит: представление окончено. Так оно и есть. Я не стану ни худее, ни моложе, моя жопа скоро отвиснет до земли, если уже не отвисла, и я хочу, чтобы рядом со мной был тот, кто меня настоящую и в таком виде разглядит. Душа-то моя не изменилась. Но чем выслушивать попреки и насмешки за свой внешний вид, лучше быть одной. Не хочу, чтобы меня презирали за то, что я уже не та. Да и ты не тот, Говард. Я бы предпочла бережно хранить уважение к прошлому, к тебе, тогдашнему и теперешнему, но тебе этого мало, тебе подавай новенького. Я новой не стану. Малыш, мы славно прожили вместе. — Обливаясь слезами, она взяла его за руку и поцеловала в ладонь. — Тридцать лет, и почти все по-настоящему счастливые. Это целая жизнь, это невероятно. Редко у кого так бывает. Но, знаешь, может быть, теперь этому пришел конец? И все позади…

Говард, тоже плача, сел и придвинулся к жене. Обнял крепкое нагое тело. И шепотом стал умолять (и с наступлением темноты получил согласие) о том, о чем всегда молят люди: дай мне еще немного времени.

11

Наступили весенние каникулы, яблони усеяли розовые и фиолетовые почки, в пасмурном небе виднелись оранжевые прорехи. Пока еще стояли холода, но в сердцах веллингтонцев поселилась надежда. Приехал Джером. Ни к чему ему Канкун, Флорида, Европа. Он соскучился по родным. Чрезвычайно этим тронутая, Кики взяла его за руку и увлекла в холодный сад показать, какие там произошли перемены. Однако ею руководили не только садоводческие порывы.

— Хочу, чтобы ты знал, — она наклонилась и выдернула сорняк из розовой клумбы, — мы всегда поддержим твой выбор, каким бы он ни был.

— Хм, — съехидничал Джером, — красивый эвфемизм, мамочка.

Кики выпрямилась и беспомощно поглядела на сына и золотой крестик на его шее. Что еще тут скажешь? Это его путь, не ее.

— Шучу, — успокоил ее Джером. — Премного благодарен. Кстати, это взаимно. — И он одарил мать таким же взглядом, каким она смотрела на него.

Они сели на скамью под яблоней. Снег съел краску, подточил дерево, и скамья расшаталась. Сидеть приходилось балансируя. Кики хотела поделиться с сыном своей большой шалью, но тот отказался.

— Я хочу с тобой кое о чем поговорить, — осторожно сказала Кики.

— Мам, да знаю я, что бывает, когда мужчина засовывает свою штуковину в женщину.

Кики легонько пнула его в лодыжку и ущипнула за бок.

— Это касается Леви. Знаешь, в твое отсутствие ему не с кем… Зора совсем его не замечает, а Говард обращается с ним, как с куском — не знаю — лунной породы. Я за него переживаю. В общем, он прибился к таким — ну, видел, наверное: ребята с Гаити, из Африки, торгуют на улицах, скорее всего, спекулируют.

— Это законно?

Кики поджала губы. Леви был ее любимчиком, и, чтобы он ни вытворял, она всегда находила ему оправдание.

— Понятно, — сказал Джером.

— А что тут слишком уж незаконного?

— Мам, действие бывает либо законным, либо нет, без вариантов.

— Да, но это не… Плохо то, что он слишком ими восхищается. Да и нет у него в последнее время других друзей. А с этими Леви может быть интересно по самым разным причинам. Кстати, он увлекся политикой. Чуть не каждые выходные раздает на площади листовки Группа поддержки гаитян. Сейчас он тоже там.

— Помощи гаитянскому населению?

— Повышение зарплаты, прекращение несправедливых арестов — много пунктов. Говард, конечно, раздувается от гордости, а толком и не задумался, что за этим стоит.

Джером вытянул и скрестил ноги.

— Я с ним согласен, — нехотя признался он. — Что в этом плохого?

— Плохого-то, наверное, ничего, но…

— Что «но»?

— А тебе не странно, почему он так печется именно о гаитянах? Мы ведь не с Гаити, он там никогда не был. Полгода назад он даже не смог бы найти этот остров на карте. Это увлечение… какое-то оно случайное.

— Леви все делает случайно, мама. — Джером встал и принялся ходить вокруг, чтобы согреться. — Пойдем в дом, холодно.

Они торопливо направились к дому, ступая по чавкающим кучам цветков, сбитых ночью с деревьев сильнейшим ливнем.

— Все-таки немного походи с ним, ладно? Обещаешь? Он ведь если чем увлечется, так… Сам знаешь. Боюсь, вся эта наша домашняя лабуда несколько выбила его из колеи. А у него важный год в школе.

— Кстати, о лабуде. Как ты? — спросил Джером.

Кики приобняла его за талию.

— Честно? Чертовски тяжело. Никогда еще так трудно не приходилось. Но Говард, надо отдать ему должное, действительно старается. Да-да, — заверила она, увидев на лице Джерома сомнение. — Знаю, Гови бывает невыносим, но мне он по душе. Я не всегда это показываю, но…

— Да, мама, я знаю.

— Обещай походить с Леви, а? Побудь с ним какое - то время, узнай, что с ним происходит.

Джером по привычке машинально угукнул, думая, что выполнит просьбу как-нибудь потом, при случае, но, едва они вошли в дом, мать обнаружила свое истинное лицо.

— Да, он сейчас там, на площади, — сказала она, будто в ответ на вопрос Джерома. — А бедняжке Мердоку пора гулять.

Оставив в коридоре нераспакованный багаж, Джером повиновался. Взял Мердока на поводок, и они отправились на приятную прогулку по знакомым местам. Удивительно, но Джером был счастлив вернуться домой. Три года назад он был уверен, что ненавидит Веллингтон: эту его замкнутость на себе и оторванность от действительности, эту обеспеченность, нравственную расслабленность, все это скопище духовно инертных лицемеров. Но подростковый фанатизм поугас. Веллингтон превратился в отрадный сказочный край, и он с радостью называл его своим домом. В этом поразительном месте никогда ничего не менялось. Но сейчас, в преддверии последнего университетского года и смутного будущего, именно это Джерома и восхищало. Покуда Веллингтон остается Веллингтоном, можно отваживаться на любые эксперименты.

Он дошел до оживленной предвечерней площади. При звуках саксофона, завывающего под «тяжелый металл» из магнитолы, Мердок переполошился. Джером взял его на руки. На западной стороне галдел продуктовый рыночек, силясь перекрыть вечный шум такси на стоянке, за столиком студенты протестовали против войны, еще кто-то агитировал за отмену опытов на животных, какие-то парни торговали сумочками. Рядом со станцией метро Джером увидел стол, о котором говорила мать. Его покрывал кусок желтой ткани с вышитой надписью: «Группа поддержки гаитян». Однако Леви там не оказалось. В привокзальном киоске Джером взял последний номер «Веллингтонского вестника». Зора трижды напомнила ему в письмах, чтобы он не пропустил этот выпуск. Не выходя из относительно теплого киоска, он пролистал номер в поисках автора на букву «3». Сестра нашлась на странице четырнадцать, в еженедельной колонке «Уголок оратора». Джерома раздражало уже одно это название: от него за версту несло скучным веллингтонским почтением ко всему британскому. Британский стиль ощущался и в статьях, неизменно, у всех авторов, сохраняющих высокомерный викторианский тон. Из-под их перьев выходили слова и выражения, абсолютно для студентов противоестественные: «заведомо», «не в силах уразуметь». Не отступала от местного стиля и Зора, печатавшаяся в этой колонке в рекордный для второкурсницы четвертый раз. Аргументация здесь выстраивалась с размахом Оксфордского союза[104]. Свежий заголовок, потом врезка: «Веллингтону пора подтверждать свои университетские принципы делами, считает Зора Белси». Чуть ниже — большая фотография оживленной Клер Малколм in medias res, сидящей за столом в окружении студентов, один из которых, красавчик, сидящий ближе всех к камере, показался Джерому смутно знакомым. Он заплатил киоскеру доллар двадцать и снова вышел на площадь. «И где же они, хваленые преимущественные права? — читал Джером. — С этим вопросом я обращаюсь сегодня ко всем честным, мыслящим веллингтонцам. Тверды ли мы в своем намерении предоставить всем равные возможности? О каком прогрессе можно вести речь, если даже в родных стенах мы ведем себя столь непростительно косно? Неужели нас устраивает тот факт, что в нашем замечательном городе молодежь афроамериканского происхождения…»

Джером бросил читать и, сунув газету под мышку, возобновил поиски Леви. Наконец, он нашел его жующим гамбургер у входа в Веллингтонский Сбербанк. Как и предсказывала Кики, с ним были друзья. Высокие худющие парни в бейсболках, явно не американцы, тоже жадно поглощали гамбургеры. Метров за десять Джером окликнул брата и помахал рукой, надеясь, что тот избавит его от тягостной процедуры знакомства. Но Леви стал махать, чтобы он подошел.

— Джей! Парни, это мой брат! Братан приехал!

Ему были названы невнятные имена семерых немотствующих парней, которые, похоже, не стремились в ответ узнать, как его зовут.

— Это мои ребята, а это Чу, он мой лучший друг. Крутой чувак. За меня горой. Это Джей. Жуткий умник, — Леви легонько постучал Джерома по вискам. — Как и ты, вечно все анализирует.

Джером, которому в такой компании было не по себе, пожал руку Чу. Его всегда бесила братнина уверенность, что не только сам Леви, но и остальные тоже всегда и везде чувствуют себя как рыба в воде. Сейчас вот брат предоставил им с Чу тупо таращиться друг на друга, а сам нагнулся, чтобы взять Мердока на руки.

— А это мой маленький пехотинец. Мой лейтенант. Мердок всегда за меня горой. — Пес его лизнул. — Ну, братан, как твои дела?

— Хорошо, — сказал Джером. — Все хорошо. Рад, что снова дома.

— Видел наших?

— Только маму.

— Классно.

Постояли, покивали. Джерому стало грустно. Им нечего было сказать друг другу. Пятилетняя разница между братьями — сад, требующий неусыпной заботы. За три месяца разлуки между вами успевают вырасти сорняки.

— А ты как? — Джером вяло попытался исполнить материнский наказ. — Что у тебя происходит? Ма сказала, у тебя бурная жизнь.

— Ничего особенного. Так, тусуемся с парнями, добиваемся кой-чего.

Джером привычно просеял эллиптическую речь брата в поисках зернышек правды.

— Это ваши там?.. — Джером махнул рукой в сторону столиков, за которыми двое черных раздавали листовки и газеты. За их спинами колыхалась растяжка: «РАБОЧИМ-ГАИТЯНАМ ВЕЛЛИНГТОНА — ЧЕСТНУЮ ЗАРПЛАТУ!»

— Да, мы с Чу пытаемся поднять бучу. От имени всех гаитян.

Джером, которого этот разговор все больше раздражал, обошел Леви и встал с другой стороны, чтобы их не слышали безмолвные пожиратели гамбургеров.

— Что ты подсыпал ему в кофе? — скованно пошутил он, обращаясь к Чу. — Раньше он даже на школьных выборах ни в какую не хотел голосовать.

Чу с Леви обняли друг друга за плечи.

— Твой брат, — с теплотой в голосе сказал Чу, — думает обо всех братьях. За это мы и любим его, наш американский талисманчик. Он плечом к плечу борется вместе с нами за справедливость.

— Ясно.

— На вот, возьми, — Леви вынул из пухлого заднего кармана листок бумаги, отпечатанный, как газета, с двух сторон.

— И ты возьми, — Джером протянул ему «Вестник». — Зорина статья. Страница четырнадцать. Я куплю себе еще.

Леви затолкал газету в карман. Сунул в рот последний кусок гамбургера.

— Круто. Потом почитаю.

Это означало, что через несколько дней газета, порванная и мятая, будет валяться в его комнате в куче остального мусора. Леви протянул Джерому хот-дог.

— Джей, я убегаю по делам, но мы еще увидимся. Ты будешь сегодня в «Остановке»?

— «Остановке»? Нет, Зора хочет везти меня на какую - то студенческую вечеринку, куда-то в…

— Сегодня в «Остановке»! — перебил его Чу и присвистнул. — Это будет нечто! Видал их? — Он указал на молчаливых ребят. — На сцене они настоящие звери.

— Мощняк, — подтвердил Леви. — Серьезная лирика, про политику, про борьбу, про…

— …то, что нам должны вернуть наше, — нетерпеливо вставил Чу. — То, что сперли у нашего народа.

От такого коллективизма Джером поморщился.

— До печенок пробирает, — продолжал Леви. — Серьезная лирика. Тебе надо это услышать.

Джером, у которого на этот счет были большие сомнения, вежливо улыбнулся.

— В общем, ладно, — сказал Леви. — Я побежал.

Он сдвинул кулаки поочередно с Чу и другими парнями. Последним стоял Джером. Брат не удостоил его ни ударом кулак о кулак, ни крепким объятием прежних лет, лишь довольно насмешливо потрепал по подбородку.

* * *

Пройдя через площадь и миновав главные ворота Веллингтона, Леви пересек двор, вошел на территорию гуманитарного факультета, в самом здании коридорами пробрался через английскую кафедру и очутился в еще одном коридоре, который и привел его к кафедре африканистики. Прежде он ни разу не заострял внимания на том, насколько просто попасть в эти священные стены. Ни тебе замков, ни кодов, ни магнитных карточек. По сути, сюда без вопросов пройдет всякий, хоть чуть - чуть смахивающий на студента. Леви толкнул плечом дверь на кафедру, одарил улыбкой сидящую за столом симпатичную латиноамериканочку и пошел себе дальше, лениво пробегая глазами таблички на дверях. На кафедре царила суматоха последней пятницы перед каникулами: люди спешили доделать дела. Все черненькие, все трудятся — прямо мини-университет в университете! С ума сойти. Интересно, знает ли Чу об этом черном островке? Может, он бы тогда теплее отзывался о Веллингтоне. Увидев знакомое имя, Леви затормозил. Проф. М. Кипе. Дверь была закрыта, но кабинет отлично просматривался через наполовину застекленную стену слева. Он был пуст. Тем не менее, Леви постоял возле него, подмечая всякие роскошные штуки, чтобы потом рассказать Чу. Красивое кресло. Красивый стол. Красивая картина. Толстый ковер. Кто-то взял его за плечо. Леви подскочил.

— Леви! Молодец, что зашел!

Леви смотрел непонимающе.

— Тут и есть наша фонотека.

— Ах, да, — сказал Леви, ударяя кулаком о подставленный Карлом кулак. — Да, точно. Ты сказал «заходи», я и зашел.

— Ты меня чудом застал, я уже собирался закругляться. Входи, братан, входи.

Карл провел его внутрь и усадил на стул.

— Ну, что тебе дать послушать? Говори. — Он хлопнул в ладоши. — У меня что хочешь найдется!

— Послушать, говоришь? Есть такие ребята, с Гаити… У них закавыристое название, давай я напишу, как я его на слух запомнил.

Похоже, Карл был разочарован. Он смотрел, как Леви отрывает листок и пишет на нем приблизительное название группы. Взял бумажку в руки, нахмурившись, изучил.

— Хм… Это не ко мне. Но Илайша нам, наверное, подскажет, у нее вся мировая музыка. Илайша! Подожди, спрошу у нее. Так и называется?

— Примерно, — сказал Леви.

Карл вышел. Леви ерзал на стуле; сам не зная почему, он чувствовал себя неуютно. Приподнявшись, он вытащил из кармана газету. И все равно на душе было неспокойно. Свой iPod он сегодня забыл, а справляться с одиночеством без музыки не умел. Ему и в голову не пришло, что лежащая перед ним газета — тоже возможность развлечься.

— Ты Леви? — спросила Илайша.

Леви встал и пожал протянутую руку.

— Поверить не могу! Ты один из первых посетителей нашего распрекрасного заведения, — сварливо сказала она. — При этом ты заявляешься и спрашиваешь жуткую редкость. Нет чтобы заказать Луи Армстронга. Нет, сэр.

— Если это напряжно, то не ищи, не надо, — Леви смутился и пожалел, что вообще сюда пришел.

Илайша рассмеялась.

— Ни чуточки. Молодец, что заглянул. Просто мне понадобится время, чтобы найти запись, вот и все. Мы еще не полностью компьютеризировались… пока. Можешь, если хочешь, минут десять-пятнадцать где-нибудь погулять.

— Посиди со мной, — попросил Карл. — А то тут сегодня свихнуться можно.

Леви не слишком хотелось здесь торчать, но было проще согласиться. Илайша ушла копаться в архивах. Леви сел на ее стул.

— Ну, как дела? — спросил Карл, но тут его компьютер громко бибикнул. В Карловых глазах появился голодный блеск.

— Леви, прости, я на минутку. Письмо по электрон-

ке.

Он бешено забарабанил по клавишам двумя пальцами, а скучающий Леви пересел на его место. За столько лет в нем накопилась усталость от университетов. Он вырос в их стенах, давно привык к книжным стеллажам, подсобным помещениям, внутренним дворам, шпилям, корпусам, теннисным кортам, мемориальным доскам, статуям. Ему было жаль тех, кто киснет в этих стенах. Сам он еще в глубоком детстве решил: никогда и ни за что в универ не пойдет. В таких местах люди забывают, как жить. Даже в фонотеке позабыли, что такое музыка.

Карл поставил «Возвращение» (пианист явно выделывался). Радостно вздохнул. Сказал: «Ой, братан». Он явно переоценивал Левино любопытство в отношении чужой частной жизни.

— Знаешь, кто это был? — наконец не выдержал он.

Леви пожал плечами.

— Помнишь ту девчонку? Мы тогда с тобой стояли, когда она мимо шла. У нее еще такая задница, что просто… — Карл причмокнул. Леви изо всех сил сохранял невозмутимость. Он терпеть не мог, когда парни хвастались своими подругами. — Это от нее, братан. Я выяснил, как ее зовут, и нашел в университетском реестре. Проще простого! Виктория. Ви. Чувак, я от нее балдею. Она такое пишет… — Карл перешел на шепот. — Развратная, ужас. Фотки и все такое. А тело у нее — слов нет! Она мне знаешь, что шлет? Показать? Подожди, загружу.

Карл несколько раз щелкнул мышкой и стал разворачивать монитор. Леви успел увидеть четвертинку груди, и тут в коридоре раздались Илайшины шаги. Карл вернул монитор обратно, выключил экран и схватил газету.

— Эй, Леви, — сказала Илайша. — Нам повезло. Я нашла, что ты просил. Пойдем послушаем?

Леви встал и вышел вслед за ней, не попрощавшись с Карлом.

* * *

— Малыш, ты не умеешь лгать. У тебя на лице все написано.

Взяв Леви за подбородок, Кики рассматривала его запрокинутое лицо: припухлости под глазами, покрасневшие белки, шелушащиеся губы.

— Я просто устал.

— Ага, рассказывай.

— Пусти.

— Ты плакал, я знаю, — упорствовала Кики.

Она и половины всего не знала, да и не узнает никогда. Никогда ей не понять чарующей грусти гаитянской музыки, когда сидишь один в темной кабинке, а в ушах — протяжный, неровный ритм, похожий на стук сердца, и множество голосов сливаются в один, словно целый народ рыдает в унисон.

— Да, дома у нас сейчас неуютно, — сказала Кики, заглядывая в его красные глаза. — Но все наладится, обещаю. Мы с твоим отцом очень постараемся. Хорошо?

Ну, разве ей объяснишь? Леви кивнул и застегнул молнию на куртке.

— Сходи в «Остановку», — сказала Кики и с трудом удержалась, чтобы не назначить комендантский час (все равно бы сын его проигнорировал). — Развейся.

— Подвезти? — спросил проходивший вместе с Зорой через кухню Джером. — Я не пью.

Перед тем как сесть в машину, Зора сняла пальто и покрутилась перед Леви.

— По-твоему, мне идет? Как тебе платье?

Платье было неудачного цвета, чересчур открытое на спине, короткое и невыгодно обтягивающее ее грузную фигуру. В другой день Леви так бы все сеструхе и выложил. Зора бы огорчилась, надулась, зато пошла бы и переоделась и в итоге на вечеринке выглядела бы в сто раз лучше, чем сейчас. Но сегодня Леви было не до того.

— Красиво, — сказал он.

Спустя четверть часа они высадили его на Кеннеди - сквер и поехали дальше. Стать было негде. Пришлось бросить машину за несколько кварталов от клуба. При выборе туфель Зора не рассчитывала на пешие прогулки. Чтобы хоть как-то передвигаться на высоченных каблуках, ей пришлось обхватить брата за талию и семенить по-птичьи, сильно откидываясь назад. Джером долго сдерживался, но на четвертом пит-стопе сказал:

— Не понимаю. Ты ведь, кажется, феминистка. Зачем себя калечить?

— Мне нравятся эти туфли. В них я чувствую себя увереннее.

Наконец, добрались. Никогда еще Зора не радовалась так ступенькам. Ступеньки — это легко. Зора радостно ставила свои изогнутые стопы на широкие деревянные доски. Дверь открыла незнакомая девушка. С порога стало ясно, что вечеринка лучше, чем ожидалось. Были несколько недавних выпускников и даже кое-кто из преподавателей. Гости уже основательно набрались. Присутствовали почти все, от кого, считала Зора, зависел ее общественный успех в будущем году. Грешным делом мелькнула мысль, что лучше ей было бы прийти без

Джерома, который путается под каблуками и слишком туго заправляет футболку в брюки.

— Здесь Виктория, — сказал он, когда они сбросили пальто в общую кучу.

Зора огляделась и увидела ее, одновременно и расфуфыренную, и полураздетую.

— Ну и что, — сказала Зора, но потом до нее дошло. — Ой, Джей… Если хочешь, поезжай… Я понимаю. А я потом возьму такси.

— Нет, все отлично. Правда. — Джером подошел к чаше с пуншем и налил им обоим по стаканчику. — За неудачную любовь, — грустно сказал он и отпил глоток. — Один бокал. Видела, Джейми Андерсон танцует?

— Обожаю его.

Нелепо прийти на вечеринку с братом или сестрой и стоять в каком-нибудь углу с пластиковым стаканчиком в руках. Говорить не о чем. Слегка отвернувшись друг от друга (дескать, они не в одиночестве, но и не вместе), Зора и Джером кивали головой невпопад музыке.

— Папина Вероника, — сказал Джером, когда та прошла мимо в лаконичном прямом платьице по моде двадцатых годов, дополненном головной повязкой. — А это твой приятель-рэппер? Видел его в газете.

— Карл! — чересчур громко позвала Зора.

Тот оторвался от стереосистемы, которую настраивал, и подошел к ним. Зора не забыла завести руки за спину и опустить плечи — так ее грудь выглядела лучше. Но Карл на грудь не посмотрел. Как всегда, дружески похлопав ее по плечу, он энергично пожал руку Джерому.

— Рад снова встретиться, — сказал он, расплывшись в голливудской улыбке.

Джером узнал в нем тогдашнего паренька из парка и отметил приятные перемены: свободную, доброжелательную манеру держаться, почти веллингтонский апломб. Он из вежливости спросил, чем Карл занимается, и тот зарядил про свою фонотеку; он не заносился и даже не слишком хвастался, но по его непринужденному эгоизму было понятно: встречного вопроса Джерому не дождаться. Карл вещал об архиве хип-хопа, о том, что надо бы подкупить госпел[105], расширить африканский раздел, да только выбить деньги из Эрскайна — целая проблема. Зора все ждала, когда он скажет об их кампании против исключения вольнослушателей. Тщетно.

— А ты уже видел, — спросила она как можно более естественным и веселым голосом, — мою статью или?..

Прерванный на середине какой-то байки, Карл сконфуженно умолк. Вмешался Джером, миротворец и улаживатель недоразумений.

— Забыл сказать: я читал ее в «Веллингтонском вестнике», в «Уголке оратора». Зур, это потрясающе. Прямо «Мистер Смит едет в Вашингтон»[106]. Нам повезло, что эта девушка на нашей стороне, — ткнул он в Карла стаканчиком. — За что она ни возьмется, обязательно добьется своего. Уж я-то знаю.

Карл осклабился.

— Точно. Она мой Мартин Лютер Кинг! Я серьезно, эта девушка… Простите, — покосился он на балконную дверь. — Простите, мне кое с кем нужно переговорить… Зора, еще поболтаем! Рад был повидаться, приятель. Я вас позже найду.

— Очень обаятельный, — сказал добрый Джером, вместе с сестрой глядя ему вслед. — И манеры стали приятные.

— Он сейчас на взлете, — неуверенно сказала Зора. — Вот освоится и станет более собранным, наверное. Настроится на другие важные дела. А сейчас на него столько всего свалилось. Уверяю тебя, — она заговорила убежденнее, — для Веллигтона это ценное приобретение. Побольше бы нам таких людей.

Джером неопределенно хмыкнул. Зора накинулась на него:

— Есть много способов попасть в колледж, только ты о них не задумывался. Мы привыкли к традиционным вступительным испытаниям, а это далеко не единственный вариант. Просто потому…

Джером жестом показал, что закрывает рот на молнию и выбрасывает ключ.

— На сто десять процентов с тобой согласен, Зур. Как всегда. — Он улыбнулся. — Выпьем еще?

На подобных мероприятиях за час уходят пара человек, а приходят три десятка. За вечер Джером и Зора неоднократно теряли и находили друг друга, теряли других найденных людей. Отвернешься взять горсть орешков, а собеседника и след простыл, и лишь сорок минут спустя он отыскивается в очереди в туалет. Ближе к десяти Зора очутилась на балконе с косяком в руке, в немыслимо крутой компании: Джейми Андерсон, Вероника, Кристиан и три незнакомых выпускника. В обычных обстоятельствах это привело бы ее в восторг, но сегодня, несмотря на то что Андерсон внимательно слушал ее теорию об особенностях женской пунктуации, ее мысли были заняты другим: где сейчас Карл? Вдруг он уже ушел? Оценил ли он ее платье? Вся на нервах, она пила и пила, подливая белого вина из забытой кем-то бутылки у своих ног.

В самом начале двенадцатого, прервав импровизированную лекцию Андерсона, на балкон заявился Джером и шумно плюхнулся к сестре на колени. Он был вдребезги пьян.

— Извините! — Тронул он Андерсона за штанину. — Продолжайте, пожалуйста. Зур, угадай, что я видел? Вернее, кого.

Уязвленный Андерсон ушел и увел за собой свою свиту. Стряхнув Джерома, Зора встала и, облокотившись на балконные перила, посмотрела на тихую, зеленую улицу.

— Прекрасно. И как мы теперь поедем домой? Я тоже выпила больше положенного. Такси не ходят. Ты же обещал нас отвезти. Господи, Джером!

— Богохульница. — Кажется, это было сказано не совсем в шутку.

— Я буду уважать твои христианские чувства, когда ты сам станешь вести себя по-христиански. Ведь знал: не больше одного бокала!

— Ладно тебе, — прошептал Джером, обнимая сестру, — у меня для тебя новость. Моя дорогая бывшая эээ… нежно общается в гардеробной с твоим приятелем - рэппером.

— Что? — Зора сбросила его руку. — Что ты несешь?

— Мисс Кипе. Ви. И рэппер. За что люблю Веллингтон — все друг друга знают. — Он вздохнул. — Что ж. Ну и пусть. К сожалению, мне не все равно. Совсем не все равно! Но какой смысл? Просто очень уж гадко. Она ведь знала, что я здесь, мы час назад поздоровались. Просто противно. Хоть для приличия могла бы…

Джером еще что-то говорил, но Зора уже не слушала. В животе зародилось и, как адреналин, мгновенно разнеслось по телу неведомое ранее ощущение. Возможно, это и впрямь был адреналин. Ее охватило какое-то физическое бешенство — никогда в жизни не испытывала она такой материальной, ощущаемой всем организмом эмоции. Нет больше ни разума, ни воли, вся она — лишь решительный сгусток мышц. Впоследствии Зора не могла объяснить, как вместо балкона очутилась в гардеробной. Должно быть, перенеслась на крыльях ярости. Все оказалось в точности так, как говорил Джером. Он сверху. Она обвивает руками его голову. Ах, какая красивая пара! А через мгновение Зора уже на веранде, держит Карла за капюшон: как потом выяснилось, она протащила его через прихожую и выволокла наружу. Здесь она его отпустила, швырнув на сырые половицы. Он кашлял, растирал пережатое горло. Зора и не знала в себе такой силы. Ее всегда называли «большой девочкой» — так вот, значит, в каком смысле? Получается, она способна таскать за капюшоны взрослых мужиков и швырять их на пол?

Кратковременный физический подъем сменился паникой. На веранде было холодно и сыро. У Карла промокли джинсы. Что наделала! Что она наделала! Разъяренный Карл, тяжело дыша и глядя снизу вверх, стоял перед ней на коленях. Сердце Зоры, разумеется, было разбито. И уже нечего было терять.

— Ну ты даешь… Бред какой-то… — шептал Карл. Потом он вскочил и заорал: — Ты что, шизанулась?

— Ты хоть ее прочитал? — задрожав всем телом, крикнула Зора. — Я столько времени на нее убила, курсовик в срок не сдала, для одного тебя старалась, а…

Она не высказала свою потаенную мысль, которая увязывала два момента («Я ради Карла пишу статьи» и «Карл целуется с Викторией Кипе»), поэтому, естественно, уловить смысл ее слов было проблематично.

— Что ты гонишь? Ты что натворила-то, а?

Зора опозорила его перед девушкой, перед всеми гостями вечеринки. От обаятельного Карла Томаса из Веллингтонской библиотеки афроамериканской музыки не осталось и следа. Перед ней стоял тот Карл, что душными, парными летними днями просиживал у подъездов многоквартирных домов в Роксбери. Карл, который в виртуозных словесных перепалках умел загибать такие оскорбительные шуточки, что соперники терялись. Никогда еще с Зорой не разговаривали подобным образом.

— Я… я… я…

— Ты что, моя девушка?

Зора горестно зарыдала.

— И при чем тут, к хренам собачьим, твоя статья? А! Так, значит, я должен отблагодарить?

— Я просто старалась тебе помочь. Вот все.

— Выходит, не просто, — сказал Карл, подбоченившись и до смешного напоминая Кики. — Ты хотела еще кое-чего. Ждала, так сказать, награды. Значит, я должен был за это лизать твой уродский зад?

— Заткнись!

— Так вот для чего все это было, — Карл насмешливо присвистнул, но в глазах его отчетливо читалась боль, усиливавшаяся с каждым новым озарением. — Ну ты даешь… Так вот почему ты обо мне пеклась? Я ведь знал, что не умею писать. А ты меня выставляла идиотом перед всеми этими «поэтами». Сонеты! Ты мне с самого начала мозги пудришь, да? Сначала подобрала меня на улице, а теперь набрасываешься, потому что я, типа, тебя обломал? Черт! Я думал, мы друзья!

— Я тоже так думала! — плакала Зора.

— Не реви, слезами тут не отделаешься, — гневно предостерег он, и все-таки в его голосе Зоре послышалось участие. У нее забрезжила робкая надежда, что все закончится хорошо. Она протянула Карлу руку, но тот попятился.

— Выкладывай, — потребовал он. — В чем дело? У тебя напряги с моей девушкой?

От этих слов у Зоры из носа живописно вылетел комок соплей и слез.

— Твоей девушкой!

— У вас с ней напряги?

Зора утерлась воротником платья.

— Нет, — негодующе фыркнула она. — Еще чего! Стану я напрягаться из-за такой!

Карл изумленно вытаращил глаза и прижал руку ко лбу, силясь осмыслить услышанное.

— Не понял…

— Неважно. Господи! Вы как раз друг друга стоите. Барахло, а не люди.

Карловы глаза посуровели. Он приблизил к ней искаженное лицо — совсем не о таком мечтала она целых полгода!

— А ты знаешь кто? — сказал он, и Зора приготовилась выслушать приговор. — Сука поганая.

Зора отвернулась и пустилась в трудный обратный путь по ступеням веранды — потеряв пальто, сумочку и гордость и приобретя целый ворох неприятностей. В этих туфлях спуск давался намного сложнее подъема. Вот, наконец, и тротуар. Гнев постепенно вытеснялся чувством унижения, и Зоре отчаянно захотелось домой. Она ощутила первые уколы стыда, который теперь, видимо, долго ее не отпустит. Скорее домой, спрятаться под что-нибудь большое и надежное. На веранде появился Джером.

— Зур? Что с тобой?

— Джей, поедем домой, со мной все нормально, пожалуйста, поедем домой.

Услышав это, Карл сбежал по ступенькам и кинулся к ней. Ему не хотелось запомниться ей таким — отталкивающим, грубым; почему-то его и сейчас волновало, что она о нем думает.

— Я просто пытаюсь понять, какая муха тебя укусила, — искренне сказал он, подходя к ней вплотную и заглядывая в глаза; Зора чуть не упала ему на грудь. Однако Джерому с веранды почудилось, что сестра съежилась от страха. Он ринулся вниз по ступенькам и протиснулся между ней и Карлом.

— Э, приятель, — неубедительно сказал он. — Осади.

Входная дверь опять отворилась. Вышла Виктория

Кипе.

— Супер! — крикнула Зора горстке наблюдавших с балкона зрителей. — Пора продавать билеты!

Виктория закрыла за собой дверь и сбежала по ступенькам, к немыслимым каблукам ей явно было не привыкать.

— Ты чего? — спросила она Зору, скорее, с любопытством, чем со злобой.

Зора раздраженно закатила глаза. Тогда Виктория повернулась к Джерому.

— Джей, из-за чего она?

Джером понурился и покачал головой. Виктория снова обратилась к Зоре:

— Ты хочешь мне что-то сказать?

Обычно Зора боялась цапаться с ровесницами, но контраст между невозмутимым великолепием Виктории Кипе и своим сопливым ничтожеством она вынести не смогла.

— Ничего! НИ-ЧЕ-ГО! — проорала Зора и зашагала прочь. Но тут у нее подвернулась нога, и Джером подхватил ее под локоть.

— Она завидует, и все дела, — язвительно бросил Карл. — Ты ее красивее. Вот она и бесится.

Зора развернулась к нему.

— Лично я выбираю себе партнеров не только из-за симпатичной задницы. Раньше мне почему-то казалось, что ты тоже, но я ошибалась.

— Прости, что ты сказала? — переспросила Виктория.

Зора, сопровождаемая братом, заковыляла было дальше, но Карл не отставал.

— Ведь ты ее совсем не знаешь. Привыкла всегда всех подряд презирать.

Зора опять остановилась.

— Прекрасно я ее знаю. Пустышка она. Потаскуха!

Карл едва успел перехватить кинувшуюся на нее

Викторию. Джером повис на указующей руке сестры.

— Зур! — прикрикнул он. — Прекрати! Довольно!

Но Зора упорно вырывалась. Карл с отвращением

посмотрел на них с Джеромом. Потом взял Викторию за руку и повел обратно.

— Вези свою сестру домой, — через плечо бросил он Джерому. — Она перебрала.

— И таких, как ты, я тоже знаю, — беспомощно прокричала Зора ему вслед. — Тебя волнует только твой член, который каждые пять минут выпрыгивает из штанов. Ни о чем другом ты думать не в состоянии. При этом тебе не хватает банальной разборчивости вставить его в кого-то поприличнее, чем Виктория Кипе. Ты просто кобель!

— Заткнись! — взвизгнула Виктория и заплакала.

— Как твой старикан? — заорал Карл. — Кобель, как и он? Сказать тебе кое-что?

Но Виктория громко завопила, перекрикивая его:

— Нет! Не надо, Карл, пожалуйста, забудем. Брось, не надо, умоляю!

Она билась в истерике и отчаянно закрывала ему рот. Зора хмуро смотрела на нее, ничего не понимая.

— Да почему, черт возьми? — спросил Карл, оторвав ее руку от своих губ и обнимая рыдающую девушку за плечи. — Она вечно корчит из себя принцессу, так пусть узнает кое-что про свою семейку. Она думает, ее папочка такой…

— НЕТ! — крикнула Виктория.

Прижав ладони ко рту, чрезвычайно заинтригованная, повеселевшая Зора наблюдала за разворачивающейся перед ней сценой. Впервые за вечер идиоткой выставляла себя не она, а кто-то другой. В одном из окрестных домов распахнулось окно.

— Эй, там! Кончайте орать! Ночь на дворе!

Обшитые вагонкой чопорные дома с закрытыми

ставнями, казалось, молчаливо одобряли выдворение нарушителей тишины.

— Ви, малышка, ступай в дом. Я подойду через минуту, — сказал Карл, нежно отирая ее слезы. Зориного любопытства как ни бывало. Зато с удвоенной силой вспыхнуло бешенство. Это помешало ей отстраниться и вникнуть в услышанное, чего нельзя сказать о брате, который мысленно проследовал по открывшейся тропинке — навстречу сумеречной правде. Боясь не удержаться на ногах, Джером оперся о мокрый ствол дерева. Виктория позвонила в дверь. И на миг, встретившись взглядом с Джеромом, прочла в его глазах все обуреваемые им чувства: сожаление, что он ее полюбил, горечь, что она его предала.

— Угомонитесь вы там, наконец? — спросил отворивший дверь парень, впуская обессиленную, раздавленную Викторию.

— По-моему, хватит, — твердо сказал Джером Карлу. — Я везу Зору домой. Ты и так ее уже сильно расстроил.

Из всех услышанных за сегодняшний вечер обвинений именно этот мирный упрек больше всего задел Карла за живое.

— Я тут ни при чем, — еще тверже сказал он, качая головой. — Я ей ничего не сделал. Черт! — топнул он. — Вы будто и не люди вовсе. Ни разу не видал, чтоб люди так себя вели. Ни словечка правдивого, сплошное вранье. Много о себе воображаете, а сами врете на каждом шагу! Даже об отце родном и то ни фига не знаете. Мой папаша тоже вонючий кусок дерьма, но я, по крайней мере, это знаю. А вас мне жаль, поняли? Правда, жаль.

Зора вытерла нос и окатила Карла надменным взглядом.

— Пожалуйста, не трогай нашего отца. Мы его прекрасно знаем. Нахватался за несколько месяцев в Веллингтоне сплетен и решил, что можешь обо всем судить? Думаешь, пораскладывал по полкам пластинки и сразу стал веллингтонцем? Тебе до этого, как до звезды. Ты вообще ничего не знаешь о нашей семье и о нашей жизни, ясно? Заруби это на носу.

— Зур, осторожно… — сказал Джером, но сестра, ринувшись вперед, уже зачерпнула полные туфли воды. Тогда она нагнулась и сняла свои каблуки.

— Я этого и не говорю, — прошептал Карл.

В окружающей тьме с деревьев падали капли. С далекого шоссе доносился визг колес и всплески разбрызгиваемых луж.

— Да? А что ты говоришь? — спросила Зора, размахивая туфлями. — Жалкий ты человек. Оставь меня в покое.

— Я говорю, — хмуро ответил Карл, — ты думаешь, все твои знакомые такие чистенькие, такие безупречные, а они… Плохо ты этих веллинггонцев знаешь. Они такое вытворяют…

— Хватит, — настаивал Джером. — Посмотри, в каком она состоянии. Пожалей ее. Ни к чему все это. Пожалуйста, Зур, пойдем к машине.

Но Зора еще не выговорилась.

— Зато я знаю, что мои знакомые мужчины — взрослые умные люди, с головой на плечах. Они не станут, как подростки, гоняться за каждой вихляющей мимо упругой попкой.

— Зора, — дрогнувшим голосом сказал Джером, которого все больше подкашивала мысль об отце и Виктории. Он боялся, что его сейчас стошнит. — Пожалуйста! Пойдем, наконец, к машине! Не могу я больше! Мне нужно домой.

— Ах, так? Все, мое терпение лопнуло, — сказал Карл, понизив голос. — Немного правды пойдет тебе на пользу. Эти твои умные люди… Скажем, Монти Кипе, Викторин папочка. Знаешь такого? Так вот. Он трахает Шантель Уильяме, девчонку с моей улицы, она сама мне сказала. Его дети не в курсе. Та девушка, которую ты сейчас довела до слез, знать ничего не знает. Все думают, он святой. И теперь он выгоняет Шантель из колледжа, а все почему? Прикрыть свою задницу. А кто обо всем этом знает? Я, которому на это дерьмо глубоко наплевать. Я всего лишь пытаюсь выбраться из своего болота. — Карл горько рассмеялся. — Но тут вот какой прикол: для таких, как ты, люди вроде меня — забава. Я для тебя подопытный кролик, поиграть и бросить. Вы уже не черные, а не знаю кто. Думаете, вы лучше, чем другие цветные. Получаете «корочки», а живете непутево. Все вы одинаковы, — сказал Карл, адресуясь к своим кроссовкам. — Я так больше не могу. Пора возвращаться к своим.

— Что ж, — сказала Зора, пропустившая мимо ушей половину его речи, — примерно этого я от Кипса и ожидала. Яблочко от яблони… Так это и есть твой круг? Твой идеал? Желаю удачи, Карл.

Полил настоящий ливень, но главное Зора успела — выиграть спор; Карл сдался. Понурившись, он побрел обратно к веранде. Сначала ей показалась, что она ослышалась, но когда он заговорил, она с удовлетворением поняла: нет, не ослышалась. Карл плакал.

— Такие вы самодовольные, такие заносчивые, — бормотал он, давя на звонок. — Все, абсолютно. Что меня вообще дернуло с вами связаться? Добра от этого не будет, дело ясное.

Шлепая босиком по мокрому асфальту, Зора услышала, как за Карлом захлопнулась дверь.

— Идиот, — пробормотала она, обнимая брата.

Джером положил ей голову на плечо, и только тогда

она поняла, что он тоже плачет.

12

Назавтра началась весна. Первые цветы уже распустились, да и снег почти везде сошел, но именно в то утро в душе каждого жителя Восточного побережья засияло голубое небо, именно в тот день солнце стало не только светить, но и греть. Солнечный свет полосками пробивался сквозь открытые Кики жалюзи.

— Дочурка, просыпайся. Прости, милая, но придется встать.

Зора открыла второй глаз и увидела на постели мать.

— Только что позвонили из колледжа. У них что-то случилось, тебя просят прийти. В кабинет Джека Френча. Похоже, они там рвут и мечут. Зора!

— Сегодня ведь суббота.

— Мне ничего не объяснили. Сказали только, что это срочно. У тебя неприятности?

Зора села в постели. Похмелье как рукой сняло.

— Где Говард? — спросила она.

Никогда еще окружающее не воспринималось так отчетливо, разве что в тот день, когда она впервые надела очки: линии сделались резче, цвета ярче. Мир стал похож на отреставрированное старинное полотно. Наконец, до нее дошло.

— Говард? В Гринмене. Погода хорошая, решил пройтись пешком. Дочка, хочешь, я пойду с тобой?

Зора отказалась. Впервые за много месяцев она одевалась, просто чтобы прикрыть наготу. Обошлась без укладки, макияжа, контактных линз, каблуков. Какая экономия времени! Сколько всего она сделает в этой новой жизни! Она села в семейный автомобиль и на угрожающей скорости помчалась по городу, подрезая машины и проклиная ни в чем не повинные дорожные знаки. Незаконно припарковалась на стоянке для сотрудников. По случаю выходного двери факультета был заперты. Лидди Канталино впустила ее внутрь.

— Где Джек Френч? — деловито спросила Зора.

— И вам доброе утро, юная леди, — отчеканила Лидди. — Все в его кабинете.

— Кто все?

— Дорогая, ступай туда и сама увидишь.

Впервые за время учебы в колледже Зора вошла без стука. Перед ней предстало причудливое общество: Джек Френч, Монти Кипе, Клер Малколм и Эрскайн Джиджиди. Все, даже Джек, стояли, всем своим видом выражая тревогу.

— А, Зора! Заходите, — сказал Джек.

Зора подошла к ним. Она понятия не имела, зачем ее вызвали, но ни капельки не волновалась. Она все еще кипела яростью и была способна на что угодно.

— В чем дело?

— Мне чрезвычайно жаль, что пришлось вас сегодня выдернуть, — сказал Джек, — но дело срочное и не терпящее отлагательств до окончания весенних каникул… — Монти саркастично фыркнул. — То есть ровно до понедельника.

— В чем дело? — повторила Зора.

— Судя по всему, — начал Джек, — прошлой ночью, когда все ушли домой, — вероятно, около десяти часов вечера, хотя не исключена возможность, что здесь мог оставаться кто-то из уборщиков и, отчасти, посодействовать тому, кто…

— Бога ради, Джек! — воскликнула Клер Малколм. — Ты меня прости, но давай не будем тратить на это целый день. Лично я хочу догулять свои законные каникулы. Зора, вы не знаете, где сейчас Карл Томас?

— Карл? Зачем он вам? Что случилось?

Устав изображать преувеличенную озабоченность, Эрскайн сел и объяснил:

— Этой ночью с кафедры африканистики была украдена картина. Очень ценная картина, принадлежавшая профессору Кипсу.

— Я только сейчас узнал, — загремел Монти, — что уже месяц через две двери от меня работает дитя улиц, из числа питомцев доктора Малколм, некий юнец, который явно…

— Джек, — сказала Клер Френчу, а Эрскайн прикрыл глаза ладонью, — я не намерена стоять тут и выслушивать оскорбления от этого человека. Просто не намерена.

— Юнец, — взревел Монти, — который работает здесь, не имея ни рекомендаций, ни опыта, о котором вообще никто ничего не знает! Ни единого раза за долгие годы преподавательской работы не сталкивался я с подобной некомпетентностью, подобной халатностью, подобной…

— С чего вы взяли, что это дело рук этого юноши? Где доказательства? — огрызнулась Клер, но, похоже, страшилась услышать ответ.

— Коллеги, прошу вас. Здесь студентка. — Джек указал на Зору. — Нам надлежит…

Тут Джек благоразумно умолк и вернулся к главному вопросу.

— Зора, доктор Малколм и доктор Джиджиди сообщили нам, что вы тесно общаетесь с этим молодым человеком. Вы случайно не видели его вчера вечером?

— Видела. Мы были на одной вечеринке.

— Ага, хорошо. А вы случайно не заметили, во сколько он ушел?

— У нас с ним… вышло что-то вроде ссоры, и мы оба… оба ушли довольно рано, каждый сам по себе. Мы ушли по отдельности.

— Во сколько? — слова Монти прозвучали, словно глас Божий. — Во сколько ушел этот парень?

— Рано. Не могу сказать точно. — Зора дважды мигнула. — Где-нибудь в половину десятого.

— А вечеринка была далеко отсюда? — спросил Эрскайн.

— Нет, минут десять.

Джек сел.

— Спасибо, Зора. Как по-вашему, где он сейчас может находиться?

— Не знаю, сэр.

— Спасибо. Лидди вас проводит.

Монти жахнул кулаком по столу Джека Френча.

— Минуту! — прогремел он. — Это все, о чем вы намерены ее спросить? Простите, мисс Белси, но прежде, чем вы перестанете удостаивать нас своим присутствием, не могли бы вы рассказать, что за личность, по вашему уразумению, этот Карл Томас? Не производит ли он, например, впечатления человека, способного на воровство?

— О Боже, — возмутилась Клер. — Какая гадость! Не желаю быть к этому причастной.

Монти посмотрел на нее.

— Суд может вынести решение о вашей причастности к этому делу вне зависимости от вашего желания, доктор Малколм.

— Вы мне угрожаете?

Монти повернулся к ней спиной.

— Зора, будьте добры ответить на мой вопрос. Справедливо ли будет сказать, что этот молодой человек — выходец из самых низов? Нет ли у него криминального прошлого?

Зора сделала вид, что не замечает устремленных на нее глаз Клер Малколм.

— Вы имеете в виду, что он вырос на улице? Да, конечно; и он этого не скрывает. Я слышала, у него что-то было… Но подробностей не знаю.

— Подробности мы выясним, и, думаю, довольно скоро, — сказал Монти.

— Вообще-то, — невозмутимо сказала Зора, — если вы в самом деле хотите его найти, спросите лучше свою дочь. Говорят, их часто видят вместе. Можно идти? — обратилась она к Джеку. Монти ухватился за стол, чтобы не упасть.

— Лидди вас проводит, — еле слышно повторил Джек.

* * *

Дома никого (почти). Солнечный весенний день. Птичьи трели. Белки. Шторы раздвинуты, жалюзи подняты — везде, кроме комнаты Джерома: там под стеганым одеялом покоится похмельное чудовище. Опять двадцать пять! Кики принялась за весеннюю уборку невзначай. Подумала: внизу, в кладовке, дожидаясь своей участи — оставят? выбросят? — стоят красивые фамильные сундуки и коробки с вещами Джерома, который сейчас здесь. Надо разобрать все эти письма, школьные табели успеваемости, фотоальбомы, дневники, самодельные открытки ко дню рождения и сказать сыну: «Джером, это твое прошлое, и не мне, родной матери, его уничтожать. Только тебе решать, что тебе дорого, а что не очень. Но, пожалуйста, ради Христа, выброси хоть что-нибудь, уступи место для Левиного барахла».

Она надела самые старые тренировочные штаны, повязала на голову бандану и спустилась в кладовку, прихватив для компании радиоприемник. Внизу дарил хаос воспоминаний семейства Белси. Даже для того, чтобы просто оказаться внутри, пришлось перелезать через четыре большие пластиковые коробки, доверху набитые ни чем иным, как фотографиями. При виде таких залежей прошлого легко было запаниковать, но Кики подошла к делу профессионально. Много лет тому назад она разделила помещение на три произвольные части — по числу детей. Зоре принадлежала задняя часть, самая большая, потому что именно Зора изводила больше всех бумаги, чаще записывалась в разные команды и общества, получала грамоты и выигрывала кубки. Но и Джеромова часть была немаленькая. Там хранилось все, что он собирал и любил многие годы — от окаменелостей и номеров «Тайм» до альбомов для автографов, собрания Будд и расписных фарфоровых яиц. Кики уселась со скрещенными ногами посреди этого великолепия и принялась за работу. Раскладывала по разным кучкам предметы и бумаги, детские вещи и школьные. Временами она, вскинув голову, оглядывалась вокруг, и взгляду открывалась задушевнейшая панорама: россыпи вещей, принадлежащих трем рожденным ею существам. При виде некоторых предметов: крошечной шерстяной пинетки, поломанной зубной скобы, кольца от галстука бойскаута младшей дружины — она не могла сдержать слез. Ей не довелось стать секретарем Малколма Икса.

За всю свою жизнь она не сняла ни одного фильма, не баллотировалась в Сенат. И самолет не научилась пилотировать. Зато у нее есть эта кладовая.

Два часа спустя Кики вынесла в коридор коробку с разобранными бумагами Джерома. Сколько до шестнадцати лет он вел журналов и записей, сколько рассказов сочинил! Кики с гордостью ощущала их тяжесть. В уме она сочиняла новую речь для съезда черных матерей Америки: «Детей нужно просто поддерживать, подбадривать, учить на правильных примерах и давать право самим принимать решения. Оба моих сына привыкли к самостоятельным поступкам и потому многого достигли». Кики выслушала аплодисменты и вернулась к делу: набила две сумки Джеромовой одеждой, которая стала ему мала, когда он резко пошел в рост. Взвалила мешки с прошлым на спину — по мешку на плечо. Год назад она думала, что больше не встретит весну в этом доме и этом браке. И все-таки она по-прежнему здесь. Мешок порвался, на пол вывалились три пары штанов и свитер. Кики наклонилась их поднять, и тут лопнул второй пакет. Слишком туго набила. Самая большая ложь о любви — что будто любовь дает свободу.

Подошло время обеда. Но, увлеченная уборкой, Кики и не думала отдыхать. Под бравурные голоса радиоведущих и призывы белых домохозяек не пропустить весенние распродажи, Кики собирала негативы. Они были повсюду. Сначала она просматривала каждую фотопленку на свет, пытаясь расшифровать инвертированные коричневые разводы — многолетней давности пляжные каникулы и европейские ландшафты. Но пленок были горы. По правде говоря, никто и никогда не станет их просматривать или печатать. Впрочем, это не значит, что их следует выбросить. Затем и нужно свободное помещение — чтобы было где разместить комнату забвения.

— Привет, мамуля, — сонным голосом ром, заглядывая внутрь. — Что делаешь?

— Выселяю тебя, дружочек. Твои вещи доре. Пытаюсь освободить немного места, нести сюда часть Левиного барахла.

Джером потер глаза.

— Понятно. Меняем шило на мыло.

Кики рассмеялась.

— Вроде того. Как самочувствие?

— Похмельное.

Кики ворчливо упрекнула:

— Говорила тебе, не бери машину.

— Ага…

Из глубокой коробки Кики выудила маленькую раскрашенную полумаску наподобие маскарадной. С ласковой улыбкой повернула ее к себе. Несколько блесток вокруг прорезей отклеились и пристали к рукам.

— Венецианская, — сказала она.

Джером закивал.

— С того раза, как мы туда ездили?

— А? Нет, вас тогда и в помине не было.

— Романтическое путешествие? — спросил Джером. И еще сильнее вцепился в дверной косяк, за который крепко держался.

— Наиромантичнейшее. — Кики улыбнулась и тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Бережно отложила маску.

Джером вошел и позвал:

— Ма…

Кики с улыбкой подняла голову. Джером отвел глаза.

— Хочешь, я тебе помогу?

Кики благодарно его поцеловала.

сказал Дже-

там, в кори - чтобы пере-

— Спасибо, мой хороший. Это было бы здорово.

Пойдем, поможешь мне кое-что перенести из Левиной комнаты. Там просто ужас что творится. В одиночку даже зайти туда страшно.

Джером протянул руку и помог Кики встать. Они пересекли коридор и отворили дверь в комнату Леви, отодвинув лежащий за ней ворох одежды. В нос ударил запах мальчишеского тела, носков, спермы.

— Миленькие обои, — сказал Джером. Комната была свежеоклеена плакатами с чернокожими девицами — преимущественно пышнотелыми, точнее, пышнозадыми. Их частично разбавляли портреты самодовольных рэпперов, преимущественно покойных, и огромная фотография Аль Пачино из «Лица со шрамом». Но фигуристые черные красотки в бикини составляли центр композиции.

— Что ж, хотя бы не морят себя голодом до полусмерти. — Кики встала на колени и заглянула под кровать. — На них и мясцо есть, не только одни кости. О да, барахла здесь предостаточно. Возьмись за тот край и подержи.

Джером приподнял ближний к себе край кровати.

— Выше, — попросила Кики. Джером повиновался.

У Кики вдруг соскользнула коленка, и она чуть

не упала на бок.

— Боже мой, — прошептала она.

— Что там?

— Боже мой.

— Да что там? Порнушка? У меня руки устали, — и Джером немного опустил руки.

— СТОЙ СМИРНО! — гаркнула Кики.

Перепуганный Джером высоко поднял кровать. Мать

задыхалась, словно в припадке.

— Ма, что там такое? Ты меня пугаешь. Что там?

— Не понимаю. НЕ ПОНИМАЮ.

— Мам, я больше не могу.

— ДЕРЖИ.

Джером увидел, что мать ухватилась за край чего-то и медленно тащит это наружу.

— Что это?.. — спросил Джером.

Кики вытащила картину на середину комнаты и опустилась рядом, учащенно дыша. Джером хотел было ее успокоить, но она отстранилась.

— Мамуля, что происходит? Откуда эта картина?

Послышался щелчок открываемой входной двери.

Кики вскочила и выбежала из комнаты, оставив Джерома созерцать обнаженную смуглую женщину в обрамлении ярких цветов и фруктов. Наверху раздались вопли и крики.

— ТЫ ЕЩЕ СПРАШИВАЕШЬ, В ЧЕМ ДЕЛО?

— ПУСТИ!

По лестнице спускались Кики и Леви. Джером выглянул и увидел, как мать отвесила брату небывало сильный подзатыльник.

— Входи! Живо, кому сказала!

Леви упал на Джерома, и оба чуть не грохнулись на картину. Джером устоял и удержал брата.

Леви был в замешательстве. При всем краснобайстве отбрехаться от полутораметровой масляной картины, обнаруженной под твоей кроватью, затруднительно.

— Ой-ё, — только и сказал он.

— ГДЕ ТЫ ЕЕ ВЗЯЛ?

— Мама, — мягко вмешался Джером, — успокойся, пожалуйста.

— Леви, — произнесла Кики, и по ее голосу братья поняли, что надвигается, как она выражалась, «вся Флорида», то есть ураганный разнос. — Давай, открой рот и что - нибудь скажи, а не то я, Бог свидетель, растяну тебя на том самом месте, где ты стоишь, и вздую по первое число.

— Ой-ё.

Хлопнула входная дверь. Леви посмотрел вверх в надежде на спасение, но Кики и ухом не повела. Она ухватила сына за толстовку и рывком развернула к себе.

— Потому что я знаю: ни один из моих сыновей НИКОГДА НИЧЕГО не украдет. Ни одному из детей, которых я воспитала, не придет в голову хоть ЧТО-НИБУДЬ у КОГО-НИБУДЬ украсть. Леви, лучше расскажи все как есть!

— Мы ее не украли! — выдавил из себя Леви. — Да, мы ее взяли, но это не кража!

— Мы?

— Я и еще один чувак.

— Леви, говори, как его зовут, пока я не свернула тебе шею. Я с тобой не в игры играю, молодой человек. Игры кончились.

Леви пытался вывернуться из ее рук. Сверху донеслись восклицания.

— Ой, что там такое? — спросил он, но это не подействовало.

— Неважно, что там. Ты лучше подумай о том, что здесь. Леви, сейчас же скажи мне, как зовут того человека.

— Но ведь это все равно что… Не могу. Просто чувак… с Гаити и… — Леви перевел дух и затараторил: — А, ладно. Тебе не понять. Да и вообще, картина уже украдена. На самом деле, она даже не принадлежит этому Кипсу, просто он двадцать лет назад был на Гаити и, обдурив бедняков, скупил за бесценок полотна, а теперь они стоят кучу денег, а так нечестно, и мы хотели…

Кики толкнула его в грудь.

— Ты украл картину из кабинета мистера Кипса, потому что какой-то чувак наговорил тебе всякой хренотени? Наплел с три короба дурацких секретов? Ты что, идиот?

— Нет! Я не идиот и это не хренотень! Ты ведь вообще ничего не знаешь!

— Ну да, где уж мне. Так вышло, Леви, что мне знакома эта картина. Она принадлежала миссис Кипе. Она сама ее купила, еще до того, как вышла замуж.

Леви притих.

— Ох, братишка, — сказал Джером.

— Но дело даже не в этом. Ты совершил кражу. Влет поверил всему, что тебе наболтали. И будешь верить, пока в тюрьму не загремишь. Просто тебе хочется быть крутым — большим человеком в компании черных оболтусов, которые даже не…

— НЕПРАВДА!

— Вот именно что правда. Возле таких типов ты и околачиваешься — меня не проведешь. У, до чего ж ты меня разозлил. Я просто В БЕШЕНСТВЕ! Леви, скажи, чего ты добивался, воруя чужую вещь? Зачем ты это сделал?

— Тебе не понять, — едва слышно сказал Леви.

— ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛ?

— А ты знаешь, что у тех, кто живет на Гаити, ровным счетом НИЧЕГО НЕТ? Потому что мы живем за их счет! Да-да! Сосем из них кровь, как вампиры! Тебе повезло, ты вышла за белого человека, живешь в богатой стране. У тебя все ништяк. Ты живешь хорошо за счет тех людей!

Кики ткнула ему в лицо дрожащим пальцем.

— Леви, не перегибай палку. Не понимаю, о чем ты, да и сам ты вряд ли понимаешь. Скажи на милость, какое это имеет отношение к тому, что ты сделался вором?

— Да послушай ты меня, наконец! Картина не его! И не его жены! Те, о ком я говорю, помнят, за сколько ее купили, а теперь она вон сколько стоит! Но эти деньги принадлежат гаитянам, а не каким-то там… белокожим арт-дилерам, — убежденно процитировал Леви слова Чу. — Эти деньги нужно пере… поделить.

Изумленная Кики на миг лишилась дара речи.

— Хм. Вообще-то все обстоит совсем не так, — сказал Джером. — Уж поверь мне, ведь я изучаю экономику.

— Вот именно что так! Вы меня за дурачка держите, а я не дурак. Я много читал, смотрел новости; так вот, все это правда. За эту картину на Гаити можно построить больницу!

— Вот как? — спросил Джером. — На эти деньги вы хотели построить больницу?

Лицо Леви приобрело выражение одновременно и смущенное, и дерзкое.

— Не совсем… — Наконец, он выдохнул: — Мы хотели перераспределить денежные средства.

— Ясно. И как бы вы ее продали? Через eBay[107]?

— Чу знал нужных людей.

Кики вновь обрела голос.

— Чу? Чу? КТО ТАКОЙ ЧУ?

Леви зарыл лицо руками.

— Ой-ё.

— Леви. Я пытаюсь понять то, о чем ты говоришь, — с трудом сдерживаясь, медленно произнесла Кики. — Мне понятно, что ты переживаешь за этих людей, но, малыш, Джером прав, социальные проблемы не решаются так, как ты…

— А как ты их решаешь? — возразил Леви. — Платя за уборку четыре доллара в час? Столько ты платишь Моник, а? Четыре доллара! Если бы она была американкой, ты бы платила ей намного больше. Ведь так? Так?

Кики была потрясена.

— Знаешь что, Леви, — голос ее сорвался. Она наклонилась и взялась за край картины. — Я больше не хочу с тобой разговаривать.

— Потому что тебе нечего возразить!

— Потому что ты несешь полнейший бред. Прибереги его для полицейских, когда они придут, чтобы упечь тебя в тюрьму.

Леви, поджав губы, повторил:

— Просто тебе нечего возразить!

— Джером, — сказала Кики, — берись за другой край. Попробуем вынести ее отсюда. Я позвоню Монти, узнаю, сможем ли мы договориться без суда.

Джером встал напротив и, рывком поставив полотно себе на колено, сказал:

— Думаю, надо в длину. Леви, отгреби в сторонку.

Они попытались синхронно развернуться на сто восемьдесят градусов. Маневр уже подходил к концу, как Джером вдруг стал дергать за что-то на обратной стороне холста.

Кики вскрикнула.

— Не трогай! Что ты делаешь? Ты ее порвал? О нет, только не это!

— Не бойся, мамуля… — нерешительно сказал Джером. — Тут что-то за рамой… Ничего страшного… Мы всего лишь…

Джером поставил картину, прислонил ее к матери и снова потянул из-за рамы заткнутый туда белый блокнотный листок.

— Джером! Что ты делаешь? Стой!

— Я просто хочу посмотреть…

— Не порви, — вопила Кики, не видя, что происходит. — Она рвется? Не трогай!

— Боже мой… — прошептал Джером, позабыв свой обет не поминать Бога всуе. — Ма! Боже мой!

— Что ты там делаешь? Джером! Зачем ты рвешь ее еще больше?

— Мам! Фигасе, тут твое имя!

— Что?

— Охренеть…

— Джером! Что ты делаешь?

— Мама, смотри, — Джером открепил записку. — Здесь сказано: «Для Кики. Дарю тебе эту картину. Ей нужна любовь такого человека, как ты. Твоя подруга Карлин».

— Что?!

— Да-да! Прям так и написано. А ниже еще вот что: «Надежный наш приют — друг в друге». Ничего себе!

У Кики подкосились ноги, и лишь вмешательство Леви, успевшего подхватить мать, спасло ее и картину от удара об пол.

* * *

Десятью минутами ранее Зора и Говард вместе вернулись домой. Днем Зора долго колесила по Веллингтону и размышляла, потом увидела Говарда, возвращавшегося пешком из Гринмена, и предложила его подвезти. Он хорошо потрудился над лекцией и был в приподнятом расположении духа, много и беспрестанно болтал, не замечая дочкиной неразговорчивости. Только дома он почувствовал исходящий от нее холодок. Они молча прошли в кухню, и Зора швырнула ключи от машины с такой силой, что они проехались через всю столешницу и упали на пол.

— Похоже, у Леви неприятности, — Говард весело кивнул в сторону доносящихся снизу криков. — Он давно напрашивался, так что я не удивлен. Из него там сейчас отбивную делают.

— Ха-ха, — сказала Зора.

— Что?

— Ничего. Восхищаюсь твоим талантом иронизировать, папочка.

Говард вздохнул и сел в кресло-качалку.

— Зур, за что ты на меня взъелась? Неужели из-за последней отметки? По-моему, милая, ты ее заслужила. Эссе было вяло скомпоновано. С идеями все обстояло отлично, а вот… сосредоточенности не хватило.

— Так и есть, — сказала. Зора. — Мои мысли витали далеко. Зато теперь я предельно сосредоточенна.

— Прекрасно!

Зора уселась на край обеденного стола.

— А для следующего собрания факультета я подготовила «бомбу».

Говард напустил на себя заинтересованный вид, но на улице была весна и хотелось сидеть в саду, нюхать цветы, а может, даже совершить первый в этом году заплыв и, растершись полотенцем, упасть голышом на супружескую постель, лишь недавно снова ставшую для него доступной, притянуть к себе жену и заняться с ней любовью.

— Думаю, тема студентов-вольнослушателей будет закрыта раз и навсегда, — сказала Зора.

Она опустила глаза, чтобы не видеть разбрызганных повсюду ярких солнечных бликов. От них стены делались крапчатыми, и казалось, будто дом находится под водой.

— Да? Почему?

— Выяснилось, что Монти трахает Шантель, студентку, — Зора нарочито вульгарно произнесла грубое слово. — Из числа вольнослушателей, от которых он все пытался избавиться.

— Да ты что!

— Представь себе. Спал со студенткой. Кто знает, может, он трахал ее еще тогда, когда была жива его жена.

Говард торжествующе хлопнул ладонями по бокам кресла.

— Вот это да! Ну, шельмец! А ведь член «Морального большинства»[108]. Бог мой, ты его прищучила! Теперь валяй, задай ему жару. В порошок сотри!

Зора под столом вцепилась в столешницу накладными, наклеенными ради вечеринки, ногтями.

— Ты так считаешь?

— Конечно. Что тут раздумывать? Голова на блюде. Бери и сдавай.

Зора уставилась в потолок, а когда опустила голову, по ее щеке текла слеза.

— Но это ведь неправда, да, папа?

На лице Говарда не дрогнул ни один мускул. Прошла минута. Эпизод с Викторией прочно выветрился из памяти Говарда, и ему пришлось напрячь ум, чтобы осознать: это еще не значит, что инцидента не было и окружающие о нем не знают.

— Вчера вечером я видела Викторию Кипе, папа.

Говарду удалось сохранить прежнее выражение лица.

— И Джером думает… — запинаясь, сказала Зора. — Кто-то что-то сказал, и Джером думает… — Она закрыла мокрое лицо локтем. — Это ведь неправда?

Говард прижал ладонь ко рту. Он понимал, что за этим последует сейчас и что будет потом — вплоть до ужасной развязки.

— Я… о Боже, Зора… даже не знаю, что сказать.

В ответ дочь громко и отчетливо произнесла старинное крепкое английское словцо.

Говард встал и хотел к ней подойти. Зора протестующе выбросила вперед руку.

— А я еще тебя защищала, — проговорила она, широко раскрывая глаза и больше не сдерживая слез.

— Зора, пожалуйста,…

— Была на твоей стороне! Против мамы!

Говард сделал еще один шаг.

— Зур, вот я стою перед тобой и молю у тебя прощения. Прости, пожалуйста. Знаю, — прошептал он, — ты не захочешь слушать мои извинения.

— А тебе хоть раз было не наплевать, — отшатнувшись, отчеканила Зора, — на то, чего хотят другие?

— Ты несправедлива. Я люблю свою семью, Зур.

— Надо же! Ты любишь Джерома? Тогда как ты мог с ним так поступить?

Говард молча покачал головой.

— Ведь она моя ровесница. Даже младше. Тебе пятьдесят семь, папа, — сказала Зора с жалобным смешком.

Говард закрыл лицо руками.

— КАК ЖЕ ЭТО СКУЧНО, ОТЕЦ. КАК ЭТО ЧЕРТОВСКИ БАНАЛЬНО.

Зора стояла у лестницы, ведущей в цокольный этаж. Говард умолял ее повременить, задержаться хоть на минутку. Но было поздно. Мать и дочь уже окликнули друг друга и бежали, одна вверх, другая вниз, чтобы обменяться неслыханными, невероятными новостями.

13

— Ну? Куда конкретно смотреть?

Джером, только что положивший перед отцом письмо из банка, указал нужное место. Говард подпер голову руками и попытался сосредоточиться. Кондиционеры в доме Белси не были переведены на летний режим, и, невзирая на раскрытые раздвижные двери и отворенные окна, по комнатам циркулировал горячий воздух. Казалось, даже чтение вызывало испарину.

— Подпиши здесь и здесь, — сказал Джером. — Придется тебе самому разбираться. Я опаздываю.

Над столом стоял тяжелый дух: за ночь протухла тарелка груш. Две недели назад Говард рассчитал их уборщицу Моник: дескать, такие траты нам теперь не по карману. Потом настала жара, и все стало гнить, плавиться от зноя, вонять. Зора предпочла не отодвинуть тарелку, а самой отсесть подальше. Доев остатки хлопьев, она подтолкнула к отцу пустую коробку.

— И все равно не понимаю, зачем делить банковский счет, — проворчал Говард, занося ручку над документом. — Просто будет в два раза больше сложностей, только и всего.

— Вы в разводе, — официальным голосом сообщила Зора. — Вот зачем.

— Временно, — сказал Говард, но поставил имя над пунктирной чертой.

— Куда ты сейчас? — спросил он у Джерома. — Тебя подвезти?

— В церковь. Не надо, — ответил Джером.

Говард удержался от комментариев. Поднявшись, он прошел через кухню и вышел в сад. Обжегшись босыми ступнями, вернулся в кухню, на плитку. В саду пахло древесным соком и вздувшимися коричневыми яблоками — на газоне валялась добрая сотня. Так было каждый август уже десять лет подряд, но лишь в этом году Говарда осенило, что с ними можно делать. Яблочный пирог такой, яблочный пирог сякой, яблоки в сахаре, яблоки в шоколаде, фруктовые салаты… Говард сам себе поражался. Теперь он знал о яблоках все. Подавал на стол яблочные яства семь дней в неделю. Но надежды не оправдались: яблоки продолжали падать. Целыми днями их глодали черви. Яблоки чернели и раздувались, привлекая муравьев.

Обычно в этот час впервые появлялся бельчонок. Говард прислонился к дверному косяку и стал его поджидать. Вот он показался: торопливым поскоком пробирается вдоль забора, бандит. На полпути он замер и акробатическим прыжком приземлился прямиком на птичью кормушку, которую Говард вчера полдня ограждал от этого грабителя проволочной сеткой. Он с интересом наблюдал, как бельчонок, мелодично позвякивая сеткой, проделывает в ней брешь. Завтра он подготовится получше. Благодаря вынужденному годичному отпуску он узнал много нового о том, как протекает жизнь в доме. Подмечал, какие цветы с закатом солнца закрывают свои чашечки, знал, какой уголок сада облюбовали божьи коровки и сколько раз за день Мердоку нужно в туалет. Вычислил дерево, в котором обитал настырный бельчонок, и собирался его срубить. Распознавал по звуку, когда пора менять фильтр в бассейне и когда стоит усмирить кулаком кондиционер. Не глядя — по характерным звукам, по шагам — мог сказать, кто из детей идет по комнате. Вот и сейчас он безошибочно почувствовал, что за спиной стоит Леви.

— А-а, ты. За карманными деньгами. Угадал?

Лицо Леви в темных очках было непроницаемо. Он

хотел сводить одну девчонку в кафе и кино, но докладывать об этом отцу не собирался.

— Наверное, мать уже тоже деньжат подкинула?

— Пап, дай ему денег, — попросил Джером.

Говард вернулся в кухню.

— Джером, скажи на милость, как ваша мать умудряется платить за свою секретную «холостяцкую берлогу» плюс раскошеливаться на судебные издержки, каждый вечер встречаться с подругами и через день выдавать Леви по двадцать долларов? Неужели все это из тех денег, что она выкачивает из меня? Просто интересно, откуда что берется.

— Дай ему денег, — повторил Джером.

Говард возмущенно затянул пояс банного халата.

— Тут, конечно, не обошлось без Линды — кстати, она ведь лесбиянка? — спросил Говард, зная ответ. — Да, лесбиянка. Но по-прежнему, хотя прошло пять лет, выжимает из Марка половину денег — сумма жирноватая, ведь ей, типа, надо поднимать детей. Линда лесбиянка — и замужество было лишь небольшим сбоем в ее лесбийской карьере.

— Ты в курсе, сколько раз в день ты произносишь слово «лесбиянка»? — спросила Зора, включая телевизор.

Джером тихонько рассмеялся. Обрадовавшись шансу хоть как-то развеселить детей, Говард тоже заулыбался.

— Итак, — хлопнул он в ладоши, — деньги. Если она хочет выдоить меня насухо, пускай.

— Слушай, да не надо мне твоих денег, — отступился Леви. — Оставь их себе. Только смени пластинку.

Леви поднял обутую в кроссовку ногу, чтобы отец завязал шнурки особым тройным узлом. Тот упер его ногу в свое бедро и принялся за дело.

— Скоро, Говард, — небрежно заметила Зора, — ей будут ни к чему твои деньги. Вот выиграет процесс, продаст картину и купит целый остров.

— Нет-нет, она ее не продаст, — с уверенностью сказал Джером. — Ничегошеньки ты не понимаешь. Пойми, у мамы мозги устроены иначе. Она могла бы просто выставить его за дверь, — Говард забеспокоился, услышав о себе в третьем лице, — но она решила: «Нет, теперь ты растишь детей, ты занимаешься семьей». Наша мама — наоборотка. Ни за что не поступит так, как от нее ждут. Железная воля.

Такие разговоры, с вариациями, велись по нескольку раз на неделе.

— Ага, как же, — встрял Говард, угрюмо, точь-в-точь с отцовской интонацией. — Может, она вообще возьмет и продаст этот дом прямо из-под наших ног.

— И прекрасно, — сказала Зора. — Она всецело этого заслуживает.

— Зора, а тебе не пора на работу? — спросил Говард.

— Ничего вы все не знаете, — Леви прыжком поменял ноги. — Она продаст картину, но деньги не возьмет.

Я вчера забегал к ней потолковать. Деньги пойдут Группе поддержки гаитян. Она говорит, лишь бы Кипсу не достались.

— Ты забегал туда… на Кеннеди-сквер? — уточнил Говард.

— Славная попытка, — сказал Леви. Им было велено не сообщать отцу никаких подробностей о месте пребывания Кики.

Леви опустил вторую ногу, обдернул штанины и спросил:

— Как я выгляжу?

В кухню бодро вбежал покоритель травяных джунглей — коротколапый Мердок. И тут же был окружен вниманием: Зора бросилась к нему и подхватила на руки, Леви дергал за ушки, Говард предлагал миску еды. Кики очень хотела взять Мердока с собой, но песику у нее было бы неудобно. И теперь оставшиеся Белси носились с ним в том числе и ради нее; была у них невысказанная, абсурдная надежда, что Кики, хотя ее здесь нет, каким-то образом почувствует заботу, расточаемую на ее любимца, и эти флюиды нежности… Смешно. Это сказывалась их тоска по ней.

— Леви, если обождешь минутку, я подкину тебя в город, — сказал Говард. — Зур, ты не опаздываешь?

Зора и ухом не повела.

— Говард, я-то одета, — она провела рукой по своей летней официантской униформе — черной юбке, белой блузе. — Великий день сегодня у тебя. А ты бегаешь без штанов.

В целом, она была права. Говард взял на руки Мердока, так и не успевшего толком отведать мяса, и понес с собой в спальню. Стоя наверху перед платяным шкафом, Говард прикидывал, не стоит ли немного смочить прическу. В шкафу, из которого исчезла практически вся одежда — разноцветный шелк, кашемир и атлас, над наваленными грудой джинсами, рубашками, шортами одиноко болтался костюм. Говард протянул к нему руку — и вдруг передумал. Если он нужен им, пусть принимают его таким, какой он есть. Он взял черные джинсы, синюю рубашку с коротким рукавом, сандалии. На сегодняшней лекции будут, предположительно, люди из Помоны[109], Колумбийского университета[110] и Института искусств Куртольда[111]. Смит был в восторге, Говард тоже пытался заставить себя радоваться. «Сегодня большой день, — прочел он утром в электронном письме от Смита. — Говард, пора становиться штатником! Не в Веллингтоне, так где-нибудь еще. Думаю, все получится. До встречи в десять тридцать!» Смит прав. Десять лет на одном месте и не в штате — это слишком. Дети подросли. Скоро разлетятся кто куда. И в доме, если как сейчас, без Кики, будет невыносимо. Одна надежда на работу. Тридцать с лишним лет университеты были для него родным домом. Теперь ему нужен еще один колледж — последний, богатый, который бы принял его, старого маразматика, и взял под свое крыло.

Нахлобучив бейсболку, Говард помчался вниз, Мердок со всех лап припустил за ним. В кухне дети вешали на плечи кто сумку, кто рюкзак.

— Стоп! — сказал Говард, шаря по пустому буфету. — Где мои ключи от машины?

— Понятия не имею, — безразлично отозвалась Зора.

— Джером! Где ключи?

— Успокойся.

— Еще чего. Никто не выйдет отсюда, пока я их не найду.

В итоге из-за Говарда все опоздали. Странно, почему дети, даже взрослые, слушаются родительских приказов. Они покорно переворачивали кухню в поисках ключей. Посмотрели в вероятных, а затем и в невероятных, глупых местах — едва Говарду чудилось, что кто-то бездельничает, он взрывался, как петарда. Ключей нигде не было.

— С меня хватит. Жарища! Я на улице, — крикнул Леви и вышел. Через минуту он вернулся: оказалось, ключи висели в дверце машины.

— Ты гений! — воскликнул Говард. — Так, живее, живее, выходим. Сигнализацию включаем, ключи берем, поторопись, народ!

На улице пекло. Чтобы открыть дверцу раскаленной машины, Говард обмотал руку подолом рубашки. Кожаный салон обжигал так, что пришлось подложить сумку.

— Я не еду, — сказала Зора, загородившись ладонью от солнца. — Просто потому, что ты этого ждал. Не захотелось подменяться в свою смену.

Говард терпеливо улыбнулся. Это было в характере его дочери: закусить удила и гордо мчаться куда глаза глядят. Сейчас она перевоплотилась в ангела милосердия, поэтому сильно важничала. Как-никак, в ее власти было «утопить» и Монти, и Говарда. Отцу она настоятельно порекомендовала взять годичный отпуск{50}, и он принял помилование с благодарностью. Зоре оставалось в Веллингтоне два года, и, по ее мнению, колледж стал тесен для них двоих. Монти удалось сохранить должность, но не принципы. Он махнул рукой на вольнослушателей, и вольнослушатели остались, правда, Зора бросила семинар поэзии. Эти героические акты доброй воли даровали Зоре чувство поистине нерушимого превосходства, которым она бесконечно наслаждалась. Единственным пятном на ее совести был Карл. Она ушла с семинара поэзии, чтобы он мог там остаться, но он больше не приходил. Он вообще исчез из Веллингтона. Когда Зора набралась храбрости позвонить, его мобильный был отключен. Она привлекла к розыскам Клер; из зарплатных ведомостей удалось узнать адрес, но на посланные письма никто не отвечал. Когда Зора собралась с духом и нанесла визит, его мать лаконично сказала, что он съехал; большего от нее добиться не удалось. Она даже на порог Зору не пустила, держалась настороженно, видимо, подозревая в этой светлокожей негритянке с правильным выговором социального работника или сотрудника полиции, а от них только и жди неприятностей. Прошло пять месяцев, но Зоре изо дня в день попадались Карловы двойники — парни в толстовках с капюшонами, свободных джинсах, фирменных кроссовках, с большими черными наушниками, — и каждый раз его имя рвалось у нее из груди и застревало в горле. Иногда она все же произносила его вслух. Но никто из парней ни разу не обернулся.

— В город кому-нибудь надо? — спросил Говард. — С удовольствием подброшу, куда скажете.

Спустя две минуты Говард опустил пассажирское стекло и посигналил своим спускающимся с холма полуголым детям. В ответ те показали ему средний палец.

Он проехал через Веллингтон и оставил его позади. За ветровым стеклом плыло раскаленное марево; играл струнный оркестр сверчков. Говард слушал в машине «Лакримозу», опустив стекла и прибавляя звук, словно подросток. Трам-па-па, трам-па-па. Когда музыка замедлялась, он тоже сбавлял скорость. Впереди замаячил Бостон с его Большой трубой[112]. Сорок минут стоял Говард в толчее замерших машин. Когда он, наконец, выбрался из какого-то длинного, как жизнь, тоннеля, зазвонил мобильник.

— Говард? Это Смит. Хорошо, что ты взял трубку. Как дела, дружище?

Он говорил с напускным спокойствием. Раньше это всегда помогало, но теперь Говард приучал себя смотреть правде в глаза.

— Смит, я опаздываю. Очень сильно.

— Не переживай. Время еще есть. Проектор с презентацией я уже установил. Где конкретно ты сейчас?

Говард назвал место. В трубке повисло тревожное молчание.

— Знаешь что? — сказал Смит. — Сделаю-ка я небольшое сообщение. А ты как раз минут через двадцать подоспеешь.

Тридцать минут спустя Большая труба, наконец, выплюнула близкого к удару Говарда в город. Под каждой подмышкой на темно-синей ткани распустились крупные цветки пота. Чтобы не связываться с односторонним движением, он в панике бросил машину за пять кварталов. Захлопнул дверь и припустил что было сил, на бегу, через плечо, заперев машину брелоком для сигнализации. Пот стекал меж ягодиц и хлюпал в сандалиях; пока он доберется до места, на стопе сверху вздуются волдыри. После ухода Кики Говард решил бросить курить и теперь проклял себя за это: легкие ничуть не лучше справлялись с нагрузкой, чем пять месяцев назад. Вдобавок он набрал десять килограммов.

— Одиночество бегуна на длинную дистанцию![113] — приветствовал его Смит, когда он, запыхавшись, показался из-за угла. — Ты добрался, все нормально. Передохни минутку, отдышись.

Говард оперся на него, не в силах вымолвить ни слова.

— Все хорошо, — убеждал его Смит. — Выглядишь молодцом.

— Меня сейчас вывернет.

— Нет-нет, Говард. Не вывернет, не волнуйся. Пойдем, нас ждут.

В помещении работал такой мощный кондиционер, что пот мгновенно застывал. Смит взял Говарда под локоть, провел по одному коридору, по другому и отпустил лишь у какой-то слегка приоткрытой двери. В узкую щель виделся краешек кафедры, стол и кувшин с водой, в котором плавали две лимонные дольки.

— Чтобы врубить прибор, просто нажми на красную кнопку — она будет на кафедре, у тебя под рукой. Каждый раз, как нажимаешь, картинки меняются — в точности в нужном порядке.

— Все в сборе? — спросил Говард.

— Кто хоть что-то из себя представляет — да, — ответил Смит и распахнул дверь.

Говард вошел. Его приветствовали вежливыми, но усталыми аплодисментами. Заняв свое место, Говард извинился за опоздание. Краем глаза отметил в зале пять - шесть людей с кафедры истории искусств, а также Клер, Эрскайна, Кристиана с Мередит и нескольких студентов — из бывших и настоящих. Джек Френч привел жену и детей. Говард был тронут. Они совсем не обязаны были приходить. По веллингтонским меркам он был ходячим трупом: монографии нет и вряд ли будет, зато на носу скандальный развод; да и его годичный отпуск подозрительно похож на первый шаг к пенсии. И все-таки они пришли. Говард еще раз извинился за задержку и преувеличенно посетовал на то, что плохо знаком с используемым оборудованием.

Говард добрался до середины вступительной речи, как вдруг перед его глазами отчетливо встала желтая папка — она так и осталась лежать там, на заднем сиденье, в пяти кварталах отсюда. Он замолк на полуслове и целую минуту молчал. Он слышал, как заерзали в креслах его слушатели. Чувствовал резкий запах своего пота. Что они думают, глядя на него? Говард нажал на красную кнопку. Свет в зале, повинуясь реостату, стал замедленно гаснуть, словно Говард собирался создать интимную обстановку. Он посмотрел в зал в поисках виновника спецэффекта, а вместо этого обнаружил Кики — в шестом ряду, справа, она заинтересованно наблюдала, как в сгущающемся сумраке за его спиной проступало изображение. В ее косе была алая лента, обнаженные плечи излучали сияние.

Говард снова нажал на красную кнопку. Появилась картина. Выждав минуту, он нажал еще раз. Следующая картина. Он нажимал, нажимал. На экране сменялись лица: ангелы, синдики, купцы, хирурги, студенты, писатели, крестьяне, короли, Рембрандт. Снова Рембрандт. И снова он. Гость из Помоны одобрительно закивал. Говард нажал на красную кнопку. До него донесся привычно громкий шепот Джека Френча: «Ральф, обрати внимание на последовательность картин». Говард нажал на красную кнопку. Ничего не произошло. Конец. Он посмотрел в зал и увидел Кики — она улыбалась своим коленям. Остальные, слегка хмурясь, глядели на освещенную стену. Обернувшись, Говард посмотрел на изображение.

— «Хендрикье на купании», 1654, - хрипло сказал он и замолчал.

На стене по икры в воде стояла миловидная пухлая голландка в простой белой рубашке. Слушатели Говарда посмотрели на нее, перевели взгляд на Говарда, потом обратно — ждали толкования. Женщина же, стыдливо отводя глаза, смотрела в воду. Казалось, она размышляла, стоит ли заходить глубже. Поверхность воды была темная, зеркальная — осторожный купальщик никогда не знает, что от такой ждать. Говард поглядел на Кики. В ее лицо, смысл его жизни. Неожиданно Кики тоже на него взглянула — и, кажется, по-доброму, без злобы. Говард молчал. В молчании прошла еще минута. По залу прошелестел недоуменный шепоток. Говард увеличил проекцию, как учил его Смит. Пространство заполнила женская плоть. Говард снова посмотрел в зал и снова увидел одну только Кики. И улыбнулся ей. Она тоже улыбнулась. Отвела глаза, но улыбнулась. Говард повернулся к женщине на стене, Хендрикье, возлюбленной Рембрандта. За исключением рук, написанных небрежно и расплывчато — краски набросаны и размазаны кистью, тончайшие оттенки кожи были переданы мастерски: и меловая белизна, и яркая розовость, и проступающая синева вен, и обязательный у всех нас желтоватый оттенок - намек на то, что с нами будет.

От автора

Благодарю Saja Music Со. иSony/ATVMusic Publishing Ltd за разрешение использовать цитату из песни Тупака Шакура I Get Around. Спасибо Faber and Faber за разрешение использовать цитаты из стихотворений «Имперское» и «Последняя суббота в Ольстере», а также в полном объеме поместить стихотворение «О красоте». Все они взяты из сборника Ника ЛэрдаТо a Fault. А самому Нику спасибо за то, что последнее из них он разрешил приписать Клер. Спасибо моему брату Доку Брауну за часть лирики Карла Томаса.

В романе упоминается ряд подлинных картин Рембрандта; большинство из них доступны широкой публике. (Клер права относительно «Портрета корабельного мастера и его жены», 1633. Чтобы его увидеть, придется обратиться к английской королеве.) Полотна, вызвавшие раздор между Монти и Говардом, — «Автопортрет с латным нашейником» (1629, Маурицхейс, Гаага) и «Автопортрет» (1629, Старая пинакотека, Мюнхен). Они не настолько идентичны, как считает автор романа. Для первого занятия в семестре Говард выбирает «Урок анатомии доктора Тульпа» (1632, Маурицхейс, Гаага). Кэти Армстронг изучает картину «Иаков, борющийся с ангелом» (1658, Берлинская картинная галерея) и гравюру «Сидящая обнаженная натурщица» (ок. 1631, Музей Рембрандта, Амстердам). Говард разглядывает «Портрет старейшин цеха суконщиков» (1662, Рейксмузеум, Амстердам). Свой краткий доклад о «Синдиках» я составила на основе развернутого исследования Саймона Шамы, посвященного истории интерпретации этого произведения. Говард не находит, что сказать о картине «Хендрикье на купании» (1654, Лондонская Национальная галерея).

Карлинова картина Гектора Ипполита тоже существует в действительности, ее можно увидеть в Художественном центре Гаити. Картина, на которую представляет себя прогуливающейся Кики, — «Дорога в штате Мэн» Эдварда Хоппера (1914, Музей американского искусства Вайтни, Нью-Йорк). Говард считает, что Карл похож на рубенсовский «Эскиз головы негра в четырех ракурсах» (ок. 1617, Королевские музеи изящных искусств, Брюссель). Я не согласна.

Примечания

1

Английский философ XX века, признанный теоретик гуманизма. (Здесь и далее прим. перев.)

2

Эмпсонские лекции — цикл лекций по литературе и культуре, ежегодно читаемый в Кембридже ведущими мировыми специалистами.

3

Родной город Зоры Нил Херстон (1903–1960) — темнокожей писательницы и фольклористки, автора романов из жизни американского Юга.

4

Воле Шойинка (род. 1934) нигерийский прозаик, поэт, драматург, первый африканский писатель, получивший Нобелевскую премию по литературе (1986).

5

Круглосуточная радиопрограмма (с 1966 г.) на 36 языках мира; несет большую пропагандистскую нагрузку.

6

Строки из песни Тупака Шакура «I get around».

7

Имеется в виду роман Э. Золя «Жерминаль».

8

Синтетический эстроген, ранее применявшийся для предотвращения выкидыша, но запрещенный из за подозрения на способность вызывать рак молочной железы. В качестве пищевой добавки не употреблялся.

9

Роксбери — район Бостона, Бронкс район Нью Йорка, родина хип хопа.

10

Частная средняя школа Веллингтона, которая готовит к поступлению в колледж.

11

«Господи, помилуй; Христос, помилуй» (грен.) христианское молитвенное призывание.

12

Портативный CD плеер компании Sony.

13

Дружище Джон (John Boy) один из ведущих популярной в США развлекательной радиопередачи The John Boy Billy Big Show.

14

Ник Лэрд, стихотворение «Родословная».

15

Оживленный перекресток в самом сердце Лондона.

16

Радость по поводу чужих бед, злорадство (нем.).

17

Уоллес Стивенс (1879 1955) американский поэт.

18

Имеется в виду affirmative action («позитивные действия») американская программа по выравниванию прав граждан, особенно в сфере занятости и образования. Призвана предотвратить расовую, половую, национальную, религиозную и другие виды дискриминации. В действительности нередко принимает форму предоставления преимуществ потенциально дискриминируемым слоям населения.

19

Эл Грин (Альберт Грин, род. 1946) американский исполнитель в стиле ритм энд блюз.

20

Крафтверк (Kraftwerk) немецкая группа, основанная в 1970 году. Играет электронную музыку.

21

Из эссе «О красоте и правильности».

22

Бостонская бейсбольная команда.

23

Музыкальный жанр, разновидность электронной музыки.

24

Зюсмайер, Франц Ксавер (1766 1803) австрийский композитор, ученик Моцарта, закончивший работу над его «Реквиемом».

25

The Joe Shmo Show появившееся в 2003 году популярное американское реалити шоу, главный герой которого обычный человек, не подозревающий о том, что все остальные участники профессиональные актеры.

26

Стегнер, Уоллес Эрл (1909 1993) американский писатель, историк и защитник дикой природы.

27

Программа корпорации Microsoft для подготовки и проведения презентаций.

28

Американский литературный журнал, основан в 1990 году.

29

Адорно, Теодор Людвиг Визенгрунд (1903 1969) немецкий философ, представитель Франкфуртской критической школы.

30

Artes liberales (лат.) «свободные искусства», круг учебных дисциплин, изучаемых в эллинистической Греции, Древнем Риме и средневековой Европе.

31

Лидия говорит Джеку Френчу: "Excuse my French".

32

Строка из мюзикла «Звуки музыки» Ричарда Роджерса и Оскара Хаммерштайна, 1959 год.

33

Деловой район Бостона.

34

Фредрик Карлтон Льюис (род. 1961) американский легкоатлет.

35

Здание в Гордон колледже, расположенном в 35 км к северу от Бостона.

36

Ирвин Аллен Гинзберг (1926 1997) американский поэт, основатель битничества.

37

Вероника Лейк (1922 1973) американская актриса. Ввела в моду длинные волосы, закрывающие один глаз.

38

Перевод Дмитрия Воеводы.

39

Элис Малсениор Уолкер (род. 1944) американская писательница, лауреат Пулитцеровской премии за роман «Цвета пурпура». Барнз Нобл крупнейшая американская сеть книжных магазинов.

40

Одна из главных торговых улиц в центре Лондона.

41

Аллюзия на строчку из песни американского хип хоп дуэта OutKast «Неу уа»: «Одолжи мне сахару, я твой сосед».

42

Малькольм Икс (1925 1965) американский борец за права темнокожих, идеолог движения «Нация ислама».

43

Антонио Грамши (1891 1937) основатель и руководитель Итальянской коммунистической партии; теоретик марксизма.

44

Ситуационизм направление в западном марксизме, возникшее в 1957 году в Европе и помимо прочего проповедовавшее прямое политическое действие.

45

Contemporary urban («современный урбан») достаточно размытый термин, ассоциирующийся с афроамериканской поп музыкой в целом. Первоначально формат вещания радиостанций, состоящий из композиций в стилях соул, ритм энд блюз и госпел.

46

Харолд Блум (род. 1930) американский писатель и литературный критик, автор книги «Шекспир: создание образа человека».

47

Сеть музыкальных магазинов, разорившаяся в 2004 году.

48

Знаменитое высказывание Ребекки Уэст (1892 1983), английской писательницы, журналистки, литературного критика.

49

Хомский, Ноам Эврэм (род. 1928) американский лингвист и общественный деятель.

50

Симона де Бовуар (1908 1986) французская писательница, философ, подруга Жана Поля Сартра. Ее книга «Этика двусмысленности» (Pour une morale de l'ambigui't e) вышла в свет в 1947 году.

51

Кевин Бейкон (род. 1958) американский актер, продюсер, режиссер.

52

Синдром дефицита внимания.

53

Йусуф, иногда это уже слишком. Я все старею, а ты молодеешь.

Нет, нет, это не так. Вы великолепны, как всегда.

Ты мне безбожно льстишь. Как семья?

Хорошо. (фр.)

54

То есть нечто замалчиваемое, хотя и известное всем.

55

Уильям Моррис (1834 1896) английский поэт и художник, крупнейший представитель второго поколения прерафаэлитов; основатель фирмы по производству предметов декоративно прикладного искусства и автор растительных орнаментов для тканей, ковров и т. д.

56

«Черная» разновидность феминизма.

57

Жан Бертран Аристид (род. 1953) 39 й и 41 й президент Гаити, обвиненный в коррупции и бежавший из страны в 2004 году.

58

Перевод Дмитрия Воеводы.

59

Рекламный символ Michelin, компании по производству шин.

60

По-видимому, имеется в виду Кристофер Ли Карлос Риос (1971–2000), более известный под псевдонимом Big Punisher, рэппер пуэрториканского происхождения.

61

Джин Келли (1912 1996) американский актер, танцор, певец, хореограф, режиссер и продюсер; звезда Голливуда 1940 х и 1950 х годов.

62

Уолл-стрит улица в Нью Йорке, на которой находится Нью Йоркская фондовая биржа.

63

Знаменитый американский словарь английского языка, созданный Н. Уэбстером (1758 1843) и впервые изданный в 1828 году.

64

Лиминальность буквально «пороговость» (от лат. limen порог). Этот термин, первоначально введенный французским этнографом Арнольдом ван Геннепом (1873 1957) для описания промежуточных состояний человека в социуме, впоследствии стал означать «промежуточность» в самом широком смысле. Лиминальность как свойство художника, в частности, указывает на свободу творца: будучи между, творец не привязан ни к одной из форм и идей и стоит над своим произведением.

65

Бытие, 32:24,26.

66

Эмерсон, Ральф Уолдо (1803 1882) американский эссеист, поэт и философ, уроженец Бостона.

67

То есть из Бостонского университета.

68

Восточный Сассекс, Великобритания.

69

Эдвард Хоппер (1882 1967) американский художник, выдающийся представитель жанровой живописи; Сарджент, Джон Сингер (1856 1925) американский художник портретист; Хуан Миро (1893 1983) каталонский художник, скульптор и график, тяготеющий к абстрактному искусству.

70

Крупнейший национальный парк США.

71

Имеется в виду Кенвуд-хаус бывшая резиденция Уильяма Мюр рэя, первого графа Мэнсфилда (1705 1793), в 20 х годах XX века выкупленная лордом Айви, представителем семейства Гиннесс, и переданная им вместе с богатым собранием картин в дар британской нации.

72

Большой старинный лондонский парк.

73

Дерек Джармен (Derek Jarman, 1942 1994) английский кинорежиссер, художник, писатель.

74

Имеется в виду, вероятно, Джон Констебл (John Constable, 1776–1837) — английский пейзажист, виртуозный мастер передачи цветовых и световых нюансов.

75

«Эмпайер Виндраш» (The Empire Windrush) — название корабля, который 22 июня 1948 года привез на постоянное поселение в Великобританию 492 жителя Ямайки. Это событие положило активному переселению в Англию выходцев из бывших колоний.

76

Отделяет клирос от нефа.

77

Библиотека имени Бодлея при Оксфордском университете.

78

Вероятно, Гарольд смотрит «Bargain Hunt» программу британского телевидения (или ей подобную), в которой две команды из двух человек приобретают с помощью экспертов на оговоренную сумму на барахолке старинные предметы, которые затем продаются на аукционе. Задача команд получить максимальную прибыль.

79

Знаменитая британская телевикторина, предмет многочисленных пародий и шуток. В эфире с 1982 года. Целевая аудитория студенты, пенсионеры, домохозяйки. Два первых тура состоят из четырех «словесных» (составить максимально длинное слово из девяти случайных букв) и одном «числовом» (из шести произвольных чисел путем простейших арифметических действий получить число, максимально приближенное к заданному) раундов. В последнем туре добавляется конкурс на расшифровку анаграммы. На выполнение всех заданий дается 30 секунд, которые отсчиты ваются в обратном порядке, отсюда название игры.

80

Распространенное в XVI XVII веках в Англии название лиц, не согласных с вероучением и культом англиканской церкви.

81

Вероятно, Фредди Меркьюри (1946 1991) певец и музыкант, вокалист легендарной рок группы Queen.

82

Парижское кладбище Пер Лашез одно из самых известных и посещаемых в мире.

83

Из стихотворения Г. К. Честертона «Кривая английская дорога».

Точная цитата: «Немало добрых новостей услышит этот край //

Пред тем, как через Кенсал Грин пойдем тихонько в рай» (пер.

М. Гутнера).

84

Марка бумаги для самокруток.

85

С точки зрения ботаники помидоры (плоды томата) многогнездные паракарпные ягоды. В английском языке не существует разницы между терминами фрукт и плод. В 1893 году Верховный суд США единогласно признал, что при взимании таможенных сборов помидоры следует считать овощами (хотя суд и отметил, что с ботанической точки зрения томаты это фрукты, то есть плоды). В 2001 году Евросоюз решил, что помидоры не овощи, а фрукты. В русской сельскохозяйственной литературе, как и в обиходном языке, помидоры (плоды томатов) рассматриваются как овощи.

86

Героиня фильма «Выпускник» (1967), опытная женщина, соблазняющая неискушенного юношу.

87

Хелен (Элен) Адаме Келлер (1880 1968) слепоглухая американская писательница, преподавательница и общественный деятель. Лишившись в 19 месяцев слуха и зрения, Хеллер с помощью специальных методик и преданной наставницы Анни Салливан овладела речью, научилась читать на пяти языках, включая греческий и латынь, и стала первым слепоглухим человеком, получившим высшее образование. Стала автором семи книг, в том числе автобиографической «Истории моей жизни». В 1964 году была удостоена Президентской Медали Свободы, одной из двух наивысших гражданских наград США.

88

Судебный прецедент 1954 года, положивший конец расовой дискриминации в школах.

89

На креольском языке говорят жители Гаити.

90

Негритянская певица и актриса (1906 1975).

91

«Гордость (Во имя любви)». Песня о Мартине Лютере Кинге, известном афроамериканском баптистском проповеднике, ярком ораторе, лидере движения за гражданские права в Америке. U2 всемирно известная ирландская группа.

92

Прозвища Франсуа и Жана Клода Дювалье, отца и сына, правителей Гаити с 1957 по 1986 гг.

93

Персонаж комиксов, скунс.

94

Президент Гаити в 1990 1991, 1994 1995, 2000 2004 гг.

95

Из потомственных буржуа (фр).

96

«Страх черной планеты» (1990) альбом «Public Enemy», американской хип хоп группы, известной своими политизированными текстами, критикой СМИ и активным интересом к проблемам негритянского сообщества.

97

«Сорок акров и мул» лозунг Тадеуша Стивенса, одного из основателей республиканской партии, провозглашенный им после Гражданской войны в США 1861 1965 гг. Подразумевалось, что каждый освобожденный раб получит сорок акров земли и одного мула. Разумеется, ничего подобного не случилось.

98

Чернокожая американская певица и автор песен (род. 1964).

99

Роберт Лерой Джонсон (1911 1938) легендарный американский музыкант и автор песен, один из наиболее известных блюзменов XX века. Сначала играть блюз у Джонсона не получалось. Он надолго исчез, а в 1931 году вновь появился на сцене сложившимся, прекрасным музыкантом благодаря, как он утверждал, некоему магическому перекрестку, на котором заключил сделку с дьяволом отдал душу в обмен на умение играть блюз. Об этом были написаны его самые известные песни: «Me and the devil blues», «Hellhound on my trail», «Cross road blues».

100

Глория Стайнем (род. 1934) известная американская феминистка.

101

Неоконсерватизм политическая идеология, возникшая в 1960 1970 гг. в противовес идеологии либерализма.

102

Дело в Верховном суде США, решение по которому (1973) определило, что власти штата не имеют права запретить женщине сделать аборт. Решение узаконило аборты в США, но в то же время вызвало мощное движение протеста на религиозной основе.

103

Французский культуролог и философ постмодернист Жан Бодрийяр (1929 2007) считал все современные феномены, включая деньги, общественное мнение и моду, симулякрами «копиями», не имеющими оригинала (от лат. simulo, «делать вид, притворяться»), Например, Бодрияр назвал симулякром войну в Персидском заливе (1991), в том смысле, что у наблюдающих за этой войной по CNN не было никакой возможности знать, было ли там что то на самом деле, или это просто пляска картинок и взволнованных пропагандистских репортажей на экранах их телевизоров.

104

Студенческое объединение, славящееся своими жаркими дебатами, кузница политических кадров Великобритании.

105

Стиль афроамериканской музыки.

106

Американский фильм (1939, реж. Ф. Капра).

107

Крупнейший международный интернет магазин (www.ebay.com).

108

Консервативная общественная организация религиозного направления, выступающая против «развращающих душу Америки» реформ, абортов, либерального законодательства о сексуальных меньшинствах.

109

Один из пяти Клермонтских колледжей (штат Калифорния). По мона [Pomona College] гуманитарный колледж (основан в 1887 году).

110

Университет в Нью Йорке, один из наиболее престижных в США.Основан в 1754 году.

111

Автономный колледж при Лондонском университете, специализирующийся на изучении истории искусств. Находится в одном здании с галерей Куртольда, которая была основана в 1932 году фабрикантом С. Куртольдом и знаменита работами импрессионистов и постимпрессионистов.

112

Большая труба неофициальное название Большого бостонского тоннеля, восьмиполосной магистрали, которая стала самым дорогим проектом в истории строительства США. В тоннеле не работает сотовая связь.

113

Название кинофильма 1962 года, снятого по одноименному произведению А. Силлитоу.

Комментарии

1

Частный светский университет в городе Провиденсе, штат Род - Айленд. Основан баптистами в 1764 году. Входит в Лигу Плюща (см. сноску на с. 51).

2

Британские республиканцы (с 1983 года) выступают за отмену монархии в пользу выборного «главы государства».

3

«Автопортрет с латным нашейником» (около 1629 года, Гаага, Маурицхейч) — официальный портрет молодого Рембрандта в элегантном кружевном воротнике, его «визитная карточка».

4

Объединение восьми старейших привилегированных учебных заведений на северо-востоке США: Корнельский университет в Итаке, где преподавал русскую и западноевропейскую литературу Владимир Набоков, университет Брауна в Провиденс, Колумбийский университет в Нью - Йорке, Дартмутский колледж в Ганновере, Гарвардский университет в Кембридже, Принстонский университет в Принстоне, Пенсильванский университет в Филадельфии, Йельский университет в Нью-Хейвене.

5

Фрэнк Заппа (1940–1993) — американский композитор, певец, кинорежиссер и сатирик.

6

Льюис, Перси Уиндхем (1882–1957) — английский художник, теоретик вортицизма, близкого по духу футуризму и кубизму.

7

Остров в Атлантическом океане, часть штата Массачусетс.

8

Гэй, Марвин Пенц (1939–1984) — чернокожий американский певец, музыкант и автор песен. Работал в жанре ритм-энд-блюз (соул).

9

Майя Анджелу (Маргерит Энн Джонсон, род. 1928) — чернокожая американская писательница и поэтесса.

10

«Ад — это другие», Жан-Поль Сартр.

11

Мишель Фуко (1926–1984) — французский философ, теоретик культуры и историк.

12

Конец века (фр.).

13

Лорен Бэколл (род. 1924) — американская актриса, вдова Хамфри Богарта.

14

Сильвия Плат (1932–1963) — американская поэтесса. Большая поклонница Шекспира и автор поэтического сборника «Ариэль».

15

Перевод Т. Л. Щепкиной-Куперник.

16

По-видимому, годовщина свадьбы Говарда и Кики приходится на 11 сентября.

17

Чивер, Джон Уильям (1912–1982) — американский писатель. Имеется в виду его рассказ «Пловец», герой которого отказывается принимать обрушившиеся на него беды, вытесняя память о них экстравагантными выходками, в частности, решая отправиться до своего дома вплавь через бассейны его бывших друзей и знакомых.

18

Барон Суббота (Барон Самди) — в религии вуду дух смерти и загробного мира. Изображается в виде скелета в черном фраке и цилиндре.

19

Аллюзия на знаменитое изречение Томаса Карлейля: "Бёрк говорил, что в парламенте заседают три сословия; но там, в галерее репортёров, заседает четвертое сословие, гораздо более сильное, чем все они".

20

"Согласно "Краткому оксфордскому словарю", английский глагол to ramble — "бродить" — происходит о голландского глагола rammelen, означающего "слоняться во время течки" (о кошках, кроликах и т. д.)

21

Четвертый Канал — коммерческий канал британского независимого телевидения. PBS (Public Broadcasting Service) — американский некоммерческий телеканал.

22

Стенли Милгрэм (1933–1984) — американский психолог, известный своим экспериментом подчинения авторитету.

23

Гектор Ипполит (1894–1948) — легендарный гаитянский художник.

24

Билл О' Рейли — популярный американский телеведущий, известный как своими консервативными взглядами, так и выступлениями в защиту гомосексуализма.

25

Джон Рескин (1819–1900) — английский писатель, поэт, художник и теоретик искусства; поклонник средневекового готического стиля.

26

Тупак Амару Шакур (1971–1996) — легендарный американский рэппер, попавший в Книгу Рекордов Гиннеса как самый успешный хип-хоп артист.

27

Горнолыжный курорт в штате Колорадо.

28

Строка из стихотворения Т. С. Элиота «Песнь любви Дж. Альфреда Пруфрока», пер. Н. Берберовой.

29

Ферлингетти, Лоуренс (род. 1919) — американский поэт, художник, книгоиздатель, представитель поколения битников.

30

Шепард, Сэм (род. 1943) — американский драматург, актер и режиссер.

31

Жеробоам — единица емкости шампанской бутылки, равная трем литрам.

32

Калибан — персонаж трагикомедии Уильяма Шекспира «Буря», полумонстр, сын ведьмы.

33

Человек из группы поддержки спортивной команды.

34

Метафора, введенная Роланом Бартом для описания способности текста генерировать прирост семантики в ответ на включение в его тело фрагмента другого текста.

35

Один из крупных колледжей Кембриджского университета; известен своей церковной капеллой, выдающимся памятником архитектуры.

36

Постепенное вытеснение малоимущих из городского района и его заселение людьми со средним и высоким достатком. Осуществляется путем улучшения качества и перепланировки жилья, увеличения жилищной платы или налога на недвижимость.

37

Национальная одежда и символ Ганы. Представляет собой два куска ткани: один обматывается вокруг бедер в виде длинной юбки, другой наподобие блузки закрывает верхнюю часть тела. Кенте не полагается скалывать булавками или застегивать на пуговицы, умение носить его — своего рода искусство.

38

Переиначенная цитата из шекспировской хроники «Генрих V». В оригинале она звучит так: «А с ним и мы — счастливцев горсть, мы — братья» (пер. А. Ганзен).

39

Слова Сократа, сказанные им после оглашения смертного приговора: «В таком случае кто-нибудь может сказать: "Но разве, Сократ, уйдя от нас, ты не был бы способен проживать спокойно и в молчании?" Вот в этом-то и всего труднее убедить некоторых из вас. В самом деле, если я скажу, что это значит не слушаться бога, а что, не слушаясь бога, нельзя оставаться спокойным, то вы не поверите мне и подумаете, что я шучу; с другой стороны, если я скажу, что ежедневно беседовать о доблестях и обо всем прочем, о чем я с вами беседую, пытая и себя, и других, есть к тому же и величайшее благо для человека, а жизнь без такого исследования не есть жизнь для человека, — если это я вам скажу, то вы поверите мне еще меньше» (пер. М. Соловьева).

40

Вероятно, здесь идет ссылка на статью «Смерть автора» французского философа-постструктуралиста и семиотика Ролана Барта (1915–1980), в которой, помимо прочего, говорится следующее: «…пространство письма дано нам для пробега, а не для прорыва; письмо постоянно порождает смысл, но он тут же и улетучивается, происходит систематическое высвобождение смысла. Тем самым литература (отныне правильнее было бы говорить письмо), отказываясь признавать за текстом (и за всем миром как текстом) какую-либо "тайну", то есть окончательный смысл, открывает свободу контртеологической, революционной по сути своей деятельности, так как не останавливать течение смысла — значит в конечном счете отвергнуть самого бога и все его ипостаси — рациональный порядок, науку, закон», (пер. С. Зенкина)

41

Говард намекает на спор между консерваторами и либералами: консерваторы хранят верность Конституции, осмысленной в духе ее первоначального замысла, и требуют, чтобы Верховный суд ограничил власть, приобретенную федеральным правительством за полвека. Либералы, напротив, полагают, что верность Конституции, осмысленной в духе ценностей высшего порядка, подразумеваемых в общих положениях о приоритете свободы и равенства, требует, чтобы Верховный суд в случае необходимости расширял те или иные права и изменял законы, дабы они отвечали постоянно изменяющимся потребностям динамично развивающегося общества. При этом обе стороны представляют свою интерпретацию верности Конституции как объективную и юридически выверенную.

42

Законодательный акт, направленный на ликвидацию расовой дискриминации.

43

Антонин Скалия (Scalia, Antonin) — судья Верховного суда США, выступает против абортов и гомосексуализма.

44

«Paint it black», название песни группы Rolling Stones.

45

Одно из важнейших божеств пантеона Западной Африки, любитель розыгрышей.

46

«Что ж, снова ринемся, друзья, в пролом?» (У. Шекспир, «Генриху», акт III, сцена 1.)

47

В переводе — «Словно девственница», композиция американской певицы Мадонны (род. 1958).

48

Система образования или общественная система, при которой наибольшими привилегиями пользуются наиболее способные люди.

49

Цитата из песни Ринго Старра «It don't come easy»: «Got to pay your dues if you wanna sing the blues» («Хочешь петь блюз — вкалывай как проклятый»).

50

(Творческий) отпуск на год или полгода, предоставляется раз в семь лет преподавателю колледжа или университета для учебы, путешествия или отдыха.

Content

Зэди Смит
О красоте

Благодарность

Часть 1 Кипсы и Белси

Часть 2 Урок анатомии

Часть 3 О красоте и ошибках

От автора

Примечания

Комментарии