Владимир Шаров

«Мне ли не пожалеть…»

В начале девяностых годов один предприимчивый человек специально для японцев открыл в Москве дом чайных церемоний. Впрочем, довольно скоро его дополнили уютным рестораном, а также чем-то вроде борделя. Ходили слухи, что с девушками, работавшими здесь, можно договориться и о большем, нежели просто чай. Клиентов в заведении обслуживали три сестры Лептаговы. Родными сестрами они не были, но утверждали, что происходят из одной фамилии. Все три были похожи: классические русские красавицы — дородные, полногрудые, 6oльшееглазые и с косами в руку толщиной. Немудрено, что наши восточные собратья сходили по ним с ума. Девушки были не только хороши собой, нои отлично образованы, они окончили институт восточных языков, где их готовили для переводческой работы в посольствах, а потом, когда решили никуда не ехать, еще по курсу или по два в театральном институте, умны, в разговоре же временами по-настоящему изящны. В общем, без намека на обычную советскую халтуру.

Дом буквально в несколько месяцев стал одной из московских достопримечательностей; японцы, и давно здесь живущие, и приезжие, валили валом, и я — синхронист, работающий с японским тридцать лет, бывал у сестер Лептаговых чуть ли не через день. Девушки легко поддерживали разговор на любую тему, но кроме этого у каждой была и своя отдельная программа — вполне своеобразное смешение собственной судьбы или собственной истории с загадочной русской душой, русской идеей и прочим национальным колоритом. Изготовлено это было ловко и звучало естественно. Японцы во всяком случае оставались весьма довольны. Впрочем, не хочу ни на кого клеветать: отечество у нас удивительное, и, возможно, то, что они рассказывали, было чистейшей правдой. Да и, в сущности, интересует меня не это, а всего лишь — были ли сестры Лептаговы теми, за кого себя выдавали.

Младшая из них, Софья, своим мягким, вкрадчивым голосом любила рассказывать, что по происхождению она гречанка, а в Россию ее предок попал в самом начале XVII века в свите своего дяди — епископа Тивериадского Амвросия. Этот Амвросий в православной церкви личность довольно известная. Вскоре после возвращения из России он погиб мученической смертью и век спустя, когда были открыты его мощи, на Поместном соборе Амвросия канонизировали. День его почитания — двенадцатое января.

Судя по тому, что рассказывала Софья, Амвросию и в России досталось немало: он был захвачен в плен казаками, кочевал вместе с ними почти год, а потом был вынужден признать одного из них сыном царя Федора Иоанновича и как законного наследника благословить на трон. Позже он вместе с этим царевичем был пойман московской властью, посажен в острог, пытан и не казнен только потому, что был стар, дряхл и Гермоген уговорил Шуйского не брать грех на душу. Гермоген сослужил Шуйскому хорошую службу: убей он Амвросия — на его руках была бы кровь святого.

Я любил эту часть истории; когда Софья бывала в форме, она, повествуя об Амвросии, прокручивала всю ту безумную эпоху, недаром сразу же нареченную «смутой». Повторялась она редко: каждый раз Амвросия ждали новые приключения, так что это был настоящий сериал во вкусе времени, но колорит сохранялся, и фальши я не замечал.

История второй сестры, Натальи, была более камерная и куда более устоявшаяся, но слышал я ее всего несколько раз. Она чаще сестер уходила с одним из клиентов. Повествование было довольно печально, но не лишено азарта, героем его был их общий предок Лептагов. Амвросий отправился в обратный путь в Палестину, Лептагов же остался. За год кочевий с казаками Лептагов утвердился в своем старом, привезенном еще из Палестины убеждении, что русские — народ полуязыческий, и он, возможно, — один из тех, кто призван наставить их нa путь истинной веры. Собственно говоря, из-за этого он и ехал сюда, в Россию. Он с детства буквально бредил Москвой, доказывая всем и каждому, что она не только восстановит православие в прежнем великолепии и блеске, не только, сокрушив турок, возродит Византию, но главное — подомнет под себя Рим, так что можно будет вновь, как и во времена апостолов, собрать воедино Христово стадо.

Пророком Лептагову стать не удалось, впрочем, надо отдать ему должное, смирился с этим он быстро. Следующие десять. лет он провел в Симоновом монастыре, занимаясь считкой и исправлением русских богослужебных книг. Дни и ночи напролет он находил и исправлял очевидные ошибки переписчиков, многие из которых были неграмотны и просто перерисовывали буквы, и переводчиков, плохо знавших древние языки и палестинские реалии. Он был весьма и весьма уважаем за свои познания; и в лицо, и за его спиной многие говорили, что со времен Максима Грека таких образованных людей на Русь не попадало, и, как тот же Максим Грек, он, сколько ни тушевался, все время балансировал на грани еретичества. Трижды, несмотря на хорошие отношения с патриархом, он сидел в монастырской тюрьме, а однажды даже едва не был сожжен, настолько серьезные обвинения против него выдвигались.

Ему понадобилось несколько лет, чтобы понять, почему русские так страшились той мелкой рутинной работы, которой он занимался. Наконец он увидел веру их глазами, увидел, что каждой исправленной им буквой он обвинял всю русскую церковь, всех ее святых в ереси, в неправильном, кощунственном служении Господу. Они боялись его, боялись того, что он делал. Он был для них чем-то вроде буржуазного спеца в Советской России: знания его были необходимы, но за ним всегда должен был надзирать, ни на секунду не спуская с него глаз, кто-то из своих, потому что было ясно, что он- враг, который только и ждет, чтобы погубить.

Наталья, кажется, не одобряла его: русские, без сомнения, были ей ближе и ближе, как она считала, к правде. Она говорила, что опасения их не надо связывать только с косностью и невежеством здешнего клира — то, что делал Лептагов, было самой настоящей бомбой, и через сорок лет она взорвалась, навсегда расколов русскую церковь. Pyccкиe тогда сами от себя отступились: давно уже зная, что Господь как раз и избрал их за то, что вера их проста и искренна, они все же поддались на лукавство греков.

Конечно, говорила Наталья, в греках было обаяние и прелесть, и хитрость их была хитростью старой, умной и много знающей нации. Силы ни на что уже не было, и они пытались взять cвое этой самой хитростью. Но умереть, отдать жизнь за Того, Кто когда-то принял крестную муку, чтобы их спасти, они не могли — они были робки, пугливы и, чуть видели опасность, бежали. Гибнуть за веру они оставляли русским. Все-таки и к Лептагову она относилась хорошо; только что оправдав русских и обвинив его, она тут же пыталась его обелить. Она говорила, что он видел и боялся, что русская вера из-за него — из-за его работы — может стать суше, холодней. Но когда он говорил им, что ему ничего не надо, как только помочь им спастись, помочь прийти к настоящему Иисусу Христу, — это тоже было правдой, намеренья его в самом деле были чисты, как у младенца. И именно потому, что он был чист перед ними, ему было так трудно остановиться, не переходить ту черту, за которой никто не мог гарантировать ему безопасность. Просидев месяц в монастырской тюрьме в ожидании казни, он сломался, стал пить и работал теперь совсем плохо. Год патриарх ждал, что он одумается, возьмет себя в руки, а потом, однажды, как тогда говорили, опалившись на Лептагова гневом, сослал его в село Кирилловку верстах в ста на север от Вологды.

На этом истор ия Лептагова еще не кончается, но я здесь хочу прерваться, чтобы объяснить, в чем корень моих подозрений насчет Софьи и ее сестер. Дело в том, что рассказываемое ими удивительным образом напоминает мне описание великолепного парадного сервиза, настоящего шедевра, изготовленного на фабрике в Вербилках (бывшая Кузнецовская мануфактура) в честь семидесятипятилетия совсем другого Лептагова. Например, Галилейское море с Тивериадой изображено на трех тарелках — для закуски, для первого блюда и для второго — и на салатнице; Амвросий, вступающий на борт корабля в Газе, — тоже на трех тарелках и соуснице. Амвросий и Лептагов на аудиенции у Патриарха Константинопольского — на тарелках и на масленке; казачий круг и Амвросий, благословляющий царевича Петра идти на Москву, — все это посреди ковыльной степи — на тарелках и хлебнице, и так далее. Возможно, это просто совпадения, но мне они кажутся весьма странными, в связи с чем я и впредь в скобках буду иногда их отмечать.

В Кирилловке Лептагова женили и сделали священником. Он и раньше в Москве, а тем более здесь, еще дальше на север, даже летом мерз. Он томился, скучал по Тивериаде, по Галилейским горам, но больше всего по тамошнему теплу. Согреть его могла одна водка. После воскресной обедни он приказывал жене протопить избу, протопить так жарко, как будто это была баня, сам же садился напротив огня и начинал пить.

Их изба, как и другие в деревне, топилась по-черному, и чтобы не угореть, он устраивался прямо на полу, на молитвенном коврике — последнем, что у него еще оставалось из Палестины. Изба грелась быстро — жена, стараясь ему угодить, не жалела дров — становилось жарче и жарче, он снимал с себя рясу, оставался в одном исподнем, потом и в исподнем ему делалось жарко, он скидывал и его. Наконец, ему было хорошо. Но тепло и в избе, и в нем самом все росло и росло, пот теперь лил с него ручьем, и вместе с потом выходил хмель. На короткое время он трезвел, голова превращалась в огромный, гулкий, будто свод храма, купол, мысли в ней больше не путались.

Давно уже то, что он думал, как бы продиралось сквозь бесконечную боль в голове, он никак ничего не мог довести до конца, сбивался, плутал, и, главное, ему скоро делалось безразлично, потому что был этот вопрос: а зачем? Здесь же его отпускало: двери открывались, было полно воздуха и света, все вдруг приобретало настоящий цвет, запах, объем, так что он мог одно отделить от другого и понять, что за чем следует. Он ценил и ждал эти минуты. Долгими они не были, он продолжал пить — мир снова тускнел, мерк, но тепло и даже жар в нем оставались. Наконец, он уже не мог его терпеть и, накинув на голое тело тулуп — все равно зимой или летом босой, — выбегал на дорогу. Он ходил по ней туда и сюда, открыв на потеху деревне срам, возвращался, снова шел за околицу, то что-то тихо бормоча, то столь же тихо напевая, пока не уставал и не валился на землю. Жена никогда не мешала ему. Она следовала за ним поодаль, но так, чтобы не терять его из виду, и лишь когда он падал и засыпал, оттаскивала в дом.

Третья из сестер Лептаговых звалась Ириной, она была более хрупкой и грациозной, чем Софья и Наталья, но мне казалась самой неинтересной, впрочем, я знал ее меньше, чем первых двух. История ее Лептагова была в том же духе, что и рассказанные раньше. Лептагов, на сей раз по имени Алексей, тоже родился в Кирилловке; он был сыном нищего деревенского дьячка, и в восемь лет его отправили в Вологду, в семинарию, где уже учились два его старших брата.

После завершения курса, несмотря на отличные успехи почти по всем предметам он закончил учебу первым, — прихода, даже самого захудалого, для него не нашлось. Он давно считал, что через несколько лет уйдет в монастырь, но после семинарии, после ее затхлости и закрытости, ему хотелось людей, воздуха, одной из основных его идей был поворот церкви к прихожанам, открытость церкви, отказ ее от замкнутости на самой себе. Но о месте сельского попа, на худой конец дьячка, на которое он тоже с радостью бы пошел, нечего было даже мечтать, и, вернувшись домой в деревню, он увидел, что никому не нужен и никому не может помочь, наоборот, отбирает последний кусок у младших братьев. Он прожил в Кирилловке несколько месяцев, о потом понял, что церковь, которой он всю жизнь собирался служить, без которой себя не мыслил, его отвергла. Это его поразило, и, пожалуй, он так никогда и не смог с этим примириться.

Два года Алексей голодал, маялся без места, а потом чудом поступил в Медико-хирургическую академию. Став студентом, он сразу примкнул к народникам, сделавшись в год одним из видных пропагандистов «Земли и Воли». Он участвовал во многих кружках, участвовал и в первом хождении в народ, а когда оно провалилось, был среди тех народников, кто доказывал, что необходимо создавать в деревне постоянные поселения, иначе крестьян на восстание не поднять.

Позже он говорил сыну, что уход из церкви в нор одничество, в народ как в храм, было для него своего рода переменой веры. Теперь в нем осталась только совершенно внецерковная вера в добро и сделать с собой он ничего не может. Получив, наконец, диплом врача, он немедленно поехал на Дон — родину казачьей вольницы и там, поселившись в станице Прибрежной, пытался одновременно лечить людей и готовить их к революции. Он был цельный человек и, несомненнo, воспринимал медицину как религиозное служение. Служение народу, который обладает неким высшим знанием и который теперь был для него так же свят, непогрешим, как раньше — церковь. Этому народу было плохо, холодно, голодно, бедно, он был гоним и насилуем: власть предержащими, но он был святой народ. Завет был заключен именно с ним. Чтобы он был достоин избрания, достоин упований, которые возлагали на него другие народы, его надо было поднять на восстание против угнетателей.

Алексей был добрый, безотказный человек, отличный врач многих он вылечил, многим просто спас жизнь и все равно спустя несколько месяцев, как он там поселился, в уездный город на него пошли доносы. Едва ли не каждый, кто в деревне был грамотеи, стремился отличиться — первым сообщить, что Лептагов занимается антиправительственной деятельностью. Когда становой, арестовав, увозил Лептагова в город, станица чуть ли не поголовно провожала его несколько верст — и те, кто доносили на него, и те, кто нет, плакали, целовали ему руки, совали на дорогу припасы. Вне всяких сомнений, они его любили и хотели, чтобы он к ним вернулся.

Эта история, вполне, впрочем, для того времени обычная, потрясла Лептагова не меньше, чем его отвержение церковью. Он вышел из «Земли и Воли» и больше принимать участие в спасении народа никогда не соглашался. Как врач он уже успел получить известность, и присяжные в Новочеркасске, где был суд, отнеслись к нему мягко. Дали ему всего три года ссылки, отбывал их под Саратовом, после чего вернулся туда, где учился, — в Петербург, В столице в несколько лет он стал одним из самых популярных детских врачей и к концу жизни, готовясь предстать перед Богом, мог сказать, что из тех, кому он помог родиться, легко составится население среднего города.

Такова была историческая часть программы сестер; несмотря на некоторую однообразность, заданную и темой, и подходом к ней, у каждой была своя легенда, и я ни разу не заметил, чтобы они менялись ими. Второе же отделение относилось к нашему времени, оно было у них общее и посвящалось театру. Солировать с ним равно могли и Наталья, и Софья и Ирина, и кто выступал сегодня — было делом случая. Сюжет вкратце был следующий: сестры входили в труппу молодого авангардного режиссера — в том, что он гений, они не сомневались, — который собирался поставить всего Чехова, причем совершенно заново. Как известно, в мире нет русского драматурга популярнее, чем Чехов, особенно любим он именно в Японии, следовательно, выбор был безошибочен. Сестры, естественно, мечтали о «Трех сестрах», но первым режиссер собирался поставить «Вишневый сад». Дальше они довольно подробно излагали суть новаций.

Чехов — последний великий русский драматург, живший перед революцией, но до революции, к счастью для него, не доживший, и, следовательно не знавший ни ее, ни ту жизнь, которая после нее наступила. И вот, режиссер хотел нарушить исконные законы драмы — единство места, времени и действия — и закончить «Вишневый сад» не старым финалом, а продлить пьесу еще на двадцать-тридцать лет. То есть актеры должны были играть строго по Чехову и в то же время играть так, словно они уже эти двадцать лет прожили, прошли вперед, а потом вернулись и играют пьесу, уже зная, что будет завтра. Если бы это удалось, мне трудно представить большее искажение, надругательство над Чеховым. Но, похоже, режиссер к этому и стремился.

В редакции сестер, он говорил на разборе пьесы: «Я шаг за шагом выстраивал их биографии. Удержаться не мог, совершенно не мог думать о пьесе, только строил то, что было дальше. Меня особенно поразила та справедливость, которая получалась, просто вагон справедливости, недаром революционеры больше всего о справедливости и говорили.

Вот, смотрите, Лопахин. Человек, безусловно, хороший, только дважды он не сумел удержаться, порадовался, что имение, где его отец и дед были рабами, стало его собственным, — вое равно наказан. В восемнадцатом году имение у него к чертям собачьим отобрали, он никуда не уехал, языков он не знал, деньги были вложены в землю, да и лет ему было немало. Так что он остался, при нэпе вновь начал подниматься, но медленно, а в конце двадцатых годов, когда умные люди принялись напропалую распродавать что только можно, в первую очередь, ту же землю, решил, что вернулось его время.

Это, знаете, как раньше, когда со дня на день ждали конца света — все продают нажитое за бесценок, потому что легче верблюду пройти через игольное ушко, чем богатому в царствие небесное, а один Фома неверующий, безбожник и циник, скупает. И не дешево, а просто задарма. У меня таким был дед. Ну и Лопахин, как мой дед, со своей семьей из первых были, кого раскулачили: время оказалось не их, не человечье, совсем не человечье. Божественным его не назовешь, а как назвать, не знаю. И впрямь, время Страшного суда. И Лопахин на этом Страшном суде был осужден за то, что когда-то давно радовался, что мир перевернулся, что из рабов он хозяином стал. Это ведь тогда революция началась, тогда первый раз все перевернулось. Но им в те годы казалось, что это не шар, не мяч, который катиться будет, катиться и катиться, а просто кубик: перевернется он с одной грани на другую и станет, будто вкопанный.

Тоже мне революция! Разбили имение на дачные участки, а на дачах чем плохо: на воскресные дни приезжают из города чиновники, врачи, инженеры, пьют чай на верандах с вишневым вареньем из своего сада, все ведь деревья вырубать тогда никому и в голову не пришло, играют в лото, в буриме, в преферанс, ставят любительские спектакли, тот же самый «Вишневый сад» ставят. Представьте: такое имение, что у Чехова, и дачники тамошние как свою историю этот самый «Вишневый сад» играют, вспоминают, что было прежде, теперь уже это точно не революция — ведь даже память сохранена.

Ну, следующим возьмем Гаева, брата Раневской. Человек он у Чехова бессмысленный и ленивый. Одна страсть — биллиард. Биллиардные его шуточки в пьесе как рефрен. Звучат они даже чаще, чем стук топора. Этот Гаев, когда имение продают, идет служить в банк, все говорят, что он там долго не удержится — чересчур ленив. Но в нем легкость есть, он легко со всем расстается, не злой, и в общем оказывается, что для того времени это не худший капитал. В восемнадцатом году он по-прежнему служит в банке, хоть он и дворянин, но нищий, и в банке он перед революцией был чуть ли не посыльным. Выгонять его по старой памяти не выгоняли, но и только. Теперь же, когда люди разбежались, он — один из спецов. Относятся к нему по его безобидности неплохо, в должностях он быстро растет, а потом — было это году в двадцать четвертом - двадцать пятом — вдруг неожиданно для всех уходит.

Парк культуры и отдыха был тогда чуть ли не единственным местом в Москве, где осталось много биллиардных столов, и он туда маркером пошел, ну, такой маркер-теоретик. Кий он, конечно, не только сделать — починить не мог, но когда споры заходили о том, кто прав, кто виноват, когда правила или там какие-нибудь истории из биллиардной жизни — звали его. Он и манеры сохранил. Гаев пил, но, насколько я слышал, немного — знал свою меру. Умер он, кажется, в двадцать восьмом году. Хоронили его все московские биллиардисты, чуть ли не две сотни человек; были и речи, и цветы, и памятник ему хороший на могилу поставили, в общем, он, кажется, куда меньше ошибся в жизни, чем у Чехова. Там на нем крест стоит — здесь судьба его была пересмотрена и смягчена, а но сравнению с другими — очень даже смягчена. Может быть, Господу его легкость понравилась и незлобивость, а может быть, как и новым властям, — безобидность.

Теперь сама Раневская… Та уехала в Париж еще в пьесе, в Париже и осталась. Проживала деньги, что получила от Лопахина, снова купила дом — в Ментоне, любовник ее скоро умер, так что у нее даже что-то уцелело на черный день. В России ее никто не ждал, она испугалась нищеты, жила теперь намного скромнее и в общем до восемнадцатого года легко дотянула. А потом хлынули в Париж те, кого она когда-то знала по России, и вот она с ними разговаривала, вспоминала, помогала устроиться, на первых порах давала ночлег в своем доме, жалела, плакала вместе с ними; дом ее всегда был полон, многие и сейчас вспоминают его с благодарностью. Сама она об этом не задумывалась, а тем, кто у нее жил, часто в голову приходило — у некоторых это прямо манией стало, что вот, как она, Раневская, была умна: все прокутила, протратила, ничего у нее большевикам отнять не удалось, жила, любила, сын у нее утонул — похоронила сына и бежала из этой страны, ни за что не цепляясь. И от этого, от того, что они все время об этом думали, они и к ней обращались будто к оракулу, учителю жизни. Умерла она совсем старой, уже и дома в Ментоне у нее не было, прямо перед войной с немцами. Деньги кончились, она и умерла. Тихо, во сне.

У Чехова одна из начальных ремарок — стук топора, который рубит деревья. Потом Раневская просит, чтобы, пока она из имения не уехала, больше не рубили. И Лопахин соглашается. И только когда она уже села в карету, снова начинают рубить. Чехов еще говорит в этой ремарке, что стук такой бессвязный, отрывистый, невпопад. Люди еще учатся. Чтобы все это развернулось по-настоящему, им пока не хватает системы. Как и у Чехова, у нас тоже будет начинаться и кончаться этой топориной разноголосицей, а все, что между, сделаем по-другому.

В этой рубке очень быстро должен появиться и ритм, и такт и смысл, потому что убивать люди учатся быстро. Первая мировая война, полковые оркестры, барабаны, у нас же топоры выбивают дробь, играют атаку, маршевые батальоны идут в бой, один за другим, и сколько солдат останется в живых, вернется — лишь Богу известно. Расстрелы дезертиров или пленных — это когда уже гражданская война, и дальше чередой, день за днем, подряд, все приводят и приводят приговор в исполнение. Тогда уже, конечно, обходились без оркестров, но все равно много было этих барабанных мелодий, и дробь выстрелов, и то, что по радио и в парках играли. И вот мы из всех тех песен «Вставай, страна огромная», и «Пионерские зорьки», и то, что на парадах звучало, возьмем только барабанные партии, а их уже, в свою очередь, топоры играть будут. Наверное, на синтезаторе это получить нетрудно.

Лопахин наш со своей фамилией, с чадами и домочадцами, попавший в тридцатом году на лесоповал (он женился-таки на Варе, родил от нее пятерых детей), и вот он, старик, за то, что тогда радовался, став хозяином, господином, — всех их, и детей, и внуков, за собой потянул. Они рубят лес, а ему, конечно же, чудится, что это его работники по его слову вишни рубят. Вишня — дерево прочное, крепкое, ею лучшую мебель отделывали, и вот они рубят, и будто хороший, сыгранный оркестр, все время в ритм, в такт — иначе они уже и не могут. Лопахин же рядом стоит, тоже рубит и одного хочет, чтобы не было этого ритма, и им кричит и сам старается его сбить, но не может, все равно попадает. Он молит их, плачет и молит, а они рубят, как раньше, и, как раньше, он свой топор среди их топоров слышит, хотя уже из рук его выронил. Так он и умрет.

Следующий у нас Трофимов Петр Сергеевич. Вечный студент, неудачник. Когда-то он был учителем Ани. В пьесе он уже лысеть начал, но вот семнадцатый год — и Трофимов резко идет в гору. Оказывается, он с давних пор и социал-демократ, и даже большевик, то есть чутье у него оказалось не хуже, чем у Раневской. Или просто повезло. В уезде он сначала ЧК будет возглавлять, потом парткомитет, а дальше его отзовут в Москву, и он пойдет по прокурорской линии. Впрочем, к ссылке Лопахина он никакого отношения не имеет. Он и думать о нем забыл, столько всего за эти годы было.

Аня же, которая сначала с матерью в Париж поехала, когда увидела, что она ей в тягость, вернулась в Россию. Было это году в десятом. Поселилась она в Москве и стала учиться в университете Шанявского, тогда существовал такой. Потом была учительницей, преподавала в разных уездных училищах, в восемнадцатом же, неизвестно зачем, снова перебралась в Москву. Бедствовала здесь, голодала. Если бы не посылки матери, не знаю, как бы вообще выжила. В двадцать третьем году мать даже сумела переправить ей денег, и Аня купила на них комнату, совсем маленькую комнату в полуподвале, и была счастлива. Но это только начало, недели через две, как она туда переехала, на улице ее встретил Трофимов и за день уговорил, умолил стать его женой. Для него это было то же, что для Лопахина имение Раневской. Или же он всегда ее любил — кто теперь разберет.

Дальше она не просто была его женой, не просто была при нем, а и сама быстро пошла в рост. Ее имя — среди членов редколлегии журнала «Крестьянка», в каждый номер которого она писала по два-три материала. Она много ездила, выступала, а кончила заведованием сектором в женотделе ЦК. По рангу она стояла даже выше, чем Трофимов, и это несмотря на то, что была из «бывших». Умерли они, как голубки, по - моему, в тридцать четвертом году, то есть до всего. Она, конечно, могла еще пожить, но и так оба они знали, что свое выбрали сполна, что судьба их не обманула. Я думаю, что они были правы и не только потому, что скоро был тридцать седьмой год, но и Чехов, будь его воля, вряд ли бы дал им больше.

Проблема знания будущего, — продолжал их режиссер, — из вечных; известно: думать, что знаешь, что будет завтра, — грех, меня это давно занимало. Когда-то я даже собирался поставить очень странную пьесу — как раз об этом. Речь в ней шла об одном нашем философе-диссиденте. Из самых видных, ставших для России едва ли не пророком. Там было, что он начинал, как все: так же веровал, так же ни в чем не сомневался, хороший, аккуратный студент, вежливый и уважительный; в общем, как он стал тем, кем стал, совершенно непонятно. И вот, его сокурсник, для которого это тоже загадка, со многими о нем говорит, да и сом немало о нем вспоминает, думает. Надумать, однако, ничего не может. А потом вдруг в памяти его всплывает комсомольское собрание, на котором тот философ получил выговор, пустячный, в сущности, выговор, кажется, и без занесения. У них секретарем ячейки была настоящая фанатичка, вера и страсть в ней были редкие, даже для того времени редкие. По виду она была совсем обычная: коротко стриглась, курила, в общем, может быть, и не было в ней ничего особенного, но иногда она загоралась.

И вот комсомольское собрание. Она секретарь ячейки, а этот будущий философ куда-то там опоздал. Опоздание ерундовое, замяли его сразу, с тех пор прошло уже две недели, и вдруг оно предлагает сегодня это заново обсудить. Садимся, сначала идут другие дела, вопрос же об опоздании последний. Собрание получилось долгим, все устали и не чают, как бы скорее закруглиться, тем более, что предмет яйца выеденного не стоит. Не забудьте еще, что они друзья, настоящие верные друзья. Их группу в университете самой лучшей считали. И вот секретарь берет слово.

Начинает она совсем по-детски, но детски и скучно. Типа того, что сегодня сменную обувь забыл — завтра с учителем первый не поздороваешься, послезавтра мячом стекло разобьешь, а "потом шаг за шагом или бандит и убийца, или того хуже — шпион, предатель родины, враг народа. Все ее слушают, и обвиняемый и мы, в этом суде — заседатели, и одно думаем, что она — сбрендила? Потому что и тогда это перебор был. Да и докладывает она сей бред сбивчиво, неуверенно, будто противится, а ее заставляют, давят на нее: говори, мол, и говори.

Наконец она к фактам переходит, и сразу в ней полная перемена, и в словах и в том, как она их произносит. И ей и нам ясно, что теперь она — сама; нам даже в голову прийти не может, что ее кто-то заставляет, настолько все четко, искренно, с верой. А она расходится и расходится, мы еще не поддаемся, потому что это свой, хороший парень, свой в доску, но она о нем дальше говорит, о том, чего мы, конечно, знать не можем. И про фронт, и про лагерь, и про то, что он известным диссидентом станет, в итоге же уедет из страны. В общем, всю жизнь, прямо одно к одному как он к этому шел, она и про то говорит, как это в нем росло и вызревало, и даже про то, что он будет чуть ли не главным их тех, кто в конце концов нашу страну развалит. То есть сделается победителем, нас победит. И вот она разгорается, будто костер, с каждым словом разгорается и тычет в него пальцем и кричит, и кружиться начинает, столько в ней силы, а в нас сначала страх, ничего, кроме страха, а потом ее вера, и страха уже нет, и мы понимаем, что так и будет, все будет так, как она нам сказала. И мы ждем последнего — что с ним делать, но она не говорит, я и сейчас не знаю, почему не говорит. А он сидит перед нами, тоже знает, что все это правда, еще. больше нас это знает. И он тоже ждет, что мы сделаем с ним, и никакой милости, наверное, ему от нас не надо. Господи, представить себе, что ты свою родину погубишь!

Собрание кончается ерундой — простым выговором. Но с этого дня он для нас чужой, не наш, изгой, враг. И ни он, ни мы ничего поделать тут не можем, да и не пытаемся. По жизни он идет, как ему было предсказано, тютелька в тютельку, чуть ли не до дня сходится, и все думает о ней, все к ней возвращается. Когда встречает кого-нибудь из старых знакомых, боком и словно между прочим, но спросит о ней, потому что никак не может понять, пророк ли она действительно, то есть то, что он делал и делает, — изначально ему было предназначено (он теперь человек глубоко верующий), и тогда, значит, вина его смягчена, ни он сам, ни кто другой — по этой дороге Господь его вел, — или все-таки, она его вела. Ведь это она его вытолкнула, выгнала его ни за что, она сделала его для нас чужим, загнала в эту колею. Всю жизнь она одна им правила, и ни Бога здесь, никого не было — она одна. И он все хочет поехать к ней и с просить — она или не она, а если она, то зачем, почему, но так и не решается».

Не знаю, хорошо ли я вам передал то, что каждая на свой лад рассказывали девушки, но японцам идеи этого режиссера нравились не меньше первой исторической части. Во всяком случае не реже, чем раз в месяц находился гость, готовый финансировать постановку «Вишневого сада», а в случае удачи и везти ее в Японию. Однако сестры Лептаговы на моей памяти от денег отказывались, говоря, что все это в прошлом, давно нет ни того режиссера, ни труппы, ни театра. Кроме того, они уверены, что он бы и сам теперь так ставить не стал.

В школе я в пятом классе вступил в члены краеведческого кружка, а уже в седьмом меня выбрали его председателем. Столь стремительной карьерой я целиком и полностью обязан нашему соседу по коммунальной квартире Алексею Леонидовичу Трепту. Столько интересных сведений, сколько я приносил от него, не мог добыть никто.

Как то я зашел к нему без предупреждения, он был мрачен, но попросил меня остаться.

«Я с похорон, сказал он, — сегодня умер мой друг, который всю жизнь писал странные пьесы для одного актера, ни единая из них, Саша, так и не была поставлена. Другой его страстью, — продолжал Трепт, — был город. Москву он знал изумительно, куда лучше, чем я. Он свято верил, что дома живые; как люди, они рождаются, живут и умирают. Улицы же — это некое сообщество, или стая, где одно поколение сменяет другое, и, если хочешь уцелеть, сохранить место под солнцем, надо драться. Впрочем, говаривал он, некоторым зданиям случается выбиться и в вожаки. Он любил сравнивать улицу с государством, в котором периоды медленных, спокойных реформ кончались все сметающими революциями, и жалел дома, которые каждый раз слезливо и рахитично пытались доказать, что они не чужие, не враги этой совсем другой улице, что они рады новым товарищам и им хорошо с ними».

Алексей Леонидович еще довольно долго вспоминал о друге, размяк, и вдруг согласился дать мне свои мемуары, о чем я давным-давно мечтал и о чем множество раз его просил. Многие эпизоды записок Трента я знал и раньше, он сам мне их рассказывал, но держать рукопись целиком мне еще не доводилось. В сущности, мемуары Трепта — это рассказ об одном человеке, фамилия которого тоже Лептагов, так что, возможно, и сестры из чайного домика, и те два Лептаговых, о коих они рассказывали японцам, — его дальняя родня. Если это правда, все, что было выше, — неплохое предисловие.

Эти мемуары тоже начинались с похорон. Трепт писал: «С кладбища я вернулся уже в сумерках и принялся вспоминать Лептаговский хор, тех, кто в нем пел. В молодости я думал стать театральным художником, рисовал декорации, мизансцены, но потом жизнь сама собой повернулась, и я вот уже сорок лет не брался ни ад сангину, ни за карандаш. Теперь ни с того ни с сего мне вдруг снова это понадобилось. Неизвестно почему я опять захотел увидеть их всех, увидеть в костюмах, в интерьере. Я знал, помнил этих людей очень давно, но как бы лишь их дух, во плоти же забыл и теперь думал, что, одев, вспомню.

В комнате, в которой я живу вот уже пятнадцать лет, с поздней зимы сорок седьмого года, все пропитано этой безобидной театральностью. Наверное, и на меня это действует. До революции дом славился любительскими спектаклями, и, кажется, не зря: многие из сегодняшних знаменитостей начинали здесь. Спектакли игрались на втором этаже, в большой зале; моя комната угловая — значит, раньше тут помещалась левая часть сцены.

Украшение моей комнаты — высокий голландский камин с золочеными замковыми воротами и пышным ампирным навершием. К сожалению, труба то ли замурована, то ли просто забита всякими тряпками, так что разжигать его мне не приходилось. Сам по себе дом вполне убог, известка выщерблена до середины кирпича, и они торчат, как ребра скелета, но внутри, и в подъезде и на лестницах, — высокие стрельчатые окна, витражи, толстенные дубовые перила. Дом, конечно же, умирает: третий этаж вообще пуст, там обвалились стропила и жильцов переселили в другие места, говорят, что то же скоро ждет и нас.

В двадцатые годы залу с наборным паркетом и богатой лепниной по потолку (особенно много ее, где крепились люстры) разбили на одиннадцать больших комнат, кухню и еще пару темных кладовок. Коридор проложили едва ли не зигзагом — в ту пору никому и в голову не приходило скрывать, что комнаты — это тоже результат революционного передела, а революционная справедливость важнее любой эстетики и всего прочего. Товарищ мой говорил, что такие коммуналки напоминают ему большие помещичьи усадьбы с кучей разного рода новаций: парки, оранжереи, сады, конный завод, и вот все оказалось поделено и никому не нужно. Многое, неизвестно почему, еще уцелело, но оно разбито на части, цель и смысл их утрачен. После всемирной широты и размаха люди хотят снова в гнездо, хотят крова и тепла, главное, тепла, и эти остатки больших сквозных пространств выглядят насмешкой, лишь раздражают.

После обеда ко мне пришел хороший мальчик, сын моего соседа, зовут его Саша. В школе у них есть краеведческий кружок, для которого ребята собирают и записывают воспоминания ветеранов. Идея состоит в том, чтобы из рассказов нас, участников, свидетелей всего и вся создать подлинную летопись эпохи. Среди тех, кто это придумал, сам Саша. Нынешняя тема разговора была оговорена им и мной заранее, и я начал сразу, без разгона.

Я стал ему рассказывать, что видел, когда десять лет назад Россия вновь, как бывало уже не раз, уверовала в скорую всеобщую гибель. Обычно, когда я говорю, я хожу, речь разматывается как нить, фраза цепляет другую фразу, и все идет гладко. Но некоторые истории рассказывать мне нелегко, то ли просто подводят нервы, то ли еще почему, но я быстро начинаю сбиваться, путаться; это, понятно, не прибавляет уверенности. Так было, увы, и сегодня. На этот случай у меня есть один очень хороший прием. Свой рассказ я принимаюсь петь. Тридцать лет занятий у Лептагова не прошли даром, и пением передать, сказать то, что я хочу, мне гораздо легче, чем простой речью. Пение — удивительная вещь, оно как бы освобождает тебя, ведь бывает, что даже заики, которые по полчаса не могут сдвинуться с одного-единственного слова, прекрасно поют. И на меня пение действует самым замечательным образом, я остаюсь совсем тот же, так же переживаю, так же волнуюсь, так же переполнен воспоминаниями, но никакого препятствия во мне больше нет.

Дальше я уже пел. Я пел о том, что люди тогда, в 1953 году, вдруг вспомнили слова Христа, что легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем богатому войти в царствие небесное. Добро их, то добро, что они с муками наживали, — вдруг сделалось для них злом, которое не дает спастись, как гиря, тянет в ад. Со стороны казалось, что они раскаялись, Бог повернулся к ним и они чудесным образом увидели все в истинном свете. Было ли это так — я не знаю. Впрочем, разницы нет. Скоро те годы, как и прочее, порастут быльем. Все это, продолжал я октавой ниже, тянулось месяцев восемь; сначала шло тихо и незаметно, не было ни агитаторов, ни толп на улицах, ни разговоров особых, да и в храмах народу, во всяком случае, на глаз, не прибавилось. Был лишь один знак: неожиданно резко пошли вниз цены на комнаты, дачи, разную роскошь.

Никто уже не хотел ничего покупать, наоборот, только продать, отдать — лишь бы избавиться. В последние же дни перед пятым марта 1953 года началась и вовсе вакханалия: люди с помощью нотариусов тайно переписывали свое имущество на других людей, словом, шли на любые подлости, лишь бы спастись самим. Нечасто, но такие фортели обнаруживались, и тогда случались настоящие побоища, жертв были тысячи. Впрочем, за несколько дней до конца кого это могло тронуть?

Не знаю, запел я финал, потому что Саше пора было идти готовить уроки, почему дело приняло у нас столь мерзкий оборот, то ли причина в том, что сами мы плохие, гадкие люди, то ли просто Россия изверилась, изождалась мессию, а дальше, как и во всем, ей было тяжело удержать в себе меру или, главное, опыт, что народ вынес из недавней коллективизации: хочешь спастись, избавляйся от всего, не бояться может лишь нищий. В итоге, пел я, те, кто не поддался этой истерии, недурно поживились. В сущности, это была революция, настоящая революция, да еще такая, о какой можно только мечтать, — почти без крови. Одни, уставшие жить, приготовившиеся и призвавшие смерть, ушли, а их место заняли те, кто верил и любил жизнь и кто был ею за это щедро вознагражден. В общем, каждый получил по своим молитвам.

Еще за пять лет до дня, в который ждали начала Страшного суда, когда и предсказания о том, что он грядет, были редки, разные люди — и бывшие у власти и те, кого принято именовать рядовыми — пришли к выводу, что опыт, судьба народа, который тысячу лет играл столь большую роль на путях промысла Божьего, должны быть во что бы то ни стало сохранены.

В России давно зрело недовольство каноническим текстом Библии, давно и иерархи церкви и простые миряне ощущали ее неполноту, неоконченность. Ведь Святое Писание, прервавшись на апостолах, учениках Господа Нашего Иисуса Христа, так и не было продолжено, будто Господь больше не являлся людям, больше с ними не говорил. Будто он оставил человеческий род на произвол судьбы и последние две тысячи лет не помнил о нем.

Многие из того марева сект, что расплодились в России со времен Никона и продолжают плодиться по сию пору, из-за этого отрекались от Священного Писания. Убежденные, что оно утратило силу, они заменяли его кто чем мог: духовными стихами, притчами, страдами, преданиями о своих собственных отношениях с Богом. И вот едва люди задумались о том, что не только их личная жизнь имеет конец, но и все, что они знают, все, что видят вокруг, — в стране возникло понимание, что опыт общения с Высшей силой нового избранного народа Божьего должен быть записан чего бы это ни стоило.

Реакция властей была быстрой и правильной. Уже через месяц появился указ о создании совета, на который возлагалась обязанность в двухнедельный срок определить: первое — структуру; второе — состав, то есть эпизоды отечественной истории, в коих проявление Божественной Воли было наиболее явно; третье — людей, чьи деяния с несомненностью были вдохновлены Господом; и четвертое — исполнителей всей этой гигантской работы.

Структуру третьего Завета, призванного дополнить канонический текст Библии (прямо это сказано все же не было), решили оставить прежней, такой же, что была и в двух предыдущих, а именно: книги законоположительные, исторические, учительные, поэтические и пророческие, хотя подобное деление и не отличается выдержанностью. Куда опаснее был следующий раздел — состав глав. Тут напрямую затрагивались интересы самых разных групп, и хоть всем было ясно, что так и так будут удовлетворены претензии очень немногих, люди страшились больших потрясений, бунта, когда опубликуют алфавитно-предметный указатель. Было даже объявлено военное положение, но оно оказалось ненужным:

Россия приняла индекс без эксцессов. Люди уже успели почувствовать, что они в самом деле одно целое, один народ и вся эта «Книга» будет о них именно как о целом и о Боге, Если же они снова позволят втянуть себя в гражданскую войну, победителей в ней не будет.

И последний пункт: исполнители. ЦК партии совершенно неожиданно решил, что большинство книг — и исторические, и учительные, и пророческие, и поэтические — будущего Завета следует поручить написать Союзу писателей СССР, только книги законоположительные отдали совместно Прокуратуре и Министерству юстиции, но и их окончательная редактура должна была быть сделана тем же Союзом писателей. Данный указ в номенклатурном табеле о рантах сразу же поднял писателей на десяток ступеней вверх, и это воплотилось в вещах вполне земных. Писателям, с которыми были заключены договора на написание Священных книг, выплатили щедрые авансы, тем же, чьи книги войдут в канон, и вовсе были обещаны золотые горы: огромные гонорары и потиражные, прикрепление к спецраспределителям, машины, дачи, квартиры и прочее, прочее, прочее, что в то время еще весьма и весьма ценилось. Не думаю, однако, что для кого-нибудь это играло решающую роль. В указе был и другой важный пункт, на котором настоял секретариат. В нем говорилось, что, учитывая общеизвестные особенности литературного дара, везде, где это не будет помехой боговдохновенности книг, авторам разрешено сохранить присущий им индивидуальный стиль, а также определенным образом зашифровать в тексте свое имя, отчество и фамилию или же литературный псевдоним.

Заказ ЦК партии был царский, немудрено, что за него разгорелась отчаянная борьба. Интриги, провокации, доносы, скандалы, подкуп, истерики и имитации самоубийства — словом, в ход шли любые средства. Все это было серьезно; позже, когда списки тех, кто избран, были опубликованы, несколько писателей из оставшихся за бортом в самом деле покончили с собой. Эти события я наблюдал как человек совершенно посторонний. Хотя я и член союза, у меня шансов не было. В сущности, я вообще не писатель, а журналист, но несколько лет назад мне удалось выпустить две тоненькие книжки путевых очерков — ничего особенного, простая переделка старых газетных статей — и меня приняли в писатели, допустили до хороших домов творчества и до прекрасного ЦДЛовского ресторана. Вот, собственно, и все, что я имел за душой.

Каким образом я попал в список, мне сказать трудно; прочтя в нем свою фамилию, я был самым натуральным образом ошарашен и лишь недели через две, когда уже полным ходом собирал материал о Лептагове — одном из малых, или поздних, пророков, историю служения которого Господу мне предстояло написать, я подумал, что здесь, конечно же, не обошлось без протекции НКВД. Работал я на них еще с самого начала двадцатых годов, в частности, был их человеком в хоре Лептагова, всегда писал правду, всю правду и одну только правду и всегда гордился, что они мне доверяют. Те, кто смотрит на это иначе, удивляют меня: если мы хотим, чтобы нами хорошо и справедливо управляли, государство просто обязано обладать всеведением и всезнанием. Мы, внештатные сотрудники, — как раз и есть глаза власти, зоркие, многочисленные ее глаза; ликвидируй, закрой нас — власть ослепнет. Позже я, однако, понял, что в данном случае протекции одного НКВД было бы мало и, кажется, у меня есть и другой покровитель, причем на самом верху. Скорее всего, кто-то, кто, как я, пел у Лептагова и знал, что я из его первого набора, того самого, с кем он работал еще в актовом зале Третьей Петербургской гимназии.

Свой труд о Лептагове я сразу решил начать с некой вводной главы, состоящей из материала о его предках. Я делал эту историческую часть просто так, для себя, всегда зная, что в окончательный текст она не войдет. Но она была мне необходима, чтобы этот окончательный текст написать. Без нее я никогда бы не смог разобраться в Лептагове; то несомненно были и его корн и и корни того, как он прожил жизнь.

Данная работа по разным обстоятельствам доставила мне много радости, в первую очередь, потому, что ее успел прочитать и одобрить сам Лептагов. Когда я копч ал ее, он был еще жив и любезно согласился эту главу просмотреть. Его замечания были мне очень важны, и я воспользовался ими при окончательной правке рукописи. Читая ее, Лептагов трижды звонил мне, и мы проговорили в общей сложности часа четыре. Для меня это особенно ценно, если учесть, что мы говорили с ним за несколько дней до его скоропостижной смерти, и, по-видимому, мой труд был последним, что oн читал в жизни. Здесь раздолье для любителей всяческой мистики: перед самым концом прочитать про свое начало, жизнь его как бы cpaзy была ограничена с обеих сторон, стала полной, Законченной жизнью — и тогда он умер, но меня подобные соображения занимают мало, я просто рад, что ему было интересно читать то, что я написал. Потом была и еще одна радость: узнав, что я сделал такую работу, фарфоровая фабрика в Вербилках — бывшая кузнецовская мануфактура, директором которой был мой старый приятель и хорист Лептагова — решила к его семидесятипятилетию и по случаю трехсотпятидесятилетия пребывания Лептаговых в России (все это падало на сорок девятый год) изготовить ему в подарок парадный сервиз на девяносто шесть персон — роскошный сервиз в традициях этого завода — темно-синий с золотом — и расписать его по мотивам моей хроники.

Глава за главой они брали у машинистки написанное, и сразу же лучшие художники завода переносили сцены оттуда на фарфор. К сожалению, Лептагов увндеть этот сервиз не успел, но сейчас он окончен, и я думаю, что среди кузнецовских шедевров он займет не последнее место.

Двадцать первого февраля сего года скончался Владимир Лептагов — создатель и в течение пятидесяти лет бессменный руководитель хора «Большая Волга». Хотя он и был немолод, смерть его для многих была неожиданна, но еще больше всех поразило то, как неприлично быстро после его смерти распался хор. Коллектив, которому самой судьбой назначено было носить имя Лептагова, прекратил существование, похоже, сразу вслед за кончиной своего главы. Настоящий позор — что он не пел даже на его похоронах.

Не пожалеть, что «Большой Волги» теперь нет, невозможно. Каждое лето хор на два месяца собирался в полном составе недалеко от Кимр, в строгих черных костюмах выстраивался на надпойменных террасах по обе стороны Волги, и звук, постепенно разгораясь, начинал ходить туда - сюда, как бы соединяя два берега, возводя, перекидывая мост за мостом, которые сами собой поднимались выше и выше, словно по Волге ходили не только баржи и букеты, но и огромные океанские суда. И вот эти пролеты вширь и вверх все раздавились и раздавались, все росли и росли, пока наконец свод, который возводил хор, и небесный свод не соединялись в одно. Да, зрелище было редкое. Я лично знал сотни людей, чей распорядок жизни полностью определялся этими волжскими концертами, которые все свои дела строили так, чтобы не пропустить ни один из них. Общим местом было, что по силе и мощи звука, по его чистоте и красоте хор ни в чем не уступал самой Волге; рецензенты любили писать, да это и впрямь было, что голоса, когда они пели, сливались с рекой и из нее рождались, что они умирали, тонули, растворялись в ней и саму же ее рождали, поднимали, несли, так что река разливалась, как море, затопляя все окрест. Везде, и вверху и внизу, была вода, вода и их голоса.

Настоящих конкурентов у Лептаговского хора, конечно же, не было, хотя, как известно, Хоровое пение издавна на Руси в почете. Впрочем, конкурентов с успехом замещали недоброжелатели. Говорили, что чуть ли не в каждом районном городке у Лептагова были свои люди, и все лучшие голоса рано или поздно оказывались в «Большой Волге», что высокие партии у Лептагова, словно в Италии, сплошь пели кастраты, отсюда особая, никаким другим способом не достижимая чистота и одухотворенность звучания, причем, этих кастратов поставляла ему строжайше запрещенная у нас по причине своего изуверства секта скопцов, с которой он еще до революции был тесно связан и для коей давно уже сделался главным прикрытием.

Дискантные голоса были и вправду из скопцов и, когда они выстраивались на низком, левом берегу Волги (высокие голоса он ставил всегда на низком берегу, а низкие — басы, баритоны — на правом, высоком, чтобы выровнять, уравновесить конструкцию) — это и впрямь было полным собранием скопческого согласия, и стоило НКВД захотеть, враз можно было повязать всех. Но эта организация, в других случаях весьма решительная, ни на одну акцию против «Большой Волги» так и не решилась, более того, известно, что за всю советскую историю хора вообще не был арестован ни один из певцов, а ведь не только высокие голоса, но и низкие тоже должны были привлечь внимание чекистов. Многие из них были эсерами, причем раньше входили в боевое крыло партии, а с его членами никогда не церемонились. Однако в «Большой Волге», будто на необитаемом острове, они уцелели. Нет сомнения, что у Лептагова с верхушкой партии и с НКВД действительно были тесные отношения, но как это началось, почему, чем сделался он им так необходим, что они закрывали глаза и на скопцов и на эсеров, еще долго останется тайной. Ясно одно: Лептагов был изъят из общего порядка вещей, и чем больше люди это понимали, тем больше его не любили, боялись. И по-моему, когда он умер, многие испытали одно — облегчение.

Речи на его панихиде были настолько сухи и холодны, а ведь то, что он сделал, его хор (пение, звучание его хора, какая-то запредельная мощь звука, вместить который никогда бы не смог ни один храм, ни один концертный зал) — ведь это и вправду был голос Bceгo народа. Недаром иностранцы называли «Большую Волгу» новым чудом света. И, кстати, что бы ни говорили о Лептагове и о тех средствах, которыми он создавал и столько лет поддерживал славу своего детища, если мы вспомним о воспитании народа, о внесении в народ, в самую душу его прекрасного, о научении народа прекрасному, то такое ощущение, что Лептагов сделал здесь не меньше, чем вся русская культура, во всяком случае современная ему русская культура.

Волею случая мой отец неплохо знал Лептагова, знал еще с тех времен, когда он и не думал заниматься хоровым пением. Лептагов тогда не представлял собой ничего особенного, но они вращались в одном музыкальном кругу, любили по большей части одних и тех же композиторов и, естественно, симпатизировали друг другу. Впрочем, настоящей теплоты между ними не было. Потом Лептагов уехал из Петербурга, и дальше, когда он снова возник уже вместе с хором, они отношений не поддерживали, хотя отец и знал, что я пою у Лептагова.

Так же, как и мой отец, Лептагов принадлежал к ближайшему окружению той группы композиторов, которую у нас принято именовать «могучей кучкой». Он был последним учеником Танеева, последним из тех, чье образование все прошло под танеевским руководством. Через того же Танеева он с детства знал едва ли не каждого, кто профессионально музицировал в его время. Он рано оказался в центре их идей и споров, для многих вещей и исполнений он был первым слушателем, что, конечно же, не случайно — в этом качестве он был сразу же замечен и оценен. У него не было того гонора и амбиций, что у Скрябина, да и у других, куда менее талантливых, чем Скрябин, молодых людей, которые все хотели перевернуть, устроить революцию; если не в жизни, то хотя бы в музыке отменить бывшее до них, создать новый мир и стать в этом мире первыми и единственными. Он был всегда хорошо одет, скромен, уважителен, в то же время в нем было много той восторженности, той мгновенной и безусловной влюбчивости, которая так необходима любому автору. Вполне естественно, что за Лептаговым скоро утвердилась репутация тонкого знатока.

В сущности, это не было неправдой: он действительно обожал музыку и недурно в ней разбирался. Он любил ее всю, и всех, кто ее делал, он любил тоже. У него не было жестких пристрастий и долго не было усталости от звуков; хорошую музыку он мог слушать бесконечно. Лептагов и сам понемногу сочинял, но эти его опыты никем, в том числе и Танеевым, всерьез не принимались. Он не был оригинален, он чересчур искренно любил многих и совсем разных композиторов, чтобы быть оригинальным. Конечно, то, что он делал, было не плагиатом, но и по-настоящему новым тоже не было. Когда он играл свое, у всех было ощущение, что они это уже где-то слышали. Впрочем, его опусы тех лет мелодичны и вполне приятны. Правда, позже и в Лептагове, наконец, накопились усталость и раздражение. Музыки, всего: и инструментов, и сочинений, и манер, — было в мире чересчур много, и он вдруг понял, что переполнился, что каждая новая вещь лишь усиливает хаос, превращает то, что он так долго и так тщательно в себе отбирал, в какофонию. Возможно, в первую очередь это было связано не с самой музыкой, а с необходимостью немедленно после прослушивания говорить какие-то слова, комплименты, с ходу делать разбор сочинения. Звукам не давали в нем отлежаться и отстояться, найти свое место. Это было вполне естественное людское насилие, но однажды он резко перенес его на музыку. Он хорошо помнил, как вся она стала казаться ему неискренней и манерной, искусственными стали казаться ему голоса инструментов; когда он слушал, во рту у него теперь появлялся железный привкус, будто из десен шла кровь. Не сомневаюсь, что рано или поздно это должно было пройти само собой, ему просто надо было дать время.

В начале века, кажется, в 1910 году на одном из первых многопалубных пароходов, называвшемся «Град Китеж», Лептагов проделал путь от Астрахани до Нижнего. В Астрахань он приехал из Москвы на поезде, и получилось, что он дважды подряд, причем совершенно разными путями, пересек Россию. В те годы он уже вовсю интересовался церковной музыкой, в первую очередь и по преимуществу хорами, и пароход с его палубами показался ему идеальной площадкой для хора, пожалуй, даже лучшей, чем храм. Частенько его посещала мысль, что пароход именно для этого и создан, остальное же — довесок. В первую очередь его прельстила отрешенность, изъятость парохода из этого мира. Плыл он медленно и ровно, словно и впрямь неизвестно зачем и куда, и уж точно неизвестно зачем оказался на нем сам Лептагов, и это странное для парохода название, как бы зовущее, манящее на дно. Часами сидя на палубе или на корме, откуда всего удобнее было следить за неспешно отступающими назад берегами — получалось, что они уходят в прошлое, — Лептагов почему-то был свято уверен, что так же должны смотреть на пароход и те, кто оставался на берегу и вместе с тем же берегом навсегда уходил назад. Он был убежден, что иначе и невозможно смотреть на это странное существо, возникающее из-за ближайшей излуки и через несколько минут скрывающееся за очередным мысом. Пароход был текуч, будто вода, в нем все было иллюзорным, ничего не меняющим и ничему не мешавшим, он уплывал, и снова возвращались старые природные звуки, но и они тоже были медленны, протяжны, плавны, как и должны звучать голоса в хоре и какой ему показалась сама Россия и из окон поезда и сейчас, когда он смотрел на нее, сидя на нижней палубе. Потом, уже вернувшись в Москву, он в одной из газет прочитал, что казахи и калмыки приходили из степей, каждые со своей стороны Волги, и неделями кочевали вдоль берега, чтобы увидеть эти плывущие города, и что они, огромные, многоярусные, всегда — и ночью и днем — сверкающие и звучащие, так поразили номадов, что у местных сказителей теперь нет более популярной темы.

Он тогда очень огорчился, прочитав это, потому что в его представлении от парохода ничего не должно было оставаться: как звук, он должен был растворяться без следа. Я уже говорил, что на «Граде Китеже» он больше всего любил нижнюю палубу, где было ближе К воде, но ему нравилось и то, что палуб много. Пароход был словно взят из этих народных поверий о рае: палубы, будто небеса — первое, второе, третье; семипалубных кораблей пока еще, правда, не строили, но третья, верхняя, где находились каюты первого класса и люксы, в сущности, мало уступала настоящему раю.

Кроме отдыхающих, в этот раз на корабле плыло и множество всяких знаменитостей, в том числе музыкантов. Самые известные были приглашены для рекламы и плыли, естественно, бесплатно, остальные — за полцены. На каждой палубе было по гостиной с очень хорошим роялем, которые все время были в деле. Шел нескончаемый музыкальный марафон. Сначала это абсурдное смешение самых разных музыки стилей исполнения буквально бесило Лептагова, а потом он вдруг смягчился, даже обнаружил тут очень богатую, прямо напрашивающуюся на разработку идею. Это сумасшедшее попурри давало бездну возможностей никого ни о чем не спрашивая разом проиграть его любимые мелодии и цитатами выстроить то, как он понимал музыку. Можно было на пальцах показать каждому и всем им вместе их неполноту и сразу же, пока они не успели отчаяться, поставить на себе крест — соединить, достроить до целого. Дать то, в чем они теперь впервые должны были почувствовать нужду, дать им возможность прижаться, опереться на своего собрата, полюбить другого, как самого себя и даже больше, чем самого себя. Он представлял, как скажет им, что это не злая шутка, ничего страшного не произошло, они и вправду лишь часть, но это воистину часть небесной райской гармонии, никто из них не обманут.

Несмотря на этот вполне светлый вывод, он после возвращения в Москву свои музыкальные знакомства резко рвет, перестает ходить на концерты и не следит ни за какими новинками. Это ни в коей мере не связано с человеческими качествами его прежних знакомых, его пресыщение — чисто музыкальное, и даже если верить письмам Лептагова матери (они сохранились и очень подробны), разочарован он не столько самой музыкой, сколько тем, что могут дать инструменты, их неспособностью, несмотря на новации и усовершенствования, приблизиться к человеческому голосу, тем более его заменить. В общем он начинает осторожно проповедовать взгляд, что только человеческим голосом можно разговаривать с Господом — все остальное от лукавого. Возможно, подобный нигилизм — реакция на предыдущую всеядность, но скорее, и об этом есть в одном из ответных писем матери к Лептагову, в нем начинает вызревать художник, и вот так поставить крест на том, чему он поклонялся раньше, для него — единственный шанс расчистить себе площадку. Написано это ею мельком, нигде не развито, но сразу же им замечено и высмеяно. Лептагову тогда было уже двадцать пять лет, для музыки, где, как известно, дар становится явен очень рано, он был старик, и он не верил, что способен сделать что-нибудь достаточно интересное и самостоятельное. Может быть, именно поэтому революция, им затеянная, в итоге оказалась столь склонна к крайностям.

Через год он тем не менее и вправду начинает работу над большой ораторией — только человеческие голоса, но рисунок чрезвычайно, то есть просто до невозможности причудливый. Предполагалось, что называться она будет «Титаномахия». С этой ораторией он очень спешил, скоро должен был быть спущен на воду и отправлен в первое плавание самый большой в мире океанский лайнер, английский «Титаник», строительство его шло восьмой год и вот, кажется, приблизилось к финалу. Во всяком случае была объявлена и дата отплытия, а желающим, коих, если верить газетам, нашлись тысячи, продавались билеты.

И вот для этого несомненно всеевропейского события Лептагов хотел написать очень необычную ораторию, сюжет которой — битва Титанов с богами-олимпийцами. Перекликаясь с названием корабля, оратория, как он предполагал, могла стать центром всей культурной программы на «Титанике». На сей предмет был объявлен конкурс, и Лептагов считал, что у него есть неплохие шансы, если он, конечно, успеет. Работал он над «Титаномахией» быстро и легко, был ею очень увлечен, тому много свидетельств, и все-таки от нескольких людей я позже слышал, что Лептагов говорил им, что должен был писать совсем другую вещь, но не смог решиться, испугался. «Титаномахия» дала ему возможность бежать.

Главную тему оратории, битву Титанов с богами-олимпийцами, Лептагов попытался построить на странном для современного уха соединении греческого хора с английскими народными мелодиями. Греческий хор — все перипетии сражений от оскопления Урана до низвержения Титанов в подземный Тартар, воинские подвиги, кровь, страсть, стихии, рок и судьба — он думал смягчить и утишить английскими балладами. Англичане — моряки, китобои, рыбаки — и их жены, стоящие на причале или просто на камнях, пение тех, кто уходит в море, прощается с родными, никогда не зная, вернется ли, и голоса их жен, тоже не знающих, увидят ли того, кого провожают. И все же они верят, что суженый вернется, что Господь не даст ему сгинуть, и об этом поют. Мы долго слышим голоса и тех и других, пока они, наконец, не тонут в завываниях ветра, там, где корабль выходит из бухты — защитницы и хранительницы. Дальше океан — тоже один из Титанов, но вставший на сторону богов.

Греки, как и англичане, хорошо знали звучание моря, они тоже были моряками и рыбаками, для обоих народов море было родным, и Лептагову сразу удалось это нащупать. Английские партии: любовь, верность, грусть, печаль — нигде не мешали греческому хору, наоборот, оттеняли, подчеркивали то, что он пел. Единственное серьезное отступление от классического сюжета, которое он себе позволил, это дал каждому из Титанов суженую, и партией и одеянием очень похожую на жену моряка. Она провожает его на битву, провожает, уже зная, как мойры сплели его судьбу и кто победит в этой войне. Но она не вправе ему это сказать, не вправе даже предупредить голосом или слезами. В газетах Лептагов прочитал имена тех, кто должен плыть на «Титанике», так что ни одна партия не была написана им вслепую: он учитывал и особенности голоса, и темперамент певцов, заранее предвкушая, как всем им угодит.

Работа поначалу шла очень быстро, и главное, Лептагову, пожалуй, впервые в жизни то, что получалось, нравилось, но, едва перевалив середину, он сбился. Новизна того, что выходило, вдруг его испугала. Перейдя экватор, он стал сомневаться в каждой ноте, бросал, возвращался назад, снова пытался продолжить работу, снова бросал. Написанное теперь казалось ему столь несусветным авангардом, который терпим быть не мог. Две недели он совсем не притрагивался к оратории, прожил это время на пустой даче в Царском селе, а потом его вдруг осенило, что в гимназии, в которой он учился, вроде бы есть неплохой хор, и почему бы ему не попробовать договориться с ним поработать. В сущности, чтобы понять, что к чему, ему надо было услышать вживую лишь несколько самых рискованных кусков.

Музыку там преподавал его старый знакомый по консерватории, благодаря которому ему в итоге со всеми от учебного округа до инспектора удалось договориться, хотя сложностей поначалу было немало. С хором тоже были проблемы: репутация его оказалась дутой, он не был спет, хотя хороших, по-настоящему хороших голосов было порядочно. Это, как и то, что гимназисты неожиданно с восторгом приняли предложение, было для Лептагова подарком.

Конечно, гимназисты никогда бы не справились со всеми партиями «Титаномахии», но хор их сделался основой, которую Лептагов мог перестраивать дальше. Для этого ему, в частности, очень пригодились другие старые связи. Увлекшись хоровым пением (это увлечение, как почти у всех, началось у него со знаменитого знаменского распева), он в свое время обошел многие храмы, завел знакомства и среди священников и среди регентов — теперь они пришлись весьма кстати. Особенно его порадовало, что люди охотно отзывались, даже благодарили за приглашение. В конце концов разрешилась и еще одна проблема, весьма его волновавшая. Почему-то Лептагов с самого начала решил, что хор, для которого он пишет «Титаномахию», по составу должен быть чисто мужским. И сразу сделалось непонятно, где найти столько высоких и совсем высоких мужских голосов. Но ему повезло и здесь, причем на сей раз помогло правительство.

Полгода назад по Петербургу прошла волна арестов в хлыстовской и скопческой общинах, потом серия процессов над ними. Перипетии судебных заседаний освещались очень широко, и среди того, что попалось Лептагову на глаза и поразило его, были духовные стихи сектантов, а также весьма живописный рассказ одного из ренегатов о хлыстовских радениях, среди прочего, о том, как они эти стихи пели. Он продолжал интересоваться обеими сектами и дальше, а когда рвение властей ослабло и страсти сами собой улеглись, Лептагов опубликовал в музыкальной газете короткую, но вполне благожелательную заметку о том, что духовные стихи и страды скопцов, несомненно, — часть народной культуры, очень важная ее часть, которую отнюдь не надо пытаться извести под корень.

Статья была замечена, через несколько дней Лептагову позвонил один из руководителей скопческой общины и сказал, что если ему действительно интересно, что и как они поют, община готова помочь. На самих радениях Лептагов, конечно, ни разу не был, но ему дали несколько тетрадей текстов, кроме того, однажды у него дома и специально для него с обеда и до позднего вечера целый скопческий хор пел свои страды.

Такое внимание было неудивительно: после недавних очень жестоких гонений сектанты находились в тяжелом положении и искали союзников где только можно. Лептагов это понимал и все равно был тронут. На этом его связи со скопцами как будто оборвались, но теперь, когда ему понадобились для хора их голоса, он после долгих колебаний все же решился к ним обратиться. Он очень боялся этого разговора, начал с бесконечных расшаркиваний и извинений, что партии, которые придется исполнять скопцам, буде они согласятся у него петь, мало похожи на духовные стихи, однако в ответ его спокойно заверили, что это неважно — он друг, а они всегда поддерживают друзей.

Эта суета и хлопоты не были напрасными: первые же спевки сняли большинство лептаговских страхов, оратория безусловно звучала, и он постепенно снова возобновил работу. Впрочем, шла она медленнее, чем раньше, да Лептагов и не форсировал. Из-за трехмесячного перерыва он выбился из графика и шансов успеть у него не оставалось. Азарт прошел, чему он, пожалуй, был даже рад. Он вообще как будто охладел к оратории, хотя сам не знал, почему. Спевки продолжались, у него по-прежнему была редкая возможность чуть ли не в тот же день проверить и услышать каждый законченный кусок, он видел, что пишет сейчас не хуже, чем раньше, но то ли музыка, то ли сюжет вещи все больше его раздражал, все больше казался ему надуманным и фальшивым.

Однако не исключено, что эту фальшь видел лишь он: музыканты, бывшие на спевках (Лептагов держал двери открытыми), как один, отзывались о музыке восторженно. Да и хористы, от скопцов до гимназистов без исключения, работали на спевках с очевидным увлечением. Впрочем, эти внешние свидетельства не очень и важны, речь здесь идет о Лептагове, о том, как понимал музыку именно он — остальное лишь обрамление текста. Возможно, ответ в том, что он тогда просто уже перерос то, что писал. Или понял, что дар, который у него есть, дан ему совсем не для этой вещи.

Лептагов продолжал дописывать «Титаномахию» и вчерне сравнительно скоро ее закончил, но и продолжая работать, он чаще и чаще возвращался, даже начал набрасывать музыку, которую собирался писать до «Титаномахии». Тогда в нем был страх перед ней, настоящий страх — теперь он почти прошел. «Титаник» освободил его, дал легкость, которой раньше в нем не было и которая была нужна ему и для музыки и для себя самого. Эта работа раскрепостила его, сделала настоящим композитором, и он, вне всяких сомнений, был ей благодарен.

Судя по воспоминаниям очевидцев, впервые «Титаномахия», правда, еще отдельно, по кускам, но от первой ноты до последней была пропета хором ровно за сутки до отплытия «Титаника», то есть 8 апреля 1912 года. Было это в актовом зале третьей Петербургской гимназии; зал был полон до отказа, да и не только зал — забит был и коридор. На этом прослушивании присутствовали многие из тех музыкантов, кого он уважал, и всеми оратория была оценена очень и очень высоко. Были, конечно, отдельные шероховатости, нестыковки, но это ерунда. Очевидно было, что пришедшие поражены. Никто от Лептагова ничего подобного не ожидал — это была настоящая, без намека на ученичество, очень сильная, очень новая и странная музыка. Эта новизна и сила больше всего и поразили присутствующих. Людям редко легко принять, когда на их глазах из обычного школяра рождается законченный мастер, причем даже не понимаешь, откуда в нем это. Но здесь сомнений ни у кого не было. Судьба подарила Лептагову семь дней триумфа, хотя вряд ли полного. Он не был весел, даже когда принимал поздравления — необходимость заканчивать, отделывать ораторию тяготила его, и все же семь дней он прожил с пониманием своей силы, с пониманием того, что она в нем есть. А потом 16 апреля в «Петербургских ведомостях» появилось короткое телеграфное сообщение, что «Титаник» — самый безопасный в мире корабль, краса и гордость британского пассажирского флота — затонул.

Сначала это было никем и ничем не подтвержденное сообщение, однако еще через день подробности катастрофы пошли уже косяком. Две недели первые страницы газет сплошь были отданы этому кораблекрушению; и не только в Европе, но и у нас, в России — везде только и говорили об опасностях плавания в субарктических широтах, об огромных айсбергах, которые ветрами и течениями иногда выносит далеко на юг, и о злосчастном «Титанике», натолкнувшемся на одну из подобных ледяных гор. Хотя, конечно, столкновение было немыслимой случайностью, газеты писали о катастрофе очень резко, все были единодушны в том, что, прокладывая маршрут, судоходная компания была обязана предусмотреть такую возможность, эксперты, кроме того, отмечали явные ошибки в конструкции лайнера, из-за которых корабль, разрекламированный как непотопляемый, пошел на дно в считанные минуты. Особенно зло говорили о чуть ли не двойной нехватке спасательных шлюпок, из-за чего погибли сотни и сотни невинных людей.

Я пишу об этом столь подробно, ссылаясь и на экспертов, и на газеты, потому что Лептагов и тогда и до конца своих дней свято верил, что ни компания, ни верфь не имеют никакого отношения к гибели корабля — причина катастрофы в нем одном, в нем и в его оратории. Он был убежден, что не должен был писать этой музыки, не должен был в нее бежать, и эти люди заплатили своими жизнями, чтобы он это понял. Объяснить ему, что это бред, не было никакой возможности, тем более, что по-своему он был весьма убедителен.

В то время уже вовсю печатались воспоминания чудом спасшихся пассажиров, воспоминания очень странные, в которых ужас, сумасшедший ужас перед тем, что им довелось пережить, был, будто они так и остались безумны, изысканно переплетен с бездной красивых и даже изящных подробностей. Они и вправду очень красиво описывали, как сверкающие тысячами огней палубы одна за другой уходили под воду и свет этот был виден еще очень и очень долго, как в кают-компаниях, где до последнего мгновения продолжали играть оркестры, танцевали обреченные на гибель пары, а на мостике в полной парадной форме, словно приветствуя стихию, стоял капитан. Подобных деталей, которых, кажется, действительно неоткуда взять, кроме как из дурацкой оперной постановки, было великое множество.

Свою виновность в происшедшей трагедии Лептагов отнюдь не скрывал: о ней, причем лично от Лептагова, слышали и по многу раз все, так или иначе связанные с ним люди. Да и не только они. Можно сказать, что он занимался самой настоящей пропагандой этой версии. Дело дошло до того, что он, уязвленный, что никто не хочет предъявлять ему официальных обвинений, дал одной из больших газет интервью, где все это высказал. Интервью не очень интересное, но газета дала к нему комментарии вполне показательные для той эпохи, когда все от мала до велика были увлечены спиритизмом и мистикой. Среди прочего в них подробно разбирался вопрос, почему Лептагов, зная о предстоящей гибели корабля и не успевая предупредить экипаж и пассажиров естественными для него музыкальными средствами, не послал на адрес компании срочную телеграмму с сообщением о неминуемой катастрофе. Конечно, писала газета, нетрудно себе представить, как такое послание было бы принято в Лондоне, но во всяком случае совесть у Лептагова была бы чиста.

Все это в итоге оказалось для «Титаномахии» совершенно исключительной рекламой, и когда неделю спустя с одной целью — доказать, что преступник именно он, — Лептагов, предложил хористам снова исполнить ораторию, причем на этот раз целиком, с либретто, тоже им самим написанным, успех был оглушительный. Слушатели биссировали даже тогда, когда он во всеуслышанье заявил, что исполняется оратория отнюдь не в память о погибших — это не реквием по ним, а его свидетельские показания, цель которых — сделать для всех явным, кто убийца.

Это первое полное исполнение оратории надолго должно было быть и последним: ведь позже, по свидетельству близких друзей, Лептагов почти на полгода вообще отошел от музыки, замкнулся в себе и говорить с ним о «Титаномахии» стало пустым занятием, однако оратория исполнялась целиком еще минимум трижды. Всякий раз дело происходило вопреки не только воле, но и прямому запрету Лептагова, соответственно принимались экстраординарные меры, чтобы для него это осталось тайной. Инициатором концертов был хор, и они были благотворительными. Это все, что я смог узнать. Следует сказать, что о Лептагове этих месяцев есть и иные воспоминания, их оставил известный петербургский врач-психиатр профессор Старицын, его тогда пользовавший. Старицын, которому в конце концов удалось поставить Лептагова на ноги, утверждает, что больной был вполне контактен, разговоров ни на какие темы не избегал, наоборот, часто был весьма словоохотлив. Как многие крупные музыканты, он был человеком странным, с врачом разговаривал, словно со священником, во всем, начиная с первых детских воспоминаний, видел свою вину, каялся, однако трудно сказать, чтобы это далеко выходило за рамки нормы.

Что касается конкретно судьбы «Титаника», он часто, будто очевидец, рассказывал врачу, как это тогда на корабле было, рассказывал, как в тщетной надежде спастись люди перебегали с палубы на палубу, все выше и выше вверх, все дальше и дальше от волн на самые ближние к небу и к Богу райские палубы и что точно так же был устроен мир в его оратории; он тоже шел ярус за ярусом — страшный Тартар, земля, небо — ив каждом ярусе борьба между океаном и кораблем разгоралась с новой силой, титаническая, исполненная мощи борьба и все же неравная и безнадежная, так что он, когда писал, уже видел, как союзники Зевса, сторукие великаны-волны слизывают со спасительной палубы одного человека за другим. Видел он и конечную гибель, низвержение Титаника в Тартар, откуда возврата нет. Он все это видел сам, все это было ему открыто, кричал он во время первого визита к Старицыну, но он ничего не понял, не понял, что это правда, что это всерьез, и никого не предостерег.

В своих записках Старицын отмечает, что Лептагов сознавал, что на его слова никто никогда не обратил бы внимания, просто сочли бы еще одним сумасшедшим, но роли это для него не играло.

Как часто при такого рода заболеваниях бывает, безудержное покаяние, реклама и тиражирование своей вины довольно быстро сменились у него попытками уничтожить улики, материальные свидетельства этой вины, то есть ораторию. Сознание, что он написал «Титаномахию» и, следовательно, никакого прощения ему быть не может, парадоксальным образом сочеталось в нем с верой, что если подчистую истребить, уничтожить ноты, наброски либретто, прочее, связанное с ораторией, — зло исчезнет само собой и мир снова придет в равновесие. Сначала у себя дома, а потом с неожиданной хитростью и изобретательностью в домах своих хористов и друзей он выискивал каждую бумажку, на которой было хоть что-нибудь, относящееся к «Титаномахии», и тут же жег, заливал кислотой, рвал на мельчайшие кусочки, топил, засунув в консервные банки, словом, изничтожал всеми мыслимыми способами. Скоро это стало известно музыкантам, и они принялись прятать от него ноты, но это помогло мало: в Петербурге конца не было рассказам, на что он идет, лишь бы раздобыть партитуру, от заурядного воровства до совершенно неправдоподобных унижений. Вообще человек довольно сильный и даже властный, он у некоторых из своих хористов буквально валялся в ногах, пытаясь вернуть ораторию, а были еще и подкуп, и шантаж: скопцам и эсерам он, например, не раз угрожал, что выдаст их целиком, до последнего человека, полиции, и на все это, как ни дико такое слышать, он в самом деле готов был пойти. Эсеры тогда установили за ним тщательное наблюдение и на специальном заседании ЦК партии было принято решение о ликвидации Лептагова при первой же угрозе его контактов с полицией. Лептагов остался жив лишь чудом. Во время своих безумных метаний по Петербургу он по чистой случайности не оказался в полицейском управлении, где хранился полный экземпляр «Титаномахии». Лептагов об этом знал, даже разработал план, как партитуру изъять, но потом, к частью, о ней забыл.

Какое-то время он, наверное, и впрямь верил, что ему удастся уничтожить всякие следы оратории, самую память о ней, но запал у него постепенно проходил. Тем более весь этот шум, эти ни с чем не сообразные скандалы и сплетни день ото дня прибавляли вещи популярности, и скоро разные люди, в том числе к хору вообще отношения не имеющие, стали усиленным образом восстанавливать и тиражировать ноты. Куски «Титаномахии», правда, небольшие, из-за трудностей с голосами теперь можно было услышать на многих домашних концертах. Скоро о таких музыкальных вечерах узнал и Лептагов, и это спровоцировало, а может быть, совпало с тем, что он вдруг понял всю бессмысленность, безнадежность своей охоты. Домашние концерты весьма заинтересовали его, даже как будто возобновили в нем звучание оратории, во всяком случае, он совершенно неожиданно для Старицына принялся тому объяснять, что если что и удалось ему в «Титаномахии», то это движение голосов, очень причудливое, все время идущее контрапунктом, все время то прерывающееся, то вновь возникающее.

В основной линии, вполне греческой и вполне героической, он сознательно был традиционен, говорил он Старицыну, впрочем, и в английских и шотландских народных мотивах он тоже старался быть привычным и узнаваемым, но вот в переходах, когда из одного рождалось другое, когда и из того и из другого рождались волны и ветер, вся эта

бесконечная несвобода и зависимость тех и других звуков, чисто корабельная несвобода, ведь как бы ни был велик мир — за его пределы не убежишь, корабль же еще меньше.

Старицын был превосходным врачом, и он поймал этот короткий период, когда состояние Лептагова серьезно улучшилось, и сумел так повернуть дело, что тот сам захотел пойти и объясниться с хором. Это было необходимо. Последние недели с откровенным и общеизвестным сумасшествием Лептагова, с его ни с чем не сравнимой охотой за собственными нотами завязали вокруг него столько ненормальных отношений, что, не развязав, хотя бы не начав развязывать эти узлы, нечего было и думать вернуть его к обычной жизни. Старицын был достаточно трезв, чтобы понимать, что один разговор вряд ли утишит это сообщество — чересчур сильно оно взбаламучено, но хор безусловно был центром всех отношений Лептагова с миром, здесь были самые горячие его почитатели и самые отчаянные его враги, остальное было производным, и сумей он договориться с хором, можно было бы считать, что половина дела сделана.

Но проблем накопилось так много, что Старицын потом любил говорить, что временами ему казалось, будто он и сам сходит с ума, во всяком случае куда лучше понимает суть лептаговского бреда. Во-первых, хор с невероятной, настойчивостью осаждали известнейшие в Петербурге музыкальные антрепренеры. Не только провинциальная опорная сцена, но и крупнейшие площадки обеих столиц буквально молили об этой оратории, гарантируя полный сбор при самой высокой стоимости билетов и неограниченном количестве исполнений. Гибель «Титаника» сделала лептаговской вещи такую рекламу, какую и представить невозможно. Никто не желал слушать ничего другого. Старицына это поразило не меньше, чем прежде Лептагова.

Но антрепренеры были лишь внешним оформлением безумия, и от них хор достаточно быстро сумел отвязаться. Начался новый театральный сезон, и большинство их брата разъехались с труппой по городам и весям. Труднее всего Лептагову оказалось найти общий язык с хором, хотя тот по-прежнему смотрел на него как на Бога и царя. Хор хотел репетировать и хотел петь и был в этом совершенно непоколебим. На гимназистов не действовали ни те доводы, что приводил, буквально умоляя и плача, Лептагов, ни давление учителей и родителей. Они были убеждены, и говорили это, что вне зависимости от намерений самого Лептагова им написан гениальный реквием по погибшим и они должны, просто обязаны проехать с ним по России, а потом, может быть, и по Европе. Намеренья их были чисты, здесь не было и намека на меркантилизм — весь сбор до последней копейки они собирались отдать на помощь жертвам кораблекрушения. Но с гимназистами совместными усилиями учителей, родителей и, конечно, Лептагова, наверное, удалось бы справиться, куда сложнее было договориться с прочими частями хора.

Как стало известно Старицыну от одного из его пациентов, служившего в полиции, в то время, когда Лептагов был болен, под прикрытием хора окрепла весьма боеспособная группа эсеров-террористов. Через них, кстати, к эсерам пришли и стали революционными песнями большинство мелодий его оратории, посвященных героической и неравной борьбе: собственно, все мелодии, так или иначе касающиеся жертвенности и героики, храбрости, смелости, готовности на подвиг, да и многие британские мелодии с их темой прощания с героем, одиноким героем, который уходит на смерть, уходит, зная, что вернуться назад ему не суждено. Он уходит без страха, веря, что его смерть необходима.

И все-таки в этой ценности хора и для эсеров, и для скопцов было немало непонятного, казалось, она должна была быстро сойти на нет, уже должна была сойти на нет. В конце концов, то, что хор используется как крыша для нелегалов, полиция теперь знала, мелодии были взяты и использованы, значит, было еще что-то, причем куда более важное. Одно, хотя и не главное, они псе же поняли. В «Титаномахии» и скопцы, и эсеры, и гимназисты нашли, увидели намного больше, чем, как думалось Лептагову, он туда вложил; они пропустили его музыку через свою жизнь, и музыка оказалась открыта, достаточно легка и свободна, чтобы с ними со всеми соединиться. И вот, пройдя через его хористов, она как бы от каждого зачала, а потом во множестве произвела на свет Божий нечто странное и разноязыкое, от чего Лептагов, не задумываясь, хотел откреститься.

Эта работа зашла тогда уже очень далеко; вот, например, что нашли в «Титаномахии» всегдашние его любимцы скопцы. Год назад в Петербурге был разгромлен большой их корабль. Полиция арестовала несколько десятков скопцов, и они по обвинению в принадлежности к изуверской секте были или сосланы в Сибирь, или отданы под надзор все той же полиции в европейских пределах империи. Петербургский корабль был главным, прочие, на которых они, как Ной с семейством, пытались спастись посреди кипящего моря зла и греха, моря блуда и похоти, отпочковались от него; здесь же, в Петербурге, хранились и наиболее почитаемые ими святыни. Благодаря хору Лептагова им не просто удалось собрать силы и заново отстроить свой Ковчег, восстановить разрушенное, нет, жизнь на нем сейчас буквально бурлила. Никогда раньше они не пользовались такой свободой: по два-три раза в неделю они собирались в актовом зале гимназии и пели чуть ли не всей общиной, снова широко вели в городе пропаганду, и результат был налицо, десятки новых братьев и сестер накладывали на себя не только малую, но и большую печати.

Нынешний руководитель общины, тот самый, что когда-то вызвался помочь Лептагову с дискантными голосами, теперь говорил, что хор Лептагова — дело во всех смыслах богоугодное, и помогать ему скопцы будут всегда. Не важно, говорил он же, какие намеренья были у Лептагова, человеку вообще не дано знать, для чего предназначил его Господь, смерть старого мира стремительно приближается, на смену ему идет светлый мир добра, и Лептагов у суждено быть одним из главных орудий его утверждения. В свои духовные стихи скопцы еще после первых репетиций начали включать те части оратории, где речь шла о Кроносе, отсекающем у Урана яички, дабы зачать тот больше никого уже не мог. Сын, оскопляющий отца. Маленький серп и три капельки крови, проливающиеся на землю, — матерь всего сущего, — из которых рождаются злобные, мстящие за Урана Эринии — похоть и грех этого мира. Кронос сразу же стал почитаться скопцами едва ли не святым, хотя хорошо известно, что он отнюдь не отличался воздержанием. Но это было вынесено за скобки: здесь он был праведен, там — нет, и праведного Кроноса они сберегли для себя, прочий же был вычеркнут и забыт.

Знакомство Лептагова с т ем, что в его отсутствие хор сделал с «Титаномахией», как он ее препарировал, как использовал и во что превратил, сыграло, что, наверное, странно, решающую роль в его выздоровлении. Процесс реабилитации длился месяца три и был крайне неровен. Отношение Лептагова к происходящему менялось тогда, пожалуй, не реже, чем в гражданскую войну власть на Украине, но и там и тут строй, что в конце концов установился, был вполне прочен. Мир сделался иным, казалось, никаких корней в прошлом не имеющим, однако даже мысль, что может быть по-другому, никому в голову не приходила.

Еще в начале этого срока, когда Лептагов дирижировал впервые после перерыва, его заинтересовали те совершенно немыслимые толкования «Титаномахии», которые он услышал в пении скопцов и эсеров, настолько заинтересовали, что он неожиданно для всех — и в первую очередь для самого себя — стал их откровенно поддерживать. Изыски хора лишь подтвердили его старое убеждение, что любая музыка, чтобы быть хорошей, должна заключать в себе почти универсальную отмычку, должна мочь, уметь входить в каждого отдельно го человека и сразу быть там своей. То есть она не должна отторгаться ни той жизнью, которую этот человек прожил, ни теми мелодиями, которые в нем уже есть. И она ни в коем случае не должна ревновать, пытаться все это заглушить. Однако время, когда он с благосклонностью взирал на упражнения хора, было недолгим. Прошла неделя, и настроение его изменилось, ему сделалось ясно, что музыка, которую он писал, без особого сожаления растащена и разграблена, от нее просто ничего не осталось, и он не мог этим не оскорбиться. Они ничего не переделывали и не перестраивали, не внесли ничего своего, просто каждый взял то, что ему было нужно, как-то к себе приспособил, а на прочее наплевал.

Не исключено, что в том, что случилось, никто, в сущности, виноват не был, они просто не заметили, что перешли ту грань толкования, которая была возможна, которую «Титаномахия» допускала. То есть они не хотели ничего плохого и не знали, не чувств опали, что разрушают само здание. Когда они пытались петь, сколько бы ни было в них любви и старания, звучала совершеннейшая какофония, но они не слышали, не видели, что «Титаномахия» натуральным образом умерла. Он тогда понял, что объяснять это хористам не имеет никакого смысла, понял и еще одну очень важную вещь. Если эти люди хотят, чтобы он с ними продолжил работу, хотят остаться хором, у него есть право впредь никогда не давать им эту границу переступать. Запрет этот чисто природный, и, значит, нет резонов, чтобы его снять или обойти.

Впрочем, для того, о чем речь пойдет ниже, куда интереснее другой очень странный и очень короткий период, когда, по воспоминаниям Лептагова, понимание «Титаномахии» им и хором вдруг снова сблизилось. Не знаю, кто на кого влиял, но было врем я, когда они и вправду шли навстречу друг другу. Он, вскоре после гибели корабля, стал видеть в «Титаномахии» нечто вроде языческого реквиема, нечто вроде прощания с язычеством. И тут они почти сошлись. Язычеством было пропитано все, связанное с кораблем, от его названия до той совершенно немыслимой роскоши, с которой он был отделан. Англичане словно задались целью возродить век, когда никто ни во что не верил, смерть была презренна и лишь одна только жизнь, праздник и веселие жизни были достойны внимания. Лептагов считал, что теперь, после гибели «Титаника», он и хор равно знают, что это не так, не может бы ть так. Поразившая его при первом прослушивании хора какофония как раз и была этой гибелью, разрушением языческого мира, доказательством его изначальной хрупкости; они всеми своими голосами словно свидетельствовали, что мир без Бога не может быть прочен, и эта же какофония была совершенно необходимым переходом к той музыке, которую он должен был писать и от которой бежал в «Титаномахию».

Он был уверен, что хор понимает не хуже его, что разрушен должен быть весь прошлый строй жизни, ни один камень не останется на своем месте, лишь тогда можно начинать заново. В них было много страсти и веры, и интуиция в них, конечно, тоже была, поэтому те его сомнения, что в «Титаномахии» были, они поймали сразу, и хотя Лептагов был убежден, что создать они ничего не в силах, что вместе они способны лишь к разрушению, сейчас он был им благодарен, что и вынесение приговора старому миру, и приведение его в исполнение они добровольно взяли на себя. Но союзничество с хором было наваждением. Одну или две спевки спустя он сумел взглянуть на то, что они пели, со стороны, и ужаснулся. Партии их были самым настоящим, самым всамделишным гимном язычеству. Страсть, вера были взяты ими из христианства, что-то в оратории не выдержало его и рассыпалось, но главное в идолопоклонстве, наоборот, было спасено и обновлено. Словно на свете никогда не было Иисуса Христа, словно не было этих двух тысяч лет, хор воспевал, славил тех, кто, подобно героям раннего Рима, приносил на алтарь отечества свои молодые жизни и сразу же, следом, — других, кто, как жрецы матери богов Кибелы, в дар ей, ликуя, отсекал острым серпом свою плоть.

Это больше не было дряхлым греческим многобожием, над которым издевались все, кому не лень — искренность, взятая из христианства, готовность каждого отдать жизнь за веру, взойти на Голгофу возродили его. Конечно, они и сейчас поклонялись идолам, но в них было столько давно забытой силы, что, даже стоя рядом, как Лептагов, нетрудно было обмануться.

С этим пониманием связаны по времени последние из его метаний, дальше он оставляет любые попытки помешать хористам делать с «Титаномахией», что они хотят, если это не разрушает звучания. В сущности, ему это нетрудно, к «Титаномахии» он теперь совершенно безразличен.

Постепенно он снова начинает сочинять, хотя нельзя сказать, что все это дается ему легко. Некоторые куски в нем как будто уже есть, и он записывает их с ходу, но дальше часто на неделю застревает на одной строчке. В такие периоды всякий раз в нем растет соблазн попробовать дать хору что-то из уже написанного, но решиться он не может. Откуда в нем этот страх, он не понимает и сам, потому что хор во всем, что касается музыки, снова ему послушен.

Новая музыка, как и «Титаномахия», — об обреченности и близящейся гибели мира. Работая год назад над «Титаномахией», он этого начала не видел, но хор прочитал, услышал о ней еще до того, как корабль погиб, и сразу отнес к себе. Они уже тогда были готовы к покаянию, давно ждали от Господа знака, в этом им нельзя было отказать, В «Титаномахии» они наперегонки спешили покаяться, были истовы и нетерпеливы, словно дети, но все равно он знал, что они вернутся в старую веру, если, дай Бог, беда минет. Сам он был убежден, что нет, не минет, что мир, их мир обречен, но они не желали его слушать, и он ничего не мог с ними поделать, когда они говорили, что Господь смилостивится над ними, что милосердия в Нем больше, чем справедливости. В них, и они не скрывали этого, не было и толики сомнения, что Он предупредил их о близящейся гибели не для того, чтобы они успели подготовиться к смерти, а чтобы раскаялись и продолжали жить.

Лептагов говорил им, что хор вместе с покаянием должен обратиться в истинную веру, собственно, только это и будет истинным покаянием, немыслимо отступить, порвать с грехом и остаться язычником, они же по-прежнему верили, что можно.

Оба и хор, и Лептагов понимали, что хор не обратится, но делали из этого разные выводы: Лептагов — они обречены, хор — покаются и будут спасены. Что же до отказа от язычества, то это вера их предков и грех тут невелик. Так, если, конечно, отбросить разные нюансы и украшения, выглядели события тех трех месяцев в изложении самого Лептагова.

Врач Лептагова Старицын рассказывал о том периоде куда резче. По его словам, Лептагов отнюдь не сразу смог вернуться к полноценным репетициям с хором, а когда вернулся, был поражен его спаянностью и жесткостью. Его слова о прежней преданности и любви — вранье и самообман. Раньше трогательно послушные, наперегонки пытающиеся исполнить то, что он говорит, они разом сделались холодными и подозрительными. Они не скрывали, что смотрят на него как на отца, бросившего, оставившего их, своих детей, а потом неведомо почему вернувшегося. Пока его не было, они сильно изменились: раньше им бы и в голову не пришло, что они без него могут выжить, но они смогли и теперь знали, что могут и дальше жить одни. Стоило ему вдруг забыться и повести себя так, будто он не бросал и не предавал их, они замыкались и словно от него отгораживались. На самом деле их претензии к Лептагову были еще серьезнее. Они знали, что он вместе с «Титаномахией» хотел уничтожить и хор, знали, с какой безумной страстью он пытался вычеркнуть их из своей жизни, но этот счет они решили пока ему не предъявлять. Все же они хотели, чтобы он вернулся, считали, что он еще может быть им полезен. В них было теперь много сознания своей силы — то, что он хотел уничтожить, они сумели сохранить, благодаря нескольким их выступлениям в залах и двум десяткам домашних концертов, тысячи людей слышали «Титаномахию». Дальше все пошло само собой.

Прежде они были очень далеки друг от друга, были друг другу чужие и не хотели здесь ничего менять. В свое время они собрались вместе только ради Лептагова и «Титаномахии», и не любя, опасаясь соседа, готовы были говорить только с Лептаговым, они и пели ему, для него одного. После того как он их бросил, они, чтобы уцелеть, вынуждены были искать общий язык и нашли его. Это, конечно, было чудо, настолько они были разные. Действительно их представление о жизни и смерти, о том, что важно и существенно, а на что и вовсе не стоит обращать внимания, были таковы, что лишь сумасшедшему могло прийти в голову, что гимназисты — невинные дети из обеспеченных добропорядочных семей, по большей части собирающиеся прожить жизнь, как и их родители, изуверы-скопцы и боевики-эсеры — государственные преступники, которых общество считало для себя столь опасными, что давно уже не задумываясь приговаривало к смертной казни, смогут понять друг друга. Но они смогли, и через два года, уже в Кимрах, Лептагов, по другому поводу вспоминая об этом, вдруг понял, что так к должно было быть; в конце концов ведь они были одним народом, частями одного народа.

Но тогда их холодная спаянность его потрясла, он был ею и напуган и удручен. Раньше он никогда об этом не задумывался, теперь же ему очень не хватало их податливости, мягкости, совершенно детской мягкости и послушания. На репетициях он полюбил вспоминать, какая в них была раньше радость, когда они наконец понимали, чего он от них хочет, делали это, и у них получалось. Они во всем были открыты для него и доступны, все шло через него. Как на камертон, настроившись на него, они и стали хором, начали звучать.

Сейчас, когда это оборвалось, он, репетируя с ними, всегда должен был принимать во внимание, помнить о тех отношениях, которые в хоре сложились, это было свято, они знали, что их отношения между собой важнее, чем отношения с ним, Лептаговым. Наверное, рано или поздно он бы принял их правоту и смирился, но пока он то и дело путался, попадал впросак и тогда слышал от них, что он их предал: произвел на свет Божий, использовал, сколько ему было надо, а потом за ненадобностью выбросил,

То, что это было во время репетиций, постоянно между ним и ими стояло, мешало ему. Он отнюдь не считал их своими детьми, никогда не считал, и все равно их взгляд на него постепенно ему передавался. Их было много, и они давили и давили. Он чувствовал, что еще немного, и он согласится с хором. События последних трех месяцев они каким-то хитрым способом сумели вывести из круга его бегства от музыки, которую он должен был писать и которую для себя называл просто «другая» музыка, из круга «Титаномахии» и гибели корабля с сотнями ни в чем не повинных людей. Во всем этом хористы были лишь маленьким тестом, где-то работа застопорилась, и чтобы вновь обрести уверенность, идти дальше, ему необходимо было услышать то, что он уже написал, лишь для этого он их и собрал. Кто же мог знать, что они этой историей так проникнутся. Они так откровенно настаивали на своем, что дело дошло до того, что он попросил Старицына встретиться с ними и переговорить. Беседа действительно состоялась, и после нее отношения Лептагова с хором ощутимо улучшились. Хор и он как бы вступили на путь примирения. Обоим было ясно, что то, что произошло, ни вычеркнуть, ни замазать никогда не удастся, не удастся хотя бы потому, что эти три месяца сделали их другими, но формально они друг друга простили и теперь при каждом столкновении с готовностью шли на уступки. Лептагов такими результатами был чрезвычайно доволен и не сомневался, что доброжелательного нейтралитета ему вполне хватит.

К сожалению, это оказалось иллюзией. Дирижер и хор — единый организм, можно даже сказать, что дирижер играет на хоре, словно на инструменте, он растворяется в хоре, делается с ним одним телом, и обойти это еще никому не удавалось. Любой разрыв, любое непонимание, сопротивление, даже куда более мягкое, чем было у Лептагова, сразу же рождает неимоверное множество нестыковок, диссонансов, и хор перестает звучать. Занятые разборками, где друг на друга громоздились измена, предательство, брошенные дети, человек, обманувший доверившегося ему, и так далее, Лептагов и хор упустили сей факт. То, о чем они договорились, казалось обеим сторонам огромной победой, но хор после примирения дошел до некоего упорядоченного уровня и остановился. Они пели правильно, старательно, пожалуй что, старательнее прежнего, но души в голосах, как и в их отношениях, не было. Некоторое время Лептагов ждал, что пройдет неделя или месяц, и они сдвинутся с этой точки, но скоро понял, что надеяться не на что. Хор, впрочем, принял все довольно безразлично: перестав звучать, он утерял возможность и себя слышать. Но Лептагову эта глухота дана не была, он слышал свою музыку не хуже, чем полгода назад, и с каждым днем отчетливее понимал, что изменить ничего, не может.

Все же смысл в компромиссе, достигнутом благодаря Старицыну, был. Он дал Лептагову передышку, которая позволила ему оправиться после болезни и накопить силы. Инициатором любых перемен в этой связке мог быть только Лептагов. Не знаю, вписывается ли то, что он делал, в понятие «порядочный человек», мне, например, трудно представить, что при других обстоятельствах сам Лептагов посчитал бы для себя приемлемым действовать подобным образом, — ясно одно: интуитивно он вступил на этот путь и очень скоро так на нем освоился, что многие позже говорили о нем как о прирожденном интригане. Прошло лишь два месяца после возобновления репетиций, а он уже вовсю работал над тем, чтобы расколоть хор и снова его себе подчинить.

Начал он, как и должно, с самого слабого звена — с гимназистов. Они были наивны, глупы, совсем еще дети, и грех было этим не воспользоваться. Они мало задумывались о смысле музыки, которую исполняли, но гибель «Титаника» их потрясла, и они хотели одного: от Балтики до Тихого океана проехать по России с турне, заработать кучу денег и все их пожертвовать спасшимся во время кораблекрушения. В них была бездна идеализма, в этом они мало отличались и от эсеров, и от скопцов, но в сущности они были просто хорошие, милые дети, ничего в них еще не успело окостенеть, стать болезнью. Когда Лептагов ушел, остальные убедили их в том, что он предал общее дело, они легко в это поверили, потому что хотели остаться хором, хотели петь «Титаномахию». Но они любили Лептагова, они никогда не смотрели на него как на «крышу», никогда ни для чего не хотели его использовать, они просто любили хор, любили петь. И они всегда готовы были его простить, пускай даже он в самом деле был отцом, бросившим своих детей. Дома их научили прощать, научили, что это прекрасно — притча о блудном сыне была из любимых их историй, — и как отец некогда простил сына и больше не поминал его измену, простив Лептагова, они никогда бы не стали его укорять.

Так что если в этой коалиции и было слабое звено, то именно гимназисты. С ними Лептагов и начал работать. Он хорошо понимал, что они еще не испорчены жизнью и ни при каких условиях не предадут своих, не отступят от совместных договоренностей. Пока они были на глазах эсеров и скопцов, нечего было и думать привлечь их на свою сторону. Поэтому он сказал хору, что в той части «Титаномахии», что они сейчас репетируют, ему особенно тщательно надо поработать с гимназистами, они не дотягивают, после чего назначил им несколько дополнительных спевок. Сначала, оставшись с Лептаговым один на один, они держались, не отступали ни на шаг, но вскоре ему удалось их запутать. Он поставил их перед выбором, повел дело так, что как бы они ни поступили — все будет предательство. Ведь он тоже обратился к ним за помощью, за прощением, снова хотел их любить. Ответь они ему отказом, это значило бы, что они отказывают ему в милости и милосердии, разве это было бы по-христиански? Прямо он об этом никогда не говорил, но из того, как он себя с ними вел, это было яснее ясного. Они видели, что он буквально молит о прощении, о том, чтобы на прошлых обидах был поставлен крест и все можно было начать заново. Так же чисто и хорошо, нет, пожалуй, еще чище и лучше. И, конечно, они не могли не ответить, когда он их звал, не могли сказать ему, что примирение невозможно, — ведь и им самим не хватало любви. Немудрено, что скоро они пошли в его объятия. Лептагов, в сущности, был неплохой человек, и он не хотел, чтобы эта история их сломала. Он отлично понимал, что может начаться, когда хор снова соберется вместе, и они увидят тех, от кого отступились. И он сумел им объяснить, что они никому не изменяют, не выбирают — или он или остальные хористы, — они просто прокладывают дорогу ко всеобщему примирению. А дальше к каждому: и к ним, и к эсерам, и к скопцам, — вернется любовь. Тогда хор и зазвучит.

После того, как с гимназистами Лептагову удалось договориться, работа пошла куда легче. Теперь у него была своя партия, и хор больше не был прежним монолитом. Сначала Лептагов не знал, за кого взяться в следующую очередь — за скопцов или за эсеров, обе группировки казались ему невозможно твердыми и упорными, временами он самым натуральным образом их боялся, в конце концов дело решил случай. Однажды он репетировал ту часть оратории — Уран и его оскопление, — которая так нравилась скопцам. Спевка шла хорошо, он очень увлекся, то и дело в голове возникали новые идеи, он видел, что этот кусок можно и усилить, и развить. Вдруг ему сделалось интересно посмотреть, как бы он сам это написал, если бы был скопцом. Неожиданно для себя он легко вошел в роль, и ему казалось, что довольны все, а скопцы — те просто в полном восторге. Он видел, что поймал то, что они всегда хотели сказать, но не умели, видел, что сейчас говорит их языком и они смотрят на него совершенно как на своего. Это продолжалось долго, почти всю репетицию, в восторге были и гимназисты — дорога любви, на которую они вступили первые и на которую звали остальных, оказалась правильной.

Радость скопцов была настолько явной, что в этом не могло быть никаких сомнений, и тут восстали эсеры. Лептагов забылся, откровенно забылся, да в сущности, он и не видел ничего плохого в том, что «Титаномахия» теперь звучит по-скопчески, словно настоящие скопческие страды. Он пел вместе с хором и не помнил об эсерах, пел, будто среди хористов их и вовсе не было, и, конечно, те поняли это так, что на этот раз он сговорился со скопцами. Понравиться им это не могло. Эсеры не хотели петь по-скопчески, они ни с чем в этом пении не были согласны, и, чтобы сбить Лептагова и хор, они один за другим стали натуральным образом пускать петуха.

Эта история была началом разлада между скопцами и эсерами. Скопцы до конца существования хора не простили эсерам того саботажа, а Лептагов понял, что приобрел совершенное оружие для борьбы с каждой из партий. Опираясь на гимназистов и меняя в случае нужды трактовку «Титаномахии», он теперь всегда мог иметь в хоре твердое большинство. Стремясь развить и закрепить успех, он заставляет хор чуть ли не ежедневно петь по-другому, и скоро они делаются готовы на любые низости и подлости, лишь бы он не перекинулся. Свою власть над ними во зло он не использует и, видя, что победил, легко возвращается к прежней редакции, то есть «Титаномахия» просто снова начинает звучать, как звучала до его болезни. Этот компромисс удовлетворяет все стороны, и гимназисты остаются убежденными, что были правы, когда первые поверили и простили его.

Установив свою власть над хором, Лептагов в несколько следующих месяцев добился от него такого звучания, что он сделался лучшим хором России. Сравниться с ним не мог ни хор Московской патриархии, ни хоры Богоявленского собора и Троице-Сергиевой лавры. Тем не менее к певцам он и дальше оставался вполне равнодушен. Два-три месяца подряд он с ними очень плотно, практически каждый день репетировал, а затем полгода, иногда и больше, они были совершенно независимы. В это зремя они ездили по городам и весям империи, выступали, где и сколько хотели, он в это не вмешивался и ничего об этом знать не желал. Ни разу он не нарушил своего правила и не был ни на одном из их выступлений. Каждый раз, когда они должны были петь в Петербурге, они подолгу его упрашивали — все это абсолютно искренне, им в самом деле хотелось показать ему, как принимают его «Титаномахию», но, несмотря на это, он всегда отвечал отказом. Впрочем, по общему свидетельству, без него они и на пядь не отступают от того, чему он их учил.

Той новой вещью, которую он пишет, Лептагов в основном занимается во время гастролей хора, когда ему ничего и никто не мешает. Она по - прежнему продвигается, но, едва перевалив середину, он, как уже было с «Титаномахией», упирается в стену. Особой тревоги в нем нет, он верит, что, чтобы продолжить работу, ему просто надо услышать написанное в голосах. Он говорит вернувшемуся в Петербург хору, что скоро такого рода репетиции начнутся, и даже назначает день первой спевки. Однако потом без всяких объяснений переносит ее, переносит еще и еще раз, пока, наконец, не дотягивает до следующего отъезда хора на гастроли.

Почему он не решается дать хору новую вещь, Лептагов не может объяснить и себе, но однажды, когда Старицын его об этом спрашивает, он среди прочих не слишком вразумительных оправданий говорит ему, что давно, еще в консерваторские времена у него был близкий приятель, очень талантливый мальчик, выкрест, отец его был в Белоруссии раввином. Позже (это было, когда они уже кончали курс) он при невыясненных обстоятельствах погиб, его переехал поезд, но так и осталось неизвестным, был ли это несчастный случай или самоубийство. Этот мальчик, с которым они много о чем переговорили, не раз рассказывал ему, что слышал от отца, что спасутся все народы, все до одного, не только уверовавшие в Единого Бога. По словам Талмуда, Господь всегда относился мягко к тем, кто придерживался своей веры испокон века, кто веровал так, как его отцы и деды. Он смотрел на их идолопоклонство сквозь пальцы, понимая, насколько трудно пойти против течения, боясь той крови, которой это может стоить. В свое время Он потому и увел Авраама из Междуречья, что вера, как и река, как и все на свете, должна начинаться не спеша, источником или малым ручьем и дальше расширяться очень медленно и постепенно, иначе в ней будет больше не добра, а революции, не тихости и блага, а страдания и горя. Господь говорил, что грех рожденных в язычестве невелик, во всяком случае и они, если жили праведно, спасутся. Только тех, кто знал истинную веру, знал Единого Бога, но потом отпал, только их ждет настоящая кара. Во всем этом есть не одно милосердие Божие, но и глубокая справедливость — ведь человек мог вообще не знать о Едином Боге.

Господь, говорил этот мальчик, всегда открывался человеку лишь настолько, насколько тот готов был Его принять. Вера в Единого Бога — добро, не может, не должна никому принести зла, а Он знает, что принятие ее будет и для одного человека и для целых народов огромным потрясением; ничего, ни один камень прежней жизни не останется на старом месте. Поэтому Господь готов и дальше терпеть идолопоклонство и дальше ждать, когда людй, наконец, с миром и с любовью обратятся к Нему. В этом «с миром» и есть суть, только так можно уверовать в истинного Бога.

«И вот, — говорил Лептагов Старицыну, — накануне дня, когда я должен был начать репетировать с хором то, что написал, мне вдруг стало казаться, что это все неправильно. Богу сейчас и вправду достаточно, чтобы они просто раскаялись и хотя бы на время перестали творить зло. Я вдруг почувствовал страх, который в них был: а что, если они и в самом деле уверуют, — справятся ли они с этим, смогут ли переварить? Если же не удержатся, начнут рушить то, что вокруг, не примут ли они это за наказание, не скажут ли, что, вот, они раскаялись и уверовали, а Господь все равно их покарал? Ничего им не простил. То есть я прямо чувствовал, — говорил Лептагов, — как они боятся, что так и так погибнут или за свои злодеяния, или потому, что брат встанет на брата, и, главное, Господь их понимает. Во мне, — говорил Лептагов, — этого страха нет, и все же начать репетировать с ними я решиться не могу».

Месяц или два Лептагов еще колебался, а потом, когда хор отправился на гастроли по югу России, неожиданно для всех в свою очередь уехал из Петербурга. В Кимрах, в уездном училище открылась вакансия преподавателя музыки, и он принял предложение ее занять. В Кимры Лептагов уезжал с радостью. Однажды случаем там побывав, он полюбил этот маленький приволжский городок, где были лишь две мощеные улицы, остальные же летом зарастали травой, и по ним, словно по лугу, гуляла скотина — паслась, щипала траву, а он в это время хоть и спешил в училище, обходил каждую корову осторожно, как говорится, со страхом Божьим, а еще больше боялся поскользнуться в грязи, если накануне шел дождь. И все равно ему было смешно, потому что по сравнению с Петербургом, с тем, что там было в его жизни, это и вправду было смешно, и он был рад, что уехал оттуда, окончательно уехал. Со своими учениками он занимался с явным удовольствием, начал с самого начала, с азов, но двигался быстро, и это тоже было очень приятно, что все, что они знают, они знают от него — в городе других преподавателей музыки не было. Временами Лептагов еще думал, что скоро возобновит работу над второй вещью, даже писал матери, что он для того и уехал из Петербурга, чтобы здесь в тишине, не отвлекаясь, ее доделать, однако в Кимрах он или совсем разложился, или в нем что-то изменилось, но за работу эту он так и не взялся.

О себе он теперь часто говорил, что недавно прочитал про теорию «малых дел» и стал ее горячим поклонником: вот, учит детишек музыке, что еще надо? Легко и скоро из него получился хороший учитель. Он мог часами рассказывать о каждом из своих учеников, многие ему казались просто на удивление талантливыми. Уже он мог сказать, и у кого дар исполнительский, а кто способен к композиции, уже видел, кто какого композитора будет лучше играть, кто ему созвучен, а кого он тоже может сыграть весьма хорошо, но по контрасту, раз или два, не больше. Ученики его любили, училище вообще было хотя недавнее, без традиций, но педагоги здесь собрались очень, даже на редкость интересные. Лептагов, однако, и среди них смотрелся исключением — все же настоящий композитор, с именем. Он был рад этой своей репутации, потому что так и хотел держаться особняком, впрочем, не меньше он был доволен и тем, что у него со всеми спокойные, ровные отношения.

Первое время после его отъезда из Петербурга до него доходили слухи, что многие из хористов, и гимназисты, и даже эсеры со скопцами, заявляли, что последуют за ним, за своим учителем, и он, хотя и не верил, все же, случись это, без сомнения был бы польщен. Но не приехал никто, и он уже здесь, в Кимрах, размышляя на сей счет, стал думать, что это потому, что каждый из них теперь был для него только частью системы и знал, что таковым и останется. Это было правдой, он шел к этому сознательно, хотя понимал, что тут много нехорошего и неправильного, люди не детали машины, которые надо просто подогнать друг под друга, чтобы все заработало. Впрочем, ничего иного он предложить им не мог.

Из-за того, что в городке совсем не было знакомых ему лиц, Кимры сначала показались Лептагову намного больше, чем были. Но потом они быстро, пожалуй, даже чересчур быстро стали для него населяться. С удивлением он узнал, что в Кимрах о нем известно не только из газет, есть и люди, приятельствующие с его хористами, есть ссыльные эсеры, есть скопцы и хлысты, есть друзья его гимназистов. Позже он оценил их такт, но сначала, когда они появились все, и все сразу, он был не на шутку испуган, ему вдруг почудилось, что они собрались, чтобы воскресить то, от чего он бежал из Петербурга. У него едва не развилась натуральная мания преследования, и только выяснив, что они попали сюда раньше, чем он сам, Лептагов пришел в себя.

Закончив это расследование и успокоившись на их счет, он теперь не скрывал, что благодарен, что они дали ему время освоиться, привыкнуть к Кимрам, вдобавок он сделал для себя на редкость важный вывод: Россия вся такая, и в хоре, который он набрал в Петербурге, как бы ни пыталась убедить его полиция, ничего странного не было; те, кто пел у него, ничем не отличались от тех, кого он встретил в Кимрах, большой город или маленький, столица или уездное захолустье — везде одно и то же. Конечно, Россия не состояла лишь из эсеров, скопцов и гимназистов, но все были до какой-то невозможной степени связаны друг с другом, все были всем родня и знакомые, все друг друга готовы были понять и оправдать, помочь и дать убежище.

Наверное, в этой мысли не было ничего оригинального, но в Петербурге ему казалось, — да и кто только мог, старались его убедить, — что страна расколота, вот-вот пойдет стенка на стенку, здесь же его поразило, насколько это неправда. Конечно, они умели быть друг против друга, умели ненавидеть друг друга и убивать, но в том, как они это делали, как ненавидели и любили, как убивали и спасали, они, вне всяких сомнений, оставались народом, целым, и Лептагова это утешило. Значит, они и в самом деле были из одного хора, им просто надо было помочь спеться, зазвучать.

В сущности, это и стало основой того певческого коллектива, что некоторое время спустя начал собираться вокруг Лептагова в Кимрах и впоследствии превратился в хор «Большая Волга». Надо сказать, что Лептагов отнюдь не сразу поддался на настойчивые просьбы и даже требования снова организовать хор, но после полугодовой осады капитулировал.

Второй раз за три года принимаясь за создание хора, Лептагов не питал никаких иллюзий. Последние месяцы репетиций в Петербурге многое ему объяснили, в частности, он понял и научился быть дирижером хора, который пытается уйти из-под его власти, научился самой этой власти и ни от чего из этого опыта не собирался отказываться.

Скоро он узнал и для чего они дали ему эту власть над собой. Они хотели, чтобы он научил их, помог им покаяться перед лицом Господа. Это должно было быть их, только их собственное покаяние, но они боялись, что без него, Лептагова, у них ничего не получится. В хоре было такое страшное желание покаяться, что Лептагов был сначала испуган им. Раньше в Петербурге, когда они каялись первый раз и еще совсем не умели говорить с Богом, они старались ни на шаг не отступать от «Титаномахии», как бы каяться его, лептаговским, голосом и языком. Они ничего не пытались скрыть и спрятать, не отказывались ни от одного из своих грехов, они просто не умели иначе, он же не захотел их понять. Да, конечно, это был чужой язык, и их грехи переводились на него очень плохо, и все-таки, похоже, Господь их тогда услышал.

В Кимрах едва речь зашла о хоре, Лептагов им это сказал и еще сказал, что каждый из них может говорить с Господом один на один, он, Лептагов, им больше не нужен. Но они не захотели его слушать, они заявили ему, что поняли, что грех их был грехом целого народа, как грех Содома и Гоморры, и, как и там, среди них не нашлось и десяти праведников, ради которых Господь готов был бы их пощадить. Теперь они должны покаяться всем народом, «всем миром», и для этого Лептагову надо собрать их вместе, соединить. Сказали, что ему предстоит возвести из их голосов храм. Единый Храм Единому Богу. А дальше они своей молитвой и своим покаянием его освятят, принесут Господу бескровную жертву. Прежними и грядущей смутой вера в них была разрушена и испоганена, он должен отстроить ее заново. В Лептагове не было сомнения, что все это сведется к одной из тех бредовых идей, которыми они столь часто болели, что их новое покаяние будет так же грешно и далеко от Бога, как их бунты и смуты. Раньше он бежал, но был возвращен, на этот раз он не осмелился уклониться, подчинился Господу, который послал его к ним.

Люди, с которыми он здесь столкнулся, отбывавшие ссылку эсеры, хлысты и скопцы, тоже или ссыльные, или просто поселившиеся в Кимрах, да и его ученики, все они, как я уже говорил, были о нем хорошо наслышаны. Они знали и суть того конфликта, что возник у него с хором в Петербурге, знали и о той негласной договоренности, которая была между ним и хором достигнута, и с самого начала, с первых спевок спешили ему показать, что они другие, они всегда будут кротки и послушны, время революций прошло, они понимают, кто он и для чего к ним послан. Лептагову было странно, что они принимают его за пророка, по-прежнему принимают, хотя вещь, которую он должен был написать, он не напишет. Он был смущен и их кротостью и тем, что пришел к ним с пустыми руками. Тогда бежал, сегодня с пустыми руками, а ведь они верили, что он пришел их спасти. В них и вправду было огромное желание очиститься, покаяться — немудрено, что Господь их услышал.

В Кимрах при знакомстве он сказал им, чтобы они пели свое, пели только то, что сами хотят петь. Они подчинились ему, но сделали это без радости, со страхом и слезами. Они боялись, что это провокация — ему просто нужен предлог, чтобы обойтись с ними так же, как с петербургским хором. Успокаивая хористов, Лептагов долго и нудно объяснял, что их голоса для него совсем новые, что он их ни разу не слышал и ему, чтобы для каждого голоса подобрать, что и как петь, надо по многу раз прослушать хор. Только тогда он сможет разобраться, кого куда поставить. Не знаю, насколько он сумел убедить их, но они начали петь и за неделю распелись. Они и вправду пели то, что больше всего любили, пели для себя, пели, конечно, чтобы и ему показать товар лицом, в общем, он совершенно неожиданно, легко и малой кровью, получил то, чего хотел — избавился от последних остатков «Титаномахии». Для него это был большой день, он понял, что встал теперь на ту дорогу, по которой пойдет и дальше, что он, как и этот народ, кончил блуждать и плутать, кончил бежать, куда глаза глядят, и противиться Богу тоже кончил. Он чувствовал себя тогда очень хорошо, пожалуй, он вообще ни раньше ни позже себя так хорошо не чувствовал. Он и сейчас не понимал Господа, но готов был честно и со старанием делать то, что Господь от него хотел.

Постепенно он принялся собирать все, что было их верой, и все, в чем они хотели покаяться перед Богом. Он стал собирать их молитвы и слезы, их грехи и обиды, и надежды их тоже, он строил для этого пристани и склады, намечал, что где будет лежать, где будут храниться инструменты, где оснастка и прочее-прочее, что потребно для строительства. Он и вправду получил подряд на возведение храма и вот собирал артель, обдумывал, кто и когда ему понадобится, чтобы на разных этапах работы не занимать лишних людей, какие материалы, какие голоса, и все это он в себе расписывал: краны, разные противовесы, балки для перекрытий, блоки для фундамента. Начиная, он уже знал, что вдоволь будет и веры в Бога, и покаяния, и грехов, он же из всего этого должен поставить Господу храм, храм, посвященный Ему Одному, который бы и стал их молитвой.

В Кимрах, особенно в первые годы работы с новым хором, Лептагову было до крайности сложно. Смирившись и приняв прежде немыслимые для него правила игры, он как композитор начинал очень медленную и очень трудную эволюцию. Правильнее всего назвать эту эволюцию переходом от композитора к хормейстеру, еще точнее от композитора к строителю и архитектору. Раньше он работал с самыми что ни на есть простыми элементами музыки, нотами и звуками, то есть принимался за строительство с того уровня, когда материал податлив и не своеволен, дальше, шаг за шагом складывая здание своей оратории, он умел еще в зародыше подавлять любое недовольство, любые конфликты. Эти попытки бунта с неизбежностью возникали время от времени в его «Титаномахии», следы их и сейчас найти нетрудно, но это именно следы, потому что оратория несомненно отличается редким единством и цельностью. Справляться с сопротивлением ему помогало то, что он всегда всем и каждому мог сказать, что это именно он их породил, он дал им жизнь. Те связи оратории с античной музыкой и английскими и шотландскими народными мелодиями, о которых я прежде говорил, были не более чем намеками, напоминанием о них, но ни в коем случае не прямым заимствованием. В Кимрах же он столкнулся с тем, что должен строить из совсем другого, незнакомого и малоподвластного ему материала, материала, который он не чувствовал, и не знал, как с ним работать.

В сущности, каждый из его исполнителей приходил к нему с уже законченной и завершенной партией — это была его жизнь, такая, какой он ее прожил, это был его собственный и ничей другой грех и собственное его раскаяние. Все это не нуждалось ни в добавлениях, ни в исправлениях. Это была та высшая самостоятельность, какой ее признавал за человеком Господь, говоривший, что любая живая душа для Него больше целого мира. Сама по себе больше. Они все это знали и тем не менее настаивали, что он может и должен сложить из их жизней, из их молитв и покаяний как бы Третий Храм взамен первых двух, что разрушили ассирийцы и римляне. Они требовали, настаивали, что это необходимо, он же при первых затруднениях (особенно так было в начальные месяцы спевок) принимался думать, что это совершенно немыслимая, ненужная, возможно, даже кощунственная работа.

Это была во всех отношениях странная стройка, и немудрено, что прошло немало времени, пока он сумел к ней приноровиться, обрел наконец свободу. Главным здесь было то, что однажды он вдруг понял, что одни и те же арии можно использовать для строительства фундамента и цоколя храма, а можно возвести из них колонны и арки или же держащий центральный купол — барабан. Он понял, что каждая из них годится и для украшения свода, для фресок или мозаик (последние он особенно любил из-за того света, которого было так много в смальте), и для изготовления иконостаса. Все это было в пределах той власти, что они дали ему над собой, и он мог идти этим путем, ничего не боясь. Он возводил и рушил, строил и ломал иногда по нескольку раз за день; на взгляд со стороны он, наверное, казался человеком грубым, жестоким и безнравственным, но хор — и в этом нет сомнения — смотрел на то, что он делал, иначе. Особый смысл все это приобрело в двадцатые годы.

Некогда один испанский раввин-кабалист во время аутодафе, на котором жгли одну за другой написанные им книги, стоял вместе с учениками рядом с костром, и когда кто-то из них спросил его, как он может быть так спокоен, когда гибнет труд всей его жизни, сказал ученику: «Рукописи не горят, горит бумага, а буквы улетают и возвращаются к Богу». И здесь — его хористы были убеждены, что он, в отличие от того, что тогда творилось в России, единственный не рушил храмы, а лишь строил их, и они, законченные и завершенные, улетали, возвращались к Богу — он же шел дальше, ставя новые и новые.

Это мнение или даже вера в него, в его работу, конечно, была для Лептагова очень лестной, и, насколько я понимаю, он знал о ней, тем не менее очень долго он чувствовал себя несвободным, связанным; часто то, что он делал, представлялось ему просто складыванием, собиранием конструктора.

Доля правды в этом, наверное, была: в тех храмах, которые он возводил, нередко легко уловить мотивы той или иной архитектуры, иногда даже сходство с каким-нибудь конкретным храмом. Бывало, он весь сезон строил совершенно подчеркнуто в рамках устоявшейся традиции, лишь незначительно меняя пропорции и внутреннее пространство. Он, без сомнения, любил рубленые из дерева поморские церквушки, и близость Кимр к местам, где их строили, то, что город находился как раз на дороге из Москвы на север, влияло на него. Здесь было много воды и нетрудно было найти ландшафт, где такие храмы смотрелись бы очень хорошо. Еще чаще и тоже из-за обилия вокруг воды он строил в духе Новгородской школы, причем иногда по нескольку раз за сезон без зазора рушил одну церковь и тут же возводил другую, будто все никак не мог выбрать. Тяжелые, массивные новгородские церкви, снаружи отделанные подчеркнуто бедно, они были очень хороши здесь, рядом с Волгой. Иногда такой храм стоял напротив Кимр чуть ли не по неделе, хор пел его и пел, и уже казалось, что он будет здесь всегда, так быстро он врастал в местную почву и так быстро окрестность привыкала к нему.

Впрочем, Лептагов строил все, повторив со своим хором едва ли не треть знаменитых церквей: и иерусалимские, и константинопольские, и римские. Он чрезвычайно легко, даже с изяществом переходил от романского стиля к готике, а потом снова возвращался к русским храмам. Он был неутомим, то возводя спокойные, как будто совсем отрешенные от земной жизни церкви, они были обращены лишь вверх, к Богу, земля им была не нужна, они едва ее касались, а на другой день на том же самом месте стояли массивные храмы со стенами из цельных глыб камня, почти без окон или с окнами, узкими, как бойницы. Церкви эти были укоренены в земле и тяжелы, как грехи человека. Кажется, Лептагов все время колебался между двумя ипостасями, двумя природами Христа, он то верил, что человек может быть спасен и будет спасен, то понимал, что ничто не может искупить его грехи.

Голоса были благодатным строительным материалом, может быть, вообще лучшим, и иногда, когда ему было особенно хорошо и весело, некоторые из церквей он и правда отрывал от земли, совсем отрывал. Как дыхание, они рождались в человеке и, выйдя из него на волю, повисали над миром и над текущей, волнующейся водой, будто сады Семирамиды. Совсем уже порвавшие с землей, с грехом, вознесенные и прекрасные, храмы эти казались зыбкими, как вода под ними, или такими же зыбкими, как сон; стены, сотканные из звука, были невесомы, колебались, вибрировали, трепетали, словно крылья бабочки — подуешь и улетит, и все же они были прочны, в них была вера. Я уже говорил, что Лептагов нередко следовал устоявшейся традиции, но часто было даже невозможно угадать прообраз того, что он делал, если таковой вообще был. Он, без сомнения, очень любил высокие своды, купола, но, выстроив, возведя их, он и здесь стремился во что бы то ни стало тут же оторвать свод от земли, чтобы у каждого, кто на него смотрел, было ощущение, что храм и строили уже вознесенным. Внутренняя сторона купола — небо так и так было совсем другой стихией, обиталищем ангелов и самого Бога, и он из сильных, низких голосов — басов и баритонов — ставя мощные подпружные арки под барабан, держащий небесную твердь, в то же время всячески прятал их, маскировал высокими голосами. Он сплетал голоса скопцов в причудливые растительные орнаменты, рисовал ими прозрачные, полные света и воздуха фрески, и арки вдруг делались призрачными и невесомыми, будто их и вовсе не было. Он снимал с них ношу, снимал страшную тяжесть, страшное давление купола, как некогда Христос снял с человека невыносимую тяжесть первородного греха.

Но иногда я видел Лептагова совсем другим, раздавленным и устрашенным. Его пугала безумная изобретательность человека в грехе, эта причудливость пути человека к греху, из-за которой каждый из них раньше — не сейчас — мог себя оправдать и объяснить, почему предал, почему убил или ограбил, и так получалось, что и вправду он достоин милости и снисхождения. Сегодня они каялись и даже не заикались об этом, но еще вчера было иначе, и он знал, что это может вернуться. Ему было трудно в этом мире, где всякая жизнь, всякая судьба были так не похожи на другие, где были так не похожи голоса, и каждому надо было найти свое место. Его тогда начинало тянуть к математике, к миру простому и справедливому, где было лишь несколько законов и аксиом и никому не было дано их нарушить. В подобные дни он, чтобы обрести хоть какое-то равновесие, расчленял пространство будущего храма строгим, мерным ритмом колонн из басов и баритонов и дальше жесточайшим образом следил, чтобы тот же ритм пронизывал все здание.

В другой раз, словно мстя самому себе за математичность предыдущей работы, он строил чисто по наитию, как придется, или как Бог на душу положит; и лишь требовал от хористов как можно больше экспрессии, экспрессии и страдания, как можно больше любви и раскаяния. Из-за этого голоса сразу делались подвижны и изменчивы, старая жизнь со всем, что в ней было, вот-вот должна была быть разрушена, они стояли на краю гибели, смерть была рядом, и только иное понимание жизни, то понимание, которого от них ждал Господь, могло их спасти.

Но в следующем приделе храма он вновь делал все, чтобы их утишить и успокоить. Он возвращал многое из того, от чего они сами давно отказались. Словно провоцируя их, он как будто пытался возродить тот прежний мир, ту их прежнюю жизнь, что была столь греховна, что Господь из-за нее, из-за того, что они ею жили, приговорил их к гибели. В этом духе им расписаны интерьеры десятков храмов. По тому, насколько тщательно и любовно Лептагов выписывал каждую деталь, было видно, что он буквально наслаждался их грехами, он звал и манил их назад, и тут же, стоило им ему поверить, просто по привычке пойти за ним, вся эта прелесть, вся эта красота и изящество искажались, превращались в нечто мерзкое и отвратительное, ему, как прежде — в жизни, снова удалось их соблазнить и оставить ни с чем. А дальше, уже без всякого участия Лептагова этот храм в мгновение ока наполнялся безумием, чисто смертным безумием их покаяния; голосами, обращенными к Богу, они стонали, рыдали, вопияли, и казалось, что в этом даже нет веры — один только ужас. Церкви, что он ставил, никаких названий, естественно, не имели: это был Храм, просто Храм, обращенный к Богу. Всегда единственный Храм. Но я, ведя записи, очень скоро стал их для себя именовать по тому святому, чья память в день окончания стройки отмечалась по Святцам. Эти названия были мне нужны как подпорки для памяти и для донесений в НКВД. Без них упомнить и разобраться в том, что он сделал за сезон спевок, было бы совершенно невозможно. Вот несколько фрагментов из тех донесений:

«14 июня 1931 г. Церковь св. Валерьяна — уныла и монотонна. Видно, что она строилась из нечистоты, греха, а получился храм, где служат, в который можно войти, встать в каком-нибудь приделе на колени, помолиться, поставить свечку и тихо уйти. Его всегда забавляла народная вера, что голоса и грехи соразмерны. Он с этим нередко играл, в частности, когда расписывал эту церковь. На фресках в ней сильные, мощные голоса признаются в таких грехах, каких и басом-то не пропоешь. Этот прием чрезвычайно расширил палитру звучания хора, еще раз по-новому высветил грех. Совсем мелкий, он вдруг вырастал почти до вселенского масштаба, делалось ясно, насколько он велик в своей гнусности, грех же больший вдруг становился жалок, убог, лишенный и размаха, и удали, и силы, он был достоин только презрения.

23 июля 1931 г. Церковь преп. Антония Печерского. Проста, аскетична, временами даже сурова. Голоса звучат торжественно. Кажется, люди, наконец представшие перед Богом, и не могут петь иначе.

26 августа 1933 г. Церковь преп. Максима. Хор сливается и с Волгой, и с заволжскими лесами, лугами, в то же время бесспорно и спокойно главенствуя над ними. Уверенно подчинив себе окружающее пространство, церковь почти отвесно взметнулась ввысь. Во всем этом огромная мощь, но есть в ней и легкость, хор в итоге звучит не тяжело, наоборот, он полон любви, ласки и снисхождения.

20 сентября 1933 г. Церковь св. Иоанна. Хор сохранил все пластические и пространственные ритмы крестовокупольного храма. Есть почти мистическое ощущение одновременного движения вверх, от людей к Богу и от Бога вниз, к людям, сначала к куполу, а от купола — к центральной точке. Там — начало, вернее, конец библейской лестницы, связывающей небо и землю.

2 июля 1935 г. Церковь мученика Зосимы. Ставя ее, Лептагов требовал как можно больше напряжения в том, как хор шел от голоса к голосу, и сам он, строя композицию, стремился к предельной динамике, особенно в венчающей, наиболее приближенной к Богу части. Идущие же по стенам фрески, наоборот, повествовательны, каждый исповедуется не спеша, медленно и обстоятельно.

9 июля 1935 г. Церковь преп. Давида. Маленькая, скромная до убожества часовенка. Неприметная, будто вкопанная в землю банька. Поет ее хор во много тысяч голосов, и молитва каждого хорошо различима. Как это удалось Лептагову, понять трудно».

Список церквей легко длить и длить, а ведь это были те годы, когда храмы на Руси лишь разрушали. Причем как Лептагов их ни разубеждал, многие из его хористов были самыми активными участниками этих акций. Они свято верили, что у единого Бога и храм может быть только один, и если люди хотят, чтобы Господь их услышал, он, этот храм, должен быть построен, возведен от фундамента до креста, венчающего купол, из человеческих исповеданий, а не походить на прежние — рукотворные, будто идолы. Они взрывали старые церкви и с не меньшей страстью возводили свои, новые, так же не ведая сомнений, как некогда иконоборцы, рубившие образа святых.

Еще в первый год работы с хором в Кимрах, когда Лептагову вдруг снова показалось, что власть его недостаточна, чтобы возвести из них то, что он задумал, он, стравливая хористов, стал пускать одни и те же покаяния то на алтарь, ризницу или, там, купол, то без всякого перерыва и без каких-либо объяснений выкладывал из них попираемый ногами пол. Вообще же он все меньше вникал в детали того, что они пели, все меньше их понимал, теперь он лишь подгонял их голоса, обтесывал их, как камни. Между тем хористы и без его участия расходились дальше и дальше и уже даже в малой степени не могли охватить того, что он из их голосов строил. Они и не пытались это сделать. Все-таки то, что они были частью целого и каждая часть была ему, Лептагову, необходима, останавливало их, удерживало от попыток расправиться друг с другом. Они видели, что он специально провоцирует новые и новые конфликты, так что они ненавидели не только друг друга, но и его. Он словно нарочно сеял вокруг себя ненависть. Лептагов знал это за собой, и иногда ему хотелось, чтобы они знали, что он и сам себя боится.

Сначала ему не хватало власти, и именно поэтому он так себя с ними вел, поэтому никого и никак не готовя, поднимал их из грязи в князи и снова низводил на самое дно. Он ждал, что они станут перед ним пресмыкаться, выпрашивать, молить себе место поближе к Богу и к небу, и одно время это в самом деле было, но скоро сошло на нет. Им, в сущности, стало все равно, на что шли их раскаяния, главное, что они были частью, кирпичиком храма, а каким — есть ли разница?

Всякий год, стоило начаться летним спевкам, они день за днем шли к нему со всей России, шли, когда поодиночке, когда группами, и каждому, каждой исповеди он должен был найти в храме свое место. Это была его работа, и он знал, что только ради нее он и терпим. Жизнь менялась в стране очень резко, но кто бы ни приходил тогда к власти в Москве, эту его охранную грамоту уважали все. Он понимал, что и дальше будет свободен в том, что касается хора, если, в свою очередь, не станет выходить за его рамки. С чисто композиционной стороны это всякий раз была, конечно, совершенно потрясающая задача — построить из их исповедей храм, построить от котлована до креста на куполе и колокольного звона. Впрочем, дело облегчалось тем, что с тех лет, с каких он себя помнил, он никогда не сомневался, что у каждого голоса в самом деле есть его и только его место в этом мире. Человеку дано прожить лишь свою собственную жизнь.

За несколько лет работы он прошел едва ли не все архитектурные школы, постепенно утверждаясь в мысли, что рожден он, в сущности, именно для того, чтобы быть строителем. Действительно, самые сложные задачи, которые перед ним стояли, когда он ставил свои церкви, были из этого «строительного» ряда. Дело в том, что, как рождается новая душа и ничего не нарушает ни в мире, ни в отношениях человеческого рода с Богом, Он принимает ее и хранит, и слышит ее молитвы, так и лептаговский храм должен был быть завершен, достроен и в то же время, будто живое существо, всегда и для всех быть открытым, расти. Каждая душа, каждый голос должен был знать, что он зван здесь и желанен.

Сначала Лептагову все это было трудно, и нередко, когда он ломал старый храм и на том же месте начинал возводить новый, связано это было единственно с тем, что пришли новые голоса и он не знал, что с ними делать. Он не говорил это хористам, но это правда. Довольно рано он пришел к пониманию того, что хорошо бы, чтобы храм вообще не стоял на земле, а был над, висел или парил — это уже как угодно — над рекой. Праведная душа после кончины человека отрывается от тела и летит, поднимается в рай к Господу, где всем находится место, так должно было быть и с его храмом, но главное, живя на земле, стоя на ней обеими ногами, они никогда не помнили и не хотели помнить о Господе, теперь же они обратились к Нему. Пускай они пошли к Нему, лишь потому, что чаша греха их переполнилась и они обречены. То есть они узнали, что живые мертвецы — весь этот город, весь этот народ, и у них остался последний шанс, душа их должна отделиться от тела, и вознесясь к Господу, молить Его о прощении.

В голосах и в душах было одно важное свойство, очень помогавшее Лептагову строить: они, как волосы, умели переплетаться в косы, делаясь сильнее и сильнее и, так, держась друг за дружку, верили, что и вправду спасутся.

До того, как Лептагов это понял, он из приходивших к нему всякий день новых голосов вынужден был пристраивать к храму бесконечные башенки, купола, колокольни, покрывать его чуть ли не сверху до низу лепниной, пока наконец все не делалось настолько бездарным и фальшивым, что он без сожаления разбирал эту церковь и начинал заново. Храмы же, которые он стал возводить теперь, были другие — легкие и бесплотные, из скольких бы голосов они ни составились, они никому и ничему не мешали.

После тридцать третьего года Лептагов строил только вознесенные, как он их сам называл, храмы, и это имело несколько важных следствий. Во-первых, они еще больше уверились, что будут спасены, что Господь милосерд и не даст им погибнуть. Они стали говорить, что молитвой душа их очистилась, сейчас она не так уж отягчена грехами, раз смогла оторваться от земли и приблизиться к Богу. Но главное не это. Они вдруг начали доказывать Лептагову, что если они, покаявшись, вымолят себе прощение, значит, их вера — единственно правильная, потому что лишь она оказалась способна смягчить Его суд. Истинная вера, говорили они Лептагову, может вырасти только из греха. Только убивая, грабя, клятвопреступая, многажды нарушив все десять заповедей, то есть дойдя во зле до самого дна, до ада, человек может по-настоящему покаяться перед Господом — остальное фарисейство. И вправду, какое покаяние у младенца, который и не знает, что такое грех?

Хотя Лептагов и ждал чего-то похожего, он был поражен, насколько рано это пришло. Не раз, мысленно беседуя с Господом, он говорил Ему: «Вот, Ты, Господи, по милосердию Своему простишь их, помилуешь, они же усмотрят в этом знак благоволения. Скажут, что так и надо было жить; в самом деле, вон сколько вокруг несчастий, смертей, а они, во всем этом виновные, будут спасены. Они и другим передадут эту веру, всем рассказывать будут, как они грешили, как переполнилась чаша, уже был вынесен приговор, казалось, что все, Господь проклял их; и тут они всем хором, всем народом покаялись, вознесли молитву Господу и Он простил их. Как же другим народам, которые прожили такую же жизнь, не хуже и не лучше, так же грешили и клятвопреступали, не поверить, что этот народ — новый избранный народ Божий и ближе его никого у Господа нет?»

«Почему, — спрашивал Лептагов Господа, — почему Ты спасаешь их, если они такие? Разве, Господи, Ты не знаешь, что едва Ты дашь им прощение, они снова станут грешить, все будет по-прежнему, ничего не изменится?»

Чем больше он верил, что и вправду народ, к которому он послан, услышит его и спасется, тем чаще он вопрошал Господа. Он говорил: «Ведь это для других страшный соблазн, страшное искушение; все, даже чистые души, станут говорить, что, наверное, как этот народ и надо жить, потому что для Господа важнее не праведная, безгрешная жизнь, а раскаянье; блудный сын, вернувшийся домой, больше любим отцом, чем тот, кто не уходил, всегда был при нем. Сколько нового греха явится в мире, и так сколько его и сколько будет еще нового, люди станут бежать от лица Господа и возвращаться, чтобы покаяться; и снова бежать, снова грешить, убивать, грабить и снова возвращаться. Разве Тебе этого надо, Господи?» — вопрошал он Его и все ждал, что Господь одумается.

Эти периоды, когда он восставал на Бога, сначала были весьма часты и порой длились довольно долго, по неделе и больше. Он тогда переставал репетировать, говорил, что болен, и потом, когда возобновлял работу с хором, опять принимался за то, для чего был предназначен, в самом деле выглядел как человек, выздоравливающий после тяжелой болезни.

Чем дальше, тем чаще он задумывался: а не избрал ли Господь вправду себе другой народ и не путь ли этого народа — путь от содомского греха к ангельской чистоте — единственно возможный путь к Богу? Однажды ему пришло в голову, что здесь есть та же чудесная быстрота преображения, какая была и с Христом, в три дня прошедшим путь от распятого на кресте, безмерно страдающего человека до воссевшего на престоле во славе Бога. Он и сам всегда любил чудо; с самых ранних своих детских воспоминаний он мечтал о разных чудесах, но сейчас ему было неприятно, что и Господь тоже хочет этого, только на это и ставит.

Одними из первых, кто стал ходить в дом к Лептагову, едва он немного освоился в Кимрах, были Бальменова и Краус. Они были обручены. Оба эсеры, оба члены боевой фракции, правда, так получилось, что они стали ее членами как раз накануне ареста и ничего существенного совершить не успели. Это было предметом их тайных страданий, но это же их и спасло, На том процессе было множество смертных приговоров, время вообще было кровавое, они же уцелели, отделались всего-навсего годом тюрьмы и четырьмя годами ссылки. Срок, конечно, детский.

Лептагов сблизился с ними довольно быстро. Краус был человеком далеко не глупым, правда, местами совершенно по-ученически логичен и холодноват. Лептагов сразу же, чуть ли не во время их первого совместного чаепития предсказал ему удачную партийную карьеру, но скоро готов был взять свои слова обратно. Краус оказался очень раним. Он хорошо умел это скрывать, но наверху удержаться ему было бы трудно — то был большой недостаток. Впрочем, в Кимрах излишняя чувствительность мешала ему мало. Краус, однако, не слишком заинтересовал Лептагова, во всяком случае куда меньше, чем Бальменова. Несмотря на то, что у него был голос Германа — баритональный бас, но какой-то вяловатый и неяркий. Было время, когда Лептагову казалось, что это его вина, что именно он не может его разбудить, потому что петь Краус любил и на спевки ходил охотно, но потом он понял, что помочь ему никогда не сможет — тот был не просто зажат, не просто боялся ошибиться и сорваться, главное, что в голове у него сидело, что он всегда должен управлять своим голосом. Подобные случаи Лептагову раньше уже встречались, и что с этим делать, он не знал. Прежде он просто не стал бы с ним работать — теперь же это ничего не меняло. Его голос был одним из голосов этой страны, и он имел такое же право звучать в хоре, как и любой другой.

Совсем иной была Бальменова, и немудрено, что Лептагов очень рано стал ее выделять из остальных хористов. У Бальменовой было очень глубокое и красивое меццо-сопрано, причем прекрасно разработанное. С трех лет с ней занималась бывшая примадонна Мариинского театра и так успешно, что еще два года назад в семье считалось, что она будет профессиональной певицей. Ее даже собирались послать учиться в Милан. На этом настаивала мать Бальменовой, у которой тоже был превосходный голос, но отец, выходец из семьи сектантов, год поколебавшись, поставил на этих проектах крест. Бальменова, по ее словам, приняла решение отца без особого сожаления. Пение не представлялось ей тем делом, которому стоило посвятить жизнь. Через год же она ушла к эсерам, и вопрос сам собой закрылся.

В детстве, если не считать нервов, она была вполне обычным ребенком. Она любила вспоминать своих нянь, жизнь на даче, гимназию, дом, жить ей никогда не было особенно просто, и не только потому, что отношения матери с отцом складывались нелегко. И все равно она была переполнена этим: обновами и сластями, праздниками и любительскими спектаклями — и могла рассказывать о них часами. Лептагов любил слушать ее истории про первые бальные туфельки, сшитые с большими бантами, которые она как талисман хранила до сих пор, даже привезла сюда в Кимры, и про то, как в другой год на рождественском балу (ей тогда было одиннадцать лет) она играла Золушку — все это было хорошо и мирно, и так же светло, как Лептагов помнил собственное детство.

В своих рассказах она была похожа на очень многих, но стоило ей запеть, стоило ее голосу появиться на свет Божий, он как бы брал ее за руку и выводил из этого ряда. Она погружалась, уходила в себя совсем другую, даже как будто там терялась, и бывали репетиции, когда Лептагову казалось, что ему так и не удастся дозваться, выманить ее обратно. Несчастная, всеми брошенная, она плутала, не умела найти выход, и это было особенно страшно, потому что для других она была открыта, прозрачна, словно стекло. Сегодня она могла быть переполнена горем, завтра снова радовалась, веселилась как дитя, и то, что это не игра, не грим, не переодевание, тем кто слышал ее пение, было ясно с первой же ноты.

Откуда в совсем еще девочке это было, откуда это бралось, сказать невозможно. Он ничему ее не учил, это было бесполезно и не нужно, но его поражала не ее самостийность, а то, что каждый раз она пела совершенно по-новому, как ни он, ни другие раньше никогда не слышали, и главное, все, что было в ее голосе, было живое — дышало, двигалось. Временами он ее спрашивал, где она взяла то, а где это, спрашивал очень осторожно, потому что боялся спугнуть, боялся, что она об этом задумается и станет сначала думать, что петь, а потом уже петь. Но опасаться было нечего: она пела как сомнамбула и потом как сомнамбула ничего не помнила, и все же то, что это была ее собственная жизнь, вся от корки до корки ее, он мог бы поручиться.

Конечно, Бальменова его весьма занимала, он чувствовал, что от того, что она пела, ветвится множество самых разных тропинок, и по каждой ему стоило бы пройтись. Раньше его в таких случаях гнало по следу, будто гончую, сейчас же он просто слушал ее. Как старику, который уже не выходит из дома и все сидит и сидит у окна, глядя на Божий мир, ему надо было одно — чтобы она пела.

Много позже, он поймал себя на том, что с первого раза как он ее услышал, он стал видеть мир таким, каким его строил ее голос. Она была очень разной, иногда становилась другой буквально поминутно, случались целые дни, когда ее пение было настолько нервно и изменчиво, что он почти не успевал за ней, но это ничему не мешало, он все равно верил ей одной и лишь старался поспешать быстрее, чтобы не потерять ее из виду. Для него как для дирижера это было полной трагедией, потому что, когда она пела, он вообще переставал слышать другие голоса. Он видел, что по отношению к хору ведет себя неправильно и несправедливо и виновата в этом она, поэтому когда ему удавалось освободиться от ее голоса, он говорил с Бальменовой жестко и, словно в равновесие, тоже несправедливо.

В Кимрах среди других ссыльных Краусу и Бальменовой было сначала нелегко, наверное, поэтому они с такой готовностью и пристали к Лептагову. Причина была не в их тощем послужном списке, а в том как они вели себя на процессе. У них на двоих был один присяжный поверенный, человек очень ловкий, в конце концов и сумевший повернуть дело так, что все закончилось безобидной ссылкой. В то время, когда остальные обвиняемые по старинной народовольческой традиции и не думали скрывать свою принадлежность к партии, наоборот, всякий раз, что им давали слово, использовали его не для защиты и оправдания, а для пропаганды эсеровской программы, Бальменова и Краус по его совету вели себя до крайности сдержанно. Когда же суд перешел к их допросу, адвокат решительно заявил, что все обвинение его подзащитных основано на недоразумении, так как следствие не выявило участия Бальменовой и Крауса ни в одной акции, в вину им может быть поставлено только то, что они давали другим обвиняемым деньги и кров, но, тут он пустил в ход свой главный козырь, заявив: Краус и Бальменова вообще не знали, кому давали приют, — это было обычной благотворительностью. Подсудимые промолчали. В итоге на фоне других обвиняемых они выглядели невинными жертвами, истинными овечками, и суд на это поддался.

Правда, едва приговор был вынесен, в газетах разных направлений появились заметки, где говорилось, что подобные хитрости и увертки несовместимы с честью революционера, во всяком случае прежде были несовместимы, и лишь порочат движение. Впрочем, романтики тогда уже не составляли в ЦК большинства, нынешнее поколение вождей имело мало иллюзий. Народничество явно было на спаде, на счету каждый человек и массовые заклания тельцов — героев без страха и упрека — могли окончательно обескровить партию. Если она хотела выжить, тактика ее должна была быть быстро и радикально изменена, и казус Крауса-Бальменовой дал ЦК отличную возможность сказать рядовым бойцам, чего от них сейчас ждут. Упущен он не был. В эсеровской газете, издающейся, в Париже, появился подробный разбор процесса, причем его автор Герман Лопатин — родоначальник и совесть движения — находил защиту Крауса и Бальменовой весьма удачной и для дела полезной. Но куда большую известность и внутри парии, и в стране им доставила другая история.

В тюрьме, еще до вынесения приговора, Краус и Бальменова, до того зная друг друга почти что шапочно, хотя и относясь с симпатией — каждый из них был во вкусе другого: он высокий худощавый с черной гривой волос и печальными глазами Рахили, крещеный еврей, она беленькая, стройная и строгая, этакая тургеневская девушка — и вот на очной ставке они вдруг, не сговариваясь, объявили следователю, что хотят сочетаться законным браком. Дело к тому времени еще не определилось, и что их ждет, никому ясно не было. Месяц ушел на получение официального согласия родителей, обе семьи неожиданно легко дали его, и двадцать второго марта оно уже пришло в тюремную канцелярию. Надо было еще получить санкцию начальника тюрьмы, подсудимые обратились к нему обычным порядком, и неделей позже также безо всяких затруднений оно им было дано. Еще через день они были обручены в часовне при исправительном доме.

Дело это тогда получило сильную огласку, в частности, дошло и до двора, вызвав там сильнейшее неудовольствие. В газетах оно на время заслонило все другие перипетии процесса: церковь, сочетающая браком, освящающая одним из своих таинств отношения двух государственных преступников — в подобном ключе это было подано и правыми, и левыми. Обсуждался и сам институт обручения, смысл этого обряда, его значение и происхождение, каким нужно приходить к нему и как приготовляться. Еще живее обсуждалось, кого родит и вырастит для престола, для отечества эта пара: династия заклятых врагов трона, начинающаяся из чресел Бальменовой, настолько загипнотизировала Государственный совет, что кары последовали незамедлительно. Губернатор получил высочайший выговор, начальник тюрьмы, давший разрешение на брак, был отставлен от должности и отправлен на пенсию, священнику Синодом было объявлено порицание. Естественно, что эти опалы не были пропущены газетами, лишь подлили масла в огонь: Николая, одержимого страхом Ирода, что вот-вот родится младенец, который его погубит, можно было встретить буквально в каждом номере.

Эта история была очередной и очень грубой ошибкой властей: не только миряне и рядовые священнослужители, частью даже епископат встал на сторону опальных, усмотрев здесь вмешательство светской власти в духовные дела, по каноническому праву никак ей не подвластные. Все тогда способствовало громкости этого союза: и то, что он был евреем, а она русской из хорошей купеческой фамилии, и то, что родные с обеих сторон были людьми совершенно добропорядочными и законопослушными: ее — очень богатые откупщики, когда-то из раскольников, но уже два поколения назад вернувшиеся в православие и теперь широко занимающиеся благотворительностью, его отец — популярнейший в Петербурге хирург, спасший тысячи подданных Его Величества.

Обручение (законным браком они сочетались уже в ссылке) доставило Краусу и Бальменовой известность не только среди своих, и постепенно, хотя и не сразу, прошлые грехи были им отпущены.

Многим в стране они представлялись настоящей живой ячейкой нового общества, нового мира, и в ссылке для Крауса это стало отличным трамплином. Он, например, оказался очень силен, даже умен в дискуссиях; по природе он вообще был прирожденный теоретик, любил спор, полемику, любые словесные драки, был в них находчив, изобретателен, редко кому удавалось загнать его в угол. Хорошо было и то, что их с Бальменовой дом был гостеприимен и хлебосолен: родители с обеих сторон помогли щедро, так что они часто выступали на правах хозяев, были во все приняты и посвящены. Это тоже способствовало его партийной карьере, именно его, потому что она, к удивлению всех, кто знал ее раньше и не сомневался, что первой скрипкой в их дуэте будет Бальменова, в Кимрах сознательно тушевалась, ей явно нравилось и было внове, что она верная и заботливая жена, что ей хватает одного отсвета его успехов. Было видно, что она его любит и ценит, у него был совсем другой, не знакомый ей ум, то, как он соединял, сводил самые разные вещи и что в итоге получал, не могло ей не нравиться. С ним ей никогда не было скучно, и, конечно, ей было приятно, что и остальные, наконец, его оценили. Эта идиллия продолжалась две трети срока, а потом Бальменова на глазах стала вянуть.

В письмах к матери, с которой она была очень близка, Бальменова жаловалась, что последнее время мается, буквально не находит себе места, что целыми днями у нее болит голова, ломит кости, а отчего это — она понять не может. В ответ мать сначала очень осторожно высказалась в том смысле, что скорее всего в их семействе скоро появится маленький, а когда это предположение было категорически отвергнуто, написала дочери, что та всегда во всех играх была лидером, всегда была деятельной и живой, настоящая юла, и она убеждена, что ее угнетает именно это ее сознательное самоуничижение. Доля правды, наверное, здесь была. Хотя она знала, что любит Крауса, по-прежнему его любит, но тут, в этом крошечном городке среди одних и тех же лиц, разговоров, пейзажей оставаться, играть и дальше свою роль ей в самом деле было все труднее.

Пошел уже последний год их ссылки, когда она вдруг настойчиво стала говорить мужу, что не знает, что с ней такое, но дальше она в Кимрах жить не может и не будет. Она, будто заведенная, повторяла ему это день за днем, словно приехала сюда отдыхать, а теперь ей этот курорт надоел и она хочет назад, домой. То она требовала, чтобы он бежал вместе с ней, потому что он ее муж, они обвенчаны, то соглашалась бежать одна, говорила, что ей никто не нужен, она справится сама. Иногда она, по-видимому, приходила в себя, успокаивалась, просила у него прощения, у него и у партии, потому что и женой ему она была по заданию партии. С каждым месяцем, однако, эти просветы случались реже.

В Кимрах отбывало срок несколько десятков ссыльных, городок по своей близости к Москве был среди них весьма популярен. Как это обычно и бывает там, где молодые, полные сил люди изготовились, привыкли к смерти, нравы здесь царили свободные. Все они были изгоями, общество осудило их, отвергло, и, естественно, на его условности они обращали мало внимания. Они сходились в пары и расходились легко, во всяком случае на взгляд со стороны легко, и всякий раз это касалось только тех, кто решил жить вместе или, наоборот, решил, что вместе они больше жить не будут. Они отдавали свои жизни ради других, отдавали потому, что знали: без крови новое справедливое общество не построишь, это как бы храм «на крови», вполне понятно, что, когда им не мешали, когда их хоть ненадолго оставляли в покое, они и сами пытались жить по законам нового общества. Свободный брак и свободная любовь, равенство и свобода в любви были из тех заповедей, в которые они верили свято. Так что я не сомневаюсь, узнай другие ссыльные об отношениях, связывающих Крауса и Бальменову, никто из них не выразил бы удивления. То, что Краус смотрел на свое обручение с Бальменовой как на обычное партийное задание, выполненное, кстати, весьма успешно, и что для него, стань они и вправду мужем и женой, это бы унизило, оскорбило их борьбу, значило, что не они для партии, а партия для них, большинство без труда бы поняло.

Раз он даже ей нечто подобное сказал (они тогда по обстоятельствам места целую неделю были вынуждены спать в одной постели), и она согласилась, хотя видела, что нравится ему, и до этого не знала, как он себя поведет, и главное, не знала, как она сама хочет, чтобы он себя повел. Она его любила, по-настоящему любила, но в тот раз согласилась с ним и была согласна с ним все эти долгие три года; теперь же, собираясь бежать из Кимр, она объясняла это себе чем угодно, только не тем, что больше не может жить вот так, девицей при живом муже.

Временами Бальменова буквально сходила с ума от необходимости жить с Краусом под одной крышей. Ссылка не сделала ее взрослой: она была наивна, совсем еще дитя, и это, то, что она, как в сказке, хочет то, не знаю что, настолько ее смущало, что она и себе никогда не решалась сказать, что он не просто ее товарищ по партии. Сказать, что она влюблена в него, что она любит в нем все: его тело, его запах, то, как он говорит и как сидит, и он давно, давным-давно должен был это понять, сделать ее своей.

Бальменова не могла ему это сказать, а он день за днем пытался ей растолковать, что побег в настоящих условиях — глупость, форменное безумие. Он говорил ей, что дела у них идут как нельзя лучше: ссылка, эти три года не просто не оказались зряшной потерей времени, наоборот, как революционерам, они им безмерно много дали. Позволили найти и единомышленников, и верных сторонников. Фактически, говорил он ей, у него теперь на несколько лет вперед есть своя программа действий, есть и средства для ее осуществления, даже есть люди, которые готовы за ним пойти, его группа. И вот, все это она, неизвестно почему, хочет поставить под удар. В конце концов ему как будто удалось ее убедить. Во всяком случае она сказала, что снова все обдумает, пока же они решили, что снимут второй дом и поживут врозь.

Причиной такой резкой смены настроений стали отнюдь не доводы Крауса. Как раз накануне партия наконец дала добро на один давний ее проект, и у Бальменовой появилось свое дело. Даже в другой дом она решила переехать не потому, что хотела быть дальше от него, просто для новой работы ей было необходимо как-то отделиться от политических, не только от Крауса.

Суть ее задания была столь же старой, как само народничество: еще первые землевольцы, мечтавшие о крестьянской революции, о новой пугачевщине, говорили, что, чтобы свергнуть монархию, необходимо объединить всех недовольных и обиженных, всех угнетенных, голодных и гонимых. Лишь общая ненависть может разрушить зло. Но успехов и тогда, и позже здесь было с гулькин нос. И вот Бальменова написала в ЦК записку о скопцах и хлыстах, с которыми они пели в лептаговском хоре. В письме после очень тщательного и почти восторженного анализа всего того, что было связано с их организацией, она делала вывод, что в грядущей революции сектанты, особенно вышеназванные, должны стать самыми полезными союзниками партии, и просила дать ей санкцию на ведение с ними переговоров. Теперь, спустя год, согласие пришло.

Народники верили, что русский мужик — революционер по природе, что он только и ждет, чтобы схватиться за топор. Во времена хождения в народ они пытались поднять юг России, в первую очередь, казаков. Тогда у них ничего не вышло, и хождение, а позже и постоянные поселения закончились ничем, стали в судьбе народничества главной его неудачей.

Думали они и о сектантах. Сотни лет подполья, совершенная организация, помогшая выжить, несмотря на страшные гонения, жертвенность — все это вместе с капиталами и хозяйственной сметкой, конечно же, делало сектантов очень привлекательными союзниками. И лучшего посредника, чем Бальменова, найти тут было трудно. Партия вдруг вспомнила, из какой семьи она происходит. Вспомнила и оценила, что она одна из наследниц хлыстовства, всей этой традиции. Своя, по крови своя и для тех и для других, она в самом деле могла стать мостком между народниками, к которым ушла, и сектой, из которой была родом и в которую теперь по решению партии шаг за шагом должна была начать возвращаться.

Бальменова хорошо понимала, насколько не проста та работа, что ей предстояла. Как аккуратно ей придется связывать ниточку за ниточкой, прежде чем можно будет приступить к серьезным переговорам. Она говорила себе, что все это время должна быть очень осторожной, чтобы не задеть ни одного из тех проклятых вопросов, на которые скопцы и эсеры смотрели и, наверное, до конца будут смотреть иначе, совсем иначе.

Партии Бальменова представила подробнейший план того, над чем собиралась работать. Она писала, что сначала будет стараться по возможности все плохое умягчить и сгладить, хорошее же, наоборот, укрепить, чтобы каждому стало ясно как они друг другу нужны.

Бальменова в самом деле собиралась действовать медленно и кропотливо, понимала, что иначе можно все погубить. Она любила себе представлять, что она, как какая-нибудь молоденькая монашка в отдаленном монастыре, узел за узлом плетет в келье кружева этого союза. Жизнь впереди долгая, и спешить ей некуда.

Но правдой было и то, что, предлагая приступить к работе со скопцами, Бальменова сначала не сомневалась в быстром успехе. Простота отношений между ними и Лептаговым обманывала ее. Ее обманывал и сам хор. Там скопцы совершенно естественно сотрудничали с эсерами, и когда она писала о том, каким образом можно наладить с ними отношения, она, в сущности, и описывала лептаговский хор как модель, как образец. На спевках Лептагов с необыкновенной легкостью, во всяком случае на взгляд со стороны, добивался и сразу добился их полной открытости: когда они пели, у них не было тайн друг от друга, не было и не могло быть. Они несомненно были одним, и поэтому Бальменова думала, что договориться со скопцами будет несложно, надо лишь — чтобы никто не подозревал другого, что тот хочет его подмять. Она понимала, что чтобы раз и навсегда избавиться от подобного рода опасений, ей надо как-то выделиться из народников, занять место над схваткой, по возможности похожее на то, что занимал Лептагов.

План ее казался вполне выполнимым, и она, едва сняв собственный дом, принялась после репетиций зазывать скопцов к себе на чай. Увы, шел день за днем, но никто не приходил. Скопцы явно ни у кого об этом — можно ли и нужно ли к ней идти — не спрашивали, просто благодарили и отвечали «нет». Они не сговаривались, именно это ее и обескуражило, они просто не хотели идти к ней, быть с ней рядом. Она еще помнила лептаговские рассказы о том, как скопцы в Петербурге, когда он репетировал «Титаномахию», были доброжелательны и доступны, как охотно и сразу они согласились сотрудничать, и однажды после спевки в слезах побежала к нему жаловаться. Совсем еще ребенок, она добивалась он него, что ей теперь делать, пугала, что так она петь с ними больше не сможет: то они вместе, то — чужие, посторонние люди. Она была очень смешна, мила в своих обвинениях скопцов в непорядочности, неискренности, и Лептагов с радостью бы ей помог, то есть ему очень хотелось ей помочь, но как — он не знал.

В итоге он лишь долго ей объяснял, что за пределами репетиций власти у него над хором нет. Кроме того, положение скопцов и хлыстов за эти годы сильно изменилось, и, может быть, суть именно в этом, хотя он сомневается, что только в этом. В сущности, он пытался ей сказать то, что она знала и сама: они другие, совсем другие и ему трудно себе представить, что скопцы и эсеры когда-нибудь смогут бороться вместе. Они настолько разные, что, чтобы через это переступить, одной ненависти мало. Потом он еще долго рассказывал ей, как три года назад сошелся со скопцами: корабли их тогда были разгромлены, деньги в богатых столичных общинах конфискованы, а многие сотни братьев сосланы в Сибирь на вечное поселение. В то время они совсем ослабели и радовались каждому, кто бы их приветил. Но это в прошлом; они оказались народом очень деятельным, очень и очень. Никто от скопцов подобной прыти не ожидал, тем более правительство, ведь и трех лет не прошло, а кораблей плавает по матушке-Руси больше прежнего. Кто-то, конечно, им помог, но кто и как — что они так быстро поднялись? Правда, одна история, продолжал Лептагов, у всех на слуху.

Два года назад возник новый банк под названием «Ковчег». Учредили его четыре скопца, уже отбывшие наказание и за большую взятку выхлопотавшие разрешение вернуться в Петербург. Уставной фонд у банка был очень маленький, скопцы сумели наскрести лишь несколько тысяч рублей, и ни один серьезный человек не думал, что из этой затеи выйдет толк. Банки — вещь консервативная, пришлых там не любят. Но эти четыре скопца сделали гениальный ход: кроме совсем небольших денег они внесли в уставной фонд и то, что некогда у себя отрезали.

«Чтобы вас не смущать, — сказал он Бальменовой, — назову это «нечто» по-скопчески, то есть шулята и ствол. Причем учредители объявили, что то — их перед Богом свидетельство, что они сами добровольно бежали от греха, от блуда, а не отсекли это себе по болезни или как-нибудь случаем, ненароком (раньше они в судах, чтобы избежать наказания, отговаривались именно болезнью или случаем).

Шулята и ствол после кончины положат с ними в гроб, и, когда они предстанут перед Архангелом Гавриилом, это будет им пропуском в райскую жизнь. Так что они скорее снимут с себя последнюю рубаху, чем их лишатся, дадут банку разориться.

Гениталии четырех учредителей банка закатали в большие стеклянные сосуды и должны были замуровать в стену, причем сначала предполагалось, что стена будет наружной — открытой для всеобщего обозрения, но власти, естественно, воспротивились, и в конце концов им отвели место в кабинете управляющего. Хотя доступ туда открыт лишь избранным, было уже несколько попыток выкрасть сие богатство, чтобы потом стребовать с банка выкуп. Одну из них, кстати, предприняли ее собратья-эсеры.

«Интересно, что идея эта — сохранить свои шулята и ствол — совершенно противна их вере, — продолжал Лептагов, — и я убежден, что придумал ее кто-то со стороны, Раньше они к этим орудиям похоти, совратившим человека с пути добра, были совершенно безжалостны; по их учению, человек вообще получил их лишь после грехопадения, они — как бы зримые следы, древо и яблоки, напоминающие человеческому роду о грехе Адама. Впрочем, эти тонкости не столь уж и важны.

Когда банк с такой гарантией открылся, правительство приняло это за дурную шутку, посему, наверное, и действовало столь вяло, но клиенты повалили валом, и теперь возмущаться поздно. У банка сотни тысяч вкладчиков, которые никогда не позволят его тронуть. Они хоть и насквозь правоверные православные христиане, благополучие их целиком зависит от этого банка, именно он дает им возможность жить свободно, в том числе, конечно, и грешить — так что как ни посмотри, добро финансирует грех, а грех — добро. Банк, по слухам, приносит прямо фантастические доходы, большая часть которых идет на строительство по всей Руси новых и новых кораблей, в общем, — закончил Лептагов, — община процветает, в связи с чем сделалась в своих связях крайне разборчива».

Разговор этот был для Бальменовой безнадежен, впрочем, Лептагов в конце сказал, что попытается с кем-нибудь из скопцов переговорить, — может, что и получится.

После визита прошел месяц, но дело не сдвинулось ни на йоту, и было похоже, что и дальше не сдвинется. Она словно уперлась в стену.

От родителей ей досталось много силы и много упорства, она билась в эту стену и билась, но толку не было никакого, и тут уже готовая отчаяться, она сообразила, что можно написать про все отцу. Она знала, что отец с сектантством давно порвал, и знала, хотя бы по своей партии, как в подобных закрытых общинах относятся к отступникам, но в рассказе Лептагова ее удивили две вещи: то, насколько быстро поднялась совершенно разгромленная секта, и его слова, что, кажется, кто-то ей помогал, кто — правительству, несмотря на энергичное расследование, дознаться не удалось, теперь она вдруг уверилась, что и он был среди тех, кто поддержал скопцов.

В Петербург как раз через день должна была быть оказия — один из их товарищей кончал ссылку и возвращался домой, с ним она отправила отцу очень мягкое, дружеское письмо, по тону — первое такое послание за год, в конце которого спрашивала его о скопцах, но не прямо, а рассказав про свои идеи и про тот прием, на который натолкнулась. Это была, скорее, не просьба о помощи, а просьба совета. Она понимала, что он удивится ее письму, потому что помнила, как ребенком стыдилась и ненавидела сектантское прошлое их семьи, страстно хотела быть как все и позже, уже учась в гимназии, не раз донимала его вопросом: почему они, разумные люди, верили в этот несусветный бред? Впрочем, однажды (это было, когда она сдавала экзамены за последний класс гимназии, накануне ее ухода к эсерам) она, ни с того ни с сего, наоборот, начала его обвинять, что он бросил своих, что мир в самом деле вот-вот должен погибнуть, иначе просто невозможно вытерпеть это зло, ненависть, бедность, уродство.

То был первый и последний такой их разговор. Случился он как раз в день ее рождения, и они оба хорошо его запомнили. Отец очень ее любил, много с первых лет жизни ей позволял, хотя в остальном семья была вполне патриархальная, но в подобном тоне она с ним никогда раньше не говорила, она об этом и помыслить раньше не могла, и вот она говорила и дрожала, что он сейчас начнет на нее кричать или того хуже — ударит. Все это, весь этот страх был в том, как она ему выговаривала, как она его обвиняла, но он выслушал ее тогда очень мягко, даже ничего не возразил, будто в том, что она говорила, была правда.

После разговора с Лептаговым Бальменова была убеждена, что ей самой без помощи отца завязать со скопцами отношения не удастся, и приготовилась терпеливо ждать ответа, однако так совпало, что спустя два дня после оказии к ней подошел преподаватель математики из кимрского уездного училища.

Он тоже пел в хоре, и ей было известно, что Лептагов и этот человек довольно близки. Их часто можно было видеть прогуливающимися вместе, пару раз она встречала его и у Лептагова дома, когда приходила с Краусом. Она никогда бы не подумала на него, что он из хлыстов, вообще из сектантов: обычный провинциальный учитель — и была очень удивлена, когда он после очередной репетиции предложил ей побеседовать, сказав при этом, что слышал, что она интересуется скопцами и хлыстами.

Они пошли по той же дорожке от церкви Николая Угодника вниз к Волге, где она однажды уже видела гуляющими его и Лептагова (она сразу это отметила), и говорил он очень похоже на то, что она ожидала от него услышать, только, пожалуй, еще скучнее. Целый час он, неизвестно зачем, восторженно ей объяснял, почему математические способности так часто соседствуют с музыкальными, и только потом перешел к хлыстам. Рассказывал он о них, конечно, более связно и убедительно, чем Лептагов; все-таки это была его вера, его жизнь, но, к сожалению, ничего обнадеживающего для себя она не услышала: он тоже ей сказал, что несмотря на то, что они вместе поют, они совсем разные. Даже удивительно, насколько они не похожи друг на друга. Для них, верующих в живого Бога, все, что связано с женщиной, с лепостью — ключи от ада, от бездны, коими человек чуть ли не каждый день открывает страшную дверь, и они — будь то скопцы, которые, боясь своей слабости и силы искушения, лишают себя самой возможности впасть в грех, или хлысты, которые пытаются спастись так, без повреждения членов, — равно убеждены, что плотская любовь есть зло, абсолютное зло; для эсеров же она — источник радости и наслаждения, источник жизни и веселья. Вряд ли они когда-нибудь смогут понять друг друга, а не понимая, невозможно и довериться. Хотя, наверное, добавил учитель мягче, то, что она предлагает и что в общих чертах передал ему Лептагов, не лишено интереса. Обе группы временами и вправду могли бы оказывать друг другу услуги, например, деньгами или укрывая людей. Но и все. «Ведь люди, пришедшие к нам, — закончил он, — сразу попадают в другой мир, вы же свой еще только хотите построить».

Еще с полчаса они шли молча, а потом, когда, сделав круг, уже подходили к ее дому, он сказал: «Я, конечно, познакомлю вас с нашим учением, это мой долг, мы стремимся, чтобы как можно больше людей отошло от греха, но о сотрудничестве говорить рано. Я знаю, что вы хотели бы посещать и радения, но пока вы не наша, пока вы не такая, как мы, общине на это пойти трудно». Он стал прощаться, и тут совершенно для себя неожиданно, но уж больно она была возмущена, она ему складно, хорошо все объяснила, буквально на пальцах разложила, как выгоден союз им обоим, как он справедлив и разумен, а он так высокомерно поставил ее на место, стала зло выговаривать хлысту, что да, конечно, им нелегко хранить себя в чистоте, но они всегда вместе, всегда могут друг друга поддержать, еще проще скопцам — тем сама природа, стоило им раз решиться наложить на себя печать, не даст впасть в грех, каково же ей, как он говорит, стороннице свободной любви, год за годом хранить себя в чистоте, в девстве, быть столь же невинной, как он, и это при живом муже, который здесь, рядом и который — обычный, нормальный человек.

Дальше ее понесло. Словно на исповеди, она стала говорить ему, что брак их был задуман партийными теоретиками, чтобы привлечь к процессу внимание публики, а главное, смягчить представление о партии, которое в глазах обывателей все больше и больше было связано с холодным, расчетливым террором, с безжалостностью и кровью. Она говорила, что это правда, что брак для них, для нее и Крауса, да и для их товарищей, был пустой формальностью; они оба верили в совершенно свободные, в духе Чернышевского и Шелгунова, отношения между мужчиной и женщиной, и когда выбор пал на них, они приняли это задание партии легко, были только горды, что оно досталось именно им. Однако в церкви во время обручения ей стало плохо, и она вдруг поняла, как много все это для нее значило.

Потом в ссылке, сколько она ни гнала от себя эти мысли, она хотела одного: чтобы они в самом деле стали мужем и женой, в самом деле имели бы детей; она гнала это от себя, потому что так думать было подло, было подло превращать борьбу за всеобщее счастье людей, за их спасение, в которой многие сотни их товарищей уже отдали свои жизни, в средство удовлетворения похоти.

А ведь Краус, говорила она учителю, ей нравился, всегда нравился, и с каждым днем ей все труднее было сдержаться, тем более, что им и стелили часто вместе, так что они целую ночь проводили в одной постели. Она тогда, если видела, что он заснул, прижималась к нему и мечтала, и хотела, и просила Бога, чтобы Краус тоже ее захотел, взял ее наконец.

Она молила об этом Бога, хорошо понимая, что то, что она у него просит, не праведно и не должно быть, что не для этого свела их жизнь. И она очень боялась, что Краус узнает, что она хочет его, боялась, что он перестанет ее уважать, ведь она и в самом деле достойна лишь презрения. Она представляла, как он скажет ей, что она обыкновенная мещанка, чуждая каких бы то ни было высших устремлений; идеалы, самопожертвование — все это в ней наносное. Так она мучила себя день за днем, ночь за ночью, пока не возненавидела в себе все женское, свою плоть, свою похоть, поняла, что и вправду нет врага страшнее, чем она.

После разговора с учителем прошло месяца три, за это время она получила письмо от отца, очень доброжелательное и мягкое. Человек он был мало склонный к сантиментам, и ему было трудно сказать ей на бумаге, что он любит ее, но она это услышала, и еще она сумела прочитать, хотя прямо и это сказано не было, что он не только ее любит, но и постарается ей в ее связях с сектантами помочь. Действительно ли это было в письме или нет, я судить не берусь, но кажется, все же было, потому что неделю спустя она, неожиданно для товарищей по партии, вдруг получила приглашение участвовать в ближайшем радении.

Первое радение в ее жизни было 23 июля 1913 года, и после него она общалась с эсерами очень мало. Едва попав к хлыстам, она поняла, как давно этого хотела, как давно об этом мечтала. Ей было у них легко и просто, будто именно сюда она и шла всю жизнь. Стоило ей переступить порог их корабля, она уже знала, что она одна из этих женщин, одна из хлыстовок, и она заговорила, словно наконец вернулась домой. Она стала рассказывать им о своих странствиях и о своих мучениях, о похоти, вечной ее похоти, что раз за разом сбивала ее с истинного пути. Она говорила им, что, несмотря на замужество, чиста, осталась чиста, но заслуга в этом не ее, а ее мужа, Крауса, который праведен и думает о спасении рода человеческого. Она говорила о том, как слаб человек и как невыносимо трудно ему противостоять искушению, как мучает его собственное тело, данное ему Богом единственно наказания ради.

Так было всякое радение. Она исповедовалась им и плакала, молила о помощи и о снисхождении и кружилась, кружилась, пила взахлеб духовную радость. Потом вместе с другими она падала в изнеможении, лежала, отходила, дальше снова подымалась и снова, кружась, как и они, во все легкие кричала: «Плотей не жалейте, Марфу не щадите!». До рассвета она умерщвляла, изнемогала, отбирала силу у своей плоти и только тогда чувствовала освобождение — похоть оставляла ее, отпускала.

Устав от ночной пляски, на следующий день она была томна, бледна, до вечера не могла заставить себя встать и проводила весь день в постели: то дремала, то просто без сил лежала. Но душа ее была полна умиротворения и тихой радости. Скоро это сделалось ей совершенно необходимо, без еженедельных радений она бы и вправду сошла с ума; постепенно хлысты к ней привыкли, стали считать как бы своей.

Отец этого уездного учителя некогда был главой общины хлыстов, прямым потомком того, кого хлысты считали Богом Саваофом, но сам он очень рано ушел из общины. Он кончил Московский университет и стал в тех же Кимрах учить детей. Подобно Бальменовой, он любил петь, мечтал об оперной карьере (у них вообще было много общего), но с этим ничего по разным причинам не получилось. И он, вернувшись в Кимры, стал преподавать здесь математику. К его собственному удивлению, это доставляло ему немало радости, особенно он был доволен тем, что ученики совершенно искренне полюбили его предмет, хотя никогда прежде математика не была у них популярна.

В общине после смерти его отца, когда он отказался ее возглавить, это долго всеми осмысливалось и понималось: смерть Господа и отказ его сына стать Богом живым — прерывание линии живого Бога, смерть его отца — окончательная смерть Бога, окончательная оставленность человека Богом. Не зная, куда идти, они проплутали несколько месяцев и, не найдя ответа, с удвоенной энергией, в то же время изобретательно и хитро, принялись отваживать его от прежней жизни.

Сначала он воспринял их суету более чем холодно; отец был похоронен, и он думал, что его отношения с сектой теперь, когда отца больше нет, окончательно разорваны; внешне так и было, но давление хлыстов росло и росло. Пошли ими же устраиваемые неприятности на службе, при первой же возможности они иезуитски его подставляли и тут же звали, заманивали обратно в корабль, всячески обхаживали и льстили. Он сам все это про них знал, и его особенно потрясло, что именно в тот день, когда он окончательно вернулся в секту, всем существом почувствовал себя своим среди хлыстов, в этот день Бальменова и явилась.

Она словно для того и встала на его пути, чтобы сказать, подтвердить, что, не наложив на себя печать, человек не устоит. Бальменова сразу, в первые же минуты их встречи почувствовала в нем эти две силы: одна тянула, толкала его к ней, другая, еще более крепкая, держала вожжами, будто конюх. Ее тоже тогда к нему потянуло, хотя, пожалуй, не так, как к Краусу: не не так сильно, а просто не так. Во время той прогулки с ним ей было очень тяжело, все в нем было какое-то изломанное и больное, на всем лежала печать огромной, непоправимой жертвы, которая вот-вот будет принесена. Временами, когда они, разговаривая, шли берегом Волги, она чувствовала, что может и должна это предотвратить, что он хочет, чтобы она его остановила; но это продолжалось недолго, минуту спустя она снова видела, что ничему не должна мешать.

Тогда она мало что успела в нем понять, но и позже, когда она стала ходить на радения и они сделались как бы свои друг для друга, остановить, сказать ему, что та жертва, которую он хочет принести, не нужна Богу, она тоже не могла. Если ему удавалось встретиться с ней помимо молитвенных собраний, она словно вспоминала о своем эсерстве и говорила с ним лишь о союзе их организаций, необходимости разработки совместной платформы и общих акций. Он шел на это благожелательно, внешне даже с радостью, но рассматривая бесконечные нюансы формулировок, возвращаясь и снова идя вперед, на самом деле просто до безумия ее хотел. Конечно, она видела, как он на нее смотрит, но говорила себе, что должна быть выше этого: в конце концов не так уж и важно, что ему от нее надо, главное, чтобы была польза революции, народу. Их отношения и их совместная работа тянулись подобным образом около полугода, может быть, немного дольше. На очередное пятничное радение она пришла к хлыстам, по обыкновению больная от постоянного вожделения к мужу. Мучая себя, она кружилась, скакала, снова кружилась и кружилась, и все равно в ней это оставалось, было, никуда не уходило.

Наконец, Господь сжалился, ее отпустило, ей сделалось легко, будто она — ангел или девочкой, голая, плавает в пруду и все не хочет вылезать, такая теплая вода. Потом кто-то, словно она снова маленькая, берет ее на руки и ей больше никуда не надо бежать, она в безопасности. Это было последним, что сохранила ее память, а дальше, не помня как, вообще ничего не помня, она сошлась с ним, стала этой ночью его, зачала от Святого Духа.

На летний сезон 1926 года пришелся пик интереса Лептагова и к скопцам, и к хлыстам. Узнав о них за последний год больше, чем за четыре предыдущих, он словно переполнился; теперь ему надо было начинать строить, иначе все это в нем бы перегорело. То, что он возводит в двадцать шестом году, мало похоже на его предыдущие постройки, сразу видно, насколько нарушены в этих храмах пропорции. В отличие от его прежних работ, они массивны, устойчивы, но напрочь лишены легкости. Это во всех отношениях скопческие молитвенные дома, другие голоса использовались Лептаговым, когда он их ставил, лишь на подсобных работах.

По традиции я называю их церквями, храмами и часовнями, но на привычные нам храмы они были похожи мало. Пожалуй, они скорее напоминали обычные городские усадьбы, те, что красивы не были никогда, теперь же и вовсе испорчены разными пристройками, флигелями, наружными лестницами. Как сами скопцы, они бесполы, лишены формы и выражения, в то же время эти бесконечные переделки как-то смягчили и примирили их облик. Таковы и церковь св. Николая, и церковь св. Варвары, и часовня св. Елизаветы. Правда, глядя на эти пристройки, временами ловишь себя на мысли, что, может быть, это просто маскировка, потому что вдруг, когда меньше всего ждешь, через эту намеренную житейскость проступают жесткие контуры плывущего по водам корабля. Так это или не так, просто почудилось или есть и вправду, сказать трудно, потому что спустя секунду различить уже ничего невозможно.

Куда более, чем внешний вид, был интересен и своеобразен интерьер этих молитвенных домов, внутреннее пространство церкви он не напоминал ничем. Обычная ровно и тщательно побеленная горница, вдоль стен которой — но не на стенах, как фрески или мозаика, — струящиеся длинные белые полотенца, белое по белому. Полотенца эти полны жизни и света, они то взмывают вверх белыми голубицами, то, сложив крылья, камнем падают оземь, а через мгновение, будто лебеди, тихо и плавно скользят по глади пруда. Но и это спокойствие мимолетно, не успеешь прочитать молитву, а они уже что есть силы хлопают, бьются на ветру, который их надувает будто паруса большого корабля. Корабль этот несется, летит, почти не касаясь воды, он так быстр, что и в самом деле начинаешь верить, что он успеет — спасет всех от страдания и горя. Ты веришь в это и плачешь от своей веры, полотенца же развеваются как знамена, и под ними идет, чеканит шаг непобедимое войско, чтобы нанести последнее поражение князю тьмы, но и войско тает, исчезает вдали, и снова не скажешь, было ли оно или только привиделось, а те же полотенца пеленают, становятся кожей человека, с которого только что заживо содрали собственную его кожу. Он пришел в этот мир пострадать, отмолить грешных собратьев, и о нем, своем учителе и пророке, хлысты поют и поют медленные нескончаемые страды. Страды тянутся, тянутся, и кажется, что им не будет конца.

В то лето Лептагов среди прочего узнал, что певшие у него хлысты давно разделяются на два разных толка. Это стало для него настоящим откровением. Сначала он был этим открытием и недоволен, и удручен; ему казалось, что оно напрочь нарушает композицию, только ему удалось найти каждому его место — и опять приходится делать всю работу заново. А потом вдруг он, строя новый храм, пустил обе хлыстовские партии прямо подряд. На такие вещи Лептагов решался редко и в принципе не любил, в музыке ему с детства нравились контрасты, тем более, как он считал, они были нужны здесь, в этой части партитуры, где арии были долгие, медленные, по звучанию часто однообразные. В них было много тонкой нюансировки, но ухо уставало ее вычленять, и была необходима смена ритма, чтобы дать ему передышку. Но вопреки всему, арии, что называется, легли, их и подгонять одну к другой было не надо. Оба толка начинали свои страдания вместе, не спеша и печально. Они пели, что второе пришествие на землю Христа Спасителя уже было, произошло это в России, и на этот раз Иисус воплотился в крестьянского сына, уроженца Муромского уезда Егорьевского прихода деревни Михалицы. Дальше голоса раздваивались, и партию вели хлысты, певшие, что новый Иисус Христос волосом был темно-рус и красоты чрезмерной, так что смотреть на него было больно. Они пели, что зачат он был от Святого Духа — без мужа и рожден Богородицей и блаженной Блудницей — Девкой Ириной Нестеровой.

Они пели, что, как и во время своего первого пришествия на землю, он был преследуем властями, от которых укрывался в деревнях близ Мурома, но затем пойман. Несчастного, его долго допрашивали и мучительно пытали в Богоявленском монастыре — жилище жидов, распявших Христа. Тот монастырь был началом его крестного пути, оттуда его забрали, отвезли на Красную площадь, где с живого сняли кожу. И тогда какая-то девка, уверовав в него, покрыла его тело белым полотном, которое, приросши, сделалось ему вместо кожи. В память этого они, хлысты, и носят длинные белые рубашки.

Они пели, что от этих мучений он умер, потом воскрес, снова делал чудеса: на глазах тысяч людей поднимался на воздух, выше колокольни Ивана Великого, пророчествовал. Жил он все это время в доме некой Борисовой, у нее же на руках умер и был погребен на кладбище Николодрачевской церкви. Дальше все хлысты и хор вместе пели:

Расплачется Царь Давид, стоючи он у прекрасная пустыни:

Прими ты, свет мой, прекрасная пустыня,

Прими ты меня многогрешного,

Многогрешного меня на покаяние,

Многогрешного меня человека,

Аки мати, любезное свое чадо,

Государь мой Царь, свет небесной,

Надежда моя свет, сын Божий,

Прости, Государь, мое согрешение

И великое мое преступление,

Избави меня превечныя муки,

Достави меня небесного своего царства, запиши,

Сударь, в животные свои книги, Причти, Государь, ко избранному своему стаду.

Аллилуйя, Аллилуйя, Слава Тебе Боже.

Потом вступала вторая группа хлыстов. Эти начинали с того, что при царе Алексее Михайловиче в Муромском уезде Стародубской волости, в деревне Максаковой жили столетние старики по прозванию Сусловы — благочестивой жизни муж и жена, крестьяне помещика Нарышкина. Пели, что неожиданно столетняя старушка вдруг сделалась беременною, и когда пришел срок, родила сына, который шесть недель был не крещен, потому что священник церкви Нового Иерусалима, будучи до крайности изумлен таковым рождением, никак не соглашался крестить младенца, да и никто из соседей не хотел быть его восприемником. Старец Тимофей — отец ребенка исходил все окрестные селения в поисках кумовьев и, не найдя их, с горем возвращался домой, как вдруг на распутье издалека увидел идущую ему навстречу группу людей. Сразу же он начал им кланяться, а когда они приблизились, пал на колени и попросил быть крестными новорожденному. Услышав, что хочет старик, эти люди начали смеяться, но один из них, по тому, как все говорили с ним, по-видимому, самый уважаемый, велел старику принести новорожденного в ту же церковь села Погоста. Там он сам окрестил младенца и нарек его именем Иоанн. Так исполнилось то, что было сказано в Ветхом Завете: некий человек был послан от Бога, имя ему Иоанн.

Дальше они пели, что в начале царствования царя Алексея Михайловича во Владимирской губернии в Стародубской волости на гору Городину Бог Отец спустился с неба в превеликой славе с силами небесными, на огненных облаках в огненной колеснице и по собственной Божественной воле принял на себя плоть человека Даниила Филипповича, отданного в солдаты. Хлысты пели, что Господь Бог прежде просветил божественным учением Иерусалим, а Даниил Филиппович, имея с Ним одинаковые свойства, спустился на этот раз на землю, чтобы просветить Русь, и начал сие с Мурома, который с тех пор все верные зовут верховной стороной.

Потом они снова возвращались к Ивану Тимофеевичу и пели, что, когда ему, как и Иисусу Христу, исполнилось тридцать три года, он был позван верховным гостем Даниилом Филипповичем, который жил в деревне Старой, он и дал ему Божество в своем доме, коий и поныне зовется Домом Божьим. Оттуда Иван Тимофеевич и Даниил Филиппович три ночи кряду при множестве учеников и свидетелей возносились на небо, а потом Иван Тимофеевич вернулся в свое прежнее жилище и там стал тайно проповедовать учение Даниила Филипповича и набирать людей в свое согласие.

Когда слава о его чудесах дошла до Москвы, Иван Тимофеевич с сорока учениками был взят и посажен в темницу, где его пытали, били плетьми, потом, подвесив на железный прут, жгли на большом костре. Наконец Ивана Тимофеевича при народе распяли на стене у Спасских ворот, идя в Кремль — по левой стороне.

Когда Иван Тимофеевич, пели дальше хлысты, будучи распят, по Божественной воле своей испустил дух, то был снят со стены сторожами и похоронен на лобном месте в могиле со сводами. Погребение его было в пятницу, а в ночь с субботы на воскресенье, лишь только начался благовест в Успенском соборе, он воскрес, явился на Пахре в деревне Шестово к преданным ему ученикам, называя себя Богочеловеком, а все прочие звали его Стародубским Христовым Спасителем, распятым на кресте и претерпевшим разные муки для спасения ему вверенных.

После хлыстов ведущая партия переходила к скопцам. Она была совсем другая. Сначала скопцы вместе с эсерами, обычными мирянами и теми же хлыстами просто торжественно возглашали:

«А я говорю вам, что всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем. Если же правый глаз соблазняет тебя, вырви его и брось от себя… и если правая твоя рука соблазняет тебя, отсеки ее и брось от себя. Ибо лучше для тебя, чтобы погиб один ил членов твоих, а не все тело было ввержено в геенну».

«…Блаженны неплодные и утробы неродившие и сосцы непитавшие».

«И взглянул я, и вот агнец стоит на горе Сионе и с ним 144 тысячи, у которых имя отца его написано на челах… Это те, которые не осквернились с женами, ибо они девственники».

«И слышал я число запечатленных: запечатленных было 44 тысячи из всех колен Израилевых».

«Есть скопцы, которые из чрева материнского родились так. Есть скопцы, которые оскоплены людьми. И есть скопцы, которые сами себя оскопили царствия ради небесного. Кто может вместить — да вместит».

Дальше скопцы пели одни, причем группами, как бы на три голоса. «Первых людей, Адама и Еву, — пела третья группа, — Бог создал по образу своему и подобию, но подобен человек Господу не плотью своей, а духом, плотью же человек подобен зверю».

«Раньше человек и телом был подобен Богу, — пела вторая группа скопцов, — но согрешили Адам и Ева, съели яблоко с дерева, что Господь им есть заповедал, вот и проросло, прилепилось к ним это дерево дьявольское, и яблоки тоже приросли, чтобы помнил человек всегда о грехе своем.

Если хочешь и на земле стать подобен ангелу, — пели они дальше, — во имя любви к Господу отсеки, вырви эти ключи ада и сольется твой дух и Его».

Первая группа пела: «Видя, как гибнет род человеческий, Саваоф послал своего сына, Христа, показать людям истинный путь к спасению. Но одно лишь успел Христос на земле — научил он людей оскопляться, оскопился сам и 12 апостолов, учеников своих, оскопил».

Снова третья пела: второе пришествие сына Божьего на землю было в России. Как и обещал Христос, на этот раз он явился в «силе и славе» в образе императора Петра III.

Вторая: родился он в Голштинии, там же и оскопился и был перевезен духовной матерью своей Богородицей, Елизаветой Петровной, в Петербург.

«Когда Петр III женился, жена его Екатерина II возненавидела его, — пели скопцы, — бывало, лягут они спать, а он — все спиной к Екатерине. И в баню она его насильно ходить заставляла… И решила его Екатерина убить, чтобы самой завладеть царством. Как узнал Петр III об этом, переоделся он в одежду солдата, тоже скопца, солдат же сел добровольно на трон, на троне его и убили. А Петр III, называвшийся в миру Кондратием Селивановым, вместе с князем Дашковым-Мартынушкой под видом простых мужиков пошли странствовать по всей России и чистоту проповедовать…»

«Однажды, — вступала первая группа, — Селиванов и Мартынушка шли полем, и Мартын спросил у Селиванова, что может быть ему помехою на пути к спасению? Селиванов сказал: «Одно нехорошо, что твои глаза очень лепы». Тогда Мартынушка остановился и выколол себе правый глаз».

Кончалась эта партия совместным псалмом скопцов и хлыстов:

Прилетела голубица с Ноя корабля И искала в сырой земле себе покоя И не нашла голубушка и с кем погулять Своего отца Господа и с кем прославлять. Все с правого пути сбились Да все в море погрузились, Со скорбью возвратилась к Ною кораблю…

И через десятилетия после создания хора «Большая Волга» временами к Лептагову возвращалось ощущение его неправоты перед хором, ощущение, что нечто, бывшее для этих людей главным и чего они от него, Лептагова, ждали, ему Богом не дано. Я это очень хорошо чувствовал, когда пел свою партию совсем древний старик, кажется, дальний родственник Даниила Филипповича. Я не могу сказать, что с ним он вел себя иначе, чем с другими хористами, но он явно был смущен виноватостью и смирением, которое было в том, что пел старик. Лептагов никогда его не правил, наоборот, стоило ему вступить, отходил, отступал в сторону, не пытаясь использовать партию хлыста для своих построек.

С другими хористами в нем легко можно было различить убеждение, что он ближе к Богу, чем они. Не одобряя их, почти ничего в них не одобряя, он лишь честно помогал им возвести из их веры храм, потому что они хотели быть услышанными Господом. Здесь же он терялся, не знал, что делать, он чувствовал, что то, что пел старик, доходит до Бога и не понимал, почему так. Иногда он думал, что это магия, что Господь просто как-то хитро обманут им, обманут его голосом, его умением петь, его печальной кротостью. Временами ощущение обмана было очень сильно, и тогда он становился на колени и, пока старик пел, плакал, молился Богу, пытаясь открыть Ему на него глаза. Он и вправду пел очень красиво, пожалуй, это была лучшая после арии Девы Марии партия, и Лептагов страшился, что он уведет Бога за собой.

Старик этот когда-то занимал в хлыстовской иерархии довольно высокое место, но давно отошел от дел и, по его словам, теперь лишь готовился к переходу в иной мир. Я уже говорил, что его арию Лептагов обходил стороной, он даже притрагиваться к ней боялся, а потом уже не знаю, как, быть может, по наитию, рядом с основным храмом возвел в один день из нее маленькую часовенку.

Старик пел: «Сила, что во мне была и к людям меня посылала и открывала, к кому идти и куда. Так влекла она меня и водила сильно, что коли я ей противился, дух во мне прерывался, и вот казалось мне, что умру я сейчас. Я и скорбел и смущался, потому что многое, куда она влекла меня, мне сомнительным казалось, но сделать я ничего не мог. Я и у добродетельных людей совета просил, и у старцев монастырских, но все говорили разное, и я никак покоя не находил и не мог понять, что во мне делается. Уже и не знал, где Божье, где вражье. И скорбел, и плакал перед Господом до изнеможения, до беспамятства и спрашивал Его про эту силу, которой противиться не мог. И вот, сидел я как-то в таком отчаянье и вдруг почувствовал, что кто-то говорит мне, но не голосом, а как бы Духом: «Что скорбишь и ищешь помощи от человеков? Припади к моей Матери Пресвятой Деве Богородице. Она тебя устоит и сомнение твое разрешит».

Начал я неотступно молиться Божьей Матери и каноны и акафисты читал ей днем и ночью, все просил, чтобы ходатайствовала она обо мне перед Сыном своим. И вот во время молитвы стали во мне делаться восхищения ума, открылось мне многое, сила же, которая во мне была, еще больше мной обладать стала, всю волю мою от меня отняла.

Иногда я делался юродивым и начинал говорить слова безумные и сумасшедшие. Любовь к Богу во мне была такая, что от умиления и сладости я в исступление приходил и делался как пьяный, не мог ни стоять, ни сидеть. От непрестанной молитвы к Иисусу в сердце у меня всегда была радость, мысли рождались солнцеобразные и премудрые, а сам я был кротким и смиренным. Слезы сами собой текли у меня из глаз, не мог я их удержать.

А после молитвы как выходил я на улицу, лицо у меня делалось столь ясным и чистым, что смотреть на него было нельзя. Так что не мог я не молиться все время, все время должен был в ней пребывать. Не могла эта сила во мне быть грешной, ведь я ее от Иисуса Сына Божьего получил; она мне и днем, и ночью покоя не давала, водила то туда, то сюда, то нудила молиться за кого, то почувствует в ком желание говорить со мной, открывала мне того и побуждала к нему идти, а когда приходил я к нему, внушала мне и без его вопроса говорить единственное, что ему нужно было».

Лишь через два месяца после той ночи радений Бальменову наконец оставили сомнения, беременна она или нет. Она давно уже чувствовала в себе другую жизнь, жизнь, зачатую ею, плоть от плоти и в то же время совсем от нее особенную, так что временами она буквально теряла голову; не зная, что делать, молилась, часами не вставала с колен; ей казалось, что то, что у любой женщины идет само собой изначальными природными путями, в ее случае невозможно. То есть ей всякую минуту было необходимо, и она и впрямь это делала, говорить со своим ребенком; будто послушная ученица — учителя, она спрашивала его, добивалась точного ответа, как она должна его вынашивать, как должна кормить соками своего тела. Она ловила малейшие изменения в нем, надеясь, веря, что хоть немного его понимает, первая из рода человеческого его понимает.

Так это или не так, сказать трудно, лишь позже, когда он, трехмесячный, начнет двигаться, жить в ней, все в этом его языке движений сделается ей ясным, сейчас же она спрашивает, тщится угадать его ответ, но пока это чересчур смутно, чересчур зыбко, и она без конца корит себя за то, что глуха и непонятлива. Она как бы вся состоит из этого желания понять, услышать Его и страха, что в ней Ему плохо.

Когда Бальменова и хлысты узнали, что она зачала от превышнего бога Даниила Филипповича, — это свершилось, и род бога будет продлен — она сразу же была окружена исключительным вниманием. У нее появилось нечто вроде свиты, а также постоянная охрана. В жизни Бальменовой было не так уж много такого, что ей было необходимо скрывать (разумеется, я не имею тут в виду полицию), но она с юности была очень независима и долго этим надзором до крайности тяготилась. Она даже пыталась объясниться на сей счет с хлыстами, но те отговорились, что ничего сделать не могут.

С раннего детства она, сколько себя помнила, считалась нервным, взвинченным ребенком, и врач, занимавшийся подростковыми психозами, после первого же визита сказал ее матери, что она из тех нечастых детей, которым «нет» говорить нельзя. Только нежность и ласка — тогда у нее есть шанс выправиться, и мать, безумно ее любившая (она была единственным и поздним ребенком в этом и без того позднем браке), сумела так ее воспитать. Врач оказался прав: она в общем выправилась, хотя другие медицинские светила в унисон предрекали ей жизнь в основном по нервным клиникам. Впрочем, до конца своих дней Бальменова оставалась взбалмошной и малопредсказуемой. Она во всех отношениях была «маменькина дочка», мать и внушила ей тот восторженный идеализм, что в итоге привел ее к эсерам.

Теперь, когда судьба нежданно-негаданно сделала ее хлыстовкой, она не стала другой. Узнав, что зачала, что ей, если она родит мальчика, предстоит стать хлыстовской Девой Марией, она отнеслась к этому до крайности серьезно. Начала живо интересоваться историей секты, всеми ее мифами и преданиями, ее происхождением и сегодняшним состоянием, читала стенограммы судебных процессов, расспрашивала стариков, но именно это последнее оказалось самым пустым. Хлысты были льстивы, лукавы, скрытны, и добиться от них чего-нибудь путного было очень трудно. Они обращались с ней как с какой-нибудь царицей три века назад: развлекали карлицами и шутовскими представлениями, чуть ли не ежедневно дарили подарки, причем не только занятные безделушки, а стоящие немалых денег драгоценности: ожерелья, браслеты, серьги, кулоны. Она всегда была совершенно равнодушна и к золоту, и к камням, а тут вдруг поймала себя на том, что эти дары ей весьма и весьма приятны; каждое утро сделалось будто днем ее именин, и она радовалась новым подношениям как ребенок. В сущности, даже то, что она шага не может ступить без надзора, что ее чтут и охраняют, словно святыню, тяготило ее все меньше.

Так продолжалось до третьего месяца ее беременности. К этому времени ей становится доподлинно известно, что в ее утробе мальчик, новый Христос, и начинается ее диалог с ним, тот диалог, который лег в основу партии Бальменовой в хоре — прочее же теряет для нее всякое значение. Позже, спустя несколько лет, в которые вместились и ее побег, и рождение сына, и революция, и возвращение в Россию, в Кимры, она пела то, что с ней тогда было, ничего не добавляя и не исправляя.

Девой Марией она пробыла в общей сложности около полутора лет, и прервалось это в тот самый день, когда она отняла сына — Христа — от груди, когда он начал мочь обходиться без нее. Она и спустя годы жаловалась, что это его отдаление от нее очень походило на разрыв, но сделать тут, наверное, ничего было нельзя.

С трех месяцев его утробной жизни она разговаривала с ним, пела ему, и ее партия после возвращения из эмиграции сохранила всю прошлую интонацию, весь настрой и мелодику. Она принесла, вернула это в хор без малейших изменений и изъятий, и Лептагов, насколько я знаю, был этим очень доволен, хотя из-за партии Бальменовой у него были немалые трудности. Хор к тому времени уже давно отошел от того понимания мира, что было в ее арии, еще больше он отошел от нее в звучании, и Лептагову многое пришлось подгонять и сводить. Причем на уступки пришлось пойти именно хору, а не Бальменовой — все это говорит о том, что Лептагову эта партия представлялась одной из самых интересных и важных, уж во всяком случае совершенно искренней, то есть такой, какую во что бы то ни стало надо сохранить в изначальном виде.

С третьего месяца своей беременности Бальменова занималась только ребенком, и это понятно: то, что зрело, росло в ней, — больше, важнее всего, что было когда бы то ни было в мире, в ее утробе Бог, вся вселенная. Раньше она совершенно неожиданно для хора чрезвычайно преуспела в той организационной работе по соединению эсеров и скопцов, которую некогда предложила партии. После ночи радений все, ею намеченное, шло необыкновенно удачно и легко, будто было благословлено свыше. Еще вчера в союз отказывались верить обе стороны, считая друг друга непреодолимо чужими и враждебными, ни с чем и никак не совместными, но он оказался возможен, и они слушали ее, и верили ей, и подчинялись с охотой и радостью. Они ликовали, когда она говорила им, что мир един и уже завтра они не будут врагами, наоборот, сделаются заодно.

Зачав, она на свой лад возвела и то, что так тяжело, холодно, год за годом строил Лептагов. Нет сомнения, что роль Бальменовой в том, что они в конце концов превратились в хор, в целое, была не меньшей, чем его, только у нее все было просто и полно любви. Что любовь сумела их собрать, стало для Лептагова большим потрясением, он тогда почувствовал здесь возможность другой, но тоже истинной веры и, как и со стариком, был испуган и смущен.

Ему вдруг почудилось, что он волхв, который увидел звезду и должен пуститься в путь, чтобы приветствовать Того, о Ком она возвещала. Он знал, что не пойдет за Ним, не пойдет ни сейчас, ни потом, но справедливости ради, ради собственной веры, ради своего знания, что звезды, которые он читал, словно открытую книгу, не лгут, он должен был сказать, как есть.

Одно время ему казалось, что она пришла, чтобы перенять у него палочку хормейстера, но скоро увидел, что это не так. Она по-прежнему была едва ли не активнейшей участницей спевок, но отнюдь не претендовала на то, чтобы ими руководить. Она ходила единственно потому, что все время хотела петь, потому что все пело в ней; этот союз, это братство, то тайное, что в ней жило и росло, то, что она слышала и понимала каждый день, то, что хотела сказать или спросить, — все это она пела. И голос ее, усиленный голосами хора, усиленный и подтвержденный ими, делал ясным не только нам, стоящим на берегу Волги, но, главное, ей самой суть и смысл нового откровения.

Лептагову надо отдать должное: ему хватило такта ни во что здесь не вмешиваться, весь тот месяц он подчеркнуто тушевался и речи не было, чтобы он помогал Бальменовой работать над ее партией; как и другие, он только стоял, слушал, пытался понять, что она пела.

Отношения Бальменовой с ребенком, который в ней рос, с каждым днем становились сложнее. Это радовало ее, но по временам она была смущена. Все больше занятая Им, она постепенно отходила от начатой прежде организационной работы. Все же работа шла, не прерывалась, но по обоюдному согласию решались лишь вещи второстепенные и, в сущности, формальные, главное сознательно оставлялось на потом — как Он решит. Самое удивительное, что, похоже, все стороны знали, Кто скоро родится, и это сразу изменило расклад сил. Они и раньше верили, что спасутся теперь. В каждом из них, будь он эсер или, наоборот, сектант, больше не было ни малейших сомнений, что скоро на землю явится Тот, кто возьмет на себя их грехи, освободит их от греха — и частью Лептагову это передалось.

Репетировать с хором, уверовавшим в скорое пришествие Спасителя, он почти не мог, новая вера подавляла все; в сущности, именно она теперь руководила спевками; сверяясь с ней, послушные ей, как камертону, они и пели — и осуждать их за это было бы глупо. Лептагов понимал, что прежняя основа его работы разрушена напрочь: если Бог со дня на день спустится на землю, к людям, то зачем строить храмы, обращенные вверх, к небу, ведь Господа там скоро не будет. Он знал, что, если они правы, ему больше нечего сказать им. Искушение предложить хору прервать репетиции было в нем тогда очень сильно, но он все не решался; как и другим, ему надо было, чтобы Бальменова продолжала петь.

Для хора, для любого из хористов это было удивительно теплое время, время надежд, время веры в Господа, который вот-вот должен сойти к ним.

Это было время и их освобождения от Лептагова: его технические навыки им теперь не нужны и они надеются, что никогда уже нужны не будут, наконец, они могут говорить с Богом один на один, без посредников и учителей.

Они настолько переполнены любовью, что благодарны и Лептагову, без сомнения, ему благодарны; никто из них не пытается его оскорбить или унизить, видно, что так будет и дальше — они всегда будут вести себя с ним уважительно, но сейчас они не скрывают, что рады, что освободились от него.

Увы, это время празднества, ликования, веселья длилось лишь полтора месяца. Хор, все они ждали, что будут находиться рядом каждый час, каждый день зарождения новой веры, верили, что избраны быть свидетелями того, как Спаситель день за днем растет в Бальменовой, но дано им это было недолго.

На четвертом месяце в Марии начал усиливаться страх, тот страх, о котором еще несколько лет назад при обручении ее и Крауса так много и с такой иронией писали газеты: она не может говорить ни о чем другом, как только о том, что Николай II — Ирод, ищущий смерти ее ребенка. Этот патологический страх скоро передался и хору, по терминологии того времени — «овладел массами», и я уверен, что в близящейся революции он сыграл не последнюю роль. Она боялась оставаться одна с Богом, который был в ней, боялась, что без хора не сумеет уберечь Спасителя от подосланных убийц, и страх толкал ее к людям.

Вместе с другими она пела дни напролет, с утра до позднего вечера. Она ни от кого и ничего не таила, и, может быть, поэтому партия ее выглядела бесконечно искренней и в не меньшей степени сумбурной. Она пела о том, что все в ней меняется, делается другим и что скоро ей суждено стать матерью Бога. Пела, что каждый час она по капле добавляет Господу своей плоти и соков, и тут же — о том, что она — верная эсерка, как и раньше преданная народническим заветам и идеалам. Судьба работы, которую она начала, тоже тревожила ее, она боялась, что без нее все остановится, а через минуту снова возвращалась к Деве Марии, пела о ней так, что даже нельзя было понять, то ли это ее предшественница, та, по следу которой она идет, вынашивая Спасителя, или она сама — Дева Мария.

В этих переходах не было ни медленности, ни постепенности, все открывалось, распахивалось мгновенно, и никто даже не пытался разобраться в них, найти порядок и строй. Вот она — та, прежняя, палестинская Дева Мария, только в ней и ее прежний страх и нынешний, сегодняшний, и не поймешь, какого больше. Вернулся ее ужас последних двух тысяч лет, вернулись и зазвучали все те голоса, которые молились, и печалились, и плакали, говоря народу о скорых и невиданных бедствиях, и многое, очень многое из того, что они предрекали, сбылось. И вот теперь эти люди, их голоса вопиют, рыдают в ней и не могут остановиться: зачем, зачем? И знала ли она о том, что последует? Она поет так, как будто этот вопрос к ней, к ней одной и она пытается дать им на него ответ, но разве только ее спрашивают эти голоса? разве только к ней они обращены? И она, еще вчера думавшая лишь о том, чтобы спасти своего сына, свою кровиночку, Того, Кто и сейчас растет в ней, вдруг начинает понимать справедливость этих вопросов и теперь уже сама спешит, торопит Его с ответом.

Она словно понимала, как скоро, кок рано он отдалится от нее, пойдет собственной дорогой, и думала, что то, что сейчас она успеет Ему сказать, быть может, будет Его важнейшим человеческим опытом. В ней было знание, что, зачав и родив Его, но так и оставшись непорочной, она никогда не сможет сделаться для Него настоящей матерью, ничьей вины здесь нет, но это станет для него основанием легко отступить от нее, от того, чему она будет Его учить, и уйти к Своим ученикам. В Нем сохранится лишь то, что она сумеет дать Ему теперь. Все, что происходит в ней, чересчур велико, все это далеко за пределом человеческих возможностей, как задумал Господь человека, и за пределами нормального хода человеческой истории, тоже как Господь ее задумал. Она уверена, что и для Него важно это понять, понять, насколько все вокруг Него, когда Он придет, должно поколебаться, а потом и разрушиться. Он не имеет права закрывать на это глаза.

Во всем, что она Ему говорит, еще ничего не отобрано и не оформлено, не сведено и не обработано, вот, ей пришло в голову это, а вот сейчас — это, и, начиная петь, она как бы бежит к Нему, бежит скорее Ему сказать, чтобы Он сам обо всем подумал, оценил, правильно это или неправильно, нужно ли обращать на это внимание или не нужно. В чем-то она, конечно, уверена и убеждена, и когда она это поет, нам сразу, всем и каждому, это видно: слова здесь ложатся один к одному, в ней нет и тени сомнений, она учит Его, пророчествует, предостерегает Его и останавливает, но уже ее следующее слово полно сомнений, вправе ли она? В сущности, оно, это слово, все отменяет: кто она, чтобы Его учить? С каждым днем, который приближает роды, в ней все больше сомнений и все больше страха. Но хор спешит, он с готовностью подхватывает и подтверждает любое слово Бальменовой, сбивая ее и не давая сосредоточиться на том, что в ней происходит. К сожалению, петь одна, без слушателя, Бальменова не может, и, месяц промучившись, она, оценив его нейтральность, выбирает себе в наперсники Лептагова, а свое участие в общих спевках сводит до минимума. Лептагову она поет то, что хочет сказать Сыну, что предназначено лишь для него, Лептагов же — просто свидетель, что она поет правду, что это в самом деле не только ее слова, но и всего человеческого рода. Позже, все меньше зная и понимая, что может и должна говорить Сыну, она начинает искать в Лептагове и ту поддержку, что прежде давал ей хор.

Этот долгий и очень странный диалог, если его вообще позволительно так назвать, между ней и Лептаговым, диалог, в котором Лептагов явно не равноправный участник, впоследствии был продлен и весьма странно повлиял на их отношения. С Лептаговым Бальменова особенно сблизилась, убедившись, что вот-вот окончательно рассорится с хором, узнав, что хор больше не хочет слышать ни о каких ее сомнениях. В отличие от нее, хору теперь все казалось ясным, прозрачным, и в том, что она пыталась сказать им, они видели только ересь, умаляющую и самого Спасителя, и их веру в Него. Столкнувшись с этим, она начинает просить Лептагова, чтобы он по возможности и дальше репетировал с ней отдельно.

Он легко тогда согласился, потому что давно ей симпатизировал; она и раньше была весьма хороша собой, в последнее же время, вынашивая ребенка, расцвела необыкновенно. Но главное, у нее был удивительный по силе и глубине голос, и этот голос, наполненный и переполненный ее метаниями и страданиями — всего этого день ото дня становилось больше и больше, — буквально его завораживал. Он был готов работать с ней сколько угодно и в любое время, эти репетиции сразу сделались главной его радостью и наслаждением. С этих единоличных, без хора, спевок и начинается любовь Лептагова к Бальменовой, его продлившаяся больше тридцати лет страсть к ней. Впрочем, до конца жизни Лептагова и с ним, и с Краусом ее отношения оставались чисто платоническими. Он, безусловно, любил и хотел ее как женщину, хотя за все годы, кажется, не сделал в этом направлении и шагу. Тем не менее это так, и не надо, как сейчас нередко можно услышать, говорить, что он любил лишь ее голос, а не ее саму. Правда, что он любил ее и через нее, пускай неумело и ущербно, полюбил в конце концов народ, дочерью которого она была.

Немалую роль в отношениях Бальменовой и Лептагова играло и то, что очень рано они поняли, что союзники: оба по воле Бога они пришли к этому народу, чтобы убедить его раскаяться. Лептагов был послан сказать, что чаша грехов переполнилась и народу больше не следует надеяться на милосердие, Бальменова — что чаша переполнилась, но Господь, любя их, пошлет на землю Своего собственного Сына, и Он, приняв мученический венец, возьмет на себя их грехи.

Когда-то Лептагов, не послушавшись Господа, бежал, но и Бальменова не желала рожать Сына, который будет убит. Сына, посланного их спасти, который ими же будет убит. Она хотела спасти этот народ, всегда хотела, но не ценой жизни Сына. Зачем еще одна жертва, еще одна кровь, еще страдания, если зла не станет меньше. Так пела Бальменова, спрашивая Господа, и почти о том же давно вопрошал Его Лептагов.

Несомненно, они были соединены тайными узами. Но они были разные. Он никогда не желал сюда идти, ни для кого не хотел быть вестником смерти, он вообще этим народом не интересовался — ни жизнью его, ни гибелью — и, конечно, не хотел ему клясться, что тот обречен, все решено и подписано, а потом чтобы оказалось, что гроза прошла и народ, не боясь ничьего гнева, может грешить по-прежнему. Он не хотел выставлять лжецом своего собственного Бога, Бога своего народа, Которого любил и почитал больше жизни, делать Его шутом. Он боялся, что они поднимут Его на смех, скажут: вот, сначала попугал, а потом ничего не сделал. Теперь же Бальменова его от всего этого освобождала. В глазах хористов она, безусловно, была ближе к Богу, чем он. Он понимал, что на все воля Божья, тем не менее именно благодаря ей ему снова сделалось легко и просто, как не было уже много лет. Всегда сама печальная, она вернула ему свободу, и та оставалась с ним, пока рядом была Бальменова. Он был первый, кого она спасла, и с тех пор хорошо в жизни ему было только с ней.

В ее жизни он тоже сыграл немалую роль. Она была убеждена, что Господом он послан как бы подготовить почву, взрыхлить и удобрить ее. Подобно Иоанну Крестителю, он должен был сделать так, чтобы приход ее Сына стал меньшей революцией, меньшим потрясением, не принес зла. За это она была ему признательна, хотя и не считала ровней себе. Несмотря на это их неравенство, они оба как бы были в Божьем послании. Оба были ни в чем не вольны, оба боялись того, чего хотел от них Господь, и оба знали, что в конце концов сделают по Его слову.

Спустя месяц после бегства Бальменовой, Когда Лептагов опять остался один на один с хором, он часто вспоминал, как тот снова стал бояться его, бояться, что он, Пророк Божий, сумеет отговорить Господа их помиловать; хор тогда был готов буквально на все, лишь бы его смягчить и задобрить. Хористы давно, еще с первых кимрских спевок следили за всеми перипетиями его отношений с Богом, ловили любые изменения, особенно же ликовали, когда Бальменова зачала, и Лептагов сам собой отошел на второй план. Я, однако, хорошо помню, что раньше, считая, что единственный их шанс спастись — это как-то умилостивить Лептагова, они ту же Бальменову пытались подложить ему в постель. Выведав из перехваченного письма к Старицыну, что Лептагов влюблен в нее, они хотели ее подкупить, в общем, любым способом свести их.

Узнав тогда об их затее, он сперва безмерно возмутился, а потом подумал, что надо и вправду взять ее, как Авраам Сару, и уйти из этой Богом проклятой страны, начать все сначала. Они же пусть живут как умеют,

Впрочем, их расчет был отчасти верен. С ней он в самом деле забывал все плохое, что видел в них, и с Богом, своим Богом, с Богом, который заключил с ним завет, он тоже примирялся, когда она пела, — и верил, что она — достаточное оправдание всего. Если бы его, как некогда Господа с Содомом и Гоморрой, умоляли пощадить город и спрашивали: разве мало десяти, пяти праведников, чтобы он смилостивился, — он бы не задумываясь сказал, что ее голоса, того, что она пела, с лихвой хватит, чтобы народ был пощажен.

Хоть они и ждали Спасителя, здание союзнических отношений между эсерами и скопцами худо-бедно продолжало возводиться и после ее произошедшего полгода спустя бегства из России. Вчерне то, что могло быть построено без Бальменовой и ее Сына, было закончено скопцами и эсерами к семнадцатому году, а полностью все завершено к двадцатому, сразу вслед за окончанием гражданской войны. Взаимоотношения же, установившиеся между скопцами и хлыстами внутри его хора, даже для Лептагова долгое время представлялись полной загадкой. Это неудивительно. В Кимрах после реформ, начатых Бальменовой, они быстро сделались совсем иными, нежели на прочей территории империи. Везде скопцы и хлысты давно уже были разными сектами. В хоре же все как бы обратилось вспять, причем по соображениям чисто политическим.

Тесное общение с эсерами скоро убедило и скопческих и хлыстовских вождей, что, если они в самом деле хотят спасти не одних лишь себя, но и весь избранный народ Божий, они снова должны объединиться. Когда

обе стороны это поняли и как шли переговоры, Лептагову узнать не удалось, но на чем в общих чертах сошлись скопцы и хлысты, ему стало известно довольно скоро.

Новая секта (по моде того времени они предпочитали ее называть «партия») по обоюдному согласию получила следующее устройство: скопцы как дальше продвинувшиеся по пути спасения, составили элиту партии, некий орден избранных и посвященных, весьма похожий на слой профессиональных революционеров у народников. Присущий скопцам дух равенства и всеобщего братства, их готовность не задумываясь отдать жизнь за спасение от греха, умение скрывать в глубокой тайне задуманное сделали их превосходными руководителями. В итоге партия очень скоро стала страшной нравственной силой. Скопцы по собственному согласию делились на два разряда, в соответствии с которыми происходило занятие высших должностей внутри секты, а в будущем и в государстве. Низший слой — скопцы «малой печати» или скопцы, «севшие на пегого коня» — то есть те, кто, чтобы избавиться от соблазна, отрезал себе шулята — «яблоки с древа познания добра и зла», ввергшие человека в первородный грех. Высший же слой партийцев образовали скопцы «большой печати», или скопцы, «пересевшие на белого коня», те, кто, кроме шулят, дали отрезать себе ствол — само «древо познания добра и зла», кто избавился и от «ключа ада»

По этому раскладу из хлыстов, казалось, должен был формироваться рядовой состав организации, и Лептагов долго не мог понять, как хлыстовские руководители, обладая несравненно большими деньгами и влиянием, чем скопцы, могли на это согласиться. Получалось, что от союза выигрывают, и много выигрывают, одни скопцы, что же до хлыстов, то они, ни с того ни с сего официально признав свою второсортность, уходят в тень.

Недоумение Лептагова было оправданным: соглашение, которое заключили между собой руководители хлыстов и скопцов, было куда сложнее. В свое время апостол Павел, понимая, что срок второго пришествия Христа на землю близится и надо искать не одних избранных и непорочных, а спасать каждую душу, всякого, кого еще можно спасти, убедил других учеников Христа, что для вновь присоединившихся к общине необязательно выполнение многих обременительных правил иудейской веры, таких, например, как обрезание или кашрут. И сейчас, когда время страшного суда снова приблизилось, скопцы сознательно и полностью передали в ведение хлыстов, чьи требования к новообращенным были явно мягче, вопросы, связанные с привлечением в партию новых членов.

Скопцы также согласились признать истинными все важнейшие части учения хлыстов о спасении, в частности, учение о новом бесплотном и святом сошествии на землю Бога Отца, воплотившегося на горе Городине в беглого солдата Даниила Филипповича, и учение о вторичном рождении на земле Иисуса Христа под именем Ивана Тимофеевича. Были признаны и сохранены хлыстовские радения, их предания, песни и молитвы. Кроме того, так как из-за царившего среди скопцов духа равенства у них после убиения Петр III не было общепризнанного лидера, хлысты получили гарантию, что два высших руководителя скопческо-хлыстовской организации Бог Саваоф и Иисус Христос, в ведении которого должна быть идеология, отныне всегда будут принадлежать к их согласию.

Народу был нужен вождь, тот один, с кем мог связать свои надежды и упования, к кому мог бы обращаться в молитвах, это хорошо понимали во всех партиях, понимали и скопцы. Не имея возможности выдвинуть вождя из своих рядов, они были вынуждены обратиться к хлыстам, прекрасно сознавая, что вместе с постом лидера организации отдают своим союзникам и народную любовь. То был щедрый, но далеко не последний дар. Недолго поколебавшись, скопцы также решили, что у них нет иного выхода как пренебречь своей ненавистью к брачующимся и позволить одному из ближайших родственников Даниила Филипповича и Ивана Тимофеевича вступить в брак, дабы, как было записано в резолюции партии, «не пресеклись их божественные поколения». Причем было постановлено считать и зачатие, и рождение нового Иисуса Христа непорочным.

Это решение сыграло чрезвычайную роль в успехе скопческо-хлыстовской коалиции в годы революции. Буквально в один шаг они не только догнали, казалось, неодолимо оторвавшихся народников, но на местах, в провинции даже их обошли. Непорочному, безгрешному вождю, по прямой линии происходившему от Бога Отца, вождю, пронесшему, не расплескав, всю свою святость и теперь вновь готовому отдать жизнь во имя спасения погрязшего во зле человеческого рода, ничего не могли противопоставить ни народники, ни другие социалисты.

Уцелевшие до наших дней материалы о скопческо-хлыстовской партии достаточно подробны, нам, в частности, хорошо известна ее программа, кстати, почти в неизменном виде сохранившаяся еще с начала XIX века — редчайший пример долголетия. Программа скопцов и после семнадцатого года оказалась такой же актуальной и популярной, какой была при царе Александре I, когда ее впервые обнародовали. Называлась она «Проект о переустройстве России и божественной канцелярии» и была подписана камергером императорского двора Елянским.

Ссылаясь на первых христиан-скопцов, Елянский предлагал отдать в руки нынешних, как людей наиболее достойных, всю полноту государственной власти. Через скопческих пророков-праведников глаголет дух божий, писал он, а только от духа божьего и можно ждать спасения и на основе его правильно руководить народом. Скопцы, продолжал Елянский, благодаря своей «чистоте» являются несомненными носителями божественной благодати. Новому воплощению Петра III Кондратию Селиванову, писал он, должна быть немедленно предоставлена ведущая государственная роль. Он, «боговдохновенный сосуд», будет постоянно пребывать при особе главы государства и давать ему советы. При начальнике города, при капитане корабля или командире сухопутной воинской части тоже следует находиться скопцу-учителю и скопцу-пророку (нечто вроде политруков), указания которых должно выполнять беспрекословно, так как им помогает сам Бог.

В дальнейшем по мере отказа русского народа от греха и вступления его на путь спасения весь он будет оскоплен. На него должна быть наложена сначала малая печать, то есть отсечены «удесные близнецы», называемые «ключами ада», а потом и большая, царская печать, то есть отсечен «ствол», «ключ бездны» — только так и можно окончательно убить лютого змия — лепость.

За месяц до рождения ребенка Бальменова уже ничего не могла поделать со своим страхом, что стоит Ему родиться, Он немедленно будет убит. Твердо решив бежать, она не стала посвящать Крауса в свои планы уверенная, что после всех их объяснений он никогда за ней не последует. Свой побег она готовила в глубокой тайне. Через отца она с неожиданной легкостью выяснила, где, когда и как сможет в дороге найти помощь и пристанище. Вся эта сеть продолжала существовать, все было живо, хоть и затаилось. От старых кораблей в удачный год отпочковывалось по несколько штук новых, так что временами и в самом деле верилось, что еще немного — и в каждом уезде будет по спасительному ковчегу. В недавние темные и опасные годы они ушли в подполье, но не умерли, нет, нити не были разорваны; стоило в любом месте подергать за веревочку, и сразу же везде начинали звонить колокольца.

Теперь, когда она, дочь своего отца, стала для себя восстанавливать эти связи, она вдруг убедилась, что с хлыстовством он никогда по-настоящему не рвал. Все прежнее уцелело. Просто секта выросла, и ей для самых разных вещей понадобились люди, неотличимые от основного населения империи. Те, кого православные бы считали своими, и правительство и чиновники тоже бы считали. Пришло время куда более тонкой работы, так чтобы тебя учили, проповедовали тебе не другие, не извне, а свои, которых и слушать будешь без опаски и стеснения. Отец ее и был послан с этим: не проповедовать совсем новое, будто вчера было так и вы так верили, а сегодня это ложь и молиться надо об ином, а чуть-чуть, еле-еле, изнутри подкапывая и подгрызая, чтобы потом, когда-нибудь упало уже само.

Из прежнего ничего не ушло и не затерялось, наоборот, там, где раньше хранилась, когда надо, перетекая в безопасное место, истинная вера, теперь заодно с верой, ее путями двигались всевозможные товары и сведения, где, когда, что покупается и продается, — оказалось, что пути эти так хороши, что годятся и для одного, и для другого. Стоило любому войти в святые воды, Господь как бы брал его под свое покровительство и уже не оставлял. Это были тайные, скрытые от непосвященных реки истинной веры, и тем, кто был допущен плыть по их волнам, тем, кому был дан корабль, чтобы по ним плыть, удача была во всем.

Краус был наблюдателен, и, очевидно, он догадывался, что что-то готовится, потому что за неделю до дня, на который был назначен побег, он самым настойчивым образом стал расспрашивать Бальменову, что она собирается делать. Такого рода разговоры были совсем не в духе их семейных отношений, может быть, поэтому Бальменова отвечала очень неумело, сразу запуталась, а потом (в сущности, никаких оснований что-нибудь скрывать у нее не было) сказала правду. Выслушав ее, Краус неожиданно заявил, что едет с ней.

Дальнейшее известно мне плохо. Я знаю лишь, что побег был организован образцово и спустя две недели они кружным путем (через Вологду, Каргополь и Архангельск) добрались до сравнительно безопасной Финляндии, но здесь не задержались. Остановиться в этом бегстве Бальменова уже не могла, и сына она родила в Швеции, в Стокгольме, в январе 1915 года. Денег у нее и Крауса с самого начала было мало, меняя квартиры, города, страны, они часто переезжали. Бальменова и тогда и позже, всегда утверждала, что делалось это, чтобы запутать, сбить погоню со следа, но я думаю, что причина была более прозаическая: они снимались с места и ехали туда, где жизнь была хоть немного дешевле. В таких условиях ни нормально выкормить, ни содержать ребенка у них не было, конечно, никакой возможности. В конце концов отцу Крауса удалось разыскать их в одной из берлинских ночлежек (Германия к тому времени уже капитулировала) и после недолгих переговоров увезти ребенка обратно в Россию.

Раньше в Кимрах, едва там стало известно, что Бальменова зачала, и дальше, во все время ее беременности, и скопцы, и эсеры самым энергичным образом предъявляли на будущего ребенка свои права. Наверное, именно поэтому ее побег обе стороны равно восприняли как измену и так до конца не простили его Бальменовой.

Когда Лептагов узнал, что она бежала, он был уверен, что Господь внушил ей эту мысль, что это Он увел от народа его Христа. В последние месяцы перед побегом Бальменова вообще ни о чем не могла думать, как только о том, чтобы спасти сына, спасти, как любая другая мать спасает свое дитя. Она мечтала об одном, что у нее будет самый обыкновенный ребенок, а не такой, которого распинают снова и снова, как первого из хлыстовских Христов. Но в Германии, измученная бесконечным бегством, она постепенно стала привыкать к тому, чего от нее ждали, чаще и чаще объясняла Ему, кто Он. Говорила, что Он спасет мир, спасет людской род, правда, тут же, испугавшись, останавливалась на полуслове, — ведь для этого Он должен был принять мученическую смерть. В конце концов она совсем запуталась в том, кто она и кто Он, должна ли она спасать Сына — и тогда пусть гибнет мир, или Господь предназначил Его на страдание и смерть и не ее дело мешать Божьим замыслам; в этом состоянии она и отдала ребенка отцу Крауса.

Когда старший Краус приехал и, впервые увидев внука, поразился его изможденности и худобе, Бальменова вдруг тоже посмотрела на сына его глазами и стала взахлеб кричать, что не виновата, что бегала как заяц из города в город, из страны в страну, чтобы скопцы или эсеры не выследили их и не отняли ребенка. Она кричала ему, что они так ее и не поймали и это главное, остальное — ерунда, потому что пускай ребенок неухожен, еле стоит на ногах, но он с матерью, а не на кресте. Потом, уже кончив кричать и немного успокоившись, только иногда всхлипывая, она долго рассказывала Краусу, что однажды в Гамбурге, заметив за собой слежку и лишь к ночи с большим трудом от нее уйдя, она думала распустить слух, что ее сын погиб, просто погиб, не взяв на себя ничьих грехов, иначе они все равно найдут Его и заставят принять крестную муку. Плача, она говорила старшему Краусу, что для этого, наверное, и насилия не понадобится: сын очень честный и чистый мальчик, очень добрый, хороший и совсем идеалист, уговорить его будет нетрудно. Краус тогда ее жестоко высмеял, назвал сумасшедшей. Как, кричал он ей, безумно любя ребенка, можно довести его до подобного состояния? Какая мученическая смерть, когда он и так благодаря ей чистейшей воды доходяга. Он, Краус, даже не знает, сумеет ли довезти его до России. Преувеличения тут не было.

Алексею тогда было чуть больше полутора лет, у Бальменовой с самого начала почти не было своего молока, нанять же кормилицу было не на что, и ребенок выжил чудом. Он был слаб, истощен, почти все время спал и явно отставал в развитии.

Почему Бальменовой не помогали ни ее отец, ни скопцы, я не знаю. Ведь о том, как жили в эмиграции Бальменова и Краус, скопцы были превосходно осведомлены. В частности, они знали, что все то время, пока отец Крауса не забрал ребенка с собой в Петербург, тот балансировал на грани жизни и смерти. Один из скопцов уже после войны рассказывал мне, что планы похитить у Бальменовой ребенка, чтобы его спасти, действительно были. Однако не все общины были с этим согласны, многие колебались, будет ли это канонически верным; возможно, говорили они, что те муки, те страдания, которые сейчас претерпевает младенец, — это начало, необходимая часть тех мучений, которые и есть его чаша, его венец, то, ради чего он и послан на землю. Без этого сможет ли. Он взять на себя грехи людей и спасти мир?

Эта позиция, этот отказ от каких бы то ни было попыток вмешаться в судьбу сына Бальменовой оставался в силе и дальше, во всяком случае скопцы ничем не давали о себе знать и когда ребенок жил в Петербурге у отца Крауса и еще позже, уже после революции, когда он поселился в деревне под Кимрами, где его официальный отец — Краус, приняв сан, получил приход. Дедом ребенок воспитывался в строго православном духе, естественно, что его жизнь с отцом-священником в этом плане тоже ничего не изменила, однако, повторяю, скопцы все эти годы продолжали вести себя так, словно это их вполне устраивало.

Уже на следующий день после бегства Бальменовой хор, словно ни ее, ни надежд, связанных с ее сыном, никогда не было, предпринял первые попытки восстановить с Лептаговым прежние отношения. Выразилось это в странном смешении покаяния с отступничеством от недавнего прошлого, которыми было наполнено их пение, каждая партия, которую они пели.

За время репетиций последних нескольких месяцев у него с Бальменовой установились настолько близкие отношения, что он не мог не увидеть в этом мгновенном забывании, отказе от нее предательство себя самого. Подобное в людях он не терпел никогда, теперь же все не просто происходило на его глазах, но и лично для него. Хористы, похоже, были убеждены, что он должен быть в восторге от их измены. Будто блудливая сучка, хор терся, ползал на животе, вилял хвостом, всячески доказывая, что то, что он увязался за другим хозяином, — это так, пустяки, ошибка молодости, на которую не стоит обращать внимания. Хор пел, вопрошал на все более высокой ноте: как, как он мог забыться и поверить этой женщине, которая вообще неизвестно кто: эсерка — не эсерка, хлыстовка — не хлыстовка; она сманила его, сманила лепостью, прекрасными обещаниями; разве вообще можно было помыслить, что Господь спасет его, пошлет на землю ради них, грешных, насквозь проросших злом, собственного Сына, пошлет Сына, чтобы Тот своей мученической смертью искупил их грехи — кто мог поверить в это безумие?

Желая потрафить Лептагову, они теперь пели так, что было видно, что больше они ни на что не надеются, ни на что не уповают. Бежав, Бальменова унесла и все их мечты о спасении, сейчас они просто каются и кротко ждут того, что Господь им предназначил. Однако и здесь им было трудно удержать меру; то и дело они принимались изгаляться, юродствовать в этом своем раскаянье, в этой готовности без ропота и стенаний принять назначенную им участь. Кончали же они тем, что как же им было ей не поверить, ведь она утешала их, обещало спасение и избавление, а он, Лептагов, говорил только о смерти, о раскаянье и смерти.

Он видел, что они в самом деле идут, возвращаются к нему, тут не может быть никаких сомнений. Он не ждал ничего подобного, и однажды это так его тронуло, что он вдруг поверил, что она и вправду их совратила. За это ему потом было стыдно до конца своих дней.

Но примирение с хором состоялось, и с того дня репетиции уже идут обычным порядком. Один за другим возводятся храмы. Он снова самодержавен и самовластен, Бальменова же напрочь вычеркнута из их жизни, вычеркнута, словно ее и не было.

В это время, идущее вслед за отъездом Бальменовой, когда хор, лишенный надежды, молил Лептагова об одном — простить его, дать возможность покаяться перед Богом, сам Лептагов был разный. То он был мягок и хорош с хористами, то, наоборот, тратил весь репетиционный день, чтобы объяснить им, что, в сущности, они никаким хором считать себя не должны, они не должны больше думать о том общем звучании, которое дает ему право строить из них обращенные к Богу храмы. Это звучание, ради которого он столько работал, примиряя, соединяя, сводя их вместе, — не истинно, он добился его с помощью хитрости, подлости, политики, и оно не может быть угодно Богу.

Он был теперь убежден, что настоящее звучание уже было в нем до того, как он начал работать с хором; он презрительно втолковывал им, что оно со всеми его обертонами и полутонами, со всеми его нюансами было в нем от рождения — отсюда его высокомерие и жалость к ним. Я сейчас не способен сказать точно, возможно, то, что он говорил, и было правдой, но даже если это так, это — лишь ее часть. Он забыл им сказать про свой страх. Этот страх, не оставляя его с первой же кимрской репетиции, рос в нем и рос; он боялся, что когда все они, все до последнего голоса будут собраны — вот тут и произойдет чудо. То есть, когда они сойдутся и все вместе покаются Господу, произойдет нечто, никоим образом не объяснимое. Они вдруг освободятся от него, освободятся раз и навсегда, и начнут звучать так, что любому, и ему в том числе, будет ясно, что от него, от того, чему он их учил, здесь нет ничего. Не он ставил им голоса, не он строил из них храмы, не он учил их каяться Господу — нет, просто есть они и Бог, а места для третьего между ними нет. Но сейчас он делал вид, что не помнит об этом страхе, и говорил им:

«Ведь вы ненавидите друг друга больше жизни, больше желания жить ненавидите друг друга… О каком же общем звучании может идти речь? Или вы думаете донести до Господа свою ненависть и тем спастись?»

Теперь он считал, что сколько бы они ни сопротивлялись, его миссия - заставить их понять, что каждый из них — один, а не часть хора, один он и должен предстать перед Богом. Они всегда хотели говорить с Богом, будто они народ, а не отдельные души, и это неспроста, а чтобы растворить, смешать свои грехи с грехами других, так что уже и не скажешь, кто в чем виноват. Он знал, что на этот раз добьется, чтобы всякий из хористов отныне пел свою арию соло и по очереди, и эту очередь он будет устанавливать в соответствии с собственным представлением о справедливости. Лишь одну уступку он допускал: покаяние того, чей голос был слаб, хор будет как бы поддерживать, поднимать всей своей силой, чтобы и его молитва дошла до Бога.

Он говорил, что раньше в том, что они хотели предстать пред престолом Господним вместе, хором, со всем, что в них есть хорошего и плохого, он не видел ничего дурного, но после Бальменовой, когда понял, как мало в них раскаянья, когда понял, как сильна в них жажда, чтобы их грехи взял на себя, искупил ее Сын, он больше не верит им и он добьется, чтобы каждый каялся поодиночке. Все же я знаю, что иногда он жалел, что разрушил ту музыку, которая была в этих их смутах и неладах, в этой их вражде и любви.

Впрочем, жизнь его оправдала. Оказалось, что и когда они пели вот так, по-новому, это их собственное изначальное звучание уцелело, никуда не ушло, они и в самом деле были не скопищем, не сбродом, не толпой, а народом, хором. Это звучание было не только в поразившем его с первых репетиций исступленном желании покаяния, но и в той совершенно невиданной страсти, с которой они обличали мир. Все они: и скопцы с хлыстами, и народники — были убеждены в бесконечной, не имеющей никаких оправданий греховности земной человеческой жизни, в необходимости покончить с ней, уничтожить ее раз и навсегда. Сам Лептагов боялся такого понимания греха, потому что оно как бы их обеляло — все равно греховны и все равно должны погибнуть. Он был очень искусен и очень хитер, этот народ, раньше он прятал свой грех в себе — теперь же прятался среди других народов.

Надо сказать, что позже Лептагов и сам часто не понимал себя, удивлялся тому, как резко, несправедливо и вне всякой связи с Бальменовой менялось его отношение к кимрскому хору. После войны он вспоминал, что было время, когда он снова думал, что эти организованные и худо - бедно обученные голоса никому не нужны; куда лучше просто толпа голосов и их ненависть друг к другу. Тогда пускай сколько угодно взывают к Господу, сколько угодно и как угодно. В те дни он безбожно их друг с другом мешал, тасовал, делал все, чтобы отнять у них пространство, свободу соединяться со своими и здесь, среди своих, ничего не боясь и не стесняясь, петь в полную силу. Он любыми средствами, даже если оно возникало случайно, разрушал традиционное расположение голосов в хоре группами, где голоса, дополняя и поддерживая друг друга, заставляют звучать хор во всю мощь. Тем более, если он чувствовал, что они сговорились, начали сами так строиться — тогда он разгонял их совершенно безжалостно, не слушая ни объяснений, ни оправданий.

Это не было продиктовано какой-то личной враждой: ему просто казалось, что неизбежное столкновение голосов, соперничество между голосами разной окраски и разного тембра — между высокими и низкими голосами — их естественное взаимное неприятие и вдруг неведомо как рождающееся из него союзное, проникнутое пониманием всего и всех пение — а он знал, что оно рано или поздно непременно будет, — вот к чему он должен стремиться. Он был убежден, что отдельно, без соперничества и ненависти, голоса сразу закиснут; когда же от соседа невозможно спрятаться, отойти и на шаг, когда два их пути, два их понимания мира так резко соприкасаются, давят друг на друга — они будут вынуждены выкладываться на полную катушку, вынуждены будут открыться. Но реальность оказалась удручающей. Поле хора было почти целиком занято мелкими и оттого особенно отвратительными стычками, склоками. В голосах, которыми они послушно и как бы искренне каялись, было намешано столько злобы человека, которому не дают молиться, которого забивают, так что он сам себя не слышит, что помочь тут не могло ничего.

Сначала Лептагов был обескуражен неудачей, даже думал распустить хор. Но потом, наконец, ему стало ясно, что любые новации, любая революция должна иметь границы — сейчас же хористов надо развести, разделить, лучше всего поставив на разные берега Волги. Надо полностью вернуть им законы хорового пения и дать возможность хоть как-то успокоиться, прийти в себя. Они внутри себя должны были окрепнуть, утвердиться и в собственной правоте, и в силе, и в близости к Богу, и только тогда он мог им опять сделаться полезен.

Кстати, не так просто оказалось и с Волгой, на которую он очень надеялся, — два берега ее были не равны друг другу. Правый — высокий, вздымающийся и над водой, и над другим берегом, левый — низкий, болотистая луговина, затапливаемая паводковыми водами, и Лептагову пришлось тогда проявить неимоверную изворотливость, чтобы в конце концов все хористы остались довольны подученным местом. Он говорил им, что низким голосам нужен высокий берег; звучание у них тяжелое, оно стелется по земле, а высокие голоса вполне можно поставить на луговину, они легки, устремлены вверх, Господь их услышит; в итоге же оба берега сравняются и это будет честно. Он, конечно же, здесь учел и то, что многие скопцы — крестьяне, а пастбища и пахотные земли на низком берегу богаче. Эсерам же, новым Прометеям, будет приятно нести народу истину с высокого, обрывистого берега, петь, нависая над бездной.

Пусть они, как и раньше, веровали по-разному и совсем по-разному смотрели на добро, по-прежнему звали друг друга жидами, распявшими Христа, но все это был один мир, и он, расставив их по обоим берегам Волги, сумел убедить хористов, что это правда. Грех и чистота были в этом мире, все в нем было, все-все, что должно было быть, и они наконец согласились, что так и должны пропеть, исполнить его. Пускай, говорил он им, каждый живет и верует, как знает, не надо ему мешать, и ему, Лептагову, тоже не надо мешать их всех собрать и свести вместе; Господу это угодно, Господь хочет, чтобы он всех Его детей собрал и только тогда Он решит, сможет решить, что с ними со всеми — и праведными и грешными — делать.

Лептагов помнил, как в первый же день, когда он их окончательно поставил по разным берегам реки, скопцы сразу, едва он дал знак, запели о видимости красоты плотского мира, который удаляет человека от мира духовного, скрывает от него духовный мир. О прельщении революцией, ее красотой, молодостью, ее могучими детородными способностями: рожденный революцией, плоть от плоти революции, из яркого нежного цветка вот-вот должен был родиться новый мир — старая Россия была беременна революцией; они пели о лепости, чисто женской прельстительности революции, о том, что она вся — праздник и фейерверк, вся — вихрь, танец, веселье, любовь, страсть, и о безумии народа, забывшего Бога и отдавшегося ей. В скопцах, в их страдах была мудрость людей, отказавшихся от этой жизни, навсегда из нее ушедших. Пути назад отрезаны, и ничего не вернешь. В их взгляде со стороны была и ностальгия, женщины по-прежнему время от времени звали, манили их, так что и это понимание революции в них было. Грусть и терпимость смягчили их голоса, и они звучали утишенно и скорбно.

Раньше ненавидя друг друга, разведенные рекой, хористы теперь делали что могли, чтобы молитва собрата дошла до Господа. Они быстро научились уходить в тень, тушеваться, в них появились благородство и нежность. Нередко им было нелегко, но они находили все больше радости в том, чтобы вести свои голоса, не мешая поющему сольную партию; они поняли наконец, что то, что он пел, — часть и их отношений с Богом.

Хористы пели, как веровали, и Лептагова смущало только то, что многие из них не умели выделить из собственной жизни главного. Возможно, его вообще не было, жизнь была непрерывна, грех и добродетель были в ней спутаны и переплетены, и чтобы разобраться во всем этом, чтобы распутать клубок, они и обращались к Господу. Они были дети неразумные, и как дети они обращались к Нему и надеялись, что Он даст, ниспошлет им милость. Лептагов же знал, что, вернув хору порядок и правила, он гонит его из детства; все эти вещи были очень взрослыми, и здесь они уже не могли рассчитывать на снисхождение.

Идея Бальменовой о возможности и необходимости скопцам и эсерам соединить силы в борьбе против общего врага оказалась блестящей — опыт тех и других, огромные финансовые ресурсы сектантов: деньги их банка и деньги сотен богатейших русских купцов, их потайные корабли, уже не один век спасающие праведных посреди моря греха, и все это в союзе с сетью революционных групп и кружков народников, густо разбросанной по империи, — не мудрено, что новой организации понадобилось меньше года, чтобы поставить под свой контроль революционное движение России, полностью подмять под себя и большевиков с меньшевиками, и эсдеков, и анархистов — словом, всех.

Когда же спустя год Россия окончательно проиграла войну Германии и старая система рухнула, от легкого толчка рассыпалась и ушла в небытие, будто ее никогда и не было, союз эсеров и скопцов практически без борьбы занял пустое место. Конечно, и в этот год до революции, до власти, а тем более позже между сектантами и эсерами нередко вспыхивали конфликты, и многие, в частности большевики, верили, что союз недолговечен, уж больно обе группировки везде и во всем разные. Статьи с предсказанием его скорой гибели под привычным заголовком «В одну упряжку впрячь не можно коня и трепетную лань» появлялись в газетах едва ли не раз в месяц.

Например, первый, причем острейший конфликт, о котором стало известно прессе, был связан с тем, что, едва объединившись, оба лагеря начали самым интенсивным образом вербовать сторонников и прозелитов, часто переманивая их друг у друга. Каждому казалось, что вот, еще немного — и он сумеет превозмочь. Слава Богу, это безумие удалось остановить, когда силы тех и других сохранялись в равенстве. После долгих споров эсеры и сектанты договорились пока вообще прекратить прием новых членов. Причина подобных строгостей была в следующем — лидеры коалиции поняли: лишь только они придут к власти, к ним начнет липнуть всякая шваль, им же было надо, чтобы и дальше ряды их состояли из одних чистых и верных.

Боясь попутчиков, скопцы и эсеры решились тогда на очень хитрый шаг — до сих пор не знаю, кому это пришло в голову. После революции, едва минули сутки, как власть оказалась в их руках, они под страхом смертной казни сами себя запретили, снова уйдя в привычное им глухое подполье. Власть они тогда формально передали потерявшим влияние большевикам, впрочем, могли передать ее и любой другой партии — дела это не меняло. Большевики стали их маской, их прикрытием, все места в коммунистическом политбюро заняли те же скопцы и эсеры, лишь генеральный секретарь — фигура, в сущности, декоративная, остался прежний — Сталин — всамделишный большевик.

Скопцы и эсеры, конечно, знали, что слухи о действительном порядке вещей так и так будут просачиваться — это неизбежно, и чтобы разом пресечь их, начиная с двадцатого года почти всякий месяц устраивали публичные процессы, чрезвычайно изощренные, с бездной выдумки и вдохновения (скопцы на них по традиции обвинялись в изуверстве, эсеры — в терроризме), которые кончались казнями арестованных. Готовых пожертвовать жизнью ради общего дела в рядах тех и других по - прежнему найти было нетрудно.

Под именем большевиков союз продолжал править Россией и дальше, год за годом пытаясь построить в ней жизнь такой, какой по их понятиям она должна была быть. Конечно, время от времени политбюро было вынуждено принимать во внимание и настроения масс, поэтому курс страны менялся, иногда даже довольно резко менялся. Например, авторами политики военного коммунизма были поддержанные народом эсеры; когда же она провалилась, власть и влияние перешли к скопцам. Идея нэпа — их идея, это дитя их хозяйственной сметки, умения торговать и заниматься делами.

Потом массы снова переметнулись к народникам, и коллективизация эсерами, хотя и не сразу, была поддержана; предложил ее Сталин, эсеры же, поколебавшись, проголосовали «за». Уж больно тосковали они по русской общине, по совместному коллективному владению землей и такой же совместной коллективной работе на ней — уж больно любили старую народническую идею, что русский мужик изначально, по природе своей, коммунист. Сталин, который с каждым годом становился хитрей, — а ведь был сделан ими главой партии, потому что всеми считался дурачком — сумел на этом сыграть, добился санкции, сперва очень ограниченной, на обобществление земли (только в двух уездах в качестве эксперимента), а потом, неведомо как, это главное несчастье русской жизни пошло-покатилось уже само собой.

Обе стороны еще до революции поняли, что, отказываясь ради прочности союза от приема новых членов, движение быстро превратится в нечто вроде монашеского ордена, потеряет всякую связь с народом, а это чревато многими, в том числе и непоправимыми ошибками; поэтому в том же семнадцатом году было постановлено следующее: важнейшие решения, которые совместное эсеро-скопческое политбюро намеревалось предложить стране, сначала петь в Лептаговском хоре, чтобы посмотреть, созвучно ли оно, не выбивается, не диссонирует ли с тем, что и как поет сам народ. Это предупредило немало бед, и очень жаль, что ни политика военного коммунизма, ни план коллективизации по неизвестной мне причине пропеты не были. Тогда, возможно, все бы было иначе.

Очень скоро после своего возвращения из эмиграции (это было уже в двадцать втором году) Бальменова заняла место прокурора Кимр. Несмотря на немалый революционный стаж и прошлые заслуги, она и позднее не сумела подняться выше — так до конца жизни, то есть до сорокового года, оставалась в Кимрах. Впрочем, для той эпохи этот вариант, без сомнения, из благополучных.

Прокурором она с самого начала была жестким, пожалуй, даже жестоким. Кровавая вакханалия, которая то и дело захлестывала город, многими связывалась именно с ней, с ее желанием выдвинуться, обратить на себя внимание старых товарищей по партии. Оснований считать, что это досужие домыслы, у меня нет никаких. Впрочем, в хоре (а петь она продолжала также до конца своих дней) она была совсем другая; не думаю, что хоть кому-нибудь из тех, кто ее слышал, но не знал, приходило в голову, что «в миру» она прокурорствует.

Ария Бальменовой, восходившая еще к той ее дореволюционной партии, была не только из самых больших, но и, безусловно, самой странной арией хора. По словам часто безмерно холодная и казуистическая, она пелась с совершенно не знакомым мне горем и страданием. С каждым годом она все больше была наполнена ужасом женщины, от которой ждут намного больше, чем она может дать, женщины, которая понимает, что она не в силах на себя это взять. Она мечтает об этом, готова на все, но боится так, что я не знаю вообще, с чем это можно сравнить.

У певицы был глубокий, сильный и хорошо поставленный голос, возможно, вообще наиболее сильный голос в хоре, но голос этот разом мог стать медленным и совершенно неповоротливым, как будто она просто устала от него. Проходило несколько тактов, и он снова менялся. Теперь это был голос, сознательно отказавшийся от всякой суеты, он жил тяжелой нутряной жизнью, жил очень трудно. Это была река, не желавшая уходить в другое русло, река, убежденная в неизменности основных правил и законов, и она несла в себе все эти правила и законы. Она зачинала их, вынашивала и рождала, а потом вела, пока жизнь не кончалась. В ней все это отстаивалось и успокаивалось, меняясь так же редко, как меняется что-то в вынашивании ребенка.

Вернувшись в двадцать втором году в хор, Бальменова начала с того, что настояла, чтобы общий рисунок ее партии был Лептаговым написан, причем всячески давала понять, что за рамки обговоренного ни при каких обстоятельствах не выйдет. С Лептаговым они подробно и заранее обсуждали все движение ее голоса, что, о чем и как она будет петь. Для него это было, конечно, чрезвычайно ценно, иначе трудно сразу было ввести в хор такую большую партию. Нет сомнения, что поначалу и Бальменова, и он вслед за ней искренне верили, что как они договаривались, так и будет: но, увы, надеялся он зря. Стоило ей запеть, она разом забывала все, о чем они условились.

То, что она пела, вело ее, это была самая настоящая импровизация, совершенно свободная импровизация на тему ее партии, и сделать с этим было ничего невозможно. Позже он и договаривался с ней лишь затем, чтобы импровизации были и впрямь для нее абсолютно естественны и необходимы, чтобы она не сосредоточивалась на них, не считала, что именно их, именно этого нового он от нее и ждет. То есть он скоро дал ей полную свободу и не хотел, боялся, что она будет пытаться ему угодить, во всяком случае в этой свободе угодить, И еще она ему очень нравилась, когда приходила и каялась и виноватилась, что вот, опять не смогла.

Он хорошо помнил ее прежнюю — холодную, жесткую революционерку, этакую Софью Перовскую нового поколения, и помнил, как первый раз она пришла к нему. У нее тогда был совсем небольшой запас жизненных впечатлений, и то, что она знала, было очень четко разделено на черное и белое, между же — пустота, но эта графичность всегда была смягчена тем, что она одновременно жила в нескольких реальностях и с ни с чем не сообразной легкостью переходила, все время переходила из одной в другую: эмиграция лишь развила в ней это.

То она была народоволка, молодая, презирающая жизнь, всегда готовая к смерти, к тому, чтобы эту жизнь отдать за счастье других людей, и тут же — влюбленная в гимназического учителя, этого живого бога Саваофа, хлыстовка. Причем здесь не было и намека на девичью влюбленность; она хотела его, хотела как женщина и пела о той единственной ночи, когда они были близки. Но тогда она была одурманена и, конечно, ничего помнить не могла, поэтому она все время придумывала, сочиняла, и эти ее фантазии были такими живыми и в то же время так чисты, искренни и прекрасны, что оторваться было невозможно. Весь хор, не только Лептагов, слушал этот гимн любви, затаив дыхание.

Начиналось все с романтической девичьей страсти. Влюбленная, она ходила вокруг да около своего избранника и все не могла решиться с ним заговорить, лишь гадала на него у единственной местной цыганки. Она была жена-девочка. Уже два года она была женой, но так и не познала мужа. Она понимала, что муж ее прав, ценила в нем эту силу воздержания. Он много говорил с ней о чистоте, всякой чистоте — и чистоте рядов и чистоте идей, помыслов, и о телесной чистоте тоже — и получалось, что это была бы грязь, если бы партийное задание они замарали обыкновенной похотью. Они, эсеры, боролись с хлыстами за души людей, и он хотел сохранить себя и ее в не меньшей чистоте, чем та, что была у хлыстов. Он был классический тип революционера, был человек идеи, и она любила, уважала и преклонялась перед ним именно таким. И вот она от него уходила. От него, как бы хлыста в миру, она уходила к настоящим хлыстам: то были их враги, их политические противники, сейчас они находились в одной лодке, но это ничего не меняло; она уходила к врагам, она предавала своих, чтобы, родив, продлить, продолжить дело врагов.

Эта часть была очень чистая; она каялась, страдала и каялась, но ее тянула, не отпускала любовь к этому хлыстовскому богу, он был красив, необычайно красив, русоволосый, голубоглазый, и на нем, если бы она с ним не соединилась, все их хлыстовское дело должно было пресечься. Она обязана была их продлить, хоть они и были враги, она не могла решиться приговорить, поставить на их судьбе крест. И она начинала петь, что это он, Краус, своей жизнью оправдал их, она уважала его, из-за него была чиста и непорочна, поэтому-то они и выбрали ее родить Бога, поэтому ее и избрали; он сам проложил ей дорогу.

Она пела об этом учителе, пела гордясь, что, по их вере зачав и родив, она так и осталась непорочной, таки не знает мужчины, ничто плотское ее не коснулось. И тут же без перехода снова начинала петь, как ходила около дома учителя, мечтала встретить, поздороваться с ним, увидеть, как он улыбнется, и улыбнуться ему в ответ. Он был ее первой в жизни любовью, первой настоящей любовью, до этого она любила только партию и народ, народ и партию, а тут встретила его и изменила с ним и партии, и народу, и своему долгу.

В другой раз она пела, что когда-то еще Ева была поражена тем, что в ней самой происходит, как сильно это и независимо от всего вовне. Это сообщило понимание настоящего порядка вещей, всей линии Евы, понимание ритма мироздания; девятимесячное вынашивание плода, его созревание, потом рождение и воспитание младенца было тем, что творило мир, и женщина, зная за собой это, отказалась от очень многих привилегий и преимуществ.

Так женщина прожила после Евы, начав как бы снова, когда воды потопа ушли в землю, несколько тысяч лет — теперь же ей предлагалось нечто такое, что для всего прежнего означало конец. Конец для мира, который был раньше. Ее это не могло не поразить, но еще больше ее поразило, что она готова, хочет сказать «да». Она пела, что как было ей сказано, что она зачнет от Святого духа, все вокруг сделались испуганы, не понимали, хотели одного — отойти в сторону, когда Бог говорил ей, пела Мария: «Радуйся и ликуй», — она, как и другие, страшилась грядущих бедствий.

Но в следующей ноте она уже и впрямь ликовала: она, Мария, Матерь Божия, знала, что человек — смертное существо, не может безнаказанно даже смотреть на Бога, и очень боялась, что не сумеет выносить, родить сына, боялась, что плод будет безмерной тяжести, но всю беременность она как будто парила, такой легкости никогда прежде в ней не было. Она перебирала слова, которыми говорили о себе другие беременные: отяжелела, тяжесть, бремя, — но ничего подобного сама не знала, плод был ангельский, устремленный вверх и ее, Марию, с собой поднимающий.

Но дальше голос ее снова становился печален. Теперь она пела, в сущности, ни к кому не обращаясь, разве что к Тому, Кто когда-то был в ее чреве. Голос ее двигался вязко, тягуче, как будто она стояла одна, совсем одна на берегу моря и ее никто не мог услышать. Зачем, спрашивала она Его, зачем ей, Марии, это было дано, зачем Господь судил ей сотворить, изваять своим нутром Господа. Зачем, пела она, Он перевернул мир, сделал так, что творение творит творца? Как будто она еще не родила Его, она пела, что так будет все девять месяцев, девять месяцев, которые надо ей, чтобы выносить Его и родить, они будут связаны друг с другом пуповиной. У них все будет одно: он будет радоваться ее радости, когда она посмотрит утром на солнце и будет горевать и беспокоиться, когда она заплачет, когда ее будут гнать, преследовать, обижать.

Но зачем все это, снова вопрошает она Господа, зачем? Ведь Он и народ, Им избранный, и так связаны пуповиной завета, пуповиной храмовых служб, ежедневных молитв и жертвоприношений? Или, может быть, то время, что настанет, все перевернет, или это предупреждение о том, что все будет разорвано, останется лишь одна связь — ее связь с ее Сыном?

Но на другой день она не верит себе и больше ни на что не надеется. Голос ее стенает, что это перед концом, перед самым концом, о нем и будет учить Сын, которого она родит. Вестником гибели Он и придет в мир. Но не будет ли тогда она, родившая Его, поет Бальменова, всеми обвинена и проклята? Не скажут ли, что это ни с чем не сравнимая близость между женщиной и Богом — прощание Бога с человеком, и когда плацента будет перерезана, Господь уйдет. Ей говорят, поет Бальменова дальше, что она так и останется невинной, то есть она не нарушит ни одной из заповедей Торы, но это ли утешение? Она виновна, виновна во всем, что последует. Ведь Он, ее Сын, ее единственный Сын, Его она будет греть и кормить соками своего тела, Он будет цепляться за ее подол, когда Ему будет страшно: как же она будет невиновна в том, что придет вместе с Ним? Она поет, что Христос — это совместная жертва евреев и Господа во искупление грехов человеческих. Но она — мать единственного Сына, которого отдает на крестную муку, и она кричит Господу: почему мать Исаака Сарру Господь помиловал, оставил сыну жизнь — а ее нет?!

«Дар творения был дан мне, и я сотворила, — пела Бальменова в другой раз. — Господа я сотворила, — пела она, — не кумира, а истинного Бога, Бога живого. Гордилася Лия перед Рахилью, говорила: блаженной будут звать меня женщины; гордилась Рахиль перед Лией сыновьями, что дал ей Господь, но разве со мной осмелились бы они равняться? Все мы дети Божьи, — пела она дальше, — а я, Мария Дева, Бога выносила и родила, — и тут же голос ее вдруг снова падал и она скорбя вопрошала Христа: — Ты ли, Сын мой, Сын единственный, народ мой расколешь и развеешь и станет брат на брата?»

Во всех ипостасях она была совершенно искренна, у нее и голос был такой, что ты верил каждому слову. Тема «Бог и ее народ», без сомнения, не давала ей покоя, и в тот же день репетиций, снова вспомнив, что придет ее Сын и встанет брат на брата, она вдруг резко, без перехода переставала быть хлыстовкой и, сделавшись простой еврейкой, пела, что семя Авраамово после разрушения Храма стало очень боязливо: евреи несли чашу веры и все боялись ее расплескать, они всего теперь боялись, так велико было их сокровище и так мало у них осталось сил.

Она пела, что евреи — это те, кто уповал лишь на Бога, кто не мог без Него, кто нуждался в нем всякое мгновение своей жизни и больше смерти боялся Его потерять. Сильные, как Исав, уходили — они могли продлить свой род и без Господа — уходили и самые слабые, потому что жить евреем было нелегко, в итоге оставались немногие. Как и сказал Господь, из чресел Авраама произошли десятки народов. Усилившись благодаря Господу, евреи, как и другие народы, часто обращали свою силу во зло.

Конечно, Лептагову было с Бальменовой очень трудно. В ней много, чересчур много всего соединилось, она чересчур быстро менялась, чересчур быстро перебегала от одной себя к другой, не давая ничему в себе устояться и успокоиться. Она и сама почти не понимала себя и не хотела ни в чем разбираться, бежала дальше и снова, на минуту задержавшись, — дальше. Она всегда была на виду, часто лидером, и в то же время несомненно, что жизнь вела ее за руку, словно маленькую девочку, жизнь правила ею, а не она жизнью. Мужчины, знавшие ее и ее любившие (любили ее очень многие), всегда поздно приходили к пониманию того, насколько она была невольна, насколько ей не было дано собой распоряжаться. Она подавляла и обманывала всех своей силой, активностью, своей мгновенной реакцией, она сразу же во все входила, сразу же во всем делалась, как дома, но это была иллюзия — просто ее подхватил другой поток и ей снова достало инстинкта не бороться, а плыть по течению.

В своих хоровых партиях она так мешала любовь к Богу, веру в Него с богохульством, что нередко не просто срывала репетиции, а ставила хор на грань раскола. Помню, как она пела о том, что в истории зачатия и рождения Иисуса Христа, возможно, есть страшный намек на то, что именно человек породил Бога. Пела о попытке Бога понять человека во веем, даже понять через человека, что же такое зло. Раньше, кажется, Он считал, что зло — лишь недостаток, отсутствие добра, Господь всеблаг и не мог понимать зла.

Она пела, что человек вообще куда жестче Бога; если в Боге больше милости и милосердия, чем справедливости, то в человеке больше справедливости и совсем мало милости. Человек хорошо знает себя, знает свое зло и поэтому себя ненавидит. Грехи, как короста, мучают его, и он хочет смерти, хочет избавиться от этих страданий, не ждет никакой милости. Бог любит человека, пела она, а человек себя — нет; он стыдится своей ущербной природы и не верит, что может исправиться. Она пела, что Бог так же протяжен, как тот срок в два поколения, что был отмерен евреям для скитания по Синаю, и так же, как ни одному еврею, вышедшему из Египта, не суждено было войти в Палестину, так ни одному человеку не суждено понять Бога.

В середине двадцатых годов, когда борьба между эсерами и скопцами вновь обострилась, в хоре усилился один еврей, бывший в их труппе с самого начала. Его привел еще Лептагов, который по неизвестной причине (впрочем, у еврея был неплохой баритон) всегда ему протежировал. С этим евреем была связана очень романтическая история; к сожалению, совершенно не известно, была ли в ней хоть капля правды. Излагали ее по-разному, и иногда получалось, что он даже не был природным евреем, в другой раз — что все же был. Суть ее в следующем.

В 1863 году, когда восстание поляков доживало последние дни, крестьяне одного из имений по Тетереву загнали своего пана, на которого давно имели зуб, со всей его семьей и челядью, а также от мала до велика население близлежащего еврейского местечка в воду и стали кого закалывать кольями, кого просто топить. Тогда одна из женщин, видя, что смерть близка, сунула ребенка, который был с ней, в берестяной туес (была она еврейкой или полькой — не удалось выяснить, несмотря на самое тщательное расследование) и пустила вниз по течению. Верст через тридцать короб прибило к берегу рядом с другим еврейским местечком, где его, к счастью, заметили. Ребенка накормили, перепеленали, и в тот же день его взяла к себе бездетная и уже немолодая пара.

Младенцу было всего несколько дней, обрезан он не был, впрочем, и крестильного крестика на нем тоже не было. По внешности он был скорее славянин: золотистые волосы, серые глаза. Кажется, новые родители мальчика — фамилия их была Гурвич — одно время пытались найти его настоящую семью, но не слишком усердно: они так привязались к ребенку, что страх потерять его скоро заставил их бросить поиски. Мальчик был обрезан и до четырнадцати лет, то есть до дня, когда по доносу одного из местных чиновников началось расследование данной истории, прожил евреем.

В доносе Гурвичи обвинялись в том, что, воспользовавшись обстоятельствами, они совратили в жидовство ребенка христианского вероисповедания. Дело длилось больше трех лет, в конце же концов, несмотря на участие видных петербургских адвокатов, Гурвичи были признаны виновными и сосланы на два года в Сибирь, а ребенок окрещен и отдан на воспитание в добропорядочную православную семью в город Житомир.

Через год мальчик бежал в Сибирь к своим приемным родителям, но в живых их уже не застал, непривычный климат быстро свел обоих в могилу. Смерть эта, очевидно, сильно его поразила, потому что, вновь оказавшись в Житомире, он сразу объявил себя евреем, принялся усердно посещать синагогу, и все последовавшие попытки вернуть его в православие, несмотря на заинтересованность в этом деле даже особ августейшей крови, ничего не дали.

Этот еврей до поры до времени никому не мешал. Его партия, в первые годы кимрских репетиций совсем небольшая, была для обоих лагерей паузой в борьбе, возможностью собрать силы или, наоборот, увидеть, что победить сейчас так и так не удастся, следует изыскать резервы и перегруппировать ряды. Но к двадцать седьмому году натиск и скопцов и эсеров как-то разом ослаб, вечное противостояние вконец истощило оба лагеря, они обессилели; тут он и выдвинулся,

У еврея была довольно странная ария, где были перемешаны псалмы (по-видимому, собственного сочинения), молитвы, плачи и Нагорная проповедь; все это, как и с другими, как с каждым, хор нес, держал, тянул выше и выше, чтобы и его голос дошел до Бога.

Начинал он с того, что, зажегши свечу, не ставят ее иод сосуд, но на подсвечнике — и светит всем в дому, и он знает, что его народу никогда не скрыться, никогда не уйти от гонений. Он пел это мягко и ласково, любя их и прощая, и у них же, у хора, прося прощения. В отличие от дальнейшего, эта часть, кстати, многим нравилась и охотно хористами пелась.

Выдвижению еврея в первую очередь способствовал Лептагов, сделав его в середине двадцатых годов как бы своим заместителем. Причина была в следующем. Еще когда Лептагов работал над «Титаномахией», он во время одной из репетиций по неумелости на месяц сорвал два скопческих голоса, два лучших дискантных голоса хора, из за чего работа в самый ответственный момент встала. Урок этот не прошел даром, и с тех пор он всякую репетицию начинал с длинных и утомительных упражнений для разработки голоса.

Упражнения были его собственные, причем совершенно нетрадиционные. Полчаса спокойного, ровного пения, когда связки как бы разогревались, сменялись занятиями, построенными целиком на предельных звуках: криках, хрипах, стонах, реве. Довольно долго он вел эти занятия сам, а потом ему надоело, и он поставил вместо себя еврея. Когда тот попал в хор, никто не помнил. Кажется, Лептагову на одной из репетиций не хватило специфического оттенка баритона, тут он и случился как раз с таким голосом, что требовался. Он жил в Петербурге без вида на жительство, скитался, ночевал Бог знает где, голодал. В довершение бед на севере у него открылся туберкулезный процесс, он часто простужался, срывал репетиции, хотя человек был старательный и к Лептагову всегда тянулся. Он вообще был очень привязчивый.

Вслед за переездом Лептагова в Кимры он тоже перебрался туда, и надо сказать, Лептагова это тронуло. С голосом в средней полосе у него постепенно наладилось, он подкормился, каверны зарубцевались, так что легкие его окрепли, да и сам он окреп, приобретя вполне благообразный вид. Без сомнения, он был куда более привязан лично к Лептагову, чем другие хористы, оратория же интересовала его мало, для него участие в спевках было лишь способом найти хоть какое-нибудь пристанище, возможно, просто выжить. Позже, когда Лептагов уже посещал эти занятия один или два раза в месяц, не чаще, потому что шли они по-прежнему хорошо, одно немного его удивляло: он видел, что в глазах хористов этот еврей неестественным образом вырос, впрочем, не следует думать, что Лептагов всерьез ревновал.

Лишь потом, очень и очень нескоро, когда в Кимрах все уже утвердилось и устоялось, Лептагов вдруг понял, что внутри того, что пел хор и из чего он ставил свои церкви, этот еврей давно уже строит собственный храм, и работа зашла весьма далеко. Он и тогда не стал ему мешать, даже не показал, что видит это. Но когда то, что возводил еврей, сделалось открыто и для хора, Лептагова это обрадовало, и в конфликте, который следом разгорелся, он, хотя и не явно, поддержал хор.

У всех испросив прощения и всех простив, еврей в своей партии пел дальше, что после Хасмонеев — двух столетий славы и гордыни избранного народа Божьего — Господь хотел от евреев медленности страданий и терпения; чаша, которую Он им предназначил, была определена, и возглашал словами Христа из Нагорной проповеди: Блаженны нищие духом, ибо их есть царствие небесное. Он пел, как долго евреи не могли поверить в это, как долго не могли смириться, но каждый раз, когда они поднимались — так было и при Бар-Кохбе, и при Шабтаи Цви, и при многих других, — все кончалось немыслимой кровью, смертью и запустением, а главное, чаще и чаще вожди их, те, за кем они вставали всем племенем, словно разочаровавшись в Боге, в Боге, у которого с ними был завет, уходили из еврейства. Вожди переставали быть евреями, потому что Господь ждал от своего народа другого.

Он пел, что как земледелец сеет зерно, рассчитывая собрать больше, нежели посеял, так и Господь рассеял евреев по миру, надеясь на обильную жатву. Пел, что когда на евреев обрушивались неслыханные бедствия, когда их тысячами убивали, а остаток, обобрав до нитки, изгоняли, они верили, что это родовые муки; как у женщины рвутся связки и она испытывает неслыханную боль, нередко и умирает, разрешаясь от бремени, так и без этих их страданий никогда не сможет родиться Мессия, Мессия, который спасет мир.

Пел, что некогда Господь остановил руку Авраама, не дал ему принести в жертву единственного сына Исаака; теперь перед бедствиями, которые ожидали евреев, дабы не усомнились они, как тот же Иов, не сказали бы в сердце своем, что Господь оставил их, забыл про Завет с ними, Господь в свой черед отдал на заклание Иисуса Христа — Сына Божьего.

Партия еврея шла в хоре сразу после того, что пели скопцы и хлысты, и, конечно, на него не могли не действовать их слова про Бога праотцев, про Иерусалимскую горницу и Святую землю, про то, что они — корень Израилев, а главное, их вера в то, что это так и есть. В ответ им он пел:

Отца и мать моих отняли вы от меня

Бога, который заключил со мной Завет, отняли

Землю мою, даже имя мое отняли вы.

Назвались мной и меня же погнали.

Как кукушка в гнездо чужое снесла яйцо, а тех кто там был не пожалела

вытолкала на холод так и вы изгнали нас из дома нашего.

И дальше другой псалом:

Землю свою именем моей земли назвали Города свои горы и реки

Именем моих гор и рек назвали

Все отняли у меня,

Даже памяти моей о днях жизни моей Мне не оставили.

Назвались братьями моими, сыновьями отца моего Чтобы меня и убить как Каин Авеля.

Конец его партии составляли стихи, взятые по большей части из Нагорной проповеди. Стихи, бывшие пророчеством о том, что ждало его братьев по крови. Он пел, почти восторженно возглашал, а хор ему вторил.

Блаженны плачущие, ибо они утешатся,

Блаженны кроткие, ибо они наследуют землю,

Блаженны алчущие и жаждущие правды, ибо они насытятся, Блаженны изгнанные за правду, ибо их есть царство небесное.

Радуйтесь и веселитесь, ибо велика ваша награда на небесах: так гнали и пророков, бывших прежде вас,

Вы — соль земли. Если же соль потеряет силу, то чем сделаешь ее соленою. Она уже ни к чему негодна, как разве выбросить ее вон на попрание людям.

Вы — свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху горы.

А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему и другую.

А Я говорю вам: любите врагов ваших, благословляйте проклинающих вас, благотворите ненавидящих вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас.

Ни скопцы, ни даже эсеры, конечно, не готовы были принять такое его понимание слов Христа — впрочем, инициатором конфликта были не они, а Дева Мария — особенно же их возмущало, что в соответствии с правилами, установленными Лептаговым, они обязаны поддерживать своими голосами то, что пел этот еврей. Как бы соглашаться с ним.

Недовольство зрело а них долго, но они терпели, боялись, что все это может дойти до Лептагова и весьма ему не понравиться. В конце концов они решились переговорить с евреем и послали одного из своих сказать ему. Посланному он ответил тоже словами Христа: «И некто сказал ему: вот матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою. Он же сказал в ответ говорившему: Кто матеръ Моя и кто братья Мои?» — однако на другой день пришел.

Они начали спокойно, доказывая ему, что он недаром не поет всю Нагорную проповедь, а пропускает стих за стихом, иначе каждому было бы понятно, что Христос обращался на горе не к единоплеменникам своим, а к единоверцам, тем, кто за ним пошел, оставив и дом и родных, но потом распалились, и перебивая один другого, стали кричать, что он из народа, на котором кровь Спасителя, и чтобы он вообще не смел петь ничего из Евангелий. Еврей тогда промолчал, они была уверены, что он внял их словам, но на следующей спевке он прибавил к партии еще один стих, пропев своим густым баритоном:

«Не давайте святыни псам я не бросайте жемчуга вашего пред свиньями, чтоб они не попрали его ногами своими и обратившись не растерзали вас». И это они тоже были вынуждены пропеть вслед за ним. Впрочем, на следующей репетиции они, хотя и не сразу, и не дружно, ответили ему другими словами Христа: «Ниневитяне восстанут на суд с родом сим и осудят его, ибо они покаялись от проповеди Иониной; и вот, здесь больше Ионы». После этого он уже никогда тот стих не пел.

В двадцать втором году Краус, хотя перед ним открывались самые блистательные перспективы, резко отошел от политики, правильнее сказать, просто порвал с ней и, приняв сан под именем отца Иринарха, получил приход в деревне Константиново Кимрского уезда. Собственно, храм, посвященный Благовещенью Девы Марии, стоял на отшибе, в полуверсте от старинного торгового села, настоящей слободы, где испокон века выделывалась всяческая пушнина. Дома здесь были сплошь кирпичные, двухэтажные, в нижнем за толстой железной дверью — склады, лабазы, лавки, мастерские; вверху — квадратные, на четыре окна, жилые комнаты. Село особенно процветало в конце XVIII века при Екатерине, когда на холме за выгоном и выстроили этот храм, массивный, неуютный и холодный. Сам отец Иринарх любил церкви, какие на Севере ставили в один день, а в этом единственное, что принимал, — три растущие на карнизе березки. Храм был в модном в то царствование классическом стиле, с колоннами, с выложенной гранитом папертью и таким огромным центральным приделом, что всегда, даже на Пасху, гляделся пустым.

При большевиках люди вообще перестали сюда ходить и, похоже, с облегчением. Отца Иринарха иногда тоже пугали эти пространства, где звук гулял как хотел: то, стоило летом открыть окно, службу не слышно было и у амвона, то, наоборот, каждое слово раз за разом отзывалось эхом, да еще многократным, из-за чего продолжать литургию не было никакой возможности. В 1922 году церковь пытались взорвать, но то ли она была чересчур прочно построена, то ли мало было взрывчатки, но серьезно повредить удалось лишь один угол, там образовалась большая дыра, по зданию пошли трещины, странным образом поделившие настенную роспись, но даже купол и колокольня устояли. К концу двадцатых годов церковь совсем опустела, часто батюшка служил для двух-трех старушек и для своего сына, который не пропуска;: ни одной службы.

Взрыв примирил Иринарха с храмом, тот сделался покалечен, слаб и потому словно сравнялся с человеком. Отцу Иринарху приходилось много и тяжело работать, чтобы прокормить себя и ребенка; он нанимался вскапывать огороды, рубить лес, плотничал, у него были хорошие руки, службы же возвращали его к жизни, были чистой радостью. Как бы отец Иринарх ни уставал и ни изматывался, он всегда полностью, не давая себе послабления, соблюдал канон, и если его собратья по сану жаловались, что валятся после литургии без ног, он, наоборот, отслужив, приходил в себя.

Среди прочего это было связано и с тем, что он очень любил сына, страдал, что почти не имеет возможности заниматься с ним, в храме же, служа Богу, он был со своим ребенком, и то, что сыну это было надо, что он приходил сюда, ради службы легко отказываясь от обычных детских забав, — все это давало отцу Иринарху силы. То были редкие и необычайно чистые отношения между сыном и отцом, но всегда в их отношениях присутствовал третий — Господь; иногда мне кажется, что Краус не знал никаких других слов, никаких других обращений к сыну, кроме слов литургии. Так что получалось, что, разговаривал с Богом, он одновременно говорил и с сыном.

Когда в двадцать втором году Бальменова вернулась из эмиграции в Россию, ей, о чем я уже говорил, было предложено место прокурора Кимр, и хотя Бальменова явно ждала другого приглашения, согласилась она без возражений. Несмотря на то, что город, как и до революции, был совсем невелик, он по своей близости к Москве, по обилию ссыльнопоселенцев и тех, кто, отбыв срок, по указу получил минус, давал неограниченные возможности быть замеченной. Пожалуй, она даже была довольна, зная, насколько легко затеряться в столице. Но главным козырем Кимр был лептаговский хор, с каждым годом собиравший больше и больше людей, о которых ей было известно, что именно они вершат дела в Кремле. Она не сомневалась, что совместные спевки с ними рано или поздно ей помогут. Все же кровавая вакханалия, которая раз за разом обрушивалась на город после назначения Бальменовой прокурором, вряд ли была связана с одним лишь ее желанием наверстать упущенное. Был и целый ряд причин, чьи корни — в тех первых годах, что она провела в Кимрах. На этом городе было завязано чересчур многое в ее жизни, чтобы она могла чувствовать себя здесь просто и спокойно.

Едва ли не с первого дня, как она приехала в Кимры, ее стал буквально преследовать тот уездный учитель, от которого в пятнадцатом году она зачала. Он молил ее стать его законной женой и забрать у Крауса их сына. Из агентурных источников ей было известно, что он и в самом деле очень скучал но ребенку; каждую неделю обязательно на весь день ездил в Константиново и там, чтобы видеть мальчика, выстаивал подряд все церковные службы — и заутреню, и обедню, и вечерню. Заходил он и в дом к отцу Иринарху. Он знал, как тот бедствует, и требовал, чтобы батюшка брал у него деньги на воспитание сына, а также хотя бы изредка отпускал его на воскресенье к нему в Кимры. На это он получал от отца Иринарха твердый отказ (впрочем, его общению с сыном батюшка не препятствовал) и тогда, чтобы хоть немного его смягчить, начинал подробно и нудно объяснять, что давно порвал с хлыстовством, вернулся в православие.

Бальменова знала, что с хлыстовством он порвал из-за нее и из-за нее, дожидаясь ее, все эти годы хранил целомудрие. Он был неплохой человек, неглуп, пожалуй что и собой недурен, и такая верность ее тронула; она вообще была рада, что город оказался для нее не пуст, что ее здесь помнят, а кто-то и ждал. Первое время она даже изредка соглашалась на прогулки с ним по берегу Волги, что некогда их и свели. Пытаясь все это в ней оживить, он водил ее по тем местам, где они гуляли накануне ночи, в которую она зачала. Впрочем, подобные намеки скоро ей приелись, и она стала ему отказывать. Потом и вовсе велела секретарше его не пускать.

Однако их отношения не были случайностью. Вернувшись в Кимры, Бальменова поначалу стремилась во всех деталях восстановить жизнь, которой жила до бегства за границу, как бы укрепиться. Но нуждалась она в этом недолго, учитель же на свою беду ничего не понял, не веря, что Бальменова больше не хочет его видеть, он стал буквально ее преследовать. Целыми днями он или дежурил около ее дома, или сидел в приемной прокуратуры. Позже дело зашло так далеко, что он, чтобы получить возможность встретиться с ней, стал десятками писать доносы на самых разных людей, часто не просто ни в чем не виновных, но и нужных партии.

С этим, наверное, еще можно было бы смириться; хуже было то, что по городу пошли слухи об их отношениях, пресечь которые никак не удавалось. Бальменова распорядилась арестовывать всех, кто их распространял, каждый из пойманных получал по пять лет лагерей за распространение материалов, порочащих советский общественный и государственный строй, и все равно она понимала, что, пока хлыст не оставит ее в покое, слухи не прекратятся. Трижды она предпринимала попытки объяснить ему это, но безуспешно. Он ничего не хотел слышать, и в конце концов она сочла себя вынужденной дать санкцию на его арест.

На процессе Бальменова была обвинителем, причем выступила с очень яркой речью (впоследствии она вошла в целый ряд юридических сборников) и добилась того, что суд, сначала вполне к учителю расположенный, приговорил его к восьми годам лагерей. Суд был показательный, проходил в актовом зале школы, где тот преподавал свою математику, и народу было много, особенно его учеников. Все же приговором она осталась недовольна и не скрывала этого. Через день она написала в область протест и, хотя высшей меры так и не добилась, но судья — давний ее противник, был отозван, а подсудимому добавили два года и дали строгий режим.

Наиболее яркой частью обвинительной речи была вторая ее половина, где Бальменова рисовала суду моральный облик подсудимого. Она начала с подробнейшего и абсолютно честного изложения всех их отношений от первой встречи и первой ночи радения, о которой, в частности, вспоминала так: «От усиленного телодвижения пришла в волнение кровь, везде разлилась приятная теплота, мысли сделались быстрыми и живыми. Скоро во мне появилась какая-то светлость, веселье. Между тем сладкие видения множились, множились, и, наконец, в душу вошла благодать, меня отпустило. Я чувствовала в себе эту благодать, всей собой я чувствовала, что на меня изливается Святой Дух, мне было свободно и легко».

Дальше она рассказывала об их отношениях в последний год, а завершающим аккордом, финалом речи стала емкая и яркая характеристика внутреннего мира обвиняемого: иногда бес словно овладевал им. Он так никогда и не наложил на себя большой печати, только малую (кстати, это ошибка, учитель вообще не был оскоплен), и вот теперь он понял, как силен грех и как велика похоть. Вожделение к ней снова овладевало им, и он снова мог, мог, будто не была от него отнята никакая его часть, он снова хотел ее и снова плоть его жаждала лишь одного, чтобы они сошлись. Жизнь больше не могла быть продлена через их любовь, это была голая, очищенная от всего похоть, не смягченная ничем похоть, похоть, лишенная какого бы то ни было прощения и оправдания. Это был грех в таком обнаженном, почти хрестоматийном виде, и то, что он поражал его обычно в церкви, посреди молитвы, посреди его борьбы со злом, то, что он нападал и в мгновение ока сокрушал его, не раз давало ему возможность увидеть вею пропасть между благом и грехом, между праведностью, святостью и пороком. Увидеть — и исправиться. Но он выбрал грех.

Многие хористы были убеждены, что после возвращения Бальменовой в Кимры она сойдется с Лептаговым. Они хорошо помнили свои прежние надежды на любовь Лептагова к Бальменовой, помнили, что не раз пытались свести их, подложить Бальменову к нему в постель. Эти попытки хора были просты и наивны, она знала о них с самого начала, и с самого начала ей это только льстило. Она и сейчас, едва снова стала петь в хоре, сделала Лептагову целый ряд вполне прозрачных намеков.

Эти настроения, что она спасет хор, если сойдется с Лептаговым, были еще живы, она немало обо всем этом себе напридумывала и одно время сильно на этот роман ставила. Однако то ли Лептагов перегорел, то ли была другая причина, но он остался к ее кокетству совершенно безучастен, да я не уверен, что и Бальменова согласилась бы на серьезные отношения, зайди о них речь. Она теперь и сама все меньше верила, что этот путь ведет к спасению.

В сущности, Бальменова ждала и хотела одного человека — Крауса. Она любила его всегда, всегда хотела быть с ним, и когда ее назначили в Кимры, была уверена, что наконец сможет с ним соединиться, стать настоящей женой того, с кем была обручена. Ее не смущало и что он священник, хотя по тем временам брак между священником и городским прокурором любому бы показался немыслимым. Она довольно долго ждала от отпа Иринарха какого-нибудь знака, понимая, что эти обстоятельства — и время, и ее прокурорство — не могут ему не мешать, но не дождалась и решила действовать сама. Она не сомневалась в том, что он любит ее, но между ними всегда была, не давала им сойтись, стена. Теперь ока понимала, что, если они хотят быть вместе, все должно быть начато ими заново и иначе, и она была готова на это, но не знала и никак не могла узнать, готов ли он.

Для себя она давно уже поставила крест на всем, что раньше мешало их отношениям: и на идеализме, и на партийной этике, и на ребенке, зачатом ею от хлыста. С этим багажом она и ездила, причем трижды, в Константиново. Каждый раз они довольно долго разговаривали, но то, о чем она мечтала, так и не случилось. Сейчас ясно, что отец Иринарх ни ради кого не отказался бы от сына, но она и не собиралась на этом настаивать. Она вообще ни на чем не собиралась настаивать. Тем не менее договориться с ним она не смогла. Впрочем, у меня нет сомнений в том, что эти визиты не оставляли отца Иринарха равнодушным. Он боялся их, боялся ее и того, что от нее исходило. Похоже, что его тянуло к ней так же сильно, как ее к нему, и он страшился, что поддастся. Во всяком случае дня через три-четыре после каждого посещения Бальменовой Константинова он появлялся в Кимрах, и это был как бы ответный визит.

В Константинове отец Иринарх был кротким, тихим батюшкой, но попав в Кимры, он преображался. Я помню его, идущего кривой, горбатой улочкой мимо окон нашей гостиницы, идущего во главе целой толпы народа, которую он собрал своей проповедью о борьбе с грехом, о богопротивной антихристовой власти и последних временах, что уже настали. Толпа громила все, что встречала на пути, от невинных складов, лавок и мастерских до здания уездного совета, уездного же управления внутренних дел, телеграфа, банка и отделения Наркомзема. Причем людей было столько, что каждый раз у меня было ощущение, что еще чуть-чуть — и они захватят город. Все же властям в конце концов удавалось восстановить порядок.

Теперь инициатива переходила к Бальменовой и начиналась кровавая баня. Люди арестовывались сотнями, вводилось так называемое ускоренное судопроизводство, и в соответствии с ним смертные приговоры выносили буквально пачками. Обвинение было стандартным — мятеж. Кимрами овладевал форменный ужас. Тысячи горожан разбегались кто куда, прятались у родственников по окрестным деревням или просто затаивались. Город выглядел как во время чумы. Так совпало, что через месяц после второго из этих мятежей в Кимрах была проведена перепись (часть всесоюзной), к немалому изумлению областного начальства, она показала, что население города уменьшилось почти вдвое.

Надо сказать, что Бальменова не была дурой и никогда не испытывала сомнений насчет того, кто был руководителем и организатором этих событий. И то, что она и отец Иринарх обручены, вовсе не считала смягчающим его вину обстоятельством.

Имей она эту возможность, Краус уже после первого бунта получил бы ту же высшую меру, что и другие преступники. Но подобных полномочий у нее не было. Вслед за каждым поднятым им восстанием он как несомненный руководитель и главарь всего дела арестовывался органами ГПУ среди первых, но всякий раз скоро о его задержании становилось известно Москве и оттуда поступал строжайший приказ немедленно освободить арестованного. Ясно, что в Кремле у Крауса были влиятельные покровители, но и это объяснение неполно. Один высокий чин раз в приватной беседе сказал Бальменовой, что в политбюро никак не могут решить, истинный ли пророк отец Иринарх, и послан ли он Господом или нет, а потому боятся его трогать. Все же эти неожиданные освобождения Крауса в дни, когда людей, за ним пошедших, расстреливали сотнями, оказались для власти небесполезны. Уже после второго восстания в Кимрах большинство горожан было убеждено, что он — чекистский агент, а сами бунты — провокация органов, задуманная, чтобы выявить недовольных и пограбить город.

Пораженная мощью краусовской поддержки, Бальменова некоторое время спустя изменила тактику, стала пытаться выяснить, кто ему покровительствует, чтобы использовать этого человека для собственного продвижения. Кстати, нельзя сказать, что то, что ей не дают расстрелять Крауса, сильно огорчало Бальменову; пожалуй, она была даже рада, что деятельность человека, которого она всегда любила, любит и сейчас, признается государством столь важной, что ему фактически выдана полная индульгенция. Рада она была, и когда ей представилась возможность необыкновенно помочь карьере Крауса, а потом и своей. Связан тот случай был непосредственно с тогдашним главой ЧК-ОГПУ Менжинским.

Еще соглашением, заключенным между эсерами и скопцами в шестнадцатом году, было установлено, что на заседаниях политбюро представители их партий председательствуют в строгой очередности, в соответствующей традиции они и проходят. Нам известно, что договоренность эта соблюдалась очень жестко, хотя, с другой стороны, никто не скрывает, что все важнейшие для судеб страны решения были приняты во время заседаний-радений. Если подобное совпадение случайно, иначе как чудесным назвать его нельзя. Во время этих радений члены политбюро обращались друг с другом терпеливо, кротко, нежно; мужчины называли женщин сестрами, белыми лебядками, женщины мужчин — братьями и белыми лебедями. Начинались заседания с молитвы, которая всегда шла при свечах.

Перед этим и хлысты, и скопцы, и эсеры снимали обыкновенное верхнее платье и одевали: мужчины особые длинные белые рубашки или саваны, которые скопцы почитали наравне со священническими ризами, а женщины белые сарафаны. Дальше старшины из скопцов, их звали «Архангельскими трубами», запевали: «Святый Боже, Святый Крепкий», а остальные в растяжку подхватывали: «Дай нам, Господи, Дай нам, Иисус Христос». Эту просительную молитву члены политбюро повторяли все быстрее и быстрее, многие со слезами на глазах, и когда, наконец, дело доходило до скорого, едва внятного причитания, тот, кто сегодня избран был быть пророком, уже не имея сил себя удержать, судорожно вскакивал и начинал, в пояс кланяясь, молиться Господу.

Дальше женщины затягивали канты: «Люди Божие Святые, пред сенным ковчегом скакавшие играя веселыми ногами, в образ бытия зряще, пасху хвалят спасигельну», — а потом одну за другой страды о Данииле Филипповиче и Иване Тимофеевиче, а мужчины — кто что умел: одни просто притоптывали ногами, другие же что есть сил плясали. Пляшущие иногда поодиночке, иногда по двое перебегали из угла в угол горницы, охая и приговаривая: «Ой, дух Святой», — остальные же, сойдясь в хоровод, что есть силы вертелись вокруг себя, делая это так быстро, что было невозможно разобрать лиц, только слышен был визг да рубашки раздувались, будто паруса. Пророк, председательствующий сегодня, сначала стоял в стороне и лишь, то и дело подгоняя вертящихся, кричал им: «Плотей не жалейте, Марфу не щадите», — или: «Плоть мучайте, душу веселите», — а потом и сам, держа на весу руку с осеняющими перстами, вступал в круг.

Устав, мужчины усаживались на скамьи, женщины же в свою очередь пускались в пляс. С ними продолжал плясать и пророк. Наконец и женщины, обессилев, валились на пол, а пророк все плясал и плясал, пока наконец не приходил в исступление и не начинал быстро-быстро выкрикивать: «Вот, катит, катит Дух Святой».

Тут члены политбюро падали перед ним на колени, крестились обеими руками и плача ждали, что он им скажет. Он же каждому из вопрошавших в свой черед говорил: «Вот тебе от Бога указ», — или: «Божьим указом по сошедшему на меня Духу Святому». Дальнейшее теперь хорошо известно по многим опубликованным протоколам, например, наркомвоенмору Троцкому о том, будет ли в следующем, двадцать втором году нападение Антанты на Россию: «Я, возлюбленные, Саваоф, вам скажу, в сердца ваши благодать вложу, покровом вас покрою и от злых зверей Антантских закрою». Так и случилось: из-за массового рабочего движения планы Антанты свергнуть в России советскую власть тогда провалились.

Министру обороны Тимошенко в тридцать шестом году о возможности нападения немцев на СССР: «Я, Святой дух, вас защищу и сюда в Москву никаких немцев не пущу». Министру заготовок Рощину, спрашивавшему о том, хватит ли зерна в стране до нового урожая (май двадцать восьмого года): «Я сошлю вам с седма неба манну, что не узнает о ней и никакая Анна». Главе ЧК Ягоде (в тридцать третьем году), узнавшему, что ряд влиятельных членов политбюро настаивают на отрешении его от должности и аресте: «Если на тебя наденут путы, я велю их долой столкнута», и так далее. После окончания пророчеств снова следовала общая молитва, а за ней, уже на рассвете начиналось обильное пиршество.

Вслед за одним из таких радений приехал в Кимры Менжинский. Он тогда прибыл в город в совершенно невменяемом состоянии без обязательной ему по должности охраны, и Лептагов (видевший его до этого лишь раз в свите его предшественника Дзержинского) Менжинского не узнал. Это, конечно, ничего не меняло; любому человеку, который впервые прибегал к его хору, чтобы покаяться Господу и молить Его о спасении, Лептагов давал слово вне всякой очереди. Он знал, как тяжело людям, вдруг почувствовавшим, что в них столько зла и греха, что они больше не могут в нем жить. Человек, которому это открылось, дальше и мгновения не мог оставаться без Господа.

Лептагов даже любил такие нарушения обычного порядка репетиций, в нем еще доставало азарта, куража, веры, что он просто по наитию сумеет изменить всю архитектуру общего покаяния или того лучше в уравновешенной и гармоничной постройке, которую возводил, сразу найти место и для этого человека, после стольких лет своеволия снова нашедшего дорогу к Богу. Он так и строил, оставляя конструкцию словно незавершенной, незаконченной, без последнего камня, потому что ни у кого не должна была возникнуть мысль, что для него места здесь нет. Он - лишний. Лептагов не хотел, боялся, что кто-то мог прийти к Господу, увидеть, как прекрасно то, что возведено во имя Божье, а потом уйти, чтобы своими грехами не портить это великолепие. Так что он ждал Менжинского, ждал, как и любого другого, поэтому же сразу поставил его, определил место, и едва Менжинский отдышался, дал ему петь.

Менжинский начал с того, что он все это знал, знал и раньше, для него ничего не было тайной, он сам вместе с Дзержинским это создавал, они так это и задумали, и рады были, гордились, что получилось точно, как хотели. Но раньше он был вторым, был подчиненным, и всегда, если что-то казалось ему не хорошо, он мог сказать себе, что, в сущности, он здесь ничего не решает.

Он пел, что ему часто говорили, что без него было бы хуже, куда хуже, ведь он не подонок, не садист, а у них многие были настоящие садисты, сами любили и пытать и расстреливать, но еще больше было идеалистов, мечтавших о единстве рядов. С ними ему было особенно трудно, ведь они были на редкость убедительны. Они говорили, что общество пока мало спаяно, тысячи бывших дворян и контрреволюционеров разгуливают на свободе и для молодой революции ничего опаснее этого нет. А сколько так называемых колеблющихся: они ведь тоже потенциальные враги, и их тоже глупо оставлять на воле. Необходимы специальные лагеря, научно организованные трудовые лагеря, где они могли бы пройти рабочую закалку, полюбить, научиться уважать физический труд и им, этим трудом, перевоспитаться.

Пожалуй, только он, Менжинский, им возражал, говорил, что если людей сделать чересчур одинаковыми, общество начнет загнивать, ведь недаром Господь создал мир таким разнообразным: всему есть свое место и каждый на своем месте хорош. Но все это было чересчур сложно, и они смеялись над ним, презрительно звали «интеллигентом» и спрашивали, где же может быть хорош контрреволюционер, и хохоча сами себе отвечали: на виселице. Даже Дзержинский, хоть и любил его как младшего брата и знал еще со времен ссылки под Томском, с каждым годом понимал его хуже и хуже, все чаще говорил, что чем больше террора, тем лучше.

И вот нежданно-негаданно, когда Дзержинский умер, обойдя остальных его замов, главой ВЧК сделали Менжинского, и он тогда сразу подумал: скоро, очень скоро о каждом чекисте и вправду будут говорить, что у него холодная голова, горячее сердце и чистые руки. Но прошло несколько месяцев, и Менжинский понял, что зло, грех снова затопляют «органы», и он ничего поделать не может. Страна гибнет, разлагается, и стар, и млад стучит, доносит друг на друга. Слово сказать со знакомым, еще хуже — с незнакомым человеком боятся: вдруг тот сообщит куда следует. Мало того, что каждый за каждым следит, что они всегда готовы предать соседа, друга, брата, мать и отца, сына и дочь, они настолько обезумели, что видят в этом благо, гордятся, что они такие бдительные, преданные, еще и требуют за предательство награды.

«Мы построили страшный мир, — пел он, — страшный, злой мир, я пытался сказать это членам политбюро, пытался им это объяснить, но они не хотели меня слушать. Я упрашивал их, молил, плакал, и в конце концов одно-единственное дело они разрешили мне рассказать. Вот оно, — продолжал он очень высоким тенором. — Молодая хорошенькая девушка, комсомолка, учится она на втором курсе историко-филологического факультета университета, ей как раз исполнилось восемнадцать и на свой день рождения она созвала чуть ли не полкурса. Пятнадцать человек сидели, разговаривали, пили чай с пирогами. А в самом конце вечера один из ее друзей рассказал дурацкий, в сущности, совершенно безобидный анекдот: пришел больной к зубному врачу, тот ему запломбировал зуб и говорит: «Все в порядке, можете идти». Больной сидит, не уходит и рот не закрывает. Врач ему повторяет: «Идите, я пломбу поставил». Тот сидит, как сидел. Наконец врач не выдержал: «Я же вам сказал, закрывайте рот и идите, все в порядке!» А больной: «Извините, доктор, дайте еще хоть минуту, где же еще свободно рот открыть можно».

Гости посмеялись, в дверях это уже было, и ушли, а она, бедная девочка, едва они ушли, сразу же побежала к нам, чтобы донести на того, кто это рассказал и, естественно, на тех, кто это тоже слышал, но сам не донес. И правильно побежала, потому что утром еще три человека из тех пятнадцати, что у нее вчера были, к нам наведались, но поздно, дело заведено, их тут же и повязали. И вот теперь получается, — пел он, — что все они — и кто рассказывал, и кто слушал — не меньше десяти лет за контрреволюционную агитацию получить должны, а им восемнадцать, редко кому — двадцать. Приговор у меня на подписи; поставлю я визу — из них домой хорошо, если четверть вернется, а здоровым — точно никто. Рассказал я это в политбюро, — пел Менжинский, — а мне спокойно говорят: делай, что обычно, случай самый рядовой, чего ты из-за него шум поднимаешь? Конечно, ребятам не повезло, но мы о народе, о всем народе думать должны, нам его жалко. Я им снова: разве вы не понимаете, что погубите тех, кого мечтаете спасти; никогда не спасется народ, в котором каждый ждет, что вот сегодня друг ближайший его предаст. Не может страна держаться на страхе. Они в ответ: во-первых, может, и даже очень неплохо может, а во-вторых, что ты предлагаешь, что ты от нас хочешь конкретно?

Тогда я еще к разговору готов не был, а через неделю во время радения, когда пришла моя очередь, говорю пророку, что «органы» реформировать надо полностью, все старые кадры гнать в шею, от прежнего даже камня не оставить. Вот, смотрите, продолжаю, церковь: ведь там каждый кается, каждый сам на себя доносит и ни денег, ни постов, ни жилплощади за это не требует. Народ же ничего не боится, ведь он не на другого, лишь на себя одного стучит. Заметьте, говорю, и все честно, ничего не утаивает, потому что знает: хоть что-то скроет — не видать ему Царствия небесного, и вот он рассказывает о себе все-все. И не только рассказывает, но и прощения просит и в грехах своих раскаивается, из храма он выходит просветленный, веруя; его и сажать не нужно, разве что он рецидивист какой-нибудь.

Тут я прервался, чтобы перевести дух, а пророк мне в ответ: «Ты говоришь так, будто церковь совершенна, а это — скопище иудейское, вавилонская блудница». Я замолчал, онемел, понимаю, что все пропало. Другие тоже молчат. Ждут. Несколько минут прошло, а может, и больше, вдруг он мне говорит: «Божьим указом — продолжай!»

Последние три фразы Менжинский пел совсем тихо, здесь же голос его вновь окреп: «Предлагаю церкви, которая сейчас почти что без работы осталась, вернуть прежнее значение, перестать гнать священников на Соловки, да на Колыму золото мыть, наоборот, всех возвратить и всех в новые «органы» взять, и не рядовыми следователями — они там главными быть должны. Вообще надо соединить социализм с религией; генеральный секретарь пускай и на царство коронуется и в патриарший сан возведен будет — в России это поймут. Мы же, подданные нового царя, раз в неделю без всякого принуждения будем ходить на исповедь, за день до этого «миром» говеть и поститься, чтобы идти с готовностью очиститься. А после — причащаться святых тайн.

Люди станут каяться, ведая, что никакой тайны исповеди нет и в помине: каждый священник — наш работник, власть же — наместница Бога на земле. И как Божьи наместники мы будем милосердны и справедливы и не простим, не отпустим прихожанину грехи, только если точно знаем, что и Господь ему бы их не простил. Все так, как если бы Господь был на земле: нет ни допросов, ни пыток, ни лагерей, всякий знает лишь, что если он не раскается, не встанет на путь исправления, его ждет ад — единственный лагерь, который мы оставим. На этом я кончил, и пророк, выслушав меня, сказал: «По Божьему указу, петь тебе это в лептаговском хоре, а там — как народ скажет».

Арию Менжинского Лептагов на спевке поставил сразу вслед за партией Девы Марии, и это дало Бальменовой предлог после окончания репетиции пригласить Менжинского к себе домой на чай. Отказываться он не стал, тем более что в Москве раньше вечера следующего дня у него срочных дел не было. Они проговорили почти всю ночь. Об арии, с которой Менжинский успешно дебютировал, о нем самом и, что было для Бальменовой особенно важно, о Краусе. Она рассказала ему о муже все, что знала, причем, говоря, не без удивления обнаруживала в нем и в Менжинском много общего, и ей это было приятно. Кстати, оказалось, что об отце Иринархе Менжинский много слышал и раньше, поэтому он с лету принял предложение Бальменовой именно ему поручить возглавить реорганизацию следственной части ВЧК-ОГПУ.

Про себя Менжинский рассказывал ей, что С детства ненавидел и боялся больших, роскошных, как приемные залы, петербургских храмов с их золотом и тяжелыми светильниками, со стенами, где не было и кусочка пустого места. Все — свод, колонны, стены — так давило, что во время службы в нём не было ничего, кроме страха. А потом однажды, это было в деревне, где они летом снимали дачу, его отпустили ловить ночью рыбу, возвращаясь, он попал под сильный дождь и, чтобы не промокнуть, зашел в незапертый деревенский храм, лишь месяц как возведенный (выстроила его община, «мир», «обыденкой»). В ту ночь там, в этом храме, он и обратился. Позже под влиянием родителей, спиритизма, теософии, социализма — в общем, пошутил он, всего вместе, вера постепенно ослабла. Он словно забыл о ней. Но недавно она к нему вдруг вернулась. Будто он снова помолился в той деревенской церкви. Проведя с Менжинским несколько часов, Бальменова поняла, что слухи, которые до нее доходили: что он неизлечимо болен — верны, и ей сделалось его жалко. Временами кашель буквально душил его, не давал говорить. Через три недели он в самом деле умер, подобно многим до него, так ничего и не успев. «Органы» перестроены не были, Ягода, занявший его место, все оставил по-старому, и говорить с ним о Краусе как о новом главе следственной части было глупо.

Улучшение отношений между Бальменовой и отцом Иринархом продлилось недолго. Через три месяца Бальменова вновь настояла на его аресте и предании суду, причем на этот раз никаких звонков в защиту Крауса из Москвы не последовало. Не исключено, что тайным покровителем отца Иринарха был именно покойный Менжинский.

Материалы следственного дела и обвинительное заключение сохранились, поэтому нижеследующий рассказ полностью документирован.

Как показал отец Иринарх на первом допросе — он состоялся в день ареста — следователю Истомину, начать все, наверное, следует с 14 октября; это было воскресенье, на которое на сей раз выпал большой праздник — День Покрова Богородицы.

Он помнил этот праздник с детства, знал, что есть такая примета: если на Покрова Богородицы снег на землю не ляжет, его не будет еще долго, до Филиппова Заговенья. Ни снега, ни зимы он никогда не любил и с вечера накануне, не умея терпеть, каждые пять минут заглядывал к отцу в кабинет, где на противоположной от двери стене висел корабельный барометр. Отца он боялся, помешать тому работать считалось в семье худшим из преступлений, но удержаться, хотя дверь немилосердно скрипела, не мог. Потом его наконец прогоняли или нянька просто уводила спать, и все откладывалось до утра, когда, проснувшись на рассвете, он сразу же бежал к окну. Везло ему сравнительно часто и в памяти осталось, как ребенком он ликовал, что зимы еще нет, как разойдясь носился по дому, а потом, когда мать, тоже встав, звала его к себе в спальню, где на полу был постелен большой туркменский ковер, любимое место всех его игр и место, где просто можно было часами лежать, запрокинув голову, он, успокоенный и умиротворенный, спрашивал ее: неужели не может быть так, что в этом году зимы вообще не будет…

Назавтра, после Покрова Богородицы, отец Иринарх давно решил навестить своего старого друга отца Алексия, священника села Сергиев Починок, что находится в пятнадцати километрах от его Константинова, на берегу Волги. Поскольку дорога была неблизкая, он, отслужив заутреню, заходить домой не стал и пошел к Алексию как был — в рясе и с крестом. Удобнее всего идти в Сергиев Починок было сначала по насыпи недавно построенного канала Волга-Москва, там шла удобная дорога, а где канал соединялся с рекой, повернуть направо и еще шесть верст теперь уже по берегу Волги. Так он и пошел, но еще километра за три до первого шлюза услышал сливающееся в единый гул мычанье, такое горькое и безнадежное, что его едва можно было выдержать. Он сперва не понял, что это и даже откуда идет этот вой, но потом догадался, что мычит скотина, которую как раз в это время возят по новому каналу в Москву на убой. Подойдя ближе, он увидел сотни и сотни бычков и телиц, толпящихся на палубе старой баржи. Они были настолько измучены и изнурены, что видно было, что по крайней мере несколько дней их не кормили и даже не поили.

Здесь, рядом, вой их был таков, что он, отец Иринарх, много чего в жизни повидавший, ничего страшнее упомнить не мог. Возле него, облокотись на перила парапета, стоял механик, управляющий шлюзом, которого он спросил, почему баржи застряли и почему скот никто не накормит и не напоит. Тот ответил, что кормить скот — не его дело, шлюз же не работает, потому что из-за аварии на станции четвертый день нет электричества. Сейчас то же самое и на других шлюзах, и на многих волжских пристанях на подходе к каналу — везде застряли баржи со скотом, который везут в Москву с низовий Волги. В это время каждый год так: мясо нужно и чтобы порадовать народ на Октябрьские праздники, и чтобы заложить в холодильники на зиму, а сейчас еще делают запасы на случай войны.

«Вы, — добавил механик, — жалеете скотину, потому что она орет благим матом, а из Москвы ждет шлюза тройка других барж. Там тоже все некормлены и непоены, но они тихие, с зэками».

«Я, — сказал отец Иринарх, — снова его спросил, нельзя ли как-нибудь договориться, чтобы скот накормили, сделать это хотя бы из обычного человеческого сострадания. На что он повторил, что его работа — содержать в порядке шлюз, а не искать корма и что скот сдают живым весом под Астраханью, а дальше всем наплевать. Сколько ни видел он этих барж, на всех не мясо, одни кости.

Я прошел еще несколько километров вдоль канала, — продолжал отец Иринарх, — и еще километра два по берегу Волги: везде и вправду одна за другой были причалены баржи с истошно орущим скотом. Вынести это я больше не мог и повернул обратно. Когда, уже идя домой, я опять проходил мимо первого шлюза, я понял, что мой долг — попытаться этот скот хоть как-то утешить и успокоить. Я подошел к животным, вода в шлюзе стояла вровень с парапетом, и скот был прямо напротив меня, за деревянными загородками палубы. Я стал разговаривать с быками и телицами, словно с обычными прихожанами. Спросил, откуда и как давно их везут. Они ответили, что уже три недели. Сначала хоть немного кормили прошлогодней соломой и вволю поили, а последние четыре дня не кормят

вовсе. Они знали, что их везут на бойню, что они обречены, и желали себе одного: чтобы эта смерть была скорой. Они не понимали, почему, за какие грехи они перед смертью должны принять такие мучения».

Краус говорил следователю, что раньше он не знал коровьего языка, поэтому просто ласково, кротко им повторял, что они страдают безвинно, что они милые, хорошие и должны еще потерпеть, совсем немного потерпеть. Тех, кто был ближе, продолжал отец Иринарх, до кого он мог дотянуться с парапета, он гладил рукой, — и сказал, что стоило ему прикоснуться к любому бычку, любой телице, из глаз животного сразу же начинали течь слезы, он вытирал их, а они текли и текли. Он говорил им, какие они хорошие, добрые и как несправедливо то, что выпало на их долю, но скоро все их мучения кончатся; произошло несчастье, никто здесь не виноват и ничьей злой воли здесь тоже нет. Он говорил им, что они — кормильцы человека, они спасают его от голода, дают возможность пережить зиму и холода. Милые, добрые — говорил он им и плакал вместе с ними, не мог удержаться.

Успокоить их всех, однако, было немыслимо. Те двое-трое животных, с которыми он разговаривал и которых гладил, вели себя тише других, и им, похоже, было легче, но остальных ему утешить было нечем. Ему нечем было им помочь, показал отец Иринарх, и вой этих невинных как младенцы мучеников, сводя с ума, стоял и над каналом, и над рекой, и над лесом.

Вдруг отцу Иринарху пришло в голову, что нескольких животных он все же может спасти. Неделю назад Лептагов просил его договориться с константиновскими крестьянами и привести на спевку полтора десятка коров, потому что покаяться должны будут все, вся страна, в том числе скот, и для хора ему нужны их голоса, их обращенное к Богу мычанье. Про просьбу Лептагова Краус сначала забыл, потом ему не удалось сразу уговорить крестьян, сейчас же он вспомнил об этом и пошел в машинный зал шлюза к механику, чтобы тот под его, отца Иринарха, слово отпустил на сегодняшнюю спевку хотя бы часть бычков и телиц. Он верил, что если ему удастся привести их в хор, Господь их услышит, сразу же услышит и пусть не спасет, но хотя бы приблизит конец их мучений. Молитва невинных телиц и бычков, поддержанная всем хором, не могла не дойти до Господа.

Однако механик ему наотрез отказал, ответил, что сам-то он не против, но стоит кому-нибудь донести, на него тут же повесят хищение в особо крупных размерах. Тогда никакой Лептагов ему не поможет — посадят лет на десять за милую душу, а у него трое детей. Кроме того, первые два дня, что баржа здесь застряла, когда он думал, что вот вот шлюз заработает, дети его им хлеб таскали, траву, сено — в общем, подкармливали как умели, а потом он понял, что все равно их не спасешь: везут-то скот на бойню, может, это специально, чтобы они о жизни не жалели.

«После разговора с механиком, — показал Краус, — я вернулся к барже и встал там же, где стоял: две коровы, что дотянулись, мне руки лижут и плачут, будто люди. Холод страшный, они дрожат, непоенные - некормленные, и воют, воют, воют без конца. Тут во мне что-то сделалось, я вдруг понял, что так дальше продолжаться не может, не может быть так, что это правильно, что Господу это угодно.

И тогда я воззвал к этим несчастным: я поднял крест, именем Господа нашего Иисуса Христа благословил их и сказал, что за те ни с чем не сравнимые страдания, что им довелось пережить по вине человека, отныне и присно и во веки веков освобождаю скот от всех обязательств, что наложены были на его предков и на него самого после Потопа. Я видел, что животные боятся мне поверить, боятся поверить, что наконец свободны, и объяснил им, что тогда, после Потопа, людям жилось очень тяжко, все надо было начинать заново и Господь дал человеку послабление — разрешил употреблять в пищу мясо живых существ. Он сделал это потому, что они были обязаны человеку жизнью; во время Потопа они спаслись лишь благодаря Ною, который взял их к себе на Ковчег и там год кормил.

Я сказал им это и повторил, что теперь они свободны, навсегда свободны, потому что никто из рода людского никогда не получал от Господа права мучить их и издеваться над ними. Я говорил им, что страдать осталось недолго, что там, в другой жизни, за все перенесенные мучения их ждет награда, награда, о которой только и можно мечтать. Я рассказывал им о рае, о бескрайнем зеленом луге, поросшем молодой травой, не сентябрьской жухлой отавой, а густой-густой травой и цветами. Я говорил им это и видел, что они давным-давно, с первого моего слова меня понимают, что Господь сделал так, что и я понимаю их мычанье. То есть и вправду между нами все стало, как было до Потопа, когда люди и животные говорили на одном языке».

Дальше отец Иринарх снова показал, что сначала хотел только их утешить и успокоить, но это было невозможно, совершенно невозможно. Если бы им кинули хоть несколько снопов соломы, несколько на всю баржу или просто дали напиться воды, которой столько было в паре метров от их морд!

«За что им это? — говорил отец Иринарх. — Неужели за то, что тысячелетие за тысячелетием они безропотно несли крест, что взвалил на них Господь? И тут, — показал отец Иринарх, — я вдруг ужаснулся этой несправедливости, не только тому, что выпало на долю стоящих передо мной на барже, но и всех-всех прочих животных, что кончают свою короткую жизнь, часами ожидая очереди на бойне, скользя копытами в крови своих предшественников, которых на их глазах разделывают мясники; ужаснулся, что ради того, чтобы мясо было чуть-чуть сочнее, их убивают медленно, не спеша, будто Господь не дал им чувства боли; что откармливают и режут совсем маленьких, сосунков, как их называют — молочных, не позволив прожить и десятой части той жизни, на которую они имеют право; что коров отвозят на бойню, едва они перестают доиться, хотя годами они были кормилицами всей семьи.

Я понимал, что в этом счете вина не одного человека, он и сам часто лишь жертва страшной жизни, которой мы живем, и все же оставалось достаточно, чего простить было невозможно. Теперь я видел, что не имею права, не должен больше их утешать, не имею права вести с ними богоспасительные беседы о Рае, это понял я — священник. Нет, мой долг — всех их, всех до одного, кто был на этих трех десятках барж, и всех других, кто этого пожелает, призвать восстать и сражаться до тех пор, пока человек не поймет, что отношения между ним и животными снова должны стать такими, какими были до Потопа.

И я сказал им это и снова увидел, что они меня понимают. Я увидел, что они готовы слушать меня и пойти за мной, куда ни позову. Они верили мне, верили, что я друг, который пришел им помочь. Сейчас я не знаю, хорошо ли, что они меня послушались, пошли за мной. Ведь я не смог им помочь, не смог дать, что обещал. Может быть, это и правда — то что сейчас многие говорят, что все было только к худшему. Но тогда я не знал, не мог знать, что будет дальше, — это я от них самих слышал, что я их пастух, их Авель, и они будут идти за мной, сколько хватит сил.

Когда я понял, что они готовы восстать, я сказал им, чтобы телицы и те из бычков, кто совсем ослаб, как-нибудь постарались перебраться вглубь центральной части палубы — скот на барже был набит так тесно, что это было нелегко — и освободили место быкам, еще сохранившим силы. Началось медленное, очень медленное движение, потому что многие лежали и вообще не могли встать, десятки животных издохли, и всех их надо было отодвинуть от борта баржи или помочь, уговорить встать и, поддерживая с двух сторон своими, боками, перевести на несколько метров в сторону.

Это была неспешная тяжелая работа. Поскольку они были похожи друг на друга словно близнецы, я долго не понимал, получается ли у них хоть что-то, только видел, как, будто в омуте плыли, колыхались рыжие спины. А потом вдруг все разом кончилось и прямо передо мной выстроилась в ряд мощная монолитная группа бычков, рожки у них еще лишь пробивались, но они, словно настоящие матерые быки, стояли, низко опустив головы, и глаза их были налиты кровью. Можете верить мне, можете нет, но в них была настоящая сила, и я видел, что легко с ними справиться никому не удастся.

Они стояли передо мной, нетерпеливо переступая с копыта на копыто, тяжело дыша, и ждали команды. Едва я дал знак, они в одну секунду разметали деревянное ограждение палубы и вырвались на волю. Дальше они, словно дети, забыв обо всем, некоторое время толкались, скакали, играя, бодали друг друга на площадке возле шлюза, но потом сами снова построились и вместе со мной быстрым шагом пошли освобождать скот с других барж. Никакого насилия не было, охрана при виде нас разбегалась, и быки без помехи ломали ограждения шлюзов, занимали пристани с причаленными баржами, а к тем баржам, которые стояли на якоре вдоль берега, перебирались вплавь. Прошло лишь пять или шесть часов, а все их собратья были уже на свободе.

Пока они шли от баржи к барже, радостным мычанием оповещая окрестности, что они наконец на воле, в каждой деревне к ним навстречу выходила вся местная скотина и, восторженно приветствуя, вела в свои хлева и амбары, доверху наполненные запасами на зиму. Надо сказать, что крестьяне нисколько этому не препятствовали. Наоборот, они везде встречали наш отряд свежеиспеченным хлебом и солью. Так было и дальше: сильные освобождали слабых, те, в свою очередь поддерживая боками самых изнуренных и больных, вели их к ближайшему хлеву, где было сыто и тепло, и там не притрагивались ни к одной былинке, пока не видели, что их товарищи хоть немного оправились и могут идти вместе со всеми.

Особенно обрадовало нас, что с каждым часом к отряду присоединялось больше и больше домашней скотины, конечно же, не знавшей подобных страданий. Как крестьяне ни плакали, ни молили ее остаться, как ни заманивали обратно лаской, уговорами, теми же горячими булками и кусками соли, она шла и шла к нам из самых дальних сел, куда только доносилось мычание освобожденных животных. Когда я первый раз говорил со шлюза с бычками и телицами, мне казалось, что едва треть их может ходить — остальные или пали, или вот-вот падут, но в Кимры мы привели почти всех животных с барж и еще тысячи, живших но окрестным селам. Так что я мог теперь сказать, что иду не один, а Веду за собой великое множество скота.

Тогда я гордился этим, душа моя радовалась и ликовала, но сейчас я понимаю, каким плохим пастухом оказался. Я не должен был, ни за что не должен был вести их в Кимры; город был нашим врагом, он нес нам смерть, и мы были обязаны обойти его стороной. Я мог это сделать, я поклялся привести их на выгон, который находился тремястами метрами выше Кимр, где были спевки лептаговского хора и не имел права нарушить клятву. Я вел их к Лептагову, чтобы, поддержанные всей мощью людских голосов, они воззвали к Господу и услышали от Него слова милости и прощения. Но они не дошли до выгона, погибли в Кимрах, так и не обратившись к Господу, и в этом виноват я один.

Всех нас опьянила свобода, и, войдя в город, никуда дольше в тот день они идти уже не захотели. Я ничего не мог с ними поделать, как я ни уговаривал, как ни убеждал их, они меня не слушались. Я кричал, плакал, молил, я грозил им самыми страшными карами, но они не обращали на мои слова внимания. В Кимрах тогда проходили репетиции октябрьских торжеств; город весь был украшен красными флагами, по улицам то там, то здесь под теми же красными знаменами маршировали колонны школьников, рабочие местной меховой фабрики и промкооперации. Это не имело к нам ни малейшего отношения, но при виде демонстрантов глаза моих быков снова налились кровью и они будто на какой - нибудь корриде набросились на несчастных, в одно мгновение разогнав их. Не успокоившись на этом, они принялись с остервенением рвать и топтать копытами красные тряпки. Впрочем, несмотря на то, что нам сейчас приписывают, ни один человек тогда не был ни убит, ни покалечен.

Потом они принялись захватывать здания, в которых помещались государственные учреждения, почту, телеграф, отделение банка, установили свою охрану на мосту через Волгу. Все это они делали сами, я их тут ничему не учил, это словно было у них в крови. Правда, здания, о которых я говорю, как и уездный комитет партии, будто нарочно были помечены красными флагами, и, возможно, объяснение в этом.

Повторяю, что тогда я никоим образом ими не командовал, хотя не решусь отказать в разумности их действиям. Разделившись на небольшие отряды, они взбирались по лестницам на вторые, на третьи этажи, врывались в кабинеты и там крушили что только можно: наколов на рога, выкидывали в окна пишущие машинки, разбивали копытами телефонные и телеграфные аппараты, вырывали из стен провода спецсвязи, но людей они не трогали, даже уездного секретаря райкома не тронули, лишь согнали городское начальство в каменный сарай и заперли, чтобы они не могли шпионить или организовать сопротивление. И то это посоветовал им я, они же готовы были простить всех, всех и каждого, зла они не держали ни на кого.

Захватив город, бычки и телицы успокоились, они, похоже, верили, что если так же поступят и их собратья в остальных уездах, то мир сам собой сразу сделается справедлив. Они никому не хотели ничего навязывать, никуда не хотели идти, даже помогать никому не хотели; они и вправду считали, что каждый должен жить, как считает нужным. Возможно, неподдельная любовь сотен и сотен коров к своим хозяйкам убедила их, что не все в мире столь просто, и многие из быков, я это доподлинно знаю, скоро начали раскаиваться, что повели домашнюю скотину за собой. Позже им довелось увидеть, как эти коровы на их глазах гибли, и — умирая — быки только о том и могли говорить, что виновны в их смерти и это тот грех, который Господь им никогда не отпустит. Но это было позже, пока же в городе шло форменное братание людей и животных, и я, понимая, насколько важно, чтобы все и дальше обошлось без крови и жертв, дал указание, чтобы обе городские булочные работали в три смены и чтобы вообще везде, где могли, пекли хлеб дома, дабы каждый был накормлен досыта.

Утро в городе начиналось с одного из самых трогательных зрелищ, каких мне в жизни случалось быть свидетелем: из домов, из лавок, из обеих пекарен выносились целые противни еще горячего хлеба и щедро, из рук, дети и взрослые, мужчины и женщины, даже древние старики — словом, все наперегонки спешили накормить животных, гладили их, называли ласковыми именами, обнимали за шею, целовали в губы, говорили: «Боже, какой ты у меня худой — кожа да кости», — и так, обняв, плакали вместе с ними.

Не знаю, что повлияло больше, обилие еды или любовь, но животные оправлялись очень быстро и теперь были уверены, что благодаря своей численности и решительности смогут отстоять город. Между тем то и дело возникали слухи, что Кимры скоро окружат и начнут штурмовать регулярные войска. Ко мне чуть ли не каждый час приводили кого-нибудь, кто утверждал, что воочию видел хоронящихся за ближайшими холмами солдат в защитной форме, но всякий раз это оказывалось фантазией и в городе снова возникала надежда, что, может быть, все обойдется. Впрочем, разумные люди понимали, что никогда московские власти не примирятся с потерей города, находящегося лишь в ста километрах от Кремля.

Надо сказать, что быки теперь и вправду были очень сильны и готовы на самую отчаянную оборону. Москва через лазутчиков это знала и, может быть, здесь — объяснение, почему первые воинские части появились рядом с Кимрами только на седьмые сутки после захвата города. Главную роль при штурме Кимр должна была сыграть дивизия им. Дзержинского, элитное армейское соединение, лучше всего обученное и использовавшееся лишь при особо опасных заданиях. Дивизия развертывалась не спеша: трое суток прошло, пока она обложила целиком город и окопалась на окружающих Кимры холмах, а также у моста через Волгу. Теперь в город нельзя было ни войти, ни выйти, но люди продолжали надеяться, уговаривая себя, что штурма не будет, дело кончится осадой, а потом переговорами и миром.

В общем, прибытие войск не вызвало я городе паники, на которую в Кремле рассчитывали, и когда это стало ясно, дивизия начала готовиться к активным действиям. Быки по-прежнему были настроены очень решительно, и, зная это, войска выбрали весьма мудрую тактику: они не пошли на прямой штурм, а принялись шаг за шагом отсекать от города стоящие на отшибе дома. Захватив подобный дом, они сразу возводили вокруг него глубокий ров с укрепленными на дне кольями, перебраться через который быки никак не могли; несколько их контратак, несмотря на отчаянный героизм, быстро захлебнулись. Так, почти нарочито, не спеша, дивизия сужала кольцо, постепенно оттесняя быков в узкие кривые улочки верх ней части города, туда, где их огромным телам трудно было развернуться» где быкам не хватало места, чтобы быстро перегруппировать, собрать силы для атаки или, наоборот, для обороны. Осада продолжалась две недели, день за днем, причем рядом с городом, на выгоне, все это по-прежнему до позднего вечера шли спевки, там каялись и взывали к Богу, но тех, кто был в городе и вот-вот должен был погибнуть, никто ни разу не вспомнил, никто ни разу за них не помолился. В Кимрах были хорошо слышны покаянные песнопения хоря, и на всех — и на людей, и на животных — это, конечно, производило гнетущее впечатление.

Тактика, выбранная дивизией, оказалась точна, войска практически не несли потерь и очень скоро это неуклонное продвижение врага вперед, без малейшей возможности ответить ударом на удар, породило в лагере быков уныние. Особенно тяжело давалась им необходимость постоянно быть на страже и связанное с этим недосыпание. Но для главной части операции медленная осада была лишь подготовительным этапом. И 22 ноября, когда быки были наконец полностью заперты в верхней части города, последовал приказ командира дивизии генерала Рамина штурмовать Кимры. В этом приказе был и еще один страшный пункт, поначалу секретный, — живым никого не оставлять. Рамина долго убеждали, что приказ несправедлив, что его жестокость не имеет никакого смысла. Особенно активны, конечно, были крестьяне, чья скотина, увлеченная общим движением, фактически случайно оказалась в городе. Но Рамин был непреклонен, он сказал, что приказ получен из Москвы и он его выполнит во что бы то ни стадо. Причина этого варварства была одна: Кремль боялся, что, если пощадить хоть одну корову, революционная чума разойдется по всей стране и восстания скота, у нас, где животные каждую весну пухнут с голода, станут регулярными.

Так это или не так, но, как хорошо известно, в Кимрах действительно были убиты все животные, и те, кто пал на ноле боя по время штурма, и те, кто тогда уцелел, — все до одного. Несколько дней туши для устрашения города лежали на улицах, причем их категорически, под угрозой расстрела было запрещено убирать. Слава Богу, стояли редкие для этого времени сильные морозы, они сразу промерзли, и всякой заразы удалось избежать. Продолжалось это неделю, а потом всех горожан от мала до велика погнали рыть километрах в трех от города, где были песчаные карьеры, огромные могильники. Песок смерзся, сделался, как камень, и работа шла почти месяц. Когда ямы были готовы, туши животных, прочесав окрестности, собрали, свезли сюда и наконец закопали. После этого власти решили, что Кимры примерно наказаны, и дальнейших репрессий не последовало.

«Когда все закончилось, да и раньше, — говорил отец Иринарх следователю, — мне было очевидно, что против регулярной, имеющей опыт боевых действий дивизии быками не устоять, но я не оправдываю себя, я знаю, что я поднявший их на восстание, единственный виновник их гибели. Пускай они пали с высоко поднятой головой, доблестно сражаясь, а не часами ожидая на бойне ножа мясника, все равно я виновен и, как бы ни сложилась моя жизнь дальше, простить себя не смогу".

На вопрос следователя, что же он мог еще сделать, отец Иринарх показал, что если бы тогда, когда они шли к Кимрам и никому не приходило в голову оказывать им и малейшего сопротивления, бычки, телицы, коровы разом бы замычали во всю силу своих легких, то от коровы к корове, от коровы к корове за несколько часов весть об их восстании дошла бы и до Мурманска, и до Владивостока, и тогда никакой армии, никаким войскам не удалось бы с ними справиться. "Я же, — закончил он печально, — не убедил их, что это необходимо, и они погибли".

Спустя месяц, как последний могильник с восставшим скотом был засыпан, в Кимрах начался суд над отцом Иринархом. Он был единственным обвиняемым. Обвинителем на этом процессе выступала городской прокурор Бальменова. Осаду она провела в городе, запертая в сарае вместе с другим кимрским начальством, то есть обо всем была прекрасно осведомлена. Речь свою она построила весьма тонко, хотя на этот раз ни у нее, ни у других не было сомнений, что Москва одобрит самый суровый приговор. Тем не менее Бальменова хотела именно выиграть.

Главной трудностью, с которой ей предстояло справиться, было, как и во время процесса учителя-хлыста, отношение зала к подсудимому. Люди явно симпатизировали отцу Иринарху. Начала она с того, что какой же он праведник, когда на нем столько крови, но ее попытки использовать старую тактику и показать залу, что обвиняемый Краус (на процессе она называла его строго по фамилии) — провокатор, долго не давали результатов.

Однако у Бальменовой хватило выдержки и ума, чтобы дождаться, когда подсудимый сам станет ей помогать, сам станет объяснять публике, что это так, что она права. Тут Бальменова и использовала единственный бывший у нее козырь. Раз за разом она стала вызывать в качестве свидетельниц крестьянок из окрестных сел, сотни которых потеряли единственных кормилиц. Каждая называла имя своей коровы и плача уступала место следующей.

Это продолжалось три заседания подряд, а дальше последовал новый эффектный ход. От лице государства Бальменова обещала крестьянкам полную компенсацию — новых коров и тем окончательно переломила настроение людей в свою пользу. То был смелый и чисто интуитивный шаг, достаточно сказать, что он ни с кем не был согласован и ей позже понадобилось немало усилий, чтобы убедить власти в самом деле выполнить это ее обещание. Бальменова знала, что еще никогда она так хорошо не говорила, как на этом процессе, она легко и изящно рисовала им облик Крауса, всячески намекая на то, что много лет он был провокатором, провокатором, подосланным «органами». Ока не боялась повторять все слухи, все сплетни, которые раньше о нем ходили, понимая, что, если она хочет в глазах жителей Кимр уничтожить отца Иринарха навсегда, после вынесения приговора ни у кого не должно остаться ни вопросов, ни сомнений. Здесь ей очень помогли дневники Крауса, которые он вел с детских лет и которые были изъяты НКВД во время обыска в Константинове.

Она хорошо помнила проводы их общего товарища, Сергеева, кончавшего срок и возвращавшегося в Петербург. Это было месяца за два до того, как она стала ходить на радения. По традиции они долго, чуть ли не всю ночь просидели в его Избе, пили, пели, вспоминали, что было за эти три года. Потом, уже под утро, она и Краус вернулись домой и тут на пороге ее комнаты Краус будто потерял над собой контроль, он обнял ее, крепко прижал к себе — у него от природы были очень сильные руки — она тогда с готовностью поддалась, ослабла, обмякла, но он и на этот раз сдержался, по-братски поцеловал ее в лоб и, пожелав спокойной ночи, ушел в свою комнату. И вот первая страница, на которую она наткнулась, листая тетрадь, была посвящена той самой ночи.

Для ее обвинительной речи эти дневники были большой удачей, и эти же дневники она до конца своих дней так и не смогла ему простить. Она любила Крауса, давно, безумно его любила, и теперь, из его собственноручных записей узнав, что он тоже всегда ее любил, она была потрясена, как легко он погубил обе жизни. Читая и перечитывая страницы, которые он посвятил ей, она все не могла взять в толк, зачем он это сделал, зачем, почему? Он писал о ней с тех самых пор, когда узнал, что по воле партии они должны быть обручены, и ее поразило, что он начал считать себя как бы Иосифом при Марии — это его собственное выражение еще в записи, датируемой днем накануне обручения.

И дальше весь его дневник был наполнен одной ею, ею, его любовью к ней и сознанием, что соединиться они никогда не смогут. Это была едва ли не самая печальная книга, что ей приходилось читать, и минутами она его жалела: всю жизнь прожить рядом с той, кого любишь, и ни разу не сделать ее своей — и все-таки она не смягчилась, не простила Крауса, лишь поразилась его нечеловеческой силе, выдержке, укрепилась в мысли, насколько опасным он был врагом.

Из дневника ей удалось выбрать на редкость яркие куски, окончательно дорисовывающие его образ. Образ волевого, страшного человека, который ради достижения цели не останавливался и не станет останавливаться ни перед чем. Дневник так потряс ее, что она зачитывала и зачитывала цитаты из него, никак не могла прерваться. Фактически целиком из него составился весь финал ее речи. И он был очень хорош.

Здесь было явное сходство с процессом над учителем из хлыстов, и можно сказать, что подобное построение обвинительной речи, широкое и свободное использование фактов, касающихся лично ее, сделалось вообще фирменным приемом Бальменовой. Адвокат, которые ей оппонировал, был в Кимрах единственным. Па любом процессе, а тем более на таком, где исход не вызывал никаких сомнений, он играл с ней в поддавки, из-за этого победа никогда не доставляла ей и капли радости. Но здесь весь зал, еще недавно бывший союзником отца Иринарха, стал на ее сторону, поддержал требование смертной казни для обвиняемого бурной овацией. То был настоящий триумф. Согласился с приговором и сам Краус, В последнем слове он полностью признал свою вину, каялся и, прося прощения у всех, кто из-за него пострадал, горько плакал. Правда, в Москве приговор в конце концов смягчили, заменив казнь десятью годами лагерей строгого режима. Это не было связано ни с чьим покровительством, просто режим в тот год всячески демонстрировал свой либерализм. Что было с Краусом дальше, Бальменова не знала и не пыталась узнать, куда, в какой из лагерей он отправлен. Такое ощущение, что после приговора и он, и его судьба напрочь перестали ее интересовать.

В середине тридцатых годов, когда провал затеянной безумиями коллективизации сделался для всех очевиден, по слухам, были предприняты, причем одновременно, две попытки спасёния. Идея первой исходила от сил, правящих страной, и была связана с сыном Бальменовой и хлыста: старые надежды, что теперь, когда он вырос, он объявит себя Христом и возьмет на себя человеческие грехи, в том числе и грех коллективизации, — были еще живы. Другая попытка, совсем уже легендарная, была предпринята независимо от властей, даже, как покажет дальнейший рассказ, вопреки им. Узнать о ней что-нибудь верное, даже то, была ли она на самом деле или это просто народная фантазия, мне не удалось. Я все же убежден, что основа ее истинна, а детали — так ли они важны?

Интересно, что об отце Иринархе снова заговорили в Кимрах сразу же после того, как его приемный сын уехал в августе 1938 года в археологическую партию под Ташауз и в городе стало известно о надеждах, которые на него возлагаются. За первой волной известий, вполне обычных: номер и местонахождение лагеря, где он отбывает срок, — без перерыва пошла, вторая, наполненная бездной фантастических и чудесных подробностей. Может быть, и вправду, как я слышал от одного неглупого человека, это просто была длинная-предлинная восточная сказка, так необходимая людям в те горькие дни — новый вариант «Тысячи и одной ночи». Она оказалась очень популярна, сумела даже, причем будто и не заметив ее, перевалить начало войны и затухла лишь осенью сорок второго года.

Главным, собственно, и единственным героем этой истории был священник, отец Иринарх, который, что, наверное, естественно, словно две капли воды походил на того Крауса, пророка и революционера, которого они столь хорошо знали. Он не изменился совсем, просто судьба перенесла его в другое место, в другой мир, но и там, постепенно привыкая и обживаясь, он однажды, как и в Кимрах, вдруг понимал, что так продолжаться больше не может. И тогда он поднимал или людей, или скотов и вел их той дорогой, которую считал правильной и справедливой.

Ясно, что повторять здесь одну за другой новеллы об отце Иринархе я не собираюсь, но изложить их фабулу можно довольно коротко, и я не думаю, что это чему-то помешает.

После суда и приговора отец Иринарх был отправлен этапом в огромный лагерь с несколькими десятками тысяч заключенных, находившийся недалеко от Джезказгана в Приаральских степях, где возводился большой медеплавильный комбинат. В этом лагере он за год сделал совершенно удивительную карьеру особенно для зэка с его статьей и сроком — стал правой рукой его начальника Кириллова. Он вел все лагерное делопроизводство, он вообще в подобных вещах отличался редкой аккуратностью, честностью, а главное, редкой работоспособностью. И вот, когда жизнь в лагере стала совсем невыносимой (это случилось весной сорокового года), в марте, впервые за то время, что он здесь был, прошли обильные дожди и сухое русло (по-восточному «вади»), огибавшее зону, вдруг буквально в час сделалось полноводной рекой, которая смыла несколько вышек, десяток бараков и склад с продовольствием, последним продовольствием, что у них еще оставалось.

Они и так уже второй месяц получали почти карцерный паек, теперь начался форменный голод. Обессилев, люди умирали один за другим. Кириллов беспрерывно передавал в Джезказган отчаянные телефонограммы, но еду никто и не думал везти. Впрочем, Кириллов был далеко не ангел — малейшие случаи протеста подавлялись им абсолютно безжалостно. Скоро московский звонок из Главного управления исправительными учреждениями страны дал знать лагерному начальству, что дополнительного продовольствия нет и не будет. Им посоветовали выкручиваться самим. Эта рекомендация была понята однозначно: чем больше людей они расстреляют, тем лучше.

Как человек приближенный, отец Иринарх был, естественно, во все посвящен, и иллюзий на счет того, какая часть зэков переживет нынешний год, не питал. В этой ситуации Краус не нашел ничего лучшего, как начать пугать Кириллова. Он говорил ему, что отчаяние зэков столь сильно, что они вот-вот восстанут, и самое главное, даже если Кириллову удастся подавить бунт в зародыше, все равно люди так изнурены, что через неделю никто уже не сможет работать. Тогда сколько ни приписывай, что полугодовой план лагерь завалил, — от Москвы не скроешь. Он говорил Кириллову, что почему бы тому немного не ослабить вожжи, не

отправить две-три бригады на ближний Арал. Деньги в кассе есть, надо купить у рыбаков лодки, сети, начать рыбачить и хоть как-то подкормить людей. Но Кириллов ничего слушать не хотел, лишь требовал, чтобы всех, кто еще ходит, гнали на общие работы, и каждый вечер сам с, линейкой обмерял, смотрел, насколько за день подросли заводские стены.

Увидев, что вразумить Кириллова словами не удается, отец Иринарх, подобно Моисею, молился Господу, и Тот сделал так, что река, в которой было еще много воды, стала красной. Но Кириллов на это только рассмеялся, сказал, что вода просто размыла пласт красной глины. Через два же дня, когда река приняла свой обычный цвет, он, по совету опера, выше по течению расстрелял три десятка зэков, и вода опять сделалась красной.

Тогда отец Иринарх снова помолился Господу, и Тот напустил на лагерь мириады москитов, комаров, блох, вшей, скорпионов, их было столько, что не помогали никакие марлевые сетки, причем нападали они лишь на вохру да лагерное начальство, ни один же зэк ими укушен не был. Но Кириллов и на этот раз ему не поверил, сказал, что чуда здесь нет, просто зэки исхудали, кожа их стала прочной, как пергамент, и ее не прокусишь. Кроме того, он сказал отцу Иринарху, что еще удвоит нормы, поскольку зэкам сделалось облегчение, и тому пришлось приказать насекомым удалиться. Больше просить о чем-либо Господа отец Иринарх не решался.

Спустя три дня на пятом лагпункте он сам, без помощи Господа уговорил зэков восстать. Потеряв всего несколько человек, они разоружили охрану и, взяв себе автоматы, под его водительством пошли к Аралу, где он надеялся, что в плавнях, в бесконечных камышовых зарослях погоня скоро потеряет их след. В лагере, как и в Кимрах, многие из-за близости к начальству считали его провокатором, в итоге за ним пошла едва ли треть ОЛПа, остальные вернулись в бараки. Это никого не спасло: позже, по приказу Кириллова, все возвратившиеся были расстреляны. Добраться до Арала отряд отца Иринарха сумел, но он, очевидно, ошибся в расчетах, и там, где они вышли к воде, был ровный песчаный берег, лишь на горизонте виднелась пара островков. Здесь вохровцы их и настигли.

Оставив пять человек, по числу автоматов, прикрывать отход, отец Иринарх повел зэков прямо в воду. Впереди беглецов, хотя было полное безветрие, двигался неведомо откуда взявшийся смерч, так что шли они посуху, вокруг же стеной стояла вода. Быстро смяв прикрытие, охрана, которой командовал лагерный кум, с энтузиазмом бросилась за зэками; между ними не осталось и сотни метров, когда смерч, доведя людей отца Иринарха до первого из островов, вдруг, будто его и не было, растаял в воздухе, и НКВД-отряд разом захлестнуло многометровым слоем воды. Смерть солдат была мгновенна, никто даже не успел понять, что произошло. Позже почти все трупы вохровцев прибило к берегу, их подобрали и, не найдя признаков насильственной смерти, решили, что отряд, как и зэков, погребла неожиданно пришедшая нагонная волна. Подобные вещи здесь случались. Других следов не было, и дальше искать кого бы то ни было Кириллову в голову не пришло.

Зэки видели смерть вохровцев и были потрясены ею. Они поняли, что это самое настоящее чудо, поняли, что спасены, и будто кто их научил, как один, опустились на колени и вознесли Богу благодарственную молитву. Впрочем, спустя несколько дней настроение их изменилось: вконец оголодав, они начали подступать к отцу Иринарху, ругая его непотребными словами. В лагере, откуда он их увел, говорили они, им было лучше: там каждого хоть худо, но кормили. Сделавшись словно звери, они хватали его за ватник, кляли на чем свет, грозились убить. С трудом от них отбившись, он ушел на другую сторону острова, густо заросшую саксаулом и акацией. Оставшись в одиночестве, он встал на колени и долго молился Господу. Он просил Бога помочь тем, кого он привел, иначе зачем Ему было проводить их через эти воды, если они все равно должны погибнуть?

Рядом с тем местом, где молился, он устроился и на ночлег, наутро же, вернувшись к зэкам, застал их, собирающих на песке манну небесную, которую никто в этих краях никогда прежде не встречал. С тех пор повелось: шесть дней они собирали манну, причем в шестой с неба ее выпадало вдвое против остальных, седьмой же день — воскресенье — так им было привычнее — был днем полного отдыха. Впрочем, и в воскресенье они все равно делали свои маленькие зэчьи дела; шили, штопали, мастерили… Отец Иринарх смотрел на это сквозь пальцы.

Позже они перебрались на соседний остров, где нашли заброшенный рыбачий поселок. Здесь еще сохранитесь несколько старых саманных домов, сараи с рассохшимися лодками, которые все же удалось починить и пустить в ход. Нашли и остатки сетей, их связали, залатали дыры и теперь каждый день выходили в море ловить рыбу. Вообще жили они так: вставали по-лагерному, на рассвете, потому что позже, когда солнце поднималось выше, манна таяла и собрать ее было невозможно. Насытившись, грели кости, зарывшись в уже горячий песок, досыпали.

Через полгода они оправились и, словно лагеря никогда в их жизни не было, день напролет играли, резвились как дети, купались, ныряли, сталкивали друг дружку в воду, наперегонки гонялись на лодках. Зэки постарше делали себе из булавок крючки, из сетей же и шмотков верблюжьей шерсти ссучивали леску и ловили рыбу. Среди тех, кого привел сюда отец Иринарх, нашелся даже археолог; окрепнув, он на месяц-другой увлек чуть ли не всех раскопками небольшого кургана, бывшего на острове. Правда, золота в нем не оказалось: или его вообще не было, или, как говорил археолог, курган разграбили, еще в древности — и зэки, сразу разочаровавшись в его науке, бросили археолога копать одного.

Так, питаемые Господом, беззаботно, будто птицы небесные, они жили до весны сорок второго года, когда отец Иринарх сказал им, что все — искус окончен: несколько дней они должны поститься, не есть ничего, кроме манны, и ту — раз в день, а потом он поведет их в пустыню, где они должны будут предстать перед Господом. Он сказал им, что они — народ, который Господь вывел из рабства, ради которого творил чудеса, народ, который Он спас; теперь пришло время, когда Господь решил заключить с ними Завет, сделать их Своим народом.

Передав им это, отец Иринарх поплыл на лодке на первый остров, куда призвал его Господь, они же, оставшись одни, вдруг вспомнили, что они зэки, вспомнили все, чему научила их лагерная жизнь. Они были тертые, дошлые люди, и, конечно, они сразу поняли, что значат слова отца Иринарха. Даже если он говорил правду и Господь действительно творил ради них чудеса, а теперь был готов заключить с ними Завет, они не хотели идти к Нему в пустыню. И из-за себя, и из-за своих детей они не хотели, боялись становиться евреями.

Тем же вечером один за другим они начали исчезать с острова. Они или вплавь перебирались на соседние, или на лодках уходили прямо на материк. В стране из-за войны все тогда пришло в движение и для человека из России затеряться в Средней Азии было проще простого.

Позже, через несколько лет и даже после пятьдесят шестого года, когда все они были уже амнистированы и никому ничего не грозило, встречаясь ненароком или на базаре, или на улице, или в поезде, они никогда друг с другом не заговаривали, будто и не были знакомы. И детям своим о том острове они тоже никогда ничего не рассказывали, если же кто спрашивал, отвечали, что лагерь, в котором они отбывали срок, был очень тяжелым и выжили они чудом. Каждый понимал это как хотел.

В 1937 году полный провал коллективизации, организованной Сталиным и поддержанной эсерами, был уже очевиден всем. Сталин в это время практически отошел от власти, а большинство в политбюро впервые после нэпа снова вернулось к скопцам. Ими и была высказана мысль о необходимости покаяния партии, затеявшей этот безумный эксперимент, покаяния не только перед Богом, но и перед народом. В это время несколько скопцов вспомнили о сыне Бальменовой — Алексее, и на одном из заседаний ЦК было сделано предложение, сразу же единогласно поддержанное эсерами, что, возможно, он — Христос — согласится взять на себя и этот грех, и тогда естественным путем возглавит политбюро и страну на ее пути к спасению.

После заседания ЦК, НКВД было поручено выяснить возможность убедить Алексея взять на себя этот крест. Ничего сверх. Во все, так или иначе касающееся взаимоотношений Алексея с Богом, и главное, в его решение пойти дорогой Спасителя, НКВД вмешиваться не было дозволено ни под каким предлогом. Он сам должен был захотеть прийти в мир, чтобы пострадать за него и спасти его. Тогдашнему главе НКВД Ежову это было разъяснено чрезвычайно жестко, и у нас нет ни малейших оснований предполагать, что он хоть раз превысил свои полномочия.

В результате долгих совещаний, анализа и экспертиз десятков планов было все же решено, что ЦК имеет право попробовать помочь сыну Бальменовой вырваться из привычного порядка вещей и круга лиц, и это не может быть сочтено вмешательством в Промысел Божий.

Сын Бальменовой давным-давно мечтал поехать с археологической партией в Среднюю Азию. Там друг Крауса Югорский (некогда он тоже был эсером, но, как и Краус, отошел от движения) копал на территории бывшего хорезмского ханства большое средневековое городище — Топрак — Кала. В свое время Югорский обвинялся в узбекском национализме, пробыл в лагере три года, затем по амнистии был отпущен, правда, в обмен на подписку о сотрудничестве с «органами». В рамках этого сотрудничества ему было предложено взять Алексея на осенний сезон с середины августа по середину ноября к себе в экспедицию.

В Среднюю Азию Алексей попал пятого августа тридцать седьмого года, и все наиболее важное, что с ним там происходило, нам известно по отчетам сразу нескольких агентов, работавших независимо друг от друга, даже ничего друг о друге не знавших.

Позднее, когда все участники этой неудачной операции в свою очередь были один за другим арестованы и после окончания следствия немедленно расстреляны, не было выявлено никаких признаков сделанности, организации тех эпизодов, о которых ниже пойдет речь. НКВД было лишь их внимательным наблюдателем и регистратором. Каждый из них возбуждал в политбюро очень большие надежды, тем горше было разочарование.

Счесть тот ряд событий, центром которых становился Алексей, простой цепью случайностей невозможно; пока все это продолжалось, ни у кого из посвященных в данную историю не было и тени сомнений, что там, в пустыне, в такой же пустыне, в какой когда-то началась вера в Единого Бога, где столь мало ненужных деталей, суеты, столь мало лишнего, Алексей в самом деле долго колебался, решая, должен ли он встать на путь Христа, и так же колебались на счет его призвания Высшие силы.

Эпизод № 1. После высадки из вагона на станции Тахиаташ экспедиция на двух грузовиках и более чем пятидесяти верблюдах отправилась к развалинам крепости Топрак-Кала, где должны были вестись основные раскопки и где, соответственно, предполагалось разбить лагерь. Сына же Бальменовой Югорский по собственной инициативе отправил в Хиву, около которой в прошлый сезон велись пробные раскопки и где осталось много экспедиционного имущества. В Хиве за две недели он должен был дополнительно нанять три десятка рабочих (в городе была уйма безработных, и сделать это можно было очень дешево), упаковать и организовать перевозку снаряжения в Топрак-Калу.

В городе не было ни одной гостиницы, и он поселился на турбазе, в которую недавно превратили гарем бывшего хана. Канцелярия помещалась на первом этаже, там прежде был ханский кабинет, украшенный огромным, из необыкновенно ярких изразцов голландским камином; очень похожий он видел как-то в одном из домов на Арбате. Здесь, на турбазе, Алексей и снял себе номер, сразу же расплатившись за весь срок, чтобы больше об этом не думать.

Потом оказалось, что номер — это просто альков, или глубокая ниша. Впрочем, турбаза была пуста, Алексей был единственным постояльцем и то, как он устроился, ему даже понравилось. Наверное, когда-то в каждом алькове жила или жена, или наложница; все ниши выходили на открытый балкон, кругом огибающий внутренний дворик с небольшим садом и изящным фонтаном. Делать ему в первый день было нечего, и Алексей, оставив вещи, пошел пройтись. Через ту же канцелярию он вышел на площадь перед дворцом: с внешней стороны его тоже окружала галерея — тень, где можно было гулять и в самые жаркие часы. Держалась она чуть ли не на двухстах колоннах из толстых стволов карагача, снизу доверху покрытых таким изощренным орнаментом, какого ему еще не доводилось видеть. Резьба была настолько тонка и сложна — бесконечные обвивающие друг друга стебли растений, — что лишь на третий день ежевечерних прогулок он вдруг сообразил, что все колонны разные, нигде не повторяется даже деталь.

В Хиве большую часть дня он с радостью занимался всем, что ему было поручено Югорским. Несмотря на то, что Алексей вырос в глухой деревне, он оказался неожиданно способен к любым организационным делам. Наем людей для экспедиции — вещь весьма сложная, жить в малом пространстве лагеря непросто: ни от кого и ни от чего нельзя уйти, спрятаться, поэтому набрать рабочих, которые будут усердно трудиться и в то же время никоим образом не станут пытаться этот малый мир разрушить, — сложно. Вдобавок Алексею пришлось брать людей, не понимая ни их языка, ни обычаев; говорить с ними он мог только-через переводчика — местного, хорошо знающего здесь всех и каждого и с каждым находящегося в совершенно не понятных постороннему отношениях. Собственно, он и переводил не то, что его просили, а эти отношения, потому что считал, что это его, исконное его право — нанимать людей для Югорского. Тем не менее, донесения НКВД из Хивы свидетельствуют, что даже человек, знающий местные языки, вряд ли сумел бы набрать людей лучше, чем это сделал сын Бальменовой. То есть в нем несомненно была и интуиция, и знание людей, и дар организатора, и редкое трудолюбие: отпущенных двух недель ему вполне хватило и на то, чтобы найти рабочих, и на то, чтобы привести в порядок, собрать и упаковать экспедиционное имущество.

В середине срока его пребывания в Хиве турбаза наполнилась народом. На сутки приехала совсем нищая киносъемочная группа. Им было даже не на что опохмелиться, и они упросили Алексея расписаться чуть ли не за полсотни статистов, после чего, получив деньги, тут же устроили попойку. Приглашали и его, но он не пошел. Весьма заинтересовались им трое соседей — студенты Алма-Атинского университета, впрочем, позже оказалось, что бывшие, выгнанные за принадлежность к церкви адвентистов седьмого дня. Они объезжали свои общины по всей Средней Азии и звали Алексея с собой.

С этими ребятами он последние три дня их пребывания в городе общался очень тесно, до этого ни сил, ни времени у него не было — возвращался он на турбазу заполночь, валясь от усталости с ног. Но эти три дня он провел с ними. Он знал, что дальше они поедут в Бухару, Самарканд, Душанбе, а потом через Фергану и Киргизию — обратно в Алма-Ату. Они долго вчетвером ходили между карагачевых колонн, ходили и по городу, который — это было сразу видно — со времен революции почти не изменился. Те же оплывшие, без единого острого угла глиняные стены крепости, что полвека назад штурмом взяли русские войска, бесчисленные мечети и медресе, теперь, правда, без молящихся и без учеников. Они поднимались на минареты, откуда была видна вся окрестность, аккуратно, словно на карте, расчерченная арыками, по несколько раз в день заходили и на базар — Алексей очень любил виноград и каждый раз покупал на компанию несколько больших гроздей.

В том, как они вели себя с ним, было странное ликование, будто они наконец нашли того, кого искали, ради кого отправились в дорогу. Они умоляли его бросить экспедицию и уйти с ними, рассказывали о скором конце жизни и о страшном суде. Он слушал их сначала просто из вежливости, слушал, потому что у них были умные, хорошие лица и ему было приятно с ними гулять, но потом он постепенно стал проникаться тем, что они говорили. Это было видно и со стороны, в частности, по его походке, становящейся все более неуверенной. Он и сам чувствовал, что возражать им ему становится труднее, наоборот, хочется и легко принять то, что они говорят. Все-таки он не пошел с ними. Ответил им отказом.

Следующим утром еще затемно они уехали, тем же утром и он должен был отправиться со своим караваном в Топрак-Калу, но, сославшись неведомо на что, остался. Караван с проводником ушел без него, он же целый день пролежал на своей койке, обдумывая то, что говорилось между им и студентами в эти три дня, но опять не решился. Через неделю на перекладных он в одиночку добрался до лагеря.

Месяц спустя, когда он уже вполне обжился и привык к экспедиционному быту, с ним произошла следующая история. В тот день он не пошел на раскоп, по поручению Югорского занявшись сортировкой находок. Кроме него, в лагере были повариха и один из рабочих (оба штатные сотрудники НКВД), остальные находились километрах в трех на юг, по другую сторону от стен Топрак-Калы, где раскапывался загородный дом правителя. Было около одиннадцати часов утра, почти полное безветрие. Палатка, где он работал, стояла на отшибе, метрах в ста от столовой и склада, рядом с палаткой Югорского. Он занимался нудной и мелкой работой — сортировкой бисера, который в раскопе находили в изобилии, — как вдруг совсем рядом и словно бы из ниоткуда возник и быстро стал нарастать невыносимый, полный безумия рев. Ничего похожего ему еще не доводилось слышать. Алексей вышел из палатки: прямо перед ним выл и крутился черный, загибающийся в небе хобот — воронка огромного смерча. Только что он прошел по краю лагеря, и то, что он там нашел: палатки, бочки, ящики, инструменты — все, вместе с пылью, землей, песком, досками и вырванными стволами саксаула, кружилось в нескольких метрах от него, не сталкиваясь и не мешая друг другу, лишь постепенно поднимаясь выше и выше. Смерч прежде, подобно грандиозному водовороту, затягивая в себя все, что мог достать, теперь стоял напротив входа в палатку, там же, где Алексей, и как будто чего-то ждал. Алексей тоже ждал, не сделав и попытки отступить, убежать; ветер трепал его волосы, полы брезентовой куртки, и так они стояли друг против друга.

Наверно, это было очень похоже на то, как стоял Моисей перед столбом дыма. Было видно, во всяком случае, каждый, кто читал это донесение, чувствовал, что Алексей жалеет, что месяцем раньше не откликнулся, не пошел с теми тремя сектантами, и сейчас, если Господь его позовет, он пойдет. Возможно, он думал, что смерч — это лестница, спущенная, чтобы поднять его на небо.

Все это продолжалось довольно долго, а потом смерч, словно что-то решив, пошел от него в сторону, но очень медленно, и Алексей понял это так, что, подобно Моисею, его ведут туда, где Господь откроется ему, будет с ним говорить. Он шел за смерчем целый день, тот двигался не спеша, и Алексей, идя по такыру, сначала без труда за ним поспевал. Впрочем, и тогда, когда попадающиеся на пути заросли акаций или саксаула цепляли его, до крови обдирая тело, он этого не замечал.

Столб, воя и ревя, вел его, он был проводником, и Алексей послушно следовал за ним. Когда от песка, в котором по щиколотку тонули ноги, от жары и усталости он уже не мог больше идти, шатался, вот-вот должен был упасть, смерч, словно почувствовав это, останавливался, давая ему время передохнуть, а потом, чтобы облегчить путь, всасывал в себя и бархан, стоящий на его дороге, и кустарник, и дальше Алексей опять шел по гладкому, твердому, как асфальт, такыру, овеваемый мягким, прохладным ветром. Так они брели час за часом, иногда Алексею казалось, что здесь или где-то рядом они уже были, что они плутают, словно Тот, Кто послал ему этот столб, колеблется, не может решиться или просто не знает, куда его вести, но он отгонял от себя эти мысли. Потом солнце село и он уже в глубоких сумерках вдруг обнаружил, что снова вернулся туда, где все началось. Невдалеке виднелась крепость, а еще ближе темнели палатки их лагеря. Смерч между тем сам собой улегся, воздух был прозрачен и чист, и на небе легко можно было различить первые звезды.

Следующий месяц экспедиционной жизни дал и объяснил Алексею очень многое. Гуляя после конца рабочего дня по окрестностям лагеря, он в разных местах находил настоящие скопища больших и малых черепах, едва ли не треть их лежала на спине, и местные рабочие объяснили ему, что сама черепаха перевернуться обратно не может, ток и высыхает на солнце. Он тогда поразился, как беспомощны твари Божьи, беспомощны и несамостоятельны.

Он видел гнездо куропатки: два аккуратных крапчатых яичка были спрятаны на ровном, будто стол, такыре, под кустиком высотой с ладонь. Кого и от чего он мог уберечь? Его снова поразила беззащитность живого — какое слабое укрытие было для него в этом мире благом.

В машине вместе с шофером он возвращался из ближайшего к Топрак-Кале города — Ургенча, везя продовольствие и пришедшее из Москвы снаряжение. Шофер по такыру погнался за худой, ободранной, серой от пыли лисой. Ничего не слушая, он преследовал ее километр за километром, несколько раз она отскакивала в сторону буквально из-под колес их грузовика. Дважды она поворачивалась к ним мордочкой, и Алексей запомнил загнанные безнадежные глаза. Все же она спаслась, нырнула в чью-то нору и ушла.

Ночами он часто гулял по пустыне и один, и с Югорским. Было прохладно, звезды, крупные, словно орехи, висели совсем близко, и земля далеко была залита мягким, кротким светом. Он любил это время, как любят его все на Востоке, и ему было понятно, почему у здешнего народа до сих пор лунный календарь, а раньше были боги, открывавшиеся людям тоже только по ночам.

Наблюдая небольшие, в пять-шесть метров высотой барханы, которые полукольцом окружали лагерь, Алексей сначала был уверен, что они всегда так и стоят на одном месте. Но дня через три он заметил, что вчерашние следы колес их грузовика то там, то здесь оказались под этими песчаными холмами, и вдруг понял, как они движутся. Он следил за ветром, не спеша гнавшим вверх по пологой подветренной стороне песчинку за песчинкой, видел, что каждая в конце концов достигает самой вершины, мгновение же спустя, будто с обрыва отвесно падает вниз, и на нее, на одну эту песчинку, сдвигался вперед бархан. День или два спустя ветер снова гонит ее вверх, и все повторяется сначала.

Прямо под уцелевшей стеной Топрак-Калы, там, где ее выступ создал нечто вроде ниши или кармана, он нашел место, где на плитках такыра росли розы. Вся земля здесь, словно упавшее блюдо, была расколота и разбита па мелкие кусочки. На каждом из них верхний тончайший слой глины загибался десятками лепестков, и нежная красновато-пепельная роза цвела в тиши и безветрии с весны до глубокой осени. Божий мир был красив.

Последние две экспедиционные недели Алексей провел в разведочном лагере, в тридцати километрах на север от Топрак-Калы, где в будущий сезон предполагались раскопки сразу нескольких сельских поселений. Место было очень необычное. Посреди плоской, будто ее выгладили, лесовой равнины совсем близко друг от друга — два холма. Один искусственный, насыпной, с черной мрачной крепостью, никак не смягченной временем. Хороший пример и силы человека, и его своеволия. Раньше здесь проходил большой арык и люди из крепости распоряжались водой, решали, кому ее дать, кому нет. Они властвовали над всей округой, и ненависть, злоба, страх, которые они принесли сюда, остались до сих пор. В этой крепости помощник Югорского заложил шурф, но и без того было ясно, что тут есть что копать: развалины разных построек, занесенные песком и тем же лесом, высились вровень со стеной.

Но рядом с этим холмом было нечто еще более интересное. Раза в три его выше стояла самая настоящая мраморная гора — последний остаток когда-то бывшей здесь горной цепи. Мрамор был слегка желтоват, но на солнце гора сверкала так, что смотреть на нее без темных очков было невозможно. Когда же солнце заходило за тучу или при первых признаках сумерек, гора, накопив за день свет, — начинала изнутри светиться, и это волшебное зрелище продолжалось до ночи. В этой горе были вырублены ступени, ровные мраморные ступени, ведущие на вершину, где была построена еще одна крепость, как и первая, сохранившаяся, по-видимому, почти без разрушений.

Мраморная гора была высотой метров триста — триста пятьдесят. Это было немного, но в жару, которая, хотя был конец октября, пока л о спала, Алексей решился подняться на нее не сразу. Он не спеша ступал по этим мраморным ступеням, то и дело останавливался и подолгу глядел на мир, который открывался ему все дальше и дальше. Наконец он добрался до ворот, вошел в крепость и тут обомлел: она была совершенно пуста. Внутри был лишь тот же мрамор, что и снаружи, да кое-где из трещин торчали тонкие былинки травы. Как раньше он не мог объяснить экспедиционным рабочим, зачем две крепости были поставлены на расстоянии сотни метров друг от друга, так и сейчас на мраморной горе он сем никак не мог уразуметь, куда все делось, а потом вдруг понял. Ту, первую крепость, люди построили для себя, а в эту во время набега кочевников загоняли и прятали свое главное богатство — скот.

Он провел на вершине этой полной света горы целый день, совсем один в пустой крепости, где и до него никто никогда не жил, и постепенно ему становилось ясно, что ближе к вечеру сюда к нему явится нечистая сила и будет искушать его властью над миром, той же властью, что она искушала людей, правивших в нижней крепости.

На закате солнца легкое дуновение ветра предупредило его о том, что падший ангел близко. Он знал, для чего все это, знал, что, выдержав искушение, сможет пойти дальше по дороге Спасителя. Испытание, которое ему предстояло, не было для Алексея трудным, власть никогда его не прельщала, и все же он не стал никого ждать, вышел из крепости и ступенька за ступенькой начал спускаться. Он сделал это потому, что ему, еще когда он поднимался на гору, открылось, что как бы далеко ни прошел он путем Христа, помочь он сумеет только тем людям, которым хватит места внутри стен мраморной крепости. Он представил себе бесконечные людские стада, поднимающиеся сюда в тщетной надежде на спасение. И не знал, что скажет им.

Последний эпизод случился за день до его отъезда из экспедиции. Прощаясь, он решил обойти вокруг этой мраморной горы и неожиданно обнаружил, что с другой стороны почти к ее подножию подступает бескрайняя гладь воды. То было настоящее чудо, и, чтобы удостовериться, что это не галлюцинация, не наваждение, он даже попробовал ее. Вода была чуть солоноватая. Такими же, как он знал, были воды Тивериадского моря, и он понял, что это Аму-Дарьинская вода, которой здесь осенью промывают от соли пахотные земли. Хотя сейчас стоял ноябрь, дни все еще были жаркие и ему нестерпимо захотелось искупаться, окунуться в воду первый раз за три долгих месяца экспедиционной жизни. На берегу суетилось несколько рыбаков, вытаскивая из сетей больших, жирных, медленно бьющихся рыб. Они тут же укладывали их в ящики, а те — в стоящий рядом грузовик.

Алексей разделся, вошел в воду и, скользя в мягкой, разъезжающейся под ногами глине, пошел прочь от берега. Неизвестно зачем, он брел и брел, но нигде, даже в ямах, вода не была ему выше икр. Вконец измучившись, он уже решил повернуть назад, когда вдруг понял, что рыбаки давно прекратили свою работу и все это время стоят, глядят ему в спину. Еще он подумал, что им, наверное, кажется, что он идет по воде, впрочем, они были местные и здешние угодья должны были хорошо знать. Он обернулся и увидел, что прав. Возвращаясь, он пошел по воде прямо туда, где на песке лежали их сети, а они все смотрели и смотрели в его сторону, хотя видеть лица не могли, солнце слепило им глаза. На берег он ступил почти рядом с ними, и они подались к нему, они ждали от него хоть какого-нибудь знака, ждали, что он велит им бросить сети и идти за ним, но сказать рыбакам ему было нечего. Одевшись, он повернул в сторону лагеря и, только уже зайдя за первые камни, услышал, что они заводят мотор.

После неудачи с сыном Бальменовой в стране ни у кого не осталось сомнений, что Господь больше им никого не даст. Он хочет одного — чтобы они сами покаялись во всем, что совершили. Некоторым из хористов (особенно много их было среди тех, кто уверовал в Алексея) Лептагов давно уже был ненавистен, и они сразу после отъезда Алексея с Югорским ушли из хора. Они знали, что Лептагов послан к ним Богом, но не могли простить ему, что сам он не сделал ни шага, чтобы умолить Господа помиловать их. Теперь и они вернулись.

Это возвращение началось в последних числах декабря 1938 года. 28 февраля следующего, накануне Великого прощенного четверга на ночном заседании ЦК впервые были наконец приведены цифры, касающиеся сельского хозяйства страны. Сколько раскулачено, сколько крестьян изгнано из родных мест и разорено, сколько погибло от голода, холода, болезней, сколько расстреляно или сейчас сидит по тюрьмам и лагерям.

Когда цифры были названы, присутствующим и без обсуждения сделалось ясно, что Сталин больше руководить страной права не имеет. На том же заседании по предложению некоего Рудновского — рядового эксперта наркомата сельского хозяйства — был принят целый ряд решений: о роспуске колхозов; об амнистии и реабилитации всех, так или иначе пострадавших от коллективизации; о полной за счет государства компенсации им потерянного имущества; о возвращении их, также за счет государства, к местам прежней оседлости. Главное же, Рудновский потребовал немедленного покаяния партии перед народом, и это требование тоже было поддержано.

Генсек Сталин был снят с должности главы партии, отставлен он был и от прочих партийных и государственных постов. Тем не менее для страны это должно было оставаться тайной еще почти месяц, потому что никто тогда не мог поручиться, что данное решение будет правильно понято народом.

В итоге, снова, как часто бывает, восторжествовала несправедливость: Сталину дано было возглавить одно из самых трогательных событий, имевших место быть между народом и властью не только в России, но, может быть, и в мире.

До конца своих дней я буду спрашивать и спрашивать себя, почему именно ему назначено было получить всю ту любовь, которая может быть в народе: и любовь, и благодарность, и нежность, и ласку. Все это он познал, все это имел и, умирая (он умер меньше, чем через год, второго ноября 1939 года), мог сказать: в моей жизни это было. Многие ли еще могут сказать такое?

Как же это произошло? Как, кем, почему допущено? Увы, все было просто. Без какого-либо нажима ЦК неожиданно принял решение, в соответствии с которым покаяние партии должен был возглавить именно Сталин, признанный ее вождь, и только когда это покаяние будет принято народом и партия будет им прощена, тогда вступит в силу резолюция о его отставке.

Вот и получилось, что в глазах народа покаяние партии стало, и теперь уже навсегда останется, покаянием Сталина.

Разумеется, все не сразу пошло гладко. Едва это решение было соответствующим образом оформлено и стало спускаться в низовые парторганизации, ЦК почувствовал, что оно встречено там с недоумением. С мест валом шли сообщения о настоящем саботаже. Те члены партии, которые были ближе к народу и, следовательно, лучше других должны были знать его нужды, отказывались каяться, отказывались видеть и признавать свои ошибки. Наоборот, они настаивали, что все, абсолютно все было правильно. Лишь постепенно и очень медленно восторжествовала привычка к дисциплине и ЦК удалось переломить ситуацию, сделать так, что о новом курсе партии узнали в самой глухой деревне. Еще печальнее, что новую политику партии и народ принял не сразу. Партия искренне каялась, и ей было по-человечески обидно, когда органы НКВД из разных уголков страны доносили, что народ на местах воспринимает этот ее покаянный курс с осторожностью и опаской, боится, что это просто хитрость, чтобы раскрыть последних затаившихся кулаков и их доброхотов, а затем окончательно с ними расправиться. Все было чересчур внове, непривычно, потому и первый ответный отклик народа был, конечно, не тот, на который в Кремле рассчитывали.

У ЦК одно время даже было ощущение, что в народе больше нет готовности простить и понять, быть великодушным, сказать партии, что все бывает, везде возможны, пожалуй, и неизбежны ошибки, осталось лишь холодное равнодушие. Это было очень обидно и очень несправедливо, разочарование партии было столь велико, что многие даже предлагали свернуть кампанию. Образовалась и буферная платформа, которая говорила, что народ еще дитя, с ним нужна долгая, кропотливая работа, лишь тогда он начнет верить своей партии, оценит ее поступок. К счастью, большинство хорошо понимало, как трудно сейчас народу, столько убитых, изгнанных, разоренных, миллионы семей разбиты и уничтожены, и вот вдруг все это или хотя бы часть можно вернуть, склеить. Жить опять так, как раньше. Конечно, мало кому легко было в это поверить.

Борьба платформ была очень ожесточенной, чаша весов долго колебалась, но в итоге в ЦК победили те, кто требовал не свертывать покаяния, наоборот, всемерно его развернуть, дабы окончательно убедить народ, что в намереньях партии нет ничего, кроме чистоты и искренности, что в них все правда, все добрая воля. Чтобы закрепить данный курс, партии пришлось провести внутри себя чистку, некоторые местные ячейки пошли под нож целиком, прежде чем партия обрела прежнюю монолитность и энтузиазм.

Между тем оставшиеся в живых кулаки с семьями и поодиночке возвращались из тюрем и из ссылки домой. По решению партии, ехали они на скорых поездах, в мягких и международных вагонах. Телеги, везущие от станции их жалкий скарб, будто кареты запрягались лихими тройками, а когда и шестериком, на дуги вешали звонкие колокольца, а в гривы коней вплетали яркие ленты. С двадцать девятого года деревня, конечно, сильно обеднела, и все равно каждая крестьянская семья несла во двор вернувшегося кулака самое лучшее — не только то, что было взято, уведено у него же, об этом и речи нет, несли до последней щепки — но и свое, притом подороже да поновее, и все — с радостью, с открытым сердцем, с пирогами, с водкой, с песнями. Отъявленные комбедовцы, больше других виновные в их несчастьях, приводили на кулацкие дворы лучших невест и тоже с радостью, что хоть так могут частью искупить причиненное зло.

Начавшись в ЦК, покаяние скоро дошло до распоследнего деревенского бедняка, до самого завалящего, хромого и старого бедолаги, который при раскулачивании лишь курицу у богатого соседа и успел уволочь, и вот он теперь за ту курицу нес вдесятеро и вдесятеро и тоже все с радостью. Казалось, что бедняки стали в итоге втрое беднее, чем до коллективизации и вшестеро против того, что было у них еще вчера, кулаки же — кровопийцы, мироеды — и вовсе против них раздались: дворы их всякого добра вместить не могли, но в душах бедняков было одно только ликование, будто и вправду, как сказано в Евангелиях — чем больше отдашь ближнему, тем больше тебе же и прибавится.

И кулаки, которые раньше в поездах злорадствовали, что позвали их обратно, потому что все, будто тати, разорили, разграбили, мор вселенский устроили, а теперь опомнились, поняли, что без них, кулаков, без них, настоящих хозяев земли, ничего не вырастет; украсть можно, а вырастить — нет; сама земля не даст побегу прорасти, Само солнце не даст почке раскрыться, потому что не по правде это, не по-божески; так вот, грех этот в них недолго был, недолго они в других лишь, грабителей видели. Совсем недолго.

Не знаю, что произошло, но кулаки как-то разом устыдились своего огромного богатства — ведь чуть ли не все, что имела деревня, было стащено к ним. Но разве это радость, когда у тебя дом от добра ломится, а соседские детишки с голода пухнут. И не плачут, наоборот, улыбаются кулакам, их и детей их благословляют, говорят каждому: да будьте вы благословенны, а нас Бог покарал. Они это всякому говорили, а когда кто-нибудь хотел дать им кусок хлеба, отходили, но и тут без укора, кланяясь и благодарствуя. Немногие бы долго смогли это вынести, кулаки же не хуже этих ребят знали голод, и им вдруг открылось, почему пять лет назад все так встали на них, так на них ополчились. Почему веками они спокойно, одним миром жили рядом — кто-то и раньше был чуть зажиточнее, кто-то чуть беднее — а тут такая во всех ненависть.

Положение в деревне было сложным, поэтому и секретари парторганизаций, и партфункционеры, и рядовые партийцы в то время неделя за неделей безвыездно проводили в селах. Они обходили одну избу за другой, ни для чьей — будь то покосившаяся халупа последнего бедняка — не делая исключения. В горнице они, сняв шапки и поворотившись к красному углу, становились на колени, осеняли себя крестным знамением, а затем, по-прежнему не вставая с колен, принимались каяться, виниться, просить прощения у всей крестьянской семьи от мала до велика. И чудо явилось. Настоящее чудо. Будто по слову Христа: и слепые прозрят — глаза крестьян открылись, и они увидели свет, увидели красоту, неземную красоту равенства: никто никому не завидовал, не желал чужой доли, чужого жребия; мир как в самом начале, при Адаме, был наполнен той божественной райской справедливостью, о которой все они, богатые и бедные, счастливые и несчастные, испокон века молились в церквах и дома перед киотом, но которой ни разу на земле так и не сподобились. Что это здесь, на земле, возможно, они даже помыслить не смели.

И тут лучшие и из кулаков, и из бедняков, и из партийцев, не говоря больше и единого худого слова, ударили по рукам и сразу по всем русским деревням от края страны и до края стали эту райскую справедливость строить. Конечно, многое, потому что они были первые, получалось криво и косо, другое и вовсе не в тот огород, по русской привычке — эх, раззудись плечо — неизвестно зачем порушили тогда немало хорошего, нужного, и все же народ увидел в начатом такую невозможную мирскую правоту, и мирскую и божескую, что как бы и идти супротив никто думать не смел.

Работа шла очень споро, но вдруг посреди нее руки у кулаков опустились, сделалось им невмоготу. Ведь они, и отцы их, и деды, год за годом против этой красоты шли. Худо, тошно им стало, как никогда еще, даже в лагере не было, и чтобы найти себе облегчение, пошли они по соседям возвращать обратно, что снесли в их дворы бедняки. Но это было меньше меньшего, и, раздав все: свое и чужое, — начали они писаться в очередь к уполномоченным НКВД, смерти себе просить за то, что поколение за поколением шли против «мира», поколение за поколением вредили, гадили своей же общине, тем, кого сами своими звали. Незаслуженно малым показалось им, что выпало на их долю. Много больше должны они были вынести, но и тогда вряд ли бы расплатились.

Какой же правой, говорили они теперь, была партия, которая мечтала им этот грех отпустить, силой отпустить. Разве отдали бы они без силы хотя бы гран им принадлежащего? Они Бога забыли, забыли о воскресении, и вот партия пыталась освободить их от того богатства, с которым, как сказано в Библии, легче верблюду пройти сквозь игольное ушко, чем человеку о царствие небесное. Господи, их от всего этого хотели очистить, оправдать, отмолить, хотели открыть дверь, которая прежде была для них за семью печатями, они же дар приняли: за проклятье, партию, своего благодетеля, тысячу раз на тысячу во всеуслышание дьявольской объявили.

Но и тем, кто был из комбедовцев и своих соседей, с кем прежде вместе пил брагу в пиво, е кем вместе на посиделки бегал и детей крестил, а потом, когда случай выпал, их же пограбил, на пользу чужое добро не пошло. Не сумели они им распорядиться, растратили и растранжирили. Для всех это огромный урок был — что есть разное добро, одно Богу угодно, и путь, как нажить это добро, Богу тоже угоден, другое же — нет. Было оно и всегда будет ворованным и растечется между пальцами, сколько его ни удерживай. Каждому свое, сказал им Господь, и невозможно было от этого ни уйти, ни укрыться, ни схорониться, ни спрятаться, так и стояло Слово Господа перед ними: «Это праведно и хорошо, я это неправедно и нехорошо, и никогда хорошо не будет».

Партии тогда открылось, каким честным и замечательным народом ей суждено управлять, как хорошо он все понимает и как все ему легко и просто можно объяснить. Надо только быть с ним справедливым и искренним, не бояться говорить правду, одну правду. Еще вчера партия боялась признать свою ошибку, а сегодня этот самый народ стоял перед ней, перед партией на коленях и каялся, что убивал партийцев, считал их лютее нечистой силы, их, думающих лишь об общем благе. Он плакал и молил простить его, не судить, что он так долго и так плохо понимал генеральную линию, не отдал все сам, держался, цеплялся за нажитое, как последний куркуль. Все себе, все под себя хотел запихнуть, будто только этот мир и есть, а Бога нет вовсе.

Кампания покаяния партии перед народом, очень скоро ставшая покаянием одной части народа перед другой, а потом и общим покаянием народа перед партией, естественно, подробно освещалась центральной, особенно же местной печатью. Волостные и уездные многотиражки, те просто подряд многие месяцы от первой страницы до последней были заполнены разными покаяниями — этого требовал каждый подписчик. Штатные и внештатные корреспонденты по утвержденному маршруту объезжали деревню за деревней, село за селом, а спустя несколько дней в газете появлялось подробнейшее сообщение, как, с чего там началось покаяние, как оно шло, с именами, фамилиями, историями жизни крестьян, с полной историей деревни, а также с многочисленными местными былями и небылицами. Материалы были очень живые, и номера раскупались на ура.

Даже в столичных «Правде» и «Известиях», вынужденных печатать по большей части сухие выжимки, можно было найти до крайности занятные материалы. Вообще, хотя прямо это и не говорилось, шло фантастическое собирание всего, что народ думал о себе, о своем прошлом, настоящем, о будущем — всего, что он за долгую, жизнь сумел придумать и полюбить. Сказки, поговорки, прибаутки и присказки, частушки и заговоры, разнообразнейшие обряды — все-все сюда попадало, и действительно, если бы кому-нибудь пришло в голову эти газеты найти и не спеша, номер за номером, как корреспонденты объезжали деревни, прочесть, думаю, что в конце он бы мог сказать, что понимает, что такое народ. Я, конечно, читать местные газеты, кроме «Кимрской правды», возможности не имел, но подобно многим другим был счастлив, что теперь бояться нечего: устная народная культура не исчезнет, не потонет в небытие.

В середине июня, когда эта кампания была еще в самом разгаре, крестьяне целыми деревнями потянулись в Кимры к Лептагову. Тысячи и тысячи их стали приходить к нему день за днем, едва кончился сев. Они приходили со своими покаяниями, то были до необычайности красивые арии, причем каждая пелась всей деревней и именно так, как в этой деревне испокон века привыкли петь.

Крестьяне никогда не подлаживались к хору, но его звучание очень выигрывало от их голосов. Это признавали все; Лептагов — тот просто ходил счастливый и, едва ему докладывали, что идет каяться новая деревня, бросался навстречу. Большинство партий были для меня совершенно незнакомые, либретто некоторых я уже читал в газетах, все же я скажу о нескольких, особенно запомнившихся.

Замечательна была ария покаяния перед партией села Катагоща Рязанского уезда. Они пели, что старики говорили им, что то не Сталин ими правит, а Навуходоносор, которого Господь попустил потому, что не мог больше смотреть, как народ увязает в грехах.

Пели, что скоро уведет Сталин весь народ в полон, поселит на реках Вавилонских, и немногие вернутся обратно в Катагощу. Кто же вернется, тот будет знать, что такое горе и страдание.

Кулаки села Дорофеева из-под Самары каялись, что через доброхотов они в городе, в управлении НКВД сумели еще за месяц узнать списки и число тех, кто подлежал в их уезде раскулачиванию, и сообщили своим. Так что когда пришли за ними — и трети не нашли, прочие подались в ту же Самару, в Москву, Ленинград на стройки, в Магнитогорск металл плавить — люди в тех местах позарез были нужны и на документы никто особенно не смотрел. Но число уже было дано. Цифры, скольким быть арестованными, скольким — казненными, скольким — в лагерь или в ссылку, уже были Москвой спущены. Никто изменить их не мог, и пришлось уполномоченным НКВД, чтобы отчетность совпала, вместо них, воровским образом спасшихся кулаков, тысячи и тысячи ни в чем не повинных бедняков брать. Теперь они каялись перед этими людьми, которые за них прошли один за другим все круги ада, каялись, плакали, хоть и знали, что большинства тех крестьян и детей их на свете давно уже нет.

Крестьяне из большого пригородного села под Ярославлем Толгоболь — многие в нем давно уже работали в городе, соответственно и выражались, но голоса были редкие по силе — пели, что и они долго не понимали, чего хочет партия, не ответили ей любовью на любовь, заботой на заботу. Они пели, что в восемнадцатом году мешочничали, потом воровали, гноили зерно, уже в коллективизацию резали скот, не хотели отдавать землю и задаром работать. Тем самым они год за годом обижали партию, вынуждали ее карать, бить смертным боем их — своих неразумных детей.

Но в этой же деревне еще со времен нэпа была собственная — и немалая — партийная организация, и она — так что покаяние получалось как бы на два голоса — в ответ пела: «Во многом виноваты мы сами, мы недооценивали крестьянского консерватизма, того, что Сталин, наш вождь, называл идиотизмом деревенской жизни. С деревней все надо было делать медленно и постепенно, каждый месяц еще чуть-чуть и еще, а мы их всех сразу в коммунизм, в рай потащили, конечно же, политически это было неправильно.

И снова — крестьяне: «Мы не хотим, чтобы медленно и постепенно; испокон века мы только о коммунизме и мечтали; еще Маркс не родился, а мы в своих песнях лишь о нем и пели, в сказках детям своим о нем рассказывали. Как же теперь никуда не торопиться — наоборот, гнать и гнать, уже мы, наше поколение должно жить при коммунизме. Кончали они так: «Партия во всем права, тут сомнений нет. Это мы ее вынудили убивать, это мы замарали святое дело кровью, на нас этот грех, на нас одних».

Начиная со второй половины мая 1939 года спевки лептаговского хора шли уже каждый день без единого перерыва, даже и по ночам, если погода была безоблачна и светила луна. Он отчаянно спешил, потому что дата всеобщего покаяния народа перед Богом давно уже была определена, он знал, что оно должно состояться 19 августа, в день Преображения Господня, и изменить здесь никто ничего не в силах. Не он один — все его старые хористы знали про этот день и все к нему, как могли, готовились. Однако теперь, когда тысячи и тысячи новых певцов стали ежедневно приходить в хор, старый лептаговский график репетиций развалился. Ему буквально с листа приходилось вводить в хор одну группу исполнителей за другой; конечно же, это была совершенно сумасшедшая работа, и он понимал, что так будет продолжаться вплоть до самого 19 августа, да и в тот день, если кто-нибудь захочет прийти и покаяться, хор будет для него открыт, как для любого грешника всегда открыты двери храма.

Я уже говорил, что еще задолго до революции он придумал расположить голоса по речным террасам Волги и вдобавок поставить высокие голоса на низкий левый берег реки, а низкие — на высокий правый, чтобы они по высоте уравняли друг друга. Так ему было проще соединять их в одно целое, строить из их голосов храмы, перекрывать их сводом. Уже в то время хор насчитывал сотни голосов, но все же этим числом ему худо-бедно удавалось управлять, стоя на пригорке на правом берегу, откуда каждый хорист мог видеть и следить за движениями его рук. Те церкви, что он легко, будто играючи, ставил год за годом, показали всем, насколько свободно, дирижируя оттуда, он владеет хором. Но сейчас, когда в Кимрах пела уже чуть ли не сотня тысяч голосов и было ясно, что эта цифра к 19 августа возрастет еще во много раз — Лептагов даже боялся думать, во сколько, — никто из стоящих далеко от него, пусть он и обладал острым зрением, не сумел бы различить, как ходят его руки.

Лептагов в последние годы намеренно упрощал управление хором, предвидя, что рано или поздно с такой проблемой столкнется, даже его первое коренное нововведение: один голос говорит с Богом, остальные вторят ему и его поддерживают — среди прочего было связано и с этим упрощением. Все же он не питал иллюзий, что пришло время, когда еще немного — и хор окончательно перестанет его понимать, но Лептагову это вдруг сделалось безразлично.

Словно разочаровавшись в простоте, он часть певцов снял с волжских террас и поставил поближе к воде, прямо на песчаный берег. Ему хотелось теперь, чтобы голоса больше играли с водой, с речной волной и река слышнее, различимее была включена в звучание хора. Кроме того, с непонятной решимостью начал он избавляться и от прежней примитивной геометрии — высокие голоса на низком, низкие на высоком берегу — многие группы голосов он поменял, смешал местами, и хотя общее расположение сохранилось, оно имело все больше исключений, и он, если был недоволен звучанием, переводил голоса с берега на берег. Причем делал

это на спевках так же просто, как раньше менял порядок пения центральных, несущих арий хора.

Чем больше людей приходило день за днем, тем более изменчив становился звук и тем более легким на подъем приходилось быть самому Лептагову, если он по-прежнему хотел построить из их голосов храм покаяния Богу. Как ни трудно ему было приспособиться к постоянно разбухающему хору, он верил, что справится. Главное, их голоса были ему и внове, и чрезвычайно интересны, и именно из-за этой их новизны и необычности у него никогда, хоть он работал напролет дни и ночи, не было чувства усталости, пресыщения. Он ждал их, хотел их и ждал, был для любого открыт.

Сознание, что все эти люди идут к Господу, чтобы покаяться перед Ним, что они вспомнили о Господе и идут к Нему благодаря ему, Лептагову, конечно же, добавляло ему сил.

В первых числах июня, точнее 6 числа, кризис все-таки наступил. В тот день сразу пришло почти пятнадцать тысяч новых голосов, и Лептагов понял, что, если он не хочет, чтобы хор рухнул под собственной тяжестью, он должен полностью изменить манеру дирижирования. То как он с этого дня начал управлять хором, было продиктовано исключительными обстоятельствами и, вне всяких сомнений, не имело аналогов. Во-первых, чтобы при необходимости получить возможность быстро перевозить группы голосов с берега на берег, Лептагов на территории, занятой хором, через каждые сто метров наладил исправно работавшие паромные переправы. Во-вторых, между террасами там и тут он велел вырыть в земле аккуратные ступеньки, причем по возможности широкие; и обить их деревом, так что хористам сделалось куда удобнее и подниматься, и спускаться, тоже в зависимости от того, как он хотел расположить голоса. Главное же, сам Лептагов оставил наконец свою горку на правом высоком берегу реки, которая двадцать пять лет была его дирижерским пультом, и пересел в лодку.

Он нашел широкий морской ялик, нанял шесть умелых гребцов, бывших прежде матросами Балтийского флота, которые без устали вверх и вниз возили его по реке. Руководил хором он флажками, красным — левым берегом, белым, в свою очередь, — правым. В молодости он несколько лет проходил на яхте, неплохо знал азбуку Морзе, и теперь, с флажками в руках, мог объясниться с кем угодно. Хотя бы начальные правила этой азбуки — первое, что он требовал и от вновь пришедших хористов.

Впрочем, успехи здесь, к сожалению, были невеликими с каждым днем голоса чаще и чаще понимали его неправильно. Еще хуже было то, что хористы, которых он то и дело переводил с берега на берег, углубившись в молитву, нередко путали правую и левую руки, забывали, какого флажка должны сейчас слушаться, и тогда сбои были особенно серьезны.

И все-таки, несмотря на эти досадные помехи, по единодушному мнению знавших хорошо лептаговский хор, лучше, чем в июне-июле 1939 года он никогда не пел. Это видел и сам Лептагов, который в те дни очень полюбил вспоминать, с чего все начиналось. После спевок он часами рассказывал вновь приехавшим, что хористы, которых они сегодня слышали, три-четыре года назад, каясь, частили, комкали слова, переходили то и дело на речитатив, или, наоборот, перемежая молитву со слезами, просто жаловались, будто все, что они совершили, весь их грех — по недомыслию. Зачем же им его припоминать? Он рассказывал, как они всхлипывали, шмыгали носом, вообще старались казаться немощными стариками и старухами, были подслеповаты, сгорблены, грязны, грязь на их лицах была перемешана со слезами столь тщательно, что Лептагову иногда казалось, что это профессиональный грим. Все в них было убого, и грех их, как они пытались его петь, тоже был убог. Временами вообще было непонятно, могли ли эти люди совершить хоть что-нибудь, неважно — плохое ли, хорошее, что стоило разговора, такими ничтожными они смотрелись.

Лептагов говорил слушавшим, что, конечно же, он не мог с этим согласиться. Он был буквально вынужден их то и дело останавливать и объяснять, что они должны петь четко, ясно, не забегая вперед. Впрочем, он сожалел, что часто вел себя с ними высокомерно и менторски. Он говорил им, что грех их — ни в словах, которыми они каются, ни в том, как они поют — не может, ни в коем случае не может быть сведен к безделице. Коли они решили предстать перед Господом, нечего, вымаливая прощение, представлять из себя нищих и погорельцев, они другие и Господь хочет видеть их такими, какие они есть.

Он требовал, чтобы они были одеты строго и скромно, по возможности в черное, потому что сейчас время покаяния и траура, время молитвы и прощания. Грехи их столь велики и непростительны, что было бы неуважением к Богу, который их породил, превращать все это в балаган. Жизнь, говорил он им, оказалась слишком страшной и жестокой титукой, чтобы сводить ее к шутовству. Нынешнее время — это время предстояния не только перед Господом, но и перед своей жизнью, перед своим грехом.

Он вспоминал, как кричал с дирижерской горки то одному, то другому хористу: «Не голоси! Четче, четче! Четче артикулируй грехи, ничего не глотай, еще, еще четче! Мог грешить — смоги и покаяться. Не стенай! Четко, ясно скажи Господу, в чем согрешил.

И не молите Бога о прощении, — говорил им Лептагов, — имейте силы признать, что вы его не достойны. Да, конечно, Господь милосерд, не только справедлив, но еще больше милосерд. Но это милосердие Его, и оно никак не связано с вашими жалобами и слезами. Он милосерд потому, что Он Господь, а не потому, что вы действительно достойны милости».

В таком пении собственных грехов, объяснял им Лептагов, нет ни гордыни, ни любования ими, есть только ясное понимание непростительности и непоправимости совершенного, В конце концов, Лептагов от каждого из хористов добивался, что тот имел силу назвать свой грех полным именем, впервые мог сказать, что теперь не боится своего греха. И вот певец голосом шел и каялся, шел и каялся, постепенно убыстряя шаг, между тем грех накатывал на него, настигал, и он, все больше и больше обнаруживая в себе зла, скоро уже почти бежал. Тот, чья была партия, как бы шел впереди всех, он говорил с Господом, говорил с Ним один на один, и тут, когда ему казалось, что грех снова его настиг и спасенья нет, сейчас лавина греха погребет его под собой, его молитву подхватывала добрая, благая волна хора. Сравнявшись с ним во зле и в покаянии, хор успокаивался, мягчел и через несколько тактов легко выпускал из себя нового солиста, чтобы и он, как и всякий другой, мог открыться Богу.

Нет сомнения, что в первой половине лета 1939 года хор, несмотря на все эти сбои с флажками, был Лептагову послушен. Он мог заставить звук, будто шпалеры винограда, легко скакать вниз по речным террасам и тут же, тяжело, задыхаясь, взбираться обратно наверх. Часами, ни во что не вмешиваясь, он смотрел, как звук, лежа на гладкой, тихой воде, не спеша плывет по течению, но лишь поднимался ветер, появлялась рябь, потом вода, дрожа как струна, принималась ходить волнами; волна накладывалась на волну, то усиливая ее, то заглушая — он делал все, чтобы это сильное, мощное вибрато дошло до самого нутра звука, чтобы оно всем в нем правило и владело.

Он по-прежнему, как и в те годы, когда каждый день возводил новые храмы, любил там, где над Волгой высокие и низкие голоса, скрадывая разную высоту берегов, начинали сравниваться, или слить их, устремляя вверх тонкими готическими иглами, или поставить висящие в небе купола. Благодаря всяческим ухищрениям, на которые он был неистощим, эти купола были очень легкими, но со стороны часто казались тяжелыми, массивными, и для всех было тайной, на чем они держатся. Он редко

сразу ставил купола, сначала же, для разгона, особенно если день был ясный, солнечный, он перекидывал через Волгу мосты — чаще одноароч ные и тогда совсем высокие, очень напоминающие радугу (с детства его любимой сказкой была та, где Иван-царевич по радуге перебирается через море-океан). Но делал он и другие мосты: трех-, пятиарочные, опирая пилоны прямо на струящуюся воду; и мост стоял, держался, хоть никто не понимал, как это может быть.

В голосе Лептагов любил все; тот был и красивым, и пластичным, и мягким, и податливым, и главное — необычайно благодарным. Если о других материалах художники могли говорить лишь, что цветом или фактурой они — подобие человеческой плоти (как кость, дерево) или — прочны, долговечны,(бронза, мрамор), то то, с чем работал он, Лептагов, было самим человеком, его плотью, но еще больше — его духом, его душой.

Я давно знал, да Лептагов это и не скрывал, что очень большое влияние на то, как он работал с голосами, оказала река. Вся система постановки дыхания у хористов, так же как и все движение звука в хоре, фактически было повторением того, что он видел на Волге. Он требовал, чтобы каждая спевка начиналась с долгой, медленной тишины, подобной той, когда река подо льдом и вместе с округой занесена снегом. Потом — пробуждение и первый яростный акт схватки с собственным грехом. Здесь любому было нетрудно разглядеть сходство с коротким и таким же бурным ледоходом. Дальше вода прибывает и прибывает, заполняя русло. Она вздымается выше и выше и наконец, как тесто, перевалившись через край, выходит из берегов, затопляя все окрест. Лишь в середине лета она, словно блудный сын, вернется назад и снова потечет спокойно и плавно.

Последним днем, когда хор пел безукоризненно, было 11 июля; потом вокруг Кимр, как и по всей центральной России, где с мая впервые за сто лет не было ни одного дождя, начали гореть леса и торфяники. В воздухе с утра стоял густой черный дым, и хор, по-прежнему аккуратно сходясь на спевки, из-за этой гари не мог довести до конца ни одной партии. Голоса задыхались, их бил хриплый разрывающий связки кашель, и проходил не один час, пока удавалось успокоить певцов и возобновить репетицию. Но и на этот раз хватало их ненадолго.

В тот день звук все утро, разрастаясь и разрастаясь, стоял на одном месте, а затем медленно, будто в нерешительности, двинулся вверх по течению, в сторону реки Дубны. Словно предчувствуя, что его ждет, он то становился легким, почти прозрачным, казалось, что скоро он совсем рассеется; через него уже было видно солнце, другой берег реки, даже такие же прозрачные, как и он, высокие перистые облака; разгоняя его с севера, дул ветер; остатки звука отступали в сторону леса, и над рекой снова делалось свежо и пустынно.

Но потом, повинуясь лептаговским флажкам, он, неизвестно зачем, опять начал собираться в большую, похожую на грозовую, тучу. Она становилась тяжелее и тяжелее, она давила, пригибала к земле и саму себя, и весь хор. Было трудно дышать, не хватало воздуха, а туча делалась все плотнее, гуще, казалось, что еще немного — и она, как войлок, задушит тебя. Позже немного отпустило и в промоины можно было разглядеть и небо, и солнце. Так было весь день. Словно не зная, куда податься, звук ходил туда-сюда, зависал и снова перебирался на сто метров в сторону. Люди, как манны небесной, ждали дождя, но его не было. Только под вечер звук наконец рассеялся и затих, слившись с наступающими сумерками.

Следующие сорок дней из-за пожаров стали для Лептагова и всего огромного множества его хористов бесконечным мучением. За полтора месяца не удалось провести ни одной полноценной спевки, каждую репетицию сотни людей срывали голоса, да и другие редко могли петь подряд больше полчаса, так что хор, как невесело шутил Лептагов, скорее напоминал коллектив, созданный при туберкулезной клинике. Тем не менее он не давал им никаких поблажек, требовал, чтобы никто не пропускал спевок, особенно выгадывая часы, когда сильный ветер разгонял дым, и воздух делался немного чище.

В ночь с 18 на 19 августа Лептагов еще прежде, чем принялось светать, еще в полной темноте сел в лодку и велел отвезти себя на левый, низкий берег реки. Туда, где давно уже, выравнивая и балансируя здание хора, намеренно отвел место скопцам с их тонкими, высокими и оттого такими детскими голосами. Лептагов с первых спевок надеялся, ставил

на их жалобное, щемящее пение, на их умение тянуть и тянуть ноту — кажется, все, больше невозможно, вот сейчас она порвется — а скопцы, причем без видимого напряжения длят ее и длят. Ты стоишь рядом, почти что к ним вплотную, глядишь на их полуоткрытые и так застывшие рты, глядишь и не можешь понять, где, как рождается этот звук, каким чудом он вообще жив. Тебе ясно, что хористы не дышат, незаметно даже малейшего трепетания губ, значит, в легких у них скоро не будет и капли воздуха, то есть конец скоро, очень скоро, и ты ждешь и уже хочешь этой минуты, потому что в тебе самом сил остановить их нет. Лептагов помнил, как в Петербурге, когда он в первый раз их услышал, его поразила мысль, что и он зависим от этих голосов, они та струна, которая держит тебя на плаву, хотя шевеления губ не видно, это то дыхание, которое делает тебя живым, и просить, чтобы пение оборвалось — значит, хотеть себе смерти.

Вера, что в этих протяжных, словно паутина тонких голосах — его спасение, позже уже никуда не уходила. Временами она слабела, потом снова усиливалась, он то знал, что это так и есть, то опять сомневался, но все равно в нем было, что придет час, когда его спросят: как ты мог хотеть, чтобы эти голоса смолкли? И ему нечего будет ответить.

Он тогда сделается совсем немощен, слаб, но из последних сил, что у него остались, будет молить Господа об одном: жить, как угодно, только бы жить — не умирать. Он даже сам будет готов подпевать своим хористам, петь хотя бы в те секунды, когда они набирают а легкие воздух, потому что поймет, что жизни нельзя дать прерваться, нельзя, чтобы ее не было и мгновение. И он будет молиться, верить, что и Господь это поймет, что так же будет и с Господом. Он тоже долго-долго будет стоять на берегу реки, слушая почти что одну ноту тянущих хористов, ждать, что вот сейчас они наконец прекратят; будут идти месяцы, годы: для человека время, которое минет, сравнимо лишь со временем полной его жизни, жизни с детством, юностью, зрелостью, старостью: оно, это время, будет идти и идти, а у Господа все не поднимется рука остановить певцов. А потом, не знаю, то ли отчаявшись, то ли смилостивившись, Он улыбнется — и простит.

Еще со вчерашнего вечера Лептагов знал, что сегодня, 19 августа, многое должно определиться, и хотя он понимал, что от него теперь мало что зависит, решил, что к утру обязан быть в форме. Из-за этого он несколько часов промучился, пытаясь заснуть, но не смог. Земля и здесь, хотя он лег у самой воды, была жесткая, сухая, и ему не удалось даже задремать. Впрочем, дело было не в одной спекшейся каменистой земле — в пять лет он свалился с лошади, повредил позвоночный диск, так что с тех пор его обычной постелью были голые доски — хуже было то, что, как и все, он задыхался. В последний месяц горело уже везде.

По обоим берегам реки горели верховые и низовые болота, горели леса, горели поля с выколосившимся и сразу, на корню засохшим ячменем. Сгорело несколько соседних деревень, и было ясно, что, если не пойдут дожди, та же участь ждет скоро и остальные. С правого высокого берега, где стояли басы и баритоны, было хорошо видно, как ветер несет на эти деревни горящие сучья, ветки, куски коры и как занимается сначала одна, за ней — другая изба, а потом уже весь ряд. Они видели как крестьяне каждый раз принимались кричать, бестолково суетиться, наконец, разобравшись, что к чему, бежали на реку и к колодцам за водой, после чего по цепочке, из рук в руки старательно передавали полные ведра, пытаясь сбить пламя, хотя бы не дать ему перекинуться дальше. Но жар и сухость были столь велики, что, несмотря на их усилия, сами собой тут же вспыхивали и соседние хаты, вспыхивали, сгорая так быстро, будто именно для огня их и складывали.

Эти дни воздух был совсем густой от дыма, копоти, гари и, если не было ветра, непрозрачный даже днем. Сейчас, ночью, тьма и вовсе стояла непроглядная; не было видно ни звезд, ни луны, хотя сегодня, он помнил это, было полнолуние, и знал, что на небе нету ни облачка. Лишь иногда, когда то тут, то там загоралась новая деляна леса и вверх сразу поднималось высокое сильное пламя, он мог различить силуэты своих людей, их спящие разбросанные тела, но и этот свет быстро тонул в дыму, и опять ничего не было видно. Он по-прежнему лежал у самого берега, хоть и здесь, у большой реки с беспрестанно текущей холодной водой все равно задыхался, все равно то и дело, как и его спящие хористы, начинал заходиться в кашле. Так он без всякого толка промучился несколько часов, а потом решил, что хватит, пора ехать.

На другой стороне была шахматная клетка: часть берега выгорела, сделалась в больших черных проплешинах, но многие боры и рощи огонь пока не тронул, обошел боком, листья в них тоже пожухли и пожелтели, но временами там, как и раньше, попадалось зверье, летали птицы. Их же берег горел уже по третьему кругу. Здесь давно не осталось и кусочка живого места. Каждый раз Лептагову казалось, что гореть тут больше нечему, месяц назад он даже решил безопасности ради полностью перевести сюда хор, сказал, что они тронутся, едва от сгоревшего торфа перестанет тянуть дымом и воздух хоть немного очистится; действительно, болота как будто дымили все меньше, и он, наконец решившись, говорил им, чтобы начинали готовиться к общему переезду; дело было непростое, нужно было множество лодок, множество лопат и носилок, чтобы вместо естественных, отрыть и сформировать искусственные террасы — каждой группе голосов свою — нужно было поставить для ночлега палатки, пригнать и пустить в дело полевые кухни — вообще договориться, чтобы всяческое снабжение, в первую очередь, продукты, теперь целиком везли на левый берег; и вот, когда Лептагов, отложив очередную спевку, принимался за эти хозяйственные дела, когда он метался от одной группы к другой, отдавая разные приказы и распоряжения (как обычно, он свято верил, что обязан предусмотреть любую мелочь, сделать, чтобы хористы могли ни о чем, кроме пения, не думать), откуда-то из нутра торфяника снова вырывался огонь и снова левый берег, сводя его работу на нет, несколько дней исправно горел.

Переезд срывался уже дважды, причем из-за этой суеты приходилось полностью прерывать спевки, и все же у меня никогда не было ощущения, что Лептагов считал это гнездившееся в торфе пламя врагом. Наоборот, он непонятно для меня быстро перестраивался, вел себя так, будто его прежняя деятельность никак не была связана с хором, вообще с пением, нет, с самого начала он просто складывал алтарь, предназначенный для всесожжений, и раз вышедшее из земли пламя пожрало то, что было для него приготовлено, значит, все хорошо, правильно, жертва принята. Впрочем, нередко они слышали от него и другое: он говорил им, что это — огонь из преисподней, тот огонь, та кара, что ждет их всех, грешных и несчастных.

Рано утром 19 августа, убедившись, что из-за дыма они петь сегодня не смогут, Лептагов объехал на ялике только что проснувшийся хор и объявил, что, репетиции не будет. Вместо нее через два часа они должны собраться на левом, низком берегу, откуда он и поведет их в торфяники.

Там хористы легко наберут вдоволь пепла, которым, каясь перед Господом, в знак скорби и траура будут во время спевок посыпать себе голову. Они собрались вовремя, минута в минуту, здесь же, на берегу послушно построились и пошли за ним, ничего не боясь, доверчивые, будто дети.

Лептагов когда-то недолго учился в морском гвардейском училище, и теперь шел по болоту твердо, размашисто, тем же шагом, к какому был приучен гардемарином. Он знал, что перед хором он прав. Не оглядываясь, он вел их по этой мягкой, зыбкой, все время дышащей под тобой почве и верил, что они один за другим проваливаются в нее, не успев ни испугаться, ни крикнуть. Земля просто расступается под ними, под их ногами и, приняв их грешные души, сходится снова.

Он вел хор по болоту, которое еще дымило: то тут, то там из торфа вырывался огонь, быстро перебегал рядом с воронкой и сразу гас, потому что гореть больше было нечему. Земля была податлива, как пух, и так же легко ноги по щиколотку уходили в этот нежный торфяной пепел. Он был теплым, кое-где еще даже горячим, и ты никогда не знал, остановится ли твоя нога или ты так и утонешь в этой мягкой серой перине. Ведя хористов на смерть, Лептагов шагал, как обычно далеко выбрасывая ноги, и ему было все равно, поспевают они за ним или нет. Он оставлял их; слава Богу, наконец от них уходил.

Все же иногда, когда кто-то из них забегал вперед и, оборотившись к нему, заискивающе спрашивал, зачем он привел их сюда, почему не хочет вернуться — ведь пепел можно собрать и куда ближе к реке, он, чтобы подбодрить хористов, во весь голос кричал, что бояться нечего, суть не в них, а в их грехах, грехи их тяжелы, грехи тянут их вниз, если же они действительно раскаялись и Господь простил им — они сделаются легки, словно идущий по водам Христос.

Первые высокие языки пламени преобразили Лептагова — будто их он и ждал. Так он с детства был косноязычен, и когда объяснял хористам, как дышать, как управлять голосом, подстраиваясь иод соседа, дабы Каждый не тянул в свою степь, ему всегда было трудно: он злился, то и дело без повода обижал, оскорблял их. Они честно старались его понять, но, повторяю, это было очень непросто. Здесь же на него вдруг снизошло красноречие. Словно освободившись от этих бесконечных спевок, бесконечного учительства, он восторженно и громогласно, чтобы услышали все, объявил, что это огонь из преисподней, что она близка, совсем рядом, что пламя ее ждет-не дождется их всех, грешных и страждущих, всех-всех до последнего человека. С непонятной радостью он кричал им, что как бы ни старались они вознести молитвы к Господу, как бы ни верили, что пение их с его, Лептагова, помощью уподобится ангельскому и они будут прощены, — это зряшние надежды, всех ждет одно — геенна огненная.

Он брал в руки горсть горячего торфа, тот был легок и сух, стоило размять его пальцами — он превращался в пыль, и Лептагов возглашал, что то же будет и с ними: в пыль превратятся их тела, и прах будет развеян по ветру.

Но похоже, они больше не слушали его или им сделалось все равно, что он говорил. Просто стараясь не отстать, они по-прежнему шли за ним, шли и пели, и это была как бы единая молитва. Он слышал ее, знал с самого начала, что так и будет, но не верил, что это пение продлится долго. Кашель рвал им горло, душил их, они захлебывались в кашле, и ему вдруг делалось их жалко и стыдно, что он ждет, когда они смирятся и кончат мучить себя.

Так, гуськом, друг за другом, они шли несколько часов; от жара, сухости воздух дрожал, вибрировал, иногда вообще ничего нельзя было разобрать, и Лептагов долго не замечал (впрочем, заметив, он лишь удивился), что кашля, несмотря на гарь, стало меньше и голоса хористов звучат время от времени почти как когда-то звучали в его хоре.

Жар и пламя разрывали воздух, голоса то и дело скатывались, падали в эти ямы, и все же каждый раз у них доставало силы выбраться. Он не знал, почему так, почему звук снова, как раньше, становится тугим и гибким и теперь сам легко перекрывает впадины и провалы, зарастает рытвины и промоины. Вдруг он подумал, что Господь добр и спасет, наверняка их всех пожалеет. Он любил своего Господа, любил, когда Тот был добр, и теперь был рад, что его Господь над ними смилостивится. Он шел и говорил себе, что, наверное, Господь с самого начала знал, что простит им, но тут он снова путался и снова не понимал, зачем он, Лептагов, тогда был к ним послан.

Но об этом он думал не долго, потому что куда больше его занимал сейчас воздух, тут были две — обе целиком зависимые от воздуха силы: дыхание и звук. Когда он позвал за собой хор, он был убежден, не сомневался, что звук слабее, может быть, поэтому он и привел их сюда, но оказалось, что это не так; теперь, ничего не понимая, он стал думать, что просто ему помогает память, что оттуда, из памяти, он слышит их голоса. Впрочем, постепенно все это делалось ему безразлично. Он был старше их, почти старик, как и они, он задыхался, заходился в кашле. Он давно уже шел тяжело, сил вынимать ноги из торфа не было, и он то и дело спотыкался, зацепившись за корягу, падал. От этого бесконечного серого солнца, от дыма и гари он почти ничего не видел, его шатало, и всякий раз, упав, он думал, что не встанет.

И тут ему наконец повезло. Вокруг все давным-давно выгорело, не было ни одной зеленой былинки и вдруг чуть-чуть вбок от того, где они шли, совсем рядом, он увидел куст цветущего шиповника. Жар, наверное, обманул его, и он зацвел второй раз. Лептагов на шаг отступил в сторону, чтобы не мешать хору идти туда, куда он шел, и когда они, один человек за другим, даже не обратив на него внимания, прошли мимо, понял, что он, Лептагов, сделал все, что мог. Он был им больше не нужен, они пели, говорили с Богом и даже не помнили о нем.

Все-таки тогда, как ни был он слаб, он огорчился. Он увидел, насколько привык, что они — его хор, что они слушают его, едят из его рук. Они уходили все дальше и дальше, звук то терялся, то возникал снова, и даже нельзя было понять, с какой стороны. Каждый раз он не знал, услышит ли их еще или на этот раз все, конец, но это было уже не важно.

Как он добрался до куста и в его тени заснул, Лептагов не помнил. Очнулся он только утром следующего дня. Куст давно завял, и от стоящего высоко солнца не было защиты. Он лежал в полузабытьи там же, где лег вчера, и не в силах встать слушал, как везде вокруг слитно и мощно звучит его хор.

Он не знал, то ли он еще дремлет, то ли снова с ним играет память, или это и в самом деле их голоса. Наверное, если бы у него было время, он бы сумел понять, что это, но сейчас он мог думать только о солнце и об этом засохшем кусте шиповника. Солнце поднималось выше и выше, и скоро ему сделалось так плохо, что он стал просить Господа о смерти. Не в силах удержаться, он плакал как ребенок и повторял: «Лучше мне умереть, нежели жить».

И сказал Бог Ионе: «Неужели так сильно огорчился ты за растение?» Он сказал: «Очень огорчился, даже до смерти».

Тогда сказал Господь: «Ты сожалеешь о растении, над которым ты не трудился и которого не растил, которое в одну ночь выросло и в одну же ночь пропало.

Мне ли не пожалеть Ниневии, города великого, в котором более ста двадцати тысяч человек, не умеющих отличить правой руки от левой, и множество скота?»

Content

Владимир Шаров
«Мне ли не пожалеть…»