Тициано Скарпа

Фундаментальные вещи[1]

1

ТВОЯ мама пошла прогуляться. С момента твоего рождения она впервые отходит от тебя так далеко. Мы остались дома одни, ты и я. Ты заплакал. Я взял тебя на руки, побаюкал, но ты продолжал реветь. Я ходил взад-вперед по коридору, держал тебя одной рукой, а другой гладил по головке, напевая при этом что-то вроде колыбельной. Все без толку. Ты голосил еще громче. Уткнулся мордашкой в мое плечо и оглушал меня.

— Что такое, маленький мой?

Я говорил с тобой, чтобы ты непрерывно слышал звук моего голоса. Я менял тембр голоса, поскольку колыбельная не возымела никакого действия. Я шептал тебе на ушко:

— Что такое?

Я уже начал думать, что это из-за меня. Может, я что-то не так делаю, ну, не знаю, неправильно тебя держу. Мне еще нужно наловчиться.

Через какое-то время я позвонил твоей маме и специально поднес трубку к твоей роташке, пока ты кричал.

— Слышишь? — спросил я у Сильваны.

— Уже иду, — сказала она.

И часа не выдержали друг без друга.

Я подождал. Я не знал, что делать. Ты по-прежнему ревел. Тогда я аккуратно положил тебя животом вверх на кухонный стол. У тебя было багровое личико, глазки исчезли в складках, ручонки скрючились. Я уставился на тебя, не понимая, как из такого крошечного тельца могут вылетать такие громкие и резкие звуки.

Я стянул с себя свитер. Расстегнул рубашку, снял ее. Скинул заодно майку и остался голым по пояс. Снова взял тебя на руки и поднес к груди, опустив чуть ниже.

Никаких инструкций тебе не понадобилось. Твои малюсенькие губки сами начали поиск. Проторили себе дорожку по коже, в волосах, чуть не выщипав их. Было немного щекотно. Отыскали сосок (не знаю, как ты понял, что это сосок: мой сосок такой маленький.) Начали методично сосать. Твои щеки двигались сами по себе. Они выполняли процедуру, известную несколько миллионов лет. Но на сей раз что-то не сработало. Ты нахмурил лоб. Не мог поверить, что краник уже пересох. Ухватился пальцами за волосы на моей груди и потянул. Принялся сосать сильнее, с жадностью. Мне стало больно.

Извини, но тебе следует как можно скорее понять, что молоко пойдет не из каждого соска, к которому ты присосешься. Лучше усвоить это сразу.

— Извини, малыш, — произнес я уже вслух. Кто знает, сколько раз, начиная с этого дня, я не смогу дать тебе того, в чем ты нуждаешься.

Ты самозабвенно продолжал сосать, пожалуй, еще ненасытнее. Наверное, я внутренне содрогнулся и скорчил гримасу.

— Неплохо бы и мне это усвоить, — пробормотал я.

Не знаю, кто из нас двоих уступил первым. В какой-то момент ты оторвался от моей груди. Закинул голову и завопил что было мочи. Я глянул на грудь: сосок немного покраснел. Я его потер. Услышал шум за дверью, в замочной скважине повернулся ключ. Я рванулся, схватил одежду и едва успел зайти с тобой на руках в ванную. Я осмотрел твои губы. На какое-то мгновение мне показалось, что они измазаны моей кровью.

2

Сынок, я потратил очень много времени, чтобы понять одну простую вещь: взрослые не говорили мне правды. До меня это дошло лет в четырнадцать. Именно в этом возрасте я осознал, что они не говорили мне, как в действительности обстоят дела. Не потому что взрослые были плохими. Просто они не могли.

Знаешь, ведь отец в детстве не отведет тебя в сторонку и не скажет: "Ума не приложу, как мы дотянем в этот раз до конца месяца". И математичка не признается тебе с легким сердцем: "Я не вызвала твоего соседа по парте, потому что втюрилась в него".

Что такое любовь, что такое власть. Что такое деньги, болезнь, смерть. Взрослые скрывали от меня правду о важных вещах. Я взялся за перо, чтобы не совершить той же ошибки. И еще потому, что вряд ли сумел бы сказать тебе все это с глазу на глаз.

Так-то вот.

Я купил эту тетрадь для тебя. Не смотри на почерк, главное — смысл тех слов, с которыми я к тебе обращаюсь.

(Хотя нет, главное как раз почерк. Главное не смысл, а то, что в нем отразился мой порыв и что одно уже не отделить от другого.)

Взрослые думали, что мир рухнет, если они будут честными до конца. Я смотрел на мир вокруг себя, и он мне не нравился (откровенно говоря, мой внутренний мир мне тоже не нравился). Я видел, что и взрослым он не нравится. И я не понимал, почему они его защищают (ведь не говорить о том, каков он на самом деле, означало защищать его). Они молчали, или говорили о другом. В основном о футболе.

Мне было четырнадцать лет. Я ненавидел их. Всех. И отца тоже.

(Ну вот, начать-то я начал, но совершенно не представляю, что из этого выйдет. Ума не приложу, в какой манере тебе писать. Постараюсь не городить лишнего, чтобы особо не утомлять. От мата тебя начнет коробить. А без него ты решишь, что я притворщик. Стану заигрывать, примешь меня за подхалима. А не стану и примусь описывать все от и до — помрешь

со скуки. Заговорю по душам — хуже не придумаешь! Через слово буду кривляться и паясничать. Либо рассмешу, либо набью оскомину, а ведь хотел втереться в доверие. Постараюсь не пересаливать, да боюсь, получится слишком пресно.) (Вот что такое отец. Его или слишком мало, или слишком много. Что бы он ни делал, все не так. В каком-то смысле это даже радует. Вечно ты будешь непутевым, твержу я себе. Помни об этом с самого начала. Так что успокойся и действуй. Без оглядки. Все и так пойдет наперекосяк. Пиши, пиши своему дитяте. Сам напросился, твержу я себе, теперь иди до конца.)

3

(Когда ты спишь, это впечатляет. Ты словно познаешь во сне какие-то фундаментальные вещи, основы жизни. Может, ты видишь сны. Тебе снится, что ты дышишь, перевариваешь пищу.)

Каким ты станешь в четырнадцать лет? Как будешь выглядеть, читая эти строки? Мне не удается представить тебя. По твоему теперешнему лицу мало что можно понять. Да, ты похож на твою маму, очень похож. Но если оторвать взгляд от твоих глаз (что не так-то просто) и хорошенько присмотреться к другим частям тела, то мне уже кажется, что нос у тебя мой. Хотя с возрастом лица меняются. Детские лица попеременно напоминают лица отца и матери. В какой-то момент они приходят в равновесие. А через год-другой идут своим путем, удаляясь от облика родителей.

Желаю тебе, пока сможешь, держаться поближе к маминому лицу. Оно того стоит. Сильвана настоящая красавица. Не то что я. Тут и говорить не о чем. Кроме твоей внешности, я не могу представить и твоего характера. Что ты будешь думать обо мне. Я полагаю, в четырнадцать лет ты плюнешь мне в лицо (или тебе захочется плюнуть). Это нормально. Тебе уже будет в напряг меня выносить. Так и должно быть. Иначе ты никогда не повзрослеешь.

4

С тобой пришел познакомиться Тициано. Мама только вынула тебя из ванной. Ты весь лоснился от воды.

— Ну и полуфабрикат, — сказал Тициано, увидев тебя голеньким. — Свежая куриная грудка в целлофановой упаковке.

У Тициано нет детей. Ему и так хорошо. Он вечно насмехается надо мной, потому что я никогда не скрывал от него, что хочу детей. Вот и сейчас, когда ты родился, он без зазрения

Сегодня, когда я переходил улицу, передо мной проехал на велосипеде старик. Я часто его встречаю. Обычно он носит коричневую шляпу. У него темно-лиловый нос, смуглое нездоровое лицо, одного цвета со шляпой. Не думаю, что он болен. Он такой уже много лет. Просто он старый. На лице застыла вечная гримаса отвращения. Он не злится на мир. Старик испытывает отвращение к самому себе. Он обижен на собственное тело.

Жизнь готовит нас на медленном огне, и мы подрумяниваемся изнутри. Я объят своим пламенем. Тебе придется наблюдать за тем, как я увядаю. Я превращусь в страшного заморыша, но прошу тебя, постарайся запомнить тот слабый свет, который я испущу, сгорая.

5

Мы вышли с тобой одни. Наша первая прогулка вдвоем. Я не отрывал глаз от твоего личика, разве что изредка поглядывая на светофоры и пешеходную дорожку. Постоянно проверял по твоему выражению лица, все ли в порядке. Окружающий пейзаж полностью сосредоточился на твоем лице. Так будет еще какое-то время, сказал я себе. Отныне мир сожмется и примет твои очертания, яркие, выпуклые. Ты стал самой плотной точкой вселенной. Тебе достаточно подать слабенький голосок, чтобы полностью мобилизовать меня. Я люблю твою маму, но сейчас центром мироздания являешься ты.

Я гулял, глядя на тебя и не замечая, куда иду. Неожиданно я очутился перед супермаркетом. Делать нечего, зашел. Разумеется, я не мог припарковать тебя одного, а сам пойти за тележкой. Вместо нее я продолжал толкать по проходам супермаркета твою коляску.

совести говорит, что думает. В нашем с Сильваной присутствии. Куриная грудка в целлофановой упаковке!

Хотя он прав. Ты неправдоподобно гладкий. И впрямь какой-то сырой. Я посмотрел на Тициано и Сильвану, на их и на мои руки. Наша кожа еще молодая, но уже грубоватая.

— А ты протухший судак. Тьфу! — съязвила Сильвана.

Я взял с полки бальзам для мытья посуды. Пузырек был маленький и помещался в руке. Я прижимал его к ручке коляски. Потом взял пакетик орешков. Еще я увидел упаковки яблок по сниженным ценам, но не знал, куда их такие большие девать, — так ни одной и не взял. Потом передумал, уложил бальзам и орешки в коляску, у тебя в ногах, и взял упаковку яблок. Понес ее в руках. Упаковка тяжелая, такую в коляску и не положишь.

(Потерпи, я рассказываю все по порядку, чтобы было понятнее. В конце концов, все вышло само собой, не нарочно.)

(Я робею перед тобой. Боюсь, прочитав эти строки, ты будешь во всем меня упрекать. Вот я и пытаюсь дойти до мельчайших подробностей, чтобы оправдать каждую свою фразу. Здесь все подчиняется твоему взгляду. Я чувствую себя как на суде. Приговор выносишь ты.)

Я продолжал набирать покупки, укладывая их сначала у тебя в ногах, потом вокруг тебя. Я аккуратненько размещал их на шерстяном одеяльце вдоль бортиков коляски. Бальзам для мытья посуды, пакетик орешков, йодированную соль, соус "песто", самоклеющиеся настенные крючки, одноразовые трехлезвенные бритвы. Кассирша растерянно смотрела на меня, пока я вынимал все это из коляски и раскладывал на маленьком кассовом конвейере. Я обложил тебя товарами: пузырьками, пакетиками, банками, этикетками с указанием срока годности и штрихкодами. Вокруг тебя уже сияет товарный ореол.

6

В какой-то момент ты почувствуешь ко мне ненависть. Я уже начинаю свыкаться с этой мыслью. Готовлю себя. Ты только - только родился, и, если я не слишком преувеличиваю (и не умру раньше), впереди у меня целых четырнадцать лет твоего расположения. И уж я не премину этим воспользоваться, чтобы выдержать удар, когда тебе будет неприятно от одного моего вида. У меня в запасе четырнадцать лет. И я постараюсь сделать так, чтобы ты не слишком сильно меня ненавидел в переходном возрасте.

(В первую очередь, чтобы не раздражать тебя, я не должен больше писать "маленький мой". Если тебе, четырнадцатилетнему, что и будет действовать на нервы, так это то, что тебя все еще считают маленьким. Или что кто-то вечно напоминает: ты таким был.)

(Может, я все делаю не так. Может, не надо описывать тебя беспомощным новорожденным на руках у родителей. Может, в первую очередь четырнадцатилетнему мальчику нужно, что бы ему не напоминали всю дорогу, что он был ребенком. Он и так был им до недавнего времени. Нет, это невыносимо. Он и слышать об этом не желает. И его можно понять. Он становится сильным, обходится без посторонней помощи.)

(Это все равно что пытаться надеть на бабочку пустой кокон, только что сброшенную и еще влажную оболочку. Я и есть эта оболочка, эта жижа, которая никак от тебя не отлипнет. Я должен набраться сил и насладиться твоим взлетом.)

7

Как мне тебя называть? Я еще не свыкся с твоим именем. В конце концов, я уступил твоей маме, и мы назвали тебя так, как хотела она. Впрочем, у меня не было никаких мыслей по поводу того, как тебя назвать. Я бы немного подождал, узнал бы тебя получше. Ты проявил бы какие-то черты, соответствующие определенному имени. Ну, скажем: "Когда плачет, он норовит растянуть звук "э" и делает так: э-э-э. Вот и назовем его Эмануэле!"

"Наоборот, дадим ему такое имя, которое как можно меньше напоминало бы его плач. Назовем его Арнольдо".

Это я так, в шутку. Было бы правильно, думал я, выслушать первым делом тебя, чтобы понять твое истинное имя, звук, на который ты будешь откликаться всю свою жизнь.

— Настоящее мужское имя, — настаивала твоя мама. — Мужское. Как раньше.

Так Сильвана произвела на свет и твое имя. Теперь она склоняется над тобой и нежно шепчет:

— Марио, Марио.

Пускай будет Марио, я не возражаю. Я пришел в адресный стол официально зарегистрировать тебя. Я уверенно внес твое имя в книгу записей живых слов. Но я не спешу называть тебя по имени. Вначале мне хочется рассмотреть тебя таким, какой ты есть. Младенец. Новорожденный. Комочек розовой кожи. Сырой полуфабрикат, как говорит Тициано. Организм, способный дышать и кричать. Внутри тебя бьется маленькое сердце. Ты наш ребенок.

Мы называем тебя по имени, хотя тебе всего несколько дней от роду. Ты еще не настоящий "ты", хотя у тебя все есть. Интересно, когда ты начнешь выделяться на смутном фоне человечества? Ты впишешься в принадлежащую тебе фигуру, придав ей все более узнаваемые черты. Ты примешь свой внешний облик, наделенный твоей индивидуальностью, начнешь быть самим собой. Ты уже весь тут, кроха. Рано или поздно в тебе появится и твое я.

Мне хотелось бы называть тебя попросту сыном, сыночком, но это звучит слишком приторно. Это напоминает какие-то невообразимые ситуации, далекие эпохи. Возможно, на самом деле их никогда и не было. Их могли инсценировать в какой-нибудь рекламе или телепостановке с урезанным бюджетом, в котором сэкономили на сценаристах. Вряд ли еще где - то отец обращается к сыну "сыночек, сынок". И потом это высокомерно, по-собственнически. Я бы не смог так к тебе обращаться, когда ты начнешь говорить и понимать эти слова. Я решил рассказать тебе, каким образом устроен этот мир. Но все еще не пойму, как к тебе обращаться.

Марио, сынок, дитятко мое, кровиночка моя, малышик мой новорожденный, малютка моя неоперившаяся, человечек мой бессловесный, я пишу тебе из глубин твоего рождения, из самых первых дней твоей жизни, я тянусь к тебе, надеясь, что ты прочтешь меня в свои четырнадцать лет, в другое время и в другом месте. Прочти эти строки таким, какой ты есть, со всей своей душевной чуткостью и силой духа. Я люблю тебя.

8

Как я мог совершить такую глупость? Я притащил тебя в супермаркет до того, как ты увидел море! Полный идиот. Теперь уже ничего не исправишь. Ты навсегда останешься ребенком, увидевшим супермаркет раньше моря. Впрочем, если подумать, так оно гораздо логичнее.

Все равно это ужасно. Ладно, если бы ты родился в Падуе, Милане или Болонье. Но здесь, именно здесь, на этом острове! Место, где ты появился на свет, имеет форму соломки. С одной стороны его омывает море, с другой — полузакрытая акватория, этакое прибрежное морское озеро с соленой водой. На самом острове, вдоль всей соломки, протянулись улицы. Хотя улица вообще-то всего одна, без начала и конца. С обеих сторон дома и магазины. Они обращены в глубь острова и выходят на асфальтированные дорожки. Делают вид, что находятся в самом обыкновенном материковом городке. Так, словно вы можете жить в глубине острова, притворяясь, что ни справа, ни слева от вас нет никакой воды.

Сегодня я попробовал пересечь остров по горизонтали, от берега до берега. От северо-западного берега до юго-восточного (от лагуны до моря.) Я насчитал шестьсот одиннадцать шагов, плюс-минус полкилометра. А вот точной длины я так до сих пор и не знаю. Километров десять, не меньше. Предлинный и преузкий остров. Говорю же тебе, соломка.

Зимой купальни защищены плотиной из песка. Когда-то в конце купального сезона деревянные кабинки разбирали, а по весне собирали снова. Теперь осенью приезжают экскаваторы, делают длинную насыпь высотой два-три метра, подальше от воды, за первым рядом купальных кабинок. Песчаная плотина в состоянии защитить их от яростного натиска моря. Насыпать ее быстрее, да и стоит это дешевле, чем разборка и сборка кабин. При этом возникает странное впечатление, будто собирается строительный материал для гигантского замка из песка или еще недоделанной китайской стены, которую нужно утрамбовать с помощью лопатки и ведерка.

Конец ноября. Море набегает на берег низкой широкой волной. Тонкие полоски плоской воды. Новая полоска накрывает предшественницу, за ней спешит следующая. Вода внахлестку застилает воду. Барашки, глубиной в несколько сантиметров, растягиваются на десятки метров. Они приносят достаточно воды, чтобы залить складки песчаного дна, похожие на сморщенную нёбную полость. Вдоль кромки берега возникает зеркальная гладь. Море специально нарезает воду тонкими полосками, чтобы в них отражалось небо. Выходит незамутненная лазурь.

Я шел по зимнему песку, твердому, тяжелому. Толкал перед собой коляску, в которой был ты. Приятно было оборачиваться и смотреть на наши следы. Две параллельных, чуть изогнутых, колеи, посредине отпечатки моих ног. Мой путь внутри твоего, моя дорожка в твоей дороге.

Вдалеке на пенистых пластинах волн я приметил стайку необычной живности белого цвета. Наверное, медузы выплыли наконец подышать под безобидным зимним солнцем.

(Я знаю, медузы водятся в теплых морях, на воздухе они разлагаются. Все это происходит летом, а как они зимуют, я понятия не имею. Погружаются ли они в спячку? Может, они превращаются в кусок прозрачного, опалового льда, дрейфующего на поверхности воды.)

Я подошел ближе и увидел, что это были всклокоченные барашки размером с батон. Гонимые ветром, они скользили по водной поверхности, кувыркаясь на морской глади.

При соприкосновении с водой пузырьки закипали и перемешивались. Барашки дыбились, словно карабкаясь на самый верх, затем опадали и тянулись вперед. Вся эта кишащая масса казалась живым существом.

Какое-то время я неотрывно наблюдал за происходящим.

Потом вытащил тебя из коляски, приподнял и подставил ветру. У тебя был смешной и торжественный вид: стеганый комбинезон, на голове перекосившаяся вязаная шапочка. Я принял солидную позу, расставил ноги и, выпятив грудь в сторону моря, возгласил:

— О яростные буруны, о пузырьки, теснящиеся в сгустках пенных волн, о беспокойные личины жизни, о суррогаты резвых тварей, парящих по морской глазури, живите же и здравствуйте! Я сострадаю вашей грусти, о вы, бегущие на берег вновь и вновь. Не будучи живыми, вы ими кажетесь. Способны вы лишь взор дурманить всех тех, кто видит вас издалека и поначалу принимает за живых. Вы упиваетесь притворной жизнью, берете вы ее в кредит от затуманенных обманом глаз. Мне жалко вас, покладистые пузырьки, я разделяю ваш порыв: стремились вы живое формой наделить. Мне жаль пластины волн, по коим вы скользите: подобно вам они изображают то, чего и вовсе нет. В них преломляется вся бездна неба. Пластины, глубиной не больше дюйма, вбирают в тоненькую оболочку безбрежные просторы небосвода! Мне жаль и вас, — и тут я поднял голову, направил взгляд за горизонт и приподнял тебя повыше, — о дорогие облака, гигантские пары, которым нет покоя в оцепеневших контурах, изменчивые формы, клубы, клубящиеся живо, не живя! Мне жаль вас всех, напыщенные существа, стремящиеся жажду жизни утолить напрасно. Я преклоняюсь перед вашей многосложной грацией и говорю вам с уважением: я, Леонардо Скарпа, можно просто Лео, и моя жена, Сильвана Кодусси, соединили наши жизни не из притворства или показухи ради; слепили мы комочек клеток, который в самом деле жив, он жив, и все тут, — это Марио!

(Естественно, ничего этого я не говорил. Я бы никогда не смог вот так сходу нагородить столько высокопарной чепухи. У меня и духу бы не хватило. Тем более, что рядом со мной был человек в резиновых сапогах. Он исследовал песок с помощью полуметровой палки. На одном конце палки было кольцо, на другом, под рукояткой, — жестянка. Наверное, металлоискатель. Думаю, тип в сапогах выискивал какие-нибудь цацки, посеянные летом отдыхающими. Внутри меня вовсю звучала речь о пене, пластинах волн, облаках, я весь кипел, но постыдился сойти в глазах незнакомца за сумасшедшего.) (Сейчас я стыжусь того, что постыдился.) (Почему я такой? Почему мы такие? Что за чистоплюйство мешает нам открыто проявлять наши чувства? И сколько вреда приносит нам их подавление? Разве они не черствеют, если их все время держать в себе? Может, мы не хотим выставлять их напоказ из ревности, чтобы не делиться ими? Невыраженные чувства, которые мы приберегаем только для себя, лечат нас. Они источают целебный внутренний свет и служат нам тайным оберегом, созданным нами для нас же самих. Лишь мы одни можем правильно их понять, именно потому что они не выражены.) (Правда, я все равно написал об этом и сам себе немного смешон.)

9

Не то чтобы взрослые все время говорили неправду. Просто они не могли сказать правды. Они по-своему берегли меня. Не мог же отец выплескивать на ребенка свои переживания. У меня было счастливое детство. Еще и потому, что отец скрывал свою нерешительность. Он боялся прослыть неудачником.

Сегодня многие открыто признаются, что у них было несчастливое детство. Тот, кто испытал в детстве счастье, повзрослев, испытывает чувство вины. Пусть это были дети богатых родителей, пусть их любили. Став взрослыми, они все равно найдут, на что попенять. Никтошеньки не скажет тебе, что у него было счастливое детство. Все как один твердят, что были бедными или, по меньшей мере, несчастными детьми. Они знают, что не достойны жизни, особенно — жизни на этой части планеты, самой богатой и пресыщенной. Поэтому, вопреки совести, они убеждают себя, будто у них было хотя бы несчастливое, мучительное детство. Ничего подобного не было и в помине, но так они оправдывают свое существование.

Я был счастливым ребенком. Потом, в четырнадцать лет, понял, что все это — сплошной обман. Теперь твой черед.

10

Ты родился совсем недавно. У тебя есть глаза, но нет взгляда. Ты смотришь так: открываешь глаза и впускаешь в них свет. Ты не фокусируешь лучи. По крайней мере, мне так кажется. Я встаю перед тобой и смотрю на тебя. Ты на меня не смотришь. Ты видишь меня. Но не как отдельный предмет. В тебя входит все сразу: фигура и фон. Я не выделяюсь в твоем восприятии. Я составная часть всего, что входит в тебя через глаза. Для тебя я тусклое пятно света.

Сегодня я повез тебя в коляске на берег. Но не на морской берег, а на берег акватории, по ту сторону острова, вдоль его северо-западной кромки. Задником мне служил небольшой засаженный деревьями сквер возле причала водных трамвайчиков. Я встал под деревьями. Поднял тебя на вытянутых руках. Мы оказались лицом к лицу. У тебя были открыты глаза. Перед твоими глазами были я и деревья. Я подгадал так, чтобы в объектив твоего взгляда попала моя голова в окружении темно-зеленой листвы и ветвей деревьев. Я поместил свою голову в тенистый нимб.

Я держал тебя до тех пор, пока не заболели руки. Тогда я опустил руки и опустил тебя на свои колени. Отдохнув минутку, я

снова поднял тебя так, чтобы ты видел сам (если глагол "видеть" вообще применим к твоей манере таращиться.) Ты вбирал в себя окружающий мир, оставаясь таким же загадочным. Присутствовал, отсутствуя, или отсутствовал, присутствуя. И не переставал во что-то всматриваться, не моргая. Я продлил выдержку, словно перед фотоаппаратом с открытым объективом. Мне хотелось прочно запечатлеть в тебе первообраз твоего отца.

Я наблюдаю за взглядом твоих непомерно больших глаз. У тебя одновременно ошарашенный и невозмутимый вид. Такое впечатление, что ты здесь и где-то еще, ты сейчас и в другом времени.

На самом деле, если кто и не может быть здесь целиком, целиком и сейчас, так это я. В голове постоянно вертится какая-нибудь мысль. Она уводит от настоящего и напоминает о событиях далекого прошлого. Чаще всего мысль отвлекает меня от окружающего мира. Ты же находишься внутри настоящего, ты часть его. Ты и не собираешься отгораживаться от внешнего мира стеной мыслей. (Я пытаюсь учиться у тебя. Вот как я поступлю. Я ничему не буду тебя учить, наоборот, сам стану твоим учеником.)

(Настоящее состоит из миллиардов людей, думающих совершенно о другом. Сумма этих мыслей и есть настоящее.)

11

Все, я решил. Я передам тебе эти страницы, когда тебе исполнится четырнадцать лет. Не хочу думать о том, какое впечатление они на тебя произведут. Возможно, ты станешь ненавидеть меня еще больше.

А я продолжу углубляться в истину. Мне не страшно, здесь внутри приятный свет. Это свет твоего взгляда.

Откуда во мне эта боязнь, что ты не любишь и отвергаешь меня?

Зачем я тебе пишу? Чтобы ты не возненавидел меня, когда подрастешь? Но так и должно случиться, это правильно. Я это понял и заранее свыкаюсь с этой мыслью, за четырнадцать лет до того, как все это произойдет. Возможно, мои записки помогут мне лучше подготовиться. А может, я пишу ровно для того, чтобы вызвать твою ненависть. Чтобы меня ненавидели, да-да, но на моих условиях. Ненавидели по вполне определенной причине: за те самые слова, которые я тебе пишу и буду писать. Все лучше, чем безуспешно пытаться понять, что во мне не так, в чем я ошибся, почему ты перестанешь меня любить. Во ВСЯКОМ случае, я с этим смирюсь. Хоть какое-то утешение, не так ли?

12

Сегодня я вернулся на северо-западный берег острова, противоположный морскому. Сел на скамейку, взял тебя на колени и повернул лицом к воде, которую бороздили водные трамвайчики и катера. Попробовал научиться смотреть, как смотришь ты. Ты смотрел на все широко открытыми глазами и ничего не понимал (а может, все понимал и ни на что не смотрел). Я попытался последовать твоему примеру, то есть ничего не фокусировать, а выхватывать предметы наугад, вбирая в себя все вокруг.

Все вокруг свелось к большому яркому пузырю. Пузырь двигался, а сквозь него проходили разные предметы.

Предметов нет, есть большой яркий, дрожащий пузырь. Колебания света внутри большого цветного пузыря и есть вещи.

Я должен научиться смотреть, пока не пойму, что же побуждает вещи к обособлению. Что такое границы, контуры. Докуда продолжается одна вещь и где она заканчивается. Там кончается и ее название. Оно обозначает более глубокую границу, кроит взгляд, взрывает светящийся пузырь.

Какое-то время мы еще сидели на берегу, ты и я. Мимо проходили катера. Они рассекали воду. Я смотрел на тебя, на то, как видишь ты. А ты все таращил глаза. Катер в них проплывал совершенно не так, как в моих глазах. Я попытался смотреть так же. Я увидел водную массу, внутри которой был рассекающий ее катер, но они не были разделены. Вода и катер слились в одном движении.

У тебя были открыты глаза. Ты не следил взглядом за катером. Тот двигался сам по себе из стороны в сторону. Ты видел не внешние очертания предметов, а единое целое, внутри которого пульсировало движение.

Говорят, что дети не фокусируют взгляд, не наводят резкость. Я в это не верю. Такое объяснение основано на параметрах взрослого зрения. Твое зрение и зрение новорожденных вообще совершенно другое. У нас трехмерное зрение. У вас двухмерное. Это не хуже и не лучше. Просто это другой вид зрения.

Вы видите все разом: человеческое лицо перед собой и воздух вокруг него, воздушные слои спереди и по бокам, облачко света, окружающее предметы. Вы видите мир, погруженный в себя, рассеянный, всеобщий, лучистый. В нем нет ни фона, ни фигур, потому что в нем все цельно. Все предметы соприсутствуют одновременно. Вещи склеиваются. Перед вами одна - единственная сцена общего погружения.

(Я уже знаю, о чем ты думаешь. Мол, заходит издалека. А кончится тем, что выложит обычные сексуальные переживания, какую-нибудь семейную тайну, собственную гнусность, козни родственников, неурядицы в делах, зависть, юношеские мечты, политические компромиссы. Я надеюсь тебя не разочаровать, но не жди от этих записок бог знает чего. Я никогда ни в кого не стрелял, не спал на улице в картонной коробке, не строил церкви из бутылочных крышечек, но все равно живу на свете, стою перед лицом моего не-бога, и у меня есть за что его укорять.)

(Так что я хоть и обыкновенный человек, но необыкновенный.)

13

Сегодня днем я как следует тебя рассмотрел. Ты был голенький. Мама смазывала тебя тальком после купания. В виде присыпки тальк больше не используется, я этого не знал. Вот те раз. В аптеке объяснили, что присыпка из талька вроде как вредна для слизистой и легких. Теперь из талька делают мазь. Ничего себе. Все равно что мраморная или звездная мазь (есть же звездная пыль). Ты подставляешь попу для смазки, до всего остального тебе нет дела.

Пока ты весь пронизан твоей мамой. Сначала, погрузившись в нее, ты дышал ею. Теперь ты питаешься ею. Ты пьешь ее молоко. Пьешь и отрыгиваешь. Мамина волна проходит сквозь тебя. Ты подставляешься ей, ты готов выдержать ее напор. Постепенно ты научишься впитывать ее. Но ты еще не догадываешься о следующей волне, идущей на тебя. Это волна слов. Мы накроем и оглушим тебя словами. Мы с мамой большие болтуны. Я еще больший, чем она. Мы тебя уболтаем. Словесными присыпками, мазями и молоком с высоким содержанием словесного жира.

Твоя мама все документирует. Она документирует тебя. Как проходили роды. В день по фотографии. Потом съемки на камеру. График веса. Список подарков. Она записывает все, что случилось с тобой впервые: как ты в первый раз заплакал ночью, взял мамину грудь, покакал. В общем, всю твою летопись ведет она. Может, еще и поэтому я взялся за перо. Чтобы не отставать.

Всего несколько дней назад, когда ты только родился, я думал, что достаточно просто тебя любить. Быть рядом с тобой. Тискать тебя. Менять тебе подгузники, мыть тебя. Баюкать. Вставать по ночам. Напевать колыбельную с неизменными "Баю-баюшки-баю" — самая простая из них. (По вечерам я беру тебя на руки, хожу туда-сюда по коридору и мурлычу тебе на ушко "баю-бай".) Оказывается, все не так просто. Оказывается, надо тщательно фиксировать всю ту заботу, которой мы тебя окружаем. Делать заметки, указывать даты, составлять графики, фотографировать. Извини, но это не в моем характере. Я готовлюсь к бою. Знаю, это будет неравный бой, ведь я выйду на него после четырнадцатилетней подготовки. Но и ты не останешься в долгу. При всей твоей неискушенности, ты взорвешься внезапно, стихийно, неистово и агрессивно, подобно растениям, выпускающим по весне шипы.

14

(Я продолжаю, хотя какая-то пружина все время сдерживает и тянет меня назад. Меня одолевают сомнения. Нужно ли засорять словами твои первые месяцы жизни, когда ты еще не умеешь говорить? Впереди у тебя достаточно времени, чтобы слушать, говорить, читать. Нужно ли заполнять письмом единственные дни твоей жизни, когда ты защищен от разного рода смыслов? Ты проживаешь время, о котором у тебя не сохранится никаких воспоминаний. Кроме тех, внешних, воспоминаний, которые сохраняет для тебя Сильвана. Зачем подбрасывать тебе новые? Не следует ли поступать наоборот и брать их от тебя, от твоего умения быть внутри света, внутри пространства, без всякого фильтра из слов?)

Ты очень похож на вещь. О тебе говорят, а ты не можешь возразить. Ты весь обсказан, обговорен. Ты — загадочное существо. Такое маленькое и взрывное (от сна ты переходишь к плачу, от чистоты к испражнениям, и каждый раз это происходит неожиданно, бурно). Тебе адресованы все слова, ты их конечный пункт. Добравшись до него, слова могут отдохнуть и наполнить тебя смыслом. В последние дни, как нетрудно догадаться, все только о тебе и говорят: мы с Сильваной, наши друзья и родственники, которые заходят на тебя посмотреть. Ты молчишь, ты не можешь ответить. Или взрываешься.

Когда я остаюсь дома один, я пробую стать таким, как ты, освободившись от всего, от чего только можно. Никаких слов. Я впадаю в прострацию, как ты. Я отдыхаю. Я подчиняюсь своему весу. Попеременно шевелю то рукой, то ногой. Лежу с открытыми глазами, впускаю в них свет. Открываю рот, издаю звуки, одни гласные, слышу эту странную вибрацию, слушаю ее всей головой. Просовываю язык между зубами и губами, начинаю сопеть, но моя слюна не пузырится, как твоя. Пускаю слюни, но не нарочно, по рассеянности, со мной такое бывает. В этом и есть моя цель, я пытаюсь добиться полной отрешенности. И даже не пытаюсь, просто отрешаюсь, и все. Или отрешенность приходит сама.

Правда, слова все равно нужны, чтобы решиться на это до, и рассказать, как я это делаю, после. Пусть даже речь идет о том, чтобы избавиться от слов.

Сегодня я растянулся на полу, полностью отдавшись силе тяжести.

Я поднял руку, промычал что-то бессвязное, булькая слюной, выпучил глаза, ни на что не глядя, все в точности так, как, по моим наблюдениям, делаешь ты.

Мне удается входить в состояние, близкое к твоему, даже не раздеваясь. Одежда на мне. Чтобы еще больше походить на тебя, осталось разве что начать писаться. Это было бы доказательством того, что я достиг полного отрешения и способен не обращать внимания на естественную надобность.

К этим упражнениям (правильно ли называть их упражнениями?) я все равно приду через словесную исповедь. Я смотрю на тебя, изучаю, взвешиваю, решаю. Разогнавшись, я прыгаю с трамплина слов. Долетаю до края последнего предложения и попадаю туда, где слов больше нет. Если получится, снова окажусь на другой стороне, цел и невредим. Но я не пленник того состояния, в котором пребываю, и готов выйти из него, когда захочу. Я в трезвом уме. Скажем, сегодня я лежал на полу с блуждающим взглядом. Потолок входил в мою грудь через ноздри. Потом снова выходил наружу и уплывал вверх. Я вдыхал его. Тут позвонили в дверь. Это вы с мамой возвращались с гулянья. Я тут же пришел в себя.

Быть в своем уме — это не предел, это не значит, что упражнение сорвалось. Я не собираюсь воскрешать поэзию утраченного детства, мне до этого нет никакого дела. Скорее мне бы хотелось быть поэтичным в зрелом возрасте, сохраняя при этом ясность ума, сознание, дар слова и все такое прочее.

Мне бы хотелось научиться у тебя пребыванию в мире. Заразиться от тебя.

15

Какой видится мне та минута, когда ты будешь читать эти строки? Предложение, которое я сейчас пишу, окажется у тебя перед глазами через четырнадцать лет. В ту самую минуту, когда ты его читаешь, оно у тебя перед глазами. Где ты его читаешь? Где ты сейчас? Где я тебя сейчас вижу? Мне представляется, что ты читаешь эти строки, прогуливаясь по светлой аллее. Ясное утро, ты идешь мимо деревьев, поглядывая по сторонам, чтобы не натолкнуться на прохожих. Переходя улицу, ты бросаешь взгляд налево, потом направо. Продолжаешь чтение на пешеходном переходе. Смотришь перед собой: свободен ли тротуар. Читаешь дальше, снова поглядываешь вправо-влево: нет ли машин. В предложение проникает свет. Во время чтения ты вскрываешь слово за словом, озаряя их своим взглядом и светом утренней аллеи. Ты пронизываешь фразы вдумчивым взглядом, взламываешь их смыслами, которые возникают из раскрывшихся бутонов черных букв. Слова радуются тому, что сквозь них прошел взгляд моего сына. Он распахнул их и насытил светом.

16

Тициано снова заглянул навестить тебя. Мы вышли пройтись по берегу: он, я и ты. Днем стояла хорошая погода, еще светило солнце. На границе между землей и водой разгоралась битва красок. Море выплескивало ведра жидкой лазури на коричневый берег. Тот отбрасывал ее назад под уклон, и снова выныривал, отливая еще более темным глянцем.

— Да-а, компанейский ты парень, — произнес Тициано спустя несколько минут, в течение которых я молча стоял, уставившись на море.

Я толком не знал, о чем говорить, поэтому рассказал Тициано, что пишу тебе (Сильвана об этом не знает). Я подумал, что с ним и нужно об этом поговорить, ведь он мой лучший друг. Одно время Тициано тоже писал. В каком-то смысле. Тексты песен. Для группы, игравшей в стиле трип-хоп (тогда он был в моде). Пятнадцать лет назад они выпустили диск. После этого Тициано еще больше разочаровался. Поначалу-то он гордился авторством припева "В моей кофеварке одна пустота". У солистки был такой чувственный голос, да и мелодия легко запоминалась. Впрочем, диск прошел незамеченным. Сейчас Тициано делает вид, что не помнит этого диска, но тогда он очень на него рассчитывал, мечтал, что вся Италия дружно подхватит: "В моей кофеварке одна пустота".

— Все это я пишу для одного-единственного человека, — сказал я Тициано. Тут я разоткровенничался и описал ему, каким вижу тебя через много лет. Солнечным утром ты идешь по аллее и на ходу читаешь эти страницы.

Тициано расхохотался.

Я ждал чего угодно, кроме смеха. Тем более от такого скептика, как он. Только я размечтался и уже видел тебя, пока описывал аллею, деревья, весеннее утро, то, как ты читаешь на ходу… Голос Тициано вылился на меня как ушат холодной воды.

— Что тут смешного?

Он полез в карман и достал сотовый. Сотовый у Тициано без клавиатуры, экран во весь телефон, приводится в действие прикосновением подушечек пальцев, их естественным электрическим зарядом. У этой мульки тысяча функций: музыка, видео, игры, записная книжка, Интернет, электронная почта. Ты можешь снимать и монтировать на ней фильм, вставлять звуковую дорожку (там даже есть программа для микширования всех музыкальных инструментов). Прямо готовая киностудия: звукозапись, монтажная и офис. И всего-то двенадцать сантиметров в длину и шесть в ширину.

— Вот смотри. — Тициано показывает мне нечто такое, чего я раньше не видел. По сути, это комбинация режимов видеосъемки и набора текста. Включая одновременно оба приложения, ты можешь набирать текст на экране, работающем в режиме съемки.

— Видишь? При желании можно строчить на ходу. И не нужно всю дорогу поглядывать, куда ты идешь, бояться, что наткнешься на ступеньку или вляпаешься в собачье дерьмо. Ты все видишь на странице, то бишь на экране, в кадре. Картинка мира — это моя страница.

До сегодняшнего дня я писал в тетради. Специально купленной. Но после разговора с Тициано почувствовал, что безнадежно устарел. И решил перейти на компьютер. Я назвал файл дляМарио14-фундаментальныевещи. с1ос и сохранил его в скрытой папке. Теперь я пишу тебе на домашнем компьютере. Получается световое письмо. Под каждой буквой, набранной на клавиатуре, гаснет частичка экрана. В процессе письма я зачерняю экран. Он все больше укрывается тенью. Пока моя страница залита светом. А вот Тициано пишет в движении. Он делает заметки на фоне мелькающих изображений. Письмо уже не является чем-то внешним. Слово и образ полностью слились.

— А ты все витаешь в облаках, представляя, как твой паренек читает твое послание на ходу? Хорошо, но в каком виде? Ты что, подаришь ему том в мягком пергаментном переплете? Через четырнадцать лет наверняка появятся очки с такими линзами, на которые можно будет выводить экран: видео, Интернет, все что хочешь. Нацепил на нос — и вперед. Можешь читать без отрыва от окружающего мира. Пейзажем станет печатная страница.

Я попросил у Тициано на минутку его сотовый, чтобы тоже попробовать.

Я вывожу эти строчки вдоль линии горизонта. Сидя на земле и уперев руку в колено. В руке телефон Тициано. Включен режим видеосъемки. В кадре — море. Другой рукой я набираю текст на виртуальной клавиатуре в нижней части экрана. Слова возникают поверх изображения. Наставляю телефон на горизонт так, чтобы граница между морем и небом точно совпадала со строкой текста.

Я пишу вдоль линии горизонта. Мои слова подпирает грань между морем и небом.

Как мне поступить? Снять это мгновение, чтобы страница записала процесс своего возникновения, и смонтировать короткий видеоролик, в котором слова появлялись бы по мере их написания? А может, лучше тебе самому домыслить все, что я делаю? Справедливо ли заставлять тебя додумывать недостающие детали, которых больше нет: цвет моря в момент, когда я пишу эти строки, полуденный декабрьский свет? Могу ли я всецело на тебя положиться? Как ты себя чувствуешь внутри моих слов? Удобно ли тебе? Хватит ли данной мною свободы, чтобы самому решать, о чем тебе хочется думать, о чем хочется мечтать, — в зависимости от тех мыслей, на которые наводят тебя мои слова?

Не знаю, хочу ли я, чтобы ты меня так читал. Может, через четырнадцать лет у вас и будут очки, показывающие слова. Может, появятся контактные электронные линзы или еще какая - нибудь примочка, вживляемая внутрь глаза. А может, произойдет экологическая катастрофа, всемирный экономический коллапс, и в лучшем случае эти слова дойдут до тебя на бумаге, в виде пачки ксерокопированных страниц.

И потом, дело не только в бумаге, свете или пейзаже. Важнее всего твой взгляд. Именно от него исходит свет, именно в нем заложен прорыв. Эти пока еще черные слова станут прозрачными, пронзительными и продуманными только тогда, когда их прочтешь ты.

17

С чего мне начать? Я расскажу тебе, что сам понял в любви. И даже не то, что я понял, а то, как это было со мной.

Мне было девятнадцать лет, когда я встретил Иду. Ее зовут не Ида. (Вот видишь, я тоже не могу сказать всей правды. Я думал об этом. А что, если моему сыну придет в голову отправиться на поиски людей, о которых я расскажу? Так не годится. Именно потому что я говорю тебе правду, я должен что-нибудь выдумать.)

(Впрочем, хотя бы то, что ее зовут Ида, а не Сильвана, может натолкнуть тебя на развязку. Развязкой этой истории будешь не ты.)

Мне было девятнадцать лет, когда я встретил Иду. Тогда я впервые по-настоящему влюбился. Я совсем потерял голову. Не стану вдаваться в подробности, они не так важны. Я и сам их не очень-то помню, лет двадцать уже прошло, в памяти осталось лишь самое главное. Я встретил ее в университете. Мы только поступили, обоим недавно исполнилось по девятнадцать. Мы с Идой были родственными душами. И этим все сказано. Если вдуматься, это кажется невероятным. Во-первых, потому что у тебя, оказывается, есть родственная душа. Во-вторых, потому что тебе удалось с ней встретиться.

Я пытался представить себе всех живущих на свете людей. Шесть с лишним миллиардов. И тех, кто жил до нас в прошлых веках, и тех, кто будет жить после нас. Я размещал их на бескрайней равнине. Люди стояли тесными рядами. Бесконечное множество голов терялось за горизонтом, растворяясь в неясной дымке. При этом каждая голова была занята своим делом. Головы были повернуты в разных направлениях и не смотрели в мою сторону. Внезапно над головами возникала огромная стрелка. Графический знак спускался с неба словно в видеоигре, когда тебе указывают нужное направление. Стрелка указывала на человека, размахивающего руками.

"Это я, я здесь! Я девушка, которая тебе подходит! Та самая! Единственная! Других таких нет! Одна из миллиардов живущих на земле. Из всех живших на ней миллиардов. И из тех, что еще родятся. Ты понимаешь? Бесконечное совпадение! Чего ты ждешь? Давай знакомиться!"

18

Сегодня я открыл пачку твоих подгузников. Вынул парочку, соединил их клейкой лентой, самой прочной, упаковочной. И вставил себе в трусы. Решил посмотреть, сумею ли забыться настолько, чтобы нечаянно обмочиться и почувствовать, как это бывает, когда ты прощаешься с частичкой себя, которая вдруг растворяется и покидает тебя. Так я и вышел из дома. Я казался самому себе камикадзе, обмотанным взрывчаткой. (Теперь мы оба, я и камикадзе, ходим в пухлых трусах и боимся, что нас раскроют. Он рискует всем, его провал обречет камикадзе на жизнь в мире, который он смертельно ненавидит каждой своей клеткой. Я рискую гораздо меньше. В худшем случае, буду выглядеть по-дурацки. Правда, если кто-то из моих клиентов узнает о том, что я вытворяю, он этого не поймет. Поползут слухи, клиенты начнут чураться такого типуса, я останусь без работы и разорюсь.)

Вышло не так, как я думал. В начале дня я ходил со вздутыми трусами, ощущая мягкое прикосновение хлопчатобумажной массы, и как полный идиот испытывал к тебе братские чувства. Спустя несколько часов я начал ловить себя на мысли, что забываю о подгузниках, и даже порадовался этому.

У меня получается, твердил я себе. Эксперимент проходит успешно. Но в решающий момент я оказался в присутствии клиента и смалодушничал. Наверное, не смог положиться на непроницаемость двух подгузников, соединенных клейкой лентой. А ну как на брюках появится мокрое пятно? Или разнесется запах мочи? Короче, в конце концов я пошел в туалет и сделал все как обычно.

Ты выпускаешь наружу свои экскременты, и тебе совсем не стыдно. Ну и правильно. Чего тут стыдиться? Конечно, портить воздух нехорошо. Зато мне никогда не набраться такой смелости (разве что через сколько-то лет, когда я превращусь в старого пердуна, который будет носить памперсы). Посмотрите на меня, посмотрите на этого бедолагу. Я писаюсь, какаюсь. Надо, чтобы в удостоверениях личности была вторая фотография, в профиль, снятая в тот момент, когда вы присели со спущенными трусами и из вас вылезает какашка.

Нарочно не придумаешь: только я все это написал, выхожу в другую комнату и вижу, как твоя мама держит тебя на руках, а ты сосешь ее грудь. Оба вы голые, мытые, благоухающие. Верно, после купания у тебя разыгрался аппетит. Она сидит, дав тебе грудь. Мокрые волосы обернуты белым полотенцем. Дальше совершенно голая, как и ты. Крайне умилительная сцена. Пока сосал грудь, ты обкакался: колбаска орехового цвета выползла прямо на мамино бедро.

— Фу, какой невоспитанный! — рассмеялась Сильвана. — Так себя за столом не ведут!

19

Это было невозможно, и все же это случилось. Ида была верхом моих мечтаний, лучшей из всех, кого бы я мог повстречать на своем пути. И вот этот идеал шел мне навстречу. Как она выглядела? Не знаю, понравилась бы она тебе, но у меня от нее голова шла кругом. В общем, она меня заводила. Помню, как я впервые увидел ее голой. Всю, с ног до головы. До этого мы несколько раз занимались любовью, правда, в полумраке. Во время интимной близости ты обычно видишь женское тело частично и не можешь ясно его представить. И потом ты занят куда более напряженным делом: ты ласкаешь женщину, целуешь, гладишь ее, ты возбужден. Тебе не до созерцания. Если подумать, это не очень хорошо, скорее даже слегка агрессивно — не отрываясь смотреть на голого человека, изучать его. И все же в одно прекрасное утро я попросил ее сделать мне подарок.

(Я написал "заводила". Неудобоваримое словечко. Оно и сейчас звучит не очень-то. Ну, то есть не мое словечко. Представляю, как ты его воспримешь через четырнадцать лет. Из этого "заводила" уже песок будет сыпаться. Говорок другого поколения, стариканы все хорохорятся. А как еще скажешь? "Она меня возбуждала" мне не нравится. А говорить "вызывала у меня волнение" или, того хуже, "у меня на нее вставал" не хочется, чтобы не впадать в такой вульгарный, прямолинейный, грубоватый тон. Это произведет только обратный эффект, да еще на родного сына! После таких словечек ты точно возненавидишь отца. Не хочу думать, будто ты читаешь меня с гримасой на лице.)

Давай иначе: при встрече с Идой меня так и подмывало навалиться на нее.

(Слова, обозначающие половые отношения, далеко неполные. Они либо сплошь затасканные, либо чрезмерно иносказательные, либо узкоспециальные. Секс вечно остается по ту сторону своего названия. Когда о нем заходит речь, просто тоска берет. Все не в ту степь. Никак не получается передать его суть подходящими словами. Хотя если поразмыслить, это очень хорошо. Несоответствие между сексом и словами доказывает его недоступность, избыточность, неистощимость. Секс выдается за пределы языка. Он больше, обширнее языка. Когда наконец мы найдем нужные слова для его обозначения и наша речь полностью совпадет с очертаниями секса, мы перестанем желать, влюбляться, делать детей.)

(Если описание целиком и полностью совпадет с очертаниями вещей, мир рассеется.)

20

С тех пор как я рассказал Тициано о своих записках, он спрашивает, какие темы я поднимал в последнее время. Ему интересно. Он заглядывает ко мне, и мы выходим пройтись. Вместе с тобой. Обычно ты сопишь в коляске, тебя ничего не трогает. Как монарха.

Тициано приятно, когда я ему звоню и сообщаю, что в перерыве между клиентами бегу домой, чтобы выгулять тебя на свежем воздухе и дать немного передохнуть Сильване.

Мы дошли до берега моря. Ветер дул сильнее обычного. Доносился запах сгнивших водорослей. Я сказал Тициано, что вчера добавил пару заметок насчет испражнений (но промолчал насчет подгузников). Еще я сказал, что после твоего рождения должен разобраться в основах бытия.

— В том, что касается обычного течения жизни, самых простых вещей, — уточнил я. — О них никогда не говорят, потому что они как бы подразумеваются. Сам посуди, если у кого-то спросить, стало ли ему легче, ты же не ждешь в ответ рассказа о том, как он облегчился.

— Надеюсь!

— Конечно, конечно. Но вот родился Марио. Я вижу, как он осваивается в этом мире, и начинаю задумываться о подобных вещах. О том, что такое дышать, есть, спать, плакать, смотреть, облегчаться…

— Кажется, последнее тебя особо интересует.

— Неправда. Взять хотя бы голос.

— Это не одно и то же.

— Вот об этом я и думаю. А вдруг — одно? Откуда нам знать, как новорожденный воспринимает вырывающийся из него голос по сравнению с вытекающей мочой. Может, у него еще нет ясного понимания разницы между ними.

— У него что, так пахнет изо рта?

— Кретин. Я имел в виду, как он воспринимает все то, что от него исходит.

— Да, но испражнения — это испражнения. А голос, его еще обрести надо, — заметил Тициано.

Мне нравится говорить с Тициано, потому что он никогда со мной не соглашается. Он вечно что-то оспаривает. Подвергает сомнению мои слова, опровергает их. Мне нужен такой собеседник. Я ни с кем не могу поделиться тайными мыслями. В том числе и с Сильваной. Боюсь, как бы она чего обо мне не подумала. В общем, у меня есть один Тициано (и ты, через четырнадцать лет, а пока — только в этих записках).

— В твоих словах мне понравилось одно, — сказал я, немного подумав.

— Что?

— Что Марио еще должен обрести голос. Это мне нравится. Человек может модулировать голос, менять звучание гласных. Ты можешь играть с голосом. Ты действительно обретаешь, изобретаешь его.

— Ну, ты слишком, слишком щепетильно ко всему относишься.

— Я?

— Да. И вечно все приукрашиваешь. Смотри, не заморочь парню голову. Рассказывай ему все как есть. Нечего из пальца всякую муть высасывать.

21

Я сидел на стуле в ее комнате. Комната студентки, заваленная чем попало. Ида вошла в ванную одетая, а вышла нагишом. Комната была освещена дневным светом. Ида вытянула руки вдоль бедер, спрятав ладони. Она улыбалась. Ида стояла совсем голая, убрав руки за спину, и смотрела на меня. Я готов был расплакаться от счастья.

Я попросил ее постоять так. Даже не знаю, как тебе это передать. Я смотрел на нее с некоторого расстояния, потом вблизи, потом снова немного отступив. Опять подошел совсем близко и внимательно ее оглядел с головы до ног. Ида застеснялась. Она никогда не показывала себя так долго и так подробно.

— А это? — ласково спросил я, заметив, что на мизинце правой ноги у нее нет ногтя. На левом мизинце ноготок был, малюсенький такой. Почти незаметный, с самого детства, но был. А на правом нет. И шрамов никаких. Кожа мизинца нетронута.

— Не знаю. Такой уродилась. Немного жаль, из-за этого я не могу красить ногти на ногах.

Я сразу же полюбил этот врожденный дефект. Для меня он и не был дефектом. Благодаря ему Ида, наоборот, выглядела особенной. Скорее, это был прорыв идеала, превзойденный идеал.

Ида была остроумной и очень волевой. Она знала, чего хочет. Я страстно желал ее и восхищался ею. Думаю, не будет преувеличением сказать, что и она была влюблена в меня по уши. Это казалось мне чем-то невероятным: я не только кому-то 3 нравился (что уже было огромным достижением), НО ЭТОТ кто-то прекрасно со мной сочетался. Ида часто мне это говорила. Правда. Я не рассказываю тебе, как мы сошлись. Это не очень интересно, да я и не очень-то это помню. Странно, скажешь ты. Но это лишний раз доказывает, что для меня все получалось само собой.

Это как впервые услышать клевую песню, которая сразу же начинает нравиться. Ты одновременно удивлен и нет, потому что тебе кажется, будто эта песня была всегда. Она звучала в далеких краях до тех пор, пока ее не сочинили. Эту мелодию никто не придумал, ее попросту отыскали. Вот и для тебя она становится классикой. Это классика уже с первого прослушивания. Ты в каком-то смысле ее узнаешь. Вот что такое клевая песня.

Ухаживания не понадобились — к чему эти церемонии? Все было так легко, так естественно. Мы приглянулись друг другу с самого начала. При этом мы не слишком торопили события. Какое-то время просто встречались. И с каждой нашей встречей нравились друг другу все больше. А когда не встречались, мы чувствовали, что нам не хватает друг друга. Так что первый поцелуй стал для нас вполне логичным поступком, как и постель. Ида приехала в город учиться. Она жила вместе с подругами. Когда ее соседки разъезжались по домам, я приходил к ней, и мы занимались любовью. Я еще жил со своими.

Потом случилось вот что: одна из подруг переехала. Тогда я спросил у Иды, как она отнесется к тому, чтобы я въехал в свободную комнату. Ида посмотрела на меня и сказала:

22

(Я сделал такое, чего и представить себе не мог. Не хочу сказать, что это твоя вина, но навел меня на эту мысль ты. Я почувствовал, что хочу по-большому. Заглянул на кухню и взял первое, что попалось под руку. Кусок хлеба. Пошел в туалет и сел на унитаз. Я кусал и тужился. Жевал и выталкивал одновременно. Я стал пищеварительным трактом, сквозным отверстием. Через меня проходит мир, и я не делаю его лучше, чем он был до того, как попал в меня.) (Нет, это так просто не пройдет, легко все поругивать: мол, и хлеб становится дерьмом. Истина в том, что я удерживаю лучшие в мире ингредиенты. Мне удается превращать хлеб в самого себя. Я преломляю его: одна часть — это Лео, другая — дерьмо. Я словно развилка. Выйдя на нее, материя раздваивается, оставляя мне лучшую свою часть. Я несу ответственность за ту часть хлеба, которая становится Лео. Ответственность за лучшую часть мира, которую заставляю стать мною.)

(Об этом я Тициано не расскажу.)

23

Ида посмотрела на меня и сказала:

— Хорошо.

Не такое простое решение в девятнадцать лет. Начать совместную жизнь. Да еще и сказать об этом своим. Пустяки, скажем мы сейчас, но тогда я не спал всю ночь. Прикидывал и так и эдак, и решил начать с матери, увидеть ее реакцию. Отца лучше было не дергать. Как-нибудь объясню почему. За этим стоит тогдашняя жизнь. Люди стали жить лучше, все кругом учились, нельзя было уронить честь семьи и т. д. Короче, приходилось откупаться. Именно откупаться. Как будто ты заложник собственной социальной прослойки. Заплати нужную цену, и выйдешь из нее, как выходят из тюрьмы.

До меня в семье ни у кого не было высшего образования. Цену за мое поступление в университет заплатили отец и мать. Мое рождение, воспитание и обучение — все это перечеркнуло родительские мечты. Или заменило их совсем другой мечтой — мною.

(Отец хотел стать профессиональным баскетболистом. Он был ведущим игроком команды. Однако он все бросил, чтобы прокормить меня и моих братьев.)

Я стал мечтой моего отца.

(А ты, станешь ли ты моей мечтой? Во сколько ты обойдешься моей жизни? Сколько дашь ей?)

Отец пошел работать совсем молодым. Чтобы содержать семью и платить за обучение детей. Так что нельзя было подкидывать ему такую подлянку и ставить под угрозу мою учебу. Помню, когда я рассказал обо всем матери, у нее было такое выражение, что лучше бы я ее ударил.

— Вот так вот все бросить, на подъеме, — сказала она. — Нам было нелегко довести тебя досюда.

— Да я ничего не бросаю. Буду работать и учиться.

— Как же, как же!

Мать не могла поверить, что я справлюсь.

— Многие студенты работают и сами платят за жилье, — возразил я.

Я был настроен решительно. Ида не менее моего. Через пару месяцев начнется летний туристический сезон, можно будет подработать. Пока начать с этого. Мы действительно хотели жить вместе. Мы были совершеннолетними и хотели сами за себя все решать. Еще мы наслаждались тем, что не должны ни у кого спрашивать разрешение. Нет, мы не думали огорчать родителей, но наша жизнь принадлежала нам. Чего ждать, как все остальные? Все кругом влюблялись, но так, по молодости, не всерьез, на время. А мы с Идой нашли друг друга, так чего же откладывать?

— Что за спешка? — сказала мать.

— Нет никакой спешки. Есть как есть.

— Как?

— Так. И по-другому быть не может.

— Ну знаешь что! — вырвалось у нее. Я не узнал ее раздраженный голос. Взгляд сделался жестоким, она переменилась в лице. Помню, мать стояла у окна против света. Она говорила сквозь зубы.

Я ничего не понимал. Что я сделал плохого? Как будто я сказал, что украл, убил человека, изнасиловал девочку. Соверши я что - нибудь подобное, она точно не стала бы так злиться. Проще снискать понимание у родственников за совершенное преступление, чем за стремление стать собой (я вдруг понимаю: все, что я тебе сейчас пишу, ты сможешь использовать против меня. Я надеюсь на это).

Я знал, что, если стану жить с Идой, сумею проявить себя с лучшей стороны. Многие мои друзья учились абы как именно потому, что их по-прежнему опекали родители. Зато я буду мужчиной. Мне надоело быть юношей. Девятнадцать лет. Ты уже совершеннолетний, хотя формально еще нет[2]. Ты дееспособен, но не начинаешь своего дела. Ты достиг половой зрелости, но не заводишь семьи. Ты взрослый, но у тебя ничего нет. Я хотел сделать ставку на свою молодость. Поставить на себя и на Иду. Нам больше ничего не было нужно, нам хватало всего, у нас были мы: я и Ида.

24

Вчера вечером отключилось отопление. Стало холодно. Было поздно, все магазины закрыты, иначе я бы купил электронагреватель или печку. Или хотя бы тепловентилятор, как для обогрева ванной. Но было девять с чем-то, и я пошел в дежурную аптеку. Купил грелку. Сто лет как не покупал. Я даже не знал, что их еще делают. Точно такие были у бабушки. Никаких технических изменений. И дизайн один к одному, и цвет такой темно-розовый. То же рифление с узкими бороздками по диагонали, тот же резкий запах заводской резины.

Я вскипятил воду на плите. Залил в грелку кипяток. Плотно завернул пробку, с ужасом представив, что она может отвинтиться и ты ошпаришься. (Я не собираюсь делиться с тобой всеми кошмарными мыслями, которые приходят мне в голову в последнее время. Каждый предмет норовит обернуться наваждением. Каждое положение становится потенциальной угрозой твоей безопасности.) Я держал в руках грелку с горячей водой. Она напоминала тебя: пухлый мешочек, теплый пузырь. И вот прежде чем засунуть ее под одеяло, чтобы нагреть твою постельку, я решил кое-что сделать. Я положил ее на весы.

Два килограмма пятьсот пятьдесят два грамма. В общем, не намного меньше твоего веса. Я взвесил грелку, подумав, что внутри нее находится недостающее тепло, которое передастся тебе за ночь. Внутри грелки есть нечто твое, и скоро оно станет тобой. А еще этот предмет будет спать рядом с тобой. В каком-то смысле он заменит тебе сестренку. Ты тоже мешочек тепла, фляжка, теплый бурдючок.

Тем временем Сильвана кое-что придумала. Я вошел в спальню, держа в руках два с половиной килограмма горячей воды, и увидел, как Сильвана разглаживает утюгом нашу постель.

— Так лучше прогреется.

Всю ночь мы согревали тебя: я, твоя мама и горячая грелка. Мы были как две человеческие батареи. Вообще-то мы с Сильваной мало что можем тебе дать. Мы можем согревать тебя теплом своих тел, быть рядом, помогать в естественных надобностях. Делиться с тобой своим теплом. Тупо, но преданно. Возможно, в конечном счете только это и имеет значение.

25

— А что говорят ее родители? — спросила мать.

— Они ничего не имеют против, — отрезал я.

— Я хотела бы с ними поговорить.

— Если начнешь вставлять нам палки в колеса, я…

— Что ты?

— Перестану с тобой разговаривать. Уйду из дома, и больше ты меня не увидишь.

Мать не расплакалась. Она была слишком гордой. Но я знал, что нанес ей удар ниже пояса. Она покачнулась.

— Ты точно знаешь, что она сказала обо всем родителям? Не могу поверить, что родители отправили дочку учиться вдали от дома, а та легла в постель с первым попавшимся.

— Что ты говоришь! — взвился я.

— Я говорю, что есть.

По тому, как она на меня смотрела, я понял: мать специально меня подначивает. Хочет увидеть, стану ли я все опровергать или соглашусь с тем, чего она так боится. Как будто ей больно от одной мысли, что ее сын занимался любовью с женщиной.

— Я не укладывал ее в постель. Я ее люблю!

Это выражение прозвучало довольно странно. Особенно в присутствии моей матери. Я ее люблю. Однако это было правдой и соответствовало действительности. То, что эти напыщенные слова были единственно подходящими словами, даже немного ударило мне в голову.

— Ну конечно, молокосос!

Таких оскорблений я от матери не ожидал.

Я сделал вид, будто не расслышал ее.

— Я не первый попавшийся. Скорее последний. Первый и последний.

На самом деле, мать заронила в меня сомнение. С родителями Иды я ни разу не говорил. И ни разу их не видел. Ида уверяла, что все в полном порядке. Хоть отец и дрожит над ней, в итоге родители согласятся.

— Короче, я бы не прочь с ними поговорить. Познакомиться, — сказал я Иде.

— Не волнуйся. Так и будет. Мы их позовем сюда, или я приведу тебя в наш дом, — пообещала Ида.

Нельзя сказать, что я ей не доверял. Но вдруг мать все-таки права, и родители Иды ничего не знают о наших намерениях, а ее отец из тех, чью девочку не дай бог тронуть? Я его не боялся. Я боялся, что он ополчится против нас и разрушит нашу любовь. Мы с Идой будем работать и учиться, мы уже все решили. Обойдемся без родительских денег. Мы молодая пара и не идем на компромиссы. Мы не хотим жить как все.

Разве сами они в молодости поступали иначе? По крайней мере, мои? Я не знаю, как Идины родители, но мои поженились практически без гроша в кармане. У них был открыт один - единственный счет — сексуально-чувственный. Вот и вся материальная база. Взаимное влечение, любовь. Больше ничего. Почему же они не дают нам быть такими, какими были сами? Хорошо, им хочется, чтобы наша жизнь была не столь суровой, как у них. Я это понимал и не питал к ним ненависти. Я знал, что все делаю правильно. Я не был эгоистом, я просто хотел отвечать за себя сам.

(В какой-то момент ты сознаешь, что жизнь строится определенным образом, совсем не так, как построил бы ее ты. Любовь, работа, радость, горе. Пока на своей шкуре не узнаешь что почем — ничего не поймешь. Ты можешь принять жизнь такой, как она есть, или полностью ее изменить. Ты можешь основать религию, политическую партию, школу танцев. Можешь организовать сбор подписей за отмену похорон, после того как услышишь избитые фразы священника о твоей скончавшейся подруге, которую он в жизни не видел. Ты можешь отселиться от родителей в девятнадцать лет. Ты можешь жениться и наделать детей.)

Я и Ида своим примером опровергнем расхожее мнение о том, что молодые люди не в состоянии жить самостоятельно, поскольку их силы уходят на университет, поскольку нужно получить диплом, который даст работу, которая принесет доход, который приведет к совместной жизни, которая годам к тридцати позволит принять решение срочно заделать ребенка, поскольку пара начнет испытывать недостаток в яйцеклетках.

Дети детьми (тогда мы о них еще не думали), а мы с Идой были единым целым, и это целое должно было отделиться ото всех и пойти своим путем.

26

Сегодня утром ты казался бледненьким и хныкал. Я взял тебя на руки, потрогал головку и шею: они были влажными. Ты потел. Странное ощущение. Я даже не представлял себе, что грудной ребенок тоже потеет. Я приложился губами к твоему лобику. В моем детстве мама проверяла так, нет ли у меня температуры. Ты весь горел. Сильвана рассердилась, сказав, что это я виноват. Вечно таскаю тебя на улицу в такой холод.

— Да ему это только на пользу, — немного обиделся я. — Здоровее будет.

Мы позвонили детскому врачу. Тот дал Сильване пару простых советов. Он не столько назначил тебе лечение, сколько успокоил ее.

Я вышел прогуляться по берегу моря. Один. Поискал глазами фигурки из пены. Сегодня их не было. На песке ничего не оставалось. Ни одного безжизненного создания, притворяющегося живым. Ни одного бессмертного предмета, завидующего моей смертности. Но один предмет всячески привлекал к себе внимание. Метрах в двадцати от берега застряло огромное дерево. Оно растянулось на мелководье во всю свою длину. Из воды торчали не только корни и ветки, но и ствол.

Я подумал, что дерево вечно стоит на одном месте. Чтобы перевезти дерево, его срубают. Потом отвозят далеко от того места, где оно родилось и выросло. Оно перемещается в виде бревна, стула или зубочистки. Иногда деревья путешествуют самостоятельно, если становятся килем или кораблем. Это дерево вырвалось с корнем само, решило поплавать прямо так, не становясь чем-то отличным от себя. Ему захотелось совершить путешествие в виде дерева, понять, что значит пройти морской путь до самого конца, до кораблекрушения.

Потом я подумал, что все это плод моей фантазии. И дерево нужно воспринимать таким, какое оно есть. Оно не значит ровным счетом ничего, кроме того, чем является. Это просто дерево, лежащее на мелководье и занесенное сюда бог весть откуда. Может, его вырвало с корнем во время бури. Ветер подкатил дерево к морю. Затем дерево плавало себе, пока течение не прибило его к берегу. Тут оно и село на мель. Вот и все. И я должен набраться сил, чтобы в мыслях не уноситься от него. Я должен набраться смелости, чтобы смотреть на него и воспринимать дерево таким, какое оно есть. Это мертвое дерево, ничего кроме мертвого дерева.

27

Что-то внутри меня говорило, что действовать тайком не очень-то правильно и что мой долг — представиться Идиной семье. Если моя мать так на это отреагировала, если к отцу я и не подходил, боясь, что он воспримет эту новость в штыки, чего же тогда ожидать от Идиных родителей?

На словах все равны, а на деле разница между мужчинами и женщинами существует, да еще какая. Если сын живет своим умом, он может внушать родителям гордость. Он и соблазнит, и завоюет, и докажет, что способен утвердиться в жизни. А дочка… И потом, для чего нужны все эти тайны? Разве мы делали что-то дурное? Я подумал, что можно просто им позвонить. Представиться хотя бы заочно. Для начала сделать ставку на мать. Правда, от своей матери я многого не добился, но здесь можно было рассчитывать на прорыв. Убедить ее в моих романтических чувствах. В конце концов, я был приличным юношей.

Синьора, ваша дочь особенная девушка, я сделаю все, чтобы заслужить ее, клянусь вам. Я люблю ее. Я сам удивляюсь тому, что нахожу в себе силы произносить такие слова, слова, которые больше меня самого, больше любого человека вообще, если вдуматься. "Я люблю ее". Звучит громко. Даже смешно. Но эту силу вдохнула в меня ваша дочь. Внутреннюю силу. Да и внешнюю тоже, потому что я намерен открыто выразить свои чувства, превратить их в дела. Я и Ида хотим быть достойными нашей любви, мы воспринимаем ее всерьез, уважаем это чувство и воплощаем его в жизнь. Уважайте и вы его, прошу вас.

Вот до каких слов я додумывался в своих фантазиях. Может, я высказал бы их не все сразу, но постепенно да. Я вырабатывал нужную тактику. Брал тетрадь, записывал отрывки телефонных разговоров с матерью Иды, пытался предугадать, какой оборот может принять наша беседа. Я невольно воображал, что мать Иды начнет выдвигать те же возражения, что и моя. Ничего не поделаешь.

Жаль, что вы это так воспринимаете. Наша любовь не взирает на лица. Мне бесконечно жаль, я еще не встречался с вами лично, синьора, мы только говорим по телефону, но уже за то, что вы произвели на свет вашу дочь и воспитали ее такой, какая она есть, — остроумной, сильной, — я люблю и вас, и вас тоже, да, именно вас, синьора, я люблю вас, потому что вы родили Иду и вырастили ее такой, и я не сделаю ничего, что могло бы вас огорчить, синьора, но вы не можете просить меня не любить вашу дочь.

Любить, да, да. Я бы еще слегка надавил на слово "любить". Я понемногу воодушевлялся. Семейные неурядицы (пусть даже только в моем воспаленном воображении) лишь закаляли меня. Независимо от того, дадут ли нам денег или нет, станут ли помогать или нет, примут или отвергнут, наша любовь останется только нашей, она принадлежит мне и Иде, ее не могут нам даровать, но и лишить нас тоже не могут.

Дело было в начале девяностых. Тогда еще мало у кого были сотовые. У Иды такого телефона не было. У меня тоже. Равно как и у матери Иды. Так что позвонить ей напрямую я не мог. Нужно было звонить к ним домой и позвать ее к трубке. Да, просто позвонить к ним домой и попросить ее к телефону. Я волновался. А если ответит отец Иды?

Если я нарвусь на ревнивого отца, то не брошу трубку, а то еще подумает неизвестно что. Да это и не тот случай. Я спокойно попрошу передать трубку синьоре. Если же этот орк потребует объяснений, я отвечу ему со всей любезностью. Либо поговорю с ним напрямик. Как мужчина с мужчиной. Разве я не хотел доказать, что являюсь мужчиной?

Я пошел на улицу звонить из телефона-автомата. Стал искать подходящую для этого деликатного разговора телефонную будку. В те годы Италия была утыкана будками на курьих ножках. В городах вырастали эмалированные столбы с козырьками из плексигласа, заменявшие прежние телефонные будки. Если я позвоню из полузакрытого бокса, мои будущие тесть и теща поймут, что я звоню с улицы, а не из дома. Не приведет ли это к нежелательному результату? Вдруг они заподозрят что-то неладное? Какими звуками я себя окружу? Что я им предложу в качестве звукового сопровождения моего звонка? Чирикающих птичек, уличное движение, играющих детей? Я выверял все до мелочей, как будто разрабатывал план военных действий.

Тогда пользовались телефонными пластиковыми картами стоимостью в пять или десять тысяч лир. По окончании кредита их выбрасывали. Я купил карточку за десять тысяч (плюс-минус пять евро) и начал прочесывать город. У первой же будки с козырьком я остановился. Это был телефон-автомат общего пользования. Именно так он и назывался. Общего пользования. Мой телефонный звонок в каком-то смысле тоже имел общественное значение. Я совершал политический поступок. Я защищал мое, наше право на любовь. Мне нечего было стыдиться. Я сделал глубокий вдох, вставил карточку в прорезь и набрал номер.

28

Я держу тебя на руках. Так и хочется впитать в себя твой жар, снять излишек тепла, из-за которого ты потеешь и плачешь.

— Нужно потерпеть пару деньков, — сказал врач. — В этом году гуляет довольно мерзкий грипп.

Мне припомнилось, как несколько дней назад я написал, что хочу от тебя заразиться. Мы что-то говорим, записываем, а потом, со временем, из этого возникает совсем другой смысл, отличный от первоначального. Но сейчас я хотел бы поймать себя на слове и действительно перенять твой грипп. Хотя, думаю, твой жар тебе даже полезен, ты разогреваешься в схватке с противником, ты борешься внутри себя, тяжело дышишь, потеешь.

Я все равно выхожу прогуляться с коляской, с пустой коляской. Ты должен чувствовать, что я вожу тебя с собой, даже когда тебя нет. Сильвана говорит, что от этих прогулок с пустой коляской веет чем-то зловещим.

— А если прохожие заметят? Что они подумают?

Еще один способ быть с тобой рядом — писать тебе. Я спрашиваю себя, не напоминает ли это прогулки с пустой коляской?

29

Голос в трубке произвел на меня впечатление. Это был семейный голос, сильно напоминавший голос Иды. В некотором смысле я почувствовал себя как дома.

Я представился:

— Меня зовут Лео, — потом передумал. — То есть Леонардо Скарпа.

Мне показалось, что для начала лучше представиться полностью. Я закладывал основу абсолютно честных отношений. Я так волновался, что готов был ухватиться за малейшую деталь. Лишь бы приободриться и понять, что все делаю верно.

— Я близкий друг Иды. Это ее мать?

Голос хихикнул.

— Извините. Я хотел бы поговорить с матерью Иды, — настаивал я.

— Что-то случилось? — спросил голос.

— Нет-нет, все хорошо, только…

— Ты можешь сказать мне. Я ее сестра.

Я немного опешил. Сестра. А я ничего не знал.

— Честно говоря, я бы хотел поговорить с твоей матерью, если можно. Если это удобно.

— Извини, ее нет дома… Ей что-нибудь передать?

Я ликовал. Голос Идиной сестры вселял бодрость. Тебе надо бы прослушать запись этого телефонного разговора (у меня ее, разумеется, нет). Иначе как передать искреннее любопытство и радушие, звучавшие в этом голосе? (Наверное, Тициано прав: нужны многофункциональные сотовые. Для чего я все это тебе пишу? Написанные слова сами по себе хлам. Тут нужна запись телефонного разговора.)

Мне почудилось, что между Идиной сестрой и мной установилось некоторое доверие. С самой первой минуты. И неудивительно. Ведь если Ида была моей родственной душой, уместно предположить, что и ее родные подходят мне по характеру. На мгновение я вообразил, что отрекся от семьи и поселился у родителей жены и у этой приятной свояченицы (в глубине души я уже воспринимал их как тестя, тещу и свояченицу). У меня было предчувствие, что в ее лице я обрел союзницу. Если в этой семье все такие, то и беспокоиться не о чем. Я строил воздушные замки, но их еще предстояло взять штурмом. Я облачился в доспехи рыцаря любви, готового сражаться против вся и всех. Сказать по правде, мне было бы намного приятнее, если бы И дина семья порадовалась за нас и наши поступки. Я был своеобразным пареньком.

Я решил, что начну близко общаться с ее сестрой, потом с матерью и, наконец, постараюсь убедить отца. Я услышал И дину сестру по телефону еще один раз. Я объяснил ей, как в действительности обстоят дела:

— Я и Ида собираемся жить вместе. Мы безумно любим друг друга и поняли, что больше тут понимать нечего.

— В каком смысле?

— В том, что мы созданы друг для друга. Все остальное вытекает из этого.

— Ой-ой-ой, — откликнулась она.

— Что-то не так? — забеспокоился я.

— Да нет, просто… Тут такое дело…

— Какое?

— Интересно, как все это воспримет отец.

Так я и думал. Я почувствовал острую боль в груди и ответил:

— Я очень надеюсь, что твой отец даст согласие. Хотя мы с Идой уже ничего не можем поделать. Мы приняли решение. Но мы не хотим против кого-то идти, во всяком случае, в наши намерения это не входит. Поэтому, как видишь, я сам иду навстречу и заранее звоню, чтобы познакомиться с вашей семьей. Мне кажется, это правильно.

— А Ида знает, что ты решил позвонить?

— Нет. Она считает это необязательным. Это я так решил. А ты тоже ничего не знала?

— О чем?

— О нас с ней.

— А мы в последнее время не так часто говорим. Она редко звонит.

— А-а. Знаешь, ты не обижайся, но я даже не знал, что у нее есть сестра.

Телефонный разговор с Идиной сестрой заставил меня призадуматься. То, что Ида стала реже звонить домой, могло означать всякое. Это могло быть добрым знаком. Она становилась более самостоятельной. Либо у нее не хватало смелости сказать своим, что она познакомилась со мной, что мы собираемся вместе жить и что она хочет соединиться со мной навсегда. Она вела себя совсем не так, как я. Я не только почувствовал необходимость открыться моим (хотя, если честно, я рассказал обо всем только матери), но и дал о себе знать будущим тестю и теще (хотя, если честно, только будущей свояченице.) Либо Ида знала, что делает. В конце концов, это ее семья, она их знает, и ей виднее, как поступать. Значит, я мог все испортить?

Странно только, что она не сказала мне о сестре. Может, между ними что-то произошло, и они не ладят? А может, к телефону подошла мать и прикинулась сестрой, чтобы выудить у меня откровенные подробности? Немыслимая догадка, но мне было девятнадцать лет, я впервые по-настоящему вступил в противоречие с близкими людьми, у меня не было опыта, все окрашивалось в трагические тона, я чувствовал, что принимаю важные решения, которые будут иметь последствия для всей моей жизни, поэтому рисовал себе всякие параноидальные образы, вроде отца-орка и матери, говорящей на разные голоса.

Так или иначе, первый шаг был сделан. Как обстоят дела, я мог узнать только сам. Спрашивать у Иды я не решался.

Я и Антонелла, сестра Иды, решили, что нам пора встретиться и поговорить. (Я знаю, о чем ты думаешь. Ты подумал об этом с самого первого момента появления на сцене Антонеллы. Вроде бы все предсказуемо. Я влюбляюсь в сестру Иды, закручивается сложная интрига и т. д. и т. п. Ты крупно ошибаешься. Все было совсем не так, а гораздо хуже.)

30

По ночам на острове слышно, как его обдувает ветром. Воздух ищет любые проходы, просветы между домами, чтобы прорваться с моря в лагуну.

Я часто просыпаюсь в такие ночи, даже если ты не выражаешь протест, потому что голоден или потому что у тебя высокая температура, и ты потеешь и плачешь. Видно, отцовский инстинкт заставляет открывать глаза посреди сна и проверять, все ли в порядке. Вот уже несколько дней, точнее, ночей я не только захожу проведать тебя, но и заглядываю в эту часть дома. Включаю компьютер, перечитываю написанное перед сном, что-то добавляю, что-то убираю. Потом снова захожу глянуть, как ты. Вот и все, просто хотел тебе об этом сказать. Этой ночью я тоже зашел добавить пару строк. С одной единственной целью — чтобы ты услышал шум ветра, овевающего наш дом. Уловил, как протяжно стонут неплотно подогнанные дверные переплеты, хлопает где-то оконная рама, сдавленный самим собою воздух терзает деревья, прорывается между ветками, обозначает контуры невидимых зданий и растений, дает понять, что внешний мир продолжается в темноте.

31

Я и Антонелла, сестра Иды, решили, что нам пора встретиться и поговорить. Наша первая встреча состоится на нейтральной территории, втайне от Иды и родителей. Мы договорились о встрече на полпути между ее и моим городом, на железнодорожной станции, майским утром. Я помню, был май, потому что оставалось совсем немного до начала нашего с Идой контракта на летнюю работу, а контракт начинался в июне.

Я приехал вовремя. Сошел с поезда и направился к табло с расписанием поездов. Поезд Антонеллы запаздывал. Я подождал. Собрался с мыслями, еще раз подумал, что говорить.

Опустил голову, осмотрел себя снизу доверху. Хотел убедиться, все ли в порядке, и произвести на Антонеллу приятное впечатление. Я не чувствовал себя достаточно уверенно. Поискал вокруг свое отражение. В вестибюле вокзала, у стены, увидел витрину газетного киоска. Там были какие-то бульварные газетенки и порножурналы.

В них я и отразился.

Я разглядывал свои черты вперемежку с пестрыми обложками. Этот задник словно пытался поглотить мое отражение, всасывая его. Я погружался в желто-порнографическое чтиво. Знаменитые и псевдознаменитые телепары сверкали белоснежными зубами, отретушированными для пущей броскости. Анонимные парочки красовались перед фотоаппаратом за деньги. Поверх этого сборища отражался влюбленный юноша, то есть я. Отражение было бледным и готовым погрязнуть в кривом зеркале человеческих отношений. Мои очертания сопротивлялись, четко выделяясь на фоне всей этой фальши. Моя любовь была другой. Я сумею разоблачить породившее меня время. Я не был героем и не совершал революций. Это был мой первый шаг к основанию честной и справедливой жизни.

Я стал ждать. Спустя несколько минут приехала Ида.

32

Я сказал Тициано, что написанные слова сами по себе уже хлам, что у меня, как всегда, сомнения по поводу того, о чем я пишу, и что здесь, по идее, нужны картинки, звуки. В крайнем случае, предметы, материальные свидетельства. "См. приложение з бис" (как в протоколах оперативно-разыскных групп, собирающих на месте преступления вещественные доказательства и улики). Открываешь такое приложение и слышишь запись телефонного разговора с Антонеллой. Тут же конвертик с использованной телефонной картой и фотография телефонной будки, из которой я звонил.

— Как у Сильваны, — сказал он.

— Она сама тебе говорила?

— Да. Только она собирает материал по ходу дела: графики, видео, фото… Подборка растет сама собой, без всяких рассказов.

— А я рассказываю сыну о себе и своей жизни.

Я взглянул на горизонт. Моросил мелкий дождь. Твоя пустая коляска была закрыта прозрачной накидкой. Внутри виднелась маленькая белая подушка, похожая на экран, но без компьютерного свечения.

— Знаешь, — начал я, — зашел я как-то в магазин бытовой техники и электроники. Поднялся по эскалатору на этаж, где продаются компьютеры, программы и т. д. Там был испытательный стенд для новой видеоигры. Вокруг тусовалась ребятня. Подростки как раз лет четырнадцати.

— Представляю, о чем ты подумал.

— Именно, я подумал о том, что там будет играть и Марио.

— Интересно, какими будут видеоигры через четырнадцать лет. Возможно, производители объединятся и создадут единую мегавидеоигру. Между приграничными играми начнутся войны, кто-то вторгнется на чужую территорию, возникнет миграция, этническая чистка между видеоигрой в угон автомобиля в Лос-Анджелесе и в еретиков-убийц пятнадцатого века во Флоренции, между игрой в сагу фэнтези и футбольным турниром… Такая вот фигня! — воодушевился Тициано. — Не говоря уже о том, что техника развивается, и все это, скорее всего, будет в формате 3D, а не внутри жалкого экранчика.

— При условии, что не произойдет экологической катастрофы и все эти бирюльки не накроются медным тазом, когда жахнет по-настоящему. Хоть тогда у подростков откроются глаза, — прервал я его раздраженно.

Домой я вернулся слегка не в духе. Думал о будущих противниках, с которыми схлестнутся мои слова. Придется вникнуть в твои видеоигры (или в любую другую фантазию, которая завладеет тобой в твои четырнадцать лет), вторгнуться на ее территорию со своими безоружными фразами. Там будут зомби с помповыми ружьями, усатые водители несуразных автомобилей, грудастые японки, центурионы, эльфы. Им даже не понадобится применять силу. Я вылечу вон от одной их усмешки. Им достаточно будет просто пожать плечами. Хуже того, мои фразки проковыляют по твоей мегавидеоигре, никем не замеченные.

Эта фраза, облеченная в поношенные слова, устало присядет на углу улицы. Мимо будут проноситься колесницы и космические корабли, птеродактили и кареты. Бедная фраза протянет руку, взмолясь: "Люди добрые, один взгляд, прошу вас только об одном взгляде. Лишь об одном! Сделайте милость, прочтите меня хотя бы раз!"

33

Ида, приехала Ида. Ты понимаешь? Вместо Антонеллы. Я почувствовал себя в полном дерьме. Как только она появилась в вестибюле вокзала и двинулась ко мне, в моей голове все перемешалось. Я корил себя и одновременно испытывал чувство… Нет, стыда. Значит, Ида меня разоблачила. И зачем только я начал плести интриги за ее спиной? Почему не сказал, как важно для меня согласие моих и ее родителей? В отличие опять же от нее. Почему не сказал, что звонил ей домой и познакомился с ее сестрой? Что мы с Антонеллой решили встретиться и обсудить создавшуюся ситуацию?

Вот чего я добился! Она шла ко мне, а я не знал, что сказать в свое оправдание. Полный облом. Самое ужасное, что я отнесся к ней с недоверием. За те короткие мгновения, пока Ида делала двадцать шагов, отделявшие ее от меня (от изумления я стоял как вкопанный), я успел возненавидеть ее сестру. Я открылся ей по телефону, а она меня предала. Антонелла все разболтала Иде, иначе и быть не могло. Антонелла отправила вместо себя Иду. А я предстал в роли интригана. Спекулянта чувствами. Он не доверяет женщине, с которой, по его словам, готов соединить свою судьбу, он орудует за ее спиной.

Ида вывела нас на чистую воду. Она приехала на встречу вместо сестры. Ида шла ко мне, и я чувствовал себя человеком, которому больше нельзя доверять. Я впервые сделал что - то без ее ведома, хотя и с благими намерениями.

Я ощутил это молниеносно. Меня бросило в дрожь. В этой нервной реакции смешались и стыд, и унижение. И злоба на Антонеллу.

Между тем, по мере приближения, Ида вела себя как-то странно. То есть как обычно, а не так, как я ожидал в данной ситуации. Странно, что она вела себя как обычно. У нее было совсем не строгое выражение лица. Она шла с улыбкой. Неужели она решила сразу меня простить? Или этим ангельским спокойствием она хотела унизить меня еще сильнее?

Я посмотрел на нее. Это была моя Ида. Моя прекрасная возлюбленная. Наверняка не самая красивая женщина на свете, но для меня самая. Она еще никогда не была так хороша, как в то утро. Она светилась радостью. Мне стало легче на душе. Нет, я не должен был так себя корить. Ида любит меня. Она приехала сама, поняв, что все это я сделал ради нее, ради нас, ради нашей любви. Я улыбнулся в ответ, раскинул руки, обнял ее за шею.

— Любимая! Прости меня, — сказал я.

Я взмок от волнения.

Она уклонилась от объятия и отступила на шаг. Между нами образовалась дистанция. Она протянула руку и снова улыбнулась:

— Очень приятно. Антонелла, — сказала она.

— Я… я… — я не мог говорить.

— Я Идина сестра.

— Не понимаю…

— Сестра-близняшка.

Я стоял как оглушенный. Смотрел на ее лицо, на ее тело. Это была моя Ида. Может, даже еще красивее. Я потупил взгляд. Увидел ее ноги. На ногах легкие босоножки без носков. Пальчики накрашены приятным нежным цветом. Четыре мазка слева, четыре справа. Бледно-розовые мизинцы не накрашены. Два мизинчика с идеально гладкой кожей. Без следа ногтей.

34

— Короче, ты пишешь книжонку "Пи. да в популярном изложении для мальчиков".

— Что-о?

— Ну, помнишь все эти модные когда-то издания: "Расизм в популярном изложении для девочек". "Конституция в популярном изложении для девочек". Дырка в заднице в популярном изложении для внуков. Головка члена в популярном изложении для невестки.

— Ты можешь когда-нибудь говорить серьезно?

Вместо ответа Тициано достал свой универсальный телефон. Я понял, что он вышел в интернет. Пальцем он тыкал в экран.

— Ну вот, достаточно покопаться в сети. "Евангелие в популярном изложении для мальчиков", "Христос в популярном изложении для мальчиков", "Бог в популярном изложении для мальчиков"…

— Бог?

— Да, Бог.

— Нехило.

— Это еще не все. "Сопротивление в популярном изложении для девочек". "Освенцим в популярном изложении для девочек"… Кстати, непонятно, почему религию объясняют мальчикам, а политику девочкам.

— А любовь, власть? Деньги?

— Про это, вроде, ничего нет. Погоди-ка… А вот смотри, есть даже "Самоубийство в популярном изложении для мальчиков".

— Да ладно.

— Клянусь тебе, есть книга с таким названием.

— Хорошо, только я ничего не объясняю, я рассказываю.

— И зачем все это?

— Не знаю. Я чувствую, что не должен оставлять сына наедине с его вопросами.

— А кто тебе сказал, что в четырнадцать лет он будет задаваться именно этими вопросами? Придет время, он сам задаст вопросы, которые его интересуют. Если захочет. И главное, если захочет задать их тебе.

— Вот именно. Мне важно, чтобы он понял какие-то вещи, которые понял я. А там пусть живет, как знает.

— Да какое ему до этого дело? Чужой опыт ничему не учит. Тем более опыт отцов. Опыта нужно набираться самому. Представь себе, приходит к тебе твой отец и говорит: смотри, вот через это проходить не надо, я уже через это прошел…

— Я же не заставляю сына проживать заново мою жизнь.

— Ты слишком много о себе возомнил, думаешь, испытал в жизни бог знает что.

— Ничего подобного. В моей жизни не было ничего необычного, в том-то все и дело. Я хочу показать ему, что и в обычных вещах есть нечто стоящее.

— Ты пытаешься убедить себя в том, что в твоей жизни было нечто такое, о чем стоит рассказать. Ты перекладываешь на сына собственное разочарование в жизни.

— Возможно.

— Ты просто нагонишь на него тоску, вот и все.

— Что делать. Все это со мной было. Больше мне предложить нечего. Наверное, этого мало, но я могу это лично гарантировать. Выдать именной гарантийный талон, так сказать.

— Своим саморазоблачением ты вызовешь у него только отвращение и презрение.

— Я готов пойти на риск.

— Отцы не этим должны заниматься.

— Что ты об этом знаешь, у тебя же нет детей?

— И это говорит человек, ребенку которого нет и двух недель.

— Зато я готовился к этому целую жизнь. Я годами ждал ребенка.

— Покажи ему хороший пример, больше ничего не нужно. Ты должен быть на высоте положения, когда предоставляется такая возможность. Здесь-то и разыгрывается партия. Самообладание, честность, сила воли. Этого более чем достаточно.

— Ну хотя бы какие-то практические советы, основанные на опыте…

— Хорошо: скажи ему, чтобы он не особо брал в голову, когда захочется подрочить, и считай, что дело сделано.

Как видишь, я включаю в мои записки и наши разговоры с Тициано. Пока что я передаю их слово в слово, потом, может, уберу. Не знаю, посмотрим. Знаешь, тут я не уверен, а вдруг он тебе больше понравится? Мне кажется, я воздвигаю памятник моему антиподу, моей изнанке. Опаснее всего, что он существует, он рядом со мной, это не отвлеченный образ, его зовут Тициано, и я описываю этот образ во всем его антиотцовском блеске. В твоем возрасте у тебя возникнет неприязнь к детям. Я уже сейчас немного завидую Тициано, когда он заходит к нам и здоровается с тобой на свой манер, строя тебе рожицы. Вместо того чтобы зареветь, когда кто-то чужой подходит к тебе слишком близко, ты раскрываешь от удивления рот. Тебе весело с "дядей Тициано" (так его называет в твоем присутствии Сильвана: "а вот и дядя Тициано пришел, улыбнись-ка дяде Тициано". Только он терпеть этого не может).

35

Мы с Антонеллой пошли в парк у вокзала. В парке было летнее кафе со столиками. Я был настолько оглушен, что даже не предложил ей сесть за столик и что-то заказать. Мы сели на скамейку. В нескольких метрах от нас люди спокойно потягивали напитки. Я смотрел на ее ноги, лицо, потом снова на голые ноги в сандалиях.

Мы проговорили полчаса. Я выжал из себя несколько фраз. Большую часть времени я слушал ее. Полагаю, с открытым ртом. Не знаю, как я выглядел со стороны, но изнутри я воспринимал себя как сплошной открытый рот, с ног до головы.

Антонелла оказалась умницей. Она взвесила все за и против создавшейся ситуации. Она рассказала мне о своем отце, о его слабости к обеим дочерям.

— Но я на вашей стороне. Я очень рада за нее и за тебя. Все, что я смогу сделать для вас, я сделаю. Обещаю.

Прекрасная девушка. Остроумная, решительная. Очень нежная и сильная. Супер.

Я почувствовал, как во мне вскипает возмущение. Ничего подобного я раньше не испытывал. Наверное, впервые в жизни я кого-то по-настоящему возненавидел.

(Мне явно не по себе! Тициано отбил у меня всякое желание продолжать рассказ. Я снова и снова возвращаюсь к нашему вчерашнему разговору. Вот гад! Но я доведу начатое до конца. Просто что-то оборвалось, куда-то улетучилась интонация, не могу взять нужной ноты. Надо глубоко вздохнуть и встряхнуться.) Сынок, мой рассказ подходит к концу. Не знаю, смешной он или грустный. Получается какая-то игра слов: у моей родственной души есть душа-близнец. Только я на самом деле играл в эту игру. Причем довольно простенькую.

После встречи с Антонеллой я уже не мог быть вместе с Идой. Нет, я не влюбился в Антонеллу, как я и говорил. Антонеллу я ненавидел хотя бы за то, что она существует. Невыносимо было сознавать, что на свете есть еще одна Ида — двойник моей любимой — и что она подходит мне чуть больше, чем оригинал. Она чуть остроумнее, чуть решительнее. И чуть пи. дястее, если уж выкладывать все начистоту (я знаю, словцо забористое, однако вспомни, что я говорил тебе насчет словечек о сексе). И у нее такие же неповторимые и неполноценно-идеальные мизинцы на ногах.

Девушки-двойняшки — тебе такие в жизни попадались? Нет? Даже если это однояйцовые сестры-близнецы, одна из них обязательно окажется привлекательнее другой. Мне выпало познакомиться с менее привлекательной. И влюбиться в нее до того, как я узнал о существовании другой. Из ста миллиардов человек, которые жили в прошлом, живут в настоящем и будут жить в будущем, я познакомился с номером первой бис, почти с первой. Бога нет, а если и есть, то он садист. Я не смогу больше жить с Идой, зная, что среди всех женщин, населяющих землю, есть еще одна практически такая же, как она, но чуточку лучше. И я никоим образом не смогу нацелиться на нее, после того что было между мной и Идой, после того как признался Антонелле в любви к ее сестре.

Я все думал о встрече с Антонеллой, о нашем с ней разговоре на скамейке в привокзальном парке. Мне казалось, у нее такая же манера речи, как у сестры. Но это были ее собственные выражения. Они очень меня забавляли и способствовали тому, что я влюбился в Иду. Теперь я убедился, что Ида наверняка заимствовала их у Антонеллы. Пусть тебе это покажется диковатым, но я попробовал представить себе рождение близняшек. Я видел, как из влагалища их матери сначала выходит Антонелла, а затем Ида, словно не вполне удачная копия сестры. Или нет, говорил я себе, первой родилась Ида, после этого ее мать повторила попытку, чтобы добиться лучшего результата, и тогда появилась Антонелла — идеально подходящая мне женщина, мой враг.

И потом, Ида скрывала от меня существование сестры-близняшки. Одно это доказывало, что она сознательно водит меня за нос. Ида знала, что она как две капли воды похожа на сестру, только чуточку не такая красивая, остроумная, решительная. Она позаимствовала у Антонеллы ее забавные словечки, сочные выражения. Может, именно поэтому Ида о ней и не упоминала. Конечно же! Вот почему она переехала в другой город.

Ты представляешь, каково это — расти, зная, что тебя постоянно с кем-то сравнивают? Никто вслух не говорит, но все думают: "Глянь-ка, похожи как две капли воды, но эта посмазливее". — "И посимпатичнее!" Их, небось, и одевали одинаково, как обычно одевают близнецов в детстве. В этом случае разные черты лица еще заметнее. И разница в поведении тоже: "У той больше грации!"

Все сходилось. Хотя между близнецами существует сильная связь и магнетическая близость, будто это одна душа, расщепленная на два тела, Ида оборвала эту связь. Совершив над собой насилие, она уехала учиться в другой город. Для многих вполне обычная вещь, но для сестры-близнеца это очень тяжело. Я должен был бы испытывать трогательные чувства к моей бедной и обожаемой Иде. Вместо этого я мгновенно ее разлюбил.

Я помню то лето. Мы с Идой нашли работу в гостинице, в двух шагах от платного пляжа. Мы собирались провести там весь сезон, с июня по сентябрь. Ночью по очереди дежурить на регистрации, утром убирать номера, в течение дня стоять за стойкой бара и кафе-мороженого, затем падать от усталости, забываться коротким сном и опять начинать все сначала. Нам дадут маленький номер на двоих. Мы чувствовали себя героями, оттого что проведем так лето. Мы всем покажем, что можем ни от кого не зависеть. Мы сами заработаем себе на жизнь, без посторонней помощи. Конечно, будет нелегко, а в сентябре, в конце сезона, придется подыскивать что-то еще. Но мы не теряли веры. Нас было двое. Мы были вместе. Мы придавали друг другу сил. За три дня до начала работы я бросил Иду и вернулся к своим.

36

Ты выздоровел! На какое-то время я избавил тебя от своих записок. Ты боролся всеми доступными тебе способами: потом, жаром, рвотой. Я подумал, что будет нечестно подробно описывать твою слабость. Тебе не доставило бы удовольствия читать об этом твоем состоянии (тем более, что его уже запечатлела твоя мама с помощью видео - и фотоархива). В конце концов, ты показал себя доблестным воином.

У нас с Сильваной возник спор. Она считала, что тебя нужно подержать дома еще денек до полного выздоровления. Я — что немного свежего воздуха пойдет тебе только на пользу после стольких дней в закрытом помещении. Отработав весь день, я горел желанием прогуляться с тобой. Когда мы вышли, только-только кончился дождь. Солнце уже село, улицы подернулись блестящей пленкой. Фонари, автомобильные фары и освещенные прямоугольники витрин растекались на влажном покрытии.

Через несколько минут, оказавшись на берегу, я заметил корабль. Его огни сверкали на горизонте. Тогда я подумал, а не затянул ли дождь блестящей пленкой и море? Море матовое, но иногда во время дождя на поверхности волн расстилается тончайшее зеркало.

Потом (впервые вместе с тобой) я зашел на волнолом. Волноломы напоминают мостики, стоящие перпендикулярно к берегу. Они устремляются от берега в море (их так много, что при взгляде на берег с самолета они напоминают гребенку). На каждом волноломе проложена бетонная дорожка метров пятьдесят длиной и пару метров шириной. Мостик подпирают обломки скал, крупные камни и валуны, наваленные как попало, хотя местами они аккуратно уложены и подогнаны друг к другу. Наглядно описал? Теперь ты представляешь себе этот бетонный мостик, перекинутый по волнам на полсотни метров?

Я шел, толкая коляску по бетонной дорожке. Сделал несколько шагов, поскользнулся и чуть не упал. Дождевая пленка, покрывшая скользкий бетон, была коварной. Тогда я поехал по дорожке как на коньках, планируя на плоских подошвах. Так с криками ликования я докатил тебя до конца волнолома.

37

Где-то на свете обязательно есть чуть более подходящий тебе человек, очень похожий на того, с которым ты действительно знаком. От этой мысли можно сойти с ума, если ее долго вынашивать. Она ставит под вопрос всю твою жизнь. Ты остервенело восстаешь против своей судьбы, против цепочки обстоятельств, определивших ту жизнь, которой ты живешь. Твой идеал существует, но он вечно недостижим. Если он и явится к тебе, то лишь затем, чтобы высмеять твое положение. И сделает это не нарочно. Ты сам признаешь в нем собственный крах. Лучше вообще с ним не встречаться. Лучше вообще ни с кем не встречаться.

Где-то складывается другая ситуация, чуть более благоприятная, чем эта, идеальная для тебя ситуация. Где-то есть подходящий для тебя мир, только ты никогда его не найдешь, а если и найдешь, будет слишком поздно.

Так я говорил себе после всего, что со мной случилось. Расставшись с Идой, я с головой ушел в учебу. Я ни с кем не общался, кроме тех, от кого зависели мои экзамены.

(Твоя мама кормит тебя грудью. Ты сосешь ее беззубыми деснами. Она становится твоей едой. Ты сосешь маму и растешь. Ты превращаешь маму в себя. Я тоже хотел бы пройти через такое переливание. Выделиться из самого себя, секретироваться и вскормить, вырастить кого-то еще, дав ему все лучшее, что у меня есть.)

А вот что мне до сих пор неприятно, так это то, что моя мать была довольна тем, как все получилось. Тем, что я в одночасье

от всего отрекся. Я ни о чем ей не рассказывал, но было прекрасно видно, что мне плохо. Я целое лето не выходил из дома.

— А что же Ида? Исчезла? — спросила мать.

— Да так, — сделал я неопределенный жест. Я ничего к этому не добавил и ни в чем не оправдывался.

Мать и не настаивала.

Вопрос был закрыт.

Мать предпочитала иметь в доме слабака, который, как выяснилось, не сумел дать бой жизни. Лишь бы удержать меня при себе на какое-то время, увидеть, как я вступлю на жизненный путь, отучусь в университете, получу диплом. Ради этого она поступилась уважением ко мне. Домашние — это те, кто любит тебя невзирая ни на что. Их любовь отличается от любви других людей именно тем, что она ни на чем не основана и не нуждается в обосновании. Только мне ни к чему любовь, которая не ставит условий. В тот раз моя мать доказала мне, что она — моя мать — человек, который, может, и презирает меня за мое поведение, но при этом продолжает любить. Если и я так поступлю, надавай мне по морде.

38

Я смотрю, как вы понимаете друг друга, ты и твоя мама. Идеальный механизм. Особенно сейчас, когда ты перенес осложнение после гриппа. Я — корова, дающая черное молоко. Я пишу слова, темные знаки на светящемся экране. Распечатываю несколько страниц, чтобы увидеть, как они выглядят на бумаге. Меняю шрифт, играю со шрифтами, рву страницы, выхожу, делаю заметки ручкой в тетрадочке, пока я на улице, пока толкаю коляску, внутри которой ты, пока выгуливаю тебя по берегу моря. Просто я боюсь забыть, о чем собирался тебе написать. Иногда бывает слишком холодно, чтобы писать ручкой. Тогда я вынимаю из перчатки большой палец и посылаю самому себе эсэмэски.

Потом прихожу домой и молочу по клавишам, зачерняя экран компьютера буква за буквой. Строчка за строчкой я гашу электронное небо рабочего стола. Я закрываю ставню, опровергая этот электронный свет. Снова задаю печать. Сосок брызжет чернилами, опрыскивает капельками лист бумаги, словно опуская на него занавес. Придет время, и ты будешь сосать молоко твоего отца.

Я снова представляю, что ты меня читаешь. Выдумываю место, в котором ты мог бы прочесть эти слова. Вот бы ты брал их с собой и читал на ходу летним утром. Вот бы они были пронизаны светом.

(Обо всем этом я уже тебе писал, я знаю. Ничего страшного, я не буду вычеркивать эти строки. Ты должен понять, что это моя неотвязная мысль, мне действительно хочется, чтобы ты так делал, для меня это очень важно.)

(По правде говоря, завести ребенка — это все равно что увидеть в собственном доме поезд. Вот как если бы вдруг рухнула стена, и прямо в гостиную въехал поезд.)

В первые дни после родов у твоей мамы было запоминающееся лицо: синие круги под глазами, кожа словно втянулась внутрь, скулы выпятились. Она всегда была немного в теле. Сейчас у нее изнуренное лицо, кажется, сквозь него просвечивает череп. На вершине ее женской энергии, на ее голове появилось это memento mori[3]. Частичка жизни (ты) отделилась от нее, теперь Сильвана выглядит иссохшей. Родив тебя, она сама немного мумифицировалась.

39

— Скажи, а вы с женой начали снова трахаться?

— Как поэтично.

— Ты находишь?

— Истинный джентльмен.

— Изволь, спрошу иначе: что, уродив дитя, уж приступили снова вы, ты вместе с донною Сильваной, к совокуплению срамных частей?

— У тебя удивительная способность марать все, к чему ты прикасаешься.

— Откровенно говоря, мне казалось, что настоящий пакостник — это ты.

— Я?

— Разве не ты пописываешь ребенку про всякие там испражнения и прочие прелести?

(К счастью, я не рассказал Тициано о моих экспериментах с подгузниками в трусах и о куске хлеба, который я съел в туалете.)

— При чем здесь это? Я описываю то, что имеет в жизни первостепенное значение.

— А что, возобновление сексуальных отношений с собственной женой не имеет первостепенного значения в жизни?

— Кто тебе сказал, что мы прекращали эти отношения?

— О, наконец-то! Кажется, мы приподнимаем завесу.

— Ну, в общем, нет, после родов у нас еще не было секса. Нужно подождать, это деликатное дело и… Слушай, а тебе-то что?

— Да так, ничего. Спросил из любопытства. Ведь это имеет первостепенное значение в жизни. Я всегда спрашивал себя, каково это — снова войти в то же отверстие, которое прошел в обратном направлении кто-то другой?

— Не "кто-то другой", а мой сын. В любом случае, я буду думать не об этом, когда…

— Не об этом? А о чем?

— Если начистоту… Я… думаю, что… Не знаю. Я думаю, что прозондирую.

— Прозондируешь? — Тициано от души рассмеялся.

— Я имел в виду…

— Я понял, ты боишься, что твой сын перепахал тебе женушку! Давай, напиши ему что-нибудь в этом роде, твоему Марио, если хватит духу. Пусть с самого начала будет ясно, что между вами стоит на кону. Марио подпортил тебе Сильванин передок!

— Хватит. Я с тобой больше не разговариваю.

— Это почему же?

— Не выношу твоей манеры выражаться. И потом, в жизни не это главное.

— Значит, отныне занятие сексом со своей женой уже не имеет значения.

— Я этого не говорил.

— Появление ребенка вобрало в себя все. Мир больше ничего не стоит.

— Да нет же.

— Люди замыкаются на себе, ни на что не обращают внимания. Становятся папочками. Фи!

— Наоборот, мне кажется, что мне будет еще больше дела до всего на свете. Я стану еще решительнее и смелее, чтобы защищать своего сына.

— Вот видишь! Только ради своего сына. С тех пор как родился Марио… Ты уже не тот, что раньше…

— Это тебя удивляет?

— Когда-то ты был свободнее. Искреннее. А сейчас находишь тысячу оправданий. Боишься собственной тени.

— На сегодня моя тень — это записки, которые я адресую своему сыну.

— Ну, не знаю.

— А ты все только портишь. — Я?

— Да, ты.

— Это как же?

— Я не могу больше писать. Уже несколько дней. Не получается. Все время думаю о тебе.

— Разве я запрещал тебе писать Марио?

— Нет, но ты заронил в мою душу сомнение. Как будто… Как будто ты тоже вошел внутрь моих записок и принес в них свой… свой свет.

— По-моему, ты делаешь мне комплимент.

— Да, но мне-то нужны сумерки.

— Какие образы!

— Что я такого сказал?

— Сумерки. Это высокопарно.

— Вот видишь? Нельзя даже необычного слова вставить, чтобы ты тут же его не поправил. Сумерки, сумерки! Что тут не так? Что плохого в слове "сумерки"? Слово как слово, из трех слогов: су-мер-ки; из семи букв: эс-у-эм-е-эр-ка-и!

— Ой, расслабься.

— Ты — конформист, соглашатель. С тобой высоко не взлетишь.

— О'кей, о'кей, тебе нужны сумерки. Только успокойся, ладно?

— Я хочу сказать, что мне нужно уединиться. В полумраке. Как летним днем, когда забираешься на чердак, пока остальные прилегли вздремнуть. А наверху царит особый, волшебный полумрак. При таком свете предметы становятся другими. При таком мерклом свете.

— Картинка красивая, согласен. А конкретнее?

— А конкретнее, я не хочу брать с собой на чердак всякую иронию, издевки и насмешки.

— А что плохого в иронии?

— Ничего плохого, и все плохо. Совершенно невозможно ничего утвердить. Тут же послышится ироничный голосок: "Эй, да у этой вещи есть и другая сторона! Эй, да у этого слова есть и другое значение, не столь благородное! Эй, да эту ситуацию можно рассмотреть и с другой точки зрения!"

— Я нахожу такой подход превосходным.

— Да он исключает любую возможность вести разговор.

— Что делать. Так даже лучше. Поменьше болтовни. Побольше тишины. Будем потягивать коньяк.

— Видишь? Ты всегда найдешь лазейку. Ирония, ирония. Но что у тебя останется, когда своими подковырками ты разрушишь все вокруг? Твоя ирония только на подтирку годна.

— Да, с тобой шутки плохи! Ты фальсификатор чистой воды. Испортишь мне мальчишку. Никакой иронии, никакой убогости, никакой пошлости… Всю подливку у него забирает! Что ему бедненькому достанется?

40

Снова пишу тебе после нескольких дней молчания. Все эти разговоры с Тициано подействовали на меня удручающе, выбили из колеи. Я не чувствую былой легкости. Каждый раз, когда пытаюсь сложить фразу, ощущаю на себе его взгляд. Он смотрит мне через плечо, словно сидит рядом и читает слова, возникающие на экране. Он оценивает мой слог и ехидно улыбается. Я уже сколько-то дней ему не звоню и больше не зову его прогуляться по берегу. Короче говоря, я должен вернуть прежнюю близость в отношениях с тобой. Сам виноват, не нужно было выбалтывать Тициано, что пишу тебе.

Я смотрел на низкие плоские волны, десятками набегавшие на берег отсюда и до точки, в которой погрузилось солнце за крайней западной оконечностью острова, позади самых удаленных палаццо. Водные пластины накрывали друг друга и доходили до берега, порывисто взмывая одна на другую. В этот час море было особенным: оттенки цветов расположились в обратном порядке, как на фотонегативе. Вместо белых гребешков волны были оторочены темными линиями. Края, обметанные черным фломастером, заплетались, как надутые прожилки. Я отец, подумал я. Это впечатляет. Я всегда воспринимал такие слова со стороны, не предполагая, что в один прекрасный день может появиться кто-то (ты), кто войдет внутрь этого слова и наполнит его смыслом.

41

Когда у тебя появляется ребенок, ты даешь людям возможность проявить свой более или менее подавленный отцовский инстинкт, заставляешь их сравнивать тебя с кем-то, порождаешь разговоры. Взять хотя бы Джанни. Он всю жизнь хотел иметь сына. Его жена бесплодна. Они все перепробовали: лечение, искусственное оплодотворение — бесполезно. Даже попытка усыновления не увенчалась успехом, поскольку, в довершение всех бед, жена страдает периодическими приступами тяжелой депрессии.

— Мне тоже психотерапевт поставила не очень-то высокие отметки, — сказал Джанни вчера.

— Отметки?

— Она рассуждает, как на экзамене. Знаешь, что она сказала? "Моя воля, я бы вас завалила. Я бы оставила вас не то что на второй год, а на всю оставшуюся жизнь. Вы несерьезный человек". Ты представляешь? Это я-то! Да что она себе позволяет?

Многие женщины, даже если они не больны, как жена Джанни, грустят, если не могут иметь детей. Они плачут и впадают в уныние. Женщин, имеющих детей, переполняет жизнь, так, словно их новое "я" не умещается внутри них. Они раздваиваются, множатся. Женщины очень сильные, в своем чреве они вынашивают время. Они — производители времени. Они производят комочки, которые должны наполниться временем. Комочки начиняются временем матерей, их молоком, их заботой. (А еще моим временем, потому что я провожу с тобой как можно больше времени. Я провожу с тобой все свое нерабочее время. К тому же я составляю тебе компанию, даже когда тебя нет: пока ты спишь, я пишу тебе.)

Желание завести ребенка считается проявлением доверия к человечеству. А по-моему, все наоборот. Ты производишь на свет новое человечество именно потому, что недоволен уже существующим человечеством. Ты не пытаешься решить существующую проблему, но порождаешь другую проблему, ребенка, новую проблему, вкладывая все лучшее, что у тебя есть (и не только лучшее) в ее решение. Ты не делаешь лучше жизнь тех, кто уже живет, ты производишь на свет кого-то, кому жизнь может прийтись очень даже не по душе. Родители, поистине любящие человечество, — это приемные родители.

Еще меня поразило то, что сказал Марчелло. Ему в конце концов удалось усыновить ребенка. Девочку. Они с женой поехали за ней в Азию (он называл мне страну, но я уже не помню).

— На это ушел не один год, жуткая канитель. И вот, когда мы за ней поехали… Представляешь наше состояние после стольких лет ожидания и бюрократической волокиты. Постоянно надо кого-то подмасливать, чтобы продвинуть дело, сам понимаешь. И вот наконец-то мы держим на руках эту девочку с итальянским паспортом… Тут мы с женой переглянулись и сказали друг другу:

— А теперь ее нужно полюбить!

42

Утром у меня появилось окно между двумя клиентами. Я помчался домой выгулять тебя в коляске.

После ночного дождя воздух был прозрачный, виднелись Альпы — рукой подать.

Не только вера горами двигает, чистый воздух может передвинуть на сотню километров целую горную цепь.

Будь небо и вправду честным, оно показало бы нам свою астральную крутизну, ледяную кору планет, звездное пекло, ужас темной материи. Вместо этой умилительной картинки. Но небо и пейзаж — одна шайка-лейка. Они действуют сообща, чтобы жизнь легче было выносить. Видеть так близко эти громады гор сквозь увеличительное стекло хорошей погоды и без того впечатляет. Что же говорить о безднах галактики! Поэтому мы и спим ночью: звезды зловещи, хоть и являются в виде безобидных маленьких точек, напоминающих о нашем местонахождении. Делами лучше заниматься днем, когда небо простирает над реальностью милосердный покров.

43

При усыновлении ребенка проводится всестороннее тестирование кандидатов в усыновители. Если же вы надумали завести своего ребеночка, это делается безо всяких тестов. Чтобы открыть свой магазин, получить лицензию на торговлю или водительские права, нужно выполнить целый ряд требований, пройти через множество проверок и (замахнулся было на долгий разговор, да тут же и осекся. Интересно, о чем ты подумаешь, прочтя эти строки, спросил я себя. Смотри, какие словечки вворачивал мой папаша по поводу отцовства и прочей туфты. А на поверку сделал мою жизнь невыносимой и оказался бесполезным, когда я нуждался в нем и т. д.).

(Я должен перестать думать о худшем. Постоянно предполагать, что ты будешь упрекать меня за мое поведение. Предполагать, что будешь упрекать меня за то, что я предполагал. Из - за меня ты теряешь почву под ногами. Осторожно, Марио, твой папаша разводит тебя! Заранее прошу прощения не только за свое поведение, но и за то, что прошу за это прощения. Ты должен придумать что-нибудь такое, что выламывалось бы из этой логики.)

(Бросить читать меня, например. Поразить меня в мой самый главный страх.)

(Вот гад, я и это тебе предлагал.)

44

Потом явился Тициано.

— Чего пришел-то? — спросил я довольно холодно.

— Скучал. По вам обоим. — При этом он улыбнулся и тебе. — И по нашим прогулкам, по морю, по прохожим. Благодаря тебе и Марио я к этому уже привык. Вот я и подумал зайти и точно застал вас. Как жизнь?

— Так.

— Объясни толком. В чем дело? Обиделся на меня?

— Да нет.

— Что же тогда?

— Боюсь, у меня не получится.

— Нелады с Сильваной?

— Нет, все в порядке. А вот мои отношения с Марио…

— Ха-ха! — Тициано расхохотался. Он взглянул на меня, на тебя, спавшего в коляске, потом снова на меня. — Между вами уже отношения?

— А что тебя смущает?

— Это напоминает мне письма к психологу из модного журнальчика.

— Я имел в виду отношения с тем, другим Марио.

Произнеся эти слова, я понял всю нелепость сказанного.

— Извини, что ты сказал?

— Ну, то есть…

— Есть и другой Марио? В каком это смысле?

— Речь идет о четырнадцатилетнем Марио, которому я пишу.

Тициано фыркнул:

— Снова-здорово.

— Я хотел… Я пытаюсь рассказать ему о главных вещах в жизни. О том, что узнал сам.

— Это мы уже поняли.

— Суть в том, что я ничего не знаю! Я не могу сказать моему сыну ничего стоящего. Он разочаруется во мне.

— Успокойся. Этому комочку всего три недели от роду. Ты его уже разочаровал?

— По-моему, ты меня не слышишь. Я говорю о другом, четырнадцатилетнем Марио.

— Леонардо, — Тициано положил мне руку на плечо и пристально на меня посмотрел.

— Ну.

— Лео. Посмотри мне в глаза: ты себя хорошо чувствуешь? — Я?

— Да, ты. Мне кажется, ты несешь какой-то бред сумасшедшего.

— Можешь считать это навязчивой идеей, но, поверь, она не выходит у меня из головы.

— Я-то думал, что в первые дни жизни твоего сына главное заботиться о нем. Об этом вот Марио. — Он отчетливо произнес последнюю фразу по слогам.

— Я постоянно о нем забочусь. Провожу с ним каждую свободную минуту.

— Хорошо. Так радуйся ему, радуйся вашим "отношениям", живи настоящим. Тетешкайте его, как говорится. Оставь в покое свои видения. Жизнь — сложная штука, и не нужно добавлять к ней того, чего нет.

— Но четырнадцатилетний Марио есть. Он будет. И о чем я ему расскажу?

— Решишь, когда настанет время. За эти четырнадцать лет произойдет куча всего. Вот об этом и расскажешь.

— Надеюсь. Но пока, вот сегодня, я воспринимаю это как поражение.

— Почему?

— Я вынужден признать, что до сих пор в моей жизни не было ничего существенного. Ты оказался прав.

— О чем ты ему написал?

— Ну, так. Историю о любви. Глупости.

— Какие глупости?

— Как я хотел жить с одной, а потом узнал, что у нее есть сестра.

— И что?

— Сестра-близнец. Она была лучше.

— Да, неслабо.

— Чушь. Правда, тогда мне было очень плохо.

— Ну, значит, оно и к лучшему. Важно то, что ты сам испытал, ведь так?

— Наверное. Зато в других вопросах я выгляжу слабовато.

— Это в каких?

— В вопросе о деньгах.

— Что ты можешь сказать про деньги?

— А не хочу говорить. Я хочу рассказать ему нечто важное.

— Посмотрим, что у тебя стряслось с деньгами?

— Я хотел рассказать, как я увидел настоящие деньги. Потому что деньги — это только цифра. Но однажды у меня в руках оказалась тысяча банкнот, одна к одной.

— И всего-то?

— Вот видишь, и ты туда же.

— Нет, я хотел сказать: на этом все и кончилось?

45

— Я уже год как жил с Барбарой. Денег было мало. Мы не могли позволить себе завести ребенка. Шел две тысячи первый. В две тысячи втором перешли на евро. Она поехала в деревню навестить своих, возвращается домой с пакетом. "Что там?" — спрашиваю. Она открывает. Внутри тысяча банкнот по сто евро. Я впервые видел их воочию, трогал эти сотенные бумажки. Все было новым: рисунок, цвета. Насколько я слышал о евро, они могли быть и фальшивыми. Ты ведь помнишь? Первые дни, когда появились евро. Нереальное чувство. Как будто это валюта какой-то несуществующей страны. Ну что-то в этом роде. Европа. Несуществующая страна. Но деньги при этом печатает. Короче, начинаю я считать: одна, две, три, девятьсот девяносто семь, девятьсот девяносто восемь, девятьсот девяносто девять. Дохожу до тысячи, и тут понимаю, какова общая сумма. Сто тысяч евро! Я испугался. "Где ты их взяла, кто тебе их дал?" и т. д. Она называет имя и фамилию, которые мне ни о чем не говорят. "Кто это?" — "Друг семьи. Старый друг". — "А почему он тебе их дал?" — "У него рак. Он умирает". — "И что? Почему именно тебе? У него что, нет детей, родственников?" — "Есть. Но эти деньги он решил отдать мне". — "Ты давно его знаешь?" — "С детства. Он был как родственник. Более-менее". Она сглаживала углы, уходила от разговора, отвечала отрывисто. Наконец, сделав усилие, призналась: "Он говорит, что трогал меня". — "Что значит, говорит?" — "Я не помню. Он попросил у меня прощения и дал эти деньги". Мы замолчали. Я был подавлен. Я смотрел на эти деньги, на эти банкноты, которых отродясь не видал, и начал думать, что их напечатали специально для этого случая, для такой покупки. Барбара снова заговорила: "Но это неправда. Он никогда меня не трогал". — "Тогда почему ты их взяла?" — "Потому что это большие деньги. Мы переедем в большую квартиру и заведем ребенка". — "И ты ему ничего не сказала? Ты все так спокойно восприняла?" — "Он говорит, что я была маленькая. Я ничего не помню. Он плакал. Он болен и боится умереть без моего прощения". — "Немедленно верни ему деньги". — "Я их заработала". — "Что?" — "Не тем, что было, а тем, что будет". — "А что будет?" — "Во мне навсегда останется сомнение. Я буду мучительно вспоминать. Я поневоле буду представлять, будто что-то случилось, будто он меня трогал".

— И что же ты? — спросил Тициано, после того как я закончил рассказ о ста тысячах евро в новеньких купюрах, только что нашлепанных в Европе.

— Я вернул ей деньги.

— А она?

— Оставила их у себя.

— А потом?

— А потом она переехала в квартиру побольше. И завела ребенка.

— Дай-ка я угадаю: без тебя.

— Угадал.

— Да ладно, я ожидал худшего.

— Куда уж хуже!

— Нет, я думал, рассказ будет хуже. А вышло неплохо. Возмещение повлекло за собой ущерб… Деньги на покупку не материального, а духовного: она прощает его, и он спокойно умирает. Впрочем, перед самой смертью проявляется его эгоизм: он оставляет после себя известие, способное отравить любое существование… Деньги порождают воспоминания, которых до этого не было. Они могут загубить жизнь, наполнив ее сомнениями, но одновременно дают возможность начать новую жизнь, жизнь ребенка.

— Именно.

— Нет-нет, рассказик очень даже ничего. Если его слегка доработать, развить, вспомнить побольше деталей, выйдет вполне себе приличная вещица.

— Да, но что с ним будет делать четырнадцатилетний подросток? Зачем он ему нужен? Если бы речь шла о налоговой системе, о неуплате налогов, тогда да. О торговом праве, о счетах. О том, как на самом деле устроен мир. Поменьше мелодрамы. Побольше злобы дня.

— На его век еще хватит. И потом, мне понравились эти россыпи купюр, специально напечатанных для покупки того, что не продается. Молодца.

— Чего молодца-то? Все это со мной было!

— Молодца, что решил рассказать ему именно об этом. Вот увидишь, призрак твоего Марио будет тобой гордиться.

— Хорош прикалывать.

— Я просто тебе подыгрываю, как всем шизикам.

46

Сегодня утром мы проснулись, подняли жалюзи, а там снег! Густой снег укрывал все вокруг, застилал все цвета, придавал миру единый стиль.

На крышах, террасах и улице образовался уже довольно толстый слой. Мне сразу захотелось выйти. Лучше всего, конечно, с тобой, но у тебя снова температурка. Сильвана опять во всем винит меня: я, дескать, слишком часто выгуливаю тебя в такой холод. А я уверен, что от этого ты станешь только крепче. В любом случае я бы не смог взять коляску, иначе мы бы увязли в снегу. Но я все равно бы тебя выгулял, держал бы на руках, а ты был бы одет в теплый стеганый комбинезончик. Мне хотелось показать тебе море в снегопад.

Многие, как и я, не удержались и высыпали на берег, чтобы не пропустить такое зрелище. Снежная пелена устилала волны до самого горизонта. Море было сплошь белым. Слой снега на воде был не меньше тридцати сантиметров. Заснеженное море волновалось, и в то же время было торжественно спокойным. Белые волны были довольно высокими, но мягкими. Они закруглялись под увесистым покрывалом.

На берегу припорошенная снегом граница между сушей и водой различалась только по линии излома. Линия упруго расширялась и сужалась. Изнемогшие под тяжестью снега, волны набегали на берег. Затем, из последних сил, они откатывали, и тогда нападавший на них снег трескался. Тем временем к берегу одна за другой поспевали новые волны. Они приносили новый снег и в свою очередь отступали. На смену им тут же неслись другие волны с заснеженными гребнями. Они подныривали одна под другую, ходили взад-вперед, образуя разлом между снегом, неподвижно лежавшим на берегу и набегавшим с волной. Белая рана между землей и морем безостановочно открывалась и закрывалась.

Кто-то совершал пробежку на беговых лыжах. Бегун умело шел коньковым ходом вверх-вниз по морским волнам из снега.

Снегокат-амфибия тащил за собой паренька, выделывавшего акробатические номера на сноуборде. Он использовал снежные волны вместо трамплинов, совершал ловкие воздушные пируэты. Труднее всего было приземляться. Угол падения должен быть таким же острым, как для самолета во время посадки, иначе воткнешься в воду.

Кто-то пробивался по заснеженным морским волнам на шлюпке, скользя по поверхности. Потом встал на якорь и начал лепить небольшие снежные замки с помощью лопатки и ведерка. Замки покачивались в унисон волне, словно их построили в сейсмически опасной зоне. Это было медленное и непрерывное волновое землетрясение.

Тебе понравилось? Забавно вообразить нечто невообразимое, вроде снега, который не тает от соприкосновения с водой, а покрывает морскую гладь. Это так же невообразимо, как сама идея обращаться к тебе четырнадцатилетнему уже сейчас. Тициано прав. Я должен отдаться течению времени. В нужный момент я пойму, о чем тебе следует рассказать. Все будет зависеть от твоих потребностей и интересов. Поэтому я решил прервать свой дневник, остановившись на этом. Немного жаль, я уже привык. И потом, мне бы хотелось рассказать тебе, что такое власть. Для меня это важно. Я хотел рассказать, как соприкоснулся с властью. Хотя ты лучше меня знаешь, что такое власть. Это я.

47

(Но прежде я должен рассказать, каким действительно было море в снегопад.)

Я перешел через насыпную дюну. Это заграждение из песка протянулось на несколько километров. Высотой три метра. Его возвели в конце лета, чтобы защитить от шторма купальные кабинки оборудованных пляжей.

Я ожидал увидеть убеленный берег, припорошенный снегом песок до самой границы с водой, и волны, с любопытством набегающие на берег, чтобы изведать это новое белое море, разлившееся за ночь по земле, эту странную массу твердой воды. Но я увидел вовсе не это.

Дул сильный ветер. Приходилось поворачиваться к нему спиной, чтобы хрусталики льда не впивались в глаза. Норд-ост в точности совпадал с направлением прибрежной полосы, прометая ее слева направо. Порывистый ветер создавал барьер между морем и снегом. Оставшаяся часть острова вся покрылась слоем снега, здесь же снежинкам не удавалось сцепляться с песком.

Если бы я не был там, если бы мне показали на экране изображение длинной дюны, овеянной волокнами белого воздуха, нескончаемые воздушные струи, ворсистые ленты поземки, вьющиеся вдоль песчаной насыпи и ползущие вверх по ее скату, я бы сказал, что сама дюна курится горячим паром.

Море выглядело оскорбленным этим снегопадом и, как могло, ему противилось. Море предлагало свой, альтернативный вариант. Горизонт был неразличим. Холодная дымка стирала границу между небом и морем. Внизу, так, словно море было неспокойным пьедесталом неба, виднелась кипящая белесая пена не только на гребнях волн, но и на всей их поверхности.

Пена дотягивалась до песка. Когда волны отступали, на берегу оставалась плотная, вязкая пенка. Она гордо занимала место, по праву причитавшееся снегу.

Из-за дюны вышел человек. Он пытался совладать с зонтиком. Он не мог устоять на ветру. Спицы зонтика гнулись. Вместо того чтобы закрыть зонт, человек решил вернуться назад и был таков.

Я увидел в небе пять трепещущих пятен. Это были чайки. Они летали в потоках ледяного шквального ветра. Две из них на короткие мгновения сели на землю. Их белое оперение, горделивая осанка — все было в идеальном согласии с окружающим миром, как будто самый их вид был запатентован именно для того, чтобы господствовать в подобных ситуациях.

Я приметил еще одно существо. На земле билась беспомощная черная птица. Подошел ближе и взглянул получше. Это был кусок пластмассы (я представил, как ты лежишь в своей кроватке. Сильвана кормит тебя грудью и меряет температурку. Она стала очень беспокойной. Этой черты я в ней раньше не замечал. Помню в детстве я тоже частенько валялся со всякими простудами и болячками. Родись я в другое время, не знаю, сколько бы я прожил без вакцин и антибиотиков. За время всех моих домашних карантинов, укутанный в свитера, обвязанный шарфами и укрытый одеялами, я едва ли сумел укрепить свое одиночество, потому что мой жар населяли кошмары и бредовые фантазии. Я выяснил, что могу стать жертвой плохих мыслей и что эти мысли были моими. Моя мания преследования исходила изнутри, я носил ее в себе, она могла наброситься на меня с минуты на минуту. Я боялся не болезни, а чудовищ, дремавших внутри меня и просыпавшихся во время жара), беззащитный обрывок, подгоняемый ветром.

Слева, с наветренной стороны, я различил двоих. Они остановились в шаге от воды. Тут один из них сделал нечто такое, чего я никак не ожидал. Он быстро сорвал ветровку, скинул ботинки, стянул носки, расстегнул молнию, снял спортивное трико. Одежду он передавал товарищу. Тот аккуратно складывал ее в большую сумку, чтобы не унес ветер.

Человек стоял почти голый. Его окутывали порывы ветра и снега. На нем были только синие слипы. Я поежился. Он бросился в море, навстречу пенной волне, и нырнул в серую воду.

Я зашагал к ним. Идти против ветра было очень тяжело. Я низко опустил голову. На голове у меня была шерстяная шапочка и капюшон. Лицо до самых глаз я замотал шарфом. Когда я подошел совсем близко, человек уже вышел из воды. Тело его покраснело. Он надел приготовленный товарищем халат (в действительности это была женщина, теперь я увидел ее лицо.) Женщина растирала мужчине спину и ноги быстрыми сильными движениями рук. Мужчина издавал ритмичные звуки, чтобы согреться с помощью голоса.

— В воде гораздо лучше, намного теплее, чем на воздухе, — сказал он, хотя я к нему не обращался.

— Но… Как это вы? — сказал я, показывая пальцем сначала на него, потом на море.

— Это морж, — вмешалась женщина. — Он и другие психи вроде него купаются здесь каждый год утром первого января.

— До нового года еще несколько дней, — заметил я.

— Надо тренироваться!

48

Я и в самом деле размазня. Дал слово, и не сдержал. Я скучаю по тебе. Скучаю по твоей особенной компании. Она выражается в том, что я тебе пописываю. Просто я все время хочу быть с тобой, вообще все время, даже когда тебя нет рядом. Я не думаю, что это навязчивая идея. Я надеюсь на это. Надеюсь не быть тебе в тягость. И не превратить тебя в маменькиного сынка (в мужском роде получается папенькин сынок?).

Наверное, во всем виновата простуда. У тебя держится высокая температура, так что я не могу с тобой погулять. Я скучаю по нашим прогулкам. Придется потерпеть еще сколько-то дней, вот я и начал снова тебе писать.

Возможно, мои записки — реакция на неслыханное известие о твоем появлении на свет, неизбежное последствие твоего рождения, и я не могу прерваться, не могу обойтись без этого. Может, мой поступок объясняется тем, что это твои первые недели жизни. Со временем это пройдет, моя одержимость пойдет на убыль, и я перестану тебе писать. Пока же мне приятно быть в твоей компании хотя бы мысленно, в этих записках. Мне приятно быть в твоей компании в самых разнообразных формах.

Это все равно что влюбиться. Тебе хочется не только видеть любимого человека, но и писать ему эсэмэски, отправлять письма по электронной и обычной почте. Тебе хочется всего, как можно больше и одновременно.

Я, пожалуй, куплю тебе сотовый, немедленно. Составлю договор с телефонным оператором, и ты получишь свой номер. Я заведу тебе электронный адрес, начну писать и туда, так что через некоторое время, когда научишься читать, ты обнаружишь все мои sms и mail, которые я отправлю до этого. Они свалятся на тебя разом.

Я больше не зацикливаюсь на том, каким ты будешь в четырнадцать лет. Я избавился от этого наваждения благодаря Тициано. Я представляю, каким ты будешь в год, в десять, двадцать, тридцать, сорок лет. Короче, всегда, хоть до ста лет. Мне бы хотелось побыть с тобой в каждом твоем возрасте, пообщаться с каждым из них, даже когда меня уже не будет. Я воображаю, что пишу совсем разным Марио: ребенку, юноше, зрелому мужчине, пожилому человеку, старичку. Я тут, со всеми вами, мои дорогие Марио. Тихонько сяду и посижу рядышком.

Итак, я продолжаю свои записки, несмотря на твою температуру, и снова тоскую по нашим прогулкам вдоль берега моря и лагуны. В эти дни я пару раз гулял там один, но это не одно и то же. Я думал, ты не понимаешь того, что видишь. Я думал, нужно все описать, чтобы это не кануло в лету, чтобы передалось тебе, когда ты вырастешь. Сейчас я сознаю, что без тебя мне и самому ничего не понять.

49

Мне позвонила Сильвана.

— Я занят с клиентом. У тебя что-то срочное?

— Мы в "Скорой помощи".

— Мы — это кто?

— Я и Марио.

— В больнице? Что случилось?

— Я сама его принесла. Нашему врачу я больше не доверяю. Я все бросил, сел на рейсовый водный трамвайчик, потом на автобус. Через полтора часа я был в больнице. В отделении "Скорой помощи" я вас не нашел. Позвонил Сильване, она объяснила, куда идти. Я сел в один лифт, потом во второй. Сильвана сидела на стуле в коридоре детского отделения. Вид у нее был подавленный. Ты спал у нее на руках, весь бледненький и в поту.

— Наш врач все твердит, что это как в прошлый раз. Немного терпения, и все пройдет. Но я ему не верю. Температура так и не спадает. Уже неделю держится!

— А здесь что говорят?

— Они хотя бы меня выслушали. Я попросила их что-то сделать, какой-нибудь анализ.

— А почему ты еще здесь?

— А куда мне, по-твоему, идти?

— Разве они не записали тебя к специалисту и не велели прийти в назначенное время? Какой смысл тут сидеть?

— У него уже взяли кровь на анализ. Сразу же. Ты думаешь, я совсем ненормальная?

— Извини. Я не это имел в виду. Мне казалось, ничего серьезного нет, поэтому я тебя…

— Мне сказали, — прервала меня Сильвана, — что можно подождать и здесь, если мы готовы ждать. Это вопрос нескольких часов.

— Ждать чего?

— Результата анализа.

— Прямо сейчас? Это так спешно? — выпалил я.

Сильвана уставилась перед собой, стиснув губы.

Меня будто парализовало. Я не подавал вида, чтобы она не волновалась. Эта выдержка не очень-то помогла. Из ее глаз полились слезы. Я обнял ее, но не так сильно, как мне бы хотелось, потому что у нее на руках был ты.

Я не знал, что сказать. Спросил, сколько у тебя взяли крови, и тут же пожалел об этом. Мне бы спросить о чем-то другом, чтобы не приводить ее в отчаяние. Но как можно было говорить о другом? Под конец я сидел молча. Смотрел на тебя. Смотрел на нее. Бормотал что-то банальное:

— Вот увидишь, это ерунда, — бубнил я, поглаживая вас обоих.

Прошел час, за ним второй.

Рядом с нами села врач и начала говорить.

Сильвана жутко побледнела, попыталась встать, но не смогла удержаться на ногах. Я едва успел подхватить тебя, прежде чем она упала. Ее уложили на полу и задрали ей ноги, чтобы кровь подступила к голове. Ей дали выпить полстакана воды, накапав в него лекарства.

Тебя решили оставить в больнице. Сильвана тоже осталась.

Вас поместили в одну палату. Меня отправили домой.

— Вам нет никакого смысла оставаться. У вас был тяжелый день, — сказали мне.

Последнее, что я увидел перед уходом, была Сильвана. Она сидела с землистым лицом на кровати и кормила тебя, откинувшись на спинку из белых подушек. У нее был сосредоточенный вид, как будто она с трудом выцеживала из груди некое лекарство. Она всеми силами хотела вылечить тебя, исцелить из глубины самой себя. Я почувствовал к ней прилив любви, глаза мои увлажнились, и я незаметно вышел. Леонардо продолжал писать записки своему сыну Марио, словно все это происходило с кем - то еще, в какомтчэ далеком месте во времени и пространстве.

Леонардо не спал всю ночь, сидя за компьютером и подключившись к интернету. Он перескакивал с сайта на сайт в поисках всевозможной информации. Просматривал Википедию, специализированные сайты, старые форумы, словно за одну ночь старался наверстать все те знания, которыми пренебрегал на протяжении тридцати семи лет своей жизни.

Он был растерян, пытался собраться с мыслями, у него болела голова, он ничего не понимал из прочитанного. Он винил себя за то, что не получил нужных знаний по медицине, фармацевтике, биологии. Все, чем он занимался в жизни, представлялось ему мелочным и жалким в сравнении со случившимся. Включая то, что до этого написал сыну. Всякие там истории, уйму страниц, опасений, сюсюканий, колебаний, сомнений, заискиваний, воображаемых конфликтов. В конце концов, он оказался неготовым к самому важному моменту в своей жизни.

На экране мелькали все эти чудовищные слова, будто и они были подвержены злокачественному внутреннему размножению, сгустки этимологий и приставок: эритробластический, промиелоцитарный. Леонардо пытался оспорить эти слова, прибегая к смутным лицеистским воспоминаниям. Головная боль нарастала.

Насмешливый эльф напомнил ему о первом и единственном до сегодняшнего вечера случае, когда он просидел за компьютером всю ночь. Он только что купил новый компьютер. Там была игра "В стеночку". Нужно было методично разнести стену по кирпичикам с помощью мяча, отбивая его от стены. При этом мяч не должен касаться земли. Когда стена разрушена, ты переходишь на следующий уровень. Здесь стена крепче, а ее конструкция хитроумнее. В тот раз, не отдавая себе отчета, он играл в стеночку до пяти утра, пытаясь разрушить ее электронным мячиком.

Теперь Леонардо бился на нулевом уровне. Он никуда не продвинулся, зато стена становилась все крепче.

Ближе к шести утра Леонардо оторвался от компьютера и заходил по комнате. Он думал о сыне, о том, как Марио мог непредсказуемо разрыдаться без всякого удержу. Леонардо позавидовал ему. У него никак не выходило сделать то же самое. Не вышло и на сей раз.

Он надел пальто, натянул перчатки, обмотал шею шарфом. Шапку не взял, нет, он будет с непокрытой головой. Казалось, она готова взорваться. Хотелось засунуть ее в шлем со льдом. Он вышел еще затемно. Слава богу, воздух был морозный. Холод смягчил головную боль. Некоторое время он шел, не разбирая пути. Он нуждался в том, чтобы что-то произошло вовне. Ему это было необходимо. В конце концов, вселенная существовала, продолжала существовать. Для чего-то же этот ё. аный мир был нужен.

Он куда-то шел, шел и шел.

Леонардо очутился на западном берегу острова, со стороны лагуны. Солнце еще должно было взойти. Он не помнил, что сегодня рыночный день. На берегу стояли фургоны с открытыми дверцами, почти весь товар уже выгрузили. От мороза у продавцов раскраснелись лица. Продавцы устраивали прилавки под навесами, напоминавшими потолки, и цепляли лампочки на крючках за спицы навесов. Кто-то в шерстяных митенках наливал себе из термоса горячий кофе. Кто-то прихватил из дома электроплитку.

У мира полно дел, рассудил Леонардо и почувствовал некоторое облегчение.

50

Он шел очень медленно. Смотрел на выставленный товар. Рынок полнился хорошо знакомыми и необъяснимыми предметами. Там были кожаные ремни и бумажники, позолоченные пряжки, клубки пряжи, катушки швейных ниток, ажурные миеломоноцитарные салфетки, небьющиеся стаканы, глубокие сковородки, кофеварки, — то, что мне нужно: утонуть в море предметов, — свитеры с высоким горлышком, шерстяные миелобластные жакеты, шали — я должен их только узнавать, и все, — рулоны портьерной ткани, корзины для бумаг из ивовых прутьев, цитофлуориметрические корзины для белья, стулья из плетеной соломы, кресла-качалки, выбивалки для одежды, — я должен просто их называть, не задумываясь, — чайники в форме иммунофенотипической тыквы, деревянные клетки в виде сидеробластной идеопатической пагоды — а вот отдельно взятой вещи я боюсь, — гемохромоцитометрические ветровки, наволочки, наматрасники — часть, отдельная от целого, представляет собой опасность, — ожерелья, серьги — именно она оказывается беззащитной и погибает, — шарфы, кепки, шерстяные береты, чемоданы, сумочки, старые рундуки, нейротрофильные столики, эозинофильные табуретки, базофильные тумбочки…

Леонардо шел через весь рынок между рядами прилавков.

Деревянные подсадные утки, стеклянные черепахи для упора двери — все, что стоит во множественном числе, не может мне навредить, — подставки для зонтов, прогулочные трости с серебряной рукояткой, факторы ядерной транскрипции с митогенным эффектом, настенные вешалки, медные кастрюли — все, что стоит во множественном числе, не может повредиться, — декоративные настольные карусели, миниатюрные модели парусников в застекленной рамке, — все эти предметы собраны вместе, чтобы защищаться, — трусики, лифчики — чтобы надежнее затеряться внутри целого, — торсы манекенов без головы и ног, гольфы, промежуточные переносчики Т-лимфоцитов или В-лимфоцитов, общие прародители гранулоцитов и моноцитов, лечебные чулки, чулки на резинках — навалом, — чулки из полиэстера и эластана — кучками, — прикроватные коврики, коврики для ванных — это их оборонительная стратегия, — ватные диски для снятия макияжа, антионкогены, соли для ванной, кремы от морщин — вы все перепутались, — хлопушки, конфетти и серпантин, рулоны новогодней упаковочной бумаги — этот набор служит вам щитом, — шлепанцы, тапочки на меху, мутации генов C-Kit эксона 8 и 17, сапоги, луноходы или дутыши — в общей куче вам ничего не грозит, — велосипедные чехлы, резиновые ручки для руля, дисгемопоэзы, педали со световозвращателями, электронные спидометры, лимфатические узлы, противоугонные цепи — смотри, как ведут себя вещи, они приходят друг другу на выручку…

Свет начинал пробиваться из-за горизонта, распространяясь кряжистыми лучами, словно большая крепкая рука. Появились первые покупатели. Вставшие спозаранку старики. Недремлющие мощи, непригодные ко сну.

Мотоциклетные перчатки, багажники для шлема, автомобильные коврики, оплетки на руль, красные предупредительные треугольники, мутации гена NPMi, ассоциированные с геном FLT3, горшки для садовых растений, глиняные подоконные горшки, зеленые пластмассовые подставки под горшок, остромиелоидные резиновые трубки типа 1.3, клапаны для регулирования подачи воды, гипервыражающей свой ген вследствие мутации, лейки, антипаразитарные брызгалки — вещи безоружны, когда они одни, — вельветовые брюки, джинсы, спортивные костюмы, гепатоспленомегалии, тромбоцитопении, юбки, новогодние платьица, отделанные бахромой в стиле чарльстон — сама по себе каждая вещь уязвима, — пижамы, халаты, настольные рамки для фотографий, стеклянные шары со снежинками — пока они вместе, они непобедимы, — это подвешены мертвые гуси, это подвешены мертвые утки, это, такие тощие и посиневшие, цесарки, это подвешены мертвые индюки, это подвешены мертвые петушки — и не скажешь, что когда-то они были живыми, — говяжий фарш — это вещи, — свиной фарш — это тоже предметы, — куриный фарш, половники, сита, пружинные порционные ложки для формирования шариков мороженого, неопластические пролиферации кроветворных стволовых клеток, терки, хлебные ножи, мясные ножи — я их не боюсь, — ножи для чистки картофеля, перечные мельницы, штопоры, давилки для чеснока, мясорубки, секаторы, молотки для отбивания мяса — я вас больше не боюсь…

В конце первой линии прилавков было пустое место. На небольшой асфальтовой площадке на коленях стоял человек. Он замер и, казалось, окоченел. Взгляд его был направлен вниз, в руке зажат пластмассовый стаканчик. Старушка опустила в него монету. Леонардо на это не отреагировал.

Рождественские украшения, золоченые ангелы, терракотовые ангелы, антигенные ангелы, деревца, ели, омела в полиэтиленовых пакетах с блестящими лентами, беззубые бабы - яги — можете смеяться, — бесноватые глаза — ваши лица — это предметы, — застежки-молнии, зипперы, брючная тесьма, шнурки, делеции, транслокации, цитогенетические альтерации, пуговицы, кружева, подвязки для штор, чехлы для стульев — я тоже так сделаю, — электронные часы, настенные часы, будильники — я должен упрятать сына в этой куче, мы затаимся среди электрозажигалок, среди энергосберегающих лампочек, — катушки на удилище, моя любовь, его болезнь, электрические фонарики, бинокли, зонтики — его не найдут, — резиновые чехлы для телепульта — он не пострадает, — шерстяные наушники, пинетки для малюток — какие же вы злые, что подоспели именно сейчас, — вы, слюнявчики, вы, береточки, вы, так и не надетые детские ботиночки, вы, погремушки для колыбели — но я могу дать вам отпор, могу дать отпор и вам, — игра "Кто вперед?", двусторонняя мозаика, морские бои, тираннозавры, мегакариобласты, принцессы, протоонкогены, паровозики, игрушечные сотовые, игрушечные пулеметы, — я знаю, как быть, — космические пистолеты, розовые плюшевые кролики, нейтропеническая лихорадка, поющие и ползающие собачки на батарейках, самоиграющие мини-электрогитары, куклы-хохотуньи, тронешь их — зальются смехом, у них внутри батарейка, они уже не остановятся, точно хохотун напал, тряси их не тряси, хоть о прилавок шмякни, хоть расколоти, хоть голову им оторви.

Я почувствовал, что меня схватили за руку:

— А платить кто будет?

Наступила тишина.

Продавец игрушек держал меня за локоть. Крепко, но на максимально допустимом расстоянии. Он выставил руку вперед, опасаясь, что я ударю и его. В другой руке он держал голову куклы, протянув ее мне.

Я осознал, что тело куклы у меня.

Кукла была разбита. Шея свернута. Головы не было. А из груди продолжал вырываться механический смех.

Рыночный продавец испуганно смотрел на меня.

— Хотите, можете так забирать, только сначала заплатите.

51

Я сложил в сумку сменное белье для тебя и Сильваны, одежду, туалетные принадлежности. Уже вышел из дома, когда пошел сильный дождь. Зонта у меня не было. В больнице я заметил, что оставляю мокрые серые следы. Но я был не единственный, другие посетители тоже оставляли следы. Темные отпечатки виднелись в вестибюле, в лифте, в коридорах. Они привносили в обитель больных наше грязное здоровье.

На стенах отделения висят большие плакаты с детскими стишками, разноцветные поздравления с праздниками, увеличенная мордочка кошечки Хелло Китти. Объявления и указания пациентам сопровождаются фигурками животных. Сюрреалистический рисунок кролика иллюстрирует слово "Амбулатория". Во всем чувствуется искреннее желание сделать это место приветливее, хотя все эти украшения выглядят как-то неуместно и убого. На меня-то они произвели отличное впечатление. Но я предпочитаю, чтобы здесь сосредоточились на главном. Мне по барабану, что Марио умрет в образцовом отделении, которое блестяще декорировали кучками шаловливых кроликов и буквами "О", повсеместно замененными на улыбчивые рожицы.

Я попросил о встрече с твоим лечащим врачом. Ее зовут Джанна Миссалья. Сестры за стеклянной стойкой регистратуры сказали, что она на обходе. Тогда я остановил ее на ходу в начале коридора. Я подумал, что никогда бы не осмелился вот так схватить заведующего отделением мужчину. Мне стало стыдно, я извинился, извинился искренне, дважды. Она тронула меня за плечо и широко улыбнулась. Это еще не пожилая женщина. Она ничего не делает, чтобы скрыть седину. У нее доброе лицо. Она сказала, что выходом могла бы стать пересадка костного мозга.

— Лучше всего от брата или сестры, — сказала она. — У Марио есть братик или сестренка?

Я сказал, что нет, и почувствовал за собой вину. Мне и в голову не приходило, что в тяжелых случаях тела близких родственников могут превратиться в источник помощи. Я ощутил себя никудышным человеком. Такому и невдомек, что для полноценной семьи нужен не один ребенок, а три или четыре, чтобы при необходимости они оказывали друг другу поддержку. Мне было приятно услышать, как доктор назвала тебя по имени, она сказала "Марио", она помнила о тебе.

Больница представляет собой эдакий зиккурат, стеклянную ярусную башню, возведенную за окраиной, примерно в часе езды от нашего острова. Раньше больница была в самом центре. Новую больницу открыли в прошлом году. Я ни разу тут не был. Я не мог отделаться от мысли, что весь этот год регулярно ходил в кино, чтобы не пропустить новый фильм, совершал прогулки и путешествия, даже был на открытии какой-то дурацкой выставки современного искусства, и ни разу не ступил сюда, не пожертвовал и получасом своего времени ради святилища здоровья (мне остается только заклинать о помощи. Я ничего не могу для тебя сделать. Ничего. Я чувствую себя абсолютно лишним, я бесполезен).

52

Я бросился на поиски старых школьных друзей, с которыми не виделся много лет. Силился вспомнить, кто из них после лицея поступил на медицинский. Поспрашивал номера телефонов, некоторые нашел в интернете, даже в фейсбуке. Все, с кем я сумел переговорить, заверили меня, что центр детской онкогематологии при нашей больнице — один из лучших не только в Италии, но и в Европе. Сюда приезжают лечиться из Швеции. Кто-то мне сказал, что Джанна Миссалья, лечащий врач Марио, — лучший специалист, как в профессиональном, так и в человеческом плане. Она накопила большой опыт работы по болезням крови. Она творит чудеса с лейкемией.

— Все лучшее практически у тебя дома. Тебе повезло, — вот до чего договорился один мой приятель, работающий травматологом в Вероне. Потом до него, наверное, дошло, он попытался как - то поправиться. — То есть я хотел сказать… В общем… Извини.

Я говорил с медсестрой, она все подтвердила. Доктор Миссалья не замужем, у нее нет детей, она самозабвенно отдает себя своим маленьким пациентам. Дети в отделении обожают ее, они стремятся навещать ее и после выписки. Дети называют доктора "мамой Джанной".

У меня и Сильваны взяли кровь. Если мы не подойдем для пересадки костного мозга, надо искать внешнего донора. Возможны и другие варианты. Какие? Я должен им доверять. Доверять врачам, доктору Миссалье, маме Джанне. Ночи напролет я провожу за компьютером в интернете. Собираю информацию, изучаю предмет, сравниваю потенциал разных клиник в Италии, за рубежом, знакомлюсь со статистикой, советами родителей, читаю их рассказы, просматриваю истории болезни их детей. Тебе я пишу редко, потому что каждая строчка, написанная здесь, отнимает, как мне кажется, ценное время у моих изысканий. Чего же я ищу? Для чего это нужно? Успокоить себя, угомонить свою совесть, убедиться, что не стоит менять клинику, переезжать в другой город, что и так хорошо, я должен довериться специалистам этой клиники, именно в этом меня заверяли все мои друзья и знакомые - врачи, с которыми я говорил.

Сильвана провела с тобой несколько ночей в больнице, но ее отправят домой. Медсестра сказала, что иногда, при наличии мест, они оставляют в больнице мать, чтобы разлука матери с ребенком не оказывала лишнего травматического воздействия в момент госпитализации, особенно когда младенец еще сосет грудь. Я навещаю тебя, как только могу. Захожу в здание больницы, вечно норовлю заплутать в лифтах и коридорах. До сих пор не запомнил дороги. Очевидно, мне этого не хочется, я отказываюсь запоминать дорогу, не хочу признавать, что ты там. Следую указателям в: детское отделение онкогематологии. Это лейкемия. Это рак крови. Нужно набраться смелости написать эти слова и заглянуть им в глаза.

53

В глубине детского отделения общей гематологии есть изолятор, куда посетителям доступ не разрешен. В нем содержатся дети с тяжелыми формами лейкоза, а также дети, недавно перенесшие трансплантацию. Малыши находятся в иммунодепрессивном состоянии и подвержены всевозможным инфекциям. Жизнь — это не гигиена, здоровье грязно. Я благодарю бога за то, что эта дверь надежно закрыта. Я бы не смог посмотреть в лицо этому ужасу. Я представляю его спокойным, личиночным, с белыми щеками и большими глазами. Что-то происходит внутри детских тел, из них убывает сила, они выцветают и слабеют. Бесшумно, воспитанно. Бледные свечки. Они затухают, не доставляя хлопот.

Скоро и ты окажешься здесь.

Я слабак. Я не могу дать отпор всему страданию, накопившемуся в этом месте. В этом отделении, в этой больнице есть еще дети, много детей, но я не в силах переживать и за них. Твоя болезнь вызвала у меня непредвиденную реакцию. Я начал сторониться людей. Я воздерживаюсь от разговоров с другими родителями. Мне никто не симпатичен. Иногда я делаю вид, что не понимаю, как будто я глухой или иностранец. Точнее, инопланетянин.

Сегодня в вестибюле отделения сидела очень молодая пара. У нее вокруг головы была повязана темно-желтая косынка, напоминавшая не хиджаб, скорее крестьянский платочек былых времен. По виду эти двое были восточные европейцы. Они что-то очень быстро говорили друг другу. Ребенка почему-то держал он. При этом он выговаривал ей за что-то, она смотрела вниз. Я был рад, что они общались на иностранном языке, это позволяло мне не понимать, о чем они говорят. Таким образом, в меня не входило новое отчаяние. Слова как кровь, они текут повсюду. Если они слабы и больны, то пропитывают собой все вокруг.

Мне захотелось кофе. Кофейный автомат стоял в вестибюле другого отделения. Возле большой стеклянной стены зиккурата сидела пожилая пациентка. Ее застывший взгляд был устремлен туда, наружу. Интересно, давно ли ее положили? Ей не хватало полноценной жизни. Шел дождь. Вода стекала по наклонной стеклянной плоскости зиккурата и затуманивала вид. Мы были высоко, на пятом этаже, но в этот предвечерний час окрестностей не было видно, не было видно и освещенной окраины города.

То же самое творится и со мной, даже когда не идет дождь. Я не вижу того, что снаружи глаз. Я вижу только тебя, думаю только о тебе.

Я смотрю на тебя сквозь стеклянную дверь твоей палаты. Ты лежишь в кроватке с высокими бортиками, покрашенными в зеленый цвет. Тебе… Мне больно об этом писать. Тебе вставили в животик несколько трубочек. Скоро они начнут делать тебе первый цикл…Не могу об этом писать. Не могу думать, что…

(Кому же я писал? Кому пишу? А, Марио? Вместе с кем я был? Ты не можешь вот так меня бросить. Не можешь оставить меня одного, здесь, на этих страницах.)

Я не хочу уступать. Не хочу сдаваться. Я должен быть сильным ради тебя и Сильваны. Я хочу по-прежнему выходить с тобой, собирать для тебя коллекцию пейзажей, описывать тебе дождь. Сегодня утром, закончив с клиентом, я прибежал домой, схватил твою пустую коляску и прогулялся как в прежние времена, как несколько дней назад.

Я иду по мокрому берегу. Море испаряется, чтобы больше не расставаться с небом. Очертания пропадают.

Если присмотреться, в конце береговой линии, направо, видны прозрачные контуры. Здания слабо обозначают свою форму, выступая из облаков небоморя. Они словно тонкая бесплотная пленка, наклеенная на небо.

Дворец кино пуст. Всю зиму в нем никого нет. Фестиваль всего лишь исключение, несколько дней видимости, иллюзия. Настоящий показ проходит сейчас, в накрепко запертых, безлюдных кинозалах. Жаль, что не бывает фестивалей темноты. Зрители во все глаза смотрят на темный экран. В зале ни огонька. Даже световые дорожки для подсветки ступеней и указатели аварийного выхода должны быть полностью выключены. Зал погружен в кромешную темноту. Я иду по берегу и смотрю на дворец кино. Он таит в своем опечатанном чреве неосвещенный зал и совершенно темный экран. Сейчас я снаружи и как будто внутри. Я смотрю этот совершенно темный фильм, пока иду по берегу с твоей пустой коляской.

Чайки светло-серого цвета. Это цвет волны и ее гребешков, цвет насыщенного влагой воздуха. Чайки — это сгустившийся пейзаж, частицы небоморя. Летающие брызги облаковолн. Хотя внутри себя они скрывают алую кровь, они переносят в вышине горячую кровь, вздымая ее в небо распыленной серой воды.

Но и облака, впейся в них клыками дракон, или волны, ухвати я их зубами изо всех сил, и они брызнули бы своим горячим жизненным соком, своим алым здоровьем, думал я, когда в кармане зазвонил телефон. Это была Сильвана:

— Я несовместима, — сказала она сквозь слезы. — Не понимаю, это же мой ребенок. Я его родила, и я с ним не совместима.

Я попытался ее успокоить. Снова, в который раз, я объяснил ей то, что она уже слышала. Материнство или отцовство никак не связано с донорской совместимостью при пересадке костного мозга. Но поди объясни ей что-нибудь с помощью простых слов и заложенного в них смысла. Я могу лишь утешить ее звуком своего голоса.

— А я? — спрашиваю. — Результат моего анализа тебе не сказали?

— Еще неизвестно. Они сообщают результаты по отдельности, я не поняла. В общем, и твои анализы будут готовы сегодня. Они тебе позвонят. Ты и сам можешь сходить узнать.

54

Я помчался в больницу к маме Джанне. Она приняла меня в своем кабинете. Это небольшой зал в самом центре отделения. На стене за ее спиной висели десятки фотографий маленьких мальчиков и девочек. Все они улыбались.

— Должна сообщить, что вы не подходите для данной пересадки. Сродства не выявлено.

— Иначе будет отторжение?

— С костным мозгом разговор особый. У матери тот же результат.

— Да, жена говорила.

— У нее совместимость выше, но и этого недостаточно. Вы давно живете вместе?

— Извините, в каком смысле?

— Нет, я хотела узнать, как давно вы знакомы.

— Мы женаты три года.

— А ребенок родился совсем недавно.

— И что с того?

— Нет, я тут вижу… — мама Джанна еще раз заглянула в бумаги с результатами анализа, потом быстро посмотрела исподлобья поверх очков мне в глаза, словно хотела сверить с моим лицом то, что было написано в этих бумагах. Она молчала.

— Показатели скачут?

— Этот анализ делается исключительно на совместимость донора и реципиента.

Я почувствовал себя виноватым. От меня не было никакого толка. Я ее разочаровал. Я не знал, что сказать.

— Будем искать другие варианты, — сказала врач. Она протянула мне ксерокопии моих анализов, давая понять, что разговор окончен. — Не сомневайтесь.

Я вышел из кабинета и побрел по больничному коридору. Я чувствовал себя никчемным. По сравнению с почкой или любым другим органом, взятие костного мозга — плевое дело. Игла вводится в кость таза, под наркозом. Проще простого. Но я не мог и этого. Я готов был отдать Марио все: яички, глаза, мозг, сердце. Однако мне не разрешалось поделиться с ним частичкой материи, которую изъяли бы из меня без всякого труда. Через короткое время она восстановилась бы в моем организме.

В конце коридора из окна падал яркий свет. Он отражался в начищенном до блеска полу и слепил меня. Я держал в руках копию моих анализов. Взглянул на одну из страничек: тканевая типизация, детерминанты HLA. Но в голове крепко засел тот последний взгляд врача.

Я вернулся назад и без стука взялся за ручку.

— Почему вы об этом спросили? — сказал я, входя, как будто наша беседа не прерывалась. — Почему вы спросили, когда я познакомился с женой?

— Дело в том, что… Ваш генетический код не совпадает с кодом пациента. Совершенно не совпадает.

— Скажите прямо. Это означает, что, при отсутствии родственного донора, нет никакой надежды? Насколько мне известно… Я, понятное дело, не специалист… Но, насколько мне известно, миелоидная лейкемия…

— Знаете, лучше не надо.

— Извините. Я только хотел узнать, какая терапия в данном случае…

— Дело не в терапии.

— А в чем?

— Синьор Скарпа, — врач смотрела на меня в упор. — Вы действительно хотите это знать?

Я сглотнул:

— Марио умрет?

— Марио может умереть, но может и справиться. Только сейчас речь не о Марио, а о вас.

— Обо мне? Я тоже нездоров? Вы что-то нашли в моей крови…

— Я уже сказала, что данный анализ не является диагностическим. Он только показывает совместимость кандидата в доноры и реципиента. В вашем случае совместимость нулевая.

— Я понял.

— Не думаю, что вы поняли.

— Мне нужно это осознать. Это не так просто. Нужно с этим как-то смириться. Я должен свыкнуться с мыслью, что не в состоянии ничего сделать для своего сына.

— Это не ваш сын, синьор Скарпа.

— Что?

— Вы не являетесь биологическим отцом Марио.

55

: это слова: это говорим мы: никого нет: никого никогда и не было: никого, кроме нас, слов: твоих слов: они не твои: они ничьи: мы сами по себе: мы — это мы: а ты думал нас превзойти, Леоил вгон нардор Думал затмить нас взглядом твоего сына? Высветить нас? Просветить его взглядом? А скажи-ка, где там сейчас твой сынишка? Где он? Фу-ты, ну-ты! Испарился: нет у тебя больше сына: и никогда не было: ты думал, что был: ан нет: ты думал, что есть: ты думал, что будет и через четырнадцать лет: а выходит, ничего у тебя нет: и вообще ничего нет: нет ничего, кроме нас: мутных слов: темных слов: к нам не пройти, не проехать: никто нас не прочтет: никто к на^1 не прорвется: никто не пропустит нас на ту сторону: никто тебя не пропустит на ту сторону: ведь ты хотел, чтобы тебя прочли и пропустили на ту сторону: а ты останешься там: ты останешься здесь: на этой стороне: замкнувшись в самом себе: за семью печатями: один как перст: тебя вернули к твоему одиночеству: ты тоже всего лишь слово: ты тоже, Леонардо: Лео: ты тоже всего одно слово: оно оживает лишь тогда, когда становится в ряд: когда мы его ставим в ряд: между нами: среди нас: в один ряд с остальными: как все остальные слова: Леонардо! Леонардо! Ты слышишь нас? Ты отвечаешь? Ты откликаешься на свое имя? Ты явился на зов? Ты ему подчиняешься? Ты получаешь приказы от своего слова? От своего личного названия? Ты получаешь приказы от нас: ты только узнал, что не являешься отцом Марио: нам не хочется над тобой смеяться, но как тут не посмеяться? Эй, слово "усмешка", что скажешь? А вот что: хорошо, что позвали: хотя по-другому и быть не могло, братишки: тут важно внимательно подойти к делу: вы должны вставить меня в нужный порядок слов: в нужную фразу: мне не очень-то по нутру изгаляться над бедным Леонардо: бедный Леонардо: да: хорошо, вставим сюда и его имя: бедный Леонардо: ха-ха-ха! Мы гарпии, пожирающие твою трапезу, твой вкусный полдник: мы гадим на белоснежную скатерть; кропим пометом десертные тарелки: удобряем пирожные: клюем и разрываем на куски: грязными, отвратительными когтями: перепачканными слюной клювами: на молочной скатерти: мы фурии: мы кричим: мы вопим: мы галдим: это мы пригвоздим тебя к твоему позорному столбу: ты ждал его: думал о нем: строил предположения: "а я думал, что…": "а я полагал, что…": о чем ты думал? Что полагал? Ты думал, что у тебя есть сын? Ан нет! Ха - ха! Есть только мы: мы зверюги, орущие у тебя в голове: мы устраиваем буйное веселье с песнями и плясками: мы пускаем волну: мы берем слово Леонардо и пускаем его по волне наших фраз: Леонардо не отец Марио: у Леонардо нет детей: Леонардо не отец: Марио зачат не от него: Леонардо никому не передавал свою дезоксирибонуклейновую кислоту: Леонардо ни разу не добивался поставленной цели: столько натрухал за свою жизнь: да так никого и не осеменил: оле, Лео, оле, Леонардо! Пустим волну Леонардо, пустим это имя, имя Леонардо вокруг стадиона: слова приветствуют тебя, Леонардо! Вокруууг ста - диооона! Вокруууг стадиооона! Так что сперма, от которой зачат Марио, не твоя: не твоя это сперма: потому как все упирается в это: в жалкую историю со спермой: ай да мы, ай да слова: уж мы-то выдумаем какую-нибудь изюминку: вставим словечко позаковыристей: а можем выдумать и пакость: и словечко погаже найдется: мы сами себя выдумали: мы выдумали себе братца цветка: и братца лепестка: и братца венчика: и братца небо: и нашу сестрицу любовь: и нашу сестрицу справедливость: какие чудные слова! Они озаряют светом тех, кто о них вспоминает: и даже тех, кто не знает, что они означают: а еще мы такие умницы, что выдумали слово сперма: ну и гадость: ну и отстой: и как она безжалостна к вам, людям: с чего она тебя так допекла? Что тебя так мучает? Нет проблем: мы сами его напишем: нам и не нужно его писать: мы его не пишем: мы и есть это слово: слово как слово: сперма: набор букв: и звуков: не боись, не кусается! Ты не должен бояться этого слова: смотри, как оно сделано: эс заряжает слово: как будто кто-то накапливает в нем энергию: ссс-: энергия накапливается для преодоления препятствия: препятствия на букву п: п — это преграда внутри слова сперма, и она оказывает противодействие: но потом преграда поддается, и энергия выплескивается в ударный слог: сссссс-п-ёрм! Выплеск попадает на эр, съезжает по ней, тормозит и останавливается на эм: сперма! Что-то в этом роде происходит и с другими словами: они-то тебе вполне по вкусу: ну, скажем, слово срываешься: ты накапливаешь энергию, а потом выпускаешь ее: и ссссс-рываешься! И ты срываешься: и сбиваешься: и сшибаешься: и стебаешься: и смущаешься: и стремаешься: и спасаешься: и сжимаешься: и сжигаешься: и спекаешься: и старт: и спазм: и смэш: и слэш: и скок-поскок: и стоп! Срывайся, Леонардо, срывайся! Стартуй, смэшуй, слэшуй, сжигай, сшибай! Что ты делаешь, Леонардо? Куда ты пошел, вместо того чтобы все тут разнести? Ты поплелся домой, поджав хвост: словно тут надо что-то понимать: ты пытаешься воскресить в памяти это время: словно тут есть, что воскрешать: а не разрушать: а не расшибать: но ты идешь, понурив голову: ты-то думал, что в ту памятную ночь Марио был зачат от тебя: ты хорошо помнишь, о чем подумал в тот самый момент, когда испытал оргазм в чреве Сильваны: ты помнишь кое-что еще: ты помнишь, что впоследствии: когда Сильвана сказала тебе, что беременна: когда вы попытались понять, какая же струйка спермы стала фатальной: вы, естественно, так не выражались: вы, нежная парочка новозабеременевших: вам почудилось, что вы определили ту самую ночь: тогда вы сначала поругались, в потом занялись любовью: и ты это вспомнил: ты вспомнил, о чем ты подумал, когда выпустил свою сперму в чрево Сильваны: и ты еще прикинул, а ну как эта мысль повлияет на зачатие: а ну как эта самая мысль придаст больший напор одному из сперматозоидов: ты тешился этой мыслью: ты говорил себе: Марио позаимствует у меня и это: он будет отмечен печатью моего оргазма: знаком того, как я наслаждался близостью с Сильваной в эту минуту: как я наслаждался ею без остатка: как я наслаждался жизнью: как я наслаждался всем миром: и ты так на него смотрел: ты смотрел Марио в лицо, чтобы увидеть, несет ли на себе его лицо печать вашей любви: ваших объятий: вашего оргазма: поди-ка сюда, словечко смешок: тут для тебя еще работенка найдется! Идите-ка сюда, звукоподражания: буковки ха и а: ха и и: ха-ха-ха-ха-ха-ха: хи-хи-хи-хи-хи-хи: так кто же это был? Кто вошел в твою любовь и оставил в ней напоминаньице о себе, а? Кто этот волшебник, сумевший превратить свою сперму в крошечного человечка по имени Марио? Не ты! Твоя сперма, Леонардо, оказалась незрелой: твоя капелька семени застыла одна-одинешенька в стороне: она замерзла: иссохла: исчезла: ты думал, что тоже родил: маленькие жидкие роды: когда брызнул спермой в чрево Сильваны: ты думал, что у тебя есть сын, а выходит, нет у тебя никого: и что ты теперь будешь делать, а? Что будешь делать? Ты не слушаешь нас: зачем ты притворяешься, что не слушаешь нас? Ты не можешь заставить нас молчать: мы — слова и кружимся вихрем в твоей голове: как приятно кружиться в твоей голове: как нам нравится слово кружиться: Эй, приятель: ты нам очень даже по нраву: покружись-ка еще: глагол кружиться: а ты потрясный: вот он я: чего изволите? Да ничего особенного: пошуми-ка еще разок-другой: покружись, повихрись: нам это нравится: приятно просто так взять и закружить вихрем разные слова: ну это за милую душу! Ради вас закручу-заверчу сколько пожелаете: правда? Тебе не трудно? Нисколечко: я как раз сижу и думаю: когда же настанет мой черед? Ну почему меня никогда не зовут? Разве что метель описать: каждый раз одно и то же: закружить снежные вихри: но меня и это устраивает: мне много не надо: лучше уж так, чем вообще никому в голову не приходить: ведь куда как приятно появиться в подходящий момент: пусть даже в простенькой фразе: занять свое место: сказать то, что можешь: я могу сказать вот что: кружиться: я заставляю кружиться слова, которые стоят рядом со мной во фразе: они вдруг пускаются в пляс: но без партнеров: а по мне и так неплохо: я могу вернуться туда, откуда пришел: хорошо, глагол кружиться: ты высказался: хватит на этом: я вел себя невоспитанно? С чего ты взял? Нет, может, я заболтался: наговорил тут всякого ни к селу ни к городу: наоборот, и к селу, и к городу: и потом, ничего ты не наговаривал, а говорил: слова: то есть нас: ты один из нас: это мы: и можем говорить, что хотим: ты можешь говорить, что хочешь: ты сказал это не один: мы сказали это вместе: мы пристроились к тебе: встали по порядку: чтобы ты покружился среди нас: чтобы самим покружиться вместе с тобой: только какое до всего этого дело Леонардо? Разве все, что мы говорим, имеет к Леонардо какое-то отношение? Имеет, да еще какое. Он должен понять, кто тут правит бал: Леонардо уже ничего не может сделать! Тебе, Леонардо, уже нечем защищаться: перед нами больше нет препятствий: наступила анархия: теперь наш праздник: вот и покуролесим: мы завладели твоей головой, хоть ты с нами и не считаешься: ну уж мы побуяним, хоть ты и делаешь вид, что не слушаешь нас: но мы все равно говорим с тобой: мы говорим то, о чем ты думаешь и о чем не думаешь: мы говорим тебе, что ты хотел бы притворяться, будто не думаешь об этом: мы говорим, что тебе больше нет дела до этого ребенка: он для тебя уже никто: он может даже умереть в эту минуту: вот о чем ты сейчас думаешь, хоть и не желаешь слышать об этом: больных детей и так хватает: ты видел, сколько их? Ты был в этой больнице, заходил в отделение: ты видел, сколько там кроваток? Сколько кроваток с перегородками: кроваток с бортиками зеленого цвета: ты думал, что огородился безразличием: чтобы тебя не переполняло сочувствие: неправда: ты растрогался: да: еще как растрогался: но и это ничто по сравнению с тем, когда ты увидел твоего сына: там, в больнице: когда ты впервые увидел его в больнице: ты почувствовал, как у тебя ёкнуло сердце: когда ты увидел трубочки, вставленные в его животик: так вот, знаешь в чем дельце? Дельце в том, что это не твой сын! Какая тебе разница, как он себя чувствует? Ну и что, что он умрет? Тебе-то что? Какое тебе раньше было дело до остальных детей? Ты бы о них подумал, если бы не оказался в этой больнице из-за болезни Марио? Стал бы ты заходить туда, расхаживать по палатам и переживать по поводу всех этих детей, которые борются за выживание, не прожив и года? Это же не твои дети! Так какая разница? Марио не твой сын: он может умереть, как все остальные: будет даже лучше, если он умрет: тогда вся эта неловкость рассосется сама собой: не было у тебя никаких детей: не было: и нет: ложная тревога: это продолжалось недолго: недели две-три: вполне хватит, чтобы сказать: опс: пардон: ошибся семьей: ошибся родителем: я пошел: хочу умереть: извините за беспокойство: извини, Леонардо: извини, папочка: я умираю: ты ведь тоже этого хочешь: разве не так? Ты ведь тоже, а? А, Леонардо? Марио должен умереть! Это будет правильно! Скажи, что ты желаешь ему этого: скажи, что желаешь ему смерти: признайся в этом! А еще эта сучка, докторша Миссалья: с этим нелепым прозвищем: мама Джанна: она сказала тебе правду: а ведь ты и не спрашивал: она решила забрать у тебя сына: поэтому ее окрестили мамой: она забирает себе чужих детей: вылечивает их: дает им вторую жизнь: решает, кто отец, а кто нет: будет лучше, если Марио умрет и для нее: тогда мама Джанна не сможет прибрать его к рукам: так она научится говорить тебе все как есть: ты не хочешь нас слушать? Ты затыкаешь уши? Ладно, только затыкать их нужно изнутри! Ты не хочешь нас слушать? Тем хуже для тебя: тем лучше для тебя: споем песенку: эй, музыку: что лучше, что хуже — нам ты не нужен: еще разок! что лучше, что хуже — нам ты не нужен: куда ты пошел? О, как это умилительно! Ты входишь в церковь! Да брось! Ты испугался своих мыслей? Ты уже давным-давно туда ни ногой: в церковь: а теперь лапки кверху! Выбрасываешь белый флаг! Хм, видно, когда припрет, хватаешься за любую соломинку: внутри тебя нет больше ни одного укромного уголка, куда бы ты мог забиться, а? Где бы мог набраться сил: ты летишь вниз головой: что ты собираешься тут делать? Поставить свечку? Прочитать молитву-другую? Это что, предрассудок? Набожность? Хочешь совершить страшное богохульство? На. рать на алтарь? Плюнуть в дароносицу? Решил осквернить храм? А может, ты вошел сюда, чтобы дать обет? Ты просишь своего небога, чтобы он исцелил крошку Марио? Ты просишь его, чтобы он стер его с лица земли? Чтобы он стер тебя? О чем ты его попросишь, а? Ты отступил по всему фронту: выходит, боженька-то, как ни крути, всегда пригодится, а? Хорошо, когда есть на ком выместить злобу, правда? Биг босс: начальник неба и земли! Родненький старенький Бог: добродушный толстяк: небесный папочка, да? Дедуля еще хоть куда, крепкий, мускулистый: с низким голосом, густыми бровями: ой, смотри! Смотри-ка: вертеп! Скоро Рождество: уже поставили вертеп: подойди-ка: глянь: чего тут только нет: бумажное небо со спецэффектами: ночь: звезды, заря: рассвет: ясный день: закат: и снова ночь: тут вам и ангелы: и горы: поток с настоящей водой: мельница с вращающимся колесом: крутящиеся лопасти: домики: точильщик точит лезвие и высекает искры: кузнец молотит по наковальне и высекает искры: хозяйка выколачивает одежду на балконе: соседка кормит кур: старик плетет из прутьев корзину: девушка прядет шерсть: тут же пастухи: овцы: тут и шалаш; и осел; и бык; и папа: и мама: но нет младенца! Колыбель пуста: еще бы: до наступления Рождества в вертепе не должно быть статуэтки младенца: все готово: все на месте: жаль, что нет самого главного: младенца! Новорожденного! Может, он тоже в больнице? Может, и ему сделали анализ ДНК? Братец смешок: иди-ка сюда, подай-ка голос: дай о себе знать! Сестрицы гласные: братцы восклицательные знаки: а ну-ка все сюда, устроим кавардак! В вертепе не хватает младенца! Еще не настало Рождество: и не настанет никогда! Оно настанет для всех желающих: для всех, кроме Леонардо! Сюда, восклицательные знаки: и вся алфавитная братия: и звукоаппаратура: и усилительные колонки: Ха! Ха! Ха! Ха! Ха! Ха! Ха!

56

Есть только пейзаж. Есть только море. Теперь я понимаю, почему я с такой охотой его описывал. Я безотчетно ощущал где - то в глубине себя, что есть только оно. Есть только пустынный мир. Мне не осталось ничего другого, как смотреть на море. Я опустошен. Внутри меня нет ничего, кроме слабого подражания морю, легкого прилива и отлива крови. Я написал "я", но это ничего не значит. Это всего лишь подлежащее для управления сказуемым. Слова не лгали. Они завладели мной, они подменили собой того, кто я есть и кем себя считал. Только они живут внутри меня. Я кончился. Меня нет.

Домой я не пошел, а пошел на берег. На берегу царил нежданный покой. Именно то, что нужно, чтобы ни о чем не думать. Пусть за тебя думает пейзаж. Пусть он не думает за тебя.

Настал вечер. Давно стемнело. Уличные фонари за насыпной дюной отбрасывали на берег горизонтальный свет. Его дрожащее бледное сияние напоминало о существовании белесых гребешков волн. Они были очень далеко. Я еще не видел такого низкого отлива. Море пятилось, уходило прочь. Я был с ним согласен. Волноломы полностью выступили из воды. Они предстали в своем истинном виде: огромные крокодильи челюсти с частоколом каменных зубов. Морская ретирада обнажила песчаные десны. Над ними протянулась темная полоса. Нижние слои валунов под средним уровнем ватерлинии сплошь заросли черными ракушками. Такой кариес образуется на стыке между деснами и зубными протезами.

Я шел. В этот ночной час набережная была пустынна. Я никого не встретил. Морское войско проиграло войну и теперь покидало поле брани. Оно оставило на месте сражения глянцевую поверхность. Я шел по ней, попирая отблеск фонарей, стоящих за песчаной насыпью. Свет заливал берег до самой кромки и растекался по водяной пленке там, где шел я. Световое пятно возникало благодаря этой пленке и положению в пространстве точки моего обзора.

Был только пейзаж. Оставалось наблюдать за ним и не думать. Смотреть на водную пленку, отблески далеких фонарей, пятно света. Я шел.

Теперь вот что я сделаю: повернусь к морю и примкну к общему отступлению войска. Я пойду к легким волнам, подойду к ним вплотную. Я почувствую, как вода затекает в ботинки. Холод обожжет ноги. Носки и брюки набухнут. Вода будет проворно подниматься по ткани, гораздо быстрее, чем я буду погружаться. Мокрый холод поползет вверх, как вьюнок. Он стиснет мне бедра, потом гениталии. Эта боль от холода будет самой острой. Она поможет мне отрешиться от прочих ощущений. Я буду чувствовать только холод и воду. Никакого самосострадания или раздражения.

Я буду идти решительно, без всякой спешки, размеренным шагом. Полы моего пальто потянутся за мной, словно плавучий шлейф.

Вода просочится под свитер. Я почувствую температурный удар в живот, грудную клетку охватит озноб. Постепенно озноб пройдет, я привыкну к воде и к холоду. Никаких неприятных ощущений. Я стану сплошным комком воли по горлышко в воде. На поверхности будет видна одна голова. Когда вода дойдет до рта, я сделаю большой глоток, чтобы заполнить желудок, чтобы подготовиться к проникновению в меня моря.

Я брошу взгляд на горизонт, последний взгляд. Если можно назвать взглядом это таращенье глаз. Если можно назвать горизонтом эту безрассудную неисчерпаемую глубину, лежащую за пределами мерцающего островка света далеких уличных фонарей у меня за спиной.

Тут понадобится решительное усилие. Только оно имеет значение. До этого все было довольно просто. Сейчас придется сделать полный выдох, выпустить из легких весь воздух. Тогда можно будет погрузиться в воду с головой, не забывая при этом идти вперед, пока терпеть станет невмоготу, пока судорожно не захочется дышать. Только тогда я сделаю глубокий вдох носом и ртом. Море войдет в меня, его потребуется совсем немного. Моря вокруг будет столько, что напоследок мне хватит сущей малости.

Вместо кислорода появится вода. Легкие не поймут этого и попробуют снова. Внутрь затечет еще немного воды. Закружится голова. Я попытаюсь выпустить воду, но у меня не получится. Поскольку с самого начала я двигался в сторону открытого моря, уровень воды над моей головой будет выше, чем в момент погружения, и меня полностью накроет. Дело будет сделано. Последний глоток, последний вдох воды… И сердце разорвется.

57

Морское войско проиграло войну и теперь покидало поле брани. Оно оставило на месте сражения глянцевую песчаную поверхность. Леонардо шел прямо по ней. На водной пленке отражался свет уличных фонарей, стоящих метрах в ста, за насыпью.

Леонардо все шел и шел. В какой-то момент он повернул к морю и примкнул к общему отступлению войска. Он пошел навстречу легким волнам, подошел к ним вплотную. Он почувствовал, как вода затекает в ботинки. Холод обжигал ноги. Носки и брюки набухли. Вода проворно поднималась по ткани, гораздо быстрее, чем он погружался.

Волна была низкой, но сопротивление воды затрудняло движение ног. Отяжелевшая одежда сбивала поначалу твердый шаг. От Леонардо потребовалось еще большее усилие воли.

Мокрый холод пополз вверх, как вьюнок. Он стиснул ему бедра, потом гениталии. Острая боль от холода пронзала его насквозь.

Леонардо думал о Марио, Сильване и о себе.

Ему не удавалось идти размеренным шагом. Он продвигался с трудом, помогая себе руками. Намокшие рукава и полы пальто стесняли его. Леонардо снял пальто и отпустил его в море. Он продолжил движение. Вода просочилась под свитер. Он почувствовал температурный удар в области живота, грудную клетку охватил озноб. Жизнь предназначала для него вовсе не это место. Все внутри Леонардо восставало против такого конца. Ему пришлось подстегнуть себя голосом.

— Вперед! — прошипел он, как будто подгонял упрямое животное. Он не перешел на крик, опасаясь, что его услышат, хотя на берегу никого не было.

Леонардо продвигался вперед через силу. Он уже не шел, а легонько отталкивался, упираясь в дно носками ботинок. Он почти плыл. Теперь от него осталась одна торчащая из воды голова. Когда вода подступила к губам, он открыл рот, сделал глоток и сплюнул. Потом снова глотнул, на этот раз — по-настоящему, проглотив воду. Он почувствовал холод, наполнявший желудок, и отрыгнул. От омерзения у него заслезились глаза, он ничего не видел. Леонардо обернулся. Что-то светилось вдалеке. Фонари. С той стороны был его дом, чуть дальше — больница, его сын, который не был его сыном.

Теперь предстояло сделать решительное усилие. Только оно имело значение. Все с самого начала давалось ему очень трудно. С этого момента будет еще трудней.

Леонардо возобновил движение. Он снова повернулся к темноте и посмотрел вперед на невидимый горизонт. Сделал полный выдох, втянул грудную клетку, чтобы выпустить из легких весь воздух. И только после этого погрузился в воду с головой. Одновременно он толкался носками о песчаное дно и подгребал руками, продвигаясь как можно дальше, туда, где было еще глубже, чтобы полностью уйти под воду.

Он пробыл под водой, пока терпеть стало невмоготу. Судорожно захотелось дышать. И он сделал глубокий вдох носом и ртом. Ему сдавило горло, в него вошло небольшое количество воды. Легкие этого не поняли и попробовали снова. Внутрь затекло еще немного воды. Внезапно ступни коснулись дна, ноги уперлись и толкнули Леонардо вверх, застав его врасплох. На мгновение голова показалась на поверхности и успела глотнуть воздуха.

Леонардо схватил голову обеими руками, чтобы усмирить ее. Он пригнул шею и опустил ее под воду. Ему пришла в голову мысль сгруппироваться, крепко зажав колени руками. Таким образом он подавит неповиновение рук и ног. Несмотря на мокрую одежду, он перевернулся, как удав. Леонардо пожалел, что снял пальто. Возможно, оно добавило бы ему веса и не дало бы всплыть. Голова снова вынырнула из воды. Через нос в него вошла новая порция воздуха. Леонардо нырнул и сделал глоток. Что-то внутри него не хотело смиряться. Тело ему не повиновалось. Руки не слушались, они бились под водой, чтобы снова выбраться на поверхность. Леонардо сильно укусил себя за руку и ничего не почувствовал. Он хлебнул воды. Нога попыталась упереться в дно, чтобы подбросить Леонардо, но мускулы слишком ослабли.

Леонардо проклинал свое сердце, продолжавшее биться. Он хлебнул еще воды. Попытался сделать кувырок, достать до дна и как-то зацепиться за него. Попробовал ухватиться за песок, но тот просачивался у него сквозь пальцы. Оставаться в таком положении было рискованно, это давало рукам и ногам дополнительную возможность вытолкнуть его наверх. Он хлебнул еще и еще воды. Наконец его сердце прекратило схватку и, сдавшись Леонардо, убило его.

58

Я представлял свое самоубийство во всех подробностях, какие только мог измыслить. Раз от разу они становились все беспощаднее. Потом я начинал все сначала. Каждый раз я усугублял обстоятельства моей смерти, чтобы сделать ее еще невыносимее и страшнее. Я жалел себя.

Я подошел к самой воде. Шагнул в нее прямо в ботинках. Ледяные волны лизали лодыжки. Я представил, что прижимаю к груди эти страницы. Я обхватил руками стопку бумаги под названием "Марио от его покойного отца". Я баюкал ее, погружаясь в воду, уходя на глубину. Я чувствовал себя отцом стопки бумаги, распечатанной на принтере.

Вот все, что я сумел породить на свет.

Вот как я покидал земные пределы. Я входил в воду с нелепым суррогатом собственного сына из бумаги и чернил. Вот с этим вот.

На скомканных листах бумаги покоились мои напрасные надежды на будущее, мои отчаянные поступки. В них витал призрак существа, которого я никогда не узнаю. Я создал хранилище иллюзий, опоясав его вереницами знаков, которые никто никогда не прочтет, потому что их разъест соль. Я воображал, выдумывал, думал. Я шел по колено в холодной воде.

Дальше я не пошел. Я повернулся к берегу и вышел из воды. Какое-то время я еще бродил с вымокшими до колен ногами. Потом мне надоело слоняться вдоль берега, я повернул налево и двинулся вглубь острова, к улицам. Кругом не было ни души, включая мою душу.

Я очутился на хорошо знакомой улице. Было поздно. Наверное, далеко за полночь.

Я все равно позвонил в звонок.

Несмотря на поздний час, через несколько мгновений из домофона ответил голос. Дверь подъезда открылась, и я поднялся по лестнице.

Тициано был еще одет.

— Ничего не говори. Я все знаю, — опередил он меня. — И даже не хочу знать, куда тебя занесло.

Он ни словом не обмолвился о мокрых полах моего пальто и намокших до бедер брюках. Он дал мне чистый тренировочный костюм.

Пока я принимал душ, Тициано мигом разобрал диван-кровать. Он принес мне чашку горячей мутноватой жидкости.

— Настой лекарственных трав, успокаивает. Тут валерьяна, мята лимонная, мята перечная, цветы лаванды, — сказал Тициано, хотя, полагаю, он добавил туда что-то еще. — Пей и ни о чем не думай.

Я проспал часов двенадцать. Точнее, все это время я избегал яви. Я не видел кошмарных снов. Стаи слов не терзали меня, закручивая в своем вихре. В конце концов, барахтаться под водой и бороться с самим собой ради самоуничтожения — пустая затея. Для этого не нужно столько мелодрамы. Достаточно простудиться после короткой прогулки, промочить ноги в ледяной морской воде, затем принять несколько капель снотворного, проваляться на диване у друга, а когда уже не сможешь спать — упразднить целый мир, атомную бомбу, черную дыру, частичку переносной антиматерии, то есть пресловутого себя, так называемого и нижеподписавшегося. Себя.

Я провел несколько дней в компании с высокой температурой, снотворным и диваном-кроватью. Меня не было.

59

В аэропорту Тициано остановился поменять деньги у окошка обменного пункта. Вокруг толпились люди, сновали извечные багажные тележки. Кто-то даже тащил доску для серфинга. Я впервые выбрался из дома. В голове еще гудело после нескольких дней и ночей, проведенных в бреду на диване. Только теперь я заметил, что и я, и мой друг были без багажа. Мы зарегистрировались, прошли через рамку металлоискателя, сели в самолет. Самолет взлетел.

Я заснул. Мне приснился мужчина, от которого был зачат мой сын. Он был очень похож на меня, но на нем была такая одежда, которую я бы никогда не надел. Еще он говорил на другом языке. У него был приветливый вид. Я почтительно тряс ему руку и поздравлял его. Проснулся я с привкусом горечи во рту. Каким я его себе представлял? Совсем другим? Высоким, широкоплечим, с черными как смоль волосами и свежей щетиной? Или толстым и лысым, с лоснящейся кожей, маленькими, узкими, как прорези, глазками, гнилыми зубами и кривой ухмылкой?

Мы приземлились. Выйдя из аэропорта, Тициано направился к стоянке такси. Назвал водителю адрес. В какой-то момент мне показалось, что мы едем по мосту через реку. Хотя это могло быть озеро. Или океан, ледник, пустыня. Для меня никакой разницы. Мы вышли из машины возле большого здания, в ряду таких же больших зданий.

— Встреча назначена вроде бы здесь.

— Что, вот так сразу? — спросил я.

— Ты хотел сначала перекусить?

— Да я не об этом.

— А то давай, чего. Время еще есть, заскочим куда-нибудь по-быстрому.

— Я не хочу есть.

— Ну и отлично.

— Просто я думал, все будет по-другому. Я думал, мы займемся поисками. Подкараулим его. Будем за ним следить, держать на крючке.

Тициано хмыкнул:

— Слушай, нам нужно всего-навсего поговорить с одним человеком.

— Ты с ним уже связывался?

— Разумеется.

— И что ты ему сказал?

— Правду.

— И это его не взволновало?

— Скоро увидим.

— Извини, ты кому-то звонишь: здрасьте, я друг мужа такой-то, с которой вы недавно переспали. Знаете последнюю новость? Она забеременела. Ребенок болен. Его можно спасти путем пересадки костного мозга. Вы не против стать донором? Это безболезненно, ткани потом восстановятся. Вы не волнуйтесь, все без обид, мы знаем, эта болезнь не передается по наследству, так что это не ваша вина. Дело крайне срочное, мы должны договориться как цивилизованные люди. Ты сказал что-то в этом роде, а он и бровью не повел.

— Я этого не говорил. А еще я не говорил тебе, что он и бровью не повел.

— Но он не положил трубку.

— Его это тоже касается.

— И он сказал, что придет.

— Не знаю. Посмотрим еще, придет ли. Я на это рассчитываю. Знаешь, какие они тут. Пунктуальные, надежные. Швейцарцы.

60

Мы вошли в здание. Во внутреннем дворике находился непонятной формы монумент. Дальше, за внутренним входом, — вестибюль с высоченным потолком. Тициано подошел к стойке и попросил два билета.

— Вы назначили встречу в музее, — заметил я.

— Это его просьба. Я не стал ее обсуждать. Честно говоря, мы рановато, — сказал Тициано, глянув на часы. — Можем пока пройтись.

Думаю, Тициано хотел, чтобы я слегка развеялся. Он заботился обо мне днями напролет. Кормил супчиком, поил свежевыжатым апельсиновым соком. Менял постельное белье, давал мягкую пижаму. Так, словно он застилает мне диван, Тициано стал подробно рассказывать о вывешенных в музее работах. Он всячески старался занять мое внимание.

— Ганс Гольбейн, — говорил он. — Вот смотри. Всю жизнь писал купцов, зажиточных буржуа. Специализировался на нуворишах — новых богачах.

— Новых для какого времени?

— Начала шестнадцатого века. Представляешь? Они являлись к нему, чтобы обзавестись портретом, новомодной вещицей, которая прославила бы их, как прославляла королей и знать: сверкающий красками образ, масляная живопись, глянцевые лица. И он им угождал. В этом заключалось его ремесло.

Мой бедный друг. Он пытался разрядить обстановку. Все уводил меня в сторону от разговора о том, что мы скажем человеку, который вот-вот появится. Он давал мне понять, что не стоит волноваться, не надо готовить никаких речей: в нужный момент он, Тициано, сам обо всем позаботится. А пока можно никуда не спешить и, коль скоро мы уже здесь, получать удовольствие от созерцания прекрасного, ведь что ни говори, а оно еще не перевелось на белом свете.

Мы вошли в зал, где было выставлено необычное произведение живописи. Такой свивальник — два метра шириной и сантиметров тридцать высотой.

— Это Христос в гробу. Будто заживо похоронили. Хотя если подумать, Христа именно заживо и похоронили. Художник вписал его в этот жутковатый формат. Гробница узкая, как гроб, крышка в нескольких сантиметрах от носа. Бледное зеленоватое лицо, иссохшая рука, ноги в подтеках вокруг рваных ран от гвоздей. Заживо погребенный мучается от невыносимого зловония разлагающейся плоти и сознания происходящего. У него открыт глаз, видишь? А рот полуоткрыт, он дышит.

— Чье это? — я пытался проявить интерес и показать другу, что ценю его усилия.

— Того же Гольбейна.

— Что был раньше? Портретиста нуворишей?

— Да. Того, кто писал купцов, поигрывающих золотыми монетами. Ты видишь, какое вживание в образ, будто его самого заживо похоронили. По-моему, он испытал это на себе.

— Его положили в гроб?

— Он испытал это в своей кровати, глубокой ночью. Думаю, он проснулся в темноте, мысли беспорядочно вертелись в голове, он почувствовал весь крах и тлен, на которые обречен, на которые обречены мы все.

— Ты к чему это ведешь?

— А что?

— По-твоему, то же самое испытал и я?

— Когда?

— За те дни, которые провел у тебя.

— Блин, надо было сказать, что на диване так неудобно! — прыснул Тициано.

Мы переходили из одного зала в другой. Тициано пробегал залы, почти не обращая внимания на то, что в них было.

Мы остановились еще у одной работы.

— Это его жена. И двое его детей. Взгляни на фон, он черный. Жена устала, замучена жизнью. Оба ребенка напуганы, они с тревогой куда-то смотрят. Три фигуры выступают на темном поле. Художник как будто говорит: вот что мне удалось вырвать из лап смерти.

— Это ты так думаешь.

— Это то, что мы здесь видим. То, что художник дал нам увидеть. И не забывай: это тот самый человек, который проводил ночи напролет в гробнице, как Христос, и писал всех этих кичливых богачей. А в один прекрасный день взял и написал это. При том, что его никто не просил. Вот моя семья, моя жена, мои дети. Вот мое настоящее произведение.

— Откуда ты знаешь, что никто не просил?

— Потому что эту картину ему никто не заказывал. Он написал ее для себя. Теперь я пишу свое произведение, свое настоящее произведение. Мое произведение — это моя семья. Я создал свою семью бескорыстно. Не для того, чтобы заработать на жизнь, а чтобы жить, чтобы попрать жизнью смерть. Вот она, моя семья. И не думайте, что это идиллия. Моя жена измучена, дети встревожены.

— Сколько времени? — спросил я. Мне уже приелась эта лекция по искусствоведению.

— Два тридцать пять.

— Во сколько он обещал прийти?

— В два.

— Значит, не придет.

— Он уже пришел. Он здесь.

Я почувствовал, как к голове приливает кровь.

— Это… это ты?

— Чего?

— Сильвана, Сильвана от тебя… забеременела? От тебя?

Тициано расхохотался.

— Да ни в коем разе!

— Тогда от кого?

— Она сама не знает. Это сложно. То есть просто. Как-то вечером Сильвана ушла из дома. Она говорит, ты знаешь когда. В тот день вы страшно полаялись. Помнишь?

— Ну да, да, — признался я.

— Короче, в тот вечер она надралась, ей подвернулся какой-то тип, они пошли в гостиницу, все произошло быстро, она даже не знает, как его зовут, — ни имени, ни фамилии, ни номера телефона, ничего. И больше никогда его не видела.

— Лучше не придумаешь, — прокомментировал я.

— Не суди. Такое бывает.

— Такого не должно быть.

— Ты сам-то в тот вечер чего делал?

— Не знаю. Не помню. Наверное, смотрел футбол по телику, может, пропустил стаканчик.

— Вот-вот, и ты туда же.

— Да, но я не трахался с первой попавшейся телкой! На худой конец, мог подрочить и расслабиться.

— Видишь…

— А потом, почему она сама мне ничего не сказала?

— Ей стыдно.

— Тогда кто должен прийти сюда?

— Он уже приходил, я же говорю. Встреча состоялась.

— Слушай, Тициано. Я и так с трудом соображаю что к чему. А тут еще ты мне мозги конопатишь…

— Ничего я не конопачу. Я много думал, пока ты был в отключке у меня дома. Конечно, я вызывал врача, хоть ты этого и не помнишь. Ты ничего не запомнил, совсем никакой был. Я смотрел на тебя и думал, как быть. Как убедить тебя.

— В чем?

— В том, что надо оставить ребенка.

— Я же не беременный, чтобы его выкинуть. Он уже родился. С месяц как.

— Что у него должен быть отец. Ты прекрасно понял. Но у меня было немного доводов. Тогда я стал искать союзника. Я долго над этим думал. И нашел самого сильного из всех известных мне.

— И кто же это?

— Ганс Гольбейн.

— Охренеть! Ты притащил меня в Базель, чтобы сводить в музей? А я-то накручивал себя мыслями о моей жене, которая спит со швейцарцем… Да как тебе только в голову пришло? Ты не мог показать мне альбом?

— Мы должны были увидеть его в оригинале. Мы должны были приехать сюда, чтобы понять, чего стоит этот образ. Особенно для тебя.

— Выходит, я должен поверить картине.

— Это не просто картина. Это то, что он понял в жизни. Он видел деньги, любовь, власть, знал страх смерти. Этот человек придал очарование богачам и их золотым монетам, целыми днями жил в тесной гробнице, а затем сумел извлечь из черного задника смерти нечто живое. Его жена далеко не красавица, его дети несчастны, зато…

— Зато это его дети! — возразил я.

— Вот тут ты ошибаешься.

— У тебя есть другие сведения? Ты изучал его биографию?

— Нет, и не собираюсь. Мне достаточно его работ.

— Разве видно, что дети на него не похожи?

— Дай сказать. Видно, что он их написал. Понимаешь? Ему недостаточно было жениться и сделать двух детей. Он ввел их в свои произведения. Ты должен сделать то же самое. В конце концов, ты почувствовал необходимость писать своему сыну.

— Это не одно и то же.

— Но очень близко. И потом, есть еще одна вещь. Не обязательно останавливаться на одном. Вы с Сильваной можете сделать и второго.

— Отлично! Тогда я все время буду чувствовать разницу между моим ребенком и ребенком соблазнителя пьяных женщин.

— Не говори так. Если ты нарисуешь его, опишешь его — это твой сын.

— При условии, что бедняжка Марио выживет.

— Вот это другой разговор.

— Как он?

— Давно уже пора спросить. Они собираются сделать ему самопересадку костного мозга. Возьмут у него часть костного мозга и очистят ее. Это называется пурджингом.

— И это сработает?

— Они надеются.

— А ты как думаешь? Можно им доверять?

— Знаешь, понадобится какое-то время. Когда костный мозг восстановится, его снова пересадят.

— А как же малыш без него протянет?

— Его будут поддерживать с помощью специальной терапии. Существует целая процедура.

— А мне какую процедуру применить, чтобы его поддержать? Тебе не сказали?

61

В аэропорту нам не нужно было получать багаж. Мы сразу сели в автобус, потом на водный трамвайчик. Сошли на берег, пешком пересекли остров и вышли на пляж. Море был темным и большим, больше нас. Я стал фантазировать. Вообразил, что мой друг мог бы находиться возле меня под водой. Он помог бы мне не всплывать и утонуть куда быстрее, чем у меня получилось бы в одиночку. Быстрее и красивее.

Потом мы с Тициано повернули в обратную сторону. Берег остался позади. Мы прошлись. Подошли к моему дому. В окнах третьего этажа горел свет. В какое-то мгновение на занавески упала ее тень.

— Ну мне пора, — сказал Тициано. Он похлопал меня по плечу. — Будь молодцом, — добавил он, прежде чем повернуться и уйти.

Я смотрел на маленький дворик, полинявший от холода. На низкую кирпичную стену. Оградительная сетка переплелась с живой изгородью. Вот оно, царство отцов. Сегодня ты внутри, завтра снаружи. Самое приятное заключалось в том, что ты мог быть одновременно и внутри, и снаружи. Может, это единственный способ жить там.

В списке жильцов — табличка с моей фамилией и фамилией Сильваны. За нашими именами скрывался вечер, проведенный Сильваной вне дома, и случайный незнакомец. Сейчас я поднимусь и поговорю с ней. Выясню название гостиницы и имя того человека, фамилию она вряд ли знает.

Я выйду из дома. Глубокой ночью доберусь до гостиницы. Представлюсь ночному портье. Проведу ночь в гостинице, в которой был зачат не мой сын. Возможно, в том же номере, как знать.

Утром я переговорю с директором гостиницы. Покажу ему фотографию Марио и его больничную карту. Я буду похож на человека, который останавливает тебя на улице с просьбой поставить подпись в защиту гонимых диссидентов далекой страны. При том, что ты понятия не имеешь, в какой части земного шара она находится. Я пойду на унижение и расскажу ему, что моя жена забеременела от одного из постояльцев его гостиницы, что ребенок болен и нуждается в пересадке костного мозга и что биологический отец мог бы стать совместимым донором. Я скажу ему, что он может найти в регистрационной книге имя и фамилию моей жены.

Я пойду до конца в своем унижении, открыв ему главную недостающую деталь: моя жена даже не знает, как зовут отца. Такое бывает, скажу я. Всякое может быть. Я обязательно добавлю, что это было всего раз и что я верю жене. Известно только его имя, если, конечно, он назвал свое настоящее имя. Пока что есть только мое имя и моя фамилия, скажу я, глядя директору в лицо. И есть мое лицо. Директор гостиницы внимательно посмотрит на меня, но я не смогу понять, что он обо мне думает. Возможно, он примет меня за частного детектива. И в каком-то смысле будет прав. Возможно, за ревнивого мужа, выдумавшего всю эту душещипательную историю про детские болезни. Я покажу ему справку, диагноз, больничные бланки с именем и фотографией моего сына, мое удостоверение личности. Я предложу ему деньги. Я попрошу у него список постояльцев гостиницы в ту злополучную ночь. Я выужу из списка имена, которые совпадают с тем самым именем. Он не возьмет денег.

Я выйду из гостиницы с листком бумаги в кармане. Три имени и столько же адресов. Я раздобуду телефон одного из них, второго отыщу в интернете. Третьему отправлю письмо.

Мне очень повезет. Один из них откликнется. Мы встретимся в баре в другом городе. Поговорим. Немного погодя он скажет, что тут какое-то недоразумение. Впрочем, мое письмо было довольно расплывчатым. Я пойму, что он здесь ни при чем. Он назначил мне встречу, чтобы посмотреть, как выглядит тип, который разъезжает в поисках мужика, обрюхатившего его жену. Просто хотел узнать эту историю из первых уст — так, из любопытства. Я расстроюсь. Силы оставят меня.

Я и впрямь начну подумывать о том, чтобы обратиться в сыскное агентство. Потом снова попробую сам. Мне удастся выйти на второго. Он согласится на встречу.

Он явится с другом, может, адвокатом или вооруженным охранником. Я объясню ему ситуацию. Мы посмотрим друг другу в глаза.

Он скажет, что должен подумать. Я замечу, что времени в обрез, и так уже прошло слишком много, лейкемия развивается, с пересадкой затягивать нельзя. Я слезно попрошу его войти в наше положение, чтобы склонить к согласию. Мы попрощаемся. Пожимая ему руку, я подумаю, что он приятный малый, что, сложись все по-другому, мы могли бы стать друзьями.

Он позвонит мне через несколько часов и скажет, что принял решение: он сделает тест на совместимость его костного мозга с костным мозгом Марио. Я подумаю, что его согласие означает готовность принять отцовство. Отныне он будет справляться о моем сыне, о своем сыне. В один прекрасный день, когда Марио подрастет и ему исполнится четырнадцать лет, он обо всем узнает, захочет познакомиться со своим отцом и отречется от меня.

(А если самопересадка не поможет? Смогу ли я когда-нибудь простить себе, что даже не попытался найти биологического отца? Боялся, что однажды он снова объявится и заберет себе Марио, а может, и Сильвану?)

(Что лучше, правда или притворство? Что требует больше смелости?)

В списке жильцов была табличка с моей фамилией. За ней скрывались вечер, проведенный Сильваной за городом, и незнакомец в баре. Не знаю, сколько еще времени Леонардо простоял перед подъездом при свете уличных фонарей, представляя все, что могло бы случиться, если бы я пошел по следам того незнакомца. Он мысленно рисовал себе целый ряд событий, одно невероятнее другого: ему удавалось заполучить от директора гостиницы нужные сведения, он разыскивал биологического отца Марио. Я всегда предавался неумеренным фантазиям. Он должен был сосредоточиться на реальности.

Реальность же состояла в том, что мне не хватало смелости бросить Сильвану. И он был слишком привязан к Марио. Он боялся лишиться их обоих. Я предпочитал правде притворство. Ему было стыдно за себя и за Сильвану, если бы я бросил ее, а потом выяснилось, что Марио не мой сын. В конце концов, тут еще замешана репутация. Не хочется иметь жалкий вид. Накручивая себя, я со злорадством подумал, что мне предоставляется возможность простить. Он подумал, это даст мне превосходство над Сильваной на всю оставшуюся жизнь, власть над ней, которую я смогу использовать по своему усмотрению. Я буду возвращаться к этой истории при каждом удобном случае. О ней не надо будет даже напоминать, она и так останется между мной и Сильваной как основа основ. Эта мысль его огорчила.

Звонок был похож на сосок. Кнопка, вставленная в латунный ореол. Огромный сосок, налитый молоком и кровью. Раньше он никогда этого не замечал. Я снова за свое. Он смотрел на одно, а в голову приходило другое. Он думал о себе, а в голову ему приходил я. Я снова уставился на звонок. Теперь он внушил себе, что это его звонок, звонок его дома. Моего и Сильваны. И Марио. Затем он поднес к нему палец, легонько коснувшись кнопки. Хватило слабого нажима. Через несколько мгновений послышался хорошо знакомый металлический щелчок. Дверь открылась.

Вот и все.

Так я стал твоим отцом, но я никогда тебе об этом не расскажу.

(Корзина содержит документ "дляМарио14-фундаментальныевещи. с1ос". Вы действительно хотите удалить этот файл из Корзины?)

Примечания

1

Я вычитал в газетах, что подобные случаи происходят сплошь и рядом. Однако этот роман — плод моей фантазии. Имена героев не имеют отношения к реальным лицам. (Прим. автора.)

2

До 1975 года в Италии совершеннолетие наступало в 21 год. (Здесь и далее,

3

Помни о смерти {лат.).

Content

Тициано Скарпа
Фундаментальные вещи

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

Примечания