Януш Леон Вишневский, Малгожата Домагалик

Между строк

Варшава, воскресенье, январь

Януш,

мы ведь больше не собирались писать друг другу. Не должно было быть электронных писем, собранных в книгу, и вот, пожалуйста, — никакой последовательности. Мы снова начинаем переписываться. Что ж, здравствуй! Может быть, на этот раз в нашей переписке будет меньше о политике и больше о любви, потому что первой люди уже сыты по горло, а что касается той, второй, то всегда остается надежда, что рано или поздно она наконец-то появится. Счастливая любовь. Хотя ты, как известно, не даешь ей почти никаких шансов на долговечность, разве только иногда, совершенно неожиданно, а исключение лишь подтверждает правило.

Три дня назад я была на премьере спектакля «Райские яблоки» в Театре «Полония» Кристины Янды[1], в шестьдесят девятую годовщину рождения Владимира Высоцкого. В зрительном зале сидели Вайда[2] и Ольбрыхский[3], о которых Высоцкий писал, а на сцене — жизнь гениального барда, переплетенная с историей и любовью к Марине Влади. Полная страстей, очень непростая жизнь. Неужели чувства, о которых мы помним всю жизнь, должны иметь такую высокую температуру? Вместо того чтобы согревать, они обжигают. Страшно об этом думать. С другой стороны, наше воображение всегда сильнее поражает какая-нибудь любовная драма, чем happy end[4]. К тому же разве каждому из нас хотя бы раз в жизни не казалось, что наша история любви напоминает историю Ромео и Джульетты… То родителям что-то не нравилось, то мы, по мнению других, были не готовы к чувствам или же сами были их недостойны…

С уважением,

М.

P. S. Пользуясь случаем, я хотела бы прояснить одну вещь. Эта книга не является маркетинговым ходом, так же как и предыдущая. Никто нас ни к чему не склонял и не принуждал. Это произошло само собой.

Франкфурт-на-Майне, вечер

Малгожата,

ты думаешь, что это будет вторая часть? Допустим, вторая, вот только чего? Книги? Нашей встречи? Нашего разговора? Я, хоть и понимал, что мы позволим читателям «просмотреть» наши письма, писал их отнюдь не с осознанием, что у нас с тобой своего рода срежиссированный диалог. Потому что в каждом из своих мейлов, позднее опубликованных в «188 днях и ночах», я с первой же фразы моментально забывал о том, что адресую письма многочисленным читателям. Я писал их только тебе. Впрочем, и себе тоже. Каждый разговор для меня прежде всего — встреча с самим собой. Если бы мне не хотелось сказать что-то самому себе, я бы этого не сказал никому другому. Какой бы интересной ни была для человека его собственная личность, он всегда наткнется на границы самопознания. А чтобы преодолеть эти границы, надо, по-моему, произвести самооценку. Это требует смелости. Смелости требует и разговор с другим человеком, но это смелость другого рода, когда мы подставляем себя под оценивающий взгляд собеседника. Даже если разговор сводится к банальному флирту, этакой угадайке, игре в чтение мыслей, флирт тоже представляет интерес, потому что заставляет задуматься и понять, почему другие говорят именно то, что они говорят. У многих нет ни желания, ни решимости подвергнуть себя такой оценке. И тогда одни идут к психотерапевту, а другие заводят длинный разговор с самим собой, такой вечный монолог. Именно это последнее сильно поразило меня по приезде в Германию: я увидел на улицах людей, громко разговаривающих сами с собой. А для немцев это было в порядке вещей…

Искусство беседы в современном мире исчезает. У нас становится все меньше времени, чтобы сделать остановку в гонке за счастьем и поговорить об этом счастье с другими. У живущих под одной крышей едва ли найдется несколько минут в день поговорить друг с другом. На ум приходит недавно опубликованный в немецком еженедельнике «Stern» рассказ одной супружеской пары, радикально изменившей свою жизнь после того, как эта пара застряла в лифте в одном из франкфуртских небоскребов. Им пришлось провести вместе четыре часа, прежде чем их вызволили из лифта. Пока они там сидели, они разговаривали друг с другом. Она призналась, что эти четыре часа спасли их брак. А он сказал, что, хоть слово «любовь» и не произносилось, говорили они в основном о ней. В лифте он впервые узнал, какую женщину он любит и, что гораздо важнее, почему.

Поэтому давай с тобой поговорим. Я снова буду ходить в мою любимую библиотеку, мы снова в приступах инкриминируемой нам «мегаломании» будем «хвастаться знанием» и сообщать друг другу то, чем обязательно хотели бы поделиться с другими. Я буду приводить данные, забрасывать тебя фактами, ссылаться на науку, сомневаться в сообщаемых тобою сведениях или восторженно принимать их. Я буду эгоистично «высасывать» из тебя все, чего пока не знаю. Потому что я обожаю узнавать. Возможно, даже больше, чем ты.

Но прежде я должен кое в чем признаться. А именно: в одном из интервью, касавшемся «188 дней и ночей», я позволил себе сказать кое-что о тебе, что называется, за глаза. Интервью пока еще не опубликовано, а потому все еще можно изменить. Приведу два его фрагмента.

«По „188 дням и ночам“ мне показалось, что Малгожата Домагалик доминировала над Вами. От многих вопросов и замечаний, например о первом сексуальном опыте или о самом важном из такого рода контактов, она отделывалась краткими и остроумными отговорками. Вы не чувствовали себя рядом с ней, простите за сравнение, как залившийся краской стыда юнец?

Домагалик доминирует над любым мужчиной. Может, это как раз и является причиной, в силу которой самые видные в Польше мужчины охотно приходят к ней, разговаривают с ней и раскрывают свои секреты, которые она потом публикует в своей рубрике „Мастер и Малгожата“ в журнале „Пани“. Вопреки распространенному мнению, мужчины обожают тех женщин, которые бросают им вызов. Особенно блондинок. Впрочем, что касается лично меня, я предпочитаю брюнеток. Я уже давно не чувствовал себя как заливающийся краской стыда юнец, но иногда я с ностальгией вспоминаю такое ощущение. Я с самого начала знал, что ни в каком разговоре Домагалик не впустит меня в свою спальню. Может, поэтому в Варшаве бытует сплетня, что у нас роман и еще двое взрослых детей, хотя мы знакомы только два года (смех).

Если бы Домагалик спросила Вас, Вы лично ответили бы ей прямо на вопрос о первом сексуальном опыте или о самом важном эпизоде из такого рода отношений?

Вы сейчас теоретизируете на провоцирующей читателя границе приличия. Малгожата Домагалик никогда не спрашивала меня об этом. Во-первых, она в высшей степени профессионал как журналистка, во-вторых, наши отношения никогда не доходили до такой степени близости. На этот вопрос я не стал бы отвечать даже сексологу. Подобные вопросы я в принципе игнорирую. И попросил бы господ журналистов больше не задавать их мне. Не все продается. Кроме того, слово „отношения“, когда речь идет о сексе, настолько холодно, что даже сексологов оно вгоняет в оторопь. Да и у меня Домагалик совершенно не ассоциируется с этим словом. Вы тоже профессионал, но, как мужчина, я понимаю Вашу устремленность и Ваше „отношение“ — пусть даже мой эпизод и не самый важный — к этой теме (смех)».

Теперь ты знаешь, что я говорю о тебе за твоей спиной, и, пожалуйста, прости, если в искренности я зашел слишком далеко.

Малгося, я очень рад, что нам предстоят очередные дни. И очередные ночи.

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

P. S. Высоцкий…

Помню тишину в польских СМИ в июле 1980 года, когда он умер. Его похороны стали второй спонтанной демонстрацией (около 40 тысяч человек), происшедшей в стране, где демонстрации всегда были прекрасно срежиссированы. Первая имела место в феврале 1921 года, когда хоронили Петра Кропоткина, последнего русского анархиста. Высоцкий и Кропоткин были похожи друг на друга своей любовью к истине.

Володя Высоцкий…

«Голос молчаливого народа», как называли его литераторы. Песни Высоцкого всегда привлекали пристальное внимание литературных критиков, политиков и цензуры. А люди просто любили его, они внимали тем истинам, которые он нес им в своих песнях. Его могила в Москве — место настоящего паломничества, такое же как могила Джима Моррисона на парижском кладбище Пер-Лашез. Завидую твоей встрече с творчеством Высоцкого…

Варшава, вечер

Януш,

когда ты называешь меня Малгожатой, я чувствую себя так, словно мне сто лет, а мне бы этого вовсе не хотелось. Пока. Неправда, что я доминирую над любым мужчиной. Я понимаю, что это своего рода вежливость с твоей стороны, но я в ней не нуждаюсь. Не хочу оставлять этот вопрос неразъясненным. Речь идет вовсе не о доминировании, а о настоящем партнерстве. Мне никогда не приходило в голову соперничать с мужчинами по принципу «он лучше — она хуже, она лучше — он хуже». Я не боялась их, не соревновалась с ними только потому, что они носили брюки. Но это, в свою очередь, не мешало мне смеяться вместе с ними над одними и теми же анекдотами и смотреть футбольные матчи. Такое понимание разделения на женское и мужское делает женщину сильной, ведь она знает, что за ней стоит не придуманное, а настоящее партнерство. И что интересно, она не перестает быть женственной. Несмотря на это, я не раз слышала о себе мнение — и, пожалуй, чаще от женщин, — что я ледяная глыба и потому не люблю мужского общества. Все это чушь. Потому что именно мужчины и беседы с ними сделали из меня «публичного» человека, а то, что они продолжают со мной разговаривать и порой в этих разговорах впервые, быть может, раскрываются, я рассматриваю как настоящий успех. И профессиональный тоже. Почему они со мной разговаривают и не лгут? Я не знаю, есть ли в этом моя заслуга и в чем здесь секрет. В том, что я «ледяная глыба», или в том, что люди решаются совершить со мной своего рода «восхождение»…

Кстати, о представлениях. Сегодня мне позвонил один журналист и от имени Шимона Головни[5] хотел пригласить меня в его программу, посвященную материнству. Вот что я услышала: «Пани Малгожата, нам бы хотелось, чтобы вы рассказали о том, как ради карьеры решили отказаться от материнства». Нет, я не потеряла дар речи, поскольку мне не раз приходилось слышать вопрос: «Почему вы не хотите иметь ребенка?» Ну что тут скажешь? Я только иногда думаю, насколько же надо быть бестактным, тупым и хамоватым, чтобы решиться задать такой вопрос? Разве желание иметь ребенка гарантирует, что он у тебя появится? Разве это так просто? Когда же я ответила, что это не мой случай и если уж об этом зашла речь, то для меня материнство стоит выше и главнее всего, нерастерявшийся журналист (правда, буркнувший под нос: «Я не знал, простите») спросил: «Не могли бы вы дать мне телефоны своих подруг, которые отказались от материнства ради…» Я вынуждена объяснять себе подобные вопросы хамством, глупостью и бестактностью, но мне все равно стало очень грустно. Мне, «ледяной глыбе».

P. S. Принимаю к сведению, что ты, мой собеседник по электронной переписке, предпочитаешь болтать с требовательными брюнетками, хотя я, если бы была мужчиной, охотнее засматривалась бы, прошу прощения, охотнее болтала бы с рыжими. Шучу. Я с пониманием отношусь к тому, что ты предпочитаешь брюнеток, хотя…

С уважением

М.

Франкфурт-на-Майне, вечер

Малгося,

думаешь, что обращение «Малгожата» изменяет арифметику твоего возраста? Что, дескать, от Малгожаты ожидают ответов женщины зрелой, а от Малгоси примут и юношескую беззаботность? Ты думаешь, что отвечающая на вопросы Малгожата Домагалик автоматически становится другой, чем Малгося Домагалик? Ну а тогда насколько от Малгоси отличается Гося Домагалик? Если, конечно, благодаря этой замене вообще можно почувствовать себя моложе. Интересно, называет ли кто-нибудь тебя так? Была ли ты когда-нибудь и остаешься ли до сих пор для кого-нибудь Госей? Кем надо быть и насколько надо прочно и исключительно обозначиться в твоей жизни, чтобы иметь право назвать тебя, например, Госюня? А может, ты начнешь истерически смеяться, когда кто-то вдруг обратится к тебе так? Даже тогда, когда этой формой твоего имени он попытается выразить самую большую к тебе нежность. Как называла тебя твоя мама, когда прижимала тебя, ребенка, к себе? Как она называет тебя, когда прижимает к себе сейчас? Как позволяют себе обращаться к тебе в моменты душевного порыва самые близкие и самые главные для тебя люди? Как называют Малгожату Домагалик те, кто ее любит? Какое имя шепчет на ухо Малгожате Домагалик влюбленный в нее мужчина? А?

Вот какие мысли пришли мне сегодня в голову, когда я думал о значении имени для человека. Выбор имени от нас не зависит, но мы остаемся связанными с ним на всю жизнь. Это самое важное и наиболее часто употребляемое слово, когда речь идет о нас. Для каждого из нас это то же самое, что и звук звонка для собаки Павлова. Как вечная татуировка, которую не выведешь никакими средствами. Не выведешь, потому что она навечно «выжжена» в нашем подсознании. А доступ к подсознанию невозможен (без нашей помощи). Подсознание принадлежит исключительно нам. Пока что. И в подсознании существует все, что у нас ассоциируется с нашим самым глубинным эго. А к нему относится также ассоциативная связь с нашим именем. Эта ассоциация представляется неотъемлемой частью человеческого «я». Даже тогда, когда мы находимся в «перманентном вегетативном состоянии», как называют его умные ученые. Как, например, тридцатилетняя Беатрис, попавшая в аварию на автостраде недалеко от Льежа, но выжившая. Через пять месяцев после ДТП, в результате которого обширные отделы ее мозга очень сильно пострадали, она открыла глаза, но не реагировала ни на какие картины, ни на какие звуки и ни на какие раздражители, что свидетельствовало бы о том, что она хоть что-то ощущает. Она стала просто овощем, выражаясь жестким современным языком. Команда бельгийских и британских неврологов сканировала методом функционального магнитного резонанса (fMRI) мозг Беатрис. Оказалось, что при произнесении имени «Беатрис» в критично поврежденном мозге женщины активизировались те же самые центры, которые активизируются у здоровых людей, слышащих свое имя. Интенсивность свечения этих центров мозга Беатрис была почти идентична интенсивности свечения подобных центров здорового мозга. При произнесении других слов, наверняка известных Беатрис, такой реакции мозга не отмечалось. Имя должно иметь для нас исключительное значение. Даже когда нас, казалось бы, нет. Мне тут же приходит на память показательное дело об эвтаназии Терри Шайво, которой дали умереть в 2005 году после долгого судебного процесса, за которым следил весь мир. Интересно, как выглядела бы картина ее мозга после произнесения в ее присутствии имени «Терри» за пять минут перед отключением искусственного дыхания?

А теперь что касается мужчин, неформальные разговоры с которыми вывели тебя на широкую публику. Честно говоря, у меня всегда было впечатление, что ситуация диаметрально противоположна и что это ты вывела их на широкую публику. Рядом с тобой можно испытывать чувство, которое я называю «гарантией позитивного результата правильно поставленных вопросов». Редко, когда публичных мужчин так классно «потрошат» на тему той стороны их жизни, которая скрыта от публики. А они, кстати, совсем даже не прочь, чтобы эти темы были затронуты. Хотя бы для того, чтобы опровергнуть сплетни или проинформировать мир, что, кроме того что они актеры, они еще разбираются в космологии и тайно мечтают о написании кандидатской диссертации по теории стационарного состояния Вселенной в предельных условиях Большого взрыва (я тоже мечтаю об этом). Тебе в разговорах с ними удается — непретенциозно и элегантно — выудить из них такие признания. Потому что ты, благодаря собственному опыту общения с мужчинами, прекрасно чувствуешь эмоциональное состояние тех, с кем разговариваешь. Все так называемые преуспевающие мужчины в этом состоянии на одной и той же химии: на тестостероне, на адреналине, на кортизоле (гормон стресса) и иногда на эндорфинах (когда они влюблены или всего лишь горят вожделением, что они, к сожалению, часто путают). И это вне зависимости от того, чем они зарабатывают на жизнь — президентством или автогонками. Они тогда превращаются в тех, в кого легко влюбляются женщины. Не только дочери, но и их матери. Успех, тестостерон, адреналин, активность и вожделение — это гарантия как интересной жизни, так и интересного разговора. Им, этим мужчинам, самим любопытно, что они скажут Домагалик, у которой с ними химическое сродство (термин «сродство» существует и в химии). И из этого любопытства они начинают рассказывать тебе такое, о чем не проговорились бы даже во сне. Интересно, а бывало так, чтобы при авторизации интервью с тобой они что-то вычеркнули? Очень сомневаюсь в этом. Попробуй как-нибудь пригласить к себе в программу «Мастер и Малгожата» мужчину, у которого эта химия прошла. Такие пребывают в экзистенциальной летаргии и отличаются от остальных только номером PESEL[6]. Это те, кто проводит время перед телевизором и, перещелкивая пультом каналы, считает, что таким образом что-то меняет в своей жизни. Им, как правило, нечего сказать, или они боятся что-либо сказать, чтобы не выйти из состояния сытой расслабленности. С такими мужчинами не получится никакого разговора. Им знакомы айсберги только по каналу National Geographic, если он у них, конечно, есть в пакете абонемента кабельного телевидения. С женщинами тебе не было бы так же легко. Ты когда-нибудь думала об аналогичном «Мастеру и Малгожате» проекте, построенном на интервью с женщинами?

Цвет волос женщины — афродизиак. Почти такой же, как и алкоголь. Это не подлежит сомнению. Достаточно познакомиться с интересным списком самых дорогих разводов, опубликованным в американском еженедельнике «Реорlе» в конце (кажется, ноябрь) 2006 года. Больше всего на разводах с богатыми мужчинами (главным образом с почти лысыми) заработали, несомненно, блондинки. У большинства из них были не только светлые волосы, но и закачанный в грудь силикон. В этом списке не было ни одной рыжей.

Это свидетельствует о значительном историческом сдвиге в симпатиях мужчин. Опасаюсь, что он мог даже закрепиться на уровне генов. Потому что в свое время именно рыжая женщина была предметом вожделения и олицетворением греха. В прошлый уик-энд я посетил необычную выставку в Штеделевской художественной галерее (Städel Museum; обязательный пункт каждого туриста, заехавшего во Франкфурт-на-Майне). И название у этой выставки тоже было необычным: «Ведьмы и тенеты греха». Выставлялись картины известного немецкого художника Ганса Бальдунга Грина (1484–1545), ученика знаменитого Альбрехта Дюрера. Выставка получила в немецкой прессе славу «непристойной», или, мягко говоря, «противоречивой». Я люблю посещать выставки, на которые СМИ вешают именно такие ярлыки. Особенно если речь идет о художнике, жившем во времена инквизиции (как-то странно и неотвязно это ассоциировалось у меня с современной Польшей). На его полотнах было много как обнаженных, так и полуобнаженных, как ведьм, так и других женщин. Почти все они были рыжими, а в карандашных набросках приходилось угадывать цвет волос. Цвет же лобковых волос был темно-серый. Тем не менее на протяжении всей истории рыжие волосы на голове преобладают. Принятие к сведению этой истины миром лишь вопрос времени. Фирма L'Oreal уже давно поняла это. В ее палитре красок для волос рыжие оттенки явно преобладают.

Сердечный привет,

ЯЛ у Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

я тебя, наверное, виртуально задушу. Ты снова выполнил домашнее задание, да еще какое! Малгожату во мне это радует, а Малгосю нервирует. Малгожата рациональна до боли: длинный мейл от Вишневского лучше для книги, — но Малгося знает, что в наши дни люди читают быстро. Настолько быстро, чтобы хоть и с одышкой, но поспеть за жизнью. Еще пару дней назад я, может, и позволила бы втянуть себя в дискуссию о влиянии цвета волос на состояние финансового счета, который остается женщине в случае развода. Хотя я знаю блондинок, которым цвет шевелюры не помог в процессе раздела имущества. А сегодня я, как и каждая твердо стоящая на земле полька, нахожусь под впечатлением скандала, разразившегося во время встречи Марии Качиньской[7] с журналистками. Я тоже там была и квас пила, а если серьезно, я была соведущей панельной дискуссии о роли и участии женщин в средствах массовой информации. И знаменитое обращение подписала, причем разборчиво, но слышала, что там были и фамилии, не поддающиеся расшифровке. Ты спрашивал, думала ли я о разговорах с женщинами. Несмотря на то что я много раз это делала, предпочитаю беседовать с мужчинами. Потому что с ними, чтобы докопаться до истины, я никогда не колеблюсь. Ну почти никогда… Разговаривая с женщинами, я так не могу. Вернусь на секунду к встрече с супругой президента, именно там я затронула тему, которая не очень приятна моим коллегам, занимающимся политической журналистикой. Я не согласна с их мнением относительно того, что сообщество журналисток искусственно делится на тех, кто занимается политикой, и на всех остальных. Я с этим не согласна и потому наравне с другими на обложке моего журнала появляются Моника Олейник[8], Анита Вернер[9], Юстина Поханке[10]. Я пытаюсь представить их в ином свете. Это женщины, занимающиеся политической журналистикой, что совершенно нормально, и вовсе не следует думать, что они достигли недоступных другим вершин. Некоторые женщины, к сожалению, лицемерно и свысока смотрят на так называемую женскую прессу. Хотя наверняка являются ее более или менее верными читательницами. Эта неискренность входит в противоречие с выражением «быть женщиной — вот что по-настоящему объединяет женщин». Недавно одна из журналисток журнала «Пани» попросила своих коллег по ремеслу рассказать о насилии по отношению к женщинам, но большинство из них отказались, а жаль. Их эта тема не заинтересовала. У них на это не было времени. По-моему, это вершина женской глупости. Поэтому я поклялась, что больше не буду публично отвечать на вопросы о доброй свекрови, удачном отпуске и новом замужестве. А также об абортах, безработице, попрошайничестве, нужде, унижении и… слезах.

Несколько дней назад я получила приглашение принять участие в программе Томаша Секельского, в которой должна была сидеть прямо напротив «самого» — пожалуйста, обрати внимание на кавычки — депутата Вежейского[11]. Мне пришлось отказаться, хотя я искренне об этом сожалела. Если бы был жив Доленга-Мостови[12], ему не пришлось бы придумывать героев своих книг. Я была вынуждена отказаться — выходные мы по традиции проводим в гостях у моей мамы.

И еще одно: Малгожата, которая, как ты пишешь, элегантно и с юношеской беззаботностью задает вопросы известным мужчинам, с удовольствием поговорила бы и с неизвестными. О чем? О том, почему они не хотят увидеть мир, существующий вне телевизора, возле которого они проводят полжизни. Только ни одна женщина не захочет этого читать. Почему? Потому что каждую из них интересует лишь одно: насколько ее мужчина лучше или хуже того, который уже стал «публичным».

Сердечные пожелания тебе, Януш, мужчине, кем-то одомашненному, а для других — ставшему публичным.

Сердечный привет,

М.

Франкфурт-на-Майне, вечер

Малгося,

я не выполняю никаких домашних заданий. Я не планирую заранее продолжительность нашего разговора, а то, что я собираюсь сказать, я хочу сообщить тебе полностью. В противном случае я чувствовал бы себя как некто, оборвавший фразу на середине. А в отношениях с тобой я не хотел бы этого. Мне нравится, когда ты слушаешь меня. И я хочу, чтобы ты выслушивала меня до конца…

Не дослушав меня, ты совершила бы экзекуцию невинного человека. Даже если это была бы чисто виртуальная экзекуция. Поэтому я выступаю против смертной казни. В любом ее конкретном проявлении. А кроме того, мне хотелось бы немного пожить. Хотя бы этот год. Есть для кого. К тому же предстоят важные дела и события, участником и свидетелем которых я хотел бы быть. А ведь только ради таких моментов стоит жить, правда?

Моя старшая дочь, Иоанна, через несколько месяцев получит диплом магистра био-информатики. Я специально пишу через дефис, чтобы подчеркнуть приставку «био». Она будет биологом, биохимиком и информатиком в одном лице. В наше время уметь писать компьютерные программы — слишком мало. Этому можно научиться на вечерних курсах. Сегодня надо прежде всего знать, что можно запрограммировать. Мне очень хотелось бы быть вместе с ней в этот особенный день. И делить с ней радость. А вечером во время выпускного бала я хотел бы в танце сильно прижать ее к себе и шепнуть ей на ухо, как я восхищаюсь ею и люблю ее. Три месяца спустя Иоася поступит в аспирантуру, которая традиционно начинается серией лекций, читаемых аспирантами. Это я тоже хотел бы пережить. Присесть где-нибудь в зале тихонечко и послушать ее лекцию. И хотел бы как можно меньше понять из лекции. Наверное, для отца нет большей причины для гордости, чем дочь, превзошедшая его умом. А ведь кажется, совсем недавно я водил ее в детский садик. А потом рассказывал ей про всякое такое, чего она не знала. Моя маленькая Иоася…

И еще в этом году мне хочется побывать на школьном выпускном вечере моей младшей дочери — Адрианны. Она не интересуется информатикой. Даже той, что стала в последнее время такой модной — с приставкой «био». Кроме сдачи выпускных экзаменов, которые занимают практически все ее время, она умудряется еще и читать. Причем не из школьной программы. Она читает Кутзее, Фрейда, Рильке, Оруэлла, Кертеса, Грасса. И читает их совершенно по-другому, то есть не так, как я. Ее восхищают другие фрагменты, ее внимание привлекают другие повороты сюжета. Она считает, что Фрейд — это «накокаиненный эротоман», Оруэлл сегодня «после Буша кажется персонажем из сказок Андерсена», Рильке «переборщил с этой любовью еще больше, чем Гёте», а Грасс «слишком немецкий и слишком мало польский», а то, что он был в эсэсовских войсках, ее вообще не волнует. Я не помню себя отчетливо в возрасте, когда получают аттестат зрелости, но точно могу сказать, что я был более смиренным. В ней нет кротости. Точно так же, как и во всем их поколении. Их мало убеждает так называемое имя, отмеченное какой-нибудь там наградой, о которой писали газеты, и занесенное в энциклопедии. Синдром утраты авторитетов? Уверенность поколения Web 2.0, что любую ситуацию можно смоделировать? А может, это просто в других словах выраженный обычный юношеский бунт? Что бы то ни было, но мне нравится слушать ее, когда она пытается убедить меня в своей правоте. Отец испытывает замечательные чувства, когда у его дочери есть свое мнение, которое она пытается защищать, Особенно когда речь идет о таких важных вопросах, как любовь, истина или будущее мира. А теперь я вместе с ней волнуюсь и вместе с ней (я уверен в этом) буду радоваться, когда ее вызовут получать аттестат зрелости. Жду не дождусь ее выпускного бала. Я буду там, но только половину ночи. Потом эти все еще маленькие для их родителей мальчики и девочки смешают под столами «Ред булл» с водкой «Абсолют», закурят сигареты и начнут разгульно отмечать то, что бывает только раз в жизни. Это будет знаком, что старшие уже могут спокойно расходиться по домам. И тогда я попрощаюсь с ней. Как всегда, попрошу, чтобы берегла себя, и скажу ей, что помню, как она написала в тетради свое первое слово. И что до сих пор храню эту тетрадь, и что, прежде чем прийти сюда, я достал тетрадь из коробки в подвале и хотел снова все это пережить, вспомнить. Но я не подам виду, что мне очень грустно. Что в жизни все так быстротечно, так внезапно, так бесповоротно. Потому что она должна запомнить меня в тот вечер счастливым. А я именно таким и буду. Быстротечность времени пока ее не касается. Это моя проблема…

Сердечный привет,

ЯЛ

P. S. Прости, что оставляю без комментариев политику. Сегодня она мне безразлична, чтобы не сказать противна. И даже если бы она таковой не была, то я все равно думаю, что встреча с мамой гораздо важнее любой политики. Ты была права…

Париж, воскресенье, вечер

Януш,

я в Париже, остановилась в легендарном отеле «Costes», заполненном fashion victims[13], рядом с площадью Вандом, и, лежа на неприлично широкой кровати, улыбаюсь своим мыслям. Вот я и дожила до того момента, когда без профессиональных комплексов и дырки в кармане могу приехать в Париж на встречу с Паоло Коэльо. Журналистка встречается с писателем. Я уже поужинала и просматриваю свои записи, готовясь к завтрашней беседе с ним. С моим «Мастером» я познакомилась семь лет назад в Польше, когда он еще не был у нас таким гуру мудро прожитой жизни, каким, без сомнения, является сейчас. Я отнюдь не имею в виду наших критиков, которые считают его ловким графоманом. Так ведь проще. Бедные читатели снова не поняли, что написанное им плохо, низкопробно, никуда не годится. Помню, как несколько лет назад мы ждали Коэльо в посольстве Бразилии в Варшаве, тогда появился молчаливый и как будто пристыженный нашими ожиданиями человек. Видимо, он заметил по нашим взглядам, что мы рассчитывали увидеть кого-то другого, более представительного, а на пороге стоял одетый в черное невысокий мужчина пятидесяти с небольшим лет. В любом случае тогда особенного ажиотажа не было. Пару дней спустя мы сидели с ним за кофейным столиком, и он сказал, что, наверное, никогда не будет полностью соответствовать ожиданиям других людей, потому что он такой, какой есть, и хочет быть таким. Другим он не будет. Это значит, что он хочет быть собой и сделает все, чтобы не утратить детской непосредственности. Ну что ж, завтра мы снова встретимся, и мне очень интересно, кто откроет мне дверь: Коэльо, которого я помню, или некто, продавший сто миллионов экземпляров своих книг.

С уважением,

М.

P. S. Я уже знаю. Знаю ответ на вопрос, который интересовал меня вчера. Коэльо, на счетах которого миллионы долларов, остался таким же простым и веселым человеком, каким я его помню. Он тщеславен, потому что ему хочется получаться на фотографиях более высоким, чем он есть на самом деле, остроумен и иногда — любопытен. В доме, помимо нас и съемочной группы, находятся еще его жена Кристина и уже взрослая дочь. Обе, кажется, все время смотрят на главу семейства. Но, судя по их лицам, это никому не мешает. (Если я забуду, то напомни мне об отрывке из книги «Пророк» Джебрана[14], посвященном работе.) Паоло поделился со мной замыслом своей новой книга. Это тайна, но тема очень интересная. Здорово иметь какой-то секрет с Коэльо. Даже если критики… вот именно. Позже, после разговора, Коэльо достал на улице кредитную карту, чтобы доказать двоим юношам, что они не ошиблись и он действительно тот знаменитый писатель, который написал «Алхимика». Они не очень-то в это поверили.

Франкфурт-на-Майне, вторник, вечер

Мадам М.,

улыбающаяся своим мыслям женщина, возлежащая вечерами на просторном ложе где-то в Париже. Необычная картинка для каждого мужчины, не лишенного воображения. Как мотив некоторых полотен Эжена Делакруа…

Что я такое пишу?! Вовсе не «где-то в Париже», а буквально в паре шагов от Вандомской площади! Или вблизи от этой площади, или прямо на ней произошла (и наверняка постоянно происходит) масса исторически значимых событий. В доме № 12 умер Фредерик Шопен (с которым Делакруа был в дружеских отношениях), в том же самом доме Наполеон III (внук знаменитого Наполеона Бонапарта) познакомился со своей будущей женой Евгенией де Монтихо. Здесь, на этой площади, парижские коммунары попытались низвергнуть политическую систему, к счастью, низвергли только памятник. На западной стороне площади, в доме № 15, находится знаменитый отель «Ритц». В постелях этого отеля спали (и не только) в числе многих великих также Коко Шанель, Эрнест Хемингуэй и Марсель Пруст. Из этого отеля вечером 31 августа 1997 года в свой последний, трагический путь отправилась принцесса Диана.

Есть люди, для которых бурная история этой площади не имеет никакого значения. Площадь известна им только по соблазнительной атмосфере декаданса, окутавшей отель «Ритц», и по покупкам (тем, разумеется, у кого достаточно для этого денег) в магазинах, расположенных на площади. На Вандом покупают в основном украшения. Зачастую их можно купить значительно дешевле в другом месте, но купленные на Вандомской площади имеют особое символическое значение. Для многих людей важно не только, что куплено, но и где куплено. Может, я тщеславен, но для меня это тоже имеет значение. Только не в отношении украшений. Кто-то подсчитал, что в Париже на квадратный метр больше всего каратов бриллиантов и граммов золота или платины приходится именно на Вандомскую площадь. Это относится также к ювелирам, для которых название этой площади на их визитке — лучшая рекомендация, с которой считаются и в Нью-Йорке, и в Москве, и в последнее время даже в Дубае. О ювелире (а собственно, о его жене) с Вандомской площади был снят интересный фильм «Вандомская площадь» (1998 год, режиссер Николь Гарсия). Тяжелая, держащая в напряжении небанальная история любовного треугольника с прекрасной Катрин Денёв в главной роли. Если тебе представится возможность посмотреть его, очень рекомендую.

Каждый раз, как только я оказываюсь в Париже, я пытаюсь хоть сколько-нибудь времени провести на Вандомской площади. Я стараюсь оказаться там поздним вечером или ночью. Чаще всего я сажусь за столик в кафе и наблюдаю за людьми или прислушиваюсь к их разговорам. Если они вообще о чем-то разговаривают. Я заметил, что люди все реже разговаривают друг с другом, даже французы, которые справедливо считаются гораздо более разговорчивыми, чем, например, поляки или тем более немцы. Даже они часто лишь сидят рядышком и молчат. Что это? Доказательство взаимопонимания без слов или свидетельство отсутствия слов, необходимых для взаимопонимания? Но тогда должны были бы встретиться их глаза или руки. Пусть даже на мгновение. Но и этого нет. А может, это состояние истинного единения? Без слов, без прикосновений и взглядов? Тебе случалось когда-нибудь соединяться с кем-нибудь таким способом?

Интересно, что об этом думает Коэльо. У него должен быть (свой) ответ. Или даже все (свои) ответы. В последнее время Коэльо кажется мне психотерапевтом, проповедником, философом, пастором, католическим духовником, буддистским монахом, племенным колдуном вуду и раввином в одном лице. Но труднее всего назвать его писателем. Коэльо превысил критическую массу присутствия. Он скорее морализирующий авторитет, чем автор. Иногда я читаю его блог в Интернете. Сказания и легенды (язык не поворачивается назвать это историями), которые он там выкладывает, — это как отрывки проповеди из какой-то космически-космополитической мессы в виртуальном храме всех вместе философий, религий и верований. Но из-за того, что все это так переполнено всем, оно меня совершенно не трогает. И других наверняка тоже нет. Если бы кому-нибудь когда-нибудь пришло в голову написать Библию заново, то он должен был бы поручить это Коэльо. Это был бы бестселлер посильнее Коэльо, «Гарри Поттера» и Моисея, вместе взятых.

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

если не хочешь, не пиши о политике, тем более что произошло именно то, что должно было произойти. Наконец-то. Лишь бы стало проще, лучше и нормальнее. Поразительно то, что, когда речь заходит о важных вещах, нам, полякам, становится не все равно. А когда нам не все равно, то мы можем влиять на происходящее. Несбыточные мечты и в очередной раз разбуженные надежды. Надежды на нормальную жизнь.

Иду спать, потому что уже очень поздно. На прощание отрывок из полюбившейся мне в последнее время книги: «Труд — это любовь, которая видима. И если ты работаешь без любви и песни своей не полюбил, будет лучше, если ты оставишь работу, и сядешь у ворот храма, и будешь просить милостыню у тех, кто работает с радостью. Потому что если ты печешь хлеб с безразличием, ты печешь горький хлеб, который насыщает только наполовину. И если ты давишь виноград с неохотой, то твоя неохота перегоняется в яд твоего вина. И если ты поешь даже как ангел, но любви нет в твоем пении, ты только заглушаешь голоса дня и ночи в ушах других людей». Так пишет Халиль Джебран в «Пророке». Этим отрывком зачитывался Боб Дилан, а поколение «детей цветов» повторяло вслед за ним: «Люби ангела своего, иначе заглушишь голоса дня и ночи».

Спокойной ночи.

С уважением,

М.

P. S. Я всегда голосую в старом Жолибоже[15]. Если кому-то кажется, что прежней Варшавы уже нет, то достаточно в такой день, как сегодня, съездить туда и побродить в окрестностях музыкальной школы. Там ваши сомнения в том, что кому-то в этой стране еще до чего-то есть дело, исчезнут, и у вас безумно возрастет чувство гражданского долга.

Амстердам, пятница, вечер

Малгося,

«И если ты работаешь без любви, и песни своей не полюбил», — повторяешь ты за Джебраном.

Все время, которое я провел здесь, в Амстердаме, я думал (что, как ты вскоре убедишься, имеет свое значение), насколько же самозабвенно можно уйти с головой в работу, насколько высокотоксичной может оказаться любовь к работе и насколько сильно она может овладеть нами, ослепить, изолировать от мира, от друзей или даже от тех, кто нас любит, от самых близких. Причем этой «любовью к труду» человек добивается не столько пресловутой «рыбки из пруда» в виде славы, денег или популярности. Многие горят беззаветной любовью к своей работе, потому что она — единственное место, где они могут реализовать себя. Так, согласно данным престижного экономического немецкого еженедельника «Wirtschafts Woche» (анкета от ноября 2005 года), свыше 28 % мужчин, работающих на руководящих должностях, признались в том, что никогда не выезжают в отпуск более чем на неделю. Не потому, что им нельзя (в Германии отпуск — это своего рода священная корова), а потому, что после недели они начинают скучать, ощущать пустоту, меланхолию и даже впадать в депрессию. В случае с женщинами этот показатель составляет около 14 % для незамужних и 8,5 % для замужних. Они летят на Фиджи, Корсику, Гавайи или на Маврикий. Рядом с ними дети, партнеры или друзья. Они начинают день с массажа в SPA-центре, в середине дня ныряют среди самых красивых рифов и завершают свой день ужином на яхте, с вином, ценой которого они могут позволить себе не интересоваться.

И, несмотря на все это, они не чувствуют себя реализованными. Перед SPA они тайно проверяют свои BlackBerry[16], собирая самые последние мейлы, после ланча занимаются серфингом на ноутбуке по интернет-странице своей фирмы, а вечером, когда солнце уже зайдет и вино начнет действовать, они, вместо того чтобы думать о романтической прогулке или о сексе на пляже, начинают думать о проектах, которые оставили. А когда они вернутся после отпуска в Дюссельдорф, Берлин, Мюнхен, Гамбург или Франкфурт и у них не получится придумать никакого разумного предлога, чтобы немедленно полететь к себе в офис, они будут радоваться утру следующего дня, как дети Рождественскому сочельнику (да я и сам такой!).

На следующее утро на работе, у офисной кофе-машины, они перед секретаршей или перед сослуживцами станут прибедняться, что, дескать, «всего какая-то неделя», неуклюже пытаться оправдать свой загар и, с чашкой кофе, которая по сравнению с теми, что они пивали последние семь дней, кажется сердечными каплями для котов, счастливые, вернутся к своему рабочему месту за стол. За которым и осуществляются. Приблизительно 7 % (мужчин), опрошенных еженедельником «Wirtschafts Woche», на вопрос, были бы они готовы развестись, если бы пришлось выбирать между работой и семьей, ответили утвердительно. Совсем неплохой результат. В среднем в каждом обществе количество психически больных превышает 8 % (по данным Американского психологического общества, безусловного авторитета в этой области). Здесь процент ниже восьми.

Правда, «Wirtschafts Woсhe» не спросил в своей анкете про готовность отдать жизнь работе, но я уверен, что нашлись бы такие, кто и на этот вопрос ответил бы утвердительно. Представить жизнь, которая имела бы смысл без работы, для них еще менее возможно, чем собственные похороны. Впрочем, многие умирают «на работе». В некоторых профессиях такой вариант даже вписан в контракт. Сообщения о смерти фоторепортеров, которые ради «хорошего снимка» настолько забываются, что могут осиротить свою семью, появляются в последнее время очень часто. Я с ужасом смотрел выложенные в Интернете кадры, на которых убивают японского фоторепортера во время беспорядков в столице Бирмы.

«Если ты печешь хлеб с безразличием, ты печешь горький хлеб, который насыщает только наполовину…» — так ты пишешь дальше, цитируя Джебрана.

Ну и что? Значительно более важным мне представляется индивидуальный чувственный голод. Глобальный чувственный голод — всего лишь ситуационная филантропия. Может, разделяя мое мнение, влюбленные в свою работу матери в туалете своей фирмы (посматривая по сторонам, нет ли где случайно камер наблюдения) тайком сцеживают молоко и отсылают его в пластиковых бутылочках с таксистами домой, чтобы няни накормили детей. У них есть грудное молоко, у них есть деньги на самых дорогих в городе нянь, на такси шесть раз в день, вызываемое на четыре разных адреса, но у них совсем мало времени. Влюбленные в свою работу, они распределяют свое время и свою любовь в соответствии с таблицей Excel, с календарем и звонком сотового телефона.

А потом, подгоняемые эсэмэской, они находят это небольшое количество времени. В мраморном туалете с музыкой и разлитым в воздухе ароматом роз они сцеживают молоко из своей груди, пакуют его в цветной пластик бутылки, вставляют в сумку-термос и бегут к такси, которое уже ждет на стоянке перед зданием работы. Если до дому недалеко, то молоко попадет в руки няни и в рот младенца еще теплым.

Я все думал над этой маниакальной любовью к работе. Если бы я был на исповеди, то признался бы в ней в первую очередь, как в самом главном моем грехе. В общем-то, никаких других грехов за собой я не знаю. Или они настолько несущественны, что я их даже не замечаю. И это тоже одно из отличий влюбленных в свою работу. Эти люди хоть и верны в супружестве, но крайне греховны, несмотря на то что за ними числится только один грех. Его даже трудно выделить из списка семи главных. Легче всего подверстать его под первый грех, под гордыню. Этот грех никогда меня не подводит (на исповеди). На него всегда можно сослаться.

Я раздумывал об этом здесь, в Амстердаме. Здесь расположена так называемая штаб-квартира моей фирмы. Отсюда каждый месяц на мой счет перечисляют зарплату. Здесь нас обучают, как эффективнее реализовывать проекты. В течение десяти часов ежедневно нас «соблазняют», прибегая к утонченной социотехнике, к новейшим мотивационным моделям и всему тому, что предлагает им наука об «оптимальном использовании людских ресурсов». В течение четырех дней они еще больше пытаются влюбить нас в себя и в работу, которую мы выполняем для них. К вечеру я уже заполнен этим под завязку. Мне совсем не хочется быть человеческим ресурсом. Особенно по вечерам. В Амстердаме. Я выхожу один из отеля и гуляю вдоль канала. Прохожу мимо ярко одетых людей, которые, скорее всего, никогда не слышали о любви к работе. Они смеются, держатся за руки. Мне они кажутся более счастливыми, чем я. Это легко. Потому что я ни капельки не счастлив.

На повороте канала, за первым мостом, есть уютное кафе. Выпью кофе, закурю, оторвусь на какое-то время…

Сердечный привет,

ЯЛ, Амстердам

Варшава, суббота, вечер

Януш,

каждое твое письмо убеждает меня в том, что мужчины все-таки отличаются от женщин, и, хотя мы, как мне кажется, прекрасно друг друга понимаем, многое нас разделяет. Может быть, какие-то оттенки, или, если тебе угодно, нюансы. Когда я цитировала Джебрана, мне и в голову не пришло то, о чем пишешь ты, — трудо-зависимость. Я думала о том, какое счастье — получать удовольствие от того, что ты делаешь, вне зависимости от того, чем ты занимаешься. С удовольствием воспитывать детей, писать докторскую диссертацию, подавать кофе или читать книги. Только это спасает от халтуры, только понимание смысла своей деятельности позволяет человеку чувствовать себя хозяином своей жизни. Потому что, как прекрасно написал Маркес в своем романе «Любовь во время чумы», «жизнь еще больше, чем смерть, не знает границ». Ты пишешь, что большое значение имеет индивидуализм, или, как ты выразился, индивидуальный голод. Конечно. Вчера я была на премьере спектакля «Женщины в критической ситуации» по пьесе Джоанны Мюррей-Смит[17]. Снова в Театре Янды. На сцене, мягко говоря, трагические биографии невесты, замученной постоянными беременностями матери, вдовы (в этой роли поразительная Дорота Помыкала), обманутой мужем любительницы кактусов и артистки, только что пришедшей в себя после запоя. Смешно, грустно, безнадежно, и где-то в конце туннеля — свет. Сижу в пятом ряду, осматриваюсь. Передо мной — бывшая жена известного актера, справа — моя знакомая, которая два года живет с мужем женщины, не дающей ему развода, и она тоже здесь. Рядом с моей знакомой сидит очень красивая женщина, которая никогда не была замужем. Возле нее тоже очень красивая дама средних лет, недавно разведенная. Смотрю налево и краем глаза вижу красотку, некоторое время назад брошенную, а рядом сидит ее подруга, которая уже давно пытается устроить свою жизнь. И между ними я, за плечами которой три брака. Кто сидел на других местах, не знаю, но что-то мне подсказывает, что могло быть похоже. Таким образом, индивидуальный чувственный голод — явление довольно распространенное. Что же может спасти нас от столь массовой болезни? Любовь к своему делу. Даже если ты просто печешь хлеб «И если ты поешь даже как ангел, но любви нет в твоем пении, ты только заглушаешь голоса дня и ночи в ушах других людей». Прекрасное выражение. Я в очередной раз цитирую Джебрана, хотя мне не по пути с поколением «детей цветов».

С уважением. Не грусти…

М.

Франкфурт-на-Майне, вечер

Малгося,

когда я читал Джебрана, я вовсе не думал о трудоголизме. Во время чтения Джебрана приходят мысли о быстротечности жизни, о начале и конце, о музыке, о мудрости, о близости и о свободе. Ассоциация с работой и зависимостью от работы пришла раньше. Прежде, чем я прочитал все. Эту ассоциацию подсказали мне процитированные тобой фразы, вырванные из контекста. Мне она показалась важной, и я не хотел упустить ее. Мне нравится делиться с тобой ассоциациями. Я не хочу, чтобы они ускользнули от меня прежде, чем я поделюсь ими с тобой…

Если мне удалось утвердить этим твою убежденность в несхожести мужчин и женщин, то очень хорошо. Эти различия — никакие не нюансы или оттенки, как ты это называешь. Это сама суть дела. Мне так кажется. У мужчин возникают совершенно другие ассоциации, чем у женщин. И это порой приводит к недоразумениям. Но чаще всего — к восхищению и очарованности. Меня, например, мир женских ассоциаций весьма интригует.

«Женщины в критической ситуации», Джоанна Мюррей-Смит: я немедленно «погуглил» эти данные в Интернете. Я, к сожалению, не могу бывать в театре у Янды. Слишком далеко или, вернее, слишком мало времени. Но, как оказалось, драма Мюррей-Смит доступна и здесь, во Франкфурте. В казармах американской армии, которая продолжает оставаться в окрестностях Франкфурта, все еще есть свои видеотеки. Нет больше генералов, но все еще остаются диски DVD. Похоже на то, что американские солдаты — что меня ничуть не удивляет — больше нуждаются в телевизорах, чем в генералах. Из кучи идиотских американских ситкомов там можно откопать и настоящие бриллианты. Такие, например, как записанные на DVD драмы Мюррей-Смит. Я раскопал. Взял на неделю все, которые у них нашлись. Однако во время их просмотра у меня не было такой «интересной» зрительской аудитории. Передо мною не сидела жена известного актера, да и за ней не было никакой ее подружки — «очень красивой дамы средних лет, недавно разведенной», и сбоку тоже ни одной из «некоторое время назад брошенных». Но, внимательно всматриваясь и вслушиваясь в пьесы Мюррей-Смит, я не мог не вспоминать о твоей зрительской аудитории. Пьесы Мюррей-Смит работают именно в такой аудитории. Я пришел к выводу, что она была — в смысле статистики — очень и очень средней. По крайней мере именно это говорят исследования — по сути, исследования посредственности на репрезентативной выборке — многих занимающихся научными наблюдениями за межчеловеческими отношениями. От сексологов, социологов, антропологов и очень многих других «ологов» вплоть до теологов.

Большинство этих исследований ставит своей целью выявить некую регулярность и повторяемость. То есть преобладающую среднюю, или стандарт, на который позже можно сослаться. Если кто-то сочтет нас соответствующими критериям таких исследований, то, по сути дела, он подтвердит тем самым нашу посредственность. Такое ощущение — во всяком случае для себя лично — я не могу назвать приятным. Я принадлежу к замечательному большинству тех, кто желал бы находить подтверждения своей исключительности, неповторимости, единственности и абсолютной уникальности. Я ведь писал тебе, что постоянно грешу гордыней…

Сегодня я понял, что, в сущности, все исследования касаются поисков посредственности. Ученые, конечно, стараются найти среднюю, доминанту, тенденцию, регулярность. Им это необходимо для создания теории, для того чтобы заявить, что нечто исследовано, описано или в научном плане познано и что нужна теория. Без теории трудно остановиться в поисках и заняться чем-то иным. А некоторым ученым без теории трудно даже заснуть. Они хотят. Они обязаны. Они стремятся усреднить мир. Они желают определить среднюю. Среднюю продолжительность жизни, среднюю длину члена, среднюю длительность поцелуя, полового акта, средний объем эякулированной спермы, среднюю продолжительность оргазма или среднее количество партнеров или партнерш в течение года, месяца или всей жизни. Спроси, пожалуйста, при первом же удобном случае нашего доброго знакомого, сексолога, профессора Збигнева Издебского, каждый день занимающегося такими усреднениями, спроси, что больше всего занимает его в его работе. Драма обманутой жены, которая сидит перед ним и рассказывает историю о постоянных мужниных изменах с новыми и новыми и все более молодыми девушками, или количество этих девушек? За год, за месяц, за квартал. Как ученого. Не как мужчину или отца. Думаю — и на этот раз тоже как ученый и как мужчина, — что, наверное, все-таки их количество. И видимо, Издебский прав: таблицы Excel заполнены количественными данными, а не записями драм обманутых женщин.

И теперь вдогонку к комментарию о пьесе Мюррей-Смит. У мужчин другие ассоциации, чем у женщин. Это правда…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

P. S. В последнее время я все чаще грущу. Может, виной этому серость за окном, а может, осознание быстротечности жизни. Подходит к концу очередной год. Я не люблю, когда что-нибудь заканчивается. Это ввергает меня в беспокойство…

Варшава, вечер

Януш,

прочитала твой постскриптум. Ты не поверишь — хотя почему ты не должен поверить, — как раз сегодня я убеждала одного человека в том, что больше всего люблю именно эти месяцы в году: мрачные, без солнца, слегка морозные, — и даже метель мне не мешает. В это время за окном все приобретает приятные очертания, и я никуда не спешу. Книги тоже читаются по-другому. С большим вниманием к автору. Некоторое время я жила на севере Финляндии и не могла не заметить, что царящая там унылая атмосфера очень плохо действует на жителей, а белые ночи моментально улучшают их самочувствие. Тогда я укладывала чемоданы и возвращалась на родину, лишь бы мною не завладела хандра. Разве может быть что-нибудь хуже, более угнетающее, чем пустые, как после атомного взрыва, улицы? Да еще залитые полярным солнцем… Несколько дней назад в один и тот же день была убита Беназир Бхутто[18], умер Ежи Кавалерович[19], а два часа назад на бегущей строке TVN-24 я прочитала, что не стало отца моего бывшего мужа. Странное ощущение — узнать с экрана телевизора о смерти человека, с которым ты был близко знаком. Словно кто-то нарушил мое личное пространство, вторгся в мои воспоминания и связанные с ними эмоции. С другой стороны, это своего рода memento[20]. Даже если ты заслуживаешь того, чтобы о твоей кончине сообщили средства массовой информации — а те делают это обычно через несколько дней, лишь иногда спустя несколько часов, — то, по сути дела, вне зависимости от того, кто ты, твоя смерть ничего не изменит, жизнь будет продолжаться. Рано или поздно между никому не известным господином X и знаменитым господином Y появится знак равенства. Можно ли в этом найти утешение? Это зависит от того, хочешь ли ты утвердиться в собственной обыкновенности — ты такой же, как и другие, — или задумываешься о том, что происходит в течение нашей жизни, а не после её завершения. Неплохо было бы разобраться, почему мы стоим на месте, и не терять время, которое нам осталось, на огорчения по поводу капель дождя на стеклах. Да, я упрощаю. Я только что прочитала книгу «Живи сейчас!» Экхарта Толле. То, о чем пишет этот новый немецкий философ, можно заключить в нескольких словах: счастье не в прошлом и не в будущем. Счастье — это мгновение, которое мы проживаем в данную секунду. Научись его замечать. Сейчас, а не вчера или завтра. Как к этому прийти? Прежде всего нужно справиться с потоком своих мыслей и понять, что наши мысли — это не мы. Постоянный диалог, который происходит внутри нас, как правило, основывается на конфликте и без конца отдаляет нас от того, что происходит сейчас. Он не позволяет нам проживать жизнь. В особенности если поток наших мыслей все время возвращается к прошлому — воспоминаниям, эмоциям, образам и людям, — отделяя нас от нас самих, нынешних. То же происходит и с будущим. Стоя утром под душем, вместо того чтобы концентрироваться на шуме воды, ты мысленно составляешь план на целый день. Именно в этот момент ты и упускаешь жизнь. Что-то в этом есть. Как пишет Толле, настоящий смысл жизни заключается в ощущении единства с тем, что происходит сейчас. Когда ты чувствуешь, что не ты живешь своей жизнью, а жизнь живет тобой. Только тогда жизнь становится танцором, а ты — танцем. Ты становишься чем-то большим, чем тело и душа. Вот так!..

С уважением,

М.

P. S. Я решила последовать советам Толле, и, сев в машину, первым делом открыла окно и пару минут смотрела на падающие с деревьев листья. Попробуй. Но если ты поймаешь себя на мысли, что ты чувствуешь, а не думаешь об этом, значит, ты уже думаешь об этом, в таком случае придется начать игру сначала.

Дрезден, отель Хилтон, суббота, вечер

Малгося,

из окна гостиничного номера видна толпа на площади перед церковью Фрауэнкирхе в Дрездене. Сижу в кресле у окна во всю стену. С бокалом немецкого рислинга. Слушаю Шумана. Смотрю на величественное здание этой церкви. Фрауэнкирхе, центр Дрездена, Германия…

Для немцев это символическое место. Даже если в подсознательном покаянии они никогда не говорят об этом во весь голос, то во всяком случае думают об этом месте как о символе своих страданий. Я так не думаю, хоть и живу в их стране уже более двадцати лет. Я не могу идентифицировать себя со страданиями немцев. С этим историческим страданием. Современное, актуальное, из сегодняшних газет я ощущаю так же, как и они, а прошлое — нет. Так это, видимо, и останется. Я читаю и слушаю все, чтобы убедиться, что я ошибаюсь. Несмотря на это, я по-прежнему считаю, что церковь и чуть ли не весь город вокруг нее разрушены бомбардировками и сровнены с землей в ходе двух авианалетов в течение одной ночи, с 13 на 14 февраля 1945 года, в справедливом акте. Меня не убеждают данные о количестве бомб, которые англичане и американцы сбросили на этот город. Меня не убеждают утверждения историков и политиков, что, дескать, не было здесь никаких войск, никакой работающей военной промышленности, производящей вооружение для агонизирующей Германии, и что город был всего лишь лазаретом, переполненным беженцами с востока. Официальной целью февральских налетов на Дрезден был железнодорожный вокзал. Но когда утром 15 февраля 1945 года солнце взошло над Дрезденом, здание вокзала стояло нетронутым. А город вокруг вокзала перестал существовать. Через несколько дней оказалось, что на кладбищах не хватает мест для всех погибших. И во избежание эпидемии трупы сложили в огромный костер и сожгли на городской рыночной площади. Такой публичный крематорий. Рядом с грудой камней, оставшихся от Фрауэнкирхе…

Большинство туристов, приезжающих в Дрезден, не думают о том, о чем я размышляю сейчас. Потрясенные, смотрят они на черно-белые открытки, снятые со стеллажей перед магазинчиками вокруг площади Ноймаркт, на которой стоит Фрауэнкирхе. Фотографии с руинами 1945 года смотрят с интересом и кладут назад. Им не нужны призраки страшного прошлого. Они приезжают сюда провести беззаботный уик-энд, посмотреть на архитектуру города, восстановленного с немецкой скрупулезностью, сходить на концерт в филармонию (одну из самых знаменитых в Германии), посетить Дрезденскую галерею, взглянуть на истинную жемчужину итальянского Ренессанса — Сикстинскую Мадонну кисти Рафаэля. Эта культовая картина дошла до Дрездена — и осталась там навсегда — во второй половине XVIII века, будучи купленной в Италии… польским королем Августом III Саксонским, которого называли Толстым или Ленивым. Я все ждал, когда же экскурсовод расскажет об этом. Так и не дождался. Для немцев Август III исключительно саксонский курфюрст. У немцев есть комплекс по отношению к Польше. Наверняка.

Я остался один перед этой картиной, когда группа немецких экскурсантов пошла за экскурсоводом. Ты наверняка видела эту картину здесь, в Дрездене, не так ли? А если не здесь, то на одной из ее бесчисленных репродукций, которые часто вешают в костелах. А еще выкладывают в Интернете. В виртуальной частной галерее Билла Гейтса — того, что от «Майкрософта», — она тоже есть. В нижней части картины находится фрагмент, который в наше время превратился в своего рода икону. Почти полтысячелетия после его создания Рафаэлем (в 1512/1513 году). Это характерные личики двух маленьких задорных крылатых ангелочков, задумчиво уставившихся на Иисуса, которого держит на руках Мария. Сегодня они везде. Растиражированные на открытках, нанесенные на кружки и чашки, воспроизведенные с максимальным оптическим разрешением на плакатах, вытатуированные на грудях молодых девчат, прикрытых куцыми, не закрывающими живот маечками, на картонных подставках под пивные кружки, на игральных картах, на обоях гостиничных номеров, на обоях компьютерных мониторов, на трусиках и лифчиках, которые носят на пляж, например, в окрестностях Дубая, залитые плексигласом в брелочках, кулончиках и тому подобном. Не доводилось мне видеть их пока только на водочных этикетках. На водке их нет даже в Польше! Но это лишь вопрос времени. Надеюсь, этим самым я не подбрасываю маркетинговую идею какому-нибудь из производителей водки. Польша ассоциируется в мире, наверное, больше всего с ангелами и водкой.

Эти два ангелочка для меня — самый человечный элемент аллегорического полотна Рафаэля. Два ребенка, которым наскучило патетическое представление, устроенное в связи с рождением другого ребенка. Они не понимают, почему им нельзя поиграть с мальчиком, который сейчас на руках у матери. Такой же, как и они, мальчик. Почти такой же…

Я прилетел в Дрезден, потому что приступаю к написанию новой книги. История, которую я в ней изложу, начнется именно здесь. В нескольких сотнях метров от Фрауэнкирхе. В ночь с 13 на 14 февраля 1945 года. Я хочу побывать в тех местах, которые буду описывать…

Сердечный привет,

ЯЛ, Дрезден

Варшава, вечер

Януш,

я должна делать вид, что не знаю, какую книгу ты хочешь написать, но ведь ты рассказал мне о своем замысле по телефону. Так что я знаю и по крайней мере, таким образом, попробую убедить читателей, что наши ежедневные мейлы — никакой не маркетинговый ход и уж точно не конфабуляция, приносящая прибыль издателю. А поскольку я поклялась, что не выдам, над чем ты вот-вот начнешь работать, я, как ребенок, говорю: знаю, но не скажу. Нет, я не хотела бы быть маленькой девочкой — на тот случай, если ты захочешь меня спросить, не тоскую ли я по детству. Нет, не тоскую, и, хотя оно было переполнено родительской любовью, я определенно предпочитаю быть взрослой.

Что касается налетов на Дрезден и Гамбург, то в моей польско-немецкой семье тоже случались подобные разговоры. Действительно, немцы особенно эмоционально требуют от других признать, что во время тех трагических событий они тоже потеряли родных. Они не могут понять, что настоящие жертвы того времени не смогут этого принять. Это невозможно…

Вчера мы были на ужине у друзей. Среди гостей был девяностотрехлетний мужчина. Полный жизненных сил, энергичный, очень доброжелательный. Более доброжелательный, чем сидевшие за столом немцы. В какой-то момент один из них спросил, были ли долгожителями и его родители. «Нет, они погибли в Освенциме», — ответил старик. И как в такой ситуации должен чувствовать себя немец? Задавший вопрос схватился за голову.

Вот именно.

С уважением,

М.

P. S. Ты заметил, что добро рано или поздно одерживает верх над злом, как бы банально это ни звучало? «Правда в огне не горит и в воде не тонет!» — восклицали мы в детстве, гуляя во дворе. А потом каждый из нас в порыве солидарности кричал: «Мама, брось мне, пожалуйста, сладкий хлебный мякиш». Каким чудом он оказывался в наших руках, не помню. Почему в нас тогда не возникало желание отличаться от других? Прав Коэльо — надо постараться сохранить в себе детскую непосредственность… Понравился бы мне сейчас хлеб, размоченный в подслащенной воде? И смогла бы я его поймать?

Волимеж, Нижняя Силезия, Судеты, воскресенье, утро

Малгося,

для одних это конец света. Для других — начало. А для третьих — вообще весь мир…

Большинству приезжающих сюда приходится долго искать. Описание на Google Maps не слишком детальное. То ли спутник не дает точных данных, то ли картограф-программист Google теряется на местности. Гости ходят вокруг да около, блуждают. Менее гордые звонят. До одиннадцати раз. Это в среднем. Некоторые больше. Плюсом этого места является также то, что сюда трудно попасть. Сюда не протянут кабель стационарного телефона. Для телефонистов Волимеж не представляет такого финансового интереса, ради которого стоило бы через поля тянуть кабель и ставить серые будки подстанций. Однако мачты GSM кое-где есть. Не знаю где, может, в Свече, может, в Победной, а может, в Гебултове. Вероятнее всего, и тут и там. Потому что их должно быть минимум две. Где-то они наверняка есть. Не далее чем за восемь километров от старого деревянного стола с сучковатой столешницей, за которым я сижу с ноутбуком. Иначе невозможно образовать сот. Сот — отсюда и название телефона «сотовый» — возникает тогда, когда приемники и передатчики двух станций покроют территорию своими волнами. Волимеж, к счастью, покрыт, и на пересечении двух волн определились мои координаты за столом. Поэтому мне доступен Интернет и я могу писать тебе. Вино, огонь и Интернет. Помнишь? Это три главных изобретения человечества. Сразу после них идет GSM, потом изобретение Гутенберга и где-то следом Google.

Мой запеленгованный стол и ноутбук хозяев стоит на конце света или в его начале, в здании старой, оставшейся после немцев школы, перестроенной под пансионат. Люди, для которых мир и начинается, и продолжается, и заканчивается в этом месте, назвали его «Алхимик». Очень удачное название. Алхимия символизирует извечную человеческую мечту и появляется тогда, когда подводит химия. На какое-то время начинает казаться, что людям удалось осуществить мечту и они выплавили настоящее золото из чугуна или меди. Пока ты в «Алхимике», можно жить с такой убежденностью. С ней там и живут. Этим золотом здесь являются Спокойствие, Тишина, исчезновение Времени и Космическая Удаленность от грохота мира. Всё с большой буквы. Как имена собственные. Уникально присущие только этому Месту. Здесь можно быть «вне». Вне зоны доступа, вне давления со стороны производственной необходимости, сроков и обязательств. Здесь можно быть вне плана. Временной горизонт чего-то такого, как план, простирается здесь не далее чем на час. Что будет потом — увидим в свое время. А не увидим — ничего страшного…

И здесь можно ни о чем не знать. Да здесь и не хочешь ни о чем знать. Если родится очередной Бог, то соседка и так прибежит и расскажет об этом. Или пролает об этом собака и промяучит кот. Здесь можно заняться собой. Без планов, без часов и без прерывистого дыхания мира тебе в затылок.

Я проведу здесь несколько дней. С близкими мне людьми, с которыми мне хочется поговорить и которых мне хочется слушать. Ноутбук на столе — всего лишь минутная слабость характера. Я не смогу совсем забыть химию, которая все-таки не алхимия…

Бросай все и приезжай сюда. Коты уже знают тебя. Я рассказал им о тебе.

Сердечный привет,

но с несколько другой сердечностью,

ЯЛ, Волимеж

Варшава, вечер

Януш,

это, должно быть, такое место, о котором люди говорят, что там дьявол желает «спокойной ночи». Но я тебе завидую. Хотя для меня алхимия заключается уже в том, что вообще есть какие-то волны, благодаря которым я могу разговаривать со своей единокровной сестрой, живущей в Йоханнесбурге, или звонить с Карибских островов своим родным в Легницу. Не объясняй мне, как работает телефон, главное, что он есть. А еще я вижу алхимию в том, что завтра закончится очередной год. Януш, желаю тебе счастья, а в твоем случае это значит, чтобы были счастливы твои дочери и чтобы ты видел смысл в том, что делаешь. Ты, разумеется, как и каждый мужчина, хочешь нравиться женщинам, так что и этого я тебе желаю.

Счастливого Нового года,

М.

Франкфурт-на-Майне, вторник, после полуночи

Малгожата,

закончился год. Какие-то суперточные (я забыл, где они сейчас находятся) атомные часы пробили полночь. То есть определили, что в этот момент прошла 1/31556925,9747 части тропического года, или 1/86400 части суток. Это устаревшая дефиниция. Неточная и скучная. Новая будет покруче. Секунда перехода из одного года в другой имеет сегодня совершенно другое определение. Термин «секунда» происходит от латинского выражения pars minuta secunda (вторая малая часть). Это интервал времени, равный 9 192 631 770 периодам излучения, соответствующего переходу между двумя сверхтонкими уровнями F=3 и F=4 основного состояния 2S½ атома цезия-133 (вышеприведенная дефиниция относится к атому цезия в состоянии покоя, при температуре 0 К). Эта дефиниция, принятая с 1967 года Международным соглашением единиц измерения.

И излучением атома цезия-133, сверхтонкой структуры, предстал тем самым перед нами новый год (не знаю почему, но он ассоциируется у меня с Чернобылем. У тебя тоже?). Или Новый год, как мы любим именовать его, повышая его значимость, на бумажных открытках (к сожалению, исчезающая традиция; может, оно и правильно, потому что защита лесов и всеобщая обеспокоенность всем этим «ужасным потеплением климата» теперь политкорректна) или в посланных по электронной почте (даже более сотни — получил я и такую открытку — адресатов в одном мейле; а можно сделать это тактично и вместо «сс» вписать «bсс» — и каждый чувствовал бы себя индивидуально, пусть и иллюзорно, но персонально отмеченным) «свидетельствах памяти».

Но сначала будет Сильвестр[21]. Сумасшедшая ночь с давней и драматичной традицией. И не только по причине чрезмерного потребления алкоголя. Традиция отмечать Новый год очень стара. Она уходит в X век и связана с верой в скорый конец света. Похоже, моя обеспокоенность имеет очень давнюю историю. Этот конец света должен был наступить в ночь с 999 на 1000 год, хоть тогда еще не было счетных машин (только конторские счеты). Кто бы тогда мог подумать, что скорого конца света люди так же будут опасаться в ночь с 1999 на 2000 год. И что причиной этого скорого конца света должны будут стать компьютеры. Приближающийся конец года уже в X веке вызывал огромный страх среди европейских христиан, а особенно в Риме, где на папском престоле находился тогда Сильвестр II. В ночь с 999 на 1000 год во всех римских храмах колокола громко били тревогу, а грешники в отчаянии молились и исповедовались, ожидая неизбежного конца. Однако, когда Cs133, как всегда, имел свой период полураспада и испустил лучи (цезий существовал уже тогда) и пробила полночь, а Рим так и остался стоять как ни в чем не бывало и ничто не указывало на возможность завершения всего, страх и трепет покинули людей и вылились в безудержную радость. Толпы хлынули на улицы, люди обнимались, смеялись и с песнями и криками ликования плясали при свете факелов. Опять обошлось. И сегодня на улицах толпы народу, и снова они пляшут при свете, образно говоря, факелов. Радостно на душе стало и у папы римского. Он послал благословение urbi et orbi — граду и миру — на весь будущий год и на новое тысячелетие. И так с тех пор повелось. Людям просто необходимо испытывать страх, с тем чтобы потом его преодолеть и чтобы в конце концов все завершилось танцами и всеобщим ликованием. На этой основе построены все легенды. Когда в Риме утром 1 января 2000 года наш Кароль Войтыла оглашал urbi et orbi, я с особым вниманием всматривался в его глаза на экране телевизора. У меня было впечатление, будто он гладит меня по голове и объясняет, что это всего лишь такая сказка. Эта сказка ночи 31 декабря 1999 года на 1 января 2000 года была первой информационной сказкой такого масштаба. Я, как информатик, знал еще раньше, что это всего лишь сказка. Но раз в тысячу лет подобный шок необходим людям. Чтобы сначала испугались, а потом преисполнились бы чувства бесконечной благодарности к Главному Программисту. Дело было в том, что на запись даты года зарезервировали один байт вместо двух. Urbi et orbi в процессоре. Мне кажется, Кароль Войтыла знал об этом. Он вообще о многом знал…

Астрономы и чиновники, работающие в отделах Международного соглашения единиц измерения (SI) под Парижем, сообщили нам эту новость, и человечество сначала в Сиднее, а потом в Дели и Москве, через два часа в Варшаве, Франкфурте, Париже и Милане, а через три часа в Лондоне (а как же иначе, ведь им там скучно плыть в общем европейском потоке) и семь часов спустя в Нью-Йорке запустило петарды, наполнило свои бокалы этанолом, содержащимся в жидкостях с французскими названиями, и зажило новой надеждой. Новой, то есть под очередным номером. Недели две-три мы будем ошибаться, записывая 2007 вместо 2008, но уже через месяц вместо «Новый год» станем писать «новый год», но этот «новый» будет таким же новым, как случайно найденный в холодильнике среди баночек хрена и майонеза просроченный йогурт. Ставка по ипотечному кредиту, по всей вероятности, не изменится; мы снова начнем потихоньку покуривать втайне от всех, а к наступлению февраля придем к выводу, что покупка велосипеда, который должен был бы помочь похудеть, была не самой удачной из покупок. Бегать по улице в специально купленном спортивном костюме мы перестанем уже в ближайшую пятницу, решив, что вся эта беготня слишком опасное дело для наших суставов. Годовой абонемент в бассейн мы хорошенько запрячем в самое дальнее отделение бумажника, чтобы он не колол нам глаза, напоминая о потраченных впустую деньгах. В марте мы с нетерпением будем ожидать весну, по телевизору нам напомнят о том, что пора заполнять декларацию о доходах за прошлый год, который мы к тому времени уже успеем забыть; в мае нам предстоит первый уик-энд и первый гриль, в августе, после отпуска, надо будет купить детям школьные учебники и потихоньку начать присматривать новогодние подарки. Подарки на новый, 2009 год.

Несмотря на то что новый год — это всего лишь астрономическая условность и что опыт подсказывает нам, что все повторится по знакомой схеме и мы прекрасно забудемся в магии начала, в эту исключительную новогоднюю ночь нам все еще кажется, что начинается не только новый год, но что начинается буквально все. Мы устраиваем себе внутренний переучет, подсчитываем грехи, добрые дела, неисполнившиеся мечты и допущенные ошибки, исповедуемся перед самими собой, сами себе отпускаем грехи и даем обещание быть лучше. Главным образом для себя и наших близких. Очень новый год. Время обещаний и веры, что утром к полудню все начнется с «нова» более счастливым, более удачным образом. Довольно будет только подчиниться магии начала, установленного физиками и астрономами, обнулить счетчик и переписать список обетов и клятв. Я написал себе такой…

С новогодними пожеланиями,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

вот уже несколько лет вечер, венчающий один год и начинающий другой, я провожу со своими родителями. Мы ужинаем, а потом, как и миллионы людей на планете, обмениваемся новогодними пожеланиями. Какими? Чтобы мы могли поздравить друг друга по крайней мере еще раз. Через год. Вот уже несколько лет я не чувствую потребности быть в эту ночь в компании людей, с которыми меня ничего не связывает, кроме необходимости присутствовать на новогоднем балу. А их в моей жизни было немало. Если порыться в памяти, можно вспомнить встречу Нового года… на лесной поляне в горах или в конюшне, где мне впервые было сделано предложение, или бал, на котором я, уже будучи женой, была в платье с неприлично глубоким декольте. На спине. Нет, оно не стало причиной развода, но он и так вскоре случился. Есть и другие воспоминания. Когда я была маленькой девочкой, я всегда с восторгом наблюдала за приготовлениями родителей к новогодним безумствам. Они были прекрасной парой, а мама, к удовольствию отца, носила декольте, о которых говорили, что они настолько глубокие, что не видно платья, которое на ней надето. Помню, я считала годы, которые отделяют меня от взрослой жизни, точнее, от первого новогоднего выхода в свет. Тогда я отмечала Новый год с бабушкой и дедушкой. Они когда-то тоже очень любили веселиться. Их с нами уже нет.

С Новым годом ассоциируется — и это вовсе не шутка или преувеличение — страх почти всех женщин провести эту ночь в одиночестве. Словно именно в эту ночь женщине обязательно нужно быть вместе с мужчиной. Не важно, что мужчина давно ее не любит, что завтра даже не посмотрит в ее сторону, потому что она, мягко говоря, ему надоела. Я так часто слышала от своих подруг: «Я сыта им по горло, но, если мы сейчас расстанемся, с кем я проведу новогоднюю ночь?» Невероятно, правда? Я почти уверена в том, что такая логика совершенно чужда мужчинам. Не знаю, что ты желаешь себе в новогоднюю ночь, но я всегда радуюсь тому новому, неизвестному и удивительному, что может преподнести жизнь. И не собираюсь с ней, с жизнью, в этом соревноваться. Я не навязываю судьбе собственные пожелания и планы, которые она, как самый лучший сценарист, и так выстроит по-своему.

С уважением,

М.

P. S. Кстати, что касается женщин, боящихся одиночества, то за океаном гораздо чаще говорят о замужних женщинах, имеющих за плечами многолетний брак и мечтающих о свободе так же, как наркоман мечтает о героине. Каждый день они жаждут иного сценария жизни и, словно в состоянии наркотического голода, ищут того, кто мог бы сделать его реальностью. Порой за любую цену.

Франкфурт-на-Майне, вторник, вечер, 1 января 2008

Малгося,

сменилась дата. Сегодня особенно, потому что сменились и цифры года. Вроде бы только условность, но чувствуешь себя как-то иначе. От позиции часто многое зависит…

Слушаю новогодний концерт оркестра Венской филармонии и смотрю на панораму Франкфурта. Но думаю о Торуни. Я сегодня должен там быть. Так мне подсказывал какой-то внутренний голос. Может, совесть, а может, генόм? Важные даты должны быть связаны с самыми важными местами. Но не всегда это удается связать. Для меня Торунь была и остается самым главным местом. И наверняка так будет до конца, где бы я ни жил. В Торуни я бываю редко, но это моя «малая родина», как говорят немцы. Я с ними не согласен. В который уж раз. И никакая не малая. А очень даже большая, самая большая.

Это необычный феномен, что люди больше всего привязываются к тем местам, которые каким-то таинственным образом географическими координатами обозначили их родители. Даже если мы не знаем этих координат, мы чувствуем, что это место наше. Впрочем, нечто подобное происходит и с другими приматами. Может, и не со всеми, но с шимпанзе наверняка происходит. Когда я читал недавно статью в «Current Biology» (февраль 2007 года) о привязанности к «малой родине» у шимпанзе, я подумал, что у меня с ними много общего. Самцы шимпанзе во взрослом возрасте остаются в пределах тех территорий, которые предпочитала их мать. Даже если их мать уже давно умерла. Это подтвердил своими многолетними исследованиями доктор Карсон Мюррей из университета в Сент-Поле (Миннесота, США). Вместе со своими коллегами он наблюдал группу из пятидесяти взрослых шимпанзе в Национальном парке Гомбе в Танзании в период между 2001 и 2004 годами. На огромном пространстве в несколько тысяч квадратных километров. Когда ученые определили район пребывания шимпанзе, то с удивлением обнаружили, что приматы оказались отнюдь не в самом выгодном с точки зрения размножения месте (а ведь именно это главное для сохранения вида). Вместо этого они решились остаться на тех территориях, которые знали по своей жизни с матерью в детстве и юности. Причем большинство из попавших в поле зрения шимпанзе потеряли матерей уже более двадцати лет назад. То есть получается, это не привязанность к матери. Во всяком случае, так подчеркивали на каждом шагу ученые из Миннесоты в своей статье. Главное здесь, считают они, привязанность к территории. Для меня — тоже, и моя территория называется Торунь.

У каждого есть свой Вифлеем, который он без колебаний называет, когда его спросят, откуда он. Оказывается, это черта, которую может воспитать в себе не только исключительно homo sapiens. Это нечто гораздо более глубинное…

Сердечный привет,

ЯЛВ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

я тоже, как и каждый год, слушала новогодний концерт из Вены и снова не могла понять, почему зал тамошней филармонии на экране телевизора кажется таким огромным. Когда я оказалась там впервые, то поразилась тому, насколько он мал. А великолепная техника венских филармонистов, безупречная в каждой музыкальное фразе, вместо того чтобы восхитить, разочаровала своей предсказуемостью. Возможно, поэтому оживление в зале вызвало появление дирижера, руководителя Бостонского оркестра, который споткнулся на лестнице. Наконец хоть немного жизненности и естественности, присущие ошибкам. Но это так, на полях.

Януш, ты пишешь, что в этот день должен быть в Торуни, потому что там твой дом, и это навсегда. Наверное, ты прав, но, с другой стороны, каждый из нас носит в себе ощущение дома и воспоминание о нем. Мы всегда помним о том, где и когда в нем зажигали свечи, запах стоявшего на столе супа из помидоров и когда в доме наступала тишина. Впрочем, недоразумения с партнерами возникали у нас и в связи с тем, что они никогда не зажигали свечей без повода, не любили суп из помидоров, предпочитая бульон, или как огня боялись домашней тишины. Итак, дом, который ты берешь с собой, выходя в мир, как узел, закинутый за спину, однажды придает тебе сил, помогая справиться с трудностями, в другой раз провоцирует эмоциональную стычку с миром. С другим мужчиной, с другой женщиной. А когда все начинает казаться бессмысленным, ты закрываешь глаза и переносишься в то место, которого уже нет. Находишь азимут и вновь бросаешь вызов… нереализованным мечтам.

С наилучшими пожеланиями

из моего варшавского дома,

в котором силен дух того, легницкого,

и слава богу…

М.

P. S. Я больше не пытаюсь убедить своего мужчину в том, что самая вкусная яичница получается на сливочном масле. Допускаю варианты. И vise versa[22]. Ты ведь читал «Есть, молиться, любить» Элизабет Гилберт? В этой книге есть несколько дельных наблюдений, к примеру следующее: «Теперь, когда у тебя новый возлюбленный, ты стала совсем другим человеком. Когда-то ты выглядела как твой муж, теперь — как Дэвид. Ты даже одеваешься и говоришь, как он. Ты знаешь, что некоторые люди похожи на своих собак. Мне кажется, что ты всегда похожа на своих возлюбленных». А пошло бы мне сходство с моими «голденами» Кьянти и Орсо? Разве только если бы я была по очереди то блондинкой, то рыжей. Зато что за характер!

Франкфурт-на-Майне, четверг, ночь, 3 января 2008

Малгожата,

в радиусе двух километров (если за центр круга мы примем мою квартиру), в том районе, где я живу (Вестенд, Франкфурт), находится около тридцати ресторанов. И неудивительно, потому что здесь сосредоточились по большей части дирекции банков, страховых и консалтинговых компаний, проектные бюро или научные институты. В обеденный перерыв из небоскребов из стекла и бетона высыпают толпы людей, которых тоже надо накормить и напоить. Жителей вроде меня здесь не много, но большинство из них тоже едят не дома. Это одиночки или приезжие, которые поселились тут, чтобы было близко добираться до работы, а настоящие их дома и семьи остались в Гамбурге, Нюрнберге или Ганновере. Остановился здесь на время и я. В январе 2002 года. Но это совсем другая история.

Здесь можно найти рестораны, предлагающие кухни всего мира: итальянскую, скандинавскую, японскую, китайскую, монгольскую, индийскую, французскую, тайскую и даже английскую, что мне представляется исключительным событием, потому что у англичан, как мне кажется, есть какой-то мутирующий ген и они, по всей вероятности, не чувствуют вкуса. Думаю, что ходят туда исключительно англичане, и только из патриотизма или чтобы наконец услышать английский без акцента, по крайней мере без американского акцента. Есть здесь и неприметный, маленький, но всегда полный посетителей вьетнамский ресторан. Я довольно часто хожу туда, впрочем не всегда, чтобы поесть.

Хозяин ресторана Куать Тху Нгует, доктор наук, историк, закончивший Ханойский и Гейдельбергский университеты. Когда он убедился, что в Германии не горят желанием принять на работу вьетнамского историка, к тому же говорящего со странным акцентом, он вспомнил, что всегда умел хорошо готовить.

Он уже немолод. Примерно в моем возрасте, хотя выглядит как мой младший брат, родившийся, когда я уже был в выпускном классе. Маленького роста худощавый мужчина с выразительным шрамом на правой щеке. Куать Тху Нгует сидит в основном на высоком стуле за кассой и всегда улыбается. Касса рядом с баром. В первый раз, два года назад, когда я ждал места за столиком, я тоже сел за барную стойку. Завязался разговор. Куать Тху Нгует знает английский, но не использует его, мы всегда разговаривали по-немецки. Я заметил, что он никогда не вставляет в речь английские слова. Для Германии последних лет речь без англицизмов кажется даже странной. От него не услышишь даже «о'кей». А с тех пор как я принес ему изданные во Вьетнаме переводы двух моих книг, я всегда могу прийти к нему в заведение без того, чтобы заранее заказывать столик. Для меня всегда найдется место. Может, потому, что я вот уже два года не сажусь ни за один столик. Я прихожу туда, чтобы, сидя за барной стойкой, под итальянское вино вести беседу с Куать Тху Нгуетом.

Бернд Грайнер, немецкий профессор истории из Гамбурга, издал в 2007 году потрясающую книгу под названием «Война без фронтов» {нем. Krieg ohne Fronten, Hamburger Editions, Hamburg, 2007). Я закончил ее читать несколько дней назад, под утро. Я подумал, что теперь эмоции от прочитанного поутихли и я могу прийти в бар к Куать Тху Нгуету со своими новогодними поздравлениями и выпить с ним вина. И поговорить. Он прочитал книгу задолго до ее появления на рынке. Грайнер лично попросил его написать рецензию на книгу. Куать Тху Нгует дал вежливый отказ, мотивировав его тем, что не хотел бы писать о том, что пережил сам лично, потому что был бы необъективным. Рецензии должны быть объективными, а его рецензия таковой быть не может. Если бы на месте Грайнера был я, то счел бы такой ответ лучшей рецензией, какую только может получить книга.

Куать Тху Нгует родился во вьетнамской деревушке Ми-Лай[23]. И в начале февраля 1968 года ему было неполных 14 лет. Грайнер описывает — холодно, без эмоций, приводя только факты, — резню в Ми-Лай в феврале 1968 года. Он ссылается на показания американского солдата, данные перед комиссией конгресса США. В течение нескольких минут автоматы М-16 превратили Ми-Лай в кровавое месиво. Пули прошивали и женщин с маленькими детьми на руках, и мужчин, на коленях молящих о пощаде, и стариков, которых американские солдаты вытаскивали из ям, сделанных в земляном полу хижин и прикрытых циновками. Сначала они расправлялись со стариками, а потом зажигалками «Zippo» поджигали хижины. От тех же самых зажигалок вечером прикуривали сигареты.

Это не были акты возмездия, проводимые в состоянии кипящей ненависти. Это была, как сказал солдат, хладнокровно скалькулированная американскими офицерами операция. «Когда мы убьем матерей, некому будет рожать солдат для Вьетконга. Когда мы убьем детей, некому будет вступить во Вьетконг. А когда мы убьем всех, не будет наконец никакого Вьетконга» — так говорил тот солдат. Возможно, он услышал это от лейтенанта Уильяма Колли, одного из главных ответственных за Ми-Лай. После прошедшего в США курьезного скандального процесса его приговорили к «мучительному» наказанию: сорок четыре месяца домашнего ареста. С правом на увольнительные. Хоть каждый день…

Деревушка Ми-Лай лишь одна из сотен обращенных американцами в пепел. И об этом мы узнаём (сорок лет спустя!) из книги Грайнера. Проблема состояла в том, что американцы часто не располагали сведениями, какая из деревень поддерживает Вьетконг (то есть вьетнамских партизан в Южном Вьетнаме — это для сведения нашим более молодым читателям), а какая нет, так что для большей уверенности они уничтожали те деревни, в которых находили большие запасы риса, предполагая, что они предназначены для партизан. Ассоциации с усмирением польских деревень немцами во время Второй мировой войны как-то напрашиваются сами собой…

Не случайно, и тем более не для рекламы, я упомянул марку культовой зажигалки «Zippo». Славу военной преступницы она получила в 1965 году, когда американское телевидение показало репортаж об американском военно-морском патруле, в котором солдаты поджигали ею бамбуковые хижины вьетнамских крестьян. То zippo a village — так в просторечии называли усмирение деревни. И напалмы тоже называли просто «zippo», а слово «zippoing» стало для американского солдата синонимом любого поджигания.

Репортаж о бойне в Ми-Лай — лишь маленький фрагмент из книги Грайнера. Нужно иметь крепкие нервы, чтобы читать ее и до боли не сжимать кулаки. Мои кулаки сжимались не только когда я читал описания зверств американских военных во Вьетнаме. Мои кулаки сжимались и тогда, когда я видел страшные цифры, которые менее внимательный читатель мог просто проглядеть. Во время так называемого усмирения, проводившегося Девятой дивизией армии США с ноября 1968 года по апрель 1969 года в районе дельты реки Меконг, американцы убили 11 ООО человек, «реквизировав» при этом… 748 пистолетов, винтовок и ножей. Ножи тоже включили в статистику! Порой изощренность американских защитников справедливости доходит до абсурда. При этом нетрудно пересчитать, в какой пропорции убитое гражданское население было обеспечено оружием. Грайнер, по моему мнению, слишком деликатно обходится с американцами и оставляет читателю возможность самому сделать вывод. А должен был бы четко написать, что на каждого убитого ребенка, на каждую убитую женщину, на каждого убитого мужчину в дельте реки Меконг приходилось 0,068 винтовки, пистолета. И, разумеется, ножа.

Куать Тху Нгует слушает молча мой рассказ о том, какое впечатление произвела на меня эта книга. Я заметил, как дрожат его руки. Я обрываю рассказ. «Что он может знать?» — так, наверное, думает он обо мне. И он прав, что я вообще могу знать о том, что происходило во вьетнамской деревушке Ми-Лай в феврале 1968 года? Я даже не удосужился отыскать на карте то место, где она находится.

Мы обмениваемся с Куать Тху Нгуетом новогодними поздравлениями. Он произносит их по-вьетнамски, я по-польски. У них, в Ми-Лай, этот год другой по счету, но какое это имеет значение. Сейчас он живет здесь, и он перенял наше летосчисление. Когда я прощался с ним, из-за шкафа, в котором стояли бутылки с вином, он достал костыль, осторожно сполз со стула и, прихрамывая, проводил меня до самых дверей. У Куать Тху Нгуета нет ног. Американцы отстрелили ему обе ноги в Ми-Лай. А потом, много лет спустя, в рамках филантропической программы ООН, американские врачи сделали ему в больнице в Филадельфии очень хорошие протезы. Говорит, что сделано отлично. И что он очень за это благодарен американцам. Ни у кого нет таких…

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер.

Януш,

я не знаю никого из людей нашего поколения, кто не мог бы вспомнить, как выглядела та «известнейшая» фотография, засвидетельствовавшая уничтожение деревни Ми-Лай. Американцы сняли о войне во Вьетнаме несколько десятков фильмов. «Возвращение домой», «Апокалипсис», «Взвод», «Рожденный 4 июля» — их я не забуду. Я не хочу их забывать. Прошли годы, стали появляться фильмы о других войнах. Русские снимают о страданиях своих солдат в Афганистане, бельгийцы рассказывают о бессмысленной войне в Ираке, американцы заставляют задуматься соотечественников над вопросом: зачем эта война? Самый последний их фильм «В долине Эла». Пронзительная, но при этом выдуманная история. Пару дней назад я читала интервью с Джейн Фондой, которая, надо отдать ей должное, не отказывается от прежних своих заявлений относительно американской войны во Вьетнаме, но сегодня извиняется перед общественностью за фотографии, на которых она изображена стоящей на фоне танков вьетконговцев. Интересно, за что через несколько лет будут оправдываться американцы, покинувшие Ирак? Ужинаю и смотрю на экран телевизора, на котором, как в калейдоскопе, меняются кадры беспорядков в Кении. Несколько сотен людей уже погибли, четверть миллиона кенийцев покинула свои дома, а белые туристы, словно ничего не происходит, лежат у гостиничных бассейнов, выставляя для загара свои толстые животы. «Стыд» — так могла бы называться очередная картина, снятая о тех, кому во время отпуска никогда не мешала кровь, пролитая в Руанде, Судане и ЮАР, не помешал им и апокалипсис цунами. «Стыд», а может, лучше «Позор» — так должен называться этот фильм. Материала, без сомнения, хватило бы также на мегасериал.

С уважением,

М.

Франкфурт-на-Майне, пятница, вечер

Малгося,

сегодня я достал из коробки альбомы со снимками. Иногда я так делаю. Особенно когда проходит очередной год и в январе ностальгия вонзает в меня свои стальные когти. Тогда я ощущаю непреодолимое желание вспомнить все. В последнее время такое случается со мной все чаще. Это, наверное, старость. Мужчины рассматривают альбомы со старыми фотографиями, когда их заставят сделать это внуки, когда они сами фотографы или когда должны показать пластическому хирургу, откуда именно отсосать жир. По крайней мере так говорит мой французский коллега — математик и женолюб Жан-Пьер. Но его определения часто несовершенны. Помнишь его? Он-то тебя помнит. По фотографиям и моим рассказам. Иногда спрашивает о тебе…

Я отключил телефон, чтобы никто мне не мешал. Не спеша переворачивал картонные страницы альбомов. Находил в памяти ассоциации, факты, слова. Моя дочка Иоася в пластмассовой ванночке, поставленной на табуретках, в нагретой газовыми конфорками кухне; я за глажкой стопки марлевых подгузников; лицо моего отца за облаком сигаретного дыма; моя жена, склонившаяся над кроваткой Иоаси; каникулы в Болгарии в 1988 году; я на защите диссертации в Варшаве; пустая комната моей первой квартиры во Франкфурте; лица коллег во время съезда выпускников моего техникума в Колобжеге; могила моего отца на кладбище в Торуни; я перед палаткой в кемпинге в Югославии; снятые скрытой камерой лица солдат на границе ГДР — ФРГ в 1989 году; башни Всемирного торгового центра в Нью-Йорке; моя жена в больнице, кормящая грудью Адрианну; выпускной бал Иоаси; мой брат, поздравляющий меня на моей защите; освещенные улицы Лас-Вегаса; пляж на Маврикии; я перед памятником Копернику в Торуни; первый день Адрианны в школе; обложка моей книги на витрине книжного магазина в Варшаве; я в мантии во время моей инаугурационной лекции в Слупске; фотография моего «Пряника»[24] на Аллее Звезд в Торуни…

С каждым из этих снимков связано мое воспоминание. Но не все воспоминания одинаково значимы для меня. На одних снимках я задерживался дольше, другие сканировал взглядом, не находя в памяти особенного отклика на них.

Я думал об этом сегодня утром, когда пил на работе утренний кофе. Оказывается, мой мозг работает при этом как интернет-поисковик Google. Оказывается, человеческий мозг гуглит! Доктор Томас Гриффитс из университета в Беркли опубликовал на эту тему очень интересную статью в журнале «Psychological Science» (декабрь 2007 года). Механизм человеческих воспоминаний функционирует в соответствии с запатентованным (а как же иначе!) и примененным в поисковике Google механизмом ранжирования, то есть выстраивания рейтинга фактов {англ. Page-Rank). Как и Google, наш мозг не только соединяет с данной информацией определенное количество ассоциаций, но и автоматически устанавливает их важность. Последняя же измеряется количеством ссылок на данное упоминание. Я задерживаюсь на фотографии моей дочки Иоаси во время вечернего купания, потому что у меня с этим событием не просто много ассоциаций, но эти мои ассоциации соединяются с большим количеством других. Иоася мой первый ребенок. Я отстоял очередь за ванночкой в магазине в Торуни, я покупал в «Певексе» гель для купания, я читал книги о том, как надо купать младенцев, после ее рождения я перестал курить в квартире, я исследовал, не вреден ли сжигаемый на кухне газ для ребенка, и многое-многое другое. С церемонией купания Иоанны Марты Вишневской на кухне в квартире 65 на десятом этаже дома по улице Моссаковского, 4Ь, микрорайон Рубинково в г. Торунь, в 1983 году связано много важных ассоциаций. И поэтому, когда я пошлю в «google» моего мозга запрос: «Иоанна Марта Вишневская, купание на кухне, 1983 год», я получу очень много линков. И я на самом деле получил их, просматривая альбомы в течение двух часов.

Доктор Томас Гриффитс потрясающе объяснил когнитивные основы своей модели. Одного он только не объяснил: почему, когда я смотрю на эту фотографию, я так волнуюсь и на глаза наворачиваются слезы…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

фотографии я храню в большой красной коробке. Я кладу в нее только те из них, которые в данный момент считаю самыми важными. Для себя. Когда меня охватывает ностальгия или хандра, я обращаюсь к «фотографической истории своей жизни». Хотя делаю это не часто. Приблизительно раз в пару лет. Я внимательно вглядываюсь в выражение собственного лица и с придирчивостью английского детектива ищу в нем то, что я уже знаю о себе, и то, что только должно проявиться. Рассматриваю и думаю, есть ли у меня нынешней, взрослой что-то общее с той юной девушкой, сидящей на диване в обнимку с одним из мужчин своей жизни, худой девчонкой со скакалкой или со взбунтовавшимся подростком с недовольной физиономией? Признаюсь, что коробку с фотографиями я открываю чаще всего тогда; когда начинаю подозревать, что перестаю быть собой. И так получается, что вскоре после этого в коробке оказываются другие отобранные мною снимки. А еще, когда мы теряем близких, когда уходят дорогие нам люди, мы не только ищем их на фотографиях, но и жалеем, что не запечатлели многие моменты их жизни, корим себя за лень, недальновидность и забывчивость. Иногда меня охватывают и другие угнетающие мысли: когда от человека останутся только фотографии, то рано или поздно их выбросят, даже если они к тому времени еще не выцветут…

Мюнхен, суббота, ночь

Малгося,

весь сегодняшний день и вечер я провел со знакомыми в Мюнхене. Я редко выезжаю по личным делам из Франкфурта. Мои уик-энды, если я не должен куда-то ехать по службе, заполнены работой. Так в основном проходит все мое время. Поэтому у меня на работе больше фотографий моих дочерей, чем в квартире, поэтому здесь больше книг, больше коробок с журналами, газетными вырезками, тетрадей с заметками, больше CD с музыкой, больше, чем в квартире, картинок на стене и даже больше горшков с цветами, которые я постоянно забываю поливать. Если бы цветы могли говорить, они (по крайней мере раз в неделю) устраивали бы мне приличный скандал.

Когда я под Новый год подводил итог года прошедшего и сам себе давал задания на год грядущий, то одним из таких заданий было: «Выехать наконец с работы и поселиться наконец в собственном доме». Второе задание касалось друзей, знакомых и вообще близких мне людей. Я решил, что буду уделять им больше времени, что буду навещать их, приглашать к себе, что буду бережнее относиться к ним. Я не хочу в очередной раз услышать во время телефонного разговора: «Если мне хочется узнать, что у тебя, мне достаточно лишь зайти на твой интернет-сайт», или «Если мне захочется увидеть, как ты выглядишь, я всегда могу купить экземпляр „Пани“ в киоске», или еще хуже «Ты еще помнишь, как нас зовут? Ну а как зовут наших детей?» Помню-помню. Их зовут Томек и Юлия…

Юлии пятнадцать лет и родилась она в Нюрнберге. Туда из Ополе в 1987 году выехали ее родители. Несколько лет спустя они переехали в Мюнхен. С отцом Юлии я учился на экономическом факультете в Торуни, мать — медсестра, в которую без памяти влюбился отец Юлии и за которой из Торуни поехал в Ополе. Это она спрашивала меня об именах их детей. А поскольку во мне еще свежа память моих новогодних клятв, я поехал в Мюнхен (если бы мне пришлось выстроить рейтинг больших немецких городов в соответствии с красотой, то Мюнхен оказался бы на втором месте, сразу за Гамбургом).

В полном смысле слова католическая семья. Множество книг на полках. Никаких разводов, никаких романов на стороне, никаких уходов и возвращений. Стабильная первичная ячейка общества. Со вкусом устроенная квартира, отпуск с детьми на Майорке, в Португалии или на Балтийском побережье, две машины, счет в Сбербанке, мечты о домике в деревне под Мюнхеном. Типичный немецкий достаток польской интеллигентской семьи из среднего класса.

Я не встретил Юлии, потому что были зимние каникулы и родители отправили ее к бабушке в Ополе. Честно говоря, они заставили ее поехать. По мнению отца, Юлия находится сейчас в фазе «глупого бунта» и ее надо «просто призвать к порядку и приручить», а по мнению матери, у девочки сейчас трудный период роста, а «приручить, если очень хочешь, можно и морскую свинку». Юлия — как следует из того, что рассказали мне ее родители, — взрослеет по экстремальному сценарию. В сентябре на неделю убегает из дому, доводя родителей до отчаяния. А когда ее находят, выясняется, что полицейские обнаружили у нее в кармане маленькие полиэтиленовые пакетики с гашишем. Ко всему прочему в тот момент она не была абсолютно трезвой. Потом были стыд и мучительные объяснения в школе, потом долгие разговоры дома, хождения к психологу, попытки подкупа подарками и воспитания угрозами и наказаниями. Теперь родители Юлии срочно собирают информацию о созревании. Мы заговорили на эту тему. Как-то так получилось, что сосредоточились мы на мозге. Лично я считаю, что созревание начинается и кончается именно там…

Когда рос их сын Томек, они этого даже не заметили. Юлия созревает по-другому. Мои дочери тоже созревали по-разному. И взрослым очень трудно это понять, потому что их предположение, что у взрослеющих подростков «такие же мозги», истинно лишь отчасти. То, что взрослым представляется совершенно однозначным, в мозгу проходящих через период созревания детей вовсе не так однозначно. Исследователи из знаменитой психиатрической клиники МакЛин (там, между прочим, лечились известный математик-шизофреник Джон Нэш — о нем еще сняли фильм «Игры разума», — писательница-невротичка Сильвия Плат и депрессивный музыкант, композитор и исполнитель Рэй Чарлз) в Бельмонте (штат Массачусетс, США) провели очень простой эксперимент. Группе взрослеющих подростков и группе взрослых показали одну и ту же последовательность фотопортретов, на которых изображенные интенсивно выражали свои эмоции: злость, грусть, радость, вожделение, отчаяние. Одновременно с помощью томографа регистрировалась активность их мозга. В то время как у взрослых, интерпретирующих демонстрируемые фотографии, активной была главным образом лобная часть мозга, у подростков активность проявляла совершенно другая зона — находящееся в лимбической системе миндалевидное тело. Лимбическая система уже давно считается центром эмоций. Реакции молодых людей были инстинктивны, импульсивны; лобная доля — активная у взрослых, — отвечающая за аналитическое, логическое, долгосрочное и абстрактное мышление, была у них практически полностью отключена. Лампочка в мозгах подростков загорается совсем в другом месте. По мнению руководительницы этих исследований доктора Деборы Юргелюн-Тодд, лобные доли мозга молодых людей все еще находятся в стадии развития и мозг не работает в полной мере (заметьте, у девочек это развитие происходит значительно быстрее). Поэтому они не могут предвидеть последствий своих поступков и поэтому реагируют на внешние раздражители гораздо импульсивнее.

Практические выводы из результатов экспериментов, проведенных в клинике МакЛин, довольно просты. Мотивирование пятнадцатилетнего подростка, чтобы он сделал домашнее задание по математике, отдаленной и абстрактной для него угрозой типа «никогда в будущем не найдешь работы, если будешь таким ленивым», означает нечто неприятное, чего он пока еще не в состоянии до конца понять. Значительно более эффективным окажется обещание близкой во времени и гораздо более конкретной выгоды. «Получишь iPod Touch, если заработаешь пятерку по математике в четверти». Такая информация моментально попадет не только в миндалевидное тело, но и в лобные отделы мозга подростка.

Наблюдения в знаменитой психлечебнице для ВИПов в Массачусетсе имеют и другой, более драматичный аспект. Глубоко в мозгу, за висками, находится приличная агломерация нейронов под названием Nucleus accumbens. В этой области располагаются рецепторы допамина — нейропроводника, непосредственно связанного с ощущением удовольствия, счастья, вплоть до эйфории. По этой причине данную область называют также тропинкой поощрения. Оказалось, что у подростков эта область значительно менее активна, чем у взрослых. Что означает всего лишь, что поощрение для него должно быть гораздо более значительным, чтобы вызвать в нем такое же удовлетворение, как и у взрослого. Проще говоря, подросток должен спрыгнуть с гораздо более высокой скалы, чтобы испытать тот же самый «толчок», что и его отец. Этим также объясняется, почему именно в фазе созревания молодые люди участвуют в автогонках на автострадах, экспериментируют со всеми доступными наркотиками и посещают клубы, где не только у Интернета есть свой «флэт-рейт», но и у алкоголя тоже.

С точки зрения нейробиолога, сидящего перед экраном монитора, соединенного с томографом, мозг подростка напоминает самолет «боинг» на взлетной полосе. Самолет набирает скорость, двигатели вибрируют, в то время как механик все еще что-то крутит отверткой в навигационной системе. А потому меня не слишком удивляет печальная статистика, недавно попавшая мне в руки. В фазе созревания (приходящейся на период между четырнадцатым и двадцатым годами жизни) риск несчастных случаев и, соответственно, получения ран (в том числе и смертельных) — самый высокий по сравнению с другими отрезками жизни. Подростковая смертность в Европе в два-три раза превышает детскую! Среди десяти самых частых причин все (sic!) можно отнести к числу так называемых случаев, вызванных плохой или недостаточной оценкой грозящей опасности.

Созревание несет в себе значительно больше опасностей, чем жизнь. Мы пришли к такому выводу в Мюнхене, на половине третьей бутылки доброго калифорнийского шардоне. Мои хозяева выделили мне на ночь комнату Юлии (и компьютер, с которого я посылаю это письмо). Я засну на ее кровати. Рядом с плюшевым мишкой с оторванным носом и под плакатом с Джеймсом Дином[25], бунтарски озирающим этот мир.

В раздумьях и сердечно,

ЯЛ, Мюнхен

P. S. Ты помнишь свой период созревания? Ты его пережила как-то особенно? У тебя тоже был бунт?

Варшава, день

Януш,

ты шутишь? Я, как и всякий подросток, пережила период бунта и протеста. Мир взрослых казался мне бесконечно скучным и лишенным смысла. Я мечтала о взрослой жизни, которая ассоциировалась у меня не столько с курением (это уже было в прошлом, поскольку свою первую и последнюю сигарету я выкурила с Ханкой П. в возрасте шести лет), сколько с возможностью читать книги для взрослых в открытую, а не в отсутствие родителей. Я до сих пор благодарна им за то, что в нашем доме были и такие книги, а также за то, что в Риме мы не бродили по магазинам, а осматривали развалины. Я взбунтовалась только в Ассизи и до сих пор об этом жалею. К счастью, я довольно быстро сориентировалась, что эти двое во многих жизненных ситуациях бывают правы. Я ценю и уважаю их за то, что они правильно поняли мой характер, не были категоричными, дали мне полную свободу и в результате вывели меня в люди. А самое главное то, что у них всегда было для меня время и они со мной разговаривали. Ни разу я не услышала, что проблема, с которой я к ним пришла, не имеет значения. Должно быть, поэтому до сих пор я первым делом делюсь с ними тем, что происходит в моей жизни. Поскольку я забочусь об их самочувствии, то теперь сообщаю им преимущественно хорошие новости. Я стараюсь создать им спокойную и беззаботную жизнь, какую они создавали для меня долгие годы.

С уважением,

М.

Франкфурт-на-Майне, вторник, вечер, с работы

Малгожата,

позволю себе еще раз на минуту возвратиться к теме созревания и связанным с этим периодом завихрениям, нарушениям, дилеммам, разочарованиям и даже трагедиям, над которыми через десять лет — вероятно, а через двадцать лет наверняка можно будет только посмеяться. Есть у меня интересный повод.

Как тебе известно, я регулярно получаю мейлы от моих читателей (88 % из которых — читательницы, если быть точным). Сегодня, когда мои книги издаются за рубежом, не только от польских читателей. В последнее время в больших количествах из России и с Украины, но случаются также письма из Вьетнама. Все же по большей части это письма из Польши, и касаются они в основном «Одиночества в Сети», хотя книге уже семь лет и ее популярность по идее должна была бы потихоньку спадать. Тем не менее признаюсь, к моей радости, такого пока не происходит. В положенном семилетнем возрасте она пошла в школу. К счастью, не в начальную. Из приходящих ко мне по Интернету писем я узнаю, что ее обсуждают, анализируют под разными углами зрения — в том числе и как классический пример кича и графомании — в дипломах, а в последнее время даже и в выпускных сочинениях на аттестат зрелости. И подумать только, что уважаемый мною журналист и поэт Петр Братковский, работавший тогда, в сентябре 2001 года, в «Газете Выборчей», попенял мне в первой рецензии на «Одиночество в Сети», что в этой книге я, цитирую, «заигрываю с порнографией». Если он был прав, то теперь эта «порнография» попадает время от времени к выпускникам и выпускницам школ и к уважаемым членам экзаменационных комиссий. Кроме того, выясняется, что эту книгу читают такие молодые люди, у которых до выпускных экзаменов еще очень много времени и которым она вовсе не предназначалась. Тем, кто находится в апогее периода созревания. Именно поэтому я возвращаюсь к данной теме. Я приведу ниже мейл от девочки-подростка и воздержусь от каких бы то ни было комментариев. Я получил от нее согласие на публикацию ее письма (самого текста и адреса ее электронной почты). В противном случае я бы никогда не осмелился сделать это. Полагаю, раздумья шестнадцатилетней Дарьи бросают совершенно другой свет на то, что мы, взрослые, думаем о поколении, в котором бушуют гормоны…

Дорогой Пан ЯнуШок!

С тяжелым сердцем приходится об этом писать, но ВЫ — НИЗКИЙ ЧЕЛОВЕК. Не могу называть Вас по-другому с тех пор, как закончила читать «Одиночество в Сети»… То есть с сегодняшнего вечера. Еще вчера я считала Вас непререкаемым мастером. Моим мастером. Сегодня — когда я дочитала Вашу книгу — я поняла, что ошиблась в Вас. И дело не в отсутствии восторгов, переживаний во время чтения (этого-то как раз было больше чем достаточно, и за это я Вам благодарна), а в том, что Вы меня всю дорогу обнадеживали. И еще как!

Конкретно речь идет о Якубе. Поначалу он не вызвал во мне особых эмоций, ну мужик как мужик. Но когда я стала все пристальнее вчитываться в каждую главу, в каждую строчку, в каждое слово, сказанное Якубом, я просто была очарована им. Я в таком «влюбчивом» возрасте, что мне позволительно влюбиться в героя такого типа, даже если он плод воображения. Мне всего 16 лет. Худший возраст для впечатлительной и слегка неуравновешенной девушки. Я переживаю каждую из моих любовей более или менее трагично, но Вы только представьте себе, что на все эти минусики «шестнадцатилетней сумасбродки» накладывается еще Ваш роман. Драматичный. Полный чувств. Даже трагичный. Ну и этот Якуб. Он так отличается от тех парней, что окружают меня и которые представляются мне просто «детьми». Неразвитыми идиотами. Обезьянами! И я (в этом возрасте) должна испытать с одним из них свою «первую любовь»?! Да возможно ли такое вообще, если я просто очарована мужчиной, которого не существует? И который, вероятнее всего, никогда не существовал и не будет существовать, а я ставлю его как образец «того единственного»?

Мои подружки (если теперь смотреть с этой перспективы) очень счастливы. Они не читают книг. Они не читают ВАШИХ КНИГ! У каждой из них есть свой (по крайней мере один) «котик», с которым они уже «отныне и навеки»… Они восхищаются его умом, нежностью, чувственностью и силой… А кто эти парни по сравнению с Якубом? С этим самым умным… Самым чувственным… Думаю, только Якуб мог бы стать моим «единственным», с которым я хотела бы смеяться, разговаривать на любую тему, который был бы для меня лучше всех других… Надеюсь, Вы понимаете, почему я посчитала это подлостью? Просто я поняла, что никого подобного я никогда в жизни не найду. Что мне придется в будущем довольствоваться мужем, который не будет понимать меня, который не станет заботиться обо мне, с которым я буду вынуждена делить ложе, потому что просто так принято.

Я понимаю, что это звучит очень смешно, если принять во внимание мой возраст… И я очень перед Вами извиняюсь, что увеличиваю число Ваших мимических морщин по причине смеха от чтения моего письма, но мне очень нужно кому-нибудь поплакаться, и я знаю, что Вы, как создатель этого божественного и неповторимого самца, хотя бы отчасти поймете меня. Во всяком случае питаю такую надежду.

Очень, очень, очень разочарованная читательница Дарья.

P. S. В общем-то, я не считаю, что Вы такой уж низкий или подлый. Может, немного непредусмотрительный… Откуда Вам было знать, что какая-то неопытная девочка-подросток прочтет Вашу книгу? Горячий привет:-)

(darysia1@buziaczek.pl)

С улыбкой и глубокими мимическими морщинами

привет посылает

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

P. S. На память пришла одна интересная деталь. Помню, что во время одного телевизионного слушания (потому что это не было интервью), которое три года назад проводили для TVN Казимера Щука и некий неразговорчивый профессор, я столкнулся с аналогичным обвинением. И по мнению Дарьи, и по мнению Казимеры, в моих книгах из меня выходит «подлость» (Щука так этого не назвала, но смысл именно такой), потому что я преднамеренно обманываю «бедных женщин», маня их миражами несуществующих мужчин, и, следовательно, обрекаю их на напрасные потери и разочарования. Это дает мне много материала для размышления. Если две женщины, одна из которых могла бы быть матерью другой, говорят то же самое, то в этом что-то есть. Может быть, это просто моя незрелость. А может, опоздавшая реализация — на страницах книги — неосуществившейся мечты о мужчине, которым я сам хотел бы быть и которому я и в подметки не гожусь? Может…

С другой стороны, мне интересно, а как созревала Казимера Щука…

Варшава, вечер

Дорогой пан Янушок!

Ваша юная читательница поняла то, до чего порой не могут додуматься взрослые женщины. Тем самым портя себе жизнь. Стало быть, Вы, пан Януш, создали литературный образ: мужчину, о котором мечтают женщины, но которого не существует. В нем есть что-то от Джеймса Дина, а это значит, что он никогда не постареет. Он не будет разбрасывать носки, не станет спрашивать любимую женщину, почему в холодильнике пять банок с горчицей, и никогда не превратится в скучного мужика, сидящего у телевизора с газетой. Он особенный, и его особенность заключается в том, что он появляется и исчезает. Некоторые женщины всю свою жизнь ждут и мечтают о каком-то призраке, которым в наше время, пожалуй, является метросексуал. Как твой Якуб. Чувственный и бескомпромиссный, романтичный и сексуальный. Он любит и не изменяет. Дома появляется не каждый день, в праздники — еще реже. У него есть увлечения, но с утра до ночи его мысли занимает только она. Он впечатлительный и потрясающе мужественный. Только с таким может возникнуть вечная любовь, но, по правде говоря, он не сможет ей всецело отдаться. Он исчезнет, прежде чем их затянет повседневность. Исключения подтверждают правила. И еще одно, пан Януш. Среди читателей «Одиночества в Сети» много молодых мужчин, и, что интересно, они вовсе не мечтают о женщинах, похожих на героиню Вашей книги, но хотя бы на какое-то время хотели бы стать таким мужчиной, как Якуб. На какое-то время, потому что, как ты утверждаешь, неземное чувство длится не более четырех лет и нескольких месяцев. Но чтобы не разочаровать твою читательницу, сообщаю оптимистичную новость: не одна счастливица встретит Якуба, который, как метеор, пронесется через ее жизнь. Будет и на ее улице праздник. А тот парень, что лежит рядом? Да что с него взять?..

С уважением,

М.

P. S. Задам тебе вопрос, а ты, если не хочешь, не отвечай. Ты сам не хотел бы быть Якубом?

Франкфурт-на-Майне, пятница, ночь

Малгося,

сегодня вечером я был в библиотеке. В моей библиотеке. В определенном смысле теперь уже и нашей. В той самой, в которой я провел больше всего времени ради одной женщины. И эта женщина ты. Помнишь мою исповедь?[26]

В библиотеке, рядом с раздевалкой, есть маленькая итальянская кафешка, в которой я взбадриваю себя с помощью кофе, когда мне надоедает чтение. Кроме того, там есть беспроводной Интернет, что страшно удобно, когда данные из Сети я немедленно хочу дополнить информацией из книг и из журналов читального зала. Но сегодня, как мне кажется, я в этом кафе расширил свое знание на тему женщин. Я пил кофе и наблюдал за двумя парами. Практически рядом со мною — всего через два столика — сидела привлекательная брюнетка лет тридцати, к которой потом подсел мужчина, не сильно моложе меня. Должно быть, они были знакомы, потому что в Германии редко подсаживаются к незнакомцам в кафе и ресторанах. Если только это не «Макдоналдс» или что-то в этом духе (только через силу нечто подобное смогу назвать «рестораном»).

Я смотрел на них. В очередной раз начиналась вечная напряженная эротическая игра между женщиной и мужчиной. Она, поначалу серьезная и отстраненная, исподволь начинает разговор. Я не слышу, о чем они разговаривают. Я только наблюдаю за ними. Через несколько минут она перестает отрывать голову от газеты. Потом она складывает газету и прячет ее в сумку, что стоит на полу рядом со столиком. Потом она выпрямляется на стуле и начинает смотреть в глаза мужчине. Слегка поправляет прическу. Все чаще улыбается ему. Начинает облизывать губы, касается пальцами щеки. Мужчина ставит локти на стол, а голову кладет на ладони. Наклоняется к женщине. Делает вид, что хочет получше уловить запах ее духов или отчетливее расслышать ее шепот. Женщина отодвигается на краешек стула. Инстинктивно, но не без удовольствия. Начинает играть прядкой волос. Я вижу, как она поправляет сзади кашемировый свитерок с вырезом на труди. Потом она пододвигается к столику. Они сидят, оба — локти на столе, и смотрят друг на друга. Она осторожно — я это отлично вижу — пододвигает свои ноги к нему поближе, но так, чтобы случайно не задеть его. Еще не время. Таковы правила этой вечной игры…

Но в один прекрасный день в жизни женщины эта игра заканчивается. Мужчины выпадают из этой игры. Теряют интерес. Как и тот клиент, тоже не слишком моложе меня, что сидит в кафе библиотеки за другим столиком с женщиной в моем возрасте. За этим столиком нет никакой игры, и я допускаю, что там нет того напряжения и тех искр. А есть обычный, спокойный разговор зрелого мужчины с женщиной в постклимактерическом периоде в итальянском кафе немецкой библиотеки.

Я сопоставил с этими наблюдениями тексты интервью, которые недавно дала известная в Германии тележурналистка Петра Герстер, много лет читающая новости на государственном телеканале ZDF (аналог польского TVP-2). Исключительно привлекательная женщина за пятьдесят. В постклимактерическом периоде, как сама призналась. А еще она сказала, что в ее жизни после менопаузы все нормально, что она счастлива со своим мужем, что на работе все прекрасно, Но все как-то по-другому. И что для нее это новое ощущение. Она совершенно искренне и без обиняков рассказала о том, что многие женщины в ее возрасте наверняка заметили, но о чем предпочитают помалкивать. Мужчины смотрят на нее, но, в сущности, в определенном смысле не замечают ее. Как будто она надела себе на голову некую эротическую шапку-невидимку. На нее смотрят не как на женщину, ног которой хотелось бы случайно коснуться под столом, допустим, в кафе при библиотеке. В смысле эротики она становится для мужчин как бы прозрачной. Она признается, что даже если секс в ее теперешней жизни не играет никакой роли, то такое отношение все равно обескураживает. Женщины после менопаузы, даже если их зовут не Тина Тернер или Орнелла Мути, тоже хотят, чтобы их желали. И если они не чувствуют этого, то это… то это новый жизненный опыт. Культ молодости в СМИ приводит к тому, что женщины в ее возрасте не имеют шансов возбудить в мужчинах любовную страсть (работая на телевидении многие годы, Петра Герстер знает, о чем говорит). Большинство из них рекламируют средства от ревматизма, жидкости для полоскания зубных протезов или таблетки против остеопороза. Фирма «Dove», открывшая красоту зрелых женщин, здесь представляет абсолютное исключение. И наверняка поэтому — для большинства женщин и мужчин — столь маловероятное.

Такие мысли пришли мне в голову в «нашей» библиотеке во Франкфурте…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

P. S. Несмотря на «запрет», вернусь к твоему вопросу. Когда-то я хотел быть «Якубом из моей книги». Было такое время. Как и он, я смерзся в глыбу чувственного льда. Ради собственной защиты. Мне тогда казалось, что это для меня самое лучшее. Никто меня не растопит, и никто меня не ранит. Я решил только думать и ничего не чувствовать. Но вскоре мне сделалось так холодно, что я стал ощущать себя как кусок мороженого мяса. Этим мясом был мой мозг. Но вот в один из вечеров я понял, сидя в пустой комнате, что у меня, в сущности, нет ни одной причины, чтобы думать, мыслить. Потому что я при этом ничего не чувствую. Если мышление не затрагивает эмоций, то такое мышление никому не нужно. И тогда я решил написать эту книгу. И, постоянно ощущая страшный холод, я решил сначала растопиться ею, а потом обогреться. Возможно, я поставил горелки на слишком высокий градус. Возможно, именно в этом причина появляющегося иногда преувеличенного мелодраматизма. Но теперь уже слишком поздно что-либо менять. Якуб — это результат перегонки изо льда сразу в горячий пар. Без промежуточного агрегатного состояния…

Варшава, воскресенье, сумерки

Януш,

ты заметил, что сам начинаешь воспринимать мир, а вернее, женщину, в нем существующую, как своего рода фетиш. Мир, в котором фактор «старая — молодая» играет важнейшую роль в отношениях между мужчиной и женщиной, и никуда от этого не деться. Менопауза, андропауза. Какое это имеет значение? Считаешь, что «старая» уже не может играть локоном так, чтобы это произвело впечатление на мужчину? Ты действительно так думаешь? Я много лет знаю Петру Герстер и ни разу не задумалась, сколько ей лет. Это не имеет значения. Впервые я услышала о ней, когда мой партнер посоветовал мне посмотреть передачу «Мона Лиза», которую она тогда вела. Феминистскую передачу. Мне кажется, она и сейчас могла бы в очередной раз устроить свою жизнь, причем с мужчиной, не достигшим андропаузы. А что ты скажешь о другой немецкой медиазвезде Сабине Кристиансен, которая именно сейчас, после пятидесяти, по уши влюбилась во французского джинсового туза? Своего ровесника. В июне свадьба. Ты считаешь, что Моника Олейник на шпильках и без лифчика (она недавно призналась в одной из программ, что не носит их) из-за своего возраста для других мужчин «прозрачна»? Посмотри по сторонам: мир полон женщин, которых менопауза избавила прежде всего от страха забеременеть. Их секс тоже стал свободным. И еще одно: я не знаю ни одной женщины, которая не пожертвовала бы вечной страстью ради вечной дружбы. Но почти все без исключения понимают, что это неприемлемо для мужчин, потому что они до конца жизни — по крайней мере им так кажется — должны оставаться самцами. Бедные… Вот почему они не произносят слово «андропауза». А что же женщины? Они все чаще устраивают свою жизнь с мужчинами намного моложе их. Потому что мужчина, переживающий андропаузу, не способен создать своей партнерше спокойную жизнь в старости. Только сама женщина может ее себе обеспечить. Так думают Деми Мур и Малгожата Форемняк[27] и многие другие неизвестные женщины. А тебе не приходило в голову, что та «старая» женщина, сидящая напротив, не охотится на тебя, потому что ей больше нравится блондин за твоей спиной? Вне всякого сомнения, он гораздо моложе ее и тебя. Для тебя это уже проблема, а для них — для нее и для него — нет.

P. S. Разумеется, я не имею в виду именно тебя, я лишь ставлю знак равенства между тобой и остальными мужчинами. Не возражай, это женская логика. И еще одно забавное наблюдение, цитата из литературы, которая касается «старых»: «Не беспокойся, Лиз, итальянцы не будут к тебе приставать. Это не Франция, где старухи в моде». Надежда умирает последней.

М.

Франкфурт-на-Майне, вторник, ночь

Малгожата,

утверждение, что секс всегда хорошо продается, в наше время стало настолько очевидным, что его можно даже назвать банальным (тебе, как личности, связанной со СМИ, я не обязан, наверное, доказывать это, не так ли?). С другой стороны, каждый капиталист знает, что нет такого продукта, который нельзя было бы продать еще лучше. Я не касаюсь здесь тех, кто с помощью секса продает мобильники, стиральные машины, холодильники, телевизоры, автомобили, а еще минеральные удобрения, участки под застройку и даже страхование жизни, которое по идее правильнее называть страхованием смерти. Я имею в виду исключительно тех капиталистов, которые продают секс как таковой. В чистом виде. Без продажного пакета, связанного с комбайном или сноповязалкой (а ведь на норвежском телевидении я видел и такую рекламу). Товар напористо продвигают, анкетированием прощупывают потребность рынка, содержат громадные отделы маркетинга, а кроме того, встречаются со своей постоянной или потенциальной клиентурой во время выставок-ярмарок. Есть ярмарки автомобилей, книжные, музыкальные, предметов церковного культа, так почему бы не быть ярмаркам секса. Продукт не хуже остальных. Во всяком случае, по мнению их устроителей. Называются эти «ярмарки» по-разному. Слово «секс» вовсе не обязано присутствовать в их названии. «Eroticon-2005», «Eros-2006» или «Extasia-2007». Репортаж с этих последних, устроенных в спокойной, скучной Швейцарии, я смотрел как раз по программе государственного швейцарского телевидения со штаб-квартирой в Цюрихе. Репортаж пустили в четверть одиннадцатого вечера, сразу после новостей, ничуть не ожидая, пока молодые телезрители пойдут спать или сядут в своих комнатах перед компьютерами и отправятся в путешествие по страницам Интернета. А может, как раз для того, чтобы заинтересовать новых, свежих потенциальных покупателей, которые теряют интерес к сексу на продажу. Проведенные в Швейцарии опросы отмечают, что продажный секс — это хобби сорокалетних и пятидесятилетних. Молодежь не считает секс в таком виде «крутым», он для нее скорее «лажа», и не просто устарелая, а какое-то вонючее старье. Как протухшая картошка из сырого погреба. Это новый, интересный феномен, который я отметил с нескрываемой радостью после просмотра репортажа.

Атмосфера в выставочном зале площадью 7500 квадратных метров болезненно проста. Ее можно иллюстрировать такой картинкой: десяток замусоленных престарелых мужиков, которые ради того, чтобы попасть сюда, потратили 45 швейцарских франков (эквивалент цены входного билета на концерт в Цюрихской филармонии), с животиками, раскрасневшимися лицами и фотоаппаратами, стоят перед женским туалетом, дверь в который открыта настежь. В туалете три полуголые девицы с трусами, спущенными до щиколоток… Такая вот атмосфера на «Extasia-2007».

Оператор опускает подробности мочеиспускания и наводит объектив камеры на переполненный зал. Фоном слышится музыка какой-то рок-группы, бездарно копирующей Satisfaction «Роллинг стоунз». На первом плане несколько стриптизерш у блестящих шестов, чуть далее — стоящие на полках огромные dildos, подпитываемые током от батарейки, еще дальше — огромный плазменный экран, на котором крупным планом демонстрируют вагину. Интересно. Мне казалось, что это закончилось уже к концу восьмидесятых. Что все уже знают, как «это» делается орально, анально или совершенно нормально. Что все уже знают, где, как и кому можно это засунуть, как и чем отхлестать и латекс какой фирмы лучше. Выяснилось, что все-таки нет. Я считал, что в жизни достаточно посмотреть один порнографический фильм, чтобы знать, как выглядят все остальные. А производитель этих фильмов в своем интервью объясняет: «Мужчина смотрит такой фильм и представляет, что он обладает этими женщинами. Всеми. Каждый день новой. И в этом суть». Ну да…

Секс продают главным образом мужчинам. Если бы дело обстояло иначе (снова сошлюсь на капитализм), рынок мальчиков по вызову и порно для женщин переживал бы расцвет. Но этого нет. Впрочем, статистика посетителей «Extasia-2007» так же болезненно проста и выражается пропорцией 98:2. Эти мизерные 2 — количество женщин, приходящихся на 98 мужчин, посетивших ярмарку. Эти данные, с видом, как будто он передает сведения о темпе годовой инфляции в Швейцарии, сообщил журналистке загорелый (словно никогда не вылезающий из солярия) директор ярмарки. Финал его выступления я, к сожалению, не расслышал, потому что поднялся страшный переполох. Оказалось, что на ярмарку пришел сам мистер Лексингтон Стил, повсеместно известный как «Мистер 35 см». Я подумал, кто бы мог поднять этот шум, если на сто посетителей приходится только две женщины и длина члена в состоянии эрекции не превышает у нормальных мужчин в среднем 18 сантиметров? Мужчины, как правило, замыкаются в себе и замолкают, когда их вполне ничего себе член начинают грубо сравнивать с чем-то более выдающимся. Подозреваю, что шум был записан заранее, скорее всего в Лас-Вегасе, где все только самое большое, и пущен через репродукторы таких же невероятных размеров, как и размер пениса Лексингтона Стила («стил», между прочим, переводится как «сталь»).

Потом камера дает перспективу выставочного зала. Мужчины стоят группками, с фотоаппаратами. Всматриваются в расставленные ноги молодых женщин. А что, они заплатили свои 45 швейцарских франков и теперь имеют полное право почувствовать свое превосходство и силу. В течение сорока пяти секунд они могут фотографировать промежность молодой украинки, скрывающей свое лицо под маской. И повсюду — две огромные груди с торчащими сосками, на двух длинных ногах на шпильках. Психоделическое больное воображение еще более больных мужчин…

И опять суматоха. Оператор слегка растерялся. Он не успевал за ходом событий. А сейчас как раз Афродита (из Венгрии) приняла в себя сперму мужчины номер 301. Номер 301! Эякуляция номер 301! Абсолютный рекорд.

Организаторы выставки-ярмарки торжественно приглашают всех на следующую, «Extatica-2008», а я думаю, действительно ли этому миру нужны мужчины…

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш!

А все-таки поляки могут! Пару лет назад в Варшаве прошла эротическая ярмарка, на которой одну женщину поимели почти семьсот мужчин. Остальные с трусами, спущенными до коленей, стояли в очереди. Гротеск и мерзость. Ты спрашиваешь, зачем нужны мужчины? В тот день их там не было. Поэтому мне больше не хочется ни думать об этом, ни писать на эту тему.

С уважением,

М.

Франкфурт-на-Майне, вторник, ночь

Малгося,

сегодня мне позвонила из Берлина моя дочка Иоанна. Ну та, которая пишет диплом по биоинформатике. Она вот уже два месяца как живет в Берлине и проводит опыты в знаменитой берлинской клинике Charite. Тема ее диплома — исследования новой вакцины против гриппа. С результатами (и не только потому, что это проект нескольких человек под началом научного руководителя ее работы) опытов и расчетами она вернется во Франкфурт и после обработки данных поместит их в своем дипломе. Если все пойдет как надо и эта вакцина через несколько лет (процесс регистрации новой вакцины долог и труден, значительно более долгий, чем у «обычного» лекарства) появится в аптеках, я позволю себе с нескрываемой гордостью прислать тебе ее название. До сих пор я никогда не делал прививок — считал это лишним — против гриппа, но вакциной моей дочери я привьюсь без колебаний.

Я вслушивался в ее телефонное сообщение из Берлина и чувствовал, что она очень счастлива. Я понял это по тону ее голоса, по словам, которые она употребляла, по каскадам смеха. И даже по шороху ее учащенного дыхания в трубке. Да ты и сама прекрасно знаешь, как это бывает, так ведь? Если рядом с тобой счастливый человек, ты это ощущаешь чуть ли не физически. И особенно точно все чувствуешь, если это твоя собственная дочь, сестра или мать. Счастлива после хорошо сделанной работы. У нее есть нужные данные, прекрасные графики и иллюстрации, есть подтвержденные результатами экспериментов выводы. Это ее первый такой проект. Она рассказывала о нем в докладе (впервые в ее жизни прочитанном по-английски, что само по себе — как я прекрасно помню из собственной биографии — определенный стресс) перед заполненным до отказа залом, детально описывала пептиды, которые будут в этой вакцине, обозначила рецепторы (рецепторы, как и пептиды, — белки, с той лишь разницей, что они значительно больше в плане количества аминокислот, из которых они состоят: у пептидов их до тысячи, а у рецепторов — до нескольких миллионов), которые примут эти пептиды, и какие реакции, когда состоится это соединение, произойдут в клетке, на поверхности которой находятся эти рецепторы. Когда я слушал об этой прекрасной химии (для меня она прекрасна!), то, ей-богу, хотелось немедленно заболеть гриппом.

Иоася рассказывала мне об этом с энтузиазмом, а моментами с эйфорией человека, который — возможно, не отдавая себе в этом отчета — сам находится в состоянии «необычной химии», в состоянии «химии счастья», которое передалось и мне.

Счастье…

Что такое счастье? Как, где и когда оно начинается? Почему оно не длится вечно и зачем вообще человеку для счастья нужно… счастье? Ответы на эти вопросы ученые ищут с очень давних времен. Nomen omen[28] и в знаменитой берлинской клинике Charite[29], из которой звонила мне дочка.

Доктор Тобиас Эш — всемирно известный нейробиолог, получивший образование в немецком Кобурге и американском Гарварде, специалист по «биохимическому механизму счастья», работающий в настоящее время в Charite, — сравнивает счастье с концертом небольшого камерного оркестра, человек в двенадцать. Каждый из «музыкантов» — химическое вещество (от гормонов до опиатов и вплоть до очень простой двухатомной окиси азота), издающее свой собственный «звук»: от утопленного в абсолютной тишине состояния нирваны через тихий шепот радости до громкой эйфории и шумного экстаза. Когда этот оркестр начинает играть свой концерт, индивидуальные звуки смешиваются друг с другом — и мы начинаем ощущать счастье. В жизни не бывает — и об этом прекрасно знает каждый дирижер — двух одинаковых концертов. Даже если партитура одна и та же, если оркестр состоит из тех же самых музыкантов, а концерт состоялся в том же самом концертном зале. Каждый концерт другой: иногда у нас от счастья на глазах выступают слезы, иногда нам хочется кричать от счастья, а иногда счастье лишает нас дара речи. Для того чтобы концерт счастья не превратился в примитивное пиликанье, в оркестре существует четко установленная иерархия. Первую скрипку, как утверждает доктор Эш, играют три вещества: серотонин, допамин и морфин. Все они хорошо известны, поэтому не стану надоедать тебе описанием этих молекул. Это никакая не ошибка: первую скрипку в концерте человеческого счастья играет знаменитый опиат (из той же группы, что и героин), успокаивающий боль и очень привязчивый — и из-за этого очень опасный — наркотик: морфин. До 1994 года считалось, что человеческий организм вырабатывает нечто похожее на морфин (его называли эндорфином), и только исследования Эша и нейробиолога Джорджа Стефано из Нью-Йорка с точностью доказали, что человеческий (счастливый!) мозг вырабатывает чистый морфин! Счастливые люди находятся под воздействием наркотика, они на морфине! Выработанный морфин (эндогенный, то есть внутренний) соединяется с очень конкретными рецепторами (рецепторы μ-3) нервных клеток (нейронов) и, проникая внутрь их, производит окись азота. Этот двухатомный газ поступает с кровью из мозга в остальные органы, приводя счастливого в потенциале человека в состояние удовлетворения: кровеносные сосуды расширяются, давление снижается, сердечный ритм и дыхание выравниваются. Допамин и серотонин тоже могут быть переработаны в окись азота, но его количество несравнимо меньше, чем то, что получается из морфина.

Все три «первые скрипки» — допамин, серотонин и морфин — возникли из базисного сырья, существовавшего в живых организмах в самом начале эволюции, а именно из биогенных, или, иначе говоря, белковых, аминокислот. Причем только из двух (из существующих двадцати): из триптофана и тирозина, а также из возникающего путем декарбоксилации тирозина простого вещества, называемого тирамином.

Не важно, как они называются, важно, что как раз из этих трех самых простых молекул возникают два основных гормона стресса — адреналин и норадреналин. Эш и Стефано делают из этого один вывод, пока еще не нашедший признания в научном мире: сначала был стресс, а счастье — как противовес стресса — возникло позднее. Счастье было нужно человеку, чтобы он мог справиться со стрессом. Это довольно революционный тезис, ибо еще совсем недавно (до 2004 года) считалось, что счастье призвано уравновешивать печаль, грусть, а не стресс. Если бы не было счастья, человеческий род не имел бы шансов выжить. Человечество погибло бы в результате длительного, ничем не уравновешенного стресса. В пользу этого тезиса говорит тот факт, что присутствие допамина, серотонина и морфина отмечается не только у всех приматов, но и у волков, гиен, крыс, мышей и хомячков. Допамин, в свою очередь, был обнаружен в таких примитивных формах жизни, как, например, кораллы Renilla.

То есть мы уже более или менее знаем, зачем человеку для счастья нужно счастье. И что без «ширяния» эндогенным морфином мы никогда бы не испытали минуты счастья. Доктор Роберт Сапольски, невролог из знаменитого Стэндфордского университета, согласен с «руководящей ролью» морфина, но и себе, и другим задает вопрос: зачем счастью нужны дополнительные «скрипки» — допамин и серотонин?

Этот очень интересный (по крайней мере для меня) вопрос я пока оставлю без ответа. Уже очень-очень поздно, и какое-то вещество в моем организме пытается сделать все, чтобы я потерял радость писания к тебе, принял душ и лег спать. Кроме того, утром я должен в меру бодрым вернуться к своему компьютеру в бюро и на этот раз профессионально заняться химией. Причем это не обязательно будет химия счастья.

С твоего позволения, я еще обращусь к музыкально-химической теории счастья в очередном нашем разговоре.

Спокойной ночи,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Вроцлав, день

Януш,

я тебе не говорила, что хорошо знала химию и однажды даже победила в олимпиаде. Однако счастье я предпочитаю изучать через улыбки, взгляды и слова, которые произносят другие люди. Мое воображение не поражают химические субстанции, которые, как ты пишешь, за него отвечают, все это не производит на меня впечатления. Я хочу слышать: я счастлив, я счастлива. И это не обязательно должно быть связано со мной. Ты пишешь, что счастье длится лишь мгновение, но это же прекрасно, потому что именно мимолетность делает его столь ценным. Так сказать, эксклюзивным. Вчера я посмотрела документальный фильм о Роме Лигоцкой[30], в котором она на вопрос, что такое счастье, ответила: «Счастье — перестать бояться, изжить в себе страх». Если бы кто-то, например ты, спросил меня, что такое счастье, то я без колебаний ответила бы быть собой. Возможность жить в обществе в соответствии со своими духовными и сердечными порывами. Упоительное ощущение счастья возникает внезапно и очень похоже на радость. Видишь красивое облако на небе, собаку, которая как безумная бегает по газону, чувствуешь запах голубцов, которые разогревает мама (я счастлива, потому что у меня есть мама), слышишь слова врача: «Все в порядке». Какие же все это банальные мгновения счастья!

P. S. У меня нет дочери, но я не сомневаюсь в том, какая это огромная радость и счастье слышать в телефонной трубке, что ребенок счастлив. Когда я не испытывала счастья, мне ни разу не удалось его изобразить. Даже по телефону. Мама сразу это понимала, вернее, слышала. Потому что счастью фальшь не к лицу.

С уважением,

М.

Франкфурт-на-Майне, понедельник, ночь

Малгожата,

вчера поздним вечером я вернулся из Польши. Каждый раз, когда мой самолет приземляется во франкфуртском аэропорту, я благодарю пилота (иногда мне хочется поблагодарить пилота лично, но он никогда не стоит у трапа, когда я покидаю самолет), Провидение, Случай, как это ни назови, за то, что я, во-первых, благополучно приземлился и, во-вторых, что живу в пятнадцати минутах езды (если нет пробок!) от того места, где я приземлился. Франкфурт — маленький, непривлекательный в архитектурном и туристическом смысле город. Кое-кто даже говорит, что Франкфурт — это не город, а всего лишь деревня с непомерно большим — если сравнивать с численностью проживающего там народонаселения — количеством банков. Ладно, пусть будет деревня. Но эта деревня находится в непосредственной близости от аэропорта. Тоже непомерно большого. И это, по-моему, огромный плюс. Я начинаю ощущать, что я уже в Польше, стоит мне только добраться до первого терминала во франкфуртском аэропорту. Оттуда до Варшавы, Кракова, Вроцлава, Познани, Гданьска или Катовиц буквально рукой подать. Очень хотелось бы, чтобы этот список дополнила моя любимая Торунь или хотя бы Быдгощ (прошу прощения перед всеми жителями Торуни за эту непатриотическую, если не сказать предательскую, мысль о Быдгоще; смешные противостоянии по линии Торунь — Быдгощ старее и глубже, чем противостояния по линии Варшава — Москва).

Я провел уик-энд в Варшаве по приглашению корпорации клубов Международной Печати и Книги (МПиК). Я специально, из экономии, употребляю слово «корпорация». В свое время это была скорее небольшая, довольно элитарная сеть магазинов, которые называли клубами в нескольких польских городах. Сам помню МПиК в Торуни. Я захаживал туда, чтобы прочитать (на месте, в читальном зале, по предъявлении паспорта!) один зачитанный до дыр экземпляр английского «Newsweek» или только посмотреть на картинки во французском (французского я не знаю до сих пор) «Paris Match». МПиК каким-то удивительным стечением обстоятельств во времена герековской оттепели в семидесятые годы прошлого столетия получал государственное финансирование, как если бы речь шла о производстве удобрений для польской деревни. Это была неслыханная уступка со стороны Центрального комитета ПОРП (Польской объединенной рабочей партии, если молодые читатели не знают, что это такое), если определенную сумму ценной валюты тратили на покупку «империалистического» «Newsweek» или менее «империалистического» «Paris Match» (жена первого секретаря ЦК ПОРП Эдварда Герека регулярно летала в Париж к парикмахеру, так что я подозреваю, что, пока она ждала под феном, пролистывала хотя бы «Paris Match») для неблагодарной польской интеллигенции «образованцев», которая нисколько не ценила усилия партии и постоянно брюзжала о какой-то там своей свободе. Так мне представляется это сегодня.

В наши дни МПиК — мощная корпорация с безошибочно узнаваемым брендом, с котировками на бирже, с огромным капиталом и, что самое важное, с большим количеством желающих потратить деньги в любом салоне фирмы МПиК. Возникшее из существующих на дотации (в ущерб производству удобрений для деревни) социалистических МПиК'ов, приносящее прибыль и зарегистрированное на бирже хозяйственное чудо МПиК, по-моему, абсолютный феномен на исторической карте польского капитализма. Кое для кого это вовсе не чудо, а чудовище. Оно уничтожает маленькие книжные магазины, отнимает хлеб у магазинов с музыкальными носителями, а заодно и ровняет с землей мелких продавцов прессы. И я с этим чудом-чудовищем связан! Когда я писал книги, то совершенно не отдавал себе отчета в том, что вообще когда-нибудь попаду туда. Благодаря моим книгам, а с недавнего времени и одной нашей с тобой общей книге, я участвую в обороте капитала фирмы МПиК, в его прокрутке. При этом я ничуть не ощущаю, что мною «крутят». Каждая моя встреча в МПиК'е с читателями — это профессионально подготовленное событие, призванное дать удовлетворение читателям моих книг, то есть клиентов МПиК'а. Я бываю в салонах МПиК'а, но у меня не складывается ощущения, что клиент для них как свежая кровь для вампира. Совсем напротив. Мне кажется, что все эти толпы с радостью направляются в МПиК, чтобы из них высосали кровь. И как-то не верится, что все в этой толпе мазохисты.

Я поделился этим наблюдением с директором фирмы МПиК (разговор шел по-английски, потому что директор — иностранец) в Польше во время необычного вечера: на так называемом торжественном приеме Асов МПиК. Премию Аса МПиК дает не какое-то уважаемое жюри. Ее дает главный бухгалтер фирмы МПиК, фамилия и имя которого нигде не указываются. Он составляет для своего сотрудника список (вероятнее всего, с помощью программы Excel) продаж продуктов МПиК'а во всех салонах по всей Польше. В разных категориях: наиболее покупаемая польская или иностранная книга, наиболее покупаемые DVD с фильмом, наиболее покупаемая компьютерная игра, чаще остальных покупаемая газета или журнал и т. п. Лидеры продаж (приносящие больше всего прибыли фирме МПиК) автоматически становятся Асами. Все просто. Все справедливо. И абсолютно по-коммерчески. В прошлом году, принимая во внимание продажи в 2006 году, Асом МПиК'а, по данным главного бухгалтера, стала книга «Одиночество в Сети». Моя книга.

Я задумался, надо ли радоваться такой награде или скорее стыдиться ее? Ведь это чистой воды коммерция, столь презираемая так называемыми истинными творцами! А еще я подумал, если что-то становится популярным и приносит кому-то прибыль, не теряет ли оно при этом чистоту и высокохудожественную девственность? А может, прав тот, кто пишет книгу, которую купят только его друзья и подруги по начальной школе или лицею, проинформированные о ней через исключительно популярный интернет-портал «Одноклассники», или маленькая группка людей (которых можно счесть по пальцам одной руки), выпавших из сферы общения с другими людьми, — законченных фриков. Не способствует ли популярность автоматическому перерождению так называемого артистического, эксклюзивного образа жизни в артистическую жвачку из литературного «Макдоналдса»? Что лучше: продать в течение шести лет шестьдесят экземпляров книги и иметь возвышенное ощущение «эксклюзивности» или за шесть месяцев продать шестьдесят тысяч экземпляров и иметь подозрительное ощущение популярности?

На торжественный прием Асов МПиК'а главный бухгалтер приглашает, к сожалению, отнюдь не эксклюзивных художников. Он приглашает туда популярных. В этом году пригласили меня, правда в совершенно иной роли. Как лауреату прошлого года, мне выпала честь вручать статуэтки Асов лауреатам этого года. И поэтому я появился в Варшаве в театре Рома на торжественном приеме этого года. Вручая награду профессору Бартошевскому, я собирался спросить его, не считает ли он премию Аса МПиК'а в определенном смысле провалом. После церемонии вручения профессор Бартошевский исчез. Ничего, спрошу его в будущем году, потому что на днях из печати выйдет вторая часть интервью-реки с профессором. Никаких сомнений, что и эта книга станет исключительно популярной и принесет прибыль «кровопийцам» из корпорации МПиК.

На самом деле я хотел уже этой ночью закончить трактатик о химии счастья и участии в ней двух известных нейропроводников — допамина и серотонина. Но в разговорах с тобой никогда не знаешь, с чего начнешь, не говоря уже о том, чем закончишь. И это в наших контактах очень меня мобилизует.

Скажу лишь одно: допамин заполнил собою все во время вручения Асов МПиК'а. Если бы допамин имел запах (а он не имеет запаха), то, несомненно, перебил бы ароматы всех духов в переполненном зале театра Рома. Но об этом в следующий раз.

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

в твоей жизни наверняка бывали моменты, когда тебя кто-то удивлял или что-то удивляло. Такое случилось сегодня со мной. Я встретилась с Томеком Рачеком[31], чтобы взять у него интервью для моего журнала. Как ты догадываешься, после его публичного признания — «я гей» — Томек оказался в центре внимания СМИ. Что, как, когда? Я знаю его много лет, в свое время мы работали в одном еженедельнике, и признаюсь, он производил впечатление недовольного, мрачного и страшно серьезного человека, о чем, впрочем, я сегодня ему сказала. И вот мы с ним сидим, я спрашиваю, он отвечает, и вдруг наша беседа начинает выходить за рамки запланированного интервью. Мы говорим не о гомосексуализме, а о жизни в стране, в которой по-прежнему смеются над немужскими анекдотами и жестами, в которой многие геи решаются на двойную жизнь, лишь бы только не превратиться в глазах общества в педераста. Томек поразил меня своей откровенностью. Тем, что наконец отважился на жизнь по-своему, несмотря на то что ему скоро исполнится пятьдесят. Как ты понимаешь, ему было нелегко решиться на этот шаг. Перестать притворяться, что человек, которого он любит, не женщина. Рачек больше не должен приглашать домой очередных кандидаток на роль жены и рассказывать интересующимся его личной жизнью журналистам, что он еще не встретил ту единственную идеальную возлюбленную. Сегодня он выходит в свет со своим спутником жизни Марцином, и его уже не интересует, что о нем скажут другие. Однако он заметил, что его знаменитые коллеги, «непроявившиеся» геи, боятся его как огня. Вероятно, они не хотят, чтобы он подходил к ним на приемах, хлопал по плечу, словно опасаются того, что все остальные, то есть мы, гетеросексуалы, немедленно узнаем правду. А правда заключается в том, что мне и Томеку нравятся мужчины.

Мы нежно обнялись на прощание.

М.

Франкфурт-на-Майне, четверг, первая половина дня

Малгожата,

содержание твоего последнего мейла удивило меня. Я не ожидал, что Провидение сведет нас с одним и тем же человеком. То, что ты в силу своей работы постоянно встречаешься с интересными мужчинами, вовсе не случайно, но то, что подобное случится и со мной, причем практически в то же самое время, случайность, особенно принимая во внимание то, что я живу за границей и редко бываю в Польше.

На упомянутом мною торжественном приеме Асов МПиК'а я имел удовольствие лично познакомиться с Томашем Рачеком. Как и я, он вручал награды, и перед торжеством в театре Рома нас представили друг другу. Я помнил его главным образом из интеллектуально-провокационных споров с гуру польской кинематографии Зигмунтом Калужинским. Они составили неподражаемую пару. Калужинский говорил ex cathedra[32], а Рачек удачными ответами, аргументами и замечаниями низводил его с этого пьедестала на землю. При этом он всегда сохранял дружелюбный тон и уважительное отношение к Калужинскому. Иногда я ловил себя на мысли, что он говорит именно то, о чем я и сам хотел бы сказать Калужинскому (и телезрителям).

К моему удовольствию, в 1992 году на делающий еще первые шаги рынок СМИ Рачек вывел «Playboy». От начала до конца сотворив его польский вариант, он придал ему привычный характерен в качестве главного редактора сделал все для того, чтобы в нашей католической и ортодоксальной, в том что касается секса, стране этот журнал выходил до сих пор. А тогда, в 1992 году, это был рискованный эксперимент, и Рачек смело пошел на него, подставив собственную голову и обрекая себя на отлучение от церковной общины. Первый номер польского «Playboy» я все еще храню в одной из коробок в чулане. Это ничего, что на мой вкус он несколько тривиален, а многим другим может показаться смешным символом возвращения Польши к так называемой нормальности. Зато я помню, с какой гордостью показывал первый номер журнала немецким коллегам. Подозреваю, что они солидаризировались с моим энтузиазмом только из вежливости.

Потом Рачек начал путешествовать с поляками по всему миру. Это благодаря ему в Польше появился в новом виде журнал «Voyage» с прекрасными (для того времени) фотографиями. Ничуть не хуже аналогичных западных журналов. Помню, Рачек был тогда его главным редактором. А я все ждал, что нового он придумает. И он наконец придумал. В 2001 году он присоединил Польшу к странам, в которых народ непременно хочет читать — причем написанное нормальным, а не бульварным языком — о так называемых звездах и наблюдать за ними. И вот как раз Рачек в качестве программного директора издательства «Грюнер + Яр» сделал так, что в Польше появилась цветная «Gala».

Потом появились его книги, которые я читал не все, но всегда знал об их существовании. Томаш Рачек многим может показаться клоуном, но такими часто кажутся люди, которые многое делают, что называется, вопреки и добиваются при этом успеха. Для меня он просто профессионал, и этим все сказано.

То, что Томаш Рачек гомосексуалист, меня интересует не более чем вопрос о цвете его носков. То есть, совершенно мне безразлично. По мне, так он может ходить вовсе без носков и в смокинге, если ему это нравится. Впрочем, совершенно точно знаю, что Томаш Рачек никогда бы так не оделся. Слишком высок его класс.

Приветствую

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Париж, вечер

Януш,

весь Париж насмехается над своим президентом, вернее, над тем, что когда он перестанет им быть, то его прелестная жена скажет ему adieu[33]. Карла Бруни, несомненно, нравится и другим мужчинам и все еще, несмотря на замужество, вызывает беспокойство у других женщин. Она уже увела спутников жизни у Джерри Холл[34], Марли Мейплс[35] и у собственной сестры. Она красива, богата, в ее жилах течет голубая кровь. О чем еще можно мечтать? Кроме того, первая леди не любит, а вернее, до недавнего времени не признавала никаких обязательств, предпочитая охотиться на противоположный пол, а что до секса, то ее интереса к новому партнеру хватало на какие-нибудь три недели. Потом ее миндалевидные глаза начинали искать новую жертву. Недавно она написала песню, в которой своего мужа, президента Франции, сравнила с наркотиком. Достаточно втянуть его через нос. Бруни вызывает беспокойство и агрессию… Почему? Потому что она живет и ведет себя как мужчина. Она была и остается настоящим Казановой в юбке. Хотя в повседневной жизни предпочитает джинсы. Игнорирует этикет, любит свое тело и охотно его демонстрирует (хотя временно перестала) и не видит ничего странного в браке с мужчиной, который, как говорят, за несколько дней до свадьбы посылал эсэмэски своей бывшей жене: «Если ты ко мне вернешься, то я все отменю». Не отменил, потому что Сесиль не вернулась. А президент, по всей видимости нервничая, не только подгонял служащего, совершавшего церемонию бракосочетания, но и на одной из первых встреч с народом ответил на выпад одному из толпы: «Да пошел ты!»

P. S. Глядя на последние фотографии господина президента Саркози с супругой, можно с уверенностью сказать: он поверил в то, что стал выше своей спутницы жизни по крайней мере на несколько сантиметров. Ну как не потерять голову от женщины, которая имеет такое влияние на мужское эго?

С уважением,

М.

Франкфурт-на-Майне, суббота, ночь

Малгожата,

та музыка, под которую я пишу тебе, прекрасно подходит к тишине за окном, к звездному небу над Франкфуртом и к тому, что я прочел в твоем последнем письме.

Итальянская модель хрипловатым голосом поет по-французски тихие баллады. Если бы я не знал, кто она, я мог бы подумать, что так петь может только внучка Джо Кокера. Та же самая унаследованная от деда хрипотца, только в другой октаве. По-честному, я не понимаю, о чем она поет, но допускаю, что песни о любви. Время от времени я разглядываю обложку диска, который лежит на стопке других перед моим компьютером. С нее смотрит прикрытая лишь тоненьким шифоном платья, открывающего плечи и глубокое декольте, прижавшаяся в мечтательном настроении к гитаре меланхоличная брюнетка, лежащая на полу. Такая женщина может петь только о любви. Более того — обязана петь. Потому что она безошибочно ассоциируется с любовью. Я помню свое восхищение музыкой этого диска почти пять лет тому назад, в 2003 году. Вскоре я выложил свои впечатления на своем сайте. А еще я помню фрагмент интервью, которое исполнительница дала одной из газет после выхода этого диска (Quelqu'un т'а dit, 2002). «Я хотела, чтобы эти песни были слегка обнаженными…» — сказала она итальянскому журналисту. Такими же, как она, слегка обнаженная на этой чувственной черно-белой фотографии с обложки. Помню, что мало кто, особенно в Польше, да и в Германии тоже, знал, как ее зовут. Разве что кто-нибудь из тех, что связаны с миром моды. Сегодня ее знает почти каждый: Карла Бруни. Тогда, в 2003 году, я и не предполагал, что восхищаюсь будущей первой леди Франции 2008 года.

Карла Бруни обаятельна, независима и, возможно, случайно получила главную роль в сериале, который ежедневно смотрит не только вся Франция, но и вся Европа и тот кусочек Америки, который знает, где находится Европа, в частности Франция. Сериал носит политико-эротический характер, а сценарий основан на реальных фактах с элементами придуманных фабул, которыми пестрят все издания, в особенности глянцевые, питающиеся сплетнями и скандалами. Николя Саркози и Карла Бруни, президент и звезда поп-музыки, идеально соединили то, что всегда привлекало французов: политику и секс. Когда Саркози, которого во Франции зовут просто Сарко, появился на фотографии, попавшей во все печатные издания Франции, где он держит руку на левом бедре Карлы, одетой в облегающие джинсы, из которых выглядывают черные трусики, то вся Франция вздохнула: половина от восхищения, а другая половина, католическая, — от смущения. Так или иначе, но эти вздохи наложились один на другой и стали слышны всем. Их услышали даже в Берлине, где тоже есть политики и у политиков есть женщины, которые тоже носят трусики, но показать их, трусики, публично — вещь абсолютно недопустимая, немыслимая. Честно говоря, даже после двух бутылок вина не могу себе представить нашего лидера, госпожу канцлера Ангелу Меркель, в подобных джинсах, позволяющих увидеть что-то там из ее белья. Да и не хочу себе такого представлять.

Но во Франции дело обстоит иначе, и там демонстрируют другие сериалы. Тот, что показывают над Сеной, мог бы называться «Было плохо, стало еще хуже». Саркози и Бруни чем дальше, тем больше движутся в неправильном направлении, а многие даже считают это направление неверным в принципе. Сарко, которого выбрали более восьми месяцев назад огромным большинством голосов, обещал своим избирателям лучшее будущее, уход от стагнации прошлого. Все больше французов постепенно приходят к пониманию, что, возможно, этот уход относился главным образом, а то и исключительно, к личной жизни господина президента. И потихоньку начинают тосковать по «скучной эпохе» правления Жака Ширака, который занимался Францией, ничуть не концентрируясь на своей персоне. Саркози словно король, и Франция — это он сам (был во Франции такой король, который понимал вещи аналогичным образом). В своем первом новогоднем послании к французскому народу Саркози, как подсчитали дотошные журналисты, 48 раз употребил местоимение «я», тогда как Ширак за все время своего президентства не употребил его ни разу. Для Пятой республики во Франции наступили новые времена. Николя Саркози отслеживает это время по совершенно новым часам «Патек-Филипп», модель 3940G, из белого золота, за 45 680 евро. Часы он нашел под новогодней елкой. Этот «символ минут счастья» он получил от мадам Бруни в качестве подарка на обручение. Президент в свою очередь отблагодарил свою музу не одним, а сразу двумя кольцами. Первое — Cupidon за 18500 евро, а второе — Coeur romantique за 19600 евро, как сообщила французская «Gala». Драгоценные красные камни, белое золото и бриллианты. Оба продемонстрировали миру свои подарки во время романтического путешествия в Египет, о котором минута за минутой, как о высадке человека на Луну, сообщали французская пресса и телевидение. Роман певицы и президента стал не только любимым народом ситкомом, но и делом всей нации. Настолько существенным, что по возвращении из Египта французский президент перед толпой корреспондентов со всего мира заявил в Елисейском дворце, что «Карла и он — это серьезно». Эрик Клэптон, Мик Джаггер и Дональд Трамп, а также многочисленные менее известные мужчины, с которыми Карлу Бруни ассоциируют постоянно и недвусмысленно, должны были просто опешить. Равно как и Наоми Кэмпбелл, Клаудиа Шиффер и Линда Евангелиста, которые вместе с Карлой демонстрировали белье на самых разных показах по всему миру, но ни одной из них не удавалось устроить частный показ для президента, причем такой большой страны. А если и удавалось, то во всяком случае не в брачную ночь.

Конечно, такое не всем понравится. Руками разводят не только епископы и оппозиция, но и так называемые мыслители. Известный французский философ Мишель Онфрэ предостерегает, что «Саркози совершает насилие над властью». Философствует он (по-моему, довольно грубо) и на тему самой Бруни. В интервью для немецкого «Der Spiegel» (январь 2008 года) он заявляет, что Бруни (и на это ты сама обратила внимание в своем письме) женский эквивалент донжуана. Правда, пресса три месяца романа Бруни и Саркози урезала до трех недель (я сам слышал, как Бруни сказала «три месяца»), но это для философа Онфрэ не играет никакой роли. Его больше печалит, что госпожа президентша завуалированно превозносит полигамию[36]. Причем политическую. Онфрэ досадно не только из-за множества мужчин у Бруни, в большей степени его беспокоит тот факт, что среди них были и политики-коммунисты, и крайне правые, и бедняки, и руководители крупных корпораций, не говоря уже о декадентах и наркоманах из мира поп-культуры. Бруни шла в постель с мужчинами, не обращая внимания на их политическую ориентацию, толщину кошельков или так называемые хорошие манеры. А это, согласно моралисту Онфрэ, понижает престиж не только Саркози, но и Франции.

Какая чепуха! Читая эти излияния, я еще больше полюбил Карлу Бруни и искренне желаю ей много счастливых мгновений на новом жизненном пути. Даже если он (этот путь) продлится лишь три месяца…

Bien cordialement,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Париж, вечер

Януш!

Когда я в последнее время куда-нибудь выбираюсь и думаю, что у меня будет время на чтение, я беру с собой книгу Дорис Лессинг. Здесь, в Париже, я читаю написанный ею тридцать лет назад роман «Лето перед закатом». Мне не хотелось бы показаться экзальтированной, но ее «Пятый ребенок» настолько повлиял на мое мировоззрение, что всплывает в моей памяти всякий раз, когда я думаю о смысле жизни или планирования событий. Ты порой не чувствуешь себя избранным, не считаешь, что тебе удается то, что не смогли другие, не думаешь, что можешь диктовать условия любви? Прочитай Лессинг.

Какой же она знаток женской души! Она умеет вытащить на белый свет все подавленные нами страхи, задавать вопросы, которые каждая из нас уже когда-то ставила перед собой. Поразительно то, что сама Лессинг всегда открещивается от феминистских взглядов. Она не верит в это движение (по ее мнению, оно полно противоречий и до сих пор не отвечает потребностям женщин), зато верит в житейскую мудрость, подкрепленную опытом самих женщин. Я именно так понимаю феминизм. При случае она не щадит Сартра с Симоной де Бовуар. Ее она считает одной из главных обманщиц или, если угодно, комедианток эмансипации.

В очень интересном интервью Магдалене Мечницкой из «Дженника» она говорит: «Жизнь, которую они якобы вели, была одной большой ложью! А эта теория, что можно спать с другими, какой-то нонсенс… Симона де Бовуар была классической мазохисткой, не знаю, как ее иначе назвать. У него были другие женщины, а она старела. Чудесно устроено, не правда ли?» Почему я верю Лессинг? Во-первых, потому, что я, как ты знаешь, в этих вопросах традиционалист. Если любишь, то спишь. Не любишь — уходишь и спишь с кем-то другим. Лучше всего с тем, кого любишь. Во-вторых, Лессинг скоро исполнится девяносто, и она в этом деле собаку съела. Она-то знает, о чем говорит и пишет. Мать, жена, разведенная женщина, вдова, и, несмотря на это, она все еще молода душой. Современная, независимая и исключительно смелая. Потому что нужно иметь смелость, чтобы не скрывать и не делать проблемы из того, что ее школьное образование закончилось, когда ей было тринадцать лет. Наверняка ей не так просто было публично признаться в том, что она не любила свою мать из-за ее беспредельной опеки. «Думаю, у нее были психические проблемы, связанные с менопаузой, — говорит Лессинг. — Это еще один недуг, от которого в то время не было лекарств. Я была с ней ласковой, но она отчаянно нуждалась в любви, а я не могла ей этого дать. Я ее не любила. Я держалась от нее подальше, потому что она не давала мне свободы. Так бывает, когда умная женщина не работает». Можно ли поставить более точный диагноз? Заметь, то, что для каждой феминистки звучит как настоящий манифест, для Лессинг всего лишь проза жизни. Не нужно быть кем-то особенным или одаренным, чтобы научиться тому, что знают другие. Ты не избранный и, только когда это поймешь, сможешь ответить на вопрос: почему у меня такая, а не другая жизнь.

М.

P. S. Интересно, что в семидесятых к Лессинг в Лондон приехал представитель Нобелевского комитета, чтобы сказать ей, что она никогда не станет лауреатом этой премии, потому что ее поддерживают феминистки. Наверное, он тогда еще не слышал о Елинек. Да, Лессинг, со своим юношеским восприятием мира, неподражаема. На моей книжной полке она стоит рядом с Оутс[37] и Этвуд[38]. Слегка спихивает набок Кундеру[39] и прижимается к Кутзее[40].

Франкфурт-на-Майне, воскресный полдник

Малгожата,

ты в Париже, и у тебя есть время на чтение книг?! Причем ты даже предусмотрела, что у тебя окажется время на чтение?! Что случилось, Малгося? Где был в это время Дон Маэстро Коэльо? В Париже у тебя должно быть время только на Париж. Разве что ты читала в очереди на выход в аэропорту или в очереди в кассы метро. И та и другая бывают одинаково длинными.

Когда я оказываюсь в очереди, я всегда что-нибудь читаю. Поэтому, если мне светит перспектива там оказаться, я никогда не выхожу из дому без книги. И в машине у меня всегда валяется несколько книжек. В Польше давно, в восьмидесятые годы прошлого века, в очередях за холодильником, за стиральной машиной, за загранпаспортом, за туалетной бумагой, за стипендией, за мясом, за выдаваемыми по карточкам марлевыми подгузниками для моей дочки — скажу кратко, чтобы не наскучить, — за всем, я прочел (в оригинале!) «Войну и мир» Льва Толстого и все увлекательные тома фейнмановских лекций по физике (Ричард Фейнман — нобелевский лауреат по физике). Не думаю, что мой английский был бы таким, каков он теперь, если бы я не учил его в свое время в очередях. Иногда случалось, что я очень жалел, что очередь слишком коротка. Потому что мне хотелось продолжить чтение.

К сожалению, в те годы я ничего не слышал о Дорис Лессинг. Да и позже тоже, к сожалению, ничего. О ее существовании я узнал вечером 11 октября 2007 года, когда Шведская академия наук в Стокгольме обнародовала свое решение вручить Нобелевскую премию в области литературы ей, цитирую, как «эпику женского опыта, который со скептицизмом, страстью и провидческой силой предпринял исследование разделенной цивилизации». Обоснование профессоров, заседающих в капитуле Шведской академии наук, всегда формулируется туманно и малопонятно. Это довольно типичная черта ученых. Непонятным языком они пытаются придать блеск всему, чем занимаются. Но я, сам будучи ученым, давно уже привык к этому. Госпожа Дорис Лессинг, о которой мир слышал так же мало, как и в свое время о Шимборской, приобрела в этот день всемирную известность. Пока что только ее фамилия. Журналисты всего мира бросились на поиски ее книг или тех людей, кто читал ее книги. Скорее, однако, этих последних. Им на следующий день надо было сдавать в газету статьи о нобелевском лауреате. А я заметил, что журналисты сами очень мало читают. Может, у них нет времени, потому что им мало платят и они должны все время посвящать работе? Думаю, ты на эту тему знаешь гораздо больше меня.

Я, как правило, не читаю статей о нобелевских лауреатах по литературе в газетах на следующий день после присуждения премии. Я не хочу, чтобы какой-нибудь журналист или критик подавил меня своей эрудицией, облаченной в похвалы или список аргументов против. Я предпочитаю самолично убедиться, что Шведская академия наук, в очередной раз ошиблась, или что она на этот раз абсолютно права. В самом лучшем и самом большом франкфуртском книжном магазине «Хугендубель», в том самом, где я покупаю книги для твоего мужа, Дорис Лессинг получила на следующий же день пятьдесят квадратных метров своих полок, стеллажей, экспозиционных площадей и т. п. С тех пор как я сам стал писать книги, я обращаю внимание на такие организационные «мелочи». Я всегда восхищался и сейчас восхищаюсь проворством немецких книгоиздателей и книготорговцев, умеющих практически моментально отреагировать на спрос. Они тут же отреагируют соответствующим предложением. В течение нескольких часов (sic!) они сумели выставить практически все, что было издано у Лессинг по-немецки! Считаю, что капитализм и свободный рынок способствуют развитию чтения, и вижу в этом также большую заслугу Шведской академии наук. Если бы Нобелевскую премию по литературе присуждали каждый месяц, то книгоиздатели чувствовали бы себя как на седьмом небе. Да и книгопродавцы тоже. Не говоря уже о фирмах типа DHL, Federal Express, TNT и множестве других, развозящих посылки с книгами по всему миру. Кроме того, мне кажется, что среднестатистический IQ нации тоже существенно подрос бы.

Лессинг для немцев имеет особое значение не только из-за фамилии, звучащей по-немецки. Ее вторым мужем (за которого она вышла в 1945 году) был немецкий эмигрант Готфрид Лессинг. У них родился сын Петер. После ее развода (второго развода), в 1949 году, он остался с матерью, а она не стала менять фамилию, осталась Лессинг. Сестра ее второго мужа, Ирен Лессинг, была женой Клауса Гизи и матерью Грегора Гизи. А этот последний уже много лет очень известный в Германии и чуть ли не самый противоречивый — после Оскара Лафонтена — политик на левом крыле политического спектра (кое-кто отождествляет его даже с коммунистами, потому что Гизи родом из бывшей ГДР, где он был членом коммунистической СЕПГ). Немцы, естественно, подчеркнули в своем комментарии этот национальный немецкий привкус Нобелевской премии Дорис Лессинг. Впрочем, это не только немецкая черта. Мы, поляки, тоже с удовольствием роемся в биографиях нобелевских лауреатов в надежде найти польские корни или хотя бы связи с Польшей. Всегда хочется присоединиться к всемирному восхищению.

Молодая продавщица книжного магазина без колебаний посоветовала мне купить «Золотой блокнот» (нем. Das goldene Notizbuch). Она говорила, что, в сущности, именно за эту (очень старую, вышедшую в 1962 году) книгу Дорис Лессинг получила свою премию. Я ей точно так же, без колебаний, поверил. Когда у человека нет аргументов, он верит всему. Особенно молодой интеллигентной привлекательной женщине, источающей тонкий аромат духов «Narciso Rodriguez» (в последнее время для меня это самый чувственный женский парфюм; он тебе знаком?).

Неделю спустя я уже точно знал это из статьи во «Frankfurter Allgemeine Zeitung» от Марселя Райх-Раницкого, этого немецкого гуру (многими искренне ненавидимого) от литературной критики. Иногда я встречаю его на улице. Он уже много лет живет во Франкфурте. Раницкий заявляет в своей статье, что из всех книг Лессинг только «Золотой блокнот» стоит купить или взять в библиотеке (Райх-Раницкий формулирует свои оценки просто, однозначно и часто грубо, читатели его любят, писатели ненавидят). За три вечера я прочитал эту книгу. По мнению Раницкого и самой Лессинг тоже, эта книга очень автобиографична. Если это правда, то Лессинг оказывается такой, какой ты представляла ее в своем письме. Очень феминистски настроенная и в то же время решительно противящаяся тому, что она феминистка. В «Блокноте» это четко видно. Для Лессинг любовь и секс неразрывны. Ты права. В постель надо идти с мужчиной, которого любишь. А когда перестаешь его любить, надо найти другого. Две героини «Блокнота» живут точно по этой схеме, которая для Лессинг представляется единственной честной. Ее биография показывает, что и жила-то она так. С той лишь разницей, что Лессинг ни в прошлом не делала, ни сейчас не делает из этого (при своем авторитете нобелевского лауреата) феминистского лозунга. Совсем наоборот: она трактует его как очень женский и не хочет за права на женскую — назовем это так — (поли)сексуальность выходить на баррикаду. Это много пережившая умная женщина, и она сама знает, что мужчины другие. Нередко они совершенно не соединяют секс с любовью. Чаще всего они трактуют это как два параллельных бытия. Лессинг принимает эту досадную «незрелость» мужчин как естественную черту противоположного пола, не ударяясь в панику, не протестуя. Несмотря на это, на роман «Золотой блокнот» в мире смотрят — явно вопреки воле автора — как на классику феминизма. Уже в 1982 году сама Лессинг однозначно дистанцировалась от такой интерпретации в интервью для «New York Times» (сентябрь 1982 года), сказав:

«Феминистки требуют от меня какого-то религиозного акта, который они сами не слишком точно исследовали. Они хотят от меня своего рода свидетельства принадлежности. Более всего они желали бы услышать от меня: „Я на вашей стороне, сестры, в вашей борьбе за тот золотой день, в который грубые мужчины исчезнут с лица земли“. Но на самом ли деле они хотят, чтобы кто-то придерживался таких простецких взглядов на отношения между мужчинами и женщинами? К сожалению, хотят. С громадным прискорбием я пришла к этому выводу…»

Дорис Лессинг пришла к этому выводу уже двадцать шесть лет назад, тогда как некоторые феминистки не могут понять этого даже сегодня.

Упомянутый тобой лондонский визит к Дорис Лессинг представителя Нобелевского комитета, как видно, ни к чему не привел. И очень хорошо. В противном случае я никогда не взял бы в руки «Золотой блокнот», который стал для меня важной книгой.

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

я уже дома. К сожалению. Почему «к сожалению»? Потому что в первый же вечер по возвращении я онемела от того, чтό услышала в телепрограмме «Стоит поговорить». Тема: «О чем должен знать каждый парень, или Государственная политика сексуального воспитания». Гостей ради всеобщего спокойствия пригласили, руководствуясь принципом политического равновесия. Левые были представлены профессором Сенишин, депутат Януш Паликот выступал от партии «Гражданская платформа», были и правые, хотя на этот раз мелкий калибр представителей этой партии выдавал характер их убеждений. Поэтому обойдемся без фамилий. Присутствовала молодая женщина, имени которой мне не хотелось запоминать, поскольку то, что она говорила, и ее уверенность в собственной правоте свидетельствовали скорее о ее глубокой интеллектуальной провинциальности, чем о серьезных достижениях. Кроме того, в дискуссии принимал участие преподаватель лицея, бубнящий то же самое, что и она, но на нелогичность его мышления указывали даже красные носки. Смелый. Sic! К тому же не только красные, но и короткие. Ну и еще прущийся от самого себя Войцех Цейровский[41], звезда польских СМИ. Этот, не обращая ни на что и ни на кого внимания, претендует на то, что только он один знает правду. Так было и на этот раз. Он придерживался принципа «лучший способ защиты — нападение». К этому следует еще добавить невоспитанность, раздражительность, злость и абсолютное отсутствие толерантности по отношению к мнению других людей. Ничего нового. Цейровский всегда такой. Однако, когда я услышала, как багровый от злости «кумир» говорит с профессором Сенишин (чтобы было понятно, это не мой политический выбор), заявляя, что она дура, а с дурами не спорят, я не могла поверить в то, что в студии не оказалось никого, кто бы… Закончи сам. Я никогда не воспринимала провокации Цейровского всерьез, ни как его слушатель, ни как журналист. Несмотря на это, когда он еще мнил себя «ковбоем», а обо мне писали, что я «очень привлекательная змея тысячелетия» (скромность не позволяет написать мне больше), я хотела пригласить Цейровского в передачу «Мужской стриптиз». Когда я ее вела, она выходила в прямом эфире. Я знаю, что он отказался от участия не сразу, уточнил, идет ли речь о «программе той дамочки, которая кладет ногу на ногу». К сожалению, мы не встретились в студии, и дамочка так и не смогла задать ему несколько вопросов. Каких? Ну, из которых стало бы ясно, что дамочка не боится «ковбоев», которые, для того чтобы доказать свою исключительность, заявляются в студию босиком, а чтобы как-то занять руки, держат термос. Дамочке было все равно, что в нем — молоко или кипяток. Потому что она в своей жизни уже видела парочку таких крутых парней и знает, что достаточно навести на такую «звезду» лупу, прижать пальцем и… ну, ты понимаешь.

И вот еще что. Знаешь ли ты, что в Германии, стране, в которой ты сейчас живешь, государственные учреждения рассылают по домам листовки, которые провоцируют у отцов сексуальное влечение к своим детям, воспитанникам детских садов воспитатели читают комиксы, популяризирующие гомосексуализм, а в Англии двенадцатилетним девочкам советуют сделать стерилизацию. Ты этого не знал? Можешь обратиться к пану Поспешальскому[42], он наверняка даст тебе запись. Получишь шанс оказаться среди новообращенных и снова станешь католем[43], как сказал о себе в передаче Цейровский. А католи должны держаться вместе. Пользуясь случаем, заявляю, что я, католичка, не желаю иметь ничего общего с теми католями, интеллектуальным предводителем и гуру которых является этот глобтроттер[44]. К счастью, осталось еще столько неоткрытых прерий, есть Ян Новицкий[45], который начинает смеяться, когда его спрашивают о некоторых «звездах» польских СМИ… Искренне.

С уважением,

М.

P. S. Еще раз Лессинг: «Молодые женщины сегодня не отдают себе отчета в том, что они живут во времена величайшей революции в истории: контрацептивной. Своих детей я родила в возрасте двадцати и двадцати одного года. И у всех моих подруг в этом возрасте были дети. Мы шутили между собой, что беременеем от одного взгляда мужчины. Брак для двадцатилетней женщины — это катастрофа». Интересно, что сказал бы о Лессинг Цейровский?

P. P. S. Вчера мне предложили выступить в авторской передаче «ковбоя-глобтроттера». В связи со всем вышеизложенным я отказалась. Но я не скрываю, что «дамочка» во мне так и рвалась в бой. Тем более что я по-прежнему кладу ногу на ногу.

Франкфурт-на-Майне, вторник, вечер

Малгожата,

может, помнишь, как приблизительно два года назад, еще во время наших разговоров, оставшихся в «188 днях и ночах», в одну из наших варшавских встреч я убеждал тебя в том, что отсутствие телевизора имеет массу преимуществ? У меня есть телевизор, но он превосходит твой тем, что не принимает польских программ. Я, конечно, мог бы купить в Польше какой-нибудь пакет типа Cyfra+, установить тарелку на балкон и иметь все, что только предлагает польское телевидение. Но это была бы ненужная трата. Я смотрю телевизор главным образом, пока глажу белье (а делаю я это редко) и утром, во время перебежек между ванной, кухней и комнатой. Из того, что ты пишешь, я понял, что это здорово не только для глаз, но и для моей нервной системы. Слушая описанные тобой дискуссии о сексуальном воспитании в Польше, я наверняка запустил бы утюгом в телевизор, который очень люблю, потому что он зеленый и красивый, как мебель. А поскольку в квартире у меня очень мало мебели, я ценю даже такую.

Государственные институты в Германии, а живу я здесь уже более двадцати лет, рассылают по домам листовки только перед выборами или для того, чтобы напомнить, что срок моего загранпаспорта истекает, но тогда это уже будет не листовка, а официальное письмо. Прислать листовку об эрекции (по ошибке или по чьей-то злой воле) — все равно, о какой эрекции, даже о дисфункциональной, которую исследует уролог в поликлинике, — означало бы вызвать целую волну процессов по многим статьям Уголовного кодекса. Нечто подобное в Германии просто не может произойти. Подозреваю, что и не должно. Сексуальное воспитание в этой стране (в том числе и в бывшей ГДР) было эффективным задолго до того, как я приехал сюда и поселился здесь. И об этом я кое-что знаю, потому что мы с женой воспитали двух дочерей, которые теперь уже взрослые барышни. Читали всё, чему их учили по этому предмету в школе (я сам подбирал им учебники). А учили умно, тактично, с уважением ко всем, и я сам многому научился. Причем в этой дисциплине я не был каким-то неучем, отсталым католиком, просто там содержалась объективная, прекрасно подобранная информация по жизненно важной теме. И на этом я заканчиваю мой комментарий: не хочу портить себе оставшуюся часть сегодняшнего приятного вечера, завершающего сегодняшний не менее приятный день. К тому же, просмотрев нашу переписку, я обнаружил, что я твой должник: я так и не завершил свой монолог о счастье. Сейчас ликвидирую пробел.

Утром я чувствовал своего рода приятное напряжение, вызванное радостями, которые должен был принести день. Около полудня мне предстояло представить результаты информационного проекта, над которым я интенсивно работал последние два месяца, а вечером я должен был встретиться за ужином с обеими моими дочками. В случае с проектом я думал, как он будет принят (несмотря на мои опасения, уже утром я предчувствовал заслуженные похвалы), что касается ужина с дочками, я предвкушал нашу встречу и минимум два часа интересных разговоров. Впрочем, радостное ожидание омрачалось некоторой неуверенностью. Потому что случалось и так, что наши встречи в последний момент срывались, а если и происходили, то не всегда — как это часто бывает в семье — выдерживались в идиллическом духе.

Короче, просыпаясь сегодня утром, я чувствовал сильный эмоциональный голод. Оказывается, с самого утра я был на «высокой концетрации» допамина! По крайней мере так утверждает Кент Берридж, психолог и нейробиолог из Мичиганского университета. Берридж давно занимается исследованиями биохимической роли допамина в процессе ощущения счастья и первым в ученом мире — а произошло это только в 2003 году — точно вычленил роль допамина в цепочке реакций, которые складываются в итоге в ощущение счастья. Оказалось, что допамин отвечает не столько за ощущение счастья, сколько за желание счастья, за стремление к нему. Берридж утверждает, что жажда счастья и тем самым уровень концентрации допамина тем выше, чем более важными представляются нам события, которые должны привести нас к счастью, и чем сильнее неуверенность в том, что касается хода этих событий. Это положение было подтверждено и другими исследователями при изучении многих репрезентативных групп популяции, перед которыми одновременно ставились одни и те же задачи. Уровень допамина у тех, кто впервые прыгал на банджи, устремляется на графике по прямой вверх, тогда как при последующих прыжках его уровень — так же резко — падает вниз. Неуверенность и связанное с ней возбуждение с каждым очередным прыжком непропорционально уменьшаются. После первоначального напряжения в случае успеха приходит радость и появляется ощущение счастья. Не знаю почему, но почему-то первый прыжок на банджи; ассоциируется у меня с первым сексом.

Упомянутый мной в одном из предыдущих писем нейробиолог Джордж Стефано из Нью-Йорка и его коллега Ричард Крим (тоже из университета в Нью-Йорке) попытались объяснить это явление. Они считают, что в человеческом (и не только в человеческом) мозгу допамин в определенной последовательности преобразуется в морфин (играющий в концерте счастья первую скрипку). Это однозначно подтверждается динамикой возникновения морфина в мозгу: его концентрация растет только тогда, когда уровень допамина падает. Механизм оказался очень простым: от жажды счастья (допамин) рождается само счастье (морфин).

Ну хорошо. Мы уже знаем, какие партии в концерте счастья принадлежат морфину и допамину. А что в таком случае с серотонином, который тоже играет в этом оркестре? Оказывается, серотонин (известный, главным образом, из анализа механизма депрессии у людей) проходит фоном, аккомпанируя дуэту солистов. Серотонин отвечает за регулирование настроения, за страх и злость, прогоняет чувства, связанные с грустью. Исследования, проведенные на репрезентативных группах, полностью подтвердили это. Те, у кого уровень серотонина был искусственно завышен, реагировали на брутальные или угнетающие картины с бо́льшим спокойствием, чем те, у которых концентрация серотонина в мозгу была нормальной. С другой стороны, на картины приятных сцен они реагировали с большей радостью и бо́льшим энтузиазмом. Это подтвердили графики томографа, регистрирующего работу их мозга.

Счастье раскладывается в конечном счете на мельчайшие исходные факторы. Поэты описывают счастье, ученые тоже, но используют при этом другую терминологию. Ученым, разумеется, не все до конца известно. Но феномен счастья становится все более и более понятным. Есть многое на свете, что делает нас счастливыми: музыка, любовь, вкусная еда, интересный разговор, чтение книг, секс. Оказывается, источник счастья можно образно представить как концерт трех простых химических субстанций, которые сопровождают нас с самого начала эволюции. Крысы реагируют на музыку так же, как и люди: концентрация возникшей из морфина окиси азота у крыс, которым давали прослушать какую-нибудь из симфоний Моцарта, непомерно возрастает.

Впрочем, не у всех одинаково, как показали детальные измерения. Ученые всегда все измеряют. Люди, как и те крысы, что «слушали Моцарта», бывают в большей или меньшей степени склонны ощущать себя счастливыми. И у этого есть генетическое обоснование. Внуки или дети людей в основном счастливых статистически тоже чаще оказываются счастливыми. Психолог профессор Александер Вайсе из Эдинбургского университета доказал, исследуя тысячи пар однояйцевых близнецов, что уровни ощущения ими счастья (измеряемые подробными анкетами), как правило, очень схожи. Из его интересной статьи в одном из журналов «Psychological Science» (за 2008 год) следует, что в основе способности ощущать счастье лежит генетическая обусловленность. Вайсе не указывает на какой-то конкретный ген или группу генов. Лишь на основе исследований близнецов он делает подтвержденный результатами вывод, что способности быть счастливым мы не только учимся, но и в большой мере наследуем ее.

Счастье, как выясняется, мы можем родить в себе и без участия внешнего мира. Достаточно полностью погрузиться в себя и отстраниться от суетности жизни. Упоминавшийся мною доктор Эш из берлинской клиники Charite детально исследовал мозг в состоянии глубокой медитации, причем не обязательно трансцендентальной. Концентрация окиси азота (возникающей из морфина) была в нем настолько высокой, что можно было зарегистрировать ее в выдыхаемом пациентами воздухе (sic!).

Вечером я встретился с моими дочерьми. Я был просто счастлив и не думал ни о какой химии…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

у меня была такая неделя, о которой думаешь: лишь бы такое еще не скоро повторилось. Две фотосессии, одно интервью и телесъемка в прямом эфире, сдача номера, а потом клевание носом и настоящий бонус в конце недели. Нам удалось договориться об эксклюзивном интервью с Кристофером Ламбертом. Помнишь его роли в фильмах «Горец», «Сицилиец», «Убить священника», «Подземка»? Это лишь некоторые фильмы, в которых он снялся, а всего их более пятидесяти. В последнее время все только и говорят о его романе с Софи Марсо. Перед интервью я была предупреждена: актер не хочет говорить на эту тему. Я видела, как он идет на встречу со мной по парковой аллее и, разговаривая по телефону, без конца останавливается, чему я ничуть не удивилась. С кем он говорил? Надо быть слепым или не быть женщиной, чтобы не понять. Разумеется, он разговаривал с любимой. Когда он наконец появился на пороге, то мне, признаюсь, было приятно видеть влюбленного мужчину, даже несмотря на то, что он не такой высокий, как я думала, и у него не такие голубые глаза, как на экране. В самом начале мы, как это принято, стали обговаривать условия беседы и пришли к мнению, что никаких условий не будет. Ламберт прекрасный собеседник, остроумный и доброжелательный. Непринужденно держится и искренне рассказывает о себе и своей жизни. Ламберт часто смеется, курит сигарету за сигаретой, а когда я спрашиваю его об измене, он не скрывает, что и его обманывали женщины. В таком случае он, однако, не рвал на себе волосы, а уходил навсегда. Так он говорит. Кроме того, у него есть дочь от прекрасной американской актрисы Дайан Лейн, ресторан в Буэнос-Айресе, а в фильмах он играет уже для удовольствия и, кажется, не боится старости. Хотя ему было очень важно, чтобы до него никто не увидел фотографии, которые мы сделали. Поверь мне, редко встречается знаменитость, которая не ведет себя как настоящая звезда. После часа беседы мы еще хотели поговорить, но нас призвала к порядку ассистент режиссера. Ламберту нужно было возвращаться на съемочную площадку. В чем заключается магия Ламберта, я поняла, лишь когда увидела его фотографии. Ах, этот его неотразимый взгляд!

С уважением, М.

P. S. Один совет молодым журналистам, которые, возможно, прочитают эти строки: никогда не слушайте менеджеров, ассистентов и других сотрудников, которые предостерегают вас перед разговором с собеседником — этого нельзя, а того тем более, а с таким вопросом даже не суйтесь. Суйтесь, суйтесь, только так, чтобы тот, с кем вы говорите, поверил в то, что вам интересен его мир. И у вас все получится. Даже если ваш собеседник, как Ламберт, не считает себя интеллектуалом.

Франкфурт-на-Майне, понедельник, ночь

Малгося,

«ах, этот его неотразимый взгляд…» — цитата из тебя. В этих словах твое эмоциональное сверкание, если можно так сказать. Я посмотрел весь набор «взглядов» Ламберта (к сожалению, только по Интернету, на мониторе компьютера). Мне они показались интересными. Некоторые из них, впрочем немногочисленные, были взглядами влюбленного мужчины. Остальные — взглядами грозного, решительного бойца, независимо от роли, в которой он выступал. Признаюсь тебе в своем невежестве. Помню лишь один-единственный фильм с Кристофером Ламбертом. Тот, что получил французского «Оскара», то есть премию «Сезар», в 1985 году (то есть очень давно). Речь идет о знаменитой «Подземке» в постановке Люка Бессона, наверное лучшем триллере в истории французского кино. Ламберт в роли панка-анархиста великолепен, но все же в моей памяти из этой картины остался невероятно мрачный сюрреалистический мир катакомб парижского метро. Как какой-то параллельный мир, под землей. А еще я помню «неотразимый взгляд» партнерши Ламберта по фильму Изабель Аджани, игравшей роль Хелены. В «Подземке» Ламберт влюбляется в прекрасную Аджани (в фильме, потому что об их романе за кадром мне ничего не известно) и прекрасно, убедительно переживает эту любовь на экране. Но это только роль. Ты пишешь о настоящем влюбленном Кристофере Ламберте. Все складывается к лучшему, потому что я тоже хочу кое-что написать о влюбленности…

Вот уже несколько лет я провожу 14 февраля в Варшаве. И это вовсе не потому, что именно в Варшаве какой-то своей «валентинке» я хочу доставить радость цветами, шикарным ужином вдвоем, шоколадками в коробке в форме сердца, совместным посещением филармонии или просто прогулкой, во время которой я буду рассказывать ей, как она важна для меня. Нет у меня в Варшаве никакой «валентинки». Я прилетаю в Варшаву потому, что я якобы своими книгами сильно ассоциируюсь у людей с этим днем. Честно говоря — без кокетства, — считаю, что выделять именно меня — большое преувеличение. С этим днем должны ассоциироваться чуть ли не все авторы, потому что большинство книг в той или иной степени — это книги о любви. И это продолжается вот уже более двух тысяч лет. Кроме того, я считаю, что меня не следует выделять именно потому, что хоть мои книги и о любви, но всегда о любви несчастной, связанной со страданием, болью, страхом, изменой, неосуществлением, одержимостью, расставанием и в результате — с одиночеством. В своих книгах я становлюсь на сторону тех, кто не имеет ни малейшего повода любить этот день и с превеликим удовольствием вычеркнул бы его из календаря, потому что он навевает на них тоску, бередит старые раны и напоминает им об их одиночестве. И таких людей очень много. Мне прекрасно известно об этом из моей электронной почты, приходящей ко мне каждый день.

С другой стороны, я считаю, что этот день нужен. И, говоря это, я не лоббирую интересы цветочников, кондитеров, ювелиров и рестораторов. Меня ничуть не раздражает коммерциализированный характер этого, скажем так, праздника. Он мало интересует меня, даже когда опускается до уровня примитивного китча. Мне кажется, что самой важной составляющей этого дня являются мысли о ком-то близком. Когда с утра из радио, из телевизора, из газет, с уличного плаката, из Интернета мы узнаем, что люди любят и что сегодня они скажут об этом друг другу, мы начинаем думать и о своей любви, о дорогих нам людях. И вспоминаем о той женщине, что рядом с нами, и о том мужчине, которого утром встречаем на кухне. Поэтому если бы я устанавливал всемирные праздники, то День святого Валентина был бы минимум раз в месяц. Это был бы весомый вклад в «строительство и укрепление» (прибегая к терминологии соцреализма) позитивных отношений между людьми. Напоминать людям о любви — дело благородное, не так ли?

Влиятельная британская «The Times», которую трудно упрекнуть в бульварности, посвятила в этом году четыре колонки валентинкам. Послала на улицы дивизию журналистов, вооруженных диктофонами и фотоаппаратами, поговорила с социологами, психологами, сексологами и даже с… аптекарями. Оказалось, что в этот день (и в последующую ночь) происходит много такого, чего нет ни в какой другой день. В этот день сексом занимаются на 72 % людей больше, чем в другие дни; в этот день приблизительно каждая четвертая (sic!) пара разговаривает о своем союзе (тогда как в другие дни в году совершенно не говорят об этом); каждая третья женщина покупает себе перед этим днем новое белье, а каждый пятый мужчина признается в этот день в любви, тогда как в другой день такое признание он не в силах из себя выдавить. Журналисты «The Times» посетили в этот день также и аптеки. Оказалось, что 14 февраля продажи виагры, упримы и сиалиса — средств, применяемых мужчинами при том, что называют обобщающим термином «эректильная дисфункция» (я не раз писал тебе об этих средствах), — возрастают в Великобритании (и, подозреваю, в других европейских странах, в Японии и в Америке) приблизительно на 28 %. Мужчины в этот день не просто хотят, а очень хотят быть, что называется, на высоте. Темная сторона этого явления следует из другого вопроса анкеты неутомимой в своих поисках британской газеты: оказывается, почти 26 % мужчин имеют в этот день интимные отношения более чем с одной женщиной! Эта статистика тревожит, особенно если предположить, что в каждой анкете, даже анонимной, люди демонстрируют тенденцию показать себя с лучшей стороны, представить себя в более выгодном свете. Если из общего числа исключить так называемых одиночек, не связанных клятвой верности ни с одной из женщин (таких мало, потому что они молоды и, как правило, не обращаются в аптеку за виагрой), то статистика становится еще более пугающей. Получается, что каждый четвертый мужчина (и это в сексуально прохладном Соединенном Королевстве) будет в День святого Валентина снимать белье (возможно даже, специально купленное к этому дню и специально для него) более чем с одной не осознающей этого факта женщины!

Я поделился этой грустной рефлексией со своим коллегой Жан-Пьером (помнишь, какой подарок он мне сделал однажды?)[46]. Как и Кристофер Ламберт, он француз (хотя у Ламберта есть еще и американский паспорт). Он ничуть не разделял моей грусти. Совсем напротив. На него, профессионального математика, эти цифры не производили никакого впечатления. И при этом он был искренне уверен, что данные эти занижены. Кроме того, он утверждает, что они были бы совершенно другими (естественно, в сторону увеличения!), если бы опрос провели во Франции, а еще лучше — в Италии или в Испании, не говоря уже о Бразилии и Аргентине. Он считает, что британцы не могут представлять все человечество ни в том, что касается кухни, ни тем более в том, что касается секса. По его мнению, но это уже так, между прочим, британцы вообще ни в чем не могут представлять человечество. Однако здесь в нем говорит скорее закоренелая национальная ревность. Но Жан-Пьер обратил мое внимание на один, по его мнению, позитивный момент: в этот день мужчины хотят своих женщин. Причем всех. «И каждую из них он хочет удовлетворить». Конец цитаты. По мнению Жан-Пьера, это характеризует мужчин с лучшей стороны. Приняв во внимание то, что ни виагра, ни сиалис, ни уприма не являются афродизиаками, то есть не генерируют вожделения, желания обладать, Жан-Пьер делает вывод, что все эти «мужчины носят это желание в себе» и готовы потратить много денег в аптеках, чтобы эффективно его осуществить. Как ты знаешь из нашей прошлой переписки, если речь заходит об отношениях с женщинами, Жан-Пьер умеет быть утонченным циником. Мне казалось, что я к этому уже привык. Выходит, не совсем. Его взгляды в этот момент в корне расходились с моими.

Вооруженный всеми своими знаниями и всеми своими убеждениями, я тут же вставал на сторону женщин и на их защиту. Жан-Пьер тоже был вооружен знанием, причем очень конкретным, подкрепленным математикой. По его мнению, у женщин тоже есть проблема сохранения верности, причем не меньшая, чем у мужчин. Он показал мне результаты исследований одного научного института в Гамбурге за 2007 год. Институт пригласил к исследованию 1103 женщины, которые признались в том, что изменяли своему мужу. У меня сложилось странное впечатление, что Жан-Пьер сказал об этом с удовлетворением. Как будто бы говорил: «Женщины — они точно такие же». Если они не получают того, чего хотят, они ищут это что-то в другом месте. Оказалось, 67 % опрошенных женщин изменяли потому, что не получали удовлетворения в сексе со своим мужем. Около 58 % при этом говорили, что внебрачный секс более неординарный, более изощренный и более страстный (Жан-Пьер искал в данных, чего не хватает остальным 9 %, но не нашел). Поскольку женщины «делают акцент на любовь», Жан-Пьера не удивило, что у целых 79 % был длительный (более двух лет) роман на стороне. Он считает, что статистика из Гамбурга полностью соответствует лондонской статистике Дня святого Валентина. Честно говоря, мне нечего было возразить.

Потом наш разговор с Жан-Пьером перешел на афродизиаки. Признайся, это ведь исключительно подходящая ко Дню святого Валентина тема, особенно под отличное французское шато и плывущий из динамика iPod'a эротичный голос Карлы Бруни, с недавнего времени госпожи президентши всех французов (хотя не обязательно всех француженок). Но об этом (об афродизиаках) в следующем письме…

Сердечный поствалентиновский привет посылает

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

валентинки у меня ассоциируются прежде всего с днем рождения моей мамы. Я думала о ней сегодня утром, когда ехала на работу. Сидя в огромной пробке, вспомнила, как великолепно она водила машину. Помню, когда у меня еще не было прав, я с гордостью наблюдала за тем, с какой легкостью она выходила из трудных ситуаций на дороге. Мама ездила быстро и уверенно. Водить ее научил бывший муж, мой отец, используя при этом драконовские методы. Когда мама не знала, как развернуться на узкой дороге, отец ложился на заднее сиденье и засыпал. Мама сначала злилась, потом просила ей помочь, но в ответ всегда слышала: «Пытайся» — и в конце, концов заливалась слезами. Не помогало. Иногда это продолжалось по два часа. Что ж, мама пыталась и разворачивалась на узкой дороге. Она была, несмотря на то что ей не сто лет (прости, мама), одной из первых женщин-автомобилисток в послевоенном Вроцлаве. Она была моим первым учителем и никогда не раздражалась, когда я не могла, к примеру, припарковаться задом. Никогда не сигналила Другим женщинам за рулем, когда те совершали ошибки или в черепашьем темпе двигались в левом ряду. Почему? Такая снисходительная? Нет, но она всегда говорила, что, во-первых, каждый когда-нибудь научится, а во-вторых, недоумевала, когда им учиться, если мужья сажают их за руль только по воскресеньям. Не говоря уже о поведении этих «замечательных» мужей, которые, сидя на пассажирском сиденье, не только все знают лучше, но и беспрестанно их критикуют. «Почему так быстро, почему так медленно, почему не налево, почему не направо? Что ты делаешь! Стой, сигналь, разворачивайся. Ну нет, так не пойдет». Мой отец, я прекрасно это помню, никогда так себя не вел. Ему нравилось, когда мама садилась за руль, и, так же как я, гордился тем, что она не только отличный водитель, но и очень красивая женщина. Вот такие воспоминания нахлынули на меня, пока я стояла в пробке по дороге на работу. В День святого Валентина или в день рождения моей мамы. А сейчас я читаю твой мейл и понимаю, почему меня не трогают данные, касающиеся супружеской измены. Тем более женской. Во-первых, я согласна с предположением, что мужчины в большинстве случаев изменяют своим партнершам с женщинами других мужчин. Это несколько выравнивает счет. Во-вторых, ну как не изменить тому, кто и так все лучше остальных знает? Налево, направо, быстро, медленно и почему так, а не иначе? Почему не так, как хотя бы жена коллеги или новая невеста соседа? Более того, в наше время все больше женщин имеют водительские права, и они в любой момент, когда им что-нибудь не понравится, могут уехать. Помнишь песню, которую пела Ига Цембжиньская[47], «Любимый, который ушел»? Ну что ж, времена изменились. Есть он и она, и каждый из них едет в свою сторону. Туда, куда хочет.

С уважением,

М.

P. S. Мой отец умер. Он погиб в автокатастрофе. Когда машина врезалась в дерево, он сидел на пассажирском сиденье. Вместе с ним погибла его жена.

Франкфурт-на-Майне, среда, ночь

Малгожата,

позволю себе прямо сейчас, пока не стерлось из моей памяти, сообщить тебе о дискуссии двух мужчин (француза и поляка, математика и химика), прошедшей «под вино» и «под Карлу Бруни» об афродизиаках. Это очень даже «ляжет в тему» твоего последнего письма.

Жан-Пьер считает, что самым эффективным афродизиаком является «загадка новой, другой женщины», причем не обязательно более молодой. Достаточно и того, что она просто другая. По возрасту она может годиться тебе в дочери, но может быть и ее матерью. Иной шепот, иной запах, иное прикосновение, иные вздохи, иные слияния и иные разговоры вечером или утром (никогда мне еще не доводилось встречать другого такого математика, который бы так же поэтически это описывал). Очень гедонистический и очень конкретный, определенный подход к теме. На просьбу «более точно определить инаковость» он продолжает развертывать все ту же свою мысль. Инаковость — вовсе не иной размер груди, не иная ширина бедер, не иная упругость или цвет кожи, не иная длина волос или их цвет. Жан-Пьер относится к женщинам как к хранительницам великой тайны. Они возбуждают его (сами являясь своего рода афродизиаком) лишь до тех пор, пока они носят в себе эту тайну. Для него афродизиаком может быть исключительно тайна. Когда он разгадывает ее, то, сколько бы трюфелей или устриц он ни съел (не говоря уже о том, что Жан-Пьер ненавидит устриц), он больше не может испытывать возбуждения. А потеряв его, он немедленно отправляется на поиски совершенно новой тайны в надежде, что в конце концов встретится с той, которую будет разгадывать до конца жизни. Словом, мой французский коллега не верит в афродизиаки в самом распространенном значении этого слова. И в сущности, — за одним маленьким исключением, — он абсолютно прав. Жан-Пьер оказался в нашем разговоре поэтом, а я, видимо, снова выступил в роли лаборанта-зануды. Я заметил, что в определенном смысле мы дополняем друг друга. Жан-Пьер с удовольствием узнает новое о химии, а я с удовольствием погружаюсь в его поэзию.

Если определить афродизиак как некое вещество, повышающее наше либидо, то есть наше сексуальное желание, то с научной точки зрения существует только одно такое вещество. Ученые из знаменитой клиники Майо (Рочестер, США) — знаменитой главным образом тем, что в ней откачивают попавших в алкогольную или опиатную зависимость звезд с первых страниц не только бульварной прессы, — провели серьезные исследования, рассмотрев через лупу науки все самые популярные афродизиаки, среди которых были шпанская мушка (кислотный ангидрид, выделенный из шпанской мушки), йохимбин, стрихнин и даже порошок из носорожьего рога, а еще муравьи в мёде и т. п. Исследования на двойной слепой пробе (тестируемые не знали, что они принимают — йохимбин или плацебо) показали однозначно, что эффект воздействия псевдоафродизиаков был похож на эффект действия пшеничной муки, данной в таблетке (не более 8 % над уровнем плацебо), то есть с научной точки зрения — никакой. Единственным эффективным афродизиаком оказался широко известный в народе, и не только среди американцев, этанол, то есть общий элемент вина, шампанского, водки, коньяка, виски или коктейля с причудливым названием. Не важно, в какой форме он потреблялся, важно, чтобы он содержал простой, получаемый из ржи или картофеля С_2Н_5ОН. Короче говоря, чисто научный подход к афродизиакам поставил под сомнение их существование (кроме алкоголя, о чем почти всегда знало человечество, даже ничего не зная ни о клинике Майо, ни о Соединенных Штатах; возможно представить себе такой народ, который ничего не слышал бы о Соединенных Штатах, но невозможно вообразить народ, который не был бы знаком с афродизиальным эффектом этанола). Так называемые афродизиаки тем не менее действуют. Ведь плацебо тоже весьма эффективное лекарство. А порой и единственное. В США плацебо продают по рецепту. Врач выписывает его и звонит (естественно, втайне от пациента) своему аптекарю, чтобы тот выдал данное «лекарство» пациенту. Пациент принимает его и, как правило, ощущает улучшение самочувствия, не имея при этом никаких побочных эффектов. В Германии (и в Польше тоже) фармацевтические комедии, к сожалению, запрещены к постановке. Плацебо может и не помочь диабетикам, но совершенно определенно действует эффективно, например, в случае аритмии сердца, вызванной неврозом страха, вместе с противоречивым прозаком, демонстрирующим в клинических испытаниях эффективность лишь ненамного превышающую эффективность плацебо.

Действие так называемых афродизиаков состоит главным образом в том, что люди в них искренне верят, и в том, что они воздействуют на разные органы чувств. Спаржа своим внешним видом напоминает женщинам пенис в состоянии эрекции, а устрицы в мужском воображении ассоциируются с вагиной. Но с химической точки зрения ни спаржа, ни устрицы ничуть не действуют на либидо. Если не считать того, что они просто укрепляют организм. После них мы становимся здоровее и автоматически более склонны к любви. Особенно когда мы запьем их шампанским. Трюфели, например, которые тоже считаются афродизиаком, настоящая кладовая протеинов. К тому же они будят фантазию. Впрочем, несколько своеобразным способом. Килограмм трюфелей стоит около семи тысяч евро. Я не знаю точно, сколько стоит килограмм золота, но мне кажется, что приблизительно столько же. Поглощая трюфели, мы понимаем, что едим что-то очень необычное, и нам начинает казаться, что благодаря этому мы сами становимся какими-то необычными. А это автоматически делает нас более чувственными. Это в принципе соответствует результатам опроса, проведенного немецким журналом «Stern» (2007 год). Более 85 % женщин не снимают с пальцев ювелирных украшений, когда (в начале знакомства!) отправляются в постель с мужчиной. Более того, примерно 32 % специально надевают их на этот случай.

Существуют также афродизиаки из группы риска, находящиеся в опасной близости с токсинами, то есть ядами. Один из них — жидкость, получаемая из размолотых жуков Cantharis vesicatoria. Эта жидкость раздражает прежде всего мочевой пузырь и гениталии, и поэтому ее давно применяют в качестве полового стимулятора. Смешивание этой жидкости с едой или напитками крайне опасно, поскольку небольшая передозировка может оказаться не просто губительной для здоровья, а смертельной.

Вера в афродизиаки значительно старше всех известных мировых религий. Христианство тоже мало что изменило в плане этих языческих суеверий. Так, например, в весьма суровом в том, что касается телесности, Средневековье женщины верили (оказывается, эта проблема существовала уже тогда), что если они подадут мужчине рыбу, которая умерла в их влагалище (лучше всего, если она пролежит «там» целую ночь), то он автоматически почувствует (после того, как отведает рыбки) исключительное сексуальное влечение. Был известен также обычай обмазывания всего тела женщины медом и посыпания его затем пшеничной мукой. Когда месиво затвердевало, его соскабливали в миску и в ручной мельнице перетирали в порошок. Важно при этом было крутить ручку меленки против часовой стрелки. Кручение же по часовой стрелке вызывало импотенцию у мужчины, отведавшего хлеб из этой муки. Потом из таким образом полученной муки следовало замесить тесто, разумеется на собственных бедрах. И чем ближе к паху, тем сильнее ожидался афродизиакальный эффект выпеченного и поданного мужчине хлеба. Эти забавные легенды лучше всего свидетельствуют о том, насколько абсурдной и наивной может быть вера в афродизиаки.

Лично я считаю, что существует один из самых сильнодействующих афродизиаков. Это есть и, надеюсь, навсегда останется им — любовь. Когда мы любим, нам достаточно черного хлеба с плавленым сырком, съеденных перед туристской палаткой и запитых чаем из металлической кружки. Сам на себе проверил. И это был никакой не афродизиак и никакое не плацебо. Это было на самом деле…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

как же я не люблю, открывая почту, находить в ней мейл от тебя с вопросом: почему не пишешь? Ты прав, а я не люблю оправдываться. Знаю, что у нас поджимают издательские сроки, но мне хотелось бы сидеть с ноутбуком на коленях в абсолютно спокойном душевном состоянии, пусть это и звучит чересчур идеалистично. Напиться вкусного чая и не смотреть то и дело на часы, боясь, что скоро наступит полночь. Так не получается, тем более когда мы закрываем очередной номер журнала. Как сейчас. На этот раз на обложке — звезда твоего экранизированного романа Магда Челецкая[48]. С копной рыжих волос и обнаженной грудью, прикрытой фетровой шляпой. Несмотря на это, когда любуешься ее фотографией, прежде всего притягивают красивые глаза Челецкой, ее взгляд. Вне всякого сомнения, это афродизиак для многих ее обожателей.

Я задумалась: как будет выглядеть мой собственный список настоящих, а не разрекламированных афродизиаков. Устрицы? Терпеть не могу. Ужин вдвоем? Когда между людьми настоящая страсть, толпы не замечаешь. Ржаной хлеб, запеченный с сыром, тоже неплохо. Так же как и острый карри или блинчики с яблочным вареньем. Вот и все воспоминания. Деньги? С тех пор как женщины стали худо-бедно содержать себя, очарование мужчин солидного возраста решительно ослабевает. На меня всегда производит впечатление умение мужчины увидеть в женщине нечто, чего не заметили другие. Важно, когда он знает, какие слова кажутся ей вульгарными, знает, что не следует спрашивать ее о том, что и так очевидно, и, наконец, даже когда партнерша на него не смотрит, она, может быть, на сто процентов уверена в том, что, как только обернется, встретится с ним взглядом. Когда мужчина признается в любви и при этом не улыбается, это тоже настоящий афродизиак, потому что это серьезно. Вот что я хотела сказать на тему афродизиаков.

Ты уже успел посмотреть фильм «Нефть» с Дэниелом Дэй-Льюисом в главной роли? (Представь себе, у меня было время сходить в кино.) Мне кажется удачным вопрос, поставленный режиссером: неужели для того, чтобы перестать быть злым, нужно сначала уничтожить зло в других? Гениальный фильм, великий актер и то, что я больше всего люблю в кино. Титры, загорается свет, надо бы уже возвращаться в реальность, а с тобой ничего подобного не происходит. Наверное, Льюис получил «Оскара» еще и за то, что не оставляет нас равнодушными. Сначала сравниваешь его с героями других фильмов, ассоциирующимися у тебя с тем, что ты только что увидел. Вспомнилась роль Джеймса Дина в фильме «Гигант». И картина «К востоку от рая», снятая по роману Стейнбека. Ну а когда в голове выстроятся все эти кинематографические образы, начинаешь примерять все это на себя. Вот что я больше всего люблю в фильмах. Ты когда-нибудь был таким же одиноким, как герой, которого играет Льюис? Знаешь, что значит быть злым? Сколько битв и сражений с другими и самим собой нужно проиграть, а может, и выиграть, чтобы не пойти на поводу у беззакония? Замечательная картина, заставляющая о многом задуматься. Обожаю такие фильмы.

С уважением

P. S. Януш, я очень люблю длинные фильмы, но не люблю длинные письма. Знаю, знаю, будет мне нагоняй. И еще. Я никогда не говорила тебе, что у меня был друг в упомянутой тобой клинике Майо в Рочестере? Светловолосый доктор Весе поражал меня своей непосредственностью. Мы познакомились на греческом острове Гидра… Он специалист по аллергии. А ее, как ты знаешь, может вызвать не один афродизиак.

Франкфурт-на-Майне, среда, вечер

Малгожата,

прежде чем я что-либо напишу тебе, я на короткое мгновение вернусь (не бойся, не будет никакой химии!) к теме плацебо. Помнишь, мы упоминали его во время разговора об афродизиаках? То, что недавно открыли американцы, — потрясающе (по крайней мере я так думаю) и необычно. Похоже, возбуждение во время потребления трюфелей вполне нормальная вещъ. И что цена трюфелей играет свою роль…

Доктор Дан Ариэль из Университета Дьюка (Дарем, Северная Каролина) хитро обдурил восемьдесят два человека, которых он пригласил поучаствовать в серьезных научных исследованиях. Все эти люди страдали ревматическими болями. Сначала им на предплечья надели специальные манжеты, а для создания впечатления достоверности проводимого эксперимента даже пустили слабый ток. Потом в присутствии пациентов велись некие отчеты о проделанной работе, а самим пациентам вручили брошюры, описывающие якобы совершенно новые, эффективно снимающие боль лекарства. Умело составленный текст будил ожидания и вселял надежду. В тексте, между прочим, была, отмечена и цена «чудо-таблетки»: половине пациентов дали брошюры, в которых цена таблетки составляла 2,5 доллара, а вторая половина узнала из своих брошюр, что таблетка стоит 10 центов. При этом таблетки (о чем пациенты, естественно, не знали) не содержали ничего, что имело бы хоть какое-то терапевтическое воздействие. Это было обыкновенное плацебо, то есть пустышка. Через два месяца больных пригласили на новое обследование. 81 % получивших таблетки за 2,5 доллара заявили, что чувствуют облегчение. Из группы принимавших таблетки по 10 центов лучше себя почувствовал только 61 % пациентов. И это притом, что обе группы принимали то же самое — не имеющее вкуса ничто.

Коллектив исследователей под руководством доктора Ариэля пришел к выводу, что цена плацебо явно влияет на оказываемый им эффект. Люди внушили себе, что если они покупают дорогое лекарство, то оно должно лучше действовать. Имеют значение и такие детали — и это тоже установил в ходе своих исследований доктор Ариэль, — как цвет таблетки, ее форма, название и даже вкус. С большим интересом прочитал я эту статью на интернет-странице Университета Дьюка и тут же поспешил поделиться с тобой. Даже если это тебя не очень-то и волнует. Лично меня это волнует. Сила человеческой фантазии необыкновенна. Я убедился в этом в очередной раз. Но сегодня даже для меня, кропотливо выискивающего такие любопытные факты, это несущественная мелочь. Но о том, почему это несущественно, я напишу чуть позже.

В последнее время я редко бываю в кино, тем не менее осведомлен, что там происходит. Я составил список фильмов, которые следует посмотреть. И я хочу посмотреть их непременно в кино, а не на DVD. Потому что на DVD, особенно если это идет на экране моего маленького зеленого телевизора, фильмы теряют выразительность. Фильм «Нефть» возглавляет список фильмов, намеченных к просмотру. К счастью, во Франкфурте есть кинотеатр, совсем рядом с моим домом, где показывают фильмы для таких вроде меня «припозднившихся». Даже через месяц после премьеры есть шанс ухватить сеанс. Иногда показы проходят поздно ночью, что мне исключительно на руку. Кроме того, фильмы мне нравятся как длинные, так и короткие. Параметр «продолжительности» имеет для меня значение, только когда фильм — абсолютная ошибка, и я начинаю понимать, что я просто теряю время в кинозале. А терять время я очень не люблю.

Что касается длины писем, в том числе и электронных, то это для меня тоже не имеет особого значения. Если пишу, значит хочу рассказать некую историю. С самого начала до самого конца, не опуская тех подробностей, которые мне кажутся существенными. И тогда мне не важно, длинным получается письмо или коротким. В книге я вообще не обязан следить за этим. В случае фельетонов для твоего журнала я лишен этой привилегии, потому что в журнале точно заданы параметры, и я должен не нарушить их. Иногда это самый большой дискомфорт. Впрочем, ты знаешь об этом, мы много раз говорили на эту тему.

Кроме того, с тех пор как ты уговорила меня поделиться нашей корреспонденцией с другими («188 дней и ночей»), я не считаю, что только твое мнение будет здесь определяющим. Я не стану писать короткий мейл, если мне вдруг захочется написать длинный. Зато когда я спрашиваю, почему ты не пишешь, то вовсе не ожидаю каких-то оправданий с твоей стороны. Я не из числа тех мужчин, которым важно заставить женщину сделать то, что ей не нравится. Совсем напротив. Мне нравится, когда женщина делает то, что ей нравится. Мне хотелось бы, чтобы женщине, которая посвящает свое время мне, нравилось это делать и чтобы ей не приходилось тратить ни минуты на «оправдания». Теряя эту минуту, я рискую получить подаренного ею времени ровно на означенную минуту меньше. Это в связи с тем явным упреком, который ты обращаешь ко мне. Впрочем, упреки — это ведь тоже часть разговоров, не так ли? Хочется думать, что наши читатели окажутся более снисходительны ко мне и не найдут повода для упреков. По крайней мере в том, что касается длины моих писем…

Сегодня я живу другим. Сегодня я живу одной книгой, которую храню глубоко в памяти. Она — доказательство силы человеческого воображения (как и в случае с плацебо). Именно такую силу воображения демонстрирует Джонатан Литтель. Огромную силу. Немцы считают эту силу разрушительной, крайне извращенной и никому не нужной. Так считают немцы, но не я! Французский писатель (1967 года рождения) Джонатан Литтель (никак у меня не получается оторваться от Франции или хотя бы от французов и француженок) вызвал в Германии беспокойство, национальные угрызения совести, а у многих — возмущение. Рожденный через много лет после окончания войны, он в возрасте 39 лет написал книгу «Les Bienveillantes» (нем. Die Wohlgesinnten), что я отважился бы перевести как «Дружелюбно настроенные».

Франция дала ему французское гражданство только в марте 2007 года. После успеха его книги. До этого его прошения регулярно отвергались. Польские футболисты получают немецкое гражданство иногда спустя всего год. Я не знаю, как приобретают свое гражданство авторы бестселлеров, и не знаю, как это происходит во Франции. Но это только так, замечание между строк.

Литтель происходит из еврейской семьи, имевшей корни в Восточной Европе. Родился он в США, закончил французскую гимназию, потом учился в престижном Йельском университете, теперь его семья живет в Барселоне. Он пишет по-французски. Эту книгу он написал, как сам говорил об этом в интервью, за 120 дней, чего я не в состоянии представить. Это, должно быть, было какое-то экстатическое путешествие на волне вдохновения. Он должен был родить эту книгу в неком сверхъестественном акте. Так мне кажется.

Почему? Потому что он успел написать за это время более 1400 страниц (привожу их количество по немецкому изданию 2008 года)! Мне очень нравятся длинные книги, когда в них рассказываются интересные истории. На каждой странице — эмоции, на каждой странице читатель должен задержаться и задуматься. Я читал эту книгу последние четверо суток. Если бы не работа, необходимость спать и есть, я читал бы ее, не отрываясь. В книге описана история жизни бисексуального офицера СС, который абсолютно хладнокровно, аналитически, с немецкой точностью повествует о своем участии в «чистке расы». Герой книги — доктор Макс Ауэ, грязная, отвратительная нацистская свинья в черном эсэсовском мундире — берет нас на экскурсию по местам казней. Порой начинает казаться, что читаешь путеводитель типа National Geographic, с той только разницей, что вместо туристических достопримечательностей тебе дают подробное описание мест экзекуции.

Литтель начинает повествование от местечка Сокаль на Украине, где Макс Ауэ стал свидетелем первого расстрела евреев. «Лучше целиться в голову, а не в грудь, хотя при выстреле в голову мозг разлетается в разные стороны…» Потом, обученный систематическому убиванию, Макс Ауэ попадает в Освенцим. На вопрос коменданта, что тот хотел бы увидеть, он отвечает коротко: «Все». Читатель тоже видит все. Как под микроскопом. Читаешь эту книгу и постепенно привыкаешь смотреть на людей как на инфузорий в капле воды. И если одна капля неудачно размажется по лабораторному стеклу, не беда — из пипетки всегда можно капнуть еще одну. И именно такого создающегося у читателей впечатления не принимают немцы. Поэтому книга, по мнению немецких критиков, «ужасная», «страшная», «неприличная», «грубая», «китч», «провокация», «извращение». Так писала о ней серьезная и, как правило, объективная немецкая «Die Zeit». И вообще, по какому праву какой-то там щенок — француз, родившийся спустя тридцать лет после начала войны, чтобы он хоть что-то мог знать, — прибегает к фантазии и «каким-то там историческим исследованиям» и позволяет себе производить такую вивисекцию трупа, о котором все уже давно должны были забыть? (И здесь я повторяю слова немецкой прессы.)

Книга Джонатана Литтеля никакое не плацебо. Она содержит самую настоящую «активную субстанцию». Она может быть дорогой, может быть дешевой, может быть розовой или голубой. Мне она представляется угнетающе черной. Я уверен, что она окажет воздействие на всех, кто ее «проглотит». По-другому не получится прочесть эту книгу. Ее надо проглотить и переварить, и только тогда она заполнит собою все ваши клетки. Хотелось бы, чтобы она появилась и в Польше. Как можно скорее.

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

уже очень поздно, и сейчас я напишу только одно: длина писем волнует только меня. Вот и все. Я также не люблю молоко, зато обожаю шпинат. Я, а не ты.

С уважением,

М.

P. S. Я все-таки напишу несколько слов, потому что книга, о которой ты говоришь, выходит в польском переводе. Под названием «Благонамеренные». Уверена, что по этому поводу разгорятся жаркие дискуссии, будет много эмоций. Интересно, кто победит: те, кто согласен с немецкой критикессой Ирис Радиах, заявившей: «Зачем читать книгу, написанную образованным идиотом, который плохо пишет, страдает сексуальными перверсиями, разделяет расистские взгляды и верит в судьбу», или французские критики, сравнивающие Литтеля со Стендалем, Флобером, Прустом и даже с маркизом де Садом? Сам автор в интервью журналисту Асафу Уни на вопрос, зачем он пишет книги, ответил: «Жизнь — это процесс поиска смысла: зачем все это? Мы на этом свете для того, чтобы развлекаться? Зарабатывать деньги? Заниматься сексом? Наверняка нет. Есть еще религия. Многие люди находят в ней смысл жизни, я — нет. Я придерживаюсь той точки зрения, что наша жизнь бессмысленна, совершенно абсурдна и ничто не может оправдать зла, которое мы друг другу причиняем. Вопрос заключается в том, как прожить жизнь, если принять это условие. Иногда жизнь кажется мне забавной, а вообще она полна печалей. Я сосредоточен на грустном, поскольку это очевиднее». Так говорит писатель, которого немецкие обозреватели прозвали Денди.

Франкфурт-на-Майне, понедельник, вечер

Малгожата,

сегодня я был в костеле. В моем франкфуртском приходском Святой Елизаветы, который стоит на средства, получаемые от моего налога «за веру». Экологический, с солнечными батареями на крыше, и очень открытый для всех, кто верит в Бога. Все равно в какого. Я в свое время писал о моем костеле в твоем журнале («Пани», август 2005 года, «Законы оптики»),

В понедельник днем мой костел, как правило, пуст. Поэтому я хожу туда по понедельникам. Но на этот раз он не был пустым. Он был наполнен музыкой. Десятилетний турецкий мальчик стоял перед ступенями, ведущими на алтарь, и играл на скрипке. Он немного смутился моим внезапным появлением, но я сделал ему знак, чтобы он не прерывался, и он улыбнулся мне и продолжил играть. Я сел в первом ряду и заслушался. Я не знаю, что он играл, не знаю, насколько хорошо это было в профессиональном отношении, но мне хотелось одного: чтобы музыка не кончалась. Может, это из-за музыки, может, из-за моего настроения, а может, это мистика места и магия момента. Когда я слушал, я чувствовал себя так… Даже не знаю, как это назвать, так что скажу просто: мне было хорошо. Я чувствовал, что моему телу хорошо и что в моем мозгу тоже происходит что-то хорошее.

Музыка…

Она имеет для меня огромное значение, но я всегда понимал, что никогда ничего я не сыграю. Всех людей, даже психически неразвитых, можно научить говорить. Но не всех можно научить играть на каком-нибудь инструменте. Ничего не скажу насчет первых, но в число вторых я точно вхожу. С другой стороны, как доказывают этнографические исследования, нет в мире культуры, в которой не было бы музыки. Люди — это музыкальные животные. А почему — загадка. Известный американский психолог Стивен Пинкер из знаменитого Гарварда говорит, что в эволюционном смысле человеческому виду музыка, в сущности, была не нужна. Этот биологический вид выжил бы, даже если бы был глухим как пень. Я же считаю, что тогда это был бы совсем другой вид, и радуюсь в душе, что профессор Пинкер не может до конца обосновать свой тезис. Заметим, кстати, что сам Пинкер — музыкально одаренная личность, и я подозреваю, что он вряд ли захотел бы лишиться музыки.

С Пинкером не соглашаюсь не только я. С ним не согласны также специалисты. Например, доктор Оливер Сакс, американский невролог из Нью-Йорка, который вот уже более тридцати пяти лет занимается изучением роли музыки в развитии человеческого мозга. Сакс говорит, что определенные аспекты музыки прочно вмонтированы — впрочем, так же как и эмоции — в человеческий мозг, они универсальны (то есть не зависят от культур) и возникли в ходе биологической эволюции. Даже младенцы в возрасте нескольких недель судорожно сжимаются и беспокойно реагируют, если в их присутствии сыграть какой-нибудь фальшивый аккорд. Доктор Сакс даже знает, где в человеческом мозгу локализованы центры, отвечающие за восприятие музыки. Потому что это не один центр. Один центр — это было бы слишком просто. Нет единого «центра музыки» в наших головах. Музыка регистрируется нашим мозгом в разных его участках: в одном — тон, в другом — частота звука, еще где-то — интервалы, диссонансы, гармония, мелодия или ритм. Применяя утонченную технику функционального магнитного резонанса, Сакс точно локализовал эти участки и представил музыкальную карту человеческого мозга. Он открыл также — и это представляет особый интерес, — что эти участки становятся активными не только во время прослушивания музыки, но и тогда, когда о музыке мы всего лишь думаем. Меня это ничуть не удивляет. Часто, когда я пишу свои книги или статьи в журналы и по какой-то причине лишен доступа к музыке, могу думать, например, о сонате Шопена, воспроизвести ее в голове и получать те переживания, которые связаны с ее прослушиванием. Возможно, это не столь интенсивные переживания, как при реальном прослушивании, но я совершенно определенно испытываю их. Иногда, в зависимости от настроения (и от проигрываемой в мозгу музыки), так интенсивно, что я чувствую наворачивающиеся на глаза слезы.

Доктор Сакс сообщает об одном из своих пациентов, который обратился к нему за помощью: он переживал что-то вроде музыкальных галлюцинаций, причем довольно болезненно. Переживания были связаны с теми звуками, которые он помнил с детства. В его мозгу постоянно звучали мелодии нацистских маршей. Его детство пришлось на тридцатые годы, он жил в Гамбурге и был евреем. Оливер Сакс считает, что это своего рода шизофрения, и утверждает, что ее можно вылечить с помощью… музыки. В случае с данным пациентом помогли концерты Чайковского.

Вообще музыкотерапия занимает важное место в лечении, и даже если это всего лишь плацебо, то результаты его воздействия несомненны. Так, например, для страдающих болезнью Паркинсона важнейшим элементом, безусловно, является ритм. И у этих больных отмечается неконтролируемая подсознательная моторная реакция на ритм. Их тела хотят отдаться ритму, двигаться в такт. Даже если пациенты испытывают при этом огромные трудности. Этот подсознательный императив успешно используется в терапии.

Музыка оказывает терапевтический эффект также в случае синдрома Туретта (наследственное расстройство: совокупность невралгических нарушений, характеризующихся прежде всего наличием множества двигательных и вербальных тиков; страшная болезнь мозга). У некоторых больных, постоянно слушающих музыку, частота тиков и неконтролируемых восклицаний падает. Как невролог, Сакс не находит этому (пока) никакого научного объяснения, он всего лишь констатирует лечебный эффект. Он рассказал об оркестре, целиком составленном из пациентов, находившихся на лечении от этой болезни.

Кроме того, доктор Сакс подчеркивает необычайно эффективное терапевтическое воздействие музыки в особом случае синдрома Туретта — копролалии — патологической необузданной потребности говорить непристойности, обругивать всех окружающих, как знакомых, так и совершенно незнакомых. Это могут быть как единичные вульгаризмы, так и целые их тирады. Копролалия — довольно часто встречающаяся разновидность, синдрома Туретта, ей подвержены 15 % страдающих этим синдромом. Музыка смягчает нравы. Не знаю, поговорка это или афоризм, но, так или иначе, те из больных копролалией, кто слушает Баха, Моцарта, Шопена, Вивальди или Сантану, произносят слово «блядь» значительно (на 54 %) реже тех больных, кто не слушает музыку. Уверен, что и у здоровых та же тенденция.

Для некоторых, говорит Сакс, музыка — единственная связь с внешним миром. Он приводит пример пациентов практически с полным слабоумием. Таких, кто не понимает уже слов, обращенных к ним, потому что уже давно забыли их значение. Оказывается, что даже они различают и реагируют на отложившиеся в памяти с прошлых лет мелодии. Не испытывая никаких переживаний, которые несут слова, они тем не менее возвращаются к переживаниям, которые связаны с мелодиями. Благодаря музыке их мозг хоть на краткое мгновение становится другим.

А что уж говорить о мозге тех, кто интенсивно (например, профессионально) занимается музыкой. Их мозг не становится другим. Он уже другой. Поразительно другой. Добрый приятель Сакса — американский невролог Готтфрид Шляуг из Бостонского университета с помощью специального томографа внимательно присмотрелся к мозгу музыкантов. Не только присмотрелся, но и точно измерил. С помощью электронного штангенциркуля. Он измерил окружность и толщину массы серого вещества на отдельных участках. Выяснилось, что и окружность, и толщина у них заметно больше, чем у так называемых обычных слушателей музыки. Вдобавок площадь соединений между правым и левым полушарием мозга также была обширнее, что указывает на повышенное количество соединений. Кроме того, серого вещества в мозжечке тоже больше. Причем настолько, что это можно заметить невооруженным глазом, без измерений. Думаю, вполне реально, что у Пендерецкого[49] мозг сильно отличается от моего и твоего. Открытым остается вопрос: родился он с таким мозгом или только силой воли и талантом видоизменил его в течение своей жизни? На этот вопрос ни Сакс, ни Шляуг не смогут, к сожалению, ответить.

Когда я пишу об этом, мне на память приходит прекрасный фильм «Пробуждение» (англ. Awakenings) с Робертом Де Ниро и Робином Уильямсом. Я часто пересматриваю его. И всегда плачу. Всегда. Сценарий этого фильма возник на основе книги доктора Оливера Сакса. Сакс и автор сценария Стивен Зэйллиан получили за этот фильм в 1991 году самую престижную среди киношной братии награду за сценарий. Но, как любитель кино, ты все это наверняка знаешь. Фильм длинный. Хотя бы поэтому он должен нравиться тебе. Герой фильма, врач из психбольницы Малькольм Сэйер (его играет Робин Уильямс), отваживается применить новое, как он считает, лекарство — L-Dopa, чтобы пробудить от многолетней спячки своих пациентов, когда-то впавших в кому. И ему это удается. Впрочем, лишь на короткое время. Фильм сопровождается прекрасной музыкой. Она-то как раз и вспоминается мне больше всего. Я написал все это главным образом для того, чтобы у наших читателей и у тебя возникли ассоциации с образом доктора Оливера Сакса, невролога. Он не просто одержимый музыкой увлеченный невролог. Он еще и мужчина, без которого не было бы фильма «Пробуждение», а это стало бы для меня самой большой потерей.

Но, сидя на лавке в моем костеле и вслушиваясь в скрипку турецкого мальчика, я думал совсем о другом. Я думал о том, какой удивительный случай свел нас вместе и что я совершенно неожиданно получил от этого мальчика необыкновенный подарок, о котором никогда не забуду. А даже если и забуду, то наверняка на когда-то услышанную в костеле мелодию стану реагировать так же, как реагировали пациенты доктора Сакса…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

P. S. Мальчик упражнялся перед концертом, который собирался дать по случаю своего первого причастия. Я решил, что в первое апрельское воскресенье приду в костел. Хочется послушать и концерт, а не только генеральную репетицию.

P.P.S. А я очень люблю молоко. И сколько помню себя, больше всего — со шпинатом. Помню с детства, как моя бабушка Марта расписывала перед моим старшим братом и передо мной все плюсы шпината. Долгое время безуспешно. Не знаю почему, но дети ни в какую не хотят есть шпинат. Должно быть, существует какой-то загадочный ген, который работает только на определенном отрезке жизни человека. У меня он отключился где-то в мае 1965 года. Тогда мне было неполных одиннадцать лет. В один прекрасный день бабушка Марта приготовила на обед шпинат. Мама работала, так что обеды готовила бабушка. В тот день, когда у меня отключился тот ген, на столе стояла тарелка со шпинатом. На темно-зеленой кашице бабушка Марта каким-то волшебным образом наколдовала из молока сердце. У моей бабушки было такое большое и прекрасное сердце, что ей иногда приходили в голову такие идеи. С того самого дня я полюбил шпинат. И никогда не разлюблю его. Потому что я — это, главным образом, я. Но иногда и ты…

Варшава, вечер

Януш,

не нужно устраивать мне нагоняй, достаточно твоего последнего длинного письма. Ты любишь одно, я — другое, поэтому приведу еще одну цитату из романа Лессинг «Лето перед закатом»: «Им так же легко нашли место и в другой графе: вечная как мир комбинация — женщина в летах с молодым партнером. Клерк за конторкой в холле отеля, заглянув в их паспорта, чтобы списать необходимые для полиции данные, был поражен разницей в возрасте. Поведение их не было ни развязным, ни слишком застенчивым — они вели себя сдержанно и с достоинством. В жизни существуют предрассудки, и один из них касается таких вот пар, в которых женщина старше мужчины. Принято считать, что такие союзы проникнуты отчаянием и романтизмом. Есть в них что-то болезненное. Согласно неписаным тираническим законам чувств, такие отношения, представляющие собой вызов общественности, могут быть вызваны только глубокими страданиями». Я подумала, что этот отрывок прекрасно иллюстрирует, вернее, является контрапунктом к тому, что все чаще становится обыденностью. И у нас тоже. Все чаще, как пишет Лессинг, «женщины в летах» не только не избегают этой темы, но и не делают тайны из своих эмоционально-интимных отношений с мужчинами намного моложе себя. Решаясь на такой союз, они, разумеется, знают, что рано или поздно останутся одни, и именно по причине возраста. Я вижу вокруг себя женщин, вырастивших детей, независимых в финансовом плане (для этого вовсе не обязательна удача) и неожиданно помолодевших. Почему? Потому что они перестали искать идеального партнера, который в их случае представляет собой благодарного ровесника с доходом в виде зарплаты. Я вижу вокруг себя женщин в компании молодых мужчин. Я встречаю их в парикмахерской. А вчера, например, — в кино. Задумаешься, кто для кого афродизиак в данном случае. Помнишь роман «Мандарины» Симоны де Бовуар? Одна из его сюжетных линий — трагическая история артистки, начинающей действовать на нервы своему молодому любовнику… Тогда такие отношения заканчивались плохо, а теперь начинаются и заканчиваются так, как нужно. В соответствии с ходом времени. Вот почему очень популярная актриса на страницах бульварной прессы рассказывает о романе с мужчиной, который годится ей в сыновья. И?.. Прошло, приняли. Иногда они едят эскимо, он провожает её детей в школу. После нее у него будут другие. В наши дни все чаще женщины рассказывают о мачо — молодых мужчинах, оцениваемых прежде всего с позиции «вкусовых ощущений». Положить его на тарелку, поковырять в нем вилкой и через некоторое время перейти к другому блюду. Таким образом, женщины берут эволюционный реванш, мстят за все пролитые слезы, когда мужчина уходил к молодой сопернице. Красный автомобиль стареющего мужа компенсируется телом и хорошим настроением её молодого любовника, который говорит ей, еще совсем недавно несчастной жене, что только теперь узнал, что такое быть счастливым. Он счастлив, потому что встретил такую женщину, как она.

С уважением,

М.

Франкфурт-на-Майне, пятница, вечер

Малгожата,

я прочел твое письмо с некоторым удивлением. Неужели ты на самом деле считаешь, что союзы, о которых ты пишешь, в наше время «все чаще становятся обыденностью»? У меня такого впечатления не сложилось. Особенно если речь идет о Польше. Впрочем, и в более терпимой Германии этого тоже нет. Одну такую пару я знаю. Помнишь из «188 дней и ночей» историю Михаэля, моего коллеги-информатика из Франкфурта? В возрасте 37 лет он бросил свою 25-летнюю невесту и (по любви, а не в ожидании машины) женился на женщине, которая на двадцать лет старше его. Я до сих пор расцениваю этот случай как исключительный, потому что второй такой пары среди моих знакомых нет. Мне кажется, что это касается очень элитарной группы женщин и мужчин и только в определенных сообществах, таких как, например, артистическо-литературно-музы-кально-медиальный варшавский мирок. Я не поленился и заглянул в опубликованные в Интернете немецким GEWIS (аналог польского ОБОПа)[50] результаты исследований на эту тему. Количество гетеросексуальных пар, в которых женщина на пятнадцать и более лет старше мужчины, составляет неполные 0,12 % (малюсенькую долю процента!) от всех пар, которые были анонимно опрошены. Доля пар, у которых эта разница составляет пять лет, вырастает почти до 5 %, но и это все еще скорее редкость, чем тенденция, и уж тем более не то, что приобрело «право на существование». А как думаешь ты?

Я склонен отнести это явление к «новым веяниям». И побуждает меня к этому интересная статья, попавшая мне в руки во время полета в Дублин (по случаю презентации книг для становящейся там все более многочисленной колонии поляков). В британском «The Sunday Times Magazine» автор Дейрдра Фернанд рассмотрела эту тенденцию под журналистской лупой и подтвердила ее существование статистическими таблицами. Опущу статистику, но задержусь на нескольких ее выводах. Один весьма характерный. Все больше молодых мужчин ищет партнерш постарше, причем гораздо старше себя. Последние интересуют их собственной уверенностью в себе, умом, независимостью (не только финансовой) и обещанием оставить мужчинам их независимость. Многие мужчины под тридцать все еще не готовы к женитьбе и к отцовству и не хотят стать предметом манипуляции молодых женщин. Для этих мужчин возраст их партнерши лишь некое абстрактное число, а вовсе не барьер. Кроме того, как они утверждают, женщины в возрасте от сорока до пятидесяти в наше время все еще полны жизненных сил и привлекательны, что приводит к тому, что мужчины отказываются от «афродизиака молодости» в пользу «афродизиака ума и опытности». Из анализа анкет, на которые ссылается автор статьи, следует, что мужчины оценивают свою сексуальную жизнь со старшими по возрасту партнершами как «в какой-то мере или определенно» более удовлетворительную по сравнению с сексуальной жизнью с более молодыми. Видно также, насколько неуместны барные шуточки после нескольких бокалов, что «они потому так хороши в постели, что оргазм со мной может оказаться их последним оргазмом», или что «пожилые женщины такие благодарные».

Эта новая тенденция имеет, по мнению автора, две причины. Одна из них — та свобода, которую обещает такой союз, и отсутствие ответственности (что предпочитают не только молодые мужчины, но и женщины). Вторая причина — демография. Традиционно существуют две группы людей, которым трудно найти партнера: молодые мужчины, потому что лучшие женщины их возраста заняты старшими мужчинами (имеющими более сильные материальные позиции), а также женщины в возрасте (чаще всего разведенные), вышедшие из детородного периода. И здесь на первый план выступает закон спроса и предложения. А вслед за ним появляется эта новая тенденция.

Очень позабавил меня твой рассказ про то, как пожилые дамы ковыряют вилочкой пирожные. Цинично, но ярко. Взять кусок сладкого на зубок, попробовать на вкус — и, если сладость слишком сладка или недостаточно сладка, как вначале, можно присмотреть новое пирожнице. Для этого надо быть очень уверенной в себе и иметь здоровые зубы.

Относительно зубов. Сегодня я два с лишним часа провел у зубного врача. Из которых полтора часа — в очереди в кабинет. Это исключительно моя вина. Пошел без предварительной записи, наудачу. Мой дантист принимает в старой части Франкфурта, недалеко от главного вокзала, и он безумно занятой человек. Кроме того, он просто очень хороший и известный врач. Он знает мой рот уже давно. Когда-то я выбрал именно его, потому что у него польская фамилия и его кабинет находится очень близко от моей работы. Оказалось, что действительно родом он из Польши, а приехал во Франкфурт-на-Майне еще ребенком с родителями из Силезии. На мой вопрос, понимает ли он по-польски, он ответил утвердительно. На вопрос же, говорит ли он по-польски, он не мог дать никакого конкретного ответа, потому что не был уверен. Во всяком случае со мной он пытался говорить по-польски. Никогда не забуду одного случая. Во время нашей первой встречи, когда я сидел с открытым ртом в кресле, он меня спросил: «Не могли бы вы пошире открыть пасть?» Я думал, что умру от смеха. Поначалу он не понял, что меня так рассмешило. Молодая медсестра, немка, тем более ничего не поняла. Когда я по-немецки объяснил им причину своей реакции, мы дружно рассмеялись втроем, да так громко, что в кабинет зашла медсестра из регистратуры. Но сегодня самое важное произошло не в кабинете, а в очереди на прием к врачу.

Напротив меня сидела молодая женщина — наверняка не старше моей дочери Иоаси (25 лет) — и читала книгу. Читала ее всем своим существом. Бывают такие книги. Ты знаешь. Их читают не только глазами. Она улыбалась, подчеркивала фломастером отдельные фразы, иногда прерывала чтение и задумчиво смотрела в окно, иногда бросала взгляды на меня и загадочно улыбалась. Я же сидел и читал журнал, но в ее присутствии так и не смог сосредоточиться на нем. Причем совсем не потому, что у нее были прекрасные ноги, лишь слегка прикрытые юбкой, и не потому, что на ней был пиджак (или жакет? — как эта штука у вас называется?), весьма демонстративно выставляющий напоказ ее загорелое тело от шеи до груди. Вернее, не только поэтому. Главным образом меня интересовало, что она может так вдохновенно читать. Я сидел слишком далеко, чтобы разглядеть название книги и имя автора. Но настал момент, и медсестра пригласила эту девушку в кабинет. Та положила книгу на стопку газет на банкетке перед кабинетом и вошла в кабинет. Мне повезло: она не убрала книгу в сумочку. Я тут же встал и на вырванной из журнала странице записал название: Feuchtgebiete, автор Шарлотта Роше. Внутрь книги заглянуть я не отважился. Частная собственность в Германии находится под защитой закона везде, даже в кабинете дантиста.

Название; признаюсь, выглядело интригующе. Не знаю, как для других мужчин, но для меня определенно. В переводе Feuchtgebiete означает Влажные участки. Фамилию автора я встретил впервые, но мне понравилось ее имя. И ее улыбка на фотографии на обложке. Уже на работе я нарыл информацию о книге в Интернете. Там же я послушал интервью с Шарлоттой Роше. В какое же прекрасное время мы живем, что такое стало возможным! Может быть, именно поэтому я так люблю Интернет, а в особенности некоторые сайты, типа виртуального магазина Amazon. И хотя там не встретишь симпатичных продавщиц, не вдохнешь запах книг, но зато там есть все о книгах, да и самих книг значительно больше, чем в обычном книжном магазине. В этих обычных магазинах не послушаешь интервью с автором. Разве что лишь тогда, когда сам автор придет туда. А это случается очень редко. Вечером, после работы, я поехал в самый обыкновенный книжный магазин и купил эту книгу. Еще тепленькая, только что, в феврале 2008 года, изданная немецким издательством «Dumont Buchverlag».

Сейчас я читаю ее (пока не закончил, но уже на 180-й странице из 219, так что кое-какие соображения уже есть) и вижу в ней некое новое, как мне кажется, явление. Фабула всего лишь предлог для демонстрации очередного, весьма специфичного и местами шокирующего манифеста эмансипатки или феминистки. На этот раз манифест сосредоточивается главным образом на освобожденной женской сексуальности. Героиня книги, восемнадцатилетняя Хелена, попадает в больницу, в хирургию, после неудачной и закончившейся большой кровью операции бритья лобка (в Германии это звучит не так шокирующе, как, скажем, в Польше, но я не думаю, чтобы нечто подобное в Польше могло довести до госпитализации; если ошибаюсь, поправь меня). Пребывание в больнице Хелена использует для разработки хитроумного плана воссоединения своих находящихся в разводе родителей. В свободное время она занимается изучением ложбинок и впадинок своего тела, занимается (с необычными и совершенно неизвестными мне до сих пор подробностями) интимной гигиеной и предается сексуальным фантазиям. Этим самым она дразнит и возбуждает (по-разному, иногда даже очень приятно) молодого санитара по имени Робин, которому без зазрения совести рассказывает все, что думает. Анальный секс, геморрой, туалетные эксперименты, все самые изощренные варианты мастурбации. Без предышки, без литературных красивостей, напрямую, в спринтерском олимпийском темпе, нарушая по пути одно табу за другим и все это фиксируя с немецкой точностью. Иногда с такой точностью, что анатомические термины, которые употребляет в своей книге Роше, я должен был, чтобы понять, о чем вообще речь, выискивать в словаре иностранных слов. Некоторые из терминов я так и не нашел. Роше чрезмерно точна, и, когда ей не хватает слов, она создает неологизмы, оставляя читателю расшифровывать их значение.

В 2001 году в рецензии на мое «Одиночество в Сети» в «Газете Выборчей» редактор, писатель, поэт, литературный критик Петр Братковский, которого я очень уважаю и ценю, написал, что в своей книге я подхожу на опасно близкое расстояние к порнографии. И хотя я не согласился с ним, своим замечанием он меня очень обеспокоил. Мне тогда хотелось узнать, где проходит граница, за которой кончается эротика и чувственность, на которые автор имеет полное право, и начинается порнография. И где конкретно эта граница нарушается. Я до сих пор не получил ответа. После книги Шарлотты Роше я этого тем более не знаю. Я читал ее, постоянно задаваясь этим вопросом. Например, тогда, когда Хелена, героиня книги, вводит себе в вагину косточку авокадо и подробно рассказывает о получаемом наслаждении. Или тогда, когда она философствует на тему своего интимного запаха, чтобы потом «пометить» им себя за ушком как лучшими в мире духами и внимательно проследить за реакцией мужчин, которые обменяются с ней приветственными поцелуями. Это как, уже порнография или пока еще нет? Это поразительно, но признаюсь, что во время чтения этой книги у меня не было ощущения, что я прокручиваю в своем воображении некий порнографический фильм. Роше провоцирует, но это не какая-то дешевая провокация. Это вообще не провокация! Это воспоминание о том, что выкрикивали отдельные феминистки уже в 1968 году (впрочем, Роше слишком молода, она родилась десятилетием позже — в 1978 году, а значит, не принадлежит к тому поколению, что, например, ты). Роше облачила тезисы феминисток (в том числе и упоминавшейся тобою Симоны де Бовуар) 1968 года в такие колоритные одежды своего повествования, что чтение этой книги не навевает идеологическую патетическую скуку, а скорее вгоняет в румянец и вызывает такое любопытство, во всяком случае у отдельных читательниц, что им не терпится поскорее добежать до ближайшего магазина, торгующего авокадо.

Шарлотта Роше берет читателей в путешествие на самый конец последнего вселенского табу. И потом ловко расправляется с ним. Одним словом или одним предложением, в крайнем случае одним абзацем. Как ракетой с ядерной боеголовкой, выпущенной прямо из ее мозга. Смело, радикально, без колебаний, порой забавно, порой рефлексивно, но всегда искренне (по крайней мере мне так кажется). При этом она рассказывает незаурядную историю незаурядной молодой женщины. Абсолютно свободной от обязательного разделения на мужскую и женскую сексуальность, дикой и при этом очень чувственной. Мечтающей о любви и верности. В наше время, а не в археологически отдаленном от нынешнего молодого поколения женщин шестьдесят восьмом году. В книге Роше нет и следа разделения на две отдельные сексуальности. И это, как я подозреваю, может больше всего раздражать в ней и возмущать неподготовленных читательниц (а тем более читателей). Как, например, тогда, когда героиня книги отправляется в публичный дом. Роше не считает, что право на такие визиты закреплено исключительно за мужчинами. Это, конечно, может шокировать. Но героиня Роше идет туда не за тем, за чем ходят мужчины. Она хочет узнать от проститутки, почему та стала проституткой, а еще она хочет лучше понять мужчин, которые ходят в публичный дом. Я тоже хотел бы понять их. После книги Роше я буду понимать их немного лучше, но все еще не до конца. Но это так, к слову.

Если эта книга попадет в руки «тех» мужчин, она многому их научит, и они по-другому взглянут на мозг и на тело своих женщин. А то и вообще всех женщин. Уверен. Если же в руки «не тех», что, впрочем, маловероятно, то они начнут мастурбировать во время чтения, как за просмотром порнофильма. Шарлотта Роше, как следует из ее интервью для немецких газет, считается и с этим: она просто игнорирует таких мужчин и отгоняет от себя, как корова назойливых мух. Такие мужчины — примитивные потребители порнографии. Их взгляд на женщин, я считаю, унижает женщин. Порнография для многих закомплексованных мужчин — безопасное место. Мужчина знает, что там произойдет именно то, чего он хочет. Он позвонит, войдет в комнату, женщина тут же разденется, и все будет точно так, как он это представил себе. У него будет наконец поражающая весь мир (или хотя бы его жену) эрекция, а она ему с закрытыми глазами и раскрытым в истоме покусанным ртом выдохнет, какой великолепный и неповторимый подарил он ей оргазм. Заметьте, Шарлотта Роше поддерживает недавно начавшуюся в Германии кампанию PorNo, цель которой — противостоять всем формам порнографизации страны. Эта, по-моему, обреченная на неудачу кампания, к сожалению, лишь еще раз обратит внимание мужчин на порнографию, отправит их по секс-шопам. Но с кампаниями так часто бывает. Они зачастую снова ворошат то, что и так постепенно само по себе отходило в небытие.

Я очень рад, что решил заняться зубами именно сегодня. Не забуду юбку той девушки, которая перед приемом у врача читала книгу. С сегодняшнего дня я по-другому буду думать о том, что было скрыто под той юбкой…

Приветствую,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

книга Роше вот-вот выйдет в Польше, это для справки. Несмотря на то что ты часто бываешь в моей любимой стране, некоторые изменения нравов, скорее всего, ускользают от твоего внимания. Я знаю, что тебя это заденет. Да, я уже немного знаю тебя. Если честно, я не очень хорошо или даже вовсе не знаю, что творится в музыкально-артистической среде, но о том, что происходит за моим окном, в обычной жизни, я имею представление. Когда пять лет назад я делала на телевидении цикл передач «Смешанные чувства», одну из программ я посвятила парам, в которых возрастная разница была не в пользу женщин. Мне, как и тебе, казалось, что такие отношения встречаются с остракизмом окружения. Так вот, в студии сидели люди, которые говорили о том, как счастливы, что встретились, и уверяли, что никто из близких их не осуждал. Если кто и задумывался о том, вмещается ли их любовь в границы нормы, то это они сами. Мы не проводили специального отбора. При этом, насколько я помню, ни одна из любовниц «в летах» не была похожа на секс-бомбу, но, несмотря на это, их партнеры не могли отвести от них глаз. Хотя на них не было неприлично коротких юбок. Собравшиеся в студии заметили, что, когда в паре старше мужчина, достаточно того, что у него есть деньги. Женщине в подобной ситуации нужно иметь индивидуальность. Й еще кое-что. Ты пишешь, что нужно иметь здоровые зубы, для того чтобы есть одно пирожное за другим. В этой связи мне вспомнилась кошмарная история из жизни моей бабушки. В возрасте 82 лет ей едва не сломали челюсть во время операции, поскольку доктор никак не мог удалить протезы. Каково же было его удивление, когда выяснилось, что у моей бабули нет искусственной челюсти и все зубы у нее свои. Она всегда ела пирожные.

Вчера в одной газете я прочитала, что мы, женщины, не должны расстраиваться по поводу уходящего времени, потому что морщины выглядят очень сексуально. Не будем преувеличивать… Морщины не выглядят сексуально, более того — не нужно, чтобы так было. Разве только речь шла о том, что уже столько женщин, молодых и не очень, подсели на ботокс, в результате чего выглядят одинаково, и единственный способ от них отличаться — достойно постареть. Только не надо бояться неизбежного, лучше потратить время, которое нам отпущено, на саму жизнь.

С уважением,

М.

P. S. Утром я узнала, что у дамы, которая уже много лет занимается моим счетом в банке, рак груди. Думаешь, ее заботят какие-то морщины? Вне зависимости от того, есть они или скоро появятся. Не заботят, и именно так надо жить. А морщинки и так появятся. Пани Й., пожалуйста, не бойтесь и не волнуйтесь, все будет хорошо. Так должно быть. Вы в хороших руках. Это такое заклятие.

Женева, среда, вечер

Малгожата,

мне нравится этот город. Если бы я мог сюда переехать и поселиться, то сделал бы это без малейших колебаний. Женева обладает очарованием швейцарских часов, мало того что она прекрасна, на нее можно положиться. Музеи будут открыты точно по расписанию, суда на озере будут приходить и отчаливать с пунктуальностью швейцарских поездов (точно так же вошедшей в поговорку, как и точность швейцарских часов), в ресторанах будет французская кухня, а официанты будут говорить не только по-французски (как во французских городах недалеко отсюда), но и по-немецки, и по-английски. Если не считать ужина, то сегодня у меня было мало возможностей насладиться очарованием Женевы. Примерно в десять я был уже в аэропорту, из Франкфурта вылетел около полудня, потом — уже на месте, в Женеве, — был интенсивный, четко прописанный в протоколе brain storming[51] на тему проекта, который я готовлю для одной из швейцарских фармакологических фирм, а завтра возвращаюсь во Франкфурт неприлично ранним утренним самолетом, чтобы к десяти утра снова оказаться у себя на работе. Служебные командировки могут рассматриваться удивительным и дармовым (за счет фирмы) туристическим развлечением только теми, кто не ездит в них. В последнее время я бегу от служебных поездок, как черт от святой воды или Качиньский от Туска[52] (или наоборот). Кстати, пресловутый черт в своем отношении к святой воде демонстрирует ум и прозорливость. Святая вода в кропильницах, стоящих при входе в костел, — самое настоящее скопище заразы и бактерий. Вода в большинстве писсуаров общественных туалетов гораздо чище, а значит, с точки зрения гигиены значительно безопаснее святой воды кропильниц. Пишу тебе об этом исключительно для того, чтобы объяснить, почему я в Женеве. Ну да бог с ней, с Женевой! О ней, может быть, в другой раз. Сегодня я хочу написать об одном художнике, гении и исключительном электрике (не о Валенсе[53], если вдруг у тебя возникла такая ассоциация).

В самолете рядом со мной сидел пожилой седовласый господин с изборожденным морщинами лицом. Оно мне почему-то показалось знакомым. Но вот беда: я легче запоминаю номера телефонов, чем лица или имена людей. Как ни старался, никак не мог вспомнить. А очень хотелось. И только потом, когда я украдкой глянул в то, что он читал (Ты тоже так делаешь? Тебе интересно, что читают сидящие с тобой рядом пассажиры? Мне очень.), я зацепился взглядом за имя: Фолькер Штурм. То, что я читал украдкой вместе с ним, была история болезни одной женщины, болезни ее мозга. Черно-белые, мало что говорящие мне ксерокопии томограмм ее мозга, ряды каких-то чисел, записанных красной ручкой, много латинских терминов и еще больше медицинских терминов на английском. Я повнимательнее вгляделся в профиль склонившегося над записками мужчины. Он повернулся ко мне и любезно улыбнулся. Этого хватило, чтобы память вернулась ко мне. Это был сам профессор Фолькер Штурм!

Многие считают его шарлатаном, другие — последней надеждой. А для третьих он в высшей степени квалифицированный электрик, протягивающий провода через голову. Вспоминаю прошедший несколько месяцев назад на государственном телеканале ZDF репортаж. Передача шла сильно за полночь, поскольку то, что было на экране, было не для слабонервных. А было вот что… На операционном столе лежала женщина. Ее бритая голова охвачена и обездвижена широким стальным кольцом, к кольцу прикреплены инструменты. Женщина в сознании. И это важно. Она должна разговаривать с врачом, постоянно находиться с ним в контакте во время операции. Штурм берет у ассистента шприц с обезболивающим. Помню его слова: «Сейчас я сделаю вам укол, местная анестезия, будет больно, но совсем немного, даже меньше, чем в зубоврачебном кабинете…» Затем он надрезает кожу на голове, оголяет череп, промокает кровь, достает маленькую дрель и приставляет сверло к голове. Слышен ровный звук работающей дрели. Когда сверло проходит насквозь, слышится тихое «хлюп». Камера ближе показывает инструментарий: сверла, щипцы, маленькие тиски, скальпели, тампоны, что-то, что своим видом напоминает отвертки. Потом Штурм смотрит на экран монитора и вводит в отверстие в черепе два проводка. На восемь сантиметров вглубь мозга. После этого он подробно объясняет шокированному журналисту, что проводки дошли до маленького — величиной с горошину — ядра. Именно в нем произошло нарушение работы мозга пациентки, и именно туда пойдут сигналы из сенсора, которые помогут ликвидировать нарушения. Когда провода проходят через что-то такое, что напоминает спагетти в томатном соусе, пациентка обращается к Штурму: «А я и не боюсь, господин Штурм, вы ведь артист, художник». Никогда не забуду этой картины, не забуду и полных надежды слов этой женщины.

После операции, все еще в стерильном чепце на голове и с пятнами крови на халате, Штурм возражает: «Да никакой я не артист, не художник. И не волшебник. Я самый обыкновенный электрик, который должен протянуть провода через восьмимиллиметровое отверстие в черепе пациента в нужное место в его мозгу. Вот и все». Место, куда должны попасть провода, очень точно (до долей миллиметра) определили до него другие люди благодаря сложным исследованиям и точному сканированию мозга. Без них и их сложной аппаратуры его работа не имела бы никакого смысла. Так говорит Штурм и энергично возражает, когда журналист замечает, что его считают лучшим нейрохирургом в мире (профессор Фолькер Штурм работает в университетской клинике в Кёльне). Из всех талантов он признает за собой лишь спокойствие и твердость своих рук. В силу какой-то непонятной — также и ему самому — причины его руки спокойнее, чем у других. А так называемое признание? Пустое. Это всего лишь вопрос договоренности нескольких человек, экспертов и специалистов в данной отрасли, которых и так никто не слушает, и мало кто читает их статьи в специализированных медицинских журналах. Даже у него нет времени на это. Так что пресловутое «признание» — медийная чепуха. СМИ обожают публиковать рейтинги, пресмыкаясь перед своим читателем. Лучший врач по гландам, лучшая клиника по сердцу, лучший хирург по мениску левой коленки, лучший хирург по мениску правой коленки. Существуют только или хорошие врачи, или плохие врачи. Точно так же как хорошие журналисты или плохие журналисты. Признание чувствуется только тогда, когда из Гамбурга, находящегося от Кёльна в семистах километрах, на каждый Рождественский сочельник к нему вот уже пять лет приезжает его бывшая пациентка. Приезжает, поздравляет, благодарит, оставляет подарки. До операции она страдала хроническим навязчивым неврозом. Ее, например, преследовала навязчивая идея чистоты. Она могла часами стоять под душем. Через два года таких мучений ее кожа представляла одну большую рану. Когда звонил телефон, а она была в это время под душем, ей казалось, что наступает конец света и что вот-вот она умрет в отвратительной грязи. Она не могла смотреть в зеркало на себя и на свои раны. Она испытывала отвращение к себе. Ей хотелось покончить с собой. Она не видела другого выхода. Штурм проделал ей в черепе дырку, подключил к ее мозгу два тоненьких проводка, соединил их со стимулятором и отмыл ее раз и навсегда от болезненной страсти. Она ему за это очень благодарна. И ее благодарность, которую она выражает ему раз в год на Рождество, самое важное для него признание. А не какие-то там идиотские рейтинги…

А еще профессор Фолькер Штурм говорит с улыбкой, что он «не смеет исправлять Бога». Самое большее, что он делает, — приводит в порядок то, что изначально было самим совершенством, а со временем по каким-то причинам «испортилось, повредилось или загрязнилось». Электростимуляторы или стартеры, которые он подключает к мозгу своих пациентов, вовсе не являются, считает он, вмешательством в их душу. Они не изменяют идентичности пациента. Совсем напротив — они приводят его идентичность в нормальное состояние. Он считает, что операция на мозге имеет несколько другое измерение, в том числе в этическом отношении, чем восстановление сломанной ноги. Но если приглядеться повнимательнее, то можно заметить, что и в одном и в другом случае речь идет об уменьшении страданий и о помощи. Тот факт, что в мозгу возникают наши страхи, наши радости, наши печали, наше отчаяние, наша любовь и наше мышление, вовсе не означает для Штурма, что из-за этого мозг надо оставить в покое и не вмешиваться в его работу. Он бесконечно восхищен мозгом как органом. Он не верит, что в ближайшие сто тысяч лет удастся до конца понять законы его функционирования. Он не считает, что мозг — это всего лишь большой суперкомпьютер с бесконечно большой памятью и бесконечно быстрым процессором или что в мозге находится наша душа. Он полагает (а Штурм признался в разговоре, что он верит в Бога и думает, что Его существование когда-либо можно будет доказать), что душа локализирована ни в мозге, ни тем более в сердце. Она в человеке везде. Она что-то вроде «софта», который управляет нашим «хардом», то есть нашим телом. У каждого человека свой «софт» и свой «хард». Иногда в программном обеспечении появляются ошибки: Паркинсон, эпилепсия, опухоли мозга, депрессии, навязчивые неврозы. Тогда надо попытаться устранить их, эти ошибки.

Сегодня в полдень я сидел возле электрика, профессора, шарлатана Фолькера Штурма в самолете, летевшем в Женеву. Мне очень хотелось поговорить с ним. У меня были десятки вопросов к нему. Сама знаешь, как меня занимают проблемы человеческого мозга. Но… Взглянув на записи, которые он читал, я подумал: жаль времени. Его времени. Пусть он лучше спокойно подготовится к склейке очередной разбитой души…

Привет,

ЯЛ, Женева

Варшава, вечер

Януш,

мой отчим — врач, ему восемьдесят шесть лет. Когда я была юной, дома постоянно говорили о несчастных случаях и тяжелых операциях. О них рассказывал человек, который беззаветно любил свою профессию, и эта любовь была взаимной. Я ни разу не слышала, чтобы кто-то или что-то могло отвлечь его от вечернего обхода отделения, ординатором которого он был более сорока лет. «Иметь» в доме хорошего врача, о котором говорили, что он продвинул офтальмологию в Дольном Шленске, своего рода привилегия. Начиная с того, что я не боялась больничного запаха, потому что отчим (я называла его «папа») каждый день приносил его с собой домой, и заканчивая тем, что понятие профессиональной этики для меня не просто фраза. Мне нравилось, когда к нам в гости приходили другие врачи, потому что с их появлением возникало уникальное ощущение безопасности. Можешь болеть без страха, потому что вот они, люди, которые тебе помогут. А если серьезно, то я прекрасно понимаю тех, кто всегда хотел, чтобы в их семье был врач, священник или учитель. Отношение к смерти — еще один аспект, за который я благодарна родителям. Она неизбежна и обязательно придет — слышала я дома. Поэтому так важно то, что ты сделаешь со своей жизнью, прежде чем наступит конец. Ты уже слышал об акции, пропагандирующей достойную смерть, которую начала «Газета Выборча»? Смерть, вернее, как пережить уход близких людей — для многих из нас это по-прежнему табу. Граница, которую мы не можем переступить. Мы убегаем от того, что некрасиво выглядит, плохо пахнет и с чем, безусловно, трудно смириться. Согласись, это своего рода парадокс — мы не можем сдать экзамен по предмету, избежать которого не сумеем. «Выборча» публикует поразительные истории тех, кто в последние мгновения не держал руку умирающей матери. Тех, кто о смерти близких узнал слишком поздно. Тех, кто не может себе простить, что, когда настал момент, тот самый момент, они не произнесли слов, которые теперь их не покидают: «Я тебя люблю, ты был для меня кем-то особенным, ты не один». Вчера я разговаривала об этом с мамой. Она принадлежит к счастливчикам. Когда умирала ее любимая бабушка, она и ее мама держали ее за руку. Она умирала не одна. Можно ли в этот момент сделать для человека что-то большее?

С уважением,

М.

P. S. У меня нет детей, и, должно быть, поэтому на меня произвели огромное впечатление слова одной женщины, которая написала, что если ты бездетная, то умираешь полностью.

Франкфурт-на-Майне, вторник, ночь

Малгожата,

мне кажется, что каждый умирает в одиночестве. В полном одиночестве. Я пишу об этом окончательном уходе в моих книгах. С какой-то чуть ли не маниакальной привязанностью к этой теме. В каждой из них я ставлю себя и читателей лицом к лицу со смертью. Многие критики упрекают меня в этом в своих рецензиях. Для меня эта тема присутствует во всем, она универсальна; она потому так беспокоит меня, что я не могу осмыслить момент смерти до конца. А когда меня что-то беспокоит, мне хочется это проговорить, высказаться. И я проговариваю это, высказываюсь. В книгах, статьях, интервью. Я много писал о смерти и в наших «188 днях и ночах». Самое невообразимое для меня — представить, понять свое окончательное отсутствие, образующееся после моей смерти. Признаюсь, меня мало будет интересовать мир людей, для которых мое отсутствие станет болезненным. В отношении своей смерти я — абсолютный эгоист. Они остались. Может быть, со страданиями, может быть, с горем, вероятнее всего — с чем-то вроде грусти по мне. Но и это пройдет. Они привыкнут, что меня нет. Так же как и я привык к отсутствию моей матери, а потом и отца. Ну и к отсутствию многих других. Сначала было очень тяжело, потом я постепенно свыкался с их отсутствием и в конце концов приходил в некое равновесие. Но в момент собственной смерти я в любом случае буду один.

Мне кажется, нет такого рукопожатия, которое помогло бы мне спокойно, плавно перейти на другую сторону. Для меня смерть — квантовый скачок. До последнего момента мы в нее не верим, а сразу после этого момента нас уже нет. Поэтому и умирающая мать без детей рядом, и умирающая женщина, у которой не было детей, умирают одинаково. Обе не знают об этом. Так же как и электрон, который не имеет понятия, что в момент t он будет перенесен на другую орбиту или исчезнет во Вселенной в виде порции энергии (фотон). Нет последнего прощания с жизнью, потому что желание жить столь огромно, что никто в свою смерть в момент t не в состоянии поверить. Такой вот комментарий к твоим размышлениям. Заметь, что очень ко времени, потому что приближается момент, когда умы и сердца людей особенно заняты мыслью о смерти одного человека. Необыкновенного Человека. Приближается Пасха.

С тех пор как я живу в Германии (а это уже больше двадцати лет), я заметил некую календарную закономерность. Перед пасхальными праздниками немцы устраивают национальную исповедь. Не какую-то там покрытую тайной исповеди индивидуальную на коленях в церковной исповедальне. Традиционной (как в Польше) пасхальной исповеди здесь нет. Большинство верующих немцев не чувствует потребности рассказать о своих грехах другому верующему. Не обязательно немцу. Во Франкфурте во многих известных мне костелах осуществляют свое пастырское призвание (интересно, можно ли сказать, что они работают?) священники-иностранцы. Не редкость в таком космополитичном городе, что проповедь читает чернокожий священник, без акцента говорящий по-немецки, или белокожий священник (часто из Польши), говорящий с сильным славянским акцентом. Во Франкфурте-на-Майне людей оценивают не по акценту. И слава богу, потому что у меня ощутимый и характерный акцент; я заговорил по-немецки слишком поздно, когда мои голосовые связки были уже, к сожалению, полностью сформированы. Что интересно, по-английски я говорю без малейшего акцента.

Эта коллективная немецкая пасхальная исповедь всегда касается периода национал-социализма в Германии. С ним здесь не примирились и поэтому постоянно возвращаются к этой теме. Германия — вот уже более шестидесяти лет после окончания войны — все еще кается. А я (с немецким паспортом) внимательно присматриваюсь к этому покаянию на месте. Вот уже двадцать лет. Как правило, у этого покаяния есть какой-то лейтмотив. В прошлом году им были традиционные немецкие промышленные корпорации (тогда их так не называли, но речь именно о них), которые в период национал-социализма служили Гитлеру и его военной машине. В этом году в главных немецких СМИ («Der Spiegeb», «Die Zeit», «Frankfurter Allgemeine Zeitung») радикальная смена темы: секс у нацистов.

Нацисты хотели прежде всего расовой «чистоты» арийского народа, плодящего исключительно арийскую расу, в своем поведении приличную и скромную. Когда Гитлер пришел к власти в 1933 году, он сформулировал это без малейших недомолвок. «Сексуальную жизнь немцев определяем мы, скромность и приличие граждан должны служить народу, и мы будем примером в этом», — провозгласил он на одном из пропагандистских собраний в Берлине в 1934 году. Нацисты с первыми партийными билетами таким примером ни в коем случае не были. Исторические материалы, только теперь всплывшие на страницах газет, полностью подтверждают это. Разберем хотя бы тех, чьи фамилии сегодняшняя европейская молодежь должна знать по школьной программе, может знать из энциклопедий, а то и из Интернета. Хотя я мог бы рассказать здесь и о многих других. Но ты ведь любишь длинные фильмы, шпинат и короткие письма…

Например, доктор Геббельс, изобретатель и глава изощренной нацистской пропаганды, был, по мнению психиатров, извращенным сексоголиком (а к тому же и кокаинистом). Будучи неофициальным шефом немецкой киноиндустрии и официальным директором киностудии UFA в Потсдаме, он «попользовался» всеми (sic!) актрисами, претендовавшими на роли в фильмах. Те же, кто не прошел через его постель, никогда не получали ролей. Но напоказ, для народа, его представляли как набожного отца шестерых детей, рожденных от законной жены Магды. (Всех их она собственноручно отравила цианистым калием в бункере Гитлера в Берлине перед капитуляцией.) С какого-то момента внебрачные приключения Геббельса стали политически опасными. Для рейха. Когда к Гитлеру поступила информация (от Магды Геббельс) о жарком и очень опасном романе Геббельса с чешской актрисой Лидой Бааровой (отцу пятерых детей Геббельсу было 36 лет, когда он познакомился с 20-летней Бааровой), ему пришлось вмешаться лично. Ради точности и в качестве исторического пикантного курьеза добавлю, что о романе Геббельса с Бааровой Гитлер знал задолго до того, как ему сообщила об этом Магда Геббельс. В телефон Бааровой уже давно по приказу Германа Геринга, создателя и шефа гестапо — тайной политической полиции нацистов, — был вмонтирован жучок. А потом во время приемов с участием германской элиты Геринг распускал пикантные истории о Геббельсе и его «нынешней пассии».

Ничуть не лучше был в этом отношении известный своей исключительной жестокостью предводитель СС, шеф полиции, начальник всех концлагерей Генрих Гиммлер. Этому подонку пришло в голову организовать первый концлагерь, в Дахау, 20 марта 1933 года. В своих речах к эсэсовцам он до небес превозносил свою жену (которая была старше его на семь лет) как женщину, «которой ноги надо целовать, которая дает силу и освящает мужчину, солдата и слугу рейха», а в свободное от речей время занимался своей любовницей Хедвиг Поттхаст. Он встретил ее в одном из концлагерей и сделал своей секретаршей. Их связь была настолько серьезной, а Гиммлер чувствовал себя так уверенно, что чуть ли не официально вел двойную жизнь. Маргарет Гиммлер, законная жена шефа СС, которой он готов был «ноги целовать», была силой обстоятельств вынуждена смириться с наличием другой, «квазижены» Генриха Гиммлера. Пришлось ей смириться и с наличием Нанетты, дочери Гиммлера от его молодой любовницы. Частым гостем в устроенном Гиммлером «гнездышке» (шикарном доме в баварском Оберзальцберге) для своего «зайчонка», как называл свою любовницу Гиммлер, был, в частности, Мартин Борман (шеф канцелярии НСДАП). Салон резиденции в Оберзальцберге освещали лампы с абажурами, сделанными из человеческой кожи; почетные гости получали в подарок экземпляры «Майн Кампф», тоже оправленные в человеческую кожу. Может, поэтому, а может, из-за исключительно удачного сосуществования двух семей Гиммлеру удалось заинтересовать Адольфа Гитлера идеей о снятии запрета на двоеженство в Германии (это не шутка, а исторический факт). Ведь количество арийцев, рожденных в двух семьях, должно быть, по крайней мере в теории, в два раза больше (это мнение официально и публично высказывал сам Гиммлер). Правда, не добавил, что существенное значение имеет возраст второй жены.

Думаю, на сегодня достаточно. Немцы исповедуются перед Пасхой в грехах. Со всеми самыми интимными подробностями. В этом году была какая-то исключительно отвратительная исповедь…

Привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, утро

Януш,

помнишь, несколько дней назад я писала о пани Й., которая узнала о том, что у нее рак груди. Сегодня она позвонила и сообщила, что благодаря счастливой случайности завтра ее прооперируют. Счастливой, потому что сначала говорили, что ей придется ждать операции (которая в ее случае сохранит жизнь) от трех до четырех месяцев. Такова наша жизнь. Но как видишь, всегда есть место счастью в несчастье.

С некоторых пор мне не дает покоя жаргон, который становится все более употребительным в СМИ. Он, должно быть, свидетельствует о шике, раскрепощенности, принадлежности к модной тусовке. Лидируют в этом тележурналистки. Если говорить без обиняков, звучит это так: они могут «дать кому-нибудь в рыло», «вмазать», «навернуться». И еще кое-что, не дающее мне покоя: вместо груди у них — «сиськи». В фривольном настроении они говорят о «сиськах», а когда не время для нежностей — не моргнув глазом заявляют о «буферах». Ну какое мне, казалось бы, до этого дело, если бы не… пани Й., моя подруга К., моя мама, М., которая работает в нашей редакции, и еще сотни, тысячи неизвестных мне женщин, для которых в одно мгновение рухнул мир. У вас рак — услышала каждая из них. У вас рак груди. Поэтому когда я слышу о том, как кто-то гордится своими сиськами, мне хочется спросить: а вы слышали когда-нибудь о раке сисек? Нет? Ну разумеется, вы не слышали, и я даже знаю почему. Потому что это звучит как святотатство. Тогда заканчиваются шик, раскрепощенность и модная тусовка. Шутки заканчиваются, и возникает панический страх. И как написала когда-то моя подруга К., начинается другая, новая жизнь, в которой «левая становится воспоминанием о правой»[54]. Груди. Мы виделись с ней вчера, она в прекрасной форме. С того момента прошло уже шесть лет. Сидя в саду, мы проговорили с ней почти четыре часа. А до этого был восхитительный обед, как всегда у К. Суп из свежих помидоров и телятина с рисом. Торт тоже был, тот, у которого двойное название, — слоеный или наполеон.

С уважением,

М.

P. S. Ты пишешь о нацистах. Все это было, но не прошло. Из статьи в газете «The Times» стало известно, что один из самых влиятельных людей в мировом спорте, крестный отец «Формулы-1» Макс Мосли, участвовал в устроенной им многочасовой садомазохистской оргии с проститутками. Это было действо в стиле нацистского концентрационного лагеря. Откуда такие пристрастия у шестидесятисемилетнего мужчины, бывшего адвоката с оксфордским дипломом? Девиации девиациями, однако яблоко от яблони недалеко падает. Отец Мосли, сэр Освальд, был предводителем британского Союза фашистов. Апологетом и другом… Адольфа Гитлера. Он женился на матери будущей принцессы Уэльской Дианы, торжество по случаю бракосочетания было устроено в доме Йозефа Геббельса, и его своим присутствием почтил сам Гитлер[55]. Когда началась Вторая мировая война, родители Мосли за свои нацистские связи были арестованы. Настоящая политическая порнография. «Нацистская оргия Макса Мосли из МФА[56]» — с таким заголовком вышла «The Times». От всего этого делается дурно. Хотя сам господин Мосли чувствует себя неплохо. Товарищеской экзекуции, скорее всего, не будет.

На сон грядущий замечу: ты упустил, что еще я очень люблю длинные книги и долгие разговоры. Спокойной но-о-о-чи…

Франкфурт-на-Майне, суббота, ранний вечер

Малгожата,

по теме упадка языковой культуры в польских СМИ могу лишь в плане комментария добавить, что, по-моему, это не имеет ничего общего с жизнью en vogue. А если с чем и имеет связь, то скорее с развинченностью. У журналисток, о которых ты говоришь, должно быть, развинтились те участки мозга, которые отвечают за речь. Отдельные участки мозга — так я себе представляю — развинчиваются тогда, когда в мозгу по какой-то причине образуется пустое место, то есть каким-то образом должно было исчезнуть или скукожиться серое вещество мозга. По утрам я слушаю — впрочем, нерегулярно — программы немецкого так называемого «телевидения под завтрак». Там тоже часто затрагивается тематика, которая интересует бульварную — скажем так, чтобы не употребить слово «панельную», — прессу. Но даже там (за исключением интервью, когда самое большее, что можно сделать, так это «запикать» нецензурную речь) стараются выдерживать общепринятый языковой стандарт. Лично мне известны случаи расторжения контрактов с журналистами (или, говоря точнее, с ведущими), которые грешили нарушением этих стандартов. Сказанное относится как к государственному, так и к частному, чисто коммерческому телевидению. Немецкий зритель, даже из очень молодых, прибегающих в жизни к такой расхлябанной, развинченной речи, не приемлет ее от СМИ и простым переключением на другой канал выражает свою позицию. И это заставляет задуматься шефов телевизионных редакций. Потому что их судьба зависит от зрительского рейтинга. Таким простым образом круг замыкается, а телевизионная жизнь оказавшихся не на высоте ведущих завершается.

Загрязненный язык практически всегда тяготеет к вульгаризмам и тем самым всегда может кого-нибудь оскорбить. И не только оскорбить. Он может ранить. Приведенный тобой пример превращения женской груди в «сиськи» лучшее тому доказательство. Этот пример очень меня задел. Потому что тема для меня все еще свежа. В последнем своем фельетоне для твоего журнала «Пани» я описывал страдания молодой женщины, у которой из-за злокачественного новообразования ампутировали грудь. Никогда не забуду разговора с ней. Не хотелось бы мне оказаться с ней в одной комнате, где из радио или из телевизора вылетело бы это фривольное «сиськи». Меня бы в этот момент пронизали огромный стыд и понимание, как унижена она этим словом.

Язык в ипостаси речи чаще всего передается с помощью голоса. Оставаясь при этой теме, я хотел бы поделиться с тобой одним забавным наблюдением относительно человеческого голоса. Сегодня я сижу (хотя не обязан, потому что суббота, дело к вечеру) на работе. С тех пор как я начал вести двойную жизнь — ученого и автора книг, — мои уик-энды с января по декабрь детально расписаны. Или я провожу их в Польше и продвигаю свои книги, или потом здесь их пишу. По-другому не получается. Когда у тебя одновременно и жена-наука, и любовница-литература, иначе быть не может. Таков мой выбор, таково мое решение. Интересно, как долго я это выдержу. И когда жена узнает о любовнице? И когда у той, которая захочет проводить со мной больше времени, лопнет терпение и она скажет: «Все, с меня хватит»? Надеюсь, что если это и произойдет, то как можно позже.

Оказывается, не только я сегодня работаю. Это меня в определенном смысле радует. Оказывается, сегодня работают не только так называемые службы: врачи, спасатели, медсестры, журналисты, кассирши в супермаркете или университетские преподаватели, вынужденные подрабатывать в импровизированных институтах, которые, например в Польше, организуются в весьма экзотических местах. Сегодня, в субботний вечер, работают и многие другие. В том числе и женщины. У многих из них прекрасные голоса…

Я не совсем в курсе, как дело обстоит в Польше, но в Германии маркетинг продуктов состоит, в частности, и в телефонных звонках клиентам, и в расспросах о том, доволен ли клиент продуктом фирмы. Под эти разговоры клиента склоняют к переориентации на более дорогие продукты этой же фирмы. Наверняка в этом отношении Польша не слишком отличается от Германии. А может даже, в Польше телефон используется еще активнее. По сравнению с немецким польский капитализм более динамичный и более хищный. Польша демонстрирует 8 % годового роста ВВП, а Германия лишь какие-то 2,8 % (2007 год). В качестве человека, имеющего гражданство обоих государств, я радуюсь росту польской экономики и печалюсь застоем немецкой. Но не слишком печалюсь, потому что у немцев неплохой уровень развития экономики, на нем можно стагнировать, так что я пока что могу спокойно спать. Часть национального продукта Германии реализуют женщины, которые в субботние вечера дозваниваются до клиентов. Те, у которых приятный голос, несомненно, влияют на рост производства (и не только производства) значительно эффективнее.

Сегодня мне позвонила некая Патриция из фирмы «Мерседес-Бенц». Хотела узнать, доволен ли я своей машиной. Я купил ее какое-то время назад в этой фирме и неосмотрительно оставил номер своего телефона. У Патриции был прелестный голос. После минуты разговора мне расхотелось говорить с ней о машинах. Возможно, я стал жертвой изощренной манипуляции.

Высокие интонации женского голоса мужчина воспринимает как необычайно привлекательные (у Патриции был исключительно высокий голос). Они (эти высокие интонации) как бы информируют мужчину, что женщина молода и способна приносить потомство. По крайней мере так утверждает психолог доктор Бенедикт Джоунс из Абердинского университета (Шотландия). Я вовсе не намеревался размножаться с Патрицией из фирмы «Мерседес-Бенц», но внимательно прочитал статью Джоунса в журнале «Biology Letters» (октябрь 2007 года). Из нее я узнал, что высота женского голоса существенно влияет на механизм размножения. И что мужчины охотнее спарятся с женщиной с высоким голосом, чем с женщиной с низким голосом. У Карлы Бруни низкий голос, но ее голоса доктор Джоунс из Абердина не исследовал. А жаль. Потому что из таких исследований мы могли бы узнать, скоро ли ожидается у французского президента Саркози очередной потомок (у него уже есть несколько детей, но пока не с Карлой Бруни). Я соединил свою жизнь с женщиной с явно низким голосом. Согласно доктору Джоунсу и его коллективу, я оказался, таким образом, в группе совершенно неприспособленных самцов. Во всяком случае в эволюционном плане неприспособленных. Низкий голос моей жены, согласно Джоунсу, не сулил нашему союзу радужных перспектив. Когда я женился на ней, то не читал статьи в «Biology Letters» и не думал ни о каких перспективах. Я просто был в нее влюблен. Временной горизонт в перспективе влюбленного мужчины кончается через несколько часов после ужина. Кроме того, ее голос казался мне чудесным. Но, по мнению Бенедикта Джоунса из Шотландии, у нас не было шансов. У нас не было никаких шансов подойти друг другу. В эволюционном плане, разумеется. Несмотря на это, наш союз дал мне двух самых важных женщин моей жизни. Моих дочерей. У обеих скорее низкие голоса. Бедняжки. Никаких эволюционных перспектив. Я сам ученый, но когда читаю такую чепуху, то иногда жалею, что не стал почтальоном (еще школьником, а потом и студентом я в каникулы подрабатывал почтальоном, так что знаю, о чем говорю).

Патриция спрашивает меня высоким голосом, доволен ли я «мерседесом SLK». Я не кладу трубку. Я знаю, что за каждый такой разговор Патриция получает деньги от очень богатой корпорации «Мерседес-Бенц». Наверняка она студентка и очень в них нуждается. Я сам отец студенток и знаю, как это важно. А для финансирующих своих дочерей-студенток отцов — особенно важно. А корпорация «Мерседес-Бенц» не обеднеет. Патриции пришлось бы звонить каждую субботу очередных восемнадцать тысяч лет, чтобы расходы фирмы на ее субботние разговоры покрыли годовое жалованье президента фирмы «Мерседес-Бенц» (даже то, явно заниженное, официально поданное в Интернете). В качестве исходных данных я взял годовое жалованье президента фирмы (без дополнительных выплат) и предполагаемую ставку Патриции за разговор. Я знаю, сколько это может составлять, потому что одна из моих дочерей тоже какое-то время работала в качестве телефонистки в одной из фирм. И тоже по субботам. Восемнадцать тысяч лет! Капитализм, как иерархическая система, жестоко расставляет все по местам…

Я отвечаю Патриции, отвечаю низким голосом, что я доволен. Мой «мерседес» ездит. Возит меня из пункта А в пункт Б. И это для меня самое важное. Кроме того, в машине есть такая замечательная кнопочка: нажимаешь — и машина послушно снимает с себя верх. Мужчинам это очень нравится. И в пункте А, и по дороге, и в пункте Б. Патриция смеется, когда я говорю ей это. Смеется и что-то отвечает прекрасным, возбуждающим меня голосом. Высокого регистра. А я думаю, кто его знает… Может, и прав был в чем-то этот Бенедикт Джоунс из Шотландии…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

сегодня в одной из газет я прочитала, что мода быть не замужем вызвана тем, что наконец женщины могут делать со своей жизнью все, что захотят (на эту тему высказывалась популярная журналистка — дама, вечно незамужняя). Они богаты, независимы, образованны и в связи с этим не спешат замуж. А поскольку никто за их спиной не шипит: «Старая дева», дети в их биографиях появляются только после тридцати. Или сорока. Здорово? Пустой холодильник или наоборот, потому что они так хотят, поздние возвращения домой или подъем на рассвете, туфли, брошенные посредине комнаты, или ночные сорочки, уложенные в шкафу по оттенкам. Наверное, они спят обнаженными. Да здравствует свобода по собственному выбору, а не вынужденное одиночество! Разумеется, бывает и так, однако то, что позволено и достается без борьбы, быстро нам надоедает. Одиночек ждет та же судьба. Как долго можно тянуть? Прекрасно, что благодаря медицине стало возможно материнство в «зрелом» возрасте, но может ли быть что-то прекраснее, чем мама, которая остается для своего ребенка подругой? Не может. Я знаю это по собственному опыту, благодаря тому, что моя мама родила меня, когда ей было двадцать три года. На протяжении всей жизни она остается самой любимой моей подругой. Другом в горе и радости. И это не случайно. Но, возвращаясь к статусу незамужней женщины, признаюсь, что я, будь мне двадцать с небольшим, тоже не спешила бы под венец. И дело не в идеологии, а в том, что в наше время мир открыт для молодых людей. Вот где собака зарыта. Независимость, которую, к счастью, обрели многие женщины, в том числе и я, привела к нежеланию идти на компромиссы в любви. Можно спокойно ждать, выбирать, надеясь на то, что рано или поздно появится тот, кто будет соответствовать нашим ожиданиям, и мы скажем ему: да. К тому же ближайшее окружение не давит на нас, и мы засыпаем без страха, что кто-то на работе или приеме покажет на нас пальцем. Смотри — она одинока, с ним не встречайся — он одинокий. Этого нет. Не так много и тех, кто в состоянии убедить женщину изменить свое семейное положение. Потому что у него, кандидата в мужья, такой же диплом, а может, и хуже, зарабатывает он меньше, предпочитает японским суши мамину готовку, у него слишком традиционное отношение к сексу, его не увлекает футбол, да и вообще он кажется совершенно ненужным. К тому же совершенно не гармонирует с белоснежным диваном из алькантары. Ты думаешь, что я шучу, и наверняка сразу же припомнишь не меньше десяти причин, из-за которых мужчины не хотят жениться, и они тоже будут убедительными. И будешь прав. Я охотно их выслушаю, вернее, прочитаю. Хотя мы оба знаем из собственного опыта, что любовь, а не модные тенденции решает, как долго нам оставаться одинокими.

С уважением, М.

P. S. Ты слышал китайскую поговорку «Красоту женщины на тридцать процентов определяет природа и на семьдесят — украшения, которые на ней надеты»?

Она сама их купила?

В поезде Франкфурт — на — Майне — Амстердам, четверг

Малгожата,

такое сейчас прекрасное (а кое-кто, наверное, скажет, что жестокое и полное насилия) время, что можно получить мейл в поезде, прочесть его под стук вагонных колес (поезд до Амстердама, на котором я еду, на отдельных участках развивает скорость свыше 300 км/час; в рекламных целях скорость показывают на световом табло) и ответить на него. При этом можно попивать вино, принесенное проводницей. Я внимательно прочел твой мейл и, пользуясь тем, что я не за рулем, пью вино. До этого я успел позвонить одной женщине по имени Мария. Возникла такая необходимость (но об этом позже). Я решил, что отправлю ответ сразу, как только пересеку границу Германии и Голландии. Наверняка я не замечу точно момента пересечения. Этот момент можно определить лишь по языку реклам за окнами поезда, например рекламы женского белья. И белье будет то же, и девушки на рекламах точно такие же, только язык этих реклам будет другим. Глобализация смела границы значительно раньше, чем это сделало шенгенское соглашение. Однако стоило жить, чтобы дождаться этого соглашения. И времена теперь прекрасные еще и потому, что не надо — и даже если захочешь, не получится — замечать в разных частях Европы нечто столь несущественное, как границы.

Этот факт наших прекрасных времен радует меня в тысячу раз больше, чем отсутствие границ в глобальной электронной деревне, в Интернете. Наверное, это из-за моего пожилого возраста и из-за травмы памяти. Потому что сидит в ней гвоздем одно воспоминание и никак его не вытащить. Я никогда не забуду середину ночи на границе ГДР и ФРГ летом 1987 года. Никогда не забуду расстегнутого мундира и красного от выпивки лица (как литератор, я должен был бы употребить вместо слова «лицо» слово «морда», но не получается у меня, я никогда не ставлю крест на человеке после единственной встречи) пограничника из ГДР, который на чужом тогда для меня языке кричал на меня, на мою беременную жену и нашу спящую на заднем сиденье машины четырехлетнюю дочку Иоасю. По мнению пограничника, мы выходили из выбранного для контроля автомобиля «слишком медленно». И к тому же Иоася начала плакать, как это водится у детей, которых грубо будят. У меня сжимались кулаки, но я выдавил из себя лишь одетое в салонную вежливость выражение протеста по-английски (и никаких там «fuck уоu», боже сохрани), за что «в наказание» мы просидели больше пяти часов на границе. Я тогда не смог ответить моей дочке на простой вопрос: «Папа, а почему мы не едем дальше?» То есть я смог бы, но мне пришлось бы начать с Ялты. Четырехлетнему ребенку о Ялте?! Я соврал, что «мы ждем, пока не станет светло». Оказалось, что соврал я некоторым образом очень ловко. Когда начало светать, пограничник подошел к моей машине и, ничего не говоря, демонстративно бросил на капот три наших паспорта. Может, потому сегодня, когда можно уже не замечать границ, при каждом ее пересечении я чувствую торжественное биение сердца. А того пограничника из ГДР я никогда не забуду. Интересно, что он чувствует сегодня, когда сам пересекает границу? Наверное, все-таки он понимал, что служит неправому делу?

Ладно. Хватит пока о границах. Как-то ностальгически расклеился я за границей Германии и Голландии. Вернемся к одиночкам из твоего письма… Знаю одну. Совсем недавно разговаривал с ней. Мы познакомились в Слупске, когда я был преподавателем, а она — студенткой. Не моей. Она обучалась на другом потоке. Ей двадцать пять лет, она образованна, имеет степень магистра, как и ты. Она привлекательна, умна, трудолюбива, начитанна, хорошо знает английский, говорит по-немецки, учит испанский, а вечерами, после работы, посещает компьютерные курсы. Я, если можно так сказать, «перевел» фразу из твоего письма, цитату журналистки (об одиночках), следующим образом: «Они богаты, независимы и образованны, и поэтому им нет нужды спешить под венец». К Марии — так зовут мою одиночку — подходит только один эпитет. Она образованна. Остальное — не о ней. У меня все больше складывается впечатление, что многие журналистки подвержены какой-то опасной оптической аберрации и смотрят на мир через варшавские розовые очки. Мария очень даже образованна. И в этом варшавская журналистка не ошибается. Во всем остальном она замыкается в кругу специфической «варшавской» тусовки (это может быть и Познань, и Вроцлав, и Краков, это лишь мысленная аббревиатура) и, замороченная этой реальностью, начинает нести бред. Мария — учительница. Ее работа требует от нее мыслительной деятельности. Так же как и твоя работа, и работа той журналистки. Кроме того, она бедна и очень зависима. От матери, которая вынуждена посылать ей деньги, чтобы та могла заплатить за съемную комнатку в панельном доме; от директора школы, который стращает ее непродлением контракта, потому что «вполне возможно, что пани X выйдет из отпуска»; от какого-то банка, в котором она брала кредит, чтобы купить себе ноутбук. Но в то же время Мария очень независимая одиночка, она знает себе цену. Впрочем, она с превеликим удовольствием стала бы «зависимой» от мужчины, даже от такого, который «кухню мамы предпочитает японским суши». Суши она не ест, потому что они для нее пока слишком дороги. Одна порция суши — это одна книга, даже в дорогом МПиК, а кухне «его мамы» можно научиться очень быстро. Достаточно нескольких телефонных звонков и нескольких визитов. Он мог бы даже быть футбольным болельщиком, а она ходила бы с ним на все матчи. Ей не нужен «безупречно белый диван из алькантары». Она даже не знает, что такое алькантара (признаюсь тебе, что я также не знаю и что мне даже не хочется искать это слово в Интернете). Если бы она выиграла в каком-нибудь SMS-конкурсе диван из алькантары, она немедленно продала бы его на Allegro[57]. Я предпочел бы простой диван из ИКЕИ. Скинулись бы на него вместе. На нем (на диване) тоже может быть приятно и уютно. Это лучше подходит к ее стилю жизни. Кроме того, благодаря этому она стала бы еще более независимой. Она могла бы сэкономленными деньгами оплатить курс Excel. А если ты знаком с программой Excel, ты можешь рассчитывать на более приличную работу. Чем больше ты знаешь и чем больше умеешь делать, тем более ты независим. А он? Он может вообще не иметь диплома. Она встречала в жизни таких дипломированных дубов, что про диплом не стоит и спрашивать. Некоторые из этих дубов говорят, что они «с Варшавы». Так что и о их близости к столице она тоже не спросит. Это для нее не важно. А еще она не спросит, сколько он зарабатывает, потому что не представляет, что можно зарабатывать меньше, чем она. И тем более, как пишешь ты (или журналистка это пишет?), «значительно меньше». Она получает тысячу злотых без вычета всех налогов, так что найти кого-либо зарабатывающего меньше очень трудно. Но он мог бы зарабатывать столько же, сколько и она. Он мог бы быть, например, как и она, учителем. Быть учителем — это вовсе не катастрофа (представляете, до чего мы докатились, что я вынужден писать такие вещи!). Учитель — это хотя бы что-то. Учитель ей, в общем-то, «соответствует», хотя зарабатывает меньше, чем кассирша в супермаркете. Даже варшавские учителя. Скинулись бы оба в один прекрасный день с тринадцатой зарплаты на диван из ИКЕИ, а потом как кинулись бы в безумной распущенности на этот самый диван и начали бы совместную жизнь. И научила бы она его на этом диване «нетрадиционному отношению к сексу» (цитирую тебя). Мужчин этому можно научить. Этого от них не следует дожидаться.

А сейчас, когда она возвращается из Слупска в свою деревню на Кашубах, за ее спиной раздается шипение: «Старая дева». Хотя ей всего-то двадцать пять. Поэтому плевать она хотела и на это шипение, и на бредни варшавских журналисток. В конце разговора я спросил Марию, какие украшения она носит. Украшений на ней больше, чем предлагаемых китайской пословицей 70 %. Рассказала мне, что вот это у нее от родителей, а это ей подарили на восемнадцатилетие, это по случаю получения аттестата зрелости, а это по случаю защиты диплома. Сама себе в каком-то душевном порыве она купила только колечко из белого золота, с маленьким бриллиантиком. Вставляет его в пупок (Что, на самом деле такие штуки вешают на пупок? Может, это не колечко, а сережка? Впрочем, я в этом не разбираюсь…). Но только иногда вставляет. Когда думает, что она уже готова поехать с кем-то в ИКЕЮ.

Мир Марии мне ближе, чем тот мир, который описываешь ты. Главным образом потому, что в нем больше правды. Мне ближе ИКЕА, чем алькантара. Как-то ты написала: «Несмотря на то что ты часто бываешь в моей любимой стране[58], некоторые изменения нравов ускользают от твоего внимания». Может, какие-то и ускользают. Но от тебя, мне кажется, ускользает много других.

ЯЛ,

в поезде между Франкфуртом и Амстердамом

Варшава, вечер

ЯНУШ,

иногда ты бываешь таким основательным, что вынуждаешь меня надеть на себя тогу серьезности и написать объяснение, но поскольку я женщина эмансипированная, то легко не поддамся. Вот почему я спрашиваю, что заставляет тебя считать, что мир «твоей» одиночки тебе ближе, чем мой мир? Меня также поразило твое последнее предложение, в котором была столь значительная порция злости, совершенно тебе не идущая. Мне интересно, какие вещи в отличие от тебя я не замечаю? Чтобы внести ясность, на сей раз мы говорим о жизни, а не о науке. Ты считаешь, что журналисты, к которым отношусь и я, живут в фальшивом мире? Но разве люди будут читать и слушать то, чем мы с ними делимся? Я это делаю вот уже почти тридцать лет. Ты меня не на шутку разозлил. Впрочем, может, я на самом деле должна признать твою правоту, потому что о жизни одиночек я знаю в основном из разговоров и наблюдений за другими. Я-то, с небольшими перерывами, всегда была не одна. Кроме того, у меня складывается впечатление, что, говоря о варшавской богемной тусовке, ты снова и снова пытаешься насильно меня туда запихнуть. Ничего подобного. Януш, я никогда не принадлежала ни к одной модной тусовке и не входила в так часто упоминаемую тобой варшавскую богему. Поэтому прошу тебя, даже помня о том, что тебе можно все, как ты однажды дал мне понять, давай об этом больше не будем. Ты имеешь передо мной преимущество в знании немецких реалий, но те из них, которые представляются мне иными, я могу обсудить со своим мужем, немцем. Ибо кто не спрашивает, тот… Разумеется, это банальность.

Януш, ты вовсе не должен искать в Интернете значение слова «алькантара», и, несмотря на то что ты не хочешь этого знать, сообщаю: это материал, напоминающий замшу. Столь же прекрасный, сколь и непрактичный. Хотя и на нем можно заниматься любовью. Риск заложен в счет. А что касается суши… что ж, в Польше их едят лицеисты, студенты, юристы и, вне всякого сомнения, так называемая варшавская богема. В каждом крупном супермаркете можно купить наборы для их самостоятельного приготовления в домашних условиях. Но это ведь ни в коей мере не обесценивает японскую кухню. Более того, суши становится чем-то обыденным в рационе поляков. Само собой, не в маленьких городках и забытых Богом деревнях, но это, наверное, нормально. Это общемировая тенденция. Проще говоря, там мир тоже разделяется на тот, что без суши, и тот, в котором в местном магазине есть суши.

С приветом из Варшавы и напоследок еще одно: если бы я на самом деле «принадлежала» к варшавской тусовке, я не видела бы ни малейшей причины отрекаться от этого.

Малгожата

P. S. Я вспомнила: мой реабилитолог (несмотря ни на что, любимый, и один и тот же много лет), который сидит на обычной больничной зарплате, всегда, как только ему представляется случай, ест суши. А теперь составлю тебе виртуальную компанию и пойду выпью, на этот раз моего любимого «Poggio delle Faine-Minini», которое в течение года выдерживается в дубовых бочках. Это вино происходит из предместий Сиены. А поскольку ты знаток вин, добавлю, что оно обладает богатым ягодно-дубовым, очень мягким, бархатным вкусом. Принимая во внимание твое особенное отношение к одиноким женщинам, я отдаю себе отчет в том, что с пани Марией вы не беседуете о хороших винах, которые ты пьешь, и о достоинствах твоего «мерседеса SLK». Хотя признаюсь, мне лично очень нравится выражение «Лучше хуже ехать, чем хорошо идти».

Амстердам, суббота, утро, до восхода солнца

Малгожата,

я тихо вошел в гостиничный номер в четыре утра. Совсем не хотелось спать. В легкой эйфории после пережитого за последние часы и после голландского пива. Тихонько включил свой белоснежный макбук, фоном звучат джазовые композиции в исполнении Криса Ботти, труба (недавно был с концертами в Польше), с его последнего диска Italia. И только я подумал, что мне удалось вернуться бесшумно и безнаказанно домой и что на меня не накричала ни одна женщина, как оказалось, что это не так! На меня накричала Малгожата Домагалик. Даже само по себе обращение ко мне «ЯНУШ», написанное БОЛЬШИМИ буквами, что случилось впервые за все время нашей переписки, было недвусмысленным признаком грядущих трудностей. Если кто-то к кому-то в Интернете обращается БОЛЬШИМИ буквами, то, согласно Сетевому протоколу поведения (с тех пор как появились коммуникаторы типа ISQ, MSN, Yahoo Messenger или в Польше Gadu-Gadu; потом это перешло и на электронную почту), это означает в основном крик. Когда мужчина возвращается домой под утро, то, как правило, приносит с собой чувство вины. Многие мужчины приносят еще кое-что (я писал об этом в свое время во всех подробностях), но это не мой случай. Это всего лишь такой импровизированный литературный сценарий. Короче, мне досталось. Не уверен, что за дело. Может, и так. Пусть наши читатели сами решат.

Одно лишь скажу вначале. В порядке первого — часто ключевого в таких ситуациях — оправдания. Во мне не было и нет никакой злости. Даже «порции злости». Я не способен испытывать агрессивные чувства в отношении тех, кого люблю. Самое большее, что я могу себе позволить, так это иметь отличное от них мнение. Кроме того (я еще раз прочитал тот мейл, что послал тебе из поезда), я ни в коем случае не утверждаю, что ты — представительница варшавской тусовки. Поправь меня, если я ошибаюсь, а если нет, то буду очень благодарен тебе за опровержение. Твое впечатление (как ты пишешь, «кроме того, у меня складывается впечатление, что, говоря о варшавской богемной тусовке, ты снова и снова пытаешься насильно меня туда запихнуть») всего лишь твое впечатление. И не соответствует действительности. Я не лучшим образом чувствую себя, когда мне приписывают те слова, которых я не говорил. Ты как журналистка наверняка испытываешь то же самое. Буду с нетерпением ждать твоего опровержения. Потому что я ничего подобного не писал. А ты мне это явно приписываешь. Например, в предложении: «Еще одно: если бы я на самом деле „принадлежала“ к варшавской тусовке, я не видела бы ни малейшей причины отрекаться от этого». Впечатления — это значительно меньше, чем факты. Я писал о варшавской тусовке только в связи с заявлениями журналистки, на которую ты ссылалась. А может, я ошибаюсь? В таком случае поправь меня, пожалуйста.

Если ты не отождествляешь себя с варшавской тусовкой, то ты вовсе не обязана этого опровергать. Кроме того, варшавская тусовка, по-моему, так же нужна Польше, как миру нужны Голливуд или Болливуд. Большинству населения Слупска или Кашуб, подозреваю, хотелось бы хоть на какое-то время быть вхожими в варшавскую тусовку. Ведь там столько всего происходит. Больше, чем в самой Варшаве. Такое у меня сложилось впечатление. Отсюда, издалека, из Франкфурта-на-Майне. По крайней мере из гламурных польских изданий. Негламурные по широкой дуге объезжают варшавскую тусовку. Так же как и большинство фермеров из Северной Дакоты в США мечтают хоть раз в жизни побывать в Нью-Йорке или Лас-Вегасе. И копят деньги на это по нескольку лет.

Потом ты пишешь: «Ты меня не на шутку разозлил. Впрочем, может, я на самом деле должна признать твою правоту, потому что о жизни одиночек я знаю в основном из разговоров и наблюдений за другими». Что значит — разозлил? Расстроил или даже обидел? Если это, то искренне прошу прощения. Совершенно не ставил своей целью «разозлить» тебя. Хотя, может, немного и было. Никогда не имел дело с тобой разозленной. Это совершенно новый жизненный опыт, который можно записать БОЛЬШИМИ буквами. Кроме того, ты ответила на мой мейл уже через несколько часов. Тебе это не свойственно. То есть в определенном смысле такой быстрый ответ можно считать моим достижением.

Я сообщил тебе о признаниях одной одинокой польки, не укладывающихся в модель какой-то журналистки, на которую ты ссылаешься. По-моему, моя одиночка более репрезентативна, чем одиночки этой варшавской журналистки. Но я могу и ошибаться. Если я ошибаюсь, то каюсь. И прошу меня простить.

Меня заинтересовал ухаживающий за тобой реабилитолог. Страстно влюбленный в суши. Он прав. Любовь к суши делает человека зависимым. Я сейчас сам закажу суши в номер. Ты пишешь: «Я вспомнила: мой реабилитолог (несмотря ни на что, любимый, и один и тот же много лет), который сидит на обычной больничной зарплате, всегда, как только ему представляется случай, ест суши». Позволю себе (абсолютно неагрессивно) заметить, что твой реабилитолог вовсе не на «обычной больничной зарплате». Это никакое не подозрение. Это уверенность. Меня не касается, сколько ты платишь ему за уход за тобой. Хотя я знаю варшавские ставки и какова обычная зарплата в больнице и за уход вне рамок служебных обязанностей (Google по этой части абсолютно точен). Моя одиночка не сталкивалась с уходом за больными. У нее другая специальность. Она защитила магистерский диплом в совершенно другой области. За час «внеклассных занятий» для детей в школе в субботу она получает десять злотых. Извиняюсь, «грязными». Глупая она, наверное, не так ли?

Ты пишешь: «Само собой, не в маленьких городках и забытых Богом деревнях, но это, наверное, нормально…» Для меня это не нормально. Мария, когда ты будешь это читать, забудь этот отрывок. Сейчас выпью вина и успокоюсь. Прости. Твоя деревня для меня вовсе не «забыта Богом». Во всяком случае я так не думаю.

А кроме того, я вернулся с необычной учебы в четыре утра. Заметь, второй учебы за последние шестнадцать часов. Утром (еще в пятницу) моя голландская материнская фирма убеждала своих информатиков со всего мира (и меня в их числе) в «неимоверных» благах, проистекающих из сотрудничества с диктатором от информатики, каковым является фирма «Майкрософт» из Редмонда, США (операционная система Windows, Internet Explorer, пакет Office, короче говоря, практически все; куда ни кинь взгляд, во всем мире от Мельбурна до Рейкьявика на экранах компьютеров все те же самые всем известные значки; «Майкрософт», как оруэлловский Большой Брат, должен чувствовать себя вездесущим, чтобы чувствовать себя всемогущим), а потом, поняв нашу антипатию к диктатуре (это модно и политкорректно, в среде информатиков не любить или, еще лучше, демонстративно ненавидеть «Майкрософт»), фирма пригласила нас на «after party», то есть на раут. В ночной клуб с видом на амстердамский порт. Мы должны были собраться там в полночь. Уже одно это было весьма таинственным и, честно говоря, непонятным. Ведь фирмы по идее должны быть заинтересованы в том, чтобы на следующий день сотрудники пришли на очередную встречу выспавшиеся, отдохнувшие и без признаков похмелья.

Выхожу из такси практически сразу после полуночи, с пятнадцатиминутным опозданием, как и допускают светские правила. Оказалось, что напрасно. Это не был официальный помпезный вечерний съезд, это был обычный клуббинг (как это теперь называют в Польше). Может, и обычный, но ни в коем случае не заурядный. А по мне, так даже просто незаурядный. Единственный в своем роде. Сразу за входной дверью на стене клуба большой плакат бросался в глаза надписью «Майкрософт». В первое мгновение я похвалил себя за идею надеть костюм (на материнскую фирму в Амстердаме я всегда беру с собой на всякий случай дежурный костюм). Может, подсознательно, но «Майкрософт» всегда неразрывно ассоциируется у меня с костюмом, черными ботинками и белой сорочкой. Как в гробу. Тогда как, например, «Эппл», тоже компьютерная фирма, — с потертыми джинсами, майками и кроссовками «Найк». Но когда я вошел в главный зал клуба, сразу понял свою ошибку. Я выглядел как человек, пришедший на свадьбу, а одевшийся на похороны. Громкая, вибрирующая, тяжелая музыка, вокруг преимущественно улыбающиеся мужчины с высокими пивными стаканами. Одеты в маечки с загадочными надписями. У многих волосы заплетены в косы. Поначалу я совершенно опешил. Мне это напомнило вечеринку хиппи конца шестидесятых годов прошлого века «Майкрософт» и все, что ассоциируется у меня с этой фирмой, подходило сюда как корове седло. Вскоре оказалось, что этой ночью в амстердамском клубе встретились корова и седло, чтобы договориться. Я узнал об этом, когда меня представили шефу отдела безопасности фирмы «Майкрософт» (из штаб-квартиры в Редмонде) Эндрю Кашману. Он был хозяином приема и платил за все. Он объяснил мне, что его фирма «Майкрософт» «нуждается в сотрудничестве на поле безопасности компьютерных систем и с этой целью ищет лучших экспертов в этой области, а лучшие эксперты в этом деле, разумеется, хакеры». Тем, кто еще не знает, что это такое (хотя в наше время подобное маловероятно), объясняю, что хакер — это особа, которая известным ей магическим способом находит пробелы в системе защиты компьютера и, например, переводит мои деньги, без моего на это согласия и ведома, с моего счета в банке на свой счет. Может также выкинуть номер и поподлее. Например, убрать с диска моего компьютера документ, содержащий мою диссертацию, над которой я работал последние пять лет. Или остановить на несколько часов программу, которая регулирует электроснабжение предприятий и жилого сектора в целом городе. Или скопировать все эсэмэски, которые неверный муж послал своей любовнице, и выложить их на следующий день в Интернете. Или скопировать пикантненький фильмец компьютерного эротомана и послать его на YouTube для публичного просмотра. Хакер это по большей части Люцифер, который влезает в наш частный электронный мир и сеет в нем опустошение. Он оставляет нас без данных, без программ. Оставляет нас нагишом. А для того чтобы еще больше нас унизить, оставляет нам носки. Но некоторые хакеры вовсе не из ада, они скорее ангелы-хранители XXI века. Они хотят оградить нас от Люциферов. Поэтому они вламываются в наши компьютеры, оставляют после себя заметные следы, но ничего не крадут. Они всего лишь хотят предостеречь нас. Потому что это для них важно. И для нас тоже должно быть важно. Мне не хотелось бы жить с мыслью, что кто-то может влезть в компьютер, направляющий работу АЭС в Библисе, в шестидесяти километрах от Франкфурта-на-Майне.

Пытаясь перекричать громкую музыку, Эндрю Кашман сказал мне, что некоторых из этих ангелов-хранителей пригласили в этот клуб. Для них это тоже своего рода раут после однодневной конференции под названием «Black Наt» («Черная шляпа»), оплаченной и организованной фирмой «Майкрософт». Именно эта компания чаще всего страдает от хакерских атак. А это не пристало одному из крупнейших мировых концернов. «Майкрософт» прекрасно это понимает. И, желая сохранить лицо, обязан противостоять. И поэтому он, как заметил Кашман, «созывает рыцарей». Лучших во всем королевстве. Чтобы забрать их потом в Рэдмондский замок.

Пятничная конференция слегка напоминала семинар для полицейских, которых по теме взломов обучали угонщики машин. Я позволил себе сделать такое провокационное замечание. Но Эндрю Кашман видит дело иначе. Хакеров он рассматривает не как врагов, а как потенциальных помощников. Он хочет использовать их знание и щедро его оплатить. И при этом он не ограничивается одноразовой помощью с их стороны. «Майкрософт» хотел бы нанять этих людей на работу. На постоянной основе. Пользуясь их, скажем прямо, гением, предлагая им шикарные должности, высокие зарплаты и возможность приобрести акции фирмы. И делает это уже давно. Например, в 2006 году во время своего рода съезда хакеров (конференция DefCon) в Лас-Вегасе «Майкрософт» распространил среди них вариант «альфа» (первый, еще неофициальный) своей новой операционной системы Vista (наследница Windows ХР). И рискнул попросить их взломать защиту этой системы. Защита продержалась недолго. Через несколько дней был совершен взлом. И сделала это худенькая, очень привлекательная двадцатипятилетняя девушка из Польши, Иоанна Рутковская. Должен признаться, что, когда я узнал об этом в амстердамском клубе, я ощутил прилив национальной гордости. Потом Рутковская основала собственную фирму (зарегистрирована в Варшаве) «Invisible Things Lab», оказывающую консультационные услуги организациям или концернам, которые безопасность своих компьютерных систем ставят превыше всего. Сама Рутковская постоянно ездит по всему свету. Ее приглашают на самые важные конференции, посвященные этой тематике. Приехала она и в Амстердам. Может, даже и сейчас находится где-то совсем близко, в этом клубе.

Потом наш хозяин Эндрю Кашман, сорокалетний мужчина в джинсах и майке, один из главных директоров фирмы «Майкрософт», со стаканом пива в руке, смешался с веселой толпой хакеров. Своих потенциальных сотрудников. А я в своем костюме выглядел как странный и легкораспознаваемый компьютерный вирус. Хорошо хоть галстук не надел…

Сердечный привет,

ЯЛ, Амстердам

P. S. Очень хотелось бы встретиться, лучше всего под вино, с Иоанной Рутковской. И хотелось бы ее только слушать. Как вламываются в ядро системы…

Варшава, ближе к вечеру

Януш,

вынуждена тебя огорчить — твое имя я написала заглавными буквами только потому, что нажала не ту клавишу. Sorry[59], если я тебя разочаровала. А теперь вернусь к твоему предыдущему письму: во-первых, поднимая тему одиночек, я ссылаюсь на журналистку потому, что обычно статьи для журналов пишут женщины. Она случайно оказалась одиночкой.

Во-вторых, ты не ответил на мой вопрос (я знаю, ты не обязан): что именно, в отличие от тебя, я не замечаю? Я настаиваю, потому что мне очень хочется узнать. Именно это твое замечание, а не остальные, не столько даже разозлило меня, сколько обидело. Ничего удивительного, я всегда была нежной натурой.

В-третьих, Януш, ты в последнее время стрелял из пушки по воробьям, особенно когда упорно пытался проигнорировать мои слова о том, что, наверное, нормально, что в деревнях и маленьких городах не едят суши. Нормально, Януш, потому что не едят. Есть тысяча причин, которые я не хочу разжевывать, чтобы дело не выглядело так, будто я собираюсь оскорбить тебя сомнениями в твоих умственных способностях. Знаю, знаю, друг мой, это невозможно. А поскольку я, как ты заметил, любопытна, то на минутку прервалась, чтобы спросить у Дирка, как с этим (то есть с суши) обстоит дело в его немецкой отчизне (стране, в которой ты живешь больше двадцати лет), и… узнала, что в маленьких городках и деревнях в Германии суши не повседневная еда. Это никого не удивляет, и никто не усматривает в этом несправедливости. Я понимаю твой позитивистский подход к теме «справедливость» и т. д., но, как мы оба знаем, суши не имеют с ней ничего общего. Если говорить в двух словах.

В-четвертых, ты можешь удивляться, но на реабилитацию я хожу по обычной медкарте, как и все, и плачу я столько же, сколько другие. Ни больше ни меньше. И у меня есть любимый реабилитолог. Я повторю твои слова, имея в виду другого человека: пан Анджей, надеюсь, вы этого не прочтете. И еще одно: благодаря мне тебе уже дважды не пришлось прибегать к помощи Google, поскольку ты узнал, что такое алькантара и сколько зарабатывает обычный специалист по реабилитации. Несмотря на то, что он мой любимый.

С уважением и пожеланиями добрых мыслей

P. S. Кстати, в Польше одиночек уже больше пяти миллионов, это две с небольшим Варшавы. Во Франции около десяти миллионов, а сколько их в Германии?

Тюбинген, Германия, среда, ночь

Малгожата,

спасибо за информацию о суши в контексте демографии. Не знаю, маленький ли городок (20 тысяч жителей), где живут мои дочки, и маленькая ли деревня (2 тысячи жителей), что находится рядом с тем городком. В городке можно купить суши в шести местах, а вот в деревне всего лишь в двух. Кроме того, в Германии осталось мало деревень, в которых нельзя было бы заказать суши. Лично я не знаю ни одной такой. Разве что дороги засыплет снег или зальет вода, вышедшая из рек. Так что я не стрелял ни по каким воробьям. Да и к тому же я решительный противник стрельбы.

Случайно нажатыми БОЛЬШИМИ буквами ты меня ничуть не разочаровала. Совсем напротив. Я не переношу, когда на меня кричат. И мирюсь с этим, только когда речь идет о моих близких. Надеюсь, что корректоры этой книги не станут исправлять твою ошибку. А то читатели не узнают, что стало предметом моего комментария.

Кроме того, моих умственных способностей ты не оскорбишь никогда. Хорошо аргументированное сообщение, что я, дескать, дурак, я всегда приму смиренно. От каждого. А еще я постараюсь — если кто-то окажется прав — извлечь урок для себя. Я часто говорю себе, глядя в зеркало, что я дурак. И очень часто из этого возникает масса интересных для меня вещей. И продолжается это уже более тридцати лет. В последний раз я констатировал, что я дурак, потому что совершенно не разбираюсь в автоматических методах расшифровки структуры пептидов. И вскоре после этого я научился этому. Теперь мне это очень помогает в повседневной работе. Сегодня я скажу себе в зеркало, что я дурак, потому что занимаюсь описанием моей модели польской одиночки. Ведь это может быть только моя модель. А у тебя, возможно, совсем другая модель. В отличие от твоей модели, моя не делает акцент на одиночке-декадентке. Но обе модели подходят к польской действительности. И к немецкой тоже. С той лишь разницей, что одиночек-декадентов, регулярно усаживающихся на замшевых диванах, в Польше, наверное, поменьше будет, чем учительниц, бросающихся на диван из ИКЕА со своим потенциальным партнером (недавно одна читательница поправила меня и сказала, что слово ИКЕА не склоняется, то есть писать «из ИКЕИ» неправильно; читательница работает в корпорации ИКЕА, так что, должно быть, она права). Впрочем, могу и ошибаться. Ведь сейчас производится столько диванов и появляется столько декадентов…

Я не знаю точно, сколько одиночек в Германии. При таком вале разводов это не стоит главным вопросом на повестке дня. Знаю только, что их очень много в космополитичном Франкфурте-на-Майне. Я как-то писал тебе об этом. Причем подробно. Специально для них в супермаркеты поставляется целая серия продуктов. Вместе с маленькими порциями суши. Иногда я их покупаю.

Не хочу больше думать о проблемах одиночек. Ни в Польше, ни в какой другой стране. Сегодня и их проблемы, и вся эта дискуссия с тобой по данной теме представляются мне идиотски тривиальными. Думаю, что и читателям это порядком надоело. Сегодня моя голова занята одной женщиной, которая как раз не является одиночкой. И тем не менее она очень одинока. И того и гляди, останется совсем одна, наедине сосвоими думами. Она совершенно замкнута на своих мыслях, закрыта в них. Это одиночество ужасает. Но и такое одиночество — еще не высшая его стадия…

На этом свете есть люди, которые верят, что можно читать человеческие мысли. Мало того что верят, они еще хотят сделать эти мысли доступными для других. Здесь речь ни о каких не магах или чернокнижниках от шоу-бизнеса, которые одним лишь им известными фокусами, математическими приемами, в основе которых лежит теория вероятностей, отгадывают мысли. При ловком методе исключения лишнего, при хорошем знании психологии и интенсивном внушении мысль можно угадать. Не о них здесь речь. Впрочем, я восхищаюсь и ими. Речь о тех, кто ни к каким фокусам не прибегает и ничего не отгадывает. Они просто вытаскивают мысли непосредственно из человеческого мозга и облекают их в слова, фразы и целые рассказы, правда пока что короткие. И именно об этом я собирался рассказать тебе.

Сегодняшний день я провел в очаровательном уголке Германии, в Тюбингене. Моя фирма сотрудничает со здешним университетом, считающимся по многим направлениям исследований лучшим в Германии. Совершенно случайно, бродя по университетскому городку в поисках столовой, я наткнулся на объявление, сообщавшее о лекции профессора Нильса Бирбаумера, ученого, занимающегося исследованиями мозга. Бирбаумер (62 года) работает в Тюбингенском университете и вот уже двадцать пять лет занимается тем, что другие все еще считают затеей чернокнижника: Бирбаумер хочет подключить человеческий мозг непосредственно к компьютеру и вывести на монитор мысли, возникающие в этом мозгу. Он хочет прочесть эти мысли прежде, чем о них сообщит их носитель или их выдаст невольное телодвижение (как в случае людей, которые по разным причинам не могут говорить). Я читал о нем в немецких газетах и журналах, и не только научных. Когда работой какого-нибудь профессора интересуется популярный в так называемой интеллектуальной среде «Der Spiegel», это значит, что в науке произошло нечто важное. Когда то же самое «народу» начинает объяснять бульварный «Bild», это значит, что это касается всех. Поэтому я стараюсь не пропускать и читать «Bild», правда, получается главным образом в туалете. А что, хорошее место, и времени достаточно, чтобы познакомиться с изданием. О работах Бирбаумера писали и «Der Spiegel», и «Bild». Вечером я был на его лекции. На увлекательнейшей лекции. В которой не было ничего от шарлатанства. В основном она касалась неврологии и… информатики. Я больше понял из информатики.

Короче, Бирбаумер и его коллектив разрабатывают компьютер, который анализирует электроэнцефалограммы, электросигналы, которые генерирует мозг, когда мы думаем. А поскольку мы думаем постоянно, даже во сне, количество таких данных огромно. Бирбаумер хочет вычленить из них мысль, которую мы хотим передать. Если от нас оставить только мозг, то мы не сможем донести свою мысль. Как мы это сделаем, если мы не будем способны ни говорить, ни жестикулировать, ни даже моргнуть веком, утвердительно или отрицательно отвечая на поставленный вопрос. Вот именно такими людьми и занимается Бирбаумер. Людьми, у которых остался только мыслящий мозг, но теоретически у них нет тела, которое помогло бы эти мысли преобразовать в информацию. Теоретически, потому что практически оно есть, но в силу разных причин оно не реагирует на сигналы из мозга. Не работает гортань, не подчиняется язык, не двигаются ни руки, ни ноги, ни веки, ни глазные яблоки. Не движется ничего, что приводят в движение мускулы. Потому что к этим мышцам не проходят сигналы из мозга. Одной из причин такого развития событий может стать болезнь, известная под аббревиатурой ASL (Amyotrophe Lateralsklerose). Этим больна пациентка LK (так зашифровал ее Бирбаумер на лекции). Этой же болезнью страдает современный гений физики (Ньютон и Эйнштейн в одном лице) Стивен Хокинг, способный представить себе и описать уравнениями восьмимерную Вселенную и не исключить Бога из теории возникновения Вселенной. Но о нем Бирбаумер вспомнил лишь между прочим. Главным образом он занимался пациенткой LK. В конце 2005 года она произнесла последнее слово, потом она не могла без специальных аппаратов ни дышать, ни принимать пищу. Пока она еще может остатками сил в правой руке управлять джойстиком компьютера. С его помощью она посылает на монитор слово «разговор». И разговаривает, набирая букву за буквой. Но уже через несколько месяцев ее правая рука больше не будет принадлежать ей. Пациентка перестанет улыбаться. Потом она перестанет двигать веками. Сейчас она готовится к окончательному уходу. Через несколько месяцев от нее останется только мозг. И только из него можно будет выудить то, что она захочет передать людям. Например, что видит свою доченьку, стоящую рядом с ее постелью, что она любит ее и ждет каждый день. Вот к этому и готовится LK. Раз в неделю к ней приходят сотрудники Бирбаумера, подсоединяют электронные приборы, покрывают ее бритую голову датчиками, включают усиление и считывают с энцефалограммы пики. Эти пики сигналов ее мозга передвигают курсор, указывающий на буквы из алфавита. LK «произносит» буквы — перемещая курсор — и складывает их в слова одной лишь силой мысли. Иногда это удается на все сто процентов, иногда только на семьдесят. Все зависит от того, насколько она сконцентрирована. LK не хочет сильно зависеть от своего самочувствия. Поэтому, понимая, что через несколько месяцев она замолкнет навсегда, она передала через компьютер сообщение, что согласна на введение в свой мозг электродов. Тогда сигнал будет гораздо сильнее, чем от датчиков, размещенных на коже головы. LK попросила ввести ей электроды немедленно. Лучше всего завтра же, в день ее рождения. Чтобы присутствовать в этом мире не только в виде фиксируемых самописцами графиков альфа- и гамма-волн ее мозга. Бирбаумер утверждает, что тогда LK сможет «относительно беспроблемно общаться с миром, правда не очень быстро, по слову в минуту». Но ведь у LK будет масса времени. Кроме того, она вскоре привыкнет к этому. И ее дочь тоже. Даже одним словом можно сказать много. Даже если этого слова надо ждать минуту. Некоторым приходится ждать главных слов целую жизнь. А кроме того, скоро компьютеры станут гораздо более быстрыми, а программы более совершенными. И тогда время ожидания слова можно будет сократить до полуминуты.

Я слушал эту лекцию затаив дыхание. Бирбаумер рассказывал об этом как о своем очередном проекте. С научной сдержанностью. Без эмоций. Профессионально и сухо. Мне представлялось, что ему это дается с трудом. В особенности этот холод и невозмутимость, когда он описывал «случай пациентки LK». Профессор Бирбаумер не может быть равнодушным к ней. И он на самом деле неравнодушен. Порой это можно было прочувствовать в его речи. Так, с какого-то момента «пациентка LK» стала «Лианой», а потом и «моей Лианой». Мне это было понятно. Я ведь тоже о своих проектах говорю «мои» и тоже даю им имена. Здесь я чувствовал какое-то родство душ. Но куда моим проектам до того, что делает Бирбаумер. Он восхитил меня своей страстью и своим умом.

Вот такое научное сообщение сделал очень умный профессор Бирбаумер. Помню, как-то раз ты написала мне: «Чтобы внести ясность, на сей раз мы говорим о жизни, а не о науке». Ты наверняка хотела дать мне понять, что это две разные вещи. И что я здесь сижу и теоретизирую (ты это ведь хотела мне сказать?). Сегодня на лекции в Тюбингенском университете я понял, что они (наука и жизнь) вовсе не так уж и далеки друг от друга. Во всяком случае для пациентки LK и ее дочки…

ЯЛ, Тюбинген

Легница, вечер

Януш,

ты в очередной раз ссылаешься на читателей. Зачем? Они и так тебя любят. У меня нет шансов. А если так пойдет и дальше, то наша книга будет называться «Суши». Не могу согласиться с тем, что проблема, касающаяся миллионов, тривиальна. Значит, тебя все-таки не убеждает факт, что статистические пять миллионов одиночек в Польше не могут быть декадентами. А что касается меня, то скажу одно: у меня, в отличие от тебя, нет какой-то своей модели одиночки. А тот тип, который предположительно может меня заинтересовать, я буду оценивать с помощью журналистских приемов, а не руководствуясь субъективным мнением. Ни в коем случае не личным. Поэтому, с твоего позволения, я еще немного порассуждаю на эту тему. На этот раз я присмотрюсь к одиноким мужчинам. Заранее обмолвлюсь, что в их случае холостяцкий период в жизни обычно кратковременное явление, он имеет мало общего с принципиальным, запланированным одиночеством. В мужском одиночестве или во временном периоде холостяцкой жизни речь, как правило, не идет о сохранении духовного одиночества, скорее об обычном эгоизме, жизненном комфорте, неумении и нежелании делить свою жизнь с другим человеком. В жизни холостяков редко случаются одинокие ночи, но счетами в банке они не делятся и домашнее хозяйство ведут самостоятельно. Мужчины, отказывающиеся жениться, не мечтают о завтраке с женой и живут, руководствуясь поговоркой «И рыбку съесть, и на елку залезть». Это вполне выполнимо благодаря общедоступности «удовольствий» на рынке. Кто этот холостяк, деловито и осмотрительно выстраивающий свои отношения с подкарауливающими его опасностями, а именно свободными женщинами, которые мечтают избавиться от этой своей свободы? Полагаю, он, к сожалению, не из тех, кто готов бороться за «нашу и вашу свободу»[60], и, видимо, поэтому в нем так мало от героя из женских грез. Например, эпохи романтизма. Спрос на таких мужчин на рынке женских приоритетов резко снижается. Все больше женщин уже не обманываются, они знают, что мужчина скорее помешает им в самосовершенствовании и обретении самостоятельности, чем поможет. Слышал ли ты о термине «sils», который недавно появился в Америке: single income, love seeking[61]. Бизнес есть бизнес. Как оказывается, в любви тоже. А пока мир заполнен гротескными парнями, давно уже выросшими из коротких штанишек, и считающими что им так многое позволено, что они могут сколь угодно долго безнаказанно предаваться удовольствиям. При этом они не замечают, что, несмотря на их привлекательную внешность, обаяние зрелого мужчины обладает еще большей силой. Женщинам, их незамужним подругам, не хочется тратить время на неуверенного в себе парня, не знающего, кто он — мачо или скорее мальчик. Латинский любовник или напичканный витаминами маменькин сыночек без даты рождения, который ищет для себя поддержку в терминологии. Ведь он одиночка — король жизни, который, вместо того чтобы работать и содержать дом и семью, хранит в своем холодильнике артишоки (только не пиши, пожалуйста, что не все знают, что такое артишоки), причем достиг совершенства в укладывании их по размеру и в расстановке бутылок с минеральной водой по цвету их этикеток. Одиночество в смысле экзистенциальных размышлений ему совершенно чуждо, но отсутствие взаимности действует на него как афродизиак. Ужасно. А возвращаясь на немецкую почву, замечу, что еще несколько лет назад в Висбадене на первой ярмарке для одиноких людей были предложены сотни предметов, предназначенных скрасить вечера выбравшим такую жизнь по собственному желанию. Витрины ломились от изобилия изделий с любовными признаниями, плюшевых игрушек для обнимания, камер, действующих как сауна и массажный кабинет. Последние стоили свыше трех тысяч евро. Но, несмотря на это, почти 70 % опрошенных женщин, посетивших выставку-ярмарку, признались, что если бы у них были такие деньги, то они предпочли бы это оборудование ночи, проведенной с мужчиной своей мечты. А это кое-что значит. Возможно, среди них не было одиночек, одни лишь счастливые замужние женщины.

С уважением,

М.

P. S. Януш, в третий раз спрашиваю и хочу, чтобы ты все-таки ответил на мой вопрос: какие такие истины о мире, как ты написал, в отличие от тебя, мне не дано познать? Ну а если нет, так нет.

Франкфурт-на-Майне, пятница, день

Привет!

Название «Суши» даже очень ничего себе. Суши ассоциируется — не только у одиночек — с потреблением сырого мяса. То есть с наслаждением, получаемым от чего-то совершенно непереработанного и девственного. У народа хватает хитроумно сделанных и раскрашенных вещей. Народу хочется чего-то по-настоящему настоящего. Может, поэтому суши как некий символ истинной свежести столь популярны. Впрочем, я не настаиваю на таком названии. И пока что у меня нет никаких других идей. Честно говоря, сегодня меня это мало волнует. Я подумаю над этим, когда мы назначим «день рождения книги». Но можно рассмотреть и вариант с «Суши».

Я вернулся к теме суши только потому, что приведенные тобой факты (о Германии) расходятся с истиной. Я имею в виду сведения, полученные тобой от твоего мужа. А если что-то расходится с истиной, то я из принципа не могу пройти мимо. Если бы прошел, то ощутил бы себя человеком, равнодушно взирающим на распространение лжи. Но больше я о суши не напишу ни слова. Даже если ты сообщишь мне о таком абсурде, что суши доступны в каждой кенийской деревушке (во многих, тех, что на океанском побережье, особенно в туристических). Каждый раз, начиная с сегодняшнего дня, как только я буду есть суши, у меня в голове будет возникать ассоциация с диваном из алькантары. Может, когда-нибудь куплю себе такой…

Остаемся в кулинарной тематике. Артишоки знают даже в Слупске, даже на Кашубах. И, говоря о них, ты ничуть не отходишь, а, наоборот, входишь в саму действительность. Потому что это прекрасный овощ. Совсем не дорогой. И для здоровья полезный. Салат из артишоков под бальзамическим уксусом великолепен. Есть наивные люди, которые думают, что это афродизиак. Иногда я сам себе готовлю его. Вкуснее всего получается, когда уксус (лучше всего густой, сладковатый) впитывается в артишоки в течение нескольких часов (на химическую реакцию нужно определенное время). До сих пор мне так и не удалось выдержать столько, сколько надо. Я всегда съедал салат из артишоков слишком рано. В холодильнике у меня только бальзамический уксус. Особенный. Но зато три бутылочки. И салат айсберг. Хочу почувствовать вкус этого уксуса. Салат будет лишь предлогом. Мужчин легко соблазнить гарниром, добавками к основному блюду.

Три бутылочки уксуса мне подарила одна варшавская журналистка. Это особенный уксус. Более редкий, чем редкие вина. Я держу его в холодильнике, как и предписано на этикетке. Журналистка (не одиночка, вот уже много лет живущая в счастливом браке) однажды пригласила меня в один из своих любимых варшавских ресторанов: «Wine Bar Mielzynski». И хотя он помещается в старых складах с индустриальным интерьером и стеллажами вин посредине и не претендует на эксклюзивность, в нем много очарования и элегантности. Расположен он на улице Бураковской. Наверняка знаешь. Мало кто из варшавян не знает его… Журналистка хотела устроить мне экскурсию по таким местам. И устроила. Ни одно из них я не забуду. Например, «Wine Bar Mielzynski». Мало того что она подарила мне свое время, она одарила меня своим вниманием. А увенчала визит на Бураковскую тремя бутылочками эксклюзивного уксуса в качестве подарка. И теперь каждый раз, как только я открываю свой холодильник, я с теплом вспоминаю о ней. Такая вот милая ассоциация.

Хочу вернуться к ассоциациям, возможно, не столь милым. В последнее время в твоих письмах я нахожу очень много неприятных для меня ассоциаций. Ты зацикливаешься на доказывании своей правоты и игнорируешь то, что меня на самом деле интересует. Ты почти никогда не комментируешь то, что меня на самом деле волнует. Тебя не потрясла судьба «пациентки LK»?! Ты предпочитаешь продолжать тему одиночек? Я думал, что это всего лишь социальное явление. А то, что пять миллионов одиночек ходит по Польше, совершенно меня не трогает. Польша — большая страна, и многие из ее жителей или не могут, или не хотят вступить в брак. Они слишком молоды. Может быть, феномен «одиночек» имеет существенное значение, но он не самый главный. Пусть себе священнодействуют, носятся со своим, как ты пишешь, «духовным одиночеством, жизненным комфортом и обычным эгоизмом». Если кто-то одинок или хочет им быть, то скатертью дорога.

В своем письме ты пишешь: «Януш, в третий раз спрашиваю и хочу, чтобы ты все-таки ответил на мой вопрос: какие такие истины о мире, как ты написал, в отличие от тебя, мне не дано познать?» Что ж, после твоей третьей просьбы отвечаю, хотя мне казалось само собой разумеющимся, что ответа здесь не требуется (Почему? Цитирую тебя: «Есть тысяча причин, которые я не хочу разжевывать, чтобы дело не выглядело так, будто я собираюсь оскорбить тебя сомнениями в твоих умственных способностях»). Я не могу точно знать, каких таких истин ты не находишь. Я никогда не писал, что ты их не находишь и что тебе не дано их познать. Укажи, пожалуйста, где я это писал! Пожалуйста, покажи. Ты сделала этот вывод из моих писем. Мне самому интересно, на основании какой фразы. Так что прошу тебя, не спрашивай меня в четвертый раз. Ответь себе сама. Не на мой вопрос. А на свой собственный.

Завтра утром (в субботу) лечу в Польшу. Во вторник днем буду в Торуни, в Университете имени Николая Коперника, на заседании ученого совета, где будет приниматься решение о допуске к защите моего второго аспиранта. Он написал прекрасную работу об использовании тонких информационных методов для автоматического анализа текстов на натуральном языке. Он пишет программу для компьютерной системы, которая сама будет «читать и понимать» тексты. И вполне возможно, — в очередном, расширенном варианте, — в будущем автоматически писать аннотации, резюме. Интересно, какую аннотацию она написала бы на нашу книгу? Его работа — новаторская, находящаяся на пограничье трех дисциплин: искусственного интеллекта, лингвистики и когнитивистики. Мне это знакомо. Алгоритм автоматической расшифровки структуры химических соединений — это также анализ своеобразного языка. И поэтому в Торуни меня сочли достаточно компетентным и имеющим право осуществлять научное руководство над его работой. Это уже второй мой аспирант. Наука — моя жизнь. Я все еще работаю над своим профессорским званием. Его диссертация нужна мне точно так же, как она нужна ему. Наука все еще остается для меня самой важной частью жизни. Книги я пишу в свободное от основной работы время.

Если я не буду отвечать на твои письма в ближайшие четыре дня, заранее прошу прощения. Буду заниматься своим аспирантом в моей родной Торуни. Наверняка будет доступ к Интернету, точно так же наверняка не будет времени. Я хочу, по мере возможностей, подарить время моему брату и его семье, друзьям, с которыми давно не виделся, а также моим родителям на местах их вечного упокоения…

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Гамбург, вечер

Януш,

я должна бы посыпать свою голову пеплом, но не сделаю этого. Хотя безоговорочно принимаю не высказанный прямо приговор, что «она была плохой женщиной»[62]. То есть я. Привела неправдивые факты (меня не оправдывает даже то, что они почерпнуты из проверенных немецких источников). Кроме того, я упряма и не могу еще раз не затронуть тему японской кухни (скажем так, поскольку ты запретил употреблять слово «суши»), хотя и не знаю, как с ней обстоит дело в Кении, однако на Сейшелах такого понятия не существует. Я там была и не видела ничего подобного… В «Wine Ваг Mielzynski» я не ходила (но слышала о нем), ну и еще ты пишешь: «Ты зацикливаешься на доказывании своей правоты и игнорируешь то, что меня на самом деле интересует». Я действительно плохая. Но все-таки остановлюсь на твоем последнем утверждении, поскольку всегда считала, что самое ценное и важное в жизни — не столько быть убежденным в своей правоте, сколько иметь собственное мнение. Более того, не только его иметь, но и отстаивать то, во что веришь. Только так можно сохранить верность самому себе. Используя высокопарные слова, важно не предать то, во что веришь, только ради того, чтобы именно сейчас удобнее согласиться с другими. Ну уж нет! Никогда не соглашалась и соглашаться не буду. Пару раз я уже объясняла почему. Убежденность в своей правоте, а также умение это скрывать — качества, необходимые в моей профессии. С одной стороны, журналисту нужно быть гибким, с другой — он должен бороться за то, во что верит. Не отстаивать ничем не обоснованные убеждения, потому что моментально утратит уважение тех, для кого работает: читателей, зрителей… Он должен долго и терпеливо работать даже над тем, что ему не очень интересно. Журналист не может так, как ты, махнуть рукой на ставшее уже массовым явление и любое другое, потому что, как ты пишешь, «совершенно тебя не трогает». Тебя, Януш. И все же хорошо, что ты так написал, потому что это убеждает меня в том, что я почти всегда остаюсь журналистом, даже когда переписываюсь с тобой. Я даже задумалась, как это возможно, что ты пишешь книги по вечерам, после того как целый день занимаешься наукой? А я, выходит, журналист двадцать четыре часа в сутки. Ты хотел бы знать, какая аннотация была бы написана к нашей книге, а мне достаточно того, что ты пишешь. Будь у меня желание скопировать стиль а la Вишневский, я бы написала: «Одних интересует компьютер и искусственный интеллект, а других жизнь за окном». Это убеждение ни разу не подвело меня, может, потому, что я всегда слушала, что говорят другие, даже если оставалась при своем мнении. Впрочем, как и ТЫ.

С уважением,

М.

P. S. Януш, должно быть, ты это знаешь, но я все же напишу об этом: ничто так не нравится женщинам в мужчинах, как их способность посмеяться над собой. Мужская самоирония. Разумеется, я уже ответила себе на вопрос, который ты трижды не хотел затрагивать. Я знаю ответ и когда-нибудь этим воспользуюсь. Профессионально, конечно.

Ага, и еще одно: похоже, по количеству употребления артишоков мы находимся впереди планеты всей, да и чеснока тоже. Без него я не представляю себе хорошей кухни. В отличие от великого английского поэта Шелли, который в письме другу из Рима замечал: «Молодые девушки, с которыми я сдружился, едят здесь — представь себе — чеснок!» Чтобы было ясно: слова «молодые» и «сдружился» ко мне не относятся.

Франкфурт-на-Майне, среда, вечер

Малгожата,

по средам, всегда после ланча, в два часа, вся группа информатиков (а я числюсь в ней) моей фирмы проводит еженедельные встречи, во время которых изучается ход выполнения уже принятых проектов, устраиваются мозговые атаки на какую-нибудь конкретную проблему или просто участники встречи делятся своими идеями и планами. Один из участников этих встреч — мой хороший приятель Бьорн. Спокойный, даже флегматичный, тридцати двух лет, ради работы в нашей фирме он покинул Киль и переехал с женой во Франкфурт. Жена Бьорна тоже информатик (работает в банке), так что проблем с работой для нее не было. Бьорн лучший информатик в нашей группе. Все это знают, хотя не каждый громко об этом заявит. Мне лично известны лишь несколько информатиков, кто находит в себе мужество признаться, что кто-то в программировании сильнее их. Это, видимо, специфика данной профессии, которая временами граничит с искусством. Из глины можно слепить и прекрасного ангелочка, и пошлую ярмарочную фигурку, которую тоже можно назвать ангелом. В случае информатиков глиной является язык программирования. Давным-давно, а точнее, в 1971 году швейцарский ученый Никлаус Вирт, создатель языка программирования Pascal, на одном из конгрессов едко заметил, что «лично незнаком с таким информатиком, который, даже не зная написанной его коллегой программы, не сказал бы, что он наверняка сделал бы это лучше». Вирт знает, что говорит (сегодня он почетный профессор Цюрихского политехнического института), потому что наряду с Дейкстрой, Кнутом и Хоаром входит в число создателей — сегодня уже можно сказать классиков — информатики. На учебниках Вирта воспитано не одно поколение программистов. Я до сих пор часто заглядываю в них. Но это так, к слову.

По причине своей гениальности и огромного трудолюбия (в его и в моем кабинетах свет гаснет позже всех) Бьорн «вовлечен» во многие проекты. И благодаря этому в определенной степени незаменим (хотя и говорят, что незаменимых людей вроде как нет, нехватка нужных людей приводит к колоссальным трудностям в работе не только группы, но и целой фирмы). Поэтому, когда во время собраний Бьорн что-то говорит, мы все превращаемся в коллективное ухо. Сегодня Бьорн сказал нечто такое, чего от него никто не ожидал. Он объявил, что с первого июня уходит в полугодовой «декретный отпуск» (не знаю, можно ли так сказать, когда речь идет о мужчине, но суть та же): Бьорн будет ухаживать за своим новорожденным сыном Тильманом. Первые полгода этим занималась его жена, а теперь он хочет подменить ее. Для него это не просто важно, он считает это справедливым. Он считает, что оба родителя должны в равной степени заниматься воспитанием ребенка. Я видел, как изменилось выражение лица нашего шефа (бездетный, почти пятидесятилетний мужчина, уже много лет живущий во внебрачном союзе), когда Бьорн дрожащим голосом сообщил ему о своем решении. В определенный момент наш шеф, комментируя это решение, наверное, потерял контроль над собой и дошел до того, что назвал решение Бьорна «легкомысленным и нелояльным по отношению к коллективу и к фирме». Сказанное им ввело меня в ступор. Бьорн этого не комментировал, но подчеркнул, не оставляя никому никаких сомнений, что его решение окончательное (у него есть на это полное право, гарантированное немецким трудовым законодательством). И, сославшись на плохое самочувствие, покинул собрание.

Мне Бьорн понравился в этом эпизоде. Я прекрасно знаю, насколько важна для него работа и с какой любовью он ее делает. Но я не знал, что эта «важность» отступает на второй план, когда появляется нечто более важное. У меня такая ситуация, когда рождались мои дочери, никогда не возникала. И Бьорн показал мне, что я относился к своему отцовству как к чему-то второсортному, относился неправильно, эгоистично. Одно лишь знаю: я не оставил бы работу, свои проекты, свою диссертацию, свои конференции ради того, чтобы сидеть с ребенком дома. Не только вечерами, в выходные или в отпуске. Но так, чтобы весь день. С утра до вечера. Когда после собрания я вернулся на свое рабочее место, я задумался: сколько отца надо ребенку? И в поисках ответа посмотрел вокруг. Здесь, в Германии, только 17 % отцов оставляют воспитание детей (социологические обследования от 2007 года) своим женам или партнершам. Я оказался бы в числе этих 17 %. Более того, я оказался бы даже в числе 1 %, если бы исследования определили бы такую группу. И в 0,0001 % я тоже попал бы. Когда росли мои дочки, я даже не удосуживался задать себе вопрос: сколько отца нужно ребенку? Зато я отдавал свое время изобретению хитроумных алгоритмов, подробности которых давно уже мною забыты. Мне тогда казалось, что они должны хотеть меня ровно столько, сколько я сам сочту нужным для них. Мне казалось тогда, что роль кормильца семьи самая важная, первостепенная. И, в высшей степени ответственно решая эту задачу, я отсутствовал на сцене. После того как закончилось представление, мало кто вспомнит чтеца текста от автора. Если он и присутствует, то только своим голосом.

Сегодня Бьорн показал мне, что можно быть таким отцом, которым я никогда не был. А надо было бы…

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Хайлигендамм, вечер

Януш,

то, о чем ты пишешь, в Финляндии, например, вызвало бы недоумение. Там отпуска по уходу за ребенком, которые берут, вместо матерей отцы, обычное явление. Паритет в воспитании детей там норма. Никто ничему не удивляется.

Сына моего мужа тоже зовут Бьорн. Их отношения подтверждают: людям не обязательно быть вместе каждый день, чтобы между ними сохранялась глубокая эмоциональная связь. Я годами наблюдала, как эти двое взрослых мужчин, сын и отец, выстраивают свои отношения. Они строили их, прежде всего, основываясь на правде. И получилось. У Дирка есть сын, которого он очень любит, а у Бьорна — отец, которому он доверяет, как никому другому.

Несколько дней я провела на конференции для журналистов, которая проходила в знаменитом «Гранд-отеле» в немецком Хайлигендамме (известном тем, что год назад канцлер Ангела Меркель принимала там восьмерых глав государств, от Буша до Путина), и… на этом мероприятии не оказалось ни одной женщины — модератора или референта. Вряд ли они отсутствовали по причине того, что им нечего было сказать. Просто они находились в отпусках по уходу за детьми. Интересно, не заставил ли факт их отсутствия задуматься тех женщин, что сидели в первых рядах, о том, чтобы забеременеть и уйти в отпуск по уходу за ребенком. Разумеется, как можно в более короткий. Поскольку не только мужчины не любят таких отпусков, женщинам они тоже быстро надоедают.

В Польше снова разгорелась дискуссия на тему использования технологий in vitro[63] Мы знаем, что она не финансируется НФЗ[64], это уже становится привычным делом, и что в костел выступает решительно против этого. Единственный свет в конце туннеля — это позиция супруги президента Качиньского, которая выступает в поддержку. Но этого мало, поскольку ее поддержка вряд ли принесет практическую пользу. Вот-вот должна быть организована комиссия, призванная разработать закон, который сделает недоступной технологию оплодотворения in vitro парам, официально не зарегистрировавшим свои отношения, и одиноким женщинам, желающим завести ребенка. Есть идея оплодотворять три яйцеклетки, как это делают в Германии, что впоследствии должно привести к появлению тройняшек. По мнению врачей, это может угрожать жизни будущей матери. Но кого это волнует?

Только что закончилась передача Лиса[65], в которой речь шла о безнадежной борьбе больных раком, но не с болезнью, а с системой здравоохранения. Если говорить о профилактике, то всего 45 % поляков однажды проходили обследование, выявляющее новообразования на ранней стадии. В Америке тех, кто регулярно проверяет свое здоровье, на 30 % больше. Не говоря уже о том, что на лечение пациента, больного раком, по статистике, выделяется у нас четыре с половиной евро. Для сравнения, в Турции — тридцать евро. У пани Й., о которой я писала, уже нет одной груди, хотя ее ампутации, как ты помнишь, она должна была ждать три месяца. Помогли связи и доброе отношение людей. Через два дня у нее начинается химиотерапия. Что бы было, если бы она ждала ее столько же, сколько другие…

Вернусь еще на мгновение в Хайлигендамм. Я открыла настежь балконную дверь и слушаю пение птиц и шум моря. Вот это терапия! Как здорово поверить, пусть даже на миг, в то, что жизнь может быть не только прекрасной, но и такой спокойной. Несмотря на жуткий ветер.

М.

Франкфурт-на-Майне, воскресенье, день

Малгожата,

завидую тебе. Мне тоже после плодотворно проведенного дня хотелось бы вернуться в тишину апартаментов в «Кемпински Гранд-отеле» в Хайлигендамме. Это не просто культовый — в мировом масштабе — отель (получивший особую известность после исторического саммита лидеров государств «Большой Восьмерки» в 2007 году), это прежде всего отель с незабываемым очарованием. В моей заполненной служебными командировками жизни я спал, иногда, работая, проводил бессонные ночи или просто задерживался, по самым грубым подсчетам, приблизительно в тысяче отелей на четырех континентах. И только в некоторых из них мне хотелось бы остаться подольше. «Кемпински Гранд-отель» в Хайлигендамме был одним из них. Когда-то я провел там четыре дня и четыре ночи во время какой-то научной конференции, в которой принимал участие. Сегодня я не вспомню даже названия доклада, с которым тогда выступал, но зато прекрасно помню безукоризненную белизну шести классических зданий отеля, тишину окружающего его леса и успокаивающий шум волн Балтийского моря, которое начиналось сразу за окном. Помню, что все четыре дня я ставил будильник на раннее утро и вставал, чтобы босиком побродить по пляжу или провести время на пирсе (очень похожем на тот, что перед нашим, к сожалению запущенным, сопотским «Гранд-отелем»). И тогда я чувствовал в точности то же, что и ты: что жизнь может быть прекрасной и что иногда мы можем вкусить невероятной тишины и спокойствия. Тогда мне было безразлично (правда, я об этом, наверное, не знал), что это результат взаимодействия морфина, допамина и серотонина в моем мозгу. Я ощущал своего рода блаженство. Единственное, что мне досаждало в такие моменты (когда это блаженство проходило), так это то, что я здесь один. Мне не хотелось быть там одному. Очень не хотелось. Мне хотелось смотреть на эту красоту двумя парами глаз. Тогда человек видит гораздо больше деталей и гораздо больше прекрасного. Особенно если эта вторая пара глаз принадлежит кому-то из самых близких. Сегодня мне досадно, что так часто я оказываюсь во многих местах один…

Как отца двух зачатых обычным способом дочерей, метод оплодотворения in vitro меня волнует в меньшей степени, чем непосредственно заинтересованных в нем. Я дружу с одной такой парой «непосредственно заинтересованных». Вот уже три года они хотят иметь ребенка, но по разным причинам не могут. Для них это личная трагедия. Они не называют это так, но из их речей я сам делаю такой вывод. Не проходит ни одной встречи, чтобы они не затронули этой темы. Это польская пара, вот уже много лет живущая в Германии, так что польские заморочки на тему in vitro их, к счастью, не касаются[66]. К счастью, потому, что, как у пары, официально не зарегистрировавшей свой брачный союз, у них в Польше не было бы на это шансов. Я знаю их решимость, так что подозреваю, что в случае необходимости они поехали бы на два дня в Данию и в течение нескольких часов зарегистрировали бы брак. Дания в этом отношении слегка напоминает Лас-Вегас. Но здесь, в Германии, они не обязаны. Поедут, только когда у них родится ребенок. Через два месяца один немецкий врач займется зачатием их первого ребенка методом in vitro. И к тому же немецкая больничная касса покроет существенную часть расходов, связанных с этой процедурой.

Как человек, я радуюсь вместе с ними, что у них есть такая возможность. С другой стороны, как ученый, я порой весьма скептически смотрю на in vitro. Многие относятся к этому как ко все еще продолжающемуся научному эксперименту, но, ссылаясь на так называемую свободу науки, слишком, по-моему, увлекаются экспериментами. Грубо нарушают определенные табу и дают таким образом весомые аргументы противникам in vitro. Например, благодаря тем, что работают в университете Ньюкасла в Великобритании. Научный коллектив под руководством доктора Патрика Чиннери создал недавно (февраль 2008 года) эмбрион, у которого две матери и один отец. Чиннери с товарищами заменили методами молекулярной инженерии в оплодотворенной методом in vitro яйцеклетке часть ДНК основной, если можно так сказать, матери фрагментами ДНК другой женщины. Таким образом, у эмбриона стало две матери и один отец. «Замененная» часть очень важна для человека и касается митохондрий (находящихся в клеточной плазме), которые, коротко говоря, являются фабрикой химической энергии для каждой клетки. Повреждение митохондрий в клетке вызывает серьезные заболевания тех органов, которым требуется соответствующее количество энергии. В особенности это касается тех органов, которые испытывают постоянный энергетический голод: мозга, печени или мышц. Отдельная клетка содержит от нескольких до нескольких тысяч митохондрий. Их можно образно представить как лилии, плавающие в пруду. Пруд — клеточная плазма. Посреди пруда находится окруженное собственной пленкой ядро клетки с нитями хромосом — генетическим планом нашей будущей личности и нашего внешнего вида.

У коллектива ученых из британского Ньюкасла благородная цель: уже на эмбриональной стадии заменить поврежденные митохондрии на здоровые, чтобы в будущем избежать этих болезней. В ожидании нападок со стороны критиков Чиннери решительно подчеркивает, что это «чисто техническая замена». Поскольку наследование внешних и личностных черт касается не митохондрий, находящихся в клеточной плазме, а лишь клеточного ядра, погруженного в эту плазму, то, как подчеркивают на каждом шагу ученые из Ньюкасла, эмбрион (а значит, и рождающийся из него человек) не унаследует ничего (в смысле внешности и личностных качеств, специально повторяю здесь в который уж раз!) от второй матери. Все только от первой. Кроме, естественно, митохондрий. У митохондрий есть собственный геном. Геном митохондрий небольшой: он кодирует до нескольких десятков белков. Но ни один из этих белков не оказывает влияния на внешность или личностные качества будущего человека. Так неустанно твердит и успокаивает научный (и не только научный) мир доктор Чиннери из Ньюкасла. При этом он ссылается на общее состояние (своего) знания на текущий момент.

Чтобы успокоить тех, кто встревожился «невниманием» к единственному отцу в данной конфигурации 2 + 1, отвечаю: митохондриями в семени отца (так у всех млекопитающих) никто не занимается, потому что они — в силу хитроумного биохимического механизма — отбрасываются при оплодотворении и не играют никакой роли в судьбе эмбриона (весь, если можно так выразиться, генератор энергии для будущих клеток человек наследует исключительно по матери; этот механизм присущ млекопитающим, а вот насекомым уже нет). Митохондрии мы наследуем исключительно по материнской линии.

Когда я читаю и размышляю об эксперименте «две митохондриевые матери и один отец», я прекрасно понимаю его светлые и, несомненно, милосердные цели. Избавить от болезней человека еще до его рождения. С другой стороны, не могу не заметить, что такие эксперименты дают генетически модифицированных детей. И чем-то неприятным начинает здесь попахивать, типа евгеники, предполагающей сознательное манипулирование генами. И если меня это не раздражает, когда речь идет о помидорах, рисе или клубнике, то начинает раздражать безумно, когда речь заходит о человеке. Хорошо было бы, если бы люди могли рождаться в том числе и с помощью методода in vitro, но чтобы это были люди, «построенные» исключительно из генов своих родителей, а не с помощью пипетки биолога-экспериментатора. Не могу, да и не хочу доверять ни его знанию (нынешнему знанию), ни тем более его пресловутой умелой руке…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

как каждая нормальная женщина, я часто разговариваю по телефону. Не скажу, что делаю это часами, но иногда целыми вечерами. Бывают и такие дни, когда я слушаю, чей голос запишет автоответчик, и только потом решаю — поднять мне трубку или нет. Иногда смотрю на часы, потому что знаю: сейчас может звонить О. с дежурства, или М., закончившая запись, или К., которая только что вернулась из бассейна. Я уже привыкла, что если не звонит А., значит, ее отношения с партнером временно наладились. Ну а если телефон зазвонит в восемь утра, то сразу ясно, что это А., которая в очередной раз хочет изменить свою жизнь. Так или иначе, я уже не знаю, сколько в сумме дней или недель провела за этими женскими разговорами. Сколько всего благодаря им я узнала, сколько раз от всей души смеялась или повторяла фразу: «Не беспокойся, жизнь продолжается». Случалось, что в трубке были слышны плач или рыдания, прерывавшие предложение, которое так трудно закончить: «Моя мама умерла». Тогда можно только слушать, и эта тишина равноценна самому искреннему сопереживанию. Сижу сейчас за письменным столом, за которым в один февральский вечер меня застал телефонный звонок, — М. сказала: «Умерла моя мама. Она лежит рядом, а ты первый человек, которому я об этом говорю». Что на это ответить? У меня тоже есть подруга, которой я в самые трудные моменты жизни могу позвонить. Это К. Она именно тот человек, на протяжении многих лет гасящий пламя, которым, бывало, я могла сжечь все на своем пути. К. никогда не была сторонницей радикальных решений, хотя и к такому пришлось однажды прибегнуть после нашего телефонного разговора. Только во время бесед с К. случается, что я говорю больше, чем она. А она слушает. Разве это не фантастическое чувство: знать, что стоит лишь протянуть руку — и услышишь того, кто понимает, почему ты радуешься, а что заставляет тебя грязно выругаться. В половине десятого, с точностью швейцарских часов, позвонит М. Ничего, что она повторит то же, что уже говорила мне вчера и три дня назад. Важно, что ей это нужно. Вот так, Януш, появляется генеалогическо-эмоционально-телефонное древо женских биографий. Чего мужчины обычно не понимают. Здесь можно даже поставить знак равенства между просмотром мужчиной футбольного матча и часами, проведенными женщиной за телефонным разговором. Даже если у телевизора сидит, к примеру, кто-нибудь вроде Джорджа Клуни, кому из нас это может помешать?

С уважением,

М.

P. S. Сегодня я беседовала с журналистом, который не раз встречался с Клуни. «Какой он?» — спросила я, не в силах справиться с женским любопытством. Он привлекателен, образован, остроумен, спокоен, с чувством собственного достоинства, прекрасно одет, от него приятно пахнет, и он с легкостью отвечает на самые каверзные вопросы. Ну разве такой мужчина может существовать на самом деле? Сейчас мы это обсудим с М.

Франкфурт-на-Майне, понедельник, ранний вечер

Малгожата,

подумать только, у меня в доме нет телефона! Даже если бы Клуни захотел выйти на личный контакт со мной, то не смог бы мне позвонить. Если бы мне пришлось печатать визитные карточки, то на них не было бы номера моего домашнего телефона. Потому что телефона нет. Мне не нужен телефон, который все время молчит. Кроме того, я вообще не думаю, чтобы кто-то по нему позвонил. Мало кому придет в голову звонить мне около полуночи. Именно этими соображениями я руководствовался, когда методично отвергал все предложения самых разных телефонных компаний, предлагавших свои услуги. К тому же я не считаю отсутствие стационарного телефона в доме неудобством. Совсем напротив: это самое удобное из удобств. Приходя домой, я так же часто выключаю один из своих мобильников (тот, номер которого я даю людям, есть он и у тебя). Оставляю включенным только тот мобильник, номер которого знают две мои дочери.

Подумать только, ведь когда-то отсутствие телефона в доме я рассматривал как свидетельство цивилизационной отсталости страны, в которой жил. Я не мог смириться с тем, что в моей собственной стране какая-то система или строй отнимают у граждан право иметь телефон. А он, этот строй, эта наша система, вовсе не лишал нас такого права. Он просто запаздывал со строительством телефонной сети, которая соединила бы граждан друг с другом. Отставал и в производстве гораздо менее сложных в техническом отношении удобрений, так как ему надо было поспеть с установкой АТС, укладкой кабеля и доведением телефонного провода до квартиры. Он так сильно запаздывал, так отставал, что заявка моей матери на установку в ее квартире телефона (тогда еще надо было подавать заявки) пролежала в какой-то важной папке пятнадцать лет (sic!) и после смерти мамы была переписана на меня «с зачетом времени первоначальной постановки на учет». Чтобы все стало ясно, скажу: речь идет о 1982 годе. Моя мама (отец этим не занимался, потому что в принципе не любил о чем-либо просить какие-либо учреждения, относился к этому как к чему-то унизительному) подала заявку еще «во времена Гомулки», заявка пережила «всего Терека» и плавно перешла «на Ярузельского». Короче, заявка оказалась сильнее всех партийных секретарей единственной тогда правящей партии. У заявки был иммунитет не только на секретарей, но и на положительное рассмотрение. Ее рассматривали, а то как же! Вот только каждый раз отказывали. Единственное говорившее в ее пользу был этот самый «зачет времени ожидания». Из официальных ответов, присылаемых нам с определенной периодичностью, следовало, что это самое время ожидания постепенно смягчает телефонное начальство. Факт, что ни моя мама, ни потом я никоим образом не помогали продвижению заявки, например походами по чиновникам с умоляющим выражением лица, с написанной со слезами на глазах «просьбой об ускорении» и для усиления аргументации, например, с пачкой кофе, коробкой конфет или бутылкой коньяку из валютного магазина. Как-то такое в голову не приходило.

Больше всего я жалел о своей упертой позиции в отношении взяток в ночь с 27 на 28 июня 1983 года. Это была последняя ночь, когда я еще не был отцом. На следующий день родилась моя первая дочь, Иоанна. В ожидании ее рождения я, теоретически, но отнюдь не практически подготовленный, сидел рядом с женой и ждал ее сигнала, что «теперь пора». Мы мерили частоту схваток секундомером моих электронных часов, и я каждый раз спрашивал ее (когда кончались схватки): «Уже пора?» Наконец моя жена сказала, что «вот теперь пора», и я как чумной побежал из квартиры, спустился на лифте и под проливным дождем помчался к ближайшему в нашем районе телефону-автомату. Ближайший находился примерно в километре от моего дома У меня была заранее подготовлена карта с местоположением всех телефонов-автоматов. Всегда надо было иметь в виду, что может найтись какой-нибудь идиот, который отрежет трубку, впихнет осколок стекла в щель для монеты или просто автомат не будет работать. На этот раз мне повезло. Трубку никто не срезал, щель не забил, да и телефон работал: я услышал длинный гудок. Я хотел вызвать «скорую помощь», но не мог сделать этого из квартиры, потому что у нас не было телефона. Как, впрочем, и ни у кого в нашем доме (это был недавно сданный дом, и в нем не жил никто из партийных функционеров). Но тут я понял, что выбежал на улицу без кошелька. У меня не было монетки, которую я мог бы опустить в щель телефона-автомата! А было два часа ночи, и дождь лил как из ведра. Помню, как я до боли закусил губы и стал громко ругаться. Я редко ругаюсь. Если и ругаюсь, то только по очень серьезным причинам. Только в знак протеста. Я хотел защитить себя от ударов судьбы. Я почувствовал себя униженным системой, в которой я жил, и своей страной — она не обеспечила меня телефоном. Когда я уже собрался бежать домой за деньгами, заметил в глубине аллеи человека. Я подбежал к нему и попросил злотый или 50 грошей, сегодня уж и не вспомню. Пожилой такой дядечка. Он достал кошелек и стал перебирать монеты, нужной не оказалось, но он сказал, что в милицию, скорую помощь, пожарную часть звонят без монеты. В панике, которая меня охватила, я совершенно, об этом забыл. Он подошел со мной к автомату, и я при нем набрал номер 999. В трубке раздался женский голос. Я начал говорить. Когда я закончил, того человека уже не было рядом. Я хотел поблагодарить его. Я и сейчас хочу поблагодарить его. Или хотя бы сказать, что никогда не забуду ни его лица, ни его голоса.

Телефон может быть исключительным устройством. А для меня он таковым и остается по сей день. Даже когда я от него удаляюсь или специально отстраняюсь. Для моей дочери Иоаси, рожденной почти четверть века назад, он так естествен, как воздух, которым она дышит. Он просто есть, его просто не может не быть. Стационарный, мобильный, интернетный, спутниковый. Тем не менее его может и не быть. И я об этом знаю, может, лучше, чем другие. Я все еще помню тот телефон, «микрорайонный», о котором моя дочь до сих пор не слышала. Когда-нибудь я расскажу ей о нем…

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

Варшава, вечер

Януш,

я тоже помню время, когда мой будущий муж был вынужден уезжать к своим родителям в район Мокотов, а вечером мы разговаривали по телефону. Мой очередной муж часами набирал варшавский номер, чтобы на своем родном языке сказать мне, что даже телекоммуникация не способна разрушить связывающие нас чувства. Трудно поверить, что это было в начале девяностых. Мне повезло, меня можно назвать баловнем судьбы. У папы всегда была какая-нибудь пациентка, работавшая на телефонном узле, которая соединяла родителей с любимой дочуркой (это я), где бы та ни находилась — в Шклярской Порембе или Свенси. Соединяла — это значит, что не нужно было ждать разговора по нескольку часов. Теперь мои близкие привыкли к тому, что я всегда на связи, и я уже не представляю, что могло бы быть как-то иначе. И пусть так будет всегда.

Сегодня я посмотрела документальный фильм о Рышарде Риделе[67]. Высокий, мужественный, привлекательный и одаренный музыкант почти в бессознательном состоянии от наркотического дурмана говорит в камеру: «Хотелось бы, чтобы молодые люди боялись наркотиков и поверили мне на слово, что от них невозможно освободиться». Потом Ридель улыбнулся и добавил: «Молодые люди должны быть красивыми и здоровыми». Это было его последнее «публичное выступление». Memento mori[68].

Вчера я пару часов беседовала с Й. П. Один раз в несколько месяцев он уезжает куда-нибудь в провинцию и в гостиничном номере выпивает пару бутылок водки, а потом во время похмелья читает книги. Когда все это, вернее, эта полоса проходит, он возвращается домой. До следующей вылазки или полосы. По-другому не получается, Й. это знает и не скрывает этого. Когда говоришь с ним о литературе, о страхе смерти и о том, как посмотреть в глаза матери, то на мгновение забываешь о том, что и в его жизни наркотики сыграли страшную роль и невозможно от них освободиться до конца. Приятная у нас состоялась беседа, и нам, похоже, удалось разобрать мнимую стену, которая нас разделяла. Он и я очень искренне обрадовались этому факту. Я не пишу, кто этот человек. Ты наверняка догадываешься.

С уважением,

М.Д.

Франкфурт-на-Майне, четверг, вечер

Малгожата,

каждый, кто пользовался телефонами до того, как в Польше «нормализовалась», если можно так сказать, жизнь, наверняка мог бы добавить к нашим свои истории. И наверняка гораздо более драматичные. Хорошо, что те времена ушли. Капитализм в этом отношении оказался спасительным.

Для меня Рышард Ридель никогда не канет в небытие. Я слушаю его. Может, нерегулярно, но иногда возвращаюсь к нему и к «Джему». Больше всего я люблю заводить старые черные виниловые затертые пластинки. На компакт-диске Ридель для меня звучит диссонансом. Я тогда больше вслушиваюсь в его тексты, чем слушаю его музыку. У него хватило смелости воспеть историю своей жизни, своей болезни, эйфории, вызванной химией, петь о своей потерянности и о своем постепенном разрушении. Как предостережение для других. В своих написанных под воздействием героина текстах Ридель рассказывает — ссылаясь на свою биографию — о том, как героин уничтожает личность и как этому трудно противостоять. Он предостерегает своим собственным примером. Огромная смелость выставить себя вырожденцем, который, пугая, должен эффективно предостерегать. Но трудно поверить, что тексты таких песен, как «Машина времени» или «Сон о Виктории», написал человек с образованием семь классов. Это лучший пример того, что впечатлительность плюс наблюдательность могут в случае отдельных личностей быть лучшими учителями.

С потребностью слушать Риделя я могу сравнить свою потребность читать Ремарка. Хотя бы раз в году. И Ремарк, и Ридель ассоциируются у меня с маем и началом чего-то нового. Существуют такие классики, которых мы себе выбираем и к которым должны возвращаться, чтобы — как я это называю — очистить память от накопившегося в ней мусора. Когда мы хотим «перезагрузиться». Я возвращаюсь к ним обоим (и еще кое к кому) каждый раз, когда чувствую потребность «прочистить» память. У меня это происходит, как правило, в мае. И тогда я открываю в обоих новые стороны. И начинаю свой новый год. Не в январе, а в мае. Да, у меня так: новый год начинается не в январе, а в мае…

Не знаю точно, о каком Й. ты пишешь. Могу только догадываться. Но это не важно. Все похожие на Й. алкоголики практически одинаковы. С утра у них похмелье, и они обязаны что-то с этим делать. Чтобы быть в состоянии встать и идти дальше. Чтобы мир снова стал осмысленным. Без этого смысла трудно жить. Некоторые на следующее утро бывают так потрясены своим очередным унижением, что еще раз (который уже по счету!) зарекаются завязать, и действительно какое-то время не пьют. Хотя наверняка только литераторы читают книги, когда сами под градусом. Я никогда не был в вытрезвителе, но подозреваю, что там нет полки с книгами. Если бы я был алкоголиком, то носил бы с собой какую-нибудь книгу. Так, на всякий случай. Утром. Недавно в Германии один хорошо знакомый с историей литературы врач (имеет звание профессора), специалист по наркозависимости, подсчитал, что на одну страницу написанной книги приходится в среднем литр выпитого автором вина. Не знаю, правда ли это, а честно говоря, просто не соглашусь с таким утверждением. Хотя бы по формальным соображениям. Например, Федор Достоевский если что-то и пил из алкоголя, та в основном водку, а Эрнст Хемингуэй — виски. Это трудно перевести в литры вина. В один прекрасный день Хемингуэй пересчитал это не на литры вина, а на деньги. В своем любимом баре в Ки-Весте, во Флориде, он вырвал из стены писсуар, с которым, если можно так сказать, он просто сжился, вырвал и унес его на плечах домой. Он счел, что отлил в него столько денег, что писсуар теперь, несомненно, должен принадлежать ему. Хозяин бара (для интересующихся такими местами путешественников: «Sloppy Joe's Ваг» на пересечении улиц Дюваль и Грин; лучше позвонить и заранее зарезервировать место, потому что там всегда много туристов), говорят, ничуть не возражал. По крайней мере так гласит легенда, окутавшая и продолжающая окутывать это событие. По-моему, хозяин поступил очень умно. Хемингуэй был завсегдатаем этого бара, причем отнюдь не рядовым. Я сам видел этот писсуар в саду при музее, устроенном в доме Хемингуэя в Ки-Весте, во Флориде.

Этанол сопровождает литературу на всем протяжении истории. В смысле, сопровождает литераторов. Поэтому не случайно у нас стопка, вмещающая сто граммов жидкости, носит название «литератка». Позже к этанолу добавились химические соединения, состоящие из большего количества атомов. Но этанол, главным образом благодаря своей доступности и легальности, все-таки чаще остальных используется для вызывания так называемого вдохновения. Порой его нужно так много, что приходится идти на встречу с ним в полном одиночестве. Видимо, именно так и поступает Й., выезжая раз в несколько месяцев в какой-нибудь отель в Польше. После бегства на встречу с водкой происходит бегство и от себя. И от мучительной мысли, что надо пить. Типичная клиническая схема механизма установления зависимости. И тогда все перестает быть важным. А знаешь, уже упоминавшийся Рышард Ридель в конце своей собственной свадьбы решил проводить друга на вокзал и… вернулся домой только через две недели? Тоже куда-то убегал. От себя.

Да, кстати, коль скоро мы говорим о литературе и литераторах, ты помнишь ее фамилию? Роше? Я как-то писал тебе о ней, когда ее мало кто еще знал (в качестве литератора). Даже в Германии. Шарлотта Роше. Автор книги, которую я случайно открыл для себя на приеме у зубного врача. Сегодня (два месяца спустя) вовсе не надо ходить к зубному врачу, чтобы познакомиться с этой книгой. Сегодня ее знают здесь не только те, кто умеет читать, но и те, кто только смотрит телевизор. Эти последние даже больше знают, потому что Шарлотту Роше в последнее время можно видеть на всех немецких телеканалах. Порой у меня складывается впечатление, что телевидение адресует свой продукт как раз неграмотным. Если Роше не читают, то ее смотрят, тоже неграмотные. Особенно поздними вечерами (интервью с ней передают в такое время, когда дети и подростки должны по идее уже спать). А все из-за тематики и конкретного содержания. Иногда, после просмотра такого интервью с Шарлоттой Роше, родителям приходит в голову мысль проверить, чем там занимаются их чада в постели. Для меня это уже пройденный этап. А кроме того, мне просто не приходило такое в голову. Мои дочери могут делать там все, что только захотят. По крайней мере я так считал задолго до того, как Роше появилась со своей книгой в списках бестселлеров, а потом и на экранах телевизоров.

Книга Роше, напомню, называется «Влажные участки» (нем. Feuchtgebiete), и за два месяца после первой моей встречи с этой книгой в очереди к зубному врачу она была продана в количестве более четырехсот пятидесяти тысяч экземпляров только в Германии (литература на немецком естественным образом «протекает» в граничащие с Германией Австрию и Швейцарию), согласно данным журнала «Stern» на конец апреля 2008 года. Это очень много. Даже для такой большой страны. Это в 4,5 раза больше, чем количество проданных экземпляров последней книги нобелевского лауреата Гюнтера Грасса (причем после, несомненно, подстегивающего продажи «скандала» относительно его принадлежности к СС). Позволю себе процитировать мое краткое изложение книги Роше:

«Героиня книги, восемнадцатилетняя Хелена, попадает в больницу, в хирургию, после неудачной и закончившейся большой кровью операции бритья лобка. Пребывание в больнице Хелена использует для разработки хитроумного плана воссоединения своих находящихся в разводе родителей. В свободное время она занимается изучением ложбинок и впадинок, в том числе и самых глубоких, своего тела, интимной гигиеной и предается сексуальным фантазиям. Этим самым она дразнит и возбуждает молодого санитара по имени Робин, которому без зазрения совести рассказывает все, что думает. Анальный секс, геморрой, туалетные эксперименты, все самые изощренные варианты мастурбации. Без передышки, без литературных красивостей, напрямую, в спринтерском олимпийском темпе, нарушая по пути одно табу за другим и все это фиксируя с немецкой точностью. Иногда с такой точностью, что анатомические термины, которые употребляет в своей книге Роше, я должен был, чтобы понять, о чем вообще речь, выискивать в словаре иностранных слов. Некоторые из них я так и не нашел. Роше чрезмерно точна, и, когда ей не хватает слов, она создает неологизмы, оставляя читателю расшифровывать их значение».

Почему книга Роше имела такой успех? Спрашиваю я, спрашивают критики, и спрашивает себя об этом сама автор. И сама себе со всей откровенностью отвечает в своих многочисленных интервью для многочисленных каналов немецкого телевидения: «Я описала секс, очищенный от красивости, я была до боли искренней. Секс Хелены, героини моей книги, совсем не „sexy“, он — функция и физиологическая потребность». Так же, как и необходимость утолить голод или жажду. Роше описывает его таким образом, что акцентирует телесную сторону того, что поэты и им подобные, а также производители всякого рода порнографии с удовольствием подправляют романтическим макияжем в неоново-розовом цвете (СМИ используют английское слово pink, принятое в повседневный оборот не только в Германии). У книги Роше только обложка такого цвета. То, что описывает Роше, в корне противоречит этому приторно-розовому взгляду на секс. Тот секс, о котором она пишет, совершенно не sexy (буду придерживаться такого написания этого слова) в рамках навязываемой модели. Sexy секс постоянно пропагандируется и тиражируется через СМИ в качестве обязательной цели каждой женщины. И для достижения этой цели женщина должна сначала похудеть, потом взять кредит на моделирование своего тела в центрах SPA, wellness или у хирургов, избавиться от всех волос на ногах и тем более под мышками, затем позаботиться об идеальной прическе не только на голове, но и в области паха и после неустанно заниматься своим мужчиной. Мужчиной из той же самой сказки. Метросексуально «сделанным», как женщина перед новогодним балом или свадьбой. Без морщин, без волос на груди, без страхов, с короткими перерывами между эрекциями, с батареей рельефных мышц на животе и обалденным пахом, куда прилила отлившая от мозга кровь.

В своей книге Шарлотта Роше доказывает, что так вовсе не обязано быть, что это всего лишь сказка, или, как она это называет, роман типа фэнтези. Тем самым она освобождает женщин (и мужчин, которые тоже благодарны ей за ее книгу) от распространяемой СМИ модели. Она возвращает им право быть собой и убеждает, что их сексуальная жизнь может быть вполне удовлетворительной. Даже если пока из-за отсутствия других возможностей они только мастурбируют. То, что через свою восемнадцатилетнюю героиню Хелену сообщает Роше, очень феминистично. И может быть, именно в этом и заключается секрет успеха книги. Эмансипированные, материально независимые женщины в определенный момент почувствовали себя по-настоящему свободными, но вскоре позволили снова поработить себя. Правда, уже другим способом. Они сначала клюнули на образцы, пропагандируемые СМИ (а эти образцы диктуют мужчины, как ты сама знаешь, владеющие СМИ), а потом позволили им взять себя в рабство. Роше освобождает их от этих образцов. Или, по крайней мере, дает понять, что от них можно освободиться.

Сердечный привет,

ЯЛ, Франкфурт-на-Майне

P.S. Завтра высылаю тебе эту книгу.

Варшава, вечер

Януш,

ты пишешь о женщинах, которые даже не заметили, как отказались от феминистских взглядов, вновь попав под влияние средств массовой информации, которыми руководят в основном мужчины. Тут должно быть подтянуто, там выбрито, а что-то еще выставлено напоказ. Ну и где здесь место для «я»? Оставим это на выбор каждой из нас. Однако ничто так не поражает и не огорчает меня, как то, что в неволе оказываются самые заинтересованные в свободе. Одна небезызвестная владелица сети ресторанов в Варшаве недавно заявила (к сожалению, в интервью женскому изданию), что всегда была против феминизма и поэтому, чтобы нравиться своему мужчине, не смывает макияж, перед тем как вечером идет в спальню. Видимо, в знак протеста. Хочется ей посочувствовать и поинтересоваться, какой она предстает перед любимым утром? Прошу прощения за интимные подробности, но мне — а я смываю макияж — ни разу не пришло в голову, что это может быть подтверждением моей эмансипации.

В это трудно поверить, но многие женщины все еще боятся клейма «независимая женщина» и поэтому по-прежнему предпочитают играть перед мужчинами роль потерявшегося котенка, у которого без хозяина никогда не будет миски с молоком. Верят ли этому мужчины? Вот именно…

Ты помнишь, совсем недавно мы обсуждали тему саморазоблачения, если можно так выразиться, мужчин и женщин, не являющихся гетеросексуалами. Я прочитала книгу «Гомобиография» Кшиштофа Томашика, выпущенную издательством журнала «Политическая критика». Анджеевский, Домбровская, Гомбрович, Конопницкая и многие другие. Писатели первого ряда в польской литературе. Более или менее известные факты из их биографий. Вместо рецензии цитата из «Дневника» Ивашкевича: «Какое же счастье, что я мог ему эта дать, и то, что дал мне он. Дансинг в Тиволи и наш побег среди гаснущих фонарей — как же это было прекрасно! Никто не поймет нашей радости и счастья. Все думают, что это сношения в з…! А ведь еще Сократ говорил Алкивиаду[69], что не в этом заключается счастье и радость, которые дано познать двоим мужчинам, общаясь друг с другом. Столько веков прошло, а никто этого так и не понял — и всегда под этим понимают только…» Досадно? У чувствительных и особо деликатных прошу прощения, но именно так написал Ивашкевич 7 января 1958 года. Как ты считаешь, в наши дни, спустя пятьдесят лет, писатель-гомосексуалист использовал бы иные выражения?

С уважением,

М.

Неаполь, Италия, суббота, поздняя ночь

Малгожата,

«иные выражения»? Ивашкевич наверняка нет, он в принципиальных вопросах был часто категоричным, а порой и очень ярким. Хотя мог быть также очень нежным и романтичным. Он (в те же самые пятидесятые годы) сумел послать самолетом (sic!) из Москвы букет свежих роз для Марека Хласко[70], к которому испытывал влечение как к мужчине. Я знаю, Хласко любили как женщины, так и мужчины, но любить мужчин он сам не хотел, а любить женщин не мог.

Наступил первый уик-энд мая. В этом году все так удачно совпало по календарю, что в Германии уик-энд получился длинным. Первое мая и здесь выходной, на этот раз он выпал на четверг, а большинство фирм подарили своим работникам пятницу, так что в сумме набралось четыре праздничных дня.

Мне пришлось на несколько дней оставить мой мир. Я полетел в Неаполь. В поисках солнца, тепла и умиротворения. Но вовсе не тишины. Неаполь — не то место, где тихо. Неаполь сутки напролет полон шума. Шума клаксонов итальянских водителей, реагирующих таким образом на каждую блондинку, идущую по тротуару, повышенных голосов туристов, смеха всегда улыбчивых неаполитанок. То был один из самых интересных уик-эндов в моей жизни. Перед мысленным взором моим прошла история Помпеи, я поплыл на пароме на Капри и дышал там воздухом знаменитого лазурного грота (нельзя сказать, что это был здоровый воздух, потому что весь грот был забит бесчисленным количеством лодок, в каждой из которых было полно туристов). Это был приятный день. Один из тех, о которых хочется рассказывать. И я рассказываю. Сижу в номере неаполитанской гостиницы у окна, с ноутбуком на коленях. Номер наполняет музыка Шумана (та, что так нравится и мне, и тебе, хотя это своего рода профанация здесь, в Италии, но как раз сегодня мне захотелось к нему обратиться, и, наверное, поэтому, как бы предвидя такой поворот событий, я бросил в чемодан компакт-диск с его музыкой), а за окном — настоящая жизнь. Мужчины все смелее и все призывнее обращаются к женщинам, а женщины, все заманчивее улыбаясь, уже думают о наступающей ночи.

Иногда мне начинает казаться, что моя настоящая жизнь проходит мимо меня. Такая, как сейчас, что шумит за окном, на улицах Неаполя. У меня, погруженного с головою в проекты, просто нет времени на такую жизнь. Может, именно поэтому я должен хоть иногда отрываться от работы и прилетать в такие места, как Неаполь. Чтобы понять это. Когда я думаю о нашей переписке, последовательно продвигаясь в прошлое по нити, которую мы спряли, у меня возникает беспокойство, что я удалился в ней от настоящей жизни. Что жизнь эта шла себе за окном, а я рассматривал ее в микроскоп, как каплю воды, полную инфузорий, жмущихся друг к другу, хотя по идее должен был видеть все это невооруженным глазом. Я, наверное, был слишком ориентирован на объективное отражение и слишком мало на личное переживание.

В сущности, я ведь так никогда и не написал тебе, как у меня обстоят дела. Ведь большинство находящихся в дружеских отношениях людей, когда пишут друг другу письма, первым делом спрашивают, как дела. Может, я слишком часто ходил ради написания писем в библиотеку и слишком мало оставлял времени, чтобы просто дружить с тобой и рассказывать тебе, как у меня обстоят дела. Так мне кажется. И если я прав, то хотел бы попросить у тебя за это прощения. Хоть в последнем своем письме я исправлю эту ошибку.

Итак, как у меня дела?

Я стараюсь быть отцом. Может, теперь в большей степени, чем когда-то. И наверстать то безвозвратно ушедшее время, когда я был отцом только номинально. Когда-то у меня было слишком мало времени для дочерей, а теперь я вынужден просить их уделить время мне. Первое мая в этом году в Германии было не только праздником «трудящихся», но Днем отца. По этой причине они пригласили меня на бранч[71]. В воскресенье в ресторан в центре Франкфурта. Я купил билет на такой рейс самолета из Неаполя до Франкфурта, чтобы за час до нашей встречи быть на месте. Если самолет не задержится, то успеваю. Очень хотелось бы не опоздать. Не опоздать к ним в который уж раз. И не хотел бы ни на кого сваливать вину. В том числе и на «Люфтганзу». Когда-то я постоянно сваливал вину на пробки на дорогах. Знаю, что после какого-то раза они перестали верить в это дешевое вранье. А потому и в опоздавшую «Люфтганзу» они тоже не поверили бы. Даже если бы это оказалось чистой правдой. Но это было давно. Тогда еще я верил, что «приличный отец» — это такой, которого переполняют добрые намерения. Сегодня я знаю, что одних намерений слишком мало. То же самое, впрочем, относится и к «приличному мужу», и вообще к «приличному мужику». Мне так кажется.

Грядущая встреча важна для меня. Иоанна, Моя старшая дочь, должна вручить мне экземпляр своей магистерской работы «Разработка и применение функции подбора для определения пептидов, связывающих главную систему тканевой совместимости». Так она называется. Иоанна писала ее во Франкфуртском университете и в берлинской клинике Charite. Не стану морочить тебе голову тем, что такое главная система тканевой совместимости и почему функция подбора так важна для связывающих ее пептидов. Для меня в течение нескольких вечеров, пока я читал эту работу, она была самой важной. И на рецепторах в моем мозгу появились прекрасные пептиды. И я хотел бы рассказать ей об этом. У нас с женой умная дочка. И красивая.

Как у меня дела?

В последнее время мое сердце забилось как-то особенно аритмично. У меня аритмия вот уже 17 лет, но в последнее время слишком часто дает о себе знать. Это меня беспокоит, потому что аритмия аритмии рознь. Последнее проявление было таким серьезным, что я был вынужден пройти в больнице кардиоверсию[72] (электроды на сердце коротким импульсом задерживают его работу и как бы «перезагружают» его; в 99 % случаев после такой «перезагрузки» сердце начинает биться в ровном синусоидальном ритме; то, что происходит в этом отсутствующем одном проценте, подробно описывают в свидетельстве о смерти). Некоторые врачи считают, что кардиоверсия лучше и полезнее пациенту, чем длительная нормализация ритма с помощью химических средств. Меня убеждает то, что длится она гораздо меньше. Сначала обривание груди, которое делают привлекательные медсестры (в основном из Польши, с Украины или из Таиланда), потом общий внутривенный (через капельницу) наркоз, потом краткий импульс в несколько сотен вольт электродами, приставленными к сердцу (точно так же, как в сериале «Скорая помощь»), потом два часа наблюдения за пациентом, выходящим из наркоза, и сразу после — домой. Или на работу. Впрыскивание ботокса в лицо длится значительно дольше…

Что еще у меня слыхать?

Работаю над проектами, на которых зарабатываю деньги себе и своей семье на жизнь. Пишу компьютерные программы, и мне это приносит радость. И постоянно учусь, как сделать то, что я делаю, еще лучше, быстрее, эффективнее с использованием новейших приемов. Этого от себя требую не только я, этого от меня требует время. Сейчас в химии больше программируют, чем смешивают в мензурках. «Мокрая», традиционная химия, химия без компьютеров осталась лишь как тема школьного урока. Реальное смешивание реальных реагентов в наше время происходит лишь после того, как программист точно определит, что и в каких пропорциях следует смешать и при каких условиях. Смешивание вслепую давно кануло в Лету, хотя о нем все еще пишут в академических учебниках. И в Польше, и здесь, в Германии.

В свободное от работы время тружусь над книгой. Я до сих пор отношусь к этому как к увлечению, как к хобби. Писательство очень меня увлекает, это важная часть моей жизни, но при всем при этом — только после основной работы. Если по какой-то важной причине я не могу выкроить для этого времени, значит, не пишу. Я храню верность науке. Во всяком случае стараюсь так делать. А к литературе отношусь как к любовному увлечению. Большинство мужчин, у которых роман на стороне, считают себя (теоретически) «верными» своим благоверным, потому что вроде как любят своих жен. Это очень интересный и вместе с тем очень лицемерный подход. В течение столетий укрепляемый разрешением вынужденных давать такое разрешение женщин. Но наверняка удобный. Может, не для всех женщин, но, несомненно, для всех мужчин. Ни о чем не ведающая жена и бесконечно терпеливая снисходительная любовница — вот мечта мужчины…

В общем, после работы у меня «любовный роман» с литературой, и я пишу. Сейчас я еще пишу сказку. Совершенно непохожую на то, что было написано мною до сих пор. Впрочем, я не придерживаюсь какого бы то ни было определенного стиля. Даже, думаю, у меня его вовсе нет, и даже если бы и был какой-то, то наверняка не придерживался бы и его. Ведь нельзя же держаться за то, о чем ты ничего не знаешь.

Просто я подумал, что слишком мало сказок читал моим дочкам, и поэтому решил написать одну. Вовсе не имея в виду их. Я прекрасно понимаю, что время для чтения им сказок ушло. Они, как я полагаю, сегодня с большей охотой слушают другие сказки, из уст других мужчин. Так что я пишу для их будущих детей. Сказка, написанная дедушкой для своих внучат, может быть своеобразным сувениром, для которого отыщется место в металлической коробке для семейных сувениров. Этого мне вполне бы хватило. Металлические коробки с семейными сувенирами просуществуют на свете дольше, чем все издательства. И к тому же они значительно важнее. Особенно когда «дедушка из Польши» постарался и написал сказку, немного непохожую на другие. Где он объясняет детям, что такое Вселенная, как по-особенному она начала свое существование, а на этом фоне — еще более особенное начало любви. И все это в (немного) научной сказке для детей. А может, зря я так замахнулся на Вселенную. Посмотрим…

А еще в нерабочее время я пишу роман. Последний мой роман («Повторение судьбы») вышел в Польше четыре года назад, в 2004 году (прости, что хвалюсь, но факт остается фактом: сегодня он в списке бестселлеров в России). Но написал я его давно. Самому хотелось бы прочитать новый. Но прежде надо его написать. Тот, что я пишу сейчас, начинается рассказом молодой девушки из лежащего в руинах после бомбардировки Дрездена в феврале 1945 года, а кончается на атолле Бикини или в Вашингтоне. Сам пока не знаю, мне самому интересно, как он закончится. Потому-то и хочу я написать его как можно скорее, чтобы узнать это. Но пока что для моего нового проекта слишком мало данных, о которых я хоть что-то мог бы сообщить…

Вот примерно это у меня слышно в последнее время. Спасибо тебе за то, что захотела меня выслушать. Мне будет тебя не хватать…

Сердечный привет,

Януш Л., Неаполь

P. S. Береги себя…

Понедельник, вечер

Януш,

я вижу свет в конце туннеля и «хвалю» тебя за то, что ты начинаешь осознавать, что не всегда «достаточно» быть ученым. Что бывают ситуации, моменты и переживания, когда рациональный подход и объяснения мироустройства подобного рода начинают этот мир ограничивать. Потому что не видишь и не анализируешь того, что стоит за фактом, но что порой бывает столь же важно. То, что с тобой приключилось — «я, наверное, был слишком ориентирован на объективное отражение и слишком мало на личные переживания», — у других перерастает в бесконечный конфликт и отсутствие равновесия между «иметь» и «быть». Не так давно я писала тебе о своей встрече с Й. Этот поразительно талантливый человек, одаренный жизнью настолько, что для большинства других и половины этого хватило бы для успеха, сегодня без колебания, загибая пальцы одной руки, перечисляет то, без чего не мог бы существовать. И вдруг от этого, казалось бы, циничного интеллектуала мы слышим: любовь. «Самое главное любовь?» — уточняю я. Да, без нее он не смог бы жить. Спустя мгновение мы уже разговариваем о том, как часто нам кажется, что не время, а мы раздаем карты. Так бывает, когда в абсолютной тишине смотришь перед собой, когда дольше, чем все остальные, держишь чашку с чаем, когда благоговеешь перед тем, что другим (в основном молодым) еще не нужно. Пока. А когда подводишь жизненные итоги, подсчитываешь все плюсы и минусы, то оказывается, что самое важное — то, что осталось в твоей памяти, — можно сосчитать на пальцах одной руки.

Ты написал, что люди, пишущие своим друзьям письма или мейлы, нередко начинают их словами: «Как дела? А у меня…»

Итак, у меня все по-старому, совсем неплохо. Только что поставила на полку переиздание книги для детей «Привязанное сердце», которую я написала несколько лет назад. Это повесть о невозможной любви между тюленихой и полярным медведем. Через две недели, как каждый год, я поеду с мамой в Буско, а когда вернусь, у меня уже будет новая, просторная библиотека. Ежегодно в июне я делаю маммографию, а в сентябре поеду на встречу с выпускниками своего лицея. А потом начнутся наши совместные встречи с теми, кто захотел уделить нам время, прочитав то, что мы на этих страницах написали. Надеюсь, наши читатели простят нам то, что о некоторых вещах мы не сказали прямо, потому что они и так умеют и любят читать между строк.

С уважением,

М.

Примечания

1

Кристина Янда (р. 1952) — польская актриса, режиссер, сценарист.

2

Анджей Вайда (р. 1926) — выдающийся польский режиссер, сценарист.

3

Даниэль Ольбрыхский (р. 1945) — польский актер театра и кино.

4

Счастливый конец (англ.).

5

Шимон Головня (р. 1976) — польский журналист, публицист.

6

PESEL — Всеобщая электронная система учета народонаселения (польск.)

7

Мария Качинъская (р. 1943) — супруга президента Польши Леха Качиньского.

8

Моника Олейник (р. 1956) — польская журналистка, работающая на радио и на ТВ, сотрудничает с «Газетой Выборчей».

9

Анита Вернер (р. 1978) — польская актриса и тележурналистка.

10

Юстина Поханке (р. 1972) — польская журналистка, ведущая телепрограммы.

11

Войцех Вежейский (р. 1976) — польский политик.

12

Тадеуш Доленга-Мостович (1898–1939) — польский писатель, сценарист.

13

Жертвы моды (англ.).

14

Халиль Джебран (1883–1931) — американский философ и писатель ливанского происхождения.

15

Жолибож — район Варшавы.

16

BlackBerry — беспроводное устройство, смартфон. — Прим. ред.

17

Джоанна Мюррей-Смит (р. 1962) — австралийская писательница.

18

Беназир Бхутто (1953–2007) — премьер-министр Пакистана с 1988 по 1990 и с 1993 по 1996 год.

19

Ежи Кавалерович (1922–2007) — знаменитый польский кинорежиссер.

20

Напоминание. От лат. «помни о смерти».

21

Сильвестр — так в Польше называется новогодний карнавал, приходящийся в ночь с 31 декабря на 1 января.

22

Наоборот (лат.).

23

Весь мир знает о событиях в Ми-Лай как о трагедии в Сонгми.

24

Город Торунь славится своими пряниками, поэтому «пряник» здесь аналог традиционной «звезды».

25

Джеймс Дин (1931–1955) — американский актер, кумир американской молодежи 1950-х годов.

26

См. «188 дней и ночей».

27

Малгожата Форемняк (р. 1967) — польская актриса.

28

В имени — судьба (лат.).

29

Милосердие (фр.).

30

Рома Лигоцкая (р. 1938) — польская художница, писательница, три года во время оккупации, с 1940-го по 1943-й, провела в еврейском гетто в Кракове.

31

Томаш Рачек (р. 1957) — польский кинокритик, публицист, автор телепрограмм.

32

Здесь: высокопарно, поучая (лат.).

33

Прощай (фр.).

34

Джерри Холл — американская модель, актриса.

35

Марли Мейплс — американская манекенщица.

36

В случае с женщиной уместнее было бы употребить термин «полиандрия».

37

Джойс Кэрол Оутс (р. 1938) — американская писательница, критик.

38

Маргарет Этвуд (р. 1939) — канадская писательница, феминистка.

39

Милан Кундера (р. 1929) — французский писатель чешского происхождения.

40

Джон Максвелл Кутзее (р. 1940) — англоязычный писатель, лауреат Нобелевской премии по литературе.

41

Войцех Даниэль Цейровский (р. 1964) — польский журналист, путешественник, фотограф.

42

Ян Поспешалъский (р. 1955) — музыкант, публицист, автор теле и радиопрограмм.

43

Сокращение от слова «католик».

44

Глобтроттер — путешественник (англ.).

45

Ян Новицкий (р. 1939) — польский актер.

46

См. «188 дней и ночей».

47

Мария Эльжбета Цембжиньская (р. 1939) — польская актриса, режиссер, композитор, за исполнение этой песни была удостоена награды на конкурсе в Ополе в 1965 году.

48

Магдалена Челецкая (р. 1972) — польская актриса, прославившаяся исполнением роли в фильме по роману ЯЛВ «Одиночество в Сети».

49

Кшиштоф Пендерецкий (р. 1933) — польский композитор.

50

Аналог российского ВЦИОМа.

51

Мозговая атака (англ.).

52

Лех Качиньский (р. 1949) — президент Польши с 2005 года, Дональд Туск (р. 1957) — премьер-министр Польши с октября 2007 года.

53

Лех Валенса (р. 1943) — председатель независимого профсоюза «Солидарность», в бытность свою рабочим на Гданьской судоверфи работал электриком, президент Польши в 1990–1995 годы.

54

«Левая становится воспоминанием о правой» — название книги польской писательницы и фельетонистки Кристины Кофты.

55

Информация не соответствует действительности. Освальд Мосли (1896–1980) в 1936 году женился на Диане Гиннес (1910–2003), урожденной Митфорд, на их свадьбе в доме Геббельса действительно присутствовал Гитлер. К матери принцессы Дианы Уэльской — Фрэнсис Шенд-Кидд, урожденной Берк Рош (1936–2004), этот факт не имеет никакого отношения.

56

МФА — Международная федерация автоспорта.

57

Интернет-магазин.

58

«Моя любимая страна» — цитата из песни, имеется в виду Польша.

59

Извини (англ.).

60

«Во имя Бога за нашу и вашу свободу» — надпись на знамени, с которым восставшие вышли на манифестацию в Варшаве 25 января 1831 года.

61

Здесь: одинокая состоятельная женщина желает познакомиться.

62

Фраза из известного польского фильма «Псы».

63

В пробирке (лат.).

64

НФЗ — Национальный фонд здоровья.

65

Томаш Лис (р. 1966) — польский тележурналист, ведущий программ.

66

Отношение костела, а значит, и большинства польского общества к оплодотворению in vitro — отрицательное.

67

Рышард Ридель (1956–1994) — польский певец, автор песен группы «Джем».

68

Помни о смерти (лат.).

69

Алкивиад (ок. 450–404 до н. э.) — афинский государственный и военный деятель, ученик Сократа.

70

Марек Хласко (1934–1969) — польский прозаик, с 1958 года живший в эмиграции.

71

Бранч — завтрак, переходящий в обед (с англ. Breakfast + Lunch).

72

Восстановление сердечного ритма с помощью электрошока.

Content

Януш Леон Вишневский, Малгожата Домагалик
Между строк

Примечания